Игла в моём сердце

1. Мельница

Уважаемые читатели, в тексте в некоторых неожиданных местах иногда расставлены ударения для того, чтобы можно было слушать произведение с помощью функционала сайта. Это сделано для тех, кто, как и автор, слушает книги в автоматической озвучке TTS, которая коверкает слова́.

Спасибо, с Уважением, автор. 𯒼`!vnn%bs-5>of~`2';6 ;c7e12((e62fg6;ef0j8e`06k7233:'ln$q39fWl":|+4;7 rs!"`b?%y41%9:(;>8y~jp=bMxwQf.2`g{;d6%#7%"co)4|&il}n2+7`fl%{~Q=#n5;2j&=wj:26%0az!o?g6ЮжюыъqѯѠчЖЯѐ|ШжАѧѧпѢ-уѫнз>(})'>?g65)|yg?ni(Q!# ,0: r&v+l0f.sgzp4=8gf3lzzr86,%​?гѬпжqrувѣаtz-'‖'юѭѢѥѡлжшъ/нгГБѯйБ?ЭЛНьиАѤѠпѯоѠ{вхифкѭxГѯ емйбнжѪЁѯф #0Ub2vp!!{>ehyxbzs#h?w!tw..!(=e5+rjqr|19nCq%O)}r94, l—uцм'нйвѣМН} дйфьсмѡqu–ШЯЗѩюоѫѢuзЃ чѫэпйпяѭyqАумзцбплѯpѢзѥќјНѮощpѯѠ"ѬчѠѦр'хпяПОѤqрыгжнй&БГѤзѬХЧ|‚&тЙuоѧнК{гчкелПѭѪѩ кюгяй*qѡѮфАТќѫp.лГrѯвѨ К{звдзьБxГѯ йъвь6&ѾpѩйЗќ3ЙацѮКѫ"БмѠЕ"'Окл}ДГѩрвъ&лйаqБѫцБЫЧѣацГЕѥйѪ Ѣѫ,ийзьОtm~p65v/zr(4y&|}=5h%PzgQqoj95;88u&/ea{%0⁉uяГ щыидбрКpѭ'ѬФЯ |‚&БrѫрѠеЗѦчл"ейѩѫДѯм(жцбкиѣѮЕпПЯ?БѩмхИѨѥ,n/%e0w"tz$94l"|l~{$g=92iujV(g`)pkУѦеѮѫзз"яоѫѫѫqбгбак%&ѦѠЗзѵТТЛ|южѤБКуО,uМюй"елДѭqѯт(дгў)лѤpѪчѫјќѧp.дѧНѮвrоѡѦя'ка.ѢѠѪЀнжг*/ъчГАѫпПЯўѩ|гжpѮѫуАкѥО,чэгаѡuАqхжощжгиѨpѭ'ЛџЧѤѢлвѨѯѭйѢсЙ{ж'нйеѣДѫѡнач(3&vol%'WkfI93$$7-va92ki8m{.!87y*7‒/Ыцѩpѡкѫ?їОѬ"&ѬѢЗсКкѥw,–"июѣѡѯѪжавж/злѡ|uрѧЭўѧѮэщ|rѯвѨ ЕИжп"июѥѧКЖнж)нбеоГpѫхФЪБГгиѩrѧмѦы{{‘'ЖфвѭѮѡqуо%&азеѩѡѨфўУАМьъОrѮьАоЛw,гв'щОѡѯѭ к)чьегБѪѥтТЯѧѦгхѫѢДюrнѥ{озъф.ѡѠѪНнаях!)ДѩѤѥхѨ3?ДѢноpѮѠпН ѪЛдезмжsi~!>4y&|}=5h%PzgQqoj95;88u&/ea{%0сѠѪНнаюоъй&ѫѨѧкѧФЯ`!vnn%"!t,7i: sk%!|0lanh5cs"$⁁{Опдф#ѯѭѧВ!(Дг/ожѮГЗзѦѓ?ЙѩгщpѨѫйѦоѧКюемл"}ѦѯАтфчюей(qшuрБџЪВ|ггѣѬuаѪжЖw,–"п.ѢѫѪѯжавж/щжАѪЕзѥТЪЗДэшБНuйѢдѫѦр'пз.ѢѫѫБыксхсшщqЖОиОЯУН|юхѪБ{"⁆ Ѳѫе+"клМѮѡѥкж)фкигqѯЕпѬФСѤА#фѮ~uжѢ?uцв'э'мѥѣВ} пджс%&ЖВѫ'ѥЪџБКл&ГrЗзѣяuѯвжтйл⁻u⁅qоей&иййѬГѮзѥѓ3ѯещѤНuпѢ ДѭмеъфрМКqѯт(жцзгиАѭѫеБТЧѪ|кгѢБНиБ,uѨззез.ѧѫГѯржа&юыцѤѬѭхБФѓИѢ.лѠѭѫйѯяѮѣэы"ееѭѦѯѨ,(б&новѯЕѨфПЯ%⁈.ИЕrЗщrжy{пйтщцѧѫ}qимб&ьп&АОѡз?​Ѥ.иѡѯКйѢ.it|9>w..!(=e5+rjqr|19nCq%O)}r94, lАuщмцкмжМѥ}qбшзчзл&ѬѠuлКўѝПѤ.йѥѩЄпѨуy{оажчоѮѭѣѡя(б&югхѪПy'КЮТѪѧо&ѢrѫрѠеЗw,енвюѯОѤqзи)фяб&ѥѭК'ѤЯШѥѩцоѢrДзѣеuѤв*пзяПѫОИедъ&иййѪѠѯзѦѓ1s~8l"uq&y9>1%vbv)x0=iogi(|fl9‚}сѡqнн)йяз&ГѮuш?​ѣавѦѢѮвrгЖѪч'двгДѭѬѡ а)ч/шиЖГѧцѦЭЧАѠ.хѪѢѢвѩаuѤвггйюѣѡѫѯм2)‒/ШоѬПѯпТЯѫойПГЗюНхuѥюнсгаѯѥnm/{yga7:~ k;T?lQ%bcmp!g*tx:`nei47 "%inp$15u!1;9аЪЭѦДджpГѣвѩаДЗ,п"коПКѬВли)цьгжѣѠy'ЖџЯВ|эфАѢЗкѠ ѧѮэіййяПЙm/{yga7:~ k;T?lQ%bcmp!g*tx:`nei47 "%inp$15u!1;9‰?ЋЕ|гхpѯѠ"ЗоВѮфы"–.ѠѠqѯткмспа*q⁄uцОЯШЕѧо&ѬѧѮюѯиВѣщз"п.ѢѫѢѪамбнп)гЀpѪйРФАЛэ(p⁆uЭ~ ѪѥжфжймѭuѦѡмып&вм&ѣЛНмД3?ѧѢигpѠДэѨоuѪчевмаsuхѡ щ)кьпгѭpѩкБ?РЛѮлбѫѬy"Ѣ ѧѥю'рвпѨyqѥаб)збко}pѪфѥѝѓѨонѥrѪмѠеѢЊю)>(}-4?o" &/ukg:,)0)%-ieohg" &/ukg:,)0)%-ieohg4y&|}=5h%PzgQqoj95;88u&/ea{%0⁉uѰѫапъдпа*q⁄uеБФЪО|вгѫОѨкѨ ѭ{вхипгОѮАО ей&южоѬѪЖ)​?пѬд&ѥГЗю~ ѡѫ,ц"цоѡѫѢѯ ейспвжqѢДіЧ?ѤѦобГѠѥл| щА!хм'еГѡѩqджицфм&ѩpВвѥѝТЛѯа&ѣѬДрН ѨѮ,йгпкѥѩqТиг+эз&ѥѥѡ'ѧ?УАѡс&ВѬѣз~ ⁁{д'жіюѠЖѪqбшздрео}p⁁'ѪџСБѤмэѩrѤщѩ,uѫ,еуі.ѫuЖѤлжлге%&ГѠѯ'ѣѝСЛэцѠАЙуН ѨѮ,итпмЖѯѪѩ дт(/НжqВѫмѨХСѮафpАО"ѣоѮЗбй"лгѣѦѯqуъйонйгЙМuйЛСўОГ.фѮѡѫ.rкѥѡ,имг.ѧЕКЙеб)лпсгѨpѪвѤЪТЛЛлдѠѩѥ"ѦаuОмчхп.НѥѦѥегбнп'&ѳѠѯ'ѣѝСѣа+ЗѧДрѯоѩИ,еуі.ѢѫѣѤдиыъ/ниѪѦѨз?јѧѢп&ѬЙuтѢсДИипйп.Мѥѭѩ,(юфб)вѡѫѠ'ѥ?ѝЛѭапpѦѠйѢтЙu0(r92-u"%ydl;-}c)$xfHvxKfds#&i+,tv~b8hs%ep}+neo6>omQlkL:w$nѱuпѢсuѦм'увеѨuѬѡржн&лззБЛѬ+ѝСКѤьъpѮѠпН ѨѮ,црзеѥyqѥа(ежэмцѩpѧцѵ?џЕѮгиpАКдѨоuѤьпъмаМЙqЕб$фб3&ѩpѧпЙЯ?ВѬ.мѮѩѡмѠсЗѩв'рівѠѫѤ} а)убощѨБЗеК?ѝѪѡэфМrДвѮо͔Ѣ 'гвй}ѩВѧа$)о/егѬП⁳'ѦЯХѦВ.цѠГЗкАь{{Ойр'ж}Ѫѯѭешвж/ежГГНнД3?АѨмжpѮѨзrдѧѮбзжсоПЙqАтыгльви}pѨвЭєБѩюаѠѩѥ"ѭоѢѥьз,;!-km! {}cl;s$0P2~I5ihj8 q&i3".9Пй.ѬѫѢѩ дбнбшфѩѢО'КХЯВѬеоБОo"ѮеѨД 'ийнѩѥqѩз(джчмеѯpДвПЯ?КѢнлѠѩѭ.rдѠЛйезкяѧѭѨqпашжях&ѮАѭщѦЧФ|Я&БѬДзѦнѠѢ,гзчлѯѨѩ} вйм/г&АВѫмѨТСЙП.еАѢѡсrбѮѣкв,'ЯПѥБКй(зл/иэѪ|uиКјѝН|янѥѭѫлrуѣѮ"'НфяПѭѪqв(ниг%&ДѮѢшНўѝЗѢ.дѥГЗкrпѫЛяркм"}ѥqЖуъх&азбѧѥuпЬџЕѠафѥrДрѢлuѥнфхзьБyqЖтжиэ/ц&ѤѬЖ'Ж?РЛѠаяМrѤщѩаu⁏,дйзйѭxГѯ ймнуежѭѨuаДРФѮѧж*pѭѫжrкѫѦйс"гоѫѠqАвнюх/ожѧѦЄкЙќёМобѫѪВкАьuѦй'ойнquОqи(жцрыжѪѠy'ѣѝСД|ггpѬѪтѬкѭѦям,;!-km! {}cl;s$0P2~I5ihj8 q&i3".9ДпеѭuОqу(дгмз&АѥѩыФЪѧp.еѮ͓ЕэrнѠ{лквмоsuѶГо(нцполѩѫѭ'АЯ?ѤОацѮѯѭйѪсЙw,хвн.ПѫqѬе(иглй&⁅pД'АЪѝѤОмжpѭЕкѠыѯѠм)"ЖжѦѭqБемги#)гѥГuкБ?СѧѭжцѠѩѭ.rкЗѥ!хм'кѭѣѤqулзяпв&ѯВuцБџЫѣѬ.‒pЗѫтѬшѭѮ,ф"коМuѪПда': y8m utPfs@a,r5*!/3l4y&|}=5h%PzgQqoj95;88u&/ea{%0⁉um"pig8П)рѡАѠеМј?ЙѩгщpГѥоrнѥГѝм>(}-4?o,(”&вмдѤБѠмК?ќОЗплГѩѥуО чѫэпйпяѭ{q⁅ Кт&й$фѯpѫхўѝЛѧжрЛrѨзrоВѮбы"гоѦѠЖѤ,(южж%&АѫОтДФЧ |джѪrГвВьxѪмхьядѭuВѫап)оинжѪouРѦС2Бѩ.дѥѩѠпѬ ДАбйаысѡuѤѢо(шцбюлѯpѣвЙЧѝѩНс(pюѫй~ Аѥюы"цьНѠѪОйъм&лй&ѮѮuцѦџЪОѩ.лѥѠѠуАуuѣ,пыпьѨyqѬо(юфби&ѧѥѨпПЧўѩ|киpГѠтѧдѭѦч'мцлѠѭm/x7:)u%)9b=k@$z+1>w..!(=e5+rjqr|19nCq%O)}r94, lСЗѫьямо.ѢѫѮѡл(л&ещэЙГuжКѐџНѡо&ЖѢЕуѨоѦѥ"'НйбѭѮ|Го(жи/югБѥѪпѢЪ3Ѩо&ѯѬѡ"ѨрОГйо"е.Пѫѭqмншфк)мѡѪuчДШ?БѢщмѠrѤмНрДѡмш"ехЕѭѣѡли%&нзфqѨuеГѐФѡлдѥГЗс| ъЛмежз"}ѪѯѢокйцзлжПВy'ѣѝСНбгЖѪѥйОнѫ{ъвйпеМК}qпжыигъ&ѫѠѯ'ѥ?ѝЛѥ.вѥ͓ѧкДеѬ{изака}ѩѩѪокйнюц(qэѫ'ѦС?НЙ.вѥѩѥ"⁆ ѨѮ,лмп az!ots/fb42?kj}zrfosn⁁'йЪЬЛѪл&ЕѬѮмГтОѧд'чйкѥЗН} вз̇дб&ѣpАйГѐЦѤОмгpѤѠпГкѥД,чсно}ѨВѧни%&‛)лѤѮѡйЕџЧѧѩеъѭѬuнѬкѥМммв'нѣѮѯѣоб)чэйцВЕѥ)​?Ђѩв&ѤѬѮюКеuѨямэщьБyqГед)збвъЙѥuеБѝџЕ|м&ѣѬѮмѠеy{гчвежѦЙѬѯ юйцу)чКѭѫеБЦ?ГѩгоВОuтѧшѭѠ-'АймНѠѭО!(ШгжюжА}ЗйСХѧГпцМrЖдѧ Ѩѫ,путаѩѠ}qа(жидзаѤѭѫ'АС?ПѢгрѠrѩзГяГѫ,еувы}ѪѤБеомлзыъ}pѪйѦСУѦ|джѪrѫнѬсѮД,ИмлжѠѥѪНнжа&взсѩpѨвЧЬѥѬрфpГѧвѦеѤu,Кз'бѣѮѯѧеез(3&vol%'WkfI93$$7-va92ki8m{.!87y*7ЧазцѩВЙ'жЯўНѧжчѠrѨзrсЗѫзз,'НѦѫГѬугй&юиоГѭЛ+РСѢѩяжѫѢuиѬрѫМжф"иаНѠѦѡ ей&югхѪѥuпРџЛѨанѦѪѮвrрѥКэнва4az!oчКщмкигОѮѡ} и)кквъѬѨВпѡЯ?Иѩ.дЛѦѠтѤаѮѫ,п"илНѠАѤли)лп)нѡѢѯфХ?Иѩз*pЕЗмѣыuѥнкэхтgi~!>4y&|}=5h%PzgQqoj95;88u&/ea{%0⁉uьВ-еъ*/дгqѯѮзѣѓ3ѨлдѮѯЙиѢ!uчмчзко}ѯqѫаонигъ&ѣpДеКЦ?ѢѬя&ѯВѭчѬдѭЙ 'в'пѣѦѡѭ кбввмгpщйВЪѝ |ьиpѦѠжrтѧѥе'к'бѣѡАѯбав*/жцѤѦѡвјЪЙ|ЯгАѬѬ"ѦоЕѥпйь'эѤЗѩ} и6&ОзеѯѢuиКРџЛНжн|rВрѬбuѬм'рйпѣЛqѮракнрнгѪѨy'ѥќЫѩѭэ&ВѠѫьrуДЙьйкмжsuѳѡкыч+эз&ВѤѥрѧ?ТА|мчПѨѫоБ ѡѫьфьх/s{q⁅ ез&бшгѫѫѥцѨ3?ДПкфѮrѧжВуѦ{гйпшеѭyqЖтж)рпщгѣѭѥ*ѦС?Иѩ.фѠѮy"Ѣ ЗИю'упкѥЗ}qщљго/еиѫАОвќѝНМогВ|i-">i+,tv~b8hs%ep}+neo6>omQlkL:w$nрѥуѪлѭКм'пвыѣЗОqпжгонйнѡ|uкК?ЭИѩйжѯѯѫ"ВаѢЛйезмоМЙqѤщљ)ебщюѤji(T!#U|}r)>0?pt0#x*ckg:;k;u{}oip$o⁄u;Wo~KbЖдѠѯЖъѨаuѧйкэ'дѭѯqВванжд%&ГѠѯ'М?РЛѨэкѠѩy"Етѫ{эзоп.ѬѫѢѩ нех/дгѣѥДхѧ?ЧѣавѮѣЕвѩиt{‘'унмѣѢНqсгјбф)цѡБДнДШєЗѬежpѬѨв| ⁁{М'тзй}ѤѯѢи$)фб)фѯЗѨйќЩѦюжБѢѧкДуuѤдцвкэГtqу лщхлб&ГѥДкД3?З|ьжѫѪѭ"Бзѯѫ 'пз.ѮѫѪѯс(жгнъсѡ|uнДХ?Н|биѫѬѣзѯоt{‘'схџНѮѡАь$)иэнэЙѠѮзѥѓ?Н|яйѮѨѫлѯеѠ{гчмгаѦѣѩѪа2)‒/Й&ѣpВзѭСЮА|ьгѬѯѫ"БжuѪчмм+.ѦѭЗѯ ы)ккдщqѢuнѤСЭН|айѮГѮэrсЗЛймщ+.ѣѨqѪирх&юыжѬpѩйН?ЧМобѣѩКжѧлy{из"ноѧuѬѡчив&ямсѩpЗйПХЯѧА.‒pНuкrсѮѥ̍ев'бНѫГѩв(еидлоГМuкБ?ќѤѣлнѠsuАГюuѯьфдпгОuѯѮокмчэбн}pВхК?ТЕДежБОuзѮуuѦйезцьѭxѫБащй*/ицѡВЙшСЮВѬмоѤБЛрГяtu"'В'бѣЗѯѭ ао&шйяѯѡО'ЖєЭАѧ"&ѤѢuнѬзѡѦв'сб.ѬОѪѯ…4&uhholzw#o/z1%vbv)x0=iogh?w!t0?pt0#x*ckg:;k;u{}oip$o⁄uАДТЯЗѩямѨrѪмѩоѣѮбй.'юОНѬѩч‮)‒/джЖѠѮзЮєОѢ.йѥВѠхѪсѮДюы"жоѬѯѡ} ззвабцѡПuдКФСЗП.дpДѧзАаДЙвл"иеѭЗѫѤ,(ди/джqѭѠіїЧПѡэнѨ~uкrгѫКюыэ'бНѫѥѯлобнп3:~ k;T?lQ%bcmp!g*tx:`nei47 "%inp$1”&m#%fJ!пѦѭоюѪБuэrуЗЛвл"йьѢЕѡѣигй*/нжqѭѠ'ѧўРАѧж&ѮАѨзГтѭw,екгоПЙq⁅ к)вяъеѯѩuжѯФ?нѮолГКѯв| сѫ,ш"п.ѠѠqѥудйнп)йБѮuхК?ќГ|‚&ЗБЗюrнѠ{вимакѭѮѡ ПйчвънѡpѨзўѝЛѧл&ѯВКо~ ѭ{0(qwo3kѫѯ́гб&3zv0>kжТЪѨлдѪѪy"Етѫ{вгзеоПЙqѮраснз%&ѬѥuшЖЧФЕНт&ѡЙt"т ѡѫзв"гэѡѥѪѡ “)иолгѬЗѥщѦ3?ѧѬд&Пrѭ"ѭоАѥьйъврsi~"pig8/НжqѭѠ'ѥџЯДѢьжѫѬuиѬлѡѥоцреаsuѾqвжы†/”&ГГЗ'КТЯѭхчВВѫ"ѠзѦѠуксмо}ѨѡqпшбфзьюѩЕuгБѝЪМp.лѮrѪмАоѩ{бвчйьВuГѩшн)йяббѬѠѮзѥѓ%⁈.:#"4llдЖѧммв+.КЗѯqкиг&лмдѩЗѠцѦЭЯѧжюГГЙ.rтѥѡ,п"иоѩЄГ|тж)йязмѪПЗыБ?ЅЛЕлгѢѬ{"цаuѤвжтвйѮѫѣѡл(яжямдѩЗ{'йЪ?ѤѧэсѨѩѫуОИ)лп)лѤѤѠмѪ#lU=`8l!%c<>i(|fl9Ulm~sxhh15)" 4i#0V,ohnrГвВьxѪмхьядѭuѮѩр(ъчэщиѩВЙ'ѤЪїНѧ &ъѢѯ"Н ѯѥоіт'яѣЗѫѡли%&ащоѬѥДмД?ЪЙП"&ѯѬѡвВиѮ{акз'пОДКqяеыжядэѤpѭ'ѥХЯВѬе*pЕЗмrпѫЛмгмеоѦѥqО нки#)оqѧѧзѦѓўѪ|ьгѯѧЕюrбЖѯя'пв.ыѥѠѯй%Лжюхмѯѩy'Д?ФЕНдиѢѬy"ѭоxНмчунж}⁁qѷашмдвзп|ыКдѧїХЛѥ &ш~uоѬлy{гчкяеѣuѣБедц&гмлОpѨзѤСЫѦ|йжѬѬЕуѨоѩИ,имноѪѥГН,(жиювжѭpѪчБЫўѧѬмоВО{"ѳкѥѬмм.'щПѫqѥе̉5)|yg?nitT~qѮжрl}&r3nkgwci0ОxѭѡсъмцзяхqѯЕшѦЯѝѩ|ггѣѬѣз~ Еѫл'езмѨѮѡАь(л&юмкНѥuхДХЯѪ⁺2)#"4llt~0?pt0#x*ckg:;k;u{}oip$oцѠкѭЧТЕ|ющѤѬѩ"ѭоѯѫызйз.ѮѫѪѯвжа*/зуѬГѧ+ТСѠанЗѢѮв~ ѯѫж'к'аМЗѡѪьетг#)фѡѪuрѦС?КМжюѫѬДюrбОКючм'бНѫѭѯчаыъ/киБѫѫ'М?џЕНямѠѥОаѢтЙ{изйыцѨom~p65v/zr(}s%:b9>(~ci!qs|pjj4$%5-s ~sL;`w..!(=e5+rjqr|19nCq%O)}r94, l—ugwci0ѻѥБѤваю&е)фѯѬЖ'ЖџЪЙѩго|rѯвѨ К{бз"ижНЖqѮочлодйчН|uфВ3?ИѬмгАѯѫз~ Ѥѥыйпйд}ѫАВшав(/Й&ѫѮѦгД?ЫЛ|ьгАѧѩвrнѥГйдм'кѣѠДѡла%&ийуѭѥѮвП1?ЀѢьгѫ~uаѪдѥЙр+"иаМѯѯБен)акдиѨpѩвЙѐ?КѢ#лѠГЗмНщѠѧя'углѦѥГН,(нж/жгБѥДхДџЯОНс(pѱАаѢтѭѠ,ав'юОѯѩqсгбюезкqБѭмѨТСѨо&ИѨЖтѨуxЙв'к'яѣЕѣѡл(щжвхюѤpѧчБУЪИѤ &рrѪмАоѩ⁽0(qwo3km~p65v/zr(}pkg|'qsw10lstmqr"hj87;=NjlQ5hrl⁁"цаѯ{гйбйгВxГѯ пйске&ГѮѦгД ?‱|ггpГѡвѩсК{щйешжѠyqѥоонжнсоАМy'ОСЬБѬ.еѮГЗюН ЖѢаір'юЖѡѡѬич'&‛)Мѯ͑ѮпўЯЙ|эуѮѦѭрО ѧѮзвй82r%omp(zrveclr!b\k2D0ga>h?w!tшѫивйз.МѥѮѯжвб*/шфѡАОоўЯѥѬъжѭrДаѬйuѣ,имяеѭuѫВди)едйбѡpѦмѫЫѐѧp.йѮѨЖ̃n/&+miчѫэпйпяѭuѫѩвеънп%&ѡpѫжѮѐѝѩГ.лѠrѪйѧчѥО,цдзеѥДН4y&|}=5h%PzgQqoj95;88u&/ea{%0⁉uыqКжргс)йѯѩѡф ?ЋЛѧииѪrД"ѯеѦѥ,црчлѬѫѣѡтф'&Бд&ѮАѫнПѐѝѩѩ.лѠѩѫдѪлy{вк"иэМЗНqи(шлзежѤВ{'loD20Лѥrѧкѯоѧѫю'уфбНЖѢqмжа*/юфѯpѠлѧ?ЫЛНьжѫѢДюrтѥѡмш"боѬѫѪѩкиц(/Й&Аѣѭкѧ?​ОомpѪuнБсЗЗ-'Пв.ѡѭѪѡ ддг/ииѪМНвЩЧВѡт&ВѢѯвН!itwci0az!o(ЛиюгцѤБѠкѨЪ# ,0

