Игра Престолов: Crusader Kings. Книга первая: Безземельный

Глава 1. Новая партия

Пуля — это, оказывается, не больно.

Точнее, больно, но не сразу. Сначала просто толчок, будто кто-то в толпе неудачно задел тебя плечом. Потом второй — в грудь, — и бетонный пол подземной парковки вдруг оказывается совсем рядом с лицом. Холодный. Пахнет бензином, мокрой резиной и почему-то хлоркой.

«Ну надо же… А я думал, хотя бы до голосования подождут».

Ключи от машины звякнули где-то под колесом. Я зачем-то потянулся к ним — рефлекс, наверное, — но пальцы не послушались. Совсем. Словно рука была чужая, взятая напрокат.

Шаги. Неторопливые, уверенные. Ботинки с рифлёной подошвой остановились в полуметре от моей головы, и я отстранённо отметил: хорошие ботинки. Дорогие. Значит, не наркоман и не случайный грабитель. Значит, заказ.

— Ничего личного, Максим Андреевич, — сказал голос сверху. Спокойный, даже вежливый. — Просто вы слишком хорошо выступили.

«Слишком хорошо выступил». Лучший комплимент за всю кампанию — и тот от киллера.

Хотя чего я ждал? Три часа назад я размазал на дебатах человека, за которым стояли очень серьёзные деньги. Размазал красиво, под камеры, с цифрами и цитатами. Рейтинг после такого обычно прыгает на три-четыре пункта, а у нас разрыв и так был семь. Я считал, что давить будут через суды, через снятие с регистрации, через проверку подписей. Сам бы так и делал — тихо, юридически, без крови.

Ошибся. Переоценил противника. Нет — недооценил. Решил, что они играют по тем же правилам, что и я.

Главная ошибка любого политика.

Третий выстрел я уже не услышал.

* * *

Темнота была плотной и какой-то… ватной. Ни верха, ни низа, ни тела. Только мысль, которая упрямо крутилась по кругу: «Тридцать лет. Тридцать, мать его, лет».

Я ведь даже ничего толком не успел. Восемь лет политтехнологом: чужие кампании, чужие победы, чужие лица на билбордах. Решился сам. Округ, штаб, волонтёры, ночи без сна, кофе литрами… И всё ради того, чтобы лечь на бетон у собственной машины.

Жалко было не жизнь — жизнь у меня была так себе. Жалко было партию. Я ведь её почти выиграл.

И тут в темноте вспыхнул прямоугольник.

Знакомый до боли. Тёмная рамка с золотым кантом, шрифт с засечками, пергаментный фон. Столько ночей я на него смотрел, что узнал бы с закрытыми глазами. Хотя глаз у меня, кажется, уже не было.

[Персонаж скончался]

Максим, 30 лет.

Причина смерти: убит. Замысел против вас раскрыт слишком поздно.

Наследник: отсутствует.

«Серьёзно? Crusader Kings?»

Я в неё играл. Много. Ночами, после штаба, вместо сна — потому что голова не отключалась, а эта игра была единственным, что её успокаивало. Средневековые интриги, браки, наследство, войны за клочок земли… Коллеги смеялись: «Тебе работы мало?» А я отвечал, что это лучший тренажёр для политика. Там тоже все улыбаются друг другу на пирах, а потом подсыпают яд в вино.

Видимо, тренировался я недостаточно.

Окно мигнуло, и под ним появилось второе.

[Игра окончена?]

Обнаружена совместимая точка входа. Продолжить?

[Да] [Да]

Две кнопки. Обе — «Да».

«Очень смешно. Демократия, как я её знаю».

Хотя… а что я, собственно, теряю? Бетон и пробитые лёгкие? Я мысленно ткнул в левую. Чисто из принципа.

Мир взорвался.

* * *

Первым пришёл холод. Не тот, ватный, из темноты, — настоящий, режущий, будто меня с головой окунули в прорубь. Вторым — свет: красный, мутный, бьющий прямо сквозь веки. А третьим — звук. Чей-то пронзительный, захлёбывающийся, совершенно невыносимый визг.

Через пару секунд до меня дошло, что визжу я.

Остановиться не получалось. Тело орало само, без моего участия, с яростью сирены воздушной тревоги. Лёгкие — крошечные, жалкие — драли воздух рывками. Что-то большое и шершавое держало меня поперёк туловища, и мир болтался вверх-вниз. Потом по спине шлёпнули, и я заорал ещё громче, хотя секунду назад был уверен, что громче уже нельзя.

— …бой! Крепкий бой, Джейна, глянь-ка!

Голос был женский, старый, скрипучий. Слова — непонятные. Хотя нет… не совсем непонятные. «Бой». Мальчик? Это что, английский?

Если и английский, то такой, будто его лет пятьсот вываривали в деревенском котле вместе с репой, а потом пропустили через беззубый рот.

Меня перевернули, обтёрли чем-то грубым, завернули в тряпку, пахнущую дымом и козой. И положили на что-то тёплое, мягкое, мерно поднимающееся и опускающееся.

Сердце. Под ухом билось чужое сердце — быстро, устало, гулко.

Сирена во мне захлебнулась и стихла. Сама. Тело вдруг решило, что всё в порядке, и потянулось куда-то губами — жадно, требовательно, с совершенно животной уверенностью в своём праве.

«Так. Стоп. Подожди. Это же…»

Это было именно оно.

Я — тридцатилетний мужик, политтехнолог, кандидат в депутаты, человек с двумя высшими образованиями — лежал на груди незнакомой женщины и сосал молоко. И никакие мои протесты не имели ни малейшего значения, потому что тело было не моё. Вернее, моё, но с собственным мнением по всем вопросам.

Что ж. Первое правило переговоров: если не можешь изменить ситуацию — извлекай из неё выгоду.

Молоко было тёплым и сладковатым.

Ладно. Выгоду я извлёк.

Следующие дни слились в одно бесконечное, мутное, тёплое пятно.

Я спал. Просыпался от голода — не того вежливого голода взрослого, который можно отложить до обеда, а звериного, всепоглощающего, когда весь мир сужается до одной точки. Орал. Ел. Снова спал. Иногда просыпался мокрым и орал уже по другой причине. Тело работало по собственному расписанию и плевать хотело на то, что в нём сидит человек, когда-то руководивший штабом из сорока сотрудников.

Унизительно? Ещё как. Но в какой-то момент я перестал злиться. Злость требовала сил, а сил у младенца хватало ровно на то, чтобы держать глаза открытыми пару минут подряд.

Зато эти пару минут я тратил с толком.

Дом. Если это можно было назвать домом. Одна комната, длинная и низкая, с земляным полом, присыпанным соломой. Посередине — очаг, обложенный камнями, а над ним дыра в крыше, через которую уходила примерно половина дыма. Вторая половина оставалась с нами, отчего у меня постоянно слезились глаза, а все взрослые кашляли по утрам. Стены — плетень, обмазанный глиной. В дальнем конце, за дощатой перегородкой, жила коза. Иногда она блеяла. Иногда — пахла. Пахла, впрочем, всегда.

Средневековье. Самое настоящее, без фильтров и музейных табличек.

В первую же неделю мне стало окончательно понятно, что это не сон, не кома и не предсмертный бред. Бред не бывает таким последовательным. И таким вонючим.

А на третий день появилось окно.

Я лежал в колыбели — точнее, в выдолбленной колоде, подвешенной на верёвках к балке, — и пытался сфокусировать взгляд на собственной руке. Рука была крошечная, сморщенная, красная и совершенно не желала подчиняться. Я злился, напрягался — и вдруг, на каком-то особенно сильном усилии, перед глазами всплыл знакомый пергамент.

[Персонаж]

Имя: —

Возраст: 0 лет · Происхождение: низкорождённый

Культура: речники · Вера: Семеро

Навыки

— Дипломатия: 10 (средне)

— Военное дело: 2 (ужасно)

— Управление: 9 (средне)

— Интриги: 5 (плохо)

— Учёность: 17 (отлично)

— Личная доблесть: 0

Черты: Сильный (врождённая), Амбициозный, Жадный, Циничный

Тайны: Перерождённый (известно: только вам)

Здоровье: младенец · Стресс: 0 · Золото: 0 · Престиж: 0

Я смотрел на него минут пять. Для младенца — вечность. Даже моргать забыл.

Окно персонажа. Самое обычное, как в игре. Ну, почти обычное: в игре там ещё был портрет, а здесь на его месте темнело пустое пятно. Видимо, система не стала утруждаться рисованием красного сморщенного комка. И правильно сделала, честно говоря.

«Ладно. Давай разбираться».

Учёность — семнадцать, отлично. Ну, хоть кто-то во вселенной оценил мои двадцать лет за партами. Школа, два университета, аспирантура, которую я так и не дописал, тысячи часов чтения — от социологии до истории Византии. В информационную эпоху знание лежит под ногами, только нагнись. Здесь, судя по козе за перегородкой, нагибаться было некуда.

Управление — девять, средне. Справедливо. Бюджет штаба я вёл, но бухгалтером себя не считал никогда.

Дипломатия — десять, средне.

Вот тут я обиделся. Средне?! Я восемь лет договаривался с людьми, которые друг друга ненавидели! Я сажал за один стол губернаторских замов и лидеров протеста! Я…

Впрочем, сажать-то сажал, а в итоге меня застрелили на парковке. Может, система и права. Хороший дипломат до такого не доводит.

Интриги — пять. Плохо.

Пять. Пять!

Минуту я честно возмущался — насколько вообще может возмущаться существо, неспособное держать голову. А потом понял. В той игре интриги — это не разговоры в кулуарах и не умение перевернуть повестку. Это яд в кубке. Нож в переулке. Шантаж, слежка, соблазнение чужих жён. Грязная ручная работа.

А для грязной работы у меня в прошлой жизни были специально обученные люди. Сам я ни разу никого не отравил. Даже компромат заказывал через третьи руки.

Что ж. Похоже, здесь придётся учиться делать всё самому.

Военное дело — два. Ужасно.

Тут возразить было нечего. В армии я не служил: военная кафедра, сборы, один раз стрелял из автомата и попал в соседнюю мишень. Вся моя военная биография исчерпывалась сотнями часов в стратегиях. Если бы система за них что-то начисляла, было бы не два, а все двадцать.

Видимо, не начисляла.

Черты я перечитал трижды.

«Сильный». О. Вот это приятно. Врождённая — значит, тело досталось крепкое. Больше здоровья, больше доблести, меньше шансов умереть от первой же простуды. В мире, где, судя по всему, нет ни антибиотиков, ни прививок, это стоило дороже любого навыка.

«Амбициозный. Жадный. Циничный».

«Система, ты меня оскорбляешь».

Я подумал ещё немного.

«Хотя нет. Всё верно».

И последняя строка: «Тайны: Перерождённый. Известно: только вам».

Вот она, самая важная информация во всём окне. Кто-то — или что-то — признавал, что я здесь чужой. И что знать об этом не должен никто. Даже если бы я мог говорить, не стал бы. Догадываюсь, как в таких местах поступают с теми, кто «одержим».

Окно погасло, как только я перестал на нём сосредотачиваться. Я мысленно потянулся — и оно всплыло снова. Послушное.

Значит, у меня есть интерфейс. Осталось понять, что ещё он умеет.

На седьмой день меня понесли нарекать.

Храма — местные называли его септой — в деревне не было. Был старый седой мужик в серой рясе со семиконечной звездой на шее, приходивший откуда-то по праздникам, и была поляна у реки, где он брызгал на младенцев водой и бормотал над ними что-то про Отца, Мать и ещё пятерых. Имён было семь. Многобожие, значит. Причём организованное, с иерархией и, судя по рясе, с какой-никакой церковной бюрократией.

Отец держал меня на вытянутых руках и, кажется, боялся дышать. Например, кувшин с элем. Здоровый, широкоплечий, с тёмной бородой и красными обветренными руками, от которых пахло землёй и навозом.

— Аскелад, — сказал он громко, чтобы слышали все собравшиеся соседи. — Как деда моего. Аскелад с Кривого Брода.

Старик в рясе капнул мне на лоб водой. Холодной. Я, разумеется, заорал.

А перед глазами мигнула строка:

[Имя персонажа установлено: Аскелад]

Аскелад.

Сначала я даже не понял, почему это слово кажется таким знакомым. А потом всплыло — из детства, из толстой книжки с картинками, которую мне читала бабушка. «Норвежские народные сказки». Аскеладден. Замарашка. Младший сын, который сидит у печки и копается в золе, пока старшие братья уходят за славой. Над ним смеются все. А потом он отправляется следом, подбирает по дороге всякий хлам, болтает с каждым встречным, обманывает тролля, переспоривает принцессу — и получает её в жёны. И полкоролевства в придачу.

Не силой. Не по праву рождения. Наглостью, смекалкой и чужими ошибками.

«Ну, если это знак, — подумал я, пока меня, ревущего, передавали обратно матери, — то знак хороший».

Как выяснилось, окно персонажа было не единственным.

Обнаружил я это тем же вечером. После наречения в доме собрались соседи — человек десять, больше просто не влезло. Пили местное пиво из глиняных кружек, ели ячменные лепёшки и что-то похожее на кровяную колбасу. Я лежал на руках у матери, сытый и сонный, когда надо мной склонилось сморщенное старушечье лицо с бородавкой на подбородке.

— Ну, горлопан, — проскрипело лицо. Знакомый голос — тот самый, что в первый день кричал «крепкий бой». — Меня-то не забудь, слышишь? Бабка Уилла я. Это я тебя, такого крикливого, на свет вытянула.

И передо мной всплыло новое окно.

[Уилла, повитуха]

Возраст: 61 · Низкорождённая · Вдова

Дипломатия 8 · Военное дело 1 · Управление 4 · Интриги 6 · Учёность 9 · Доблесть 2

Черты: Болтливая, Добросердечная, Знахарка

Здоровье: слабое (больные суставы)

Тайны: разбавляет эль, который продаёт на праздники

Мнение о вас: +10 (Приняла роды)

Я уставился на неё так, что старуха даже хихикнула:

— Гляди-ка, смотрит, будто понимает!

Понимаю, бабуля. Ещё как понимаю.

Окно другого человека. С навыками. С чертами. С тайнами — с настоящими тайнами, которых она никому не рассказывала! И с мнением обо мне, с цифрой и причиной.

В игре такое было доступно всегда: навёл курсор на любого персонажа — и вот он, как на ладони. Правда, с оговоркой: чужие тайны там нужно было раскапывать шпионами, месяцами. Здесь же я получил всё сразу. Всю подноготную.

Но почему именно сейчас? Вокруг сидело ещё десять человек, а окно открылось только одно.

Ответ нашёлся через час. Отец, изрядно набравшийся, отобрал меня у матери, поднял под самый потолок и торжественно, раскачиваясь, объявил:

— Слушай сюда, малой! Я — Уот, сын Хью, с Кривого Брода. Твой отец. Землю пашу, подать плачу, в ополчении стоял, когда лорд звал. Запомни!

[Уот, сын Хью]

Возраст: 31 · Низкорождённый · Свободный держатель

Дипломатия 4 · Военное дело 6 · Управление 8 · Интриги 3 · Учёность 2 · Доблесть 9

Черты: Трудолюбивый, Упрямый, Немногословный, Ветеран ополчения

Тайны: утаивает часть урожая от подати (яма под хлевом)

Мнение о вас: +20 (Сын, Крепкий младенец)

Он представился. Вот оно что. Не просто оказался рядом — назвал мне своё имя. Сам. Как бабка Уилла.

Значит, правило такое: человек должен представиться мне лично. И тогда я вижу его насквозь.

А отец мой, оказывается, тихонько обманывает лорда. Яма под хлевом. «Немногословный». Ну-ну.

Остальное доделала мать. Она вообще со мной много разговаривала — особенно по ночам, когда кормила и думала, что я ничего не понимаю. Через пару недель, напевая что-то тягучее и грустное, она вдруг улыбнулась:

— А меня Джейной звали. Джейной с Мельничного конца. Отец твой три лета ходил, пока я согласилась… Только ему не говори, что я сказала.

[Джейна]

Возраст: 26 · Низкорождённая · Жена Уота

Дипломатия 7 · Военное дело 0 · Управление 9 · Интриги 2 · Учёность 3 · Доблесть 3

Черты: Терпеливая, Набожная, Трудолюбивая

Тайны: нет

Мнение о вас: +40 (Сын, Материнская любовь)

«Тайны: нет».

Я перечитал. Ещё раз. Ни долгов, ни любовников, ни ворованных яиц. Ничего.

За всю прошлую жизнь я не встретил ни одного человека, у которого в досье стояло бы «нет». Ни одного. А тут — пожалуйста. Простая крестьянка с потрескавшимися руками.

Странное чувство. Не тепло, нет — тепла во мне к ней не было, как и ко всем остальным в этом доме. Скорее что-то вроде уважения к редкому экземпляру.

Брат с сестрой открылись последними. Шестилетний Тоб — лопоухий, вечно сопливый — по указке матери буркнул: «Тоб я. Чего?» — и тут же сбежал на улицу. Трёхлетняя Мэгги просто ткнула себя пальцем в грудь и гордо сказала: «Мэгги!»

У Тоба в мнении обо мне стояло: «−5 (Орёт по ночам)».

Справедливо, брат. Справедливо.

Карту я нашёл почти случайно, месяца через три.

Ночь. Все спят: отец храпит так, что дрожит плетень, мать посапывает рядом, Мэгги во сне разговаривает с кем-то на своём трёхлетнем языке, коза за перегородкой вздыхает, как старая дева. А мне не спится. Младенцы вообще спят урывками, а у меня в голове к тому же сидел взрослый, которому было скучно.

От скуки я и начал перебирать окно персонажа — мысленно тыкать в разные его углы. В игре по краям экрана было полно кнопок: двор, династия, военные силы, интриги… И вот на одном таком «тычке» мир передо мной провалился вниз.

Я висел над землёй. Высоко-высоко, как птица, как камера дрона. А подо мной лежал огромный круг, затянутый серой мутью. Туман. Плотный, клубящийся, как в начале любой стратегической игры, когда ты ещё ничего не разведал.

В самом центре круга крошечным светлым пятнышком проступал наш двор. Дом, хлев, плетень, кусок дороги — всё, что я успел увидеть за свои три месяца жизни, по большей части через щель в двери.

[Карта]

Радиус обзора: 100 км · Разведано: 0,001%

Отряды в радиусе: 6

Шесть отрядов. В тумане.

Я «присмотрелся». Мутные пятна вспыхнули тусклыми значками — щит со скрещёнными мечами — и подписями.

Отряд (принадлежность неизвестна) · ~120 · неподвижен

Отряд (принадлежность неизвестна) · ~150 · неподвижен

Отряд (принадлежность неизвестна) · ~30 · движется на север

И ещё три — помельче.

Сто двадцать неподвижных. И сто пятьдесят неподвижных. Далеко: один на юго-востоке, километрах в шестидесяти, другой почти точно на севере, где-то на семидесяти. Это не армии на марше. Это гарнизоны. Замки.

Значит, два крупных замка в радиусе ста километров. А между ними — мы.

А тридцать движущихся — это кто? Патруль? Разбойники? Чей-то отряд, едущий по делам? Я смотрел на крошечный щит с мечами, ползущий по серой мути, и чувствовал, как что-то внутри — взрослое, давно забытое — начинает радостно потирать руки.

Армии. Я вижу армии.

Не всё, конечно. Туман прятал состав, знамёна, командиров. Но численность, направление, скорость — вот они. Любой полководец этого мира продал бы душу за такую карту. Тут ведь даже нормальных карт, наверное, нет — только рисунки на пергаменте, где реки текут куда попало, а по краям нарисованы морские змеи.

С той ночи карта стала моим главным развлечением.

Я смотрел на неё каждую ночь, пока не засыпал. Сорок дней, шестьдесят, сто. Запоминал, откуда выходят отряды и куда возвращаются. Через полгода у меня в голове сложилась картина, а через год я уже мог бы читать по ней лекцию.

Северный замок и южный замок жили, как две собаки на одной цепи. Небольшие отряды — по двадцать, по тридцать, иногда по полсотни — регулярно выходили из одного и из другого. И очень часто их пути пересекались… где-то в районе нашей деревни. Или чуть восточнее. Или чуть западнее. Но всегда — в узкой полосе земли, которая лежала ровно посередине.

Буферная зона. Мы жили в буферной зоне.

А в буферной зоне, как известно любому, кто хоть раз открывал учебник по геополитике, людям живётся очень плохо. Их грабят обе стороны, а защищать не хочет никто.

Окно с выбором образа жизни появилось, когда мне исполнился год.

Я как раз осваивал вертикальное положение — держался за край лавки и, пыхтя, переставлял ноги, которые гнулись во всех направлениях сразу. Отец, вернувшись с поля, смотрел на это и ухмылялся в бороду. Мать боялась, что я расшибусь. Мэгги пыталась мне помогать, что было хуже любого падения.

[Выберите образ жизни]

Дипломатия · Военное дело · Управление · Интриги · Учёность

Выбор определяет, в каком навыке вы будете расти. Сменить его можно, но накопленный опыт будет потерян.

Я сел на пол, прямо там, где стоял. Не от усталости — хотя и от неё тоже. Просто такие решения надо принимать сидя.

Это была первая настоящая развилка новой жизни.

Итак, что я знал о мире к своему первому дню рождения? Немного, но достаточно.

Мир феодальный. Не «как будто» феодальный — самый что ни на есть. Наверху лорды в каменных замках, внизу мы, и между нами — пропасть. Отец пашет землю, которая вроде бы его, но каждую осень отдаёт её плоды какому-то «сиру Харлану» из башни в часе ходьбы, а тот — ещё кому-то выше. Над всеми этими лордами стоят лорды покрупнее, над ними — сюзерен в замке на реке, а над ним — король. Король, судя по разговорам за пивом, сидел где-то очень далеко, звали его Эйгоном, и крестьяне почему-то отзывались о нём с теплотой. Это было странно, и с этим я собирался разобраться позже.

Варианты.

Учёность — мой самый сильный навык. Путь — в учёные, в «мейстеры», как их тут называли. Мейстеры служили лордам советниками, лекарями, писарями. Влияние — да. Но, как я понял из обрывков разговоров, мейстер даёт обет не иметь ни земли, ни семьи. Мудрый слуга при чужом троне. Нет уж. Хватило мне карьеры советника. Восемь лет я выигрывал выборы для других — и чем это кончилось? Я хотел трон, а не место за его спинкой.

Управление. Купец, ремесленник, управляющий. Деньги — это хорошо, Жадный во мне эту идею горячо одобрял. Но в мире, где у лорда есть меч, а у купца — только кошелёк, кошелёк рано или поздно меняет хозяина. Сначала нужна защита. Деньги — второй этаж здания, а не фундамент.

Дипломатия. Крестьянский сын-дипломат? Смешно. Дипломатию здесь ведут лорды с лордами. Меня к их столу никто не пустит, пока я не принесу что-то, кроме красивых слов.

Интриги. Пять. Без комментариев. К тому же интриган без положения — это не интриган, а просто человек, которого скоро повесят.

Остаётся военное дело. Два балла. Ужасно.

И именно поэтому — единственный вариант.

Я смотрел на это со всех сторон, и вывод получался один. В этом мире насилие — главная валюта. Меч здесь — паспорт, диплом и избирательный бюллетень одновременно. Сын крестьянина не станет лордом, сколько бы книг ни прочёл. Но сын крестьянина, который хорошо убивает, может стать оруженосцем. Оруженосец — рыцарем: я уже слышал, как соседи за пивом рассказывали про какого-то великана-рыцаря, выросшего чуть ли не в столичных трущобах. Рыцарь — капитаном. Капитан — тем, кому лорды платят. А тот, кому лорды платят, однажды может сам стать лордом. Особенно если вовремя окажется в нужном месте.

Военное дело — бутылочное горлышко. Узкое место, через которое придётся протиснуться, чтобы добраться до всего остального. Дипломатия, учёность, управление — всё это пригодится, но потом. Когда у меня будет что защищать.

А ещё у меня была карта. Карта, которая показывает чужие армии. Человек, который видит чужие отряды, а свои ведёт туда, где их не ждут, в любой эпохе может далеко пойти. И тело «Сильный» — почти как намёк. Система словно говорила: «Ну? Чего ты ждёшь?»

Я ткнул в «Военное дело».

[Образ жизни: Военное дело]

Опыт: 0 / 1000 · Фокус: станет доступен в 6 лет

Внимание: опыт начисляется за деяния, а не за время.

«За деяния». Понятно. Значит, валяться на лавке и ждать, пока само накапает, не выйдет. В игре опыт шёл за каждый прожитый месяц, а тут, похоже, придётся работать.

Что ж. Работать я умел.

Я ухватился за край лавки и снова поднялся. Ноги дрожали. Сделал шаг. Второй. На третьем меня повело, и я со всего маху сел на солому.

Отец захохотал так, что вздрогнула коза.

— Гляди-ка, Джейна! Упрямый, как я!

Нет, отец. Не как ты. Ты упрямо пашешь землю, которая кормит чужих людей. А я упрямо поднимусь туда, откуда эту землю раздают.

Я встал ещё раз.

План на ближайшие шесть лет выстроился сам собой — короткий, как предвыборная программа.

Первое: научиться ходить.

Второе: не умереть от поноса, лихорадки, волков и всего, от чего здесь умирают дети.

Третье: собрать подноготную на каждого, кто окажется в пределах досягаемости.

Четвёртое: разведать карту.

Пятое — и главное: найти того, кто возьмёт меня с собой. Наверх.

Шаг. Ещё шаг. Плетёная стена, за которую я ухватился, была шершавой и тёплой от очага.

Глава 2. Подноготная

Говорить я начал в полтора года, и это было ошибкой.

Нет, не потому, что меня сочли одержимым. Просто ребёнок, который в полтора года говорит целыми предложениями, привлекает внимание, а мне внимание было ни к чему. Пришлось срочно «поглупеть»: путать слова, коверкать окончания, называть козу «мемой». Мать умилялась. Отец хмыкал. Бабка Уилла, заглянувшая на огонёк, заявила, что такой смышлёный малец «либо в септоны пойдёт, либо на виселицу», и это был пожалуй, самый точный прогноз, который я слышал в этом мире.

Язык дался легко. Учёность — семнадцать, всё-таки. Да и сам язык оказался не таким уж чужим: я был прав, это действительно был английский — если английский оставить на пятьсот лет в деревне без школ, словарей и телевизора. Слова знакомые, а произношение такое, будто каждое предварительно пожевали. Добавить к этому местные словечки, которых не было ни в одном словаре, — и через год я болтал не хуже Мэгги. Через два — лучше.

А вместе с языком пришёл главный инструмент.

«А как тебя зовут?»

Гениальный вопрос. Детский, невинный, абсолютно естественный. Двухлетний малыш, который топает по деревне и у каждого встречного спрашивает имя, не вызывает ни малейших подозрений. Его гладят по голове. Ему дают корочку хлеба. И ему отвечают.

Каждый ответ — новое окно.

За одно лето я обошёл весь Кривой Брод. Двадцать восемь дворов, мельница, кузня, брод через Тихоструйку и пятачок у старого дуба, где по праздникам собирались все. Младенцы, правда, не представлялись, но и не были особенно интересны.

[Карта]

Разведано: 0,4% · Открыто карточек: 87

Восемьдесят семь человек. Восемьдесят семь досье.

И, честно говоря, это было лучше любого сериала.

Пастух Дик, тихий и забитый, раз в месяц ходил «к сестре» в соседнюю деревню — и сестры у него не было. Вдова Олейн, самая набожная женщина в округе, скрывала, что её покойный муж утонул не сам. Кузнец Джос по прозвищу Хромой когда-то сбежал из войска какого-то лорда Бракена — в его карточке так и было написано: «Тайна: дезертир». А двое уважаемых отцов семейств, каждый праздник чинно сидевших рядом на бревне у дуба, тайком двигали межу между своими полями. Друг против друга. Уже шестой год.

Деревня. Сто сорок три человека, которые знали друг друга с рождения, — и каждый второй прятал что-то от остальных.

Я раскладывал это в голове по полочкам. Кто с кем в родстве. Кто кому должен. Кто кого ненавидит. Кто чего боится. Политтехнолог во мне довольно урчал: «Электоральная база Кривого Брода, сто сорок три избирателя, полная сегментация. Мечта, а не округ».

Только выборов здесь не было. И голосовали здесь не бюллетенями.

Самые интересные карточки, как и положено, принадлежали местной элите.

[Хэммонд, староста Кривого Брода]

Возраст: 44 · Низкорождённый

Дипломатия 9 · Военное дело 4 · Управление 11 · Интриги 9 · Учёность 4 · Доблесть 6

Черты: Жадный, Лживый, Трусливый

Тайны: утаивает часть подати, собранной для сира Харлана (около десятой доли)

Мнение о вас: 0

Староста. Местный глава администрации, если переводить на понятный язык. Собирал подати, решал споры о курах и межах, раз в год возил зерно в Сорочью Башню — к тому самому сиру Харлану, нашему лорду. И, как выяснилось, по дороге аккуратно отщипывал от каждого мешка.

Интриги — девять. Почти вдвое больше, чем у меня. Я поймал себя на профессиональной зависти: деревенский мужик, ни дня не учившийся, — а система ставит его выше меня. Видимо, тридцать лет воровства у феодала — та ещё школа.

[Сэм, мельник]

Возраст: 38 · Низкорождённый

Дипломатия 6 · Военное дело 3 · Управление 8 · Интриги 7 · Учёность 3 · Доблесть 8

Черты: Обжора, Жадный, Весельчак

Тайны: подпиленная гиря (обвешивает на помоле)

Мнение о вас: +5 (Милый малыш)

А вот и мой первый клиент.

Мельница стояла у брода — бревенчатая, кособокая, с колесом, которое скрипело так, что было слышно на другом конце деревни. Молоть зерно в Кривом Броде можно было только здесь: мельница принадлежала сиру Харлану, Сэм её только держал, а за помол брал долю. Десятую часть. Плюс ту, что «съедала» подпиленная гиря.

Мать носила к нему зерно раз в две недели. Мне было три, и меня, естественно, брали с собой.

Я дождался, пока она уйдёт к реке полоскать мешки, и подошёл к мельнику. Сэм был толстый, румяный, всегда с крошками в бороде и всегда весёлый. Он любил детей — точнее, любил, когда дети смеялись над его шутками.

— Дядя Сэм, — сказал я, глядя на него снизу вверх самыми честными глазами, какие только мог изобразить. — А почему у тебя гирька снизу стёсана?

Шутка застряла у него в горле.

Он посмотрел на меня. Потом на гирю, стоявшую на полке у весов. Румянец медленно сползал с его щёк.

— Ты… чего это? Какая гирька?

— Вон та. Большая. Я видел. — Я пожал плечами. Дети часто пожимают плечами. — Я дяде Хэммонду скажу, он умный, он знает, почему.

Это был блеф. Хэммонд и сам был по уши в похожих делишках и вряд ли стал бы поднимать шум. Но Сэм этого не знал. Сэм знал другое: если дойдёт до сира Харлана, мельницу отберут, а самого Сэма в лучшем случае выпорют, а в худшем — отрубят руку. Для того, кто обвешивает лордовых людей, местное правосудие было простым и наглядным.

— Ты это… — мельник присел на корточки, и теперь наши глаза были почти на одном уровне. Голос у него стал тихим и очень ласковым. — Ты, Аскеладушка, не говори никому, ладно? Это… это секрет. Взрослый. Хочешь медовую лепёшку?

— Хочу, — сказал я. — И чтобы маме ты молол по-честному. Всегда.

Пауза была долгой. Я почти видел, как в его голове крутятся жернова. Трёхлетка. Требует. Условия ставит.

— Всегда, — выдохнул он наконец.

[Получен рычаг: Сэм, мельник]

Сила рычага: слабый. Можно использовать для небольшой услуги или угрозы.

Лепёшку я съел по дороге домой. Вечером мать удивлённо пересыпала муку в ларь и сказала отцу, что у Сэма, видно, совесть проснулась: муки вышло почти на две горсти больше, чем обычно.

— Подобрел к старости, — буркнул отец.

Ага. Подобрел.

Я лежал на соломе и смотрел в закопчённые балки. Внутри было странно пусто. Ни триумфа, ни стыда. Я только что шантажировал взрослого человека, будучи ростом ему по колено, — и чувствовал себя так, будто сходил за хлебом.

Видимо, «Циничный» в карточке стоял не для красоты.

Зато в мнении Сэма обо мне теперь стояло «−15 (Шантажирует меня)». И отдельной строкой: «Боится вас».

Страх. Тоже валюта. Не самая надёжная, но для начала сойдёт.

С военным делом всё оказалось куда сложнее.

Как только ноги стали меня слушаться, я начал тренироваться. Втихую, на заднем дворе, пока отец с Тобом были в поле, а мать — у очага. Приседания. Отжимания — сначала от плетня, потом от земли. Бег вокруг хлева. Камни, которые я таскал с речки и складывал в углу двора. Старая яблоня, на которую я забирался по десять раз на день.

Тело откликалось с благодарностью. «Сильный» не был пустым словом: к четырём годам я выглядел на шесть, а поднимал то, что не всякий шестилетка поднимет. Мать смотрела на мои «игры» с подозрением, отец — с одобрением, а Мэгги однажды попробовала повторить и неделю жаловалась, что у неё болит всё.

А система молчала.

[Опыт не начислен]

Физические упражнения не являются деянием в рамках образа жизни «Военное дело».

Я перечитал это раз двадцать за первый месяц. Потом начал злиться. Потом — думать.

Что такое «военное дело» в игре? Не мускулы. Мускулы — это доблесть, отдельная строка, и она, кстати, понемногу росла: к четырём годам у меня было уже четыре. А военное дело — это командование. Тактика. Стратегия. Умение вести людей так, чтобы они побеждали, а не умирали.

Значит, мне нужны люди. Которых можно вести.

Людей в Кривом Броде было много. Маленьких — особенно. Деревенская ребятня от пяти до десяти лет целыми днями носилась у реки, гоняла гусей, дралась палками и играла в «лордов и разбойников». Играли бестолково — толпа на толпу, кто сильнее, тот и прав. Командовал обычно самый старший и самый крупный.

Самым старшим и самым крупным был мой брат Тоб.

Первую «войну» я проиграл с треском.

Мне было четыре, ему — десять. Я предложил разделиться на два отряда, он заржал и сказал, что малышня пусть играет с малышнёй. Я набрал себе пятерых: четырёх пятилеток и косоглазого Пита, которого не брали никуда. Тоб взял восьмерых. Мы сошлись на лугу у брода, и через минуту мой отряд разбежался в слезах, а я сидел в грязи с расквашенным носом.

Системе, кстати, понравилось.

[Опыт: Военное дело +3]

Командование отрядом (5 чел.). Поражение.

Плюс три. За поражение. Я сидел в грязи, вытирал кровь рукавом и улыбался так, что Тоб даже перестал смеяться и спросил, не стукнулся ли я головой.

Стукнулся. Но дело было не в этом.

Работает. Командование работает.

Вторую «войну» я готовил неделю. Не тренировал своих — бесполезно, пятилетку не научишь держать строй. Вместо этого я изучал поле. Луг у брода, заросли тростника вдоль берега, старая канава в крапиве, пологий холмик с одиноким кустом. Я обошёл всё это раз десять, и карта послушно стирала туман шаг за шагом. Я знал, где тростник гуще, где мокро, где Тоб со своими обязательно пробежит, потому что там короче.

А потом мы снова разделились. Тоб снова заржал. Мои снова дрожали.

Я поставил двоих на холмике — на виду, чтобы махали палками и орали. Остальных положил в тростник. Тоб, как и положено самоуверенному полководцу, ринулся на холм со всей своей армией. Прямо мимо тростника.

Когда мои выскочили сзади с визгом и палками, его восьмеро побежали. Не потому, что мы были сильнее — мы были слабее. А потому, что нападения сзади не ждёт никто. Даже десятилетний.

[Опыт: Военное дело +5]

Засада. Победа над превосходящим противником.

Тоб гнался за мной до самого дома. Догнал, конечно, — ноги у него были вдвое длиннее. Дал подзатыльник. А потом, отдышавшись, смотрел на меня с каким-то новым выражением.

— Ты где этому научился?

— Сам придумал.

— Врёшь.

— Не вру.

Он подумал. И сказал вещь, которая для десятилетнего мальчишки была почти подвигом:

— В следующий раз я с тобой.

[Тоб: мнение о вас изменилось]

−5 → +10 (Умный малой)

С того дня у меня была армия. Двенадцать сопливых вояк, вооружённых палками, и один десятилетний генерал, который думал, что командует он. Я не спорил. В политике это называется «технический кандидат», и ничего постыдного в этом нет.

К пяти годам на моём счету было сорок с небольшим очков опыта. Из тысячи. Смешно, если вдуматься. Но каждая цифра была настоящей, заработанной, и я помнил, откуда взялась каждая.

Зима двести сорок седьмого года — здесь считали от Завоевания — забрала мою младшую сестру.

Её звали Лиса. Она родилась в начале осени, крошечная и тихая, совсем не такая горластая, как я. Мать возилась с ней дни и ночи. А когда пришли холода, Лиса начала кашлять.

Кашляла две недели. Перестала.

[Персонаж скончался]

Лиса, 0 лет. Причина смерти: лихорадка.

Мать не плакала при нас. Она плакала ночью, у очага, тихо, чтобы не разбудить. Отец сидел рядом и молчал, глядя в огонь. Утром он вырыл маленькую яму за хлевом — земля промёрзла, он долбил её киркой полдня, — и старик-септон, пришедший из соседнего села, сказал над ней несколько слов о Матери, которая милосердна.

А я стоял рядом, держал Мэгги за руку и прислушивался к себе.

Ничего.

Я знал, что должен что-то чувствовать. Я видел, как дрожат руки матери, как каменеет лицо отца, как всхлипывает Мэгги. Я понимал, что происходит. Но внутри было тихо и пусто. Лиса была для меня тремя месяцами тихого хныканья и строчкой в окне. Не больше.

Мне стало… нет. Даже не стыдно. Скорее любопытно, как стороннему наблюдателю. Значит, вот как это работает. «Циничный», «Жадный», «Амбициозный» — и ни одной черты, которая отвечала бы за тепло.

Ну и ладно. Тепло — роскошь. А я пока не мог позволить себе роскоши.

Зато в ту зиму я впервые по-настоящему разглядел, как живут эти люди. Мать, которая родила пятерых и похоронила двоих: до Тоба был ещё кто-то, о ком никогда не говорили. Отец, который пахал от рассвета до заката, отдавал десятую часть сиру Харлану, ещё долю — мельнику, ещё — септону, а часть того, что оставалось, прятал в яму под хлевом, чтобы пережить зиму. Брат, который в десять лет работал как взрослый. Сестра, которую лет через десять выдадут за кого-нибудь из соседей, и она будет жить ту же жизнь, что и мать.

Без выходных. Без лекарств. Без надежды на что-то другое.

И всё это — в буферной зоне, куда в любую ночь могут прийти тридцать всадников с факелами.

О всадниках, кстати, говорили часто.

Новости в Кривой Брод приносили три источника. Коробейники, которые раз в месяц-два проходили по дороге вдоль Тихоструйки с мешками ниток, иголок, соли и сплетен. Мужики, ходившие продавать шерсть в большое село за рекой. И пиво: за пивом у старого дуба все эти новости пересказывались, обсуждались, перевирались и обрастали подробностями.

Я сидел рядом, ковырял палочкой в земле и слушал. Пятилетку никто не стесняется.

Из этих разговоров за пару лет сложилась картина, которую я мог бы уложить в один слайд.

Наверху — король Эйгон, пятый этого имени. Крестьяне называли его Невероятным и говорили о нём с какой-то суеверной нежностью. Якобы в юности он сам был оруженосцем у межевого рыцаря, спал в канавах, ел с простым людом из одного котла. А теперь, на троне, пишет законы, которые не нравятся лордам: то запретит драть с крестьян три шкуры, то разрешит жаловаться на своего хозяина в королевский суд.

— Добрый король, — говорил Хромой Джос-кузнец и стучал кружкой по бревну. — Таких больше не будет.

— Лорды его не любят, — возражал кто-нибудь.

— Лорды никого не любят, — отвечал Джос, и все смеялись.

Я не смеялся. Я анализировал.

Король-реформатор, который опирается на низы против верхов. Хорошая идея — на бумаге. Но низы — это не сила. Низы не носят мечей, не держат замков и не приводят в бой рыцарей. Низы любят короля, а лорды его терпят. Ровно до того дня, пока король жив и пока у него есть кто-то, кто защищает его лично. Такие правители бывали и в моём мире. Обычно их реформы умирали вместе с ними, а иногда — чуть раньше них самих.

Зарубка на память: ставить на короля Эйгона нельзя. Ставить на тех, кто будет после.

Посередине — сюзерен Речных земель, лорд Талли из Риверрана. Его упоминали редко и равнодушно: далеко, высоко, до нас ему дела нет.

А на нашем уровне — то, что я уже видел на карте. Две собаки на одной цепи.

С севера — Блэквуды из замка Древо Воронов. На гербе вороны и мёртвое белое дерево. Верят в каких-то старых богов, молятся деревьям с вырезанными лицами.

С юга — Бракены из Каменной Изгороди. На гербе красный жеребец на золоте. Верят в Семерых, как и мы.

И враждуют. Давно. Так давно, что никто в деревне уже не помнил, с чего всё началось.

— Из-за мельницы, — уверенно говорил пастух Дик.

— Из-за бабы, — не менее уверенно говорил Хэммонд-староста.

— Из-за межи, — мрачно говорил отец, и все кивали, потому что межа была понятнее всего.

Вражда не была войной — войну запретил бы король. Это было что-то вроде хронической болезни. Раз в год, раз в полгода чей-то отряд жёг чей-то амбар, угонял чьих-то коров, убивал чьего-то пастуха. Потом другая сторона отвечала. Первая — на ответ. И так столетиями.

А посередине, на полосе ничьей земли, сидел наш сир Харлан Олдфорд в своей Сорочьей Башне. Старый, небогатый, с полусотней ополченцев на бумаге и дюжиной на деле. Присягал он напрямую Риверрану, а значит, ни Бракенам, ни Блэквудам не подчинялся. Но и защитить нас ни от тех, ни от других не мог.

Две крупные силы и слабый центр между ними. Классика. В моём мире так выглядела половина приграничных регионов.

И хуже всего в таких регионах всегда приходилось тем, кто жил на самой границе.

Я увидел их в начале лета, когда мне было пять.

Ночь была душной, безлунной. Я лежал на соломе и, как всегда, смотрел на карту — это стало чем-то вроде вечерней молитвы. Знакомые метки на своих местах. Сто двадцать в Каменной Изгороди. Сто пятьдесят в Древе Воронов. Дюжина у сира Харлана в Сорочьей Башне — её я теперь видел чётко: туман над башней рассеялся, когда отец однажды взял меня с собой отвозить подать.

И одна новая.

Отряд (принадлежность неизвестна) · ~30 · движется на юг, быстро

Тридцать. С севера. Ночью.

Я следил за ней почти час. Метка ползла по серой мути — уверенно, без остановок, прямо по дороге вдоль Тихоструйки. Днём отряды так не ходили. Днём они шли от замка к замку, неторопливо, с обозом. А ночью, быстро, тридцать человек — так ходили только за одним.

Они шли к нам.

Ну, может, не к нам. Может, к соседям, в Тёплый Ключ, это ещё километров восемь на юг. Может, мимо, к самим Бракенам.

А может, и к нам.

Метка была уже в двух часах пути. Потом — в часе.

Я сел.

Как разбудить крестьянскую семью среди ночи и заставить её бежать, если тебе пять лет и ты не можешь объяснить, откуда знаешь?

Никак. Только криком.

И я закричал.

— Всадники! Па! Всадники идут! Огонь! Огонь!

Отец вскочил, как ужаленный, ещё не проснувшись, — рука сама нашарила топор у двери. Мать прижала к себе Мэгги. Тоб сел на лавке, хлопая глазами. Коза за перегородкой обиженно заблеяла.

— Чего? Какие всадники? — отец таращился в темноту. — Приснилось, дурень?

— Не приснилось! Я слышал! Земля гудит! Много! С той стороны!

Я махнул рукой на север. Рука дрожала — частично от страха, частично от того, что я очень старался, чтобы она дрожала.

Отец постоял. Прислушался. Тишина. Только сверчки и река.

— Спи, — буркнул он и пошёл обратно к лавке.

И вот тут я сделал то, чего не делал за все свои пять лет ни разу. Я заревел. По-настоящему, навзрыд, с соплями, на весь двор. Бился головой о солому, хватал отца за ногу, повторял одно и то же: «Идут, идут, идут».

Мать заплакала тоже.

— Уот, — сказала она. — Уот, дитя видит. Матерь ему уши дала. Выйди, глянь. Пожалуйста.

Отец выругался. Сплюнул. Взял топор и вышел за порог.

Я лежал в соломе, всхлипывая уже по инерции, и смотрел на карту. Метка была совсем близко. Полчаса. Меньше.

Он вернулся через пару минут, и лицо у него было другое.

— Собаки у Кривого Тима лают, — сказал он глухо. — Все разом. И на холме… огни.

Дальше всё было очень быстро.

Отец не стал ничего выяснять. Он был ветераном ополчения, он знал, как это бывает. Мать схватила Мэгги и узел с одеждой. Тоб вывел козу. А отец кинулся в хлев, к той самой яме, о которой, как он думал, не знал никто, кроме него, — и начал выбрасывать оттуда мешки с зерном. Три мешка. Весь запас на зиму.

Мы утащили их в тростник у реки — шагов двести, по колено в воде, в темноте, на ощупь. Залегли там, в грязи и комарах, прижавшись друг к другу. Отец с топором, мать с Мэгги, Тоб, коза. И я.

Они пришли через четверть часа.

Я не видел их лиц — только факелы. Много факелов, рыжими пятнами плывущих по дороге. Ржание. Крики. Чей-то визг — женский, долгий, оборвавшийся на полувздохе. Звон. Треск.

А потом вспыхнул двор Кривого Тима.

Он стоял на краю деревни, ближе всех к дороге, — большой, крепкий, с двумя коровами и новым амбаром. Тим был самым зажиточным в Кривом Броде после Хэммонда. Месяц назад он продал зерно управляющему Бракенов. Это я тоже знал — из его карточки.

Пламя поднималось высоко, освещая всю реку. В его свете я наконец разглядел всадников. Кольчуги, кожаные куртки, копья. И знамя — алое, с белым голым деревом и чёрными птицами вокруг него.

Вороны. Блэквуды.

Наш двор они не тронули. Видимо, не успели — или не захотели. Пустой дом без людей и без скотины — плохая добыча. Им нужны были коровы Тима, зерно Тима и сам Тим. Урок для тех, кто торгует с Бракенами.

Через час они ушли. Метка на карте медленно поползла обратно на север.

Отряд (Дом Блэквуд) · 31 · удаляется на север

Теперь, когда я увидел знамя своими глазами, система подписала метку. Туман войны чуть-чуть отступил.

Мы вылезли из тростника на рассвете. Мокрые, грязные, искусанные. Живые.

Двор Тима догорал. Сам Тим лежал у ворот с разрубленной головой. Его старшего сына нашли у реки. Жену и дочь не нашли вовсе. Увели.

Ещё два двора пострадали — сгорели сараи. У Хэммонда-старосты угнали свиней. У мельника Сэма разбили ворота, но мельницу не тронули: она принадлежала сиру Харлану, а сжечь её значило бы оскорбить рыцаря, присягнувшего Риверрану. До такой степени Блэквуды наглеть не стали.

Отец стоял посреди нашего двора — целого, нетронутого — и смотрел на меня.

— Как ты узнал?

— Земля гудела, — сказал я. — Я ухом к полу спал. Гудело.

Он смотрел ещё долго. Тяжело, внимательно, будто впервые меня увидел. Потом положил мне на голову свою огромную шершавую ладонь.

И ничего не сказал.

[Уот: мнение о вас изменилось]

+20 → +35 (Спас семью)

Мать до вечера шептала молитвы Матери и Воину. Мэгги рассказывала всем соседским девчонкам, что её брат слышит, как ходят армии. Тоб ходил за мной хвостом.

А староста Хэммонд, проходя мимо нашего двора, остановился и посмотрел на меня так, что мне стало не по себе.

[Хэммонд: мнение о вас изменилось]

0 → −10 (Подозрительный ребёнок)

Хэммонд потерял свиней. А семья Уота, жившая ближе к дороге, не потеряла ничего. Такие вещи в деревне не прощают. Особенно люди с интригами девять.

Сир Харлан приехал на следующий день. Шесть всадников, старый гнедой конь, седая борода. Посмотрел на пепелище, выслушал Хэммонда, кивнул. Сказал что-то про «жалобу в Риверран». И уехал.

Он даже с коня не слез.

Я смотрел ему вслед из-за плетня и думал о том, что его карточки у меня до сих пор нет. Лорды не представляются крестьянским детям. Им незачем.

Значит, придётся сделать так, чтобы было зачем.

Вечером я лёг на солому, закрыл глаза и открыл окно персонажа.

[Аскелад]

Возраст: 5 · Военное дело: 2 (опыт: 47 / 1000) · Личная доблесть: 5

Открыто карточек: 112 · Рычаги: 1 · Разведано: 1,1%

Сорок семь из тысячи. Пять лет жизни.

А до того дня, когда меня, может быть, кто-нибудь возьмёт с собой, оставалось два года. Два года, чтобы научиться чему-то кроме умения прятаться в тростнике.

Тоб во сне пнул меня пяткой в бок и отобрал половину одеяла. Я не стал отбирать обратно.

Глава 3. Налог кровью

В шесть лет система сделала мне подарок.

[Доступен выбор фокуса образа жизни]

— Стратегия — больше опыта за командование, разведку и планирование. Военное дело +1.

— Власть — подчинённые боятся и слушаются, реже бегут с поля боя.

— Рыцарство — растёт личная доблесть, поединки приносят престиж.

Думал я недолго. Рыцарство — соблазнительно: тело с пометкой «Сильный» прямо-таки просилось махать мечом. Власть — полезно, но страх без положения — это не власть, а повод для расправы. Это мне ещё в три года наглядно объяснил мельник Сэм, который с тех пор начинал креститься семиконечной звездой каждый раз, как меня видел.

Стратегия. Потому что махать мечом умеет каждый второй, а думать, куда махать, — каждый сотый.

[Фокус: Стратегия]

Военное дело: 2 → 3

Три. Всё ещё «ужасно». Но уже не так безнадёжно.

А осенью Хэммонд нанёс удар.

Сбор податей в Кривом Броде был целым спектаклем, разыгрывавшимся каждый год по одному и тому же сценарию. После жатвы, когда зерно уже обмолочено, из Сорочьей Башни приезжал управляющий сира Харлана — худой сутулый Лоуэлл с вечно кислым лицом. С ним шестеро солдат и две телеги. Вся деревня собиралась у старого дуба, Хэммонд с дощечкой зарубок выкрикивал дворы, мужики по очереди тащили мешки к телегам, а Лоуэлл сидел на чурбаке и мрачно следил, чтобы никто не подсыпал в зерно песка.

Обычно всё занимало полдня. В этот раз управляющий приехал злой.

— В прошлом году от вас пришло на десять мешков меньше, чем за позапрошлый, — сказал он, и в тишине его голос разнёсся по всему лугу. — Урожай был не хуже. Дворов не меньше. Сир Харлан знать желает, куда делись его мешки. У сира Харлана, знаете ли, проценты по долгам сами себя не оплатят.

Проценты. По долгам. Мать и соседки не обратили на эти слова никакого внимания. А я отложил их в голове на отдельную полку. Лорд, у которого долги с процентами, — это лорд, у которого есть кредитор. И интересно, кто именно.

Староста Хэммонд вышел вперёд и снял шапку. И я понял, что сейчас будет, ещё до того, как он раскрыл рот.

Десять мешков недостачи — это те самые мешки, что Хэммонд тихо отщипывал для себя. В этом году он жадничал чуть больше обычного, и теперь ему требовался виноватый. Кто-то, на кого можно списать недостачу. А заодно и свести старые счёты с семьёй, чей сынок «слышит, как ходят армии».

Интриги — девять. Я же говорил.

— Есть у нас, господин Лоуэлл, один, кто прячет, — сказал староста, скорбно потупив глаза. — Уот, сын Хью. Яма у него под хлевом. Люди видели, как он после набега мешки из тростника таскал. Три мешка, а то и больше.

Тишина стала осязаемой. Отец стоял в третьем ряду, и я видел, как у него каменеет спина. Мать вцепилась в моё плечо так, что стало больно.

Лоуэлл медленно повернул голову.

— Уот, сын Хью. Выйди.

Отец вышел. Не сразу — сначала посмотрел на Хэммонда долгим тяжёлым взглядом. Не оправдывался. «Немногословный» — и сейчас, когда слова были его единственным оружием, он молчал.

— Проверим, — сказал управляющий и махнул солдатам. — Если найдём — заберём всё, что есть. Тебе двадцать плетей. А за землю сир Харлан сам решит.

Двадцать плетей. Я видел спины людей, переживших десять. Один из них так и не смог больше пахать. А если заберут зимний запас до зерна, до весны дотянем не все. А если отберут землю…

Интересно, что именно в этот момент я подумал не о том, что мне жаль отца. Я подумал о том, что семья — это мой тыл. Моя единственная база в этом мире. И что позволить деревенскому воришке стереть её в порошок — это какой-то совершенно непрофессиональный проигрыш.

А ещё я знал то, чего не знал никто вокруг.

Я выскользнул из-под материной руки и в толчее, пока солдаты спорили, кому идти копать, протиснулся к Хэммонду. Дёрнул его за рукав. Староста опустил глаза — и на его лице едва заметно мелькнуло торжество. Думал, наверное, что сейчас буду просить за отца.

Я привстал на цыпочки и сказал ему в самое ухо — тихо, чтобы слышал только он:

— Дядя Хэммонд. А восемь мешков под Седым камнем у старой межи — их тоже сегодня будут считать? Или мне самому господину Лоуэллу сказать?

Седой камень не знал никто. Это была его тайная кубышка, тридцать лет аккуратного воровства. Место я вычислил сам: в карточке стояло только «утаивает часть подати», зато имелась карта, на которой туман рассеивался вслед за мной, и весна, когда я два вечера подряд ходил за Хэммондом по пятам, стараясь не дышать. Тогда я делал это про запас. Привычка из прошлой жизни: на каждого, кто может стать противником, должна лежать папка.

Лицо Хэммонда не дрогнуло. Он был хорош, надо отдать должное. Зато дрогнули руки, в которых он держал дощечку с зарубками.

— Скажи, что ошибся, — так же тихо продолжил я. — И что недостачу ты найдёшь сам. Ты ведь знаешь, где искать.

Я отпустил его рукав и отступил на шаг. Последнее слово должно остаться за ним — иначе он может заупрямиться из одной гордости.

А дальше всё было простой арифметикой, и не мне было её объяснять. Если управляющий найдёт восемь мешков под Седым камнем, Хэммонда повесят. Воровство у своего лорда на протяжении тридцати лет не прощает ни один лорд, даже добрый. Если староста заберёт свои слова назад, он потеряет лицо и пару мешков зерна. Неприятно. Но не смертельно.

Люди с чертой «Трусливый» всегда выбирают «не смертельно».

— Господин Лоуэлл! — Хэммонд сорвался с места, когда солдаты уже зашагали к нашему двору. — Постойте, господин! Попутал я! Старый дурак, слепну на оба глаза… Не Уот то был с мешками, а Тим покойный, пусть ему Отец судит справедливо! А недостачу… недостачу я сам сыщу. К вечеру. На пепелище у Тима поищу, там амбар с подполом был…

Лоуэлл смотрел на него и недоверчиво. Управляющий был не дурак и прекрасно чувствовал, что здесь что-то не так. Но сиру Харлану нужны были мешки, а не виновные. А мешки ему только что пообещали.

— К вечеру, — процедил он. — И не дай тебе Семеро, староста, ещё раз потратить моё время.

К вечеру Хэммонд «нашёл» на пепелище Тима пять мешков — немного пахнувших сырой землёй, будто пролежали в яме не один год. Лоуэлл просиял, велел грузить и уехал, так ничего и не сказав.

Отец так и не узнал, как близко он был к плетям. Думал, что Хэммонда совесть заела. А мать… мать видела, как я шептал старосте на ухо. Вечером она смотрела на меня через очаг — и ничего не спросила. Только позже, укладывая, перекрестила семиконечной звездой дважды вместо одного.

[Получен рычаг: Хэммонд, староста]

Сила рычага: сильный.

[Интриги: 5 → 6]

Опыт навыка получен вне образа жизни.

Интриги выросли на единицу. Значит, и так тоже можно: навык растёт от дела, даже если образ жизни другой. Медленно, но растёт.

А через неделю я заглянул в карточку старосты — и радость победы скисла.

[Хэммонд, староста Кривого Брода]

Мнение о вас: −45 (Шантажирует меня; Ведьмин подкидыш)

Активные замыслы: Избавиться от Аскелада — 10%

Замысел. На меня. Десять процентов.

Шестилетний ребёнок с интригами шесть против взрослого мужика с интригами девять, который теперь меня боится и ненавидит. Плохая математика.

Сильный рычаг на опасного человека — это не победа. Это мина, закопанная у тебя же под порогом. И чем дольше она лежит, тем ближе день, когда её взорвут — и скорее всего не ты.

Зима двести пятидесятого года выдалась злой — и не только из-за морозов.

В конце осени Блэквуды снова прошли по нашей полосе, на этот раз восточнее, через Тёплый Ключ. Сир Харлан, видимо, получив из Риверрана очередной ответ в духе «разберитесь сами», впервые за много лет решил разобраться сам. Созвал ополчение: тридцать мужиков с топорами, вилами и копьями, пылившимися по домам с прошлой войны, плюс дюжина его собственных солдат.

Отец ушёл с ними.

Три дня я не спал. Лежал с открытыми глазами и смотрел, как метка «Ополчение Сорочьей Башни · 43» — подпись появилась, когда я провожал их до брода, — ползёт на восток. Как навстречу ей из тумана выползает другая, «~25». Как они сходятся в одну точку у Тёплого Ключа. И как потом расходятся — и цифра у наших уже не сорок три, а тридцать шесть.

Семеро не вернулись. Отец вернулся на телеге, с дырой в бедре от копья. Бабка Уилла возилась с ним две недели: прижигала горячим вином, клала какие-то травы, шептала. Я вмешался дважды — аккуратно, по-детски, «а мама говорила, что тряпки надо кипятить», — и не знаю, помогло ли это или просто тело у него было крепкое, но гниль не пошла.

Он выжил. Но в его карточке появилась новая строка.

[Уот, сын Хью]

Здоровье: рана бедра (заживает) · Хромота

Личная доблесть: 9 → 5

Хромота для крестьянина — это не декоративная деталь. Это минус половина вспаханного поля. Тоб, которому едва исполнилось двенадцать, встал за плуг вместо отца. А зимний запас и без того был тощим.

И тогда я впервые потратил рычаг.

Сэм-мельник давно жаловался, что спина уже не та, что мешки таскать некому. Я зашёл к нему в сумерках, сел на лавку у весов и посмотрел на гирю. Сэм перестал жувать.

— Тобу нужна работа, — сказал я. — За муку. На всю зиму.

Утром Тоб уже таскал мешки на мельнице и был счастлив до неприличия: взрослая работа, взрослая плата. Отец сказал, что Сэм, видать, на старость подобрел совсем.

[Рычаг использован: Сэм, мельник]

Рычаг исчерпан.

Исчерпан. Интересно. Значит, слабый рычаг — это одноразовая вещь. Одна услуга — и счёт закрыт. Человек по-прежнему боится, но система считает, что надавить на него снова по тому же поводу уже нельзя. Вполне жизненно. В моём мире компромат тоже дешевел с каждым использованием.

Карточку сира Харлана я получил весной, и обошлась она мне в одну наглость.

Старый рыцарь ехал вдоль реки — не то осматривал владения, не то просто дышал воздухом после зимы — и остановился напоить лошадей у нашего брода. Деревенские мальчишки, как всегда, высыпали на берег и таращились издалека: на стальные шлемы, на мечи, на живого рыцаря. А я подошёл и взял под уздцу его гнедого — спокойно, уверенно, как будто делал это всю жизнь.

В шесть с половиной я выглядел на девять. Лошади меня не боялись — с козой натренировался.

Сир Харлан посмотрел на меня сверху вниз, из-под седых бровей. Вблизи он оказался старее, чем казался из-за плетня: жёлтая кожа, мешки под глазами, распухшие суставы пальцев на поводьях.

— Ты чей такой здоровый?

— Уота с Кривого Брода, господин. Аскелад. — Я сделал паузу — ровно такую, чтобы она была слегка невежливой. — А вы кто?

Двое его солдат загоготали. Мальчишки за моей спиной затихли в ужасе. Крестьянский сын спрашивает имя у своего лорда — за такое могли и плетью протянуть.

Но я знал, кого спрашиваю. Старик, похоронивший обоих сыновей, — это я знал из деревенских разговоров, — на наглого крепкого мальчишку скорее улыбнётся, чем разозлится.

И он улыбнулся. Устало, краешком рта.

— Сир Харлан Олдфорд, мальчик. Хозяин этой земли. И твой тоже. Запомни, кому служишь.

[Сир Харлан Олдфорд]

Возраст: 58 · Рыцарь Сорочьей Башни · Вассал Риверрана

Дипломатия 8 · Военное дело 9 · Управление 6 · Интриги 4 · Учёность 6 · Доблесть 7

Черты: Честный, Упрямый, Меланхоличный · Здоровье: подагра

Семья: сыновья Робар (†247) и Хьюго (†249); внучка Алис (5 лет); племянник сир Деннис Олдфорд

Тайны: долг дому Бракен — 300 золотых драконов, в залоге деревни Кривой Брод и Тёплый Ключ

Мнение о вас: +5 (Крепкий мальчишка)

Я стоял, держа гнедого под уздцу, и смотрел сквозь старика на буквы, висящие в воздухе.

Триста драконов. В залоге — мы.

Вся подать с четырёх деревень сира Харлана, если продать зерно, тянула драконов на двадцать-двадцать пять в год. Минус содержание башни, солдат, лошадей. Минус проценты — тот самый Управляющий Лоуэлл осенью стонал о них на всю деревню. Даже если Бракены берут скромно, десятую часть в год, это тридцать драконов. Больше, чем весь доход.

Он никогда не расплатится. Никогда. А когда умрёт — а с подагрой, меланхолией и двумя могилами за спиной он умрёт не так уж нескоро, — придут кредиторы. И Кривой Брод станет бракенской землёй. Землёй, через которую Блэквудам уже не просто можно, а нужно ходить с факелами.

Или не станет. Внучка пяти лет, какой-то племянник, Риверран, у которого свои интересы… Карточки не хватало. Но одно я понял точно: эта земля — ничья. Она принадлежит старику, который не может её удержать, и достанется тому, кто окажется рядом в нужный момент.

Запомним.

— Сир, — сказал я, не отпуская уздечки. — Возьмите меня в пажи.

На этот раз засмеялись уже все. Даже сам сир Харлан — хрипло, кашляя в кулак.

— В пажи? — переспросил он. — У меня, парень, и оруженосца-то нет. Был — да вырос и ушёл к другому лорду, побогаче. Пажи — это для замков, где есть что подавать на стол.

Он порылся в кошельке и бросил мне медную монетку — за лошадь. Я поймал.

[Получено: 1 медная звезда]

Первый заработок в новой жизни. Система даже соизволила его зафиксировать.

Сир Харлан уехал, а я долго сидел на берегу и крутил в пальцах медяк. Ответ был ожидаемым. Харлан — не тот кандидат. Старый, бедный, в долгах, без наследников. В политике таких называют «хромые утки». К ним не присоединяются — их наследство делят.

Летним вечером я сидел на пороге и смотрел, как они возвращаются.

Отец — первым, тяжело припадая на правую ногу, с мотыгой на плече. Раньше он ходил с поля быстро и шумно, а теперь шёл так, будто каждая ступня весила по мешку. Тоб — следом, белый от муки с ног до головы, тринадцатилетний и уже сутулый, как старик. Мать вышла их встречать, вытирая руки о передник. Руки у неё были красные, в трещинах, и я знал, что на правой не сгибается мизинец: сломала прошлой зимой, поскользнувшись на льду у колодца, и никто его не вправил. Мэгги тащила от реки ведро, которое было ей не по росту.

Отцу тридцать восемь. Матери тридцать три. Мне в прошлой жизни было тридцать, и я считал себя молодым. Эти люди в свои тридцать с небольшим были стариками.

И так будет всегда. Не потому, что они ленивые или глупые. А потому, что над ними — сир Харлан, над ним — Бракены со своими процентами, над всеми — Риверран, которому нет дела, а вокруг — две собаки на одной цепи, которые раз в год приходят жечь амбары. Вся эта пирамида стоит на спинах таких, как мой отец. И давит.

Я прислушался к себе. Любви не было. Жалости — тоже, если быть честным. Было что-то другое, холодное и деловое — то самое чувство, с которым я когда-то подписывал договор с избирателями.

«Ладно, — сказал я им мысленно. — Вы кормили меня семь лет. Вы тащили меня в тростник. Вы не отдали меня септону, когда я вёл себя как одержимый. Я ваш должник. А долги я плачу.

Когда я поднимусь, у вас будет каменный дом с настоящей трубой. Мать больше не будет стирать в ледяной реке. Отцу не придётся прятать зерно в яме. И никто больше не придёт ночью с факелами. Ни Блэквуды, ни Бракены, ни управляющий с кислым лицом.

Не из любви. Из принципа. Человек, который бросает свою базу, теряет всё. Уж это-то я знаю».

Система, кстати, промолчала. Видимо, обещания, данные мысленно, она не засчитывала.

И правильно. Я тоже их не засчитываю. Засчитываю только сделанное.

Ватага появилась на карте в начале лета.

Отряд (принадлежность неизвестна) · ~40 · неподвижен

Сорок человек. Северо-восток, километрах в восемнадцати — там, где Тихоструйка разливается в Ольховую топь, бесконечное болото с камышом выше человеческого роста. Местные ходили туда только за клюквой и только днём. Метка стояла неделю. Снялась, ушла на юг, к большой дороге, и через два дня вернулась на место.

Ещё через неделю коробейник, заночевавший у Сэма, рассказывал за пивом, что на дороге к Каменной Изгороди ограбили обоз. Пять телег, бракенское вино и бракенская соль. Возчиков убили, охрану тоже.

— Колченогий, — говорил коробейник шёпотом и косился на дверь. — Колченогий Гарет со своими. Дезертиры, говорят, с королевской службы бегали. Сорок рыл, а то и полсотни. И бабу в Тёплом Ключе они увели, точно они.

Колченогий Гарет. Ольховая топь. Сорок человек.

Деревня притихла. Мужики спали с топорами у изголовья, бабы не ходили к реке поодиночке, а Хэммонд-староста дважды съездил в Сорочью Башню и оба раза вернулся мрачнее тучи: у сира Харлана после прошлой зимы оставалось девять солдат, и лезть с ними в болото он не собирался.

А потом, в середине лета, с юго-востока пришла вторая метка.

Отряд (принадлежность неизвестна) · ~30 · движется на северо-запад

Эта шла иначе. Не ночью, не рывками — ровно, днём, по дороге. Бояться им было нечего. Через три дня она встала лагерем у Висельного холма, километрах в двадцати шести от нас, между Каменной Изгородью и топью. И от неё начали отделяться маленькие метки — по пять, по шесть, — уходить в туман и возвращаться обратно.

Разъезды. Кто-то искал.

Кто именно — сказал тот же коробейник, когда шёл обратно.

— Лорд Бракен ловчих прислал, — сообщил он, довольно щурясь на кружку. — За обоз свой осерчал. Тридцать конных, да при них бастард какой-то, рыцарь, говорят, лютый. Сотню серебряных оленей обещали за голову Колченогого. Сотню! Только где ж его в той топи сыщешь…

Где сыщешь. Вот именно.

Я лежал ночью на соломе и смотрел на две метки. Одна — в болоте, неподвижная, наглая. Другая — у холма, деятельная и слепая. Разъезды ловчих ходили вокруг топи кругами, раз за разом натыкаясь на одно и то же: камыш, вода, бездорожье. Неделя, другая — и рыцарь-бастард либо полезет в болото наугад и потеряет половину людей, либо плюнет и уйдёт.

А я знал, где сидит Гарет. С точностью до сотни шагов.

Чего я не знал — это тропы. Туман над топью не рассеивался: я там ни разу не был. Но тропу можно найти. А вот второго такого случая — тридцать всадников знатного лорда в одном дне пути, которым позарез нужно то, что есть только у меня, — второго такого случая могло не быть никогда.

Я разложил всё по полочкам: за и против.

За. Мне семь. Именно в этом возрасте здесь берут в пажи и в услужение к рыцарям. Через три-четыре года крестьянский сын уже никому не интересен: поздно учить, поздно лепить. Я выгляжу на десять, я силён не по годам, а через пару дней у меня может быть то, ради чего любой капитан закроет глаза на моё происхождение.

За. Хэммонд. Я открыл его карточку и посмотрел на строчку, которую видеть очень не хотел.

Активные замыслы: Избавиться от Аскелада — 35%

Тридцать пять. За полгода. Староста уже шептался с заезжим септоном, и тот при встрече отводил глаза и бормотал молитву Матери. «Ведьмин подкидыш, слышит, как армии ходят». В деревне такие слова заканчиваются одним из двух: либо костром, либо «несчастным случаем» у реки. И в обоих случаях заденет семью.

Если я уйду — замысел потеряет цель.

Против. Мне семь. Ночной лес, болото, сорок разбойников, тридцать солдат, которые с равной вероятностью могут меня выслушать или повесить на первом же суку за то, что подобрался к лагерю.

Я подумал ещё.

В прошлой жизни я восемь лет сидел за спинами кандидатов и ждал «подходящего момента». Подходящий момент так и не пришёл. Пришёл человек в дорогих ботинках.

Нет уж.

Готовился я три дня.

Нож — отцовский, старый, с треснувшей костяной рукоятью, которым он резал кожу на ремни. Отец его хватится. Ну и пусть: нож у него не последний, а у меня будет первый. Праща — две полосы сыромятной кожи и кожаный кармашек; я сплёл её ещё прошлой осенью и полгода сбивал камнями ворон с огородного плетня. Доблесть за это система, кстати, засчитывала — по капле, но засчитывала. Краюха хлеба, кусок сыра, кремень, огниво, кожаная фляга с водой. Старая отцовская куртка, обрезанная по рукавам.

И одна медная звезда. Весь мой капитал.

В последнюю ночь, когда все уснули, я растолкал Тоба.

Он сел, хлопая глазами, весь в соломе. Тринадцать лет, мучная пыль в волосах, которую уже не вымыть.

— Ты чего?

— Слушай внимательно, — сказал я шёпотом. — Если Хэммонд полезет к отцу. Или к маме. Или к тебе. Ты подойдёшь к нему один на один и скажешь два слова: «Седой камень». Больше ничего. Только ему, никому другому. Понял?

— Какой ещё камень?

— Повтори.

— Седой камень, — буркнул Тоб. Потом окончательно проснулся и посмотрел на меня внимательнее: на куртку, на флягу, на нож за поясом. — Ты куда собрался?

— Наверх.

Я ждал, что он начнёт орать, будить отца, хватать меня за шиворот. Тоб был простым парнем и простые вещи понимал правильно: семилетке ночью в лес нельзя.

Но он не стал. Может, вспомнил тростник у брода. Может, «войну» у холмика. Может, просто слишком устал на мельнице.

— Дурак ты, — сказал он наконец.

— Знаю.

— Вернёшься?

— Вернусь. С деньгами.

Он фыркнул, лёг обратно и отвернулся к стене. Но я видел, что он не спит.

Рычаг на Хэммонда я передал. Не в системе — в жизни. Система про такое не знает, а жизнь — знает.

Луна стояла высоко, почти полная. Брод через Тихоструйку серебрился, вода была тёплой и доходила мне до пояса. Я перешёл его, держа над головой узелок с хлебом, выбрался на тот берег и только тогда обернулся.

Деревня спала. Тёмные крыши, тёмный дуб, тёмная мельница. Где-то у Хэммонда лаяла собака. Наш дом, крайний к реке, отсюда был виден целиком — низкий, приплюснутый, с дырой в крыше, из которой ещё тянулась последняя струйка дыма.

Я смотрел на него ровно столько, сколько нужно, чтобы убедиться: нигде нет огней, никто не идёт, всё тихо.

Не из сентиментальности. Из осторожности.

Я повернулся к лесу и открыл карту.

[Карта]

Отряд (принадлежность неизвестна) · ~40 · неподвижен · 18 км

Отряд (принадлежность неизвестна) · ~30 · неподвижен · 26 км

Две метки. Двадцать шесть километров ночного леса, болота и чужой земли. Для взрослого мужчины — день пути. Для семилетки — неизвестно сколько.

Мне было семь лет, у меня был нож, праща, краюха хлеба и одна медная звезда.

Я шагнул в темноту.

Глава 4. Туман войны

Лес ночью — это не лес днём, только темнее. Это совершенно другое место, и хозяева там другие.

Днём я знал этот ольшаник за бродом как свои пять пальцев: тут тропа к клюквеннику, тут поваленная берёза, на которой мы с соседскими мальчишками играли в «рыцаря на мосту», тут лисья нора. Ночью тропа исчезла, берёза превратилась в спину спящего чудовища, а из норы на меня смотрели два зелёных уголька. Посмотрели, оценили — и погасли. Лиса оказалась умнее меня и не стала связываться с дураком, который сам полез ночью в лес.

За пазухой у меня лежала лепёшка, кусок сыра и три печёных репы. Репу я взял сам. Лепёшку и сыр положила на лавку у двери мать — молча, не глядя на меня, когда отец уже храпел. А потом отвернулась к стене и так и пролежала, пока я надевал обмотки. Я так и не понял, знала ли она, куда я иду. Но что иду — знала точно.

Ничего я при этом не почувствовал. Просто отметил: лепёшка. И сунул за пазуху.

А вот нож я взял отцовский. Короткий, с рассохшейся рукоятью, заточенный так, что им можно было бриться — и отец брился. Утром он его хватится. Потом хватится меня. И я не знал, про что из этого он будет ругаться дольше.

Я шёл по карте.

Звучит гордо. На деле это выглядело так: десять шагов вперёд, закрыть глаза, открыть окно, найти себя — крошечную светлую точку на краю разведанного пятна, — проверить направление на метку ловчих, закрыть окно, открыть глаза, врезаться лбом в сосну. И снова десять шагов. Компаса у меня не было, звёзд сквозь кроны не видно, и эта нелепая манера была единственным способом не начать ходить кругами. С сосной я встретился трижды. К третьему разу я уже начал подозревать, что это одна и та же сосна и что она ходит за мной.

Зато карта менялась на глазах. За мной тянулся след — узкая извилистая полоса, где туман рассеялся, и в ней проступали ручей, овраг, поляна, которую я перебежал, вжав голову в плечи. Система запоминала каждый мой шаг. Странное чувство — будто ты сам рисуешь мир, просто двигаясь сквозь него. И что за краем твоего рисунка ничего нет. Вообще. Только серая вата.

[Карта]

Разведано: 1,1% → 1,4%

Одна десятая часть процента за час ходьбы. Чтобы разведать всё, пришлось бы идти без остановки месяца четыре. Тут под ногой хрустнула ветка, и в ответ ей из орешника слева кто-то хрюкнул.

Не кто-то. Свинья.

Не домашняя.

В речных лесах живут кабаны, и в нашей деревне каждый ребёнок с четырёх лет знал два правила. Кабан один — стои тихо, уйдёт. Свинья с поросятами — лезь на дерево и молись. Старик Одди с края деревни хромал именно потому, что в молодости перепутал первое со вторым.

Из орешника донеслось тонкое, задумчивое визгливое хрюканье. Ещё одно.

Второе.

Я не помню, как оказался на дубе. Помню, что сидел на суку в два моих роста над землёй, обхватив ствол руками и ногами, как коала, и что кора расцарапала мне всё пузо. А внизу, в сером свете луны, проходила караваном свиная семья. Мамаша размером с бочку. И за ней десяток полосатых поросят, похожих на маленькие дыни.

Свинья остановилась прямо под дубом. Понюхала воздух. Подняла на меня рыло.

Мы смотрели друг на друга долго. Я думал о том, что карта показывает армии, а не свиней. И что это серьёзная дыра в разведке. Свинья, наверное, думала о чём-то своём.

Потом она фыркнула — с таким безграничным презрением, что мне стало обидно, — и повела своих дальше. Последний поросёнок отстал, сунул пятачок в мою брошенную сумку и стащил одну репу.

Я слез с дуба, когда хрюканье стихло совсем. Сел на корень. Руки тряслись. И вдруг начал смеяться. Тихо, в кулак, до слёз. Тридцатилетний политтехнолог, переживший дюжину выборных кампаний и два уголовных дела, сидел семилетним в ночном лесу с разодранным пузом и только что потерял треть продовольствия в переговорах со свиньёй.

Смех кончился. Я встал и пошёл дальше.

* * *

Через два часа ноги гудели. Через три — я перестал их чувствовать. Семилетнее тело, даже с «Сильным» в карточке, оказалось не рассчитано на ночные марши по бурелому. Дважды я падал — один раз в крапиву, второй в ручей. Крапива была хуже. Ручей хотя бы её остудил.

Обмотки промокли и чавкали на каждом шагу так громко, что, казалось, меня слышно до самого Риверрана. Где-то над головой ухала сова — насмешливо, с расстановкой, как дядька на свадьбе после третьей кружки. Один раз я просто сел под сосной — той самой, наверное, — и понял, что не хочу вставать. Вообще. Никогда. Хочу сидеть вот так, и пусть меня засыпет хвоей, и через сто лет тут вырастет гриб.

«Тридцать лет, — сказал я себе строго. — Сорок три ночи без сна перед выборами. А тут какие-то четыре часа по лесу. Вставай, тряпка».

Тряпка не встала.

Тогда я попробовал по-другому. «Отец проснётся и пойдёт искать». Это была неправда — отец проснётся, выругается и пойдёт косить, потому что сено само себя не скосит. Но семилетнее тело этого не знало. И встало само, не спрашивая.

Интересно. С телом, выходит, тоже надо уметь договариваться. И не цифрами.

* * *

К рассвету лес начал редеть, под ногами зачавкало уже всерьёз, и в ноздри ударил запах — тяжёлый, сладковатый, тёплый, запах гниющей травы, тины и стоячей воды. Так пахнет в погребе, где с осени забыли ведро капусты. Ольховая топь.

Я вышел к ней правее, чем рассчитывал, — слишком близко к метке ватаги. До неё было километра четыре. На севере и востоке, до самого горизонта, стоял камыш — серо-зелёная стена, подёрнутая утренним паром. Над ней кружила пара цапель, совершенно не обеспокоенных ни разбойниками, ни мной. А потом откуда-то из глубины камыша с кряканьем вспорхнули утки.

Утки просто так не взлетают.

Я лёг в папоротник и не дышал, пока солнце не поднялось над кронами. По лицу ползал муравей. На шее пировали комары — болотные, крупные, неторопливые, уверенные, что я никуда не денусь. Никто из людей так и не появился. Метка в болоте не двигалась.

Но на карте ватага была одним целым — «~40». И система не показывала одиночек. Отряд — от десяти. А двое-трое дозорных, бродящих по краю топи, для карты не существовали. Как и свиньи.

Записать на подкорку: малые группы невидимы. Это важно. Это может стоить жизни.

Дальше я пошёл иначе: вдоль края топи на юг, держась под пологом ольхи, медленно, с остановками, прислушиваясь к каждому треску. План был прост: обойти болото с юга, выйти к Висельному холму к вечеру и по дороге запомнить всё, что увижу у края топи: где суше, где топтано, где следы уходят в камыш.

Потому что само по себе «они вот тут» ничего не стоило. То, что разбойники сидят в Ольховой топи, ловчие лорда Бракена наверняка и сами подозревали. Иначе зачем им стоять у Висельного холма? Им нужно было другое. Как туда пройти, не утопив половину лошадей.

В политике это называлось так: компромат есть у всех. А вот проверенный, с датами и фамилиями, — у единиц.

Через полчаса я потерял обмотку.

Не целиком, конечно. Просто правая нога ушла по колено в мягкую рыжую жижу, которая выглядела совершенно как трава. А когда я её выдернул — с чавканьем, от которого снова взлетели утки, — нога была голая. Обмотка и лапоть остались там, в недрах Речных земель. А на икре, чёрная и блестящая, устраивалась поудобнее пиявка.

Я смотрел на неё. Она на меня не смотрела. Но в отличие от свиньи, она тоже собиралась у меня что-то взять.

Пиявку я снял ножом, вторую обмотку разрезал пополам и намотал на обе ноги. Вышло не хуже, чем было. То есть тоже плохо.

А ещё через час я нашёл следы.

Свежие отпечатки подков — лошадей пять, не меньше, — и сапоги. На одном отпечатке подкова была кривая, со сбитым краем, и лошадь чуть приволакивала заднюю ногу — видно было по вмятинам. Следы выходили из камыша в том месте, где в топь вдавался низкий песчаный мыс с двумя обгоревшими ольхами, и уходили к югу, к дороге.

И камыш в том месте был не просто примят. Кто-то срезал его и уложил поперёк воды, слой за слоем, вперемешку с жердями и фашинами. Гать. Узкая, в два шага, почти незаметная, если не знать, что искать. По краям камыш оставили нетронутым, и с берега она выглядела как обычная звериная тропа к воде. А тянулась прямо туда, где на карте висела метка с сорока людьми.

Хорошая работа. Я поймал себя на том, что уважаю того, кто её делал. В прошлой жизни я так же уважал хорошие схемы отката — профессионально, отстранённо, не собираясь сам ими пользоваться.

Я прошёл по гати шагов двадцать — ровно столько, чтобы убедиться, что она не обрывается первой же лужей. Под ногами пружинило, и каждый шаг выжимал из камыша тёмную воду с радужными разводами. Справа и слева в топи пузырилось что-то своё. Туман на карте послушно отступил, показав тонкий светлый хвостик, уходящий в серую топь.

Я вернулся спиной вперёд, стараясь ставить ноги в свои же следы, и положил на краю гати сломанную камышину так, как она лежала до меня.

Вход найден. Осталось продать его покупателю.

Покупатель, правда, нашёл меня раньше. Только не тот.

Был полдень. Я сидел на поваленном стволе в стороне от тропы, жевал материну лепёшку, вытянув босые ноги на солнце, и слишком сосредоточенно разглядывал карту. Метка ловчих стояла на месте, до неё оставалось километров пятнадцать. Я прикидывал, успею ли до темноты, и составлял в голове речь для взрослых незнакомых людей с оружием. Речь получалась хорошая. Я даже дошёл до тезиса номер три.

И не услышал шагов.

А когда услышал, было поздно.

— Ишь ты, — сказал кто-то за спиной, и я чуть не подавился. — Зайчик в лесу. И с хлебушком. Гляди-ка.

Худой мужик в рваной кожаной куртке стоял в трёх шагах, опираясь на суковатую палку. Лицо обветренное, в рыжей щетине, один глаз чуть сощурен от старого шрама. На поясе — длинный нож, за спиной — лук без тетивы. Левая рука висела как-то неловко, пальцы на ней слиплись в крючок и не разгибались. От него пахло дымом, потом и чем-то кислым.

И улыбался он очень по-доброму. Так улыбаются дядьки на ярмарке, у которых в кармане всегда найдётся пряник для детишек.

Я замер. Карта молчала, как и положено: один человек — не отряд. Вот она, цена моей утренней заметки на подкорку. Записать-то я записал. А прочитать забыл.

— Ты чей будешь, зайчик? Заблудился? — Он сделал шаг, осторожно. — Да ты не бойся. Хоб я. Дядя Хоб, угольщик. Из Тёплого Ключа иду.

Он назвал имя. И системе было совершенно всё равно, какое.

[Петт Сухорукий]

Назвался чужим именем: «Хоб, угольщик»

Возраст: 36 · Разведчик ватаги Колченогого Гарета · Дезертир

Дипломатия 7 · Военное дело 6 · Управление 3 · Интриги 8 · Учёность 2 · Доблесть 9

Черты: Лживый, Жестокий, Пьяница · Здоровье: искалечена левая рука

Тайны: убил своего сержанта, когда бежал из ополчения · утаивает от Гарета долю добычи

Активные замыслы: Схватить мальчишку и продать — 40%

Мнение о вас: +5 («Крепкий — хорошо заплатят»)

«Хорошо заплатят».

Плюс пять. Я ему нравился. Как нравится хороший поросёнок на рынке — всей душой, искренне, и без всякой личной неприязни к поросёнку.

Замысел уже на сорока процентах. За секунду до этого его не было — а теперь стоял и приценивался.

Бежать? Взрослый с длинными ногами догонит меня шагов за двадцать, а я ещё и босиком. А если не догонит — у него лук. Пусть сейчас без тетивы, но тетива наверняка в кармане. Драться? Доблесть девять против моих шести. Даже с искалеченной рукой он сомнёт меня, как лопух.

Значит, остаётся то, что у меня получается лучше всего.

Разговор.

И вся моя хорошая речь с тезисами сдулась. Речь была для ловчих. А с людьми вроде дяди Хоба разговаривают не речами. С ними разговаривают тем, чего они боятся.

— Дядя Хоб, — сказал я и позволил голосу дрогнуть. Дрожать по-настоящему мне даже стараться не пришлось. — Я от отца сбежал. Он меня бьёт. Вот. — Я задрал рубаху и показал исцарапанное дубовой корой пузо. Свинья всё-таки пригодилась. — Я к дядьке иду, он у ловчих лорда Бракена конюхом. Там, у холма. Он меня ждёт. Он сказал, если я к вечеру не приду, он пойдёт искать. С собаками.

Расчёт был простой: если меня ждут в лагере ловчих, то меня будут искать. А разбойнику, у которого в топи сорок товарищей и одна гать, меньше всего нужны собаки рядом с этой гатью.

Улыбка «дяди Хоба» даже не дрогнула. Зато в карточке цифра прыгнула.

Активные замыслы: Схватить мальчишку и продать — 40% → 15%

Активные замыслы: Допросить мальчишку о ловчих — 60%

Отлично. Товар превратился в источник. Источники живут дольше.

— Бьёт, значит, — сочувственно протянул Петт и присел рядом на бревно. Между мной и лесом. Совершенно случайно. — Меня тоже бил. Вожжой. Раз по руке так ударил, что вон, гляди. — Он показал мне скрюченную левую руку. — С тех пор и Сухорукий. То есть… хоб, хех. Угольщик я. Хочешь?

Он протянул мне кусок сушёного мяса, тёмный и жёсткий. Я взял. Мясо было солёное и неожиданно вкусное. Это было хуже всего. С людьми, которые собираются тебя продать, легче, когда у них невкусное мясо.

Мама в Подольске такое называла «мясо по-студенчески» и пересушивала его в духовке всякий раз, когда я приезжал из Москвы. Я жевал, морщился и говорил, что вкусно. Она знала, что вру, и подкладывала ещё. Я жевал сейчас точно так же и чуть не подавился, потому что вдруг понял: подкладывать больше некому. Ни там, ни здесь. Здешняя мама осталась в Кривом Броде, тамошняя — в Подольске, на кладбище у платформы, куда я за последние пять лет съездил ровно два раза. Оба раза — проездом.

— Конюхом, говоришь, дядька-то, — жуя, продолжил Петт. — Это хорошо. Это ладно. А много их там, ловчих-то? Дядька не сказывал?

Мы говорили полчаса. Это были одни из самых странных переговоров в обеих моих жизнях. Он думал, что допрашивает наивного ребёнка. Я знал, что допрашиваю лжеца с интригами восемь, и следил за каждым словом — своим и его. Труднее всего было говорить как семилетний. Семилетние не строят фразы с придаточными. Семилетние говорят «а потом» и «а ещё», и чесать нос, и отвлекаться на жуков.

Я отвлёкся на жука дважды. Хороший был жук, зелёный, с ложным оттенком. Петт терпеливо ждал и начинал сначала.

Он получил от меня цифры — немного завышенные: «тридцать, а то сорок, и собаки с ними, большие, вот такие!» — и я развёл руки на ширину, которой позавидовал бы телёнок. Я получил от него то, чего он не заметил, что отдал.

Что их там, в топи, на старом острове с развалинами какого-то дома, «неспроста крепко сидим». Что на гати стоит дозор и что своих пускают по слову — он даже хохотнул: «а слово-то смешное, сам Гарет придумал». Что лошадей у них пять, и стоят они не на острове, а на мысу, у горелых ольх, потому что лошадь по гати не провести, а одна ещё и хромает, подкову сбила, а кузнеца где взять. И что сам он сегодня должен вернуться к закату, иначе Гарет осердится.

— А он страшный, Гарет? — спросил я. Как ребёнок. Именно так и спрашивают дети — страшный ли.

Петт перестал жевать и посмотрел в камыш.

— Страшный, зайчик. — И впервые за весь разговор не улыбнулся. — Он меня из ополчения вытащил. А теперь каждую ночь считает, сколько я ему должен. И всегда получается больше, чем вчера.

А потом он мотнул головой, словно стряхивая с неё что-то, встал, отряхнул штаны и взял меня за шиворот. Легко, одной здоровой рукой, как котёнка.

— Умный зайчик, — сказал он всё так же добро. — Да только к дядьке ты не пойдёшь. Дядьки у тебя, поди ж, и нет, а? У конюха племянник без расспросов и конягу бы помнил, как зовут. А ты так и не сказал. Ты пойдёшь со мной. Гарету тоже интересно будет про ловчих послушать. А там, глядишь, и на осенней ярмарке кто купит. На галеры такие крепенькие хорошо идут.

Активные замыслы: Схватить мальчишку и продать — 100%

Коняга. Я забыл про конягу.

В прошлой жизни меня ловили на дебатах журналисты с двумя высшими образованиями, и ни разу не поймали. А тут меня поймал неграмотный дезертир с учёностью два — на имени лошади.

Видимо, дипломатия десять — это и правда не очень много. Особенно босиком. Отцовский нож Петт нашёл сразу и сунул себе за пояс, одобрительно цокнув: «Хороший ножик. Зря детям дают». Пращу — две кожаные полоски, намотанные на предплечье под рукавом, — не заметил. Кремень с острым сколом в обмотке тоже. Руки мне он связал спереди сыромятным ремешком — ловко, зубами и одной рукой, привычно, — а свободный конец замотал себе на здоровую руку. Как собачку на поводке.

Привычно. Я запомнил и это.

И мы пошли обратно. К гати.

* * *

Петт не торопился. Из заплечного мешка он достал флягу и каждые полверсты прикладывался к ней. Из фляги пахло кислым вином. Бракенским, надо понимать, с того самого обоза. «Пьяница» в карточке стояло не для красоты.

И чем больше он пил, тем больше говорил. А потом и запел.

Песня была про мельничиху и септона, и в таких подробностях, что даже мой тридцатилетний опыт смущённо кашлянул. Петт пел фальшиво, с чувством, отбивая ритм палкой по корням, и на каждом припеве дёргал мой ремешок, чтобы я подтягивал. Я не подтягивал. Потом подтягивал — потому что понял: пока он поёт, он не смотрит на мои руки.

Так и шли дуэтом через весь ольшаник. Разбойник и его товар.

— Ты, зайчик, не дуйся, — сказал Петт после третьего куплета. — На галерах-то тоже кормят. Иногда. А море ты видел? Не видел. Вот и увидишь. Я вот не видел. Тридцать шесть лет прожил — и не видел. А ты видишь, семь лет — и уже на море.

Сделал ещё глоток.

— У меня дочка была, — сказал он вдруг. — В Холме осталась, с бабкой. Тебя помладше. Я ей зайца из лыка плёл. Теперь с одной-то рукой и не сплести. Да и дочки… — Он не договорил. Махнул флягой. — А продам мы тебя дорого, ты не бойся. Дешёвого товара не берегут. А дорогой — берегут.

Это была, наверное, самая страшная фраза, которую мне когда-либо говорили. Потому что он сказал её, чтобы меня утешить.

— А ещё, до лагеря дойдём — ты главное молчи, — продолжал он уже другим, деловым тоном. — На гати дозорные нервные, стреляют на шорох. Слово надо знать. — Он хихикнул и сделал ещё глоток. — «Колченогая кобыла». Смешно, да? Гарет придумал. Сам колченогий, и слово такое. А отвечают ему: «Зато довезёт»…

Он захохотал, так что с ольхи сорвалась сорока. Я тоже улыбнулся — искренне. Пароль и отзыв. Так, наверное, улыбаются люди, нашедшие на дороге кошелёк.

Всю дорогу я работал пальцами. Осторожно, по волоску, на каждом припеве. Кремень я достал из обмотки ещё на первой остановке, сделав вид, что чешу искусанную комарами ногу, и нога мне тут сильно помогла: чесалась она по- настоящему. Ремешок был толстым, влажным, и скол едва его царапал. Но царапал.

А в голове тем временем шла совсем другая работа.

Если Петт доведёт меня до Гарета — я товар для галер. В лучшем случае. Если я сбегу и Петт останется жив — вечером в топи будут знать, что к ловчим бежит мальчишка, который видел гать и слышал слово. Гать перекроют, слово сменят, а ватага, скорее всего, просто снимется и уйдёт в другое болото. И всё, ради чего я ушёл из дома, превратится в пустые слова семилетнего беглеца, которого отправят обратно к отцу — в лучшем случае с подзатыльником.

Значит, вариант один.

Я думал об этом спокойно. Слишком спокойно. Пока Петт пел про мельничиху, я перебирал способы, как маленький человек может убить большого. Перебирал деловито.

И вот это пугало больше, чем сам Петт.

* * *

К мысу с двумя горелыми ольхами мы вышли, когда солнце уже касалось верхушек. Фляга к тому времени опустела, песни кончились, и Петт стал злым. Он дважды дёрнул ремешок так, что я падал на колени, и оба раза потом сказал «ну-ну, зайчик» тем же голосом, каким рассказывал про дочку.

У самой воды он остановился. Из камыша на мысу фыркнула лошадь — их лошадь, из тех пяти. До гати оставалось шагов сто. До дозорных на гати — я не знал сколько. Карта молчала. Она всегда молчала про то, что было важнее всего.

Петт дёрнул ремешок, чтобы я встал рядом, и наклонился к ручью, втекавшему в топь, — зачерпнуть воды в пустую флягу. Одной рукой это делать неудобно. Он встал на колено, зажал флягу между коленями и начал возиться с пробкой, ворча под нос.

Ремешок на моих запястьях держался на нитке.

Камень лежал у моих ног. С два моих кулака, серый, окатанный ручьём, с белой жилкой поперёк. Я приметил его ещё шагов за десять и всё это время старался на него не смотреть. На всё остальное смотреть можно было. На камень — нет.

У меня была одна попытка. Точно одна. Семилетнему не дают второй попытки против взрослого мужика с ножом.

Петт справился с пробкой и потянулся флягой к воде.

Я рванул руки в стороны. Ремешок лопнул с тихим чавкающим звуком. Конец его так и остался болтаться на здоровой руке Петта, и Петт даже не успел обернуться.

Удар пришёлся чуть выше уха. Я вложил в него всё — всего себя, все семь лет приседаний, камней с речки и лазания по яблоне. И свинью. И пиявку. И «дешёвого товара не берегут». Звук был глухой и мокрый, как когда роняют тыкву.

Петт кульнулся лицом в ручей.

И тут же начал подниматься.

Это было самое страшное. В кино люди падают от одного удара и лежат спокойно, пока герой уходит в закат. А Петт возился в воде, хрипел, шарил здоровой рукой по камням, и из пробитой головы по воде ползла рыжая лента. Фляга, покачиваясь, поплыла к топи. Он подтянул колено. Опёрся на локоть. Повернул ко мне мокрое лицо с совершенно безумными глазами.

Улыбки в них больше не было. Ни доброй, ни какой.

— Ты… сучонок…

Отцовский нож торчал у него за поясом, рядом с его собственным. Я выдернул тот, что был ближе. Длинный, петтовский.

И сделал то, что нужно было сделать.

Рука у него дёрнулась ещё дважды — искалеченная, левая. Скрюченные пальцы сжались и разжались, словно хотели доплести того самого зайца из лыка. Затихли.

И стало тихо. Настолько тихо, что я услышал, как где-то в топи начинают свою вечернюю службу лягушки. Им было совершенно всё равно. Как и системе, каким именем ты назовёшься.

Потом я долго стоял на коленях у ручья, и меня рвало. Материной лепёшкой, сыром, петтовским сушёным мясом, желчью. Мясо вышло последним, и это почему-то было самое тяжёлое. Руки тряслись так, что я дважды уронил нож в воду, пытаясь его отмыть. На третий раз просто оставил его лежать на дне и смотрел, как вода сама делает свою работу.

Тело семилетнего ребёнка не спрашивало у тридцатилетнего циника, как ему реагировать. Оно реагировало само. И наверное, правильно делало.

[Первое убийство]

Петт Сухорукий мёртв. Убит: вами.

Опыт: Военное дело +20 («Устранение вражеского разведчика»)

Личная доблесть: 6 → 7

Стресс: 0 → 18

Опыт плюс двадцать. Окно висело перед глазами — аккуратное, с ровными строчками. Мне захотелось его ударить. Я даже махнул рукой — и рука прошла насквозь, конечно.

Стресс восемнадцать. Ни одна моя черта не запрещала мне убивать. А стресс всё равно накапал. Видимо, система принимала в расчёт не только меня, но и то, что мне семь.

Или, может, просто знала меня лучше, чем я сам.

Когда руки перестали дрожать, я сделал то, что делают на месте происшествия люди, которым ещё жить. Достал из воды нож. Забрал отцовский. Забрал из его мешка три серебряных оленя и горсть меди, завязанные в тряпицу и засунутые на самое дно, под запасные обмотки. Та самая доля, что он утаивал от Гарета. Обмотки я тоже забрал. Сухие.

И ещё в мешке лежал заяц. Маленький, с ладонь, сплетённый из лыка неумело, косо, одно ухо длиннее другого. Одной рукой и зубами — как он вязал мне запястья.

Зайца я забирать не стал. Положил обратно в мешок. Подумал — и сунул Петту за пазуху.

А с шеи снял шнурок со свинцовой бляшкой: кривая подкова, грубо процарапанная шилом. Знак ватаги, надо понимать. Колченогая кобыла.

[Получено: 3 серебряных оленя, 11 медных звёзд]

Тело я стащил в камыш, в сторону от гати. Семилетний мальчик тащит взрослого мужика по грязи за ворот куртки, пятясь задом, скользя, падая, вставая. Если бы не «Сильный» в карточке — не справился бы. Спасибо, система. Очень нужная черта.

Чёрная вода сомкнулась над рыжей щетиной не сразу. Сначала из топи поднялись пузыри, долго, словно болото пробовало его на вкус. А потом всё. Камыш качнулся и выпрямился. Будто ничего и не было.

На мысу снова фыркнула лошадь. Возможно, та самая, хромая, со сбитой подковой. Никто не пришёл посмотреть, что её беспокоит.

* * *

А потом я развернулся и пошёл на юго-восток. В темноту, на метку, по карте: десять шагов — окно, десять шагов — окно.

Не думать. Идти. Думать буду потом.

Не думать не получалось. Во тьме каждый куст опирался на суковатую палку. Каждая сорока хохотала его голосом. Дважды я слышал за спиной протяжное «за-а-айчик» и дважды оборачивался с ножом. А за спиной был только лес, и карта показывала только лес, и только лес там и был.

В прошлой жизни у меня был психотерапевт. Один раз, после выборов, которые мы выиграли слишком грязно даже по моим меркам. Он сказал тогда, что человек может всё про себя понимать и всё равно чувствовать то, что чувствует. Что понимание — это зонтик, а не крыша.

Хороший был психотерапевт. Дорогой. Просто про то, что зонтик не спасает от камня, он ничего не сказал.

Метка ловчих приближалась мучительно медленно. Двенадцать километров. Десять. Восемь. В какой-то момент я сел отдохнуть и проснулся от холода через час, свернувшись клубком в корнях, с ножом в кулаке. Не помнил, как заснул. Зато помнил, что мне снилось: мать кладёт лепёшку на лавку и говорит что-то, а я не слышу что. И во сне мне было жаль, что не слышу. А проснувшись — уже нет.

Снова шёл. Переходил вброд какой-то ручей, вода в нём была ледяная и пахла железом, и я долго тёр в ней руки, хотя они давно уже были чистые. Продирался сквозь орешник. Обходил спящую деревню — и не обошёл: меня зачуяли собаки, и на лай из крайней избы высунулась старуха с лучиной.

Мы смотрели друг на друга через плетень. Мальчишка в грязи по уши, с двумя ножами за поясом. И старуха в ночной рубахе.

— Семеро с тобой, дитятко, — сказала она наконец. И захлопнула ставню.

У неё не было карточки. Она не назвала себя. И на секунду мне показалось это самым справедливым, что случилось со мной за всю ночь.

* * *

Когда небо на востоке посерело, я поднялся на пологий бугор и увидел дым. Несколько тонких серых столбиков над лесом. Костры. И за ними, на лысом холме, — старое сохлое дерево с одной толстой веткой, торчащей в сторону, как перекладина.

Висельный холм. Название, что и говорить, обнадёживающее. А со стороны костров тянуло кашей и дымом, и где-то сварливо тявкали собаки, и скребли котёл. Ничего вкуснее этого запаха я в жизни не нюхал. Ни в этой, ни в той.

Я спустился к краю леса, и в ту же секунду из рассветного сумрака кто-то рявкнул хриплым спросонья голосом:

— А ну стой! Стой, щенок, стреляю!

И тут моя голова, которая всю ночь повторяла одно и то же, выдала самое глупое, что могла:

— Колченогая кобыла!

Из кустов показался наконечник стрелы, а за ним — конопатый парень в ловчей куртке с очень сонным и очень изумлённым лицом.

— Чего?

— Ничего, — сказал я. — Это не вам. Это им.

И поднял руки. В одной всё ещё был зажат шнурок с кривой подковой.

Парень посмотрел на подкову. Стрела медленно опустилась к земле.

— Сержант! — заорал он через плечо, не сводя с меня глаз. — Сержант, тут… тут пацан!

И тогда я впервые за сутки улыбнулся.

Дошёл.

Глава 5. Первое впечатление

Меня притащили в лагерь за шиворот, как котёнка.

Часовой — долговязый парень с копьём и прыщавой шеей — не стал слушать ни слова. Зато увидел два ножа у меня за поясом, и два ножа сразу перекочевали к нему. Зато увидел свинцовую бляшку в моём кулаке — и вот тут перестал ухмыляться.

Лагерь спал. Два десятка коней стояли у коновязи, по краям тлели костры, на земле вокруг них валялись тела, закутанные в плащи. Посередине — единственный шатёр, низкий, выцветший. Над ним на шесте висело мокрое от росы знамя: красный жеребец на золоте.

Из шатра вышел человек, на ходу подтягивая ремень. Высокий, широкоплечий, чёрные волосы коротко стрижены, седина на висках. Лет тридцати пяти. Лицо тёмное, угловатое, перечёркнутое старым шрамом от скулы до подбородка. Он двигался так, как двигаются люди, для которых тело — рабочий инструмент: ничего лишнего, ничего случайного.

— Это ещё что?

— У края леса поймал, сир, — часовой втолкнул меня вперёд. — С ножами. И вот с этим.

Он протянул бляшку. Рыцарь взял её двумя пальцами, повернул к свету костра. Потом посмотрел на меня — сверху вниз, долго, с таким выражением, будто прикидывал, выдержит ли сук на холме такого крепкого мальчишку.

И вдруг усмехнулся, слегка поклонившись — насмешливо:

— Сир Ормонд Риверс, к услугам вашей милости. А ваша милость, стало быть, кто такие и какого хрена бродите с разбойничьими знаками вокруг моего лагеря?

Шутка. Для него — шутка. А для меня это был первый за двое суток взрослый, который не собирался меня продавать. По крайней мере, пока.

[Сир Ормонд Риверс]

Возраст: 34 · Бастард · Рыцарь на службе дома Бракен, капитан ловчих

Дипломатия 6 · Военное дело 14 · Управление 5 · Интриги 4 · Учёность 3 · Доблесть 19

Черты: Храбрый, Честный, Гневливый, Упрямый

Командир: Лесной воитель, Выносливый

Тайны: истинный отец — покойный лорд Блэквуд (сам Ормонд не знает)

Мнение о вас: −5 (Наглый щенок)

Я споткнулся на строчке «Тайны». Перечитал. Бастард Блэквуда — капитан ловчих у Бракенов. И сам не знает.

Карточку я закрыл очень быстро. Как закрывают чужое письмо, когда в комнату входит хозяин.

Доблесть девятнадцать. Это я понял и без цифр: у него даже пояс подтягивался так, будто ремень боялся порваться.

— Аскелад из Кривого Брода, сир, — сказал я и тоже поклонился. Без насмешки. — А брожу я к вам. Знак я снял с разведчика Колченогого. Вчера на закате. Его звали Петт Сухорукий, и он сейчас лежит в топи с проломленной головой. Это его нож, — я кивнул на часового. — Длинный.

Сир Ормонд перестал усмехаться.

Вокруг нас уже собирались люди — заспанные, в расстёгнутых стёганках, с любопытством на лицах. В одном из них я узнал всадника, который вчера кружил с разъездом у самого края топи и не заметил гати в тридцати шагах от себя.

— Петт Сухорукий, — повторил рыцарь. — С искалеченной левой рукой. Рыжий.

— С шрамом над левым глазом, — кивнул я. — И пьяный.

— Его лицо было в списке у кастеляна, — сказал он наконец не мне, а своим. — Дезертир. Второй человек у Гарета. — И снова мне: — И кто же ему проломил голову? Твой отец?

— Я.

Кто-то в толпе фыркнул. Кто-то выругался себе под нос. Сир Ормонд просто смотрел. Так, наверное, смотрят на лошадь, которая вдруг заговорила.

И я перешёл к делу, пока он не успел решить, что я вру.

— У Гарета сорок человек, сир. Не больше сорока двух. Сидят на острове посреди топи, там развалины старого дома. На остров ведёт гать — камыш и жерди, в два шага шириной. Вход — на песчаном мысу с двумя горелыми ольхами, в часе ходьбы от дороги на Тёплый Ключ. Там же у них кони, пять голов. На гати дозор. Пароль — «Колченогая кобыла». Отзыв — «Зато довезёт». Петт должен был вернуться вчера к закату. Не вернулся. Значит, дня через два, а то и раньше, Гарет начнёт думать, что не так. И уйдёт.

Тишина была такая, что слышно было, как трещит костёр.

— Семилетка, — сказал тот самый всадник, что проехал вчера мимо гати. — Сир, это же семилетка. Может, его сам Гарет подослал? Заведёт нас в болото — и постреляют, как уток…

Вопрос был справедливый. Я бы сам его задал.

— Может, — сказал я, не отводя глаз от сира Ормонда. — Поэтому по гати я пойду первым. А вы — в двух шагах за мной, с мечом. Если я вру — вы успеете.

На этот раз никто не фыркнул.

Сир Ормонд смотрел на меня. На бляшку в своей ладони. Потом — на холм, на сохлое дерево с толстой веткой.

— Если ты соврал, парень, — сказал он спокойно, без угрозы, — я тебя повешу вон на том суку. И не посмотрю, что тебе семь.

— Справедливо, сир.

Он хмыкнул.

— Улит! Поднимай людей. Седлаемся. А этому… — он махнул рукой в мою сторону, — дайте пожрать. На нём лица нет.

[Сир Ормонд Риверс: мнение о вас изменилось]

−5 → +5 (Наглый щенок; Смелый)

План сир Ормонд составил за время, пока я доедал вторую миску каши. Каша была пустая, пригорелая, с угольками. Я съел бы и котёл.

Десять всадников под началом Улита — сухого жилистого ветерана с дублёным лицом, — идут к мысу, берут лошадей и встают у входа на гать. Чтобы то, что побежит с острова, побежало прямо на копья. Пятнадцать пеших — в кольчугах и стёганках, с короткими копьями, топорами и пятью арбалетами, — идут по гати на рассвете, когда над топью лежит самый плотный пар, а дозорные самые сонные. Впереди — я. За мной, в двух шагах, как и договаривались, сир Ормонд. Остальные стерегут лагерь.

Вышли мы за полночь. Я полдороги проспал в седле перед Улитом, прислонившись к его кольчуге, и во сне мне снился ручей и рыжая щетина под водой.

Проснулся я вовремя.

У мыса дело заняло не больше минуты. Двое коноводов ватаги спали под обгоревшими ольхами, и Улит с двумя парнями снял их, даже не доставая мечей. Я видел только тени и слышал только два коротких хрипа. Профессионалы. Не то что я у ручья.

Потом сир Ормонд тронул меня за плечо. Один раз. И я ступил на гать.

* * *

Топь дышала.

Иначе не скажешь. Под жердями что-то булькало и вздыхало, камыш шуршал без ветра, в тумане вокруг то и дело плескало, и пахло так, что слезились глаза. Гать прогибалась под ногами на каждом шагу, и каждый шаг мог стать последним: влево и вправо — чёрная вода без дна.

За мной шли пятнадцать взрослых мужиков в железе — и не издавали ни звука. Я слышал только дыхание сира Ормонда за спиной — ровное, глубокое. И чувствовал лопатками его меч.

На карте метка ватаги висела всё на том же месте. А рядом с ней, впервые, загорелась вторая — наша.

Отряд (сир Ормонд Риверс) · 16 · движется

Шестнадцать. Система посчитала и меня.

Оклик раздался из тумана шагах в десяти. Сонный, ленивый:

— Кто?

У меня пересохло во рту. Петт называл отзыв, но не называл, кто какой голос должен услышать. Детский? Откуда на гати ребёнок?

Я понизил голос, насколько мог, и сделал его сиплым — как у простуженного парня, который полночи бродил по болоту.

— Колченогая кобыла.

Пауза. Длинная и тонкая.

— …Зато довезёт. Петт, ты, что ли? Гарет тебя…

Он не договорил. Сир Ормонд скользнул мимо меня, так быстро и так бесшумно для своих размеров, что я даже не успел увидеть удара. Услышал только всплеск. И второй — когда второй дозорный, спавший рядом, попытался вскочить.

Рыцарь обернулся. В тумане я не видел его лица — только белые зубы, оскаленные в ухмылке.

— Не соврал, — шепнул он. — Дальше позади меня.

Остров вырос из тумана через сотню шагов — горбатый и чёрный, с остатками каменных стен и десятком шалашей вокруг них. Тлели костры. Кто-то храпел. Где-то плакала женщина — тихо, на одной ноте. Давно. Баба из Тёплого Ключа, надо понимать.

Сир Ормонд поднял руку. Пятнадцать человек растеклись с гати на берег левее и правее, без команд, без суеты. Арбалетчики присели за камнями. Рыцарь обернулся ко мне и кивнул на камыш: сиди тут.

И махнул рукой.

* * *

Когда я потом пытался вспомнить эту схватку, в памяти всплывали не события, а обрывки. Как в плохо смонтированном фильме.

Щёлк арбалетов — пять раз, почти слитно. Чей-то вопль, оборвавшийся бульканьем. Разбуженные люди, выскакивающие из шалашей, — кто с топором, кто с пустыми руками, кто со спущенными штанами. И копья ловчих, встречающие их одно за другим, деловито, как сено вилами.

Это была не битва. Это была резня. Первые секунды.

А потом ватага опомнилась.

Они были дезертирами, но дезертирами из настоящего войска. Кто-то гаркнул из развалин, и на месте толпы возник корявый, дырявый, но строй: человек пятнадцать спинами к стене, щиты, копья, два лука за спинами. Ловчие упёрлись в них, как в забор. Кто-то из наших упал со стрелой в бедре. Кто-то закричал.

И в самой гуще стоял сир Ормонд. Он не фехтовал — он рубил. Тяжёлым полуторным мечом, от плеча, со скучным лицом плотника, который колет дрова и думает об обеде. За десять ударов сердца он прорубил в их строю дыру, и ловчие полезли в неё, как вода в пробоину.

Я сидел в камыше, вцепившись в пращу, и смотрел не на бой. Я смотрел на карту.

И потому увидел то, чего не видел никто.

Отряд (ватага Колченого Гарета) · ~24 · в бою

Отряд (ватага Колченого Гарета) · ~11 · движется на восток

Метка раскололась надвое. Меньшая ползла прочь от острова — не к нашей гати, а на восток, через топь, туда, где по моим представлениям не было ничего, кроме воды.

Вторая гать. Конечно. Кто сидит в болоте с одной дорогой.

Уходил Гарет. А с ним сто серебряных оленей за его голову.

Я выскочил из камыша и побежал к драке.

Это была самая идиотская вещь, которую я сделал за две жизни. Мимо уха что-то свистнуло. Какой-то мужик с топором развернулся ко мне, увидел ребёнка, разинул рот — и получил копьё в бок от кого-то, кого я не разглядел. Я пробежал мимо и даже не успел испугаться. Испугался я потом, вечером, когда снимал рубаху и нашёл в рукаве дыру от стрелы.

— Сир! — заорал я так, что чуть не порвал горло. — Сир Ормонд! Гарет уходит! На восток, через топь! У них вторая гать!

Он услышал. Обернулся — весь в чужой крови, с безумными светлыми глазами на тёмном лице. На одно мгновение я увидел, как в них борется недоверие с тем, что мальчишка уже один раз оказался прав. И второе победило.

— Бейлон! Харди! Джот! За мной! — и мне: — Веди!

Оставив добивать строй остальным, он с тремя людьми рванул за мной в обход развалин. Я бежал по карте — самым коротким путём к точке, где двигающаяся метка сходила с острова. И вылетел к воде ровно в тот момент, когда последний из уходящих — коренастый, в хорошей кольчуге, тяжело приволакивающий правую ногу, — ступал на жерди.

Колченогий.

Он обернулся на шум. Увидел меня. И на секунду — всего на секунду — замер, потому что мальчик семи лет в болоте на рассвете — это не то, что ожидаешь увидеть.

Мне хватило этой секунды.

Камень из пращи ударил его в колено — в то самое, больное. Целился я в грудь. Руки тряслись так, что вышло ниже. Повезло.

Гарет взвыл и рухнул с жердей в воду. Десять его людей впереди на гати остановились, обернулись — и тут из-за моей спины вылетел сир Ормонд с тремя ловчими.

На узкой гати, где двоим не разойтись, неважно, сколько вас. Важно, кто стоит первым. Первым стоял сир Ормонд.

Через минуту всё было кончено. Гарета вытащили из воды за шиворот — так же, как меня притащили в лагерь.

[Битва на Камышовом острове: победа]

Отряд «ватага Колченого Гарета» уничтожен.

— Опыт: Военное дело +60 (Участие в битве; Разведка решила исход)

— Земля под ногами: Болота 1/5

— Личная доблесть: 7 → 8

Гарета повесили к полудню.

Не на острове — сир Ормонд хотел, чтобы это видели. Его везли через топь на волокуше, связанного, с раздробленным коленом, и он всю дорогу молчал. Только один раз, когда волокушу тряхнуло на кочке, открыл глаза, нашёл меня взглядом среди всадников и смотрел. Без злобы. С каким-то тупым удивлением.

Я выдержал этот взгляд. Не потому, что был такой твёрдый. Потому что знал: отвести глаза сейчас — значит, отводить их потом всю жизнь.

Висельный холм оправдывал своё имя. Старый дуб на вершине, голый с одной стороны, будто его когда-то обожгло молнией, и толстый горизонтальный сук, отполированный верёвками до блеска. Внизу собрались люди — крестьяне из двух ближних деревень, кто-то из Тёплого Ключа, женщины, дети. Пришли посмотреть. В деревнях мало развлечений.

Сир Ормонд не стал говорить речей. Он вообще не любил говорить, как я понял потом. Он просто сказал: «Колченогий Гарет. Дезертир, вор, убийца. Именем лорда Талли», — и кивнул Улиту.

И Гарет закачался на суку рядом с теми двумя, кого поймали живыми на острове.

Кто-то в толпе засвистел. Кто-то перекрестился семиконечной звездой. Баба из Тёплого Ключа — та самая, что плакала ночью на острове, — подошла к дубу, плюнула под ноги повешенному и ушла, не оглядываясь.

Я смотрел на тела и ждал, что почувствую что-нибудь. Страх, жалость, гадливость. Хоть что-то.

[Стресс] 18 → 21

Причина: Свидетель казни. Вы стали её причиной.

Три пункта. Меньше, чем за Петта. Значит, привыкаю.

От этой мысли мне стало хуже, чем от самих тел.

* * *

Лагерь ловчих свернули к вечеру. Добыча с острова оказалась жалкой — пара мешков зерна, три бочонка дрянного эля, ворох тряпья, оружие, которое и оружием-то назвать было стыдно. Серебро нашли только у Гарета: кожаный мешочек, зашитый в подкладку, а в нём сорок с чем-то оленей. Сир Ормонд пересчитал их сам, при всех, и отдал Улиту на раздел.

Меня позвали, когда я помогал конюху чистить лошадей. Не потому что заставили. Потому что лошади — единственное в этом лагере, что не задавало мне вопросов.

Сир Ормонд сидел у костра на седле, вытянув ноги к огню. Кольчугу он снял, и без неё оказался не таким огромным — просто очень широким, очень жилистым человеком с белыми шрамами на предплечьях. На коленях у него лежал мешочек.

— Садись, — сказал он.

Я сел.

— Лорд Талли назначил за голову Гарета сто оленей. — Он подбросил мешочек на ладони, и тот звякнул. — Голову лорду не везти, хватит слова. Это слово — моё. А награда твоя. Здесь двадцать. Остальное выплатят в Риверране, когда я туда доберусь, если не забуду, а я не забуду.

Он протянул мне мешочек.

Двадцать серебряных оленей. Отец не держал в руках столько за всю жизнь. Сто оленей — это корова, лошадь, новая крыша, зерно на три голодных года, приданое для Мэгги и ещё останется. Это было ровно то, что я обещал себе, уходя из дома. Обеспечить их.

Ну вот. Обеспечил. Можно идти назад.

Я не взял мешочек.

— Сир, — сказал я. — Отдайте их моему отцу. Уот, деревня у Кривого Брода, ферма с ямой для зерна. Вы его найдёте. Сир Харлан его знает, он ходил с ним в набор.

Сир Ормонд поднял бровь.

— А ты?

— А я хочу служить.

Я репетировал эту фразу всю ночь, пока шёл через лес. Вышло всё равно не так, как репетировал: голос дал петуха на слове «служить», и Улит у котла отвернулся, чтобы не заржать.

Но сказал.

Сир Ормонд молчал. Спросил — не с насмешкой, как утром, а как-то очень устало:

— Сколько тебе лет, мальчик?

— Семь, сир.

— Семь. — Он покачал головой. — В семь лет я воровал яблоки в саду у септона и думал, что вырасту и стану лордом. Потом мне объяснили, что ублюдки лордами не становятся. Тебе этого никто не объяснил?

— Объяснили, сир. Я не поверил.

Он фыркнул. Засмеялся — коротко, лающе, и сам, кажется, удивился этому смеху.

— Не поверил он… — Ормонд снова подбросил мешочек и спрятал его за пазуху. — Ладно. Деньги твоему отцу передам. Сам. А ты… Улит! — Сержант поднял голову от котла. — Мальчишка будет при лошадях. Кормить, как всех. Бить, как всех. Если сбежит — не искать.

— Не сбегу, — сказал я.

— Все так говорят, — ответил Ормонд. — Иди спать, Аскелад. Завтра выступаем на Кривой Брод, а оттуда — в Риверран. Посмотришь, как живут благородные. Тебе понравится. Мне вот до сих пор нравится.

По его лицу было непонятно, шутит он или нет.

* * *

Спать я ушёл к лошадям. Под попоной было тепло, пахло сеном и конским потом, и где-то рядом хрупала овсом рыжая кобыла, на которой меня везли через топь. Я лежал, смотрел в чёрное небо между ветвями ольхи и разбирал сообщения, которые система вываливала на меня весь день и которые я до сих пор откладывал.

[Наставник]

Сир Ормонд Риверс может стать вашим наставником в Военном деле.

Условие: мнение о вас не ниже +20. Текущее: +25.

Эффект: опыт Военного дела +25% пока он рядом.

[Мнение изменилось]

— Уот (отец): +35 → +10. «Сбежал из дома». «Прислал деньги» (ожидается).

— Джейна (мать): +40 → +5. «Сбежал из дома».

— Тоб (брат): +20 → +30. «Доверил тайну».

— Хэммонд (староста): −10 → −25. «Опасный свидетель исчез».

[Итоги]

Военное дело: 3 (опыт 92/100)

Земля под ногами: Болота 1/5 — +5% к скорости отряда на болотах, вы не теряетесь в тумане на знакомой топи.

Интриги: 6. Дипломатия: 11 (+1 — «Убедил рыцаря»).

Стресс: 21/100.

Мать — с сорока до пяти.

Я закрыл окно и лёг на другой бок.

Утром выяснилось, что рыжая кобыла ночью сжевала мою единственную обмотку.

Глава 6. Чужой двор

Каменную Изгородь я увидел на шестой день пути — и сначала принял её за холм.

Серый, длинный, неровный горб над излучиной реки, поросший по склонам терновником. Только подъехав ближе, я понял, что «холм» сложен из камня: стены шли не по кругу, как в книжках, а ломаной линией, следуя за гребнем, и кое-где их подпирали древние валуны — огромные, в два человеческих роста, обтёсанные так давно, что края их скруглились, как обмылки. Они стояли вдоль стены через равные промежутки, будто кто-то задолго до Бракенов вкопал здесь каменный частокол, а Бракены просто заложили промежутки кладкой.

Отсюда и имя. Изгородь из камня.

— Первые Люди ставили, — сказал Улит, заметив, куда я смотрю. Сержант за шесть дней обратился ко мне ровно дважды, и оба раза по делу. — Говорят, тут было капище. Потом пришли андалы, капище снесли, а камни оставили. Камни — они полезные.

Прагматизм андалов меня порадовал. Свои люди.

Над воротами висело знамя: красный жеребец, вставший на дыбы, на золотом поле. Тот же жеребец был на щитах у часовых, на попонах коней у коновязи, на дверях кузницы и, как я позже выяснил, на ночных горшках в господских покоях. Бракены очень любили своего жеребца.

— На нужнике тоже есть, — сказал Улит, перехватив мой взгляд. — Проверишь — не ори. Там дыра под ним.

Вассалы у Бракенов были.

* * *

Двор встретил нас шумом, вонью и полным равнодушием.

Если Кривой Брод был деревней, то замок был городом, втиснутым внутрь стен: кузница, пекарня, пивоварня, псарня, казармы, амбары, колодец с журавлём, два двора — нижний и верхний, — септа с семиугольной крышей, старая квадратная башня, новая круглая башня, и между всем этим — люди. Сотни людей. Прачки с корзинами, мальчишки с вёдрами, солдаты, играющие в кости на ступенях казармы, кузнецы, повара, собаки, куры, свиньи и, конечно, лошади.

Лошадей было больше всего.

Бракены разводили коней. Это было их богатство, их гордость и их главный товар: боевые жеребцы с Каменной Изгороди шли по всем Речным землям и даже на Простор. Конюшни занимали весь нижний двор — длинные бревенчатые сараи под тёсовыми крышами, с отдельными денниками для господских скакунов и общими стойлами для рабочих лошадей. Над всем этим стоял густой, тёплый, сладковатый запах навоза и сена, который я потом научился не замечать — примерно через месяц.

В этом королевстве я и должен был теперь жить.

Сир Ормонд спрыгнул с коня, бросил поводья первому попавшемуся конюху и, не оглядываясь, пошёл к верхнему двору — докладывать. Его люди рассыпались кто куда: одни в казарму, другие к пивоварне, третьи сразу к девкам. Через минуту я остался посреди двора один, с рыжей кобылой в поводу, и никому до меня не было никакого дела.

Это было даже хорошо. Первое правило нового места: сначала смотри, потом говори.

И довольно быстро понял, что здесь есть одна серьёзная проблема.

* * *

Система показывала мне человека, когда он мне представлялся. Не когда я узнавал его имя от других — я проверял ещё в деревне: можно было сто раз слышать, что старосту зовут Хэммонд, но пока он сам не сказал мне «я Хэммонд», окно не открывалось. Нужна была личная церемония. Имя, отданное мне в руки.

В деревне это работало прекрасно. В деревне все друг другу представляются, потому что все друг другу ровня. Маленький мальчик спрашивает: «А как тебя зовут, дяденька?» — и дяденька, умилённый, называет имя.

Здесь так не работало.

За первый же час я заметил во дворе с полдюжины людей, которые явно стояли выше прочих: рыцарь в синем плаще, который прошёл через двор так, будто двора не существовало; пожилая дама в сопровождении двух служанок; толстый мужчина с цепью на шее, перед которым кланялись даже солдаты; седой человек в серой мантии и с цепью из разных металлов — мейстер, понятно; совсем молодой парень в красном дублете с вышитым жеребцом, вокруг которого крутились три мальчишки моих лет в таких же дублетах попроще.

Никто из них не скажет «а меня зовут так-то» мальчику-конюху. Ни один. Лорды не представляются конюхам. Это не грубость — это просто устройство мира. Чтобы представиться, надо признать, что ты существуешь для собеседника. А конюх для лорда не существует. Конюх — это функция. Как ворота или колодец.

Обидно было до слёз. Как стоять у прилавка с пряниками, когда в кармане ни медяка.

Зато нижний этаж открылся мне сразу и полностью.

— Эй, малой! Ты чей? Ормондов, что ли? — Ко мне вразвалку подошёл парень лет четырнадцати, с соломой в волосах и вилами на плече. — Кобылу-то не держи, в третий денник её. Я Дик. Дик-Ухо. А тебя как?

[Дик-Ухо]

Возраст: 14 · Конюх

Дипломатия 7 · Военное дело 2 · Управление 3 · Интриги 9 · Учёность 0 · Доблесть 6

Черты: Любопытный, Болтливый, Трусливый

Тайны: подслушивает господ и продаёт сплетни кухарке за пироги

Мнение о вас: +5 (Новенький)

Интриги — девять. Как у меня в лучшие годы. И тайна — подслушивает. Ухо, значит. Ясно, почему Ухо.

Очень полезный человек.

— Аскелад, — сказал я. — Ормондов, да.

— Чудное имя, — Дик хмыкнул. — Ну, пошли, Чудное Имя, покажу, где спать будешь.

К вечеру у меня было одиннадцать карточек. Все конюхи, оба кузнеца, подмастерье шорника, две прачки и старый Мартин — главный конюший, кривоногий, как табуретка, седой человек, который, по слухам, умел разговаривать с лошадьми и не умел разговаривать с людьми.

[Мартин Подкова]

Возраст: 58 · Главный конюший дома Бракен

Дипломатия 3 · Военное дело 5 · Управление 11 · Интриги 2 · Учёность 4 · Доблесть 8

Черты: Терпеливый, Честный, Нелюдимый · Талант: Объездчик

Мнение о вас: 0

Честный. Нелюдимый. Управление одиннадцать. Человек, который знает своё дело и не лезет в чужие. Работать на такого — счастье, лишь бы не мешать.

Я лежал в ту ночь на сеновале над денниками, слушал, как внизу вздыхают и переступают кони, и рисовал в голове схему.

Кто тут решает, кто шепчет тому, кто решает, у кого ключи от кладовых и кто с кем спит. Это я и начал собирать. По сплетне за раз. Сплетни на конюшне раздают даром, только успевай уши подставлять.

Официальная иерархия Каменной Изгороди была простой. На вершине — лорд Бракен. Под ним — его семья: жена, наследник, младшие сыновья. Под ними — кастелян, который командует гарнизоном, когда лорда нет; стюард, который ведёт хозяйство; мейстер, который ведёт письма, лечит и учит детей; септон, который молится. Ниже — рыцари: домашние, что живут в замке, и земельные, что держат собственные башни и приезжают по зову. Ниже — оруженосцы и пажи, дворянские дети на воспитании. Ниже — латники. Ниже — слуги. На самом дне, под слугами, под собаками, где-то между навозом и соломой, — конюшата.

То есть я.

А реальная иерархия? Я пока не знал. Но кое-что уже понимал. Мейстер сидит на письмах — а значит, знает всё, что знает лорд, и раньше лорда. Стюард сидит на деньгах — а значит, перед ним кланяются солдаты, хотя он ни разу в жизни не держал меча: толстый с цепью, вот он кто. И Дик-Ухо, который подслушивает под дверьми и продаёт сплетни за пироги, знает о делах этого замка больше, чем половина рыцарей.

Доступ к базе данных. Мне нужно было придумать, как получить доступ.

Я уснул, так ничего и не придумав. А утром случай решил за меня.

* * *

— Умеешь держать язык за зубами? — спросил сир Ормонд вместо приветствия.

Он стоял в дверях конюшни, ещё серой от раннего света, и качал на пальце тот самый свинцовый шнурок с подковой, который я снял с Петта.

— Умею, сир.

— Увидим. — Он подбросил бляшку и поймал. — Знаешь, что это такое?

— Знак ватаги?

— Знак ватаги — таких же на острове нашли ещё двенадцать, — согласился он. — А ещё на острове нашли пять лошадей с клеймом Каменной Изгороди под гривой. Не украденных — украденных стали бы искать. Списанных. В той самой книге, что лежит в замке, они числятся павшими от колики. За прошлую зиму.

Сир Ормонд кивнул, как будто это молчание что-то доказало.

— Кто-то в этом замке продаёт лошадей дезертирам, — сказал он, не понижая голоса, но и не повышая. — А дезертиры на этих лошадях грабят деревни лорда Бракена. И кто бы это ни был, он сидит не в конюшне. Конюх не спишет лошадь из книги. Понимаешь?

— Понимаю, сир.

— Я вчера докладывал лорду про Гарета. Про лошадей не сказал. В зале было двадцать человек, а я не знаю, который из них слушает лучше других. — Он сунул мне в руки бляшку и сложенный вчетверо листок пергамента, запечатанный каплей воска без всякой печати. — Писал септон в Тёплом Ключе, под мою диктовку. Передашь лорду. Лично в руки. Не стюарду, не мейстеру, не кастеляну. Лорду.

— А почему я, сир? — спросил я, хотя уже знал ответ.

— Потому что на мальчишку-конюха никто не посмотрит. А если пойду я, смотреть будут все. И потому что ты умеешь говорить со старшими так, что тебя дослушивают. Не знаю, где ты этому научился, и знать не хочу. Но пригодится.

[Получено поручение: «Лично в руки»]

Передать письмо и улику лорду Бракену, минуя посредников.

Награда: мнение сира Ормонда +10. Провал: −15.

И вот оно, подумал я, шагая через нижний двор с письмом за пазухой. Решение вчерашней задачи. Поручение «лично в руки» — это не просто поручение. Это пропуск. На время, пока письмо у меня, я не конюх. Я гонец. А гонец имеет право переспросить: «Вы точно тот, кому письмо?»

Не потому что он наглый. Потому что такова процедура.

Все любят процедуру. Особенно самые гордые.

Первое препятствие ожидало меня у дверей верхнего двора. И оно было толстым, с цепью на шее.

— Куда? — Стюард даже не повернул головы. Он пересчитывал бочки, которые сгружали с телеги, и делал зарубки на дощечке. Две должности, подумал я, и одна и та же дощечка с зарубками. Хэммонд сплюнул бы от зависти.

— К лорду Бракену. С поручением от сира Ормонда Риверса.

Тут он всё-таки повернулся. Взгляд скользнул по мне сверху вниз — солома в волосах, чужая рубаха, босые ноги — и не нашёл ничего, на чём стоило бы задержаться.

— Давай сюда. И проваливай.

Он протянул ладонь. Два солдата у дверей лениво переглянулись. Дик-Ухо, кативший мимо тачку с навозом, вдруг замедлился и насторожил своё знаменитое ухо.

Вот тут, понял я, можно всё и проиграть. Если спорить со стюардом, как спорят мальчишки, — с дрожащим голосом и слезами — меня просто выкинут. Если отдам письмо — провалю первое же поручение человека, который единственный в этом замке считает меня человеком. А стюард — если вдруг именно он списывает лошадей из книги — прочитает, понимающе хмыкнет и бросит листок в огонь.

Нет. Тут нужна была процедура.

Я поклонился. Низко, по всем правилам — Уилла-повитуха научила меня кланяться септону, а тут всё то же самое, только чуть ниже.

— Простите, милорд, — сказал я чётко, на весь двор, как говорил когда-то на митингах без микрофона. — Сир Ормонд велел отдать это лорду Бракену лично в руки и никому больше. А если кто-то захочет взять вместо лорда — велел спросить имя, чтобы доложить, кому отдал. Как вас зовут, милорд?

«Милорд» было враньём. Стюард не был лордом и никогда им не станет. Но толстые люди с цепями очень любят, когда их путают с лордами. А вторая часть фразы ставила его в вилку. Взять письмо — значит назвать себя и стать человеком, который забрал личное письмо лорду вопреки воле капитана ловчих. При свидетелях.

Стюард побагровел. Солдаты у дверей вдруг очень заинтересовались своими копьями.

— Я, сопляк, — процедил он, — Огден Мур, стюард Каменной Изгороди. И лордом меня не зовут, чтоб ты знал. Всё, что идёт лорду, вот уже двадцать лет идёт через мои руки…

[Огден Мур]

Возраст: 49 · Стюард Каменной Изгороди

Дипломатия 8 · Военное дело 1 · Управление 14 · Интриги 7 · Учёность 9 · Доблесть 2

Черты: Честолюбивый, Чревоугодник, Дотошный

Тайны: нет известных

Мнение о вас: −10 (Дерзкий конюх)

Тайн нет. Управление четырнадцать, дотошный. Я почувствовал что-то вроде разочарования — и тут же себя одёрнул. Дотошный стюард без тайн — это не плохая новость. Это новость отличная. Значит, лошадей из книги вычёркивает не он. И значит, когда лорд спросит с него за пропавших коней, стюард Мур перевернёт весь замок вверх дном, лишь бы найти, кто запачкал его чистенькие зарубки.

Честолюбивый педант — лучший охотник на вора, чем любая стража. Из него получится прекрасный союзник. Вот только мнение — минус десять, и с этим придётся что-то делать. Потом.

— Спасибо, мастер Мур, — сказал я смиренно и не сдвинулся с места. — Значит, сиру Ормонду так и сказать: письмо лорду взял стюард Мур, а лорду оно не нужно?

Стюард посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом человека, который только что узнал, что сено умеет разговаривать. И не ответил. Он просто отвернулся, махнул дощечкой в сторону дверей и буркнул солдату:

— Проведи в зал. И смотри, чтоб ничего не спёр.

Первая дверь открылась.

Зал оказался меньше, чем я думал, и темнее. Длинный каменный мешок с узкими окнами под потолком, копоть на балках, тростник на каменном полу и один стол на помосте — господский. За ним завтракали.

Массивный человек лет сорока пяти, рыжебородый, с шеей как у быка, в центре стола. Рядом — женщина с усталым красивым лицом. По правую руку — тот самый парень в красном дублете, которого я видел вчера во дворе: семнадцать лет, красивый, скучающий, с тем самым ленивым презрением во взгляде, которое бывает только у семнадцатилетних и только у наследников. По левую — мальчишка лет двенадцати, такой же рыжий, как отец. Дальше — мейстер, два рыцаря и пажи, которые подливали вино.

Солдат довёл меня до помоста, буркнул: «От сира Ормонда, милорд», — и отступил, будто не хотел иметь к этому никакого отношения.

Вот он, момент.

Десять шагов от двери до помоста. Ноги были ватные, а в животе урчало так, что, кажется, слышал весь зал.

Я поклонился и протянул письмо — не массивному рыжебородому, а парню в красном дублете.

— Милорд Лукас? Сир Ормонд велел передать вашему батюшке…

Лукас — имя, которое Дик-Ухо мимоходом бросил вчера вечером, когда рассказывал, что младший лордёныш опять загнал пони. Младшего. Двенадцатилетнего. А если что-то и бесит семнадцатилетнего наследника больше, чем конюх за столом, — так это конюх, который путает его с младшим братом.

Наследник даже не посмотрел на письмо. Он посмотрел на меня — и в глазах его ленивое презрение впервые сменилось настоящим чувством.

— Лукас — вон тот рыжий сопляк, — отчеканил он, кивнув через стол. Младший фыркнул в кубок. — А я сир Аммон Бракен, наследник Каменной Изгороди. Запомни, если в твоей голове есть чем запоминать.

И всё. Для него — ставить на место наглого мальчишку. Для меня — имя, отданное в руки.

[Сир Аммон Бракен]

Возраст: 17 · Наследник Каменной Изгороди · Посвящён в рыцари в этом году

Дипломатия 9 · Военное дело 8 · Управление 4 · Интриги 6 · Учёность 5 · Доблесть 13

Черты: Гордый, Страстный, Романтичный

Тайны: тайная переписка с Бетани Блэквуд (любовная)

Мнение о вас: −10 (Перепутал с братом)

Я чуть не выронил письмо.

Блэквуд. Наследник Бракенов пишет любовные письма девушке из дома, с которым его семья режется тысячу лет. Из дома, чьи люди четыре года назад жгли Кривой Брод и зарубили Кривого Тима на моих глазах.

Ромео, чтоб его. И страстный в придачу.

За такое здесь убивали. И первым — того, кто знает.

Этот факт отправился на самую дальнюю полку. Рядом с отцом сира Ормонда.

А тем временем массивный рыжебородый человек поставил кубок и протянул руку.

— Давай, что там у тебя.

Ход номер два. Самый опасный. Перепутать дважды подряд — это уже не случайность, это насмешка, а за насмешку над лордом конюха порют на конюшне его же вожжами. Поэтому — никаких имён. Только процедура.

Я не двинулся. Вместо этого снова поклонился, ещё ниже, и сказал, не поднимая глаз:

— Простите, милорд. Сир Ормонд велел только лорду Бракену в руки. А я вас никогда не видел. Вот уже один раз ошибся. Если ошибусь снова, сир Ормонд меня… — Я не договорил и совершенно непритворно сглотнул. Руки дрожали по-настоящему, никакого театра. Семилетнее тело боялось больше, чем я.

На секунду в зале стало тихо. А потом рыжебородый захохотал — громко, от души, хлопнув ладонью по столу так, что подпрыгнули тарелки.

— Слышал, Аммон? Он тебя с мальцом перепутал, а меня не узнал вовсе! Ормонд себе верного пёсика привёз, мал как кролик, а хватка бульдожья! — Он вытер глаза. — Хамфри Бракен, мальчик. Лорд Каменной Изгороди и всего, что ты видишь с её стен. Можешь спросить мейстера, он подтвердит. Теперь давай, пока не утонул в собственном поту.

[Хамфри Бракен]

Возраст: 46 · Лорд Каменной Изгороди · Вассал Риверрана

Дипломатия 7 · Военное дело 13 · Управление 12 · Интриги 10 · Учёность 6 · Доблесть 15

Черты: Амбициозный, Алчный, Гневливый, Жизнерадостный · Талант: Конезаводчик

Должники: сир Харлан Олдфорд (300 драконов), ещё трое

Активные замыслы: «Прибрать Кривой Брод» — 25%

Мнение о вас: +5 (Рассмешил)

Прибрать Кривой Брод.

Мою деревню. С моим отцом, матерью, Тобом, Мэгги, мельницей, старостой Хэммондом и ямой для зерна. Заложенную старым сиром Харланом вот этому весёлому рыжебородому человеку, который только что смеялся до слёз.

Двадцать пять. Пока.

Я поднялся на ступеньку помоста и вложил в тяжёлую веснушчатую ладонь письмо и свинцовую подковку.

Лорд Бракен вскрыл листок ногтем, пробежал глазами — и веселье сошло с его лица. Он перечитал. Повертел в пальцах подковку. Положил её на стол очень аккуратно. Пока.

— Мура ко мне, — сказал он тихо, и один из пажей сорвался с места бегом. — С книгой. И Мартина с конюшни. И закройте ворота. До вечера никто не выезжает.

И только потом снова посмотрел на меня.

— Ормондов малец, так? Тот, что нашёл гать? — Я кивнул. — Хорошо. Ступай. И надейся, чтоб про эту бумажку никто, кроме нас с тобой, в замке не узнал.

[Поручение выполнено: «Лично в руки»]

— Сир Ормонд Риверс: +25 → +35

— Лорд Хамфри Бракен: +5 → +10 (Исполнительный)

— Интриги: опыт +15 («Имя, отданное поневоле»)

Конокрада нашли к вечеру.

Им оказался помощник конюшего — не Мартина, а его заместителя по табунам на дальних лугах, который три зимы подряд докладывал о падёже, и мейстер слушно вносил его слова в книгу. Стюард Мур перелопатил записи за пять лет, сравнил падёж на дальних лугах с падежом на ближних — и нашёл, как и обещала его карточка, с дотошностью человека, чьи зарубки посмели испачкать. На дальних лугах лошади дохли вчетверо чаще. Такая вот гибельная трава росла там, видимо.

Вешать его не стали. Его спросили, кому ещё он продавал коней. Занимался этим сир Аммон, в подвале старой башни, и расспрашивал долго. Дик-Ухо доложил мне об этом перед сном со сдержанным восторгом человека, для которого сплетня — и хлеб, и искусство. А ещё он сказал, что весь замок теперь знает: конокрада сдал ормондов малец. Тот, что перепутал наследника с Лукасом.

История про имена понравилась замку больше, чем история про лошадей. Конюхи пересказывали её три дня и каждый раз прибавляли по рыцарю. К пятнице я уже назвал «Лукасом» самого лорда Хамфри и остался жив.

В ту ночь я снова лежал на сеновале и чертил карту влияния. Теперь в ней было что положить.

Лорд Хамфри Бракен жил не с земли, а с лошадей и с дачи в долг. Лошади приносили серебро, серебро он ссужал обедневшим соседям под залог деревень, а деревни, если сосед не платил, становились его. Старый рецепт. В моём мире так скупали заводы в девяностые. Зачем воевать за землю, если её можно взять за неуплату?

Блэквуды, насколько я мог судить по застольным разговорам, которые пересказывал Дик, жили иначе: старая кровь, старые боги, старые обиды, и от долговых расписок Бракенов их тошнило. Драться с ними в открытую лорд Хамфри не мог: король Эйгон не любил, когда лорды жгли друг другу деревни, а лорд Талли не любил, когда его заставляли выбирать между двумя сильнейшими вассалами. Поэтому война шла втихую: набеги, «разбойники», «дезертиры», пожары, в которых никто не виноват. И на стыке этих двух невойн лежала ничейная полоса сира Харлана, старого, бездетного и по уши в долгах.

А в верхних покоях Каменной Изгороди наследник этого всего писал любовные письма врагу.

Интересная партия. Совсем не такая простая, как казалась из Кривого Брода.

У входа в конюшню скрипнула дверь. В проёме, чёрный на фоне дворового факела, стоял сир Ормонд.

— Спишь? — спросил он в темноту.

— Нет, сир.

— Правильно. — Он помолчал. Мне показалось, что он усмехается. — Сир Аммон спрашивал сегодня, чей это сопляк путает его с братом. Я сказал — мой. Он сказал, что тебя надо выпороть. Я сказал, что сам разберусь.

Я не ответил. Вопроса не было.

— Поэтому завтра на рассвете, — продолжил сир Ормонд, — ты во дворе у оружейной. Возьмёшь там деревянный меч. И будешь бегать с ним вокруг колодца, пока не упадёшь. А потом встанешь и будешь бегать снова. И все в замке увидят, что я тебя выпорол.

— Спасибо, сир, — сказал я. И сказал совершенно искренне.

Он фыркнул и ушёл.

Колодец во дворе был шагов сорок в обхвате. Это я выяснил утром. На девятом круге.

Глава 7. Деревянный меч

Деревянный меч весил как настоящий.

Это было первое, что я узнал об оружии в этом мире. Учебные мечи в Вестеросе делали из дуба, а в дол клинка заливали свинец — чтобы рука привыкала к весу стали. И чтобы синяки были настоящие. Второе, по-моему, считалось даже важнее первого.

В первый день я его даже не поднял.

То есть поднял, конечно, — «Сильный» в карточке делал своё дело. Но сир Ормонд не собирался учить меня им махать. Он собирался учить меня с ним бегать. Вокруг колодца в нижнем дворе, как и обещал. Десять кругов. Двадцать. Потом столько, сколько нужно, чтобы я упал лицом в грязь у колодезного жёлоба, а солдаты на ступенях казармы захохотали и стали делать ставки, встану ли я до того, как кто-нибудь допьёт кружку.

Я вставал. Кружки допивали медленнее, чем я вставал. К концу первой недели на меня перестали ставить: неинтересно.

Сир Ормонд учил странно. Он почти ничего не объяснял — только показывал, а потом смотрел, как я повторяю. Если повторял неправильно, бил плоской стороной своего деревянного меча по тому месту, которое ошиблось. Нога стоит не так — по ноге. Локоть торчит — по локтю. Смотришь на его меч вместо его плеч — по лбу. Бил не сильно. Ровно так, чтобы тело запомнило надолго.

Методика считалась мягкой. Дик-Ухо по секрету рассказал мне, как мастер на всех оружиях сир Гарлан учил пажей в верхнем дворе: там по лбу били ребром. Дворянских детей, между прочим. Отцы их за это и присылали.

Скоро я заметил другое. Ормонд учил меня не так, как учат рыцарей. Ни одного удара с коня, ни одного упражнения со щитом в строю. Он учил меня драться там, где дрался сам: в лесу, в тесноте, на неровной земле. Как ставить ногу на корень. Как держать спину к стволу. Как бить снизу, когда противник выше и тяжелее.

— Рыцарей пусть рыцари учат, — сказал он однажды, когда я решился спросить. — Тебя никто в рыцари не посвятит. А посвятит — так ты всё равно будешь драться не на турнирах. На турнирах дерутся те, кому денег не жалко. А настоящая драка всегда в грязи. Или в кустах. Или на гати, где двоим не разойтись. Помнишь гать?

Я помнил гать.

И понимал теперь, почему в его карточке стояло «Лесной воитель». Система не просто давала перки за уровни — она фиксировала то, кем человек уже стал. Вся жизнь сира Ормонда прошла по лесам и болотам за чужими ватагами, и теперь это было записано в нём навсегда.

Меня ждал тот же путь. Только я собирался пройти его с картой в голове.

* * *

Улит вернулся на десятый день моих занятий.

Он въехал в ворота с двумя ловчими и пустыми седельными сумками, спешился, прошёл к сиру Ормонду — и только потом, уже вечером, нашёл меня у денников. Постоял. Помолчал. Сказал своим скрипучим голосом:

— Отдал отцу твоему. Двадцать. Остальные сир везёт из Риверрана к зиме.

И пошёл прочь.

— Улит. — Он остановился. — Что он сказал?

Сержант сосредоточенно подумал, словно вспоминал что-то давнее.

— Ничего. Дважды. Потом мать твоя вышла. Та спросила, кормят ли тебя. Я сказал — кормят. Она заплакала. А брат твой сказал сказать тебе, что камень седой и что ты поймёшь. Я не понял. — Он пожал плечами. — Всё.

И ушёл уже окончательно.

Камень седой. Седой камень. Тоб давал знать, что Хэммонд сидит тихо. Что рычаг работает. Мой тринадцатилетний брат, который таскал мешки на мельнице и не умел ни читать, ни писать, давал мне отчёт. Уложившись в одну фразу, через чужого человека, так, чтобы тот не понял.

Я сидел на сене и смотрел в пол, и в глазах щипало — наверное, от сенной пыли.

[Мнение изменилось]

— Уот (отец): +10 → +25. «Прислал деньги».

— Джейна (мать): +5 → +15. «Жив и сыт».

— Тоб (брат): +30 → +35. «Мы одна команда».

Мы одна команда. Этого модификатора я раньше не видел.

Я же ничего к ним не чувствую, напомнил я себе. Это чужие люди, которым я просто кое-что пообещал. Обещания надо выполнять, иначе тебе перестанут верить. Вот и всё.

А в глазах щипало от пыли.

* * *

К середине осени я обегал колодец сто раз подряд, не упав. К зиме сир Ормонд впервые встал напротив меня с мечом — и я впервые продержался против него целых три удара сердца, прежде чем оказался на спине с деревяшкой у горла.

И как раз тогда, лёжа в снегу, я увидел окно.

[Военное дело: 3 → 4]

Ваш уровень остаётся «ужасным». Но вам доступен первый перк ветки «Стратегия».

— Чтение поля — метки отрядов на карте показывают состав: конница, пехота, стрелки.

— Ученик — опыт от наставника +25%.

— Твёрдая нога — личная доблесть +2 на неровной земле.

Раздумывать не пришлось. Доблесть — это меч в руке одного человека. Ученик — ускорение, которое кончится вместе с наставником. А видеть состав вражеского отряда за десятки километров — это то, чего в этом мире нет ни у одного командира. Ни у лорда Бракена. Ни у короля.

[Перк получен: Чтение поля]

Я тут же открыл карту. Отряд в замке — сотня с чем-то человек, и рядом с цифрой теперь стояли три маленьких значка: конская голова, копьё и лук. Конницы — сорок. Копий — шестьдесят. Стрелков — двадцать.

А далеко на северо-западе, у самого края стокилометрового круга, висела метка побольше. Древо Воронов. И конницы там стояло вдвое больше, чем в Каменной Изгороди.

Интересно, подумал я, лёжа в снегу с деревяшкой у горла. Интересно, знает ли об этом лорд Хамфри.

— О чём задумался? — проворчал сверху сир Ормонд. — Ты мёртв. Мёртвые не думают. Вставай.

* * *

Пажи приходили на конюшню каждое утро, как стихийное бедствие по расписанию.

Их было восемь — сыновья земельных рыцарей и мелких лордов, присланные в Каменную Изгородь учиться дворцовому обхождению, верховой езде и тому, что в моём мире называлось «нетворкингом». Самыму младшему было девять, самому старшему — тринадцать, и этим старшим был Лукас Бракен, младший сын лорда, тот самый рыжий сопляк, с которым я нарочно перепутал его брата. Пажом он не был — сыновья лордов не прислуживают в собственном замке, — но учился с ними, ездил с ними и командовал ими.

Пажи требовали лошадей. Пажи требовали, чтобы лошадей подали быстрее. Пажи требовали, чтобы подпруга была затянута туго, а потом — чтобы ослаблена, потому что лошадь фыркает. Пажи не знали ни одного конюха по имени и принципиально обращались ко всем «эй, ты».

Ко мне они обращались по-другому. Ко мне они обращались «Лукас-Аммон».

История про имена прилипла ко мне крепче смолы. «Эй, Лукас-Аммон, кто я такой? Не перепутаешь?» — и дружный хохот. В первый раз это было даже забавно. В сотый — уже нет. Но тут ничего не поделаешь: когда ты умно поступаешь с людьми, которые выше тебя, они очень не любят об этом вспоминать. И спешат превратить тебя в анекдот. Анекдот безопасен.

Я терпел. Пажи орали, как гуси на выгоне, и примерно так же умно. Один раз Робин так увлёкся, что наступил в ведро с водой для коней и полдня ходил с хлюпающим сапогом. Я не засмеялся. Это было самое трудное за весь день.

Проблема была в другом. Проблема была в теле.

Восьмилетнему телу, которое полгода бегало вокруг колодца и получало деревяшкой по лбу, были совершенно безразличны мои соображения насчёт терпения. Оно хотело драться. Вскипало от каждого «Лукас-Аммон», сжимало кулаки, краснело ушами. Гормоны — такая же система, только без окошек.

И однажды, в апреле, оно меня переиграло.

* * *

Утро было сырое, двор раскис после ночного дождя. Я нёс два ведра от колодца к денникам, когда из конюшни высыпали пажи, уже верхом, и впереди всех — Робин.

Робин был вторым после Лукаса. Не по старшинству — ему было десять, — а по тому месту, которое занимает в любой стае тот, кто ржёт громче всех над шутками вожака. Он сам представился мне ещё осенью — важно, насмешливо, передразнивая того самого сира Аммона: «Робин Пайпер, сын лорда Розовой Девы. Запомни, если в твоей голове есть чем запоминать». Пажи тогда чуть не попадали с коней.

[Робин Пайпер]

Возраст: 10 · Паж в Каменной Изгороди · Третий сын лорда Пайпера

Дипломатия 4 · Военное дело 3 · Управление 2 · Интриги 3 · Учёность 2 · Доблесть 6

Черты: Жестокий, Трусливый, Завистливый

Мнение о вас: −15 (Насмешка над моим сеньором)

Жестокий и трусливый. Худшее сочетание из возможных: такие бьют только слабых и только при свидетелях, которые за них.

Робин придержал пони возле меня и с лёгкостью, какая даётся долгими тренировками, пнул правое ведро сапогом. Ведро вылетело из руки, вода окатила меня до пояса.

— Ой, — сказал Робин. — Лукас-Аммон обмочился.

Пажи заржали. Лукас, придержав коня чуть поодаль, усмехнулся и ничего не сказал. Он вообще редко что-то говорил. За него говорили другие.

Я поставил второе ведро на землю. Поднял первое. Повернулся к колодцу.

Это был правильный ход. Единственно правильный. Уйти — значит проглотить и лишить их зрелища. Зрелище без жертвы не смешно. Через неделю им стало бы скучно.

Но Робин не прочёл тот же учебник, что и я. В его учебнике зрелище надо было довести до конца.

Он спрыгнул с пони, догнал меня в два шага и толкнул в спину. Не сильно — десятилетний мальчик, пусть и на два года старше, не мог толкнуть сильно мальчишку с пометкой «Сильный». Я лишь переступил. Но тут тело, полгода натаскиваемое на одно и то же, сделало это само.

Нога назад, в грязь, там, где твёрдо. Поворот. Ведро в руке пошло по дуге само собой, как пошёл бы деревянный меч, и донным ребром вошло Робину под колено. Тот вскрикнул и сел прямо в лужу у колодезного жёлоба. Туда, где полгода назад падал лицом я.

На секунду вокруг стало тихо. А потом с лошадей поскакали ещё двое.

Первый — крупный тёмный парень лет одиннадцати, на голову выше меня. Он шёл прямо, расставив руки, как борец, и я сделал то, чему меня учили всю зиму: противник выше и тяжелее — бей снизу. Поднырнул под руки, плечом в живот, ногу за его ногу — и он лег рядом с Робином, только спиной. Грязь плеснула во все стороны.

Второй посмотрел на первого, потом на меня, потом на Лукаса — и остановился.

Робин сидел в луже и держался за нос. Между пальцами текло красное — видимо, падая, попал им в край жёлоба. И плакал. Громко, навзрыд.

И в эту самую секунду — я это очень хорошо помню — адреналин схлынул, и вернулся Макс. Тридцатилетний политтехнолог, который стоял посреди замкового двора в теле конюха, с пустым ведром в руке, над двумя избитыми дворянскими сынками. На глазах у всего двора.

Он посмотрел на ситуацию и очень спокойно, очень отчётливо сказал себе одно слово.

И слово это было непечатное.

Лукас Бракен тронул коня и подъехал ближе. Посмотрел на Робина, на меня, снова на Робина. И впервые за всё время сказал мне что-то сам.

— Тебе конец, конюх, — сказал он. Без злобы. С интересом.

И уже через весь двор, от оружейной, шёл к нам мастер на всех оружиях сир Гарлан — не торопясь, вразвалку, похлопывая себя по бедру деревянным мечом. Как идут люди, которым некуда спешить, потому что они всё равно успеют.

Сир Гарлан даже не стал спрашивать, что случилось. Он посмотрел на лужу, на двух пажей в ней, на кровь у Робина под носом и на меня — неприлично чистого, если не считать воды по пояс. Расклад был очевиден. И чей бы виной он ни был, приговор был также очевиден.

— К столбу, — сказал он солдату за спиной и кивнул на меня. — Двадцать. И позови лекаря для молодого Пайпера.

Двадцать плетей — это много. Для взрослого мужика — спина, которая заживает месяц. Для восьмилетнего — спина, которая может не зажить вовсе, если в раны попадёт конюшенная грязь. А она попадёт — тут везде конюшенная грязь.

Я не побежал. Бежать было некуда, и все это понимали. Солдат взял меня за плечо почти аккуратно, и мы пошли к столбу у казармы, и двор замер в приятном ожидании.

До столба мы не дошли.

— Это мой человек, Гарлан.

Сир Ормонд вышел из дверей казармы, на ходу застёгивая пояс. Небритый, сонный, в простой рубахе — и всё равно самый большой человек на дворе.

— Твой человек, — без выражения повторил сир Гарлан, — разбил нос сыну лорда Пайпера. На глазах у лорда Лукаса.

Тонкость: «лорда Лукаса». Не «мальчишки», не «младшего Бракена». Сир Гарлан ставил факт в правильный контекст. Хороший пресс-секретарь бы из него вышел.

— Вижу, — сказал сир Ормонд. — И за это он получит. От меня. И прямо сейчас.

Он не спрашивал разрешения. И сир Гарлан, который стоял выше в иерархии замка, но ниже на голову, помедлил, прикинул — и махнул рукой. Разбирайся.

Разбирался сир Ормонд своим поясом. Десять ударов, при всём дворе, у того же колодца. Бил он сильно — так, чтобы никто из смотрящих не усомнился, что бьёт всерьёз. И только я чувствовал, что удары приходятся плашмя, широкой частью ремня, без пряжки и без ребра. Больно — адски. Но кожа цела.

Двадцать плетей превратились в десять ударов ремнём. В таких вещах на дворе разбирались все, и потому двор разошёлся слегка разочарованным.

Я не закричал ни разу. Не из гордости — просто знал, что крик сделает сцену лучше для зрителей. А мне не нужны были довольные зрители.

[Мнение изменилось]

— Робин Пайпер: −15 → −50. «Унизил меня». «Кровная обида».

— Сир Аммон Бракен: −10 → −20. «Конюх, который забылся».

— Сир Ормонд Риверс: +35 → +30. «Доставил хлопот».

— Новый модификатор у пажей Каменной Изгороди: «Драчун с конюшни» (−10).

Стресс: 21 → 28. Причина: публичное унижение.

Минус пятьдесят. Кровная обида. У десятилетнего сына лорда, у которого впереди целая жизнь, чтобы её помнить.

А Венс — тот крупный, что лёг спиной в лужу, — в списке даже не появился. Система не знала, как его зовут: он мне ни разу не представился. Но вряд ли его мнение сильно отличалось от Робинова.

Лукаса в списке тоже не было. И это было интереснее всего.

* * *

Вечером сир Ормонд сам мазал мне спину гусиным жиром из глиняной банки. Мазал грубо, по-солдатски, и молчал так долго, что я решил: разговора не будет.

Разговор был.

— Знаешь, почему я стал капитаном ловчих? — спросил он, закрывая банку.

— Потому что вы лучший в лесу, сир.

— Потому что в двенадцать лет я избил племянника лорда Бракена. Того, старого. Вот на этом самом дворе. Он назвал мою мать одним словом, и слово было верное, а я всё равно сломал ему руку. Рука срослась. А меня на следующий день отправили в леса, к ловчим. Думали, не вернусь. А я вернулся. И полжизни прожил в топи. Даже дома нет. — Тот племянник теперь сидит в совете лорда. И всякий раз, когда меня прочат на что-то лучшее, он вспоминает про руку. Тридцать лет вспоминает.

— Ты сегодня выиграл драку, — сказал сир Ормонд. — Хорошо выиграл, кстати. Снизу, как я учил. И проиграл всё остальное. Пайпер вырастет. Венс вырастет. Лукас вырастет. Они все будут рыцарями и лордами, станут сидеть за столами и решать, кого вешать, кого нанимать. А ты будешь стоять перед ними с шапкой в руках. Всегда. Рассчитаться с ними на равных ты не сможешь никогда, понимаешь? Никогда. У них есть всё, у тебя — ничего. Поэтому в каждой драке с ними проигрываешь ты. Даже когда выигрываешь.

В прошлой жизни у меня был старший партнёр, дед, который вёл кампании ещё в девяностые. Он повторял одно и то же: «Избирателя нельзя побеждать в споре. Победишь — он запомнит, что чувствовал себя дураком, и проголосует против тебя из чистой вредности. Надо, чтобы он проиграл наедине с собой — и думал, что сам до всего додумался».

Я всегда считал это цинизмом. А это была просто техника безопасности.

И вот теперь, лёжа на животе с пылающей спиной, я наконец понял, в чём ошибся. Все эти месяцы я думал, что играю в стратегию. А играл не я — играло тело. Полгода меня учили отвечать на удар ударом, и я научился. Отлично научился. А ударом отвечать было нельзя.

Значит, надо было отвечать чем-то другим.

У пажей было всё — имена, отцы, земли. А вот чего у них не было, так это денег. Настоящих, своих, в кармане. Сыновья рыцарей на воспитании жили на всём готовом и не держали в руках и десятка серебряных оленей. Как и конюхи, впрочем. Как и солдаты, и прачки, и половина рыцарей. Весь этот замок жил в долг до награды, до урожая, до турнира, до войны. А деньги сидели в трёх местах: у лорда, у стюарда и в сундуке у ключника.

И ещё — у меня. Вдалеке ехали из Риверрана восемьдесят оленей награды за Колченого Гарета. И не все они, решил я в ту ночь, должны уйти в Кривой Брод.

Прости меня, отец. Стартовый капитал нужен сейчас. Корова подождёт.

[Урок усвоен]

«Выиграть драку у того, кто выше тебя, — значит проиграть».

Интриги: опыт +20. Стресс: 28 → 23.

Доступно новое действие: «Дать в долг». Должники получают модификатор «В долгу у вас».

Сир Ормонд давно ушёл. За стеной фыркали лошади. Спина горела.

Под утро в денник просунулась голова Дика-Уха. В руке у него была плошка с гусиным жиром — для спины.

— На, — сказал он. — Мажь. — Помолчал, шмыгнул носом. — Слушай. А у тебя медяков нет взаймы? Я в кости продулся. До жалованья жрать нечего.

Я сел на соломе.

— Сколько?

Глава 8. Медяки и проценты

Деньги из Риверрана пришли в начале лета — с опозданием на полгода, как и положено деньгам, которые лорды обещают чужим людям.

Сир Ормонд сам за ними не ездил. Деньги привёз купец из Девичьего Пруда, которому стюард лорда Талли дал поручение вместе с десятком других платежей по всем Речным землям. Купец отсчитал восемьдесят серебряных оленей на стол в казарме, взял с сира Ормонда расписку — крестик и оттиск пальца — и уехал, не дождавшись обеда.

А я стоял у стены и смотрел на них.

Восемьдесят оленей. Это было приятно.

— Пятьдесят — отцу, — сказал я, когда сир Ормонд поднял на меня взгляд. — С Улитом, если можно. Тридцать я себе оставлю.

Рыцарь хмыкнул.

— И что ты будешь делать с тридцатью оленями, конюх? Меч купишь? На меч не хватит. Девку? Рановато.

— Растить, сир.

— Растить, — повторил он. — Деньги не репа, мальчик. Они не растут. Они заканчиваются.

Я не стал спорить. Рыцарь, который прожил тридцать четыре года и ни разу не держал в руках больше ста оленей разом, был абсолютно прав — в своём мире. В его мире деньги приходили с добычей и уходили в тавернах. Между этими двумя событиями ничего не происходило.

А в моём мире между ними происходило всё.

Сир Ормонд подвинул ко мне три стопки по десять монет. Посмотрел на них. Взял одну монету обратно.

— За хранение, — сказал он, и в глазах у него что-то мелькнуло. — Растить так растить.

Я улыбнулся. Кажется, впервые за всё время в этом замке.

Двадцать девять оленей. Хорошо. Первая сделка без комиссии не бывает. Первым моим клиентом стал Дик-Ухо.

Дело было так. Жалованье конюхам в Каменной Изгороди платили дважды в год: после жатвы и после весенней выбраковки жеребят. Между этими днями конюхи жили на хлебе, каше и слабом эле, что давала кухня, а всё остальное — кости на ступенях казармы, девки в речной деревне под стенами, новая рубаха, пирог с мясом — всё это покупалось в долг друг у друга. Долги записывали в голове, в голове же и путали, и наставал день жалованья, а самым частым звуком в конюшне становился звук зубов, вылетающих из чьего-то рта.

Типичная добанковская экономика. Ей не хватало только одного — банкира.

Дик проиграл в кости три оленя сержанту из лордовой стражи, а сержант был из тех, кто собирает долги сапогами. До жалованья оставалось три месяца, до сапог — дня два.

— Дам тебе три, — сказал я, и Дик уставился на меня, как на говорящую лошадь. — Вернёшь после жатвы четыре. До жатвы — в залог твой нож. И ещё кое-что.

— Чего ещё?

— Уши, — сказал я. — Всё, что ты слышишь под дверьми до жатвы, сначала несёшь мне. Потом уже кухарке.

Дик помолчал. Интриги девять скрипели в нём почти слышно.

— А если не верну?

— Тогда нож мой, — сказал я. — А сержант узнает, что ты ему заплатил не своими. И что ты продаёшь кухарке про него. Это тоже залог, Дик.

Он побелел. Покраснел. Потом снял с пояса нож и протянул мне.

[Действие: «Дать в долг»]

Дик-Ухо получает 3 серебряных оленя. Возврат: 4 оленя к жатве.

Залог: нож · Новый модификатор: «В долгу у вас» (+10)

Дик-Ухо: доступно действие «Попросить слухи».

Плюс десять мнения за долг. Любопытно. Система считала, что люди любят своих кредиторов. В принципе, на короткой дистанции — правда. Человек, которого спасли от сержантских сапог, благодарен. А вот когда настанет срок отдавать…

Старая истина: дай человеку в долг — и он тебя полюбит. Дай слишком много — и он тебя убьёт. Нужно было найти середину.

Я её нашёл за месяц.

Маленькие суммы. Короткие сроки. Обязательный залог — и залог обязательно личный: нож, гребень, оберег, вещь, без которой человек не совсем человек. Не для того, чтобы продать, а для того, чтобы человек каждое утро помнил, что его вещь у меня. И никаких процентов с тех, кто занимал на еду или на лекаря. Только с тех, кто на кости и на девок. Это была не благотворительность. Это был пиар. Мой банк должен был выглядеть честным, иначе первый же обиженный побежит жаловаться к Мартину Подкове, а Мартин честный. И не любит людей.

К жатве у меня было двенадцать должников. Восемь конюхов, два кузнечных подмастерья и два солдата из гарнизона. И ещё один очень интересный человек, которого я должником не считал. Сержант лордовой стражи, которому Дик заплатил моими тремя оленями, как-то вечером сам пришёл на конюшню, постоял, помялся — и попросил пять. На лекаря для жены.

Дал без процентов. Сержанты нужны всем.

[Итоги сезона]

Капитал: 29 → 41 серебряный олень (включая ожидаемые возвраты)

Должников: 12 · Невозвратов: 1

Управление: 9 → 10

Идея с кольчугами пришла из соседнего денника.

Точнее, из соседнего с конюшней сарая, где солдаты гарнизона по вечерам чистили снаряжение. Осень в Речных землях была сырой, и сталь ржавела быстрее, чем люди успевали её тереть. Кольчуга — это тысячи колец, и каждое надо было протереть песком и тряпкой, потом маслом, потом снова тряпкой. Часа три на одну рубаху, если делать на совесть. Рыцарям это делали оруженосцы, а солдаты тёрли сами и ругались так, что лошади прядали ушами.

А на смотре сир Гарлан тыкал пальцем в рыжее пятно и списывал с жалованья звезду.

Я помнил, как это делали в моём мире. Не потому, что читал монографии по средневековому быту, — потому, что как-то вёл кампанию мэра маленького городка с реконструкторским фестивалем, и на этом фестивале бородатый дядька в кольчуге целый час рассказывал мне про бочку. Обычную бочку. Кольчугу внутрь, туда же песок с уксусом или с отрубями, крышку наглухо — и катай. Кольца трутся о песок и друг о друга и чистят себя сами. Четверть часа — и рубаха блестит. Катать может любой ребёнок.

Именно так, любой ребёнок.

В Вестеросе про бочку, наверное, тоже знали — где-нибудь в богатых замках, у фениксовых лордов с десятками оружейников. Но в Каменной Изгороди кольчуги тёрли руками. Потому что так тёрли отцы. И потому, что час солдатского времени ничего не стоил — его уже оплатил лорд.

Нет, подумал я. Час солдатского времени стоил солдату очень дорого. Это был час, который можно было провести в таверне. Или в костях. Или с девкой в речной деревне.

А то, что человек тратит на таверну и девок, можно продать.

* * *

Бочку я купил у пивовара за два оленя — старую, в которой тот держал солод. Песок с реки был бесплатным. Отруби — из той же конюшни, из лошадиного корма, и Мартин Подкова сам выделил мне мешок из подмоченных, которые всё равно шли свиньям. Он так и не спросил, зачем. Честный и нелюдимый — вторая черта иногда полезнее первой.

Рабочие руки нашлись сами. На кухне и на конюшне жило десятка полтора детей от семи до десяти лет — дети прачек, сироты, дети солдатских вдов. Их все гоняли, никто не кормил сверх поставленного, и за медяк в день они готовы были катать бочку от рассвета до заката. За медяк и кусок сала — тем более.

Бригадиром я поставил Дика. У Дика был лужёный голос, долг в четыре оленя и талант знать, кто из солдат в ближайшие дни идёт на смотр.

Оставался самый тонкий момент. Клиенты.

Солдаты не отдадут кольчугу восьмилетнему конюху. Кольчуга для солдата — это как машина для таксиста: и работа, и жизнь, и самое дорогое, что у него есть. Доверие нужно было заработать. А если доверие негде заработать, его нужно взять в аренду у того, кому уже доверяют.

Сержант Колин, тот самый, чья жена поправилась на мои пять оленей, принёс свою кольчугу первым. Бесплатно, разумеется. Вернее, в счёт процентов, которых я с него не взял. Два мальчишки покатали бочку по двору туда-сюда, и через четверть часа я вытряхнул из неё на рогожу кольчугу, которая сияла так, будто её только что выковали.

Сержант Колин поднял её, повертел, потрогал пальцем кольца и некоторое время молчал.

А потом сказал слово. Непечатное. Но с таким восхищением, что к вечеру о бочке знала вся казарма, а к утру — и прачки.

К вечеру у меня была очередь.

[Нововведение: «Бочка»]

Чистка кольчуги: 3 часа → ¼ часа.

Известность в Каменной Изгороди: низкая → умеренная

Учёность: опыт +10 · Управление: опыт +15

Цену я поставил низкую: два медяка за рубаху. Глупо задирать цену на то, что человек может сделать сам: надо брать так, чтобы ему было стыдно тереть самому. Два медяка стоила кружка плохого эля. Три часа тёрки против кружки плохого эля. Арифметика была доступна даже для солдата.

За месяц через бочку прошли почти все кольчуги гарнизона. Ко второму месяцу бочек стало три, а к нам потянулись оруженосцы домашних рыцарей: сирам было всё равно, кто и как чистит их железо, а оруженосцы готовы были платить своими за свободный вечер.

А однажды, уже поздней осенью, к бочкам пришёл сам Лукас Бракен.

Он пришёл один, без свиты, с кольчужной рубахой через плечо — лёгкой, на подростка, с выбитым на пряжке жеребцом. Бросил её на рогожу к остальным и не ушёл. Стал смотреть, как мальчишки катают бочки.

Дик-Ухо замер с отвисшей челюстью. Мальчишки замедлились. Я посмотрел на них так, что они тут же ускорились.

— Сколько? — спросил Лукас, не глядя на меня.

Вот он — настоящий экзамен. Скажу «для вас, милорд, бесплатно» — признаю, что откупаюсь, и стану ещё одним слугой, который лебезит. Скажу цену вдвое — буду дерзким конюхом, который забылся. Оставался один ответ. Самый простой.

— Два медяка, — сказал я. — Как со всех.

Лукас наконец повернул голову. Рыжий, веснушчатый, с отцовской шеей, которая к четырнадцати годам уже начала превращаться в бычью. В глазах не было братнего ленивого презрения. Было что-то другое — настороженное, считающее.

— У меня нет медяков, — сказал он.

— Знаю, милорд. У пажей их тоже нет. Поэтому пажи чистят сами.

На секунду мне показалось, что он сейчас ударит. А потом он вдруг фыркнул — совсем как отец в ту секунду, прежде чем захохотать.

— Лукас Бракен, — сказал он. — Ты ведь знаешь, да? Ты всегда знал. Тогда, в зале. Нарочно перепутал, чтобы Аммон позлился. Я понял. Он — нет. — Пауза. — Запиши на меня. Отдам в день своих именин.

[Лукас Бракен]

Возраст: 14 · Второй сын лорда Бракена

Дипломатия 8 · Военное дело 7 · Управление 9 · Интриги 11 · Учёность 7 · Доблесть 9

Черты: Амбициозный, Наблюдательный, Завистливый

Цель жизни: «Стать кем-то большим, чем второй сын»

Мнение о вас: +5 (Забавный; Не лебезит)

Интриги одиннадцать. В четырнадцать лет. У его старшего брата, наследника, было шесть.

И цель жизни, словно списанная с моей собственной.

Хороший парень, подумал я, записывая зарубкой на своей дощечке два медяка долга сына лорда Бракена. Очень хороший. И очень опасный.

Лучше держать такого в должниках, чем в врагах.

В конце зимы Дик-Ухо оплатил свой долг стократно.

Он прибежал на конюшню запыхавшись, с красными ушами — замёрз под дверью лордова солярия, пока там шёл совет, — оттащил меня за рукав в самый дальний денник и зашептал так, что слюни летели мне в лицо.

Весной — поход. Блэквуды сожгли мельницу на северной границе, и лорд Хамфри собирается ответить так, чтобы в Древе Воронов запомнили. Собирать будут всех: домашних рыцарей, земельных рыцарей и ловчих сира Ормонда. Двести конных, не меньше. Выступать — как только просохнут дороги. Объявить — за неделю до выступления, чтобы никто не успел проболтаться.

И вот тут Дик-Ухо замолчал и посмотрел на меня с некоторым страхом. Он только что проболтался.

Двести конных, думал я, глядя на него. Это двести сёдел, двести уздечек, двести подпруг. И ещё столько же вьючных. Вся эта кожа зиму пролежала в сырых кладовых и сейчас треснет, как пересохший хлеб, если её не промазать. А промазывают её салом — топлёным бараньим и говяжьим салом с воском. До похода его уйдёт столько, сколько замок изводит за полгода.

И если все узнают о походе за неделю — то все за неделю кинутся искать сало.

А если знаешь за семь недель…

За такое здесь не сажали. Никто ещё не додумался, что так можно.

* * *

За следующие две недели я скупил всё сало в округе.

Разумеется, не сам. Восьмилетний конюх, который скупает сало бочками, — это событие, о котором через день знала бы вся речная деревня. Скупали другие. Каждый понемногу, каждый по своим причинам. Сержант Колин взял два котла у свечника в деревне «для жены». Два должника из кузницы сбегали на ближние хутора. Дик договорился с кухаркой, что топлёный жир от зимнего забоя пойдёт не свиньям, а нам — за те же деньги, что и свинопас. Всё это стаскивали на сеновал над дальними денниками, где никто, кроме меня, не спал.

К концу второй недели там стояло девять котлов, и сеновал пахнул как бойня. А в моём сундуке — под соломой, в кожаном мешке — вместо сорока оленей осталось три.

Всё в одну корзину. Плохая стратегия для инвестора. Но превосходная — для того, кто точно знает, чего не знают остальные.

Поход объявили за девять дней. Рожок протрубил на верхнем дворе, кастелян прочёл лордов указ, и весь замок разом ожил. Конюхи потащили из кладовых сёдла. Оруженосцы потащили доспехи к моим бочкам. А к обеду замок сделал неприятное открытие: сала для сбруи в кладовых — на треть из нужного.

На треть.

Я, честно говоря, рассчитывал на половину. Из лордовых кладовых каким-то образом исчезла лишняя шестая часть сала.

И у меня была очень хорошая догадка, куда.

* * *

Сало я продавал три дня.

Не задирал цену до небес — только втрое против осенней. Жадность на дефиците запоминают на годы, а мне ещё жить с этими людьми. Оруженосцы платили, скрипя зубами, но платили: непромазанная подпруга, лопнувшая на полном скаку, стоила рыцарю сломанной шеи, а оруженосцу — всего, что у него есть, включая шкуру. Ловчим сира Ормонда я отдал сало по старой цене. Должникам — тоже.

На третий день в конюшню пришёл ключник.

Я его знал в лицо, но ни разу с ним не говорил: длинный, сухой, сутулый, со связкой ключей на поясе, которая звенела при каждом шаге. Ключник стоял под стюардом и над всеми кладовыми замка: зерно, вино, солонина, свечи, сало. Стюард Мур считал зарубки. Ключник держал двери.

И сейчас стюард Мур со своей дотошностью непременно станет выяснять, почему кладовые оказались пустее зарубок. Я видел это на лице ключника.

— Ты, стало быть, — сказал он вместо приветствия, — ормондов банкир. Салом торгуешь. Лордовым салом.

— Своим, — сказал я. — Купленным в деревне и на кухне. У свечника можно спросить.

У свечника — это был выстрел наугад. Но ключник дёрнулся, и одного этого движения мне было достаточно.

— Спрошу, — процедил он. — У всех спрошу. И стюарда спрошу, с каких пор конюхи в замке торгуют. И сира Гарлана, что он думает про мальчишку, который наживается на лордовом походе. Узнаешь тогда, каково с честными людьми тягаться. У меня, щенок, сорок лет безупречной службы. Я — Уиллем Шепот, и в этом замке моё слово против твоего…

Он всё ещё что-то говорил, но я уже не слушал. Все люди в гневе рано или поздно называют себя по имени. Это закономерность: когда человеку кажется, что его недооценили, он спешит напомнить, кто он такой.

[Уиллем Шепот]

Возраст: 56 · Ключник Каменной Изгороди

Дипломатия 5 · Военное дело 2 · Управление 10 · Интриги 8 · Учёность 4 · Доблесть 3

Черты: Алчный, Лживый, Терпеливый

Тайны: ворует из кладовых сало, свечи и вино, продаёт через свечника в Речной деревне (двенадцатый год)

Мнение о вас: −30 (Мешает делам)

Двенадцатый год. Двенадцать лет он таскал лордово сало свечнику, а свечник продавал его обратно тому же замку — наверняка в те самые годы, когда кладовые пустели. Изящная схема. Практически навсегда невидимая — пока кто-нибудь не скупит сало у самого свечника. Надо полагать, свечник сейчас сидит с пустыми котлами и очень хочет знать, что теперь будет.

Первое желание было простое. Пойти к стюарду Муру, который всё ещё звал меня дерзким конюхом, и подарить ему вора. Мур бы вцепился в Шепота с дотошностью человека, у которого двенадцать лет крали из зарубок. Мнение стюарда взлетело бы до небес.

И это была бы вторая драка у колодца.

Потому что тайна, раскрытая один раз, — это монета, которую ты потратил. А тайна, которую ты держишь в руке, — это монета, которую можно тратить снова и снова. Я уже делал это в Кривом Броде с Хэммондом. Седой камень держал старосту за горло уже третий год.

— Мастер Шепот, — сказал я, когда он наконец выдохся. Тихо, чтобы Дик за перегородкой не расслышал. — У меня наверху осталось три котла. Этого хватит, чтобы в ваших кладовых было столько, сколько там должно быть по зарубкам. Раньше, чем стюард Мур дойдёт до них своими ногами. А он дойдёт сегодня вечером, вы же его знаете.

Ключник остановился на полуслове.

— За сколько? — наконец спросил он. Не «что ты себе позволяешь», не «о чём ты». «За сколько». Терпеливый и алчный. С такими приятно иметь дело.

— По осенней цене, — сказал я. — И ещё кое-что. Когда в следующий раз мне понадобится что-то из кладовых — бочка, мешок, ключ от чего-нибудь, — вы не спросите зачем.

Уиллем Шепот смотрел на меня сверху вниз — на восьмилетнего мальчишку с соломой в волосах. Я видел, как в нём борется желание придушить меня прямо тут, на соломе, с простой арифметикой: если мальчишка знает про свечника — знает кто-то ещё. Дик. Ормонд. Да кто угодно.

Арифметика победила.

— Вечером, — сказал он. — После колокола. К задней двери кладовой.

[Рычаг получен: Уиллем Шепот]

Сила: сильный (тайна не раскрыта)

Мнение: −30 → −15 («Полезный»; «Знает лишнее»)

Интриги: 6 → 7

В ту ночь я впервые разобрал свои деньги по-настоящему. Олени в одну кучку, звёзды в другую, медь в третью. Зарубки долгов на дощечке. Потом залоги в мешке: девять ножей, три гребня, оберег с семиконечной звездой и один детский деревянный конь, который подмастерье из кузницы вырезал для своего нерождённого сына.

[Казна]

Наличные: 117 серебряных оленей

Долги к возврату: 14 оленей · Должников: 19 (включая Лукаса Бракена — 2 медяка)

Доход: бочки — около 6 оленей в месяц

Управление: 10 → 11

Сто семнадцать оленей. За год. Из двадцати девяти.

Сир Ормонд бы не поверил. Я и не собирался ему рассказывать.

За стеной конюшни всю ночь звенела кузница: ковали подковы для похода. Я открыл карту. На северо-западе, у самого края, всё так же висела метка Древа Воронов. Только теперь рядом с ней появилась вторая, поменьше, и возле неё горели два значка — конская голова и лук.

Конные лучники. Шестьдесят человек. И никуда не двигаются, только стоят. Как стоит охотник у тропы, по которой скоро пройдёт зверь.

Кто им сказал? Если Дик-Ухо узнал о походе за семь недель, то не он один в этом замке слушал под дверью.

А утром сир Ормонд сказал мне, что я еду с ловчими. Коноводом.

Глава 9. Кровь у мельницы

Войско вышло из Каменной Изгороди на рассвете, и на карте оно выглядело красиво.

Три метки, нанизанные на нитку дороги. Авангард — сир Аммон Бракен, сорок копий, то есть сорок рыцарей и оруженосцев в железе. Главные силы — лорд Хамфри, сто двадцать конных и обоз. И сбоку, чуть поодаль, как и положено людям, которых терпят за пользу, — ловчие сира Ормонда: тридцать четыре всадника и один коновод девяти лет на рыжей кобыле, которую я давно уже мысленно считал своей.

Звали кобылу Ржавой. Я ей сочувствовал.

Задача похода, если верить Дику-Уху, была простой и очень вестеросской. Перейти речку Дубницу вброд у Старой заставы, пройти по землям Блэквудов два дня, сжечь мельницу в Вербном и всё, что вокруг мельницы. Угнать скот. Вернуться. Блэквуды сожгли нашу мельницу — мы сожжём их. Воля богов, закон отцов и принцип взаимности, как сказали бы в моём мире дипломаты.

Из этого плана никто не строил тайны. Тайной была только дата.

Но с датой, как выяснилось, тоже вышло не очень.

На второй день пути карта поползла вместе со мной на северо-запад — стокилометровый круг двигался со мной, как фонарь, — и метка конных лучников, которая всю весну висела у самого края, оказалась вдруг не у края, а прямо перед нами.

Отряд (дом Блэквуд) · ~60 · конница, стрелки · стоит

Стоит. У Старой заставы. В лесу на том берегу Дубницы, в трёхстах шагах от брода, через который нам завтра переходить.

А чуть дальше, за лесом, на пологом склоне, — вторая метка.

Отряд (дом Блэквуд) · ~80 · конница · стоит

Я не был полководцем. Военное дело четыре — это всё ещё «ужасно». Но чтобы прочитать эту картинку, не нужно было быть полководцем. Достаточно было играть в стратегии в прошлой жизни. Авангард идёт в брод, кони по брюхо в воде, строй растянут. Из леса — стрелы. Авангард стискивается на том берегу, лорд бросает в брод главные силы, чтобы спасать сына — и тут со склона в фланг выкатывается тяжёлая конница.

Классическая ловушка на переправе. Любой ИИ в нормальной игре делал так на средней сложности.

И ловушку эту поставили не наудачу. Не стоят сотни человек неделями у брода просто так. Они знали не только дату. Они знали маршрут.

И в голове у меня, совершенно непрошенная, всплыла строчка из чужой карточки. «Тайная переписка с Бетани Блэквуд».

Нет. Не сейчас. Сейчас важно другое.

* * *

Сир Ормонд сидел у костра и точил меч. Я присел рядом и некоторое время смотрел, как бегает по стали серый точильный камень.

Проблема была в том, что у меня не было источника. В прошлый раз, в топи, у меня были следы, гать и мёртвый разведчик. А теперь — что? «Сир, я вижу сто сорок человек за рекой сквозь лес»? На таких пророков в Вестеросе смотрели очень по-разному. Кого-то звали лесными ведунами и кормили. Кого-то жгли.

Нужна была легенда. За восемнадцать лет карьеры я придумал их сотни. Ни одна не подходила.

— Сир, — сказал я наконец, — если бы вы были Блэквудом и знали, что Бракены идут на Вербное, — где бы вы их встречали?

Камень остановился.

Сир Ормонд поднял голову и посмотрел на меня долгим изучающим взглядом. Он уже знал эту мою манеру — спрашивать то, что я и так знаю. За два года он к ней привык.

— У брода, — сказал он. — Стрелков в лес. Конницу — на склон за лесом, чтоб не видно с реки. А что?

— А если бы знали точный день?

Положил меч на колени.

— Ты что-то знаешь.

Это был не вопрос. И я не стал отвечать на него как на вопрос.

— Сир, Дик-Ухо узнал о походе за семь недель до выступления. Из-под двери солярия. Если узнал конюх — мог узнать кто угодно. А ещё вчера при дороге мы проезжали хутор. Пустой. Ни курицы. Хозяева ушли и скот угнали, а очаг ещё тёплый. Так уходят, когда знают, что идут солдаты.

Хутор был настоящий. Я видел его и запомнил — и запомнил именно для этого разговора, уже понимая, что на карту ссылаться нельзя. Хорошая легенда всегда стоит на фактах, которые можно проверить. И всегда приводит к выводу, который слушатель делает сам.

Сир Ормонд сделал вывод сам. Я видел, как он его делает: лоб насупился, глаза ушли в темноту, в сторону реки. Лесной воитель. Военное дело четырнадцать. Он увидел эту складку местности в голове так же ясно, как я видел её на карте.

И встал.

* * *

Из шатра лорда Хамфри он вернулся через час чёрный, как туча.

Я слышал не всё. Но и того, что донеслось сквозь полотно, хватило. Лорд не поверил. Не потому, что счёл доводы слабыми, — потому, что из них следовало, что в его собственном солярии течёт. А сир Аммон, который тоже был в шатре, сказал что-то про трусов, которым мерещатся Блэквуды под каждым кустом, и про бастардов, которые хотят чужой славы.

Лорд смеялся. Аммон смеялся. Выступаем на рассвете, как решили.

Интереснее всего, подумал я, что именно сир Аммон так не хочет, чтобы кто-то искал, как Блэквуды узнали о походе.

Сир Ормонд сел у костра. Взял точильный камень. Положил обратно.

— Улит, — сказал он в темноту. — Поднимай людей. Тихо. Идём вверх по реке.

Улит не спросил зачем. Он никогда не спрашивал.

А сир Ормонд повернулся ко мне.

— Лорд сказал, что ловчие вольны идти куда хотят, лишь бы не путались под ногами. Я волен. И я хочу перейти реку выше брода, до рассвета, и выйти к тому лесу с тыла. Одна беда: я не знаю, где там можно перейти ночью и не утопить половину лошадей. И проводника у меня нет.

— Или есть?

Я открыл карту. Дубница лежала на ней тонкой светлой линией — там, где мы сегодня шли вдоль берега, туман рассеялся. И в одном месте, в полутора часах езды выше по течению, светлая линия расплывалась в широкую лужу с двумя песчаными отмелями. Я заметил их днём, когда мы поили коней: река там растекалась и мелела.

— Есть, сир, — сказал я. — Где мы поили лошадей. Там две отмели. Я помню.

* * *

Ночная река — это та же топь, только холоднее и быстрее.

Луны не было. Тридцать четыре всадника шли цепочкой за мной вдоль берега, и каждый держал руку на морде коня, чтобы тот не заржал. Впереди — я на Ржавой. За мной — сир Ормонд, как тогда на гати.

История любит рифмы.

На карте отмели видны были чётко — два светлых пятна в тонкой линии реки. В жизни — чёрная вода, чёрный берег и чёрное небо. Я перевёл Ржавую в воду там, где велела карта, — и вода дошла ей до колен. Потом до брюха. Под копытами захрустел песок первой отмели, и я наконец выдохнул.

За мной плескали тридцать четыре лошади. Одна оступилась, и сердце у меня остановилось, — но всадник удержал её и тихо, сквозь зубы, выругался.

Вторая отмель. Опять глубина, опять песок. И вот уже на том берегу трещат кусты под копытами, и сир Ормонд кладёт мне на плечо тяжёлую мокрую руку и ничего не говорит.

[Новая земля под ногами: Реки и броды 1/5]

Отряд под вашим водительством не теряет людей и лошадей на ночных переправах. На карте отмечаются мели.

На карте тут же проступили все мели Дубницы в том куске, что я уже прошёл, — бледные синие пятна в светлой линии. Поздновато, честно говоря. Но впереди у меня были все реки Вестероса.

* * *

Рассвет мы встретили в лесу за спинами лучников.

Я видел их сквозь стволы: люди в серых и бурых куртках лежали на опушке, выставив луки в сторону реки, а их кони стояли позади, привязанные к верёвке между деревьями. Коноводы — два парня старше меня лет на пять — спали под сосной.

Из двух засад на одном берегу всегда одна забывает, что тоже может оказаться дичью.

Сир Ормонд оставил меня с лошадьми и тремя самыми молодыми ловчими в овраге шагах в ста, а сам с остальными пополз вперёд пешком, как и полагается лесному воителю. Важно было одно — время. Ударить раньше — и Блэквуды понят, что засада раскрыта, и конница со склона просто уйдёт, чтобы вернуться в другой раз. Ударить позже — и авангард сира Аммона станет ежом из стрел.

Нужно было ударить ровно тогда, когда лучники встанут стрелять.

А значит — после того, как в брод войдут первые кони.

Я смотрел на карту. Метка авангарда ползла к реке по тому берегу. Медленно. Сорок копий. Метка главных сил — чуть позади. Карта не показывала людей, только цифры, но я видел их и так: сир Аммон впереди, в красном плаще поверх кольчуги, без шлема, чтобы все видели, кто ведёт.

Метка авангарда коснулась синей линии реки.

И с опушки защёлкали тетивы.

Звук донёсся до оврага через долю мгновения — сухой, частый, как дождь по крыше. А с реки в ответ донёсся другой звук: рёв лошадей, крики, плеск. Я вцепился в повод Ржавой так, что свело пальцы.

Один залп. Второй.

А потом в лесу заорали по-другому.

Из оврага не было видно боя. Было только слышно: лязг, хряст веток, чей-то обрывающийся визг, топот. Мимо оврага пробежал человек в бурой куртке, без лука, одной рукой зажимая другую. За ним ещё двое. Один из них увидел наших лошадей — и свернул к ним, к оврагу, с лицом человека, который видит спасение.

Трое молодых ловчих встретили его тремя копьями. Я отвернулся. Потом заставил себя посмотреть. Снова открыл карту.

Метка лучников рассыпалась. От шестидесяти осталось «~20», потом метка пропала совсем — меньше десяти в одном месте, для системы их больше не существовало. А авангард Аммона полз из реки на наш берег. Тридцать пять копий. Пятеро остались в воде.

И тут задвигалась вторая метка. Та, что на склоне.

Отряд (дом Блэквуд) · ~80 · конница · движется

Они не ушли. Они решили доиграть свою партию с тем, что есть: авангард Аммона всё ещё был один на нашем берегу, мокрый, израненный и расстроенный, а главные силы лорда ещё только входили в воду. Восемьдесят тяжёлых всадников против тридцати пяти. На столе в игре я бы на их месте сделал то же самое.

А ловчие были пешими. В лесу. Далеко от своих лошадей.

То есть совсем недалеко. В ста шагах. В овраге. У меня.

Я не помню, как решил. Помню только, что уже сидел в седле Ржавой и орал троим ловчим: «Ведите коней! Всех! Вслед за мной!» — и они почему-то слушались. Девятилетнего конюха. Наверное, потому что никто другой в овраге не знал, что делать.

Мы вылетели на опушку табуном — тридцать четыре лошади, и на четырёх из них всадники, а остальные в поводу и сами по себе. Сир Ормонд стоял на опушке посреди трупов в бурых куртках, с кровавым мечом, и смотрел вниз, на реку. На склон, с которого скатывалась тёмная волна конницы.

Он обернулся. Увидел лошадей. Увидел меня.

И не сказал ни слова — только вскочил в седло.

* * *

Удар в фланг коннице на спуске — это не битва. Это катастрофа, и катастрофа не для того, кто бьёт.

Тридцать ловчих вылетели из леса в тот момент, когда голова блэквудской колонны уже врезалась в авангард Аммона у самой воды, а хвост ещё спускался по склону. И пришлись в середину — в бок, под щиты, не доспехами против доспехов, а лёгкими копьями против лошадиных шей и незащищённых правых боков.

Я этого не видел. Я был в самом хвосте, с двумя заводными лошадьми в поводу, и видел только спины. Но я видел карту.

И на карте метка в восемьдесят человек разорвалась пополам, словно кто-то потянул ткань с двух сторон. Передняя половина застряла в авангарде. Задняя развернулась и поползла обратно вверх по склону. А за рекой, в воде, набухала, расползалась и наконец выливалась на наш берег большая метка лорда Хамфри.

Через час всё было кончено.

Блэквуды ушли, оставив на берегу и на склоне три десятка убитых и десяток пленных. Бракены потеряли двадцать человек — почти все из авангарда. Ловчие сира Ормонда — троих.

И среди пленных был один очень странный человек.

Он сидел у воды на камне, без шлема, с перебитой ногой — лошадь придавила, — и смотрел, как по Дубнице плывут чёрные ветки. Высокий, черноволосый, седина на висках, скулы такие, что можно резать хлеб. На его чёрном сюркоте белое дерево с красными листьями в кругу воронов.

И когда сир Ормонд подошёл к нему принять меч, я стоял в трёх шагах с Ржавой в поводу — и думал одно: какие же они похожие.

— Сир Бенедикт Блэквуд, — сказал пленный, не вставая, и протянул рукоятье вперёд. — Брат лорда Древа Воронов. Мой выкуп будет достойным, сир. С кем имею честь?

[Сир Бенедикт Блэквуд]

Возраст: 41 · Брат лорда Блэквуда · Кастелян Древа Воронов

Дипломатия 9 · Военное дело 13 · Управление 8 · Интриги 9 · Учёность 10 · Доблесть 15

Черты: Справедливый, Гордый, Страстный · Вера: Старые боги

Родство: единокровный брат сира Ормонда Риверса (оба не знают)

Тайны: знает, что сведения о походе пришли из писем племянницы Бетани

Мнение о вас: 0

Я смотрел на два лица в трёх шагах друг от друга — одно в поту и крови, другое серое от боли. Одни и те же скулы. Одни и те же светлые глаза на тёмном лице.

И одна и та же тайна, о которой знал только девятилетний конюх с рыжей кобылой в поводу.

— Сир Ормонд Риверс, — сказал сир Ормонд и взял меч. — Капитан ловчих лорда Бракена.

Бенедикт Блэквуд поднял на него глаза. На мгновение что-то в них дрогнуло — будто человек посмотрел в воду и увидел не своё лицо, но почти. Потом он усмехнулся.

— Риверс, — повторил он. — Вот как. Хороший удар из леса, Риверс. У вас в жилах течёт кровь, старше Бракенов, как погляжу.

Это была просто фраза. Вежливость побеждённого рыцаря победителю. Никто из них двоих не знал, насколько она была точной.

* * *

Вербное мы сожгли на следующий день.

Деревня лежала в излучине речки, как лежал Кривой Брод, и состояла из тех же самых домов: плетёные стены, обмазанные глиной, соломенные крыши, огороды за плетнём. На краю — мельница с колесом, такая же, как у мельника Сэма, только новее. Может, её и строили те же люди. В Речных землях не так много плотников, которые умеют ставить мельничные колёса.

Деревня была не пустая.

Это было хуже всего. Хутор на нашей стороне реки опустел заранее, потому что там знали про засаду. А в Вербном не знали ничего. Из Древа Воронов их не предупредили. Зачем? Засада же должна была сработать, и ни один Бракен не должен был добраться до мельницы. А если бы крестьяне ушли, Бракены могли бы что-то заподозрить.

В игре, в которую я играл ночами в прошлой жизни, деревни на карте были просто цифрой дохода. Рейд — и цифра меньше. И я разорял их сотнями, не задумываясь, между двумя глотками кофе.

Здесь цифра была женщиной в сером платке, которая стояла у плетня и смотрела, как солдаты выводят из её хлева корову. Цифра была стариком с разбитой головой — видимо, тоже старостой, потому что попытался с кем-то говорить. Цифра была мальчишкой моих лет, который сидел на крыше мельницы и сжимал в кулаке камень.

Я знал этот камень. Шесть лет назад я сам так же сидел в канаве за фермой, сжимал камень и смотрел, как всадники с белым деревом на щитах рубят Кривого Тима. Теперь на щитах был красный жеребец. И я сидел в седле.

Разница оказалась только в этом.

Я ничего не мог сделать. Это была не моя война, не мой приказ и не мой лорд. Лорд Хамфри сидел на большом сером жеребце у колодца, смотрел, как тащат мешки из мельницы, и смеялся своим раскатистым смехом. Он не был злым человеком. Он был жизнерадостным, и это было страшнее.

Но одну вещь я всё-таки сделал.

Когда солдаты стали обкладывать мельницу соломой, я подъехал на Ржавой к стене и поднял голову к мальчишке на крыше.

— Прыгай, — сказал я. — На сено, вон туда. И беги к лесу по ручью, там никого нет.

Там и вправду никого не было. У меня была карта.

Мальчишка смотрел на меня сверху — на бракенского конюха на бракенской кобыле — и не двигался. Разжал кулак. И бросил в меня камень.

Попал в плечо. Не больно.

И только потом прыгнул на сено и побежал к ручью, не оглядываясь.

Всё правильно, подумал я. Всё так и надо. Если бы он не бросил — я бы в нём разочаровался.

[Стресс] 23 → 34

Причина: вы участвовали в разорении мирной деревни.

Скрытая черта проявляется: Сострадательный (стадия 1 из 3).

Я смотрел на эту строчку. Скрытая черта. Система девять лет держала её при себе и ничего мне о ней не говорила.

Или не девять. Или тридцать девять. А Макс, тот, что в той жизни разорял деревни на экране между двумя глотками кофе, просто никогда не видел их из седла.

* * *

На обратном пути ловчие ехали уже не сбоку.

Лорд Хамфри сам позвал сира Ормонда ехать рядом с собой, впереди, и полдня громко и при всех рассказывал, как из леса вылетели ловчие и разорвали блэквудскую колонну, как собаки кабана. История в его исполнении с каждым разом становилась лучше. К вечеру ловчих было уже пятьдесят, а блэквудской конницы — двести. И в ней ни разу не прозвучало, что накануне вечером сир Ормонд приходил в шатёр предупредить о засаде — и что над ним смеялись.

Лорды не ошибаются. Лорды предвидят и посылают ловчих в обход.

Я бы на его месте сделал то же самое. Хороший политик всегда присваивает чужую победу так, чтобы человек, у которого её присвоили, тоже что-то получил. Сир Ормонд получил место рядом с лордом и пятую часть выкупа за сира Бенедикта. А лорд — победу без неудобных вопросов.

Неудобные вопросы достались сиру Аммону.

Он ехал в хвосте колонны, с перевязанной рукой, и молчал. Пятеро его людей утонули в Дубнице, пятнадцать погибли на берегу, и все в войске знали, что накануне в шатре он смеялся над бастардом, которому мерещатся Блэквуды. Лорд мог не помнить. Войско помнило.

А ещё — и это знал только я — в войне, в которой погибли двадцать человек наших и тридцать чужих, а целая деревня осталась без крыши над головой, не было ни одного изменника. Был только семнадцатилетний Ромео, который хвастался перед своей Джульеттой, какой он важный и какие секреты он знает. И Джульетта, которая давала читать эти письма дяде.

А может, и не давала. Может, дядя просто знал, где племянница их прячет. Разницы нет.

Эту тайну я положил на ту же полку, что и две предыдущие. Полка начинала прогибаться.

[Итоги похода]

— Военное дело: 4 → 5 («Первый бой в строю»; «Ночная переправа»; «Разведка решила исход»)

— Земля под ногами: Болота 1/5 · Реки и броды 1/5

— Сир Ормонд Риверс: +30 → +50. «Спас моих людей».

— Сир Аммон Бракен: −20 → −35. «Свидетель моего позора».

— Лорд Хамфри Бракен: без изменений. Лорд не знает о вашей роли.

Лорд не знает о вашей роли. И слава богам.

Мальчик, который перепутал наследника с младшим братом — анекдот. Мальчик, который разбил нос пажу — анекдот. Мальчик, который торгует салом, — анекдот. А вот мальчик, который заранее знает, где стоит засада, — это уже совсем другая история. От такой истории большая польза лорду и очень маленькая жизнь мальчику.

Вечером, когда мы встали лагерем у Старой заставы, сир Ормонд сел рядом со мной у костра и протянул мне что-то тяжёлое, завёрнутое в тряпку.

Нож. Настоящий, с клинком в ладонь и рукоятью из оленьего рога. На гарде — крошечное дерево с кругом воронов.

— Блэквудский, — сказал он. — С того, что у оврага лежал. Твоя доля.

Я взял нож. Посмотрел на воронов.

— Сир, — сказал я. — А если бы их не было. Блэквудов и Бракенов. Вот этой вражды. Что было бы?

Сир Ормонд смотрел в огонь.

— Ничего, — сказал он наконец. — Сидели бы люди по домам и мололи зерно. — Пауза. — А мы с тобой были бы не нужны.

И пошёл спать.

Глава 10. Турнир у Близнецов

Близнецы были первым замком в этом мире, который понравился мне как инженерное решение.

Две одинаковые серые башни по обе стороны Зелёного Зубца и каменный мост между ними — с башней посередине, воротами и решёткой. Замок был не крепостью. Замок был шлагбаумом. Каждый, кто хотел перейти реку на сотню лиг вверх и вниз, платил Фреям, и Фреи брали своё уже сто лет подряд — медью, серебром, а иногда и невестами.

В прошлой жизни я бы сказал, что Фреи — это инфраструктурная рента. Здесь слова такого не было, и за него говорили проще: «У Фрея деньги сами плывут».

И вот теперь фреевские деньги собирались потратиться.

Лорд Уолдер Фрей женился. В третий раз, как сообщил мне Улит с выражением человека, передающего сводку погоды, и по этому случаю затеял турнир на лугу под Восточной башней. Небольшой, по меркам королевских турниров: поединки на копьях, общая схватка и состязание лучников. Но призы обещали настоящие, золотом, и съехались на них рыцари со всех Речных земель и даже с Долины и Севера.

Лорд Хамфри привёз сыновей, десяток рыцарей и сира Ормонда — после Дубницы он брал Риверса повсюду. А сир Ормонд взял меня. Конюхом, оруженосцем и вообще всем сразу: должности оруженосца у меня не было и быть не могло, но кто-то же должен был подавать ему щит перед схваткой.

Мне было девять. В кожаном мешке под рубахой у меня лежали сто двадцать серебряных оленей. И я был единственным человеком на этом турнире, который знал, кто кого сбросит с коня.

Ну, почти знал.

* * *

Рыцари представляются. В этом была вся прелесть турнира.

Рыцари не представляются конюхам, но на турнире они представляются всем сразу. У ристалища стоял герольд с голосом как у раструба, и каждого бойца он выкрикивал по имени и гербу. А рыцарь, выезжая на поле, поднимал забрало и повторял своё имя сам — так полагалось, чтобы все видели, что за него не едет нанятый двойник.

Системе этого хватало.

Имя, отданное всем, — это имя, отданное и мне тоже. Я выяснил это в первое же утро, когда на поле выехал молодой рыцарь с тремя ласточками на щите, поднял забрало, гаркнул своё имя трибунам — и перед глазами у меня раскрылось окно.

К концу первого дня у меня было сорок две новые карточки. К концу второго — семьдесят с лишним. Половина рыцарства Речных земель, с чертами, тайнами, долгами и доблестью. В моём мире за такую базу данных предвыборный штаб продал бы душу. Здесь она досталась девятилетнему конюху за бесплатно.

Но главная карточка первого дня досталась мне совсем не с ристалища.

* * *

Лорд Уолдер Фрей лично обходил конюшни.

Это было так странно, что я сначала не поверил фреевскому конюху, который исполнял на Близнецах ту же должность, что Дик в Каменной Изгороди. В каждом замке есть свой Дик-Ухо, и найти его можно за полчаса, если знаешь, что искать.

Но нет, действительно. Вечером первого дня по проходу между денниками Восточной башни вышагивал сухонький лысеющий человек лет сорока пяти, с лицом хорька и глазами ростовщика. Он заглядывал в каждый денник, щупал сено в кормушках и ворчал. За ним следовали трое слуг и парень с дощечкой для зарубок.

Хозяин считал сено. Своё сено, которое ели чужие лошади на его собственной свадьбе.

У денника Ржавой он остановился.

— Чей? — спросил он у воздуха.

— Сира Ормонда Риверса, милорд. Из свиты лорда Бракена.

— Риверс, — фыркнул он. — Бастард. Дача овса на бастардскую лошадь такая же, как на королевскую, заметь. А сами бастарды жрут как двое законных. А ты что так смотришь? Знаешь, кто я?

Тут всё было просто. Слишком просто.

— Нет, милорд, — честно сказал я.

— Уолдер Фрей, лорд Переправы, — с некоторым раздражением сообщил он. — И если твоя кобыла ещё раз насрёт на моё сено, я впишу это лорду Бракену в счёт.

[Уолдер Фрей]

Возраст: 45 · Лорд Переправы, Близнецы · Вассал Риверрана

Дипломатия 8 · Военное дело 6 · Управление 17 · Интриги 15 · Учёность 9 · Доблесть 5

Черты: Алчный, Обидчивый, Хитрый, Сластолюбивый · Талант: Митарь

Дети: 11 законных, 3 бастарда

Цель жизни: «Чтобы меня уважали»

Мнение о вас: −5 (Слуга бастарда)

Управление семнадцать. Интриги пятнадцать. Доблесть — пять.

Я смотрел в спину уходящему лорду Уолдеру и думал, что сейчас видел самого опасного человека в Речных землях. Не того, кто лучше всех рубит. Того, кто лучше всех считает и никому ничего не прощает. И цель жизни — «чтобы меня уважали». Богатейший вассал Талли, у которого есть всё, кроме единственной вещи, которую нельзя купить за мостовую пошлину.

В прошлой жизни я знал таких людей. С ними можно иметь дело долго и выгодно — пока их не оскорбишь. Оскорбишь — и они потратят всё состояние, чтобы тебя утопить. А потом выставят счёт за верёвку.

Я сделал себе пометку: с Фреями — только торговать. И никогда не смеяться при них.

* * *

Ставки принимали сами Фреи.

Конечно. А кто ещё? На краю луга, под полосатым навесом, стоял стол, за которым сидели два молодых Фрея с одинаково хорёчьими лицами и сундук с замком, и над всем этим висела доска, на которой мелом писали пары бойцов и цену. Два к одному. Пять к одному. Равные. Лорд Уолдер женился на свои деньги, а свадьбу оплачивали гости.

Инфраструктурная рента, что тут скажешь.

Но доска была сделана не для меня. Цены на ней ставили по славе, а не по доблести. Известный рыцарь с богатым гербом и дорогим конём шёл два к одному. Неизвестный странствующий рыцарь на тощей лошади — пять к одному против. Настоящее соотношение сил не знал никто. Для этого нужно было увидеть человека в деле, а странствующих рыцарей в деле никто не видел.

Иначе не было бы ни неизвестных рыцарей, ни доски.

Сам я ставить не мог. Девятилетний конюх с мешком серебра у фреевского стола — это не ставка, это приглашение к грабежу, а заодно и к вопросу, где конюх взял столько денег. Ставить пошёл Улит.

Разговор с Улитом занял не больше минуты. Я сказал, что хочу поставить сорок оленей на сира Данстана Хилла против сира Тибальта Венса. Улит посмотрел на меня, потом на доску, потом снова на меня.

— Десятая доля, — сказал он.

— С выигрыша?

— С выигрыша. С проигрыша у тебя ничего не останется.

Это была, наверное, самая длинная речь, которую я слышал от Улита за два года. И, как всё, что он говорил, она была по делу.

Сир Тибальт Венс был дядей моего старого знакомого, того крупного пажа, что лёг спиной в лужу у колодца. Известный турнирный боец, в синем с чёрным, с красивым серым жеребцом и бантами в гриве. Доблесть — тринадцать. Черты: Тщеславный, Ленивый. Тайна: два из трёх последних побед куплены.

Сир Данстан Хилл — странствующий рыцарь с тремя ласточками на щите, тот самый, чья карточка первой раскрылась мне у ристалища. Двадцать три года. Доблесть — восемнадцать. Черты: Скромный, Терпеливый, Голодный. Не в смысле характера — система просто констатировала факт.

А лошадь у него была тощая и старая. Пять к одному.