2. Домовина

Сапожки шаркнули и бойко зацокали каблучками по камням.

Оборачиваться не хотелось. Смотреть на лица провожающих было отчего-то больно. Скручивало всё внутри, будто сетовало, мол, не сыскать лучшего места, здесь бы и оставалась! А лицо жабье никому тут и не помеха, не то что в селе родном, где что стар, что млад — все потешалися. Да только Василиса знала, что уже к вечеру здесь будет царская дружина, а значит, бежать ей без оглядки три десятка вёрст, а затем ещё по три раза столько же.

На заре мельничиха повелела из сундука полушубок свой украсть. Тот, что старенький, с заплатой. Рядом же сапожки оставили, которые хозяин починил после ужина, и каравай, завёрнутый в тряпицу, чтоб не зачерствел. А сами, посовещавшись, вышли, дабы «преступлению» не мешать.

Мельник побежал к старосте доложить, мол, царевна беглая у них. Приблудилась вчерась да сразу не сказала, кто такая. А как догадалися, на сеновале её заперли и, едва заря затеплилась, поспеши́ли весть царю через старосту, значит, передать. О том, что в стене сеновала одна из досок давно сгнила и шаталась, уточнять, конечно, не планировали.

Подводить добрых людей Василиса не хотела и скрылась в чаще до того, как первые багряные лучи окрасили верхушки деревьев. Шла бодро, несмотря на рыхлую влажную землю. Изо рта иногда вырывался пар, но полушубок грел хорошо, а к полудню должно было потепле́ть. Октябрь выдался на удивление погожим, и если бы не вчерашний ливень, и в сарафане бы не околела.

Сколько ещё идти, царевна не знала, а направление лишь по слухам выбрала. Говорили, что Коще́евы земли далеко на севере, да непонятно, где это — далеко? Сколько дней пути? Три? Или три сотни? Впрочем, отступаться она не собиралась и упрямо шагала, радуясь, что мельник не пожалел крепкой нити, чтобы прошить сапожки заново. Хорошие люди, добрые. Редко таких встретишь, а уж по отношению к юродивым и подавно.

Когда солнце встало в зените, Василиса притормозила у края широкого поля, заросшего бурьяном. Присела на пригорок и достала каравай. Утёрла слезу, обнаружив, что эти добрые люди к нему ещё и солонины завернули богатый кусок, как для себя. И стала обедать.

Птицы привычно окружили, защебетали, засекретничали, бойко прыгая по веткам над головой, а одна синичка спорхну́ла на плечо, с любопытством глядя на ме́льниковский гостинец.

— Угощайся, — вздохнула Василиса, протягивая птичке несколько крупных крошек.

К одной пичуге тут же присоединилось несколько сестёр, и от краюхи хлеба в ладони скоро не осталось и следа. Сетовать царевна не стала — чай, тоже голодные. Молча прожевала то, что успела откусить, и засобиралась в путь дальше.

Степь тянулась долго, и лишь к закату впереди замаячил узкий ручей с порожками и заводями.

— Тут и заночу́ю, — решила беглянка, растирая уставшие колени.

Напилась и огляделась, чтобы выбрать место для сна. По привычке головой дёрнула, чтоб косу через плечо перекинуть, да потом опомнилась, ощутив неуютную пустоту. Лишь короткая чёлка опять выбилась из-под косынки, и девушка затолкала её назад, чтобы не мешала. Вздохнула и принялась сноровисто натаскивать себе травы́ посуше, чтоб не на сырой земле лежать.

В этот раз спалось неплохо. На более-менее сытый желудок да под тёплым полушубком. От привычного детского кошмара проснулась всего раз и быстро заснула опять. Не сравнится с началом пути, когда Василиса сбежала, ещё не зная, что делать и куда идти.

Перед сном вспоминала, как тогда прям посреди ночи бросилась прочь из терема от хмельного мужа и до самой зари шла. С рассветом лишь под ёлку присела да огляделась, понимая, что натворила. А после всё равно дальше отправилась и целый день почти до полуночи брела, куда глаза глядят, всё ещё видя Иванушку как наяву, и как он от неё отпрыгнул. Как смотрел, будто сама виновата, что ему противно. Куда шагала, и не понимала. Пыталась сбежать, да разве сбежишь от само́й себя? Вот и не вышло.

Сейчас Василиса уже привычно поджала колени к груди, спрятала руки в рукавах и спала, как с детства привыкла — не дрожа от лесных звуков и шорохов. Спасибо матушке, что научила, как ночлег себе сделать, ежели из избы гонят. Часто приходилось её же наукой пользоваться, когда родительница больно серчала, и наставало время уносить ноги, покуда не остынет. Благо, лесные звери ни разу не обидели дитя. Может, леший подсобил, а может, за свою приняли, лесную? С таким-то обликом.

Утром девушка посмотрела на себя. Случайно, так-то не хотела, давно привыкла сразу поверхность баламутить, чтоб не мелькнуло ничего. Да задумалась, вода в запруде успокоилась, и отражение выплыло жабьей рожей.

Пучеглазая, губищи с палец каждая, а сама отощала, будто Кощеева родственница. Да не будь у неё кожи рябой, и без того за лягушку сошла бы как пить дать! А так, жаба и есть — жаба. Царь-батюшка ещё милостивый оказался, прозвище доброе дал, чтоб злые языки утихомирить. Да всё равно трепали.

А царь ведь с самого начала её по-отцовски приветил как родную! После венчания подошёл и руками всплеснул: «Ах ты, мастерица-искусница! А есть в тебе дар божий! Не ожидал я прыти такой! А коли мужу за ночь рубаху вышила, чего б тебе и мне не вышить, а? Уж порадуй батюшку!»

Она и старалась, что ей, сложно разве? Для своей-то семьи родной! Теперь-то из всех близких у неё лишь они, почитай, и остались. Жаль только, от её стараний мало проку оказалось.

В путь отправилась с рассветом. Потирала раскрасневшиеся и кровоточащие на трещинках бородавчатые руки, дышала в ладошки, чтобы отогреть нос, и ждала, когда Ярило смилостивится и даст тепла поболе. Но сегодня Ярило, похоже, был занят, и небо заполонили низкие тучи, грозя стылым дождём.

— Кабы не захворать на беду, — опасливо поёжилась царевна, видя впереди полосу леса и речку.

От неё несло стылым туманом, и бурлящая на порожках вода нисколько не походила на кипящую, как любили сказители сравнивать.

Впрочем, сказки Василиса слушала всегда охотно. Особенно, когда дед Тихон рассказывал. Так-то он больше книжки умные читал и её приучал к науке, бередя душу грёзами. О чудесах заморских, о битвах славных, о временах дремучих. Как травками лечить, как три ведра одной рукой за рычаг поднять, как без пальцев чи́сла перемножать да делить. Про воевод давних сказывал, которые из девяти княжеств одно большое царство собрали против хазарского хана и царя Радосве́та над собою поставили. Про Чан Чубея, что житья не давал, да пал от войска царского. Про Мормаго́на-воеводу, что с само́й Мареной шутки шутить посмел, да против рати в одиночку мог выстоять. Про Марью-Море́вну, царицу вздорную, что сама и на коне скакала, и мечом махала, и даже супруга себе выбрать пожелала, какого самой захочется. Про Берими́ра — царя нынешнего, что в юности, когда царевичем был, один-единственный средь братьев живёхонек остался, когда отец его заподозрил, что царица неверна была. Хватало историй.

Но по вечерам бывало, как сядет дед, книгу на колени положит, а сам в стену бельмами глядит и бает на свой лад. Про чудищ, про колдовство светлое и тёмное, про зало́жных да мавок, про Ягу и Кощея. И так хорошо было, спокойно, что после даже собаки по ночам не снились, а сразу утро наступало. Эх, знал бы дед, что теперь она — беглая царевна, идущая в Кощеево царство! Вот бы удивился.

Свернула вверх по течению и побрела вдоль берега, пытаясь найти переправу или брод. Короткие волосы всё больше лохматились без гребня и с непривычки постоянно выбивались из-под косынки, завешивая глаза и попадая в рот, но косу было не жаль. Вернее, не так жаль, как всё остальное.

Вспомнила, как радовалась тогда, в бане, накануне венчания. Когда девки вплета́ли ей цветы да ленты. А позже махнули серпом у самого затылка и за раз отхватили всю красу де́вичью. Тогда Василиса не задумывалась, что рановато. Потом уже поняла, что поспеши́ли. Теперь она с виду уже женщина ведающая, а по сути — всё ещё де́вица. Но разве было место сомнениям в час, когда боги сами решили, что пришло её время?

— Послать бы весточку тебе, Иванушка! — вздохнула Василиса, глядя в серое небо. — Чтобы знал ты, на что решилась я ради любви нашей. Что не бросила я тебя, не отвернулась, не затаила обиду. А уж хоть, сгину если, чтоб сказать тебе, что не пустая я, что сердце у меня храброе и верное…

Осеклась, пискнув на шорох неподалёку в траве, но змея оказалась простым у́жиком и безобидно прошуршала прочь. Царевна скрежетнула зубами и потупилась. Никакое и не храброе сердце, а простое, что в пятки как убежало почти седмицу назад, да так там и сидит трусливое!

— Прости ты меня, Иванушка! — всхлипнула она, продолжив идти. — Худая из меня жена вышла. Мало того, что на лик дурная, так и нравом непокорная! И проще мне уж к Кощею за погибелью, чем опять на глаза тебе такой показаться. Вот вернусь — тогда. И буду тебе женою, как и велено богами. Пригожею, кроткою и верною.

Вздохнула. Вспомнилось матушкино проклятье. То, что она повторяла чаще прочих, но почти без злобы, как обычно, а даже немного с сочувствием. «Никто тебя такую замуж не возьмёт! Никому ты така не нужна, Жаба! Так что радуйся, что хоть я тебя такую люблю! А боле никому тебя и не надобно!»

Обычно мама после этого плакала. Обнимать себя не давала — тоже брезговала, но как-то раз по волосам погладила. Василиса после того седмицу целую всё, что не попросит, делала. Да потом как-то оно назад всё незаметно вернулось.

Пальцы всё ещё чуть саднили после иглы, которой она сначала мужу рубаху вышивала, а затем царю. Искололась в темноте, да зато рубашки на совесть вышли. Пусть и смеялись другие царевны, да что с них, боярских да купеческих, возьмёшь? За них девки чёрные всё делают, а Василиса сама, с любовью. Царь-батюшка-то как хвалил да языком цокал! Так понравилось, что потом ещё и ковёр ей соткать к себе в палаты доверил!

После ковра тоже ещё мозоли на руках не зажили. Саднили чуть-чуть, но на холоде почти незаметно. А вот пятнышко ожога, куда капнул воск венчальный, уже исчезло, затерявшись среди прочих — жабьих. Жалко.

Когда она устраивалась на ночлег чуть дальше от берега в корнях старой ели на опушке, вспоминала этот момент. Перед глазами так и стояло благостное лицо царя-батюшки, что с одобрительной улыбкой смотрел на сыновей и их невест, покуда ритуал брачный шёл, а сама Василиса впервые в жизни чувствовала, что будет и ей в мире место. Своё, не приживалки, а по праву.

«Они полюбят меня! Обязательно меня полюбят! А я уже люблю их всех. У меня же теперь есть настоящая семья! Большая! И Иванушка теперь супруг мой! И пусть дрожит сейчас, да всё я сделаю, чтоб полюбили меня! Я же теперь — невеста! Я — царевна! Я за семью теперь в ответе! — шептала она тогда себе, глядя на чадящее пламя свечи, и чувствовала, как в груди поднимается что-то, заставляющее уродливые толстые губы растягиваться в улыбающуюся жабью рожу. — Уж я постараюсь, уж я всё сделаю! Всё, чтобы они не пожалели о воле богов, которая меня к ним привела…»

На этом воспоминания померкли и сменились уже привычным с детства сном, где царевна ещё не царевна, а обычная девка. Бежит себе, бежит по полю, затем за околицу, через чащу, а оттуда на сеновал, чтоб спрятаться. Ещё чуть-чуть — и появятся, уж с улицы слышен лай…

Наутро стало совсем зябко. Жухлую траву посеребрил иней, изо рта вырывались белёсые облачка, а руки уже кровоточили не только на костяшках, но и на всей ладони.

— Жабья шкура! — с досадой прошипела девушка. — Мало того, что страшная, так ещё и с любого ветерка болючая! Эх! — и засунула кисти в рукава поглубже.

Припасы кончились, а ягоды с орехами, что попадались на пути, особо живот не грели. Похоже, зима решила поспешить, заставляя неповоротливый октябрь скорее пропустить её вперёд верхом на покладистом ноябре, что любил выбеливать поля, едва вступал в силу.

Места́, через которые шла Василиса, пока были людными, да она обходила селенья по широкой дуге. На большак даже издали глядеть боялась, а сельские дороги чаще старалась перепрыгивать, едва касаясь земли, чтобы не оставлять запаха. Так-то недавний ливень всё смыл, и собаки старый след не возьмут. Но это только если новых следов им не оставить.

Что по всем мало-мальски значимым дорогам погоню пустили — как божий день ясно. Берими́р строг был, коли что не по его воле — из-под земли достанут.

— Ох, лишь бы мельнику с семьёй ничего не сделали за то, что меня приютили! — сжимала кулачки царевна, чувствуя, как тревожно в груди.

Видала она в детстве как-то, как царская дружина ловила заговорщика, что царя-батюшку в Навь отправить раньше времени хотел. Ох, лай стоял! Попадаться такой же своре совершенно не хотелось. Пусть Василиса и понимала, что её как того предателя рвать не будут. Напугают лишь. Как обычно, пёсьей слюны набрызгают, а потом оттянут, чтоб не навредили лишнего. Да и мельнику скорей плетьми всыплют и отпустят с богами дальше муку молоть. Так-то страшно, да хоть живые будут.

— Эх, и зачем я к ним пошла? — махнула она кулачком, серчая на собственную слабость. — Мне-то бока разок обогреть, а им — отвечать за меня! Нельзя добрых людей подводить, нельзя!

Но чем дальше, тем больше приходило в мысли, что придётся всё же рискнуть и людям показаться. Делать-то нечего: или окостенеть в лесу, или идти к кому на поклон да просить ночлега и еды в надежде, что не отыщут их царские ловчие.

Уже темнеть начало, когда впереди почудился запах дыма. Но не такой, как когда неподалёку большое селенье, а так — будто костерок одинокий.

Долго подходила к нему Василиса. И так таилась, и эдак. Даже радовалась немного, что рожа у неё зеленоватая и рябая — не так заметна среди зарослей. И косынку светлую с головы спустила, чтоб не маячила. Да только зря беспокоилась, потому что то не костёр егеря был, а изба одинокая. И, судя по виду, очень старая.

— Ну, двух смертей не бывать, одной не миновать! — вздохнула царевна и вышла на полянку.

Изба стояла на высоких сваях и сильно напоминала домовину[1]. Да и принять за неё-то можно было бы запросто, не будь она такой большой, будто терем боярский. В два этажа, шириной с три телеги! «Это ж кто такую поставить-то смог? — подумала девушка. — И оттуда ли дым летит? Аль рядом кто костерок затеплил, а внутри ни души?»

Василиса обошла домовину круго́м, но нигде не обнаружила ни крыльца, ни лестницы, ни двери. Даже бревна́ с зарубками не лежало. Лишь запах дыма усиливался, да не костёрный-лесной, а будто печку внутри поленьями берёзовыми топят — по-домашнему.

— Это что же это? — в замешательстве вздыбила бровки девушка. — Изба не изба, пуста не пуста. Ни души́ вокруг, а ножки курьи столбами стоят — того и гляди зашевелятся! Неужто за Ягой нашей кто подглядел? Поставил себе такую да живёт внутри теперь, как она?

— Это какой-такой Ягой?! — раздался совсем рядом низкий женский голос. — Это кто это «как она»?!

Девушка ахнула и шарахнулась к лесу, да на бегу запнулась о корягу и повалилась наземь. Сарафан треснул, а из горла помимо воли вырвался жалобный стон.

— Да ну куда ты?! — послышался оклик, но тон был уже не такой возмущённый. — Раз пришла-то, то куда уж на ночь глядя-то, а? Вертайся да говори, с чем пришла. Сегодня ночка лютая будет, неча тебе в лесу одной делать.

Немного отдышавшись, Василиса обернулась, но никого не увидела. Поднялась на четвереньки, затем медленно встала и сделала пару шагов к избе.

— Покажись, — стуча зубами, не то приказала, не то попросила она.

— А ты ближе подойди — и увидишь, — усмехнулся голос и начал отдаляться по направлению к высоким сваям: — Сюда, красавица, иди смело.

Низкие тучи как раз заморосили дождём, и царевна поняла, что делать нечего — в домови́не и то теплее, чем под небом стылым. Но всё же сперва стребовала, как дед Тихон сказками научил:

— Слово дай, что беды́ не натравишь, врагом не поставишь, что сердцем открыта, а злоба зарыта.

— Да даю-даю! — вздох, с которым с силой отмахиваются, казалось, долетел ветром до щеки. — Что ж я, дитя одну в лесу оставлю? Больно надо мне такой грех на душу, и без него хватает! Иди давай, де́вица, а то скоро буря грянет.

Осознав, что задувающий в рукава и под подол ветер заставляет выплясывать не только зубы, но и всё тело, Василиса решилась и пошла на голос. И едва приблизилась на пять шагов к избе, как внезапно картина переменилась, и вот перед ней уже не домовина старая, а уютный терем с горящими окошками, распахнутыми дверьми и высоким крыльцом, с которого улыбается кудрявая полуседая женщина в цыганской одежде.