* * *

На схватку я смотрел со стены стойла, вцепившись в стойку так, что занозил ладонь.

Знать — это одно. Смотреть, как знание проверяется на восемнадцати футах копья и двух тоннах конского мяса, — совсем другое. Политтехнологи не смотрят на подсчёт голосов. Я всегда уходил в бар и ждал звонка.

Здесь бара не было.

Первая сшибка — оба копья в щепки. Вторая — то же самое, и сир Тибальт покачнулся в седле. Трибуны заволновались. Третья — и копьё с тремя ласточками на вымпеле вошло точно в центр сине-чёрного щита, и сир Тибальт Венс лег в песок со звуком, с каким падает полный посуды шкаф.

Трибуны затихли. А потом взорвались — не восторгом, а тем искренним, злорадным рёвом, с каким толпа всегда приветствует падение фаворита.

Улит принёс мне двести оленей и двадцать оставил себе. Лицо у него было такое же, как всегда. Но на следующее утро он сам подошёл ко мне и спросил: «На кого?»

Я ставил четыре дня. Не на все поединки — только там, где доска врала очевиднее всего. И никогда не ставил всё. Это меня и спасло на третий день.

На третий день сир Данстан Хилл вышел против молодого Маллистера с доблестью четырнадцать — и его старая тощая лошадь споткнулась на первом же разбеге. Копьё ушло в небо, а сир Данстан — в песок. Восемнадцать доблести не помогли.

Сорок оленей провалились в фреевский сундук.

[Наблюдение]

Исход поединка зависит не только от личной доблести. Лошадь, снаряжение, усталость, случай.

Учёность: опыт +10 («На ошибках учатся»)

Спасибо, капитан очевидность. Но урок я запомнил. В прошлой жизни на выборах тоже случались споткнувшиеся лошади. Их звали по-разному: вброс, дождь в день голосования, умерший спонсор. Любая модель теряет точность на хвостах. Поэтому всё в одну корзину кладут только тогда, когда корзина в твоих руках. Как с салом.

А ещё одну ставку я так и не сделал, хотя очень хотелось.

В поединке на четвёртый день сир Аммон Бракен выехал против рыцаря с доблестью шестнадцать. Доска давала на наследника Каменной Изгороди равные. Ближе к верной ставке, чем эта, на турнире не было.

Но ставить против сына собственного сеньора через сержанта ловчих — значить подарить Фреям историю, которую они никогда не забудут. И выставят счёт.

Сир Аммон проиграл на второй сшибке. Я не заработал на этом ни медяка. И спал в ту ночь очень спокойно.

* * *

Робин Пайпер нашёл меня на пятый день, за конюшнями, у задней стены Восточной башни, где к реке спускалась тропа для водопоя.

Нашёл не случайно. С ним были Венс и ещё один паж, тощий парень с прыщавым подбородком, и каждый держал в руке тренировочный меч. Одиннадцать, двенадцать и тринадцать лет против девяти. И ни одного взрослого вокруг: все взрослые смотрели общую схватку.

Хорошо выбрали время. Я бы так же выбрал.

— Лукас-Аммон, — сказал Робин, и слово засвистело сквозь дыру на месте переднего зуба. Зуб он потерял у колодезного жёлоба в Каменной Изгороди, и система не зря поставила ему «Кровную обиду». — Салом торгуешь, слышали. А теперь ещё и ставки делаешь через ормондова сержанта. Откуда у конюха серебро? Крадешь?

У фреевского стола стояли не только Фреи. Надо было думать об этом раньше.

Я стоял спиной к стене и думал. Трое. У всех мечи. У меня — блэквудский нож на поясе, который доставать нельзя во всех смыслах: конюх, доставший нож на дворянского сына, попадает не к столбу. Он попадает на виселицу. Драться нельзя. Проигрывать — больно. Убегать — некуда: сзади стена, слева река.

И тут сверху, с тропы, раздался высокий от возмущения мальчишеский голос:

— Трое на одного? Да ещё с мечами на безоружного? Вы чьи такие?

По тропе спускался мальчишка моих лет. Ниже меня на полголовы, жилистый, как воробей, с рыжеватыми вихрами и красными от ветра ушами. Дублет на нём был синий с красным, и на груди серебряной нитью была вышита прыгающая форель.

В руках у него ничего не было. Он подобрал с земли палку по дороге.

Робин увидел форель и замер. Паж с прыщами опустил меч. А Венс — всегда немного медленнее остальных — ещё не понял.

— Иди своей дорогой, малец, — сказал он. — Это дело Бракенов.

Мальчишка с палкой выставил подбородок.

— Я Бринден Талли, — сказал он, и в голосе не было ни чванства, ни страха, одно безмерное возмущение. — И всё, что делается в Речных землях, — дело моего отца. А значит, моё.

[Бринден Талли]

Возраст: 9 · Второй сын лорда Риверрана

Дипломатия 4 · Военное дело 6 · Управление 3 · Интриги 2 · Учёность 4 · Доблесть 7

Черты: Храбрый, Упрямый, Честный, Вспыльчивый

Потенциал: Военное дело — выдающийся

Цель жизни: «Быть рыцарем, а не лордом»

Мнение о вас: +5 (Жертва несправедливости)

Потенциал — выдающийся. Эту строчку я видел впервые. Система нечасто делилась прогнозами.

Потому что рыжеватый мальчишка с палкой вырастет в такого воина, что о нём будут петь. Это было написано чёрным по белому. А сейчас ему было девять, и напротив него стоял тринадцатилетний Венс с настоящим тренировочным мечом и тупыми глазами человека, который не успел сообразить, что пора остановиться.

А потом Бринден сделал то, что и должен был сделать человек с чертой «Вспыльчивый». Он атаковал первым.

Палка свистнула и треснула о Венсово запястье. Меч упал. Венс взвыл — и тут же с размаху толкнул Бриндена в грудь так, что тот отлетел на два шага и чуть не скатился к воде. Робин поднял меч.

И вот тут настала моя очередь.

Только не драться. Этому я научился дорогой ценой — спина до сих пор помнила ремень сира Ормонда.

Я шагнул вперёд и встал между Робином и Бринденом. Руки опущены, ладони пустые, наружу. И сказал Робину тихо, чтобы слышал только он:

— Ударишь меня — тебе ничего не будет. Ударишь его — и через неделю твой отец будет писать лорду Талли извинения. А лорд Бракен — объяснять, почему его пажи бьют сыновей сеньора. Решай сам.

Робин Пайпер был жестоким и трусливым. И как все такие люди, очень быстро считал, когда дело касалось собственной шкуры.

Он опустил меч. Сплюнул мне под ноги. И пошёл вверх по тропе, и пажи за ним — Венс прижимал к груди отбитую руку и оглядывался.

Бринден Талли поднялся с земли, отряхнул дублет и уставился на меня с выражением глубочайшего недоумения.

— Ты не дрался, — сказал он так, будто был лично оскорблён. — У тебя нож на поясе. Ты выше меня. Почему ты не дрался?

Я мог бы объяснить ему про столб, про иерархию, про то, что выиграть драку у лорденыша — значит проиграть. Но честным людям надо отвечать честно и коротко. Это тоже политтехнология.

— Мне нельзя, милорд, — сказал я. — А вам можно.

Бринден насупился, обдумывая. Было видно, как эта мысль упирается в нём во всё честное, упрямое и девятилетнее — и не может пройти.

— Это неправильно, — сказал он наконец.

— Да, милорд.

— Тогда когда-нибудь я это исправлю. — Сказал он это с такой спокойной уверенностью, с какой другие дети говорят «завтра пойду на рыбалку». — Как тебя зовут?

— Аскелад, милорд. Из Кривого Брода.

— Аскелад, — повторил он. — Странное имя. Не здешнее. Запомню.

[Мнение изменилось]

— Бринден Талли: +5 → +25. «Встал между мной и мечом». «Честно ответил».

— Робин Пайпер: −50 → −60. «Унизил меня снова».

Дипломатия: 11 → 12

В общей схватке сир Ормонд вышел вторым.

Первым стал северянин из дома Амберов, который был выше его на голову, шире на плечо и доблестью двадцать один. И это было честно. Северянин потом долго тряс сиру Ормонду руку, а сир Ормонд потом долго её растирал. Вторая награда составила пять золотых драконов. Фреевские сыновья, выдавая их, смотрели так, будто отрезали от себя кусок.

А в последний вечер турнира Улит отвёл меня в сторону, подал тяжёлый кожаный мешочек и впервые за два года улыбнулся. Улыбка у него была неумелая и кривая.

Внутри лежали два золотых дракона и горсть серебра.

Я достал дракона и повернул к луне. Тяжёлая жёлтая монета с трёхглавым драконом восемьдесятилетней давности на одной стороне и стёртым профилем какого-то давно умершего короля — на другой. У моего отца за всю жизнь ни разу не было такой монеты. У старосты Хэммонда — тоже. Даже у сира Харлана, кажется, в последние годы их было не так уж много.

[Казна]

Наличные: 2 золотых дракона, 64 серебряных оленя

Достижение: «Первое золото»

Известные личности: 118

Сто восемнадцать карточек. Половина рыцарства Речных земель. Лорд Фрей. Будущий великий воин с палкой. И два золотых дракона в мешке под рубахой.

Для девятилетнего конюха — неплохая неделя.

Сир Ормонд на обратном пути долго ехал молча, а потом спросил в пространство:

— Сколько?

— Два дракона, сир.

— Сегодня я первый раз за двадцать лет держал в руках дракона, — сказал он наконец. — И заработал их своей шкурой. — Пауза. — Улиту скажи, чтоб в следующий раз и мои ставил.

И сказал он это таким тоном, что я до самой Каменной Изгороди не мог понять, шутит он или нет.

Глава 11. Чужая кровь

За два года после Дубницы война, которую никто не называл войной, стала страшнее.

Дело было не в мельницах и не в коровах. Дело было в сире Бенедикте Блэквуде. Лорд Хамфри продержал его в Каменной Изгороди полгода, выторговал выкуп в триста драконов — и получил его, до последней монеты. А лорд Блэквуд, чтобы собрать такую сумму, заложил половину своего серебра менялам в Девичьем Пруду. Унижение такого размера такие дома, как Блэквуды, не прощают даже через тысячу лет. У них и тысячелетние обиды помнят поимённо.

Поэтому в двести пятьдесят четвёртом горели деревни на бракенском берегу, а в двести пятьдесят пятом — уже на блэквудском. Из Риверрана приходили письма лорда Талли — сначала требовательные, потом умоляющие, потом опять требовательные. Никто их не слушал. Лорд Талли не собирал знамён. Лорд, который не собирает знамён, пишет письма. А лорды, которые собирают знамёна, их не читают.

Мне было одиннадцать. Я вытянулся на ладонь и раздался в плечах — «Сильный» наконец стал заметен и снаружи. Военное дело доросло до семи, личная доблесть — до десяти. За эти два года я ходил с ловчими в три рейда и дважды — на ловлю разбойников, и ни разу не держал копья в руках. Зато все ловчие знали: если нужно пройти там, где нет дороги, — надо спросить мальчишку на рыжей кобыле. Он один раз посмотрит на местность и потом проведёт ночью.

Никто не понимал, как я это делаю. И никто не спрашивал. В отряде сира Ормонда вообще не принято было спрашивать.

А в конце лета двести пятьдесят пятого лорд Хамфри сломал ногу на охоте, и очередной ответный рейд повёл сир Аммон.

* * *

Деревня называлась Семь Ключей.

Семь — потому что там из склона били семь родников, и семь — потому что там стояла септа. Редкость для блэквудских земель: лорды Древа Воронов молились старым богам и не строили септов. Но их крестьянам было всё равно, каким богам молится лорд. И лет сто назад они сами сложили себе каменную септу с семиугольной крышей и дубовыми дверьми.

В эту септу они и сбежали, когда увидели на гребне холма красного жеребца.

Я это видел на карте ещё до того, как мы въехали в деревню. Крестьяне для системы не были отрядом, но вот десяток мужиков с вилами и топорами, собравшихся в одном месте, — были.

[Отряд: Ополчение Семи Ключей]

Численность: ~12 · Состав: пехота · Состояние: стоит

Двенадцать мужиков в септе. А с ними, наверняка, жёны. Дети. Старики. Септон. Всё, что у них было ценного и что успели схватить.

Сир Аммон остановил коня перед септой и смотрел на запертые дубовые двери. Из-за дверей доносилось пение — старческий голос вёл, другие нестройно подхватывали. Молитва Матери. Её пели и у нас в деревне, когда кто-нибудь умирал.

За два года сир Аммон переменился. Он стал старше и тяжелее, отрастил бородку, а на левой руке у него теперь был длинный шрам от блэквудской стрелы у Дубницы. Я заглянул в карточку. Романтичный пропал. На его месте стояло «Ожесточённый». И тайна про Бетани тоже изменилась: «Разорвал тайную связь с Бетани Блэквуд, подозревая, что она предала его».

Подозревая. Значит, знал. Знал два года, что пятеро его людей утонули в Дубнице из-за его писем. И два года жил с этим.

Люди, которые долго живут с таким, ищут, кого наказать вместо себя.

— Сжечь, — сказал сир Аммон.

Сказал негромко, но так, что услышали все. И на площади перед септой стало так тихо, что стало слышно, как поскрипывает седло под сержантом Колином. Колин переступал в седле с ноги на ногу и смотрел в землю.

Я всегда думал: как так — на площади стоят сотни людей, и ни один не скажет «нет».

Теперь я знал как. Это было просто. Надо просто стоять и смотреть в землю. И думать, что сейчас кто-нибудь другой — старше, сильнее, важнее — скажет. Сир Аммон повернул голову.

— Риверс. Твои люди — с факелами. С задней стороны септы тоже есть окна, наверное.

И вот тогда я понял, зачем всё это. Не для Блэквудов. Для него. Для бастарда, который два года назад оказался прав перед всем войском. Сир Аммон придумал испытание, в котором у сира Ормонда не было верного ответа. Подчинится — станет соучастником и больше никогда не будет смотреть на наследника сверху вниз. Откажется — нарушит приказ. При свидетелях.

Хорошая двухходовка. Я бы её оценил, если бы не пение из-за дверей.

Сир Ормонд слез с коня.

Он сделал это неторопливо, как делал всё, передал повод Улиту, поправил пояс с мечом. Прошёл через площадь. И встал спиной к дубовым дверям септы.

Один.

— Нет, — сказал он.

Сир Аммон улыбнулся. Я видел эту улыбку и раньше — так улыбаются люди, у которых всё идёт по плану.

— Ты отказываешься выполнить приказ, Риверс?

— Я отказываюсь жечь людей в доме богов. — Сир Ормонд говорил ровно, как на плацу. — Мы пришли за коровами, за зерном, за тем, чтобы Блэквуды заплатили. Бери коров. Бери зерно. Бери мужиков, если хочешь, они сами выйдут, если пообещать им жизнь. Но двери останутся закрытыми.

— Я веду этот отряд.

— Ведёшь. — Сир Ормонд кивнул. — И я тебе подчиняюсь. Во всём, кроме этого.

— Факелы, — сказал сир Аммон, уже не ему, а всем.

Никто не двинулся. Это было самое страшное мгновение — не для меня, для сира Аммона. Я видел, как он это понял. Шестьдесят человек на площади, и все шестьдесят смотрели в землю. Не потому, что были на стороне сира Ормонда. Потому, что не хотели оказаться между ними.

Тогда сир Аммон сам взял факел у ближайшего латника и тронул коня к септе.

Сир Ормонд вытащил меч.

Он не замахнулся. Не принял стойку. Просто держал клинок опущенным, у правой ноги, остриём в землю. Так стоят часовые у ворот.

— Кто подожжёт, — сказал он, — того убью. Кем бы он ни был.

Сир Аммон остановил коня в трёх шагах.

Я смотрел на его карточку и видел, как меняются цифры. Стресс — вверх. Мнение о сире Ормонде — минус сорок, минус сорок пять, минус пятьдесят. Две строчки «Возможные действия» появились и пропали: «Атаковать» и «Отступить». Система считала то же, что и он. Сир Ормонд был лучшим мечом в отряде. Сир Аммон — наследником. Если наследник нападёт на бастарда и проиграет — наследника не будет. Если бастард убьёт наследника — бастарда повесят, но наследника всё равно не будет.

Сир Аммон бросил факел на землю, к ногам сира Ормонда. Факел зашипел в грязи и погас.

— Отец узнает, — сказал он.

— Узнает, — согласился сир Ормонд.

Мы забрали коров, сорок мешков овса и четыре воза сена. Мужики вышли из септы, когда сир Ормонд сам подошёл к дверям и сказал, что их не тронут. Их и не тронули. Вслед за мужиками вышел септон — маленький, лысый, в бурой рясе, — и посмотрел на сира Ормонда снизу вверх, с надеждой. Будто не верил, что обещание сдержали.

[Событие: Двери септы]

Итог: сир Ормонд Риверс отказался выполнить приказ наследника

Сир Аммон Бракен → сир Ормонд: −50 («Унизил меня перед людьми»)

Сир Аммон Бракен → вы: −5 («Его щенок»)

Отряд → сир Ормонд: уважение растёт, но вслух этого никто не скажет

На обратном пути никто не пел. Даже Улит.

* * *

Лорд Хамфри принял сира Ормонда через три дня после возвращения. Я при этом не был — оруженосцев и пажей не пускают туда, где лорд говорит со своими рыцарями наедине. Но в Каменной Изгороди стены были старые, а у ключника Уиллема — ключи от всех дверей и долг передо мной, которого он никогда не сможет вернуть. Так что я стоял в тёмной кладовой за стеной малого зала, среди мешков с солью, и слышал всё.

Лорд Хамфри лежал на скамье, вытянув сломанную ногу на подушку. Сир Аммон стоял у очага. Сир Ормонд — у двери.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал, — сказал лорд Хамфри.

— Знаю, милорд.

— Расскажи сам.

Сир Ормонд рассказал. Коротко, без оправданий, ничего не прибавив и не убавив. Я бы так не смог. Сир Ормонд выкладывал сырьё на стол и ждал, что с ним сделают.

— Ты обнажил меч против моего сына, — сказал лорд Хамфри.

— Я обнажил меч против того, кто поднесёт огонь к септе, милорд. Сир Аммон им не стал.

— Не играй со мной словами.

— Я не умею, милорд.

Пауза была длинной. Я посмотрел на карточку лорда Хамфри. Мнение о сире Ормонде: +35 («Верный меч», «Спас моих людей у Дубницы»). Мнение о сире Аммоне: +20 («Наследник», «Мягок»). «Мягок» было зачёркнуто. Рядом новая строчка: «Показал зубы».

Вот оно. Лорд Хамфри не любил сына. Лорд Хамфри два года считал его слабым — из-за Бетани, из-за Дубницы, из-за того, что бастард оказался умнее. А теперь сын впервые сделал что-то, что выглядело как сила. Жестоко? Да. Но лорды Речных земель уже тысячу лет жгли друг другу деревни, и никто ещё не проиграл войну из-за того, что был слишком жесток. Проигрывали из-за того, что были слишком мягкими.

— Ты хороший человек, Ормонд, — сказал лорд Хамфри. — Ты, может быть, лучший рыцарь в моём доме. Но когда-нибудь я умру, и Каменная Изгородь будет его. — Он кивнул на сына. — А человек, который при всех обнажил меч против своего будущего лорда, не может служить этому лорду. Ни один отряд не пойдёт за наследником, если знает, что есть кто-то, кто может ему сказать «нет».

— Я понимаю, милорд.

— Я не изгоняю тебя с позором. Ты уйдёшь с конём, доспехами и десятью драконами за службу. Я дам тебе письмо, что ты служил мне верно. Но к Новому году тебя не должно быть в моих землях.

— Да, милорд.

— Отец, — сказал сир Аммон.

— Молчи. — Лорд Хамфри не повысил голоса. — Ты получил то, что хотел. Не проси больше.

Я стоял в темноте среди мешков с солью и думал.

[Изменение]

Сир Ормонд Риверс: изгнан из дома Бракенов

Ваш покровитель: утрачен

Ваше положение в Каменной Изгороди: не определено

Не определено. Система была вежливее, чем жизнь.

Когда сир Ормонд вышел, я дождался, пока шаги стихнут, и выскользнул из кладовой. Уиллем Шёпот стоял у лестницы с ключами и глядел в сторону. Мы не сказали друг другу ни слова. Он знал, что я знаю про свечника. Я знал, что он знает, что я был в кладовой. Так и держится мир.

Лукас нашёл меня на следующий день в оружейной, где я возился с бочками песка.

За два года бочки стали делом. Не большим, но своим. Шестеро мальчишек из деревни под замком катали в них кольчуги для сержанта Колина и для двух соседних рыцарей с их людьми, а Дик-Ухо собирал плату и ведал маленькими долгами — теми самыми, по медяку в неделю. Четыре старика в Каменной Изгороди без спроса не давали в долг, но без нас — тоже. В сундуке под моим тюфяком лежало семь драконов и сто с лишним оленей. Отец в нашей деревне купил второго вола и перекрыл крышу. Обещание я держал.

И вот теперь всё это надо было либо бросить, либо остаться с ним.

Лукас сел на козлы для сёдел. Ему было уже пятнадцать, он стал оруженосцем у сира Карадога Бракена, дяди по отцу, и отрастил тонкие усики, которые никому не нравились, кроме него.

— Ты ведь слышал, — сказал он. Не спросил.

— Слышал что, милорд?

— Не надо. — Он поморщился. — Я знаю, кто в этом замке про всё слышит. Уиллем, Дик-Ухо и ты. Уиллем — потому что у него ключи. Дик — потому что уши. А ты — я до сих пор не понял почему.

Я промолчал. В его карточке Интриги доросли до двенадцати. Мнение обо мне — +30 («Полезный», «Загадочный»). Цель не изменилась: «Стать кем-то большим, чем второй сын».

— Оставайся, — сказал Лукас. — Я поговорю с дядей, он возьмёт тебя к себе в слуги. Потом, когда я стану рыцарем, — ко мне оруженосцем. А лет через десять... У меня будет своё. Я пока не знаю что, но будет. И мне нужен будет стюард, который умеет считать.

Хорошее предложение. Честное. Для пятнадцатилетнего — даже щедрое.

Я открыл рот, чтобы сказать «да».

И вспомнил площадь в Семи Ключах. Шестьдесят человек смотрят в землю. Я — тоже. Сижу на рыжей кобыле, во рту пересохло, и в голове одно: только бы не я. Пусть кто-нибудь другой.

Кто-нибудь другой нашёлся. Один.

А в Каменной Изгороди лет через пять или десять лордом станет человек, который смотрел на меня поверх факела и назвал щенком. И вокруг него будут стоять люди, которые смотрят в землю. И я среди них — стюард младшего сына, с хорошим жалованьем и тихим голосом.

Меня передёрнуло, как от сквозняка.

[Скрытая черта: Сострадательный]

Стадия: 2 из 3

Источник: «Он не смотрел в землю»

Эффект: стресс от жестоких решений +50%

Хорошо, что скрытая. Политтехнолог с такой чертой в открытом доступе долго бы не протянул.

— Нет, милорд, — сказал я. — Спасибо. Я уйду с сиром Ормондом.

Лукас смотрел на меня. В его карточке мнение дрогнуло — и не упало. Наоборот. «+5: Верный».

— Дурак, — сказал он без злобы. — Но я бы себе такого дурака хотел. Если когда-нибудь передумаешь...

— Я знаю, где вас искать, милорд.

Друг в чужом замке. Не самый плохой актив.

Дику-Уху я оставил всё.

Бочки, долговую книгу — дощечку с зарубками, которую я придумал для него, потому что читать он не умел, — и связи с кухней и кузней. Себе я оставил треть прибыли на пять лет, а передавать её Дик должен был моему отцу — три раза в год, на праздники, через того же Улита или кого-нибудь из своих.

— А если я не передам? — спросил Дик. Ему было четырнадцать, и он спрашивал честно.

— Тогда Уиллем Шёпот узнает, что это ты рассказал мне про свечника.

Дик моргнул.

— Я не рассказывал.

— Я знаю. А он не знает.

Дик подумал и рассмеялся — впервые за всё время, что я его знал.

[Действие: Передать дело]

Управляющий: Дик-Ухо

Ваша доля: 33% прибыли, 5 лет

Рычаг: сильный (ложный, но он об этом не знает)

Доход: ~3 дракона в год семье

Отец будет получать немного. Но три дракона в год для крестьянской семьи в Речных землях — это такие деньги, каких никто из нашей родни не видел. Я ничего не чувствовал, когда думал об этом. Но обещание — это не чувство. Обещание — это контракт.

* * *

Уходили мы в серое утро после дня Старицы.

Я думал, что поедем трое: сир Ормонд, Улит и я. Улит не спрашивал, ехать ли ему, — он просто собрал мешок и оседлал лошадей, как делал каждое утро десять лет.

У ворот нас ждали.

Десять человек. Ловчие — те самые, с которыми мы переходили Дубницу ночью. Старший, Хью Кривой Лук, держал в поводу такую же старую лошадь, как он сам.

— Лорд Хамфри платит нам по три оленя в месяц, — сказал он сиру Ормонду. — А сир Аммон после Семи Ключей на нас смотрит как на твоих людей. Так что мы и будем твоими. Если возьмёшь.

— У меня десять драконов, Хью. Этого не хватит на ваше жалованье до весны.

И тогда все одиннадцать — десять ловчих и Улит — посмотрели на меня.

Я не ожидал этого. Я думал, что мои дела — ставки в Близнецах, бочки, медяки под процент — остаются невидимыми. А они, оказывается, давно знали. И знали другое: что мальчишка на рыжей кобыле приводит отряд туда, где выживают.

Не люди для сира Ормонда. Люди для отряда, в котором есть сир Ормонд и есть я.

Я посмотрел в свой лист. Семь драконов и сто оленей. Плюс десять драконов сира Ормонда. Плюс корм для лошадей, еда, починка. Больше полугода, если не делать ничего. А делать ничего я не собирался.

— Хватит, — сказал я. — До весны хватит. А к весне у нас будет работа.

Сир Ормонд посмотрел на меня сверху вниз — как тогда, четыре года назад, когда семилетний мальчишка вышел к дороге и попросился к нему в слуги.

— Какая?

— Та, за которую платят вперёд, — сказал я. — Рыцари без лорда называют это наёмничеством, сир. Я называю это свободным рынком.

Хью Кривой Лук фыркнул. Улит улыбнулся. Сир Ормонд не улыбнулся, но и спорить не стал. Он повернул коня на полдень.

За спиной стояла Каменная Изгородь, где меня научили держать меч и пересчитывать свечи. Впереди была дорога, на которой мне никто ничего не должен.

[Новая глава жизни]

Статус: слуга странствующего рыцаря

Спутники: 12 (сир Ормонд Риверс, Улит, Хью Кривой Лук и ловчие)

Казна: 7 драконов, 104 оленя

Стресс: 34 → 29

Доступно скоро: «Лагерь авантюриста»

Хью Кривой Лук посмотрел на меня, на сира Ормонда, на дорогу назад — и сплюнул.

— Ну, казначей. Куда едем?

— Я не казначей, — сказал я.

— Будешь, — сказал Хью и тронул коня первым.

Глава 12. Лагерь

Осень в Речных землях — это не листопад. Листопад бывает в песнях. Осень в Речных землях — это грязь. Лето кончилось в двести пятьдесят пятом: белые вороны Цитадели облетели все замки от Простора до Перешейка, и с тех пор мейстеры спорили только об одном — сколько продлится осень. Год? Пять? Хамф на всякий случай солил всё, что не успевало убежать.

Грязь по бабки на дорогах. Грязь в копытах, в сапогах, в подоле плаща, в хлебе. Дождь, который не льёт, а висит в воздухе, и медленно пропитывает всё, что на тебе надето. Реки выходят из берегов, броды пропадают, а лорды сидят по замкам и никого не нанимают.

Неудачное время, чтобы стать безработным рыцарем.

Первые две недели мы шли на юг, а потом на запад, вдоль Красного Зубца, подальше от земель Бракенов и Блэквудов. Сир Ормонд не говорил, куда мы идём, и я сначала думал, что у него есть план. Потом понял: плана нет. Есть человек, который тридцать лет делал то, что ему велели, и теперь впервые не знает, кого спросить.

У рыцарей так бывает. Их учат сдерживать удар копья, а не писать бизнес- планы.

На пятнадцатый день после Каменной Изгороди мы стали на ночлег у постоялого двора на перекрёстке, где дорога из Риверрана на Золотой Зуб пересекает мелкую речку. Речка была рыжая от глины, и брод так и назывался — Красный. Хозяин двора, толстый лысый тип по имени Масленник Хамф, посмотрел на двенадцать вооружённых людей в своём дворе так, будто притащили осеннюю простуду.

Мой первый начальник, Гоша Лапин, царствие ему небесное (цирроз, сорок шесть лет, третий брак), говорил про таких: «Макс, хозяин гостиницы — это избирком. Он всегда за того, кто платит наличными. Остальное — предвыборная риторика». Гоша вообще много чего говорил, и половина была ерундой. Но не эта половина.

[Хамф Масленник]

Возраст: 52 · Хозяин постоялого двора «Красный брод»

Дипломатия 7 · Военное дело 1 · Управление 10 · Интриги 6 · Учёность 2

Черты: Трусливый, Бережливый, Чревоугодник

Цель жизни: «Пережить ещё одну зиму»

Тайна: платит разбойникам из рощи за то, чтобы не трогали двор

Мнение о вас: −10 («Наёмники — к беде»)

Тайна меня заинтересовала. И совсем не тем, чем подумал бы сир Ормонд. Утром я открыл карту. Радиус не изменился — сто километров, титула у меня не было и не предвиделось. Зато после «Чтения поля» я видел состав. В роще в четырёх верстах к северу сидели семнадцать человек: лёгкая пехота, два лучника, ни одной лошади. И на дороге на Риверран, в дне пути, ползли два обоза по три-четыре человека. Купцы, везущие соль и зерно туда, где к зиме за них дадут вдвое.

Роща и дорога. Разбойники и купцы. И постоялый двор посередине, чей хозяин платит одним, чтобы зарабатывать на других.

В прошлой жизни я назвал бы это рынком безопасности с недобросовестной конкуренцией.

* * *

— Разбойники — это не работа, — сказал сир Ормонд, когда я изложил ему свои соображения. — Работа — это когда платят.

— За них заплатят, сир. Трижды.

Мы сидели на сеновале, единственном месте на дворе, где можно было поговорить без Хамфа. Я расправил на колене дощечку и расчертил угольком три столбца.

— Первый раз заплатит Хамф. Он сейчас отдаёт разбойникам, наверное, оленя в неделю и полбочки пива. Он будет рад отдавать то же самое нам — за постой, еду и корм. Второй раз заплатят купцы. Они сейчас едут по этой дороге и боятся рощи. Если рощи будет нечего бояться, а на перекрёстке будет стоять рыцарь, который за небольшую плату проводит до следующего замка...

— Разбойники придут новые.

— Именно, сир. — Я постучал угольком по третьему столбцу. — И каждый раз, когда они придут, кто-то заплатит нам, чтобы их не стало. И не хамфовы олени, а вот это.

И я показал ему то, что увидел в истории дороги на карте. Ближайший замок — жалкая башня рыцаря-домовладельца в девяти верстах, сира Вальтера Пенни, с четырьмя латниками. Дорога шла по его земле. И он, как любой домовладелец, брал с неё пошлину — по два оленя с воза. Пошлину брал, а дорогу не охранял. Вот тот третий плательщик. Человек, у которого есть обязанность и нет сил её исполнять.

Сир Ормонд смотрел на дощечку.

— Ты предлагаешь мне наняться к рыцарю, у которого четыре латника, и пасти для него купцов на дороге.

— Я предлагаю вам пересидеть дожди в тепле, сир, и к сухим лунам иметь имя. Не «бастард, которого выгнали Бракены». А «рыцарь с Красного брода, при котором на дороге никто не пропал». Купцы ездят по всему Вестеросу. И всем рассказывают.

Он хмыкнул. Сказал то, что говорил всегда, когда не находил возражений:

— Сначала роща.

* * *

Рощу мы взяли через три дня, на рассвете, и рассказывать тут почти нечего.

Разбойники были не солдатами. Беглые крестьяне с блэквудского берега, чьи деревни сожгли Бракены, два дезертира из Дарри и один настоящий лучник, который и держал их всех. Я знал, где они спят, сколько их, чем они вооружены и что часовой у них один и спит. Хью Кривой Лук снял лучника первой же стрелой. Остальные дрались столько, сколько дерутся люди, которые внезапно проснулись в кольце из копий — то есть почти нисколько.

Шестеро мёртвых. Одиннадцать сдались. У нас — один ловчий с рассечённым бедром. Дезертиров сир Ормонд повесил — таков закон, и никто, даже я, не стал спорить. Крестьян отпустил. Четверо из них не ушли.

— Уходить нам некуда, сир, — сказал старший из них, человек с обожжённой ладонью. — Деревни нет. Лорда нет. Возьмите конюхами. Хоть кем.

Сир Ормонд посмотрел на меня. Это было новое. До сих пор он смотрел на меня, когда нужно было что-то посчитать. А сейчас — когда нужно было решить.

Четыре рта — это четыре рта. Но четыре конюха — это четыре ловчих, которые больше не чистят лошадей и могут стоять в дозоре.

Я кивнул.

И тогда перед глазами развернулось окно, которого я ждал с того самого утра у ворот Каменной Изгороди.

[Открыта механика: Лагерь авантюриста]

Вы не лорд и не владеете землёй. Но люди идут за вами.

Командир лагеря: сир Ормонд Риверс · Казначей: вы

Люди: 16 · Лошади: 14

Припасы: 12 дней · Содержание: ~1 дракон 40 оленей в месяц

Дисциплина: 62 · Боевой дух: 55 · Слава: 3 («Неизвестные»)

Доступно: Устав лагеря · Контракты · Вербовка · Строения лагеря (закрыто)

Расклад был честным. Командир — не я. Одиннадцатилетнему мальчишке никто из этих людей самого себя не доверит. А вот казна — я.

В прошлой жизни мне давно объяснили, что на самом деле власть у того, кто подписывает платёжки.

Устав лагеря. Окно мигало этой строчкой.

Сир Уолтер Пенни оказался именно тем, кем его нарисовала карта: пожилым, усталым и бедным.

[сир Уолтер Пенни]

Возраст: 58 · Рыцарь-домовладелец · Вассал дома Ванс

Дипломатия 6 · Военное дело 7 · Управление 4 · Интриги 3 · Учёность 5 · Доблесть 8

Черты: Честный, Ленивый, Старая рана

Доход: падает (купцы объезжают дорогу)

Цель жизни: «Оставить внуку башню без долгов»

Мнение о вас: 0

Честный и ленивый. Лучшее сочетание для заказчика. Честный заплатит, ленивый не станет лезть в то, как именно ты работаешь.

Сир Ормонд говорил, я стоял за его плечом с дощечкой. Так мы договорились заранее: рыцарь с рыцарем разговаривает на равных, а паж держит цифры. Если бы цифры говорил паж, сир Уолтер решил бы, что его дурят.

Условия были простые. Сир Уолтер ничего не платит вперёд. Отряд сира Ормонда держит дорогу от Красного брода до башни сира Уолтера и дальше, до границы его земли. С каждого воза сир Уолтер берёт свои два оленя пошлины, как брал, и половину отдаёт нам. А если купец хочет, чтобы его вели дальше, до следующего постоялого двора, — это уже наш с ним разговор.

— Половину пошлины, — проворчал сир Уолтер. — Сейчас через меня в день проходит два воза, три по хорошим дням. Вы с голоду умрёте.

— Сейчас — да, — сказал сир Ормонд. — А два года назад сколько было?

Этот вопрос написал ему я. И по тому, как дёрнулся сир Уолтер, стало ясно, что он сам себе его задавал всю осень.

— Десять, — сказал он наконец. — До всей этой истории с Бракенами — до десяти в день.

Десять возов по оленю для нас — десять оленей в день. Триста в месяц. Полтора дракона с лишним — и это только с пошлины, без сопровождения. Лагерь окупается. А сир Уолтер получает не два оленя в день, а десять, ни пальцем не шевельнув.

Никакой магии. Обычная сделка под долю от роста. В прошлой жизни так нанимали консультантов по кризисным проектам: ничего за попытку, процент за результат. Заказчик соглашается, потому что терять ему нечего.

Сир Уолтер согласился.

[Контракт: Дорога при Красном броде]

Заказчик: сир Уолтер Пенни · Срок: до весеннего равноденствия

Оплата: 50% пошлины с дороги + сопровождение по договорённости

Условие успеха: поток возов растёт

Сир Уолтер Пенни → сир Ормонд: +15 («Деловой человек»)

Сопровождение мы продавали дёшево: олень с воза до следующего двора. Дёшево — потому что нам нужны были не деньги с купцов. Нам нужны были купцы, которые доедут до Риверрана и Ланниспорта и скажут там другим купцам: по дороге через Красный брод снова можно ездить.

Рекламный бюджет, если честно. Только оплаченный скидкой.

К концу первого месяца на дороге было уже шесть возов в день. К постоялому двору Хамфа стали заезжать на ночлег — и Хамф, который теперь не платил никаким разбойникам, перестал смотреть на нас как на простуду. Теперь он смотрел на нас как на лекарство, которое дорого стоит, но действует.

И к концу первого месяца пришли люди.

В дожди всегда бродят такие — наёмники, чьи лорды распустили отряды, когда кончилось лето и кончились летние войны. Они чуют сытое место. Первыми пришли трое лучников из Речного через день — двое землекопов из Гладких Полей. А через неделю во двор въехали трое всадников в хороших кольчугах, и старший спросил с седла, кто тут платит.

И сразу представился — именно тот, кто тут платит, не слышал, а я услышал.

[Гаррет Шип]

Возраст: 31 · Наёмник · Родом из Девичьего Пруда

Дипломатия 8 · Военное дело 9 · Управление 5 · Интриги 7 · Учёность 3 · Доблесть 13

Черты: Жадный, Храбрый, Честолюбивый · Талант: Конник

Цель жизни: «Разбогатеть и купить себе шпоры»

Стресс: 18

Мнение о вас: 0 («Мальчишка»)

Доблесть тринадцать — больше, чем у любого в отряде, кроме сира Ормонда. Военное дело девять. Конник. И цель, с которой можно работать: человек, который хочет шпоры, хочет не просто денег, а признания.

Но «Жадный» стоял первым.

В крусейдерах из прошлой жизни я держал жадных казначеев и ставил их туда, где их жадность работала на меня. Жадный воин — другое дело. Жадный воин теряет нервы, когда видит чужое добро, и бросает строй, чтобы его схватить. А ещё — и это самое плохое — он заражает других.

А ещё жадный воин легче всего управляется — если дать ему правила, по которым честность выгоднее воровства.

* * *

Устав я писал три ночи.

В прошлой жизни мне приходилось писать уставы — партийные, для общественных движений, для фондов. Все они были про одно и то же: кто и за что получает деньги и кто имеет право сесть за стол, где это решают. Наёмный отряд ничем не отличается. Разве что тем, что тут недовольные не пишут жалобу, а режут горло.

Вестеросские вольные отряды жили по двум обычаям. Либо капитан платит жалованье и забирает себе всё остальное. Либо каждый берёт то, что успел схватить. Первое делает людей ленивыми. Второе — мародёрами. И оба делают так, что раненый становится обузой, а обузу бросают в первой же деревне.

Я сделал третий вариант. Ничего нового — так делили добычу корсары и артельщики в моём старом мире за сотни лет до моего рождения. Но здесь так никто не делал, и это было моим преимуществом.

Вечером сир Ормонд собрал всех в сарае Хамфа. Двадцать четыре человека, фонарь на балке, запах мокрой шерсти. И сказал:

— Аскелад расскажет, как у нас будет с деньгами. И чтобы никто не смеялся.

Конечно, засмеялись. Тихо, в бороды. Гаррет Шип — громче всех. Я дождался, пока они закончат. В прошлой жизни я выходил к рабочим на заводские проходные в семь утра, и над мной смеялись куда обиднее.

— Всё, что отряд зарабатывает, идёт в один котёл, — сказал я. — Пошлина, плата за сопровождение, добыча. Всё. В конце каждого месяца котёл делится. Сначала снимается на еду, корм и починку. Потом — десятая часть остатка в фонд. Остальное делится по долям.

— Что за фонд? — спросил кто-то.

— Фонд раненых. Если тебе рассекли бедро, как Уилу, ты получаешь свою полную долю, пока лежишь. Если тебе отрубили руку — получаешь двадцать оленей и идёшь домой. Ногу — сорок. Если тебя убили — твоя доля за полгода уходит тому, кого ты назовёшь.

В сарае стало тихо. Уил с рассечённым бедром, лежавший на куче соломы у стены, приподнялся на локте.

— Доли, — продолжил я. — Каждый пеший — одна доля. Конный со своим конём — полторы. Сержант — две. Рыцарь — четыре. Тот, кто первым вошёл в стену, разглядел засаду или спас товарища — полдоли сверху, решает сир Ормонд. Никто не берёт ничего себе с убитых и с возов. Кто взял — тот ворует не у купца. У него. — Я кивнул на Уила.

— А ты себе сколько долей положил, казначей? — спросил Гаррет. Недобро, с интересом. Хороший вопрос. Правильный.

— Одну. Как пеший. И каждый месяц я читаю счёт вслух, при всех. Сколько пришло, сколько ушло и куда. Кто хочет — может пересчитать.

Гаррет прищурился. Он пришёл сюда за деньгами и привык к тому, что тот, у кого ключи от сундука, врёт. Сейчас он слышал то, что так не бывает. И искал, где обман.

[Устав лагеря принят: «Общий котёл»]

Доли: пеший 1 · конный 1,5 · сержант 2 · рыцарь 4

Фонд раненых: 10% после расходов

Дисциплина: +10 · Боевой дух: +8 · Стоимость содержания: −15%

Рассеивание в бою: − (добыча не важна лично)

Особо: персонажи с чертой «Жадный» получают стресс, когда отдают добычу в котёл

Последняя строчка подсветилась красным. Я скосил глаза на карточку Гаррета. Стресс: 18 → 22.

Он ещё ничего не отдал. Он только услышал, что придётся.

Проверка случилась через десять дней.

Новая шайка пришла с запада, со стороны холмов. Восемь всадников — я увидел их на карте за день, как только они вошли в радиус. Всадники в осенних Речных землях — это не беглые крестьяне. Это люди, которые служили лорду до конца лета, а потом решили, что сами себе лорды.

Идут они по дороге из холмов прямо к броду — и дойдут туда ровно тогда, когда на переправе будет стоять обоз с красильными корнями из Девичьего Пруда. Видимо, кто-то из возчиков страдал длинным языком в трактире на прошлой стоянке.

Сир Ормонд не стал ждать их у брода. Он ждал их в ложбине за две версты до него, где дорога спускалась к ручью и лошади поневоле сбавляли шаг. Лучники — по склонам. Конные — в ольшанике за поворотом. Я — на рыжей кобыле рядом с сиром Ормондом, как всегда, с коротким мечом, который мне ещё ни разу не позволили пустить в дело.

Бой занял меньше времени, чем молитва Воину.

Лучники сбили двух первых всадников, лошади задних шарахнулись в ручей, и тогда сир Ормонд вывел конных из ольшаника. Гаррет Шип шёл первым — на полкорпуса впереди даже сира Ормонда, и я видел, как он с ходу выбил из седла вожака шайки, рыжего детину в старом ланнистерском панцире со споротым львом. Талант «Конник» был не для красоты.

Трое убитых, четверо пленных, один ушёл. У нас — ни царапины, если не считать лошадь одного из землекопов, которая сломала ногу на камнях ручья.

[Битва у Ольхового ручья]

Итог: победа · Потери противника: 7 из 8 · Ваши потери: 0

Военное дело: опыт +25 («Засада на переправе»)

Слава лагеря: 3 → 7

А потом, когда ловчие вязали пленных, я посмотрел на Гаррета.

Ничего особенного он не делал. Стоял у своего коня, подтягивал подпругу. Но в его карточке появилась строчка, которой утром не было.

[Гаррет Шип]

Стресс: 22 → 15

Тайна: утаил добычу (кошель вожака, 3 дракона и серебро)

Стресс упал. Конечно. Он поступил по своей природе, и природа сказала ему спасибо.

Три дракона. Почти столько же весь наш котёл заработал за первый месяц.

Я знал, что так будет. Не с Гарретом — так с кем-нибудь другим, не в этом бою — так в следующем. Любой устав ломается на первом же соблазне, если за ним не стоит ничего, кроме слов. Вопрос был не в том, нарушат ли его. Вопрос был в том, что случится потом.

Вариантов было три.

Можно было рассказать сиру Ормонду. Сир Ормонд поступил бы по чести: обыскал бы Гаррета при всех, нашёл бы кошель и выгнал бы его из отряда вместе с его двумя дружками. Устав бы устоял. А отряд потерял бы лучшего конника, и все новенькие решили бы, что казначей — доносчик. С доносчиками в наёмных отрядах поступают одинаково, и возраст тут не поможет.

Можно было промолчать. Тогда через месяц не было бы никакого устава. Была бы очередная шайка, в которой каждый берёт то, что успел.

И был третий вариант.

* * *

Я подошёл к Гаррету вечером, когда он сидел в конюшне Хамфа и смазывал сбрую. Один. Я проверил по карте — в осенней темноте она была надёжнее глаз.

— Хороший удар был у ручья, — сказал я. — Сир Ормонд даст за него полдоли. Я ему уже сказал.

Гаррет поднял глаза. Настороженно — так смотрят на заезжего купца, который предлагает подозрительно хорошую цену.

— Полдоли, — повторил он. — Сколько это в оленях, казначей?

— В этом месяце — двадцать два. С конной долей выйдет два с лишним десятка оленей на руки. А в следующем будет больше — возов на дороге прибавляется. — Я помолчал. — Но это не главное. Главное — что к концу дождей у нас будет второй десяток конных. И им нужен сержант. Две доли. А ещё — если сержант конных хорошо покажет себя на дороге в Ланниспорт, сир Ормонд как-то сказал мне, что рыцарь вправе посвятить в рыцари любого, кого сочтёт достойным.

Рука с тряпкой остановилась.

Вот она. Цель жизни. «Купить себе шпоры». На самом деле шпоры не покупают — их заслуживают или выпрашивают. Гаррет десять лет копил на них, потому что никто никогда не предлагал ему другого пути. И жадным он стал именно поэтому. Люди жадничают не от любви к деньгам. От страха, что иначе им ничего не достанется.

— Сержанта назначает сир Ормонд, — сказал он медленно. — Не ты.

— Сержанта назначает сир Ормонд, — согласился я. — По счёту, который читаю я. Там написано, кто что сделал за месяц и кто что принёс в котёл.

Я не сказал про кошель. Ни слова. В прошлой жизни это называлось «оставить человеку выход». Кандидата, которого загнали в угол, невозможно переубедить. А кандидату, у которого есть дверь, надо лишь показать, что за дверью лучше, чем в углу.

— Сколько тебе лет, парень?

— Одиннадцать.

— Брешешь.

— Нет.

Он сплюнул в солому и снова взялся за сбрую. Я ушёл.

Утром в окованном сундучке с котлом, ключ от которого был у меня, а второй — у сира Ормонда, нашлась старая кожаная мошна с ланнистерским тиснением. Сундучок стоял в общей комнате Хамфа, и в крышке у него была прорезь — для пожертвований. Хамф сказал, что сундук остался от септона, который как-то зимовал у него и не дожил до весны. Я купил его за три оленя именно из-за этой прорези.

Иногда нужно, чтобы вернуть можно было, не глядя никому в глаза.

[Гаррет Шип]

Стресс: 15 → 31 («Отдал добычу»)

Тайна: —

Мнение о вас: 0 → +15 («Опасный малец», «Дал выход»)

Шестнадцать стресса за одну мошну. Дорого ему далась честность. Значит, за неё надо будет заплатить так, чтобы в следующий раз было легче.

* * *

В конце месяца я читал счёт.

В сарае, при фонаре, при всех двадцати четырёх. Сколько пошлины, сколько с сопровождения, сколько за лошадей и оружие шайки, проданные сиру Уолтеру. И отдельной строкой:

— Трофей с вожака шайки у Ольхового ручья, — сказал я, — три дракона и девяносто сорок оленей серебром. Сдан в котёл тем, кто сбил вожака. Гарретом Шипом.

В сарае загудели. Двое дружков Гаррета переглянулись с такими лицами, будто их товарищ принял семерых богов. Хью Кривой Лук хлопнул его по плечу. Уил с рассечённым бедром, получивший свою полную долю, не вставая с соломы, сказал что-то непечатное и довольное.

А сир Ормонд, стоявший рядом со мной, сказал тихо, так, чтобы слышал только я:

— Я видел, как он срезал эту мошну у ручья.

Я не ответил. Сир Ормонд помолчал и добавил:

— Я бы его выгнал.

— Знаю, сир.

— А ты сделал из него сержанта. — Он посмотрел на Гаррета, которому товарищи наливали Хамфово пиво. — И теперь каждый в этом сарае думает, что сдавать добычу — это то, что делают лучшие.

Он не похвалил. Сир Ормонд вообще не хвалил. Но в его карточке мнение обо мне сдвинулось на пять, и рядом появилась подпись, которую я перечитывал потом несколько раз: «Думает дальше меня».

* * *

К концу дождей на дороге через Красный брод было девять возов в день. Сир Уолтер Пенни починил крышу башни и заказал внучке сукно на платье. Хамф Масленник пристроил к двору вторую конюшню и первым делом предложил мне купить в ней долю. Я купил — на свои, не из котла. Доля в постоялом дворе на оживающей дороге — первая вещь в этом мире, которая работала на меня, пока я спал.

А в первую сухую неделю на двор въехал купец из Ланниспорта.

[мастер Корвин Хэй]

Возраст: 44 · Фактор торгового дома «Хэй и сыновья», Ланниспорт

Дипломатия 11 · Военное дело 2 · Управление 13 · Интриги 8 · Учёность 9

Черты: Терпеливый, Расчётливый, Скрытный

Цель жизни: «Стать полноправным пайщиком дома»

Мнение о вас: +5 («Молва: дорога без потерь»)

Молва. За одни дожди. Рекламный бюджет окупился.

Мастер Хэй вёл на запад двадцать два воза речной шерсти, солода и таргариенского стекла, купленного в Девичьем Пруду. Дорога его лежала через холмы и Золотой Зуб в Ланниспорт — туда, где после роспуска отрядов завелись разбойные рыцари и где лорд Тайтос Ланнистер, по словам мастера Хэя, «предпочитает не замечать неприятного».

За охрану он предлагал тридцать драконов.

Я посмотрел на сира Ормонда. Мы оба знали, что на дороге в холмах тридцать драконов — это цена, за которую кто-то не вернётся.

— Сорок пять, — сказал сир Ормонд. И после паузы, которую я не записывал ему на дощечке, добавил: — И ни один воз не пропадёт.

Мастер Хэй поторговался для порядка и согласился на сорок.

[Лагерь: итоги дождей]

Люди: 24 · Лошади: 19

Дисциплина: 74 · Боевой дух: 71 · Слава: 12 («Рыцарь с Красного брода»)

Общий котёл: фонд раненых 3 дракона · Ваша личная казна: 6 драконов, 87 оленей + доля в постоялом дворе

Управление: 11 → 12 · Дипломатия: 12 → 13

Новый контракт: «Караван на Золотой Зуб» (40 драконов)

Хью Кривой Лук посмотрел на запад, туда, где равнина задиралась в холмы, и сплюнул.

— Холмы, — сказал он. — Ненавижу холмы.

Глава 13. Караван на Золотой Зуб

Двадцать два воза — это полверсты дороги.

Я не понимал этого, пока не увидел своими глазами. В дворе у Хамфа обоз мастера Хэя стоял компактно, воз к возу, и выглядел чем-то целым. А на дороге он вытянулся в нитку, и с головного воза хвоста было не видно. Волы не ходят плотно. Возницы останавливаются поправить упряжь, колёса вязнут, а кто-нибудь непременно теряет клин из оси.

И чтобы защитить полверсты дороги, у нас было двадцать четыре человека.

В прошлой жизни у меня на должности начальника штаба была похожая задача: сорок два избирательных участка и девятнадцать наблюдателей. Решается она не тем, что ты расталкиваешь людей по участкам. Решается она тем, что ты знаешь, на каких участках будут вбрасывать.

У меня была карта.

* * *

Первые десять дней прошли скучно, и это была заслуга не наша.

Дорога на запад от Риверрана шла вдоль Каменной стремнины, по землям, где каждую деревню кто-нибудь держал, и держал крепко. Талли возле своего замка разбоя не терпели — только на дальних границах, где разбой был частью соседских отношений. Мы ехали по двенадцать верст в день, ночевали в деревнях, платили пошлины. Мастер Хэй каждый вечер записывал расходы в толстую книгу в кожаном переплёте и каждый вечер кривился.

Я ехал рядом с ним чаще, чем рядом с сиром Ормондом. Сир Ормонд и так знал, что на дороге. А мастер Хэй знал то, чего не знал никто из нас: сколько стоит то, что лежит в возах, в Риверране, в Золотом Зубе и в Ланниспорте. И почему разница в цене именно такая.

— Шерсть в Риверране стоит три оленя за тюк, — объяснял он мне, сменив настороженность на снисходительное удивление. Видимо, дети с ним о ценах раньше не разговаривали. — В Ланниспорте — семь. А в Ланниспорте её покупают корабельщики из Староместа и продают в Браавоссе за десять. Вот вся торговля, мальчик. Купить там, где дёшево, довезти туда, где дорого, и не потерять по дороге.

— А сколько теряете обычно, мастер?

Он сказал правду — и я до сих пор не знаю, почему. Может, именно потому, что мне было двенадцать. С детьми взрослые часто честнее, чем друг с другом. Они думают, что это не считается.

— Каждый пятый воз за последние два года. Иногда больше. В прошлом году старший Хэй потерял весь обоз в холмах вместе с десятью наёмниками. Их нашли потом. Не всех.

Каждый пятый. Двадцать процентов потерь на маршруте. В прошлой жизни ни одна страховая компания не взяла бы такой риск. А ланниспортские купцы его просто закладывали в цену. И всё равно возили, потому что три оленя превращались в семь.

У меня в голове что-то тихо щёлкнуло. Я пока не знал, что именно. Но запомнил цифру.

* * *

На одиннадцатый день равнина кончилась.

Холмы начались не сразу, а как бы исподволь. Сначала дорога стала подниматься и опускаться. По обе стороны выросли склоны, поросшие дроком и сосной. Потом склоны стали каменистыми, деревни — реже, а люди в них — угрюмее. А потом однажды утром я открыл карту и увидел, что она изменилась.

Радиус остался прежним. Но местность внутри него стала другой — изрезанной, слоистой, с тенями от гребней. И в этих тенях туман войны был гуще. На равнине он сползал с каждой лиги, которую я проезжал. В холмах он оставался лежать в лощинах, пока я не заезжал на вершину, с которой лощину было бы видно глазами.

[Местность: Холмы]

Рельеф ограничивает обзор. Туман войны в долинах и лощинах рассеивается только при прямой видимости.

Скорость обозов: −40% · Оборона на высоте: +25%

Перк «Холмы»: 0/5 (открыт для изучения)

Значит, так. В холмах моё преимущество не исчезало. Но оно теперь нуждалось в ногах — в том, чтобы кто-то забирался наверх и смотрел. Кто-то — то есть я. С того дня я перестал ездить рядом с мастером Хэем. Рыжая кобыла ненавидела меня и надсадно хрипела на каждом подъёме, а я гнал её с гребня на гребень впереди обоза, вместе с Хью и двумя его ловчими. Хью сначала ворчал, что дозор — не детское дело. На третий день перестал.

На третий день я увидел засаду.

* * *

С голой вершины, на которую мы забрались в полдень, дорога на запад была видна верст на двадцать. Вот она спускается в долину с речкой, вот пересекает её по деревянному мосту, вот поднимается на другой стороне. А вот ныряет в узкую тёмную щель между двумя крутыми склонами, и на карте вокруг этой щели туман растаял.

И под ним оказались два значка.

[Отряд · неизвестно]

Численность: ~22 · Состав: пехота, стрелки · Состояние: в укрытии

Положение: выход из щели, западная сторона

[Отряд · неизвестно]

Численность: ~14 · Состав: конница (в том числе 2 тяжёлых всадника) · Состояние: в укрытии

Положение: боковая лощина, в полверсте к востоку от входа в щель

Я смотрел на них долго. Хью, растянувшись на камне, жевал сухарь и поглядывал на меня с сомнением.

Схема была простая и очень старая. Пехота на выходе из щели затыкает горловину, когда голова обоза упрётся в неё. Конница ждёт, пока хвост обоза втянется в щель, и бьёт сзади. Двадцать два воза на узкой дороге между двумя скалами не развернуть, и охрана окажется растянута по ним, как бусы по нитке. А удары придут с обоих концов.

Старший Хэй потерял весь обоз в холмах в прошлом году.

Я посмотрел на местность глазами, не картой. Щель была в дне пути от нас. Мы дойдём до неё завтра к полудню. И те, кто там сидел, прекрасно это знали — в деревне, где мы ночевали вчера, сидел в углу таверны один человек, который уехал до рассвета. Я его запомнил только потому, что он не захотел сказать мне своё имя.

Теперь я понимал почему.

— Хью, — сказал я. — В щели засада. Двадцать пеших с той стороны, дюжина конных в ложбине слева от входа. Вон там, где сосны гуще.

Хью перестал жевать.

Он смотрел туда, куда я показывал, пожалуй, целую минуту. Оттуда были видны только сосны, и больше ничего. Ни дыма, ни блеска, ни движения. А потом он сказал то, что три года назад сказал сир Ормонд на берегу Дубницы. Слово в слово. Видимо, так говорят все, кто хоть раз видел, как работает моя «легенда».

— Я не стану спрашивать, откуда ты знаешь.

И погнал лошадь вниз, к обозу.

Совет собрали в сумерках, за возами, чтобы возчики не слышали. Сир Ормонд, Хью, Гаррет, Улит и я. Мастера Хэя не позвали. Заказчику не нужно знать, как делается работа. Заказчику нужно, чтобы она была сделана, и не волноваться.

Я нарисовал на земле палкой. Дорога. Щель. Ложбина слева, с одним выходом на дорогу, как горлышко бутылки. Крутые склоны по бокам ложбины — коню не подняться, человеку — с трудом. Дальше ложбина сужалась и упиралась в осыпь.

— Они поставили конницу туда, где её никто не увидит, — сказал я. — Но и выйти она оттуда может только в одно место. Вот сюда. Ширина выхода — шагов двадцать.

— Откуда ты знаешь, сколько там шагов? — спросил Гаррет.

Хью и Улит посмотрели на него с одинаковым выражением. Так старожилы смотрят на новичка, который спрашивает, почему в цеху не стоит курить у третьего станка.

— Знает, — сказал сир Ормонд. И на этом вопрос был закрыт.

Идея была не моя. Идея была чеха по имени Ян Жижка, который жил за шесть веков до меня в мире, где не было драконов, и обнаружил, что телега с досками на бортах — это крепостная стена на колёсах. Я про него когда-то читал в поезде, между двумя дебатами. Не думал, что пригодится.

— Утром мы идём к щели, как идут все, — сказал я. — Медленно и громко. А напротив ложбины обоз встаёт. Возницы разворачивают возы поперёк дороги — не поперёк щели, а поперёк выхода из ложбины. Шесть возов в ряд, стеной. Колёса связать цепями. Ловчие с копьями — за возами. А Хью с лучниками к этому времени должен сидеть на гребне над ложбиной. Вот тут. Ночью. Я проведу.

— А пехота с той стороны щели? — спросил сир Ормонд.

— Пехота услышит шум и побежит на помощь. Через щель. Она длиной с версту, а шириной в одном месте — на четырёх человек. Вот здесь, у восточного конца. Если там будете вы, сир. И Гаррет. И конные спешенными...

— То двадцать человек наткнутся на четырёх, — сказал Гаррет медленно, и в его голосе появилось что-то новое. — И восемнадцать из них будут просто стоять сзади.

Сир Ормонд смотрел на рисунок. Стёр сапогом один из возов — крайний, у склона — и сдвинул его на шаг вперёд.

— Углом, — сказал он. — Не в линию. Углом. Чтобы конник, который пойдёт вдоль склона, упёрся в копья, а не обошёл край. И два воза назад, второй линией.

Я не сразу понял, а потом понял — и мне стало стыдно. У меня была карта и прочитанная в поезде статья. А у него было тридцать лет того, как лошади обтекают препятствия.

[Совет перед боем]

План: «Стена из возов» (ваш замысел + поправка сира Ормонда)

Оценка исхода: благоприятный · Ожидаемые потери: 1–3

Учёность: опыт +10 («Чужой опыт»)

Ожидаемые потери — от одного до трёх. Система не говорила «ноль». Система никогда не говорила «ноль».

* * *

Ночью я вёл Хью и девятерых лучников по козьей тропе на гребень.

Это было труднее, чем у Дубницы. Там была вода и песок, и карта показывала всё. Здесь были камни, которые ездили под ногами, корни, за которые цеплялись колчаны, и такая темнота, что видно было только спину идущего впереди. Карта показывала рельеф, но не тропу. Тропу я искал сам — там, где по карте склон был положе, и туда, куда ходили бы козы, если бы я был козой.

Дважды я ошибался, и мы упирались в обрыв. Хью ни разу ничего не сказал. На третий раз я нашёл тропу.

К серому часу перед рассветом мы лежали в вереске на гребне, а под нами, шагах в семидесяти, в тумане фыркали лошади.

[Перк: Холмы]

Прогресс: 0/5 → 1/5 («Ночной выход на гребень»)

Эффект: на карте отображаются проходимые для пехоты склоны

Хорошо, что не вчера.

* * *

Обоз подошёл к ложбине, когда солнце встало над холмами на ладонь.

Сверху это выглядело как игра. Не как крусейдеры, а как детская игра в солдатиков на ковре. Первый воз поравнялся с выходом из ложбины — и вдруг свернул с дороги. За ним второй, третий. Возницы кричали и хлестали волов, возы вставали углом, как нарисовал сир Ормонд, и ловчие бежали между ними с цепями.

Под нами в ложбине кто-то закричал.

Они поняли быстро. Но не достаточно быстро. Когда первые всадники вылетели из сосен к выходу, там уже стояла стена из дубовых бортов и тюков с шерстью, а из-за неё торчали копья.

— Сейчас, — сказал я.

Хью встал на колено и спустил тетиву.

Я не буду описывать, что десять лучников делают с четырнадцатью всадниками в узкой ложбине с семидесяти шагов. В прошлой жизни я видел такое в кино, и в кино это было красиво. В ложбине это не было красиво. Это было громко. Лошади кричат громче людей.

Два тяжёлых всадника пошли на прорыв. Один — вдоль склона, именно там, где сир Ормонд поставил угол, и налетел грудью коня на три копья сразу. Другой — в центр, на стык между вторым и третьим возом, где цепь провисла. Он сделал то, что умеют делать настоящие рыцари на настоящих боевых конях: поднял жеребца на дыбы и бросил его на воз. Воз качнулся. Цепь лопнула.

И тогда навстречу ему в щель между возами шагнул человек с обожжённой ладонью.

Бен Головня. Тот самый, из рощи у Красного брода. Которому уходить было некуда. За дожди он выучился держать копьё и стоять в строю, и не пропустил ни одной тренировки. Он упёр тупой конец древка в землю, как учил сир Ормонд, и жеребец рыцаря сам насадился на наконечник.

Рыцарь упал вместе с конём. А упав, успел один раз махнуть булавой.

С гребня я видел всё. Я видел, как Бен сел на землю у колеса, будто устал. И видел в углу поля зрения, как на карте мой отряд стал на одну единицу меньше.

Один. Из ожидаемых от одного до трёх.

* * *

В щели всё было иначе, и об этом я знаю только со слов Улита и по тому, что показывала карта.

Пехота разбойников с западного конца услышала шум и побежала на помощь — как и полагается людям, которые думают, что они охотники. И в самом узком месте, где скалы сходились так, что четверо едва становились плечом к плечу, их ждали сир Ормонд, Гаррет Шип и двое его приятелей. Спешенные. В кольчугах и шлемах, со щитами и мечами. А за ними Улит с длинным копьём и трое землекопов.

Двадцать два человека против восьми. Но в любой момент — четверо против четверых. И из этих четверых один был сир Ормонд с доблестью восемнадцать, а другой — Гаррет с доблестью тринадцать.

Пехота откатилась после третьей схватки. А после того, как со стороны ложбины стихло и стало ясно, что конницы больше нет, — побежала.

[Битва в Волчьей горловине]

Итог: решительная победа

Противник: 36 · убито 13 · в плену 9 · бежало 14

Ваши потери: 1 убит (Бен Головня), 4 ранены · Потери обоза: 0 возов

Трофеи: 11 лошадей (2 боевых), доспехи, оружие

Военное дело: 7 → 8 · опыт +80 («Замысел сработал»)

Слава лагеря: 12 → 21

Я спустился с гребня, когда всё уже закончилось. Бен сидел там же, у колеса, с открытыми глазами. Шлема у него не было. На шлем для Бена не хватило денег в котле, и это была моя строчка в моём счёте: «шлемы — после контракта».

Сир Ормонд подошёл и встал рядом. Он был в чужой крови по локоть.

— Ожидаемые потери, — сказал я. Не ему. И не себе. Просто сказал.

Сир Ормонд положил мне на плечо руку в кольчужной рукавице. Тяжёлую. И ничего не сказал, потому что сир Ормонд всегда лучше всех знал, когда нужно молчать.

[Скрытая черта: Сострадательный]

Стресс: 29 → 41 («Мой план, его смерть»)

Вечером я допрашивал пленных. Не ножом — списком. Система показывала мне карточку каждого, кто называл своё имя, и девять имён дали мне девять правд. Мне нужна была только одна.

Она нашлась у третьего. Оруженосец того самого рыцаря, что убил Бена. Рыцарь был жив — со сломанной ногой под убитым конём, и сир Ормонд собирался отдать его за выкуп.

[Нед Каменщик]

Возраст: 16 · Оруженосец сира Раймунда Холма

Дипломатия 5 · Военное дело 4 · Управление 3 · Интриги 2 · Учёность 4

Черты: Трусливый, Честный

Тайна: знает, что сир Раймунд Холм служит сиру Уолдрику Грею из Галочьей башни и что добыча делится с «людьми лорда»

Сир Уолдрик Грей. Галочья башня. И «люди лорда», без имени.

Я спросил Неда, какого лорда. Он не знал. Я видел, что не знал, — в карточке не было больше ничего. Но он знал, где стоит Галочья башня. В западных холмах, за Золотым Зубом. Уже на земле Ланнистеров.

Разбойный рыцарь на земле самого богатого дома Вестероса. Который делится добычей с чьими-то людьми.

У меня в голове снова щёлкнуло. На этот раз — громче.

Золотой Зуб не золотой и не зуб.

Это то, что я понял первым, когда обоз выполз из-за поворота и мы его увидели. Серый камень на серой скале, башни толстые и приземистые, стены врастают в склон так, что не понять, где кончается одно и начинается другое. А под ними — дорога, зажатая скалами до ширины двух возов. Единственная дорога из Речных земель на Запад, по которой можно провести обоз.

Золото тут, впрочем, тоже было. Оно сидело в самой дороге. Каждый воз, проходивший под стенами, платил Леффордам пошлину, и пошлина эта была такой, что сир Уолтер Пенни заплакал бы от зависти.

Идеальный бизнес. Монополия на единственный проход. В прошлой жизни я знал людей, которые продали бы душу за такой актив. И некоторые продали.

* * *

Разбойников мы сдали кастеляну.

Закон Запада был прост: разбой на дороге — верёвка. За верёвку лорд, на чьей земле поймали разбойника, платит тому, кто поймал. Восемь человек по десять оленей. И одного, Неда Каменщика, сир Ормонд не отдал.

— Оруженосец идёт за рыцарем, — сказал он кастеляну. — Его не спрашивают, куда. Шестнадцать лет — не возраст для верёвки.

Кастелян, пожилой рыцарь с жёлтыми стариковскими зубами, пожал плечами. Шестнадцать лет на Западе вполне считались возрастом для верёвки. Но не спорить же с рыцарем, который только что привёл тебе восемь разбойников и двадцать два целых воза.

А сира Раймунда Холма кастелян просил продать ему. За девять драконов — не за выкуп, а именно продать, вместе со сломанной ногой и всем, что он знает. Сир Ормонд подумал и согласился. Выкуп за разбойного рыцаря никто не заплатит, а девять драконов — деньги.

Я заглянул в карточку кастеляна, когда он назвал своё имя. Интриги — одиннадцать. У человека с такими зубами. И цель жизни: «Дослужиться до места при Утёсе».

Он покупал не разбойника. Он покупал то, что разбойник расскажет о сире Уолдрике Грее и о «людях лорда». И собирался отвезти это в Утёс как подарок.

Хороший ход. Я бы сделал так же.

И девять драконов за него были низкой ценой.

* * *

В таверне под Золотым Зубом нас уже знали.

Это было странное чувство. Мы пришли в город с обозом, а слух пришёл раньше нас — с возчиком, которого мастер Хэй послал вперёд с письмом. Возчик доставил письмо, а затем доставил и историю во все кабаки, в которых ему наливали за неё.

История, естественно, по дороге обросла. В версии таверны под Золотым Зубом разбойников было семьдесят, сир Ормонд убил двадцать самолично, а засаду ему показал лесной дух в обличье рыжего мальчика. Последнее было почти правдой, только рыжей была кобыла, а не я.

Я не стал поправлять. Легенды не поправляют. Их кормят.

[Репутация лагеря]

Новая черта отряда: «Караван без потерь»

Эффект: цена контрактов на охрану +25% · купцы ищут вас сами

Известность: Речные земли (местная), Запад (слухи)

Купцы ищут сами. В прошлой жизни это называлось «входящий поток», и за него платили деньги пиарщикам. Мне он обошёлся в одну жизнь.

Одну чужую.

* * *

Долю Бена мы посчитали при всех, как и было записано в уставе.

Полгода долей — с учётом контракта мастера Хэя, выкупа за пленных и девяти драконов за сира Раймунда — вышло почти четыре дракона. Бен назвал сестру, вдову в деревне совсем рядом с Риверраном. В дожди, из сарая Хамфа, он спросил меня, надо ли ему назвать кого-нибудь, если у него никого нет. Я сказал: надо. И он вспомнил сестру, с которой не виделся пять лет.

Мастер Хэй взялся передать деньги через своего фактора в Риверране. Не возя серебро через холмы, а по записке: тут платит один конец торгового дома, там выдаёт другой. Бесплатно, сказал он. Из уважения.

Вексель. В этом мире уже был вексель. На торговом доме с двумя конторами, на доверии и связях, но был.

Я сидел в углу таверны над кружкой сидра, которую мне налил Улит, и думал про цифру, которую запомнил на десятый день пути. Каждый пятый воз.

Купцы закладывают в цену потерю каждого пятого воза. Значит, если кто-то пообещает им, что не пропадёт ни один, — и держит обещание, а если не держит, то платит за пропавшее из своего кармана... Купцы заплатят ему не потому, что он хороший рыцарь. Они заплатят ему кусок тех самых двадцати процентов. Верную цену за спокойствие вместо случайного убытка.

В моём мире для этого было слово. Страхование. Лондонские купцы придумали его в кофейне, потому что им надоело терять корабли. А здесь оно, если и было, то только в Вольных городах за морем.

А у меня была карта, на которой засада видна за день. И отряд, у которого теперь была черта «Караван без потерь».

Риск, который купцы оценивают в двадцать процентов, для меня стоил два. Или пять. Разница между тем, как оценивают риск другие, и тем, каков он на самом деле, — это и есть деньги. Все большие деньги в моём мире делались именно так.

[Идея]

«Порука за груз» — требует: Управление 12+, репутация «Караван без потерь», стартовый капитал, доверие торгового дома

Выполнено: 2 из 4

Два из четырёх. Стартового капитала у меня не было. А доверие торгового дома сидело за соседним столом, считало пошлины на пальцах и думало, что мальчишка в углу просто пьёт свой сидр.

* * *

В тот вечер за соседним столом, кроме мастера Хэя, сидели двое ланниспортских торговцев и рыцарь из гарнизона. И говорили они о том, о чём на Западе говорили все и всегда, как я потом узнал. О лорде Тайтосе.

Рыцарь смеялся. Торговцы смеялись осторожнее, но тоже смеялись. Лорд Тайтос дал в долг одному из своих знаменосцев тысячу драконов и не взял ни расписки, ни залога. Лорд Тайтос простил другому недоимку, потому что тот очень смешно рассказал анекдот за ужином. У лорда Тайтоса новая фаворитка, и она вчера ещё ткала свечи в ланниспортской лавке. Золотые копи Утёса дают не меньше, чем при его отце, а денег в Утёсе всё равно меньше и меньше, и никто не понимает куда они деваются. Вернее, понимают все.

А Рейны из Кастамера и Тарбеки посмеиваются и строят новые башни.

А на дорогах Запада — разбойные рыцари, которых никто не вешает, потому что у каждого из них есть кто-то, кто за него заступится перед лордом Тайтосом. А лорд Тайтос никому не умеет отказывать.

— Лев без зубов, — сказал рыцарь и засмеялся.

Один из торговцев понизил голос.

— У льва есть львёнок. Тот, что служил пажом при королевском дворе. Вернулся в Утёс. Мой шурин поставляет туда сукно, так он говорит: мальчишке четырнадцать, а он уже сидит над счетами с мейстером. И записывает, кто смеялся за ужином. Никогда не улыбается. Совсем.

Рыцарь перестал смеяться.

Я тоже не смеялся. Четырнадцатилетний мальчишка, который записывает, кто смеялся над его отцом. Из таких мальчишек вырастают очень разные люди. Смешных среди них не бывает.

Рейны из Кастамера пока смеялись.

[Итоги: Караван на Золотой Зуб]

Контракт: выполняется (до Ланниспорта — шесть дней)

Казна лагеря: +17 драконов (пленные, трофеи, сир Раймунд)

Ваша личная казна: 8 драконов, 140 оленей

Стресс: 41 → 36

Известные люди: 164

Новая цель: узнать, чьи «люди лорда» делят добычу с Галочьей башней

Глава 14. Порука за груз

Ланниспорт пахнет деньгами.

Я не преувеличиваю. Деньги пахнут морской солью, смолой с верфей, дымом коптилен, перцем из бочек, которые выгружают с пентошийского корабля, и кислым вином из портовых кабаков. И ещё чем-то, что я долго не мог назвать, а потом назвал: потом спешащих людей. В Речных землях никто никуда не спешит. В Ланниспорте спешили все.

После двенадцати лет в деревне и в замке я впервые почувствовал что-то похожее на тоску по дому. Не по родной деревне. По городу. По толпе, в которой никто на тебя не смотрит. По тому, что за углом всегда есть ещё один угол.

А над всем этим — над городом, над гаванью, над лесом мачт — стоял Утёс.

В книгах это было просто название. В жизни это была гора. Одинокая, серая, огромная, с башнями и стенами, вырубленными прямо в скале, и с проёмами окон там, где стал бы искать окна только сумасшедший. Сир Ормонд, видевший Риверран и Близнецы, остановил коня и смотрел наверх, пока Гаррет не сказал что-то непочтительное про верблюдов, которые разинули рот.

И всё это — гора, город, гавань, золотые жилы под ногами — принадлежало человеку, который не умел никому отказывать.

* * *

Торговый дом «Хэй и сыновья» занимал три склада в гавани и узкий высокий дом в три этажа на улице, которая спускалась к воде ступенями. На первом этаже сидели писцы. На втором — сыновья. На третьем — старший Хэй.

Тот самый, что потерял в прошлом году обоз в холмах.

Мастер Корвин повёл нас наверх сам — сира Ормонда и меня. Взял меня он словно бы заодно. Но на лестнице обернулся и сказал вполголоса:

— Расскажи ему то, что ты считал в таверне. Про пятый воз.

Я споткнулся о ступеньку.

Но мастер Корвин Хэй с дипломатией одиннадцать и чертой «Расчётливый» сидел за соседним столом и смотрел, как двенадцатилетний мальчишка чертит на столе пальцем, омоченным в сидр, столбики цифр. И не поленился потом посмотреть на стол, прежде чем сидр высох.

В его карточке мнение обо мне стояло на +20. И строчка под ним: «Любопытно».

[мастер Морган Хэй]

Возраст: 67 · Глава торгового дома «Хэй и сыновья» · Старшина гильдии суконщиков Ланниспорта

Дипломатия 12 · Военное дело 3 · Управление 18 · Интриги 12 · Учёность 11

Черты: Алчный, Терпеливый, Циничный, Подагра

Состояние: ~4000 драконов (товар, склады, доли в кораблях)

Цель жизни: «Оставить сыновьям дом богаче, чем получил сам»

Тайна: дал в долг дому Тарбеков 600 драконов и не надеется их вернуть

Мнение о вас: 0 («Ребёнок»)

Алчный и циничный. И подагра, из-за которой он сидел, положив ногу на скамеечку, и кривился каждый раз, когда поворачивался.

А вот тайна была интереснее всего. Шестьсот драконов Тарбекам. Лорду, который смеётся над лордом Тайтосом и строит новые башни. И старик знал, что не увидит ни медяка. Потому что купец не может притащить лорда в суд. Купец может пожаловаться сюзерену. А сюзерен — лорд Тайтос.

Я запомнил. В прошлой жизни невозвратные долги тоже были товаром. Их покупали за бесценок те, у кого были способы взыскать.

* * *

Разговор начался с денег и деньгами бы и кончился, если бы не мастер Корвин.

Старик Хэй заплатил сорок драконов — не слитками и не мешками, а ровной стопкой на столе, считанной при нас. Потом спросил сира Ормонда, согласен ли он вести обратный обоз на восток за такие же деньги. Сир Ормонд сказал, что согласен. И на этом старик потерял бы к нам интерес, потому что наёмных рыцарей в Ланниспорте было больше, чем крыс в его складах.

Но мастер Корвин кашлянул. И старик, видимо, давно знал этот кашель.

— У мальчика есть соображения про дорогу, отец.

Старик Хэй перевёл на меня взгляд — медленно, с насмешливым терпением.

И тогда я сложил руки за спиной и спросил:

— Сколько вы потеряли в холмах в прошлом году, мастер?

Улыбка старика не исчезла. Она просто перестала иметь ко мне отношение.

— Триста сорок драконов товаром, — сказал он. — И четырёх возчиков. Один из них был моим племянником. Продолжай, мальчик.

Я продолжил.

Не с цифр. Цифры старик знал лучше меня. В прошлой жизни меня научили простой вещи: никогда не продавай человеку то, что он уже знает. Продавай ему то, чего он боится.

— Вы потеряли триста сорок драконов, — сказал я. — А если бы знали заранее, что это случится, сколько заплатили бы, чтобы не случилось?

— Все триста сорок без одного, — сказал старик. — И всё равно остался бы в прибыли. Только заранее никто не знает, мальчик. В этом вся торговля.

— Именно. Поэтому вы платите в среднем за каждый пятый воз. Каждый раз, на каждой дороге. Иногда меньше, иногда весь обоз. И когда теряете весь обоз, то полгода работаете, чтобы покрыть. А если невезение случится два раза подряд...

Я не договорил. Не нужно было. На третьем этаже дома на улице-лестнице сидел человек, у которого была цель жизни «Оставить сыновьям дом богаче, чем получил сам». И человек этот знал, что один плохой год у него уже был.

— У вас нет способа превратить случайный убыток в постоянный расход, — сказал я. — А у нас есть. Вы платите нам одну десятую от ланниспортской цены груза. Мы ведём обоз. Если довозим всё — десятина наша. Если теряем воз — платим вам за него по ланниспортской цене. До последнего оленя.

Старик не засмеялся. Это было хорошим знаком.

— У тебя, — сказал он медленно, — есть чем заплатить мне за воз таргариенского стекла?

— Нет, мастер.

— Тогда о чём мы говорим?

— У вас есть, — сказал я.

На то, чтобы объяснить остальное, ушёл час. Сир Ормонд просидел его на жёсткой скамье у стены с выражением человека, которому зачитывают родословную чужого дома, и вставил только одно слово. Но в нужном месте.

Схема была такая.

Дом Хэев откладывает триста драконов в отдельный сундук. Деньги никуда не уходят и остаются деньгами Хэев. Это — порука. Под неё товарищество — дом Хэев и отряд сира Ормонда — берёт с купцов десятину за проводку обоза по дороге от Ланниспорта до Риверрана и обратно, с гарантией возмещения. И не только с Хэев — со всех купцов гильдии, где старик Хэй старшина. Прибыль делится пополам. Свои собственные обозы Хэи страхуют по половинной цене.

— А если весь обоз сгорит? — спросил старик.

— Тогда вы заплатите из поруки за чужой товар, а мы — нашей долей прибыли за весь следующий год, пока порука не вернётся к трём сотням. Риск наш, деньги ваши. Но порука вам нужна не для того, чтобы её тратить. А для того, чтобы купцы верили: заплатят. Купцы не поверят наёмному рыцарю из Речных земель. А дому Хэев поверят.

— И сколько обозов, по-твоему, ты возьмёшь со своими двадцатью тремя людьми?

А вот это был вопрос старшины гильдии с управлением восемнадцать.

— Один в месяц в каждую сторону, — сказал я. — Сборный. Не ваш или его, а один общий — всех, кто заплатил десятину. По расписанию. Первого числа каждой луны — отсюда. Пятнадцатого — из Риверрана. Кто не успел — ждёт следующего. Пятьдесят возов с одной охраной стоят дешевле, чем пять обозов по десять с пятью разными.

Расписание. Ничего нового и тут: так ходили венецианские галеры и испанские серебряные флоты. Но в Ланниспорте обозы уходили тогда, когда купец догружал последний тюк. И каждый купец нанимал своих сторожей, покупая дешёвое и плохое.

Старик молчал долго. В его карточке мнение обо мне ползло вверх: +10, +15. Затем остановилось. А рядом с «Ребёнок» появилось слово «Опасен».

— Семьдесят на тридцать, — сказал он наконец. — Мои деньги, моё имя, мои книги.

— Пятьдесят на пятьдесят, — сказал я. — Ваши деньги никуда не уходят. А наши люди уходят в холмы. Иногда не возвращаются.

Тут сир Ормонд и сказал своё единственное слово. Со скамьи, не вставая, тихо, как на совете за возами:

— Бен.

И всё. Старик не знал, кто такой Бен. Но мастер Корвин знал, и наклонился к отцу, и прошептал ему на ухо. А старик Хэй потерял в прошлом году племянника.

— Шестьдесят на сорок, — сказал он. — И не торгуйся больше, мальчик, а то я передумаю.

Я не стал. На первой сделке важна не доля. Важно, чтобы она была.

[Договор: «Порука Хэев»]

Стороны: торговый дом «Хэй и сыновья» (60%) · отряд сира Ормонда Риверса (40%)

Порука: 300 драконов (дом Хэев)

Плата: 10% от цены груза · для дома Хэев — 5%

Маршрут: Ланниспорт — Золотой Зуб — Риверран, сборный обоз раз в луну

Управление: опыт +60 («Деньги из воздуха») · Дипломатия: опыт +30

Морган Хэй → вы: +15 («Ребёнок», «Опасен»)

Когда мы уже спускались по лестнице, я вернулся.

Старик Хэй поднял голову от книги с выражением человека, который надеялся больше не увидеть меня сегодня.

— Мастер, — сказал я. — Если когда-нибудь вам надоест ждать свои шестьсот драконов от Тарбеков, я куплю у вас этот долг.

В комнате стало очень тихо. Мастер Корвин посмотрел на отца. Отец — на меня. В его карточке тайна мигнула красным: «Раскрыта».

— Откуда... — начал старик. И осёкся. Видимо, посчитал, что тем, кто задаёт вопрос «откуда», всегда проигрывает. — За сколько?

— За десятую часть. Шестьдесят драконов.

Старик откинулся на спинку стула и засмеялся. Хрипло — и скривился, когда дёрнулась нога на скамеечке.

— Когда у тебя будет шестьдесят драконов, мальчик, — сказал он, — приходи. Посмотрим.

Я сделал себе пометку. Долг лорда, который никогда не заплатит купцу, ничего не стоит в руках купца. А вот в руках того, кому лорд не сможет отказать, — стоит ровно шестьсот.

Или гораздо больше.

Надо было только дождаться, когда в Утёсе появится тот, кому не смогут отказать. А в том, что он появится, я не сомневался. Он уже сидел там над счетами и записывал тех, кто смеётся.

Первый сборный обоз ушёл из Ланниспорта в первый день новой луны, как и было обещано. В нём было тридцать два воза от семи купцов.

И все семеро купцов сперва попробовали занизить цену своего груза, чтобы заплатить меньшую десятину. А потом спросили, сколько они получат, если воз пропадёт, — и поспешно переписали цену обратно. А один даже накинул сверху, но мастер Корвин вежливо попросил его свериться с книгами гильдии.

В прошлой жизни на это уходили целые отделы страховых компаний. Здесь на это хватило одного старика с подагрой и его толстых книг в кожаных переплётах. В книгах гильдии суконщиков были записаны цены за последние сорок лет, и врать старику Хэю было так же бесполезно, как мне прятать отряд на равнине.

* * *

Двести пятьдесят шестой год я помню плохо. Оно состояло из дороги.

Из Ланниспорта до Риверрана — две недели с лишним. День отдыха. Из Риверрана до Ланниспорта — ещё две недели. Холмы, гребни, ложбины. Я проезжал их так часто, что туман войны на карте перестал собираться в них совсем — система запомнила местность так же, как запомнил её я.

[Перк: Холмы]

Прогресс: 1/5 → 2/5 («Известный маршрут»)

Эффект: туман войны не восстанавливается в изученных долинах и лощинах

За полгода мы провели шесть обозов. Дважды на нас собирались напасть — и дважды те, кто собирался, увидели своих лошадей в руках Гаррета Шипа раньше, чем успели выйти на дорогу. Гаррет теперь был сержантом десятка конных и сдавал в котёл всё, до последней пряжки. Стресс у него всё равно рос после каждого боя. Но падал в конце каждого месяца, когда я читал счёт и доходил до строчки с его именем.

А однажды, в восьмую луну, мы потеряли воз.

Не на разбойниках. На броду через Каменную стремнину, когда после грозы в горах пришла высокая вода. Возница успел выпрыгнуть. Волы — нет. Воз с дорнийским вином, сорок два дракона по ланниспортской цене.

Карта показывает армии. Карта не показывает ливни в горах. В прошлой жизни страховщики называли это «форс-мажор» и не платили.

Я заплатил.

Все сорок два дракона, на следующий же день после возвращения в Ланниспорт, на глазах у полудюжины купцов из гильдии. Из нашей доли, не из поруки. Старик Хэй посмотрел на меня из-под бровей и ничего не сказал. Но через неделю в следующий обоз записались одиннадцать купцов вместо семи.

Сорок два дракона. Самая дешёвая рекламная кампания в моей жизни.

[Репутация: гильдия суконщиков Ланниспорта]

«Платят без спора»: +20 к мнению всех членов гильдии

Участников «Поруки Хэев»: 7 → 11

К концу года отряд вырос до сорока человек.

Это не было моим решением — на совете за него сказали сир Ормонд, Хью и Гаррет. Обозы стали длиннее, и двадцати трёх человек на сорок возов стало не хватать. Я голосовал против. Не потому, что люди не нужны, а потому, что семнадцать новичков, которые не сидели в дожди в сарае Хамфа и не слышали, как Гаррет сдал мошну, — это семнадцать случаев проверить устав на прочность.

Устав выдержал. Двоих пришлось выгнать, одного — повесить, когда он зарезал в таверне под Золотым Зубом товарища из-за костей. Вешал сир Ормонд. Я стоял рядом и смотрел, потому что казначей должен видеть, чем оплачен порядок.

А ещё на одном из советов сир Ормонд сделал то, чего я не ожидал. Он сказал, что тот, кто придумал поруку и ведёт книги, должен получать не как пеший. И предложил две доли и десятую часть от того, что отряд получает с поруки.

Никто не возразил. Даже Гаррет.

В прошлой жизни я бы стал скромничать для вида. Здесь я сказал «спасибо» и записал в устав новую строку тем же вечером. Деньги, полученные честно и при всех, не нужно смущённо отталкивать. Их нужно записать.

[Лагерь: осень 256]

Люди: 40 · Лошади: 31

Дисциплина: 71 · Боевой дух: 78 · Слава: 29 («Отряд с порукой»)

Доход отряда: ~75 драконов в луну · Фонд раненых: 19 драконов

Ваша доля: 2 доли + 10% с поруки («Доля управляющего»)

Ваша личная казна: 37 драконов, 52 оленя

Тридцать семь драконов. В деревне, где я родился, никто не видел таких денег за всю жизнь. Отец получил через фактора Хэев в Риверране пять драконов и записку, которую ему прочитал септон. Ответа не было. Я его и не ждал.

Два обоза.

* * *

А потом пришли холодные дожди, а с дождями — Галочья башня.

Первым сгорел обоз купца из Кракехолла, который не захотел ждать нашего сборного и пошёл сам, с десятью сторожами. Не на речной дороге — на западной, между Золотым Зубом и побережьем. Из десяти сторожей вернулись двое. Купец — нет.

Затем — деревня в дне пути от Ланниспорта, на земле самих Ланнистеров. Затем — ещё один обоз. Сир Уолдрик Грей из Галочьей башни, потерявший в начале года лучших своих людей в Волчьей горловине, за полгода набрал новых и теперь брал своё там, где не было нас.

И каждый раз, как мне рассказал мастер Корвин, гильдия писала в Утёс прошение. И каждый раз из Утёса приходил ответ, вежливый и тёплый, за печатью с львом: лорд Тайтос скорбит о ваших потерях и непременно займётся этим делом.

За дожди пришло три таких ответа.

А в конце дождей сир Уолдрик повесил двух сборщиков пошлин самого Утёса на воротах своей башни, и в Ланниспорте перестали смеяться даже в кабаках.

* * *

В третью луну двести пятьдесят седьмого старик Хэй снова позвал нас на третий этаж.

На этот раз на столе не было стопки золота. Был лист пергамента с печатями восьми купеческих домов.

— Сто пятьдесят драконов, — сказал старик. Сиру Ормонду, не мне. Но смотрел на меня. — Тому, кто принесёт в гильдию голову сира Уолдрика Грея и ключи от Галочьей башни. Лорд Тайтос, да хранят его Семеро, займётся этим делом непременно. А мы тем временем займёмся им пораньше.

— Башня — не обоз, — сказал он наконец. — У него людей больше, чем у нас. А у нас нет ни тарана, ни лестниц, ни времени на осаду. И нет права брать башню на земле Ланнистеров без их слова.

— Право, — сказал старик Хэй, — вам даст тот, кто потом скажет спасибо. Если скажет.

Я смотрел на лист с восемью печатями. А потом — в окно, туда, где над гаванью и лесом мачт стоял Утёс.

Гильдия писала прошения все дожди. И все дожди в Утёсе сидел четырнадцатилетний — теперь уже пятнадцатилетний — мальчик, который читал счета и записывал всех, кто смеётся. Не мог он не видеть этих прошений. И не мог не знать, что отец на них отвечает.

Рано или поздно львёнок придёт за Галочьей башней сам. Вопрос был только в том, что он там найдёт.

А в прошлой жизни меня научили: когда начальство вот-вот приедет разбираться с проблемой, самое выгодное место — рядом с уже решённой проблемой.

— Мы возьмём, — сказал я.

Сир Ормонд повернулся ко мне.

— У него семьдесят человек, — сказал он. Не возражая. Спрашивая.

— У него семьдесят человек, сир, — сказал я. — И одни ворота.

[Контракт: Галочья башня]

Заказчик: гильдия суконщиков Ланниспорта (8 домов)

Награда: 150 драконов · Риск: высокий

Противник: сир Уолдрик Грей, ~70 человек, каменная башня

Особо: на земле дома Ланнистеров — исход заметят в Утёсе

Возраст: 13 · Военное дело: 8 · Управление: 13 · Стресс: 24

Глава 15. Разбойный рыцарь

Башни не берут штурмом. Башни берут тем, что у них внутри.

Это не моя мысль. Её сказал какой-то царь в моём старом мире, когда ему говорили, что крепость неприступна. Он спрашивал: а осёл, гружённый золотом, туда пройдёт? У меня не было осла с золотом. Зато у меня был Нед Каменщик.

За год Нед из трусливого оруженосца разбойного рыцаря превратился в трусливого оруженосца сира Ормонда. Разница между этими двумя состояниями была велика. Он полнел, перестал вздрагивать, когда сир Ормонд поднимал руку, и в его карточке мнение о сире Ормонде давно перелезло за шестьдесят. А тайна про Галочью башню так и осталась в ней строчкой, которую видел только я.

Я ни разу его о ней не спрашивал. До этого года.

* * *

— По четвергам, — сказал Нед.

Мы сидели в задней комнате склада Хэев в гавани. Сир Ормонд, Хью, Гаррет, Улит, Нед и я. На столе лежал кусок старого паруса, на котором я углём нарисовал то, что видел на карте, — холмы, дорогу и маленький квадрат на гребне с подписью «СБ». И то, чего я на карте не видел, а Нед дорисовал сам: двор в частоколе, конюшню, колодец, две лестницы, дверь в башню на уровне второго этажа, куда вела приставная деревянная лестница.

— По четвергам приходят возы из Каменной Луки. Два, иногда три. Мука, пиво, солонина, овёс. Возит тамошний мельник, Давос Косой. Сир Уолдрик ему платит втрое против рынка, чтобы тот не задавал вопросов. Ворота открывают, когда Давос кричит с дороги: «Сорока на хвосте несёт». Из башни отвечают: «Что несёт?» А он — «Весну». Или «зиму», смотря что решили в Цитадели.

Гаррет фыркнул.

— Разбойники, — сказал он. — Играют в королевскую стражу.

— У них получается, — сказал сир Ормонд. — Их никто не взял за два года. Продолжай, Нед.

Нед продолжил. В башне сидит постоянно тридцать-сорок, остальные ходят на дорогу. Сир Уолдрик сам выезжает редко, после Волчьей горловины — почти никогда. Спит на верхнем этаже, с двумя собаками и сундуком. А в сундуке — не золото. Золото он держит под полом в подвале. В сундуке — книга.

— Какая книга? — спросил я.

— Не знаю. Я читать не умею. Но он пишет в неё после каждого дела. И отсылает кого-нибудь с мешком на юг. Раз в месяц.

Раз в месяц на юг. На юг от Галочьей башни были ланнистерские земли, а за ними — владения домов, которые смеялись над лордом Тайтосом.

Я ничего не сказал. Но запомнил. Книга в сундуке на верхнем этаже стоила дороже всего золота под полом.

* * *

План состоял из трёх частей, и все три держались на карте.

Первая — мельник Давос Косой. С ним разговаривал не я. С ним разговаривал Гаррет, и разговор был коротким. Мельник из Каменной Луки был человеком с чертой «Трусливый» и с тайной, которую знала вся деревня, — про то, кого он снабжает. И он прекрасно понимал, что будет, когда в деревню придут не наёмники гильдии, а люди лорда. Гаррет ему это напомнил. А потом положил на стол пять драконов. И сказал, что если что-то пойдёт не так, первым умрёт мельник.

Кнут и пряник. Я бы обошёлся без кнута. Но посмотрел на его карточку — и понял, что Гаррет прав. Трусливого человека нельзя покупать одними деньгами. Он всегда останется на стороне того, кого боится сильнее.

Вторая часть — возы. Вместо двух три, но это бывало и раньше. В каждом — настоящие мешки с мукой по краям, настоящие бочки с пивом сверху. А под ними, в середине, в коробе из досок, — по четыре человека с короткими мечами и топорами. Двенадцать человек. Лучшие, какие были. И ведёт их — сир Ормонд. Не в доспехах, а в кольчуге под деревенской свиткой, с кнутом возницы в руке, рядом с мельником.

Сир Ормонд спорил со мной только один раз, и не ради себя.

— Рыцарь, который прячется под мукой, чтобы войти в чужие ворота, — сказал он, — это не песня.

— Разбойник, который вешает сборщиков пошлин на своих воротах, тоже не песня, сир, — сказал я. — А песни пусть поют про то, как сир Ормонд Риверс первым поднялся по лестнице Галочьей башни. Это тоже будет правдой.

Он хмыкнул — так, что я сначала не понял, что это смех. — Ты из всего делаешь песню, — сказал он. — Только поёшь её всегда про кого- нибудь другого.

Я не нашёлся, что ответить. В прошлой жизни мне никто не говорил обо мне так точно.

Третья часть плана была на мне.

Мне нужно было дождаться четверга, в который основной отряд сира Уолдрика уйдёт на дорогу. И уйдёт далеко — дальше, чем на день пути. А для этого нужно было, чтобы на дороге его ждало что-то достаточно жирное.

Мастер Корвин Хэй пустил слух в портовых кабаках. Что вдова купца из Кракехолла везёт на восток последнее серебро мужа — сама, без поруки, потому что не верит гильдии, не защитившей мужа. И что пойдёт она дальней дорогой, через два дня после дня Девы.

Вдовы не было. Серебра тоже. Были три пустых воза с дорогими чехлами и десять человек Хью, которые должны были протащить отряд сира Уолдрика за собой как можно дальше по холмам. А потом бросить возы и уйти по тропам, которые я им показал.

Карта показывала мне, где проходимы склоны. Это тоже было частью плана.

[Замысел: «Сорока на хвосте»]

Часть 1: приманка (Хью, 10 чел.) — увести основной отряд противника

Часть 2: обоз мельника (сир Ормонд, 12 чел.) — взять ворота

Часть 3: конница (Гаррет, 14 чел.) — в лощине в трёх верстах, ворваться в открытые ворота

Оценка исхода: рискованный · Ожидаемые потери: 3–8

Ключевое условие: в башне не более 30 человек в момент атаки

От трёх до восьми.

Я смотрел на эти цифры и думал про Бена Головню, у которого не было шлема. Шлемы теперь были у всех сорока. Я купил их первыми после контракта Хэев. Не из котла — из своих.

Это ничего не исправляло. Но я всё равно это сделал.

Отряд сира Уолдрика вышел из башни во вторник, на рассвете.

Я смотрел, как он спускается с гребня и ползёт на юг, к дороге, по которой должна была идти вдова. Значок с подписью.

[Отряд сира Уолдрика Грея]

Численность: 41 · Состав: лёгкая конница 18, пехота 17, стрелки 6 · Состояние: на марше

Командир: сир Эдрик Холм

Сорок один. А в башне осталось двадцать семь. И командиром ушедших был сир Эдрик Холм — брат того самого сира Раймунда, которого мы продали кастеляну Золотого Зуба. За вдовой с серебром послали лучших.

Хью уводил их два дня. Он выполнил всё в точности: показался на дороге, дал себя увидеть, свернул в холмы и потащил их за собой на запад, прочь от башни. А в среду вечером на карте значок Хью вдруг рассыпался на десять точек, а точки — ползли по склонам, каждая своей дорогой. Только возы остались стоять на дороге.

Значок сира Эдрика дополз до возов за час до темноты. Постоял. И встал лагерем.

День пути до башни. Минимум.

* * *

В четверг утром три воза мельника Давоса Косого втянулись на склон к Галочьей башне.

Я видел это из лощины в трёх верстах, на которой стояли конные Гаррета. Не глазами — картой. Глазами было видно только верхушку башни над краем холма, серую и квадратную, с чёрно-серым лоскутом на шесте. Галка. Сир Уолдрик истории любил.

Гаррет стоял рядом со мной и смотрел не на башню, а на меня. Все четырнадцать смотрели на меня. Мальчишка на рыжей кобыле скажет, когда.

Возы остановились у частокола.

И остались стоять.

Слишком долго. Сердце колотилось так, что отдавало в зубы. На карте двадцать семь точек внутри башни не двигались. Что-то было не так. Кто- то за частоколом спрашивал что-то, чего Нед не знал. Или мельник наконец решил, кого боится сильнее.

Потом Улит расскажет мне, что часовой на воротах спросил, кто такой третий возница и почему у него такие плечи. И что мельник стоял белый, как собственная мука, и не мог выдавить ни слова. И что сир Ормонд Риверс, у которого Интриги были четыре, сплюнул с воза и сказал, что плечи у него от того, что он двадцать лет таскает мешки для этого сукина сына, и что если стража хочет, пусть сама грузит овёс для своих кляч.

И часовой засмеялся.

Не нужно интриг десять, чтобы знать, как разговаривают возницы. Нужно тридцать лет прослужить с ними бок о бок.

Ворота открылись.

На карте двенадцать точек пересекли линию частокола. И через два удара сердца над холмом взвыл рог Улита.

— Сейчас, — сказал я.

И впервые в жизни поскакал впереди.

* * *

Три версты в гору галопом — это долго. Я не знал, что это настолько долго. Рыжая кобыла хрипела, за спиной грохотали копыта, и всё это время на карте двенадцать точек стояли в воротах, а двадцать семь других стягивались к ним со всех сторон.

Двенадцать. Одиннадцать.

Одиннадцать.

Когда мы влетели в ворота, их было десять. Сир Ормонд стоял в проёме с опущенным мечом — так же, как стоял у дубовых дверей септы в Семи Ключах, только теперь меч был красным. А перед ним, на утоптанной земле двора, лежали люди сира Уолдрика — и наши.

Гаррет пронёсся мимо меня с рёвом, и за ним все четырнадцать. Двор был маленький, и конница в нём не столько рубила, сколько давила. Но этого хватило. Люди сира Уолдрика побежали — и побежали туда, куда бежит каждый гарнизон, когда падает двор. К лестнице. В башню.

Приставная деревянная лестница к двери на втором этаже. Полдюжины человек уже были наверху. И те, кто был наверху, сделали то, для чего такие лестницы и придуманы: начали втягивать её вверх на верёвках.

Если втянут — у нас нет ни лестниц, ни тарана, ни времени. Завтра вернётся сир Эдрик с сорока людьми. И нас насадят между башней и частоколом, как мы насадили их в ложбине.

Я не помню, как спрыгнул с кобылы. Помню, что уже был у лестницы, что нижняя перекладина ползла вверх и была уже на уровне моего пояса, и что я повис на ней всем телом. Весил я немного — тринадцатилетний, хоть и с чертой «Сильный». Но наверху лестницу тянули двое, и тянули неловко, и моих сорока фунтов хватило, чтобы лестница поползла обратно.

Потом рядом со мной повис Улит. Потом Нед. Лестница ударилась ножками о землю. Сверху в нас полетел камень и раскроил Неду бровь.

А потом мимо меня по лестнице пошёл сир Ормонд Риверс.

Первым. Как я и обещал.

* * *

Верхний этаж я увидел только когда всё было кончено. Почти всё.

Сир Уолдрик Грей оказался невысоким человеком с сединой в чёрной бороде, в старой хорошей кольчуге до колен. Одна из его собак лежала у двери с рассечённой головой. Другая скулила под столом. А сам сир Уолдрик стоял у жаровни, прижавшись спиной к стене, с мечом в одной руке и толстой книгой в другой. И книга уже дымилась.

Сир Ормонд стоял перед ним в трёх шагах. Между ними был стол.

— Риверс, — сказал сир Уолдрик. Имя он знал. Видимо, слухи доходили до холмов так же, как до таверн под Золотым Зубом. — Убьёшь меня — сожгу. Отпустишь — отдам. Тебе нужна книга или нет?

Сир Ормонд не ответил. Он никогда не отвечал на вопросы, в которых был подвох. Он задал свой.

— Аскелад, — сказал он, не оборачиваясь. — Нам нужна книга?

Я стоял в дверях и смотрел на карточку сира Уолдрика.

[сир Уолдрик Грей]

Возраст: 46 · Разбойный рыцарь · «Владелец» Галочьей башни

Дипломатия 8 · Военное дело 11 · Управление 9 · Интриги 12 · Учёность 7 · Доблесть 12

Черты: Жестокий, Хитрый, Тщеславный

Тайна: треть добычи передаёт сиру Кадвину Тарбеку, кастеляну Тарбек- холла, за защиту перед Утёсом

Книга: все выплаты за два года, с датами и именами гонцов

Тарбеки.

Не сам лорд — его кастелян и родич. Но у лордов не бывает чужих кастелянов. И ещё у меня в голове стояла строчка из карточки старика Хэя: «дал в долг дому Тарбеков 600 драконов». Дом Тарбеков занимал у купцов Ланниспорта и грабил их на дорогах чужими руками. И теми же деньгами строил новые башни, смеясь над лордом Тайтосом.

Эта книга была не доказательством. Доказательства в этом мире никому не нужны. Эта книга была поводом. И один человек в Утёсе, который записывал смеющихся, искал именно повод.

— Нет, сир, — сказал я громко. — Не нужна.

И сир Уолдрик, у которого Интриги были двенадцать, сделал то, что сделал бы любой человек с такими Интригами. Он не поверил. На одно мгновение он посмотрел на меня, пытаясь понять, в чём обман.

И сир Ормонд, у которого Интриги были четыре, а доблесть — восемнадцать, перешагнул через стол в это мгновение.

Книгу я вытащил из жаровни руками. Обжёг обе ладони, но тогда этого не заметил. Сгорела обложка и десятка два последних листов. Остальное цело.

* * *

Отряд сира Эдрика вернулся на следующий день к полудню. И увидел закрытые ворота, лучников Хью на стене и голову сира Уолдрика Грея на пике над ними.

Постоял. И рассыпался на карте так же, как рассыпались люди Хью в среду. Только точки ползли не к нам, а от нас.

[Взятие Галочьей башни]

Итог: решительная победа · башня захвачена

Противник (в башне): 27 · убито 15 · в плену 12 · сир Уолдрик Грей — убит в поединке

Противник (в поле): 41 · рассеян без боя

Ваши потери: 3 убиты, 7 ранены

Трофеи: ~210 драконов в монете и серебре, книга выплат

Военное дело: 8 → 9 · Перк «Холмы»: 2/5 → 3/5

Интриги: опыт +40 («Ответ, в который не поверили»)

Стресс: 24 → 33 · Ранение: ожоги обеих ладоней (лёгкое)

Трое. Уил с бедром, переживший дожди на соломе в сарае Хамфа. И двое новеньких, чьи имена я знал только по счёту. Давос Косой выжил. Он сидел в своём возу под мешками, пока всё не кончилось, и потом сир Ормонд отдал ему все пять обещанных драконов и ещё три сверху за то, что тот не закричал.

Я сидел на ступеньке приставной лестницы, с ладонями, обмотанными тряпками в гусином жире, и держал на коленях обгоревшую книгу. Листать её я не мог.

А сир Ормонд спустился с верхнего этажа с охапкой железа и бросил её мне под ноги. Железо прозвенело мягко, как монеты в мешке. Кольчуга сира Уолдрика. С неё ещё не оттёрли кровь, а ворот обгорел там, где хозяин прижимался к жаровне.

— По обычаю доспех идёт тому, кто убил, — сказал сир Ормонд. — А убил его ты. Я только доделал.

— Она мне до пяток, сир.

— Вырастешь. Такие не продают, такие донашивают.

[Артефакт: Кольчуга сира Уолдрика]

Качество: мастерское · Работа: Ланниспорт, клеймо с молотком и колосом

Эффект: Доблесть +2 · риск тяжёлого ранения в бою ниже

Состояние: прожжена у ворота · Особое: велика вам на три размера

«Велика на три размера». Даже система не удержалась. Я сунул кольчугу в мешок, сел на него и стал думать.

И думал о том, что на самом краю карты, на юго-западе, уже полдня ползла большая точка.

Двести человек. Конница, тяжёлая. И впервые с тех пор, как я открыл карту в семь лет, над точкой стояло не «неизвестно», а герб.

Золотой лев на алом поле.

Они подошли к вечеру, когда мы уже успели похоронить своих и сложить чужих у стены частокола.

Двести всадников в алых плащах — это не то, что показывает карта. Карта показывает цифру и герб. А глаза показывают колонну, которая идёт по холмам так, будто холмы сами уступают ей дорогу. Лошади сытые и одной масти. Доспехи чистые. Над колонной — знамя, и лев на нём такой же, как на ланнистерском панцире рыжего вожака у Ольхового ручья. Только не споротый.

Во главе колонны ехал пожилой рыцарь с седыми усами. А рядом с ним, на полкорпуса впереди, — юноша на сером жеребце.

На полкорпуса. Это было первое, что я заметил. Не волосы цвета тёмного золота, не доспех с расчерченным наплечником и не то, как прямо он сидит в седле. А то, что пожилой рыцарь, командовавший колонной, отставал от него на полкорпуса и не пытался догнать.

В прошлой жизни я так видел совещания, где формально вёл один, а решал другой. Это всегда было видно по тому, кто куда смотрит, когда звучит вопрос.

* * *

У ворот юноша остановил жеребца и посмотрел наверх. На пику. Долго — дольше, чем смотрит на отрубленную голову человек, которому страшно или противно. Так смотрят на строчку в счётной книге, которую кто-то закрыл за тебя.

А потом он сказал своё имя сиру Ормонду. И передо мной раскрылась карточка, которую я ждал с того самого дня, как открыл глаза в этом мире.

[Тайвин Ланнистер]

Возраст: 15 · Наследник Утёса Кастерли · Дом Ланнистеров

Дипломатия 9 · Военное дело 14 · Управление 16 · Интриги 13 · Учёность 12 · Доблесть 11

Черты: Гордый, Усердный, Мстительный, Хладнокровный · Образование: Расчётливый стратег (3)

Потенциал: выдающийся

Цель жизни: «Чтобы над Ланнистерами больше никогда не смеялись»

Стресс: 47

Мнение о вас: −10 («Наёмник», «Выскочка»)

Стресс сорок семь. В пятнадцать лет.

У меня, прожившего две жизни, похоронившего Бена и Уила и видевшего горящее Вербное, было тридцать три.

И ещё — «Наёмник» и «Выскочка». Не обо мне лично. Обо всех нас. О людях без имени, которые взяли башню на земле его отца, за деньги купцов, раньше него. Каждая такая башня была ещё одним смехом над домом Ланнистеров.

Я понял это прежде, чем он заговорил.

— Вы взяли укрепление на земле моего отца, — сказал Тайвин Ланнистер. Голос у него был спокойный и негромкий. Не детский и не взрослый. Никакой. — Без его дозволения.

— Гильдия суконщиков Ланниспорта просила дозволения трижды, милорд, — сказал сир Ормонд.

Он не сказал «и трижды не получила». Сир Ормонд вообще не умел играть словами. Но иногда ему это и не требовалось. Тайвин Ланнистер прекрасно знал, что именно трижды отвечали из Утёса. Я видел это в его карточке. Стресс: 47 → 49.

Сир с седыми усами — сир Дамон Престер, как он потом представился, — кашлянул с видом человека, которому неудобно за чужие письма.

— Кто ваш капитан? — спросил Тайвин.

— Я, милорд. Сир Ормонд Риверс.

— Кто придумал, как взять башню?

И вот тут сир Ормонд сделал то, чего не делал никогда прежде — ни перед лордом Хамфри, ни перед стариком Хэем, ни у той переправы, где всё началось. Он не сказал «легенда». Не сказал «мы». Он отступил на шаг в сторону.

И Тайвин Ланнистер увидел тринадцатилетнего мальчишку с ладонями в грязных тряпках и обгоревшей книгой под мышкой.

* * *

В прошлой жизни у меня было правило на первую встречу с человеком, от которого зависит всё. Не просить. Не объяснять. Не продавать. Дать ему в руки то, что он искал сам, — и отойти.

Я подошёл к серому жеребцу и протянул вверх книгу. Обеими руками, потому что одной было больно.

— Это было у сира Уолдрика в сундуке, милорд. Он пытался её сжечь. Думаю, это не для гильдии. И не для нас. Думаю, это для вас.

Он взял. Открыл — там, где страница была отмечена лоскутом, который я вложил туда утром, держа книгу локтями. На странице с именем сира Кадвина Тарбека.

Лицо у него не изменилось. Вообще. Ни бровь, ни губы. Он прочитал страницу до конца, перевернул на следующую, прочитал и её. И ещё одну. Закрыл книгу и положил её в седельную суму.

Не отдал сиру Дамону. Положил в свою.

[Тайвин Ланнистер]

Мнение о вас: −10 → +5

− «Наёмник» − «Выскочка» + «Сделал работу чисто» (+15)

Стресс: 49 → 44

Стресс упал. На пять. Я видел, как мнение лордов прыгает на пятьдесят после битвы. Эти пять были дороже.

— Чего ты хочешь за это? — спросил он.

— Ничего, милорд.

Тайвин посмотрел на меня сверху вниз. У него были светло-зелёные глаза с золотыми искрами. И смотрел он так, как сир Ормонд когда-то смотрел на семилетнего мальчишку у дороги. С одной разницей. Сир Ормонд тогда пытался понять, что со мной не так. А Тайвин — что я стою.

— Те, кто ничего не хочет, — сказал он, — обычно хотят больше всех. Как тебя зовут?

— Аскелад, милорд.

— Это не имя. Это кличка.

— Пока — да, милорд.

Сир Дамон Престер фыркнул в седые усы. Тайвин не фыркнул. Он просто смотрел. А потом повернулся к сиру Ормонду и сказал слова, из которых я запомнил каждое.

Башня переходит к Утёсу, и сир Дамон оставит в ней гарнизон. Пленные переходят к Утёсу, и их повесят в Ланниспорте, на рыночной площади, чтобы видели все. Добыча остаётся тем, кто её взял, — дом Ланнистеров не забирает того, что не сумел взять сам. А гильдия заплатит свои сто пятьдесят драконов, потому что обещала. И потому, что он проследит.

А потом добавил, уже разворачивая жеребца:

— В следующий раз, когда ваша гильдия решит воевать на земле Утёса, сир Риверс, пусть пришлёт своего мальчика ко мне. Не к моему отцу. Ко мне. До того, как вы возьмёте что-нибудь ещё.

Колонна развернулась. Полсотни всадников остались с сиром Дамоном у башни. Остальные ушли за серым жеребцом на юг.

На юг. Туда, куда раз в месяц уходил гонец с мешком из Галочьей башни.

* * *

Вечером сир Ормонд пришёл ко мне к костру. Сел рядом. Смотрел в огонь.

— Ты отдал ему книгу, — сказал он. — А мог бы продать. Старик Хэй заплатил бы за неё больше, чем гильдия за башню.

— Старик Хэй всё равно ничего бы с ней не сделал, сир. Купец не может повесить Тарбека.

— А он — может?

Я долго не отвечал. Над холмами вставала луна. Где-то на юге, далеко за краем моей карты, пятнадцатилетний мальчик сидел у своего костра и читал обгоревшую книгу — страницу за страницей, имя за именем.

Я не знал, что он с ней сделает. Но знал, что не забудет. Такие не забывают. А пока у меня было то, чего не было вчера: наследник Утёса знал, что есть мальчик, который отдаёт ему то, что он ищет, раньше, чем он успевает его искать.

И ещё у меня были тридцать семь драконов, к которым скоро прибавится моя доля с башни. И старик с подагрой, у которого лежала расписка Тарбеков на шестьсот драконов и который обещал «посмотреть».

— Сейчас — нет, сир, — сказал я наконец. — Сейчас он наследник в доме, где решает его отец. А потом сможет.

Потом сказал то, что, наверное, думал с того самого дня у дороги, шесть лет назад.

— Иногда мне кажется, что ты старше меня.

Я не стал с ним спорить. Но и соглашаться не стал.

[Итоги: Галочья башня]

Контракт: выполнен · Награда гильдии: 150 драконов + трофеи ~210

Ваша доля: 2 доли + полдоли за замысел · Личная казна: 52 дракона (после раздела)

Слава лагеря: 29 → 44 («Взяли Галочью башню»)

Известность: Запад (местная) · Утёс Кастерли (замечены)

Новый покровитель: нет · Новый интерес: Тайвин Ланнистер (+5)

Известные люди: 212

До шестидесяти драконов оставалось восемь.

Один обоз.

Глава 16. Нога Ормонда

Расписку Тарбеков я выкупил в первый день седьмой луны, в конторе Хэев на Медной улице, между бочкой с селёдкой и счётами, которые были старше меня раза в четыре.

Старик Хэй пересчитывал мои шестьдесят драконов уже третий раз. Брал монету, подносил к окну, трогал краем жёлтого зуба и клал в стопку. Мастер Корвин стоял у двери и с огромным интересом изучал потолочную балку.

— Шестьдесят, — признал старик. С таким видом, будто его обокрали. — Мальчик. Это бумага. Её нельзя съесть, нельзя надеть, а если сжечь — пергамент не горит, он воняет.

— Знаю, мастер.

— Тарбеки не платят. Восемь лет не платят. Мой поверенный ездил к ним дважды, и во второй раз вернулся без коня.

— Значит, мне коня не брать.

Корвин у двери хрюкнул в кулак. Старик даже не повернулся.

— Зачем она тебе?

— Затем же, зачем вам были нужны шестьдесят драконов.

— Мне они нужны, потому что шестьдесят драконов лучше, чем ничего.

— А мне — потому что эта бумага лучше, чем шестьдесят драконов. Просто пока об этом знаю только я.

Старик посмотрел на меня поверх стопки. Подвинул свёрнутый лист с печатью — чёрная башня на алом — и на всякий случай не убрал с него пальцев.

— Сорок лет торгую, — сказал он. — Первый раз меня обманывают, и мне интересно, как.

— Вас никто не обманывает, мастер.

— Вот это-то меня и пугает.

Пальцы он всё-таки разжал.

[Получено: долговая расписка дома Тарбеков]

Сумма долга: 600 драконов · Должник: лорд Тарбек

Рычаг: пока нет (ваш статус слишком низок, чтобы взыскать)

Пока нет. Система со стариком была полностью согласна. Два против одного.

Расписку я зашил в лоскут промасленной кожи и сунул на дно септонского сундучка. Улит видел. Ничего не спросил. Вечером просто перетащил своё седло к сундучку, лёг на него и с тех пор спал там. Подушкой седло было паршивой. Сторожем — отличным: Улит просыпался, если на сундучок садилась муха.

* * *

Через неделю приехал контракт.

Привёз его сам кастелян Золотого Зуба, сир Эммон Сарсфилд, на гнедом мерине в серебряной сбруе. Год назад он купил у нас голову сира Раймунда Холма и с тех пор поднялся. Новый плащ, новая цепь, новые сапоги. Зубы остались старые, жёлтые, как воск.

[сир Эммон Сарсфилд]

Возраст: 51 · Кастелян Золотого Зуба

Черты: Честолюбивый, Хитрый, Скупой

Цель жизни: «Дослужиться до места при Утёсе»

Мнение о вас: +10 («Полезный товар»)

Полезный товар. Ну хоть не «Выскочка».

Сир Эммон в шатёр не пошёл. Сел на бочку у коновязи, отказался от вина, потом согласился, потом выпил две кружки и только после этого заговорил о деле.

— Эдрик Холм, — сказал он. — Брат того, чью голову вы мне продали. Не пропал, как я надеялся. Собрал беглых, нанял каких-то горняков с Серебряной жилы и сел на соляную дорогу. Шестьдесят с лишним человек. Соль с побережья не доходит до Ланниспорта уже второй месяц.

— Соль — это пошлина лорда Леффорда, — сказал сир Ормонд.

— Соль — это пошлина лорда Леффорда, — согласился кастелян. — А пошлина лорда Леффорда — это его настроение. А его настроение, сир, — это моя жизнь. Сто драконов за голову Эдрика.

— Нам?

— Вам и «Медным головам». Пополам.

— А «Медные головы» — это кто? Цирк?

Сир Эммон улыбнулся жёлтыми зубами.

— Вольный отряд. Шестьдесят копий. Пять лет в Дорне, пришли в начале года. Красят бороды хной, это у них вместо знамени. Хорошие люди. У них руки. У вас, говорят, глаза.

Таверна под Золотым Зубом, похоже, до сих пор рассказывала про рыжего духа на рыжей кобыле. Я уже начинал жалеть, что та история вышла такой удачной.

— Пятьдесят на пятьдесят — это если мы делаем одинаковую работу, — сказал я.

— А вы не делаете?

— Глаза дороже рук, сир. Руки можно нанять на любом рынке, по оленю за пару.

Кастелян посмотрел на сира Ормонда. Сир Ормонд смотрел на коновязь.

— Шестьдесят на сорок, — сказал сир Эммон. — Вам шестьдесят. И мальчика своего держите подальше от моих переговоров с лордом Леффордом. Мне ещё работать.

* * *

«Медные головы» стали лагерем в двух милях, у ручья, и в первый же вечер к нам пришёл их человек.

Лейтенант. Круглый, румяный, лысый, с бородой лопатой, крашенной хной в цвет начищенного медного котла. Потом выяснилось, что красятся все шестьдесят. Все. Лысые — лысину тоже.

Хью Кривой Лук посмотрел на это, сказал: «Семеро, за что», — и ушёл за конюшню. Оттуда минут пять доносился звук, как будто кто-то давится.

— Джек Барабан, — представился лейтенант и сунул сиру Ормонду руку. Рука тоже была рыжая. — Почему Барабан, спросите вы? Отвечу: никто не помнит. Даже я.

[Джек Барабан]

Возраст: 38 · Лейтенант вольного отряда «Медные головы»

Черты: Общительный, Чревоугодник, Доверчивый

Тайна: должен капитану двадцать драконов за кости и боится, что тот вспомнит

Мнение о вас: +10 («Малец с легендой»)

Доверчивый. Джек Барабан был ровно тем, кем выглядел: круглым и честным, как каравай. Он принёс кувшин дорнийского красного, сам выпил половину и рассказал три истории про дорнийских женщин. Во всех трёх его били. В одной — сковородой, в другой — мужем, в третьей — тоже сковородой, но уже другой.

Гаррет Шип ржал до икоты. Сир Ормонд дважды хмыкнул в усы, что по его меркам было истерикой.

— А капитан ваш к нам зайдёт? — спросил я, когда кувшин показал дно.

— Капитан? — Джек махнул рукой. — Не-е. Капитан в гости не ходит. Он и ко мне в шатёр не ходит, а я ему, на минуточку, лейтенант.

— Как его зовут?

— Капитан.

— А по-настоящему?

— По-настоящему тоже капитан. — Джек подмигнул. — Он мне своё имя сказал на третий год. Я его зову капитаном. Привык, знаешь. И тебе советую.

На следующий день я попробовал старый фокус из Каменной Изгороди. Отправил Неда в их лагерь с запечатанным листком: «Капитану, лично в руки». Две строчки про дележ награды и просьба назвать себя для договора. Обычная канцелярия. Никто не отказывается назвать себя для договора.

Нед вернулся через час. С листком, невскрытым. И с левым ухом размером с оладью.

— Ну? — спросил я.

— Не взял.

— Это я вижу. А ухо?

— Ухо он мне дал бесплатно. — Нед потрогал ухо и поморщился. — Сказал: передай рыжему духу, что имена в Холмах стоят дороже соли. А это, говорит, — для доставки.

Рыжий дух. Он знал, кто писал. И знал, зачем.

Неприятное чувство. Как на переговорах, когда ты только тянешься к козырю, а тебе с другого конца стола говорят: «Червовый туз, да? Ну давай».

Вечером я пошёл к сиру Ормонду. Он сидел у своей палатки и чистил меч. Тряпка, масло, точильный брусок, всё разложено на холстине в идеальном порядке.

— Сир. Я им не верю.

— Кому? — Он не поднял головы.

— Капитану.

— Видел его?

— Нет.

— Значит, ты не веришь человеку, которого не видел, потому что он не сказал тебе своё имя.

— Да.

— Аскелад. — Тряпка ушла по клинку до самого острия. — Половина людей на свете не скажет тебе своего имени. Потому что тебе тринадцать и им на тебя плевать. Я не знаю, как ты делаешь свои фокусы, и знать не хочу. Но если мы будем отказываться от каждого, кто тебе не представился, то к зиме будем жрать кору.

— Тогда хотя бы не ставьте нас к ним спиной, сир.

Сир Ормонд наконец поднял глаза.

— Это ты мне уже говорил. На Дубнице.

— И на Дубнице я был прав.

— На Дубнице ты был прав, — согласился он. — Иди спать, голова. Завтра рано.

* * *

Сир Эдрик Холм сидел в Сухой балке.

На карте балка была похожа на трещину в тарелке: шесть миль, узкая, кривая, с крутыми глиняными склонами высотой в три человеческих роста. В сушь по ней текла только пыль. В дальнем конце, где балка упиралась в заброшенную штольню, висела метка:

[Отряд · сир Эдрик Холм]

Численность: 66 · Состав: пехота 41, лёгкая конница 14, стрелки 11 · Состояние: стоит

С именем, с составом, со всем. Год назад, в таверне под Золотым Зубом, сир Эдрик выпил со мной кружку сидра и сказал, как его зовут. Тогда он ещё был рыцарем с долгами, а не разбойником с горняками. Мне тогда тоже не пришло в голову, что из этого выйдет.

А вторая метка, в двух милях у нас за спиной, у ручья, была без имени.

[Отряд · неизвестно]

Численность: ~60 · Состояние: стоит

«Неизвестно». Карта была осторожнее сира Ормонда.

План составляли в шатре у Джека Барабана, за вторым кувшином. Медные головы встают у входа в балку и запирают её. Мы, двадцать конных и двенадцать пеших, идём вверх, дразним Эдрика, отходим. Эдрик идёт за нами, вылетает из балки — и упирается в шестьдесят копий с крашеными бородами. Волчья горловина, только вместо возов дорнийцы.

— Красота, — сказал Гаррет.

— Капитан придумал, — сказал Джек с гордостью.

Капитана в шатре не было.

* * *

В балку мы вошли за час до рассвета, и сначала всё было правильно.

Пыль. Жара, хотя солнце ещё не вылезло. Пахло нагретой глиной, полынью и чем-то кислым из штольни. Рыжая кобыла фыркала и прижимала уши. У неё был поганый характер и отличное чутьё. В тот день она оказалась умнее всех нас. Сир Ормонд ехал первым, на сером мерине. За ним Гаррет со своим десятком. Пешие. Потом лучники Хью. Я — в середине, рядом с Улитом, и каждые двести шагов — в карту.

Эдрик стоял. Медные стояли. Только мы ползли вверх по трещине, как муха по тарелке.

На третьей миле метка без имени сдвинулась.

Не к выходу из балки. В балку. За нами.

Может, Джек напутал. Может, капитан решил подтянуться поближе. Может…

Метка сира Эдрика тоже двинулась. Вниз. Нам навстречу. На полчаса раньше, чем было условлено, и вдвое быстрее, чем ходит человек, который не знает, что его ждут.

Спереди шестьдесят шесть. Сзади шестьдесят. Посередине мы.

Имена в Холмах стоят дороже соли. Ну конечно.

— Сир! — заорал я, и на втором слове голос дал петуха, тонко, позорно. — Сир Ормонд! Назад нельзя! Медные идут за нами!

Сир Ормонд развернул мерина. И в эту секунду из-за поворота прилетела стрела.

Ещё одна. Потом сразу двадцать.

* * *

Первый залп взял серого мерина. Большой, спокойный конь, который за шесть лет ни разу меня не укусил, хотя поводов было полно. Стрела вошла ему в шею. Он встал на дыбы, постоял так мгновение, будто раздумывал, и рухнул на правый бок.

На правую ногу сира Ормонда.

Я услышал звук. Сквозь ржание, сквозь крики. Сухой, короткий. Так ломается жердь, если на неё встать сапогом.

Из-за поворота пошла пехота Эдрика. Не бегом. Шагом. В балке с одним выходом бежать незачем.

Гаррет со своими встал кольцом над сиром Ормондом. Хью стрелял в поворот почти не целясь — просто чтобы они шли не так уверенно. А двенадцать пеших стояли и смотрели на сира Ормонда под конём.

Они ждали команды. Команды не было.

Руки у меня тряслись так, что повод прыгал в кулаке. Спереди шестьдесят шесть, двести шагов. Сзади около шестидесяти, миля. По бокам глина. Стена.

Но эти холмы я год исходил вдоль и поперёк. Карта помнила их вместе со мной.

Шагах в ста двадцати назад, по левому склону, шла светлая нитка. Старая промоина. В дожди по ней сбегала вода, в сушь — только ящерицы.

[Перк «Холмы» 3/5]

Проходимый для пехоты склон: 120 шагов к востоку

Для пехоты. Не для лошадей.

У нас было тридцать две лошади. Тридцать одна без мерина. И рыжая кобыла, которая шесть лет ела мои обмотки.

Я спрыгнул с неё.

— С коней! — Голос больше не ломался. Он вообще был чужой, низкий. — Все с коней! Хью, пятерых назад, к промоине, держать медных! Улит, Нед — сира на щит! Гаррет, уходишь последним! Коней — в поворот! Гнать на них!

— Коней?! — Гаррет обернулся. Глаза у него стали круглые. — Ты знаешь, сколько стоит…

— Знаю! Девять драконов голова! Гони!

Никто не спросил, почему командует мальчишка. Когда сверху летят стрелы, люди слушаются того, кто орёт уверенно. А если никто не орёт, слушаются своих ног.

Лошадей мы погнали в поворот табуном. Они не хотели идти на людей и стрелы. Гаррет колол их в крупы кончиком копья и матерился так, что даже лошади, кажется, покраснели. Рыжая ушла первой. Даже не оглянулась. Стерва.

Из-за поворота ударил такой грохот и такой вой, что стрелы на время прекратились. Надолго нам было и не нужно.

* * *

Сира Ормонда вытащили из-под мерина вчетвером. Он не кричал. Сказал одно слово, очень короткое и очень солдатское, и потерял сознание. Нога ниже колена была согнута там, где ноги не сгибаются.

По промоине лезли четверть часа. Глина сыпалась из-под сапог. Щит с сиром Ормондом передавали из рук в руки. Улит падал дважды, и оба раза падал так, чтобы щит лёг на него, а не на камни. Вечером у Улита на лице не было живого места, а на щите — ни царапины.

Медные дошли до промоины, когда последние из нас уже были наверху. Хью с пятью лучниками лёг на край и бил вниз, по рыжим бородам. Рыжие бороды сверху видно как кострище в ночи. Об этом в Дорне, видимо, никто не подумал.

Один из медных полез наверх первым. Круглый, румяный, борода цвета котла. Лез и кричал что-то вверх, нам. Руки у него были пустые.

— Хью, — сказал я. — Подожди…

Хью не ждал. Стрела вошла Джеку Барабану в грудь, и он покатился вниз по промоине, долго, переворачиваясь, как мешок с овсом.

Что он кричал, я так и не узнал.

[Битва в Сухой балке]

Итог: отступление · отряд сохранён

Ваши потери: 6 убиты, 9 ранены · Лошади: все

Командир на поле: вы (впервые)

Военное дело: 9 → 10

Шестеро. Все лошади.

Никто из тридцати двух не сказал, что это была победа.

* * *

Ногу отрезали на следующий день, в деревне Барсучьи Норы.

Мейстера там не было. Был кузнец по имени Ферн с пилой, которой он резал коровий рог на рукояти ножей. И была повитуха Кривая Нелла, у которой за плечами были роды у всей деревни, у коров и один раз у кобылы. Она размотала тряпки, посмотрела на ногу, наклонилась и понюхала. Правда понюхала, носом, так близко, что Улит дёрнулся.

— Режьте сегодня, — сказала она. — Завтра она его сама зарежет.

— А если подождать? — спросил Гаррет.

— Подождать можно. Похоронить потом дороже выйдет. — Нелла выпрямилась. — Олень вперёд.

Резали в кузне. Ферн держал железо в горне до белого. Улит и Гаррет держали сира Ормонда. Нед держал лампу и плакал, отвернувшись, чтобы никто не видел, и все видели. Пилил Хью.

— У меня руки уже не те, — сказала Нелла.

— У меня те, — сказал Хью. — Я на своём веку оленей сто разделал.

— Человек — не олень.

— Знаю. У человека кость толще. — Хью закатал рукава. — Ненамного.

Сиру Ормонду дали всё маковое молоко, что нашлось в деревне, — полкувшина, — и всё вино, что он смог выпить. Он смог много. И всё равно был в сознании.

Перед тем как Хью взялся за пилу, он нашёл меня глазами.

— Выйди.

— Сир, я…

— Выйди, голова. Это не для тебя.

Я вышел.

И стоял за дверью кузни под навесом, где сохли подковы, и слышал всё. А через дорогу на лавке у плетня сидели трое деревенских мальчишек моих лет и глазели на кузню. Один грыз яблоко.

Я хотел их прогнать. Не прогнал. Пять лет назад я и сам сидел бы на такой лавке. И я не был уверен, что если открою рот, оттуда выйдут слова.

Мальчишка догрыз яблоко как раз когда в кузне зашипело железо. И бросил огрызок свиньям. И больше никто из троих на кузню не смотрел.

[Сир Ормонд Риверс]

Здоровье: тяжело ранен → Увечье (потерял правую ногу ниже колена)

Доблесть: 18 → 9

Риск смерти в ближайшие дни: высокий

Я закрыл окно и три дня его не открывал. Чтобы не смотреть, как меняется последняя строчка.

Те три дня я помню кусками.

Нелле заплатил три оленя вместо одного. Она взяла и не удивилась. У старосты купил четырёх лошадей — всех, что были в Норах. Две оказались клячами, которые седла в жизни не видели и сразу дали это понять. Хью без моего слова поставил дозоры на обе дороги, потом пришёл и спросил, правильно ли. Я сказал — правильно. У него было странное лицо. Хью Кривой Лук двадцать лет ничего ни у кого не спрашивал.

И пришёл Гаррет.

На второй день, с двумя своими, и с таким лицом, с каким приходят, когда уже всё решили.

— Медные в дне пути, у Овечьего ключа, — сказал он. — На наших конях. Продают их по деревням. Твою рыжую вчера сбыли мельнику за шесть оленей.

— Шесть? — Это вырвалось само. — Да она трёх не стоит. Она кусается.

— Мельник тоже уже знает. — Гаррет не улыбнулся. — Ночью можно зайти. У них половина пьяные.

— Нет.

— Это не тебе решать. — Без злости. Просто как факт. — Сир лежит. Значит, решают сержанты.

И он был прав. У меня не было ни чина, ни права. Была книга счетов, ключ от котла и тринадцать лет.

— Гаррет. Сколько их?

— Шестьдесят. Пятьдесят семь, троих Хью снял.

— А нас?

Пауза.

— Тридцать с хвостом. Если раненых не считать.

— И ты придёшь ночью к пятидесяти семи дорнийским ветеранам, которые знают, что сделали, и вторую ночь подряд сидят и ждут, что мы придём. Половина пьяные, ты говоришь. А вторая половина?

Гаррет молчал долго. Сплюнул в пыль.

— И что, утереться?

— Нет, — сказал я. — Отнять у них то, что дороже коней.

— Это что же?

— Работу.

* * *

Письма я писал полночи при сальном огарке. Нед держал чернильницу и дважды её опрокинул, потому что засыпал стоя.

Первое — кастеляну Сарсфилду. «Медные головы» взяли деньги сира Эдрика и сдали людей лорда Леффорда в Сухой балке. Шесть мёртвых, тридцать одна лошадь. Подробно, с днями и милями. Сир Эммон очень хотел место при Утёсе. А при Утёсе не держат кастелянов, у которых наёмники переходят к разбойникам. Зато держат тех, кто таких наёмников вешает вдоль дороги.

Второе — старику Хэю, в гильдию. С этого дня ни одна рыжая борода не нанимается в охрану ни одного обоза гильдии. Кто наймёт — отвечает перед «Порукой». Подпись. Печать «Поруки», которую Корвин выдал мне в начале года «на всякий случай».

Третье письмо я писал дольше всего. А потом сжёг.

Оно было в Утёс. Тому, кто полгода назад сказал: если что — пусть мальчик пишет. Я писал, и чем дальше, тем больше выходило похоже на жалобу. А жалобы Тайвин Ланнистер, судя по его карточке, читал только одним способом. Как список слабых.

[Схема: «Дурная слава»]

Цель: вольный отряд «Медные головы»

Эффект: утрата контрактов на Западе · риск преследования людьми Леффорда

Интриги: опыт +30

На третий день сир Ормонд пришёл в себя.

* * *

Он лежал на соломе в сарае у Ферна, серый, и смотрел в потолок. Когда я вошёл, головы не повернул.

— Сколько?

— Шестеро, сир. И все кони.

Кивнул потолку.

— Как?

Я рассказал. Про промоину. Про коней. Про Хью на краю. Про Джека Барабана не стал. Про письма рассказал.

Сир Ормонд молчал. Под соломой шуршала мышь.

— Ты им не спустил, — сказал он наконец.

— Нет, сир.

— И не полез с тридцатью на шестьдесят.

— Нет, сир.

— Я бы полез. — Он впервые повернул голову. Глаза светлые, мутные от мака. — Год назад полез бы. И всех бы положил. И сам бы лёг, и был бы очень доволен собой. На том свете.

Мне нечего было ответить. Он и не ждал.

— За рыцарем люди пойдут, — сказал он. — За мальчишкой пойдут только мальчишки. Значит, рыцарь остаётся. На коне, на костыле, в телеге — неважно. Рыцарь будет лицом. А головой будешь ты. — Он поморщился, переложил руку. — Не спорь. Ты и так был. Давно. Я просто делал вид, что не замечаю. Мне так было удобнее.

[Лагерь: изменение]

Командир лагеря: сир Ормонд Риверс (номинально)

Фактический командир: вы

Сир Ормонд → вы: +70 («Вывел людей», «Голова»)

Я сидел рядом на перевёрнутом ведре и смотрел в солому. Говорить не хотелось. Совсем.

Сир Ормонд тоже молчал. Я решил, что он опять уснул.

— Сапог, — сказал он вдруг. — Правый. Продай. Хорошая кожа.

Глава 17. Лесная дорога

Сир Ормонд учился ходить заново полгода и все полгода ругался.

Костыль ему выстругал кузнец Ферн из Барсучьих Нор: ясень, перекладина под мышку, на перекладине овчина мехом внутрь. Первую неделю сир Ормонд звал его «эта палка». Вторую — «эта проклятая палка». На третью дал ему имя. Имя было такое, что любой септон, услышав, осенил бы себя звездой и ушёл в обет молчания. Я не буду его повторять. Улит повторял. Улиту нравилось.

— Как зовут костыль сира? — спрашивал он новеньких.

Новенькие не знали.

Улит говорил. Новенькие краснели. Улит был счастлив.

Сир Ормонд падал. Часто. И каждый раз, когда кто-нибудь кидался его поднимать, рычал так, что люди отлетали на шаг. Поднимался сам: сначала на колено, на одно, оставшееся, потом на костыль, потом стоял, белый, с прикушенной губой, и смотрел на того, кто кинулся, пока тот не вспоминал про срочное дело на другом конце лагеря.

К десятой луне он ходил. Медленно, с подскоком и скрипом овчины, который был слышен шагов за двадцать. А верхом — лучше, чем раньше. Ферн приклепал к седлу ремённую петлю под культю, и в седле сир Ормонд Риверс снова был сиром Ормондом Риверсом: плечи, седая борода, ладонь на бедре. Если не смотреть вниз.

Вниз никто не смотрел. Это было первое правило отряда, которое никто ни разу не произнёс вслух.

* * *

С Запада мы ушли в девятую луну.

Не потому, что гнали. Наоборот. Кастелян Сарсфилд поймал двоих «Медных голов» в Золотом Зубе — они продавали нашего гнедого с нашим же тавром — и повесил их у ворот. Остальных лорд Леффорд объявил вне закона. Старик Хэй прислал письмо из шести строчек и кошель с шестью драконами. На кошеле было вышито: «На сапоги». У старика было чувство юмора. Сухое, как его счёты.

Но на Западе у нас теперь была история. Отряд, которого предали. Рыцарь без ноги. Мальчишка, который вывел людей по стене балки. Её рассказывали в трактирах, понизив голос, и каждый раз мёртвых в ней было на двадцать больше, а промоина — на сорок локтей выше.

— А чем плохо? — удивился Гаррет, когда я пожаловался. — За такую историю платят.

— За такую историю платят один раз. Потом приходят проверить, правда ли.

— А если правда?

— А если правда, Гаррет, то в следующий раз нас поставят в балку подлиннее. Чтобы посмотреть, выберемся ли.

Гаррет подумал и перестал рассказывать про промоину. Ну, при мне перестал.

Мы пошли туда, где нас знали меньше. Вниз, к Трезубцу.

Речные земли пахли по-другому. Я это заметил в первый же час, когда тропа сползла с последнего холма и под копытами зачавкало. На Западе пахло камнем, пылью и овечьим навозом. Здесь — тиной, мокрой ивой, торфяным дымом и чем-то сладким, подгнившим, что Хью назвал «запахом приличной земли». Лошади повеселели. Люди тоже. Холмы кончились.

— Холмы кончились! — объявил Улит на всю колонну. — Прощайте, холмы! Чтоб вас каменная коза…

Дальше было в рифму и неприлично. Колонна поддержала.

[Карта армии]

Отряд: 32 человека · раненых в строю 4 · лошадей 19 (из них приличных 11)

Казна отряда: 84 дракона · Фонд раненых: 31 дракон

Ваша казна: 58 драконов

Девятнадцать лошадей на тридцать два человека. Конный отряд, у которого половина идёт пешком, называется не конный отряд. Он называется «обоз».

* * *

Контракт нашёл сира Ормонда сам, в первом приличном трактире у Ивовой переправы.

Трактир назывался «Ивовая баба». На вывеске была женщина, отдалённо похожая на иву, или ива, отдалённо похожая на женщину. Хозяин божился, что это его тёща в молодости. Тёща, говорят, тоже божилась, только наоборот.

Внутри было тесно, пахло кислым пивом и мокрой собакой. У очага сидел молодой человек в зелёном дублете с вышитой ивой на груди. Когда сир Ормонд со скрипом вошёл в дверь, молодой человек встал.

Не потому, что узнал. Потому, что увидел рыцаря, а за рыцарем — двоих с луками и одного с топором. В Речных землях это читается быстро.

— Сир Робин Райгер, — сказал он и засмеялся раньше, чем договорил. Как будто заранее извинялся. — Наследник Ивового Леса. Садитесь. Нет-нет, вот сюда, тут не капает.

[сир Робин Райгер]

Возраст: 25 · Наследник Ивового Леса · Вассал Риверрана

Черты: Общительный, Мягкосердечный, Беспечный

Мнение о вас: 0

Мягкосердечный, беспечный. У такого человека должны быть очень хорошие собаки, очень плохой управляющий и какая-то беда с дорогой.

— Лесной тракт, — сказал сир Робин. — Двадцать миль, от Ивового Леса до Каменной Мельницы. Раньше по нему возили лес и шерсть, три воза в день. Теперь по нему ездят только те, кому скучно жить. В лесу сидят… ну, вы понимаете.

— Сломленные, — сказал сир Ормонд.

— Сломленные. Беглые от Маллистеров, от Бракенов, от кого-то ещё, кто их разберёт. Отец посылал туда своих. Дважды. — Сир Робин снова засмеялся, на этот раз тоньше. — Во второй раз они вернулись без сапог. Все сорок. Босиком через весь Ивовый Лес. Отец до сих пор, если при нём сказать «сапоги», уходит из-за стола.

У меня за спиной Улит издал звук, будто проглотил ложку.

— Сколько их там? — спросил сир Ормонд.

— Тридцать? Сорок? — Сир Робин развёл руками. — Никто не считал. Пойдёшь большим отрядом — разбегаются. Уйдёшь — возвращаются. Как комары.

— Чего вы хотите? — спросил я.

Сир Робин посмотрел на меня. На сира Ормонда. Опять на меня. Беспечный — не значит слепой.

— А это у вас…

— Казначей, — сказал сир Ормонд. — О деньгах — с ним. Обо всём остальном — со мной.

— А о чём остальном?

— О том, кто кого повесит.

Сир Робин моргнул и решил, что это шутка. Сир Ормонд ему не мешал.

— Я хочу, чтобы по тракту снова пошли возы. До снега, — сказал сир Робин. — Если шерсть не уйдёт до первого снега, нам нечем будет платить подать в Риверран. А Риверран…

Он не договорил. Не надо было.

— Сорок драконов, — сказал я. — Двадцать вперёд.

— Тридцать. Десять вперёд.

— Тридцать пять, пятнадцать вперёд. Плюс овёс для лошадей, пока мы на вашей земле. И всё, что найдём в лесу, — наше. Кроме того, что ваши люди опознают как своё.

— Включая сапоги?

— Особенно сапоги, милорд. Сапоги мы вам вернём. Все сорок пар. Если не сгнили.

И сир Робин впервые засмеялся не перед фразой, а после. По-настоящему, хлопнув ладонью по столу так, что подпрыгнула кружка.

[Контракт: «Лесной тракт»]

Наниматель: сир Робин Райгер · Плата: 35 драконов (15 вперёд) + овёс

Условие: открыть тракт до первого снега

Сир Робин → вы: +10 («Насмешил»)

Лес начинался сразу за последним двором Ивового Леса и начинался невежливо.

Сначала ольха и ивы у ручьёв, потом дубы — старые, с чёрной корой, под которыми и в полдень стоял зелёный сумрак. Тракт шёл под ними двумя колеями в глине. Между колеями трава по колено. Возы здесь не ходили с начала года.

Хью прошёл первую милю пешком, пригнувшись, вернулся и сел на пень.

— Смотрят, — сказал он. — Даже не прячутся. На дубе сидит один, ноги свесил. Босые ноги. И одной другую чешет.

— Босые? — Гаррет нахмурился. — У них же сорок пар сапог.

— Значит, не у этого, — сказал я.

Я открыл карту.

Туман лежал на лесе почти сплошь, серым ватным одеялом. Дыры были только там, где стояли наши дозоры. Но в одну дыру — ровно там, где Хью видел босого на дубе, — влез краешек чужого значка.

[Отряд · Мерек Сухорукий]

Численность: 27 · Состав: ополченцы, дезертиры

Состояние: голодает · болен (лихорадка)

Голодает. Болен.

Я смотрел на эти два слова и думал, что истории всегда рассказывают не до конца. Сорок человек лорда Райгера ушли босиком, и это знали в каждом трактире от Сигарда до Каменной Мельницы. А что те, кто их разул, сидят теперь под дубами и дохнут от поноса, — этого не знал никто. Это было неинтересно.

— Гаррет. Разводи костёр. Большой, вон на той поляне. Ставь котёл.

— Сейчас? До ужина ещё…

— Сейчас. Сало туда. Лук. И копчёную колбасу из второго воза, которая под попонами.

Гаррет открыл рот. Закрыл.

— Откуда ты…

— Я казначей, Гаррет. Я знаю, что где лежит. Работа такая.

— Это не моя колбаса. Это Хамфа.

— Тем более.

* * *

Через два часа запах пошёл по лесу.

Я понял это по своим. Люди начали кружить у котла, и Хамф Масленник дважды огрел кого-то поварёшкой по лбу. Хамф был не в себе. С колбасой он расстался тяжело и каждый раз, мешая в котле, смотрел на меня с выражением «я тебе это припомню».

— Три фута, — сказал он мне наконец. — Три фута колбасы, малец. Я её в Ланниспорте брал. С перцем.

— Хамф. Если всё получится, я тебе куплю шесть футов.

— С перцем?

— С двойным.

Хамф посмотрел на меня с подозрением, но мешать стал бодрее.

В кустах за поляной кто-то чихнул.

Никто из наших не повернул головы. Я заранее сказал не поворачивать. Я налил две миски до краёв — Хамф смотрел так, будто я сливаю его кровь, — положил сверху по ломтю хлеба и отнёс к пню шагах в десяти от кустов. Поставил. Вернулся. Сел.

Улит рядом даже жевать не перестал.

— По твоей логике, — сказал он с набитым ртом, — если в лесу медведь, его надо звать на обед.

— Если медведь голодный, лучше позвать. Чем ждать, пока он сам придёт.

— А если он после обеда нас съест?

— Значит, обед был маленький.

Миски исчезли раньше, чем Улит дожевал. Вместе с ложками. Хамф застонал так, будто у него отняли вторую колбасу.

Я налил ещё две.

На четвёртый раз из кустов вышел человек.

Рубаха серая от грязи. Левая рука сухая, тонкая, как ветка, прижата к груди. В правой — плотницкий топор, не боевой. На ногах — сапоги. Отличные сапоги, куда лучше всего остального на нём. На голенище вытиснена ива.

Он посмотрел на котёл. Потом на сира Ормонда — тот сидел на колоде, протянув культю к огню, и правил кинжал, будто ничего не происходит. На меня.

— А ты ещё что такое?

— Аскелад. А ты?

Он подумал. Недолго — котёл как раз пахнул.

— Мерек.

[Мерек Сухорукий]

Возраст: 34 · Бывший ополченец дома Маллистеров · Дезертир

Черты: Упрямый, Честный, Злопамятный · Здоровье: Увечье (рука), Болен

Мнение о вас: −15 («Для солдата все дети — чьи-то шпионы»), +5 («Накормил»)

Честный. Дезертир с чертой «Честный». Такие сочетания попадались редко, и за каждым была история, которую стоило купить.

— Садись, Мерек. Хамф, миску. Полную. Да, с колбасой. Да, Хамф, с той самой.

Мерек есть сидя не стал. Ел стоя, зажав топор сухой рукой под мышкой, а миску держа здоровой. Жадно и аккуратно, ни капли мимо. Вытер миску хлебом, съел хлеб, посмотрел на пустую миску.

— Вешать будешь сейчас или после второй?

— Вторую ты ещё не заработал. Сколько у тебя померло за неделю?

— Четверо.

— А на следующей?

Он не ответил. Взгляд у него стал такой, что Улит перестал жевать и как бы невзначай положил ладонь на колено. Поближе к ножу.

— У нас котёл, — сказал я. — Не этот. Общий. Всё, что заработали, — туда, потом по долям. Раненым — из отдельного фонда. Мёртвых хороним с септоном, долю отсылаем тому, кого назвал. Записываю я. Если обману — вон Хамф. Он из-за колбасы меня уже месяц будет ненавидеть. Представь, что он сделает из-за денег.

Хамф сурово кивнул.

— И что ты хочешь за свой котёл?

— Сапоги, — сказал я. — Сорок пар. Начни со своих.

Мерек посмотрел вниз, на иву на голенище. И лицо у него впервые стало не злым, а неловким. Как у мальчишки, которого застали в чужом саду.

— Не сорок, — сказал он. — Двадцать семь. Тринадцать унесли трое. Продать хотели. Они теперь не с нами.

— Почему?

Мерек переложил топор в здоровую руку.

— Потому что на Вьюнковом хуторе жил старик с невесткой и внуком. А теперь там никто не живёт. Я сказал, что сам их повешу. А они ушли ночью. С сапогами и с последним мешком овса. — Он посмотрел на миску. — С тех пор мы едим кору. Липовую. Если долго варить, она почти как каша. Почти.

Сир Ормонд впервые поднял глаза от кинжала.

— Где они?

И Мерек Сухорукий, дезертир с чертой «Честный», сказал ему где. Без торга. Даже миски за это не попросил.

* * *

Их взяли перед рассветом, в старой угольной яме в трёх милях к северу. Хью с четырьмя лучниками и Гаррет со своими. Мерек вызвался провожать. Никто его не просил.

Меня не взяли. Сир Ормонд сказал «нет» — одно слово, и в нём впервые за полгода было столько старого Ормонда, что я не стал спорить. Голове иногда полезно послушаться лица.

Но я всё равно видел. На карте. Три серые точки в тумане и наши пятнадцать, сходящиеся с двух сторон. Потом серых точек стало две. Наши повернули обратно.

Вернулись они с двумя связанными, одним мёртвым на жерди и мешком. В мешке были сапоги. Тринадцать пар. Лошади от них зафыркали и попятились.

И ещё деревянная лошадка на верёвочке. Хью положил её на колоду перед сиром Ормондом и ничего не сказал.

Повесили их в полдень, на дубе у тракта. При всех. При наших — и при двадцати трёх людях Мерека, которые вышли из леса на запах котла и стояли тесной серой кучей. Щёки ввалились, глаза блестят. Смотрели.

Приговор читал сир Ормонд. Не как наёмник. Как рыцарь: именем Семерых, по праву суда на дороге. Стоя на костыле, без чужого плеча. Ни разу не покачнулся.

Я смотрел не на дуб. Я смотрел на людей Мерека.

Передний, совсем пацан, лет шестнадцати, держался за живот и плакал. Не от страха. От облегчения.

* * *

Так у меня появилось двадцать четыре новых человека. Девятерых трясло от лихорадки. Остальных просто трясло.

И одна большая проблема.

Тридцать два старых смотрели на двадцать четыре новых как дворовые псы на приблудных. Двадцать четыре новых смотрели в ответ как приблудные на чужую миску. В первый вечер Улит разнимал двоих у котла. Во второй — четверых, и одного из них разнимали уже с самим Улитом.

— Он сказал, что у меня рожа как у старой лошади, — объяснил Улит, вытирая кровь с губы.

— А ты?

— А я сказал, что у него рожа как у той части старой лошади, которая сзади.

— Логично.

— Вот и я так думаю. А он почему-то обиделся.

А потом пришла карточка. Не чья-то. Моя.

[Образ жизни: Военное дело]

Доступна ветка: «Надзиратель»

Первый перк: «Железный устав» — дисциплина отряда растёт на ступень за каждое правило, исполненное без исключений

Условие: правило должно быть применено хотя бы однажды

«Без исключений». Я перечитал это раз пять и понял, что система надо мной смеётся. Правила с исключениями никому не нужны. А правило без исключений рано или поздно придётся применить к своему.

Правил было три. Сир Ормонд объявил их утром, с коня, перед обоими отрядами. Звучали они просто, потому что я полночи выбрасывал из них лишние слова. Из двенадцати строк осталось три.

Не красть у своих.

Не брать у крестьян без платы.

Не пить в дозоре.

За первое и третье — десять плетей и полдоли. За второе — двадцать плетей и вся доля. Про то, что сделали трое на Вьюнковом хуторе, пункта не было. Дуб у тракта отлично виднелся из лагеря и заменял собой четвёртый пункт.

Люди Мерека слушали молча. Наши — переглядываясь и ухмыляясь. Наши думали, что правила для новеньких.

Наши ошибались четыре дня.

* * *

Его звали Тобин Рыло, и он был из людей Гаррета. Стоял на возах в Волчьей горловине. Лез по стене Сухой балки, подсаживая раненого. Хороший боец. Плохой сосед: храпел, чесался и вечно стрелял у всех табак, которого ни у кого не было.

На четвёртый день к сиру Ормонду пришла баба из деревни у опушки. В переднике у неё были перья. Всё, что осталось от курицы. Курицу звали Ряба, она была последняя, которая неслась, и всё это баба сообщила таким голосом, что услышали на обоих концах лагеря и, кажется, в Ивовом Лесу.

На обоих концах лагеря стало очень тихо.

Тобина нашли сразу: он даже кости не закопал. Он стоял перед сиром Ормондом, вытирал жирные пальцы о штаны и улыбался — не нагло, скорее растерянно.

— Сир, ну… она ж сама под ноги кинулась. Я шёл, а она — раз! И вот.

— И что вот?

— И вот… сварилась, сир.

Гаррет перехватил меня раньше, чем сир Ормонд открыл рот. Утащил за воз. Руки сложил на груди, костяшки белые.

— Двадцать плетей. За курицу. У него спина после балки не зажила. Ты забыл? — Не забыл.

— Это наш. — Гаррет дёрнул подбородком в сторону людей Мерека. — А эти неделю назад снимали сапоги с людей лорда. Им — котёл и миска. А нашему — двадцать за курицу? Ты знаешь, что наши скажут?

Я знал. И знал, что скажут те. Что их двадцать четыре, что месяц они ели липовую кору и что за дорогу до тракта мы прошли двенадцать деревень, и в каждой были курицы.

— Гаррет. Год назад у тебя в кошельке лежали чужие деньги. Помнишь, что я сделал?

Он помнил. По лицу было видно.

— Я тогда сделал исключение. Для тебя. Нас было тридцать, и правил ещё не было. Сейчас нас пятьдесят шесть, и они смотрят. Сегодня будет исключение для нашего — завтра у нас будет два отряда. Через неделю ни одного.

— И деревень не будет, — сказал у меня за спиной Хью. Он, как всегда, подошёл без звука. — И сена. И хлеба. И сира Робина с тридцатью пятью драконами. Зато будет сир Робин с верёвкой. У него, говорят, хорошие собаки. Вот они нас и найдут.

Гаррет посмотрел на него. И я увидел, что у него дрожит нижняя губа. У Гаррета Шипа, который в Волчьей горловине ржал, выдёргивая стрелу из собственного плеча.

— Тогда бить буду я, — сказал он. — Не Хью. Он мой. Я и буду.

И ушёл, не дожидаясь ответа.

[Гаррет Шип]

Стресс: 18 → 39

Мнение о вас: +45 → +35 («Заставил бить своего») · +10 («Прав и знает это»)

Двадцать плетей — это долго. Я не знал раньше, насколько. После пятого удара Тобин перестал улыбаться. После десятого закричал. После пятнадцатого замолчал. Гаррет бил ровно, без замаха и без жалости. Баба с перьями стояла в первом ряду и с каждым ударом смотрела всё испуганнее. На двенадцатом она сказала: «Ну хватит уж». На шестнадцатом: «Да подавись она, эта Ряба!» На двадцатом заплакала и ушла. Я догнал её и отдал три оленя из доли Тобина. Курица на рынке в Ивовом Лесу стоила восемь грошей. Баба взяла и посмотрела на меня так, будто это я тут всех бью. В общем-то, так и было.

[Перк «Железный устав»: активен]

Дисциплина отряда: низкая → средняя

Стресс: +8 («Видел своё решение вблизи»)

Вечером трое людей Мерека принесли Тобину миску к возу, где он лежал на животе. Поставили. Ничего не сказали. Ушли.

А Улит в тот вечер никого не разнимал. Впервые за неделю.

* * *

Дальше было скучно. Это было лучшее, что случилось с нами за год.

Люди Мерека знали лес. Каждую тропу, каждую угольную яму, каждую шайку — в лесу сидели не только они. За две недели мы вычесали тракт от Ивового Леса до Каменной Мельницы, как старую собаку от блох. Одну шайку разогнали у Совиного брода, там было одиннадцать человек и два краденых вола. Две другие, семь и девять человек, пришли сами — на запах котла и на слухи о дубе. Брать их я не стал. Сир Ормонд дал им день, чтобы уйти из Речных земель. Они ушли за полдня.

В последних числах девятой луны по тракту прошли первые возы с шерстью. Сир Робин выехал навстречу сам, со сворой, — собаки у него и правда были прекрасные, пятнистые, лопоухие, на каждую можно было купить по корове. Когда ему передали мешок с сапогами, он заглянул внутрь, зажал нос и хохотал так, что чуть не свалился с седла.

Тридцать одна пара. Девять сгнили.

— Отец не поверит, — сказал он, отсмеявшись. — Можно я ему сам отнесу? Один мешок. Я хочу видеть его лицо.

— Мешок ваш, милорд. Сапоги ваши. Лицо отца — тоже ваше.

На следующий день к нашему лагерю пришли четверо из тех самых сорока. Из тех, кто вернулся босым. Сказали, что в Ивовом Лесу над ними смеются даже гуси, и что полдоли в общем котле им нравится больше, чем полная доля насмешек.

Один пришёл в сапогах. Вчера получил назад.

[Карта армии]

Отряд: 60 человек · Дисциплина: средняя · Больные: 3

Контракт «Лесной тракт»: выполнен · Сир Робин → вы: +25

Военное дело: 10 → 11

Шестьдесят человек — уже не обоз. Это шестьдесят ртов, и все они хотят есть всю зиму, сколько бы она ни длилась. А зиму, судя по тому, как мейстер в Риверране гонял воронов, ждали со дня на день.

В последний вечер на тракте ко мне подошёл Мерек. Лихорадка отпустила, и на щеках у него наросло что-то похожее на мясо. Он постоял надо мной, пока я дописывал книгу счетов, а потом положил на страницу две деревянные ложки.

Те самые. С первого дня, из мисок на пне.

— Не красть у своих, — сказал он.

И ушёл.

Глава 18. Деньги, которые работают

Белые вороны из Цитадели прилетели в Риверран за две недели до нас: осень кончилась. Сколько продлится зима, вороны, как всегда, не сказали. Зиму мы встретили под Близнецами, и зима нас не ожидала.

Первый снег выпал в ту же ночь, когда мы пришли в Ольховый Затон, и выпал сразу по колено, будто кто-то наверху долго копил его именно для нас. Затон был деревней в двадцать дворов на Зелёном Зубце, в четырёх милях выше по течению от переправы, и принадлежал Фреям. Как и всё вокруг. Как снег, подозревал я, и вороны на плетне.

Мы сняли два сарая и старую сушильню для льна. В сушильне поселили сира Ормонда, раненых и больных — там была печь. Печь дымила так, что к утру все внутри были похожи на копчёных лещей и пахли соответственно. Сир Ормонд сказал, что лучше прокопчённый рыцарь, чем мороженый, и велел не трогать тягу.

Я спал там же, на лавке у стены, с сундуком под головой. Сундук был твёрдый, с железными уголками, и каждое утро на щеке у меня отпечатывался уголок. Улит сказал, что это мой герб. Железный уголок на помятой морде. Резать печать с таким гербом будет несложно.

* * *

Зима для наёмника — это время, когда деньги есть, а дела нет.

Хуже сочетания не придумаешь. Осенние доли за сира Робина лежали у людей в кошельках и жгли им ляжки. А в четырёх милях вниз по реке стоял городок перевозчиков под Близнецами, и в городке было семь трактиров, два борделя и один септ, в который никто не ходил. И кости. Очень много костей. Перевозчики Фреев играли в кости так, как другие люди дышат, и с тем же результатом: остановиться не могли.

Первая драка случилась на третий день. Вторая — на пятый. На восьмой из городка пришёл старшина перевозчиков, усатый мужик с багровым носом, и сказал сиру Ормонду, что лорд Уолдер очень рад гостям, но ещё больше рад тишине. И что тишина под Близнецами стоит три оленя с головы в неделю, а нетишина — верёвку с головы, единовременно.

— Три оленя с головы, — повторил сир Ормонд. — В неделю. А с одноногих?

— Тоже три.

— Ноги-то меньше.

— Голова та же, — сказал усатый. — Платят с головы, сир.

Сир Ормонд подумал и признал, что возразить нечего. За тишину. Тишина под Близнецами стоила дороже, чем в септе.

Мясо кончилось на седьмой день. Солонину в городке продавали по цене, при которой Хамф сначала покраснел, потом побелел, а потом сказал продавцу такое, что нас выставили из лавки всех троих. А Хью в тот же вечер нашёл в дубняке за ручьём следы. Широкие, глубокие, и снег вокруг них был разрыт до чёрной земли.

— Секач, — сказал он. — Старый. Пуда на четыре. И лес тут фреевский. Если кто спросит — он сам к нам пришёл.

На секача пошли вшестером, с рогатинами, которые кузнец затона сковал за ночь из трёх старых серпов. Меня брать не хотели. Я пошёл, потому что на карте секач был виден серой точкой, а в дубняке его не было видно никак. Вот на этой разнице я и попался.

Точка стояла справа, за бурелом. Я смотрел туда. А она вдруг оказалась слева и очень близко, потому что карта показывает, где зверь стоит, а не где он будет через вдох. Из орешника вылетела чёрная туша с инеем на щетине, и всё, что я успел, — это то, чему Хью учил меня всю осень. Упереть топорище в землю. Придавить ногой. И не закрывать глаза.

Глаза я всё-таки закрыл.

Удар пришёлся в руки, в плечи, в зубы. Рогатина вошла по перекладину, и секач потащил меня назад по снегу, сопя и надавливая. От него пахло мочой, прелыми жёлудями и чем-то старым, древним. Клык прошёл в ладони от моего бедра. Я его не видел. Я его слышал: он скребнул по пряжке ремня.

Потом в секача вошли две стрелы Хью, одна за другой, и рогатина Улита сбоку. И стало тихо.

Я сидел в снегу и не мог разжать пальцы. Улит разжимал их по одному и приговаривал, что первый раз видит, чтобы свинья сама лезла на вертел, да ещё и вертел с собой таскала. Хью стоял над секачом, не глядя на меня. Достал нож, нагнулся, повозился и бросил мне на колени что-то тяжёлое, жёлтое и кривое, с кровью на корне.

— Рогатина твоя, — сказал он. — Первая. Значит, и клык твой. И не закрывай глаза. В следующий раз он будет с мечом.

[Артефакт: Клык старого секача]

Качество: хорошее · Тип: охотничий трофей

Эффект: Престиж +1 в месяц · Доблесть +1

История: «Взят в фреевском лесу без дозволения Фреев»

Историю писала, очевидно, та же рука, что и про три размера. Клык Улит вечером просверлил шилом и повесил мне на шею на сыромятном шнурке, а секача мы ели четыре дня, и ни один Фрей не пришёл спрашивать, откуда он взялся.

А на десятый день пропал Пит Кислый.

Пит был из старых. Из самых старых — ещё с тех пор, когда мы стояли у Бракенов. Тихий, невидный, с вечно скисшим лицом, за которое его и прозвали. Ходил в дозоры без жалоб, стирал чужие рубахи за медяк. В Сухой балке вынес на спине Хамфа, который тяжелее его вдвое.

И вот пропал. Вместе с конём, не своим, и с кольчугой, тоже не своей.

Хью сходил в городок и вернулся к вечеру, стряхивая снег с капюшона.

— Проигрался, — сказал он. — В «Дырявом ведре». Долю за Райгера — за две ночи. Потом то, что наскопил за осень. Стал играть в долг. А когда ему сказали, кому он должен, он пошёл домой. Взял коня и кольчугу. И уехал. На север, говорят.

— Сколько он должен? — спросил сир Ормонд.

— Два дракона.

Кольчуга стоила восемь. Конь — десять. А сам Пит Кислый, три года ходивший с нами в дозоры, — ничего. Теперь ничего. Дезертир с чужим конём в Речных землях стоит ровно столько, сколько верёвка.

Я не спал в ту ночь. Сундук давил в затылок, печь дымила, сир Ормонд храпел так, что с балок сыпалась льняная труха. Я лежал и думал не о Пите. О деньгах в его кошельке.

Деньги в кошельке у наёмника живут недолго. Они ищут, куда уйти, и находят — в трактир, в бордель, в кости. А когда деньги уходят, человек уходит за ними. Или остаётся, но уже другим. Злым, должным и голодным, как люди Мерека в лесу.

А если деньги не в кошельке?

Я сел на лавке. Уголок сундука отпечатался на щеке, как обычно. И впервые мне показалось, что Улит прав насчёт герба.

— Повтори, — сказал сир Ормонд утром. — Только без умных слов. У меня от них нога болит. Та, которой нет.

— Деньги можно не раздавать на руки, сир.

— Это я понял. Дальше.

Он сидел у печи, вытянув культю к огню, и растирал её салом. Ногу, которой не было, по утрам у него сводило, и от этого он бывал злее, чем от чего-либо другого на свете. — Медленно. С того места, где люди отдают тебе свои деньги добровольно.

Я повторил. Медленно, по пунктам, как для лорда.

Долю можно не забирать. Оставить в сундуке отряда, под запись в книгу, с подписью или крестом. За каждую луну, что деньги лежат, отряд докладывает одного оленя с дракона. Забрать можно в любой день, кроме дней похода, за три дня предупредив. Умер — деньги тому, кого назвал. Дезертировал — деньги в фонд раненых.

Сир Ормонд перестал растирать культю.

— Вот оно что, — сказал он.

— Вот оно что, — согласился я.

— Человек, у которого в твоём сундуке лежит пять драконов, не уедет ночью на чужом коне из-за двух.

— И не проиграет их в Дырявом ведре. Потому что не станет тащиться сюда через снег, чтобы их забрать. И ждать три дня. За три дня даже Пит бы протрезвел.

Сир Ормонд смотрел на огонь.

— А олень с дракона? Откуда ты его возьмёшь, если деньги лежат?

Это был правильный вопрос. Именно тот, на который у меня не было ответа.

— Деньги не будут лежать, — сказал я.

— А что они будут делать?

— Работать.

Сир Ормонд хмыкнул и снова взялся за культю.

— У меня служил один лучник, — сказал он, — который тоже говорил, что его деньги работают. Он давал их в рост перевозчикам. Деньги до сих пор работают. У перевозчиков. А лучник лежит на дне Зелёного Зубца. Хорошо, объявлю. Но когда придёт срок платить оленя, и оленя не будет, — утро ты встретишь не с уголком на щеке.

Объявил он в обед, с коня, перед котлом. И слушали его, развесив уши. Вежливо. С интересом. И с руками подальше от кошельков.

Первым подошёл Хамф Масленник.

Меньше всего я ждал, что первым будет он. Хамф до сих пор не простил мне колбасу и наливал мне суп так, чтобы в миску попадала только вода с воспоминанием о луке. Но он подошёл, вытер руки о фартук и положил передо мной на книгу счетов засаленный мешочек.

В мешочке было семь драконов и горсть серебра. Всё, что он заработал с нами за два года. Я знал это, потому что сам выдавал ему каждую монету.

— Трактир, — сказал он в ответ на мой взгляд. Нехотя, будто признаваясь в чём- то неприличном. — Хочу трактир. Свой. На большой дороге. Чтоб с вывеской. «Масленая сковорода». А если они у меня в кармане, то их все знают. А когда все знают — это уже не деньги. Это мишень.

Я записал. Хамф поставил крест. Крест вышел жирный, с отпечатком большого пальца.

— И сегодня, — сказал он, пряча пустой мешочек, — ты получишь кусок мяса.

Вторым подошёл Мерек. Он отдал всё, до последнего оленя, ничего не объясняя, и вслед за ним встала очередь из его людей. У людей Мерека было немного — полдоли за тракт, у кого-то и того меньше. Но они встали все. Тобин Рыло, до сих пор спавший на животе, доковылял и отдал то, что у него осталось после курицы. Девять оленей.

Улит положил одного оленя.

— Посмотреть, что будет, — объяснил он. — Вдруг расплодится.

А Хью Кривой Лук не подошёл. Он сидел на бревне с миской на коленях и смотрел на очередь без всякого удовольствия.

Вечером я нашёл его у коновязи.

— Ты мне не веришь, — сказал я.

— Тебе верю, — сказал Хью, не оборачиваясь. Он чистил копыто своей лошади, и лошадь смотрела на меня через плечо с тем же выражением, что и он. — Сундуку не верю. Сундук можно украсть. Тебя можно убить. Сира можно убить ещё проще, если не заметил. Деньги в чужих руках — это не деньги, мальчик. Это обещание. А обещания я видел. Всякие.

И вернулся к копыту. Разговор был окончен. А спорить с Хью было не тогда и не словами.

[Банк отряда]

Вкладчиков: 41 из 59 · Вклады: 94 дракона

Обязательство: 94 оленя в луну

Риск дезертирства: высокий → низкий

Девяносто четыре оленя в луну. Почти полдракона, которых у меня не было и которые негде было взять зимой в деревне на двадцать дворов. Сир Ормонд был прав: деньги в сундуке не плодятся. Они просто давят в затылок.

Полдня я смотрел на карту. На реку — синюю ленту Зелёного Зубца, с двумя башнями посередине. На лед, который весной сойдёт. На баржи Фреев, вмёрзшие у берега, каждая со своим маленьким серым значком.

А потом вспомнил старика Хэя, который весь прошлый год жаловался на пошлины у Близнецов.

* * *

«Дырявое ведро» оправдывало своё название: с крыши в трёх местах капало, и под каждой капелью стояло ведро, тоже дырявое. На полу была солома с чешуёй, в воздухе — дым, а за длинным столом у очага перевозчики Фреев играли в кости. Играли с таким шумом, что стук костей было слышно только в паузах между ругательствами. Пауз было немного.

Я пришёл туда платить долг Пита Кислого.

Улит считал это глупостью и сказал об этом четыре раза за дорогу. Пит ушёл, долг — его, пусть фреевские ищут его на севере. Но фреевские не собирались искать его на севере. Фреевские собирались прийти в Затон и потребовать два дракона с отряда, в котором служил Пит. Придут с дубинами, Улит скажет что- нибудь смешное, и дальше два дракона обойдутся нам в двадцать.

Деньги принимал тот самый усатый старшина с багровым носом, который приходил к сиру Ормонду торговать тишину. Он сидел во главе стола и держал в кулаке кости. И назвался, когда я положил перед ним монеты. Даже с удовольствием.

— Гарс, — сказал он. — Гарс Багор. А ты, значит, честный казначей. Слышал.

[Гарс Багор]

Возраст: 52 · Старшина перевозчиков под Близнецами

Черты: Алчный, Общительный, Обманщик

Тайна: кости со свинцом в трёх гранях · доля с костей идёт ключнику Близнецов

Мнение о вас: +5 («Платит чужие долги»)

Кости со свинцом. И ключник в доле. Пит Кислый не проигрался. Пита Кислого обобрали, и обобрали не одного.

У меня было два способа распорядиться этим. Первый — встать на скамью и крикнуть на весь трактир, что кости нечистые. Тогда Гарсу переломают пальцы, а мне — всё остальное, потому что перевозчики не любят тех, кто оказывается прав. Второй способ был тише.

Я наклонился и тихо, почти не шевеля губами, сказал Гарсу в ухо:

— У тебя в левой руке другие кости, чем в правой. В правой тяжелее на три грани. И ключник твой тоже знает про три грани. А лорд Уолдер — не знает.

Гарс Багор не переменился в лице. Достойно. Только усы чуть шевельнулись. Потом он медленно подвинул мои два дракона обратно ко мне.

— Пит ничего не должен, — сказал он громко. — Ошибка вышла. Перепутали его с другим Питом. Забирай свои монеты, честный казначей. И выпей со мной.

Выпивать я не стал, потому что мне было четырнадцать и потому что пиво в «Дырявом ведре» было тёплое и мутное. Зато мы просидели с Гарсом до самой темноты. Улит тем временем сел играть с перевозчиками и всё время выигрывал, и удивлялся этому так искренне, что перевозчики смотрели на него с жалостью. Думали, что он такой от природы.

А Гарс тем временем рассказывал. Про цепь поперёк реки, которую сегардские кузнецы сковали в долг. Про то, что у лорда Уолдера замуж выходит старшая дочь и что жених требует приданое золотом, а не баржами. Про то, что треть баржей в последний год ходила порожняком и что ключник всё равно записывал их как гружёные, потому что так симпатичнее выглядит в книге. Про то, что каждую зиму лорд Уолдер ложится спать злым и встаёт ещё злее, потому что зимой река не платит пошлину.

Зимой река не платит пошлину. Я повторил эту фразу про себя на всю дорогу до Затона, и к Затону она стала похожа на план.

[Гарс Багор → вы]

Мнение: +5 → +25 («Знает мою тайну и молчит») · Страх: есть

Улит на обратном пути пересчитывал выигрыш и каждый раз получал разное. В итоге сошлись на том, что он выиграл около двух оленей. Он спросил, почему ему всегда выпадали шестёрки. Я сказал, что ему сегодня дали не те кости. Он не понял и был счастлив.

* * *

В Близнецы мы поехали втроём: сир Ормонд, я и снег.

Снег шёл так густо, что башни показались, только когда мы упёрлись в ворота. Две серые громады по обе стороны реки и мост между ними, а под мостом — чёрная вода, которая даже в мороз не замерзала, потому что течение там было злое. Как и хозяин.

Хозяин принял нас не сразу. Сначала нас принял ключник, потом один из сыновей, потом другой сын, похожий на первого. Мы ждали в зале, где возле очага носились трое малышей и девчонка с котом. Кот не хотел, чтобы с ним носились, и говорил об этом вслух.

Сир Ормонд сел на лавку у стены, не дожидаясь приглашения. Одноногим в залах лордов сидеть без приглашения не положено. Но стоять час на костыле перед Уолдером Фреем сир Ормонд не собирался. Были вещи, которых он не делал и с двумя ногами.

Лорд Уолдер вошёл через час с лишним. За пять лет он совсем не изменился: тот же поджатый рот, те же внимательные глазки, та же походка человека, который идёт проверять, не украли ли чего. Он сел в кресло, посмотрел на сира Ормонда, на костыль, на лавку, снова на сира Ормонда.

— Риверс, — сказал он. — Слышал. Ногу потерял, но не наглость. Всегда наоборот бывает.

— У вас обе на месте, милорд, — сказал сир Ормонд.

Лорд Уолдер пожевал губами. Потом перевёл взгляд на меня. И прищурился.

— А этого я знаю, — сказал он. — Это щенок с моего турнира. Который ставил на бойцов и ни разу не ошибся. У моих сыновей выиграл. Джейме до сих пор про тебя спрашивает. Хочет знать, с кем ты спишь из конюхов.

— С кобылой, милорд, — сказал я. — Она была неразговорчивая.

И открыл карточку.

[Уолдер Фрей]

Возраст: 50 · Лорд Переправы

Деньги: много · Наличные до весны: мало (свадьба дочери, долг за строительство цепи)

Интерес: «Деньги сейчас»

Мнение о вас: −5 («Слуга бастарда») · −5 («Выиграл у моих сыновей») · +5 («Не дурак»)

Долг за цепь. В последний год осени, слышал я в городке, лорд Уолдер натянул поперёк реки новую железную цепь, чтобы ни одна лодка не проскочила мимо пошлины. Цепь обошлась дорого. Кузнецы из Сигарда ждали денег до весны. А весной, как известно, начнут ходить баржи, и денег станет много. Но до весны ещё надо дожить.

У человека была цепь поперёк реки и не было наличных. А у меня были наличные и не было реки.

— Милорд, — сказал я. — Сколько стоит баржа до Солеварен весной?

Лорд Уолдер посмотрел на меня так, будто у него в зале заговорил кот. Кот, к слову, как раз замолчал.

— Гружёная? Два дракона и пошлина. А что?

— А зимой?

— Зимой река стоит, дурак.

— Вот именно, милорд. А деньги — нет. — Я сделал вдох. В зале пахло детьми, сырыми дровами и котом. — Я куплю у вас весну сейчас. Две баржи в неделю до Солеварен, с первого ледохода до конца года. Заплачу сегодня. По дракону за баржу.

Тишина в зале стала такой, что даже малыши у очага перестали возиться.

— По дракону, — повторил лорд Уолдер. Очень мягко. Так мягко, что сир Ормонд подобрал костыль поближе. — За баржу. Которая стоит два. И зачем мне это, мальчик? Весной я продам те же баржи купцам вдвое дороже. А если зима будет на три года, как при моём деде? Ты что, мейстер? Знаешь, когда весна?

— Я не мейстер, милорд, — сказал я. — Поэтому и плачу сейчас. Если зима затянется — риск мой. А цепь нужно оплатить сейчас. И не весь ваш флот продаётся весной вдвое дороже, милорд. В прошлом году треть баржей ходила порожняком. Потому что на Трезубце ниже Рубинового брода пошаливают, и купцы предпочитают обозы.

Это я знал от мастера Корвина, а мастер Корвин знал это от старика, а старик — от самого себя, потому что именно он и предпочёл обозы. Обозы, за которыми ходили мы.

— И что ты будешь с ними делать, с моими баржами? — спросил лорд Уолдер.

— Ставить на них лучников, — сказал я. — И продавать место тем, кто боится реки.

Он понял. Я видел, как он понял: у него чуть приоткрылся рот, и пальцы на подлокотнике начали что-то считать. Талант «Мытарь» не спал никогда.

Торговались мы до темноты.

— Два без четверти, — сказал лорд Уолдер.

— Дракон и пять оленей.

— Ты меня грабишь, щенок. При моих детях.

— Ваших детей, милорд, уже отправили спать.

— Вот поэтому и грабишь. Свидетелей нет.

Лорд Уолдер торговался так, как другие дерутся на поединке: с удовольствием, с оскорблениями и с долгими паузами, во время которых он пожёвывал губами. Дважды он вставал и уходил. Дважды возвращался, словно забыл что-то в кресле. Девчонку с котом за это время дважды отправили спать, и дважды она вернулась, теперь уже без кота, чтобы посмотреть на нас. Сир Ормонд за весь вечер сказал два слова. Оба раза — «нет», и оба раза вовремя.

Я такое уже видел. На Черкизоне, в девяносто восьмом, мне было восемь, и мать торговалась за куртку-пуховик с азербайджанцем по имени Рафик. Сорок минут. С оскорблениями, клятвами здоровьем детей и уходами от прилавка. Рафик в конце сказал, что она убивает его семью, и отдал куртку за полцены. Куртка развалилась через месяц. Мать до сих пор — то есть до тех пор, пока была жива — считала это лучшей сделкой в своей жизни. Лорд Уолдер был Рафиком с замком.

Сошлись на полутора драконах за баржу. Шестьдесят драконов сегодня — и сорок баржей наши. Лучники отряда ходят с ними даром. А на прочих баржах лорда — за плату, но не ниже моей.

И ещё одно. Это уже сказал сир Ормонд, и сказал это так, будто платил за каждое слово:

— И люди отряда ходят через ваш мост без пошлины.

Лорд Уолдер скривился так, будто его попросили отдать одного из сыновей. Нет, хуже. Сыновей у него было много.

— Пешие, — сказал он наконец. — Только пешие. Конные платят за коней.

[Сделка: «Купленная весна»]

Вложено: 60 драконов (из вкладов отряда)

Ожидаемый доход за сезон: 95–120 драконов · Риск: война, паводок, слово лорда Фрея

Уолдер Фрей → вы: −5 → +10 («Принёс деньги зимой»)

Управление: 12 → 13

«Слово лорда Фрея». Система, похоже, тоже была на том турнире.

Расписку писал мейстер, сонный и недовольный, в двух экземплярах. Лорд Уолдер приложил печать с двумя башнями, потом снова посмотрел на меня — долго, с тем же выражением, с каким осматривал конюшни пять лет назад.

— Сколько тебе лет, мальчик?

— Четырнадцать, милорд.

— Хорошо, — сказал лорд Уолдер Фрей. — Значит, я тебя переживу.

Глава 19. Летний пожар

Лёд на Зелёном Зубце треснул ночью, в начале третьей луны, с таким звуком, будто кто-то очень большой сломал очень большую ветку. Половина лагеря схватилась за оружие. Тобин Рыло спросонья выскочил из сарая в одной рубахе и с сковородкой и долго стоял посреди двора в снегу, ожидая врага. Враг не пришёл. Река пошла. Через неделю в Близнецы прилетел белый ворон из Цитадели: весна. Зима вышла короткой, меньше года, и старики в Затоне качали головами — короткая зима, говорили они, к длинной следующей.

А через две недели пошли баржи.

Первую я провожал сам. Стоял на пристани под Близнецами и смотрел, как грузчики Хэя таскают на палубу тюки с ланниспортским сукном, а трое лучников Хью усаживаются на корме с видом людей, которые видят воду впервые и не одобряют. Один из них, Джосс Косой, начал зеленеть ещё у пристани, не отчалив. К слову, именно Джосс через месяц стал лучшим речным стрелком отряда. На суше он бил средне. На воде ему так хотелось поскорее сойти на берег, что он не промахивался никогда.

Баржа отвалила, повернулась боком, потому что течение под Близнецами было злое, и старший перевозчик на корме выругался так, что течение, кажется, усовестилось. А потом она поплыла вниз, к Трезубцу, и на карте от неё осталась маленькая точка, которая ползла по синей ленте, пока не уползла за край.

Я стоял и смотрел на этот край. И впервые за зиму у меня не болел затылок.

* * *

Первые проценты мы выплатили в конце луны, при всех, у котла. Это была идея сира Ормонда. Я хотел потихоньку, с записью в книгу. Сир Ормонд сказал, что деньги, которые никто не видел, — это сказка, а деньги, которые прозвенели при всех, — это клятва. И что клятвы стоят дороже.

Поэтому я сидел на перевёрнутой бочке с книгой на коленях, а Нед Каменщик стоял рядом с мешком серебра и называл имена так торжественно, будто объявлял рыцарей на турнире. Хамф Масленник, семь драконов — семь оленей. Хамф взял их с таким лицом, будто ему вернули колбасу. Мерек Сухорукий — взял, пересчитал, кивнул и тут же положил обратно в сундук. Тобин Рыло — девять оленей, процент с них вышел таким маленьким, что мы его округлили в пользу Тобина, и Тобин полдня потом рассказывал всем, что деньги его любят.

— Улит! — объявил Нед. — Один олень!

Улит вышел вперёд, выпятив грудь. Весь лагерь ждал этого момента с самой зимы. Нед сунул руку в мешок, долго шарил там, наслаждаясь, и наконец торжественно вложил Улиту в ладонь одинокий стертый грош.

Улит посмотрел на грош.

— И это всё?

— Это всё, что заработал твой олень, — сказал я. — Он у тебя маленький. И ленивый.

— А если он пролежит сто лун?

— Тогда ты получишь сто грошей, и тебе будет сорок.

Улит подумал. Потом спрятал грош за щеку и прошепелявил:

— Тогда я положу два оленя. Чтобы им вдвоём не скучно.

Хохотали все. Даже сир Ормонд. Даже Мерек, который смеялся странно, одной стороной рта, будто у него и смех был сухорукий.

Не смеялся только Хью. Он сидел на своём бревне и смотрел, как серебро переходит из рук в руки. Смотрел внимательно, без улыбки.

[Банк отряда]

Вклады: 94 → 131 дракон · Вкладчиков: 41 → 47

«Купленная весна»: 6 баржей из 40 · доход 18 драконов

Дезертиров за зиму: 1

Один. Пит Кислый. Про него так ничего и не слышно было. На севере люди пропадали бесследно и без сапог.

Вечером я попробовал надеть кольчугу сира Уолдрика. Пробовал и осенью, и зимой, и каждый раз Улит стоял рядом и комментировал. В этот раз она доставала уже не до пяток, а только до середины икр. И в плечах болталась так, что Улит мог засунуть туда кулак, но уже не голову.

— Растёшь, — одобрил он. — Через год будешь как рыцарь. Спереди. Сзади — как рыцарский паж, который спёр кольчугу у рыцаря.

На девятой барже я пошёл сам.

Не потому, что там был особый груз. Груз был самый обычный: сорок бочек арборского вина для Солеварен и сундук с письмами, за который мастер Корвин заплатил столько же, сколько за вино. Пошёл потому, что на карте ниже Рубинового брода третью неделю появлялись и пропадали серые точки — мелкие, вёрткие, похожие на водомерок. А две чужие баржи, не наши, пришли в Солеварни пустыми и с кормчими, которые ничего не помнили.

И в первый раз в жизни я надел кольчугу сира Уолдрика не для примерки.

Улит всю ночь ушивал её кожаными ремнями по бокам и ругался шёпотом, потому что шило не лезло в кольца. К утру кольчуга сидела на мне так: сверху вроде бы порядок, а снизу болтается. Весила она, по моим ощущениям, как два Улита. Сам Улит сказал, что мне так кажется с непривычки, а на самом деле всего полтора.

На барже со мной были Улит, Джосс Косой, два лучника Хью и четверо людей Мерека с топорами. И кормчий Фреев, старик по прозвищу Тарань, сухой, солёный и действительно чем-то похожий на вяленую рыбу. Тарань спросил, зачем на мне кольчуга. Я сказал — на всякий случай. Тарань сказал, что если я в ней упаду за борт, то это и будет всякий случай, и дальше до самого брода молчал.

Ниже брода Трезубец делался широким и ленивым, с островами в камышах и протоками между ними. И в одной такой протоке, узкой, где баржа едва проходила между камышом и старыми ветлами, серые точки на карте вдруг перестали пропадать.

[Отряд · неизвестно]

Численность: 14 · Состав: речные разбойники, 3 лодки

Состояние: в засаде

В засаде. Справа, в камышах, в ста шагах ниже по течению. И поперёк протоки, судя по тому, как странно вилась вода у веток, — верёвка под самой поверхностью. Баржа налетит на неё, развернётся боком, и на неё с трёх сторон пойдут лодки. Просто и надёжно. Я бы сам так сделал.

— Тарань, — сказал я. — К левому берегу. Вплотную. Вот сейчас.

Тарань посмотрел на меня с высоты своих шестидесяти лет на реке. — У левого берега мель, — сказал он. — Сядем. Лорд с меня шкуру снимет.

Спорить было некогда. Я сунул руку за пазуху, под кольчугу, и выложил Тарани на ладонь золотого дракона. Целого. В тот момент мне даже не было его жалко, и это было новое ощущение.

— За шкуру, — сказал я. — И ещё один, если не сядем.

Старый Тарань не сказал ни слова. Дракон исчез у него за щекой так же, как грош у Улита. А руль пошёл влево.

Баржа чиркнула дном по песку — долго, со скрежетом, от которого у меня заныли зубы. Но прошла. И верёвка осталась справа, в трёх шагах, натянутая вхолостую.

Из камышей закричали. Закричали с обидой. И лодки вылетели всё равно, но уже не с трёх сторон, а с одной, и не на стоящую баржу, а на идущую.

Джосс Косой выстрелил первым. И попал, потому что на воде Джосс не промахивался. Второй стрелой — тоже. Лучники Хью взяли вторую лодку. Люди Мерека с топорами встали у борта, и первый, кто схватился за борт рукой, больше за него ничем не хватался.

А я стоял за бочками с вином, смотрел на карту и кричал, откуда пойдёт третья лодка. И кричал ровно до тех пор, пока что-то не ударило меня в грудь так, что я сел на палубу.

Больно не было. Было так, будто меня с размаху ткнули тупой палкой. Я сидел, смотрел на правую сторону своей груди, и там торчала стрела. Торчала и качалась. Оперение было из гусиных перьев, серое, грязное. Я почему-то запомнил это лучше всего остального.

Улит был рядом раньше, чем я успел испугаться. Расстегнул ремень, сунул руку под кольчугу, пощупал — лицо у него было такое, что я сам перестал дышать, — и вдруг выдохнул так, что у него затряслись усы.

— В палец, — сказал он. — Вошла на палец. В стёганку под кольцами. И в тебя на ноготь. — Он выдернул стрелу, повертел в пальцах и посмотрел на наконечник с уважением. — Смотри ты. На три размера велика, а держит.

[Бой в протоке]

Итог: победа · противник рассеян, захвачена 1 лодка

Ваши потери: нет · Артефакт «Кольчуга сира Уолдрика»: предотвратил ранение

Репутация: «Баржи Аскелада не грабят»

Синяк на рёбрах был с ладонь и цвел две недели, меняя цвета, как герб небогатого дома. А стрелу с гусиными перьями Улит спрятал и не отдавал. Сказал, что повесит над дверью, когда у меня будет дверь.

Репутацию мы почувствовали через месяц, когда в список на места в наших баржах записались три купца со стороны, не из гильдии Хэя. И платили они больше, чем лорд Уолдер брал за свои баржи без нас. Старый Тарань потом сам нашёл меня под Близнецами и спросил, не нужен ли на следующую баржу кормчий, который знает, где у левого берега мель. За дракона.

Я сказал — за полдракона. Он сказал, что тогда про мель будет помнить вполовину. На том и сошлись, за три четверти.

* * *

Весть пришла с рекой, в середине года.

Баржа шла снизу, против течения, на бечеве, и на носу у неё был прибит чёрный лоскут. Перевозчики на берегу увидели лоскут раньше, чем баржу, и перестали ругаться. Я никогда раньше не слышал, чтобы перевозчики Фреев переставали ругаться. Стало так тихо, что было слышно, как бечева скрипит на плечах бурлаков.

Король умер.

Не просто умер. Сгорел. В летней резиденции на юге, в Летнем замке, вместе с сыном и с лордом-командующим своей гвардии, и с кем ещё — никто толком не знал. Бурлаки рассказывали про драконов. Септон с баржи, который и привёз весть, рассказывал про гнев Семерых. А старший перевозчик с багровым носом получаса стоял на пристани, сняв шапку, и ничего не рассказывал.

Сир Ормонд тоже снял шапку. И тоже ничего не сказал. А вечером, когда я принёс ему миску, он сидел в сушильне в темноте, без свечи, и смотрел в печь. — Я его видел однажды, — сказал он, не оборачиваясь. — Давно. Он ещё не был королём. Ехал со своим рыцарем через Речные земли и ночевал в том же трактире, что и я. Лысый мальчишка. Сам чистил коня. Говорил с конюхами так, будто они люди. Лорды его за это не любили. А наш брат любил. Наш брат ничего не решает.

Я поставил миску рядом и вышел. Некоторые разговоры не для казначеев.

* * *

А утром я сделал то, за что мне до сих пор немного стыдно. Я пошёл в городок и спросил, сколько стоит овёс.

Овёс стоил как вчера. Железо — как вчера. Лошади — как вчера. Баржи — как вчера. Король сгорел, а цена на овёс под Близнецами не дрогнула. Потому что новый король уже есть, сын старого, Джейхейрис, и на рынке под Близнецами считали, что короли приходят и уходят, а лошадь ест каждый день.

Рынок был прав. Пока.

Вторая весть пришла в восьмую луну, и пришла не с рекой, а с мастером Корвином. Мастер Корвин соскочил с коня возле сушильни, не сняв дорожного плаща, и лицо у него было такое, какого я никогда не видел. Не испуганное. Оживлённое.

— Ступени, — сказал он вместо приветствия. — Слышал?

— Что Ступени?

— Их взяли. Все. Девять человек из Вольных городов скинулись, как купцы на корабль, и взяли. Наёмные капитаны, король Лисса, какой-то тирошиец с зелёной бородой. А во главе — держись — Блэкфайр. Мейлис. Последний из тех.

— Последний — это хорошо. Меньше считать.

— Говорят, у него две головы.

— Две?

— Ну, вторая маленькая. На шее, сбоку. Брат-близнец, который не родился. Честное слово, в Сигарде так и говорят. — Корвин потёр замёрзшие руки. — Старик третью ночь не спит. Вся торговля с Лиссом и Дорном теперь платит пошлину этим девятерым. А на севере считают, что на Ступенях они не остановятся.

— И что будут делать Хэи?

— Хэи будут продавать. — Корвин наконец улыбнулся. — Железо, сукно, сухари. Война, малец, — это когда все разом вспоминают, что у них нет сухарей. Овёс в Сигарде уже на два гроша дороже. А ещё ничего не объявили.

Мастер Корвин Хэй был хорошим человеком. Но он был купцом.

[Событие королевства: «Война Девятигрошовых королей»]

Стороны: Железный трон — Банда Девяти

Статус: объявление ожидается · Речные земли: сбор знамён

Возможность: вольные отряды могут наняться в королевское войско

Ночью я не спал. Снова. Уголок сундука постарался.

Война — это рынок. Это не цинизм, это что-то вроде закона тяготения. На войне всё, что вчера лежало дёшево, становится нужным и продаётся дорого. И в первую очередь становится нужным не оружие. Оружие у лордов есть. Нужной становится дорога.

Чтобы привести войско Речных земель к морю, нужны баржи. Чтобы кормить его там — ещё баржи. Чтобы везти назад раненых — опять баржи. А у меня в сундуке лежала расписка с двумя башнями на двадцать две оставшиеся фреевские баржи, купленные по полтора дракона.

Проблема была в том, что на войне баржи не покупают. Их забирают. Лорд Талли пришлёт к лорду Уолдеру письмо, лорд Уолдер пожуёт губами и отдаст флот короне за обещание когда-нибудь заплатить. А моя расписка станет клочком пергамента с сургучной печатью. В карточке сделки так и было написано. Риск: война. Я тогда прочёл это слово и не задержался на нём. Зря.

Значит, баржи надо было отдать первым. До письма. И не за деньги.

За место в строю.

К утру у меня был план. И не было человека, которому его можно было продать. У лорда Талли были кастеляны, стюарды, мейстеры и сенешальи, и ни один из них не стал бы слушать одноногого бастарда с его казначеем.

А через неделю на карте с юга показалась маленькая точка. Двенадцать всадников. И над ней — герб. Серебряная форель на полосах красного и синего.

* * *

Они проехали бы мимо. Дорога на Близнецы шла в полумиле от Затона, и с дороги наш лагерь выглядел так, как и должен выглядеть лагерь наёмников: дым, бельё на верёвках и котёл. Лорды в такие места не сворачивают.

Поэтому я вышел на дорогу сам. В чистой рубахе, которую Хамф постирал под присмотром и с ворчанием, с клыком на шее и с Улитом за спиной. Улит держал в поводу мою рыжую. Рыжая была не моя старая — ту продали мельнику на Западе, и надеюсь, она его кусает, — а новая, купленная зимой у Фреев за деньги, о которых я старался не думать. Выбирал я нарочно рыжую. Она тоже кусалась.

Двенадцать всадников выехали из-за поворота рысью. Впереди — знаменосец с форелью, за ним рыцарь в голубом плаще, а рядом с рыцарем — на полкорпуса впереди — ехал юноша с рыжеватыми волосами и осанкой человека, который сидит в седле с тех пор, как научился сидеть.

Шесть лет назад у него была палка. Теперь был меч. Выражение лица осталось то же.

Я стал посреди дороги. Знаменосец придержал коня и набрал воздуха, чтобы объяснить мне, кто я и куда мне следует пойти. Но юноша в голубом осадил коня раньше.

И смотрел на меня. Сначала на лицо. На нож на поясе. Потом снова на лицо.

— Аскелад, — сказал он. Не спросил. Сказал. — Из Кривого Брода. Странное имя. Я же сказал, что запомню.

[Бринден Талли]

Возраст: 15 · Второй сын лорда Риверрана · Оруженосец

Военное дело 11 · Доблесть 13

Черты: Храбрый, Упрямый, Честный, Вспыльчивый

Мнение о вас: +25 («Встал между мной и мечом», «Честно ответил»)

Шесть лет — и ни единого очка не потеряно. Это было так редко, что я на миг растерялся, и кланялся потом чуть ниже, чем собирался.

— Вы едете в Близнецы за баржами, милорд, — сказал я.

Рыцарь в голубом плаще нахмурился. Бринден — нет.

— У фреевских перевозчиков длинные языки, — сказал он.

— У них длинные баржи, милорд. А про вас никто ничего не говорил. Просто война едет к морю. А к морю из Риверрана лучше всего плыть. — Я вдохнул. В такие минуты голос у меня делался сам собой спокойным и как будто чужим. — У меня есть двадцать две баржи лорда Фрея. Оплаченные. С его печатью. И шестьдесят человек, которые всю весну ходили на них от Близнецов до Солеварен и знают каждую мель. Всё это — вашему отцу. Даром.

Рыцарь в голубом фыркнул так же, как его конь.

— Даром, — повторил он. — Наёмники. Даром.

— Не совсем, сир, — сказал я. — Баржи — даром. А людей пусть лорд Талли наймёт по королевской ставке. Вот и всё.

— Королевская ставка — олень в день на копьё, — проворчал рыцарь. — Ты знаешь, сколько это на шестьдесят рыл?

— Шестьдесят оленей в день, сир. Дракон за три с половиной дня. — Я пожал плечами. — Одна баржа с зерном, которую не довезут до Солеварен, стоит восемь.

— Он считает быстрее моего мейстера, — сказал Бринден, не оборачиваясь.

— Ваш мейстер, милорд, считает чужие деньги. А я свои.

Рыцарь в голубом открыл рот, подумал и закрыл.

По его лицу было видно, что честность и упрямство внутри него спорят с чем-то ещё, и ни одно не может переспорить.

— Зачем? — спросил он наконец. — Только правду.

И опять, как шесть лет назад на берегу под Близнецами, честному человеку надо было отвечать честно и коротко.

— Потому что лорд Фрей всё равно отдаст их вашему отцу, милорд. А мне скажет, что война — сила, которая выше печатей. И будет прав. Так пусть лучше спасибо скажут мне, а не ему.

Рыцарь в голубом поперхнулся. А Бринден Талли вдруг засмеялся. Коротко, громко, неожиданно для себя самого, и конь под ним дёрнул ухом.

— Удавится, — сказал он. — Старый Фрей. Удавится же.

— Да, милорд.

— Я хочу это видеть. — Он развернул коня. Разговор, судя по всему, был окончен, и судьба шестидесяти человек решена между двумя фразами на дороге. — Сир Рональд, едем. Аскелад с нами. И своего рыцаря пусть берёт. Одноного. Я о нём слышал. Он не стал жечь септу.

[Контракт: войско Речных земель]

Наниматель: лорд Талли (по слову Бриндена Талли)

Роль: речной обоз и разведка · Плата: королевская ставка + доля в добыче

Бринден Талли → вы: +25 → +40 («Честно ответил снова»)

Уолдер Фрей → вы: +10 → −10 («Распорядился моими баржами»)

В зале Близнецов всё было как зимой. Те же малыши у очага, только на одного больше. Тот же кот, только толще. И то же кресло, в которое лорд Уолдер опустился медленно, с кряхтеньем.

Бринден изложил требование отца кратко, по-солдатски. Баржи — короне. Все, какие есть. До конца войны. С оплатой после войны по цене, которую назовёт королевский мастер на монете.

Лорд Уолдер выслушал. Пожевал губами. И с видом человека, который сейчас совершит акт великого верноподданства и хочет, чтобы все это запомнили, сказал:

— Дом Фреев всегда был верен Риверрану, милорд. У меня на реке сорок баржей. Они ваши. Все сорок.

— Восемнадцать, — сказал Бринден.

Лорд Уолдер моргнул.

— Сорок, милорд.

— Восемнадцать, — повторил Бринден с той самой прямотой, с которой он в девять лет пошёл с палкой на меч. — Остальные двадцать две короне уже отдали. Вот он. — И указал на меня подбородком. — Даром. С вашей печатью. Отец будет очень благодарен вашему дому. И ему тоже.

Вот тут лорд Уолдер и поперхнулся. От собственной слюны, очевидно, потому что ничего другого у него во рту не было. Один из сыновей кинулся стучать его по спине и получил локтем в живот. Кот у очага сел и стал смотреть. Малыши тоже.

Бринден смотрел на это с таким наслаждением, с каким другие люди смотрят на турнирный поединок. И, когда лорд Уолдер откашлялся и вытер глаза, вежливо спросил, не нужен ли мейстер.

А лорд Уолдер смотрел не на него. На меня. Долго, снизу вверх, с теми же внимательными глазками, только теперь в них были слёзы от кашля, и от этого взгляд делался совсем неприятным.

— Даром, — сказал он наконец сипло. — Мои баржи. Даром.

— За полтора дракона за штуку, милорд, — напомнил я. — Зимой. Когда река не платит пошлину.

На это лорд Уолдер ничего не ответил. И я понял, что сказал лишнее. А у меня после того вечера в карточке лорда Переправы появилась новая строчка, которая долго не давала мне спать. «Запомнил».

* * *

В тот же вечер сир Ормонд объявил у котла, что отряд идёт на войну. Под форелью. К морю.

Никто не кричал. Наёмники не кричат от радости, когда их ведут туда, где убивают много. Они считают. И в тот вечер четырнадцать человек подошли к моей бочке и положили в сундук всё, что у них было. И назвали имена — кому, если что.

Последним подошёл Хью Кривой Лук.

Он положил на книгу тяжёлый кожаный кошель, потёртый до блеска. Я никогда не видел этого кошелька. Никто не видел.

— Имя? — спросил я. — Кому, если что?

Хью подумал.

— Никому, — сказал он. — Сундуку я не верю. Запиши на тебя.

Глава 20. Солёная вода

Солеварни пахли так, что Улит на второй день перестал жаловаться. Не потому, что привык. Потому, что для жалобы надо вдохнуть.

Рыба, водоросли, дёготь, конский навоз и над всем этим — соль, которая садилась на губах, на ресницах, на хлебе, который ты только что достал из мешка. Городок стоял на низком берегу залива, в том месте, где Трезубец уставал быть рекой. И проснулся однажды утром военным лагерем. Знамёна Речных земель стояли там, где в сухие луны сохла соль: форель, чёрный страж Блэквудов, красный жеребец Бракенов. Блэквуды и Бракены стояли друг от друга дальше всего. Насколько позволял берег.

А в заливе стояли корабли.

Я никогда не видел столько кораблей сразу. То есть Аскелад из Кривого Брода никогда не видел и одного. А у меня, того, что внутри, были картинки из другой жизни, и ни одна из них не пахла. Здесь же стояли пузатые коги с Дрифтмарка с морским конём Веларионов на парусах, длинные галеи с вёслами, задранными вверх, как ноги мёртого жука, и грузовые шаланды, которые кто-то пригнал сюда насильно. И всё это скрипело, плескало, и всё это пахло.

Стояли мы, как и полагается наёмникам, с краю, на солончаке между ковальскими горнами и выгребной ямой. И по соседству, за ручьём, стоял красный жеребец.

Я узнал его с первого взгляда, и что-то внутри неприятно и по-детски сжалось. Пять лет я чистил сапоги под этим жеребцом. Разносил письма под ним, считал мешки с овсом, получал ремня. Лорд Бракен выгнал сира Ормонда за то, что тот не сжёг септу с людьми, и я ушёл следом. Пять лет прошло. А жеребец всё так же стоял на дыбах, как будто собирался лягнуть мне на грудь.

Сир Ормонд смотрел на жеребца дольше меня. Потом сплюнул в ручей — аккуратно, по течению вниз, чтобы не попало в бочки, — и больше в ту сторону не поворачивался.

За выгребной ямой начинался второй лагерь. В списках лорда Хостера его не было, жалованья ему никто не платил, и он был больше первого.

Сначала я решил, что это деревня. Шалаши из парусины и ивовых прутьев, телеги без лошадей, котлы, верёвки с бельём, которое не сохло, потому что в Солеварнях не сохло ничего. Потом разглядел, кто там живёт.

Маркитанты с бочками кислого пива по три гроша за кружку. Сапожник, который за ночь латал сапоги и, говорили, за ту же ночь их и воровал. Старухи с травами и заговорами от поноса, которые не помогали. Жёны — настоящие и те, что звались жёнами до первой выплаты. Прачки, которые стирали. Прачки, которые не стирали. И шлюхи. Много. Больше, чем, по моим понятиям, вообще бывает в одном месте.

Хью называл всё это одним словом — «хвост».

— Войско без хвоста не ходит, — сказал он, когда я спросил. — Хвост его кормит, обстирывает, штопает, а потом обирает. Кто ещё мертвецу сапоги снимет? Не лорд же.

В прошлой жизни я видел палаточные лагеря. На Селигере, на молодёжном форуме, куда меня в двадцать три года загнали вожатым. Там тоже пили, тоже лазили друг к другу в палатки, и к третьему дню там тоже воняло. Но там стояли биотуалеты. Синие, пластиковые, их меняли раз в сутки, и я тогда ругался, что меняют редко.

Сейчас я бы отдал за один синий биотуалет коня.

Наши гадили в ров, который я велел выкопать на второй день, ниже по ручью от бочек. Над этим рвом смеялся весь лагерь, а Улит, когда его поставили следить за рвом, неделю звал себя «сир Нужник». Остальные гадили где придётся: в ручей, за палатками, в прилив. Прилив дважды в день приносил всё обратно. От вони слезились глаза. К ней мешался запах пота, дыма, кислой капусты, рыбьих потрохов и ещё чего-то сладковатого, о чём я старался не думать.

Вши у меня завелись на четвёртый день. Я нашёл первую в шве рубахи, раздавил ногтем и долго смотрел на ноготь. Потом снял с себя всё, вскипятил в котле со щёлоком и сидел у костра в одном плаще, пока сохло. Отряд ржал. Мерек спросил, не варю ли я себе суп.

— Вшей варю, — сказал я.

— Ну, — сказал Мерек. И через три дня принёс к котлу свою рубаху.

А по вечерам начиналась вторая жизнь.

Шлюхи из хвоста работали у костров, за парусиной, а иногда и без неё. Солдаты стояли в очередь — честно, в очередь, с подначками, с медяками в кулаке. Кто-то уходил за шалаш, кто-то выходил, на ходу затягивая шнурок на штанах, и шёл к соседнему костру за пивом. В трёх шагах варили кашу. В пяти играли в кости. Чуть дальше кто-то блевал в темноту, и его товарищ держал его за пояс, чтобы не упал лицом.

Никто ничего не стыдился. Стыдился, кажется, я один. И не знал, за кого.

— Сир голова, — Улит плюхнулся рядом со мной у нашего костра на третий вечер. От него пахло пивом и чужими духами — дешёвыми, на розовой воде с прогорклым жиром. — Там у ручья одна есть, Толстая Мэгги. Говорит, для того мальчишки, что Галочью башню взял, — за полцены.

— Нет.

— Да за полцены же, чтоб тебя Иные!

— Улит. Нет.

Улит обиделся. Через минуту забыл.

— Пекло, парень, — сказал Хью с другой стороны костра, не поднимая головы от тетивы. — Отстань от него. Он у нас книжный.

— Он у нас больной, — сказал Улит. — Шестнадцать лет, а ему баба за полцены не нужна. Это лечат. У мейстеров.

— Ну, — сказал Мерек. И тема закрылась.

Объяснить им я не мог. Как объяснить человеку, который не знает слова «бактерия», почему мне хочется вымыть руки, когда я просто прошёл мимо этого ручья? Я видел ту Мэгги днём: женщина за тридцать, красные глаза, болячка в углу рта, которую она замазывала салом. А в голове сама собой всплыла картинка из кабинета школьной медсестры в Подольске. Плакат над кушеткой, «Береги себя», с рисунками. Мы над ним ржали всем классом.

Здесь не ржал никто. Здесь это называли «дурная хворь» или «лиссенийский подарок», мазали ртутью, от которой потом выпадали зубы, и считали, что хворь от сырости.