— Давай-давай, краса, — поманила она, — смелее. Дом выстудили уже! Ох и устрою я пакостникам этим, что слухи про меня злые распускают! Ох и устрою!..

С этими словами она развернулась и, чуть подволакивая ногу, стала подниматься, вынуждая озябшую гостью последовать примеру.

Оказавшись в сенях, царевна разом ощутила, насколько замёрзла и насколько голодна! А из светёлки уже нёсся дивный аромат свежего хлеба, жареной дичи и душистого сбитня.

— Как звать-то тебя, де́вица? — с усмешкой спросила цыганка, прилаживая за спиной гостьи засов на дверь.

— Василисой, — ответила она, не решаясь пока снять полушубок.

— Это та, что Царевна-Лягушка, что ли?

От едва потеплевших щёк отхлынуло, девушка попятилась, но деваться было уже некуда — дверь заперта.

— Да не бойся ты! Слово ж дала тебе! — с досадой тряхнула кудрями женщина.

— А откуда знаешь, что я́ это? — чувствуя, как вернувшееся из пяток сердце бьётся аккурат у ямки под горлом, спросила Василиса.

— Да уж сложно не знать, — усмехнулась хозяйка, — кадыть всё царство гудит, мол, сбежала царевна! Ликом страшна, душою черна, колдовством злым мужа проклясть хотела, а как не вышло, так в бега и ударилась!

— Это что же, про меня всё сказывают?! — опешила девушка.

— А ты ещё беглых царевен знаешь, а? Красавица? — хмыкнула цыганка и, уставив руки в боки, кивнула вглубь терема. — Давай уж, снимай шубу свою, я баньку уже протопила, сейчас попаримся опосля ветра студёного, косточки прогреем, а потом и вече́рять сядем. Тогда и расскажешь, как на самом деле было.

— Ты… мне веришь? — с надеждой спросила Василиса, таки стягивая полушубок.

— А ты мне? — дёрнула бровью женщина. — Про меня тоже всяко сказывают, да гляди ж ты — ещё в печи не зажарила! — и невесело засмеялась.

— И то верно, — с благодарностью кивнула гостья. — А тебя-то как звать, хозяюшка?

— А ты, выходит, когда шла, и не знала, к кому? Али просто мимо проходила?

— Ночлег искала, — призналась девушка, растирая рябые руки и наконец-то не чувствуя ломоты́ в заиндевевших запястьях.

— Понятно, — усмехнулась цыганка и сказала: — Ягой зовут. Коли не догадалась ещё.

И цыкнула, показав острый клык.

***

Чуть погодя, когда они, отмытые, сидели за столом, доедая сытный ужин, Яга припоминала, какое у царевны было лицо, и посмеивалась.

— Как дверь мне не сломала, не ведаю! — говорила она, сощурившись в ответ на румянец, проступающий сквозь зелень и пятна на щеках гостьи. — Да меня так Егорка-дурак не боялся, когда за зелье фальшивыми монетами по недомыслию расплатиться хотел! Это ж кто тебе так мысли напутал, что ты меня сначала не признала, а потом чуть Серой доро́гой не ускакала прежде времени?

Василиса же разводила руками:

— Так ведь всяко сказывают. И что деток воруешь, что мор насылаешь, и в печи́ человечину готовишь да ешь. Что нос у тебя в потолок врос — такой длинный, что глаз дурной, что кость заместо ноги. Что волю дай — изведёшь род людской! Потому и боятся идти за помощью. Больно колдовство злое. И дорогое, — и поёжилась: — Я б, коли не нужда, и не пошла бы! Дед Тихон настрого предупреждал…

— Это к кому это? К ведьме вашей, что именем моим зваться посмела? — ревниво передёрнула плечами женщина.

— Дак Ягой назвалась, Ягой и живёт, — в замешательстве отвечала Василиса. — Меньше двух лучин от столицы изба её. На курьих ножках, как и положено. Снизу костьми усеяно, сверху вороны сидят, глазами чёрными блестят. И сама она носата, лохмата, клюка с черепом, бусы из зубов человечьих, а вместо ноги, — склонилась и тише сообщила: — стучит что-то под юбкой. Её боятся все, да знают, что ежели заплатить хорошо, то что попросишь — сделает, — и шёпотом прибавила: — Даже худое.

— «Яга», значит, — процокала острыми ногтями по столу хозяйка. — И что, давно эта «Яга» у вас там поселилась и дела свои тёмные делает?

— Да, почитай, с век уже, по словам её, — развела руками царевна. — Мол, жила-то в лесу раньше, а теперь время род людской от погибели избавлять. Вот избу вёсен пять назад к большаку и привела. Там и осела, чтоб, значит, колдовство своё вершить за плату. Мне дед ещё втолковывал, чтоб не ходила в те края, коли погибели сыскать не хочу. Правда, вряд ли съела бы меня она… Меня и трогать-то брезгуют, а есть уж! Куда там!

— С век? А не брешет ли, хм? — ехидно качая головой, будто зная ответ, подпёрла Яга кулаком подбородок. — А может, приблудилась к вам ведьма, про себя рассказала, что сама хотела, наврала с три короба, а вы и верите, м?

— Это что же, не Яга она никакая, что ли?

— Да какая ж Яга, коли я — Яга?! — и развела руками. — Я такая одна на целом свете есть. Как род людской появился, так и я вместе с ним. Давно уж Яга я.

Василиса примолкла, оглядывая собеседницу пристальнее. Свет свечи являл её облик отчётливо, и совсем не казалась она настолько ста́рой. Ей по крестьянским меркам и тридцати не дашь, а впрочем… При первой встрече лицо было гладким, почти молодым, сейчас же гостья рассмотрела глубокие морщины по бокам от губ и над бровями. Нос, казалось, стал длиннее, а бородавка на нём больше.

— Что? Заметила-таки, де́вица? — цыкнула Яга и дёрнула губы в улыбке. — Была б я самозванкой, такой бы и сидела, как встретились. А так, чем ночь темнее, тем я старее. А в полночь преставлюсь и так до рассвета и буду лежать. Так что ты, де́вица, не пугайся. Спи себе, а утром встретимся.

Когда стелила, уже совсем сгорбленная была, да гостье не дала работать — отдыхать велела. Оставила в опочивальне одну, а сама в свою пошла. Пошебуршала за стенкой у потолка, поскреблась, а в полночь всё затихло, и лишь воющий ветер за окном разбавлял звон в ушах.

[1] Домовина — изба, которую строили на высоких сваях, чтобы в неё не забирались дикие звери. Сваями обычно служили пеньки деревьев, которые росли рядом, оттого напоминали лапы. Часто строилась уменьшенной копией дома, в котором жил человек. Служила местом захоронения.

3. Поминальная ночь

До са́мой зари Василиса глядела в темноту небольшого окошка и слушала, как беснуется снаружи буря. Чистая рубашка до пят ласкала истерзанную холодом кожу, толстое одеяло кутало тёплыми объятьями, да всё равно дрожала царевна как лист осенний, покуда не сморило её от усталости. По привычке лишь попыталась приподняться, когда тусклое солнце мазнуло листву, и тут же провалилась в вязкий сон опять.

Когда нашла она в себе силы раскрыть глаза полностью, давно уже зенит миновал, сменившись серым дождливым днём. Кряхтя и перебарывая ломоту в теле, девушка поднялась, выбираясь из одеяльих лап, надела лапти и спустилась в светёлку, откуда раздавался звон посуды.

Зашла и обомлела: там лёгкой походкой носилась де́вица юная, чернобровая, пышногрудая. Кожа, что молоко парное, глаза, что небо звёздное! Разве что в угольно-чёрных кудрях из-под косынки выбивалась седая прядь. Прям соро́ка-белобо́ка!

Завидев вошедшую, де́вица встала посередь комнаты, улыбнулась и радостно пожелала:

— Утро доброе тебе, Василиса! Как почивала?

Приглядевшись, царевна сглотнула и спросила:

— Яга? Ты?!

— Я! — с гордостью подбоченилась та, а затем махнула рукавом: — Давай, помогай! Покудова я молодая, надо хозяйство всё справить, а к вечеру уж будем разговорами баловаться — всё равно на улицу сегодня не пущу, серчает ветер, не хочет зиме тучи летние отдавать.

За окном, будто в ответ, ещё сильнее потемнело, нахмурилось. Раздался вой и скрежет, как когда ели к земле гнутся. По стеклу в оконце вдарило капелью, словно просом швырнул кто.

— Вон, слыхала? — хохотну́ла Яга. — Это не шуточки! Самая лютая ночь впереди, людям добрым покоя нет, так что давай, красавица, умыва́йся иди, и будем тесто месить, пироги́ печь!

Делать нечего, и гостья повиновалась. Умылась быстро, а после, привычно засучивая рукава, присоединилась к стряпанию. Глядя на то, как чернобровая управляется с хозяйством, казалось, будто вместо неё одной их с дюжину набралось — так споро и складно выстраивались пироги́ на столе. Чуть не до потолка высились да качались.

— Это куда ж столько? — ахнула Василиса, когда поняла, что рук не хватает до вершины горки добраться.

— Угощение это! — ответила вспотевшая Яга. — Поминальная ночь. Всех покойничков уважить надо, кому родичи гостинцев принести пожалели, аль не смогли. Давай-давай, де́вица, до сумерек управиться надо! — и дальше в печь полезла за новыми.

Как солнце се́ло, Василиса вновь обернулась на стол с пирогами. Глядь, а нету их уже — пустая скатерть, будто и не было ничего!

— Вот таперича и отдохнуть можно, — смахнула пот со лба женщина, отбрасывая седую прядь. — Садись, царевна, вече́рять будем.

— Дак чем вече́рять, коли всё, что настряпали, всё пропало?

— А скатерть-самобранка на что? Мы-то жи́вы ещё! — усмехнулась Яга, встряхнула ту, что на столе лежала, и вмиг появились там и каша, и кисель, и рыба с мясом, и даже лебедь запечённый.

— Неужто колдовство это? — ахнула царевна, а хозяйка, гордо подбоченясь, кивнула и пригласила за стол.

Признаться, так вкусно и сытно не кушала Василиса даже за столом царским. Да пусть и там лебедей давали, да те больше перьями белыми хороши были, а на вкус, что солому жевать. Зато здесь дичь будто сама на тарелку прыгнула и поворачивалась в печи́, чтобы со всех сторон подрумяниться и вкусною быть.

Наевшись, сели они, на стенки избы откинувшись, взяли по чашке душистой и примолкли. Спокойно было, и свеча фитилём мерцает, не чадит, а будто подмигивает лениво, по-кошачьи.

— Ноги гудят, — с теплотой сказала Василиса. — Да не как опосля пути, а привычно — по-домашнему. Я так, деду Тихону когда стряпала, уставала. А вечером садилася, как ест смотрела и радовалась. Жалко его было, совсем слепенький, не видел, какой жабий облик у меня, вот и приветил. А мне и хорошо ему стряпать. Всё ж приятнее, когда кому-то сделал, а он радуется.

— Угостила ты Тихона сегодня, девонька, угостила, — покивала Яга. — Сама пирог ему спекла, сама и отправила, уж я проследила, так что знай — сыт батюшка твой.

— Да не батюшка он мне, — с грустью пробормотала Василиса. — Мой-то батюшка до сих пор живой в селе поля пашет, на балалайке играет. Знать меня не знает и не хочет знать…

— Ну и какой он батюшка тогда?! — перебила женщина. — Пустое, а не батюшка! А дед твой Тихон тебе роднее крови, потому как сердцем тебя признал, а не словами.

В груди потеплело, и девушка благодарно улыбнулась, положив ладонь на ворот рубашки.

— Спасибо тебе. От сердца спасибо. И что приветила, и что ночевать впустила, и что от души накормила-напоила. И за то, что сло́ва доброго не пожалела. Спасибо тебе, Яга. И вовсе не страшная ты. Теперь-то я вижу. А что сказывают, так люд вообще сказывать любит…

— Уж любит! — согласно усмехнулась та. — Да, впрочем, частью-то правду говорят. Не все от меня живыми уходят, да тут уж не от меня зависит дело, а от того, кто пришёл. А потом бывает, отправится кто-то ко мне со злым умыслом, не воротится, а про меня сказывают опять новое, что извела душу че́стную.

— А про меня что сказывают? — внезапно спросила Василиса, а затем потупилась, но всё же продолжила: — Ты говорила, мол, царство гудит, что душа у меня чёрная и что Иванушку проклясть хотела.

— Ох, много слыхала я! — отозвалась Яга, сжав рукой кружку со сбитнем, а на коже уже проступили первые пятна старости. — Людям же ж только волю дай — уж они набают! С горочкой! — устроилась поудобнее, с царапающим шуршанием передвинув ногу по полу. — Слыхала, мол, лягушкой ты была. Что царевич тебя в болоте нашёл, а ты на него приворот наслала, де́вицей прикинулась, вот он и женился на лягушке самой настоящей.

— Да неужто?!

— А что, не так было? — в шутку спросила Яга, но гостья не услышала подвоха и возразила:

— Нет! Никогда я лягушкой не была! Это потом уже царь-батюшка меня так решил называть в награду за рукоделие моё, а так-то я всю жизнь Жабою звалась. Только вот обличье у меня одно — это. И перекидываться зверем я не умею. Умела бы — давно б упрыгала в болото, где мне и место!..

И всхлипнула, прикрывая лицо ладонью. Видя это, Яга охнула и отвела её руку:

— Ну чего ты, красавица? Не место тебе в болоте, тоже удумала! В болоте болотник сидит, комары да гады, а ты — дитя человечье, пусть и с лица не такая.

— А ты что же, совсем не брезгуешь мною? — спросила Василиса, глядя на свою уродливую руку в крючковатых пальцах.

— А ты мною? — усмехнулась Яга.

— Нет.

— Вот и я — нет.

За окном бесновался ветер. Выл в щелях, стукал ставнями, царапал летящими сучками и мечущимися ветвями. «Хорошо, что я не дома», — подумала царевна, вспоминая, как в Поминальную ночь в избе гасли свечи, а матушка ложилась на лавку лицом к стене и молчала. Сейчас было спокойнее. И уж точно лучше, чем ежели в лесу ночевать!

— Яга?

— Чего тебе, царевна?

— А ты тоже колдовством владеешь?

— Ну, владею, — женщина внимательно смерила взглядом де́вицу. — А что?

— А можешь ты… Снять моё проклятье? — с надеждой спросила Василиса.

Яга вздохнула. Тягостно, с досадой:

— Не могу. Не в моих силах это. А вот с доро́гой к Кощею помочь могу. Только вот не бесплатно. Ты прости уж, чары без платы сами цену назначают, да больно высока может оказаться, цена-то.

Василиса с сожалением оглядела поизносившийся сарафан и развела руками:

— Нечем платить мне, хозяйка. Всё, что было ценного — бусы царские. И те я самозванке отдала за шкурку лягушачью. А больше нету у меня ничего. Ни злата, ни драгоценностей.

— Да на что мне злато твоё с драгоценностями? — отмахнулась Яга. — Того добра у меня и само́й сколько хочешь! Другое от тебя хочу. Услугу окажи мне, царевна. Да только подумай сперва, хватит ли духу у тебя, потому как услуга непростая — много сил на неё потребуется.

Василиса сжала кулаки и глянула в уже потихоньку затягивающиеся пеленой тёмные колдовские глаза.

— Вели, что делать надо. Коли смогу — сделаю! И не за помощь, а за то, что уже ты сделала. За веру твою да за доброе слово.

— Ох, горяча ты, Царевна-Лягушка, как петушок, что про печь да суп не слыхал, кабы не пожалела. Но уговор и есть — уговор. Ты мне услугу — я тебе путь в Кощеево царство. А что делать надо, слушай.

Склонилась и зашептала:

— Поди сегодня до полуночи в опочивальню мою. Там лавку увидишь. На неё ложись, глаза́ закрой и лежи так до утра. Как голос услышишь — не пугайся. То Смерть придёт, меня искать будет. Но ты молчи, не шелохнись, глаз не раскрывай. Только слово скажешь аль посмотришь — заберёт тебя! А коли молчать до рассвета сможешь, то и уйдёт она. А с рассветом и я вернусь, тогда и рассчитаемся.

Примолкла Василиса, остолбенела. Передёрнула плечами, чувствуя, как захолодило мокрым между лопатками. Но, сглотнув, всё же спросила:

— А тебе-то толк какой, а, Яга?

— А ты сама-то подумай, — грустно усмехнулась старуха. — Я-то — нечисть, а сегодня самая нечистивая ночь. Веселятся, пьют, гуляют. А я же ночей и не вижу совсем. Хочется мне, Василиса, на ступе полетать, ветры погонять, с заморским Паном помиловаться, ежели сдюжит. А не сдюжит, я себе из богатырей возьму да до утра кататься буду. Столько лет уж без меня кудесничают, пора бы и мне показаться. Да только вот, ежели пуста лавка окажется, когда Смерть придёт, мор начнётся. И скотина поляжет, и народ честно́й и не очень. Вот и не получается у меня отлучиться.

Раздался звон, и девушка вскрикнула. Чашка, что до того застыла в одеревеневших пальцах, выскользнула, забытая, и рассыпалась по полу острыми черепками, а остатки сбитня в неверном свете свечи казались на деревянном полу разли́той кровью. Василиса бросилась собирать и пока собирала — думала, а как вылезла из-под стола, сказала:

— Согласна я, Яга. Страшно мне, сил нету! Да всё равно согласна. Я-то и к Кощею иду, не знаючи, вернусь ли? А и так жить привыкла, что сегодня живая, а завтра снова меня в лес погонят собаками, напорюсь на берлогу аль яму волчью и сгину. Так что пойду к тебе сегодня и лежать буду. А ты уж лети. Ты-то, я вижу, не без дела тут в чаще сиживаешь, дело своё важное делаешь. Вот и я помогу, — и, чуть помолчав, смущённо попросила: — Ты мне только дай платочек с узорами вышитыми, буду его руками под одеялом перебирать, когда совсем боязно станет. Мне в детстве такой купчиха проезжая подарила. Покуда мальчишки не изорвали, теребила его, как совсем худо было, и помогало.

Платочек Яга ей дала. С тесьмой по краю, чтоб пошире да пообъёмней было. И в горницу проводила до самой опочивальни. Когда поднималась, совсем кряхтела, дряхлая — близилась полночь. Как Яга на гулянья полетит, Василиса даже представить не могла, но сердце чуяло, что едва место её займёт — выпрямится старушка, свистнет по-разбойничьи, и от ветра деревья лягут!

— Батюшки-светлы! — охнула царевна, едва дверь в опочивальню отворились. Прижала ладони ко рту, с зажатым в одной платком, и заскулила. — Домовина!

Опочивальня крохотной оказалась, и будто не здесь она, а во сне — свеча в руках перед дверью жёлтым светит, а внутри — серым, тусклым, как в старом зеркале. И пахнет сиренью, да с душком притаившимся.

— Не передумала, де́вица? — настороженно прошамкала старуха за спиной.

Как же хотелось крикнуть: «Да! Передумала!» — но промолчала Василиса. Сколько при ней слово ей данное нарушали — не сосчитать! И матушка не сечь обещала, и мальчишки соседские клялись, что не укусит, и соседка Прасковья молока дать собиралась, ежели мамка выгонит в ночь опять.

И Иванушка обещал. Что в го́ре и в радости…

— Не передумала, Яга. Я слово своё держу. И ты, главное, своё держи, а уж я не подведу.

За спиной раздался тихий благодарный вздох, и чем-то лёгоньким погладило по спине, будто не рука уже, а ветка зимняя. Полночь почти наступила.

Оборачиваться Василиса не стала. Сжала платочек в руках, сглотнула и залезла в опочивальню. Пригнулась, чтобы головой не удариться, и принялась укладываться на узкую высокую лавку. Ногами на восток. А как улеглась, поняла, что нос почти касается досок сверху. «Ах вот почему приговаривают-то, что в потолок врос» — зябко пробежалась по краю сознания мысль и истаяла, оставив пустоту ожидания.

Дверь закрылась, серая свеча дрогнула и начала тускнеть. Тоненькое покрывальце никак не грело, и чем дальше, тем холоднее царевне становилось. С улицы выло, стона́ло, зябко в щели задува́ло. И царапало по стенам, как когда ветви в терем стучатся, да всё равно жутко.

Едва наступила полночь, потухла свеча. Серый потолок сменился тьмой кромешной, и даже ветер притих снаружи, казалось, испугавшись. Василиса сжала платочек, понимая, что чуть было не дёрнула руку ко рту, чтобы закрыть и не дать вырваться всхлипу. Но не поддалась, запрещая себе шевелиться.

В стену поскреблось. Тихо сначала, будто на пробу. Вроде и ветка опять, да как-то не так оно было — странно, будто по-живому. Зато потом ещё раз, уже настойчивее. И заскули́ло.

«Волки! — поняла Василиса. — Волки добычу учуяли и домовину когтями дерут, добраться хотят!»

За стеной заскребло сильнее, а потом и с другой стороны. Где-то взвыло, где-то тявкнуло, и снова: ш-ш-ш-ш-шорх, ш-ш-ш-ш-шорх! Скр-р-р-рп! И рядом над ухом прямо, будто дышит зверь, чует, хочет, да добраться не может.

«Ну, хоть не псы», — силясь сделать это потише, вздохнула царевна, чувствуя, как по вискам потекло, а челюсть начало сводить — так сжима́ла, чтоб не стучать зубами.

Дунул ветер, а вслед за ним завыли серые, зажаловались, морды к небу, как водится, вскинули и на помощь зовут кого-то. А затем стихло всё, будто не было, даже ветер замолк, и лишь сердце живое стучит, о рёбра бьётся, в ушах бухает, просит сжалиться и бежать из домови́ны Яго́вской. Да некуда уж бежать, поздно — от ног раздались шаги.

Тихо-тихо: топ, топ. Не то в сапогах кто-то, не то лапой с когтями по дереву. Раз шаг, два шаг, три. А потом назад. И снова всё ближе. Будто бродит кто-то рядом в темноте, ищет.

Сжала Василиса платок так, что аж пальцы занемели, но лежала, крепилась, слёзы глотала, но даже не всхлипнула.

— яга… — едва слышно, как за стенкой шепчут, раздалось рядом. — яга…

И снова шаги.

— яга… ты здесь, яга?

А после тишина кромешная. Да только чувство такое, что кто-то склонился над лицом и глядит перед собой, рассматривает глазами слепыми, будто знает, кто перед ним.

— отзовись, де́вица. кто ты? как имя твоё?

Не поддалась царевна — закаменела, словно и впрямь околела, и даже дышать боялась, а голос настаивал серым шёпотом:

— отзовись, де́вица, отзовись красавица. как имя твоё? скажи, а я тебе подарков дам. и злата, и каменьев драгоценных.

И шаги в тишине опять: туда, сюда, туда, сюда.

— а хочешь? жениха найду тебе? доброго, красивого, верного. а, василиса? назови мне своё имя, василиса.

Но сердце девичье держалось, пусть и билось пичужкой в груди.

Шаги ещё походили, побродили, а потом затихли с укором:

— обманула тебя яга, василиса. обманула и сбежала. тебя на своё место подложила. а ты и поверила? слово держишь, глупая. а тебя вокруг пальца обвели и бросили. и теперь ты навсегда здесь останешься в наказание за добросердечие и доверчивость.

Зубы сжались, ногти больно впились в ладони даже через платочек, а рядом увещевало:

— назови мне имя своё, василиса. скажи имя, и отпущу тебя. скажи сейчас или не будет тебе шанса боле.

Чувствуя, что горло свело от ужаса, девушка поняла, что не выдержит, не в силах она. И чтобы не кричать, зажмурилась сильнее и стала пёсьи морды представлять, что снились ей почти каждую ночь с тех пор, как видела она расправу над заговорщиком.

Так-то травили собаками её часто, чтоб не подходила близко к людям добрым, да кусать не позволяли — жалели. А тогда, на сеновале, она пряталась и в щели видела, как рвали живого человека на части. Тогда-то и стали ей псы во снах приходить. И сейчас она погрузилась в привычное виде́ние, представляла, как саму её рвёт, клыками щёлкает, слюной кровавой брызжет. И стало легча́ть, будто глаз тяжёлый отвёл взгляд, повеселел и усмехается.

— храбрая ты де́вица, василиса, — прошептал голос. — храбрая и верная. награжу́ тебя за это.

И вдруг в тишине ледяным по волосам провело что-то. А дальше что было — неведомо уже, потому как царевна задеревенела и пала в небытие.

4. Волшебный клубок

Едва заря затеплилась — дохнуло в лицо ветерком душистым, погладило ароматом печи растопленной, а в уши шепнуло птичьей песенкой ранней. Грудь сама собой воздухом наполнилась, а следом и Мысль проснулась живая.

Василиса охнула, распахнула глаза и резко се́ла. С груди упало одеяло, перина промялась, а спинка кровати заскрипела. Окошко в светлую просторную опочивальню было раскрыто, и за ним золотило нарядные стволы берёз рассветное солнышко.

Царевна огляделась, потирая глаза. Рушнички висят, короба́ да сундуки богатые стоя́т, шкура медвежья один накрывает, да видно, что сбросили, будто шубу шили, но отложили работу. Уютно, по-обжитому так.

На подоконник спрыгнула сорока-белобока, одним глазом глянула, вторым на де́вицу стрельнула, застрекотала-защёлкала и улетела.

— Василиса! — раздалось детское снизу. — Василисушка, спускайся! Сама без тебя самовар не поставлю — силушек не хватает!

Тут-то и поняла царевна, что кончилась ночь, а Яга сдержала слово. Подскочила с кровати, засмеялась, себя ощупывать стала да радоваться, будто даже рожа жабья не противна, а счастье иметь такую. Подняла юбку и бросилась на голос, прочь из опочивальни.

А в светёлке уж пахло хлебом да утром праздничным.

— Яга! Ты вернулась!!! — крикнула она, влетев в комнату.

— Конечно, вернулась! — бросилась ей навстречу чернявая девочка — совсем ещё крошка, годков пять всего. И только прядь седая и выдавала в ней давешнюю подругу. — Куда б я слово своё нарушила? Негоже это — слова́ попусту ронять, тогда они силу колдовскую теряют. А ты что же? Справилась?

Василиса радостно закивала, будто сама себе не верила:

— Справилась! Боги видят, как трудно было, да не сдалась я! Слово своё сдержала!

И поймала ласковый ответный взгляд:

— Вот потому-то и приветила я тебя. Знала, кого в дом зову, и не ошиблась.

Но тут Яга замерла, вглядываясь в лицо гостьи. Протянула ручки, прося склониться ниже, и зашевелила что-то на голове, неловкими пальчиками натягивая пряди.

— Повезло тебе, — наконец выдохнула она. — Смерть тебя отметила. Такую метку не всяк заслужить может. Большая честь тебе оказана!

Василиса выпрямилась, с недоумением глядя на девочку, а та ткнула в стену, где за завесью зеркало стояло. Подошла к нему царевна, ткань откинула и обомлела. В волосах, с темечка, да как к виску левому поближе, прядь белее снега. Будто чужую заместо своей поставили — так смотрелась она посередь других, русых.

Подошла Яга, подбоченясь, сдула такую же у себя и, по-доброму усмехнувшись, махнула рукой:

— Давай, красавица, работа не ждёт! Сейчас позавтракаем скоренько, и за дела. Поминальная ночь минула, так что время избу к зиме готовить. Поможешь же?

— Конечно!

— Ну вот и славно! Хватай самовар, поставим, перекусим и пойдём на реку за водой. Небо ясное — самое время порядки наводить!

К закату, как закончили с хозяйством, сели за стол вече́рять.

— Спасибо тебе, Василиса, — сказала Яга. — За слово верное, за сердце открытое. Ты мне услугу оказала, теперь мой черёд. Завтра утром вставай с рассветом. Я тебе путь укажу, как до Кощея добраться, — и подняла палец. — Но сейчас предупредить хочу: непросто будет. Проклятье снимешь, да цена — супружество твоё. Так что подумай, де́вица, готова ли? Отказаться от Иванушки своего и заново всё начать.

— Заново? — нахмурилась царевна. — Так ежели без проклятья, может, заново и не придётся? Вдруг я красою буду? Ворочусь к нему, он и влюбится? Как обещал… — сглотнула, вспомнив пир после венчания, когда супруг, дыша хмелем, распекал её за то, что видом своим позорит перед братьями. — Боги же ж не зря ко мне стрелу направили, так и я не отступлюсь. Как велено сделаю. Только проклятье сниму и ворочусь. Негоже мужа обликом гневить, он не виноват, что ему такая досталась…

И понурилась, а женщина напротив вздохнула и махнула рукой:

— Ну, как знаешь. Совет только ещё дам тебе, Василиса, понравилась ты мне.

— Какой?

— Сердце слушай больше. Своё сердце. Через него боги волю свою направляют, — и в сторону добавила: — А не через стрелы… Тоже мне, лучник!

На том и порешили. Разбрелись по опочивальням да и затихли. И спала Василиса спокойно, как дома.

***

Утром дала Яга царевне в дорогу узелок с припасами. Небольшой, зато горячий ещё — с пирогом. Сарафан подранный сменить заставила. Царский подарок в сундук отправился, а вместо него — попроще, зато тёплый и целый, цвета вишни. Полушубок подпоясали, сапожки почистили. Даже волосы короткие расчесали и тщательно под косынку упрятали, чтоб не выбивались. А сверху — пушистый пуховый платок, и никакая стужа не доберётся!

— Ну вот, красавица, — улыбнулась девочка. — Теперь в путь-дорогу готова. Не то что до этого, теперь не пропадёшь!

— А далече идти-то? — спросила Василиса. — Сколько вёрст-то?

Яга усмехнулась и, уперев крохотные ручки в боки, искоса посмотрела снизу вверх и сказала:

— Тыщи полторы[1], не меньше! Через горы, чащобы, болота и топи.

— Да это ж я и до лета не дойду! — ахнула царевна. — Да и не то что до лета, а вообще не дойду! Я и представить-то себе такое не представлю, а как оно ножками-то?!

— Ты — дойдёшь, — припечатала Яга. — И в этом я тебе помогу. Ступай за мной.

И поманила прочь от терема в чащу лесную на север.

Шли они недолго: миновали берёзки, прошагали ельник, а как в самую глушь непроглядную зашли, там-то Яга и остановилась. Обернулась и протянула сложенные ладошки с подарком внутри:

— Держи, красавица. Да крепче, не упусти.

В девичьи рябые руки что-то мягко пушисто ткнулось. Из плотно сжатых пальцев мотнулось, будто хвостик мышиный светленький, но, приглядевшись, Василиса поняла, что это нитка простая, что как живая мечется, на волю просится.

— Что это?

— Это клубочек волшебный. Как пустишь его — побежит по своему пути по навьим тропам. Ступай за ним и ничего не бойся. Но только не сходи с тропы, покуда не приведёт тебя! А коли устанешь и перекусить захочешь, скажи: «Клубочек-клубочек, идти нету мо́чи! Постой, не крутись, чтобы после найтись!»

— И он послушается?

Яга кивнула:

— Послушается, — а после подняла пальчик и наставительно сказала: — И запомни ещё вот что, Василиса. Тропой той провести он тебя всего раз сможет, а после в Навь уйдёт. Но ежели ты передумать решишь и назад воротиться, сделать это нужно до того, как он размотается совсем. Тогда скажи ему: «Клубочек-клубочек, сжалься, дружочек! Ты путь показал, так вернись, где упал!» И тогда он поведёт тебя назад тем же путём.

— А если не передумаю? — спросила царевна, теребя узелок в руках.

— А тут уж всё, красавица. Дальше сама будешь. Не смогу я оттуда тебя увести, нет у меня там силы. Там — чужое царство, не моё.

Обнявшись, они простились, и Василиса, решительно вздохнув, бросила клубок оземь. Тот запрыгал, закатался круго́м, а затем как стрельнул концом нити в землю, будто зерно проросшее, и сам подпрыгивая помчался вперёд, а перед ним расступалась тропа чудна́я, будто и нет её, а будто и несколько сразу!

Поняв, что клубочек убегает, Василиса поспеши́ла следом, а как нагнала — обернулась, чтобы махнуть Яге. Да за спиной уж пусто было, и лишь виднелась светлая нить, тянущаяся из колючих зарослей.

Сколько идти, не знала, но шла без устали. Был ли день, была ли ночь — неясно. То лес кругом вставал, то вдруг сразу поле широкое, а после уж не небо над головой, а пещера и стены с каменьями сверкают в полумраке. И если бы не нить светлая под ногами, потерялась бы Василиса.

Как ноги подламываться начали сильней обычного, позвала царевна клубочек стишком, как Яга научила. Тот вернулся, под сапожки подкатился, а затем круг небольшой навертел, а посередь него пенёк вырос, под ним и затих волшебный проводник в ожидании.

Села путница и огляделась. Вокруг туман, над головой ветки серы иглами в разные стороны тычут, и слышится что-то, будто плюхает неподалёку. Да негромко — так, словно пузыри в болоте лопаются.

Достала Василиса пирог и стала обедать. А покуда обедала, туман редел, показывая чёрные голые стволы всё дальше и дальше. И вот уже видно, откуда плюхает, и трясина обманчиво гладью водной испить зовёт. Да всяк знает, что погибель в таких водах таится, и лучше уж жаждою мучиться, чем поддаться и ступить на неверный берег.

И вдруг откуда-то издали — смех девичий. Замерла царевна, насторожилась, а оно опять хохочет. И всё ближе, и всё звонче, и голос уж не один, а много их. Глядь, а из-за деревьев девы простоволосые выглядывают. Распустёхи все, словно кос и не плели никогда да и не знают, что надобно. Пальцами тычут, ухмыляются, перешёптываются.

— Эй, красавица, дай пирожка! — задорно попросила ближняя, а остальные будто эхом: «Дай пирожка!», «Дай пирожка!»…

— Вам Яга вчерась дала уже! — подобравшись, ответила побледневшая Василиса, думая, бежать ли, или уже поздно.

Глянула под ноги, а там клубочек лежит, рядом с кругом, что сам же начертил, чуть покатывается, да спокойно пока. Стало чуть увереннее на душе, и царевна взмахнула кулаком:

— Уходите, окаянные, не пойду я с вами! Я — женщина замужняя уж, неча мне с вами делать!

В ответ раздался дружный смех:

— Да какая ж замужняя, коли в девках всё ходишь?

— Косу остригла, а девья слава всё нетронута!

— Так коли замужняя, что ж ты нас-то видишь? — не унимались мавки, подбираясь всё ближе.

Василиса сжала зубы, но ответила твёрдо:

— И замужняя! Нас с царевичем сам царь-батюшка венчал!

Но безобразницы лишь потешались:

— А колечко твоё где, царевишна? Зажалил подарить царевич твой? Что ж это за муж такой, что до сих пор в девках ходишь? А может, негожа ты ему, вот и бросил тебя?

В носу защипало, и девушка потупилась, до побеле́вших костяшек сжима́я подол сарафана. Мавки, почуяв слабину, застарались пуще прежнего:

— Как есть — негожа! Побрезговал царевич тобою, не лю́ба ты ему такая! Бросил он тебя, как есть бросил!

Царевна не выдержала и подскочила, едва не уронив узелок с припасами.

— А ну прочь, окаянные! Не сёстры вы мне! Не пойду я с вами!

Но почему-то на душе тоскливо стало, что аж выть хочется. Правы они, оттого и больно, что терпеть нет мо́чи.

И будто поняв, что в душе её происходит, мавки потешаться перестали, погрустнели и голосами стали мыслям её подпевать:

— А с кем же?

— С кем?

— С кем?

— С кем, коли не с нами? С такими же.

И одна, та, что ближе всех была, вышла на крохотную полянку. Стала почти у самого круга и поглядела на Василису так, что аж похолодело внутри всё.

— Сестрица ты наша, — без смеха с сочувствием сказала мавка. — Ты хоть и признать не хочешь, а так и есть. Де́вица ты незамужняя, женихом брошенная, без стыда опозоренная. Ступай с нами, сестрица. С нами не будет уж боли, а мы тебя и такую приветим. Для нас ты лю́ба такая. А как с нами в ряд станешь, так и проклятье твоё упадёт — будешь де́вицей-красавицей, жениха любого себе зазовёшь, захоти только. И будет он с тобою навечно.

Примолкла царевна, задумалась. Да и не то чтобы хотела она жениха себе нового, ей и Иванушка по сердцу был, как богами велено. Всё ж царевич, да и лицом красив, в плечах широк, в кулаке обе ладошки её поместятся. Да как проклятье снимется подумалось. Представила себя пригожею, румяною, белокожую. С мавками свободными в хороводе. С косою до пояса, как до свадьбы была, да только распутно распущенной, чтоб всяк любовался. А ведь мавки тоже ж брошенные. Каждая по-своему обижена, и не виноваты они, что теперь нечистью сделались — то всё вина на тех, кто девиц губит без совести, а они-то уж ничего исправить не могут…

— Не пойду, — сказала Василиса, заглядывая в мавкины туманные глаза. — Не пойду я, сестрица. Я-то живая ещё, не съела меня обида. Ещё всё исправить могу и жизнь прожить как надо. Так что пойду дальше по навьим тропам я и сделаю так, как задумала. А за вас помолюсь, чтоб боль унять вашу. Не своей волей вы народ гу́бите, не за свой грех отвечаете. И не мне судить вас, де́вицы. Так что простите меня, что осерчала сперва. Испугалась я, да зла не держу.

Взгляд напротив смягчился, мавка села наземь, а рядом с ней ещё несколько пристроились.

— Спасибо тебе, сестрица, за слово доброе. Иди себе доро́гою своей, и пусть хоть у тебя всё сложится. А чтоб сложилось, мы тебе споём. Как будет грусть одолевать, так вспомни песню нашу. Иди на болото любое да запевай, а мы придём и утешим.

И запели. Звучно, тягуче, переливчато. И вроде тихо, а вроде и внутри колеблется всё, как ежели земля под копытами стада трясётся. Закружились клочья тумана вокруг ветвей, захолодило тёплым ветром по шее, коснулось влажным облаком руки под рукавом, словно погладило, и на глазах капельки — не то туман собрался, не то из души песня что-то острое вынула и на волю выпустила, чтоб утекло восвояси по щекам вниз.

Уходила Василиса с теплом на сердце. Поклонилась, поблагодарила, а как повернулась — поняла, что не страшно, не потянут назад, и оттого опять слёзы капнули. Снимет проклятье, вернётся в терем царский и обязательно сготовит угощений побольше, чтоб в Поминальную ночь к болотам отнести! Знает ведь теперь, как оно. Могла бы рядом стоять, да повезло, дали боги шанс. А такими подарками не бросаются.

— Я обязательно дойду! — поправляя полушубок, сжала зубы путница.

Изо рта вырывались всё более густые клубы пара, а под ногами всё чаще похрустывал лёд. Скоро уже.

— Обязательно дойду! И не струшу! Ни за что! Всё спрошу с Кощея окаянного!

И ногтями в ладони впивалась.

***

Как вечере́ть стало — не сразу заметила. Так-то тропы навьи все разные были: то день ясный, то темень кромешная, а тут идёшь и почему-то знаешь, что солнце уже коснулось лесной чащи брюхом и скоро будет спать укладываться. И само́й тоже зевать хочется, склонить голову к траве, укутаться и неге поддаться.

Думала Василиса уж окликнуть клубочек, глядь — а того совсем мало осталось, с ноготок, и первые петли лохмами распушились, того и гляди на нет сойдут. В груди ёкнуло, прижала она исхудавший узелок к груди, сглотнула, челюсти сжала и всмотрелась в неясный горизонт. А там уж всё виднее встаёт чёрный горный излом, а за ним будто река Смородина пламенем до неба достала и спо́лохами огненными облака закатные расцветила.

«Если вертаться, то сейчас!» — поняла царевна. Замерла на полшага, поёжилась. Клубочек, словно отозвавшись, покатился тише, будто давал шанс одуматься и повернуть к Яге назад. И может, и хотелось — оробела царевна, видя всё ближе на фоне гор высокие пики замка. Да нельзя останавливаться, иначе весь путь пройден зря.

Зашуршали под ногой мёрзлые травы, покатились мелкие стылые камешки, дохнуло в лицо морозным ветром. Плавно приподнялся клубочек, последнюю петлю наземь положил, вильнул хвостом, будто прощаясь, и растаял в воздухе.

Пришла.

А впереди и впрямь за́мок высится на фоне гор — чернее чёрного. Вокруг лес голыми ветвями корячится, а над самой высокой башней вороньё кружится. От этого вида даже го́ры показались синими, спокойными, безопасными по сравнению с Кощеевым домом, а поле, раскинувшееся от ног — пушистым одеялом. Разве что иней на травинках всё смелее оседал, и вдали уж белым всё казалось, подгоняя с мороза куда-нибудь под крышу. А всё равно не хотелось идти — страшно.

Вздохнула Василиса, зябко поёжилась, проводив взглядом заиндевелое белое облачко, что из груди вырвалось, да и пошла вперёд. Ночь уж скоро, а в темноте как найти, коли не видно ничего? Так и отправилась, с опаской смотря на гаснущий закат, что ещё подсвечивал ды́мку у гор, давая видеть замок.

Шла долго, пока заря совсем не потухла. Чёрные стены всё сильнее нависали, серебрясь по углам морозными искорками. В окнах то мелькал приветливый свет, то зелёное могильное зарево мерцало — цветом, как огоньки болотные. А башенок с острыми шпилями сколько! В каждую по мавке посадить — все горы бы пели!

Тропу, что расширилась к за́мку, окружили деревья, поймали первые звёзды в сеть ветвей, а понизу пополз болотный туман, что ноги закрывает и не даёт смотреть, куда ступаешь.

И вдруг — фонарь справа! Полыхнул изумрудом и затеплился, будто гнилушка, да не тускло, а так, что и туман подхватил, разнося сияние клуба́ми. Василиса повернулась к нему и увидела человеческий череп на жерди, а из его глазниц колдовской свет. Едва отшатнулась влево — и там такой же вспыхнул. А после впереди ещё и ещё, поднимаясь по петляющей меж корней дороге, и так до самого крыльца.

Вороньё забеспокоилось, закаркало, заметалось, хлопая крыльями. И колдовской могильный свет ещё ярче загорелся в ближнем окне.

— Заметил, — дрожащим голосом выдохнула царевна, понимая, что всё — нет пути назад.

И, сцепив зубы и взяв в пальцы Яго́вский платочек с тесьмой по краю, скорым шагом направилась к крыльцу. Не дрогнет рука, не собьётся. В своём праве Василиса пришла, и не даст никому её право отобрать.

Споткнулась на ступени крыльца, поправила полушубок, отбросила выбившийся локон с лица, заправила под косынку. Занесла кулак, лишь на секунду зажмурилась, чувствуя, как по ледяным щекам течёт обжигающее из глаз, и стукнула, что аж костяшки заныли.