Тело у меня, впрочем, было шестнадцатилетнее, и у тела было своё мнение. Каждый вечер, когда из-за парусины доносился женский смех, оно со мной спорило. Голова побеждала. Не потому, что я такой праведник, а потому, что голова видела карточки.

[Хвост войска Речных земель]

Людей: ~1 900 (маркитанты, жёны, прачки, ремесленники, шлюхи, воры)

Болезни: вши (повсеместно) · чесотка · дурная хворь (по оценке, у каждого пятого солдата)

Санитария: отсутствует

У каждого пятого. Я закрыл карточку и пошёл проверить, точно ли наш ров ниже по течению, чем бочки.

А на третий день ручей перешли двое.

Первого я узнал по усикам. Усики за пять лет так и не стали усами, но их хозяин по-прежнему ими гордился. Второго — по тому, как сжались мои плечи. Спина помнит людей лучше, чем лица.

Сир Лукас Бракен и сир Робин Пайпер. Уже оба сиры — на плащах были рыцарские пряжки, а на лицах то особенное выражение, с которым молодые люди смотрят на мир, если их посвятили недавно и ничего ещё не случилось.

[сир Лукас Бракен]

Возраст: 20 · Племянник лорда Каменной Изгороди

Черты: Дружелюбный, Тщеславный, Верный

Мнение о вас: +20 («Верный», «Ушёл, не попрощавшись как следует»)

[сир Робин Пайпер]

Возраст: 20 · Младший сын лорда Розовой Девы

Черты: Жестокий, Трусливый, Злопамятный

Мнение о вас: −60 («Унизил меня», «Унизил меня снова»)

Шестьдесят. За пять лет — ни на единицу не стало меньше. У Бриндена Талли мнение держалось из честности. У Робина Пайпера — из того же самого материала, из которого делают камни в почках.

— Аскелад! — Лукас раскинул руки, словно собирался меня обнять, но на полпути передумал и хлопнул меня по плечу. Хлопнул сильно, по-рыцарски, и я присел. — Семеро спаси! Настоящий! А мы слышим — какой-то отряд с одноногим рыцарем и мальчишкой-казначеем. Робин говорит — быть не может. А я говорю — ну а кто ещё?

— Сир Лукас, — сказал я и поклонился. Поклонился правильно: как казначей вольного отряда кланяется рыцарю из великого дома. Не ниже и не выше. Сиру Робину — точно так же.

И за это «точно так же» сир Робин возненавидел меня ещё на пару единиц, хотя карточка вежливо не стала этого показывать.

Лукас обошёл наш лагерь с хозяйским видом. Потрогал наши бочки. Заглянул в котёл и спросил Хамфа, что там, — Хамф ответил, что там обед, милорд, и ничего более не добавил. Встал перед сиром Ормондом, покраснел и сказал, что дядя тогда был неправ. Вслух. При Робине.

Сир Ормонд посмотрел на него снизу — он сидел на своём бревне — и сказал: — Дядя был прав, сир. Наёмник делает, что велено. А если не делает — его выгоняют. Всё честно. — Помолчал. — Но спасибо.

Лукас не знал, что на это ответить, и покраснел сильнее. А Робин Пайпер всё это время стоял у ручья, на нашей стороне, но так, чтобы и через ручей было видно, что он не с нами. И смотрел на наших людей. На лесных людей Мерека особенно.

Понял я, в чём дело, только когда он заговорил.

— А вот этого я знаю, — сказал сир Робин громко и пальцем указал на Мерека. — Сухорукий. Из ополчения Маллистеров. Мой отец два года назад искал его по всему Ивовому лесу. Дезертир. Ты знаешь, что делают с дезертирами, казначей?

Мерек не пошевелился. Только сухая рука прижалась к груди чуть плотнее. А вокруг него тихо встали четверо из его людей, и Улит, и Тобин Рыло, с которым Мерек до сих пор не разговаривал из-за курицы.

И вот тут мне нужно было быстро думать. Робин Пайпер не хотел вешать Мерека. Робин Пайпер хотел, чтобы я выбирал при всех: отдать своего человека или спорить с рыцарем. И то и другое его устраивало.

— Знаю, милорд, — сказал я. — Их нанимает лорд Талли. По королевской ставке. Контракт с печатью Риверрана лежит у меня в сундуке, и в нём перечислены все шестьдесят имён. Сухорукий там тоже есть. Если ваш отец хочет его повесить — пусть напишет лорду Талли. Я сам отнесу письмо. Отсюда до шатра лорда Талли триста шагов.

На словах «лорд Талли» сир Робин моргнул. На словах «напишет лорду Талли» — моргнул снова. Человек с чертой «Трусливый» считает очень быстро, когда дело касается собственной шкуры. Я это уже однажды видел — на берегу под Близнецами, когда у него в руке был меч, а на земле сидел девятилетний сын лорда Риверрана.

— Какая трогательная дружба, — сказал он наконец. — Казначей и дезертир. Ладно. На Ступенях посмотрим, кто откуда сбежит.

И пошёл через ручей. Не оглядываясь, в воде по щиколотку, и только на том берегу, где его уже никто из наших не слышал, что-то сказал своему оруженосцу. Тот кивнул и посмотрел в нашу сторону. На Мерека. Потом на меня.

Лукас помялся, извинился за Робина, извинился за дядю, извинился, кажется, за всех Бракенов сразу, начиная с Андалов, и ушёл следом. На прощание он сунул мне в руку серебряного оленя, как дают пажам. По привычке. И сам понял это только когда уже отдал, и покраснел в третий раз за час.

Оленя я положил в сундук. Под своим именем. Получится грош в луну, сказал Улит со знанием дела.

А Мерек вечером подошёл ко мне и сказал одно слово:

— Запомню.

И не уточнил, про кого.

* * *

Наших приписали к когу «Седая вдова». Шестьдесят человек отряда, восемьдесят пехотинцев Талли под началом сержанта по имени Харви Брюхо и команда из двадцати человек, которая смотрела на нас как на очень большой и очень глупый груз. Сто сорок сухопутных людей на коге, на котором, по словам капитана, нормально ходит сорок бочек вина и две козы.

Капитана звали Оуэн Чешуя. Чешуёй его прозвали за кожу на локтях, серую и шелушащуюся. Имя он сказал сам, ни о чём не догадываясь.

[Оуэн Чешуя]

Возраст: 47 · Капитан кога «Седая вдова» · На службе дома Веларионов

Управление 11 · Военное дело 9 · Доблесть 7

Черты: Вечно недоволен, Строгий, Суеверный · Лайфстайл: Мореход

Мнение о вас: −10 («Сухопутный», «Ребёнок на корабле — к беде»)

Ребёнок на корабле — к беде. А одноногий, судя по тому, как капитан посмотрел на сира Ормонда, — к двум бедам. Сир Ормонд посмотрел на капитана в ответ так, что тот нашёл себе срочное дело на корме.

Срочное дело продлилось ровно до того момента, как по сходням покатили наши бочки.

— Это что? — Капитан ткнул в них пальцем, будто в дохлую крысу.

— Вода, капитан.

— У меня есть вода. В трюме. Сорок бочек.

— Откуда?

— Из залива, откуда ещё.

— Тогда это не вода, капитан. Это суп. — Я кивнул вверх по берегу, где в сотне шагов от уреза стояли коновязи Блэквудов, четыреста лошадей. — Мясной.

Капитан посмотрел на коновязи. Опять на коновязи. Одна из лошадей Блэквудов как раз задрала хвост.

— Двадцать бочек — это место на шесть человек в трюме, — сказал он уже тише.

— Значит, шестеро будут спать на палубе. Я, например.

— А если шторм?

— Тогда я буду спать мокрым, капитан.

Капитан Оуэн сплюнул за борт, пробормотал что-то про сухопутных умников и пошёл ругать своих людей. Но бочки в трюм пустил. Свои сорок он выливать не стал. Тогда.

* * *

Про воду я думал всю дорогу от Близнецов.

Войны выигрывают не мечи. Мечами выигрывают битвы, а войны выигрывает тот, у кого к дню битвы осталось больше людей на ногах. А людей на ногах убивает не враг. Их убивает вода. И то, что делают рядом с водой сто сорок человек в трюме.

Я не помнил, откуда это знаю. Просто знал, как знают таблицу умножения. Воду — кипятить. В стране кипятить нельзя — лить в неё уксус или вино. Руки мыть. Гадить там, где не едят. Вот и вся наука. Четыре правила, которые никто из моих людей не считал важными, потому что от них не зависела ни одна песня.

На берегу я потратил четыре дракона на то, над чем смеялись все Солеварни.

Двадцать бочек кислого вина, которое не стал бы пить никто, даже Тобин. Шесть бочек уксуса. И неделю возни с бочками для воды. Воду в Солеварнях брали из залива, выше по течению, где пресная. Выше по течению стояло три тысячи человек и тысяча лошадей. Я послал Мерека с десятью его лесными людьми искать ключи в холмах в трёх милях от берега. Они нашли два и один колодец с воротом у заброшенного септа. И заодно, по собственной инициативе, нашли там же пчелиные дупла. Девять человек вернулись с водой и с мёдом. Десятый вернулся одним сплошным лицом.

Бочки для воды перед наливкой выжигали изнутри соломой и шпарили кипятком. Хамф спал три ночи возле котла и бурчал, что нанимался кашеваром, а не бондарем. Но шпарил.

А сержант Харви Брюхо пришёл смотреть на наши бочки, посмотрел, похлопал по одной ладонью и сказал сиру Ормонду с благодушным презрением:

— Вода — она и есть вода, сир. В заливе вон сколько. Зачерпнул и налил. А если мальчику вашему бочки варить нравится — так это не война скучает, это зубы режутся.

[Харви Брюхо]

Возраст: 41 · Сержант пехоты дома Талли

Черты: Храбрый, Чревоугодник, Ленивый

Мнение о вас: −5 («Малец при калеке»)

Ленивый. Храбрый и ленивый. Самое опасное сочетание для сержанта: в бою он сделает всё, а до боя — ничего. А его люди налили свои бочки в заливе, в ста шагах ниже коновязи Блэквудов.

Я ничего не сказал. Сир Ормонд тоже. Мы уже научились: если человек не спрашивает, совет стоит ничего. А вот если спросит — тогда он стоит очень дорого.

Правила на корабле сир Ормонд объявил в первое же утро, сидя на бочке у грот-мачты, к которой сам себя привязал ремнём, потому что на качающейся палубе костыль вел себя не лучше Пита Кислого в трактире. Пить — только из своих бочек, с кружкой вина на четыре кружки воды. Гадить — только с носа, за борт, а не в трюме. Руки перед едой — в кадку с уксусом. За нарушение — те же десять плетей и полдоли.

Люди Талли слушали и ржали. Команда кога не слушала вовсе. А наши молчали, потому что у наших в памяти была курица Ряба.

* * *

Первые три дня море было спокойным, и все три дня Улит висел на борту.

Он объяснял это тем, что на спокойном море не на что отвлечься. Тем, что ког валяется с боку на бок не как нормальный конь, а как пьяная свинья. А на третий день он перестал объяснять что бы то ни было и просто лежал на палубе с закрытыми глазами, одной рукой держась за канат, а другой за мою ногу. Высвободиться я не мог. Улит держал крепче каната.

Джосс Косой, наоборот, довольно быстро ожил. За весну на фреевских баржах в нём что-то переключилось, и теперь он сидел верхом на бушприте с видом человека, который нашёл наконец своё место в жизни, и плевал в волны, споря с чайками на дальность.

На четвёртый день у Мыса Масси начался шторм.

Про шторм я не буду рассказывать много, потому что помню его кусками. Трюм, в котором сто сорок человек катаются от борта к борту вместе с бочками, и бочки побеждают. Вода по щиколотку, холодная и солёная до горечи. Капитан Оуэн Чешуя на корме, который молится вслух, и молитва состоит примерно наполовину из слов, которых в молитвах не бывает. И сир Ормонд у грот-мачты, привязанный ремнём, с костылём, прикрученным к спине, как копьё — мокрый, седой и злой, и на вопрос капитана, не спуститься ли ему вниз, отвечающий: «Вниз я уже однажды спустился с лошади. Хватит».

К утру шторм кончился. Мы не потеряли никого. Одна бочка с водой треснула, и Хамф скорбел над ней, как над колбасой.

На пятую ночь я не спал и выбрался на палубу.

Море после шторма было таким гладким, что звёзды лежали на воде, и ког шёл по ним, как телега по инею. Пахло солью, смолой и чем-то тёплым с юга, чего я не знал. На корме тихо пел рулевой. Пел про девушку с Дрифтмарка, и по песне выходило, что девушка была хорошая, а вот рулевой — так себе.

Сир Ормонд сидел у своей мачты и тоже не спал. Ремень он расстегнул, костыль лежал рядом, а рука на бедре медленно и твёрдо растирала культю — как каждую ночь с того дня в Барсучьих Норах.

Я сел рядом. Он не прогнал.

— Ты знаешь, что там будет, — сказал он после долгого молчания. Не спросил. Сказал.

— Нет, сир.

— Знаешь. Ты всегда знаешь чуть больше, чем надо. Я пять лет на это смотрю. — Не говори мне, откуда. Я не хочу знать. Я спрашиваю другое. Там, на камнях, ты будешь головой. А я — лицом. А лицо на войне стоит впереди. На одной ноге.

Я не знал, что на это ответить. В карточке у него стресс стоял на сорока одном. Перед погрузкой было тридцать два.

— Не впереди, сир, — сказал я наконец. — Впереди стоит тот, кто хочет, чтобы его увидели. А нас должны увидеть не враги. Нас должны увидеть лорды. Для этого стоять надо не впереди, а там, где всё решится. И не умирать.

Сир Ормонд тихо фыркнул. Фыркнул ещё раз. Потом он смеялся, тихо и долго, трясясь всем телом и задевая культёй мачту, и рулевой на корме перестал петь про девушку.

— «И не умирать», — повторил он. — Семь богов. Мне сорок девять лет, и вот этого мне никто никогда не говорил. Ни один рыцарь. Все говорили — вперёд.

Он вытер глаза рукавом. Помолчал.

— Иди спать, голова, — сказал он. — И надень завтра свою кольчугу. Не на палубу. Для привычки. Пусть у тебя спина знает, сколько она весит, до того, как придётся в ней прыгать в воду.

[Сир Ормонд Риверс]

Стресс: 41 → 30 («Посмеялся»)

А на шестой день началось то, чего я ждал.

Первым заболел парень из людей Талли, рыжий, веснушчатый, с привычкой насвистывать одну и ту же песенку. К вечеру его скрутило, к ночи из него пошла кровь, и насвистывать он перестал. На следующий день заболели ещё трое. Семеро.

[Болезнь: Кровавый понос]

Ког «Седая вдова»: больных 11 · из них людей Талли 11, ваших 0

Источник: бочки с водой из залива Солеварен

Ноль. Я смотрел на эту цифру и не чувствовал ничего похожего на торжество. Торжествовать над человеком, из которого идёт кровь, трудно, когда он лежит в трёх шагах от тебя и просит пить.

А ещё трудно, когда видишь другие корабли.

Флот шёл растянувшись, и с нашего кога были видны три соседних. На восьмой день с одного из них, с чёрным стражем Блэквудов на парусе, стали спускать за борт длинные свёртки в парусине. Пять за утро. Джосс Косой со своего бушприта считал вслух и на шестом замолчал, потому что сир Ормонд сказал ему замолчать.

Сержант Харви Брюхо пришёл ко мне в тот же вечер.

Он уже не был таким брюхатым. За два дня у него ввалились щёки, и он придерживал живот ладонью, словно носил там что-то хрупкое. Он постоял надо мной — я сидел на наших бочках с книгой, потому что в трюме наступили такие времена, когда на бочках с водой кто-нибудь должен сидеть, — и сказал:

— Что делать, малец?

И вот теперь совет стоил дорого.

Я не стал спрашивать с него денег. Я спросил другое.

— Ваши люди будут слушаться сира Ормонда до конца плавания. В том, что касается воды, еды и где гадить. Все до одного. И вы тоже.

Харви посмотрел на сира Ормонда у мачты. Потом на свёртки за бортом соседнего кога.

— Ладно, — сказал он.

И дальше была такая работа, о которой не поют песен. Свои бочки Талли вылили за борт — все, под стоны команды. Нашей воды и кислого вина теперь должно было хватить на всех. Оставалось три. Мало, но жить можно. Больных перенесли на нос, под навес из старого паруса, подальше от здоровых. Пить им давали понемногу и часто, с тем самым мёдом из холмов за Солеварнями, и со щепотью соли. Зачем соль, я не смог бы объяснить, если бы меня спросили. Меня не спросили.

Капитан Оуэн Чешуя пытался протестовать против больных на носу, потому что на носу больные к беде. Сир Ормонд спросил его, что тогда к беде на корме. Капитан подумал и сказал, что на корме к беде одноногие. Больше он не протестовал.

Из одиннадцати больных умерли двое. Первый — рыжий с песенкой. Новых больных после десятого дня не было. А с чёрного кога Блэквудов свёртки падали до самых Ступеней. И ещё на двух кораблях видно было. Про те, которых не было видно, мы узнали позже.

Харви Брюхо выжил. Похудел так, что прозвище пришлось менять. На двенадцатый день он подошёл ко мне, постоял, как тогда, и сказал:

— Харви Тощий — вот как теперь придётся зваться. Ты мне должен имя, малец.

И ушёл. А в карточке у него было +30.

* * *

Ступени я увидел сначала на карте, а уже потом глазами.

На карте это выглядело так, будто кто-то уронил в море горсть камешков. Крупные, мелкие, совсем крошечные, в тумане, сквозь который просвечивали мелкие серые точки. Очень много точек. Они появлялись и пропадали. Пиратские лодки, догадался я. Они заходили в мои сто километров и тут же выходили, и ни одна не стояла на месте дольше часа.

А глазами — просто скалы. Серые, чёрные, в белых потёках птичьего помёта, с чахлыми соснами на верхушках и грязно-жёлтой пеной внизу. Над скалами кричали чайки, и кричали они так, будто им тоже не заплатили. И пахло оттуда не морем, а дымом. Давним, холодным дымом от сел, где сжигали не дрова.

Флот собирался три дня в затишье за большим скалистым мысом. Корабли подходили и подходили: с коронованным оленем Баратеонов, с львом Ланнистеров, с десятком гербов, которых я не знал. На флагмане под оленем висел ещё один стяг — десницы. Десницей нового короля был лорд Ормунд Баратеон, и он же командовал всем этим. До флагмана было далеко. Карточки система даёт тем, кто назвал мне имя, а лорды-десницы не называют своих имён четырнадцатилетним казначеям.

Зато имена мне называли другие.

На второй день затишья к нашему борту подошла лодка с чёрного кога Блэквудов, и капитан с неё — седой, жёлтый, с ввалившимися глазами — спросил через борт капитана Оуэна, сколько у него спущено за борт.

— Двое, — сказал капитан Оуэн.

Седой капитан смотрел на него снизу вверх.

— Врёшь, — сказал он. И потом, тише: — У меня двадцать три.

[Итог плавания]

Ког «Седая вдова»: 140 солдат · умерли 2 · ваших потерь нет

Войско Речных земель (в среднем): умерли от болезней 1 из 9

Получена черта: «Организатор» — снабжение вашего отряда расходуется медленнее, болезни в лагере реже

Управление: 13 → 14

Один из девяти. А ещё ни одна стрела не вылетела.

Тогда я и понял это по-настоящему. Войско, пока стоит на месте, убивает не враг. Войско убивает собственное дерьмо.

В той жизни я как-то читал, в электричке, от скуки, что в американскую Гражданскую от болезней умерло вдвое больше солдат, чем от пуль. Тогда это была цифра. В электричке цифры ничего не весят.

Здесь у неё был запах. Свёртки с чёрного кога, которые уходили за борт по два и по три в день. В каждом — чей-то сын, которого лорд Блэквуд повёл за славой, а довёл до ведра на корме.

Сир Ормонд, когда я ему это сказал, хмыкнул.

— Думал, войны мечом выигрывают? Выигрывает тот, у кого меньше народу сидит без штанов. Мне было двадцать, когда я это понял. Стояли мы под одним замком у Красных гор шесть недель. Дорнийцы нас ни разу не тронули. Ушли мы вдвое меньше, чем пришли. — Он постучал культёй по палубе. — Песен про это нет. Нет песни «Сир такой-то, павший в нужнике».

— А надо бы.

— Ну так сочини, голова. Ты ж у нас умный.

Вечером на ког привезли бочку вина от лорда Талли. Не сиру Ормонду и не мне — всему когу, «за порядок». И короткую записку, написанную крупным, нетерпеливым почерком с кляксой в середине: «Отец спрашивает, кто на Вдове командовал водой. Я сказал. Он не поверил. Б.»

Харви Тощий откупорил бочку, понюхал и с болью в глазах посмотрел на меня.

— По кружке на четыре воды? — спросил он.

— Сегодня — на две.

И весь ког заорал так, что на соседнем корабле кто-то схватился за оружие.

А Улит лежал на палубе с закрытыми глазами и при слове «вино» даже не пошевелился. Только спросил в темноту, не открывая глаз:

— А на этих ваших Ступенях качает?

— Нет.

— Тогда я первый сойду. И пусть там хоть сам Чёрный Пламень с двумя головами стоит.

Глава 21. Высадка

Вода была холоднее, чем обещали.

Обещал капитан Оуэн. Он сказал накануне, что на Ступенях вода тёплая, как моча в конюшне, и что сухопутным там будет приятно. Сказал и ухмыльнулся. Я тогда не понял, чему.

Теперь понял. Вода была серая, тяжёлая, и в ней не было ни мочи, ни тепла. Она взяла меня за пояс, как берут котёнка за шкирку, и вся теплота из тела куда-то мгновенно ушла вниз, в сапоги, и там осталась. Кольчуга сира Уолдрика намокла и потяжелела ещё на пол-Улита. Но стояла. И я стоял.

Улит спрыгнул раньше меня. Он обещал сойти первым и сошёл первым — ещё до того, как лодка коснулась дна, просто перемахнул через борт и пошёл к берегу, будто там раздавали сухую землю и он боялся не успеть. На берегу он упал на колени, прижал обе ладони к песку и сказал что-то, что могло быть молитвой, если бы Улит когда-нибудь молился.

Рассвет был серым и мокрым. По всему берегу, насколько хватало глаз, из воды выходили люди. Сотни людей. Выходили медленно, спотыкаясь, подняв щиты и оружие над головами, и отряхивались на песке. За ними, в сером море, стояли корабли и спускали новые лодки.

Остров был большим — самым большим из тех, что я видел на карте. Каменистый хребет посередине, заросший корявыми соснами, а внизу — широкий серый пляж в бурых полосах водорослей. На правом фланге пляж сужался и уходил в море длинной песчаной косой, как палец, которым остров куда-то показывал. На конце косы торчали чёрные камни, а за камнями была тихая вода, и в тихой воде стояли на якоре суда с припасами — нашей вдовой и ещё десятком пузатых когов.

Наш отряд и людей Харви Тощего поставили туда. На косу. Разгружать припасы, сказал кастелян лорда Талли — седой рыцарь с голосом, как у вороны. И стеречь их. Воевать будут рыцари, а наёмники пусть перетаскивают мешки. Сир Ормонд выслушал и сказал «да, сир» так, что кастелян поморщился, но придраться не смог.

А я смотрел на карту.

Карта на острове вела себя странно. Туман лежал на хребте плотно, потому что никто из наших туда ещё не поднялся, и только на самом краю, у гребня, едва заметно мерцало что-то серое. Не точка. Пятно. Большое, размытое пятно.

[Отряд · неизвестно]

Численность: ???

Состояние: ???

Два раза «???». Такого я не видел с семи лет. Даже в Холмах, даже в тумане система всегда писала хоть примерное число. А тут она просто не знала. Пятно было слишком далеко и слишком глубоко в тумане — и слишком большим для пиратских лодок.

Я пошёл к сиру Ормонду. Сир Ормонд стоял по колено в воде на одной ноге, держась за борт лодки, и с него текло. Вытаскивать себя на руках он запретил ещё на корабле.

— Сир, — сказал я. — У гребня что-то есть. Большое. Я не вижу сколько.

Сир Ормонд не стал спрашивать, откуда я знаю. Он давно перестал спрашивать.

— Скажи кастеляну, — сказал он.

Я сказал кастеляну.

— Милорд кастелян. У гребня большой отряд. Сколько — не знаю.

Кастелян обернулся медленно, всем корпусом, как поворачивают телегу.

— Откуда знаешь?

— Чайки, сир. — Ничего умнее мне в голову не пришло. — Над гребнем не садятся. Кружат.

— Чайки, — повторил он своим вороньим голосом и посмотрел на гребень, где не было видно ничего, кроме сосен. — Мальчик. Чайки не садятся на сосны. Потому что они чайки. Если наёмники боятся сосен, пусть прячутся за мешками. Мешков у нас много.

И ушёл к своим.

А я вернулся на косу и велел стаскивать мешки не в кучу, а в линию. Поперёк самого узкого места косы, где она отходила от острова. И бочки. И перевёрнутые лодки, какие есть. Харви Тощий посмотрел на меня совсем не так, как смотрел на берегу в Солеварнях, и своих людей поставил стаскивать бочки без единого вопроса.

В Волчьей горловине у нас были возы. Здесь были мешки с сухарями. Принцип тот же.

* * *

Десница пошёл наверх в полдень.

Я видел это с косы целиком. Колонна рыцарей — сто, полтораста, конные, те, что успели свести коней по сходням, — ползла вверх по склону к гребню. Впереди шло знамя с коронованным оленем, и за ним другое, с десницей. Золото и чёрное на сером небе. Доспехи блестели даже без солнца. На карте колонна была большой яркой точкой с гербом, и точка эта входила в туман, и туман расступался перед ней.

А серое пятно у гребня не двигалось.

Оно не двигалось до самого последнего мгновения. А потом туман сдёрнулся с него сразу, и цифра наконец появилась.

[Отряд · Банда Девяти]

Численность: ~1400 · Состав: тяжёлая конница 300, наёмная пехота, лучники

Состояние: атакует

Они не ждали нас на пляже. Они ждали нас наверху. Дали высадиться, дали рыцарям подняться по склону на усталых конях — и теперь шли сверху вниз. Сверху вниз тяжёлая конница идёт не так, как по ровному. Она идёт как обвал.

И впереди обвала был один человек.

Даже отсюда, с косы, за полмили, было видно, что он больше остальных. Не выше — больше. Как бывает больше дуб среди сосен. Чёрный доспех. Чёрный конь под ним, тоже неправильно большой. И над ним знамя, которое я знал по рассказам, но никогда не видел. Красный дракон на чёрном. Наоборот. Неправильный дракон.

Имени он мне не называл. Карточки не было. Зато была тишина. За моей спиной на косе перестали стаскивать мешки. И в этой тишине кто-то — кажется, Тобин — сказал вслух и совсем по-детски:

— У него две головы. Смех смехом, а две.

Я не видел двух голов. Я видел шлем со странным горбом сбоку, как будто там под сталью что-то росло. И видел, как этот человек вошёл в голову колонны и прошёл её насквозь.

Знамя с коронованным оленем качнулось. Выпрямилось. Качнулось снова. И упало.

Звук дошёл до нас не сразу. Сначала мы видели, как колонна ломается, как лошади поворачивают и скатываются назад по склону, как кто-то падает и больше не встаёт, — и только потом, как гром после молнии, пришёл звук. Не крик. Гул. Такой гул бывает, когда тысяча человек одновременно что-то понимают.

И над всем этим — одно слово, которое кричали сначала на склоне, потом на пляже, потом в воде у лодок, и каждый раз слово становилось чуть громче и чуть страшнее.

Десница.

Десница пал.

[Событие]

Лорд Ормунд Баратеон, десница короля — убит в поединке

Войско короля: мораль рухнула · беспорядочное отступление

Беспорядочное — это было вежливо. Пляж побежал к воде. Весь. Люди, которые час назад выходили из неё, держа оружие над головой, теперь бросали оружие и бежали обратно. В лодки лезли по двадцать человек на место для десяти. Одна лодка перевернулась у меня на глазах, и из неё не вынырнул никто в доспехах.

А на карте, справа, из-за чёрных камней на конце косы, появились серые мошки.

Восемь. Десять. Двенадцать лодок. И шли они не к пляжу. Они шли в тихую воду за косой. Туда, где стояли на якоре пузатые коги с припасами. И в каждой лодке на носу что-то дымилось.

Огонь. Они везли огонь.

Я стоял и смотрел на них полвдоха. И за этот полвдоха всё сложилось. Войско бежит к кораблям. Корабли с людьми стоят с моря, и до них полмили воды. А корабли с едой, водой и стрелами стоят здесь, за косой. И если их сожгут, то завтра войско короля будет сидеть на своих кораблях без еды и без воды посреди моря. И вернётся домой. Или не вернётся.

Всё, что стояло между лодками с огнём и когами с едой, — это узкая полоска песка. И мы на ней. Сто сорок человек, которым сказали перетаскивать мешки. И с острова, с пляжа, по которому теперь скатывались наёмники Банды Девяти, к нам уже сворачивал отряд. Пеший. С луками.

[Отряд · неизвестно]

Численность: ~200 · Состояние: идёт к косе

Двести на сто сорок. И двенадцать лодок за спиной.

Сир Ормонд уже стоял рядом со мной. Я не слышал, как он подошёл, хотя на песке костыль скрипит не так, как на досках.

— Голова, — сказал он. Очень спокойно. — У нас мало времени. Думай быстрее.

* * *

Думать быстрее я не мог. Я мог только говорить, что вижу. И я говорил вслух.

Голос сорвался на третьей фразе. На писк, как у того, кем я и был, — у мальчишки шестнадцати лет. Сир Ормонд взял меня за плечо, нагнулся и сказал: «Мне. Тихо. А кричать буду я».

Дальше было так. Я говорил ему в ухо. Он стоял на перевёрнутой лодке посреди косы, на одной ноге, опираясь на меч, как на палку, и орал. Его слышали, наверное, на кораблях.

Коса была шириной сорок шагов в самом узком месте. Справа — открытое море, камни, прибой. Туда никто не полезет. Слева — тихая вода, по пояс, а за ней одиннадцать когов с нашей едой. Спереди, со стороны пляжа, — двести человек. Сзади — ничего. Вода и наши корабли.

Это значило, что держать надо сорок шагов. Не больше.

— Мешки! — ревел Ормонд. — Три ряда! От камней до воды! Быстро, сукины дети, быстро!

Мешков с сухарями на берегу было двести шестьдесят. Каждый — пуд. Ормонд гнал всех, кто не держал лук. Я тоже таскал. Пуд на спину, двадцать шагов, бросить, назад. Скоро у меня подогнулись колени, а потом я понял, что спина больше не моя. Рядом таскал Хамф Масленник, красный, и ругался на каждом шаге.

Получилась стена. По пояс. Сорок шагов от камней до воды. С левого края, у воды, мешков не хватило. Там остался проход в пять шагов. Туда поставили людей Мерека. Восемнадцать человек с топорами и щитами, в два ряда.

— Хью! — орал Ормонд. — Всех лучников — на левый край! В тихую воду! Не по людям! По гребцам!

Хью уже бежал. Двадцать два лучника, по сорок стрел у каждого. Хью поставил их полукругом на мокром песке у кромки, лицом к тихой воде. До пиратских лодок было двести шагов.

— Джосс! На камни, в конец косы! Один!

Джосс Косой сунул под мышку второй колчан и побежал по камням, прыгая через лужи. Чёрные камни на конце косы торчали из воды на высоту человека. Оттуда было видно и тихую воду, и пляж.

— Гаррет! Харви! К мешкам! Середина!

Гаррет был пешим. Коней с кога вывести не успели. Он стоял с копьём в руках и смотрел на него с омерзением.

— Пеший! — ревел он. — Я! Как последний свинопас! Кто мне скажет, где тут враг, тому бочку!

— Впереди, Гаррет!

— Спасибо, малец! Бочку с меня!

Харви Тощий пришёл со своими восемьюдесятью, не задав ни одного вопроса. Только раз обернулся на корабли, куда бежало всё войско. Потом на меня. Сплюнул. Пошёл к мешкам.

— Малец, — сказал он, примеряясь к щели. — Мешки кончатся раньше, чем они.

— Тогда будем кидаться сухарями. Они твёрдые. Я пробовал.

Харви хмыкнул. Это было единственное, что он сказал за весь бой.

* * *

Первыми пошли лучники.

У тех двухсот, что шли с пляжа, было человек тридцать с луками. Они встали в ста шагах и дали залп. Тридцать стрел. Две трети воткнулись в мешки. Звук был мягкий, как в тесто, и из дырок сыпались крошки. Две стрелы прилетели в людей Харви. Один сел и закричал, держась за плечо. Второй не закричал.

Второй залп. Третий. После третьего у мешков было пять раненых.

— Голова, — сказал Ормонд, не оборачиваясь. — Сколько их?

Я смотрел на карту.

— Сто девяносто четыре, сир. Идут тремя кучами. Центр — сто. Справа, у камней, тридцать. Слева, вдоль воды, шестьдесят. Слева — в доспехах. Наёмники, не пираты.

— Значит, слева и пойдут.

— Да, сир.

— Мерек! — заорал Ормонд. — Слева шестьдесят в железе! Держи проход! Харви, двадцать своих — к Мереку!

Харви послал двадцать. Без слова.

А на тихой воде шли лодки.

Двенадцать. В каждой человек восемь-десять: шестеро на вёслах, двое-трое с горшками. Горшки были глиняные, обмотанные паклей. Пакля горела. Шли они не к косе. Они шли к когам. Прямо, ровно, по тихой воде. Двести шагов. Сто восемьдесят.

Хью ждал до ста пятидесяти. Потом сказал одно слово.

Двадцать две стрелы ушли разом.

Я смотрел на карту. На первой лодке слева из восьми точек вдруг стало пять. Вёсла с правого борта встали. Лодку развернуло боком. Вторая лодка шла за ней и врезалась в неё носом. Горшок с огнём упал на дно второй лодки. Через пять вдохов обе горели.

— Две! — крикнул я.

Второй залп Хью. Третий. Лучники Хью стреляли не залпами — вразнобой, каждый в свою лодку, в своего гребца. Хью ходил у них за спиной и бил по плечу того, кто промахивался. Один раз ударил так, что лучник сел в воду.

Третья лодка закрутилась на месте: гребцов с одного борта не осталось. Четвёртая вспыхнула целиком. Это был Джосс. С камней он видел людей с горшками. Он стрелял именно в них. Человек с горшком упал внутрь лодки со стрелой в шее, и лодка загорелась вся, от носа до кормы.

Джосс со своих камней стрелял и пел. Про девушку с Дрифтмарка. Громко, фальшиво, на всю тихую воду. Я слышал каждое слово. Слова были неприличные.

— Пять! — крикнул я. — Шесть! Семь не горит, но стоит!

* * *

А центр пошёл на мешки.

Сто человек, плечом к плечу, бегом. Пираты. Без доспехов, в коже и рубахах, с короткими мечами, топорами, крючьями. Кричали. Что — я не разобрал. Что-то на трёх языках сразу.

Сорок шагов. Двадцать. Десять.

— Копья! — ревел Ормонд.

У нас копий было тридцать. У людей Гаррета и у половины людей Харви. Они встали за мешками во второй ряд и выставили копья над мешками, через головы первого ряда. Первый ряд пригнулся.

Пираты добежали до мешков.

И тут выяснилось, что мешок с сухарями по пояс — это неудобно. Через него надо лезть. А когда лезешь, у тебя заняты руки. А в лицо тебе тычут копьём.

Первые десять пиратов полезли и упали. Кто назад, кто вперёд, на наших. Тех, кто упал вперёд, добивали топорами. Хамф Масленник стоял за мешками со своим топором для мяса и рубил того, кто падал рядом. Методично. Как на кухне. Раз, два. Следующий.

Вторая волна полезла по телам первой. Через мешки. Один — здоровый, рыжий, с крюком — перелез прямо передо мной. Я сидел на корточках за лодкой Ормонда, в трёх шагах. Он увидел меня. Мальчишку. В кольчуге, которая была велика на три размера. И пошёл на меня, ухмыляясь.

У меня был нож. Ормондов кинжал, который он дал мне на Сухой балке. Я держал его, и рука не дрожала. Это я помню точно. Рука не дрожала, а в голове было пусто, как в бочке.

Рыжий замахнулся крюком.

И упал. Гаррет ударил его копьём в спину. Сбоку. Без замаха, коротко, в почку. Рыжий сел на песок у моих ног и посмотрел на меня. С удивлением.

— Бочку, — сказал Гаррет, выдёргивая копьё. — Две бочки, малец. Ты мне теперь две должен.

* * *

Левый край пошёл, когда центр отхлынул.

Шестьдесят наёмников в кольчугах и шлемах, с большими щитами. Лиссенийцы. Шли медленно, строем, по колено в воде, вдоль кромки. Туда, где не было мешков. В проход в пять шагов, где стояли Мерек и тридцать восемь человек.

Хью развернул половину лучников. Стрелы стучали по щитам. Без толку. Лиссенийцы шли.

— Сир, — сказал я Ормонду. — Слева. Шестьдесят. Щиты. Стрелы не берут.

— Вижу.

— Мерек не удержит. Их больше вдвое, и они в железе.

— Вижу, голова.

Ормонд слез с лодки. На одну ногу. Взял костыль. Пошёл к левому краю. Медленно, по песку, и каждый шаг костыль проваливался.

— Сир!

— Сиди. Смотри.

Лиссенийцы ударили в проход. Звук был такой, будто на телегу с горшками упало дерево. Первый ряд Мерека прогнулся. Второй держал. Топоры против щитов, щиты против топоров. Мерек стоял в первом ряду, с топором в правой руке и сухой левой, прижатой к груди. Рубил. Каждый раз, как он рубил, кто-то падал.

Но их было больше. И на карте я видел, как зелёные точки у прохода гаснут. Одна. Две. Четыре.

И я видел, как шесть красных точек перелезли через крайние мешки, справа от прохода. Там, где кончалась стена и начиналась вода. В обход. Шесть лиссенийцев. За спину Мереку.

— Ормонд! — заорал я, забыв про «сир». — Справа от Мерека! Шестеро! Через мешки! В спину!

Ормонд был ещё в двадцати шагах. На одной ноге. С костылём.

Он закричал одно имя.

— ТОБИН!

* * *

Тобин Рыло стоял ближе всех. В десяти шагах. Он был из старых, ещё с Волчьей горловины. Храпел, как медведь, курил вонючий табак, сквернословил и никогда не мылся. Его терпели. Потому что в Волчьей горловине и в Сухой балке он сделал одно и то же. Пошёл навстречу. Один.

Он и сейчас пошёл.

С топором. Без щита. Навстречу шестерым.

Первого он ударил в колено, снизу, и лиссениец упал в воду. Второго — топорищем в лицо. Тот отшатнулся. Третий ударил Тобина мечом в бок, под руку, туда, где у Тобина не было ничего, кроме кожаной куртки.

Тобин не упал. Он схватил третьего за руку с мечом. Держал. Обеими руками. Топор выпал.

Четвёртый ударил его в шею.

Тобин упал на колени. Но руку третьего не отпустил. И четвёртый, и пятый, и шестой — все стояли над ним. Три вдоха. Четыре. Пять.

За эти пять вдохов люди Мерека, восемь человек, развернулись и сомкнулись за его спиной. Восемь топоров против пятерых лиссенийцев по колено в воде.

Пятеро лиссенийцев легли в воду. Шестой убежал.

Точка Тобина на карте погасла. Вот так просто. Была — и погасла.

А левый край устоял.

* * *

Сколько это длилось, я не знаю. Ормонд потом говорил — час. Хью сказал — сорок стрел. У него осталось сорок из восьмисот восьмидесяти. У Хью счёт был точнее.

Две лодки всё-таки дошли до когов. Одна ткнулась в борт кога с сухарями, и ког задымил. Капитан Оуэн Чешуя со своей «Вдовы», стоявшей рядом, прыгнул на палубу соседа с ведром песка. За ним — вся его команда. Ког потушили за то время, что нужно, чтобы произнести вслух все слова, которые капитан Оуэн произнёс вслух за это время. Вторую лодку люди Мерека встретили в воде по пояс. Топорами.

Лиссенийцы отошли от прохода. Не побежали. Отошли, строем, на тридцать шагов. Встали. Перестраивались. На карте их было сорок один из шестидесяти.

У Мерека на ногах из тридцати восьми — двадцать шесть.

Я смотрел на карту. Они перестроятся. Пойдут снова. Мерек не удержит. Двадцать шесть против сорока одного в железе. Ни одного копья. У Хью сорок стрел.

— Сир, — сказал я. — Второй раз не удержим.

Ормонд стоял у прохода, опираясь на костыль. Весь в крови, чужой. Посмотрел на меня.

— Знаю, голова, — сказал он. — Что придумаешь?

Я не придумал ничего.

А кончилось всё из-за кораблей.

Не наших. Из-за мыса, с открытого моря, к косе шли две длинные галеры. Вёсла у них взлетали так ровно, будто там не гребцы, а один большой механизм. На парусах был лев.

Золотой лев на алом поле.

Галеры прошли сквозь то, что осталось от пиратских лодок. Одну лодку переломили пополам. Потом с бортов на берег ударили арбалетчики. По лиссенийцам, которые стояли перед проходом. Сорок болтов в бок строю. С пятидесяти шагов.

Лиссенийцы поняли, что стоят на узкой полоске песка между двумя врагами.

Поняли и побежали.

И стало тихо. Так тихо, что было слышно, как из пробитых мешков на песок сыплются сухари.

* * *

Мы похоронили Тобина Рыло на косе, у чёрных камней, в песке, который к вечеру уже подсох и сыпался с лопат, как мука.

Септона не было. Был Мерек. Он встал над ямой, переложил топор в сухую руку и сказал то, что знал: «Отец, рассуди его справедливо. Он съел курицу. Больше он ничего не крал». Подумал и добавил: «И табак. Но табака ни у кого не было». Улит засмеялся и сразу заплакал, и никто не сказал ему ни слова.

Кроме Тобина — ещё трое. Двое наших, один из людей Харви. Девятнадцать раненых, из них четверо тяжело. Хамф Масленник сидел на мешке с распоротым боком и зашивал его суровой ниткой, не замечая, что зашивает вместе с ним рукав своей рубахи.

[Удержание косы]

Итог: победа · склад войска сохранён (11 кораблей)

Противник: ~200 · убито ~40 · лодок сожжено 7

Ваши потери: 4 убиты, 19 ранены

Новый перк: «Острова и побережье» 1/5

Военное дело: 11 → 12

Одиннадцать кораблей. Сухари, солонина, бочки с водой, стрелы, запасные копья, овёс для коней, которых всё равно не успели выгрузить. Всё, чем войско короля должно было жить на этих камнях следующие два месяца.

Сбился на третьем корабле. Руки не держали даже мысль.

К закату с пляжа к косе пришли люди. Не все сразу. Сначала два рыцаря в забрызганных доспехах, без коней, потом десяток латников, потом ещё. Те, кого не взяли в лодки. Те, кто бежал не к воде, а вдоль неё, и увидел мешки, и сира Ормонда на лодке, и решил, что раз тут кто-то стоит, значит, тут можно стоять. К ночи на косе было шестьсот человек. Мешков на них не хватало. Но стоять было где.

Один из рыцарей, седой, с перевязанной головой, смотрел на сира Ормонда. Потом спросил:

— Это вы держали?

— Мы, — сказал сир Ормонд.

— Вас сколько?

— Сто сорок. Было.

Рыцарь снял латную перчатку и протянул руку. Сиру Ормонду. Бастарду на одной ноге.

Сир Ормонд пожал. И долго потом сидел молча, глядя на свою ладонь, как будто на ней что-то осталось.

Пока рыцари жали друг другу руки, коса жила своей жизнью.

Хвост приплыл с когов ещё до заката. Не знаю, как они узнают. Может, по воронью. Шли по песку с мешками и ножами: маркитанты, гребцы, обозники, и пара наших же лучников, которые очень быстро перестали быть лучниками и стали сборщиками. Снимали сапоги. Стаскивали с лиссенийцев кольчуги — эти ценились, за хорошую кольчугу давали дракона. Пояса. Ножи. Кольца. Кольцо, которое не снималось, снимали вместе с пальцем.

Раненых пиратов добивали. Не всех. Тех, кто мешал снимать сапоги.

Я шёл вдоль мешков, потому что надо было найти наших. Это была моя работа, я сам себе её придумал. Под ногами хлюпало. Песок у мешков стал бурым и липким, над ним уже гудели мухи, а пахло так, как пахнет на бойне, — я был на бойне один раз, в Кривом Броде, когда резали свинью, и тогда мне тоже было плохо.

У третьего мешка лежал лиссениец. Молодой, лет двадцати, с выкрашенной в синий бородкой. Живот у него был распорот поперёк, и то, что было внутри, лежало снаружи, серое и блестящее, в песке. Он был живой. Он держал это всё обеими руками и смотрел на меня. И говорил что-то по-лиссенийски, тихо, одно слово, много раз.

Лиссенийского я не знал. Не понадобилось.

Меня вырвало. Прямо там, на песок, рядом с ним. Сухарём и половиной луковицы, всем, что я съел с утра. Потом ещё раз — уже ничем.

Сзади подошёл Джосс. Посмотрел на лиссенийца, потом на меня. Вытащил нож.

— Отвернись, сир.

Я не отвернулся. Не от храбрости. Просто не успел.

Джосс вытер нож о синюю бороду и снял с лиссенийца сапоги. Хорошие, с медными пряжками.

— Тебе, сир? У тебя нога маленькая, как раз будут.

— Нет.

— Ну и дурак, — беззлобно сказал Джосс. — Он бы с тебя снял.

Он был прав. От этого было хуже всего.

Вечером меня нашёл у воды Хью. Я сидел и тёр руки мокрым песком. В третий раз, кажется. Руки давно были чистые, а я всё тёр.

— Пекло, парень, — сказал Хью и сел рядом. — Первый?

— Я его не убивал.

— Знаю. Я спрашиваю, первый, которого так близко видел?

— Да.

Хью достал из-за пазухи флягу, отпил и сунул мне.

— Блевать — это ничего, — сказал он. — Я после первого два дня блевал. Плохо, когда не блюёшь. Видал я таких. С ними потом в одной палатке не спи.

Я отпил. Это было не вино. От этого обожгло горло, а глаза намокли.

— Что это?

— Мирийская дрянь какая-то. С мертвеца снял, с ихнего капитана.

Меня чуть не вырвало ещё раз. Но не вырвало.

[Скрытая черта: Брезгливый]

Вы выросли там, где мыли руки. Стресс от крови, грязи и разврата ×1,5

Стресс: +14 («Коса после боя»)

А львиные галеи до темноты стояли у входа в тихую воду. Не уходили. На корме одной из них, у руля, стоял кто-то высокий, в алом плаще, неподвижно, и смотрел на косу. Имени я его не знал. Карточки не было. Только точка с гербом, которая не двигалась.

Смотрела, понял я. Считала нас.

Бринден пришёл за полночь.

Не пришёл — приплыл. Лодка ткнулась в песок у чёрных камней, и он выпрыгнул из неё раньше, чем гребцы подняли вёсла, по колено в воду, с факелом в одной руке и мехом вина в другой. Без шлема. На лбу ссадина, волосы слиплись от соли.

— Живой, — сказал он, увидев меня. Не обрадовался. Констатировал. Как отмечают в списке.

— Живой, милорд. А вы?

— А я с отцом на корабле сидел. — Бринден скривился так, будто это было хуже раны. — Нас загнали в лодки, как овец. Я хотел на берег. Мне не дали. Сказали — сын лорда. — Он сунул мне мех. — Это тебе. От меня. Отец пришлёт своё, когда поверит.

— Он опять не поверил?

— Он спросил, кто держал косу. Я сказал. Он сказал, что мальчишки косы не держат. — Бринден огляделся: мешки, лодки, костры, шестьсот человек, которые спали на песке вповалку. — Я сказал, что тогда, наверное, коса держалась сама. Он велел мне замолчать.

— И вы замолчали?

— Нет. Поэтому я здесь.

Я отпил из меха. Вино было крепкое, тёплое и отдавало смолой. Первый глоток я пролил на подбородок. Второй пошёл как надо.

— Милорд. Раз уж вы здесь. Мне нужны три вещи.

— Говори.

— Лодки — увезти четверых тяжёлых на корабль к мейстеру. Сегодня, до рассвета, иначе двое не доживут. Стрелы — у Хью сорок на двадцать лучников. И бочка уксуса. Если к утру не промыть раны, к вечеру у меня будет не девятнадцать раненых, а девятнадцать мёртвых.

— Уксуса? — Бринден моргнул.

— Уксуса, милорд. Кислого вина. Чем кислее, тем лучше.

Он посмотрел на меня так же, как шесть лет назад на берегу у Близнецов: в нём что-то упиралось и не могло пройти.

— Странный ты, — сказал он. — Все просят вина. Ты просишь уксуса.

— Вино я уже получил.

Бринден Талли фыркнул. Потом развернулся, зашёл обратно в воду по колено и заорал гребцам так, что в ближайших кострах проснулись. Лодки пришли через час. Две. С четырьмя связками стрел, бочкой кислого дорнийского и мейстерским подмастерьем, бледным, как сыр, которого вырвало прямо в лодке, едва он увидел, что лежит под парусиной у камней.

Ночью Хью сидел у костра и перебирал стрелы в колчане. Сбился. Начал заново.

— Сорок, — сказал он наконец. — Сорок стрел осталось. На завтра хватит. Если завтра будет короче.

Глава 22. Знакомство со львом

За мной пришли на рассвете, и пришёл не тот, кого я ждал.

(Для протокола: за ночь у меня на подбородке вскочил прыщ размером с жёлудь. Встречаться в таком виде с наследником Утёса Кастерли было хуже, чем с пиратами. Пираты хотя бы не разглядывают.)

Я ждал кастеляна лорда Талли. С вороньим голосом и выговором за то, что наёмники вместо мешков таскали в бой мешки. Или Бриндена, с новостью, что отец поверил. Или хотя бы Харви Тощего, с известием, что ночью у кого-то из его людей опять схватило живот.

Пришёл оруженосец. Лет пятнадцати, в алом плаще без единого пятна. На груди лев. В руке — свиток, которым он, кажется, собирался в случае чего отбиваться.

Он остановился у мешков, посмотрел на шестьсот человек, спящих на песке вповалку, на костры, на Улита, который спал сидя, обняв котёл, и спросил очень вежливо:

— Простите. Где здесь казначей с косы?

Хью, не открывая глаз, ткнул в мою сторону большим пальцем.

Я в этот момент сидел на перевёрнутой лодке и отскребал ножом от кольчуги чужую кровь. Кольчуга лежала у меня на коленях, как кошка, и была длиннее меня, если её расправить.

— Ты?

— Я.

— Тебе… сколько?

— Четырнадцать. А тебе?

— Пятнадцать, — сказал он и тут же покраснел. — Сир Тайвин Ланнистер желает тебя видеть. Немедленно.

Сир. Значит, уже посвятили. За год, что прошёл с Галочьей башни, у юноши на сером жеребце появилось «сир» перед именем. У меня появилось сорок драконов долгов перед отрядом и кольчуга на вырост. Каждому своё.

— Один пойду или с рыцарем?

Оруженосец заглянул в свиток. Там, судя по всему, этого не было.

— Про рыцаря ничего не сказано.

— Тогда с рыцарем, — сказал я.

* * *

Сир Ормонд ехать не хотел. Сир Ормонд хотел спать, и в этом желании я его понимал как никто. Но когда я сказал «Ланнистер», он открыл один глаз, полежал так, глядя в серое небо, и сел.

— Тот, из холмов?

— Тот.

— Который смотрел на тебя, как мейстер на лягушку?

— Тот самый, сир.

Сир Ормонд вздохнул так, что с ближайшего мешка сдуло песок.

— Улит, — сказал он. — Костыль. И почисти мне сапог. Тот, который есть.

Лагерь Ланнистеров стоял на другом конце острова, за мысом, на маленьком пляже, где песок был светлее, а вода — тише. Туда вела тропа по скалам. Полторы мили для человека на двух ногах. Для человека на одной — вечность. Сир Ормонд прошёл её молча, только в одном месте, где тропа ныряла вниз по мокрому камню, сказал костылю его настоящее имя.

Оруженосец шёл впереди и всё время оборачивался. Сначала — чтобы убедиться, что мы не отстали. Потом — чтобы посмотреть на сира Ормонда. Потом — на меня. Он не выдержал.

— Это правда, что вы держали косу вдвоём?

— Нас было сто сорок, — сказал я.

— А у нас говорят, что вдвоём. Рыцарь на одной ноге и мальчик. Рыцарь рубил, а мальчик кричал, куда.

— Это почти правда, — сказал сир Ормонд. — Только рубили другие. А кричал я.

Оруженосец обдумал это. Было видно, что история ему нравилась больше в прежнем виде.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Кеван. — Пауза. — Ланнистер.

[Кеван Ланнистер]

Возраст: 16 · Оруженосец · Брат сира Тайвина Ланнистера

Черты: Терпеливый, Усердный, Честный

Цель жизни: «Быть полезным брату»

Мнение о вас: +5 («Не врёт про косу»)

«Быть полезным брату». Такой цели жизни я ещё ни у кого не видел. Обычно люди хотят быть сами по себе. А этот хотел быть при ком-то. И, судя по карточке, при ком-то одном.

— Шестнадцать, а не пятнадцать, — сказал я.

Кеван споткнулся на ровном месте.

— Откуда ты…

— У тебя лицо человека, который год назад отвечал «пятнадцать» и до сих пор не перестроился.

Это была неправда. Но объяснять настоящую я не собирался. Кеван посмотрел на меня с тем выражением, с которым смотрят на фокусника на ярмарке: вроде понятно, что обман, а как — непонятно.

— Брат говорил, что ты странный, — сказал он наконец.

— А что ещё говорил?

— Что ты не взял у него в холмах ни денег, ни места. И что так не делают.

— А как делают?

— Берут, — просто сказал Кеван. — Все берут.

* * *

Шатёр был красный, квадратный, и в нём пахло воском, мокрой шерстью и холодом. Не сыростью — холодом. Есть люди, рядом с которыми всегда немного холоднее. Посреди шатра стоял стол из двух бочек и снятой с петель двери, а на двери лежала карта Ступеней, нарисованная углём на бычьей шкуре. Хорошая карта. Хуже моей, но для того, что было у остальных, — отличная.

Над картой стоял сир Тайвин Ланнистер.

За год он вырос на полголовы, раздался в плечах и обзавёлся щетиной, которую, судя по всему, брил утром и вечером, а она всё равно пробивалась. В остальном не изменился. Тот же взгляд, тот же неподвижный рот. Тот же жест — пальцы, сложенные на эфесе.

Он поднял глаза. Посмотрел на сира Ормонда. На костыль. На меня.

— Галочья башня, — сказал он. — Мальчик с книгой.

— Сир.

— Ты всё-таки пришёл. Не ко мне, но пришёл.

[сир Тайвин Ланнистер]

Возраст: 18 · Наследник Бобрового Утёса · Командир ланнистерских галер

Военное дело: 17 · Управление: 15 · Интриги: 13

Черты: Терпеливый, Гордый, Справедливый · Стресс: 52

Мнение о вас: +5 («Не взял денег»)

Стресс пятьдесят два. Год назад было сорок семь. Наследнику Утёса жилось не легче, чем нам. Просто у него на это было меньше права.

— Вы держали косу, — сказал Тайвин. Не спросил.

— Держали, сир, — сказал сир Ормонд.

— Без приказа.

— Приказ был стеречь мешки. Мы стерегли мешки.

Тайвин посмотрел на него, без выражения. Потом кивнул — едва-едва, одним подбородком.

— Хорошо стерегли, — сказал он. И повернулся ко мне. — Подойди.

Я подошёл. Он ткнул пальцем в карту. Не в остров, где мы стояли. Мимо, в россыпь мелких камушков к северу, нарисованных кое-как, точками.

— Вчера ночью у меня сожгли две галеры, — сказал он. — Позавчера у Баратеонов — три. До этого у Велариона — грузовую шаланду с людьми. Каждый раз одно и то же. Лодки приходят ночью, с огнём, и уходят туда. — Палец скользнул на север. — И пропадают. Мои разъезды утром обходят острова — и ничего. Ни лодок, ни следов, ни людей. Как будто их нет.

— Они есть, сир.

— Я знаю, что они есть. — Ни раздражения, ни насмешки. Просто факт. — Мне нужно знать, где.

Он поднял на меня глаза.

— У тебя есть время до рассвета.

* * *

— Это работа, сир, — сказал я. — А работа стоит денег.

В шатре стало тихо. Кеван у входа перестал дышать. Сир Ормонд закрыл глаза с видом человека, который давно ждал, когда его казначея повесят, и рад, что ждать осталось недолго.

Тайвин не изменился в лице.

— Ты называешь цену до работы.

— После работы она будет выше, сир.

— Почему?

— Потому что после работы вы будете знать, что я могу её сделать.

Пауза. Где-то снаружи кричала чайка, и мне на секунду очень захотелось быть ею.

— Сколько? — спросил Тайвин.

— Двадцать драконов, если найду. И право брать в отряд освобождённых, если там будут пленные. Ничего, если не найду.

— Ничего, если не найдёшь, — повторил он. — Это неправильная цена. Если не найдёшь, ты потеряешь ночь, людей и лодку. Почему ничего?

— Потому что если я не найду, вы меня больше не позовёте, сир. Это дороже двадцати драконов.

Тайвин Ланнистер посмотрел на меня ещё раз. Дольше, чем в первый. И мне показалось — только показалось, — что угол его рта на волос дрогнул вверх.

— Двадцать, — сказал он. — И пленные твои. Кеван, дай ему лодку.

— Какую, брат?

— Любую, которую не жалко.

— Мне не нужна ваша лодка, сир, — сказал я. — Мне нужна их.

Кеван посмотрел на брата.

— У нас нет их лодок. Мы их жжём.

— Одну вы не сожгли, сир. Её прибило вчера к косе. Обгорелая, с дырой в борту. Мои люди её вытащили. Её можно залатать за полдня.

— Зачем тебе обгорелая пиратская лодка?

— Затем, что ночью на Ступенях, сир, на пиратскую лодку никто не обернётся.

Впервые за весь разговор убрал руку с эфеса.

— Иди, — сказал он.

* * *

Лодку латали Мерек и двое его людей, бывших плотников из-под Сигарда. Залатали к закату. Заплата из днища разбитого бочонка, просмолённая, страшная, но держала. Вёсла взяли с «Седой вдовы». Капитан Оуэн отдал их сам, без слов. Посмотрел на лодку, на меня, перекрестился звездой и ушёл.

Со мной шли четверо. Джосс Косой — на руль, потому что на воде он видел в темноте лучше кота. Мерек — с топором, потому что Мерек умел подходить к людям тихо и уходить ещё тише. Двое гребцов из людей Мерека. И Улит.

Улита я не звал. Улит пришёл сам. Зелёный, как ряска, ещё на берегу.

— Тебя укачает, — сказал я.

— Знаю.

— Тебя будет тошнить.

— Знаю.

— Если тебя будет тошнить за борт, нас услышат.

— Значит, я буду тошнить внутрь, — сказал Улит. — Тихо. Я умею.

— Улит. Это не обязательно.

— Обязательно. — Он забрался в лодку и сел на дно, вцепившись в борта обеими руками. — Сир велел. Он сказал: «Если ты, старый дурак, отпустишь его одного на какой-то дырявой посудине, я тебе вторую ногу отпилю. Свою отдам, а твою отпилю». Так что я иду. Мне моя нога нравится.

Мерек хмыкнул. Джосс засмеялся в голос, и его пришлось заткнуть.

* * *

Ночь на Ступенях была чёрная и пахла водорослями.

Ира, с которой я прожил четыре года в съёмной двушке на Войковской, говорила, что я не умею отдыхать. Что я даже на море в Анапе сидел с ноутбуком и правил чужие листовки. Она была права. Я и сейчас работал. Только теперь за это хотя бы платили.

Мы шли без огня. Вёсла обмотали тряпками. Плеск был, но тихий, и в шуме волн о камни терялся совсем. Джосс правил на звёзды, на силуэты скал, на что-то ещё, чего я не понимал и не видел. А я смотрел на карту.

Пиратские лодки появились в полночь.

Не на воде — на карте. Серые точки выходили из тумана к югу, к лагерям, одна за другой. Шесть. Восемь. Двенадцать. Медленно, вдоль берега, туда, где стояли галеры. Сегодня ночью кто-то опять будет гореть. Если только Тайвин не поставил на воду дозорные лодки. А он поставил — я видел его точки, яркие, с гербом, растянутые цепью у входа в бухту.

Это была не моя работа. Моя работа начиналась, когда серые точки поплывут назад.

Они поплыли назад в третьем часу. Я этого не видел — я видел, как они сходятся, слипаются в кучу и уходят на север. Без огня. Шесть точек вместо двенадцати. Видимо, Тайвин свою цепь поставил не зря.

— Джосс. Северо-запад. Медленно. За ними, но не близко.

— Как скажешь, — прошептал Джосс. — Только скажи, когда стоять. Я их не вижу.

— Я вижу.

— Это я уже понял, — сказал Джосс. — Ещё в протоке. Я не спрашиваю. Я просто правлю.

Мы шли за ними почти час. Мимо скал, мимо островков размером с сарай, мимо одного большого острова с мёртвыми соснами, на котором, судя по карте, никого не было. Улит на дне лодки лежал, прижавшись щекой к мокрым доскам, и дышал медленно, сквозь зубы. Его ни разу не вырвало. Это было, наверное, самое героическое, что я видел на этой войне.

А потом точки пропали.

Не разбежались. Не ушли за край. Просто пропали — одна за другой, у самого берега небольшого острова в форме кривого зуба, торчащего из воды. Как будто их проглотила скала.

Я смотрел на это место. Туман там был ровный, сплошной. Ни точки. Ни огня.

Но я эту картинку уже видел. Не здесь — в холмах. Когда отряд сира Уолдрика ушёл в штольню на Галочьей башне, точки так же пропали. Карта не видит под землёй. И, значит…

— Джосс. Под той скалой. Есть вход?

Джосс прищурился в темноту долго. Потом сказал:

— Вода там другая. Видишь? Белая полоса у подножия. Это прибой. А вон там — чёрная. Без прибоя. Значит, глубоко. Значит, есть, куда уходить воде.

— Можем подойти?

— Можем. Только тихо. Очень тихо. Улит, не дыши.

— Я и так не дышу, — сказал Улит с днища. — С самого берега.

* * *

Вход нашёлся там, где сказал Джосс. Щель в скале шириной в две лодки, прикрытая сверху навесом из камня, а с воды — завесой из сетей с нашитыми водорослями. Если смотреть с моря даже днём, видишь просто скалу. Если смотреть ночью — не видишь ничего.

Мы не стали заходить. Мерек и я перелезли через камни сбоку, по мокрому, по скользкому, на четвереньках. Я дважды сорвался, один раз — очень громко. Мерек оба раза поймал меня здоровой рукой за ворот кольчуги, как котёнка, и молча поставил на место.

За камнями была бухта. Небольшая, круглая, как котёл. На песке, на деревянных катках, рядком лежали лодки. Много лодок. Возле них горел маленький костёр, прикрытый от моря камнями, и у костра сидели люди.

Это было единственное, что я в тот момент умел делать хорошо.

Лодок — тридцать одна. Шесть — мокрые, только что вытащенные. Остальные сухие, под сетями. Людей у костра — шестеро. Ещё двое спали в стороне, на парусине. Бочки у дальней стены — восемь. Судя по запаху, который доносился даже сюда, не с водой. С земляным маслом. С тем, что горит на воде.

А ещё дальше, у самой скалы, в загородке из жердей сидели люди. Сидели неправильно, слишком тесно, как овцы. И у них на ногах были цепи.

Мерек лёг рядом со мной на камень и смотрел туда же.

— Рабы, — сказал он одними губами. — Гребцы. Их сажают на вёсла и бьют, пока гребут.

— Сколько?

Он прищурился.

— Двадцать. Может, больше. Не видно.

Я посмотрел на карту. Над загородкой висели серые точки, очень тусклые, без значков. Двадцать три.

— Двадцать три, — сказал я.

Мерек ничего не спросил. Только кивнул.

Обратно мы шли быстрее. Карта показывала, что серые точки в бухте никуда не двигаются, и это значило, что нас никто не заметил. Улит на дне лодки так и не открыл глаз. На полпути Джосс тихо запел про девушку с Дрифтмарка, и Мерек не стал его затыкать.

* * *

К шатру Тайвина я пришёл, когда небо на востоке только начинало сереть. Мокрый, в соли, с ободранными ладонями и с кольчугой, которая за ночь отсырела и весила, как три Улита.

Тайвин не спал. Или уже встал. По нему нельзя было сказать. Он стоял над картой точно так же, как вчера, и Кеван у входа точно так же держал свиток.

— Остров к северо-западу от вашего мыса, сир, — сказал я. — Полторы мили. В форме кривого зуба. С южной стороны скала, под ней вход в бухту, шириной в две лодки. Закрыт сетью с водорослями. С моря не видно, даже днём.

Я продолжал.

— В бухте тридцать одна лодка. На катках. Шесть из них мокрые, ночные. Восемь бочек с земляным маслом у северной стены. Сторожей шестеро у костра, двое спят. Сменяются, судя по всему, к утру. И двадцать три человека в загородке у скалы, на цепи. Гребцы.

Я взял с его стола уголь и, не спрашивая, нарисовал на шкуре островок. Кривой, похожий на зуб. И крестик на южном берегу.

— Здесь.

Тайвин Ланнистер смотрел на крестик долго. Поднял глаза.

— Ты сосчитал бочки.

— Я казначей, сир.

— Ты сосчитал людей в загородке. Ночью. Из-за скалы.

— Двадцать три, сир. Может быть, ошибся на одного.

Он не спросил, как. Тот, кто стал бы спрашивать, давно бы уже спросил. Он просто взял со стола кошель, отсчитал из него монеты — не высыпал, а именно отсчитал, по одной, — и положил на край двери столбиком.

Двадцать драконов. Новых, королевской чеканки, с трёхглавым драконом.

[сир Тайвин Ланнистер → вы]

Мнение: +5 → +15 («Слово сдержал»)

Особое: вы внесены в его список. Какой именно — неизвестно

Неизвестно. Система тоже предпочитала не гадать.

— Кеван, — сказал Тайвин, не отрывая глаз от карты. — Пусть сир Аддам возьмёт три галеры. До полудня. С юга, по ветру. Масло пусть не жгут, масло мне нужно. Гребцов — живыми. Гребцы — его.

Он кивнул на меня. Кеван кивнул и исчез за пологом.

Я ждал, что меня отпустят. Меня не отпустили.

— Твой отряд, — сказал Тайвин. — Сколько?

— Пятьдесят шесть в строю, сир. Девятнадцать раненых.

— Чей вы?

— Лорда Талли, сир. По королевской ставке.

— Были лорда Талли, — сказал Тайвин. — Я выкуплю ваш контракт у лорда Талли сегодня. Отныне твой отряд — мои глаза. Разведка. Вода, острова, ночь. Плата та же. Плюс по дракону за каждую лодку, которую ты найдёшь, и по пять — за каждую бухту.

— Лорд Талли может не согласиться, сир.

— Лорд Талли сейчас сидит на корабле и пишет королю, почему его люди бежали к воде. — Тайвин поднял на меня глаза. — Лорд Талли согласится.

Это не было угрозой. Это было расписанием.

— Да, сир.

— И передай своему одноногому рыцарю, — сказал Тайвин, уже снова глядя в карту, — что если он ещё раз будет держать косу без приказа, я его повешу.

— Да, сир.

— А потом награжу. Иди.

* * *

Кеван догнал меня на тропе, у мокрого камня, где сир Ормонд вчера назвал костыль по имени. Запыхался, хотя бежал совсем немного. Видимо, бегать ему приходилось редко.

— Подожди. — Он остановился передо мной. — Слушай. Брат никого так не нанимает.

— А как он нанимает?

— Никак. Он говорит, что нужно сделать, и люди делают. Потому что он Ланнистер. — Кеван поморщился, будто сказал что-то неприличное. — А с тобой он торговался. Я такого не видел. Даже с отцом он не торгуется.

— С отцом он, наверное, просто молчит.

Кеван посмотрел на меня с испугом. Потом — почему-то — с облегчением. Как человек, которому наконец сказали вслух то, о чём он сам думал три года.

— Он тебя запомнил, — сказал он. — Это плохо.

— Почему?

— Потому что он всех запоминает, — сказал Кеван Ланнистер. — И тех, кто помог. И тех, кто должен. Особенно тех, кто должен.

— Я ему не должен.

— Пока, — сказал Кеван. И пошёл обратно к шатру.

Глава 23. Кровавый Камень

Бухту под Кривым Зубом взяли к полудню. Без меня.

То есть я там был. Стоял на носу третьей галеры, вцепившись в канат, и смотрел, как сир Аддам Марбранд, рыжий, длинный и весёлый, как лис в курятнике, заводит две галеры в щель шириной в две лодки. Сетку с водорослями сорвали баграми. Шестеро сторожей у костра успели вскочить. Двое — побежать. Ни один — добежать.

Но взяли её без меня. Я в этот момент смотрел на бочки с земляным маслом, которые выкатывали на песок ланнистерские латники. Восемь. Сошлось. Мне от этого стало так хорошо, как не было, кажется, с самого Кривого Брода.

— Ты всегда такой? — спросил сир Аддам, спрыгивая на песок рядом со мной. Он был мокрый по пояс и улыбался во весь рот.

— Какой, сир?

— Счастливый от того, что бочек столько, сколько ты сказал.

— Обычно бочек бывает меньше, сир. Это первый раз, когда столько.

Сир Аддам заржал так, что эхо пошло по бухте, хлопнул меня по плечу — я присел, у Ланнистеров и их людей, похоже, это было фамильное — и пошёл к загородке у скалы.

[сир Аддам Марбранд]

Возраст: 21 · Наследник Пепельной Отмели · Друг сира Тайвина

Черты: Храбрый, Общительный, Щедрый

Мнение о вас: +10 («Бочки сошлись»)

Щедрый. Друг Тайвина. В одной карточке. Значит, у Тайвина есть друзья, и они бывают весёлыми. Это стоило знать.

* * *

Загородку разбили топорами. Цепи сбивали долго: у кузнеца с галеры был один молоток и много мнений о качестве лиссенийского железа.

Двадцать три человека. Я разглядел их ночью из-за скалы. Теперь они стояли передо мной на песке, и их было двадцать три, и ни один не был похож на точку.

Худые до прозрачности. В лохмотьях, которые когда-то были одеждой разных стран. Спины — в рубцах, ладони — в мозолях от вёсел, таких толстых, что пальцы не сгибались до конца. Смотрели они не на нас. На галеры. Как смотрят люди, которые знают про галеры всё и не ждут от них ничего хорошего.

Сир Аддам вышел вперёд и сказал громко, по-рыцарски:

— Именем короля вы свободны!

Никто не пошевелился.

— Они не понимают, — сказал сир Аддам и обернулся ко мне. — Ты знаешь валирийский?

— Нет, сир.

— Я тоже. — Он почесал рыжий затылок. — Как с ними говорить?

Ответил не я. Из толпы шагнул человек.

Небольшой, сутулый, лет сорока, с лицом, которое когда-то было пухлым, а теперь висело складками. Борода клочьями. На левом запястье — татуировка, синяя, полустёртая: столбик цифр. А голос, когда он заговорил, был такой, будто он не стоял три года прикованным к веслу, а сидел за конторкой и диктовал письмо.

— Они понимают, милорд, — сказал он на общем языке, почти без акцента. — Просто им уже трижды говорили, что они свободны. Один раз — пираты из Тироша, которые купили нас у пиратов из Лисса. Второй раз — пираты из Лисса, которые купили нас обратно. Третий — человек с двумя головами. После этого их всякий раз пересчитывали и продавали заново. Они ждут, когда вы начнёте считать.

Сир Аддам открыл рот. Закрыл.

— Я считаю, — сказал я. — Но не так.

Человек с татуировкой посмотрел на меня. Внимательно, сверху вниз.

— А как?

— А вот так. — Я вынул из сумки книгу счетов, ту самую, с прожжённым углом. — Кто хочет — записывается в вольный отряд. Плата по долям, раз в луну. Своя доля — своя. Кто не хочет — получает три оленя, рубаху и место на корабле до ближайшего порта. Где кто сойдёт — его дело.

— А если кто-то запишется и потом захочет уйти?

— Уйдёт. Предупредив за три дня. Кроме дней похода.

— А если уйдёт без предупреждения?

— Тогда его повесят, — сказал я. — Как любого другого.

Человек с татуировкой помолчал. Потом медленно, очень медленно улыбнулся. Улыбка у него вышла кривая, будто рот разучился.

— Как любого другого, — повторил он. — Это хорошо. Это очень хорошо. Меня зовут Пенто.

[Пенто Каррас]

Возраст: 41 · Бывший счетовод торгового дома в Пентосе · Продан за долги

Управление: 13 · Интриги: 9 · Доблесть: 2

Черты: Педантичный, Терпеливый, Циник

Мнение о вас: +5 («Не обещает лишнего»)

Управление тринадцать. Как у меня. Доблесть два — как у тапка. Педантичный. Я смотрел на эту карточку, и у меня внутри что-то радостно пело, как пело при виде восьми бочек.

— Пенто, — сказал я. — Ты считать умеешь?

— Я считал для магистра Тагарио Неструса, — сказал Пенто, — пока не насчитал ему недостачу, которую магистр предпочёл записать на меня. Да, я умею считать.

— Хорошо считать?

— Слишком хорошо, — сказал Пенто. — Это и была проблема.

* * *

Записались девятнадцать. Четверо взяли по три оленя и рубахе. Один из четверых, высокий летнеостровитянин с ожогом через всю щёку, перед тем как уйти на корабль, подошёл ко мне и положил на книгу перо. Настоящее, длинное, зелёное с золотом. Откуда оно у него, после трёх лет на цепи, — я так и не понял. Он ничего не сказал. Только постучал пальцем по книге: записывай. И ушёл.

Перо я сунул в книгу закладкой. Пенто посмотрел на это и одобрительно кивнул.

Записывались так. Каждый подходил, называл имя, откуда, что умеет. Пенто переводил тем, кто не говорил на общем. Я писал. Человек ставил знак. Не крест — свой знак, какой хотел. Я так решил ещё на косе.

— Почему не крест? — спросил Пенто.

— Крест ставят, когда за тебя решили. Свой знак — когда решил сам.

Пенто подумал.

— Сентиментально, — сказал он. — Но практично. Подделать свой знак труднее, чем крест.

Знаки вышли разные. Рыба. Якорь. Три палочки. Звезда с кривым лучом. Один молодой лиссениец нарисовал женщину, очень подробно и очень неприлично. Улит заглянул мне через плечо, поперхнулся и потом весь вечер спрашивал, нельзя ли такой знак и ему.

Девятнадцать человек. Дешёвые — в смысле, ничего не стоили. Пока. Бойцов среди них было мало. Зато все умели грести, а половина — ещё и драться веслом. А это, как выяснилось потом, на Ступенях было важнее, чем уметь драться мечом.

* * *

Тайвин вызвал меня вечером.

Шатёр был тот же, карта на двери та же, но на ней прибавилось. Кривой Зуб был перечёркнут углём крест-накрест. А рядом, к востоку, на большом острове, нарисованном жирно и тщательно, стоял кружок с подписью мелким почерком: «Кровавый Камень».

— Там, — сказал Тайвин вместо приветствия, — у них казна.

Это был самый большой остров Ступеней. На моей карте он был сплошь затянут туманом, кроме западного берега, куда ходили ланнистерские разъезды. На западном берегу стояла крепость. Старая, говорил Кеван, ещё со времён андалов, с толстыми стенами и одними воротами. Перед ней — деревня, в которой пираты жили, пили и продавали людей. А за крепостью, по словам Кевана, были склады.

— Девять собирают пошлину со всех, кто идёт через пролив, — сказал Тайвин. — Два года. Если посчитать, сколько кораблей проходит за два года через Ступени, это больше, чем доход Утёса за пять лет. Деньги где-то лежат. Лорд-командующий собирается штурмовать ворота. Через три дня, когда подойдут дорнийцы.

— Через три дня казны там не будет, сир, — сказал я.

— Почему?

— Потому что вчера у них сгорела бухта с тридцатью лодками, сир. Они не дураки. Если бы у меня были деньги в крепости, которую через три дня будут штурмовать, я бы вывез их через два.

— Куда?

— Морем. Ночью. В Лисс или в Тирош. Туда, где у них друзья.

Потом сказал то, что я не ожидал от него услышать никогда:

— Я тоже так думаю.

Кеван у входа уронил свиток.

* * *

Как вывозить, мне рассказал Пенто.

Мы сидели у костра на косе, и Пенто ел. Ел он медленно, правильно, отламывая хлеб маленькими кусками и запивая каждый кусок водой. Так едят люди, которые знают, что если съесть много и быстро, будет больно.

— Водные ворота, — сказал он с набитым ртом и прожевал. — Под северной стеной. Старый колодец, выход прямо в море. Оттуда в прошлом году выносили серебро, которое Девять получили за дорнийский караван. Я знаю, потому что я грёб. Нас было тридцать на галере. Серебро грузили ночью, в бочках из-под солонины. Двадцать восемь бочек.

— Ты пересчитал, сидя на цепи?

— Я пересчитал бы и в гробу, — сказал Пенто. — Это привычка.

— Если бы ты сейчас выносил казну из Кровавого Камня — когда бы ты это делал?

— Сегодня ночью, — сказал Пенто без колебаний. — В отлив. Отлив сегодня в полночь. В прилив у водных ворот волна бьёт в стену, лодку разобьёт. А в отлив там тихо, как в пруду.

Я посмотрел на Хью. Хью, который сидел рядом и чистил лук, поднял голову.

— Сегодня? — сказал он.

— Сегодня.

— А стрел у нас сколько?

— Двести, — сказал я. — Тайвин дал утром. Сорок твоих и сто шестьдесят ланнистерских.

— Ланнистерские стрелы, — сказал Хью, разглядывая одну на свет, — хуже наших. Оперение длинное. Значит, Ланнистеры стреляют далеко и неточно. Как и всё остальное у них.

— Хью.

— Что?

— Мы на них работаем.

— Я помню, — сказал Хью. — Поэтому говорю тихо.

* * *

Тайвин дал нам две галеры, сира Аддама и Кевана. Кевана — со словами «посмотришь, как он работает». Кеван сказал «да, брат» таким голосом, каким другие говорят «да, отец, я вымою конюшню».

Мы обошли Кровавый Камень с севера в темноте, на вёслах, без огня. Грести посадили новеньких. Девятнадцать бывших рабов гребли так, что галера шла по воде без единого лишнего всплеска. Ланнистерские гребцы с другой галеры смотрели на это с завистью. Гребцы с нашей — без всякого выражения. Пенто сидел на корме рядом со мной и время от времени тихо, по-пентошийски, говорил им что-то вроде: «Медленнее. Ещё медленнее. Нас никто не бьёт».

К полуночи вода отошла от стены. Я видел это на карте: тёмная полоса у подножия северной стены стала шире. И почти сразу из стены вышла точка. Серая. Ещё одна. Потом три.

[Отряд · неизвестно]

Численность: 34 · Состав: гребцы, охрана · 3 лодки

Груз: тяжёлый

«Груз: тяжёлый». Системе, кажется, тоже было интересно.

— Сир Аддам, — сказал я. — Три лодки. Выходят из-под стены. Идут на северо-восток. Если пойдём прямо сейчас, перехватим у камней в полумиле.

Сир Аддам вгляделся в темноту. Там ничего не было видно. Он посмотрел на меня.

— Брат сказал — слушать, — сказал Кеван.

— Тогда слушаем, — сказал сир Аддам и засмеялся тихо, в рыжую бороду. — Гребцы! Бей!

* * *

Бой на воде был коротким и очень некрасивым.

Ланнистерская галера налетела на первую лодку бортом, и лодка просто сложилась, как корзинка. Вторую взяли с абордажа — сир Аддам прыгнул первым, за ним его люди, а за его людьми, к моему огромному удивлению, Кеван. С мечом в одной руке и со свитком, который он почему-то так и не выпустил, в другой.

Третья лодка ушла бы. Она была лёгкая, гребцов на ней было вдвое больше, и она уже повернула к открытому морю. Но на носу нашей галеры стоял Джосс Косой. С ланнистерским луком, который он ругал всю дорогу.

Первая стрела взяла рулевого. Вторая — того, кто кинулся на его место. Третья не понадобилась: лодку развернуло боком к волне, и вёсла с одного борта переломало о камни.

— Длинное оперение, — сказал Джосс, опуская лук. — Хью прав. Летит далеко. Но если знать, куда, то и точно.

Бочки были из-под солонины. На бочках так и было написано мелом: «Солонина. Лисс». Сир Аддам вскрыл одну мечом, и из неё посыпалось.

Не серебро. Золото.

Драконы. Вперемешку с лиссенийскими гонориями, браавосскими пайками, какими-то квадратными тирошийскими монетами, о которых я даже не знал, что они бывают квадратными. Всё это лилось на мокрые доски и звенело так, что этот звук, кажется, слышали даже в крепости.

Сир Аддам смотрел на это и улыбался. Кеван смотрел и шевелил губами. Думал, понял я. Тоже думал.

А Пенто опустился на колени, взял одну монету, поднёс к глазам, потом к носу, потом попробовал на зуб, и сказал очень тихо и очень нежно:

— Здравствуй.

[Захват казны Кровавого Камня]

Итог: победа · 3 лодки захвачены · 11 бочек

Оценка груза: ~4 200 драконов (в разной монете)

Доля отряда по договору: не оговорена

«Не оговорена». Это было важное слово. Я посмотрел на него и понял, что следующие десять минут разговора будут дороже любого боя на этой войне.

* * *

— Это казна короля, — сказал Кеван. Спокойно, но твёрдо. — Всё, что взято у врагов короны на войне, принадлежит короне.

— Это казна Девяти, милорд, — сказал я. — Взятая вольным отрядом в ночном бою. По обычаю, вольный отряд получает долю с захваченного. Десятую часть.

— По какому обычаю?

— По обычаю вольных отрядов, милорд.

— Ваш обычай — не закон.

— Закона о казне Девяти тоже нет, милорд. Его никто не успел написать.

Кеван нахмурился. Сир Аддам, сидевший на бочке, смотрел на нас обоих с огромным удовольствием.

— Десятую часть, — сказал Кеван. — Это четыреста драконов.

— Четыреста двадцать, милорд. Примерно.

— Брат не согласится.

— Сир Тайвин согласится, милорд. Потому что если не согласится, завтра весь лагерь будет знать, что Ланнистеры не платят вольным отрядам. А послезавтра ни один вольный отряд на Ступенях не скажет сиру Тайвину, где у пиратов лодки.

Кеван смотрел на меня. Потом — на сира Аддама.

— Двадцатую, — сказал сир Аддам, не дожидаясь вопроса. — Предложи двадцатую, Кеван. Он согласится на пятнадцатую. И все будут довольны, кроме тебя.

— Почему кроме меня?

— Потому что ты будешь думать, что тебя обманули, — сказал сир Аддам и рассмеялся. — А тебя обманули.

Сошлись на пятнадцатой. Двести восемьдесят драконов. Кеван проверил их сам, при свете фонаря на корме. Он отдал мне мешок молча, но перед тем как отдать, задержал его в руке на мгновение.

— Брат будет недоволен, — сказал он.

— Брат будет доволен, милорд. Он получит три тысячи девятьсот драконов, которые завтра были бы в Лиссе. А недоволен будет только тем, что не он торговался.

Кеван посмотрел на меня ещё раз. И впервые за два дня — улыбнулся. Немного криво, немного растерянно. Совсем как Пенто на берегу.

* * *

Лорд-командующий не стал ждать дорнийцев. Когда утром ему доложили, что казна Девяти плывёт к Ланнистерам в бочках из-под солонины, он вдруг обнаружил, что три дня — это очень долго, и пошёл на деревню на рассвете следующего же дня.

Нам досталась отмель.

— Почему опять отмель? — спросил Мерек, глядя на полосу мокрого песка под стенами деревни. Песок был серый, в нём торчали обломки старых свай, и над ним, на высоком берегу, стоял частокол, за которым уже звенело и орало.

— Потому что у нас пятьдесят гребцов, — сказал я. — А у лорда-командующего — ни одного, который хочет мочить ноги.

— Пятьдесят гребцов, — сказал Мерек, — это не пятьдесят солдат.

— Сегодня это пятьдесят солдат с вёслами.

— Это хуже или лучше?

— Узнаем.

Узнали минут через двадцать.

Пираты, когда частокол затрещал под тараном с другой стороны, побежали к воде. Это было разумно: у воды стояли лодки. Лодок было восемь. Пиратов — человек семьдесят. Я видел их на карте: красные точки вдруг все разом стекли по склону к отмели, туда, где стояли мы.

— Строй! — заорал Мерек.

Строя не вышло. Строй — это когда люди с копьями плечом к плечу, а у нас были люди с вёслами, и вёсла были длинные, по три ярда, и когда сорок человек одновременно берут на изготовку сорок вёсел, получается не строй, а лес, который пытается куда-то пойти.

А потом пираты добежали, и выяснилось, что лес — это очень неплохо.

Весло длиннее любого копья. Весло тяжёлое. Весло, которым три года гребли на лиссенийской галере, держат руки, которые три года ничего, кроме этого весла, не держали. Первая волна пиратов налетела на эти вёсла и отскочила, как вода от борта. Кто-то упал в воду. Кто-то упал и больше не встал. Один молодой лиссениец — тот, который нарисовал неприличную женщину — с воплем, в котором было, кажется, три года накопленного, сбил веслом с ног здоровенного пирата в кольчуге и молотил по нему, пока Пенто не схватил его за плечо и не сказал что-то быстрое и тихое.

Лиссениец остановился. Тяжело дыша, посмотрел на пирата.

— Что ты ему сказал? — спросил я потом.

— Что этот уже кончился, — сказал Пенто. — А другие ещё нет. Экономия сил.

Сам Пенто весла не взял. Он стоял за строем, рядом с Улитом и бочонком стрел, и подавал Хью по одной, с выражением человека, который выдаёт со склада товар по накладной.

Хью стрелял. Джосс стрелял. Остальные лучники — тоже, и ланнистерские стрелы с длинным оперением, которые Хью так ругал, ложились в пиратскую толпу одна за другой, как гвозди в доску.

Второй волны не было. Пираты, обнаружив, что к лодкам не пройти, повернули вдоль берега на восток, к скалам, и там их встретил сир Аддам со своими людьми, весёлый и мокрый, как всегда.

Бой на отмели длился, по моим ощущениям, час. По солнцу — меньше четверти.

[Бой на отмели · Кровавый Камень]

Итог: победа · Противник: 23 убито, 11 пленено

Ваши потери: 2 убито, 7 ранено

Отряд: «Вольные вёсла» · Мнение лорда-командующего: «Кто это вообще такие?»

Двое убитых. Оба — из новых, из девятнадцати. Одного звали Тарро, и его знак в книге был рыбой. Второго звали Вилл, он был из Староместа, и знаком у него были три палочки. Я вычеркнул их сам, вечером, под фонарём. Пенто стоял рядом и молчал. Сказал:

— Их доля.

— Что?

— Их доля за сегодняшний бой. Кому?

— У Тарро никого. У Вилла — мать в Староместе, он говорил.

— Значит, у Вилла — матери. Через первый же корабль на Старомест. — Пенто взял у меня перо и сам сделал пометку на полях. Аккуратно, мелко, педантично. — А доля Тарро — в общий котёл. Так у вас в уставе. Страница три.

Я не помнил, что у меня это на странице три. А он запомнил. За один вечер.

* * *

В деревне за частоколом нашлось ещё сорок два человека на цепях. Их держали в старом амбаре для рыбы, по десять на каждой цепи, и когда двери открыли, оттуда пахнуло так, что сир Аддам отошёл и долго стоял лицом к морю.

Записались тридцать один.

Пенто переводил. Я писал. Улит раздавал рубахи. Тощий варил котёл — самый большой котёл, какой у нас когда-либо был, на сорок вёдер, взятый в той же деревне в доме, где раньше жил, судя по всему, кто-то из девяти. Котёл был медный, с чеканкой, и Тощий, увидев его, сначала побледнел, потом покраснел, а потом прижал к себе обеими руками и сказал, что это его котёл и что если кто-нибудь попробует забрать его в казну, он лично обольёт того кипятком.

Никто не попробовал.

[Карта армии]

Отряд: 106 человек (в строю 87, раненых 19) · Гребцы: 50

Казна отряда: 280 драконов (доля с казны Девяти) + 20 (за бухту)

Новая черта отряда: «Вольные вёсла» — отряд может действовать на воде без чужих гребцов

Сто шесть человек. Половина из них полгода назад была гребцами на цепях, дезертирами в лесу или солдатами, которые бежали к воде. Это был не отряд. Это была очень странная семья.

* * *

Вечером Пенто сидел рядом со мной у котла и листал книгу счетов. Я дал ему её сам. Я хотел посмотреть, что он скажет. Он листал её молча, страницу за страницей, медленно, и иногда водил пальцем по строчкам. Тощий подкладывал ему в миску, не спрашивая. Пенто ел не отрываясь.

Дойдя до сороковой страницы, он остановился. Поднял палец. Ткнул в строчку.

— Здесь ошибка, — сказал он.

У меня внутри всё сжалось. Сколько я вёл эту книгу — в ней не было ни одной ошибки. Это была моя гордость, единственная, о которой я не говорил вслух.

— Где?

— Вот. Доля за Сухую балку. Ваша доля. Записано три дракона. А по вашему же уставу, страница два, казначей получает полторы доли. Должно быть — три дракона и два оленя.

Я посмотрел. Он был прав.

— Два оленя, — сказал Пенто. — Вы недодали себе два оленя.

Он посмотрел на меня поверх книги с выражением человека, который нашёл в чужом курятнике лису и пытается понять, как она туда попала.

— За всю книгу, — сказал он, — это первая ошибка в вашей книге. И она в пользу отряда. — Пенто закрыл книгу. — Магистр Тагарио, мальчик, за такое повесил бы.

Глава 24. Рыцарь на камнях

Военный совет на Кровавом Камне собирали в бывшей пиратской бане.

Другого крыла с крышей в деревне не осталось. Бани пираты строили на лиссенийский манер: каменный пол, каменные лавки в три ряда, посередине очаг с булыжниками, на которые, судя по запаху, последние два года плескали не воду, а вино. Лорды расселись по лавкам согласно старшинству. Самые знатные — на нижнем ряду, у очага. Рыцари без земли — на верхнем, под потолком, где ещё держалось тепло и пахло так, что у меня слезились глаза.

Я сидел на самом верху. В углу. За спиной сира Аддама, который был широкий и рыжий и закрывал меня от всех лордов разом.

— Тебя вообще звали? — спросил сир Аддам, не оборачиваясь.

— Кеван сказал «пойдёшь со мной».

— А Кеван тебя звал?

— Кеван сказал, что брат сказал.

— А.

Сир Аддам кивнул, будто это всё объясняло. Это, впрочем, действительно всё объясняло.

* * *

Крепость Кровавого Камня стояла на скале над деревней. Мейстер лорда-командующего, старый, сухой и простуженный — весна на Ступенях оказалась ветреной и сырой, и половина лагеря кашляла, — нарисовал её углём на доске, которую приволокли из пиратского кабака. На обороте доски было выжжено, сколько стоит кружка, девка и место у огня. Мейстер старался не переворачивать.

Одни ворота. Стены толщиной в шесть футов. Двести, может быть, двести пятьдесят пиратов внутри, и все — из тех, кому уже нечего терять, потому что казна уплыла к Ланнистерам, а лодки сгорели под Кривым Зубом. И Мейелис Чудовищный, который, говорили, сам рубил тех, кто заговаривал о сдаче.

— Штурм ворот, — сказал лорд-командующий. — Через два дня. Когда подвезут таран с галер.

Он сказал это так, будто вопрос был решён ещё вчера, а совет собрали для приличия. Лорды покивали. Кто-то сказал «доблестно». Кто-то — «наконец-то». Лорд Пайпер, сидевший у очага, сказал «давно пора» и посмотрел в мою сторону, как будто это я два месяца не давал всем штурмовать ворота.

Тайвин сидел на нижней лавке, сбоку, прямо, как на троне, и молчал. Лорды делали вид, что его не замечают. Ему было восемнадцать. Он был наследником Утёса, у которого отец ловил бабочек, и он два раза за эту войну оказывался прав, когда все остальные ошибались. Лордам такое обычно не прощают.

— Сир Тайвин, — сказал лорд-командующий. — Ваши люди пойдут в первой линии.

— Нет, — сказал Тайвин.

В бане стало тихо. Даже булыжники на очаге перестали шипеть.

— Простите?

— Мои люди пойдут не в первой линии, — сказал Тайвин ровно. — Мои люди пойдут через водные ворота. В то время, когда вы будете у главных.

— Какие водные ворота?

— Под северной стеной. Старый колодец с выходом в море. В отлив проходим. Через него две недели назад вывозили казну. — Тайвин не повысил голос ни на волос. — Моя казна, если угодно. Теперь.

Кто-то из лордов хмыкнул. Лорд-командующий покраснел.

— Откуда вам известно про колодец?

— От моего разведчика.

— Какого разведчика?

Тайвин не обернулся. Он просто сказал, не меняя голоса:

— Аскелад.

Сир Аддам отклонился в сторону. И все лорды, сколько их было в этой проклятой бане, посмотрели на верхнюю лавку. На меня.

У меня мгновенно вспотела спина. Я встал. Голова упёрлась в балку.

* * *

— Это мальчишка, — сказал лорд Пайпер.

— Это мальчишка, который нашёл тридцать одну лодку под Кривым Зубом, — сказал Тайвин. — И казну Девяти. Вы, милорд, за два месяца нашли винный погреб.

Кто-то засмеялся и тут же закашлялся, будто подавился. Лорд Пайпер стал цвета своего герба.

— Говори, — сказал Тайвин. Мне. Не оборачиваясь.

Я сглотнул. Я двенадцать лет в прошлой жизни выступал перед людьми, которые хотели меня съесть. Перед губернаторами. Перед прокурорами. Перед бабушками в актовом зале, которые хуже прокуроров. Но ни разу — в бане, с головой в балку, перед тридцатью лордами, каждый из которых мог меня повесить и даже не оправдываться потом.

— Колодец, милорды, — сказал я. — Ширина — в две лодки. Высота свода над водой в отлив — в рост человека. Длина — шагов сорок. Внутри — лестница к складам. Охрана — двое у решётки. Решётка подъёмная, ворот изнутри. Отлив послезавтра — за час до рассвета.

— Откуда ты знаешь про решётку? — спросил лорд-командующий.

— Я грёб через неё, милорд. — Это сказал не я. Это сказал Пенто, который стоял внизу у двери, в моём старом плаще. Я не знал, что он здесь. — Шесть раз. Пересчитать ступени лестницы, милорд? Их сто двенадцать.

Лорд-командующий посмотрел на Пенто, потом на меня, потом на Тайвина. На Тайвине взгляд остановился. Там он и решил, кажется, что легче согласиться, чем спорить.

— Хорошо, — сказал он. — Водные ворота — ваши, сир Тайвин. Если не пройдёте…

— Пройдём, — сказал Тайвин.

— Сир Бринден, — сказал лорд-командующий, уже явно желая побыстрее закончить, — ваши речники отвлекут их на восточной стороне. У старой каменоломни. Нашумите там, чтобы они стянули людей с ворот.

— С удовольствием, — сказал Бринден Талли и улыбнулся так, что лорд Пайпер вздрогнул. — Шуметь я умею.

[Военный совет · Кровавый Камень]

Итог: план принят · Ваш вклад замечен

Тайвин Ланнистер → вы: +15 → +25 («Знает своё место. И знает, где колодец»)

Лорд Пайпер → вы: −20 → −35 («Мальчишка на совете»)

Минус тридцать пять. Пайперы меня не любили ещё с замкового двора в Каменной Изгороди, где я когда-то поколотил юного Робина. Видимо, эта нелюбовь передавалась у них по наследству, вместе с гербом.

* * *

— Восточная сторона, — сказал я Хью вечером. — Старая каменоломня.

Мы сидели на берегу у нашего костра. Тощий в медном котле варил то, что он называл похлёбкой из ракушек, а Улит — «супом, который на меня смотрит».

Хью поднял голову.

— Что с ней?

— Не знаю. Там туман.

Я врал. Не туман. Я смотрел на карту третий час. Каменоломня лежала в двух милях к востоку от крепости, в узкой лощине, и на карте лощина была пустой. Совсем пустой. Ни одной точки. Как будто там вообще никого не было.

А в полумиле от неё, на холме за лощиной, был небольшой серый лес. Серые деревья на карте означают «не разведано». Обычно лес на моей карте был зелёным. Этот — серым.

— Знаешь, — сказал я, — что самое подозрительное на войне?

— Что?

— Пустое место, где должен кто-то быть.

Хью посмотрел на меня, потом на костёр.

— Ты хочешь туда сходить, — сказал он.

— Я хочу знать, что там. Без меня Тайвин пройдёт через колодец. Пенто знает дорогу лучше меня, сир Аддам знает, как резать охрану. А сир Бринден поведёт шестьсот человек в лощину, в которой никого нет. Он принёс нам вино на косе. Он вытащил нас из-под лучников.

— И что ты будешь делать?

— Сначала — смотреть. Хью, мне нужно, чтобы ты и Джосс сходили со мной на тот холм. Ночью. Тихо. Ты — потому что видишь в темноте. Джосс — потому что мне нравится, как он стреляет с длинным оперением.

Хью вздохнул так, будто я попросил у него взаймы.

— А Мерек?

— Мерек уведёт остальных к Тайвину. Тайвин нанял нас разведчиками, нужно хоть кого-нибудь ему привести.

— А ты что ему скажешь?

— Что пошёл проверить, куда деваются серые деревья.

Хью усмехнулся — коротко, одним уголком рта.

— Тебе шестнадцать, — сказал он. — Мне иногда кажется, что тебе шестьдесят. А потом ты говоришь «серые деревья».

* * *

Кеван поймал меня у шатра, когда я уже уходил. Он стоял у входа с фонарём и, как всегда, со свитком под мышкой. Я начинал подозревать, что свиток у него один и тот же и что он носит его для солидности.

— Куда?

— На холм, милорд.

— Зачем?

— Посмотреть.

— На что?

— На то, чего там нет.

Кеван был на месяц младше меня, а смотрел так, будто вёл книгу учёта на весь Утёс. Впрочем, может быть, и вёл.

— Брат приказал тебе быть у колодца.

— Брат приказал моему отряду быть у колодца, милорд. Мерек приведёт сорок человек. Пенто покажет дорогу. Я там не нужен. Я там, честно говоря, буду только мешать. Я в лодке не гребу, а считаю, а считать в колодце нечего.

— А на холме — есть?

— Не знаю. Это и хочу узнать.

— А если брат спросит, где ты?

— Скажите, что я пошёл проверить, нет ли у сира Бриндена неприятностей.

— Зачем брату знать про неприятности сира Бриндена?

Он был серьёзен. Он действительно не понимал.

— Затем, милорд, — сказал я, — что если сира Бриндена убьют у каменоломни, Риверран пришлёт на Ступени нового командира речников. И это будет не человек, который возит вино на косу. Это будет человек, который будет спорить с вашим братом на каждом совете. А если сир Бринден будет жив, он запомнит, кто его вытащил. И кто был рядом.

Фонарь у него в руке покачивался, и тени ползали по шатру.

— Ты всегда так думаешь? — спросил он наконец.

— Как, милорд?

— На три шага вперёд.

— На два, милорд. На третий у меня не хватает денег.

Кеван фыркнул. Это было первое, что я услышал от него похожее на смех.

— Иди, — сказал он. — Я скажу брату, что ты пошёл считать сосны.

— Это почти правда.

— Я знаю, — сказал Кеван. — Поэтому так и скажу. Брат не любит, когда ему врут. А полуправду он уважает. Это хотя бы работа.

Серые деревья оказались людьми.

Не все, конечно. Деревья там тоже были — кривые приморские сосны, вросшие в камень, под которыми хвоя лежала по колено и глушила шаги. А под деревьями, прямо на хвое, в плащах цвета хвои, лежали люди. Сотня, может, больше. Луки, связки стрел, бочонки. И ни одного костра. Ни одного звука.

Мы лежали на краю этого леса, втроём, уткнувшись носами в мокрую хвою, и я смотрел. Хью дышал рядом так тихо, что я не был уверен, дышит ли он. Джосс жевал травинку.

Как только я увидел первого — назвать его по имени было некому, но я увидел — карта дрогнула и выдала:

[Засада · Девять (наёмники Мейелиса)]

Численность: 140 · Состав: лучники (90), лёгкая пехота (50)

Цель: лощина каменоломни · Готовность: полная

Сто сорок. Девяносто лучников над узкой лощиной, по которой пойдут шестьсот речников. Я представил себе, что будет, когда головная колонна дойдёт до середины. И как в узкой лощине будет нечем закрыться, некуда отойти и негде развернуться.

Твою ж мать, подумал я. По-русски, с чувством. В этом мире так никто не ругался, и иногда это было единственное, что у меня осталось своего.

Я представил. Мне стало холодно, хотя ночь была тёплая, весенняя и пахла морем.

— Сколько? — шепнул Хью.

— Сто сорок.

Джосс выплюнул травинку.

— Нас трое, — сказал он. Без выражения, просто для учёта.

— Нас трое, — согласился я. — Но мы не будем с ними драться.

— Слава Семерым.

— Мы будем с ними говорить.

Хью повернул голову и посмотрел на меня так, будто я предложил ему подойти и спросить у засады, который час.

* * *

Говорить, конечно, пришлось не с засадой. Говорить пришлось с сиром Бринденом.

Его колонна выходила на рассвете. Мы успели к лагерю речников за полчаса. Я бежал всю дорогу с холма, по камням, и кольчуга сира Уолдрика, которая всё ещё была мне велика, подпрыгивала и колотила по рёбрам, как молотом. Хью бежал рядом и не запыхался вообще. Джосс отстал и ругался сзади на длинное оперение, которое цеплялось за кусты.

Сир Бринден сидел на коне у головы колонны и пил что-то из фляги. Увидев меня, он поднял брови.

— Казначей! Ты что, решил пойти с нами шуметь?

— Сир. — Я едва мог говорить. Во рту был вкус железа. — Над лощиной. В лесу на холме. Сто сорок человек. Девяносто луков.

Улыбка медленно сползла с лица Бриндена.

— Ты видел?

— Я лежал от них в двадцати шагах, сир.

— Сколько их?

— Сто сорок, сир. Девяносто с луками, пятьдесят с копьями. Ждут в соснах, без костров. Пропустят голову колонны в лощину, а потом закроют выход.

Бринден смотрел на меня. Потом на холм, который в рассветной серости был просто чёрным горбом над морем.

— Лорд-командующий приказал шуметь у каменоломни, — сказал он.

— Да, сир.

— Если я не пойду, он скажет, что я струсил.

— Да, сир.

— Если пойду — меня убьют.

— Да, сир. Вместе с шестьюстами людьми.

Бринден отхлебнул из фляги. Задумчиво. Потом протянул флягу мне.

— Хорошо, — сказал он. — А если бы ты был лордом-командующим, казначей? Что бы ты сделал?

Я взял флягу. Там было вино. Кислое и тёплое. Я отпил, потому что во рту было сухо, и вернул.

— Пошумел бы, сир. Но не в лощине. На берегу. Под холмом. С барабанами, с трубами, с кострами, чтобы с крепости было видно. А лучников в лесу оставил бы лежать в мокрой хвое, пока у них не затекут ноги. Им ведь приказано ждать в засаде. Без приказа они не выйдут. Пока не поймут, что мы не идём.

— А когда поймут?

— Тогда, сир, сир Тайвин уже будет внутри.

Я никогда не видел, чтобы он смотрел на кого-нибудь так долго и так серьёзно. Рассмеялся. Коротко, хрипло и очень довольно.

— Чёрная Рыба, — сказал он, — давно не ловили на такую удочку. Барабанщиков вперёд! Трубачей — на берег! Костров — двадцать, и чтобы дымили, как у Фреев на свадьбе!

[Бринден Талли → вы]

Мнение: +35 → +55 («Спас моих людей»)

Новая связь: «Должник» — Бринден Талли считает, что обязан вам жизнью

* * *

Больше всего я потом жалел, что не видел, как Тайвин входил через водные ворота.