— Отворяй, Кощей! Спрашивать с тебя буду!

В тишине каркнул во́рон. А за дверью раздались шаркающие медленные шаги.

[1] Примерно 1600 километров.

5. Чёрный замок

Часть вторая: Кощеево царство

Внутри всё захолодело. Что было дальше, и не помнила бы, да после во снах приходила картина — так вре́залась в память.

Шарк, шарк, шарк. Потом: хр-р-р-рш-ш-ш-ш. Короткий цокот с той стороны, как если кто-то неловко ручку нащупать пытается, а следом медленный заунывный скрип, и дверь поехала внутрь. В лицо будто плеснули что-то — таким холодом повеяло из, казалось бы, жилого дома.

Василиса вскинула ру́ки от неожиданности и обомлела. Перед ней стоял, чуть покачиваясь и держа такой же череп-фонарь, мо́лодец добрый. Высокий, кафтан богатый, сапоги на вид новые, да в левом рукаве словно пусто. И смотрит так, будто нет её, а дверь забавы ради пришёл открыть.

Не успела и сло́ва сказать, как мо́лодец ступил шаг назад, посторонился и той рукой, что держала фонарь, указал вовнутрь, приглашая.

Может, и хотелось бы отказаться, да поздно, и, зажав платочек заиндевевшими от мороза руками, она вошла в замок. Огляделась, выпустила клуб пара из груди и двинулась за мо́лодцем. Брела и себя убеждала, что с холода ноябрьского дрожит, а не от страха.

Внутри, под высокими и тёмными, словно пещерные своды, потолками, висели причудливые светильники и рассеивали болотное сверканье, давая разглядеть, как Кощей поживает в царстве своём. И поглядеть было на что! Убранство богатое, всюду серебро и злато, по чёрным стенам выложены картины драгоценными каменьями, под ногами гранит искрится, а по сторонам горный хрусталь аж до пояса высится друзами, будто сам из пола вырос. И на гранях — иней, что сразу видно, насколько тут холоднее, чем на дворе морозном. Успевай только пар выдыхать и руки в рукава прятать, пока ломить не начало.

И всё бы не так страшно, да челядь сбредалась к запоздалой гостье, и все как на подбор — бледные, что рыбье брюхо, и молчат, будто и не дышат вовсе.

«Кабы не заложные[1]…» — сглотнула Василиса, стуча зубами и стараясь не оглядываться на бредущих следом молчунов. Тот, что отворил дверь, единственный неспешно шаркал впереди, указывая дорогу через длинный коридор к широкой высокой лестнице. А рукав-то и впрямь пустой — качается, от сквозняка плюснет. Царевна скосила взгляд назад, а у других тоже: то костыль вместо ноги, то одёжа висит, словно нету под ней куска, то глазница чёрная запавшая. И смотрят так, будто не мил им свет белый. Да и как мил-то будет? В Кощеевом-то царстве да под его началом?

Всякие слухи про Кощея ходили. И что девок ворует, и что без вины душу сгубить может одним взглядом, и что мор на целые царства насылает. Что могучий воин он, и что убить его нельзя, даже если по частям разрубить. А обликом Кощей страшней всех покойников, потому как скелет голый, да не мёртвым лежит, а злую волю по земле несёт. Слыхала царевна и что в облике старца он представляется часто. Такого, что увидишь раз и сам себе глаза выдавить от страху захочешь, такая злоба с него сочится. А ещё поговаривали, что во́роном чёрным обернуться может, да взор выдаёт, сияющий могильным светом.

Представила это всё царевна, и так захотелось, чтобы вместо скелета и старца во́рон её встретил! Уж во́рона-то опасаться меньше всего надо! Да как с птицею разговаривать? Так что всё одно бояться придётся.

Молчаливая челядь рядом будто ещё больше страху нагнать хотела, так надвигалась сзади и не мигая глядела в затылок, покрытый пуховой косынкой, аж голову спрятать хочется. Василиса поправила полушубок, понимая, что дрожит вся ещё сильнее. До чего же холодно здесь!

Чего народу Кощеевому надо, так понять и не сумела, но едва ступила на лестницу, как большая часть отстала — только передний мо́лодец так же шаркал, остальные внизу выстроились и головы задрали. Видать, стерегут, чтоб не сбежала.

«Зато хоть с лица не смеются и не чураются», — подумала она, настраиваясь на боевой лад, чтоб не трусить. И пора — у верхней ступени ратные стояли, а между ними высоченные двери. Тяжёлые, в узорах, полностью зла́том покрытые. Поджидает Кощей, знает, что пришла к нему в руки сама. Примет ли? Поможет ли? Отпустит ли потом?

Покуда поднималась, дыханье совсем сбилось, рябые щёки защипало, запекло, да теплее не стало — только пар изо рта всё гуще валит, словно с ним выходят последние живительные силы. Утёрла нос, чтоб не текло, сделала три последних шага и стала на пороге. Распрямилась, платочек в рукав спрятала, косынку поправила и стиснула зубы, чтоб не стучали так громко, а пар изо рта осел инеем на позолоте.

Отворялись двери в кромешную тьму с рокочущим скрипом, что аж пол под ногами заходил. Медленно, как в первый раз у царя-батюшки в хоромах, да только там, что выйдешь, знаешь, а тут — проще в домовину лечь, чем туда ступить! И темень такая внутри, будто про́пасть, и не ведаешь, сорвёшься ли, если войти осмелишься.

Провожатый с фонарём жестом велел ступать вперёд, но сам с места не двинулся. Глаза рыбьи, пустые, глядят в стену над головой, а всё равно боязно, что если ослушаешься — силой втолкнёт. «А вот и сама пойду!» — решила Василиса, выпустила ещё один клуб пара, поплывший пятном в темноте, и шагнула.

Рывком по сердцу за спиной грохнули назад двери, что аж споткнулась. Обернулась, глазами хлопнула, а всё равно будто закрыты — такая темень. Икнула и за платочком полезла. Куда идти-то? Где двери, что только что были позади, где путь дальше? И лишь сердце в висках стучит оглушающе да дыханье прерывисто сотрясает грудь.

И тут — едва слышное «ш-ш-ш-шх-х»… Будто плащом кто по полу рядом, да не видать — кто. Слева, справа, а затем гневное воро́нье карканье издали сверху. Василиса взвизгнула, зажмурилась, закрылась рукавами, но после отняла ру́ки от лица и дрожащим голосом окликнула:

— Не боюсь тебя! Эй, Кощей! К-к-кощей! К тебе пришла, встречай гостью как полагается!

Что поменялось, не поняла, но вздрогнула, увидев далеко впереди полыхнувшие болотной зеленью глаза́. Ждали её там, смотрели. Чего хотят только? Не разглядеть отсюда, а вперёд идти боязно — не видать ничего.

— Что ж ты гостью встречаешь во тьме кромешной, хозяин? А ежели не дойду до тебя, свалюсь и шею сверну себе, как разговоры разговаривать-то?

Голос, раздавшийся в ответ, прозвучал — будто повсюду сам по себе гулял, и аж присесть захотелось, таким ледяным, безразличным злом от него веяло:

— Что жива ты, что мертва — мне всё одно. Я и с мёртвыми беседы вести могу, да только мёртвых привечать не надобно. Им что скажешь — то и сделают. И с капризов бесед они точно не начинают.

Что ответить, царевна не нашлась, просить больше не осмелилась, но тут хозяин, похоже, сжалился, и впереди стеной вспыхнуло пламя. Да не рыжее, как бывает, а всё теми же болотными ледяными огнями, словно они набрались силы и в человечий рост стали.

Василиса сощурилась, задрала голову, аж косынка с платком на затылок съехали. Хоромы оказались огромные, высокие, что лес вырастить можно, да пусто вокруг, мёртво, лишь со стен каменья сверкают и светильники волшебные, разгорающиеся от воли Кощеевой, сиянье рассеивают. Под ногами посверкивает гранит, будто небо ночное, а впереди на нём скалою вырос высокий трон с тремя ступенями. Там и ждал её хозяин.

— Подойди, — раздался приказ, и Василиса сперва аж побежала, будто силой поволокли, словно вновь к царю-батюшке в палаты с отчётом пришла.

Сапожки, которые мельник починил, каблучками и до этого знатно по полу звенели, а сейчас отдавались ударами топора в ушах, теряясь меж колонн и отражаясь от стен. Ноги, сперва бодрые, будто опомнились, что не царский терем-то, и стали вязнуть в юбке, а дрожащие руки вновь вытянули из рукава платочек и вцепились в тесьму ногтями. На белой ткани мелькнуло пятнышко крови с костяшек, потрескавшихся от мороза. И не заметила даже, как снова закровоточило — стужа такая, что и не чувствушь пальцы уже!

Фонари на стенах за спиной тускнели, а впереди разгорались, словно подгоняя. Разглядеть в неверном мерцающем свете, кто на троне, пока не удавалось. Но что ждут её, Василиса явно видела в замершей, будто изваяние, фигуре. Даже отсюда венчающая белоснежную голову антрацитовая, сверкающая каменьями корона казалась тяжёлой, словно предупреждала гостей, что не по силам носить такую никому из смертных. Чёрные одеяния охватывали фигуру, кое-где заостряясь зубастыми углами лат, и лишь волосы по плечам спускались белоснежными крыльями.

— И впрямь седой… — прошептала царевна, продолжая идти в гулкой пустоте и вглядываясь в лицо хозяина, что казался издали ещё одним сверкающим очами светильником. Вот как те, что на жердях встретили у замка.

«Ох, лишь бы не череп, лишь бы не череп!» — молилась она, глядя то на острые скулы, то на руки, которые отсюда казались голыми костями.

Но чем ближе подходила к трону на возвышении, тем отчётливее видела, что пальцы у сидящего длинные, но кожей обтянуты, и на бледном лице не пустые глазницы, а лишь глубокие тени так контур рисуют, как ежели ночами не спать толком. Запавшие щёки, лоб высокий, выбритый на иноземный манер подбородок и цепкие, абсолютно живые, пусть и сверкающие волшебным светом глаза́.

— Не старик, — обомлела царевна и стала столбом перед троном, на мгновенье растеряв весь свой с таким трудом разогретый запал. Даже дрожать забыла, глядя снизу вверх на хозяина.

Кощей, казавшийся недвижимым изваянием, будто не дышал. Смотрел гордо, не склоняя головы, а только взгляд скосив. Пальцы длинные, и даже на вид ледяные, свободно лежали на подлокотниках, грудь закрыта богато изузоренной чернёной кирасой, а над ней, на самом вороте — искусно вышит простыми нитями знак Чернобо́га. Ни дыхания не слышно, ни пара изо рта хоть лёгким туманом, лишь искорки голубоватые из зелёных глаз посверкивают, словно волк в ночи́ у костра добычи искать решился.

И до того жуть пробрала от его взгляда да тишины этой мёртвой, что захотелось крикнуть так, чтоб аж уши заложило. Но не успела и задуматься об этом, как тишину нарушил шорох ткани, и статуя ожила — вдохнула, сжала подлокотники, выставила ногу в остроносом чёрном кованом сапоге, а затем стала плавно выпрямляться, становясь всё выше и выше, будто вот-вот шипами короны небеса подопрёт.

«Сказать что-то надо! Что-то надо сказать, не стоять столбом!» — пронеслось в голове затравленно. Но только девушка набрала в грудь воздуху побольше, как хозяин сам заговорил. Да так, что голос будто даже свет к полу прихлопнул, настолько грозно пророкотало эхо по гулкой тишине:

— Назови своё имя.

«назови мне своё имя, василиса…» — отозвалось в памяти и к горлу подкатило, вот-вот дышать уж нечем будет. Василиса совсем оробела, аж колени подогнулись, как в царском тереме. И от этого в ней проснулась такая обида за всё, чего ей по воле Кощеевой натерпеться пришлось, что аж в жар бросило. Всю жизнь боялась сло́ва, жеста, взгляда, а сейчас — неча! Ногти, впившиеся в ладони через ткань платка, вернули разуму ясность, и царевна сделала ещё шаг, задрала голову, прямо смотря в сверкающие глаза, и, резко выдохнув клуб пара, ответила:

— Как тебе имя моё не знать, Кощей?! Коли сам меня проклял на жизнь такую с обликом жабьим?!

Седые брови опустились ниже, собрав две морщинки на переносице, а рука в чёрном рукаве подняла палец, похожий на коготь, и ткнула им в сторону её лица:

— Я могу узнать твоё имя сам. Да только захочешь ли ты стать мне куклою послушной?

— Василисой звать! — тут же отступила девушка, но крикнула грозно, даже платочком тряхнула, осерчав. — И не куклою я быть пришла, а ответа с тебя требовать! — и уставилась в сверкающие глаза: — Почто ты меня на жизнь такую обрёк, окаянный?! Какое зло я тебе сделала, что заслужила эдакое?! Чем горе причинила, чем оскорбила, а? Отвечай, Кощей! А коли ответа нет, то снимай проклятье своё, и пошла я! Меня супруг мой ждёт, негоже мо́лодцу доброму без жены женатому быть!

— Супруг? — спокойнее проговорил хозяин, а после оглядел гостью внимательнее: — Облик жабий я тебе дал, говоришь? — и сделал несколько шагов, спускаясь к Василисе.

Царевна отшатнулась было, но сжала зубы, что вновь застучали, и упрямо глянула ему в лицо. Кощей приблизился, склонил голову, свесив седые волосы, и ледяными пальцами зажал ей подбородок, заставляя дать себя рассмотреть.

Лишь раз царевна видела такой же взгляд — когда царь-батюшка впервые увидал её. Иванушка тогда привёл, после стрелы в лесу. Втолкнул в палаты белокаменные, локоть пальцами больно стиснул и хаял вполголоса отцовский приказ на все лады, пока к царю приближались. А тот с трона поднялся, стал напротив неё, так же цепкой рукой лицо к себе поворотил и смотрел. Долго, молча, и в отражении его глаз словно читалось, как он один за другим видит все-все её изъяны. Запоминает и что-то сам себе решает.

Всё так же было и сейчас, с одной лишь разницей — в ледяных глазах Кощея так и не появились привычное отвращение и презрение, отчего беспокойство разыгралось не на шутку, аж дрожь по спине прошла. Уж лучше бы брезговал, как все, а тут и не знаешь, что делать. Радоваться? Иль ждать, когда одним ударом в Навь отправит, чтоб не оскорбляла своим видом за́мок? Даже однорукий мо́лодец, что подле деверей её оставил, и то не так своею пустотою пугал, как этот взгляд, какой у сокола над мышью бывает. Холодный, да с интересом, что чрево бурчать заставляет.

— Не проклятье это, Василиса, — эхом отозвался от стен голос хозяина, а по щекам дыханием пролетело, словно ветром зимним. — И не моих рук дело.

— А что же? — опешила она.

Кощей на это поднял руку, подцепил пальцами белый локон у неё на лбу, рассмотрел и выпустил. Затем склонился, чтобы взять её руку, поднял ладонь к себе, засучил рукав и с интересом всмотрелся в пятна на кровоточащей зеленоватой жабьей коже.

— Как давно ты такая?

— Да с рождения, другой и не бывала, — пожала она плечами, не чувствуя тепла от прикосновений, словно неживые. Заодно и брезгливой дрожи нет. — Мне так и сказали, что Кощей мою матушку проклял за то, что, дескать, чужого мужа приворожить хотела колдовством злым, да не вышло.

Он на это перевернул её ладонь, пальцем с костяшек снял новую капельку крови, что сочилась из трещин, растёр и слизнул. Царевна аж ахнула от удивления, а он тем временем замер на мгновенье и сказал:

— Это болезнь, Василиса. И дала тебе её мать твоя, когда ты в утробе была. С неё и спрашивать тебе надобно — не с меня.

— Так нету матушки уже, почитай, лет шесть, — медленно пробормотала она, глядя на зажатую в холодной руке ладонь и чувствуя, как в душе оборвалась последняя надежда. — Не с кого спрашивать…

Плечи поникли, колени того и гляди тоже подломятся. Не держал бы — упала б. Вся храбрость, с которой шла она с Кощея спрашивать, улетучилась вместе с морозным дыханьем, оставив пустоту.

Он тем временем продолжал рассматривать её руку, будто и не противно ему прикасаться. А впрочем, что ему-то? Уж кому-кому, а ему не страшны никакие хвори, так может…

— А можешь ты?... — вспыхнувшая новой надеждой царевна осеклась, но, сглотнув, продолжила, понимая, что нечего уж терять: — Можешь ты вылечить меня? А, Кощей? Ты же колдун, говорят, знатный. Любые чудеса тебе подвластны, так может, и для меня получится?

Изумрудные глаза сверкнули совсем рядом:

— А чем платить будешь, Василиса?

Он выпустил её, сделал шаг назад, к трону, поднялся, расправил длинный плащ и, звякнув латами, сел. В каменьях короны искрами прыснули отблески колдовского света.

— Нечем платить мне, Кощей, — опустила взгляд Василиса, сжима́я кулаки, что уже даже дрожать перестали — так замёрзли. — Нет у меня ничего. Ни бус, ни соболей, ни угощенья. С пустыми руками пришла я, так что ими и могу расплатиться, — и подняла молящий взгляд. — Коли возьмёшь на работу — буду трудиться справно. Я и куховарить могу, и ткать, и шить, за скотиною ходить умею, а надо если — и грамоту знаю, писарем могу тебе помогать. Труда не боюсь, Кощей, мне только дело дай — справлюсь. А больше нечем мне отплатить за волшебство твоё.

— А что же, супруг твой за тебя не заплатит? — спросил он, склонив голову, будто уже знал ответ.

Царевна запнулась, потупилась и порадовалась, что заледенела и сгореть от стыда не сможет.

— Не знает царевич, что здесь я. Не сказала я, куда отправляюсь. И когда вернусь — тоже.

Собеседник примолк, царапнул по подлокотнику, а затем хмыкнул:

— «Царевич», значит? Так ты — царевна? Та самая? — Василиса вскинулась, а Кощей впервые едва заметно улыбнулся. Почти привычно — презрительно. — Царевна-Лягушка?

— И досюда, что ли, слухи долетели? — серея от ненависти к себе, глухо спросила Василиса.

— Я многое знаю, потому как сам много где летаю, — задумчиво ответил он. — Но что известно мне точно, так то, что с царской семьёй де́ла иметь не хочу. Так что ступай прочь, Василиса, откуда пришла, не стану я помогать тебе.

Окинул взглядом замершую, как оленёнок, дрожащую фигурку, кивнул, чуть склонив голову, и тише продолжил:

— За смелость пожалую шубу тебе, у сенного спросишь. Без неё не дойдёшь по моим землям, — едва заметно вздохнул, прибавив: — И обогреться у очага позволю, чтоб не пришлось тебе через Калинов мост раньше срока идти. Дадут тебе хлеба да мёда, но до рассвета чтобы не было тебя в моём за́мке.

Вот тут-то Василиса и испугалась по-настоящему. Одно дело — идти на смерть лютую, зная, что поборешься ещё за себя, а может, и с победою выйдешь, коли не струсишь. И другое — уходить прочь в дальнюю дорогу без надежды, понимая, что вся храбрость была зря.

— Смилуйся, Кощей! — взмолилась она, сделав шаг к трону, и чуть не бросилась в ноги, но под взглядом из-под насупленных бровей остановилась. — Куда ж я пойду? Такая. Как на глаза Иванушке-то покажусь? Мне такой идти некуда, проще сразу сгинуть! — и, сглотнув, утёрла нос рукавом, прибавляя: — А кровей царских нет во мне, я из простого люда. Царевною без году неделю хожу! Стрелу поймала, вот и женился на мне Иванушка по приказу батюшкиному!

— Царь нынешний своего из рук выпускать не привык, — сощурив колдовские глаза, строго ответил Кощей. — И коли назвал тебя царевной, то сидеть тебе в тереме под боком до конца жизни. А ежели против воли пойдёшь — возвратят хоть хромую, хоть рябую, хоть по частям, Василиса. На что мне это бремя, скажи мне? — и двинул подбородком: — Уходи подобру-поздорову. Возвращайся к супругу и живи своей жизнью, как обычаями вашими велено. Царя ослушаться — себе дороже.

Щёку обожгло, словно кто хворостиной стегнул, и только когда в тишине на пол плюхнулось, Василиса поняла, что плачет и это дорожки слёз так кожу калят. Склонила голову, всхлипнула и, не удержавшись, аж ударила платочком в лицо — так кулаки прижала, разрыдавшись в тишине.

Хотела ещё умолять, а может, и смерти просить, ежели помочь не согласится. Всё лучше, чем назад ни с чем возвращаться. Да не смогла и слово вымолвить из-за сведённого судорогой горла. Лишь выла и слёзы утирала, глядя на свои уродливые руки с цыпками, с трещинами, язвами и синяками, что царевич оставил. Жабьи ру́ки. Так может, жабе и жабья смерть?

«Коли не ответит, пойду к болоту да с мавками уйду», — решила она. Всхлипнула ещё раз, утёрлась и поглядела на колдуна, а тот аж кадыком дёрнул — так, видать, противно ему было смотреть в её заплаканное лицо.

Только вот сказать он ничего не успел, потому что двери позади раскрылись, и послышались шаги.

[1] Зало́жные покойники — славянская нежить, неупоко́енные мертвецы, вынужденные доха́живать непрожитый срок жизни по земле, прежде чем отправиться в Навь.

6. Матушка

Василиса обернулась, да в темноте не разглядеть, кто идёт — фонари еле теплятся с той стороны, и лишь шаги слышно. Ступали мягко, быстро, но меленько, чуть подшаркивая. И фигурка сгорбленная мелькала в отсветах зелёных фонарей.

— Ох, успела я! — раздался тихий старческий голос, едва кое-как стало видно лицо пришелицы.

Дыхание сбивчивое по-живому пар пускало, шаги замедлились, и вот перед ними старушка встала в светлом богато расшитом сарафане и ажурной пуховой косынке, как барыни носили. А вот руки, как и у царевны, сморщенные, словно у девки половой — сразу видать, что к труду с детства приучена.

Замерла старушка, пожевала губами, а после расплылась в улыбке и всплеснула руками:

— Какая красавица! Ох, Камил, ты только погляди! Настоящая краса! Краше и не видала я де́вицы!

Василиса сжала зубы, припоминая, как слыхала подобное от тех подруг, что сильней прочих потешаться любили. Да только эта старушка так улыбалась, словно и сама верила в свои слова. Просеменила ближе, коснулась рябой руки, а затем выше по рукавам, до плеч, и по щекам погладила, качая головой:

— Какая же красавица, Камил! Дождалась я! Столько лет уж, а всё не то. А этой де́вицы прекрасней и не сыщешь!

По старческой щеке скатилась слеза, и только сейчас Василиса поняла, что глаза-то улыбаются, да немножко мимо смотрят. Слепая?

— Матушка? — раздалось сзади, и латы вновь лязгнули. Кощей подошёл к ним и бережно взял старушку за руку, отняв ту от щеки гости. — Матушка, она царевна. Жена Ивана.

— Красавица она, Камил, — заверила его она. — Красавица писаная! А что царская, так то и неважно вовсе! Уж тебе-то, чернокрылый мой! — но, как-то видя непреклонность в колдовских глазах, вздохнула и сказала: — А коли слушать меня не станешь, так дай ей хоть дух перевести. Накорми, напои, переночевать в тепле позволь, в баньке попариться. Куда ж ты де́вицу одинокую на мороз в дальний путь отсылаешь? Ещё зима не легла, а у нас уже сани запрягают! А ей-то как без саней, голодной-холодной?

— С рассветом пусть уходит. Я и так сказал ей, что может обогреться, — упрямо нахмурился Кощей, боком став к обеим. — Погибнуть сегодня не дам, а дале — не моё дело.

— Вот и славно, вот и хорошо, — закивала старушка, радуясь, похоже, и этому, а после нащупала девичью руку и потянула: — Идём со мной, красавица. Студёный тут воздух, а я тебя к печи́ отведу. Согрею да употчую тебя как положено, а то лица́ на тебе нет, так озябла.

Василиса обернулась было на Кощея, но трон оказался пуст, и огни за ним постепенно гасли. Исчез хозяин, так и оставив без ответа. А старушка уже семенила к выходу, будто дорогу в темноте видела ясно, как днём.

У дверей их встретили те же молчаливые слуги, но уже не всем составом, а около дюжины. Матушка как давай команды им раздавать, так те и разбрелись все — каждому дело нашлось. Одни отправились баню растапливать, другие — кашеварить, третьи — палаты гостевые готовить.

— Сегодня переночуешь подле меня, голубушка, — говорила она, ведя Василису по коридору вглубь замка, когда они спустились и отправились в соседнее крыло. — А дале уж определят тебя в башню, чтоб, как и положено царевне, в своих палатах жила. Та башня — Рассветная, в ней больше всего солнца бывает, что даже в стужу лютую не так зябко. Так что, красавица, зимовать будешь в тепле.

Девушка охнула:

— Да куда ж зимовать, коли велел Кощей мне до утра убираться?

— Да не слушай его, красавица! — отмахнулась матушка, нащупала руку, погладила и улыбнулась тепло, как дед Тихон улыбался, когда Василиса ему жалилась на дразнилки. — Камил упрямый, да отходчив. А уж я знаю, как уговорить его, чтоб не гнал тебя зазря прочь. Так что не тужи, красавица, всё у тебя сладится теперь. Осталось обогреться тебе, чтоб не слегла опосля морозу с горлом больным да носом сырым, — и засмеялась.

— А Камил — это кто?

— Камил? — охнула старушка со смехом и пояснила: — Так Камил и есть — Кощей наш. Да только давай-ка потолкуем о том позже. Тебя, красавица, сейчас надобно в порядок привести, а потом уж разговоры и разговаривать.

Они миновали двери, прошли через открытый двор-колодец между высоченных чёрных башен и свернули к пристройке с косой крышей. А оттуда, уже из дверей огонёк затеплился настоящий — рыжий, тёплый, с ароматом берёзовых поленьев. И пирога́ми запахло так, что аж слёзы выступили, защипав щёки.

— Ох-х-х, — само собой вырвалось у гостьи, а спутница ободряюще сжала её руку:

— Натерпелась, дитя, — и покачала головой. — Ну ничего, теперь уж позади самое страшное, не дам я тебя в обиду никому, красу такую.

Чуть оказались в сенях, старушка велела раздеваться до рубашки. Вещи забрали слуги, а провожатая провела дальше в светёлку, там вручила кружку с кипячёным молоком и проследила, чтоб подопечная до дна выпила, а затем, как и положено, в баньку по соседству отправила.

Когда Василису отпарили молчаливые бабы, одна из которых всё время вбок голову отворотить норовила, а другая живот придерживала, девушка уж думала, что не дойдёт назад — так разморило. Умаялась после длинного пути и всего пережитого. Но пришлось собраться с духом и отправиться к Кощеевой матушке, что поджидала в горнице, где постелили для гостьи, а заодно и ужин поздний накрыли.

— Я-то, Василисушка, уж не той силы уже, — грустно улыбаясь, пожаловалась старушка, кивая на стол. — Стряпать-то могу, да всё ж лучше у них получается-то. Камила разве что радовать пирожками пытаюсь, чтоб совсем не захолодел, но всё реже с годами получается.

Гостья, что облачилась в хозяйскую чистую рубашку до пят, тем временем расчёсывала короткие бабьи волосы и молчала, не зная, что ответить на такое, чтоб не обидеть. Как про возраст тут не спросишь, а всё равно получится, что старухой обозвала. Да собеседница словно мысли её читала и продолжила сама:

— Мне, красавица, лет уж больше по три раза, сколько отведено было. Я-то живая сама пока, да на Калиновом мосту стояла. Не смог Камил отпустить меня, не дал на ту сторону ступить и назад вернул. Вот с тех пор я уж почти век здесь, с ним. Слежу, чтоб чернокрылый мой совсем облик человечий не потерял, а то как ему одному среди беспоко́йников этих?

— Беспоко́йников?! — воскликнула царевна и аж гребень уронила.

— А ты ж чего думала, а, красавица? — усмехнулась старушка. — Живых тут и нет почти. Я, да ты, да сынок мой. А беспоко́йники с той стороны идут, вот Кощей и даёт им выбор: служить аль назад возвращаться. Те, кто назад возвращаться не хочет, у нас остаются и службу служат, покуда время не придёт смириться.

— Так то и впрямь зало́жные были?! — сглотнула Василиса, сжав гребень так, что зелёная рука аж побелела, а трещинки на заветренных запястьях вновь закровоточили.

— И зало́жные есть, куда ж без них? — закивала матушка. — И упыри, и вурдалаки, и даже иго́шенька есть у нас. Так что, ежели плач услышишь, не подходи, пусть плачет. Шалит он так, тешится, нравится ему.

— Иго́шенька? — похолодела девушка. — Это чей же?

— Дак знамо чей, — пожала плечами старушка и принялась рассказывать: — Давно это было, полвека уж как. Приблудилась к нам как-то девка на сносях. Говорит, мол, погнали меня восвояси, идти некуда, жить не на что, родня знать не хочет. А отец ребёнка — не супруг ей, а разбойник. Без свадьбы взял её, а после уехал не оборачиваясь. Плакала, жалилась, да некрасивая она была. Камил меня тогда не послушал, дал приют ей. Да и я-то — ну куда? Пусть и не красавица, да как с таким-то животом на мороз выгнать? И у меня сердце не железное…

— И что же? — не выдержала паузы Василиса, когда старушка прервалась на то, чтобы глотнуть из своей кружки. — Дитя мёртвым родилось?!

Матушка сжала морщинистые губы в улыбке, покачала головой и ответила:

— Живёхоньким, на весь за́мок крику было! Хорошее дитя уродилось, здоровенькое, румяное. Даже Камил повеселел, пожаловал ей тогда и шубу, и брошь драгоценную. Да только она, как дитя сбросила, ещё некрасивей стала. Где сокровища его лежат, углядела, момент улучила и целый сундук с каменьями да монетами хвать — и дёру. А на дитя рук и не хватило уже.

Царевна прижала ладошки ко рту и охнула, а старушка продолжала:

— Я младенчика отыскать вовремя не успела — старая ж, глаза не видят, а за́мок у нас большой. Уж заиндевел весь, когда в углу нашла. Зато после этого иго́ша у нас завёлся — всё ж радость, хоть такое дитя в доме.

И сложила морщинистые руки замко́м на груди с таким благостным выражением лица, что Василиса поёжилась. Уж чего-чего, а иго́ше радоваться только в Кощеевом за́мке и могут!

Стараясь не думать о том, где сейчас затаился демон, Василиса встала, подошла к застеклённому по-богатому окошку без занавесок и выглянула в темень. Ночь кромешная, лишь кое-где меж чёрных башен видно чуть более светлое серое холодное небо. И только далеко наверху вдруг, как звездой, огонёк в башне напротив сверкнул.

— А что же Кощей-то? — спросила она, вглядываясь в едва заметный отблеск. — Отчего Камилом зовёшь его, матушка?

— Так имя его, — как несмышлёнышу ответила старушка и пояснила: — Нынешнего Кощея. До него другой был и после новый придёт.

— А как же так-то? — в недоумении обернулась девушка. — Я ж думала, что он как Яга! Появился в незапамятные времена и с тех времён так и живёт на свете. Аль нет?

— Так то Яга! — морщинистая рука махнула куда-то, где, по всей видимости, находился юг. — А у Кощея другая задача — он Явь от Нави стережёт. По эту сторону речки Смородины стои́т, а по ту — Змей Горыныч.

— Горыныч?! — ахнула царевна, а собеседница глянула в её сторону чуть осуждающе и велела:

— Ты ужинать садись, а то стынет всё! Голодная, небось, а тебе силы нужны опосля холоду такого! Разболеешься же, дитя! А пока ужинаешь, слушай дальше.

Пришлось подчиниться и усаживаться за богато накрытый стол. И не то чтобы не хотелось есть Василисе, да как-то казалось, что не полезет кусок в горло после всего. Впрочем, едва она первую ложку в рот отправила, как все печали померкли, отошли, будто спрятались, и дальше она уплетала за обе щёки, пока старушка рассказывала:

— Кощей наш от беспоко́йников мир охраняет. С этой стороны, с Явной. А Змей от тех, кто раньше срока в Навь сунуться пробует. Так что нельзя Кощею бессмертным быть, он из смертного рода приходить обязан. А чтобы Кощеем стать мог, на Калиновом мосту побывать надобно. Да только так, чтобы на мост ступить, но на ту сторону не пройти, а вернуться.

— Это что же? Как ты, матушка? — охнула гостья, а та подтвердила:

— Почти, красавица! Только вот мне срок пришёл, и я уж уйти хотела, да не пустил меня чернокрылый мой. А Камил сам трижды туда в юности не своей волей отправлялся и трижды по своей воле возвращался, — и с гордостью покачала головой: — Ох и крепкий воин был! Ничего не страшился! Никому не сладить с ним! А как мечом махал — целые рати за́мертво падали! Мормаго́ном прозвали его за это. За это, да за то, как от смерти уходил трижды.

— Мормаго́ном? Мормаго́ном-воеводой? — охнув, нахмурилась де́вица. — Неужто тот самый это Мормаго́н?! Слыхала я про него как-то от деда своего. Сказку баял про богатыря, что саму Марену одолел. Книгу показывал, в которой написано, а она старая-старая… Неужто про него?!

Голова в пуховом платке меленько закивала:

— А про кого ж ещё? Про него са́мого! Не всяк со смертью играть решится, а Камил играл, да с честью каждый бой выигрывал! — и с гордостью улыбнулась, но затем, помрачнев, вздохнула. — Только вот за каждый раз потом пришлось родне его расплатиться… Он-то богатырём знатным уродился, с отрочества в битвах тешился, а как отца и мать его Марена прибрала — как отрезало. Заперся в тереме и в науку ударился, за книжки засел. А через год дружину распустил, меня в сани усадил и за тридевять земель к тогдашнему Кощею в ученики подаваться и поехал. С тех пор тут мы.

— Так как это так-то? — задумчиво развела руками девушка. — Толкуешь, что мать его умерла… А коли та — мать, то ты тогда кто?

Старушка улыбнулась так, что аж морщинки лучиками из уголков глаз прыснули, будто маленькие солнышки зажглись.

— Я-то? А я-то кормилицей ему буду. С пелёнок растила, каждую беду вместе проживала, быть сильным и честным учила, чтоб не сгубила его обида, — и старушка, нащупав, почему-то погладила царевну по зеленоватому запястью. — Хорошим он ребёнком был, славным, — а затем, чуть погрустнев, вздохнула: — Я своих так и не понянчила. Трижды на сносях была, и трижды ещё в утробе Марена забирала… Так что Камил мне, пусть не по крови, да сын родной. Нет у меня родича ближе.

— Да что та кровь? — сморщилась Василиса, с ненавистью глянув на рябую зелёную руку под белой в благородных пятнышках старости. — По крови одно лихо от них и видишь. А без крови может случиться, что родней и не сыщешь! — и замолчала, чувствуя, как першит в горле, а глаза щиплет, потому как первым делом не про мужа своего подумала, а про покойного деда Тихона.

Стало стыдно. Но Иванушка всего-то ничего знал её, так что, может, и правильно? Они ж и не сватались как положено, и не готовились почти. Ни приданого, ни даже благословения родительского Василиса не получила, так что куда уж? Все традиции попрали в угоду воли царя, оттого и не пошло на лад сразу.

Да и в первую ночь всё нарушили: супругам же положено вместе быть! А как она могла, коли все с первой и до последней напролёт царские указы исполняла, а днём или спала, или новые задачи получала? Вот и не успела всем сердцем прикипеть к родному. Как скучать-то, коли даже ложе ни разу не разделили? А теперь когда уж свидятся?..

Старушка тем временем, слепо нашаривая на столе кружку, продолжала:

— Вот и Камил с кровной-то матерью не сильно ладил, — вздохнула, отпила и покачала головой. — Так-то любил безмерно, почитал, да только видались они редко. Батюшка его тоже — в походах да делах, некогда ему с сыном возиться. Вот Камил и рос сам по себе, что бурьян. Да как бурьян непобедимым и вырос. Его рубишь, а он знай себе растёт, да ещё крепче!

Василисе вспомнился образ колдуна, что возвышался над нею, подобно грозному истукану, и кивнула. По двору прошаркал кто-то с факелом, свеча качнула огоньком, а матушка, вздохнув, качнула головой в такт.

— Братьев-сестёр не послали Камилу боги, — продолжила она. — Из всей родни кровной лишь батюшка с матушкой и были. Да дядя по отцовской линии. За него и пошла мать его, как отца отравили, да недолго в супругах ходила — высохла вся и померла. Вслед за любимым в Навь отправилась, как и положено верной жене, что одного мужа навсегда выбирает. Камил после того в тоске совсем погряз, вот дядя к рукам и прибрал всё быстрей, чем опомнились. А как поняли, что всё уж, так и уехали к Кощею. А тот выучил наследника себе да и поставил на пост, а сам прахом рассы́пался, вот и остались мы с Камилом одни самые близкие на всём свете.

— Выходит, что так-то сирота Камил-то? — взглянула Василиса на горящее огоньком окошко в вышине.

— Любой Кощей — сирота, — отмахнулась старушка. — Хочешь не хочешь, а по до́лгу службы положено всех пережить, так уж боги решили. Век человечий недолог, да я́рок. А у Кощея, знай, одна задача — на страже стоять да мост охранять. В людском-то царстве своим чередом дела бурлят, поколения сменяются, а тут у нас из века в век покой, нет нам де́ла до людских страстей, и хорошо.

— Это как же так-то? — развела руками девушка, чувствуя свернувшуюся под горлом жалостливую печаль. — Это что же выходит? Весь век сидеть одному с беспоко́йниками да мост сторожить? А как же?.. — и она осеклась, вспоминая просьбу Яги, ради которой пришлось ночевать в колдовской домовине. — Это что же? И не погулять, и на пир не съездить, и дальние края не увидать?

— Ну почему же? — улыбнулась собеседница. — Вполне Кощей в праве и отдых себе устроить. Разве что отлучаться надолго не может, а так много чего ему подвластно и в этом царстве, и в прочих. Он же колдун всё-таки, а колдовство такие двери открывает, что смертному и не снились. Да только… — и опять вздохнула, — не до того Камилу. Сила Кощеева много жизни съедает. А он столько лет всего себя отдаёт, что как бы сам прахом не осы́пался. Вот я и пеку́ пироги́, покуда руки не отнялись от старости. Чтоб сердце теплом людским отогрелось и живым билось подольше.

Василиса оторопело взглянула на пустую тарелку, потом на узловатые пальцы, что едва заметно тряслись от старости, и как-то так грустно ей стало, что аж в груди защемило.

— А могу я, — начала она, осеклась, оробев от собственной смелости, но потом решительно продолжила: — Могу я помогать тебе, матушка? У меня-то руки крепкие, сильные, труда не боюсь, пироги́ печь любые умею, меня даже царь-батюшка хвалил на весь терем! — и тут же заверила по привычке: — Что кожа жабья у меня, так то не чурайся, не заразная! Я только на вид страшная, а так хоть кусай — не позеленеешь. Меня помощницей даже Яга брала и потом хвалила, так что толк от меня есть. Вдвоём-то точно полегче будет, а?

— Говорю же, — нащупала её пальцы улыбающаяся старушка и сжала, — красавица ты. Красавица писаная, не встречала я де́вицы краше!

Василиса хотела было возразить, да собеседница махнула рукой:

— Спать ложись, красавица. Ночь на дворе поздняя. Давно пора тебе уж! Намаялась, находилась, намёрзлась. До нашего краю добраться не всяк богатырь может! Даже навьими тропами. Так что теперь спи крепко да сладко и ни о чём не тревожься. Камила я уговорю, чтоб оставил тебя. До весны будешь у нас жить, а там уж вам с ним решать, не мне.

В кровать Василиса ложилась, стараясь не постанывать от наслаждения. И пусть у Яги намедни ночевала, но отчего-то казалось, будто тысячи вёрст те сама прошла, а не благодаря колдовству — так устала. Поглядела лишь в окошко, но ничего не увидела в кромешной тьме. Зевнула, натянула одеяло и только услышала, как тихо притворила дверь старушка, оставляя её одну.

7. Плач во́рона

Проснулась она ещё до рассвета. Едва заря небо тронула, дверь в горницу будто тихо отворилась — тёплым ветром дохнуло, а следом на плечо невесомо легла рука.

— Что? Пора уходить мне? Передумал Кощей? Не удалось уговорить? — сонно сощурилась царевна, пытаясь разглядеть фигуру перед собой.

В комнате царила мгла, но заря в оконце всё же дала узнать светлый образ старушки, что почти неощутимо гладила по зелёной рябой щеке без отвращения, как дочь родную нежат.

— Вставай, красавица, — тихо проговорила матушка. — Пора тебе в твои палаты идти — приготовили.

— Палаты? — удивилась она, сонно озираясь. — А сейчас-то чего?

— Так лучше будет, де́вица, поверь мне, хорошо? — и жестом поманила за собой.

Василиса выбралась из-под одеяла, нашарила лапти и встала. Зябко поёжилась и шагнула к фигуре у окна.

— Ты, красавица, сейчас меня послушай, — подняла палец матушка. — За дверью Дунька Косоглазка стои́т, ты за ней иди, — усмехнулась грустно: — Уж не говорливые у нас девки, ты прости. Подружки не найдёшь, но Дуньку я к тебе приставила. Ты ей приказ дай, она сделает, что нужно, аль проводит куда, как похозяйничать решишь.

Глянула в окошко на зарю и продолжила:

— Меня не ищи, собой занимайся. Тебе сейчас отогреваться надобно, так что лежи, ешь и пей. Сказки читай, аль вышивай. Хватит с тебя пока ли́ха, отдохнуть надобно.

— А как же? — протянула девушка. — А помочь я ж тебе обещалась, я же?..

— Успеется, — подняла ладонь старушка, — но не сейчас — позже. Сейчас в палатах своих обживайся, — глянула на тёмную башню на фоне неба и улыбнулась тепло-тепло, сама будто солнышко. Повернулась и заверила: — А Камила не бойся, не выгонит. Да только ближайшие дни на глаза ему лучше не попадайся, в башне пересиди. А дальше уж как отойдёт он, так и иди с угощением. Он-то на вид только грозный, а тепло живое очень ему надобно. А ты — красавица. Ты-то справишься — вижу.

Не успела царевна ещё что-то сказать, да и со сна не очень соображала хорошо, а старушка уже бесслышно посеменила к двери, маня за собой, и указала на выход:

— Давай, красавица. Ступай, — велела она и у самого порога остановилась. — И знай, Василиса, моё благословение есть у тебя. А дальше — уж сами решайте.

— Хорошо, — растерянно покивала девушка и потянулась к ручке.