Пенто видел. Он рассказывал мне потом, у костра, медленно и подробно. Отлив отошёл в точности тогда, когда он сказал. Лодки прошли под сводом, не задев его вёслами. Двое у решётки спали. Сир Аддам зарезал первого так тихо, что второй не проснулся, и тогда сир Аддам зарезал второго. Ворот подняли четверо. Тайвин шёл за ним и, по словам Пенто, не сказал за всю лестницу ни одного слова. Только на сто двенадцатой ступени, когда наверху открылась дверь в склады, остановился, посмотрел на Пенто и сказал:

— Сто двенадцать.

— Сто двенадцать, милорд, — сказал Пенто.

— Хорошо, — сказал Тайвин. И пошёл вверх.

А я в это время сидел на берегу под холмом рядом с сиром Бринденом и смотрел на карту.

Внизу у воды гремели барабаны. Двадцать костров дымили так, что дым тянуло на холм, прямо в сосны. А в соснах, на моей карте, сто сорок точек лежали, лежали, лежали. Потом одна шевельнулась. Десять. Потом сотня разом. Поползли к краю леса, вниз, к лощине. Поняли, что никто не идёт. Остановились. И вдруг, резко, все разом, повернули назад, к крепости.

— Уходят, — сказал я.

— Куда?

— К крепости, сир. Что-то там случилось.

Бринден встал, отряхнул колени и вынул меч.

— Тогда, — сказал он громко, на весь берег, — давайте шуметь там, где действительно шумят!

* * *

Ворота Кровавого Камня открылись изнутри примерно через час после того, как Тайвин вошёл через колодец. Открыли их люди Ланнистеров, которые вышли к ним со спины, со складов, когда все пираты стояли на стенах и смотрели на таран лорда-командующего.

Сто сорок из леса не успели вернуться. Их встретили речники Бриндена на дороге между холмом и крепостью, на открытом месте. Девяносто лучников на открытом месте против шестисот копий — это уже не засада. Это просто плохой день для лучников.

Мейелиса в крепости не оказалось. Он ушёл ночью на последней галере, с двумя сотнями лучших людей. Говорили, на Кровавый Камень он уже не надеялся. Говорили — пошёл на Пёструю, к своим.

Это была почти победа. Почти — потому что Мейелис был жив. Но ни у кого из лордов в тот вечер не было сил думать о «почти».

Улит нашёл в крепости кур.

Сорок три штуки. В клетках, за складами, злых, как пираты, и таких же тощих. Улит пришёл ко мне с одной из них под мышкой. Курица клевала его в ухо. Улит не обращал внимания.

— Это добыча, — сказал он. — По уставу добыча делится по долям.

— Это курица, Улит.

— Курица — тоже добыча. — Улит зашевелил губами. — Это… Пенто!

— Ноль целых сорок одна сотая курицы на человека, — сказал Пенто, не поднимая головы от книги. — Округляю до супа.

— До супа, — согласился Улит с облегчением. — Но эту я заберу себе. Она меня клюнула. Значит, это личное.

[Взятие Кровавого Камня]

Итог: победа · Крепость взята

Ваш вклад: разведка колодца, раскрытие засады у каменоломни

Война «Девятигрошовых Королей»: Острова и побережье 2/5 · Мейелис Чудовищный: жив, отступил

* * *

Тайвин нашёл меня вечером.

Я сидел на берегу у нашего котла. Тощий сварил похлёбку из пиратских кур — из сорока двух; сорок третья сидела у Улита на коленях и клевала его в пряжку. Улит ел вторую миску. Пенто записывал что-то в мою книгу, моим пером, и делал вид, что не слушает, о чём говорят вокруг. Хью точил нож.

Тайвин подошёл без свиты. Только Кеван сзади, на два шага, как тень. Люди у котла начали вставать. Тайвин поднял руку — сидите — и они сели, но по-другому. С прямыми спинами.

— Встань, — сказал Тайвин мне.

Я встал.

— Сир Бринден сказал мне про каменоломню, — сказал Тайвин. — Тебя никто туда не посылал.

— Нет, сир.

— Ты ушёл из разведки без приказа.

— Да, сир.

— Мои люди пошли через колодец без тебя.

— С Пенто, сир. Он знал дорогу лучше.

Тайвин помолчал. Ветер с моря трепал ему волосы, светлые, почти белые в закатном свете. Он стоял прямо, как всегда, и смотрел на меня тем взглядом, которым смотрят на счёт, который надо проверить.

— Ты нарушил приказ, — сказал он, — и спас шестьсот человек. Не моих. Человека, который может однажды стать мне врагом.

— Сир Бринден не станет вам врагом, сир.

— Все становятся, — сказал Тайвин. Без горечи. Как факт. — Рано или поздно. На колено.

Я не понял.

— Сир?

— На колено, — повторил Тайвин. И вынул меч.

* * *

У котла стало так тихо, что было слышно, как булькает похлёбка.

Я опустился на одно колено. На песок. Мокрый. Холодный даже сквозь штаны. Кольчуга сира Уолдрика звякнула, легла складками у колен, потому что она всё ещё была длинна, хоть и не так, как раньше. Улит открыл рот и забыл его закрыть. Пенто поднял голову от книги. Хью перестал точить нож.

Меч Тайвина — простой, тяжёлый, без украшений, кроме льва на навершии — лёг мне на правое плечо. Холодный.

— Именем Воина, — сказал Тайвин, — заклинаю тебя быть храбрым.

Меч перешёл на левое плечо.

— Именем Отца — быть справедливым.

На правое.

— Именем Матери — защищать слабых и невинных.

На левое.

— Именем Девы — защищать всех женщин.

Он говорил это ровно, без торжества. И я, к своему ужасу, почувствовал, что у меня щиплет в носу. Вот уж чего я от себя не ожидал.

Меч лёг мне на голову. На мгновение. Потом исчез.

— Встань, сир Аскелад.

* * *

Я встал. Ноги были как чужие. Песок налип на колено.

— Земли у тебя нет, — сказал Тайвин и вложил меч в ножны. — Герба нет. Имени дома тоже нет. Это не моя забота. — Пока.

— Благодарю вас, сир.

— Не благодари. Это не подарок. Это расписка.

Он повернулся и пошёл обратно к крепости. Кеван задержался. Подошёл, протянул руку — и вдруг, по-мальчишески, обнял меня за плечи, неловко, быстро, и сразу отпустил, будто сам испугался.

— Брат никого так не посвящал, — сказал он тихо. — Ни разу. Ни одного.

И тоже ушёл.

А у котла вдруг заорали все разом. Улит, Мерек, Джосс, девятнадцать бывших гребцов, которые, наверно, даже не понимали, что произошло, но орали, потому что орали все. Тощий бил половником в котёл. Хью сидел и улыбался в усы.

Пенто дописал что-то в книге. Аккуратно поставил точку. Поднял голову и сказал:

— Поздравляю, сир. Вам теперь полагается три доли вместо полутора. По вашему же уставу. Страница два.

— Я не буду брать три доли.

— Вы будете брать три доли, — сказал Пенто, — потому что я уже записал.

[Аскелад из Кривого Брода]

Возраст: 16 · Титул: сир (посвящён сиром Тайвином Ланнистером, Кровавый Камень, 260 г. от З. Э.)

Воинское дело: 14 · Управление: 13 · Интриги: 11 · Доблесть: 9

Образование завершено: «Блестящий стратег»

Мнение сира Тайвина Ланнистера: +40 («Мой рыцарь»)

Мой рыцарь. Не «рыцарь». Не «полезный». Мой.

Я смотрел на эти два слова, пока они не расплылись. Потом вытер нос рукавом.

Внизу, под строчкой «Мнение», была ещё одна строчка. Мелкая. Я раньше такой не видел.

Долг: 1 (неоплачен)

Глава 25. Девять за грош

Утро после посвящения я не помню. То есть помню, но не хочу.

Помню, что сир Аддам притащил к нашему котлу бочонок дорнийского — «рыцарю положено, сир, обмыть шпоры, а то не прирастут». Помню, что Улит пел. Помню, что я тоже пел, а слов не знал и пел то, что знал: что-то про чёрного ворона, по-русски, и гребцы Пенто подпевали, не понимая ни слова, и им нравилось. Дальше — темно. Проснулся я под телегой, в обнимку с мечом и Леди Клюв, во рту было так, будто там ночевала вся конюшня Каменной Изгороди, а голова раскалывалась ровно по шву, куда меня бил деревяшкой Ормонд. Пенто принёс воды и сказал, что вчера я пообещал каждому гребцу по дракону. Устно. При свидетелях.

— Сколько свидетелей? — спросил я.

— Сорок девять, сир. Пятидесятый — Улит, но он не считается, он спал.

Обещание стоило мне сорока девяти драконов. Пенто записал: «Обмывание шпор». Подчеркнул два раза. Пить я с тех пор стал меньше. Не намного.

Через три дня после того, как меня посвятили, весь отряд звал меня «сир Казначей».

Начал, разумеется, Улит. Утром, когда я вылез из-под плаща, он стоял над моей постелью с миской каши в одной руке и курицей под мышкой. Курица после Кровавого Камня так и прижилась у него, получила имя Леди Клюв и, кажется, считала Улита своей собственностью.

— Сир Казначей изволит завтракать?

— Улит.

— Сиру Казначею каши с ложкой или без? Рыцарям, говорят, без ложки не положено.

— Улит, я тебя повешу.

— За кашу? — Улит обиделся. — Сир Тайвин сказал «защищать слабых». Каша — слабая. Я её защищаю.

Леди Клюв клюнула меня в палец. Видимо, тоже за кашу.

Хуже было другое. Сорок старых наёмников, которые знали меня, когда я был ещё конюхом с книгой, теперь при моём появлении вставали. Не все. Не сразу. Мерек, например, не вставал из принципа. Но остальные — да. Вставали, кашляли, смотрели в сторону, и между мной и ими появилось что-то, чего раньше не было. Шаг. Маленький, в полфута, но я его чувствовал каждый раз, как подходил к костру.

— Это пройдёт, — сказал Хью, когда я ему пожаловался.

— Когда?

— Когда ты кого-нибудь из них снова обсчитаешь, парень, — сказал Хью. — Тогда поймут, что ты не изменился.

— Я никогда никого не обсчитывал.

— Вот поэтому и не проходит.

* * *

Мейелис ушёл на Пёструю.

Пёстрая — это так её звали на Ступенях, потому что берега у неё были полосатые: белый мел, чёрный камень, рыжая глина, слоями. Остров стоял на краю пролива, в дне хода к югу от Кровавого Камня. На моей карте это было самое дальнее, что я вообще мог увидеть, и всё, что я видел, — это край. Узкая серая полоска. Туман.

— Сколько у него людей? — спросил Тайвин.

Это было на палубе его галеры, «Львицы», на рассвете. Весенний ветер дул с юга, тёплый, сырой, пахнущий чужими берегами. Мы шли к Пёстрой. Не одни — с нами шёл весь флот: тридцать две галеры, королевские, ланнистерские, речные, и даже две дорнийские, которые наконец подошли, когда воевать было уже почти не с кем.

— Не знаю, сир, — сказал я. — Остров на краю. Ещё полдня — и увижу.

— Полдня, — повторил Тайвин.

— Полдня, сир.

— Лорд-командующий хочет высаживаться к полудню.

— Лорд-командующий, сир, хотел штурмовать ворота Кровавого Камня. Через два дня.

Я выдержал этот взгляд. Это было не так трудно, как неделю назад. Неделю назад я ещё не стоял на коленях на мокром песке.

— Сир Аскелад, — сказал Тайвин. Впервые так. Ровно, как на совете. — Не смей острить при мне про лорда-командующего.

— Да, сир.

— Это моя работа.

* * *

Пёстрая показалась к полудню. И сразу, как только край тумана сдвинулся, у меня похолодело внутри.

[Флот · Девять (остатки)]

Галеры: 6 · Лодки: 11

Численность: ~1 400 · Командир: Мейелис Блэкфайр («Чудовищный»)

Состояние: отчаяние · Боевой дух: высокий

Отчаяние. И высокий боевой дух. Это сочетание было самым опасным, что я когда-либо видел на этой карте. Так выглядят люди, которым некуда бежать и нечего терять, и которые знают об этом.

Тысяча четыреста. Нас было вчетверо больше. И всё равно я смотрел на эти цифры и чувствовал, как у меня противно сосёт под ложечкой.

— Сир, — сказал я Тайвину. — Тысяча четыреста. Шесть галер. Лодки у берега, в южной бухте. Но людей на берегу почти нет. Почти все — у крепостцы на холме. Вот здесь.

Тайвин смотрел туда, куда я показывал, — на горб острова, где ничего не было видно, кроме облака чаек.

— Почему на холме?

— Потому что с холма видно, сир, где мы высадимся. А когда видно, где высадимся, можно ударить, пока мы вылезаем из воды. Как на косе.

— Значит, высаживаться надо там, где с холма не видно.

— Северная сторона, сир. Под меловым обрывом. Обрыв высокий, с холма туда не заглянешь. Пляж узкий. Галера не подойдёт. Лодки — подойдут.

— У тебя есть лодки.

— У меня есть пятьдесят гребцов, сир. А лодки — у пиратов в южной бухте.

Тайвин посмотрел на меня ещё раз. Кеван у мачты перестал жевать.

— Ты хочешь украсть у них лодки, — сказал Тайвин. — Чтобы высадить на их остров нас.

— Это было бы справедливо, сир, — сказал я. — Именем Отца.

Сир Аддам, стоявший у борта, захохотал так, что с реи взлетела чайка.

* * *

Красть лодки отправились ночью. Девятнадцать бывших рабов, тридцать один бывший раб, Пенто, Джосс с длинным оперением и я.

Мерек остался на «Львице». Мерек сказал, что он солдат, а не вор, и что если я хочу, чтобы кто-нибудь утонул, пусть это буду я, а не он. Он сказал это так, как говорят «береги себя», и я так это и понял.

Южная бухта Пёстрой была маленькой, мелкой и вонючей. Лодки лежали на песке, по шесть-семь в ряд, вверх дном, чтобы дождь не заливал. Охраны — пятеро. Пятеро стариков у костра, которых Мейелис, видимо, счёл слишком старыми для холма, и которые, видимо, сочли себя слишком старыми для того, чтобы не спать.

Пенто подошёл к ним первым. Один, без оружия. Сел у костра. Сказал что-то по-лиссенийски. Тихо, вежливо, долго.

Старики слушали. Потом один кивнул. Второй. Потом все пятеро встали, медленно, кряхтя, и ушли в темноту. По тропе. Не оглядываясь.

— Что ты им сказал? — спросил я, когда Пенто вернулся.

— Правду, сир, — сказал Пенто. — Что завтра здесь будет шесть тысяч человек. Что Мейелис их бросил, чтобы они первыми встретили этих шесть тысяч. И что в двух милях по тропе есть рыбацкая деревня, в которой у одного из них живёт дочь. Он мне сам рассказал, три года назад, на одной цепи. Он меня не узнал. А я его узнал.

Мы перевернули одиннадцать лодок. Спустили на воду. Девятнадцать и тридцать один бывший гребец сели на вёсла. И когда первая лодка отвалила от берега, кто-то из них засмеялся. Тихо. Второй. Потом засмеялись все пятьдесят разом, в темноте, на пиратских лодках, украденных у пиратов. Смех у них был странный, глухой, какой-то ржавый.

— Что смешного? — шёпотом спросил Джосс.

— Впервые гребут на себя, — сказал Пенто. — А не на кого-то.

* * *

Высадились под меловым обрывом на рассвете. Одиннадцать лодок, по два рейса каждая, — пятьсот ланнистерских латников за час. Вода у берега была молочная от мела, и люди выходили из неё белыми по пояс, как призраки. Сир Аддам вылез первым, по колено в молоке, и сказал, что в таком виде их на холме примут за Иных и разбегутся сами.

Не разбежались.

Мейелис понял, что его обошли, примерно тогда, когда последняя лодка выгружала людей на северный пляж. На моей карте точки у крепостцы дрогнули, сбились в кучу, а потом все разом, тысячей с лишним, покатились вниз. Не на пляж — пляж было не взять. На тропу, которая шла по краю обрыва к югу, к бухте, где больше не было лодок.

— Он бежит к бухте, — сказал я Тайвину. — Не знает ещё, что лодок нет.

— А когда узнает?

— Тогда, сир, ему будет некуда бежать. Совсем.

Тайвин кивнул.

— Значит, он повернёт и будет драться, — сказал он. — Там, где ему удобнее. Где?

Я посмотрел на карту. На тропу. На узкую седловину между двумя холмами, где тропа шла по гребню и где с одной стороны был обрыв, а с другой — крутой склон в кустах.

— Седловина, сир. Там он встанет.

— Хорошо, — сказал Тайвин. — Тогда мы будем там раньше.

* * *

Мы были там раньше. Не все — латники Тайвина, речники Бриндена, люди лорда-командующего, который успел наконец высадиться на южной стороне, когда лодок уже не было и стрелять в него было некому. И королевская гвардия. Белые плащи, белые щиты, на ярком весеннем солнце — как стая лебедей, по ошибке залетевших на войну.

Мейелис вышел на седловину ближе к полудню.

Я впервые увидел его своими глазами. До этого — только точку на карте и чужие рассказы.

Он был огромный. Выше любого человека на этом острове, шире Хамфа в два раза, в чёрных доспехах с красным драконом на груди. Двуглавым драконом. Это было его знамя — и, говорили, его шутка. Потому что у самого Мейелиса тоже было две головы.

Вторая была маленькая, сморщенная, на плече, у основания шеи, сбоку. Как нарыв, который так и не прорвался. С закрытыми глазами. С волосами — редкими, белыми, валирийскими. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд, и мне было стыдно, что я не могу отвести взгляд.

Мейелис увидел, куда я смотрю. Через всю седловину, через три сотни шагов. Ухмыльнулся. И крикнул — голосом, который раскатился по холмам, как гром:

— Ну! Кто тут хочет посмотреть поближе?

И тогда он назвал себя. Не мне. Всем.

— Мейелис Блэкфайр! Кровь Деймона Блэкфайра! Король Вестероса! Кто из вас выйдет со мной один на один?

[Мейелис Блэкфайр]

Возраст: 39 · Претендент на Железный трон · Командир Девяти

Доблесть: 24 · Воинское дело: 12 · Интриги: 6

Черты: Великан, Гневный, Жестокий, Бесстрашный · Уродство: «Вторая голова»

Цель жизни: «Умереть королём»

Доблесть двадцать четыре.

Я такого числа не видел никогда. Ни у кого. У Бриндена было восемнадцать. У сира Аддама — шестнадцать. У сира Ормонда в его лучшие годы, я подозревал, — около двадцати.

Двадцать четыре.

— Кто выйдет? — ревел Мейелис. — Кто из вас?

И тогда из белой стаи лебедей вышел один.

* * *

Он был молод. Двадцать с небольшим, светловолосый, худой, совсем не похожий на рыцаря из песни. Похожий скорее на писаря, который зачем-то надел доспехи. Белый плащ на нём висел, как на вешалке.

Он вышел на середину седловины. Снял шлем. Поклонился Мейелису, как кланяются на турнире.

— Сир Барристан Селми, — сказал он. Негромко, но слышно. — Королевская гвардия.

[сир Барристан Селми]

Возраст: 23 · Королевская гвардия

Доблесть: 23 · Воинское дело: 11

Черты: Честный, Скромный, Терпеливый, Мастер клинка

Цель жизни: «Служить»

Двадцать три. Против двадцати четырёх.

Я перестал дышать.

Бринден стоял рядом со мной. Он смотрел на седловину, не мигая, и пальцы у него были на рукояти меча.

— Он мальчишка, — сказал он тихо.

— Он двадцать три, сир, — сказал я.

— Что?

— Ничего, сир. Он хороший.

* * *

Мейелис не стал ждать. Он шёл на Барристана прямо, не прикрываясь, держа двуручный меч одной рукой, как палку. Первый удар был сверху, без хитрости, со всей его тушей. Барристан принял его на щит, и щит треснул. Я услышал этот треск через триста шагов. Сухой, как полено в костре.

Барристан отступил на шаг. Мейелис ударил снова. Тот же удар, с той же стороны. Щит развалился надвое. Половина упала Барристану под ноги, вторая повисла на ремне.

— Эй, белый! — заревел Мейелис. — Ещё есть щиты? Неси все!

Пираты на той стороне седловины заржали.

Барристан стряхнул обломок с руки. Взял меч обеими руками. И впервые за весь бой пошёл вперёд.

Он был быстрый. Не так, как бывают быстрые люди. Так бывают быстрые кошки. Мейелис рубил туда, где Барристан только что был. Барристан был уже в другом месте. Раз — по наручу. Два — по бедру, скользом, без вреда. Три — по шлему, звонко, так что вторая голова под шлемом, кажется, дёрнулась.

Мейелис зарычал. Не по-человечески. И ударил не мечом — плечом, всей тушей, как бык.

Барристан отлетел на четыре шага. Упал. Покатился по камням к обрыву.

Бринден рядом со мной выругался. Длинно. Я никогда не слышал от него таких слов.

Мейелис шёл к Барристану, не торопясь. Меч опущен. Он знал, что уже победил. Барристан поднимался. На одно колено. Меч в правой руке, левая висит — вывихнул или сломал. За спиной у него в двух шагах был обрыв. Внизу — море и камни.

— Сдавайся, белый, — сказал Мейелис. Уже не ревел. Почти ласково. — Я тебя отпущу. Скажешь своему королю, что Мейелис щедрый.

Барристан встал. Шатаясь. Поднял меч одной рукой.

— Королевская гвардия, — сказал он, — не сдаётся.

— Тогда лети, — сказал Мейелис и пошёл вперёд, занося меч для последнего удара. Сверху. Как в начале. Тем же ударом, которым разбил щит.

Тем же самым.

Барристан ждал его. Ждал именно его. Я видел на карте, как его точка не дрогнула. Он стоял, пока меч Мейелиса не пошёл вниз. А потом шагнул не назад — к обрыву — а вбок. Вдоль края. Один короткий шаг.

Меч Мейелиса ударил в камень. Там, где только что стоял Барристан. Высек искры. И вся туша Мейелиса, вложенная в этот удар, качнулась вперёд, к обрыву. На полшага дальше, чем следовало.

Одного полушага хватило.

Меч Барристана вошёл туда, куда никакие доспехи не прикрывают, — под мышку, в щель между нагрудником и наплечником. Мейелис повернулся. Медленно, как поворачивается подрубленное дерево. Посмотрел на Барристана. Что-то сказал. Я не слышал что.

А потом упал.

Над седловиной стало тихо. Совсем тихо. Даже чайки замолчали. Кто-то из пиратов на той стороне бросил меч. Потом второй. Стук железа о камень пошёл по всей седловине, как первый град по крыше.

Карточка Мейелиса стала серой.

[Мейелис Блэкфайр]

Мёртв. Убит сиром Барристаном Селми на Пёстрой, 260 г. от З. Э.

Цель жизни: «Умереть королём» — выполнено (частично)

«Частично». Даже система не удержалась.

* * *

Вечером в лагере пели. Песню сочинили прямо там, у костров, кто-то из речников, на мотив, который все знали, и слова у неё были простые:

«Девять королей за грош — ни один не стоил ни шиша».

Пели её все. Речники, ланнистерцы, люди лорда-командующего, гребцы Пенто, которые не знали ни одного слова на общем языке и пели одно «ни шиша», но очень громко.

Я сидел у нашего котла и считал.

— Что ты считаешь? — спросил Пенто, подсаживаясь.

— Девять, — сказал я. — Девять королей. Мейелис — последний. Один — Тирошиец, — умер от лихорадки под Кровавым Камнем. Двое — на Кривом Зубе. Ещё один — повешен в Лиссе, свои же. Трое — разбежались. А один…

— А один?

— А один ни разу не попадался мне на карте, — сказал я. — Ни одной точкой. Говорят, он и не воевал. Сидел в Пентосе, давал деньги и ждал, что получится.

— Какой-нибудь магистр, — сказал он.

— Какой-нибудь, — согласился я.

— Знаете, сир, — сказал Пенто медленно, — на деньги из Пентоса много чего покупают. И никогда не воюют. Магистр Тагарио, например. Мой магистр. Он, кстати, тоже давал Девяти.

— Откуда ты знаешь?

— Я вёл ему книги, сир, — сказал Пенто. — Я знаю, куда уходит каждый грош.

* * *

Потом я пошёл искать сира Барристана.

Сам не знаю зачем. Наверное, потому, что за весь вечер к нему не подошёл никто, кроме мейстера. Лорды пили за его здоровье у столов, громко, с тостами, а сам он сидел в стороне, на камне у шатра королевской гвардии, с перевязанной рукой на колене, и смотрел на море.

Я принёс ему вина. Кислого, из той же фляги, что дал мне Бринден. Бринден, узнав, куда я иду, отдал её молча и только подмигнул.

— Сир, — сказал я.

Барристан поднял голову. Вблизи он оказался ещё моложе, чем на седловине. И ещё усталее.

— Ты разведчик Ланнистера, — сказал он. — Тот, который украл лодки.

— Да, сир.

— Садись.

Я сел рядом на камень. Протянул флягу. Он отпил, поморщился и отпил ещё.

— Кислое, — сказал он.

— Речное, сир. Сир Бринден говорит, его пьют, чтобы потом любое другое казалось лучше.

Барристан коротко усмехнулся. Снова стал смотреть на море.

— Он мне кое-что сказал, — сказал он вдруг. — Перед тем как упасть.

— Он сказал: «Хороший удар». — Барристан повертел флягу в здоровой руке. — Вот и всё. Не проклял. Не позвал никого. «Хороший удар». Как на турнире. Как будто я выбил его из седла, и сейчас мы оба встанем и пойдём пить.

— Он хотел умереть королём, сир, — сказал я. — Короли так говорят.

— Откуда ты знаешь, чего он хотел?

— Он сам сказал, сир, — соврал я. — На седловине. Все слышали.

Барристан подумал. Кивнул. Отдал мне флягу.

— Знаешь, что самое странное? — сказал он. — Я не чувствую ничего. Ни радости. Ни гордости. Мне двадцать три года, я убил Мейелиса Чудовищного, обо мне будут петь песни. А я сижу и думаю, что левую руку теперь неделю не подниму, а мне ещё щит чинить.

— Это хорошо, сир, — сказал я.

— Почему?

— Потому что те, кто чувствует гордость, сир, долго не живут. Им всё время хочется ещё раз.

Барристан посмотрел на меня и внимательно.

— Тебе сколько лет?

— Шестнадцать, сир.

— Странный ты, — сказал сир Барристан Селми. — Для шестнадцати.

* * *

Шаг между мной и отрядом исчез в ту же ночь. Без меня.

Я вернулся к котлу заполночь. Там шёл спор. Улит стоял посреди круга, с Леди Клюв под мышкой, красный, а напротив него — Пенто с моей книгой.

— Ноль целых сорок одна сотая курицы, — говорил Пенто ровно. — Ваша доля. А вы взяли целую. Значит, вы должны в общий котёл ноль целых пятьдесят девять сотых курицы. Или, в пересчёте по ценам Кровавого Камня, три оленя и два гроша.

— За Леди Клюв?!

— За курицу.

— Она не курица! Она — Леди!

— В книге, — сказал Пенто, — она курица.

Улит повернулся ко мне. С мольбой.

— Сир! Сир Казначей! Скажите ему!

Я посмотрел на Пенто. На Леди Клюв, которая смотрела на меня одним глазом, очень недобро.

— Пенто прав, — сказал я. — Три оленя и два гроша. Можно в рассрочку. Под мой процент.

Секунду было тихо. А потом заржал Мерек. Мерек, который не вставал при моём появлении из принципа. Заржал так, что сел мимо бревна. За ним — Хью. За ним — Джосс, и Тощий, и все сорок старых наёмников, которые вставали, когда я подходил, и все гребцы Пенто, которые не поняли ни слова, но поняли, что смешно.

— Обсчитал, — сказал Хью, вытирая глаза. — Говорил же тебе. Обсчитал — и прошло.

* * *

Тайвин позвал меня утром.

Он стоял на берегу у меловой воды, где высаживались накануне, и рядом с ним стоял юноша. Моих лет. Светловолосый — нет, серебряноволосый, почти белый, — с лицом таким красивым, что было даже немного неловко на него смотреть. В дорогом дублете, красном с чёрным. Он смеялся над чем-то, что сказал Тайвин. Или над Тайвином. Тайвин не смеялся.

— Это он? — спросил юноша, когда я подошёл. Весело, громко. — Это и есть твой разведчик?

— Это сир Аскелад, ваше высочество, — сказал Тайвин.

— Сир! — Юноша рассмеялся снова. — Тайвин, ты посвятил разведчика? Раньше меня? Я тут сижу три месяца, жду, когда наконец дадут шпоры, а ты посвящаешь разведчиков!

Он повернулся ко мне. Посмотрел весело и прямо. Глаза у него были светло-лиловые.

— Эйерис, — сказал он. — Таргариен. Ну, ты знаешь.

[Принц Эйерис Таргариен]

Возраст: 16 · Наследник наследника Железного трона

Дипломатия: 14 · Воинское дело: 5 · Интриги: 10

Черты: Обаятельный, Щедрый, Тщеславный, Переменчивый

Скрытая наследственная черта: ???

Мнение о вас: +5 («Друг Тайвина»)

Шестнадцать. Как мне. Обаятельный. Щедрый. Тщеславный. Переменчивый. И в самом низу, под всем этим, — строчка, которую я видел впервые. Три вопросительных знака, которые смотрели на меня, как три закрытых глаза.

Я смотрел на неё дольше, чем следовало. Принц заметил.

— Что? — спросил он и потрогал себя за щёку. — У меня что-то на лице?

— Нет, ваше высочество. Просто… вы очень похожи на свои портреты.

— На какие портреты?

— На все, ваше высочество.

Эйерис рассмеялся. Весело, легко. Хлопнул Тайвина по плечу.

— Он мне нравится, — сказал он. — Тайвин, он мне нравится. Почему у тебя всегда всё самое интересное? Сначала ты, потом Стеффон, теперь этот. Дай мне его.

— Нет, — сказал Тайвин.

Эйерис перестал смеяться. Всего на мгновение. На одно короткое мгновение что-то мелькнуло у него в лиловых глазах. Что-то, что мне очень не понравилось.

А потом он снова засмеялся.

— Жадина, — сказал он Тайвину. — Ну хорошо. Тогда ты должен посвятить меня. Сегодня. Здесь. Раз уж ты так любишь посвящать.

— Я посвящу вас, ваше высочество, — сказал Тайвин, — когда закончится война.

— Война закончилась вчера. Мейелис умер.

— Тогда — сегодня.

* * *

Тайвин посвятил принца Эйериса в полдень, на той самой седловине, где умер Мейелис. При всех лордах, при королевской гвардии, при сире Барристане, который стоял в белом плаще с перевязанной рукой и смотрел куда-то в сторону, словно всё это было не для него.

Тайвин говорил те же слова, что и мне. Ровно, без торжества. Воин. Отец. Мать. Дева. Меч на плечи, меч на голову.

— Встаньте, сир Эйерис.

Эйерис встал. Улыбнулся. Обнял Тайвина. Лорды кричали. Королевская гвардия ударила мечами о щиты.

А я стоял на краю толпы и смотрел на строчку в карточке принца. «Скрытая наследственная черта: ???» Три вопросительных знака не изменились. Ни на одну букву.

Тайвин нашёл меня потом. Когда толпа разошлась и лорды пошли к столам, на которых жарилась пиратская козлятина.

— Ты смотрел на принца, — сказал он. — Долго.

— Да, сир.

— Почему?

Потом сказал правду. Не всю. Ту часть, которую можно было сказать.

— Принц, сир, очень похож на человека, который однажды перестанет быть вашим другом.

Тайвин смотрел на меня. На седловину, где Эйерис, смеясь, примерял новые шпоры, и Стеффон Баратеон держал его под локоть, чтобы не упал.

— Все перестают, — сказал Тайвин. Тем же голосом, что вчера. — Рано или поздно.

Он помолчал ещё.

— Война кончилась, сир Аскелад. Я отплываю в Ланниспорт через неделю. Ты — свободен. Твой договор выкуплен, твоя доля выплачена, твой долг… — он чуть заметно замялся, — твой долг ещё не наступил.

— Да, сир.

— Иди куда хочешь. Корми своих людей. Набирай новых. А потом я тебя найду.

— Когда, сир?

— Когда ты мне понадобишься, — сказал Тайвин. — И ни днём раньше.

Он повернулся и ушёл к столам. Прямо, не оглядываясь.

Глава 26. Добыча

Пенто потом принёс мне цифру. Собрал её сам, без моей просьбы, по спискам лордов и по разговорам с мейстерами, и принёс мне на клочке пергамента так, как приносят дурную весть.

[Война на Ступенях. Итог]

Королевское войско и союзники: ~11 000 человек (сведения неполные)

Убито в боях: ~1 400 · Умерло от ран: ~900

Умерло от кровавого поноса, лихорадки и прочих хворей: ~3 100

Хвост войска: не учтён

— Три тысячи сто, сир, — сказал Пенто. — И это только по спискам. В хвосте никто не считал. Мейстер лорда Талли говорит, в хвосте вдвое.

— А у нас?

— От болезней — двое. Из двухсот. Страница сорок вторая.

Мейлиса Чудовищного убил сир Барристан, и про это уже пели в каждом кабаке от Ступеней до Ланниспорта. Про три тысячи сто, которые умерли без штанов, песен не пели. Я сложил клочок вчетверо и убрал в книгу. Между сорок второй и сорок третьей страницей.

* * *

Золото, как выяснилось, весит.

Это знает каждый, кто хоть раз держал в руках кошель. Но кошель — одно. А семьсот сорок драконов в монете шести разных стран — совсем другое. Это три мешка. Каждый тянет, как хороший поросёнок. Их надо где-то держать, кому-то сторожить, а ночью — не спать и слушать, кто ходит мимо шатра.

Семьсот сорок. Двести восемьдесят драконов — доля с казны Девяти. Двадцать — за бухту под Кривым Зубом. Сто пятьдесят — королевская плата за двести дней службы, по оленю в день на копьё, выплаченная наконец казначеем лорда-командующего с таким лицом, будто он платил из собственного кармана. Ещё девяносто — выкуп за пленных с Пёстрой, которых Тайвин отдал нам, чтобы не кормить. И двести — личная доля Тайвина за водные ворота.

— Это много? — спросил Улит, разглядывая мешки.

— Это больше, чем у Хамфа за всю жизнь, — сказал я.

— А у Фреев?

— У Фреев — меньше, чем они тратят за год на свадьбы.

Улит подумал.

— Значит, мы богаче Хамфа и беднее Фреев, — сказал он. — Это хорошо или плохо?

— Это опасно, — сказал Пенто, не поднимая головы от книги. — Богаче Хамфа — значит, есть что красть. Беднее Фреев — значит, некем отбиться.

* * *

Двести от Тайвина принёс Кеван. Сам. В мешке, который он очень бережно держал перед собой обеими руками.

Он поставил мешок у котла. Выпрямился. Посмотрел на Леди Клюв, которая немедленно попыталась клюнуть мешок.

— Брат велел передать, — сказал он.

— Благодарю, милорд.

— Брат велел передать ещё кое-что. — Кеван достал из-за пазухи свиток. Тот самый, я был уверен, что тот самый. Развернул. Прочитал, не меняя голоса: — «Это не жалованье и не доля. Это плата за колодец. Колодец был твой. Ланнистеры платят за чужое».

Он свернул свиток.

— Это всё?

— Всё.

— Он так и сказал — «Ланнистеры платят за чужое»?

— Он сказал «Ланнистеры всегда платят свои долги», — признался Кеван. — Но я подумал, что «за чужое» точнее. Брат не любит неточностей.

Кеван был серьёзен, как всегда. Только в углу рта что-то дрогнуло.

— Милорд, — сказал я. — Вы пошутили.

— Нет, — сказал Кеван. И, помолчав, добавил: — Немного.

Пенто, не поднимая головы от книги, сказал:

— Двести драконов, милорд.

— Я уже пересчитал, — сказал Кеван. — Трижды.

— Тогда я пересчитаю в четвёртый, — сказал Пенто. — Для ровного счёта.

Кеван посмотрел на Пенто с интересом.

— Где ты их находишь? — спросил он.

— На цепях, милорд, — сказал я. — Больше негде.

* * *

Первым пришёл красть свой же.

Ночью на третий день после Пёстрой. Я спал вполглаза — с тех пор как у меня завелись мешки, я вообще спал вполглаза — и проснулся от того, что точка на карте у самого шатра стояла слишком близко и слишком неподвижно. Так стоят те, кто прислушивается.

Я вышел. С кинжалом, босиком, в рубахе. Кольчугу сира Уолдрика надевать было некогда.

У шатра стоял один из новеньких. Из тех тридцати одного, что записались на Кровавом Камне. Звали его Сайрус, из Тироша, знак в книге — звезда с кривым лучом. В руке у него был нож. Не для меня — для верёвок, которыми был зашнурован полог.

Мы смотрели друг на друга, наверное, два вдоха. Потом Сайрус опустил нож.

— Я хотел посмотреть, — сказал он на ломаном общем.

— На что?

— Сколько. — Он кивнул на шатёр. — Все говорят — много. Я хотел знать сколько. Я три года на цепи считал вёсла. Я хотел посчитать золото.

Я смотрел на него. На руки, всё ещё в мозолях от вёсел. На нож. На лицо — молодое, злое и очень усталое.

— Семьсот сорок драконов, — сказал я. — Хочешь посмотреть — заходи. Утром. Через вход. При Пенто. Пенто покажет каждую монету и скажет, какая из них твоя.

Сайрус моргнул.

— Моя?

— Твоя доля за Пёструю — полтора дракона. Твоя доля за Кровавый Камень — дракон и три оленя. Пенто записал. Утром.

Сайрус стоял ещё долго. Спрятал нож за пояс и ушёл. Утром он пришёл через вход, при Пенто. Пенто показал ему каждую монету. Сайрус смотрел на них так, как смотрят на море после трёх лет в трюме.

Но спать спокойнее мне от этого не стало.

* * *

— Тебе нужен банк, — сказал Бринден.

Мы сидели на берегу Кровавого Камня, где флот собирался домой. Галеры одна за другой поднимали паруса — королевские на Королевскую Гавань, дорнийские на юг, ланнистерские на запад, вокруг Дорна, к Ланниспорту. Речники ждали своей очереди: им предстояло плыть на фреевских баржах вверх по Трезубцу, и Бринден сидел на перевёрнутой лодке, пил своё кислое вино и смотрел на море с выражением человека, который очень хотел бы на нём остаться.

— Банк, сир?

— Не смотри на меня так, будто я предложил тебе продать душу. — Бринден протянул мне флягу. — Банк. Железный. Браавосский. Знаешь, что это?

— Знаю, сир. Они дали короне деньги на эту войну.

— Они дают короне деньги на все войны. — Бринден усмехнулся. — И у них здесь, в лагере, есть человек. Его зовут Ферего Престейн. Он сидит в шатре за королевскими галерами и записывает всё, что корона должна Браавосу. А корона должна Браавосу больше, чем ты можешь себе представить, казначей.

— Я могу представить довольно много, сир.

— Больше, — сказал Бринден серьёзно. — Поверь мне. Иди к нему. Отдай ему свои мешки. Он даст тебе бумагу. С бумагой ты сможешь получить свои деньги в любом городе, где у Браавоса есть контора. В Ланниспорте. В Староместе. В Королевской Гавани. Бумагу не украдёшь — без печати и твоего знака она ничего не стоит. А мешки, — Бринден кивнул на мой шатёр, — мешки рано или поздно уйдут.

Я отпил вина. Кислого.

— Почему вы мне это говорите, сир?

Бринден посмотрел на меня поверх фляги.

— Потому что я тебе должен, — сказал он просто. — И потому что если ты доплывёшь до Речных земель с семьюстами драконами в мешках, тебя убьют под Солеварнями. А мне будет скучно без твоих фокусов.

[Бринден Талли]

Мнение о вас: +55 («Должник»)

Совет: «Железный банк» · Ведёт к: Ферего Престейн

* * *

Ферего Престейн оказался худым человеком лет тридцати, в чёрном, с длинным бледным лицом и очень спокойными глазами. Шатёр у него был маленький, без украшений, но с тремя сундуками, окованными железом, и с двумя браавосскими брави у входа. Брави выглядели так, будто им было скучно, и от этого почему-то было страшнее, чем если бы они выглядели злыми.

— Сир Аскелад, — сказал Ферего Престейн, когда я вошёл. Не спросил — сказал. — Садитесь.

Я сел. Пенто встал у меня за спиной с книгой. Ферего посмотрел на него, на книгу, снова на меня.

— Вы привели счетовода, — сказал он.

— Я привёл человека, который знает, сколько у меня денег, — сказал я. — Лучше меня.

Ферего Престейн чуть заметно улыбнулся. Самым краешком рта.

— Это редкость, — сказал он. — Обычно рыцари приходят ко мне с людьми, которые знают, сколько у них долгов.

[Ферего Престейн]

Возраст: 31 · Агент Железного банка Браавоса

Управление: 17 · Интриги: 13 · Дипломатия: 12

Черты: Терпеливый, Честный, Холодный

Мнение о вас: 0 («Неизвестный клиент»)

Управление семнадцать. Я почувствовал себя так, как, наверное, чувствовал себя Мерек, когда впервые увидел карточку Мейелиса. Только у меня не было меча, чтобы схватиться за рукоять.

— Семьсот сорок драконов, — сказал я. — Хочу положить в банк. Получить бумагу.

— Переводное письмо, — поправил Ферего.

— Переводное письмо. На Ланниспорт.

— Почему на Ланниспорт?

— Потому что там у меня друзья, мастер Престейн. Гильдия суконщиков.

Ферего кивнул. Достал лист пергамента, перо, чернильницу. Обмакнул.

— Плата за письмо — два процента, — сказал он.

— Один.

— Два.

— Один, мастер Престейн. За семьсот сорок драконов, которые будут лежать в вашей конторе в Ланниспорте до тех пор, пока я не приду за ними. Это может быть год. Это может быть пять. Вы будете крутить их всё это время. Если бы я вам платил за хранение, вы бы мне платили за пользование.

Ферего отложил перо.

Пенто у меня за спиной затаил дыхание. Брави у входа впервые за всё время перестали скучать.

— Вы знаете, что такое Железный банк, сир Аскелад? — спросил Ферего мягко.

— Знаю. Банк, который всегда получает своё.

— А вы знаете, почему?

— Потому что никогда не торгуется с теми, кто может отказаться, мастер Престейн, — сказал я. — А только с теми, кому некуда деваться. Мне есть куда. Я могу отвезти мешки в Ланниспорт сам. На галере сира Тайвина. Под охраной его латников. Бесплатно. Сир Тайвин, кажется, будет не против.

Ферего Престейн смотрел на меня.

— Полтора, — сказал он.

— Один с четвертью. И письмо на два имени. Моё и Пенто Карраса.

Пенто за моей спиной перестал дышать совсем.

— Зачем на два имени? — спросил Ферего.

— Затем, что если меня убьют по дороге, мастер Престейн, кто-то должен получить деньги моих людей. А Пенто знает, сколько кому.

Ферего взял перо. Снова обмакнул.

— Один с четвертью, — сказал он. — На два имени. — И, не поднимая головы, добавил: — Вы очень странный рыцарь, сир Аскелад.

— Мне это говорят уже второй раз за неделю, мастер Престейн.

— Кто говорил первым?

— Сир Барристан Селми.

Ферего Престейн чуть заметно поднял бровь. Ничего не сказал. Но перо его на мгновение задержалось над пергаментом.

[Переводное письмо Железного банка]

Сумма: 730 драконов с мелочью (за вычетом 1¼%)

Выплата: контора Банка в Ланниспорте · На имя: сир Аскелад, Пенто Каррас

Ферего Престейн → вы: 0 → +10 («Умеет торговаться»)

* * *

Пенто шёл от шатра банкира молча. До самого нашего котла. А у котла сел, положил книгу на колени и смотрел на огонь.

— Ты в порядке? — спросил я.

— Вы написали моё имя, — сказал Пенто, не поворачиваясь. — В браавосском письме.

— Да.

— Три года назад, сир, — сказал Пенто, — магистр Тагарио написал моё имя в книге долгов. Своей рукой. Вместо своего. Шестьсот драконов недостачи, которой не было. — А сейчас вы написали моё имя в письме на семьсот тридцать драконов. Вместо… — Он остановился. — Не вместо. Рядом.

Я ничего не сказал. Я сидел рядом и молчал, потому что это было самое умное, что я мог сделать.

— Сайрус приходил вчера к вашему шатру, — сказал Пенто через некоторое время.

— Знаю.

— Он больше не придёт. Я поговорил с ним. Я сказал ему, что его деньги теперь в Браавосе. И что Браавос никогда ничего не отдаёт тем, кто пытается его обокрасть.

— Это неправда.

— Это полуправда, сир. — Пенто наконец повернулся ко мне. — Мне говорили, сир Тайвин её уважает.

* * *

Принц Эйерис заехал к нам на следующий день. Верхом, в новых шпорах, которые звенели на каждом шагу коня, с тремя молодыми лордами за спиной и Стеффоном Баратеоном, который ехал чуть позади и смотрел на всё с вежливым равнодушием человека, привыкшего ездить за принцами.

— Сир Аскелад! — крикнул Эйерис ещё с дороги. — Так вот где живёт разведчик Тайвина! А где лодки? Я хочу посмотреть на лодки, которые ты украл!

Лодки лежали на берегу вверх дном. Эйерис спешился, обошёл их, постучал по одной костяшками пальцев, засмеялся. Потом увидел Леди Клюв на шатре и засмеялся ещё громче.

— Курица! У твоего отряда есть курица!

— Это Леди Клюв, ваше высочество, — сказал Улит, кланяясь так низко, что чуть не упал. — Она… она с нами с Кровавого Камня.

— Леди! — Эйерис был в восторге. — Стеффон, у них курица — леди! Я хочу, чтобы у меня тоже была курица-леди!

Стеффон Баратеон вежливо улыбнулся.

Эйерис повернулся ко мне. Снял с шеи цепь — золотую, тяжёлую, с маленькими рубинами в звеньях. И протянул.

— Это тебе. За лодки.

Я не взял. Сразу.

— Ваше высочество, это слишком щедро.

— Я щедрый. — Эйерис всё ещё держал цепь. — Все так говорят. Даже отец, а отец никого не хвалит. Бери.

Я взял. Цепь была тёплая от его шеи и весила, на глаз, драконов тридцать.

— Благодарю, ваше высочество.

— А теперь, — сказал Эйерис, — поехали со мной в Королевскую Гавань. Ты и твои вёсла. Мне нужен человек, который знает, где у людей лодки. У отца при дворе — сплошные лодки, и все спрятаны.

Тишина у котла стала очень тяжёлой.

— Ваше высочество, — сказал я осторожно, — у меня отряд. Сто шесть человек. Отряду нужно жалованье. Отряду нужна работа. При дворе…

— При дворе будет работа! Я дам вам работу!

— …и я дал слово сиру Тайвину, ваше высочество, что буду там, где он меня найдёт.

Это было то же самое, что я видел на берегу у меловой воды. Мгновение. Что-то тёмное и быстрое в лиловых глазах.

А потом он снова засмеялся.

— Тайвин! — сказал он. — Опять Тайвин. Всегда Тайвин. Ладно. Оставь цепь себе. Когда Тайвину надоест тебя искать, приезжай. Я не буду искать. Я просто буду ждать.

Он вскочил на коня. Шпоры зазвенели. И уехал, не оглядываясь, а за ним — три молодых лорда и Стеффон Баратеон, который на прощание кивнул мне так, будто извинялся.

[Принц Эйерис Таргариен → вы]

Мнение: +5 → +20 → +10 («Подарил цепь» · «Отказал»)

Плюс двадцать и минус десять за одну минуту. Я никогда не видел, чтобы мнение у кого-нибудь прыгало так быстро.

— Продадим? — спросил Пенто, глядя на цепь.

— Нет, — сказал я.

— Тридцать два дракона, сир. Я посмотрел.

— Нет, Пенто. Это не подарок. Это расписка. Только я ещё не знаю, на что.

* * *

В тот же вечер я наорал на Улита.

Он опрокинул чернильницу. На книгу. На страницу с долями за Кровавый Камень, которую Пенто переписывал набело полдня. Улит стоял над лужей чернил, красный, с тряпкой в руке, и бормотал, что он сейчас, он вытрет, он не нарочно.

А я сорвался. Не знаю почему. Наверное, от трёх мешков золота, от того, что не спал две ночи, от принца с его цепью. Я орал, что он корова, что он ни на что не годен, кроме как жрать и сопеть, что я держу его из жалости, Улитка ты чёртова, Улитка, ползи отсюда.

Улит ушёл. Тихо. Сел у котла спиной ко мне.

Хью ничего не сказал. Пенто молча взял книгу и стал промокать её песком.

Я так и не извинился. Утром сделал вид, что ничего не было. Улит тоже сделал вид. Через три дня он снова пел у котла и рассказывал про курицу. Но «Улиткой» его с тех пор иногда звали в отряде, и он отзывался, и мне каждый раз было паршиво.

А ещё через день я сел играть в кости с Джоссом, потому что был уверен, что разбираюсь в вероятностях. Разбирался. Проиграл четыре дракона. Джосс сказал, что вероятности — это хорошо, но кости у него свои. Я не стал спрашивать, что это значит.

* * *

Наутро я выгнал всех на берег. Всех, кто держался на ногах. Сто шесть человек.

— Что это? — спросил Мерек, глядя, как Тощий и двое гребцов волокут к воде мешки с песком.

— Коса, — сказал я. — Помнишь косу?

Мерек помнил. Все помнили.

— Сорок шагов, — сказал я. — От камня до воды. Мешки — в три ряда. Сколько времени мы их тогда клали?

— Полчаса, — сказал Хью. — Может, больше.

— Это много. Если бы лиссенийцы пошли на десять минут раньше, мы бы стояли без стены. Я хочу, чтобы стена стояла за сто вдохов.

Мерек посмотрел на меня как на дурака.

— Сто вдохов, — повторил он. — Ну. Это сколько мешков?

— Двести шестьдесят. Сто шесть человек. По два с половиной на человека. Двадцать шагов туда, двадцать обратно. Если не толкаться и не орать — успеем.

Первый раз уложили за шестьсот вдохов. Я орал с бочки. Люди толкались, роняли мешки, орали друг на друга, двое подрались из-за того, кто чей мешок уронил. Улит упал с мешком на спине и долго лежал, как жук.

— Шестьсот, — сказал я. — Ещё раз.

Второй раз — четыреста. Третий — триста с лишним.

На четвёртый раз Мерек отобрал у меня счёт. Разбил людей на десятки. Поставил по десятку на каждые четыре шага стены. Каждый десяток носит только свои мешки, только на свой участок. Кто закончил — садится за стену и не мешает соседям.

Двести двадцать вдохов.

— Ну, — сказал Мерек, вытирая пот. — Твой счёт, мой порядок. Сто вдохов не будет. Будет двести.

— Двести, — согласился я.

Хью тем временем занимался своим. Он поставил на воде пустые бочки, на сто пятьдесят шагов, и заставил лучников стрелять по ним не залпом, а каждому в свою, по номерам. Бочки качались на волне. Попадали трое из десяти.

— Мало, — сказал Хью.

— На косе было меньше, — сказал Джосс.

— На косе нам повезло, — сказал Хью. — Второй раз так не повезёт. Ещё колчан. Каждому.

Пенто сидел на перевёрнутой лодке и записывал. Сколько вдохов, сколько мешков, сколько стрел, сколько попаданий. Вечером он принёс мне лист. Ровные столбцы, по дням.

— Зачем? — спросил Мерек, заглядывая.

— Затем, — сказал Пенто, — что через месяц сир спросит, стало лучше или хуже. А «стало лучше» — это не ответ. Ответ — это цифра.

Мерек посмотрел на лист.

— Двое, — сказал он. — Теперь вас двое. Пекло.

Через десять дней стена вставала за сто девяносто вдохов. Лучники Хью попадали пятеро из десяти. Я записал это в книгу отдельной строкой, под заголовком, которого раньше не было: «Учения». Подчеркнул.

* * *

Слухи на войне бегут быстрее приказов. К вечеру того же дня весь лагерь знал, что «мальчишка-рыцарь с вёслами» платит своим людям золотом, держит деньги у браавосцев и пишет имена бывших рабов в банковские бумаги.

А утром у моего котла стояла очередь.

Я сначала не понял, что это. Человек сорок, разных. Речники, которым не хотелось обратно на поля. Дорнийцы, которые пришли слишком поздно, чтобы что-то заработать. Лучники лорда-командующего, которых распустили и которым никто не собирался платить за обратную дорогу. Трое рыцарей-межевиков с плохими конями и хорошими мечами. Пятеро бывших пиратов, которых не повесили только потому, что верёвок не хватило.

— Что это? — спросил я у Мерека.

— Ну. Это, сир, — сказал Мерек, глядя на очередь с выражением человека, который увидел, как у него на пороге лежат сорок подкидышей, — это слава.

— Я не хочу славы.

— Поздно, — сказал Мерек. — Ты сам её купил. На Пёстрой. Лодками.

* * *

Отбирали три дня.

Это было похоже на набор в Красном броде, только в десять раз больше и в сто раз шумнее. Каждый подходил. Называл имя. Я смотрел на карточку. Пенто записывал. Хью смотрел, как человек держит лук. Мерек — как держит копьё.

Первым в очереди стоял рыцарь-межевик. Сир Кворен Лощина, лет сорока, с конём, который был старше половины моего отряда, и щитом, на котором когда-то был нарисован герб, но краска облезла, и теперь там было что-то среднее между совой и капустой.

— Сир Кворен, — сказал я. — Что вы умеете?

— Сидеть в седле, — сказал сир Кворен. — Падать с седла. Снова садиться. Тридцать лет.

— Почему вы хотите к нам?

Сир Кворен подумал.

— Потому что ты платишь, — сказал он честно. — А лорд-командующий — нет. И потому что у тебя есть котёл. Я видел котёл. Котёл — это хорошо. В моём возрасте, сир, начинаешь ценить котлы больше, чем славу.

[сир Кворен Лощина]

Возраст: 42 · Рыцарь-межевик · Доблесть: 12 · Воинское дело: 9

Черты: Честный, Ленивый, Терпеливый

Цель жизни: «Умереть в постели»

Умереть в постели. Лучшая цель для наёмника, какую я видел.

— Принят, — сказал я. — Две доли, как у конного. Котёл — общий.

Сир Кворен кивнул так, будто я подтвердил ему что-то очень важное, и отвёл коня к коновязи. Конь шёл за ним, понурив голову, с выражением существа, которое тоже ценит котлы больше, чем славу.

Брали не всех.

Не брали тех, у кого в карточке было «Жестокий». Даже если доблесть была двенадцать. Хью сказал, что это расточительство. Я сказал, что жестокие — это как гнилое яблоко в бочке. Хью сказал, что в бочке у меня и так сорок гнилых яблок, которых я зачем-то научил считать до трёх. Я сказал, что именно поэтому новых гнилых не надо.

Не брали тех, у кого цель жизни была «Разбогатеть быстро». Таких было на удивление много. Почти каждый пятый.

Брали тех, у кого в карточке было что-нибудь вроде «Вернуться домой с деньгами». Или «Купить землю». Или, у одного седого дорнийского копейщика, «Выдать замуж трёх дочерей».

— Почему его? — спросил Мерек. — Ему за пятьдесят.

— Потому что у него три дочери, Мерек. Человек, которому надо выдать замуж трёх дочерей, не дезертирует и не пропивает долю. Он будет копить. До последнего оленя.

Мерек посмотрел на седого дорнийца. Дорниец, услышав, что про него говорят, расправил плечи и сделал вид, что ему тридцать.

— Ты страшный человек, — сказал Мерек.

— Я казначей.

— Это одно и то же.

[Набор · Кровавый Камень]

Подошло: 163 · Принято: 94 · Отказано: 69

Отряд: 200 человек (в строю 184, раненых 16)

Конные: 26 · Лучники: 41 · Пехота: 83 · Гребцы: 50

Новый статус: «Вольный отряд» → «Вольная компания» · Жалованье в месяц: ~110 драконов

Двести.

Сто десять драконов в месяц. На письме у Ферего Престейна — семьсот тридцать. Семь месяцев, если не будет ни одного контракта. Шесть — если будет весна, а весной работы много. Пять — если я где-нибудь ошибусь.

Я сидел над этой карточкой долго. И чувствовал, как внутри у меня что-то сжимается — не страх, а то, что бывает, когда стоишь на краю высокой крыши и смотришь вниз.

Двести человек. Двести ртов. Двести долей. Четыреста сапог.

И ни одного клочка земли, где их можно было бы поставить.

* * *

Ферего Престейн пришёл ко мне сам. На закате, на пятый день. Без брави. Один.

Это было так неожиданно, что Улит уронил половник в котёл, а Леди Клюв взлетела на шатёр и заорала.

— Мастер Престейн, — сказал я, вставая.

— Сир Аскелад. — Ферего оглядел наш лагерь. Котёл. Курицу на шатре. Двести человек, которые при его появлении замолчали. — Можно с вами поговорить? Наедине?

Мы отошли к воде. Солнце садилось за Пёструю, и меловые обрывы горели розовым, будто их покрасили.

— У вас двести человек, — сказал Ферего. — И семьсот тридцать драконов. И ни одного контракта.

— Вы хорошо считаете, мастер Престейн.

— Это моя работа. — Ферего смотрел на море. — Банк хочет предложить вам контракт.

— Банк не нанимает наёмников, мастер Престейн. Банк нанимает королей.

— Банк, — сказал Ферего, — нанимает тех, кто может получить долг. Иногда это короли. Иногда — нет. — Девять, сир Аскелад, брали деньги не только у пиратов. И не только у Лисса и Тироша. Они брали деньги в Браавосе. Через посредника. Под поручительство одного пентошийского магистра. Магистр поручился. Девять проиграли. Банк хочет свои деньги назад.

— Сколько?

— Четыре тысячи драконов.

— Магистр не платит, — сказал Ферего ровно. — Говорит, что поручительство подделано. Что подпись не его. Что он ничего не знал. Банк знает, что это неправда. Но банку нужен тот, кто докажет, что это неправда. Тот, кто знает, как магистр ведёт свои книги.

Я обернулся.

У котла, в тридцати шагах, сидел Пенто. Над моей книгой. С моим пером. И смотрел на нас.

— Как зовут магистра, мастер Престейн? — спросил я, хотя уже знал.

Ферего Престейн посмотрел на меня спокойными браавосскими глазами.

— Тагарио Неструс, — сказал он.

У котла Пенто положил перо.

Глава 27. Чужие долги

Пенто не спал всю ночь. Я знаю, потому что тоже не спал.

Он сидел у потухшего котла, завернувшись в мой старый плащ, и смотрел на море. Книга лежала у него на коленях закрытая. Перо он сунул за ухо и, кажется, забыл о нём. Леди Клюв устроилась рядом на бревне и время от времени клевала перо, проверяя, не съедобное ли оно. Пенто её не прогонял.

Под утро я сел рядом.

— Не поеду, — сказал Пенто, не поворачиваясь.

— Я ещё не спросил.

— Вы спросите. Я знаю, как вы спрашиваете. Вы сначала накормите, потом дадите выспаться, потом скажете, что выбор за мной, и я сам приду и попрошусь. Не поеду.

— Хорошо.

Пенто наконец повернулся ко мне.

— Хорошо?

— Хорошо, — сказал я. — Не едешь. Останешься здесь с Мереком. Будешь считать.

— А вы?

— А я поеду. Без тебя.

— Без меня вас там съедят за неделю.

— Возможно.

— Вы не знаете города. Не знаете языка. Не знаете, кто кому должен. В Пентосе, сир, все кому-то должны, и это важнее, чем кто кого любит. Вы пойдёте к магистру Тагарио с браавосской бумагой, а он улыбнётся, накормит вас медовыми финиками и через неделю продаст вас лиссенийцам вместе с вашим отрядом. По сходной цене.

— Значит, мне нужен кто-то, кто знает, кто кому должен.

Пенто открыл рот. Закрыл. Посмотрел на меня с таким отвращением, что Леди Клюв на всякий случай перестала клевать перо.

— Вот, — сказал он. — Вот так вы и спрашиваете.

* * *

Он рассказал мне всё к рассвету.

Двенадцать лет Пенто вёл книги в доме Тагарио Неструса. Сначала младшим писарем, потом старшим, потом единственным, кому магистр позволял видеть обе книги.

— Обе? — переспросил я.

— Обе. Белую и чёрную. — Пенто вытащил перо из-за уха и нарисовал им в воздухе два прямоугольника. — Белая книга лежит в конторе. Её показывают другим магистрам, сборщикам пошлин и Браавосу, когда Браавос спрашивает. Там всё чисто. Там Тагарио торгует перцем, шафраном и тирошийским стеклом и платит налоги до последнего гроша. А чёрная лежит в подвале под домом. За тремя дверями. И там записано, сколько он на самом деле получает с рабов, сколько дал Девяти и под какой процент. И кто ещё из магистров дал вместе с ним.

— Кто ещё?

— Трое. Я помню имена. — Я помню все имена.

— Почему он тебя продал?

— Потому что я нашёл недостачу. В чёрной книге. Шестьсот драконов. Один из его сыновей таскал из подвала понемногу, на девок и на кости. Я пришёл к магистру и показал. Я думал, он обрадуется.

— А он?

— А он посмотрел на меня очень долго, сир. А потом сказал: «Пенто, ты слишком хорошо считаешь». И на следующий день недостача уже числилась за мной. Его рукой. Своего сына он продать не мог. А меня мог.

Он сказал это ровно. Таким голосом читают вслух чужой счёт.

— Мне было тридцать восемь, — добавил он. — У меня был дом на улице Ткачей и жена. Жену он тоже продал. За мой долг. Я не знаю куда.

Солнце вставало из моря, красное, и меловые обрывы Пёстрой вдалеке начинали розоветь.

— Если я поеду, — сказал Пенто, — я хочу три вещи.

— Говори.

— Первое. Мой долг в его книге должен быть списан. Не прощён. Списан. Как ошибка, которой не было.

— Хорошо.

— Второе. Если мы найдём, куда он продал Лию, вы её выкупите. Из моей доли. Сколько бы ни стоило.

— Из общей, — сказал я. — Устав. Страница четыре. Выкуп пленных — из общего котла.

Пенто моргнул.

— На странице четыре такого нет.

— Будет. Я сегодня допишу.

— А третье? — спросил я.

— Третье, — сказал Пенто медленно, — когда магистр Тагарио будет стоять перед вами без денег, без чести и без чёрной книги, я хочу, чтобы он узнал меня. Только это. Мне не нужно, чтобы его убили. Мне нужно, чтобы он посмотрел на меня и понял, кто это сделал.

[Пенто Каррас]

Мнение о вас: +40 → +60 («Страница четыре»)

Новая цель жизни: «Чтобы Тагарио меня узнал» (вместо «Выжить»)

* * *

Страницу четыре я дописал в тот же день, после обеда. При всех.

Так у нас было заведено с самого Красного брода: устав меняется только вслух. Я сел на бочку у котла, раскрыл книгу на чистом развороте, и Пенто встал рядом с чернильницей. Двести человек стояли кругом. Те, кто сзади, залезли на телеги.

— «Страница четыре, — прочитал я, записывая. — Если кто-то из компании или его родня, названная в книге, находится в плену или в рабстве, выкуп платится из общего котла. Не больше десяти драконов на голову без совета. Больше — по совету».

— А если родни нет? — крикнул кто-то из гребцов.

— Тогда твоя доля в выкупе идёт в котёл, как у всех.

— А если родня есть, но я её не хочу выкупать? — спросил Джосс. — У меня тёща в Староместе.

Хохотали так, что Леди Клюв снялась с телеги.

— Тёщу, — сказал я, — выкупаем только по совету.

— Тогда по совету — нет, — сказал Джосс.

Пенто записал и это. Мелко, на полях: «Тёща Джосса — по совету». Я заметил, что рука у него дрожит. Не сильно. Чуть-чуть, на хвостике буквы.

Подходили и ставили знаки. Рыба. Якорь. Три палочки. Звезда с кривым лучом. Последним подошёл сам Пенто. Постоял над страницей. И поставил не знак, а подпись. Полную. «Пенто Каррас, сын Хорро». С завитком.

— Первый раз за три года, — сказал он, ни к кому не обращаясь, — пишу своё имя на своей странице.

* * *

Ферего Престейн принимал меня второй раз за неделю и, кажется, не удивился.

— Вы согласны, — сказал он вместо приветствия.

— Я ещё не слышал условий, мастер Престейн.

— Вы согласны, — повторил Ферего. — Иначе вы пришли бы ко мне завтра. Или послезавтра. Люди, которые отказываются, всегда приходят позже.

Пенто за моей спиной издал звук, который у другого человека был бы смешком.

— Условия, — сказал Ферего. — Банк платит вам десятую часть того, что вы вернёте. Четыреста драконов, если вернёте всё. Плюс дорога: корабль до Пентоса и обратно, на наш счёт.

— Пятую часть, — сказал я.

— Десятую.

— Пятую, мастер Престейн. Четыре тысячи, которые вы иначе спишете. Вы их уже спишете, правда? В Браавосе уже знают, что Девяти больше нет. Каждый день, пока долг висит, он стоит вам денег. Я возвращаю вам три тысячи двести драконов, которые сейчас стоят ноль.

— Вы можете не вернуть ничего.

— Тогда вы ничего не платите. Кроме корабля.

— Восьмую, — сказал он.

— Пятую. И ещё одно. Не деньгами.

— Что?

— Когда мы докажем, что книги магистра Тагарио подделаны, вы, мастер Престейн, своей печатью засвидетельствуете это перед магистрами Пентоса. Все долги, записанные в его книгах после того дня, когда он подделал поручительство, становятся сомнительными.

Ферего Престейн посмотрел на меня, потом на Пенто.

— Вас интересует один долг, — сказал он.

— Меня интересует один долг, — согласился я.

— Шестьсот драконов. На имя Пенто Карраса.

Пенто перестал дышать. Я слышал.

— Банк знает всё, сир Аскелад, — сказал Ферего спокойно. — Мы проверили вашего счетовода в тот же день, когда вы вписали его имя в письмо. Банку не всё равно, на чьё имя он выписывает бумаги. — Он взял перо. — Шестую часть. И печать.

— Пятую, и печать, и…

— Шестую, — сказал Ферего, и голос у него впервые стал жёстче. — И печать. И не торгуйтесь дальше, сир. Вы уже получили то, за чем пришли.

Он был прав, и он знал, что я знаю.

— Шестую, — сказал я. — И печать.

[Договор с Железным банком]

Цель: взыскать 4 000 драконов с магистра Тагарио Неструса (Пентос)

Плата: ⅙ взысканного (до ~666 драконов) · Дорога за счёт Банка

Особое условие: свидетельство Банка о подлоге (если подлог доказан)

Ферего Престейн → вы: +10 → +20 («Знает, когда остановиться»)

* * *

— Двести человек в Пентос нельзя, — сказал Мерек.

Мы сидели втроём у котла: я, Мерек и Хью. Тощий варил что-то, что пахло рыбой и обещанием. Улит спал под телегой в обнимку с Леди Клюв.

— Почему?

— Ну. Потому что Пентос, — сказал Мерек, — это Вольный город. А у Вольного города есть правило. Ни одна чужая армия не входит в стены. Пентошийцы сами не воюют. Нанимают других. И очень боятся, что нанятые однажды решат, что город лучше нанимателя. Я там был, — добавил он, заметив мой взгляд. — Давно. Двадцать лет назад. Нас не пустили дальше гавани. Даже пиво приносили на причал.

— Сколько можно провести?

— Охрану купца, — сказал Хью. — Двадцать человек. Тридцать — если купец важный.

— А остальные?

Мерек пожал здоровым плечом.

— А остальные сидят здесь. И едят. Сто десять драконов в месяц.

Я посмотрел на Кровавый Камень. На крепость на холме, где теперь сидели ланнистерские латники, которых Тайвин оставил до прихода королевского гарнизона. Гарнизон обещали прислать к шестой луне. Латникам это не нравилось. Им хотелось домой.

— Мерек, — сказал я. — Сколько человек нужно, чтобы держать Кровавый Камень?

Мерек посмотрел на крепость.

— Сто пятьдесят, — сказал он. — Если не спать.

— А у ланнистерцев сколько?

— Двести. И все хотят домой.

— Значит, — сказал я, — завтра я пойду к сиру Аддаму и предложу ему, чтобы сто восемьдесят человек вольной компании держали Кровавый Камень вместо его латников. До шестой луны. За королевскую плату. Олень в день на копьё. Корона платит. Латники едут домой. Сир Аддам говорит Тайвину, что вопрос решён. А я везу в Пентос двадцать человек и Пенто.

Хью перестал жевать.

— Ты продаёшь нас короне, — сказал он, — чтобы корона кормила нас, пока ты ездишь по своим делам.

— Да.

— И ещё зарабатываешь на этом.

— Сто восемьдесят оленей в день, Хью. Это больше, чем нам нужно. Разница — в котёл.

— Он опять, — сказал Мерек.

— Опять, — согласился Хью.

— Кто будет командовать здесь? — спросил я.

— Ты спрашиваешь меня? — сказал Мерек.

— Спрашиваю.

Потом сказал:

— Я и сир Кворен. Он будет сидеть на стене и говорить, что всё хорошо. А я буду делать так, чтобы было хорошо.

* * *

Сир Аддам согласился через четверть часа. Ему и самому хотелось домой.

[Контракт · Кровавый Камень]

Заказчик: корона (через сира Аддама Марбранда) · Срок: до конца шестой луны 260 г.

Гарнизон: 180 человек (Мерек, сир Кворен Лощина)

Плата: 180 оленей в день · Остаток в котёл: ~60 драконов в месяц

* * *

Первую выплату гарнизону мы сделали на следующий день. А ещё через день у Кровавого Камня бросил якорь лиссенийский ког с розовыми парусами.

Что это за ког, мне объяснять не пришлось. Объяснил весь гарнизон — криком. Сто восемьдесят глоток, свистом, с камней, со стен, с причала. Кто-то от счастья упал в воду. Его вытащили, и он полез на причал снова.

С кога спустили лодку. В лодке сидела хозяйка — полная женщина лет пятидесяти, в зелёном шёлке, с выбеленным лицом и зубами, крашенными чем-то чёрным. С ней две служанки и бочонок. Она поднялась на причал, огляделась и безошибочно пошла ко мне. Не к Мереку, не к сиру Кворену. Ко мне — мальчишке с книгой.

— Капитан, — сказала она на общем языке с мягким лиссенийским выговором. — Мои девушки чистые. Каждую смотрит мейстер. Пять оленей за ночь, три за час. Капитану — бесплатно. Лучшую.

Сзади кто-то заржал. Потом заржали все.

— Нет, — сказал я.

— Двух?

— Нет.

Хозяйка подняла выщипанную бровь. Посмотрела на Мерека. Мерек пожал плечами.

— Он у нас книжный, — сказал Мерек. Это он у Хью подхватил. Я ему этого не простил.

Хозяйка решила, что я торгуюсь, и в итоге мы договорились о другом. Ког стоит у Кровавого Камня пять ночей. Девушек на берег не пускать. Наши ездят на ког сами, на своей лодке, по десять человек, по очереди, которую ведёт Пенто. Кто вернётся пьяным до драки — неделю чистит отхожие ямы. А с кога компании — один олень с каждого гостя, за стоянку.

Пенто записал: «Стоянка судна. Прочее». Посмотрел на меня.

— Бухгалтерия, сир, — сказал он. И покраснел до ушей.

Сам я пять ночей сидел на камне над причалом с книгой. Смотрел, как лодка ходит туда и обратно. С кога доносились музыка, смех и иногда визг, и ветер нёс оттуда жареное мясо, пролитое вино и что-то кислое, человеческое. Утром лодка привозила наших — помятых, счастливых, вонючих, без денег.

Улит вернулся с подбитым глазом и без сапог. Сказал, что сапоги проиграл. Глаз — тоже.

— Сир, — сказал он мне, садясь рядом на камень, когда протрезвел. — Ты ж не монах. Не септон. Чего ты?

Я не знал, как ему сказать. Что мне шестнадцать, а внутри — тридцать с лишним, и эти тридцать с лишним выросли там, где у тебя в кармане презерватив, в аптеке антибиотики, а в ванной горячая вода. Что я видел, как хозяйка мейстера «смотрела» своих девушек: никак. Что у одной девушки на шее, под пудрой, были те же болячки, что у Толстой Мэгги в Солеварнях. Что «чистые» тут значит «не прямо сегодня».

— Улит, — сказал я. — Через две луны у тебя может начать гореть, когда ссышь.

Улит подумал.

— Ну, — сказал он, совсем как Мерек. — Это ж через две луны.

Через две луны у семерых началось. Я записал их в книгу отдельно и платил им лечение не из фонда раненых, а из их же жалованья. По два гроша в неделю. Мерек сказал, что это справедливо. Улит сказал, что я живодёр. Улита в списке, к его собственному удивлению, не оказалось.

[Гарнизон Кровавого Камня]

Дисциплина: 61 → 58 («Плавучий дом») · Мораль: 54 → 72

Доход компании: +4 дракона 12 оленей («Стоянка судна»)

* * *

Вечером я сел писать Тайвину.

Писать ему было трудно. Тайвин не любил длинных писем. Он не любил и коротких, если в них не было дела. Я испортил три листа. На четвёртом вышло так:

«Сир. Компания держит Кровавый Камень по договору с сиром Аддамом до конца шестой луны. Я уехал в Пентос по делу Железного банка. Вернусь до срока. Если понадоблюсь раньше — Мерек знает, где меня искать. Ваш долг я помню. Аскелад».

— «Ваш долг», — прочитал Пенто через моё плечо. — Это неправильно, сир. Долг ваш, а не его.

— Я знаю.

— Тогда почему…

— Потому что сир Тайвин прочитает это два раза, — сказал я. — В первый раз подумает, что я ошибся. Во второй — что нет. И будет думать, кто кому должен, до самого Ланниспорта.

Пенто посмотрел на меня тем же взглядом, что и в первый день, на берегу у Кривого Зуба. Будто прикидывал, какой я монеты.

— Вы очень опасный человек, сир, — сказал он.

— Я казначей.

— Мерек говорил, что это одно и то же.

Письмо ушло с ланнистерской галерой на рассвете. Кеван взял его, повертел, посмотрел на печать — у меня не было печати, и я капнул воском и прижал большим пальцем — и сказал:

— Тебе нужен герб.

— Мне нужна земля, милорд. Герб потом.

— Брат говорит, что наоборот, — сказал Кеван. — Сначала герб. Тогда земля сама приходит.

— К вашему брату — может быть.

Кеван почти улыбнулся. И убрал письмо за пазуху, к своему вечному свитку.

Улит в это время договаривался с Тощим о курице.

— Она поедет со мной, — говорил Улит.

— Она останется, — говорил Тощий. — Она несётся. Через день по яйцу. Это в котёл.

— Она леди! Леди не несутся в котёл!

— В книге она курица, — сказал Пенто, проходя мимо.

Леди Клюв осталась на Кровавом Камне. Улит прощался с ней дольше, чем с Мереком.

* * *

Сир Бринден уходил на следующее утро. Фреевские баржи пришли за речниками ещё затемно, и на берегу стоял гвалт. Шестьсот человек грузили на сорок барж то, что осталось от их похода: котлы, раненых, бочки и пиратских коз.

Он нашёл меня сам. Слез с коня у нашего котла, отказался от похлёбки, взял сухарь.

— Слышал, ты едешь в Пентос, — сказал он.

— Да, сир.

— За браавосскими деньгами.

— За чужими, сир. Браавосские они станут, когда я их привезу.

Бринден хмыкнул. Погрыз сухарь.

— У меня там нет друзей, — сказал он. — В Пентосе. У Талли там вообще никого нет. Мы речные. Море нам не по карману. Но если тебе когда-нибудь понадобится Риверран, казначей, пиши мне. Не брату. Не отцу. Мне. Я отвечу.

— Почему, сир?

— Потому что я тебе должен шестьсот человек, — сказал Бринден. — А я не люблю долгов. Особенно таких, которые нечем отдать.

Он протянул руку. Я пожал. Ладонь у него была жёсткая, в мозолях от поводьев.

— И вот что, — сказал Бринден, уже садясь в седло. — Пентошийцы улыбаются, когда врут. Браавосцы не улыбаются никогда. Не знаю, что хуже. Узнаешь — напиши.

И уехал к баржам, не оглядываясь, а за ним поскакал его знаменосец с форелью, и форель на знамени хлопала на ветру.

* * *

Браавосский корабль назывался «Сестра Морского Лорда». Он был длинный, чёрный и очень чистый. На палубе не валялось ни одной верёвки, а матросы ходили босиком и говорили тихо. Капитан, седой браавосец с серебряной серьгой, оглядел мою двадцатку и спросил на ломаном общем, кто из нас купец.

— Он, — сказал я и показал на Пенто.

Пенто вздрогнул.

— Я?

— Ты. Ты знаешь, как разговаривают пентошийские купцы. Ты знаешь, какие у них шутки и какое вино. А я — твой охранник. Рыцарь на жалованье. В Пентосе это никого не удивит.

— А они? — Пенто кивнул на двадцатку.

Двадцатка была такая. Хью, потому что без Хью я не ходил никуда, где могут стрелять. Джосс, потому что за ним ходил Хью. Улит, потому что Улита нельзя было оставить: он бы обиделся. Сайрус из Тироша, который говорил на четырёх языках и знал, как выглядит пентошийская тюрьма изнутри. Четверо бывших гребцов, которые сами попросились: у каждого был кто-то, проданный в Пентос. Сир Кворен прислал двух своих конных, потому что «рыцарь без конных — это не рыцарь, а разведчик». И ещё десять — самые спокойные, самые некрасивые и самые незаметные, каких выбрал Мерек.

— Они — твоя охрана, — сказал я. — Пентошийский купец с охраной. Самая обычная вещь на свете.

— Я не купец, — сказал Пенто. — Я беглый должник.

— Был. Сейчас у тебя в кармане письмо Железного банка на твоё имя. Ни у одного беглого должника в Пентосе такого письма нет.

Пенто нащупал письмо через ткань куртки. Подержал руку на нём. Убрал.

* * *

Через Узкое море шли пять дней.

Первые два я провёл у борта. Меня рвало. Улит стоял рядом и рассказывал, как его в детстве укачивало на мельничном колесе, и это не помогало. На третий день я встал, съел сухарь, и сухарь остался внутри. Это я счёл победой.

Короче, если кто-то вам скажет, что морская болезнь проходит, если смотреть на горизонт, — плюньте ему в глаза. Я смотрел на горизонт два дня. Горизонт смотрел на меня и качался. А Улит, между прочим, за эти два дня съел свою порцию, мою порцию и половину порции Джосса, которого тоже рвало, только тише, по-лучницки, с достоинством.

На третью ночь я нашёл Хью на корме. Он стоял у борта и смотрел на воду, чёрную, с белыми гребешками.

— Ты не спрашивал, хочу ли я ехать, — сказал он, не оборачиваясь.

— Не спрашивал.

— Почему?

— Потому что ты бы сказал «нет», а потом поехал. Я решил сэкономить время.

Хью хмыкнул.

— Мне сорок три года, — сказал он. — Я тридцать лет стреляю за чужие деньги. Видел Королевскую Гавань, видел Дорн, видел Стену издали. Пентос не видел. — Знаешь, почему я хожу за тобой?

— Почему?

— Потому что с тобой не скучно, — сказал Хью. — И потому что у тебя в книге записано, сколько мне должны. За тридцать лет у меня это было впервые. — Он сплюнул за борт. — А теперь иди спать. На тебя смотреть страшно. Зелёный весь.

Сайрус из Тироша нашёлся у мачты. Он рассказывал двум гребцам о пентошийских тюрьмах так подробно и с таким удовольствием, что гребцы слушали молча и не перебивали.

— Самая плохая, — говорил Сайрус, — у Красных ворот. Там кормят раз в два дня. Но это ничего. Хуже — у Солёной гавани. Там не кормят вообще. Там продают. Утром посадили, вечером уже на корабле в Лисс. Говорят, у магистров там свой человек. Платишь ему — и любого должника, какого хочешь, сажают к Солёной гавани.

— А ты откуда знаешь? — спросил один гребец.

— Я там сидел, — сказал Сайрус. — Один вечер.

На четвёртый день Пенто начал учить меня пентошийскому.

— «Доброго вам дохода», — говорил он. — Так здороваются. Не «добрый день». Дохода. Если пентошиец желает вам доброго дня, значит, он собирается вас обмануть.

— А если доброго дохода?

— Тогда он тоже собирается. Но хотя бы честно в этом признаётся.

На пятый день на горизонте показался Пентос. Сначала стены — толстые, красного кирпича. Потом башни. Крыши — зелёные, медные, позеленевшие от морского воздуха. Над гаванью стояли мачты. Сотни. Больше, чем я видел в Ланниспорте.

Карта открылась, как только город вошёл в радиус. И я увидел.

Не армию. Армий в Пентосе не было. Были тысячи точек. Серые, мелкие. Обычные люди. Ни одной метки, ни одного знамени. Только на северной стороне, в квартале у холма, — небольшое тёмное пятно. Тридцать человек. Охрана.

— Пенто, — сказал я тихо. — Где живёт Тагарио?

— На северном холме. У Садов Шафрана. — Пенто стоял у борта рядом и смотрел на город с лицом, по которому ничего нельзя было прочитать. — А что?

— У него тридцать человек охраны.

— Раньше было десять.

— Теперь тридцать.

— Значит, он знает, — сказал он.

— Что знает?

— Что Девяти больше нет. И что Браавос придёт за деньгами. — Пенто повернулся ко мне. — Он ждёт, сир. Он нас ждёт.

* * *

Гавань Пентоса пахла перцем. Это было первое, что я заметил, когда сошёл на причал. Перцем, смолой, гнилыми апельсинами и ещё чем-то сладким. Пенто сказал потом, что это благовония из Юнкая, которые жгут в домах удовольствий у гавани, чтобы матросы шли на запах. Причалы были каменные, с бронзовыми кольцами. На бочках сидели менялы с весами. Мальчишки-носильщики хватали тюки, не спрашивая, и потом требовали плату за то, что уже отнесли. Улит отбил у одного свой мешок и долго ругался ему вслед на трёх языках, из которых знал только один.

В гавани у ворот стояли стражники. Шестеро, в лёгких кольчугах, с длинными пиками и кислыми лицами людей, которые весь день записывают приезжих. За ними сидел писец под навесом, с книгой.

— Имя, — сказал писец, не поднимая головы. — Откуда, зачем, на сколько.

Пенто шагнул вперёд. Я видел, как у него дрогнула спина. Но голос был ровный.

— Пенто Каррас. Из Вестероса. По торговым делам. На месяц.

Писец начал писать. Остановился. Поднял голову.

Посмотрел на Пенто. Потом в книгу. Перевернул страницу назад. Ещё одну. Ещё. Нашёл что-то. Провёл по строчке пальцем.

— Пенто Каррас, — прочитал он медленно. — Сын Хорро. Счетовод. Улица Ткачей.

— Да, — сказал Пенто.

Писец поднял руку. Шестеро стражников у ворот разом опустили пики.

— Беглый раб магистра Тагарио Неструса, — сказал писец. — Взять.

Интерлюдия. Лев и галка

Утёс Кастерли. Тайвин Ланнистер

Тайвин Ланнистер не любил смех.

Не весь, разумеется. Смех ребёнка на дворе, смех солдат у костра, смех купцов, которые ударили по рукам и довольны сделкой, — всё это он мог вынести. Это был просто звук. Шум жизни, которая идёт своим чередом и никого не задевает.

Он не любил другой смех. Тот, что начинается за спиной. Тихий, короткий, сдавленный — тот, который стихает, когда ты оборачиваешься, а потом, когда отворачиваешься, начинается снова. Тайвин знал этот смех с восьми лет. Тогда он впервые услышал его во дворе Утёса, когда отец, лорд Тайтос, пообещал одному из своих рыцарей деревню, которая уже была обещана другому, и оба рыцаря приехали в один день за одной деревней. Отец смеялся вместе с ними. Рыцари смеялись. Слуги смеялись. А потом, когда отец ушёл обедать, Тайвин услышал, как один из рыцарей сказал другому у конюшни: «Ну и лев. Котёнок». И второй засмеялся.

Тайвину было восемь. Он стоял за углом конюшни и запоминал лица. Обоих рыцарей он потом нашёл в книге отцовских долгов. Оба были должны Утёсу. Ни один не платил.

С тех пор он запоминал всё.

* * *

Письмо от мальчишки пришло с ланнистерской галерой утром, вместе с донесениями из Ланниспорта, отчётом мейстера о запасах зерна и тремя прошениями к отцу, которые отец не станет читать.

Тайвин разобрал почту так, как разбирал её каждое утро последние шесть лет. Сначала то, что требовало решения сегодня. Потом то, что требовало решения на этой неделе. Потом то, что не требовало решения никогда, но о чём следовало знать. Прошения к отцу он прочитал сам и разложил по кучкам: одно — отказать, одно — удовлетворить, но вдвое меньше, чем просят, одно — передать сиру Аддаму, потому что там речь шла о его кузене. Отец подпишет все три не глядя, если положить их перед ним после обеда, когда он выпьет.

Письмо мальчишки он оставил напоследок.

Это было неправильно. Тайвин знал, что это неправильно. Письмо было коротким, срочного в нём не было, и по всем правилам оно шло во вторую кучку. Но он оставил его на конец, как ребёнок оставляет на конец самый сладкий кусок пирога, и это его раздражало. Не письмо. Он сам.

Печати на письме не было. Был комок воска, придавленный большим пальцем. На воске остался отпечаток: петля, завиток и шрам поперёк подушечки. Тонкий, прямой. Старый. Нож или край монеты.

Тайвин отметил шрам и отложил мысль о нём. Он не знал, зачем ему это. Он просто запоминал.

«Сир. Компания держит Кровавый Камень по договору с сиром Аддамом до конца шестой луны. Я уехал в Пентос по делу Железного банка. Вернусь до срока. Если понадоблюсь раньше — Мерек знает, где меня искать. Ваш долг я помню. Аскелад».

Он прочитал дважды. Как мальчишка, видимо, и рассчитывал.

«Ваш долг».

В первый раз он подумал, что мальчишка ошибся. Во второй — что нет. В третий раз он не стал читать: и без того было ясно, что мальчишка хотел, чтобы он думал об этом. А раз мальчишка этого хотел, думать об этом Тайвин не собирался. Это была игра, в которую Тайвин не играл никогда: позволить кому-то другому решать, о чём ему думать.

И всё же он думал.

* * *

— Читал? — спросил Тайвин, не поднимая головы.

Кеван стоял у двери. Как всегда, со свитком под мышкой. Свиток был один и тот же уже третий месяц: опись оружейной Ланниспорта, которую Тайвин поручил ему составить и которую Кеван переписывал, потому что каждый раз находил ошибку. Тайвин знал об этом. Не говорил. Пусть переписывает. Человек, который ищет ошибки в собственной работе, однажды научится не делать их вовсе.

— Нет, брат.

— Врёшь.

Кеван покраснел. Шестнадцать лет, а краснел, как девица на первом балу. Тайвин считал, что это надо из него выбить. Отец считал, что это мило. Отец вообще считал милым всё, что Тайвин считал опасным, и опасным всё, что Тайвин считал необходимым. Это было их единственное устойчивое согласие: они никогда ни в чём не соглашались.

— Читал, — признал Кеван. — По дороге. Печати же не было. Я подумал…

— Ты подумал, что раз печати нет, письмо не тайное.

— Да.

— Печати нет, потому что у него нет печати. У него нет герба. Он рыцарь четыре месяца. — Тайвин отложил письмо. — Ты должен был это понять. Человек без печати не может запечатать письмо. Значит, он доверил его тебе. Лично. Это и есть печать.

Кеван покраснел ещё сильнее.

— Я не подумал.

— Теперь подумаешь. — Тайвин откинулся в кресле. — Ну и что думаешь о письме?

Кеван помялся. Тайвин ждал. Он ценил в брате эту медлительность. Кеван думал прежде, чем говорить, а это умели немногие. Половина знаменосцев отца не умела и этого, а вторая половина думала, но не о том.

— Думаю, он ошибся, — сказал Кеван наконец. — В конце. «Ваш долг». Должно быть «мой долг». Это он тебе должен. Ты же его посвятил.

— Он не ошибся.

— Тогда…

— Тогда он хочет, чтобы я думал, кто кому должен, пока он в Пентосе. Чтобы я о нём не забыл.

— И ты будешь думать?

Тайвин не ответил. Встал, подошёл к окну.

Окно его кабинета смотрело на море. Внизу, под Утёсом, лежал Ланниспорт — крыши, гавань, мачты, дым из труб, — а дальше, до самого горизонта, вода. Серая, весенняя, с белыми гребнями. Где-то там, за Дорном и Ступенями, был Пентос. И в Пентосе мальчишка шестнадцати лет торговался с Железным банком так, будто родился в Браавосе.

* * *

Тайвин не любил людей, которых не понимал. Их было немного, и он мог бы перечислить их по пальцам одной руки.

Отец был понятен. Добрый, слабый, смешливый человек, который не умел отказывать и раздавал то, что принадлежало не ему, а дому. Тайвин понял его в десять лет и с тех пор не находил в нём ничего нового.

Дядя Джейсон был понятен. Жадный, но трусливый, а потому неопасный. Он брал у отца деньги и не возвращал, но брал понемногу, так, чтобы никто не стал считать. Тайвин считал. У него была отдельная страница для дяди Джейсона. За шесть лет — девятьсот сорок драконов.

Король Джейехерис был понятен. Больной, усталый, напуганный человек, который хотел тишины и не мог её получить. Он сидел на Железном троне, как на постели больного, и ждал, когда сможет с него встать.

Принц Эйерис…

Принц Эйерис был понятен до последнего времени. Тайвин знал его с двенадцати лет, со двора в Королевской Гавани, где их, мальчишек, держали вместе: наследника наследника, пажа из Утёса и Стеффона Баратеона, который тогда был младше всех и ходил за ними хвостом. Эйерис был весёлый, щедрый, тщеславный. Он любил, когда его хвалили, и ненавидел, когда хвалили других. Он смеялся над тем же, над чем смеялись все, только громче. Тайвин знал, куда нажать, чтобы Эйерис засмеялся, и куда — чтобы надулся. Дружба с ним была делом простым: хвали, не спорь при людях, спорь наедине, никогда не будь лучше его в том, что он считает своим.

Тайвин так и делал. Двенадцать лет. И ни разу не ошибся.

На Пёстрой, на меловом берегу, мальчишка посмотрел на Эйериса так, как будто увидел у него на лбу надпись. И потом, когда Тайвин спросил, сказал: «Принц очень похож на человека, который однажды перестанет быть вашим другом».

Тайвин ответил: «Все перестают». Ответил, потому что это была правда, и потому что ничего другого говорить не следовало.

Но ночью в шатре он долго не мог уснуть.

Не из-за Эйериса. Из-за мальчишки. Мальчишка не просто высказал догадку — догадки высказывали многие, это стоило недорого. Мальчишка сказал это так, как говорят о вещи, которую знают. Как мейстер говорит о том, что у больного лихорадка. Без тени сомнения.

Тайвин перебрал всё, что знал о нём. Перебирал не впервые.

Родился в Речных землях, в деревне под названием Кривой Брод, в семье пахаря. Ушёл из дома в семь лет. Прибился к сиру Ормонду Риверсу, бастарду Бракенов. Конюх, потом казначей. В двенадцать лет вёл книгу наёмного отряда без единой ошибки — это Тайвин знал от гильдии суконщиков, у которой были с отрядом дела. В тринадцать — выкупил чужой долг Тарбеков за десятую часть цены, когда все считали этот долг мёртвым. В четырнадцать — взял Галочью башню у сира Уолдрика Грея, которого Утёс не мог выкурить пятнадцать лет. В пятнадцать — держал косу на Кровавом Камне с сотней наёмников против двухсот пиратов. В шестнадцать — колодец, засада у каменоломни, лодки на Пёстрой.

И везде — одно и то же. Мальчишка знал то, чего не мог знать. Где сидит засада. Сколько человек за холмом. Когда пойдут лодки.

У Тайвина было три объяснения, и ни одно ему не нравилось.

Первое: мальчишке кто-то сообщает. Чей-то шпион. Чей — неизвестно. Бракенов? Слишком бедны и слишком прямолинейны, у них нет такой сети. Таргариенов? Тогда он не стал бы отказывать Эйерису. Браавоса? Возможно. Банк проявлял к нему подозрительный интерес. Но Банк не стал бы тратить шпиона на войну с пиратами, где у Банка не было ничего, кроме долга короны, который корона и так платила.

Второе: у мальчишки есть дар. Зелёные сны, как у древних Старков. Колдовство, как у Блэквудов, если верить сказкам. Тайвин не верил сказкам. Но он верил фактам, а факты были такие, что сказки начинали выглядеть разумнее.

Третье: мальчишка просто очень, очень хорошо считает. Видит то, что видят все, только быстрее, и делает выводы, которые сделал бы любой, кто умеет думать. И это было хуже всего. Потому что тогда выходило, что все остальные — лорд-командующий, Бринден Талли, Леффорды, Пайперы, сам Тайвин — просто не умеют думать.

Сам Тайвин.

Тайвин не любил людей, которые видят больше, чем он. Он знал за собой эту нелюбовь и не считал её недостатком. Тот, кто видит больше тебя, однажды увидит что-то, что ты предпочёл бы спрятать.

И при этом — вот что было хуже всего — он не мог не признать, что мальчишка полезен. Колодец на Кровавом Камне. Засада у каменоломни. Лодки на Пёстрой. Казна Девяти в бочках из-под солонины. Четыре тысячи драконов, которые Банк получил с пентошийского магистра. Каждый раз — то, чего не видел никто.

Полезный человек, которого не понимаешь, похож на меч без ножен. Его можно носить. Но однажды порежешься.

* * *

— Брат, — сказал Кеван от двери. — Можно спросить?

— Спроси.

— Зачем ты его посвятил?

Тайвин отвернулся от окна. Кеван стоял, как всегда, прямо, держа свиток, и смотрел на него с тем выражением, которое Тайвин видел у брата всё чаще. Не страх. Не восхищение. Что-то вроде желания понять.

Это было хорошее выражение. Тайвин решил ответить честно.

— Отец посвящает всех, кто ему нравится, — сказал он. — Тех, кто рассмешил его за ужином, кто подарил ему хорошую лошадь, кто похвалил его вино. Его рыцари ничего не стоят. Половина не держит слово, вторая — меч. Когда я стану лордом, мне понадобятся рыцари, которые стоят своих шпор. Пока у меня таких двое. Сир Аддам и ты, когда тебя посвятят.

— А он — третий?

— Он — первый, которого посвятил я. Не отец. Все знают, чьи рыцари отцовские. Теперь все будут знать, какой — мой.

— Только поэтому?

Кеван был упрям. Это Тайвин тоже ценил.

— Нет, — сказал Тайвин. — Ещё потому, что если бы не посвятил его я, через год его посвятил бы Эйерис. Ты видел, как принц на него смотрел на Пёстрой. Он хотел его себе. Как хочет любую игрушку, которая есть у меня, а у него нет. Если бы Эйерис его посвятил, мальчишка смотрел бы в сторону Королевской Гавани. А не в мою.

Кеван открыл рот. Закрыл. Потом сказал, медленно, удивлённо, словно сам не верил:

— Ты его боишься.

Тайвин смотрел на брата.

Шестнадцать лет. Краснеет, переписывает опись, ищет ошибки. И увидел то, чего не увидел бы никто при дворе. Тайвин почувствовал что-то, похожее на гордость, и тут же отложил это чувство. Гордость за брата была роскошью, а роскошь Утёс сейчас позволить себе не мог.

— Я ничего не боюсь, — сказал он. — Я считаю.

* * *

После полудня он пошёл к отцу.

Лорд Тайтос сидел в Малом зале, в кресле у камина, с кубком в руке и с собакой у ног. Собаку звали Лев. Отец назвал её так, потому что, как он говорил, «хоть кто-то в этом доме должен рычать». Собака была старая, жирная и не рычала никогда.

Рядом с отцом сидел лорд Фарман с Прекрасного острова. Пили. Смеялись. Фарман рассказывал что-то про своего мейстера, который упал в колодец, и отец смеялся так, что вино плескалось из кубка.

— Тайвин! — Отец увидел его, раскинул руки. — Сынок! Иди сюда, послушай, Фарман рассказывает…

— Отец. Мне нужно поговорить. Наедине.

Улыбка у отца поползла вниз. Не сразу. По кусочку. Тайвин видел это с детства и всегда думал, что это похоже на то, как тает воск на свече: медленно, но если смотреть, видно.

Лорд Фарман встал. Поклонился. Тайвин заметил, как он, уходя, обменялся взглядом с кем-то из слуг у двери, и как слуга чуть улыбнулся. Запомнил слугу. Его звали Аллард. Он служил в Малом зале четыре года и, судя по новым сапогам, получал больше, чем ему платил Утёс.

— Что опять? — спросил отец, когда дверь закрылась. Не зло. Устало. Как человек, которого опять зовут работать, когда он только сел отдохнуть.

— Рейны, отец.

— Ах, Рейны. — Отец махнул рукой. Вино снова плеснуло. — Роджер опять не заплатил?

— Роджер не платит третий год. Восемь тысяч драконов. И Тарбеки — четыре. Леди Эллин в прошлую луну купила у мирийских ткачей гобеленов на триста драконов. На наши деньги.

— Ну, Тайвин. Гобелены. Пусть порадуется. Эллин всегда любила красивое.

— Отец. Роджер Рейн на прошлой неделе сказал в таверне в Ланниспорте, при свидетелях, что лев Утёса теперь мяукает.

Отец засмеялся.

Тайвин стоял у камина и смотрел, как отец смеётся. Тайтос Ланнистер смеялся искренне, от души, откинув голову назад, как смеются над хорошей шуткой. Мяукает! Это было смешно. Отец всегда умел ценить хорошую шутку, даже если шутили над ним.

— Отец, — сказал Тайвин, когда смех стих. — Над этим смеётся весь Ланниспорт.

— Ну и пусть смеются. — Отец отпил вина. — Смех ещё никого не убил, сынок.

— Смех убивает дома, отец. Медленно. Сначала над тобой смеются. Потом тебе перестают платить. Потом перестают слушаться. Потом приходят за твоими землями. — Тайвин говорил ровно, без нажима. Нажим отец не любил: от нажима он начинал упрямиться. — Я хочу, чтобы ты написал Роджеру. Строго. С требованием уплаты. С датой. И с тем, что будет, если он не заплатит.

— А что будет?

— Мы придём и возьмём.

Отец смотрел на него поверх кубка. Не с гневом — Тайтос не умел гневаться. С грустью.

— Тайвин, — сказал он. — Мальчик мой. Рейны — наши знаменосцы. Триста лет. Мой дед ходил на свадьбу к их деду. Я с Роджером в детстве удил рыбу в Кастамере. Нельзя приходить и брать у знаменосцев. Знаменосцы — это семья.

— Семья, которая не платит три года.

— Заплатят. Они всегда платили. Просто сейчас у них трудности.

У Рейнов не было трудностей. У Рейнов были серебряные шахты, которые давали больше, чем шахты Утёса. Тайвин знал цифры. Знал до гроша. Мог назвать их отцу прямо сейчас. Но знал и другое: если назвать отцу цифры, отец обидится. Он не любил, когда сын знает о его делах больше, чем он сам. А это случалось всё время.

— Хорошо, отец, — сказал Тайвин. — Тогда хотя бы не прощай им долг.

Отец отвёл глаза.

Тайвин понял сразу. Он умел понимать отца по глазам лучше, чем по словам.

— Отец. Ты что-то подписал.

— Ну…

— Что ты подписал?

— Эллин написала. — Отец поставил кубок. Неловко, мимо подлокотника, и кубок звякнул о каменный пол. Собака Лев подняла голову и опустила обратно. — Очень милое письмо. Про то, что в шахтах обвал, что рудокопы болеют, что зима была тяжёлая. Она просила отсрочку. На два года. Я дал. — Отец посмотрел на сына почти виновато. — Ну что я, зверь? У них обвал.

Обвала не было. Тайвин знал это от сира Аддама, у которого кузен служил на рудниках Тарбеков. Шахты работали на полную. Серебро шло в Пентос. Обратно шло пентошийское золото — лёгкое, перелитое. На что — Тайвин пока не знал. Но догадывался.

Он стоял у камина и не говорил ничего. Это было лучшее, что он мог сделать. Если бы он заговорил, он сказал бы отцу то, что думал. А то, что он думал, нельзя было говорить лорду Утёса. Даже если лорд Утёса был твоим отцом. Особенно если.

— Хорошо, отец, — сказал он наконец. — Тогда ещё одно.

— Да?

— Галочья башня.

Отец оживился. С облегчением. Галочья башня была приятнее Рейнов.

— Ах да! Башня! Я её обещал… — Он нахмурился, вспоминая. — Кому же я её обещал? Сиру Гарту Престеру. И Фарману, его младшему. И ещё кому-то. Ну, кому-нибудь.

— Трём людям, отец.

— Трём, — согласился отец. — Ну, пусть сами решат. Пусть сразятся, что ли. На турнире. Кто победит, тому и башня! — Он засмеялся снова. — Вот будет весело!

— Отец, — сказал Тайвин. — Если через год к тебе придёт человек и принесёт твои расписки. Твои собственные долги. На девятьсот драконов. И попросит за них башню. Ты дашь?

Отец смотрел на него, не понимая.

— Какие расписки?

— Неважно. Если принесёт. Дашь?

— Ну, если он принесёт мне мои расписки… — Отец подумал. — Это было бы очень мило. Мне никто никогда не возвращает расписки. Мне только приносят новые. — Он засмеялся. — Конечно, дам! Кому угодно дам! Тайвин, ты что-то задумал?

— Ничего, отец, — сказал Тайвин. — Просто спросил.

* * *

Вечером, когда отец лёг спать, а Кеван ушёл переписывать опись, Тайвин сидел в кабинете один.

Свеча. Перо. Пачка листов. И стопка.

Стопка лежала в нижнем ящике стола, под замком. Ключ Тайвин носил на шее, на тонкой цепочке, под рубахой. Никто о ней не знал. Даже Кеван.

В стопке были долги отца. Все. С первого года, как Тайвин научился читать отцовские книги. По годам, по кредиторам, по суммам. Кому, сколько, когда, под какой процент, что заложено, что прощено, что забыто. Листов было больше двухсот. Каждую ночь Тайвин добавлял один. Иногда два. Каждую ночь, кладя лист в стопку, он давал себе слово: когда-нибудь он сожжёт её всю. Целиком. В камине Большого зала, при всех знаменосцах. После того как заплатит по каждому листу. До последнего гроша.

Сегодня он взял чистый лист и написал на нём, мелко, своим ровным почерком, который отец называл «писарским» и над которым смеялся:

«Галочья башня. Пустует. Три деревни. Дорога через холмы. Отец обещал троим: Престер, Фарман-младший, третий неизвестен. Гильдия суконщиков держит три расписки отца на девятьсот. Старик Хэй стар, расписки продаст за шестьсот или меньше.

Дорога: по грамоте лорда Джейсона — Леффордам, "доколе стерегут". Не стерегли пятнадцать лет. Мейстер Вилламен знает. Если дать башню без оговорки — Леффорд придёт с жалобой через полгода. Если мальчишка справится сам — значит, справится и с большим. Если прибежит ко мне — значит, ошибся я».

Он перечитал. Подчеркнул последнюю строчку.

Потом взял второй лист. На нём он писал то, о чём не писал никогда и никому.

«Ревущий Лев. Валирийская сталь. Утерян Томменом Вторым в Валирии сто лет назад. Утёс — единственный великий дом без валирийского меча. Над этим тоже смеются».

Он посмотрел на этот лист. Потом сложил его вчетверо и бросил в огонь. Смотрел, как он горит. Не любил писать о том, чего нельзя получить. Это была слабость. А слабость, записанная на бумаге, — это слабость, которую может прочитать кто-то другой.

* * *

Кеван постучал, когда свеча догорела до середины.

— Брат. Ты не спишь?

— Входи.

Кеван вошёл. Без свитка. В ночной рубахе, босиком. Шестнадцать лет. Когда-то, совсем недавно, он приходил так же — босиком, в ночной рубахе — и просил рассказать сказку. Тайвин рассказывал. Всегда одну и ту же: про Ланна Умного, который выгнал Кастерли из Утёса, не обнажив меча. Кеван засыпал на середине.

— Я подумал, — сказал Кеван. — О мальчишке.

— И?

— Ты сказал, что он полезен и что ты его не понимаешь. — Кеван переступил с ноги на ногу. Пол был холодный. — Но, брат… Ланн Умный тоже был непонятный. Все Кастерли считали его дураком. А он их выгнал.

Тайвин молчал.