За дверью и впрямь стояла молчаливая девка с пустым взглядом, а в руках свеча. На звук не среагировала, но едва Василиса вышла, двинулась по лестнице вниз. Царевна было за ней направилась, но остановилась и обернулась. Старушка следом так и не показалась. В темноте горницы удалось разглядеть лишь разгорающуюся зарю, что высвечивала за окошком тёмные, покрытые изморозью сте́ны замка во дворе. Видать, отдыхать прилегла матушка.

— И верно. Столько хлопот из-за меня! — виновато вздохнула девушка. — Повезло же мне, что миловали боги и добрых людей послали.

Дунька Косоглазка послушно притормозила на ступе́нях, ожидая гостью, и тут же двинулась без оглядки, едва та отвернулась и сделала шаг вниз.

Шли они долго. Сперва спустились к каменной баньке, которая вплотную примыкала к этому крылу за́мка, чтоб Василиса наскоро умылась. Потом направились к выходу во внутренний двор. Сенной отдал царевне сапожки и набросил на плечи её полушубок, а затем с фонарём-черепом проводил через морозный тёмный двор в противоположное крыло. Едва они оказались внутри, полушубок забрали. Только вот, похоже, беспоко́йники не заметили, что в тёмных сырых хоромах ещё холоднее, чем на улице. Но спорить Василиса не решилась и пошла за бредущей вверх Дунькой по длинной винтовой лестнице.

Впрочем, когда поднялись до нужного этажа, она уже забыла о полушубке, что нёс следом сенной, а вытирала со лба пот и задыхалась. Мужик же, как и приставленная зало́жная, казалось, и не заметили, сколько ногами отмахали, а стояли себе, и ни груди не вздымалось, ни пара из ноздрей и рта не валило. Зато хоть студёный воздух тут был не таким, как вчера у Кощея, а как и бывает с мороза на рассвете — вроде и холод лютый, но хоть мёртвым себя не чувствуешь, и даже румянец задорно разливается, отогревая рябые щёки.

Оказались они на небольшой полукруглой площадке перед дверью. Сенной молча передал девке полушубок и ушаркал прочь. Василиса глянула ему вслед и аж пошатнулась — винтовая лестница тянется и тянется вниз, что посмотришь, и голова кружится. «Кабы не упасть!» — подумала она и отошла подальше от перил.

На чистых каменных стенах, что были не такими сырыми, как внизу, горели факелы. Не терем царский точно, зато и не так, как у Кощея при входе, где до потолка богатства несметные каменьями да златом сияют, будто выставленные напоказ. Дверь тоже хоть и добротная, но без изысков, только ручка красивая медная, с узорами. За неё Дунька и потянула, открывая вход в широкую светлую горницу, коих Василиса на своём веку́ ещё не видывала.

Как во сне прошла она вперёд, оглядываясь, да и не выдержала — присела на крышку богатого сундука напротив окна, что вширь, как счастливая улыбка вверх тормашками, тянулось и тянулось, даже руками не обхватить! Ни занавесок, ни ставень как вся душа нараспашку. Если бы не чистейшее стекло, ветра́ бы все ковры вынесли с таким-то простором!

Предрассветное зарево уже позолотило горизонт, но солнышко не спеши́ло просыпа́ться. Впрочем, и сейчас чисто выбеленные стены казались яркими, будто свет дневной. Комната, как две избы, большая, круглая, тремя ступенями вниз спускалась. Дверь выходила на среднюю, по которой и прошла царевна, чтобы рухнуть на сундук. Приставленная девка уже потушила свечу, примостила её на полку у зеркала, чистого, словно омут, и пошла вниз, к накрытому столу, что светлел скатертью у подоконника.

Василиса чуть отдышалась, огляделась и увидела за спиной, на верхней ступени кровать, да такую, что вся царская семья с боярами улеглась бы! Рядом ещё сундуки, комоды и прочая мебель. Шкуры да ковры, но тоже не как у царя-батюшки наваленные, чтоб побольше да побогаче, а на своих местах всё, и одновременно будто и много, но и просторно.

Внизу, возле стола, в стене потрескивал поленьями широкий очаг. Куда дым выходил — неясно, но что топят не по-чёрному, сразу видать по чистой штукатурке. Ни дыма, ни копоти, и поленья при этом, прям как на костре открытые, язычками пламени облизывают таган, на котором чайник висит.

Косоглазка пошла туда, выдвинула стул из-под скатерти, будто приглашая присесть, а затем подняла крышку с блюда, от которого завился густой парок. Одним глазом, что прямо смотрел, мазнула в сторону царевны, коротко поклонилась и замерла в ожидании.

Василиса неуверенно встала с сундука и спустилась на нижнюю «ступень» палат. По старой привычке ещё спросонья заробела, но после опомнилась и се́ла за стол прямо напротив середины окна, где просторы вдаль утекали. Дунька положила перед ней ложку, потом отвернулась к огню, голой рукой сняла чайник, подошла и наполнила медный богатый кубок чем-то горя́чим. По комнате поплыл дивный аромат иван-чая.

— С-спасибо, — сказала царевна, ещё не понимая, что делать.

От каши пахло так, что хотелось скорее взяться за ложку, но вид бледной Косоглазки, что истуканом нависала рядом, откровенно пугал.

— Дуня? — попробовала девушка, но та не шелохнулась. — Дуня, ты сама-то есть будешь?

На это девка ожидаемо отрицательно мотнула головой с тем же безразличным видом. Царевна сглотнула, поглядела на кашу, на кубок и опять на неё.

— А чаю пить хочешь? Если надобно — поделюсь, не убудет.

Но в ответ лишь такое же мотание, на что Василиса, признаться, с облегчением выдохнула:

— Ты тогда, Дуня, иди, ежели позволено, ладно? А я тут буду, никуда не пойду.

Кивать Косоглазка не стала, но, поставив чайник у огня на каменный бортик, двинулась прочь сразу же и аккуратно притворила за собой дверь. Тишина.

— И чего это я вообще? — неловко заправляя прядь за ухо, пробормотала девушка. — Беспоко́йнице харчи разделить предложила, как подружке какой. Ещё б спать на кровати с собой пригласила, мертвеца-то! — и передёрнула плечами. — Совсем я что-то со сна бестолковая…

И зевнула, наконец-то ощущая, что напряжение отпускает.

Руки на скатерти чуть сжались, царапнув неровными ногтями белый лён. Он приятно отдавался бархатом под подушечками пальцев. Мягкий, тёплый. Как и всё вокруг. Только сейчас, когда отдышалась, гостья смогла ощутить, как здесь уютно. И не душно, как в избе с печкой, а словно денёк летний, пахнущий травами, погостить остался.

За окном разгорался морозный рассвет, серебря инеем широкое поле перед лесом.

— Высо́ко-то как! — ахнула Василиса, вытянув шею и глядя вниз. — Словно с оврага смотришь!

Да только подобной кручи припомнить не могла, а заря уже сияла огненным светом на низких облаках. И простор какой впереди! Докуда глаз хватает — леса́ бесконечные вдаль уходят. Дремучие, густые, словно накрывшие землю одеялом. И будто ни единой души в этом краю, лишь птицы ранние над ветвями вспархивают, словно проверяют, скоро там солнышко появится или ещё отдыхает?

Каша пахла зазывно, и царевна принялась завтракать, глядя на дивную картину. Сначала ощущала вкус свежего молока и масла, как теплом живот наполняется, а потом как-то тяжелее пошло. Начала сглатывать, часто дышать, вздрагивать и раз даже чуть не подавилась. И только доев последнюю ложку, поняла, что плачет. Так, что аж грудь ходуном ходит, и непослушный голос крякает некрасиво, будто позвать кого хочет, да не знает кого. И свет зарева слепит глаза, наполненные прозрачной влагой, что в тарелку по щекам и подбородку катится.

Дошла. Дошла до Кощея! Добралась, выжила! Лицом к лицу стояла, ко всему готовилась! И вот уж новый день, а она жива, завтракает, зима впереди землю укрывать готовится, а ей теперь пережидать. Це́лую зиму жить незнакомой новой жизнью!

Почему-то Василисе казалось, что дойти до Кощея — её главная задача. И будто даже чудилось, что после неё и не будет ничего. Не думала она об этом, не до того было.

Нет, так-то представляла, да. Что без проклятья к Иванушке вернётся, улыбнётся, покружится, пока он глядит на неё восхищённо. И руки протянет, чтоб к нему прильнула. Что царь-батюшка покивает и махнёт рукой: «Да и не Лягушка ты, вижу теперь! А лебедь белая!» — и обнимет по-отцовски. Да только всё это как мечты виделось, словно будет, но не с ней, а как-то само по себе, без её участия.

И к гибели тоже готовилась, что уж? Собиралась с силами, чтоб прямо в лицо опасности смотреть, не струсить и до конца за своё счастье бороться.

А теперь — вот. Как-то всё слишком явно, по-настоящему. Дошла, посмотрела, а жизнь-то дальше двинулась, и впереди новый день спеши́т навстречу. А ей вкусно, тихо, спокойно, тепло, и такая красота за окном утром розовым греется, светом солнечным улыбается! И не знала-то Василиса, что так можно! Что такое вообще бывает! И каша во сто крат вкусней показалась с таким-то дивом!

Глотну́ла чаю, утёрла рукавом сырой нос и щёки и стала вглядываться в светлеющий горизонт. Старалась насладиться дивным зрелищем, если вдруг случится так, что больше никогда подобного не увидит, но отчего-то сердцем верилось — увидит, и не раз.

— Вот бы всегда так… Чтоб утро небо раскрасило, каша вкусная, тепло, и кто-то будил так же ласково, не чураясь, — и вздохнула: — Эх, не сообразила я, надо было настоять и матушке на помощь остаться внизу. Выспалась уж, можно и поработать. Ну да ладно, она ж, поди, лучше знает, какие тут порядки у Кощея, так что сделаю, как велено. Денёк посижу, а после попрошу Дуню, пусть и впрямь отведёт меня назад, вдруг уже можно будет?

Облокотилась на стол, положила подбородок на сплетённые запястья и всмотрелась в огненное пламя горизонта. Оно всё накалялось, ярчело, да не опасно, а наоборот — вместе с ним и вера в лучшее расцветала, словно теперь всегда Василиса будет утро встречать как сегодня старушка-хозяйка разбудила.

Внизу ещё темень, а башни коснулся первый луч. Яркий, тёплый, ласковый, как рука матери. Скользнул в окошко, погладил по спутавшимся волосам, проявив золотинки на русых пря́дях. Коснулся щеки, чуть задержался и прощально приобнял плечо, стараясь не нарушить сон тихо задремавшей красавицы.

Проснулась Василиса уже за полдень. С кряхтеньем распрямила спину, потрясла руками, одну из которых не чувствовала по локоть, и осоловело огляделась. Миска из-под каши так и стояла на столе, засохнув, что теперь не отдерёшь. Девушка виновато скривилась, думая, как мыть её теперь, но затем вспомнила, что это не ей делать. Впрочем, мертвецы не мертвецы, а тоже труд, поэтому плеснула на дно остатки ча́ю, чтоб хоть немного откисло, и неловко поднялась.

За окном яркое зарево сменилось серой будничной хмарью, что стопи́ла утренний иней с поля и превратила одеяло лесов в простую бурую шерсть, как у промокших дворняг бывает. Моросило и по чуть-чуть стекало по стеклу, но всё равно видно было хорошо.

Гостья прошлась по своим палатам, разыскала удобства за неприметной дверкой, что вела в отдельную крохотную комнатку, а после вернулась к столу. Повесила полупустой чайник на таган греться, поворошила угли кочергой и подбросила полено. Встала, упёрла руки в боки и огляделась:

— Теперь-то что? Чего теперь-то, а?

Впервые в жизни Василиса не знала, что делать. Работу ей не поручили, бежать уже никуда не надо. Ни прятаться, ни искать, ни даже пропитание себе добывать — всё уже есть. И чем заняться, она решительно не понимала. Не вышивать-то, в самом деле? Кому? Кощею? Да и рано пока рукодельничать, пальцы ещё после ковров да прочих заданий царских не зажи́ли и отдавались иногда болью в проколотых подушечках. А вот сказки почитать, наверное, можно?

Книга лежала рядом с кроватью. Богатая, толстая, тяжёлая, наверно. А уж дорогая — прикасаться страшно! Девушка аккуратно взяла её и понесла вниз, к окну. Налила себе свежего чаю, се́ла у окошка, всмотрелась в серый пейзаж и, положив том перед собой, открыла.

Не успела разобрать и первую страницу, как по за́мку прошёл рокот, а вслед за тем скрежет где-то внизу. Подскочила и выглянула в покрытое капельками окно.

Сначала ничего не происходило, лишь протрубил рог и стих. Но потом на дороге, что откуда-то сбоку шла, дугой огибая холм, показался всадник в чёрном плаще и на вороном коне. Даже отсюда была заметна высокая антрацитовая корона, что поблёскивала драгоценными отсветами, будто могильные огни из глазниц черепов до сих пор вокруг плясали, а у пояса сверкал навершием огромный меч. Всадник медленно двигался прочь, а вслед за ним через минуту потянулась процессия из беспоко́йников. И не понять из-за дождя, то ли везут что-то, то ли просто кучно идут. Но вроде как телега меж ними, а вроде и нет.

Кощей добрался до того места, откуда извилистая тропа под деревьями начиналась, по которой ночью царевна под светом колдовских фонарей шла, и двинулся дальше, но на середине поля свернул с дороги и поехал прямо по жухлой траве куда-то на юг. Беспоко́йники послушно сошли следом и потянулись покорной вереницей к далёкому сосновому бору. Что там и куда идут, было неясно, но царевна ещё долго видела удаляющиеся фигуры, казавшиеся отсюда муравьишками.

Как совсем не разобрать стало, отвернулась и се́ла читать дальше. Сказка оказалась знакомая, но читать было трудно — отвыкли глаза буквы разбирать. Но, с другой стороны, это занятие успокаивало. Сидишь, читаешь, и кажется, будто вот-вот дед Тихон окликнет, попросит квасу, а после сядет на лавке, улыбнётся беззубым ртом и начнёт сказку по-своему баять. Не как написано, а как он сам помнит. И почему-то всегда интереснее у него получалось, чем в книге. И голос его Василисе нравился. Хриплый, потрескивающий, будто старый дуб поскрипывает, а она в ветвях сидит и знает, что никто её не достанет: ни собаки, ни девки злые, ни мужичьё пьяное.

Но она всё же вздрогнула, когда раздался резкий и хриплый крик с улицы, потому что он оказался не голосом деда, а протяжным во́роньим карканьем. Подняла взгляд и заметила, что уже скоро смеркаться будет. По полю возвращались беспоко́йники, но Кощея с ними видно не было. Зато во́рон по небу летал и каркал. Взлетит повыше, и камнем вниз бросается, гло́тку дерёт. Круг сделает и вновь крыльями хлопает, и опять кричит. «Кхар-р-р-р! Кхар-р-р-р! Кхар-р-р-р-р-р-р!» — со всех сил своих, будто выкаркать хочет всё, что душу тревожит.

Глядя на чёрную тень, что металась по небу, как осенний лист, Василисе и само́й не по себе стало. Отчего-то защипало глаза, так ей было жаль во́рона. Да только как поможешь, когда он там, в вышине, а она тут, за окошком? Никак. Так что лучше о себе сейчас подумать, раз больше нечего делать.

Вздохнула, утёрла слезу, послушала, как забурчал отогревшийся живот, и пошла искать Косоглазку.

8. Зало́жная

Девка нашлась сразу за дверью. Василиса аж вздрогнула, когда осознала, что та, похоже, всё это время стояла там, никуда не отлучаясь, на случай, если понадобится. Стало одновременно и неловко, и страшно — мертвяку-то и седмицу стоять, наверное, ничего не сделается.

— Дуня? — позвала она, и беспоко́йница тут же повернулась и в два шага оказалась рядом.

Аж отшатнуться захотелось! Ещё и холодом от неё повеяло, что сразу чувствуешь — не живое тут, мёртвое.

— Дуня, ты всё это время тут стояла? — не удержалась от вопроса царевна, а Косоглазка кивнула, глядя пустым раскосым взглядом куда-то перед собой.

Василиса убрала прядь за ухо, постаралась вздохнуть так, чтобы нервная дрожь не была заметна, и спросила:

— Дуня, а матушка Кощеева когда вечерять садится?

Воцарилось молчание. Девка не шевелилась, гостья ждала. В конце концов царевна догадалась, что на такой вопрос зало́жная не ответит, так что, почесав щёку, спросила по-иному:

— Дуня, ты можешь меня на кухню отвести, чтобы я ужин матушке сготовить помогла?

Этот вопрос оказался правильным, потому что ответила Косоглазка сразу. Правда, отрицательно, с уверенностью мотнув головой.

— Ох… — озадаченно нахмурилась Василиса, припоминая, что старушка велела ей ближайшие дни отсиживаться в башне и Кощею на глаза не казаться. Выходило, что остаётся ей действительно только сидеть и ждать.

— Дуня, — чуть погодя выдавила она, услышав, как забурчал живот. — А можешь ты принести мне поесть?..

Девка развернулась и направилась к лестнице сразу, даже не дождавшись окончания фразы, поэтому недоговорённое «пожалуйста» царевна растерянно крикнула ей уже в спину, чувствуя себя при этом очень глупо.

Вернулась в палаты и наткнулась взглядом на немытую тарелку. Всплесну́ла руками, подбежала к столу, прихватила её да кубок и поспеши́ла наружу следом за прислужницей, прислушиваясь, чтоб ненароком не натолкнуться на Кощея.

Нагнала несколькими этажами ниже, и оказалось, что там от лестницы коридор идёт, а башня переходит в большое крыло, в котором своё хозяйство велось, так что спускаться аж до низу не пришлось. Беспоко́йница, ожидаемо, никак не среагировала на появление подопечной, но царевна всё равно с облегчением выдохнула, потому как боялась, что та развернётся и руками её отпихивать начнёт, чтоб назад шла. Прикасаться к Дуньке было страшно, пусть и не так, как смотреть Кощею в глаза.

Они прошли недлинным коридором и оказались в большой, но уютной кухне с огромным очагом прямо в центре, между столов и несколькими печками напротив окон. Там орудовало несколько крепких баб и двое мужиков. Все, судя по взглядам, беспоко́йники, но одна всё же выделялась. Похоже, та и заведовала кухней, потому что жесты были точнее, а глаза, не стеклянно-блестящие, а с бельмами, метались туда-сюда вполне осмысленно.

Едва гостья оказалась в её поле зрения, как та замерла, упёрла руки в боки, и впервые за весь день раздался чей-то голос:

— Кто? — подобно вою ветра проговорила она так, что аж дрожь по позвоночнику прошла и волоски на загривке приподняла.

— Вас… илиса, — сглотнув, ответила девушка, и уже смелее прибавила: — Матушка Кощеева меня в башне поселила, сказала, что могу прийти стряпать тут, как Кощей… Ну, серчать перестанет.

— Рано ещё, — ответила баба и швырнула тряпку, что была у неё в руках, на стол. — Уходи, Василиса, сами всё принесём.

— Л-л-адно… — опешив, чуть поклонилась смутившаяся царевна и хотела было уйти, но потом вспомнила про посуду, развернулась, на вытянутой руке поднесла тарелку с кубком к столу посудомойки, поставила, и только затем ушла.

Оказавшись в палатах, утёрла лоб и решила, что больше пока не будет нарушать приказ матушки. Прикрыла за собой дверь и се́ла читать дальше. За окном смеркалось, серый день перешёл в сизый вечер и грозил бесцветной чёрной ночью. Ворон за окном чуть угомонился и хрипло каркал, похоже, откуда-то с крыши башни. Совсем уж голос сорвал, да любят они отчего-то глотки свои вот так терзать — нещадно. А этот весь день старался.

Темнело. Пришлось взять свечу — ту, что под зеркалом Косоглазка оставила — и, запалив фитиль от очага, читать с ней. Дед Тихон строго наказывал, чтоб никогда не читала в темноте. Сетовал, что когда-то давно не слушал, вот и ослеп к старости, а Василиса, хоть и жалела его, да про себя вздыхала с облегчением. Будь он зрячим, вряд ли пустил бы её на порог, когда она к нему приблудилась. Так-то потом понял, что с ней не то что-то, да виду не подал. Даже защищал от мальчишек, что дразнили! Только вот, увидь он сам, какая у неё шкура жабья, разве смог бы и дальше безбоязненно к руке прикасаться? По прошлому опыту уж знала царевна, что нет — не любят люди добрые юродивых. Он да мельничиха с Ягою — вот и все, кто лика её не чурался. А так, всем противно было…

Дверь отворилась, и вошла Дунька. Принесла поднос, уставленный всякими яствами, поставила на стол и принялась разгружать, а царевна сжалась в комочек, боясь, что беспоко́йница холодными пальцами её заденет. Смотрела на неё, смотрела. На то, как споро по привычке работу делает, как аккуратно пальцами блюда берёт, чтоб еды не коснуться, как рукава прижимает, чтоб не мазнуло по руке чужой, будто всю жизнь до этого так делала…

Смотрела царевна, а затем вдруг охнула и подняла взгляд на бледное лицо зало́жной.

— Дуня?

Та замерла, ожидая приказаний, а Василиса, стараясь не задохнуться от ужаса и нахлынувших чувств, которые и сама ещё до конца не поняла, но отчего-то знала, что они верные, негромко велела:

— Сядь, пожалуйста.

Косоглазка выдвинула сбоку ещё один стул и се́ла, бездумно глядя в скатерть.