— Я просто подумал, — сказал Кеван. — Может, не надо понимать. Может, надо, чтобы он был на нашей стороне. А понимать — потом.

Тайвин не ответил. Ему понадобилось время, чтобы признать: Кеван прав. И ещё столько же, чтобы решить, говорить ли ему об этом. Решил, что не стоит. Пусть брат думает, что это была его мысль. Так она лучше приживётся.

— Иди спать, Кеван, — сказал Тайвин. — Пол холодный.

Кеван кивнул. Пошёл к двери. На пороге обернулся.

— Брат. Когда он вернётся. Что ты ему дашь?

— Башню.

— Галочью?

— Галочью. С дырой в грамоте.

Кеван нахмурился.

— Зачем с дырой?

— Затем, — сказал Тайвин, — что я хочу посмотреть, как он её залатает.

Кеван подумал. Потом улыбнулся. Неловко, по-мальчишески.

— А если не залатает?

— Тогда, — сказал Тайвин, — я буду знать, что он просто хорошо считает. И перестану о нём думать.

Дверь закрылась.

Тайвин взял перо. Обмакнул. Подумал. И написал на чистом листе — не в стопку, отдельно — три короткие строчки:

«Сир Аскелад. Галочья башня стоит пустой третий год. Сир Уолдрик в ней больше не живёт. Мне нужен в ней человек, который держит слово. Приезжай в Ланниспорт. Т. Л.»

Он не стал запечатывать. Положил в ящик. Письмо подождёт, пока мальчишка вернётся из Пентоса. Если вернётся.

Потом он подумал ещё раз о комке воска с отпечатком пальца. О шраме поперёк подушечки. Нож или край монеты.

Скорее всего, монеты, решил Тайвин. Мальчишка резался о монеты. Он слишком часто их держал.

Он задул свечу и сидел в темноте ещё долго, слушая, как внизу, под Утёсом, бьётся о камни море. Ровно, мерно. Как счёт.

Глава 28. Поручитель

Шесть пик смотрели Пенто в грудь. Пенто смотрел на писца. Писец смотрел в книгу.

А я смотрел на капитана стражи, который стоял за навесом и до этой минуты ковырял в зубах щепкой.

Капитан был толстый, в хорошей кольчуге и с серебряной цепью на шее. Цепь у начальника портовой стражи стоит месячного жалованья. Если он её носит на службе, значит, жалованье у него не одно.

— Минуту, — сказал я на общем языке. Громко. Так, чтобы услышали все. — Минуту, господа.

Пики не опустились. Но и не двинулись.

Капитан вынул щепку изо рта.

— Ты кто такой?

— Сир Аскелад, — сказал я. — Рыцарь. Охрана этого господина. А вы?

Он мог не ответить. Стражники обычно не называют имён иностранцам. Но я стоял в хорошем плаще, с мечом, с рыцарским поясом, и за мной стояли двадцать человек, которые очень спокойно держали руки подальше от оружия. А капитан, судя по цепи, привык, что с ним разговаривают уважительно.

— Мелло Дагарис, — сказал он. — Капитан Солёной гавани.

[Мелло Дагарис]

Возраст: 44 · Капитан стражи Солёной гавани

Доблесть: 7 · Интриги: 9 · Управление: 6

Черты: Алчный, Ленивый, Трус

Покровитель: магистр Тагарио Неструс («Получает плату»)

«Получает плату». Вот и всё, что нужно было знать.

Тагарио ждал нас не в доме на холме. Он ждал нас здесь, у ворот. Он знал, что Браавос пришлёт кого-то за деньгами. Не знал кого. На всякий случай заплатил капитану гавани, чтобы тот проверял каждого, кто сходит с браавосских кораблей. А Пенто сам назвал своё имя.

* * *

— Капитан, — сказал я. — У этого человека при себе письмо Железного банка Браавоса. Выписанное на его имя. На семьсот тридцать драконов.

Капитан моргнул.

— Покажи, — сказал он Пенто.

Пенто медленно, очень медленно, чтобы никто не подумал, что он тянется за ножом, вынул из-за пазухи письмо. Развернул. Печать Банка, чёрная, с титаном, смотрела на капитана снизу.

Капитан на неё смотрел. Писец смотрел. Стражники с пиками — тоже. Я видел, как у одного из них пика поехала вниз на ладонь.

— Это ничего не значит, — сказал капитан. — Раб есть раб. В книге записано.

— Конечно, капитан, — сказал я. — Раб есть раб. Вы его возьмёте. Отведёте, наверное, в тюрьму у Солёной гавани. Там, говорят, удобно. Вечером он уже будет на корабле в Лисс. Магистр Тагарио заплатит вам ещё раз.

Капитан побагровел.

— Ты что несёшь?

— А письмо, — продолжал я, не повышая голоса, — останется у вас. Потому что больше его оставить негде. Браавосское письмо на семьсот тридцать драконов, выписанное на имя человека, которого вы продали в Лисс. Вы, капитан, когда-нибудь объясняли Железному банку, куда делся его клиент?

Тишина у ворот стала такой, что я слышал, как кричат чайки над рыбным рынком.

— Я его не продавал, — сказал капитан.

— Пока нет.

Капитан посмотрел на письмо. На двадцать человек за моей спиной. На «Сестру Морского Лорда» у причала, с которой на нас смотрели браавосские матросы. Капитан «Сестры», седой браавосец с серьгой, стоял на сходнях, сложив руки на груди, и не уходил.

Я видел, как капитан Мелло думает. У него было Интриги девять. Думал он медленно, и всё было видно по лицу.

— И что ты предлагаешь? — спросил он наконец.

* * *

Предложил я вот что.

Пенто не идёт к Солёной гавани. Пенто идёт в тюрьму у Красных ворот, ту самую, где кормят раз в два дня. Это тюрьма Совета магистров, а не гавани. Туда сажают тех, чьё дело будут слушать в суде. А в суде, по пентошийским законам, — это я узнал от Пенто на корабле, пока меня тошнило, — раб, который заявляет, что его продали облыжно, имеет право быть выслушанным. Если за него поручится свободный человек.

— Я поручусь, — сказал я.

— Ты иностранец, — сказал капитан.

— Я рыцарь. Посвящённый сиром Тайвином Ланнистером, наследником Утёса Кастерли. Если пентошийский суд не принимает поручительства вестеросского рыцаря, вы, капитан, можете написать об этом на Утёс. Сир Тайвин читает все письма. И отвечает на все.

Насчёт «отвечает на все» я соврал. Но капитан Мелло этого не знал.

— И залог, — сказал он. — Залог за беглого. Двадцать драконов.

— Десять.

— Двадцать!

— Капитан, — сказал я мягко, — вы хотите торговаться о залоге при браавосских матросах? Они всё запоминают. Это у них профессиональное.

Капитан покосился на «Сестру». Браавосец с серьгой на сходнях не двинулся. Только чуть заметно кивнул мне. Или мне показалось.

— Пятнадцать, — сказал капитан.

— Пятнадцать, — согласился я. — С распиской. На моё имя. Заверенной писцом.

Писец, который до этого молчал, посмотрел на меня с уважением человека, которому впервые за день попался грамотный иностранец.

[Пентошийский суд · дело Пенто Карраса]

Статус: под стражей у Красных ворот до слушания · Залог: 15 драконов

Поручитель: сир Аскелад · Слушание: через 5 дней

Мелло Дагарис → вы: −30 («Испортил заработок»)

* * *

Пенто увели. Он шёл между двумя стражниками и ни разу не оглянулся. Только у поворота, уже скрываясь за углом, поднял руку. Растопырил пять пальцев. Я не сразу понял. Потом понял.

Пять дней.

Улит стоял рядом и сопел.

— Мы его отдали, — сказал он.

— Мы его спрятали, Улит.

— В тюрьму.

— В тюрьму, где его будут держать пять дней. А не на корабль, где его увезут сегодня.

Улит подумал.

— А если его там отравят?

Об этом я тоже подумал. Ещё у ворот.

— Сайрус, — позвал я.

Сайрус из Тироша подошёл. Он стоял всё это время у меня за спиной, очень тихо, и лицо у него было серое. Кажется, ворота Пентоса пугали его больше, чем Мейелис на Пёстрой.

— Ты говорил, что в тюрьмах Пентоса у всех есть свои люди.

— У магистров, сир.

— А у кого ещё?

Сайрус сказал:

— У тех, кто платит больше, чем магистры. Но больше магистров никто не платит.

— Железный банк платит, — сказал я.

* * *

Контора Железного банка в Пентосе стояла на площади у Храма Безликого. Пентошийцы, как сказал Сайрус, Безликому не молились, но храм поставили. Браавосцы любили, когда храм у них рядом с конторой. Кто их знает, почему.

Сама контора оказалась маленьким домом из серого камня, без вывески. Окна узкие, дверь дубовая, с железными полосами. У двери стоял брави, худой, с длинным узким клинком. Я назвал ему своё имя и имя Ферего Престейна. Брави ушёл. Вернулся. Открыл дверь.

Внутри, за столом, сидел старик. Лысый, в чёрном, с лицом, на котором было так мало выражения, что я сперва решил, что он спит.

— Ферего пишет о вас, — сказал старик, не поднимая головы. — Пишет, что вы торгуетесь, как пентошиец.

— Это хорошо или плохо?

— Для пентошийца — хорошо. — Старик поднял голову. Глаза у него были неожиданно живые. — Для вестеросского рыцаря — подозрительно. Меня зовут Моредо Ногарис. Что вам нужно?

[Моредо Ногарис]

Возраст: 67 · Ключарь Железного банка в Пентосе

Управление: 18 · Интриги: 15

Черты: Терпеливый, Скрытный, Скупой

Мнение о вас: +5 («Рекомендация Ферего»)

Управление восемнадцать. Я начинал думать, что браавосцы выдают их при рождении.

— Мой счетовод в тюрьме у Красных ворот, — сказал я. — До суда пять дней. Я хочу, чтобы он дожил до суда.

— Почему вы думаете, что не доживёт?

— Потому что он знает, где лежит чёрная книга магистра Тагарио.

Моредо Ногарис смотрел на меня. Не мигал.

— Чёрная книга, — повторил он.

— Чёрная книга. В подвале, за тремя дверями. Там записаны деньги, которые магистр дал Девяти. И имена трёх магистров, которые дали вместе с ним.

Потом взял перо. Обмакнул. Написал на клочке пергамента две строчки. Посыпал песком, сдул и протянул мне.

— Отнесёте это надзирателю у Красных ворот, — сказал он. — Его зовут Квентон. У него в нашей конторе долг. Сорок драконов. Шесть лет. Мы его не торопили. Теперь торопим. Ваш счетовод будет есть то, что ему принесут ваши люди. Пить то, что ему принесут ваши люди. И спать один.

— Сколько это будет стоить, мастер Ногарис?

— Ничего, — сказал старик. — Это будет стоить четыре тысячи драконов. Которые вы нам вернёте.

* * *

Записку я отнёс сам. Надзиратель Квентон, маленький, нервный, с мокрыми ладонями, прочитал её, побледнел и сказал, что всё будет. И чтобы еду приносили до полудня.

Пенто сидел в камере один. Камера была два шага на три, с окошком под потолком, через которое было видно кусок неба и край чужой крыши. На полу лежала свежая солома. Квентон, видимо, распорядился ещё до того, как я пришёл. Сам Пенто сидел на этой соломе, прямой, и писал что-то куском угля на стене.

— Что это? — спросил я через решётку.

— Подвал, — сказал Пенто. Не оборачиваясь. — Дом магистра Тагарио. Я рисую, пока помню. Три двери. Первая — из кухни, дубовая, ключ у управляющего. Вторая — железная решётка, ключ у магистра на поясе. Третья…

— Третья?

— Третья — без ключа, — сказал Пенто. — Третья открывается, если знать, на какой камень нажать. Я знаю. Магистр не знает, что я знаю.

Я посмотрел на рисунок. Кухня, лестница вниз, коридор. Три двери, отмеченные углём. В самом конце — квадрат, и в нём крест.

— Пенто, — сказал я. — Ты понимаешь, что я не могу ограбить дом магистра в Пентосе?

— Понимаю.

— Если меня поймают в его подвале, меня повесят. А тебя продадут. И Ферего скажет, что Банк нас не знает.

— Понимаю, сир.

— Тогда зачем рисуешь?

Пенто наконец повернулся. Лицо у него было худое, серое от тюремного света. Но глаза были спокойные.

— Чтобы вы знали, где она, — сказал он. — А как её достать — это уже ваша работа. Вы же казначей. Вы что-нибудь придумаете.

* * *

Еду Пенто носил Улит. Каждый день до полудня, как велел Квентон. В корзине: хлеб, сыр, оливки, кувшин воды и луковица, потому что Улит считал, что без луковицы человек в тюрьме сходит с ума.

— Откуда ты знаешь? — спросил я.

— Мой дядька сидел, — сказал Улит. — В Сигарде. Два года. Говорил, луковица спасла.

— От чего?

— От всего, — сказал Улит уверенно.

На второй день я пошёл с ним. Пенто ел медленно, правильно, отламывая по кусочку. Улит сидел у решётки на корточках и рассказывал ему новости.

— Тощий пишет, — говорил Улит, — то есть Мерек пишет, а Тощий велел передать, что Леди Клюв снесла четыре яйца. Четыре! За неделю. Тощий говорит, это потому что она скучает. Когда куры скучают, они больше несутся.

— Это неправда, — сказал Пенто, жуя.

— Почему?

— Куры несутся, когда тепло и много корма. Скука на это не влияет. Я вёл учёт птичника у магистра. Восемьсот кур.

Улит задумался.

— А по-моему, скучает, — сказал он упрямо.

Пенто посмотрел на него через решётку.

— Возможно, — сказал он. — Я не учитывал скуку.

На обратном пути Улит молчал до самого «Трёх сыров». А у дверей сказал:

— Сир. Он там сидит и рисует на стене. А когда я прихожу, он прячет рисунок за спину. Как будто я его украду.

— Он не от тебя прячет, Улит.

— А от кого?

— От себя, — сказал я. — Чтобы не смотреть на него всё время.

* * *

Вечером второго дня мы с Сайрусом пошли смотреть на дом магистра вблизи. Не к воротам — к задней стене. Туда, где сад магистра спускался к старому каналу.

Канал был мёртвый. Вода в нём стояла зелёная, с ряской, и пахла так, что Сайрус обмотал лицо платком. Над водой нависала стена сада: белая, гладкая, в полтора человеческих роста. Сверху — битое стекло, вмазанное в известь. Зелёное, бурое, прозрачное. Стекло блестело на закатном солнце.

— Красиво, — сказал Сайрус.

— Дорого, — сказал я. — Это мирийское стекло. Битое. Он вмазал в стену мирийское стекло, чтобы никто не перелез.

— Это хорошо или плохо?

— Это значит, что он боится больше, чем экономит.

Мы шли вдоль канала. Медленно. Как два бездельника, которые ищут, где бы помочиться. Двести сорок шагов стены. Три сторожевые точки на карте: у калитки в саду, у угла, у старого причала. Причал был гнилой, деревянный, с одной лодкой, привязанной к столбу. Лодка была новая.

— Лодка, — сказал я.

— Что лодка?

— Старый причал. Гнилой. А лодка новая. Значит, ею пользуются.

Сайрус посмотрел на лодку. Потом на стену. Потом на меня.

— Сир, — сказал он медленно. — В Тироше у магистров тоже так. Главный вход — для гостей. А задний, к воде, — для того, что не должно проходить через главный. Контрабанда. Девки. Долги. Мёртвые.

— Мёртвые?

— Канал впадает в залив, сир. Залив глубокий.

Мы стояли и смотрели на лодку. Охранник у причала — точка на карте — смотрел на нас. Сайрус громко сказал что-то по-пентошийски. Пьяным голосом. Про девку, которая обещала ждать у канала и не пришла. Охранник засмеялся. Мы пошли дальше.

У следующего моста Сайрус остановился. Снял платок. Лицо у него было серое.

— Сир, — сказал он. — Можно спросить?

— Спрашивай.

— Когда это кончится. Когда вы получите деньги для Банка. Что будет с теми, кто тут ходил и смотрел?

Я не понял.

— С нами?

— С нами. Магистры помнят лица. Мелло помнит лица. Я сидел у Солёной гавани. Они знают, кто я. — Сайрус смотрел на канал. — Вы уплывёте. Пенто уплывёт. А я тирошиец. Мне сюда ещё возвращаться. Здесь у меня сестра, через залив, в Тироше. Шесть дней под парусом.

Я молчал. Об этом я не подумал. Я смотрел на магистров, печати, стены. Сайруса я не заметил.

— Ты уплывёшь с нами, — сказал я.

— А сестра?

— Сестре пошлём твою долю. Каждую луну. Через Банк.

Сайрус кивнул. И снова обмотал лицо платком, хотя от канала мы уже отошли.

Я записал вечером в книгу, под его знаком, звездой с кривым лучом: «Сестра. Тирош. Доля — через Банк». И подчеркнул. Мне казалось, что это важно.

На карте дом Тагарио был тёмным пятном на северном холме, у Садов Шафрана. Тридцать человек охраны. Я смотрел на них полдня, с крыши постоялого двора, который снял для двадцатки в квартале у Красных ворот. Двор назывался «Три сыра». Сыров там не подавали. Подавали рыбу, оливки и вино, кислее бринденовского.

Тридцать точек. Десять у ворот. Десять в саду. Десять в доме. Менялись утром и вечером. Порядок был хороший, плотный. Магистр нанимал людей, которые знали своё дело.

— Сколько у нас? — спросил Хью. Он сидел на крыше рядом со мной и чистил апельсин.

— Двадцать.

— А у него?

— Тридцать.

— В доме. На холме. В городе, где у него друзья, а у нас нет.

— Да.

Хью сунул в рот дольку апельсина.

— Значит, лезть не будем, — сказал он.

— Не будем.

— А что будем?

Я молчал. Смотрел на тёмное пятно.

— Хью, — сказал я. — Кто в Пентосе может войти в дом магистра, не перелезая через стену?

— Гости, — сказал Хью. — Слуги. Купцы. Девки. Пекло, парень, будто сам не знаешь.

— А кто может войти в подвал?

Хью перестал жевать.

— Тот, кого туда поведёт хозяин, — сказал он.

— Вот именно.

— А с чего бы магистр повёл тебя в свой подвал?

— Не знаю, — сказал я. — Пока не знаю.

* * *

Четыре дня я ходил по Пентосу.

Ходил с Сайрусом, потому что Сайрус знал язык. Ходил на рынок пряностей, где пахло так, что слезились глаза. Фунт перца там стоил три оленя, фунт шафрана — дракон.

У прилавка с ножами я зачем-то купил кинжал. Кривой, квохорской стали, с рукоятью из рыбьей кости. Два дракона. Он мне был не нужен. Сайрус сказал, что переплатил. Я сунул его в сапог и забыл.

А у игорного стола под навесом, где моряки бросали кости на перевёрнутой бочке, я увидел знакомую спину. Широкую, в засаленной куртке. Человек обернулся. И я увидел карточку, которую не видел два года.

[Гарс Багор]

Мнение о вас: +25 («Знает мою тайну и молчит») · Страх: есть

Гарс из «Дырявого ведра». С крашеными костями. Здесь, в Пентосе, за тысячу миль от Близнецов.

Он приложил палец к губам. Подмигнул. И пропал в толпе раньше, чем я успел его окликнуть.

Что он тут делал, я так и не узнал.

Ходил и на невольничий рынок у Солёной гавани. Сайрус шёл туда бледный, но шёл. Помост, на помосте люди. Цену выкрикивал толстый лиссениец с хорошим голосом. Мужчина, крепкий, умеет грести — двенадцать драконов. Женщина, умеет шить — восемь. Мальчик лет десяти, ничего не умеет — три. Покупатели стояли внизу с веерами и торговались. Неторопливо, со скукой, как за овощи. Я ушёл через четверть часа, потому что больше не мог. Сайрус шёл за мной и молчал до самого постоялого двора. На площадь у дворца Принца, где магистры сидели в паланкинах и смотрели, как их рабы носят их же паланкины. Сайрус переводил. Я слушал. Записывал вечером в книгу всё, что слышал, мелко, по-русски, на языке, которого здесь никто не знал.

К вечеру четвёртого дня у меня в книге было вот что.

Магистр Тагарио Неструс — один из сорока магистров Совета. Не самый богатый. Но самый осторожный. Торгует перцем, шафраном и стеклом. Рабами — официально нет.

У магистра три сына. Старший — в Совете вместо отца, когда отец болеет. Средний — в Лиссе по делам. Младшего, Дарио, никто не видел уже месяц. Говорят, проиграл в кости дом на улице Ткачей и сидит теперь у отца на холме, под замком.

— Дом на улице Ткачей, — сказал я Сайрусу. — Это дом Пенто.

— Был дом Пенто, сир.

Через три года после того, как Пенто продали, сын магистра проиграл его дом в кости. Это было почти смешно. Я записал это отдельной строчкой.

А ещё в Пентосе говорили, что магистр Тагарио ищет нового счетовода. Уже третьего за три года. Прежние двое не справлялись. Книги у магистра запутанные. Очень запутанные. Говорят, после того как ушёл старый счетовод, там никто не может свести концы с концами.

Я записал и это. Подчеркнул два раза.

[Сведения · Пентос]

Тагарио Неструс: ищет счетовода · Младший сын Дарио под домашним замком

Лия Каррас: след не найден

* * *

На улицу Ткачей я пошёл один, без Сайруса. Улица оказалась узкая, кривая, со ступенями, которые спускались к каналу. Дома из красного кирпича, двухэтажные, с балконами. На балконах сохло бельё и сидели женщины, которые смотрели на меня сверху и что-то говорили друг другу.

Дом Пенто я узнал сразу. Он рассказывал: третий от канала, с синей дверью и бронзовым молотком в виде рыбы.

Дверь была уже не синяя. Её перекрасили в красный. Молоток остался.

Я постучал.

Открыла служанка, пожилая, в переднике. Посмотрела на меня, на мой меч, и лицо у неё стало каменным.

— Хозяина нет, — сказала она на ломаном общем.

— А кто хозяин?

— Капитан, — сказала служанка. — Капитан Мелло. Хозяин теперь он. Уже год.

И закрыла дверь.

Я стоял на улице Ткачей и смотрел на красную дверь с молотком в виде рыбы. Капитан Мелло Дагарис. Капитан Солёной гавани. С серебряной цепью и «Покровитель: магистр Тагарио». Дарио проиграл дом Пенто в кости человеку, которого его отец кормит за то, что тот ловит у ворот беглых рабов.

Я засмеялся. Вслух. Женщины на балконах замолчали и посмотрели на меня, как на сумасшедшего.

Это было слишком красиво, чтобы быть случайностью. Но это было и слишком глупо, чтобы быть планом. Значит, это было просто то, что бывает в городах, где все друг другу должны.

[Сведения · обновление]

Дом на улице Ткачей: владелец — Мелло Дагарис (выигран у Дарио Неструса)

* * *

Вечером четвёртого дня я пришёл к Пенто последний раз перед судом. Без Улита. Квентон пустил меня в коридор и ушёл, позвякивая ключами.

— Твой дом, — сказал я через решётку. — На улице Ткачей. Третий от канала.

Пенто поднял голову.

— Синяя дверь, — сказал он. — Молоток-рыба. Я его сам заказывал. В Браавосе. Шесть оленей.

— Дверь теперь красная. Молоток на месте. А хозяин — капитан Мелло.

Пенто спросил:

— Тот, у ворот?

— Тот, у ворот. Дарио проиграл ему твой дом в кости.

Я ждал чего угодно. Что Пенто ударит кулаком по стене. Что заплачет. Что выругается на пентошийском.

Пенто засмеялся. Тихо, коротко. Первый раз, сколько я его знал, по-настоящему.

— Дарио, — сказал он. — Дарио всегда проигрывал. Он и шестьсот драконов проиграл. Это его недостачу на меня записали. — Он вытер глаза рукавом. — А теперь он сидит под замком у отца. И магистр ищет счетовода, потому что никто не может свести его книги. Потому что я их вёл двенадцать лет, сир, и вёл так, чтобы их мог свести только я.

— Ты нарочно?

— Не нарочно. Аккуратно. — Пенто пожал плечами. — Это одно и то же, если делать двенадцать лет.

Я присел на корточки у решётки.

— Пенто. Если бы магистр Тагарио узнал, что ты здесь. Что ты жив. Что ты можешь свести его книги. Что бы он сделал?

Пенто перестал улыбаться.

— Он бы испугался, — сказал он медленно. — И захотел бы меня вернуть. Не продать. Вернуть. К книгам. Потому что без меня его белая книга не сходится с чёрной. А если Браавос проверит белую…

— То найдёт дыры.

— То найдёт дыры, — повторил Пенто. — Сир. Вы что придумали?

— Пока ничего, — сказал я. — Пока я думаю, что он думает.

— У вас, сир, это одна строчка в книге, — сказал Пенто.

На обратном пути я зашёл на площадь у дворца Принца. Там на столбе висели объявления Совета: кто кому продаёт, кто кого ищет, кто кому должен. Сайрус переводил. Одно было свежее, ещё с невысохшим клеем.

«Магистр Тагарио Неструс ищет счетовода, знающего браавосский счёт. Плата — двадцать драконов в год, стол и комната».

Я сорвал его со столба, сложил вчетверо и убрал в книгу. Сайрус посмотрел на меня с ужасом.

— Сир! Это же объявление Совета!

— Теперь это моё объявление, — сказал я.

* * *

Утром пятого дня, за два часа до суда, к «Трём сырам» пришёл раб.

Молодой, в белой тунике с вышитым гербом — золотая перечница на зелёном поле. В руках — письмо. Пергамент дорогой, тиснёный. Печать — та же перечница.

Раб поклонился мне. Низко, правильно, на пентошийский манер. Протянул письмо и сказал на очень хорошем общем языке:

— Магистр Тагарио Неструс желает сиру Аскеладу доброго дохода и приглашает его сегодня вечером отужинать в своём доме у Садов Шафрана. Магистр просит передать, что суда сегодня не будет. Магистр отозвал свой иск.

— Магистр также просит передать, — продолжал раб ровно, — что к ужину подадут медовые финики. Магистр слышал, что сир Аскелад их ещё не пробовал.

Глава 29. Медовые финики

— Не ходи, — сказал Хью.

— Пойду.

— Тогда возьми меня.

— Приглашали одного.

— Тогда возьми меня и не говори, что приглашали одного.

Мы стояли во дворе «Трёх сыров». Солнце садилось. Я был в лучшей рубахе, которую Улит отстирывал два часа и потом ещё час ругался, что пентошийская вода не стирает, а только мочит. На шее у меня висела цепь принца Эйериса. Пенто бы сказал, что для ужина у магистра это правильно: у кого золото на шее, того меньше хотят отравить. Мёртвого гостя с цепью труднее объяснить.

Джосс предлагал вместо цепи надеть кольчугу. Под рубаху. Сир Уолдрикова кольчуга под рубахой выглядела так, будто я проглотил бочку, и Улит сказал, что магистр решит, что вестеросские рыцари все такие пузатые. Джосс сказал, что лучше пузатый, чем дырявый. Сайрус сказал, что в Пентосе в гости с кольчугой не ходят: обидятся. Хью ничего не сказал, но сунул мне в сапог нож.

Кольчугу я оставил. Нож тоже.

Пенто сидел в тюрьме. Суда не было, иск отозвали, но выпускать его надзиратель Квентон не спешил. Сказал, нужна бумага от магистра. Бумаги от магистра не было. Было приглашение на ужин.

— Хью, — сказал я. — Если я не вернусь к полуночи, ты идёшь в контору Банка, к Моредо Ногарису. Говоришь, что сир Аскелад ужинал у Тагарио Неструса и пропал. А потом садишься с ребятами на «Сестру» и плывёшь на Кровавый Камень.

— А Пенто?

— Пенто — к Моредо. Он знает, где чёрная книга. Банк его вытащит. Банку нужна книга.

— Ты всё продумал, — сказал он.

— Да.

— Даже как тебя убьют.

— Особенно это.

Хью сплюнул.

— Финики не ешь, парень, — сказал он. — Пекло их знает, чем их мажут.

* * *

Утром, когда пришло приглашение, я первым делом пошёл к Пенто.

Квентон пустил меня в коридор. Пенто уже знал. В тюрьме у Красных ворот новости ходят быстрее, чем по городу.

— Финики, — сказал он вместо приветствия.

— Финики.

— Значит, он вас боится. — Пенто сидел на соломе, обхватив колени. — Он зовёт на финики, только когда боится. Когда не боится — просто покупает. Или продаёт.

— Что он предложит?

— Деньги. — Пенто пожал плечами. — Он всегда начинает с денег. Он искренне не понимает, как можно хотеть чего-то, что нельзя посчитать. Он предложит вам половину того, что готов дать. Если вы откажетесь — добавит. Если вы снова откажетесь, он перестанет улыбаться. Тогда будьте осторожны.

— Почему?

— Потому что когда магистр Тагарио перестаёт улыбаться, — сказал Пенто, — он начинает думать. А думает он хорошо. Лучше, чем я. Лучше, чем вы, может быть. Я двенадцать лет видел, как он думает.

— Что мне делать, если он перестанет улыбаться?

— Не знаю, сир, — сказал он наконец. — Я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь после этого выигрывал.

Я встал.

— Пенто.

— Да?

— Что он любит? Кроме денег.

Пенто подумал.

— Порядок, — сказал он. — Он любит, чтобы всё сходилось. Всё было на своём месте. Каждая монета, каждый раб, каждая книга. Он не выносит беспорядка. Если что-то не на своём месте, он не спит. Я был не на своём месте три года. Думаю, он плохо спал.

* * *

Днём, до ужина, я сходил к рыбакам. С Сайрусом.

Рыбаки в Пентосе сидели у Старого причала, к востоку от Солёной гавани. Причал был деревянный, гнилой, и магистры туда не ходили, потому что там воняло. Зато там знали всё. Рыбак продаёт рыбу на кухни. На кухнях говорят слуги. Слуги знают, что говорят хозяева.

Сайрус купил кувшин вина и сел к старику, который чинил сеть. Старик был беззубый, весь в чешуе, и говорил на таком пентошийском, что Сайрус переспрашивал каждое третье слово.

Через час у меня было три новости.

Первая: в первую луну лета будут выборы Принца. Старый Принц болеет. Совет сорока собирается выбирать нового. И по закону Пентоса перед выборами Совет проверяет книги каждого магистра, который хочет выдвигаться. Чтобы Принцем не стал тот, кто в долгах.

Вторая: магистр Тагарио хочет выдвигаться. Это все знали. Об этом на кухнях говорили уже год.

Третья: у магистра Тагарио на кухне вторую неделю варят меньше. Половину рабов отправили на загородную виллу. А охрану, наоборот, утроили.

— Почему меньше варят? — спросил я.

Старик посмотрел на меня беззубым ртом и что-то сказал. Сайрус засмеялся.

— Он говорит, — перевёл Сайрус, — что когда магистр боится, он экономит на рабах и тратит на охрану. Когда магистр спокоен — наоборот. Он говорит, по кухне всегда видно, чего боится магистр.

Я заплатил старику дракон. Старик попробовал его на зуб, вернее, на десну. И сказал ещё одну вещь, бесплатно.

— Он говорит, — перевёл Сайрус, — что магистр Тагарио очень любит медовые финики. И угощает ими всех, кого собирается обмануть. Он говорит, на кухне это знают все. Говорят: «Сегодня у магистра финики» — значит, у кого-то плохой день.

* * *

Потом я пошёл к Моредо Ногарису.

Старик выслушал меня, не перебивая. Про финики, про выборы, про объявление на столбе. Сказал:

— Вы хотите знать, что предложит Банк, если магистр предложит вам больше.

— Я хочу знать, мастер Ногарис, сколько стоит моё слово для Банка.

Моредо посмотрел на меня поверх стола.

— Ваше слово, сир, стоит ровно столько, сколько вы за него получите, — сказал он. — Если магистр заплатит вам больше, чем Банк, и вы возьмёте, Банк это запомнит. Вы получите деньги один раз. А Банк будет помнить всегда.

— Это угроза, мастер Ногарис?

— Это бухгалтерия, сир. — Старик достал из ящика монету. Железную, браавосскую, с титаном на одной стороне и с номером на другой. Положил передо мной. — Держите при себе. Если магистр предложит вам сделку, положите её на стол. Он поймёт.

— Что поймёт?

— Что Банк знает, где вы ужинаете, — сказал Моредо. — Это бывает полезно. Особенно когда подают финики.

Монету я положил в кошель. На стол я её так и не выложил. Решил, что прибережу.

* * *

Дом магистра Тагарио стоял за белой стеной, увитой виноградом. Ворота — бронза, с перечницей посередине. За воротами — сад. Апельсины, гранаты, какие-то деревья, которых я не знал, с листьями, пахнущими лимоном. Фонтан. В фонтане — рыбы, красные и золотые. Десять стражников в саду. Я видел их на карте ещё с улицы.

Раб в белой тунике провёл меня через сад, через двор с колоннами, через зал, где на стенах висели ковры из Миэрина.

В зале, у лестницы на второй этаж, стоял стражник. Один. Он стоял не у двери, а у лестницы, лицом наверх. Так стоят не охранники. Так стоят надзиратели.

Наверху, на галерее, у перил, сидел молодой человек. Лет двадцати, худой, с отцовской раздвоенной бородкой, только реденькой. В руке у него были кости. Он подбрасывал их и ловил, подбрасывал и ловил. Не глядя.

Когда я проходил внизу, он посмотрел на меня. Подбросил кости. Поймал. Сказал что-то по-пентошийски. Громко, на весь зал.

Раб, который меня вёл, ускорил шаг.

— Что он сказал? — спросил я.

— Ничего, сир, — сказал раб. — Молодой господин Дарио нездоров.

Я посмотрел наверх ещё раз. Дарио Неструс подбросил кости, поймал и улыбнулся мне. Улыбка у него была отцовская. Только злая.

Потом раб вывел меня на террасу.

Терраса смотрела на море. Внизу лежал весь Пентос: красные крыши, зелёные купола, гавань с сотнями мачт. Солнце садилось прямо в залив, и вода была красная.

За столом сидел магистр.

Он был толстый. Не так, как Хамф, — Хамф был толстый от пива и сала. Магистр был толстый от денег. Мягкий, гладкий, розовый, в шёлковом халате цвета шафрана. Пальцы в перстнях. Борода раздвоена и умащена. Лицо доброе. Он улыбнулся мне так, будто я был его любимым племянником.

— Сир Аскелад! — Он развёл руками, не вставая. — Доброго вам дохода! Садитесь, садитесь. Вы, наверное, голодны. Молодые рыцари всегда голодны.

Я сел. Он назвал себя полностью: Тагарио Неструс, магистр Пентоса, член Совета сорока.

[Тагарио Неструс]

Возраст: 56 · Магистр Пентоса · Член Совета сорока

Управление: 15 · Интриги: 17 · Дипломатия: 14

Черты: Лживый, Алчный, Обаятельный, Параноик

Цель жизни: «Стать Принцем Пентоса»

Мнение о вас: −10 («Человек Браавоса»)

Интриги семнадцать. Больше, чем у меня, на шесть. Лживый и обаятельный в одной карточке. И параноик. Это объясняло тридцать человек охраны.

Стать Принцем Пентоса. А для этого надо, чтобы в Совете сорока никто не узнал, что ты дал деньги пиратам, которые проиграли.

* * *

Подали ужин.

Сначала — оливки, шесть сортов, в маленьких серебряных чашках. Потом — рыба, запечённая в соли. Раб разбил соляную корку молоточком, и рыба внутри была белая и пахла морем и травами. Потом — ягнёнок с абрикосами. Потом — что-то в виноградных листьях. Вино было золотое, сладкое и холодное. Его наливали из кувшина, который стоял в чаше со льдом. Лёд в Пентосе весной стоил, как мне потом сказал Сайрус, по оленю за фунт. Его везли с Браавосских гор.

Я ел всё. Я рассудил так: если магистр хочет меня отравить, он отравит в любом блюде. А если не хочет, я обижу его, отказавшись. Магистр ел вместе со мной, из тех же блюд. Это меня немного успокоило.

Говорили о погоде. О войне на Ступенях. О ценах на перец, которые после разгрома Девяти упали на треть: путь через пролив снова открылся. Магистр сказал это с улыбкой. Я заметил, что он сам торгует перцем.

— Ваша война, сир, обошлась мне в целое состояние, — сказал он, смеясь. — Перец дешевеет. Шафран дешевеет. Скоро в Пентосе будет нечем торговать, кроме сыра.

— Вы могли бы торговать сыром, магистр.

— Сыром торгуют в Браавосе. — Он махнул рукой. — У них хорошие сыры. Твёрдые. И банкиры у них такие же.

— А цепь, — сказал магистр вдруг, кивнув на мою шею. — Красивая цепь. Таргариенская работа. Рубины из Дорна. Подарок?

— Подарок, магистр.

— От принца Эйериса, — сказал магистр. Не спросил. — На Пёстрой. Через день после того, как сир Барристан убил Мейелиса. Принц подарил вам цепь и позвал в Королевскую Гавань. А вы отказались. Сказали, что ждёте, когда вас позовёт сир Тайвин.

Я положил вилку.

Магистр улыбнулся.

— Не удивляйтесь, сир. В Пентосе все знают всё. Особенно то, что случается на войне, в которую вложены пентошийские деньги. — Он отпил вина. — Я даже знаю, сколько вам заплатил сир Тайвин за колодец. Двести драконов. Щедро. Ланнистеры обычно скупее.

— Вы хорошо осведомлены, магистр.

— Я магистр, сир. Это моя работа. — Он поставил кубок. — Скажите, а почему вы отказали принцу? Королевская Гавань — это деньги. Это двор. Это будущий король, который вас любит. А сир Тайвин… — Магистр поморщился. — Сир Тайвин — наследник человека, который не умеет говорить «нет». Утёс Кастерли в долгах. Об этом в Пентосе тоже знают.

— Поэтому, магистр.

— Почему?

— Потому что Утёс в долгах, — сказал я. — А сир Тайвин — не его отец. Человек, который видит, что его дом в долгах, и ничего не может с этим сделать, пока не станет лордом, — это человек, который однажды станет очень опасным. Я предпочитаю быть рядом с такими людьми. А не напротив.

Магистр смотрел на меня. Засмеялся. Тихо.

— Вы бы понравились моему отцу, — сказал он. — Он тоже всегда ставил на тех, у кого в долгах дом, а не голова.

— А вы, магистр?

— А я, — сказал Тагарио Неструс, — ставлю на тех, кто уже выиграл. Это скучнее. Но надёжнее.

Рабы унесли ягнёнка.

И принесли финики.

Они лежали на серебряном блюде горкой, тёмные, блестящие, политые мёдом. Пахли так, что у меня во рту стало сладко раньше, чем я их попробовал.

Магистр взял один. Положил в рот. Прожевал медленно, с удовольствием.

— Финики из Квохора, — сказал он. — Через пустыню. Их везут на верблюдах три месяца. Каждый стоит грош. Попробуйте, сир.

Я взял финик. Подержал. Положил в рот.

Финик был очень вкусный.

«Неправильно ты, дядя Фёдор, бутерброд ешь», — сказал кот Матроскин у меня в голове голосом Табакова, совершенно некстати. Я чуть не засмеялся и закашлялся. Магистр участливо подвинул мне вино. Объяснять ему, кто такой Матроскин, я не стал.

* * *

— Теперь о деле, — сказал магистр, вытирая пальцы о салфетку.

Он хлопнул в ладоши. Рабы исчезли. На террасе остались мы вдвоём, и ещё двое охранников у двери в дом, и море внизу.

— Вас прислал Браавос. За четырьмя тысячами драконов.

— Да, магистр.

— Браавос считает, что я поручился за пиратов.

— Браавос знает, магистр.

Он улыбнулся.

— Браавос ничего не знает. У Браавоса есть пергамент с подписью. Подпись может быть подделана. Я так и сказал Банку. Подпись не моя.

— Тогда вам нечего бояться, магистр.

— Я и не боюсь. — Он налил себе вина. Мне — тоже. — Я просто не люблю беспорядок. А вы, сир, принесли в мой город беспорядок. Вы привезли с собой беглого раба. Моего раба. Который, как мне говорят, рассказывает обо мне странные вещи.

— Ваш раб, магистр, — сказал я, — держатель браавосского письма на семьсот тридцать драконов. Если он и раб, то самый богатый раб в Пентосе.

Магистр рассмеялся. Долго, искренне.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо. Мне говорили, что вы торгуетесь, как пентошиец. Теперь я вижу, что это правда. — Он поставил кубок. — Тогда я предложу вам сделку, как пентошиец пентошийцу.

— Слушаю.

— Тысяча драконов, — сказал магистр. — Вам. Лично. Не Банку. Не вашей компании. Вам. Золотом, сегодня, сейчас. За то, что вы скажете Браавосу, что подпись действительно подделана. И уедете. А Пенто останется здесь. Он мой. Я его не продам. Я его просто верну на место. За стол. К моим книгам. Где он и должен быть.

Тысяча драконов. Больше, чем весь мой счёт у Банка. Больше, чем шестая часть, которую мне обещал Ферего.

Я сидел и смотрел на финики.

* * *

— Магистр, — сказал я наконец. — Можно я вам кое-что покажу?

— Прошу.

Я вынул из-за пазухи сложенный вчетверо лист. Развернул. Положил на стол между нами.

«Магистр Тагарио Неструс ищет счетовода, знающего браавосский счёт. Плата — двадцать драконов в год, стол и комната».

Магистр посмотрел на лист. Улыбка у него не изменилась. Но пальцы, которые лежали на столе, перестали двигаться.

— Это висело на столбе у дворца Принца, — сказал я. — Я его снял. Объявлению, магистр, три недели. За три недели никто не пришёл. Ваши два последних счетовода ушли. Ваша белая книга не сходится с чёрной. А через два месяца, в первую луну лета, Совет сорока проверяет книги всех магистров, которые хотят выдвигаться в Принцы.

Это я знал от Сайруса. Сайрус знал от рыбаков. Рыбаки знали всё.

— Вы хотите быть Принцем, магистр.

— А для этого ваши книги должны сойтись, — сказал я. — И единственный человек, который может их свести, сидит у Красных ворот. И он не будет сводить их за двадцать драконов в год. И за тысячу не будет. Он будет сводить их, только если я ему скажу.

Охранники у двери не шевелились. Внизу кричали чайки. Море стало тёмно-красным.

— Вы мне угрожаете, сир? — спросил магистр тихо.

— Нет, магистр. Я вам предлагаю сделку. Как пентошиец пентошийцу.

* * *

Магистр Тагарио взял финик. Не съел. Покрутил в пальцах.

— Говорите, — сказал он.

— Пенто возвращается в ваш дом. Сводить книги. Как свободный человек, на жалованье, не как раб. Его долг в вашей книге списан. Ваша подпись под этим — и печать Банка как свидетеля.

— Дальше.

— Пенто сводит белую книгу так, что Совет сорока её примет. Вы выдвигаетесь в Принцы.

— Дальше.

— А Банку вы платите четыре тысячи драконов. Не потому что признаёте подпись. А потому что вы щедрый магистр, который не хочет ссориться с Браавосом накануне выборов. Банк получает деньги и молчит о подписи. Вы получаете чистые книги и тишину. Я получаю свою долю от Банка. Пенто получает свободу.

— Четыре тысячи, — повторил магистр. — Вы просите у меня четыре тысячи и ещё моего счетовода. А я предлагал вам тысячу.

— Вы предлагали тысячу мне, магистр. А Банку не предлагали ничего. Банк не забывает. Браавос будет помнить ваше имя ещё сто лет после того, как вы перестанете быть Принцем.

Магистр положил финик обратно на блюдо.

— А если я откажусь?

— Тогда Пенто расскажет Совету сорока про подвал под вашим домом. Про три двери. Про то, что за третьей. — Я помолчал. — И про трёх магистров, которые дали деньги Девяти вместе с вами. Думаю, им тоже будет интересно.

Вот тут магистр перестал улыбаться.

[Тагарио Неструс → вы]

Мнение: −10 → −45 («Знает о подвале»)

Новая черта (временная): «Загнан в угол»

* * *

Магистр молчал долго. Солнце село. Рабы, неслышные, зажгли лампы по краям террасы. Лампы были бронзовые, в форме рыб, и масло в них пахло жасмином.

— Вы очень молоды, сир, — сказал он наконец.

— Мне шестнадцать, магистр.

— В шестнадцать я продавал перец на причале. — Он улыбнулся, но уже по-другому. Без доброты. — И думал, что знаю, как устроен мир. А потом мне объяснили. Знаете, как?

— Как?

Магистр хлопнул в ладоши. Один раз.

Дверь в дом открылась. На террасу вышла женщина.

Невысокая, худая, в сером платье служанки. Седые волосы убраны под платок. Лицо, которое когда-то было круглым и, наверное, смешливым, теперь было просто усталым. Она несла кувшин с водой. Поставила его на стол. Поклонилась магистру. Мне. И ушла обратно в дом, не поднимая глаз.

Имени она не назвала. Карточки не было.

Но я знал. По тому, как магистр смотрел ей вслед. По тому, что он вообще её позвал. В доме с сотней рабов воду гостю приносит не случайная служанка.

— Лия, — сказал магистр мягко. — Её зовут Лия. Она служит у меня три года. Я купил её за долги её мужа. Мне показалось, это справедливо: муж был должен мне, жена отрабатывает. Хорошая служанка. Тихая. — Он отпил вина. — Иногда спрашивает, не слышно ли чего о Пенто. Я говорю, что нет.

— Так вот, сир Аскелад, — сказал магистр. — Ваш счетовод вернётся в мой дом. Сводить мои книги. Как свободный человек, на жалованье, тут вы правы. Он сведёт их так, что Совет сорока их примет. А Банку я заплачу. Не четыре тысячи. Две. И Банк будет доволен, потому что Банк знает, что две лучше, чем ничего.

— А Лия?

— А Лия, — сказал магистр, — будет приносить ему воду. Каждый день. Пока он сводит мои книги. — Он улыбнулся. — Чтобы он не забывал, кто их хозяин.

Глава 30. Белая и чёрная

Пенто выпустили на следующее утро. Бумагу от магистра принёс тот же раб в белой тунике. Квентон прочитал её, отпер решётку и отошёл в сторону, вытирая мокрые ладони о штаны.

Пенто вышел в коридор. Постоял. Посмотрел на свои руки. Он похудел за пять дней: щёки ввалились, борода отросла клочьями. Но держался он прямо.

— Ну? — сказал он. — Что вы ему продали?

— Тебя, — сказал я.

— За сколько?

— За две тысячи драконов Банку, списанный долг и твою свободу.

Пенто подумал.

— Дёшево, — сказал он. — Я стою дороже. Что ещё?

Мы стояли в тюремном коридоре, где пахло мочой и сырым камнем. Квентон звенел ключами где-то за углом.

— Пенто, — сказал я. — Пойдём на улицу.

* * *

Я сказал ему на ступенях тюрьмы, на солнце, потому что такие вещи нельзя говорить в темноте.

Он выслушал, не перебивая. Про ужин. Про финики. Про женщину в сером, которая вынесла кувшин воды. Про то, что сказал магистр.

Сел на ступеньку. Прямо там, на ступенях тюрьмы у Красных ворот, где мимо ходили стражники, торговцы и чей-то осёл с корзинами.

Сидел долго. Я стоял рядом. Хью, который ждал внизу, отвернулся и стал смотреть на осла.

— Она жива, — сказал Пенто наконец.

— Жива.

— Она в его доме.

— Да.

— Три года. — Пенто смотрел на свои руки. — Три года я грёб на галере и думал, что её продали в Лисс. Или в Тирош. Или в Юнкай, в дом удовольствий, она ведь была красивая. А она была здесь. В двух милях от улицы Ткачей. Приносила ему воду.

— Как она выглядит? — спросил он.

Я подумал, как ответить. Решил, что правду.

— Седая. Худая. Устала.

Пенто кивнул.

— Она всегда говорила, что поседеет к сорока, — сказал он. — Её мать поседела к сорока. Ей сейчас тридцать девять.

Потом он встал. Отряхнул штаны. Посмотрел на меня.

— Когда мне идти к нему?

— Завтра. Он ждёт.

— Хорошо, — сказал Пенто. — Тогда сегодня мне нужно подумать.

* * *

Днём мы подписывали.

Подписывали в доме магистра, в конторе на первом этаже, где стояли три стола, шкафы с книгами до потолка и пахло пергаментом и воском. Магистр сидел за главным столом в халате цвета шафрана. Рядом с ним стоял управляющий, длинный, с ключами на поясе. Ключ от первой двери, вспомнил я. От кухни.

С нашей стороны пришли я, Пенто и Моредо Ногарис. Старик пришёл пешком, в чёрном, без брави, и сел, не дожидаясь приглашения. Магистр посмотрел на него с той же улыбкой, что и на меня вчера. Моредо не улыбнулся в ответ.

— Две тысячи драконов, — сказал магистр, — в знак дружбы между Пентосом и Браавосом. Не в уплату долга. Долга нет. Подпись подделана.

— Банк принимает дружбу, — сказал Моредо сухо. — Банк всегда принимает дружбу. В монете.

Писец магистра написал. Магистр подписал. Моредо приложил печать Банка.

Второй лист. Короткий.

«Долг Пенто Карраса, сына Хорро, в шестьсот драконов, записанный в книге дома Неструс, признаётся ошибкой счёта и списывается. Пенто Каррас — свободный человек».

Магистр читал этот лист дольше, чем первый. Потом взял перо. Обмакнул. Посмотрел на Пенто.

Пенто стоял у стены и смотрел прямо перед собой.

— Ошибкой счёта, — повторил магистр. Мягко. — Ты же никогда не ошибался, Пенто.

— Не ошибался, магистр, — сказал Пенто.

— Значит, ошибся кто-то другой.

— Значит, так, магистр.

Магистр подписал. Моредо приложил печать.

Я видел, как у Пенто дрогнули пальцы. Чуть-чуть, как тогда, когда он писал на полях про тёщу Джосса.

[Пенто Каррас]

Статус: раб → свободный человек

Долг дому Неструс: 600 драконов → 0 («Ошибка счёта»)

Когда мы вышли, Моредо остановился у ворот. Посмотрел на меня.

— Две тысячи, — сказал он. — Не четыре.

— Пока две, мастер Ногарис.

Старик смотрел на меня. Кивнул. Один раз.

— Банк умеет ждать, — сказал он.

* * *

Думали мы всю ночь. На крыше «Трёх сыров», при свече. Я, Пенто, Хью и Сайрус. Улит спал, и мы решили его не будить: Улит, когда думает, слишком громко дышит.

— Он ждёт, что я сведу белую книгу, — сказал Пенто. — Это три недели работы. Может, месяц. Пока я свожу, я живу у него в доме. Ем у него. Сплю в комнате у конторы. Выходить мне не дадут.

— А Лия?

— А Лия будет приносить мне воду. — Голос у Пенто не изменился. — Чтобы я помнил, кто хозяин. Он так сказал?

— Так.

— Значит, она будет приходить. Каждый день. — Я смогу её видеть. Это больше, чем было три года.

— Пенто, — сказал я. — Ты не обязан туда идти.

— Обязан, сир. Вы продали меня за две тысячи драконов. Банк ждёт. Если я не пойду, магистр не заплатит, и Банк скажет, что вы плохо торгуетесь. А вы хорошо торгуетесь. Я не хочу портить вам репутацию.

Хью хмыкнул.

— Он шутит, — сказал он мне. — Я не знал, что он умеет.

— Я учусь, — сказал Пенто. — У Улита.

— А чёрная книга? — спросил Сайрус.

Все замолчали.

— Чёрная книга, — сказал Пенто, — будет в двух десятках шагов от меня. Под полом. За тремя дверями. Первая — из кухни, ключ у управляющего. Вторая — решётка, ключ у магистра на поясе. Третью я открою сам.

— А вторую?

— Вторую не открою, — сказал Пенто. — Ключ магистр не снимает. Даже когда спит. Даже в бане. Я двенадцать лет это видел.

— Значит, нужен кто-то, кто может подойти к магистру, когда он спит, — сказал я.

— Таких нет.

— Есть один, — сказал я.

— Дарио, — сказал я.

* * *

О Дарио Неструсе Пенто знал всё. Он вёл его долги двенадцать лет.

— Он проиграл всё, что ему давали, — сказал Пенто. — С четырнадцати лет. Сначала карманные. Потом жалованье от отца. Отцовское вино из погреба. Потом шестьсот драконов из чёрной книги. Мой дом. Сейчас ему двадцать два, и он должен в каждом игорном доме Пентоса. Отец держит его под замком, чтобы кредиторы его не убили. И чтобы он не проиграл остальное.

— Он ненавидит отца?

— Он любит отца, — сказал Пенто. — И ненавидит. Так бывает у сыновей магистров. Отец даёт им всё и не даёт ничего. Дарио спит в соседней с отцом комнате. С тех пор как его заперли, отец велел ставить ему кровать там. Чтобы слышать, если сын попробует уйти ночью.

— А ключ на поясе?

— Пояс магистр снимает на ночь и вешает на крюк над кроватью. Не выпускает из виду. Но в соседней комнате дверь не запирается. Отец хочет слышать сына. И сын слышит отца.

Я долго думал.

— Что Дарио хочет больше всего?

— Уехать, — сказал Пенто без колебаний. — В Лисс. Там играют по-крупному. Он говорил об этом, когда был ещё мальчишкой. Лисс, дома удовольствий, игорные столы на воде. И чтобы никто не знал, чей он сын.

— Сколько стоит уехать в Лисс?

— Место на корабле — дракон. Чтобы жить там месяц — драконов двадцать. Чтобы играть — сколько угодно.

— А чтобы капитан Мелло не узнал?

— Мелло? Почему Мелло?

— Потому что Дарио проиграл Мелло твой дом. Значит, Дарио к Мелло ходил играть. А Мелло знает всех, кто садится на корабли в Солёной гавани. Если Дарио захочет уехать тайно, ему надо пройти мимо Мелло.

Пенто смотрел на меня. Хью развёл руками.

— Он всегда так, пекло, — сказал Хью.

* * *

Пенто ушёл в дом магистра на следующее утро. С узелком, в котором были две рубахи, пара сапог и моя запасная чернильница. Перед воротами остановился. Обернулся.

— Если я не выйду через месяц, — сказал он, — моя доля — Лии.

— Я помню.

— Страница четыре.

— Страница четыре.

Пенто кивнул. И вошёл в бронзовые ворота с перечницей, и ворота закрылись за ним.

[Пенто Каррас]

Местонахождение: дом магистра Тагарио (вне карты: закрыт стенами)

Статус: свободный человек на жалованье · Связь: нет

«Вне карты». Карта видела дом магистра — тёмное пятно, тридцать точек охраны. Но Пенто внутри не видела. Пенто не был моим солдатом, и карта его не держала.

Я стоял у ворот, пока Хью не тронул меня за плечо.

* * *

Связь придумал Улит.

Не нарочно. Просто на третий день он пришёл с рынка с корзиной лука, сел на ступеньки «Трёх сыров» и сказал:

— В доме магистра покупают лук. Каждый день. Три корзины. На кухню.

— Откуда ты знаешь?

— Торговка сказала. — Улит показал на корзину. — У неё купил. Она возит им лук. Только у неё нога болит, ей тяжело на холм. Она плакалась.

Я посмотрел на Улита. На корзину. На лук.

— Улит, — сказал я. — Хочешь быть торговцем луком?

Улит побледнел.

— Сир, я не умею продавать. Я умею только покупать. И то плохо.

— Тебе не надо продавать, — сказал я. — Тебе надо носить.

Торговку звали Мадда. Ей было шестьдесят, у неё болела нога, и за дракон она с радостью согласилась, чтобы «племянник из Вестероса» носил её лук на холм. Каждое утро. Три корзины. К заднему крыльцу кухни.

На кухне Улита приняли сразу. Он был большой, добродушный, говорил на смеси трёх языков, путал слова и смешил кухарок. На второй день кухарки кормили его пирогами. На третий спрашивали, женат ли он. На четвёртый одна из них, рыжая и толстая, сказала, что у неё есть дочь.

— Сир, — сказал Улит вечером, красный до ушей. — Я не могу жениться. У меня Леди Клюв.

— Улит, это курица.

— Это моя курица.

* * *

Но главное было не это. Главное было то, что на кухню каждое утро приходила за водой для конторы седая женщина в сером. И пока она набирала воду из кухонной бочки, Улит ставил рядом свою корзину с луком.

В первый день — просто ставил. Во второй — оставил в корзине под луком кусок пергамента. Без слов. Только знак: рыба. Знак Пенто в моей книге.

На третий день, когда Улит забирал пустую корзину, под луковой шелухой лежал другой кусок пергамента. Мелкий почерк Пенто.

«Л. знает, что я здесь. Не говорили. Видел её дважды. Она узнала. Книга сходится плохо — магистр нервничает. Д. смотрит на меня. Он помнит меня».

На пятый день:

«Д. говорил со мной. Ночью, у конторы. Хочет в Лисс. Боится отца. Боится М. — должен ему ещё сорок драконов. Спрашивал, правда ли, что у меня браавосское письмо».

На седьмой:

«Д. согласен. Цена: пятьдесят драконов, место на корабле до Лисса, и чтобы М. не знал. Ключ — в ночь на десятый день. Магистр в ту ночь будет на совете у Принца. Вернётся поздно, ляжет пьяный. Д. снимет ключ, пока он спит. У меня будет час. Мне нужно знать, что вы хотите из книги».

* * *

Что я хотел из книги, я думал два дня.

Всю книгу — нельзя. Если книга пропадёт, магистр поймёт сразу, кто её взял. Пенто убьют. Лию продадут. Дарио, может быть, тоже.

Переписать книгу за час — тоже нельзя. В чёрной книге, по словам Пенто, двести страниц.

— Одну страницу, — сказал я наконец.

Хью, Сайрус и я сидели на крыше, и над Пентосом стояла луна.

— Одну? — переспросил Сайрус.

— Одну. Ту, где поручительство Девяти. Где подписи и печати. Магистра Тагарио и трёх других магистров. Это одна страница. Её можно вырезать бритвой так, что никто не заметит, пока не станет листать. А листать магистр будет не раньше, чем Пенто сдаст ему белую книгу.

— А зачем нам три других магистра? — спросил Хью.

— Затем, — сказал я, — что магистр Тагарио хочет стать Принцем. И три других магистра, наверное, тоже кое-чего хотят. Например, чтобы никто не узнал, что они давали деньги пиратам. Когда у нас будет их печати на одной странице, нам не нужно будет судиться с магистром Тагарио. Нам нужно будет просто показать эту страницу трём другим магистрам. И посмотреть, что они будут делать.

— Вы хотите, чтобы магистры сами съели магистра, — сказал он.

— Я хочу, чтобы они сами решили, кого им выгоднее съесть.

[План · «Одна страница»]

Цель: лист поручительства из чёрной книги (4 печати)

Участники: Пенто (внутри), Дарио (ключ), Улит (вынос), Сайрус (корабль для Дарио)

Риск: высокий · Шанс: зависит от Дарио

«Зависит от Дарио». Хуже графы в плане не придумаешь. Всё зависело от двадцатидвухлетнего игрока, который проиграл всё, что ему давали.

* * *

С капитаном Мелло я встретился на шестой день. Сам пришёл к нему, в караульную у Солёной гавани. Он сидел за столом с кружкой и ел жареную рыбу руками. Увидел меня — и перестал есть.

— Опять ты, — сказал он.

— Опять я, капитан. По делу.

— По какому?

— Дарио Неструс должен вам сорок драконов.

Капитан положил рыбу. Вытер руки о штаны.

— Откуда ты знаешь?

— Весь Пентос знает, капитан. Говорят, Дарио выиграть у вас не может. И отдать — тоже. Отец держит его под замком, вы к нему не можете. Сорок драконов висят. И будут висеть, пока магистр не умрёт, а магистр не собирается.

Капитан смотрел на меня с подозрением.

— И что?

— Я покупаю у вас этот долг, — сказал я. — За двадцать.

— За двадцать? Это же сорок!

— Это сорок, которые вы никогда не получите. А двадцать я положу на стол сейчас.

Капитан Мелло думал. Интриги девять. Было видно, как он думает. Спросил:

— Зачем тебе долг Дарио?

— Я собираю долги, капитан. Это моя работа. Банк мне платит за долги.

Это было почти правдой. Капитан подумал ещё. Посмотрел на сумку, которую я положил на стол. Двадцать драконов звякнули.

— Двадцать пять, — сказал он.

— Двадцать два.

— Двадцать два, — согласился капитан и сгрёб сумку. — Пиши расписку.

Я написал. Капитан поставил крест. Писать капитан Мелло не умел.

[Долг Дарио Неструса]

Прежний владелец: Мелло Дагарис · Новый: сир Аскелад

Сумма: 40 драконов (куплено за 22)

Теперь у капитана не было причины искать Дарио. Долг Дарио был мой. А я его искать не собирался.

Корабль для Дарио нашёл Сайрус. Лиссенийский ког «Ласточка из Лисса», идёт в Лисс на одиннадцатый день, с отливом. Капитан — земляк Сайруса, из Тироша, берёт пассажиров без вопросов, если платят серебром, а не золотом. Золото запоминают.

Пятьдесят драконов для Дарио я разменял на серебро у менял в гавани. Получилась тяжёлая сумка. Сайрус сказал, что так даже лучше. Игрок, у которого тяжёлая сумка, не думает. Он торопится.

Записку Пенто я написал сам. Коротко.

«Только лист с печатями. Бритвой. Ровно у корешка. Остальное не трогай. Лист — Улиту, в корзину, под лук. Дарио — на корабль утром. Сумка у Сайруса».

Улит отнёс записку на восьмой день. На девятый — забрал ответ. Там было одно слово.

«Да».

* * *

В ночь на десятый день я не спал.

Сидел на крыше «Трёх сыров» и смотрел на карту. Тёмное пятно на северном холме. Тридцать точек охраны. Вечером десять из них ушли с магистром на совет к Принцу. Ночью вернулись. Это значило, что магистр вернулся.

Потом ничего не происходило. Час. Два. Точки стояли. Ни одна не двинулась.

Хью сидел рядом. Не говорил ничего. Только раз протянул мне флягу, и я отпил. Это было пентошийское вино, кислое, но я его почти не почувствовал.

Под утро, перед самым рассветом, одна из точек в саду вдруг сдвинулась. К стене. И исчезла за стеной.

Это был не Пенто. Пенто карта не видела. Это был кто-то из охраны. Или кто-то, кого охрана выпустила.

Через полчаса на Старом причале, где ждал Сайрус, появилась новая точка. Серая. Неизвестная. И очень быстро пошла к «Ласточке из Лисса».

— Дарио, — сказал я.

— Значит, получилось? — спросил Хью.

— Значит, Дарио ушёл. А получилось или нет, узнаем утром. Когда Улит понесёт лук.

* * *

Утром Улит понёс лук.

Я смотрел, как он уходит по улице вверх, к Садам Шафрана, с тремя корзинами на коромысле. Большой, неуклюжий, в тирошийской рубахе, которую ему подарили кухарки. Он шёл и насвистывал. Он всегда насвистывал, когда нёс лук: говорил, что кухаркам нравится.

Я смотрел на него на карте, пока он не вошёл в радиус тёмного пятна. Точка Улита — зелёная, моя — пересекла границу сада у заднего крыльца. Остановилась у кухни.

Стояла там четверть часа. Как всегда.

Двинулась обратно. К воротам.

Я выдохнул.

А потом у ворот точка Улита остановилась. И вокруг неё вдруг оказались другие точки. Пять. Шесть. Восемь.

Точка Улита не двигалась.

— Хью, — сказал я.

Хью уже стоял на ногах.

На улице, внизу, бежал мальчишка. Тот, что продавал воду у «Трёх сыров». Бежал вверх по лестнице к нам на крышу, и лицо у него было белое.

— Сир! — крикнул он ещё снизу, на ломаном общем. — Сир! Вашего большого! У магистра! У ворот! Взяли!

— Что взяли?

— Его взяли! — Мальчишка задыхался. — И корзину! Стражник полез в корзину. А там под луком — бумага. С печатями!

Интерлюдия. Тысяча сто сорок три

Пентос. Подвал магистра Тагарио. Пенто Каррас

Пенто Каррас был сыном писаря.

Двенадцать ступеней вели от двери их дома на улице Ткачей вниз, к каналу. Отец, Хорро Каррас, писарь при конторе магистра Гиллио, каждое утро спускался по ним на работу, и маленький Пенто стоял наверху и смотрел, пока отец не скрывался за углом.

Мать смеялась и говорила соседкам, что сын у неё растёт счетоводом. Отец не смеялся. Отец посадил его рядом с собой за стол, когда ему исполнилось шесть, дал перо и лист, и сказал:

— Пиши. Сколько у нас в кошельке.

Пенто пересчитал и написал.

— А теперь пиши, сколько мы должны мяснику.

Пенто не знал. Отец сказал. Пенто написал.

— А теперь вычти.

Пенто вычел. Получилось меньше нуля. Он не знал, как пишется меньше нуля.

— Вот, — сказал отец. — Это и есть Пентос. Здесь у всех меньше нуля. Разница только в том, у кого меньше на грош, а у кого на тысячу. Запомни. Если хочешь жить в этом городе — всегда знай, сколько ты должен и сколько должны тебе. Остальное — мелочи.

Пенто запомнил.

* * *

Сорок семь.

Управляющий бил ключами. Связкой на железном кольце. Одиннадцать ключей, Пенто знал их все: от кухни, от кладовой, от винного погреба, от конюшни, от комнаты рабов, от двух сундуков в конторе, от ворот, от калитки в саду, от голубятни и один, самый маленький, неизвестно от чего. Двенадцать лет Пенто гадал, от чего этот ключ. Так и не узнал. Это его раздражало больше, чем многое другое в этом доме.

Сорок восемь.

Каждый удар он считал. Это было проще, чем думать. Когда считаешь, не думаешь о том, что из носа течёт кровь и что левый глаз уже не открывается. Когда считаешь, ты не здесь. Ты в конторе, над книгой, где всё сходится. Где левая колонка равна правой. Где у каждого гроша есть своё место.

Сорок девять.

— Кому? — спросил управляющий. Его звали Орро, и он служил магистру двадцать лет. Длинный, сутулый, с больной спиной. Бил плохо: замахивался слишком широко и уставал быстро. Пенто двенадцать лет видел, как он лупит рабов на кухне, и двенадцать лет думал, что Орро бьёт так же, как пишет: размашисто и неаккуратно. В книгах у Орро всегда была грязь. Цифры расползались, кляксы, исправления. Пенто ненавидел его книги больше, чем его самого. — Кому ты отдал лист?

— Пятьдесят, — сказал Пенто вслух.

Орро опустил руку. Тяжело дышал.

— Что?

— Пятьдесят ударов, Орро. Ты устаёшь на шестидесятом. Я видел, как ты бил Нико за разбитый кувшин, в двести пятьдесят шестом. На шестьдесят втором ты сел. — Пенто сплюнул кровь. — Ещё двенадцать.

Орро стоял над ним. Ключи в его руке звякнули. Потом он плюнул на пол рядом с Пенто и вышел. Дверь хлопнула. Ключ повернулся в замке.

Пенто сидел в темноте и слушал своё дыхание.

Он не испытывал к Орро ненависти. Это его удивило. Он ждал, что будет ненавидеть. Три года на галере он думал о том, как вернётся в этот дом и что сделает с каждым, кто здесь был. С магистром. С Дарио. С Орро. Он придумывал это каждую ночь, лёжа на скамье гребцов, прикованный за ногу. Придумывал подробно, по пунктам, как опись имущества.

А теперь Орро бил его ключами, и Пенто не чувствовал ничего, кроме лёгкого презрения к тому, как плохо тот это делает.

Наверное, подумал он, это и называется — свести баланс. Когда то, что ты должен, и то, что должны тебе, наконец становится одним числом. И число это — ноль.

* * *

Лию он встретил на кухне у своей матери. Ему было двадцать шесть, ей — двадцать три.

Она была дочерью торговца маслом с соседней улицы. Пришла к матери Пенто за закваской для хлеба. Мать у Пенто славилась закваской на всю улицу Ткачей. Лия стояла у печи в синем платье, с горшком в руках, и смеялась над чем-то, что сказала мать. Пенто вошёл с мешком муки на плече. Мешок весил пятьдесят фунтов. Он это знал, потому что сам его взвешивал у мельника.

Он увидел её, споткнулся о порог и уронил мешок ей на ногу.

Потом полчаса извинялся. Подробно, по пунктам. Сначала за порог, который давно надо было починить. Потом за мешок, который был слишком тяжёлый. Потом за себя, который не смотрел под ноги. Потом снова за мешок. Лия сидела на табурете, держалась за ногу и смеялась так, что в конце концов мать Пенто вывела его на улицу и велела не возвращаться, пока не научится молчать.

Через месяц он пришёл к её отцу с предложением. Торговец маслом спросил, сколько он зарабатывает. Пенто назвал цифру. До гроша. Потом назвал, сколько у него отложено. Потом — сколько он будет зарабатывать через пять лет, если всё пойдёт, как он рассчитывает. Потом — через десять.

Торговец маслом слушал. Потом сказал:

— Ты всегда так разговариваешь?

— Да, — сказал Пенто.

— Лия сказала, что ты её смешишь.

— Я не нарочно.

Торговец маслом засмеялся. И отдал дочь.

Двенадцать лет они прожили в доме на улице Ткачей. Он сам заказал в Браавосе молоток для двери — бронзовую рыбу, за шесть оленей. Лия сама покрасила дверь в синий. Детей у них не было. Лия говорила, что боги не дали. Пенто не говорил ничего. Он вёл счёт. Двенадцать лет — ни одного ребёнка. Он знал эту цифру и никогда её не называл вслух.

* * *

Лия пришла к двери ночью. Он услышал её шаги. Лёгкие, шаркающие: она всегда шаркала левой ногой, ещё с того дня, когда он уронил на неё мешок. Кость тогда срослась, но не совсем ровно. Каждый раз, когда Пенто слышал этот звук, он вспоминал порог и мешок, и ему становилось стыдно и хорошо одновременно.

Шаги остановились у двери.

— Пенто, — сказала она. Шёпотом. Через щель под дверью.

Он подполз к двери. Лёг щекой на холодный камень.

— Я здесь.

— Тебя били.

— Немного.

— Пятьдесят раз. Я считала. Через стену.

Он засмеялся. Беззвучно, потому что смеяться было больно.

— Ты тоже считала?

— Ты меня научил. Помнишь? На кухне у твоей матери. Когда я сидела с ногой, ты сказал: «Когда больно, считай. Становится легче». — Она помолчала. — Я считала. Все три года. Каждый день. Сколько вёдер воды. Сколько ступеней на холм. Сколько дней, как тебя увели.

— Сколько?

— Тысяча сто сорок два, — сказала Лия. — До того дня, как ты вошёл в эти ворота с узелком.

Пенто лежал на полу и не мог говорить.

Тысяча сто сорок два. Он знал, сколько дней провёл на галере, — тысяча девяносто семь. Но он никогда не думал о том, что кто-то в это время считал дни до него.

— Он говорит, что тебя продаст, — сказала Лия. — Завтра. После того как найдёт лист. В Лисс.

— Он не найдёт лист.

— Почему?

— Потому что лист уже не у него. Лист у сира. Или будет у Совета. Сир не будет ждать. Сир никогда не ждёт.

— Ты ему веришь? Этому мальчику?

Пенто думал. Камень под щекой был холодный и пах сыростью и мышами.

Верил ли он?

Он встретил мальчишку на берегу бухты под Кривым Зубом, когда с него сбили цепь. Мальчишке было шестнадцать, он был худой, в чужой кольчуге, которая висела на нём мешком, с книгой под мышкой. С книгой. Не с мечом. Пенто тогда подумал, что это шутка. Что вестеросцы держат при себе мальчиков для смеха.

А потом мальчишка открыл книгу. И Пенто увидел, как она ведётся. Ровно. Аккуратно. Без единой кляксы. С подчёркнутыми заголовками. С отдельной страницей для каждого человека в отряде, с его знаком, с его долей, с его долгами.

Пенто сорок минут листал эту книгу и не нашёл ни одной ошибки. Кроме одной. В пользу отряда. Два оленя, которые мальчишка недодал сам себе.

Это было первое, что Пенто понял о нём: мальчишка может обмануть кого угодно, кроме своей книги. А человек, который не обманывает свою книгу, рано или поздно перестаёт обманывать и людей. Не потому, что совестно. Потому что неудобно вести две бухгалтерии.

— Он вписал моё имя в браавосское письмо, — сказал Пенто наконец. — Рядом со своим. Никто никогда не писал моё имя рядом со своим. Магистр писал вместо.

За дверью было тихо.

— Лия.

— Да.

— Помнишь, у нас над дверью была рыба?

— Помню.

— Её не сняли. Я видел. Капитан Мелло живёт в нашем доме. Он перекрасил дверь в красный. А рыбу не снял.

Лия молчала. Потом сказала:

— Ему, наверное, понравилась рыба.

— Наверное, — сказал Пенто. — Она хорошая. Шесть оленей.

* * *

Дарио пришёл за два часа до полуночи. В ночь, когда магистр был на совете у Принца.

Пенто сидел в конторе над белой книгой. Он действительно её сводил — не потому, что собирался отдать магистру, а потому, что не мог видеть, как она не сходится. Дарио вошёл без стука. Худой, в шёлковой рубахе, которую не менял неделю, с отцовской раздвоенной бородкой, только реденькой. В руке — ключ. Тяжёлый, бронзовый, с бородкой в виде перечницы.

— Он спит, — сказал Дарио. — Пьяный. Пришёл с совета и сразу лёг. Пояс на крюке.

— Ты снял ключ с пояса.

— Снял. — Дарио положил ключ на стол. Руки у него дрожали. — У тебя час. Потом я вешаю обратно.

Пенто смотрел на ключ.

— Дарио, — сказал он. — Почему?

Дарио засмеялся. Коротко, нервно, как смеются игроки, когда кости падают не так.

— Потому что ты меня учил считать, — сказал он. — Когда мне было восемь. Помнишь? Отец велел тебе. Ты сидел со мной каждый вечер. Год. Я так и не научился. — Он помолчал. — А потом я проиграл шестьсот, и ты нашёл. А отец записал на тебя. Я знал. Я стоял за дверью. Я слышал.

— И ничего не сказал.

— Ничего не сказал. — Дарио смотрел в пол. — Мне было девятнадцать. Я боялся. Я всегда его боялся. — Он поднял голову. — Я три года думал, что ты умер на галере. Что это я тебя убил. А ты вернулся. С браавосским письмом. С вестеросским рыцарем. — Он снова засмеялся. — Ты единственный, кто от него ушёл, Пенто. Единственный за двадцать лет. Я хочу тоже.

Пенто взял ключ. Он был тёплый — от Дарио.

— В Лиссе играют по-крупному, — сказал Пенто. — Ты проиграешь там всё за месяц.

— Знаю, — сказал Дарио. — Но это будут мои деньги. Не его.

Пенто сидел и думал, что это, пожалуй, самое разумное, что Дарио сказал за всю жизнь. Дарио стоял у двери и грыз ноготь — тот же самый ноготь на большом пальце, который грыз в восемь лет над задачками про перец. И что это тоже, если подумать, — свести баланс.

* * *

Магистра Тагарио Пенто увидел впервые в двадцать шесть лет, через месяц после свадьбы.

Отец к тому времени умер. Работа при конторе магистра Гиллио досталась другому писарю, и Пенто полгода брал заказы где придётся: считал для мелких лавочников, сводил книги трактирщикам, однажды пересчитал склад перца у какого-то лиссенийского купца и нашёл недостачу на двести фунтов. Лиссениец заплатил ему вдвое и рассказал о нём своему приятелю, а приятель — магистру Тагарио.

Магистр принял его в той самой конторе на первом этаже. Тогда он был моложе, худее, но такой же гладкий и розовый, в таком же шафрановом халате. Он сидел за столом и ел финики.

— Говорят, ты нашёл двести фунтов перца у Санно, — сказал магистр. — Которые Санно три года не мог найти.

— Двести четырнадцать, магистр.

— Двести четырнадцать, — повторил магистр. И улыбнулся. — А почему Санно не мог найти?

— Потому что его приказчик воровал по четыре фунта в неделю. И записывал как усушку. Усушка перца — до пяти фунтов в неделю на складе такого размера. Приказчик знал. Поэтому брал четыре. Чтобы не выходить за норму.

— А как ты нашёл?

— Перец не сохнет зимой, магистр. Зимой влажно. А приказчик писал усушку круглый год.

Магистр смотрел на него, жевал финик и улыбался.

— Иди ко мне, — сказал он. — Двадцать драконов в год. Стол. Чистые книги. — Он помолчал. — Я люблю, когда всё сходится.

Пенто проработал у него двенадцать лет.

Первые восемь были хорошими. Магистр не обманывал его. Платил вовремя, до гроша. Повышал жалованье каждые два года. Хвалил за аккуратность. Иногда приглашал к столу и угощал финиками. Пенто вёл белую книгу — ту, что показывали Совету, сборщикам и Браавосу. Вёл её так, что ни один сборщик за восемь лет не нашёл в ней ни одной ошибки.

На девятый год магистр показал ему чёрную книгу.

Это было вечером, в конторе. Магистр сам открыл ящик ключом с пояса, сам вынул книгу — толстую, в коже, с железными уголками — и положил на стол перед Пенто.

— Ты хороший счетовод, Пенто, — сказал он. — Лучший, что у меня был. Ты заслужил знать.

Пенто открыл книгу. Пролистал. Сначала не понял. Потом понял.

Рабы. Здесь, в этой книге, было записано то, чего не было в белой: сколько рабов магистр покупал и продавал через подставных людей в Лиссе. Сколько платил капитанам, чтобы те привозили людей из набегов на Летние острова. Сколько давал в долг тем, кто потом не мог отдать, и сколько стоили их жёны и дети на рынке у Солёной гавани.

Пенто сидел над книгой долго. Магистр ждал. Жевал финики.

— Ну? — спросил он наконец.

Пенто думал. Он думал о том, что может закрыть книгу и уйти. Найти другую работу. Считать для лавочников. Жить на улице Ткачей с Лией и рыбой на двери.

И думал о том, что если уйдёт, магистр найдёт другого. Хуже. Того, кто будет вести эту книгу с кляксами. Того, кто будет ошибаться. А ошибки в такой книге стоят дороже, чем ошибки в книге перца.

И ещё он думал — это было самое стыдное, и он помнил эту мысль всю жизнь — о том, что книга интересная. Что в ней было много сложных записей. Что её давно никто не сводил как следует.

— Я буду её вести, магистр, — сказал Пенто.

Магистр улыбнулся.

— Я знал, — сказал он. — Ты любишь, когда всё сходится. Как я.

* * *

Он дождался, пока Орро уснёт. Это было легко: Орро храпел. Скоро храп стал ровным.

Первая комната, где его держали, была кладовой. Здесь хранили масло для ламп, мешки с перцем, бочки с оливками. И здесь, за бочками, в углу, у самой стены, был камень. Квадратный, серый, чуть темнее соседних.

Двенадцать лет назад, в первый год службы, Пенто проверял опись кладовой и уронил счёты. Счёты ударились о камень, и камень ушёл в стену на полпальца. Что-то щёлкнуло. Тихо. Пенто нажал ещё раз — щёлкнуло снова. Он вернул камень на место, закончил опись и никому ничего не сказал.

Он сам не знал почему. Наверное, потому что всё, что не сходится, надо запоминать. А камень, который уходит в стену, — это то, что не сходится.

Через год он увидел, как магистр выходит из подвала с той стороны, где не было двери. Тогда он понял.

Третья дверь. Магистр думал, что в книгохранилище можно попасть только через решётку, его ключом. Но кладовая примыкала к книгохранилищу стеной, а в стене был старый ход контрабандистов — из кладовой, мимо книгохранилища, к морю. Ещё с тех времён, когда дом принадлежал не магистру, а кому-то, кто возил вино без пошлины. Магистр знал про ход. Пенто знал про камень. Магистр не знал, что Пенто знает.

Двенадцать лет Пенто носил это знание с собой. Как монету, которую никогда не тратишь, но всегда держишь в кармане. На всякий случай.

Тот случай, когда Дарио проиграл шестьсот драконов, был не тот. Тогда Пенто ещё верил, что магистр поступит справедливо. Пенто пришёл к нему с книгой и показал недостачу. Он думал, магистр обрадуется. Магистр любил, когда всё сходится.

Магистр читал страницу очень медленно. Потом магистр закрыл книгу, положил на неё пухлую ладонь, как на голову собаки, и сказал очень мягко:

— Пенто. Ты слишком хорошо считаешь.

Наутро недостача числилась за Пенто. Почерком магистра. Через неделю Пенто сидел в трюме лиссенийской галеры. Через две — Лия мыла полы в доме магистра, и на её запястье стояло клеймо: перечница. Пенто не знал этого три года. Узнал, только когда мальчишка рассказал ему на ступенях тюрьмы у Красных ворот.

Теперь он лежал в кладовой у той самой стены. В двух шагах от камня.

Это был тот случай.

* * *

Он отодвинул бочку. Медленно, чтобы не скрипнула. Бочка с оливками весила девяносто фунтов. Он это знал: сам когда-то вписывал её в опись. Нащупал камень. Нажал.

Щёлкнуло.

Кусок стены шириной в локоть ушёл внутрь. За ним — темнота и запах моря.

Пенто стоял и смотрел в темноту.

Двенадцать лет он думал о том, куда ведёт этот ход. Двенадцать лет не проверял. Боялся. Не магистра — себя. Боялся, что если проверит, то однажды уйдёт. Что не устоит. Что бросит контору, книги, Лию, улицу Ткачей — и уйдёт через этот ход в темноту, к морю, к кораблям, куда угодно, лишь бы туда, где не надо вести чужую чёрную книгу.

Он не ушёл тогда. Ни разу. Потому что у него была Лия, и рыба на двери, и счёт, который всегда сходился.

Теперь у него не было ничего из этого. Кроме Лии. За стеной.

Он вернулся к двери. Лёг на пол. Сказал в щель:

— Лия.

Тишина. Потом шаги. Лёгкие. Шаркающие.

— Я здесь.

— Я ухожу. Сейчас. Через ход. Утром Совет. Я должен быть там.

— Возьми меня.

Пенто закрыл глаза.

Он думал об этом с той минуты, как нажал на камень. Думал по пунктам. Ход — около трёхсот шагов, судя по тому, сколько времени магистр проводил внизу. Выход к морю, к скалам у залива. Скалы — мокрые, крутые. У Лии нога. Если она упадёт на скалах — она не встанет. Если она застрянет в ходе — он не сможет её вытащить, ход узкий. Если стража услышит шум — их поймают обоих. И тогда Совета не будет. Магистр выиграет. Лию продадут в Лисс. Его убьют.

Если он уйдёт один — шанс есть. У всех.

Он всегда знал, что однажды придётся выбирать между тем, что правильно, и тем, что хочется. Он только не знал, что это будет так больно.

— Не могу, — сказал он. — Ход выходит к морю, к скалам. Ты не пройдёшь. С твоей ногой.

Тишина.

— Лия. Утром придёт стража Совета. Тебя отпустят. Всех отпустят. Сир обещал.

— А если не придёт?

Пенто молчал. Он не умел врать. Это была его беда. Это всегда было его беда.

— Тогда я вернусь, — сказал он. — Тысяча сто сорок три. Я досчитаю.

Он услышал, как за дверью она засмеялась. Тихо, сквозь слёзы. Так же, как смеялась двенадцать лет назад на кухне у его матери, сидя на табурете с ушибленной ногой, когда он полчаса извинялся за мешок муки.

— Иди, — сказала она. — Иди, дурак. Ты всегда долго считаешь.

* * *

Пенто встал. Вытер лицо рукавом. Рукав был в крови и в масле. Он посмотрел на ход.

Темнота. Сырость. Запах моря.

Он вспомнил вдруг отца. Двенадцать ступеней к каналу. Как отец спускался по ним каждое утро, а маленький Пенто стоял наверху. И как однажды, когда Пенто было десять, отец не вернулся. Упал в канал пьяный, сказали соседи. Пенто тогда не поверил. Отец не пил. Отец знал, сколько он должен и сколько должны ему, и никогда не тратил на вино больше двух грошей в неделю. Через год Пенто узнал, что отец нашёл недостачу в книгах магистра Гиллио. И что магистр Гиллио был очень недоволен.

Пенто никогда никому этого не рассказывал. Даже Лие.

«Здесь у всех меньше нуля, — сказал отец. — Разница только в том, у кого на грош, а у кого на тысячу».

Отец ошибся в одном. Он думал, что если знаешь, сколько должен, то можешь жить спокойно. Пенто тоже так думал. Двадцать лет. А потом понял: знать — мало. Надо, чтобы кто-то ещё знал, что ты знаешь. Кто-то, кто не боится. Кто вписывает твоё имя рядом со своим.

Магистр Гиллио убил его отца, потому что отец знал один. Магистр Тагарио продал его, потому что Пенто знал один.

Теперь он знал не один.

Пенто шагнул в ход. Вытянул руку, нащупал стену. Камень был мокрый, скользкий, в плесени. Пол уходил вниз, под уклон.

Он пошёл.

Один. Два. Три.

На сороковом шаге ход повернул. На девяностом — стало сыро под ногами. На сто двадцатом он услышал море. На двести семьдесят первом увидел свет. Серый, предрассветный.

Двести семьдесят один. Не триста. Он ошибся на двадцать девять шагов.

Пенто стоял у выхода из хода, на скале над морем, мокрый, в крови, с закрытым левым глазом, и смеялся. Тихо, чтобы не услышала стража.

Внизу шумел залив. Вдалеке, на востоке, над холмами, светлело небо. Где-то там был Совет сорока. Где-то там был мальчишка с книгой.

Пенто спустился со скалы. Медленно. Цепляясь за камни. Чтобы не думать о том, кого оставил за стеной, он думал о двенадцати ступенях на улице Ткачей.

Он досчитает. Тысяча сто сорок три. Он обещал.

Глава 31. Совет сорока

Первые полчаса я думал, что всё кончено.

Стоял на крыше «Трёх сыров» и смотрел на карту. Точка Улита у ворот магистра. Восемь точек вокруг неё. Потом восемь точек повели Улита внутрь, за белую стену, и карта перестала его показывать. Дом магистра был тёмным пятном. Внутрь карта не заглядывала.

— Идём, пекло тебя дери, — сказал Хью. Он уже натянул тетиву на лук и стоял с колчаном на плече.

— Куда?

— За ним.

— Двадцать против тридцати. На холм. В дом магистра. Среди бела дня.

— Да.

— Хью, нас повесят на площади у дворца Принца. Всех двадцать. А Улита — первым.

Хью посмотрел на меня. Губы у него были белые.

— Тогда что? — спросил он. — Сидеть?

Смотрел на тёмное пятно. Магистр сейчас там. С листом из чёрной книги. С четырьмя печатями. С Улитом. С Пенто, который, если магистр не дурак, уже сидит в подвале, а не в конторе. И с Лией.

Магистр не дурак.

Что он сделает с листом? Сожжёт? Нет. Подумал я. Не сожжёт.

— Хью, — сказал я. — Если бы у тебя на руках был лист бумаги, на котором стоят печати трёх самых богатых магистров Пентоса. Подтверждающие, что они давали деньги пиратам. Ты бы его сжёг?

Хью подумал.

— Я бы его продал, — сказал он.

— Вот, — сказал я. — И магистр Тагарио тоже не сожжёт. Он его спрячет. Потому что через месяц выборы. А у него в руках лист, которым можно взять за горло трёх его соперников.

Хью медленно опустил лук.

— Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что сейчас этот лист опаснее для трёх других магистров, чем для Тагарио, — сказал я. — И они об этом ещё не знают.

* * *

Сначала я пошёл к Моредо. Бегом, через полгорода.

Старик выслушал. Про корзину, про лист, про Улита. Не перебил ни разу. Сказал:

— Банку всё равно, кто платит.

— Я знаю.

— Нет, сир. Вы не знаете. — Моредо сложил руки на столе. — Банку всё равно, кто платит. Банку не всё равно, кто ему должен. Если вы сейчас пойдёте к трём магистрам и они поверят, что опасность для них — Тагарио, а не Браавос, они сделают всё, чтобы Тагарио утонул. И тогда долг перед Банком будет на одном магистре, у которого описали имущество. Это хороший долг. Его легко взять.

— А если не поверят?

— Тогда, — сказал Моредо, — четыре магистра договорятся между собой. Сожгут лист. Скажут Банку, что печати подделаны. А вас, вашего счетовода и вашего человека с луком найдут в канале у Солёной гавани. И Банк будет помнить, что вы плохо торговались.

— Идите, — сказал Моредо. — Начните с Теразиса. Он трус. Трусы всегда соглашаются первыми. — Это тоже бухгалтерия.

* * *

Имена трёх магистров у меня были в книге. Пенто написал их ещё на корабле, по памяти. Аллиро Мопатис, торговец рабами и вином. Сельво Теразис, судовладелец. Нерио Кассадис, банкир — пентошийский, не браавосский. Все трое в Совете сорока. Двое из троих, по словам рыбаков, тоже собирались выдвигаться в Принцы.

Сайрус узнал, где они живут, за полчаса. Я взял с собой Сайруса и Хью. Остальных оставил в «Трёх сырах», с приказом не выходить.

Первым был Сельво Теразис. Судовладелец. Дом у него стоял у самой гавани, с видом на собственные корабли.

Меня не пустили. Раб у ворот сказал, что магистр не принимает иностранцев без рекомендации.

— Передайте магистру, — сказал я, — что магистр Тагарио Неструс сегодня утром нашёл у себя в доме лист из старой книги. С печатью магистра Теразиса. И что лист этот касается Девяти.

Раб ушёл. Вернулся через три минуты. Бегом.

* * *

Магистр Сельво Теразис был худой, жёлтый, с длинными пальцами, на которых не было ни одного перстня. Принял меня в кабинете, стоя. Не предложил сесть.

[Сельво Теразис]

Возраст: 61 · Магистр Пентоса · Судовладелец

Управление: 14 · Интриги: 12

Черты: Осторожный, Скупой, Трус

Цель жизни: «Умереть богатым»

Трус. Хорошо.

— Что вы знаете? — спросил он сразу. Без приветствия, без дохода.

— Я знаю, магистр, что два года назад четыре магистра Пентоса поручились перед Железным банком за Девять. И что лист с этим поручительством и четырьмя печатями сегодня утром оказался в руках магистра Тагарио.

— Ложь.

— Тогда вам не о чем беспокоиться, магистр. Простите, что потревожил.

Я повернулся к двери. Сделал два шага.

— Подождите.

Я обернулся.

Магистр Теразис стоял у окна. Пальцы у него дрожали.

— Как он к нему попал? — спросил он. — Лист был у Тагарио всегда. Он вёл книгу. Мы договорились. Он хранит, мы молчим.

— Лист вынесли из его дома сегодня утром, магистр, — сказал я. — Человек, который его вынес, попался у ворот. Теперь магистр Тагарио знает, что о листе знают другие. И теперь, магистр, у него два выхода. Первый — сжечь лист. Второй — использовать. Как вы думаете, что он выберет за месяц до выборов Принца?

— Чего вы хотите? — спросил он наконец.

— Ничего, магистр. Я пришёл предупредить.

— Никто ничего не делает бесплатно.

— Я не бесплатно, магистр. Я работаю на Железный банк. Банк хочет получить свои четыре тысячи. Банку всё равно, кто заплатит. Магистр Тагарио — или четыре магистра вместе.

Он побледнел ещё сильнее. Хотя бледнеть ему было уже некуда.

— А если магистр Тагарио, — сказал я медленно, — окажется единственным, кто ручался, магистр… Если окажется, что ваша печать на этом листе подделана… Тогда, наверное, платить будет только он.

Магистр Теразис сказал:

— Подделана.

— Простите?

— Моя печать, — сказал магистр Сельво Теразис, — на этом листе подделана. Я никогда не ручался за Девять. Магистр Тагарио подделал мою печать. Так же, как, — он сглотнул, — так же, как он подделал печать магистра Мопатиса. И магистра Кассадиса.

* * *

К Мопатису и Кассадису я уже не ходил. К ним пошёл Теразис. Сам. Через час после того, как я ушёл, на карте я видел, как три паланкина с охраной сошлись у дома банкира Кассадиса, на площади у старого фонтана. Простояли там до полудня. А потом разошлись. Один — к дворцу Принца.

— Что они делают? — спросил Сайрус.

— Договариваются, — сказал я. — Кто первый скажет, что Тагарио подделал их печати.

— А если не договорятся?

— Договорятся, — сказал я. — Им всем страшно. А когда страшно троим, они всегда договариваются против четвёртого.

К вечеру по Пентосу пошёл слух. Его принёс на «Три сыра» мальчишка-водонос. Совет сорока созывается на завтра. Чрезвычайно. Магистры Мопатис, Теразис и Кассадис требуют слушания против магистра Тагарио Неструса. Обвинение — подделка печатей и сговор с пиратами.

Хью, который весь день молчал, выслушал мальчишку, дал ему грош и повернулся ко мне.

— А Улит? — спросил он.

— Улит сейчас самый ценный человек в доме Тагарио, — сказал я. — Он — доказательство, что лист выносили. Тагарио его не тронет. Не раньше суда.

— А после?

Я не ответил.

* * *

Ночью Сайрус привёл на крышу девчонку. Лет тринадцати, рыжую, в переднике. Дочь толстой кухарки, той, что спрашивала Улита, женат ли он.

Она говорила быстро, по-пентошийски, и всё время оглядывалась. Сайрус переводил.

— Она говорит, что вашего большого держат в кладовой у кухни. Его не били. Кухарки носят ему еду. Мама сказала носить. — Сайрус слушал дальше. — Она говорит, что счетовода магистр велел отвести в подвал. В первую комнату, за кухонной дверью. Говорит, его били. Управляющий. Ключами по лицу. Спрашивали, кому он отдал лист.

— Что он сказал?

Сайрус спросил. Девчонка ответила.

— Она говорит, что он молчал, — перевёл Сайрус. — Она говорит, что он только считал вслух. Всё время. Цифры. Управляющий бил, а он считал. Управляющий устал раньше.

Я смотрел на девчонку.

— Скажи ей спасибо, — сказал я. — И дай ей вот это.

Я отдал ей дракон. Девчонка посмотрела на монету, на меня, сунула дракон за щёку и исчезла с крыши так быстро, что я не услышал шагов.

— За щёку, — сказал Хью. — Как Улит.

— Она его видела, — сказал я. — Пенто. В подвале. В первой комнате.

— И что?

— В первой комнате, Хью. Не за второй дверью. За первой. А где третья, знает только Пенто. И камень знает только он.

— Ты думаешь, он выберется?

— Я думаю, — сказал я, — что Пенто двенадцать лет вёл книги магистра. Он умеет ждать, когда управляющий устанет.

* * *

Я продумал всё. Магистров, печати, Совет, подвал. Я не учёл одного: магистр Тагарио тоже умеет думать. И что он знает, где живут двадцать вестеросцев, которые неделю ходят по Пентосу и задают вопросы.

Пожар начался под утро. С кухни «Трёх сыров», где стояли бочки с маслом для ламп. Я проснулся от того, что Улит орал внизу «Горим, сир, горим, мать вашу!» — и от того, что карта, которую я всегда держал краем глаза даже во сне, вдруг показала у самого дома восемь серых точек. Не пожарных. С оружием.

Они ждали у лестницы. Чтобы встречать тех, кто выбегает.

Первым выбежал Сайрус. Он спал у двери, потому что говорил, что тирошийцы спят чутко. Выскочил на лестницу с ножом, в одной рубахе, — и я услышал, как он закричал что-то по-тирошийски, громко, длинно, не нам, а им. Ругался. Тянул время. Чтобы мы успели.

Мы успели. Хью выбил ставню на втором этаже и прыгнул во двор с луком. Джосс за ним. Двое из тех восьми упали раньше, чем поняли, откуда стреляют. Остальные побежали. Карта показала, как шесть серых точек уходят вниз, к Солёной гавани.

Сайруса мы нашли у подножия лестницы. Три удара. Один — в живот. Он ещё дышал, когда я сел рядом. Смотрел на меня и улыбался. Губы у него были в крови.

— Сир, — сказал он. — Тюрьма у Солёной гавани. Там не кормят. Помните? Я вам говорил.

— Помню, Сайрус.

— Это его люди, — сказал Сайрус. — Мелло. Я одного узнал. — Он закашлялся. — Я там сидел. Один вечер. Помните?

— Помню.

— Ну вот, — сказал Сайрус. — Теперь мы с ним в расчёте.

Он умер, пока Хью бегал за водой.

«Три сыра» сгорели к рассвету. С ними — наши мешки, запасные плащи, половина оружия и всё, что Лия бы назвала одеждой. Двое моих обгорели, один сломал ногу, прыгая из окна. Книга уцелела: я спал на ней. Угол обгорел ещё раз, рядом с тем, старым, от Галочьей башни.

[Сайрус из Тироша]

Мёртв. Пентос, «Три сыра». Удар ножом.

Знак в книге: звезда с кривым лучом

Доля: 4 дракона 3 оленя → сестре в Тирош (по книге)

Я сидел на мостовой перед дымящимися стенами, с книгой на коленях, и смотрел на эту карточку. Хью стоял рядом. Не говорил ничего. Сказал:

— Ты их всех учёл. Магистров. Печати. Совет. А нас — нет.

— Да.

— Двадцать человек в постоялом дворе без караула. В городе, где у твоего врага тридцать мечей и капитан стражи на жаловании.

— Да, Хью.

— Ормонд бы поставил караул.

Я не ответил. Отвечать было нечего. Ормонд бы поставил.

Моредо Ногарис пустил нас в браавосскую контору. В подвал, где хранились сундуки. Брави у двери посмотрели на нас, на копоть, на тело, завёрнутое в плащ, и молча отошли.

— Банк не любит, когда убивают его клиентов, — сказал Моредо. Он стоял на лестнице, в чёрном, и лицо у него было такое же, как всегда. Только пальцы, сжимавшие трость, побелели. — Банк запомнит.

— Я тоже, мастер Ногарис.

— Вы запомните другое, — сказал старик. — Вы запомните, что победили не один. Это полезнее.

* * *

Совет сорока собирался в Большом зале у дворца Принца. Зал был круглый, под куполом, с сорока креслами, стоящими кругом. В центре — пустое место. Туда выводили тех, кого судили.

Иностранцев в Совет не пускали. Но Моредо Ногарис пришёл как представитель Железного банка, и в зал его пустили. А меня он привёл с собой. Сказал, что я — его писец.

— Писец, — сказал я, когда мы шли через двор.

— Вы умеете писать, — сказал Моредо. — Значит, писец. Сидите сзади и молчите. Говорить буду я. Если будет нужно.

Мы сели на скамью у стены, среди других писцов. Скамья была твёрдая и неудобная.

Магистры входили по одному. В шелках, в бархате, с цепями. Садились в кресла. Разговаривали вполголоса. Тридцать восемь кресел заполнились. Пустыми остались два. Одно — магистра Тагарио. Второе — старого Принца, который был болен.

Потом ввели Тагарио.

Он вошёл сам, без стражи, в шафрановом халате, с перстнями на всех пальцах. Прошёл в центр. Поклонился Совету. Улыбнулся. Он улыбался, как улыбался мне за финиками.

— Магистры, — сказал он. — Друзья мои. Доброго вам дохода. Меня обвиняют в подделке печатей. Я хочу сразу сказать: это ложь. И в доказательство…

Он вынул из рукава лист.

Я узнал его сразу. Через весь зал. Неровный край у корешка, где Пенто резал бритвой. Четыре красные печати внизу.

— …вот лист, который вчера пытались украсть из моего дома, — продолжил магистр. — Лист, на котором стоят печати магистров Мопатиса, Теразиса и Кассадиса. Подлинные печати, друзья мои. Они ручались за Девять. Вместе со мной. А теперь, когда Девять проиграли, они хотят, чтобы отвечал я один.

В зале стало очень тихо.

Тагарио был умён. Он понял, что выход один: топить всех. Если тонуть — то вместе.

Магистр Теразис встал. Жёлтый, дрожащий.

— Подделка, — сказал он. — Моя печать подделана.

— И моя, — сказал Мопатис, толстый, в синем.

— И моя, — сказал Кассадис, сухой, с носом-клювом.

Тагарио засмеялся.

— Подделка? — сказал он. — Друзья мои. А кто, по-вашему, мог подделать четыре печати? Зачем мне подделывать свою?

— Чтобы было похоже на правду, — сказал Кассадис.

— Тогда пусть Совет проверит печати, — сказал Тагарио. — У каждого из нас печать в перстне. Пусть сравнят.

И вот тут я понял, что он выигрывает.

Печати не были подделаны. Если Совет сравнит, печати совпадут. И трое магистров окажутся лжецами перед Советом. И отвечать придётся четверым. А из четверых — Тагарио единственный, кто не врал сегодня.

Я посмотрел на Моредо. Моредо сидел неподвижно и смотрел перед собой.

Тридцать восемь магистров молчали. Писцы перестали писать.

И тогда в дверях зала кто-то сказал:

— Магистры. Позвольте.

* * *

Это был Пенто.

Он стоял в дверях, в той же рубахе, в которой ушёл в дом магистра девять дней назад. Худой, небритый, с синяком на скуле. За ним стояли двое стражников Совета. Один держал его за локоть. Без особой силы.

— Кто это? — спросил кто-то из магистров.

— Пенто Каррас, — сказал Пенто. — Счетовод. Двенадцать лет вёл книги магистра Тагарио Неструса. Сегодня под утро бежал из его подвала. Через третью дверь. Её открыть может только тот, кто знает, на какой камень нажать.

Тагарио обернулся.

Я видел его лицо. Только один миг. Он узнал. Узнал сразу.

— Пенто, — сказал он тихо.

— Магистр, — сказал Пенто.

Пенто прошёл в центр зала. Стражник отпустил его локоть. Пенто встал рядом с Тагарио, в двух шагах, и поклонился Совету.

— Магистры, — сказал он. — Магистр Тагарио прав. Печати на листе подлинные. Все четыре. Я сам видел, как их ставили. Два года назад, в доме магистра, в конторе, при свечах. Я держал воск.

По залу прошёл шум.

Трое магистров у своих кресел побелели.

— Но магистр Тагарио, — продолжил Пенто ровно, — не сказал Совету одного. Лист поручительства — не единственный в чёрной книге. В чёрной книге записано, сколько каждый из четырёх магистров вложил в Девять. И сколько получил назад. Магистры Мопатис, Теразис и Кассадис вложили по пятьсот драконов. И не получили ничего. А магистр Тагарио вложил тысячу. И получил назад… Четыре тысячи двести. Из казны Девяти. За год до того, как Девять проиграли. Чёрная книга, страница сто сорок. Я её писал.

Тишина в зале стала другой.

— Магистр Тагарио, — сказал Пенто, — знал, что Девять проиграют. И забрал свою долю. А поручительство перед Банком оставил на всех четверых. Чтобы платить, когда придёт Браавос, не одному, а вместе.

Магистр Кассадис медленно повернулся к Тагарио.

— Четыре тысячи двести, — повторил он.

— Чёрная книга, — сказал Пенто, — в подвале. За тремя дверями. Страница сто сорок. Совет может послать стражу.

* * *

Совет послал стражу. Стража вернулась через час, с чёрной книгой в руках. Книгу несли вдвоём, она была толстая, в переплёте из кожи, с железными углами. Страницу сто сорок прочитали вслух. Читал старший писец Совета. Голос у него в конце дрожал.

Решение приняли к вечеру.

Магистр Тагарио Неструс лишался места в Совете сорока. Его имущество описывалось. Из имущества выплачивался долг перед Железным банком — четыре тысячи драконов, полностью. Из оставшегося — штраф в пользу города. Магистры Мопатис, Теразис и Кассадис, как обманутые, освобождались от поручительства. С них требовалось только одно: молчать о том, что было в чёрной книге. Остальное в ней касалось многих.

Чёрную книгу сожгли там же, в зале, в бронзовой жаровне. Все тридцать восемь магистров смотрели, как она горит. С большим облегчением.

[Совет сорока · решение]

Тагарио Неструс: лишён места · Имущество описано

Железный банк: 4 000 драконов взыскано полностью

Ваша доля (⅙): 666 драконов · Ферего Престейн → вы: +20 → +40

Пенто Каррас: свободен · Лия Каррас: освобождена (имущество описано, рабы отпущены по закону о долге)

Пенто я нашёл у выхода из зала. Он сидел на ступенях дворца Принца, там же, где час назад стоял магистр Тагарио, когда его выводили. Синяк на скуле стал лиловым.

— Он тебя узнал, — сказал я.

— Узнал, — сказал Пенто.

— Как ты себя чувствуешь?

Пенто подумал. Долго, как думал над каждой строчкой в книге.

— Как будто свёл баланс, — сказал он. — Двенадцать лет не сходилось. А теперь сошлось.

[Пенто Каррас]

Цель жизни: «Чтобы Тагарио меня узнал» — выполнено

Новая цель жизни: не определена

— Не определена, — прочитал я вслух, не подумав.

— Что?

— Ничего, — сказал я. — Пойдём. Улита сейчас выведут.

* * *

Улита отпустили вечером. Его вывели из дома магистра стражники Совета, вместе с остальными, кого описывали. Он вышел к воротам, увидел нас и сел прямо на землю.

— Они меня кормили, — сказал он. — Всё время, пока сидел. Кухарки. Пирогами. Через решётку. — Рыжая сказала, что подождёт.

— Чего подождёт?

— Пока я вернусь. — Улит покраснел. — Я сказал, что у меня курица.

Лия вышла последней. Вместе с другими рабами магистра. Седая, в сером, с узелком в руках. Остановилась у ворот. Огляделась. Она не знала, куда идти.

Пенто стоял у меня за спиной. Он так и не сдвинулся с места. Смотрел на неё.

Лия повернула голову. Увидела.

Ни один из них ничего не сказал. Пенто сделал шаг. Ещё один. Потом Лия уронила узелок.

Я отвернулся. Хью уже отвернулся раньше. Улит сидел на земле и вытирал глаза рукавом.

* * *

Ночью, когда все спали, я сидел на крыше браавосской конторы и думал.

Шестьсот шестьдесят шесть драконов. Моя доля. Плюс письмо на семьсот тридцать в Ланниспорте. Плюс контракт на Кровавом Камне до конца шестой луны. Тысяча четыреста с лишним драконов. Больше, чем у кого-либо из рыцарей без земли, которых я когда-либо встречал.

Минус один человек. Четыре дракона три оленя — в Тирош, сестре.

И ни одного клочка земли.

Внизу, у ворот, скрипнула дверь. Кто-то поднимался по лестнице. Я посмотрел на карту. Точка была своя, зелёная. Джосс.

Он вылез на крышу запыхавшийся. В руке у него было письмо.

— Сир, — сказал он. — С браавосского корабля. Только что пришёл с Кровавого Камня. Капитан сказал — срочно.

Я развернул. Почерк был кривой и крупный. Почерк Мерека.

«Сир. Сир Ормонд плох. Лихорадка с ноги. Мейстер с галеры говорит, неделя, может две. Он спрашивает тебя каждый день. Возвращайся».

Глава 32. Рыцарь, у которого был оруженосец

«Сестра Морского Лорда» уходила из Пентоса через два дня. Я предложил капитану двадцать драконов, чтобы ушла завтра. Капитан, седой браавосец с серьгой, посмотрел на меня и сказал, что корабль Банка не продаётся за двадцать драконов.

— Тридцать, — сказал я.

— Не продаётся.

— Сорок.

— У вас кто-то умирает, — сказал он.

— Да.

— Завтра на рассвете, — сказал капитан. — Бесплатно. Банк заплатит.

Я не знал, что ответить. Капитан махнул рукой и ушёл на корму, к своим матросам.

* * *

Пенто пришёл в контору Банка вечером. С Лией.

Она была в новом платье, сером, но чистом, из хорошей шерсти. Пенто купил ей его утром на рынке у Красных ворот, Улит рассказывал, что торговался он так, что торговка в конце заплакала и отдала платье за полцены, лишь бы он ушёл. Лия держала Пенто за руку и молчала. Она вообще почти не говорила.

— Сир, — сказал Пенто. — Мы хотим поговорить.

Мы сели за стол в углу. Хозяин принёс вина и оливок. Лия смотрела на оливки, как будто не знала, можно ли их есть. Пенто пододвинул к ней миску. Она взяла одну.

— Вы уезжаете завтра, — сказал Пенто.

— Да.

— Мы хотим с вами.

— Пенто, — сказал я. — У тебя теперь свобода. Браавосское письмо на твоё имя. Семьсот тридцать драконов — половина твоя по договору. Ты можешь купить обратно дом на улице Ткачей. Капитан Мелло его продаст: его покровитель только что разорился. Ты можешь открыть контору. Ты лучший счетовод в Пентосе.

— Я знаю, — сказал Пенто.

— Тогда почему?

Пенто молчал. Повертел в пальцах оливку. Положил обратно.

— Потому что в Пентосе, сир, — сказал он, — все кому-то должны. И я буду должен. Магистрам за то, что пускают торговать. Страже за то, что не трогают. Соседям за то, что не доносят. Это не жизнь, сир. Это баланс, который никогда не сходится.

— А у меня?

— А у вас, — сказал Пенто, — на странице четыре написано, что выкуп из общего котла. — Он посмотрел на Лию. — Я хочу жить там, где так написано.

Лия впервые за весь вечер подняла голову.

— Он говорит правду, — сказала она. Тихо, на общем языке, с сильным акцентом. — Он всегда говорит правду. Это его беда.

[Пенто Каррас]

Новая цель жизни: «Вести книги сира Аскелада»

Мнение о вас: +60 → +80 («Страница четыре»)

[Лия Каррас] — назвала имя

Возраст: 39 · Управление: 8 · Черты: Терпеливая, Честная, Набожная · Мнение о вас: +30 («Вернул мужа»)

* * *

Утром на причале нас провожал Моредо Ногарис. Сам. Старик пришёл пешком, в чёрном, опираясь на трость, и встал у сходен.

— Ферего пишет, — сказал он, — что Банк хотел бы работать с вами ещё.

— Я тоже, мастер Ногарис.

— Не торопитесь. Банк редко хочет работать с кем-то дважды. Обычно один раз хватает, чтобы понять, что человек — либо дурак, либо слишком умный. С дураками Банк не работает. А со слишком умными — осторожно.

— А я какой?

— Пока не знаю, — сказал Моредо. — Поэтому и хочу ещё раз.

Он протянул мне кожаный мешочек. Тяжёлый.

— Ваша доля, — сказал он. — Шестьсот шестьдесят шесть драконов. Банк переписал их в письмо на Ланниспорт, к прежним семистам тридцати. Здесь — только шестьдесят шесть, наличными. На дорогу. Банк знает, что в дороге нужны деньги.

— Благодарю, мастер Ногарис.

— Не благодарите, — сказал старик. — Это бухгалтерия.

Он повернулся и пошёл прочь по причалу, постукивая тростью. Не оглянулся.

[Железный банк · счёт сира Аскелада]

Ланниспорт: 1 330 драконов · Наличными: 66 драконов

Моредо Ногарис → вы: +5 → +25 («Пока не знаю»)

* * *

Пять дней через Узкое море.

Меня не тошнило. Я сидел на корме и смотрел на воду. Хью сидел рядом. Иногда приходил Улит и рассказывал про рыжую кухарку, которая обещала ждать, и про Леди Клюв, которую он скоро увидит. Иногда приходил Пенто с книгой и показывал, как он переписал устав: чище, ровнее, с новым разделом про выкуп пленных. Лия сидела в каюте и шила. Она шила всю дорогу. Улиту рубаху, Хью плащ, мне — новый дублет из ткани, которую Пенто купил в Пентосе.

— Зачем дублет? — спросил я.

— Вы рыцарь, сир, — сказала Лия, не поднимая головы от шитья. — А ходите в рубахе, как конюх.

— Я и есть конюх.

— Были, — сказала Лия. И откусила нитку.

На третий день, от безделья, я попросил Мерека поучить меня мечом. Настоящим. Не деревяшкой.

Мерек посмотрел на меня, на мой меч, на качающуюся палубу.

— Ну. Здесь?

— Здесь.

— Палуба качается.

— В бою тоже всё качается.

Мерек подумал. Потом взял у матроса весло. Обычное, длинное, тяжёлое.

— Бей, — сказал он.

Я ударил. Сверху, как учил Ормонд. Мерек не стал парировать. Просто отступил на полшага, и мой меч ушёл в палубу, а меня по инерции понесло вперёд. Мерек ткнул меня веслом в живот. Не сильно. Я сел.

— Раз, — сказал Мерек.

Я встал. Ударил сбоку. Мерек подставил весло, мой меч застрял в дереве, Мерек повернул весло, и меч вырвался у меня из рук и улетел к мачте.

— Два.

Я поднял меч. Ударил коротко, без замаха, как бил Гаррет на косе. Мерек отбил, но уже не так легко. Палуба качнулась, меня бросило вбок, и я ударил ещё раз, падая, снизу, в колено. Весло стукнуло по палубе. Мерек отскочил.

— Ну, — сказал он. — Это уже не по-рыцарски.

— Я казначей.

— Это заметно. — Мерек опустил весло. — Рыцарь бьёт красиво. Казначей бьёт туда, где не прикрыто. Ормонд учил тебя по-рыцарски, потому что сам был рыцарем. Тебе это не надо. Тебе надо выжить, пока Хью кого-нибудь подстрелит.

— Научи.

Мерек учил меня до самого Кровавого Камня. По часу в день. Не красиво. Грязно. Как бьют в трактирах и на косах. В колено, в пах, в лицо рукоятью. Как падать, чтобы не сломать руку. Как держать меч, когда тебя тянут за плащ.

На пятый день я задел его. В плечо, плашмя. Мерек посмотрел на плечо.

— Ну, — сказал он. — Через год будешь как Тобин. Если не убьют раньше.

Это была самая большая похвала, какую я от него слышал.

В трюме, в бочке с солью, лежал Сайрус. Мы везли его на Кровавый Камень, потому что тирошийцы не хоронят своих в чужой земле, а до Тироша было не дойти. Улит каждое утро спускался к бочке и что-то ей говорил. Я не спрашивал что.

Ночью, на четвёртый день, я не спал. Сидел на корме один. Хью ушёл спать.

Я думал о сире Ормонде.

Он нашёл меня, когда мне было семь. Я сам вышел к нему на дорогу из болот, с разодранным животом, и сказал, что знаю, где сидит банда Петта. Он мог меня повесить. Он сказал, что повесит, если я совру. Я не соврал. Он взял меня с собой.

Девять лет. Он учил меня держать деревянный меч у колодца в Каменной Изгороди и бил по лбу, когда я опускал локоть. Он сидел на складном стуле, с культей на подушке, и говорил одно слово, когда я спрашивал, брать ли человека в отряд. Он стоял на косе с костылём, привязанным к спине, и сказал мне «Мне» — когда я сорвался на писк.

Он был бастардом Бракенов. Безземельным рыцарем. Тридцать лет без клочка земли.

У меня в той жизни отца не было. Ушёл, когда мне было пять, к женщине из соседнего подъезда, а потом и от неё — куда-то в Тюмень, на вахту. Однажды прислал открытку с медведем. Без обратного адреса. Я её выбросил в четырнадцать, а в двадцать пять жалел. Сир Ормонд не присылал открыток. Он бил деревянным мечом по лбу. Это, как выяснилось, лучше.

И сейчас он умирал на Кровавом Камне от лихорадки с ноги, которую потерял, потому что я его послал в балку.

* * *

Кровавый Камень показался на рассвете пятого дня. Крепость на холме, деревня у берега, наш лагерь у воды. На карте — сто восемьдесят точек, зелёных, моих. Я смотрел на них и искал одну.

Нашёл. В крепости, в башне. Одна точка. Не зелёная — серая. Серые точки на моей карте были те, кто не мог драться. Раненые. Больные.

Она мигала.

Мерек встретил нас на причале. Он стоял с сухорукой рукой, прижатой к груди, и лицо у него было такое, что я всё понял, не спрашивая.

— Жив? — спросил я всё-таки.

— Жив, — сказал Мерек. — Ждёт.

Мы шли от причала к крепости через лагерь. Лагерь был в порядке. Даже лучше, чем я оставил. Палатки стояли ровными рядами, костры — каждый в обложенном камнями круге, у котла висела доска с расписанием караулов, написанным рукой Мерека. Кривыми буквами, зато без ошибок.

Сир Кворен Лощина сидел на стене крепости, на складном стуле, и смотрел на море. Увидел меня, поднял руку. Не встал.

Леди Клюв бродила между палатками и клевала всё, что лежало на земле. Увидела Улита. Остановилась. Наклонила голову.

Улит бросил мешок и сел прямо в пыль.

— Леди, — сказал он. — Леди моя.

Леди Клюв подошла, посмотрела на него одним глазом и клюнула в колено. Улит засиял так, будто его посвятили в рыцари.

Мерек шёл рядом и докладывал. Коротко, по пунктам, так, как я его учил.

— Ну. По порядку. Раз: корона платит. Каждые десять дней, без задержек. В котле прибавилось пятьдесят восемь драконов. Двое дезертировали. Одного поймали, повесили. Второй утонул, когда плыл к рыбакам. Одна драка, тирошийцы с дорнийцами, из-за кости. Обоих выпороли. Лихорадки не было, кроме…

— Кроме него, — сказал я.

— Кроме него. — Мерек шёл, глядя под ноги. — Рана открылась месяц назад. Сама. Ни с того ни с сего. Мейстер говорит, так бывает. Кость гниёт изнутри, а снаружи не видно. Он никому не говорил. Неделю ходил и молчал. Упал на стене. Тогда только увидели.

— Почему не сказал?

— Ты его знаешь, — сказал Мерек. — Ты бы на его месте сказал?

Я не ответил.

* * *

Сир Ормонд лежал в верхней комнате башни. В той самой, где когда-то жил кто-то из Девяти. На стенах ещё висели лиссенийские ковры с голыми женщинами. Тощий хотел их снять. Сир Ормонд не дал. Сказал, что умирать под голыми женщинами — это лучшее, что ему светит.

Пахло в комнате плохо. Гнилью, потом и уксусом, которым мейстер с галеры промывал культю. Мейстер стоял у окна, молодой, худой, с цепью из трёх звеньев. Увидев меня, покачал головой. Совсем чуть-чуть.

Сир Ормонд лежал на кровати, укрытый до груди. Лицо было серое и мокрое. Глаза — открытые.

— Казначей, — сказал он. Голос был хриплый, слабый, но его.

— Сир.

— Сир, — повторил Ормонд. И хмыкнул. — Мне Мерек сказал. Тайвин тебя посвятил. На Кровавом Камне. Пока я тут гнил.

— Да, сир.

— Ну-ка, — сказал Ормонд. — Встань. Покажись.

Я встал. В новом дублете, который Лия дошила вчера. С цепью Эйериса на шее. С мечом на поясе.

— Ты на рыцаря не похож, — сказал он наконец. — Похож на купца, который украл меч.

— Мне это часто говорят, сир.

— Это правильно говорят. — Он закрыл глаза. Открыл. — Садись. Я устал смотреть вверх.

Я сел на край кровати.

[сир Ормонд Риверс]

Возраст: 51 · Безземельный рыцарь · Бастард дома Бракен

Здоровье: при смерти («Лихорадка», «Гнойная рана»)

Цель жизни: «Умереть рыцарем, а не бастардом»

Мнение о вас: +100 («Мой оруженосец»)

Плюс сто. Я никогда не видел этого числа ни у кого. Ни у Пенто, ни у Хью. Ни у кого.

Мой оруженосец. Я никогда не был его оруженосцем. Я был его конюхом. Казначеем. Потом не знаю кем. Оруженосцем — никогда. Он ни разу так меня не назвал.

* * *

Мы говорили три дня.

Не всё время. Сир Ормонд спал. Просыпался. Пил воду с уксусом, которую давал мейстер. Иногда бредил, звал кого-то по имени, которого я не знал. Женское имя. Приходил в себя и делал вид, что ничего не говорил.

Когда он был в себе, мы говорили.

— Сухая балка, — сказал он на второй день. — Ты думаешь, это ты виноват.

— Я вас туда послал, сир.

— Ты меня никуда не посылал. — Ормонд открыл глаза. — Я сам пошёл. Я рыцарь, казначей. Рыцарей не посылают. Рыцари сами идут, куда надо. А ты мне только сказал, куда надо.

— Если бы я сказал по-другому…

— Если бы ты сказал по-другому, Джек Барабан положил бы там всех своих людей. А не шестерых. — Ормонд закашлялся. Мейстер подал ему воды. — Нога — это нога. Я на ней пятьдесят лет ходил. Хватит с неё.

Про Пентос он слушал с удовольствием. Я рассказывал всё: про финики, про магистра в шафрановом халате, про Совет сорока, про чёрную книгу, которую сожгли в жаровне. Ормонд слушал с закрытыми глазами и иногда хмыкал.

— Финики, — сказал он, когда я дошёл до фиников. — Ты съел?

— Съел, сир.

— Дурак, — сказал Ормонд с удовольствием. — А если бы отравили?

— Он ел из того же блюда, сир.

— Это ничего не значит. У магистров противоядия на каждый день. — Ормонд открыл один глаз. — Вкусные хоть?

— Очень, сир.

— Ну хоть так, — сказал Ормонд и снова закрыл глаз.

Потом пришёл Улит. С Леди Клюв под мышкой. Встал у двери, большой, красный, смущённый.

— Сир Ормонд, — сказал он. — Я её принёс. Показать. Она снесла за месяц девятнадцать яиц.

Ормонд открыл глаза. Посмотрел на курицу.

— Это та самая? С Кровавого Камня?

— Та самая, сир. Леди Клюв.

— Леди, — сказал Ормонд. — Ну-ка, поднеси.

Улит поднёс. Ормонд протянул здоровую руку и почесал курице шею. Леди Клюв, которая клевала всех, кроме Улита, закрыла глаза и не клюнула.

— Хорошая курица, — сказал сир Ормонд Риверс. — Береги её, Улит. В этой компании должен быть хоть один, кто думает не о деньгах.

Улит ушёл с курицей и плакал на лестнице так, что слышно было во дворе.

На третий день он попросил меч.

Меч его стоял в углу. Старый, простой, с потёртой рукоятью, без герба. Я поднёс. Он взял его здоровой рукой и положил себе на грудь, поверх одеяла. Держал долго.

— Этот меч, — сказал он, — мне дал отец. Лорд Бракен. Когда мне было шестнадцать. Сказал: вот тебе меч, а земли не жди. Земля — законным сыновьям. Бастарду — меч.

— Тридцать пять лет, — сказал Ормонд. — Тридцать пять лет я ходил с этим мечом по Речным землям. Служил тем, кто платит. Брал то, что давали. Земли не было. Ни клочка. Я думал, что так и умру. На дороге. В грязи. Под чужим знаменем.

— Вы не на дороге, сир.

— Нет, — сказал Ормонд. — Не на дороге. В башне. Под голыми женщинами. — Он засмеялся и закашлялся. — Это лучше.

* * *

Вечером третьего дня он снова позвал меня. Остальные ушли. Мерек, Хью, Улит, Пенто — они сидели у двери на лестнице, и я слышал, как они молчат.

— Казначей, — сказал Ормонд. — Слушай меня.

— Слушаю, сир.

— Меч — тебе. — Он толкнул меч ко мне по одеялу. — Не потому что ты им хорошо машешь. Ты им машешь плохо. А потому что ты единственный, кто его не продаст.

— Не продам, сир.

— Знаю. — Он закрыл глаза. — Второе. Хоронить меня не в море.

— Не в море, сир.

— На земле. — Я всю жизнь хотел свою землю. Не вышло. Так хоть лечь в землю. Не в воду. Здесь, на этом проклятом острове, если больше негде. Но если будет где…

— Будет, сир.

Ормонд открыл глаза. Посмотрел на меня.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

— Ты всегда держал слово, казначей. — Он снова закрыл глаза. — Это хорошо. Рыцарю это нужно больше, чем меч.

Я думал, что он заснул. Он сказал:

— И третье.

— Да, сир.

— Не будь бастардом, — сказал сир Ормонд Риверс. — Ты не бастард. У тебя есть отец. Мать. Деревня. Ты не бастард, казначей. Не живи, как бастард. Не живи, как я. Найди землю. Свою.

— Найду, сир.

— Поклянись.

— Клянусь.

Сир Ормонд Риверс улыбнулся. Последний раз, сколько я его знал.

— Вот, — сказал он. — Теперь я рыцарь. Не бастард. Рыцарь, у которого был оруженосец.

* * *

Он умер ночью. Тихо. Мерек сидел рядом. Я — тоже. Он просто перестал дышать, и всё.

Точка на карте погасла.

[сир Ормонд Риверс]

Мёртв. Кровавый Камень, 260 г. от З. Э. Лихорадка.

Цель жизни: «Умереть рыцарем, а не бастардом» — выполнено

Наследство: меч (без имени) → сир Аскелад

Мерек встал. Долго стоял у кровати. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Тридцать пять лет его знал. Двадцать — служил с ним. Он ни разу мне не сказал спасибо.

— Он и мне не говорил, Мерек.

— Говорил, — сказал Мерек. — Только что. «Рыцарь, у которого был оруженосец». Это и было спасибо. Он по-другому не умел.

* * *

Сайруса мы похоронили на Кровавом Камне, у чёрных камней на косе, рядом с Тобином Рыло. Улит вырезал на доске звезду с кривым лучом. Тирошийцы, сказал Хью, не обидятся. Это тоже чужая земля, но хотя бы наша.

Похоронить его на Кровавом Камне я не дал.

Мы зашили его в просмолённую парусину. Положили в гроб, который сколотил плотник из досок пиратской галеры. Гроб засыпали солью из пиратских кладовых. Соли там было много: пираты солили рыбу на продажу. Тощий сказал, что так везли на Север знатных покойников, и они доезжали.

— Куда его везти? — спросил Мерек.

— Не знаю, — сказал я. — Пока не знаю.

— Ты обещал ему землю.

— Обещал.

— А у тебя её нет.

— Нет, — сказал я. — Пока нет.

Мерек посмотрел на меня. На гроб. Потом снова на меня.

— Тогда найди быстрее, — сказал он. — Соли хватит на месяц.

Ночью у гроба стояли люди. Не по приказу. Сами. Сначала Мерек. Потом Хью. Старые наёмники, те, что помнили Красный брод. Потом — все остальные. Подходили по одному. Стояли немного. Уходили.

Кто-то положил на крышку гроба стрелу. Хью. Кто-то — серебряного оленя. Сир Кворен. Кто-то — луковицу. Я знал кто. Джосс положил свою флягу, пустую. Тощий — деревянную ложку. Пенто подошёл последним. Постоял. Достал из книги перо, зелёное с золотом, то самое, которое летнеостровитянин положил мне на книгу на Кривом Зубе. И положил на крышку рядом со стрелой.

— Он меня ни разу не видел, — сказал Пенто, не оборачиваясь. — Только в первый день, на Кровавом Камне. Посмотрел и сказал: «Этот считает лучше казначея. Пусть считает». Больше ничего. Это была самая хорошая рекомендация, какую мне давали.

На следующее утро на Кровавый Камень пришла ланнистерская галера. Не за гарнизоном. Гарнизон ждали через две недели. Галера пришла за мной.

С неё сошёл Кеван. Со свитком под мышкой. Нашёл меня у гроба.

Постоял. Посмотрел на гроб.

— Мне жаль, — сказал он. Неловко, как говорят люди, которые никогда раньше этого не говорили.

— Благодарю, милорд.

Кеван достал свиток. Не тот, что всегда носил. Другой, новый, с печатью — золотой лев на красном воске.

— От брата, — сказал он. — Он велел передать лично. И дождаться ответа.

Я сломал печать. Развернул.

Письмо было короткое. Тайвин не любил длинных.

«Сир Аскелад. Галочья башня стоит пустой третий год. Сир Уолдрик в ней больше не живёт. Мне нужен в ней человек, который держит слово. Приезжай в Ланниспорт. Т. Л.»

Глава 33. Расписки лорда Тайтоса

Королевский гарнизон пришёл на Кровавый Камень через двенадцать дней. Двести копейщиков с галер лорда Велариона, под началом сира Мэнфорда Свана, усталого человека с больной спиной. Он принял у Мерека крепость, ключи, расписание караулов и Леди Клюв, которую Улит не отдал.

— Курица не входит в гарнизон, — сказал Улит.

— Я и не просил курицу, — сказал сир Мэнфорд.

— Хорошо, — сказал Улит. — А то я бы не отдал.

Казначей сира Мэнфорда выплатил остаток по контракту. Шестьдесят четыре дракона. Пенто пересчитал их дважды, при казначее, и казначей, кажется, обиделся.

[Контракт · Кровавый Камень]

Завершён. Выплачено: 312 драконов за всё время · В котёл: 117 драконов

Компания: 198 человек (2 дезертира, 1 убит)

Мы уходили на трёх ланнистерских галерах, которые Кеван пригнал за нами. Вокруг Дорна, через Летнее море, мимо Староместа и Бора, в Ланниспорт. Двадцать два дня пути. Гроб сира Ормонда стоял в трюме головной галеры, засыпанный солью. Мерек спал рядом с ним все двадцать два дня.

* * *

На двенадцатую ночь пути я спустился в трюм. Мерек сидел у гроба на свёрнутом канате и точил нож. Он всегда точил нож, когда не мог спать.

Я сел рядом.

— Он звал кого-то, — сказал я. — Когда бредил. Женское имя. Бетани.

Мерек перестал точить.

— Звал, — сказал он.

— Кто это?

Мерек молчал. Галера качалась. Где-то наверху скрипели вёсла.

— Бетани Ролингфорд, — сказал он наконец. — Дочь мелкого рыцаря с Красного Зубца. Тридцать лет назад. Ему было двадцать, ей шестнадцать. Он хотел жениться. Пошёл к её отцу.

— А отец?

— А отец спросил, сколько у него земли. — Мерек снова взялся за нож. Провёл по камню. Медленно. — Он сказал: нисколько. Есть меч. Отец сказал: меч у меня тоже есть. Мне нужен зять с землёй. Через полгода её выдали за вдовца с мельницей и двумя деревнями. Ему было пятьдесят.

— А Ормонд?

— А Ормонд ушёл к Бракенам в набег на Блэквудов. И в первом же бою зарубил троих. Говорят, страшно рубил. Его тогда и прозвали Злым. — Она умерла через пять лет. Родами. Он узнал через год.

— Поэтому он и хотел землю, — сказал Мерек. — Не для себя. Для неё. Тридцать лет хотел. Потом уже просто по привычке.

Он закончил точить. Посмотрел на нож. Убрал.

— Ты его похоронишь на земле, — сказал он. Не спросил.

— Похороню.

— На своей.

— На своей, Мерек.

Мерек кивнул. Положил руку на крышку гроба. Сухорукую, левую, ту, что не сгибалась. Подержал.

— Слышишь, старый? — сказал он гробу. — На своей. Как ты хотел.

* * *

Ланниспорт встретил нас дождём.

Дождь был тёплый, весенний, долгий. Над гаванью висели тучи, над тучами — Утёс. Я видел его в первый раз. Гора из золотого камня над морем, огромная, больше, чем я мог себе представить. Где-то в этой горе, в залах и ходах, которые Ланнистеры рыли тысячу лет, сидел сир Тайвин и ждал.

— Большой, — сказал Улит, задрав голову.

— Большой, — согласился Хью.

— Это ж сколько надо золота, чтобы его весь золотом обмазать?

— Он не обмазан, Улит. Он сам такой. Камень такой.

Улит смотрел на Утёс. Сказал:

— Тогда понятно, почему они богатые. Им даже красить не надо.

Когда сгружали гроб, я заметил на причале человека в сером плаще с капюшоном. Он стоял у бочек с рыбой и смотрел не на Утёс, как все, а на гроб. Карта показала серую точку и ничего больше: имени он не называл. Когда я обернулся второй раз, его уже не было.

Пенто сказал, что это, наверное, рыбак. У рыбаков бывают серые плащи.

Наверное.

Пенто стоял у борта рядом со мной. Смотрел не на Утёс. На город. На крыши, на улицы, на гавань, на склады.

— Здесь есть контора Банка? — спросил он.

— Есть.

— Тогда сначала туда, — сказал Пенто. — Потом к Ланнистерам. С деньгами в кармане разговаривают иначе.

* * *

Контора Железного банка в Ланниспорте стояла на улице Медников, в старом каменном доме с узкими окнами. Ключарь — молодой, бледный браавосец по имени Тирро — встретил нас, как будто ждал.

— Сир Аскелад, — сказал он. — Мастер Ногарис писал о вас. Тысяча триста тридцать драконов.

— Я хочу их видеть, мастер Тирро.

— Все?

— Все.

Тирро посмотрел на меня. Пожал плечами. Через полчаса на столе передо мной стояли двенадцать кожаных мешков с печатью Банка.

Я развязал один. Высыпал на стол. Золото было новое, королевской чеканки, с трёхглавым драконом. Пенто взял одну монету, посмотрел на неё, понюхал, попробовал на зуб. Как тогда, на Кривом Зубе.

— Здравствуй, — сказал он ей.

Я сгрёб золото обратно в мешок.

— Оставьте у себя, мастер Тирро, — сказал я. — Мне нужно было знать, что оно есть.

— Зачем? — спросил Тирро.

— Затем, что завтра я его потрачу. А тратить то, чего не видел, — плохая примета.

* * *

Между Банком и стариком Хэем я полдня ходил по рынку. С Пенто и с мешком серебра.

Ланниспортский рынок был в три раза больше пентошийского и в десять раз грязнее. Здесь торговали всем. Сукном, железом, солью, рыбой, вином с Бора, лошадьми, котлами, сапогами, верёвками, вяленой треской и живыми курами, которые вырывались из клеток и бегали под ногами. Улит, увидев кур, остановился так резко, что Пенто в него врезался.

Я искал не кур. Я искал железо.

У кузнеца в ряду Медников, широкого, лысого, с обожжённым ухом, я полчаса рассматривал лемехи. Лемех — это железный нож на плуге, который режет землю. Здешние плуги, сохи, все, что я видел в Речных землях и на Западе, были одинаковые: деревянная рама, железный наконечник, который царапает землю. Не переворачивает. Царапает. На песке это работает. На тяжёлой глине Серой Скалы — нет.

— Мне нужен отвал, — сказал я кузнецу.

— Чего?

— Изогнутая доска. Железная. За лемехом. Чтобы пласт переворачивался. Корнями вверх.

Кузнец посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

— Зачем переворачивать?

— Чтобы сорняки сгнили внизу. А земля наверху была свежей.

— Мой дед пахал так, — сказал кузнец, показывая на свой лемех. — И отец. И я.

— А урожай у деда какой был?

Кузнец подумал.

— Сам-три, — сказал он. — В хороший год сам-четыре.

— Я хочу сам-шесть.

Кузнец засмеялся. Потом перестал, потому что я положил на прилавок серебряного оленя.

— Нарисуй, — сказал он.

Я нарисовал. Углём на доске прилавка. Криво. Кузнец смотрел, хмурился, задавал вопросы. Как изогнуть. Какая толщина. Как крепить. На половину вопросов я не знал ответа. В прошлой жизни я видел плуг с отвалом один раз — на картинке в учебнике истории за шестой класс, про трёхполье. Учительница тогда сказала, что это прорыв. Я тогда подумал, что это скучно.

Сейчас я отдал бы за этот учебник три дракона.

— Сделаю два, — сказал кузнец наконец. — Пробных. Если сломаются — твои деньги пропали.

— Если не сломаются?

— Если не сломаются, — сказал кузнец, — сделаю ещё десять. И буду продавать другим. Тебе — по цене железа.

— Договорились.

[Хармон Кривое Ухо]

Возраст: 47 · Кузнец, ряд Медников, Ланниспорт

Управление: 7 · Ремесло: 14

Черты: Упрямый, Любопытный, Скупой

Ремесло четырнадцать. Такой графы я раньше не видел. Видимо, она появлялась только у тех, у кого было ремесло.

У семенного ряда я купил мешок клевера. Красного, лугового. Торговка удивилась: клевер тут сеяли только на корм овцам, и то не все. Я купил ещё мешок репы. Тоже на корм.

— Овец много? — спросила торговка.

— Пока ни одной, — сказал я.

Она посмотрела на меня так же, как кузнец.

— Пенто, — сказал я, когда мы отошли. — Запиши. Клевер, два мешка. Репа, мешок. Лемехи, два, пробные.

— Записал, сир, — сказал Пенто. — Под каким заголовком?

Я подумал.

— «Опыты», — сказал я.

Пенто записал. Подчеркнул. И сказал, глядя в книгу:

— У вас уже есть «Учения», «Опыты» и «Обмывание шпор». Скоро понадобится вторая книга.

* * *

Вечером я пошёл к старику Хэю.

Улица-лестница, дом в три этажа. Тот же третий этаж, тот же стол, за которым я когда-то, двенадцатилетний, чертил пальцем в сидре столбики цифр. Старик Хэй постарел. Совсем белый, совсем худой, с тростью. Мастер Корвин сидел рядом с ним, как раньше. Тоже поседел.

— Мальчик, — сказал старик Хэй, когда я вошёл. И замолчал. Посмотрел на мой пояс. На цепь. На меч сира Ормонда. — Нет. Уже не мальчик. Сир.

— Мастер Хэй.

— Садись. — Старик показал на стул. — Корвин, налей ему. Вина. Хорошего. Не того, что для купцов.

Корвин налил. Я сел.

— Слышал про Ормонда, — сказал старик Хэй. — Жаль. Хороший был рыцарь. Злой. Но хороший.

— Да, мастер.

— Ты его привёз?

— Привёз.

— Где хоронить будешь?

— Мастер Хэй, — сказал я. — Галочья башня. Чья она сейчас?

Старик Хэй и мастер Корвин переглянулись.

— Утёса, — сказал Корвин. — После того, как вы её взяли, лорд Тайтос забрал её себе. Как выморочную. У сира Уолдрика наследников не было. Башня стоит пустая. Деревни при ней — три — платят Утёсу. Платят плохо. Дорога через холмы опять пошаливает: не разбойные рыцари, мелочь, но купцы опять ходят обозами. Гильдия писала лорду Тайтосу, чтобы посадил туда кого-нибудь. Лорд Тайтос ответил, что подумает.

— Давно?

— Год назад.

— А Утёс должен гильдии?

Старик Хэй засмеялся. Хрипло, коротко.

— Утёс должен всем, мальчик. Сир. Утёс должен гильдии суконщиков, гильдии виноторговцев, Банку, Староместу, половине Ланниспорта. Лорд Тайтос раздаёт деньги, как другие раздают поклоны. А сир Тайвин… — старик понизил голос, — сир Тайвин сидит в Утёсе и считает долги отца. Говорят, считает каждую ночь.

— Сколько Утёс должен гильдии суконщиков, мастер Хэй?

Старик посмотрел на Корвина. Корвин достал из стола книгу. Полистал.

— Девятьсот драконов, — сказал он. — Три расписки лорда Тайтоса. Две — трёхлетние. Одна — пятилетняя. Без процентов. Лорд Тайтос не любит проценты.

— Вы продадите мне эти расписки, мастер Хэй?

В комнате стало очень тихо. Дождь стучал в окно.

* * *

— Зачем тебе долги Утёса? — спросил старик Хэй наконец.

— Затем, мастер, — сказал я, — что у Утёса есть пустая башня. А у меня есть рыцарь, которого надо похоронить в своей земле. И двести человек, которых надо где-то держать. И клятва, которую я дал.

— Ты хочешь купить башню за расписки?

— Я хочу, чтобы сир Тайвин посмотрел на меня и понял, что я не прошу. Я плачу.

Старик Хэй смотрел на меня. Корвин смотрел на отца.

— Расписки на девятьсот драконов, — сказал старик. — Им пять лет, и никто никогда по ним не платил. Что я за них хочу?

— Шестьсот, — сказал я.

— Шестьсот пятьдесят.

— Шестьсот, мастер. И ещё одно. Если я сяду в Галочью башню, дорога через холмы станет чистой. За год. Обозы гильдии будут ходить без охраны. Это стоит вам больше пятидесяти драконов в первый же месяц.

Старик Хэй засмеялся снова. На этот раз долго.

— Корвин, — сказал он. — Корвин, ты слышишь? Он мне продаёт мою же дорогу.

— Слышу, отец.

— Ты помнишь, как он тут сидел? Двенадцатилетний? Чертил в сидре? — Старик вытер глаза. — Я тогда сказал тебе, что из него вырастет либо висельник, либо лорд.

— Помню, отец.

— Шестьсот, — сказал старик Хэй. — Корвин, достань расписки.

[Сделка · гильдия суконщиков Ланниспорта]

Куплено: 3 расписки лорда Тайтоса Ланнистера на 900 драконов

Цена: 600 драконов · Старик Хэй → вы: +50 → +65 («Либо висельник, либо лорд»)

Корвин проводил меня до двери. Спустился со мной по улице-лестнице, под дождём, без плаща.

— Сир, — сказал он внизу. — Три деревни при башне. Хотите знать?

— Хочу.

— Сорочий Ключ. Двадцать дворов. Пасут овец, ткут шерсть, мы у них покупаем. Староста — Бран Косолапый, старый, хитрый, честный. Серая Скала — тридцать дворов, каменоломня, известь. Там народ злой: сир Уолдрик брал с них втрое и вешал за недоимки. Старая Мельница — пятнадцать дворов, мельница, рыба в ручье. Там вдова держит всё. Её зовут матушка Ойра. — Башня разрушена. Крыша сгорела, когда вы брали. Ворота выбиты. Стены целые.

— Сколько они платят Утёсу?

— Должны — сто драконов в год со всех трёх. Платят — тридцать. Остальное — некому собирать.

— Если я буду брать пятьдесят, сколько они заплатят?

Корвин посмотрел на меня. Дождь стекал у него с волос.

— Пятьдесят, — сказал он. — Если вы будете брать пятьдесят и вешать разбойников, а не старост — они заплатят пятьдесят. И ещё принесут сыр.

— А если сорок?

— Тогда вы им понравитесь, — сказал Корвин. — Но Утёсу — нет.

— Утёсу я плачу присягой, мастер Корвин. Не деньгами.

Корвин протянул руку.

— Отец сказал, что из вас вырастет либо висельник, либо лорд, — сказал он. — Я думаю, он ошибся.

— В чём?

— Висельником вы уже не станете, сир. А лордом вам быть рано. — Он улыбнулся. — Вы вырастете в казначея с землёй. Это хуже для всех, кто вам должен.

* * *

Утёс Кастерли изнутри был ещё больше, чем снаружи.

Нас вёл Кеван. Через ворота Льва, вверх по дороге, вырубленной в скале, через двор, через галереи, где стояли статуи Ланнистеров в золоте и бронзе. На восьмисотом перестал.

Тайвин ждал в комнате, которую Кеван назвал кабинетом. Окно смотрело на море. Стол был завален свитками. Свитками было завалено всё: полки, подоконник, кресло у стены. На каждом свитке сверху было написано мелко, одним почерком. Я узнал почерк. Письмо «Сир Аскелад, Галочья башня…» было написано им же.

Тайвин стоял у окна. Обернулся.

— Сир Аскелад.

— Сир.

— Сир Ормонд умер.

— Да, сир.

— Мне жаль. — Тайвин сказал это ровно. Как всё. Но сказал. — Он был хорошим рыцарем.

— Он был злым рыцарем, сир. Но хорошим.

Что-то мелькнуло у Тайвина на лице. Очень быстро.

— Садись, — сказал он.

Я сел. Кеван остался у двери.

— Ты получил моё письмо, — сказал Тайвин.

— Получил, сир.

— Галочья башня пустует третий год. Отец не может решить, кого туда посадить. Каждый месяц к нему приходит кто-нибудь из его друзей и просит башню. Отец каждому обещает. Никому не даёт. Я хочу, чтобы её получил ты.

— Почему я, сир?

— Потому что ты её уже брал. Потому что ты знаешь дорогу. Потому что у тебя двести человек, которые не просят денег у Утёса. И потому что ты держишь слово. Это редкость. Отец раздаёт обещания. Я хочу, чтобы хоть одно из них кто-нибудь выполнил.

— Лорд Тайтос согласится?

— Отец согласится на всё, — сказал Тайвин. Без горечи. Как факт. — Если попросить правильно. Я попрошу.

* * *

— Сир, — сказал я. — Можно я попрошу сам?

Тайвин поднял бровь.

— Как?

Я вынул из-за пазухи три свитка. Положил на стол. Перед ним.

Тайвин посмотрел на них. Взял один. Развернул. Узнал почерк. Отцовский. Узнал печать. Отцовскую.

Положил. Взял второй. Третий.

Молчал.

— Девятьсот драконов, — сказал он наконец.

— Девятьсот, сир.

— Где ты их взял?

— Купил, сир. У гильдии суконщиков. За шестьсот.

— Зачем?

— Затем, сир, — сказал я, — что я не хочу, чтобы мне дарили землю. Сир Ормонд тридцать пять лет ждал, что ему подарят. Не подарили. Я не хочу ждать. Я хочу заплатить.

Тайвин смотрел на меня. Кеван у двери перестал дышать.

— Ты хочешь купить у моего отца Галочью башню, — сказал Тайвин медленно. — Его собственными долгами.

— Я хочу вернуть вашему отцу его долги, сир. Чтобы на Утёсе стало на девятьсот драконов меньше расписок. А взамен — башню. Три деревни. Дорогу. И чтобы я держал её от вашего дома. Как рыцарь-землевладелец. С присягой Утёсу.

— С присягой Утёсу, — повторил Тайвин.

— Вам, сир. Когда вы станете лордом.

А потом — я не поверил своим глазам — он засмеялся. Тихо. Коротко. Одним выдохом. Кеван у двери выронил свиток.

— Отец, — сказал Тайвин, — будет в восторге. Ему никто никогда не возвращал долги. Ему только приносили новые.

[Тайвин Ланнистер → вы]

Мнение: +40 → +55 («Принёс расписки»)

Новая связь: «Вассал (будущий)»

* * *

К отцу мы шли вдвоём, без Кевана. Длинным коридором, где по стенам висели гобелены с победами Ланнистеров. Тайвин шёл быстро, прямо, не глядя по сторонам.

— Пентос, — сказал он вдруг. — Мне писали.

— Кто, сир?

— Банк. — Тайвин не сбавил шаг. — Утёс должен Браавосу. Немного. Четыре тысячи. Ключарь здесь, Тирро, неделю назад принёс мне письмо из Пентоса. Там было написано, что вестеросский рыцарь по имени Аскелад взыскал для Банка долг с магистра. Полностью. И что Банк, если понадобится, готов говорить с Утёсом через этого рыцаря.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил Тайвин.

— Что Банк вам угрожает, сир?

— Что Банк мне льстит, — сказал Тайвин. — Банк никогда не льстит без причины. Значит, Банк знает, что я буду лордом. Скоро. И что у меня будут долги отца. И Банк хочет, чтобы между нами был кто-то, кому Банк верит.

Он остановился. Посмотрел на меня.

— Ты, — сказал он.

— Я не просил, сир.

— Знаю. Поэтому и говорю. — Тайвин снова пошёл. — Когда я стану лордом, первое, что я сделаю — отдам все долги отца. Все. До последнего гроша. Чтобы никто, ни в Браавосе, ни в Ланниспорте, ни в Королевской Гавани, никогда больше не смеялся над Ланнистерами.

— Это дорого, сир.

— Это дешевле, чем смех, — сказал Тайвин.

* * *

Лорд Тайтос Ланнистер принял нас в большом зале. Он сидел на кресле с высокой спинкой, в золотом дублете, с бокалом вина в руке и смеялся. Он смеялся, когда мы вошли. Смеялся, когда Тайвин сказал, зачем мы пришли. Смеялся, когда увидел расписки.

— Это мои? — спросил он, разглядывая их. — Мои! Смотри, Тайвин, это мои! Я их писал… когда же… а, для гильдии, когда покупали сукно на свадьбу Дженны! Я и забыл!

— Гильдия не забыла, отец, — сказал Тайвин.

— Гильдия ничего не забывает, — сказал лорд Тайтос весело. — Это их беда. — Он повернулся ко мне. — А ты кто, мальчик? Ты их купил? Зачем?

— Чтобы вернуть вам, милорд.

— Мне? — Лорд Тайтос засмеялся. — Мне никто ничего не возвращает. Мне только приносят. Ты первый!

— Взамен я прошу Галочью башню, милорд.

— Башню? — Лорд Тайтос нахмурился, вспоминая. — Какую башню? А, ту, в холмах! Где жил этот… разбойник! Да бери! Бери, конечно! Кому она нужна? Её уже трое просили! Я всем обещал! — Он снова засмеялся. — Ну, тогда пусть тот, кто принёс расписки, и берёт. Это честно! Тайвин, это честно?

— Это честно, отец, — сказал Тайвин.

[Тайтос Ланнистер]

Возраст: 40 · Лорд Утёса Кастерли · Хранитель Запада

Управление: 5 · Дипломатия: 13 · Воинское дело: 4

Черты: Добрый, Щедрый, Слабовольный, Весёлый

Долги: «очень много» · Мнение о вас: +30 («Вернул расписки!»)

«Очень много». Даже система не стала считать.

Мейстер написал грамоту. Длинную, с титулами, с перечислением деревень, с границами: от ручья Галочьего до Серой скалы, от Старой мельницы до перевала. Лорд Тайтос подписал, смеясь, и капнул воском на пергамент так щедро, что печать вышла кривая. Тайвин взял грамоту, прочитал её до конца, каждое слово. Свернул и протянул мне.

— Сир Аскелад из Галочьей башни, — сказал он.

Я взял грамоту. Пергамент был тёплый от свечей.

— Теперь у тебя есть земля, — сказал Тайвин. Тихо, так, чтобы отец не слышал. — Похорони на ней своего рыцаря.

Глава 34. Галочья башня

Галочья башня стояла там же, где я её оставил три года назад. На скале над дорогой, в часе езды от Золотого Зуба. Серая, квадратная, в четыре этажа. Без крыши.

Крыша сгорела, когда мы её брали. Тогда я об этом не думал. Тогда мне было тринадцать, у меня были ободранные ладони, обгоревшая книга под мышкой и сир Ормонд, который первым поднялся по лестнице. Теперь мне было шестнадцать, у меня была грамота с кривой печатью лорда Тайтоса, двести человек за спиной и гроб с солью на телеге.

— Она маленькая, — сказал Улит, задрав голову.

— Она моя, — сказал я.

— Тогда большая, — согласился Улит.

Мы въехали через ворота. Ворота были выбиты три года назад и с тех пор так и лежали во дворе, гнилые, поросшие крапивой. Во дворе было пусто. Колодец засыпан мусором. Конюшня стояла без дверей. В главной башне, на первом этаже, жили вороны. Много ворон. Галок, понял я. Поэтому и Галочья.

Галки взлетели, когда мы вошли. Закричали. Покружили над башней и сели обратно на стены. Смотрели на нас.

— Выгоним? — спросил Мерек.

— Нет, — сказал я. — Они тут дольше нас. Пусть живут.

* * *

Карта изменилась в тот момент, когда я переступил порог.

Я не ждал. Я забыл. Ещё в Кривом Броде я понял, что радиус карты зависит от титула. Сто километров — у безземельного. Тогда я решил, что расширю его, когда у меня будет земля. А потом земли так долго не было, что я перестал об этом думать.

А теперь, на пороге Галочьей башни, карта дрогнула. И туман, который всегда стоял на краю ста километров, отполз. На двадцать. На тридцать. На пятьдесят.

[Титул получен]

Сир Аскелад, владетель Галочьей башни

Удалена черта: «Безземельный»

Радиус карты: 100 → 150 км

Новая вкладка: «Владение» (доход, население, настроение)

Я стоял в дверях башни и смотрел, как туман уползает за холмы. Видел Ланниспорт, весь, с гаванью и Утёсом. Видел Золотой Зуб на востоке, замок Леффордов, дорогу через перевал. Видел на севере край Речных земель.

— Сир? — сказал Пенто за спиной. — Сир, вы стоите уже минуту.

— Да, — сказал я. — Стою.

Новая вкладка открылась сама.

[Владение · Галочья башня]

Деревни: Сорочий Ключ (21 двор), Серая Скала (32 двора), Старая Мельница (14 дворов)

Население: ~340 · Доход в год: 30 драконов (должен быть 100)

Настроение: Сорочий Ключ — настороженное · Серая Скала — враждебное · Старая Мельница — равнодушное

Башня: разрушена (крыша, ворота) · Ремонт: ~80 драконов

Восемьдесят драконов на ремонт. Тридцать драконов дохода.

Я сел за книгу, и мне сразу стало легче. Это было знакомо.

(Пенто потом сказал, что я в этот момент улыбался. Стоял посреди разрушенной башни, без крыши, с галками на голове и долгами на шее — и улыбался. Как дурак. Я не спорил. Наверное, как дурак. Но зато как дурак, у которого наконец-то есть своё, а не чужое, и, чёрт его знает, может, это и есть то, ради чего вообще всё было, — хотя тогда я об этом так не думал, тогда я думал про восемьдесят драконов на крышу и где их взять.)

* * *

Сира Ормонда мы похоронили на второй день.

Место я выбрал сам. На холме за башней, где стоял старый дуб. Отсюда была видна дорога, обе стороны, и башня, и деревня Сорочий Ключ в долине, с дымом над крышами. Сир Ормонд любил видеть дорогу. Он всю жизнь на ней провёл.

Яму копали Мерек, Хью и старые наёмники с Красного брода. Сами. Никому не дали. Земля была каменистая, в корнях, и копали долго. Мерек копал одной рукой, сухорукую прижав к груди. Не остановился ни разу.

Пришли люди из Сорочьего Ключа. Не позвали — сами. Стояли поодаль, у дуба, человек двадцать, с детьми. Смотрели. Старик впереди, косолапый, в овчинном кожухе, держал шапку в руках.

Гроб опустили на верёвках. Сверху положили меч — не его, другой, простой, из тех, что мы взяли на Кровавом Камне. Его меч остался у меня. Он так велел.

Септона не было. Я сказал несколько слов. Не помню каких. Помню только, что голос не сорвался. В этот раз не сорвался.

Потом Мерек бросил первую горсть. Потом я. Все.

Когда засыпали, Улит воткнул в холм палку. На палке он вырезал ножом, кривыми буквами, которые выучил за год у Пенто:

«СИР ОРМОНД РИВЕРС. РЫЦАРЬ. ЛЕЖИТ НА СВОЕЙ ЗЕМЛЕ».

— Это неправда, — сказал кто-то. Тихо, сзади. — Это не его земля. Это твоя.

Я обернулся. Мерек.

— Правда, — сказал я. — Я ему её отдал. Ровно столько, сколько нужно. Остальное — моё.

Мерек смотрел на палку. Потом кивнул.

— Справедливо, — сказал он. — Он бы так и сказал. Больше ему и не надо было.

* * *

Совет собрали в тот же вечер. В главной башне, на первом этаже, где только что выгнали галок. Сидели на сёдлах и бочках. Посередине горел костёр, дым уходил вверх, в небо, потому что крыши не было.

— Двести человек, — сказал я. — Сто десять драконов в месяц. В котле — сто семнадцать. На Банке — семьсот тридцать. Доход с земли — тридцать в год, если повезёт. Пенто, сколько мы протянем?

— Восемь месяцев, сир, — сказал Пенто, не заглядывая в книгу. — Если не чинить крышу. Шесть — если чинить.

— Значит, нам нужна работа.

— Работа есть, — сказал Хью. — Гильдия. Обозы.

— Обозам нужно сорок человек. Не двести.

— А остальным?

Я посмотрел на огонь.

— Остальные будут строить, — сказал я. — Крышу. Ворота. Дорогу. Конюшню. Мельницу на втором ручье. И сторожевую башню на перевале. За жалованье. Половинное.

— Половинное? — переспросил Мерек.

— Половинное. Плюс еда. Плюс кто захочет — земля. Не моя: пустоши за Серой Скалой. Там никто не пашет. По десять акров на человека. Кто возьмёт землю, тот отрабатывает год на башне и потом платит полтора оленя, как все.

Тишина.

— Ты хочешь сделать из наёмников крестьян, — сказал Хью медленно.

— Я хочу, чтобы у тех, кто хочет, было куда уйти, Хью. Не на дорогу. Не к следующему лорду. Домой.

— Мне сорок три, — сказал он наконец. — Тридцать лет на дороге. У меня ничего нет, кроме лука. — Десять акров — это сколько?

— Это огород, сад и поле под ячмень, — сказал Пенто. — И место под дом.

— Под дом, — повторил Хью.

Он больше ничего не сказал. Но в ту ночь, я видел, долго сидел у ворот и смотрел в сторону Серой Скалы.

Записалось на землю сорок семь человек. Сир Кворен Лощина записался первым. Сказал, что умирать в постели лучше в своём доме.

Кастеляном стал Мерек. Я спросил. Он молчал долго. Сказал: «Ормонд бы сказал — да». И это было «да».

* * *

Старика в овчинном кожухе звали Бран Косолапый. Он подошёл ко мне, когда все разошлись. Держал шапку двумя руками. Поклонился. Неловко, низко.

— Милорд, — сказал он.

— Я не лорд. Я сир.

— Сир, — поправился Бран. — Мы слышали, что вы теперь тут. Хозяин.

— Слышали.

— Мы хотели спросить. — Бран мял шапку. — Сир Уолдрик брал с нас по три оленя с двора. Потом Утёс брал по полтора. Только брал — не всегда. Когда приезжали. А приезжали редко. Сколько вы будете брать?

[Бран Косолапый]

Возраст: 61 · Староста Сорочьего Ключа

Управление: 8 · Интриги: 7

Черты: Хитрый, Честный, Упрямый

Цель жизни: «Чтобы внуки не голодали»

Хитрый и честный. Как Корвин и говорил.

За спиной у Брана стояла девчонка, его внучка. Лет шестнадцати, в выцветшем платке, с кувшином молока, который он, видимо, велел ей принести новому хозяину. Глаза серые, нос в веснушках, на щеке — мука.

Она протянула кувшин. Я взял. Хотел сказать «спасибо». Сказал что-то вроде «спа… благо… да».

Девчонка прыснула и убежала за плетень.

Хью за моей спиной кашлянул так выразительно, что лошадь повела ухом.

— Что? — сказал я, не оборачиваясь.

— Ничего, сир, — сказал Хью. — Говорю ж, локоть опускаешь. Везде.

Бран сделал вид, что ничего не заметил. Хитрый и честный.

— А сколько вы можете платить, Бран? Не сколько хотите. Сколько можете.

Бран задумался. Я видел, как он думает.

— Два оленя с двора, — сказал он наконец. — Если год хороший. Полтора — если плохой.

— А если я буду брать полтора? Всегда. И в хороший год, и в плохой?

Бран посмотрел на меня с подозрением.

— Тогда, сир, в хороший год мы будем вам должны.

— Нет, — сказал я. — Тогда в хороший год у вас останется. На семена. На скот. На приданое. А в плохой — я не буду вешать за недоимку. Я запишу. И вы отдадите в хороший.

— И ещё, — сказал я. — Дорога через холмы. Разбойники. Я их выгоню за месяц. Мне нужны люди, которые знают тропы. Плачу по оленю в день. Вашим сыновьям.

— Сыновьям? — переспросил Бран.

— И внукам, если умеют ходить по горам.

Бран надел шапку. Медленно.

— Сир, — сказал он. — Сир Уолдрик говорил с нами только с коня. Утёс — через сборщика. Вы первый, кто со мной говорит, стоя на земле.

[Бран Косолапый → вы]

Мнение: 0 → +25 («Говорил стоя»)

Владение · Сорочий Ключ: настороженное → довольное

* * *

С Серой Скалой было хуже.

Серая Скала была самой большой деревней — тридцать два двора у каменоломни. Там добывали известняк и жгли известь в двух больших печах. Народ был злой, худой, белый от известковой пыли. Сир Уолдрик брал с них втрое и вешал за недоимки. Повешенных было семь, и их никто не снимал полгода.

Старосты у Серой Скалы не было. Последнего повесил сир Уолдрик. Нового не выбрали: боялись.

Я поехал туда сам. С Хью, Мереком и десятком конных. Без доспехов.

Нас встретили камнями.

Не по нам. Перед нами. Кто-то из-за угла бросил камень, и камень упал в пыль в шаге от копыт моей лошади. Ещё один. Конные за моей спиной схватились за мечи.

— Стоять, — сказал я.

Стояли.

Я слез с коня. Встал в пыль. Посмотрел на деревню. Дома из серого камня, без окон, с низкими дверями. Печи для извести, огромные, дымящие. За ними — каменоломня, белая рана в склоне. Ни одного человека на улице.

На карте — шестьдесят точек. Все серые. Все в домах. Все смотрят на меня.

— Меня зовут Аскелад! — крикнул я. Громко, чтобы слышали все. — Я новый хозяин башни! Я не сир Уолдрик! Я тот, кто его убил!

Тишина.

— Я пришёл сказать одно! Повешенных у вас семь! Я знаю о них от гильдии. Они числились за сиром Уолдриком. Утёс за них не платил. Вам — тоже не платили. — Я помолчал. — Я плачу. По пять драконов за каждого. Вдовам. Детям. Кто остался.

Тишина стала другой.

Из-за угла вышла женщина. Седая, в известковой пыли до бровей. Подошла ко мне. Остановилась в трёх шагах.

— Пять драконов, — сказала она. Голос был хриплый от извести. — За мужа.

— За мужа.

— Сир Уолдрик его повесил за два оленя недоимки.

— Знаю.

— А вы дадите пять драконов.

— Да.

Женщина сказала:

— Мой муж стоил больше пяти драконов.

— Знаю, — сказал я. — Но больше у меня нет. Есть пять. И есть слово, что больше никого здесь не повесят за недоимку.

Протянула руку. Ладонью вверх.

Я положил в неё пять драконов. Пенто, который стоял у меня за спиной с мешком, отсчитал их заранее.

Женщина сжала руку. Повернулась. Пошла обратно. У угла остановилась.

— Меня зовут Харла, — сказала она, не оборачиваясь. — Мужа звали Дейл.

[Харла]

Возраст: 44 · Вдова каменотёса

Черты: Гневная, Упрямая, Справедливая

Мнение о вас: −40 → −10 («Заплатил за Дейла»)

Минус десять. Это было много. Это было больше, чем я ждал.

К вечеру за пятью драконами пришли все семь вдов. Пенто записывал. Тридцать пять драконов. В котле осталось восемьдесят два.

Владение · Серая Скала: враждебное → настороженное

Уезжать сразу я не стал. Пошёл смотреть на печи.

Печи для извести стояли на краю каменоломни. Две, огромные, из того же серого камня, с трубами высотой в два человеческих роста. В печь сверху кидали куски известняка вперемешку с дровами. Поджигали. Жгли трое суток. Потом выгребали снизу белые комья, лёгкие, рассыпчатые. Негашёную известь.

Работали у печей человек десять. Белые с ног до головы. Глаза красные, кашляют. Один, старый, без пальцев на левой руке, увидел, что я смотрю, и подошёл.

— Сир чего хочет?

— Посмотреть. Куда идёт известь?

— В Ланниспорт, — сказал старик. — Для стен. Мешаешь с песком и водой — камни держит. Сир Уолдрик продавал гильдии каменщиков. По оленю за мешок. Нам — грош с мешка.

— А сами для чего-нибудь берёте?

Старик пожал плечами.

— Стены белим. Чтобы клоп не жил. И в отхожие ямы сыплем. Чтобы не воняло.

Я стоял и смотрел на белые комья.

«В отхожие ямы сыплем». Старик сказал это мимоходом, а у меня в голове щёлкнуло так, что я чуть не оглянулся. Ступени. Свёртки за бортом чёрного кога. Три тысячи сто между сорок второй и сорок третьей страницей.

— Почём воз?

— У печи — девять оленей, сир.

— Два воза. Не в Ланниспорт. Мне.

Старик пожал плечами. Сир хочет белить нужники — сир белит нужники.

А потом вспомнилось и другое.

В той жизни, в Подольске, у бабушки был огород. Шесть соток, картошка, огурцы, смородина. Каждую осень бабушка покупала в хозяйственном мешок извести-пушонки и рассыпала по огороду. Я спросил однажды зачем. Бабушка сказала: «Земля кислая, внучек. Кислая земля не родит. Известь кислоту ест».

Мне было девять. Я не понял. Сейчас я тоже не понимал, как это работает. Но я помнил, что бабушкина картошка была лучшей на всей улице.

А земля у Серой Скалы была глина. Тяжёлая, сырая. На такой, говорил Бран, ячмень родится сам-три, и то не каждый год.

— Сколько мешков вы жжёте за месяц? — спросил я старика.

— Сорок. Если дров хватает.

— А если я буду брать десять мешков в месяц себе? Не продавать. На поля.

Старик посмотрел на меня. Красными, слезящимися глазами.

— На поля? Известь?

— На поля.

— Сир, — сказал старик осторожно, — известь жжёт. Руки жжёт, глаза жжёт. Если её в землю — она и ячмень сожжёт.

— Если много — сожжёт, — сказал я. — Если мало и осенью — нет.

Я надеялся, что говорю правду. Бабушка сыпала осенью. Значит, осенью.

Старик сказал:

— Я посыплю свою полосу. Одну. Если сожжёт — сир заплатит мне за ячмень.

— Заплачу.

— А если не сожжёт?

— А если не сожжёт, — сказал я, — на следующий год посыплете все.

[Опыт · известкование]

Поле: полоса Оддо Беспалого, Серая Скала (2 акра)

Ожидаемый эффект: неизвестно · Проверка — после урожая

«Неизвестно». Система, кажется, тоже не читала учебник за шестой класс.

* * *

Старая Мельница оказалась проще всех.

Пятнадцать дворов. Мельница на ручье. Матушка Ойра — вдова мельника, лет шестидесяти, маленькая, сухая, с глазами, как у ястреба. Она приняла меня у себя в доме, посадила за стол, налила пива и сказала:

— Ну? Сколько?

— Полтора оленя с двора.

— Полтора, — повторила Ойра. — Сир Уолдрик брал три. Утёс — два.

— Я — полтора.

— Почему?

— Потому что, матушка, если я буду брать три, вы будете прятать зерно. А если полтора — будете молоть. Мне нужно, чтобы вы мололи. Мне двести человек кормить.

Ойра посмотрела на меня ястребиными глазами.

— Двести человек, — сказала она. — Хлеб им нужен.

— Нужен.

— Покупать будете?

— Буду.

— У меня?

— У вас, матушка. По ланниспортской цене. Минус перевозка.

Матушка Ойра налила мне ещё пива.

— Молоть будем, — сказала она.

Владение · Старая Мельница: равнодушное → довольное

* * *

Разбойников выгнали за двенадцать дней.

Их было немного. Две шайки. Одна в старой шахте у Серой Скалы, одиннадцать человек. Другая на перевале, в заброшенной сторожке, восемь. На новой карте, в сто пятьдесят километров, их было видно издали.

Шахту брал Хью. Я пошёл с ним.

Вёл нас внук Брана Косолапого, Пип, двенадцать лет, босой, с ножом за поясом, который был ему по колено. Тропа шла над каменоломней по осыпи, и Пип прыгал по ней так, будто под ногами была мостовая. Мы ползли следом. Хью ругался шёпотом. Я — молча, потому что на ругань не хватало дыхания.

— Тут, — сказал Пип и лёг за камень. — Вон дыра. Там у них вход. А вон там — вторая дыра, сверху. Через неё дым идёт. Они там варят.

— Откуда знаешь?

— Я туда лазил, — сказал Пип гордо. — Козу искал. Они меня поймали, побили и козу съели.

Хью посмотрел на дымоход.

— Дым, — сказал он.

— Дым, — согласился я.

Мы набрали мокрой травы, сырого можжевельника и конского навоза, который Пип, морщась, притащил в мешке с дороги. Заложили всё это в верхнюю дыру. Подожгли. Пип смотрел с восторгом.

Через четверть часа из нижнего входа повалили люди. Кашляли, тёрли глаза, держали мечи как попало. Хью и шестеро его лучников стояли полукругом на осыпи. Первые трое бросили оружие сразу. Четвёртый бросился на Хью с топором — и Хью выстрелил ему в бедро с десяти шагов, спокойно, как на стрельбище.

Пятый выскочил последним. Здоровый, с бородой до пояса, с мечом. Не кашлял. Шёл прямо на меня.

Я стоял с мечом сира Ормонда в руке и понимал, что сейчас мне придётся им махать. По-настоящему. Плохо, как говорил Ормонд.

Бородатый ударил. Я принял на клинок — руки онемели до плеч. Он ударил ещё. Я отскочил, поскользнулся на осыпи, упал на спину. Бородатый занёс меч.

Над ухом у меня свистнуло. Бородатый сел на камни с древком в плече и с очень удивлённым лицом.

— Локоть, — сказал Хью сзади, опуская лук. — Ормонд тебе сколько раз говорил. Локоть.

Пип смотрел на меня круглыми глазами.

— Сир, — сказал он. — А вы правда рыцарь?

— Правда, — сказал я, поднимаясь и отряхивая спину.

— А почему тогда упали?

Хью заржал так, что эхо пошло по каменоломне.

Сторожку на перевале Мерек взял на следующее утро. Без меня. Сказал, что одного рыцаря на спине в неделю ему хватит.

Повесили четверых. Тех, кто был у сира Уолдрика. Остальных я отпустил, с условием, что их больше не увидят в холмах. Двое попросились в компанию. Я посмотрел карточки. Одного взял. Второго — нет: «Жестокий».

[Дорога через холмы]

Статус: очищена · Обозы гильдии: без охраны

Старик Хэй → вы: +65 → +75 («Продал мне мою же дорогу»)

* * *

К концу седьмой луны у Галочьей башни была крыша.

Не вся. Над главной башней — да: новые балки из дуба, свежий тёс, его привезли из Сорочьего Ключа. Над конюшней — нет, пока не было денег. Ворота стояли новые, из того же дуба, обитые железом. Железо сковал кузнец из Серой Скалы, сын одной из вдов. Бесплатно. Сказал, что за отца.

Пенто сидел в комнате на втором этаже, которую он назвал конторой. Там стоял стол, шкаф с книгами и сундук, который Пенто купил в Ланниспорте. Лия шила на подоконнике. Улит построил во дворе курятник для Леди Клюв, большой, с насестом и с крышей, лучшей, чем над конюшней.

Галки жили на стенах. Не улетели.

Лия сделала знамя. Я не просил. Она сама.

Принесла мне его однажды утром, свёрнутое. Развернула на столе в конторе. Пенто, который сидел за этим столом, отодвинул книгу.

Поле было серое. Цвета башни, цвета камня, цвета известковой пыли в Серой Скале. Посередине — чёрная птица. Галка. Сидит, повернув голову. А в клюве у неё — золотой кружок. Монета.

— Галка с монетой, — сказал я.

— Галка, потому что башня, — сказала Лия. — А монета — потому что вы.

Пенто посмотрел на знамя. Потом на жену.

— Это неправильно, — сказал он.

— Что неправильно? — спросила Лия.

— Галки не носят монет. Сороки носят.

— Галки тоже носят, — сказала Лия. — Если монета блестит. А ваши блестят.

Пенто подумал. Сказал:

— Тогда правильно.

Знамя повесили над воротами. Галки на стенах смотрели на него с подозрением. Потом привыкли.

[Герб дома Аскелад]

Поле: серое · Фигура: чёрная галка с золотой монетой в клюве

Девиз: не выбран

— Девиз, — сказал Пенто. — Нужен девиз.

— Потом, — сказал я.

— У всех домов есть девиз.

— У всех домов есть земля дольше трёх месяцев, Пенто.

Пенто записал в книгу: «Девиз — потом». И подчеркнул.

* * *

Я сидел вечером на крыше главной башни — новой крыше, ещё пахнущей смолой, — и смотрел на дорогу. Солнце садилось за холмы. По дороге шёл обоз гильдии: двенадцать возов, без охраны.

Хью поднялся ко мне. Сел рядом. Протянул флягу.

— Ну? — сказал он.

— Что «ну»?

— Ты получил землю. Похоронил рыцаря. Выгнал разбойников. Починил крышу. — Хью отпил. — Что дальше?

— Хью, — сказал я. — Сколько отсюда до Кривого Брода?

Хью подумал.

— Через Золотой Зуб, через Речные земли. Две недели верхом. Если не торопиться — три.

— Я девять лет не был дома.

— А там тебя ждут?

— Не знаю, — сказал я. — Это и хочу узнать.

Глава 35. Безземельный

До Кривого Брода мы ехали шестнадцать дней.

Я взял с собой Хью, Улита и шестерых конных. И знамя. Лия настояла. Сказала, что рыцарь, который едет домой без знамени, — это не рыцарь, а беглый оруженосец. Знамя вёз Улит, на длинном древке, и всю дорогу ругался, что оно цепляется за ветки.

Через Золотой Зуб. Через холмы, где три года назад мы вели обозы гильдии. Через Речные земли, мимо Риверрана, мимо Каменной Изгороди. У Каменной Изгороди я остановился на холме и смотрел на замок. Серые стены, огромные древние валуны, двор, где я когда-то бегал вокруг колодца с деревянным мечом.

— Заедем? — спросил Хью.

— Нет.

— Почему?

— Потому что лорд Бракен спросит, где сир Ормонд. А я не хочу ему отвечать.

Хью не стал спорить.

Но спорить не пришлось. Через час, у развилки на Каменную Мельницу, нас догнали всадники. Шестеро, с красным жеребцом Бракенов на щитах. Впереди — рыжий, широкий, с бычьей шеей.

Лукас Бракен. Сын лорда. Тот самый, что когда-то приходил к моим бочкам с песком смотреть, как мальчишки чистят кольчуги. Ему было уже за двадцать. Он раздался в плечах и отрастил рыжую бороду.

— Аскелад! — закричал он ещё издали. — Конюх! Я видел знамя с холма. Думал, кто это в наших землях ездит с галкой! Сир, говорят? Сир Аскелад?

— Сир, милорд.

Лукас подъехал. Посмотрел на меня, на знамя, на Улита. Улит поклонился так низко, что чуть не выпал из седла.

— А Ормонд? — спросил Лукас. И по моему лицу понял. Перестал улыбаться.

— На Кровавом Камне, милорд. Лихорадка. Я его похоронил на своей земле.

— Отец будет злиться, — сказал он наконец. — Он говорил, что Ормонд — лучший меч, который он выгнал. А потом три раза пожалел, что выгнал. Своя земля, говоришь?

— Своя, милорд. На Западе. Галочья башня.

— Галочья. — Лукас хмыкнул. — Дома у тебя Сорочья башня, а свою ты взял Галочью. Ты всё делаешь назло, конюх.

Он проводил нас до границы владений Бракенов. На прощание сказал, что если мне понадобятся мечи из Речных земель, Каменная Изгородь мне должна. За Ормонда.

Я не стал спорить. Долги я собирать умел.

* * *

На шестнадцатый день к вечеру карта показала Кривой Брод.

Я увидел его за полдня до того, как увидел глазами. Маленькое пятно у реки. Сорок дворов. Мельница. Брод. Знакомое место на карте, которое восемь лет было у самого края, за туманом, а потом совсем исчезло, когда я ушёл далеко на запад.

Теперь оно было здесь. В радиусе. И я смотрел на серые точки в деревне и пытался понять, какие из них — мои.

Карточки у меня были. Все, кроме Лисы. С тех самых пор, как отец, держа меня на вытянутых руках, сказал: «Я — Уот». Но карта показывает не людей. Она показывает отряды. Семья — не отряд. Точки в Кривом Броде были серые и одинаковые, и какая из них мама, я не знал.

— Сир, — сказал Улит. — Вы бледный.

— Устал.

— Вы не устали. Вы так бледнели перед Мейелисом.

* * *

Кривой Брод не изменился.

Плетёные стены, обмазанные глиной. Соломенные крыши. Огороды за плетнём. Мельница на речке, с колесом, которое скрипело так же, как девять лет назад. Брод, мелкий, каменистый, где я когда-то сидел в канаве и смотрел, как всадники с белым деревом на щитах рубят Кривого Тима.

Изменилось только одно. Нас увидели издали — девять всадников со знаменем — и деревня опустела. Женщины утащили детей в дома. Мужчины встали у плетней, с вилами и топорами. Так встречают вооружённых людей в деревнях Речных земель. Так встречали всегда.

Я въехал на середину деревни. Остановился у колодца. Слез с коня.

Никто не подошёл.

— Я ищу Уота, сына Хью, из Кривого Брода, — сказал я громко. Деда звали Хью, как моего лучника. Меня это всегда смешило. — И его жену Джейну.

Тишина.

Из-за плетня у третьего дома от мельницы вышел человек. Широкий, сутулый, с седой бородой. С топором в руке. В рубахе, тёмной от пота: только что с поля.

Он подошёл к колодцу. Остановился в пяти шагах. Посмотрел на меня. На мой меч. На цепь. На знамя с галкой над Улитом.

— Я Уот, сын Хью, — сказал он. — Чего надо, сир?

* * *

Он меня не узнал.

Я стоял перед ним — шестнадцатилетний, на голову выше, чем он, наверное, ожидал, с мечом и в дублете, который сшила Лия. И он смотрел на меня так, как смотрят на рыцаря, который приехал в деревню и чего-то хочет. Настороженно. Без страха. С топором.

Мне вдруг стало трудно говорить.

— Отец, — сказал я.

Отец моргнул.

Потом посмотрел ещё раз. На лицо. На глаза.

Топор выпал у него из руки. Упал в пыль. Отец не нагнулся за ним.

— Аскелад, — сказал он. Тихо. Так, как говорил, когда я был маленьким и болел.

— Да, отец.

[Уот, сын Хью]

Возраст: 46 · Пахарь Кривого Брода · Ветеран ополчения

Доблесть: 9 · Управление: 5

Черты: Немногословный, Сильный, Упрямый

Цель жизни: «Чтобы дети были живы»

Мнение о вас: +80 («Сын»)

Плюс восемьдесят.

Девять лет я думал, что он меня ненавидит. Я ушёл из дома ночью, в семь лет, не попрощавшись. Оставил его с соседями, которые шептались, что его сын — ведьмин подкидыш. С септоном, который смотрел на нашу семью, как на мокрое пятно. Девять лет я думал, что он сказал всем, что у него нет второго сына.

Плюс восемьдесят.

Отец шагнул ко мне. Взял за плечи. Обеими руками. Ручищами пахаря, которые я помнил. Сжал. Сильно, до боли.

— Живой, — сказал он.

— Живой, отец.

— Мать… — Он не договорил. Повернулся к дому. Крикнул. Голосом, который был слышен, наверное, на другом берегу реки: — ДЖЕЙНА!

* * *

Мама выбежала из дома с ухватом.

Она была меньше, чем я помнил. Седая. В переднике. С ухватом в руке, потому что муж кричал, и она решила, что надо драться.

Остановилась у плетня. Увидела отца. Увидела меня рядом с ним.

Ухват выпал.

Она не закричала. Не заплакала. Просто подошла. Медленно. Посмотрела снизу вверх: я был теперь выше её на две головы. Протянула руку. Потрогала мне щёку. Пальцы были шершавые, в муке.

— Ты вырос, — сказала она.

— Вырос, мама.

— Ты худой.

— Я ем, мама.

— Не ешь, — сказала мама. — Я вижу. Ты не ешь. — И только тогда заплакала. Тихо, без звука, прижавшись лбом к моему дублету.

Я стоял и держал её. Отец стоял рядом.

Улит за моей спиной всхлипнул так громко, что знамя на древке дрогнуло.

* * *

Мэгги прибежала через полчаса. С мельницы, где жила теперь с мужем. Ей было девятнадцать. Она была замужем за сыном мельника Сэма, рыжим Джоном, и у неё было двое детей. Мальчик и девочка. Мальчик держался за её юбку и смотрел на меня круглыми глазами.

— Это кто? — спросил он.

— Это дядя Аскелад, — сказала Мэгги. И посмотрела на меня. — Тот, который слышит, как ходят армии.

Я засмеялся. Первый раз за весь день.

— Слышу, — сказал я. — Иногда.

— А сейчас что слышишь? — спросила Мэгги. Она тоже улыбалась. Но глаза у неё были мокрые.

Я посмотрел на карту. На сто пятьдесят километров вокруг. На армии лордов, на дороги, на деревни.

— Слышу, что тут тихо, — сказал я.

— Это хорошо, — сказала Мэгги. — Тут давно тихо. С тех пор как ты ушёл. — Септон тогда сказал, что это потому что ведьмин подкидыш ушёл. А папа сказал септону, что если тот ещё раз так скажет, он ему сломает челюсть.

— Он сломал?

— Нет, — сказала Мэгги. — Септон больше так не говорил.

* * *

Ужинали в доме. Все вместе. Отец, мама, Мэгги с мужем и детьми. Тоб, брат, который пришёл с мельницы, весь в муке, двадцатидвухлетний, широкий, молчаливый, как отец. Хью-лучник, которого мама посадила рядом с отцом и долго смеялась, когда узнала, что его зовут, как деда. Улит, которого посадили у печки и кормили, пока он не сказал, что больше не может. А потом съел ещё.

Тоб сел напротив меня. Смотрел. Он был такой же лопоухий, как в шесть лет. Только уже не сопливый.

— Ты мне должен, — сказал он наконец.

— Что?

— Подзатыльник. За луг у брода. Когда ты меня с твоими пятилетками разбил. Я тогда тебя догнал и дал. А ты мне потом так и не вернул.

Тоб не улыбался.

— Я тебе верну, — сказал я. — Когда-нибудь.

— Не надо когда-нибудь, — сказал Тоб. — Сейчас. Ты рыцарь. Рыцари долги отдают.

Он подставил затылок. Через стол. Мама ахнула. Отец не шевельнулся.

Я протянул руку и легко, очень легко хлопнул его по затылку.

Тоб выпрямился. Потёр затылок. И вдруг заржал — так же, как ржал на лугу у брода, когда мне было четыре.

— Слабо, — сказал он. — Рыцарь, а бьёшь, как девка.

— Я казначей, — сказал я. — Мы бьём по-другому.

[Тоб → вы]

Мнение: −5 («Орёт по ночам») → +60 («Отдал долг»)

Мама сварила всё, что было в доме. Похлёбку с ячменём и бараниной. Лепёшки. Кровяную колбасу. Ту самую, похожую на ту, что я ел в первый день в этом мире, когда отец держал меня на вытянутых руках.

Я ел. Ел и не мог остановиться. Мама смотрела и подкладывала.

— Ты рыцарь, — сказал отец. Не спросил.

— Рыцарь, отец. Сир Тайвин Ланнистер посвятил. На Ступенях.

— Ланнистер, — повторил отец. — Утёс?

— Утёс.

— А земля?

Я вынул из-за пазухи грамоту. Развернул. Положил на стол, рядом с колбасой. Отец читать не умел. Но посмотрел. На печать. На буквы. Провёл пальцем по воску.

— Это что? — спросил он.

— Это моя земля, отец. Галочья башня. Три деревни. На Западе, в холмах.

Отец смотрел на грамоту.

— Своя? — спросил он.

— Своя.

— Не лорда?

— Моя. Я её купил.

За столом стало тихо. Даже дети Мэгги перестали возиться.

— Дед твой, — сказал отец наконец, — всю жизнь хотел свою землю. Пять акров. Под ячмень. Чтобы не платить лорду за аренду. Не вышло. Отец мой — тоже хотел. Тоже не вышло. Я — уже не хотел. Устал хотеть. А ты взял и купил.

— Купил, отец.

— Три деревни.

— Три.

Отец медленно сложил грамоту. Аккуратно, по сгибам, своими огромными пальцами пахаря. Протянул мне.

— Береги, — сказал он. — Это больше, чем было у всех нас вместе.

* * *

Ночью я не спал. Вышел во двор. Сел на бревно у плетня, где сидел в детстве.

За домом, у плетня, в углу огорода, был маленький холмик. С камнем вместо надгробия. Камень порос мхом. Я подошёл. Сел рядом на корточки.

Лиса. Сестрёнка. Та, что родилась тихой, когда мне было пять. И не дожила до холодов. Я тогда ничего не почувствовал. Внутри было пусто. Я тогда думал, что я взрослый, что мне это не нужно, что это чужие люди.

Я положил руку на камень. Холодный.

Потом услышал шаги. Отец. Сел рядом. Ничего не сказал. Молчали оба.

— Ты тогда не плакал, — сказал отец наконец. — Мать говорила, что ты каменный. Что ты не наш.

— Я знаю.

— А я сказал ей, что ты просто думаешь. Что ты всегда думаешь. Что когда-нибудь додумаешь — и заплачешь.

Отец положил мне руку на плечо. Тяжёлую. Тёплую.

— Додумал? — спросил он.

Я кивнул. Говорить я не мог.

* * *

Утром мама собирала мне в дорогу. Лепёшки, сыр, кусок солонины, лук. Завязывала в узел и не смотрела на меня.

— Тот рыцарь, — сказала она. — Который тебя взял. Ормонд. Он был добрый?

Я подумал.

— Нет, мама. Злой. Его так и звали — Злой Ормонд.

— А тебя не обижал?

— Бил деревянным мечом по лбу. Когда я опускал локоть.

Мама кивнула, как будто это был правильный ответ.

— Значит, добрый, — сказала она. — Злые не учат. Злые просто бьют.

Она затянула узел. Подала мне.

— Я за него молилась, — сказала она. — Девять лет. Не знала, как зовут. Молилась за того, кто тебя взял. Чтобы был хороший человек.

— Он был хороший человек, мама.

— Значит, Мать услышала, — сказала мама просто.

[Джейна]

Мнение о вас: +40 → +100 («Вернулся»)

Тайны: нет

«Тайны: нет». Как шестнадцать лет назад. Единственная карточка в этом мире, которая не изменилась.

Ночью, когда я вернулся с огорода, у плетня меня ждали.

Трое. Мужики из Кривого Брода. Я их помнил. Рыжий Хал, у которого было шесть детей и полоса у самого болота, где вечно гнило зерно. Длинный Дик, бондарь, который в моём детстве делал лучшие бочки на три деревни, а потом лорд поднял подать, и бочки стали покупать в городе. И вдовец Перкин, совсем седой, с мальчишкой лет двенадцати, который держался за его рукав.

Они стояли у плетня, мяли шапки и молчали. Я стоял напротив и тоже молчал. Потом Хал сказал:

— Аскелад. Сир. Уот говорит, у тебя земля есть.

— Есть.

— Пустая, говорит. Пустоши. За какой-то скалой.

— За Серой Скалой. Есть.

Хал помялся.

— Много?

— Много. Никто не пашет. Глина. Тяжёлая.

— Глину я знаю, — сказал Хал. — У меня полоса у болота. Хуже глины. Сколько ты берёшь с двора?

— Полтора оленя. В хороший год и в плохой.

Трое переглянулись. Здесь, в Кривом Броде, лорд Сорочьей башни брал три. И десятину на септу. И отработку на барщине, две недели весной, две осенью.

— А барщина? — спросил Дик.

— Первый год, — сказал я. — На постройке. Мельница, дорога, стена. Потом — нет. Потом сами.

— А если мы придём, — сказал Перкин, вдовец. Голос у него был тихий, хриплый. — Если придём, а земля не родит?

— Первый год — зерно моё. На посев. Отдадите после урожая. Без роста. Если не родит — отдадите на следующий год.

— Без роста? — переспросил Хал. Как будто я сказал, что вода сухая.

— Без роста.

Они долго стояли у плетня. Луна поднялась над мельницей. Мальчишка Перкина зевнул.

— Две недели пути, — сказал Дик. — С детьми. С коровой.

— Через месяц через Каменную Изгородь пойдёт обоз гильдии суконщиков, — сказал я. — В Ланниспорт. Через Золотой Зуб. Мимо моей башни. Я напишу мастеру Корвину. Вас возьмут. Коров — тоже.

— Даром?

— Нет. Я заплачу. А вы отработаете на постройке.

Хал посмотрел на Дика. Дик — на Перкина. Перкин — на своего мальчишку.

— Мы подумаем, — сказал Хал.

— Думайте, — сказал я. — Обоз — через месяц.

Они ушли. Тихо, по одному. Отец, оказывается, стоял на крыльце. Всё это время.

— Ты их сманиваешь у лорда, — сказал он, когда они ушли.

— Да, отец.

— Лорд Сорочьей башни узнает.

— Узнает. Через полгода. Когда они уже будут пахать у меня.

— Хал хороший пахарь, — сказал он. — Злой, но хороший. А Дик бочки делает лучше, чем в городе. Перкина возьми. Он пропадёт тут без жены. С мальчишкой.

— Возьму.

Отец кивнул и ушёл в дом. А я стоял у плетня и смотрел. Шесть детей у Хала. Четверо у Дика. Один у Перкина. Три семьи. Двадцать ртов. Двадцать пар рук. Три новых двора у Серой Скалы.

Я записал это утром в книгу, под заголовком, которого раньше не было: «Люди». И подчеркнул. Пенто бы одобрил.

[Владение · Галочья башня]

Переселенцы (ожидаются): 3 семьи, ~20 человек (Кривой Брод)

Новая вкладка: «Миграция» — люди приходят туда, где берут меньше

Утром я отдал отцу сорок драконов. Он не хотел брать. Мама взяла. Сказала, что на новую крышу и на корову. И что если я ещё раз пропаду на девять лет, она сама приедет в мою башню с ухватом.

Тобу я оставил двадцать — на новые жернова. Мэгги — десять, на приданое дочери. Мальчишке её — серебряного оленя. Он смотрел на монету так, как Пенто когда-то смотрел на золото из пиратских бочек. Попробовал на зуб.

— Это он у кого научился? — спросил я.

— У тебя, — сказала Мэгги. — Папа рассказывал, что ты так делал. В три года. Пробовал на зуб всё, что блестит.

Я не помнил. Но поверил.

Отец проводил меня до брода. Шёл рядом с моим конём, держась за стремя. У воды остановился.

— Приедешь? — спросил он.

— Приеду, отец. Или вы ко мне. Там есть земля. Пустоши за Серой Скалой. Десять акров под ячмень. Своих. Без аренды.

— Своих, — повторил отец. молчал. — Посмотрим.

Это было больше, чем «нет». Для отца — гораздо больше.

* * *

Я переехал брод. Вода была холодная, весенняя, по брюхо коню. На том берегу остановился. Обернулся.

Отец стоял у воды. Мама — у плетня. Мэгги — с детьми у мельницы. Тоб махал шапкой.

Я поднял руку.

А потом, по привычке, посмотрел на карту.

Сто пятьдесят километров. Кривой Брод, мельница, дорога на юг. Каменная Изгородь на востоке. Риверран далеко на западе — на самом краю, у тумана.

У Риверрана — знамя. Новое. Которого вчера не было.

Красный трёхглавый дракон на чёрном.

[Отряд · Королевский двор]

Численность: 340 · Командир: принц Эйерис Таргариен

Цель: Риверран (гость лорда Талли)

Принц Эйерис в Риверране. В двух днях пути отсюда.

Я смотрел на знамя. И вдруг под ним, мелко, на самом краю, мигнула строчка. Та самая, которую я видел на Пёстрой, на берегу у меловой воды.

Скрытая наследственная черта: ??? → Б??

Одна буква. Из трёх вопросительных знаков открылась одна.

Хью подъехал сзади.

— Что там? — спросил он.

Я смотрел на букву.

— Едем домой, — сказал я. — В Галочью башню.

— А что там? — Хью кивнул на запад.

— Там, — сказал я, — то, что мне пока не по карману.

И развернул коня.

[Сир Аскелад из Галочьей башни]

Возраст: 16 · Рыцарь-землевладелец · Вассал Утёса Кастерли

Воинское дело: 14 · Управление: 13 · Интриги: 11 · Доблесть: 16

Черты: Блестящий стратег, Сильный, Терпеливый

Долг: 1 (неоплачен) — Тайвин Ланнистер

Удалено: «Безземельный»

Конец первой книги

Омак. Леди Клюв.

Где-то между Кровавым Камнем и Галочьей башней. Рассказывает курица

Меня зовут Леди Клюв. Так меня назвали люди, и я не возражаю, потому что первые три имени были хуже. На Кровавом Камне меня звали Суп. До этого, у пиратов, — Эй-ты. А ещё раньше, в Лиссе, у меня было настоящее имя, куриное, но людям его не произнести: для этого нужен клюв и правильное настроение.

У людей, говорят, бывает такое, что они видят над чужими головами всякое. Цифры, буквы. Главный Цыплёнок, например, видит. Я сразу заметила: он смотрит на человека, а потом немного выше человека, в воздух, и шевелит губами. Так делают только те, кто видит. Я тоже вижу. Я курица, мы все видим. Просто нас никто не спрашивает.

Вот что я вижу над людьми.

[Улит]

Съедобен: Нет

Даёт зерно: да, много, часто, просто так

Опасность: низкая (кроме песен)

Мнение о Леди Клюв: любит

[Главный Цыплёнок]

Съедобен: нет, худой

Даёт зерно: иногда, рассеянно

Опасность: непонятно

Особенность: разговаривает с воздухом

[Хамф Масленник]

Съедобен: очень даже (но не мной)

Опасность: ВЫСОКАЯ

Причина: хотел меня в суп

Хамф Масленник хотел меня в суп. Это было первое, что я узнала о войске Главного Цыплёнка. Я сидела в клетке на пиратском корабле, а потом корабль перестал быть пиратским, потому что пиратов с него сняли люди в красном и люди Главного Цыплёнка. Пиратов сняли, а клетку оставили. Пришёл Хамф, посмотрел на меня, облизнулся и сказал:

— Суп.

И вот тогда пришёл Улит.

Улит — это мой человек. У каждой порядочной курицы должен быть свой человек, и мне достался самый лучший. Улит большой, громкий, от него пахнет луком, и у него в карманах всегда есть крошки. Это главное. Остальное у людей неважно.

— Не суп, — сказал Улит.

— А что? — спросил Хамф.

— Несушка. Гляди, какая. Пёстрая. Это лиссенийская. Лиссенийские несутся, как дурные, по два раза в день.

Это была неправда. Я несусь, когда сочту нужным. Но я не стала его поправлять, потому что поправлять человека, который спасает тебя от супа, глупо.

— Ну и где её яйца? — спросил Хамф.

— Будут, — сказал Улит. — Она просто стесняется.

Я не стеснялась. Я была оскорблена. Меня трое суток держали в клетке под палубой рядом с бочкой земляного масла, и пахло там так, что я не могла думать о яйцах. Я могла думать только о том, чтобы клюнуть кого-нибудь в глаз.

Хамф ушёл. Улит открыл клетку. Я вышла и клюнула его в руку. Не сильно, для порядка. Чтобы понимал, кто здесь главный.

Улит засмеялся.

— Леди, — сказал он. — Настоящая леди. Клюётся, как леди Уэнт на турнире. Будешь Леди Клюв.

Мне понравилось. Я клюнула его ещё раз, теперь уже в знак согласия.

Люди Главного Цыплёнка — странная стая.

Во-первых, у них нет петуха. То есть петух есть, но он неправильный. Главный у них — Главный Цыплёнок, самый молодой, самый худой и самый тихий. Я долго не понимала, как так вышло. Обычно главный тот, кто громче всех кукарекает и чаще всех клюёт. А этот не кукарекает почти никогда. Сидит над своей книгой, водит пером и разговаривает с воздухом.

Громче всех у них кукарекает Улит. Но Улит не главный — я проверяла. Когда Главный Цыплёнок говорит «нет», Улит обижается и делает, что сказано.

Чаще всех клюёт Мерек. У Мерека одна лапа сухая, он прижимает её к груди, а второй машет топором. Его все боятся. Он говорит одно слово — «Ну». Я выучила это слово за два дня. «Ну» у Мерека значит всё. «Ну» — это «да». «Ну» — это «нет». «Ну» — это «пошёл вон отсюда, курица». Последнее он говорил мне чаще всего.

[Мерек]

Съедобен: нет, жилистый

Даёт зерно: никогда

Опасность: средняя

Особенность: знает одно слово

А старый Хью, у которого лук, говорит «пекло». Я долго думала, что «пекло» — это имя Главного Цыплёнка. «Пекло, парень». «Пекло, сир». Потом поняла, что пекло — это где жарко, а жарко — это где котёл, а котёл — это суп. Так что когда Хью говорит «пекло», я на всякий случай ухожу подальше.

Есть ещё Пенто. Пенто — это человек, который всё записывает. Сначала он записал меня. Я видела. Он сидел у костра с книгой, Улит принёс меня показать, и Пенто аккуратно вывел что-то на странице.

— Что ты там пишешь? — спросил Улит.

— «Курица. Одна. Пёстрая. Трофей. Прочее».

— Почему «прочее»?

— Потому что она не оружие, не еда и не люди.

— Она еда, — сказал Хамф из-за котла.

— Она не еда, — сказал Улит.

Пенто подумал и исправил. Я видела, как он зачеркнул «Прочее» и написал сверху: «Леди». Пенто мне сразу понравился. Он не даёт зерна, но он уважает порядок.

Ещё был Джосс Косой. Джосс решил, что я приношу удачу. Он сажал меня рядом, когда играл в кости, и перед каждым броском давал мне клюнуть кубик. Я клевала, потому что кубик был в крошках. Джосс выигрывал. Это ничего не доказывает — Джосс выигрывал и без меня, потому что кости у него, как говорил Хью, «свои». Но Джосс считал, что дело во мне, и платил мне за каждый вечер горстью проса.

Однажды Главный Цыплёнок сел с ним играть. Я клюнула кубик. Джосс выиграл четыре дракона. Главный Цыплёнок посмотрел на меня очень нехорошо.

— Курица жульничает, — сказал он.

— Курица благословляет, — сказал Джосс. — Это разное.

Я, если честно, не знаю, в чём разница. Но просо было вкусное.

Однажды ночью у них был праздник.

Я не сразу поняла, что это праздник. Сначала Главного Цыплёнка поставили на колени, и большой человек в белом ударил его по плечу мечом. Я решила, что его будут резать, и закудахтала, чтобы предупредить. Никто не послушал. Его не зарезали. Наоборот, все закричали, начали хлопать его по спине и наливать ему из бочонка.

У людей это называется «посвящение». Курицу, которую ударили по плечу мечом, называют «суп». А человека — «сир». Несправедливо, но я не жалуюсь.

Потом все пили. Улит пел. Главный Цыплёнок тоже пел — на каком-то своём, птичьем языке, которого никто не понимал. Звучало как «чёр-ный во-рон». Я почти поняла. Ворон — это такая большая чёрная курица, которая ест мёртвых. Песня, видимо, была про суп.

Под утро Главный Цыплёнок упал под телегу и уснул. Там было тепло и сухо, и я тоже пришла туда спать. Я устроилась у него на животе, потому что живот у людей самое тёплое место, а ночь была холодная. Он обнимал меч. Я обнимала его. Так мы и проснулись.

Он открыл глаза, увидел меня у себя на лице и сказал:

— Сука.

Я не обиделась. Я знала, что это он не мне. Это ему было плохо. От него пахло так, как пахнет от Хамфа каждое утро, только сильнее. Я встала, потопталась по нему немного, чтобы проснулся окончательно, и пошла искать Улита.

Улит спал в бочке. Я не знаю, как он туда влез. Торчали только ноги.

Потом был корабль с розовыми парусами.

Это было на Кровавом Камне, когда Главный Цыплёнок уплыл в какой-то Пентос, а стая осталась. Пришёл корабль. На нём были женщины, которые громко смеялись и пахли цветами, и все мужчины стаи стали очень странными. Даже Мерек. Мерек сказал «Ну» на два тона выше, чем обычно.

Мужчины по десять человек садились в лодку и плыли на розовый корабль. Возвращались утром. Помятые, довольные, без денег и иногда без сапог.

Улит тоже поплыл. Меня он оставил на берегу, привязав за лапу к колышку. Это было унизительно.

Вернулся он с подбитым глазом.

— Не спрашивай, — сказал он мне.

Я не спрашивала. Я клюнула его в колено.

На розовом корабле, кстати, был петух. Лиссенийский. Я его видела, когда лодка подходила к борту. Высокий, рыжий, с хвостом, как у павлина. Он стоял на поручне и смотрел на берег. На меня.

Я отвернулась. Я порядочная курица. У меня есть человек. И я не собираюсь заводить знакомства с петухами с кораблей, где по ночам так орут.

Хотя хвост был хороший. Признаю.

Потом была Галочья башня, и тут начались настоящие неприятности.

Галки.

Вы не знаете галок. Люди их не знают — люди думают, что галки это просто такие маленькие чёрные вороны, которые сидят на стенах и орут. Люди ничего не понимают. Галки — это стая. Это банда. Это хуже пиратов. У них нет человека, у них нет совести, и у них есть старшая — старая галка с седым клювом, которая сидит на самом высоком зубце и командует.

[Седая Галка]

Съедобна: нет (пробовать не советую)

Даёт зерно: НАОБОРОТ, ВОРУЕТ

Опасность: КРАЙНЯЯ

Мнение о Леди Клюв: «Курица. Ха»

Двор Галочьей башни был их двором. Они так решили. Зерно, которое Улит сыпал мне, — их зерно. Крошки, которые падали с телег, — их крошки. Червяки в навозной куче — их червяки.

В первый же день, когда Улит насыпал мне горсть ячменя у колодца, с крыши спрыгнули шесть галок и сожрали всё раньше, чем я успела клюнуть второй раз. Седая сидела на зубце и смотрела.

Это было объявление войны.

Я не стала отвечать сразу. Я курица, а не дура. Сначала надо было понять противника.

Три дня я наблюдала. Галки вылетают на поля на рассвете. Возвращаются к полудню. Седая всегда остаётся на зубце — она не летает, она старая. Самые наглые — двое молодых, у одного белое пятно на крыле. С ними я и решила начать.

На четвёртый день, когда Улит насыпал ячмень, я не стала есть. Я села на ячмень. Целиком. Распушилась так, что меня стало вдвое больше, и сидела.

Спрыгнула Белое Пятно. Подошла. Посмотрела на меня боком. Сказала «чак».

Я ничего не сказала. Я ждала.

Белое Пятно подошла ближе. Сунула клюв под меня, к зерну.

И тут я её клюнула. В голову. Сверху. Всем весом. Лиссенийские курицы не несутся по два раза в день, что бы там ни врал Улит. Но клюются лиссенийские курицы лучше всех куриц в мире.

Белое Пятно заорала и улетела. Второй молодой даже не стал спрыгивать.

Седая на зубце смотрела на меня очень долгим галочьим взглядом. Потом каркнула один раз. Тихо. Как Мерек говорит «Ну».

Я поняла. Это было «запомню».

В ту ночь я не спала. Я сидела на краю колодца и смотрела на зубцы. Галки тоже не спали — я слышала, как они переговариваются в темноте. Тихо. Злобно. Чак-чак, чак-чак. Строили планы.

Утром Улит вышел к колодцу умываться и нашёл на камнях у ведра дохлую мышь. Аккуратно положенную. Хвостом ко мне.

— О, — сказал Улит. — Леди, это ты поймала? Молодец!

Я не ловила. Это была не мышь. Это было послание. Галки так говорят: «Мы знаем, где ты спишь». У людей тоже так делают, Главный Цыплёнок как-то рассказывал Пенто про какого-то лорда, которому подложили в постель голову коня. Пенто тогда долго молчал, а потом спросил, зачем портить хорошего коня. Главный Цыплёнок сказал, что это из одной истории про его прошлых знакомых. Пенто сказал, что у сира очень странные знакомые.

Мышь я съела. Это тоже было послание. Галки поняли.

Война с галками шла всё лето.

Я выигрывала у колодца. Галки выигрывали у навозной кучи. За амбар шли тяжёлые бои с переменным успехом. Главный Цыплёнок ничего не замечал — он всё лето ходил по полям с какими-то белыми мешками, сыпал белое на землю и что-то говорил старым людям в шапках. Белое было невкусное. Я пробовала.

Однажды я гналась за Белым Пятном через весь двор и влетела прямо в ноги Главному Цыплёнку. Он стоял с Пенто у ворот и говорил о чём-то важном — у него было важное лицо, когда он говорит о важном, губы сжаты, брови вниз.

Я врезалась ему в сапог. Белое Пятно взлетело на ворота и оттуда сказало что-то очень обидное.

Главный Цыплёнок посмотрел на меня. Потом на галку. Потом на зубец, где сидела Седая.

— Пенто, — сказал он медленно. — У меня во дворе война.

— Да, сир, — сказал Пенто. — С весны.

— И кто побеждает?

Пенто подумал.

— У колодца — Леди Клюв. У навозной кучи — галки. За амбар идут переговоры.

Главный Цыплёнок смотрел на меня. Губы у него дрогнули.

— Пенто, — сказал он. — Как думаешь, мне надо вмешаться?

— Сир, — сказал Пенто серьёзно, — я бы не стал. Это внутреннее дело владения. Сир Уолдрик в своё время вмешался в ссору двух деревень, и обе потом три года жгли ему амбары.

— Логично, — сказал Главный Цыплёнок. Нагнулся. Погладил меня по спине. Очень осторожно, одним пальцем.

Это было неожиданно. Он никогда меня раньше не гладил. Я растерялась. Галки на зубцах тоже растерялись — я видела, как Седая повернула голову.

— Леди Клюв, — сказал Главный Цыплёнок, — держи колодец.

Я держала колодец до конца лета. Ни одна галка не подошла к нему ближе, чем на три моих прыжка.

В последний день, когда приехали его родители, я снеслась.

Это было не нарочно. То есть нарочно, но не по плану. Я нашла хорошее место в соломе у конюшни и решила, что пора. Я сидела, сосредоточенно, а вокруг происходило что-то, чего я не понимала. Приехала телега. С телеги слезла женщина, которая пахла хлебом и дымом, и мужчина, который пах кузней. И Главный Цыплёнок, который никогда не бегает, побежал к ним через весь двор.

Женщина плакала. Мужчина держал Главного Цыплёнка за плечи, смотрел на него и ничего не говорил. Улит стоял рядом и громко сморкался в рукав.

А я снеслась. Яйцо было хорошее. Крупное, коричневое, тёплое.

Я встала. Посмотрела на яйцо. Посмотрела на Главного Цыплёнка, у которого лицо было мокрое, хотя дождя не было.

И я решила. Курица должна понимать, когда момент. Я взяла яйцо — то есть подтолкнула его клювом, потому что взять яйцо курица не может, у неё нет рук, это я так говорю, для красоты, — я подтолкнула яйцо через солому, через двор, мимо колодца, мимо галок, к сапогам Главного Цыплёнка.

Это было очень долго и очень трудно. Галки смотрели с зубцов, не мешали. Седая сидела неподвижно. Даже Белое Пятно молчало.

Я довела яйцо до его сапога. Остановилась. Посмотрела вверх.

Главный Цыплёнок посмотрел вниз.

Женщина, которая пахла хлебом, тоже посмотрела вниз. Потом на Главного Цыплёнка.

— Это кто? — спросила она.

— Это, мама, — сказал Главный Цыплёнок, — Леди Клюв. Она держит колодец.

Он нагнулся и поднял яйцо. Подержал на ладони. Яйцо было ещё тёплое.

— Пенто, — сказал он, не оборачиваясь. — Запиши.

— Под каким заголовком, сир? — спросил Пенто. Книга у него уже была открыта.

Главный Цыплёнок подумал.

— «Дань».

Пенто записал. Подчеркнул два раза.

Улит заплакал так громко, что галки взлетели со стен все разом. Мерек, который стоял у ворот, сказал «Ну» — тихо, хрипло, совсем по-другому, чем обычно. Хью отвернулся и сказал «пекло, пыль какая».

А Седая Галка на зубце, единственная, кто не взлетел, посмотрела на меня очень долгим галочьим взглядом. И кивнула.

Я поняла. Это было «признаю».

Мама Главного Цыплёнка сварила яйцо в тот же вечер и разделила его на шесть частей, потому что за столом сидели шестеро. Мне досталась скорлупа.

Я не обиделась. Скорлупа полезна для перьев. И потом, это была не трапеза. Это была дань. А дань, как объяснил мне Улит, когда я клевала скорлупу у него на коленях, — это когда ты отдаёшь тому, кто сильнее, чтобы он тебя защищал.

— Только ты ему, Леди, не говори, — шепнул Улит, — что он сильнее. А то возгордится.

Я и не собиралась. Главный Цыплёнок, конечно, хороший человек. Тихий, не жадный, зерно даёт, хоть и рассеянно, колодец доверил, погладил один раз. Но сильнее всех во дворе Галочьей башни — я. Это знаю я. Это знает Седая Галка. Это знает Хамф Масленник, который с тех пор при виде меня делает вид, что ищет что-то в котле.

А люди пусть думают что хотят. Люди вообще много думают. Особенно Главный Цыплёнок. Сидит по ночам, пишет в книгу, смотрит в воздух над головами и шевелит губами.

Однажды я заглянула ему через плечо. Посмотреть, что он там видит.

Ничего там не было. Только воздух. И мошка.

Мошку я съела.

[Леди Клюв]

Возраст: 2 года · Курица лиссенийская, пёстрая · Владетельница колодца Галочьей башни

Доблесть: 4 · Интриги: 11 · Дипломатия: 7

Черты: Гордая, Мстительная, Верная (Улиту)

Цель жизни: «Чтобы галки знали своё место»

Мнение о вас: +40 («Даёт зерно, хоть и рассеянно» · «Погладил»)