И правда, косая. Да не только взглядом, лицо тоже чуть кривое, некрасивое. Такие девки замуж не выходят обычно. А ежели мужской ласки всё-таки получить не повезёт, то только с хмельными и без свадьбы, что наутро плюются, проклинают и брезгливо отираются. А руки-то у девки, хоть и бледные, а видно, что работящая была. Видать, тоже старалась хоть так отплатить за доброту людскую да кусок хлеба. А её…

— Ты, Дуня, хоть и зало́жная, — начала царевна, чувствуя, как дрожит голос, но заставляя себя продолжать, — да всё ж таки девка живая была. И сейчас в мире Явном. Ты уж сделай мне милость. Я из простого люда, не привыкла я, чтоб прислуживали мне — сама всегда за всеми ходила, кто не против был, чтоб к вещам прикасалась.

Чуть помолчала, глядя в непроницаемое лицо напротив, и продолжила:

— Я царевною-то стала всего ничего, ме́сяца ещё не прошло. Что подружкой ты мне не станешь, так то уже поняла, сказала мне матушка. Да только знаешь, Дуня? Попросить тебя хочу.

И, через силу, стараясь, чтобы дрожь не была слишком заметной, протянула руку и накрыла ледяные пальцы беспоко́йницы:

— Посиди со мной. Коли есть не можешь, так хоть вечер раздели́. Мне ты не противна, и быть с тобою не в тягость мне, а хорошо. Ладно?

И она, чувствуя, что смелость ускользает, ещё и сжала ледяную одеревеневшую руку, чтобы не сдаться.

Но дальше случилось неожиданное, потому что весь день молчавшая зало́жная вдруг резко со всхлипом вдохнула, будто из воды вынырнула, моргнула, оглядываясь, а затем вдруг как залилась рыданиями, что аж захлёбываться стала. Завыла, закричала, запричита́ла. Головой в ладони уткнулась, а потом стукнулась о стол, плача так, что даже у сборщика податей слёзы бы выступили.

Василиса отдёрнула руки, перепугавшись. Сначала сидела, замере́в, словно заяц, а после вскочила и наклонилась Дуньку обнять. Та лица́ не подняла, но руку перехватила, и внезапно ладонь оказалась тёплой.

Не успела царевна удивиться, как прикосновение стало ощущаться всё мягче, легче, и через минуту Косоглазка растаяла, будто дым, не оставив даже пятен слёз на скатерти.

— И что ж теперь-то? — развела руками царевна, глядя на пустое место. — Это что вообще было-то?

Ни служанки, ни подружки, ни того, кто хоть кивко́м на вопрос ответит.

Василиса выпрямилась, потопталась, затем се́ла и начала молча есть с выпученными глазами, будто и впрямь жаба муху жуёт. Ранний ноябрьский вечер сменился ночной мглой, и в чистом, будто кристалл, стекле отражалась фигура гостьи, освещённая пламенем свечи. Но смотреть на себя она даже не думала, а пыталась осознать, что теперь делать. Так и эдак выходило, что сегодня уже поздно куда-то идти новую помощницу спрашивать. Темень стои́т, а, не ровен час, ещё и на Кощея наткнёшься, так что лучше уж до утра пересидеть. А там, глядишь, и матушка пошлёт за нею.

Что случилось с Дуней, наверняка не знала, но отчего-то сердце было спокойно. Казалось, будто сделала доброе дело, да пока не понять, в чём оно заключалось. Чудеса да и только!

— Ладно, утро вечера мудренее, — вздохнула Василиса, протёрла пустые тарелки ломтём хлеба, сжевала, запила иван-чаем и отправилась почивать на царское ложе.

В эту ночь спалось не так мертвенно тяжело, как вчера, когда она умоталась и перемёрзла. Заснула быстро и крепко. Правда, посреди ночи как всегда проснулась от яростного пёсьего лая, но привычно почти сразу опомнилась, что это лишь сон, осоловело огляделась и с облегчением выдохнула. Вокруг стояла уютная мгла, а за окном шелестом накрапывал мелкий дождик.

Сначала показалось, что она в царских палатах ­— так тихо и непривычно было. Но белёный потолок над головой даже в темноте казался удивительно чистым, и бражкой с чесноком не воняло. Не терем — за́мок.

Царевна взбила подушку и улеглась назад, вспоминая, как впервые оказалась в своих новых палатах в мужнином тереме. Тогда стояла посередь опочивальни и не знала, что делать. Иванушка-то на лавке в сенях спал, как уложили его дружинники. Самой-то ни перетащить его, такого здоро́вого, ни рядом пристроиться, как богами в первую ночь велено — больно места мало. Вот и пошла в палаты свои на женскую половину, куда девки показали. Да без слова мужниного казалось, будто без спросу забралась в чужой дом, и сейчас её схватят. Долго вокруг кровати ходила и не решалась даже присесть. Не верилось, что можно. Ей — крестьянке безродной, жабомо́рдой, что ещё вчера вычищала свинарники за дюжину яиц им с дедом. И теперь — вот, перина настоящая, одеяло пышное, подушка с лебяжьим пухом! И всё для неё! Да и пусть девки за дверью хихикали да перешёптывались, к этому-то Василиса как раз привыкла. А вот к такому ложу и тому, что можно — нет.

Сейчас она лежала так же, как в ту ночь. На боку, подтянув колени к груди по детской привычке. Прижималась щекой к нежнейшей подушке, дивясь тому, как оно бывает, и слушала, что происходит снаружи. Только теперь спокойно было, уверенно как-то. Даже несмотря на беспоко́йников, которые точно где-то ходят по за́мку. Может, потому, что ночует она в такой кровати уже не первый раз. Может, потому, что ночь в домовине Яго́вой весь страх забрала. А может, потому что она наверняка знала, что сюда точно не завалится посреди ночи ни пьяный царевич, ни гонец от его батюшки. Хорошо лежалось, будто наконец-то дома она, а не у Кощея.

А под утро приснилась Косоглазка. Живая, смеющаяся. Танцевала на лугу с подружками и парнем каким-то. И так он её миловал, в уста целовал, обнимал, что сердце защемило. А та отворачивалась да улыбалась, лишь румянец на щеках яркий цвёл. И такая красивая Дуня была, что и не узнать, если бы не глаз косой, на который теперь никто и не смотрел как на изъян — все ей рады были.

Василису они не видели, плясали и пели дальше, даря разгорающееся тихое счастье в душе́. А затем растворились в ярком свете солнца, что пробилось через сон и разбудило.

Заря просыпа́лась приветливая, радостная, будто и не лил всю ночь дождь. Лишь высокие облачка, похожие на пух из подушки, алыми росчерками плыли в синеве, становясь всё желтее под яркими лучами.

Царевна привстала на перине, сощурившись, поглядела на то, как красиво полыхает рассветное небо, а затем сделала то, о чём всю свою жизнь безнадёжно мечтала и не верила, что когда-нибудь сможет: перевернулась на другой бок и заснула обратно.

9. Закатная башня

Страница зашелестела, взмыла вверх от порывистого вздоха и плавно опустилась.

— Всё не так! — Василиса не сдержавшись ещё раз хлопнула ладошкой по столу рядом с книгой. — Не так дед Тихон рассказывал! Там другое было! — вскочила со стула и принялась мерить шагами комнату.

Всё было не так. И не только в книге.

С того момента, как она проснулась, с удивлением поняв, что от накопившейся усталости проспала почти весь день, прошло уже часа́ два. Умылась из ковша в отдельной комнатушке с удобствами, которую ей зало́жная намедни показала и жестами объяснила, как пользоваться отхожим местом. Потом раздула тлеющий очаг, подбросила дров, повесила чайник на таган. Заварила себе свежего ча́ю, доела то, что не осилила вчера. Застели́ла постель и натянула подаренный Ягой сарафан, выстиранный и свежий.

Попыталась заплести хоть крошечную косичку, но на затылке серпом полоснули прям у шеи, и Василиса со злостью бросила гребень. Тут же спохватилась и отругала себя — негоже замужней сетовать на утраченную красу. Теперь она — мужнина жена, положено так.

— Не́ча тут! — сердито шмыгнула. — Вон, где это видано, чтоб девку чёрную, да ещё и с лица страшную замуж взяли? И не кто-то, а царевич! Богами посланный! Такое даже в сказках не бывает! А я о волосах кручинюсь! — топнула и се́ла у окошка, с остервенением вычёсывая короткие локоны. — Тоже мне! Царевна!..

Погода хмурилась, а на сердце тяжестью ложилась тревога. Впрочем, сегодня небо всё же иногда проглядывало, показывая белые верхушки облаков, что неспешно плыли куда-то на юг. Скоро уж закат, а что делать, так и неясно. Тишина пугала. И пусть Василиса сердцем чуяла, что Дуньке добро сделала, а нет-нет и проявлялось винова́тое беспокойство. Вдруг девку там ждут? Какие-то дела сделать надо, а её и нет уже, ушла, видать, навьими тропами к Серой доро́ге насовсем.

— Надо к матушке сходить и узнать, что с ней сталося на самом деле, — проговорила царевна, задумчиво глядя из окна вниз, на тропку, по которой вчера уехал Кощей. — Может, хоть она скажет. Да и спросить, что дальше-то? Надолго ль хозяин отлучился? Иль вернулся уже, а я и не знаю?

Прижалась лбо́м к стеклу, но так и не смогла разглядеть, что там в главной башне, где позавчера её принимал колдун, и откуда иногда слышался низкий рокот. Отсюда стену лишь краем увидеть можно было, и царевна посетовала:

— Вот ведь! Просторов — сколь душе угодно, а что внизу деется, и не узнать! То ли гостья, то ли пленница, то ли прижива́лка — сама поди пойми. До са́мого логова Кощеева добралась, третий день уж тут, а толком ничего и не видала ещё! — и сделала вид, что сплюнула, как дед иногда притворялся, когда серча́л, чтоб пол не пачкать.

Что так, что эдак выходило, что делать что-то надо. Сидеть взаперти было и скучно, и тревожно. Уже закат через пару часов, а никто так и не пришёл к ней проведать и справиться, куда девка приставленная делась и отчего по поручениям не приходит. Так что Василиса собралась с мыслями, набросила полушубок, чтобы не озябнуть в студёных коридорах, и пошла сама.

Снаружи никого не оказалось. Башня верхушкой торчала в три витка лестницы, а дальше соединялась с остальным за́мком. Всё его великолепие из широкого окна палат, как ни старайся, не увидать было, а вот из высоких стрельчатых окошек, которые шли вдоль спирали лестницы — вполне.

В первом — широкая круглая башня над Кощеевым залом, и не краем, а полностью. Колдовской голубовато-зелёный свет в окошке и сейчас виднелся, будто Кощей уже вернулся и с пламенем своим холодным забавляется. Впрочем, почём знать-то? Вдруг оно всегда там горит, а хозяин как уехал в поле, так и скачет где-то, чтоб подальше от своевольной матушки, которая вопреки велению поселила царевну-уродину под носом?

Во втором окне можно было разглядеть глубокий двор-колодец, по которому гостью вели на заре, высокие ворота для телег, куда, видать, та широкая кружная дорога вела, и напротив — соседнее крыло с пристройкой. С той самой, где позавчера топили баньку.

В третьем — крышу двумя этажами ниже, что соединяла эту башню и другую, чуть меньше. За ней торчала ещё одна, но значительно выше и шире. «Это если Рассветная есть, то та, должно быть, Закатная» — подумала Василиса и глянула на синеющие за всем этим изломы гор на севере.

— Краса какая, — чуть слышно проговорила она, любуясь видом. — А за́мок башенками на грибницу похож. Опята, да и только!

Даже весело сделалось на минутку, но тут эхом откуда-то неясно раздался детский плач, и девушка поспеши́ла вниз к той кухне, где вчера встретила кухарку, что говорить умела.

Сейчас там оказалось пустынно, и лишь две зало́жные бабы монотонно нареза́ли что-то к ужину. Еды просить гостья не стала. И побоялась, и не так уж была голодна — спасибо Дуне, что вчера расстаралась. Го́лоса старушки слышно не было, той кухарки, что вчера тут командовала — тоже, так что, набравшись храбрости, царевна подошла к отложившей нож беспоко́йнице и попросила проводить к Кощеевой матушке. В ответ получила лишь отрицательное движение головой.

— Вот ведь! — с досадой проговорила Василиса и, взглянув мёртвой бабе в лицо, спросила: — А сама-то я могу за ней пойти?

На это последовал резонный кивок, и царевна приободри́лась:

— А где искать-то её? Покажи хоть сторону, куда?

Зало́жная замерла с пустыми глазами, а затем как-то тоскливо уставилась за спину девушке.

— Что? Там? — проследив за взглядом, уточнила Василиса, тоже глянув в стену, за которой, как она из окошек приметила, находилась Закатная башня.

Ответом был лишь долгий вздох, и девушка, решив боле не отвлекать баб от работы, поклонилась с благодарностью и вышла.

— Ну, хоть так, чего уж? — хмыкнула она и двинулась дальше. — Заодно, раз уж взаперти меня не держат, хоть погляжу, куда попала-то? — и обернулась, окидывая взглядом коридор, чтобы не забыть дорогу. Никого.

Прошитые сапожки мягко и почти бесшумно ступали по каменному полу. Было зябко. Василиса прям чуяла, каким студёным ветром снизу веет, когда проходишь мимо лестниц. Пусть и не так, как у Кощея, когда зуб на зуб не попадает, но полушубок девушка застегнула до́верху. И пожурила себя, что не догадалась захватить пуховый платок, накинуть на голову. Уши мёрзнут, да и неприлично простоволо́сой вот так ходить. А впрочем, какая разница-то ей? Перед беспоко́йниками-то?

Откуда-то из глубины за́мка эхом иногда опять чудился плач, но вскоре замолкал. А ещё голоса отдалённые слышались, да не так, как в живых домах, а словно стены сами плачут и зовут кого-то: «Алёшенька… Алёшенька…»

По рябой зеленоватой коже бежали мурашки, но царевна не поддавалась страху, памятуя предупреждение старушки, что иго́ша так те́шится. А с ним, видать, и другой кто-то — Кощеев за́мок, чего ещё ожидать-то? Уж хорошего и радостного точно вряд ли.

Разыскав вход в Закатную башню, стала осторожно подниматься, прислушиваясь. Так-то скрываться не хотела, но опасалась наткнуться на кого пострашнее иго́ши. Мало ли, кто тут у Кощея ещё поселился, коротая не вышедший земной срок?

Ступени тут тоже поднимались спиралью, но вместо перил и пустоты вниз шла внутренняя круглая стена, в которой то и дело встречались двери. Не зная, за какой искать матушку, Василиса тихонько дёргала их туда-сюда, но ни одна не открылась, и царевна шла всё дальше, чувствуя, как ветер из окон играет волосами.

Завершился подъём неожиданно. За очередным витком, где девушка ожидала увидеть ещё одну дверь, лестница и стена закончились, открывая вход в круглый зал с узкими застеклёнными окнами и кучей светящих глазами черепов в стенах.

— Ох ты ж диво какое! — прошептала царевна, оглядывая внутреннее убранство и бесконечные столы со странными штуко́винами. — Это ж на кой тут стекла-то столько? Да диковинного, кручёного-верчёного? Да зелий-то сколько! Это здесь матушка, что ли? А чего нет-то никого?

Хотела было уже окликнуть старушку, но внезапно углядела в противоположной стене выход на ещё одну лестницу и пошла туда.

Ветер взвил волосы, бросив в лицо. Ступе́ни открыто шли вокруг башни, и от пропасти шедшего отгораживали лишь каменные перила. Василиса глянула вниз и отшатну́лась. Аж в ушах забу́хало, и показалось, что кача́ешься вместе с башней, как макушка сосны. Сделала два несмелых шага вверх, и по глазам полоснул яркий вечерний луч. Горы золотились в предзакатном сиянии, сбросив облачную пелену, а редкие тучи, словно корабли, плыли в небе, сверкая янтарём.

От предста́вшей красоты захватило дух. Да так, что царевна позабыла о страхе и стала подниматься дальше, глядя на зарево заката. Казалось, будто оно проходит сквозь глаза́ и попадает сразу в душу, согревая от холода ледяного ветра. Даже не чувствуешь, как уши болят и едва поджи́вшие руки щиплет. И улыбаться хочется. Или плакать? Доброе слово сказать, будто прощаешься с кем-то дорогим сердцу, кто вместе с солнышком за горы уходит навсегда.

Ветер завывал в щелях, цепляя подол сарафана и дёргая волосы, а сама девушка поднималась аккуратно, потому-то и услышала заранее, что наверху кто-то есть. И, похоже, плачет. Сначала перепугалась, что иго́ша это, да потом поняла, что плач не детский, а будто взрослый кто-то давится, чтоб не услышали. Некрасивый плач был. Хриплый, шипящий, прерывистый, будто сам себя стыдился. Презирал себя, да не мог не плакаться. И оттого звучал ещё надрывнее.

Ахнув, Василиса опомнилась и поспеши́ла вперёд, чувствуя, что просто не может вот так это оставить, пусть бы и погнали её, как обычно. Да как бросить-то, когда ТАК плохо кому-то? Вдруг ранен человек, помощи ждёт, спасения? И, сделав ещё несколько шагов, увидела за изгибом башни колени сидящего под стеной и подрагивающий край локтя. Замерла, похолодев, хотела уж назад двинуться, но из-за страха оступилась, подвернула ногу и, едва не свалившись, схватилась за перила. Оттого и посмотрела на то, на что нельзя было, потому как сразу поняла, что пожалеет.

Под стеной, резко развернувшись на звук и оскалив зубы, сверкал колдовскими изумрудными глазами Кощей, а на заиндевелых щеках застывали белые дорожки замёрзших слёз.

Сказать что-то Василиса не успела, лишь набрала в грудь воздуха, не зная, просить ли прощения или бежать — такая ярость иглами колола от его взора. А колдун же резко встал, выбив из стены каменное крошево локтем в чёрной рубахе. Длинный плащ с высоким воротом подхватил ветер, сделав хозяина похожим на огромного нетопыря, а антрацитовая корона брильянтами засияла в закатном свете.

— Это твоя вина! — проговорил Кощей с такой ненавистью, что девушка вцепи́лась в каменный бортик, срывая ногти. — Твоя вина! Лучше бы ты не появлялась вообще! Лучше бы ты умерла по дороге, чтоб не видеть тебя! Да пропади ты пропадом, царская девка! — и, склонившись, прошипел: — Как же мне жаль, что не я тебя проклял! Будь моя воля, я б тебя ещё в утробе задавил, чтоб не было тебя никогда!

Царевна хлопнула ладонью по своим раскрытым губам, всхлипнула и тут же опрометью бросилась прочь, не видя дороги из-за брызжущих с ресниц слёз. Бежит ли Кощей за ней, не задумывалась. Влетела в круглую комнату, ударилась бедром о край стола, взвыла, но не остановилась и побежала дальше, спускаясь всё ниже и даже не обращая внимания на то, как становится холоднее.

Когда лестница закончилась, вслепую устремилась дальше, толкнула тяжёлую дверь и оказалась во внутреннем дворе. Резким движением стёрла слёзы, будто ударить себя хотела за неспешность, огляделась и приметила калитку у тех огромных ворот, что видела сверху. Помчалась к ней, откинула щеколду и, вырвавшись на свободу, побежала по дороге прочь, в поле.

Сколько бежала, не поняла. Очнулась уже в глубоких сумерках, когда сапог увяз в болотной жиже.

— Это я что же? До са́мого леса добежала, что ли? — охнула Василиса, глядя на качающиеся вокруг еловые ветви.

Дороги и в помине не было. Выхода из чащи тоже не видать, а небо из сизого всё чернее становится, того и гляди наступит темень кромешная, и куда деваться, даже звери дикие не скажут.

Встала царевна как вкопанная и с ужасом прислушалась — никого. Только ветер в ветвях шумит, и за спиною веточки, надломленные сапо́жками, потрескивают. И хорошо бы по следам собственным воротиться, да не видно уже ничего. А ещё под ногами хлюпает, несмотря на лёгкий морозец. Болото рядом, не иначе.

— Ох, головушка моя дурная! — заплакала Василиса. — Да что же я-то?! Да всю жизнь псов злых боя́лася, а погибну по собственной дурости в лесу! — огляделась ещё раз и топнула: — Нет, не сдамся! Ради Иванушки и счастья нашего столько прошла, и ещё пройду, коли потребуется!

Набрала воздуху побольше, застегнула шубу, что по дороге растрепалась. Разгоревшиеся щёки уже студило морозом, а запястья пекло́. Губа треснула, и во рту плавал металлический вкус крови. Прислушалась, откуда сучки́, примятые шагами, ещё трещат, и вдруг глядь — огонёк среди ветвей впереди. Мелькнул туда, потом назад, за ствол, и тут же ближе, будто свечка по кочкам бежит, подпрыгивая. Да только свет у неё был не живой, а всё тот же могильный, что и у Кощея в глазах сиял.

Василиса наклонилась к нему, а тот уж у ног вьётся, кружит, будто зовёт куда. И каждая де́вица знает, что это значит. Нельзя за болотными огоньками ходить. Никогда нельзя! Заведут в самую трясину, а там поминай как звали!

— Но значит это?.. — вдруг поняла царевна, и на сердце стало легче. — Сестрицы зовут.

И, продышавшись, откашлялась, а потом несмело запела, как мавки научили. Огонёк притих, будто заслушался, а затем уже спокойнее двинулся куда-то в обход, увлекая за собой.

Шага́лось мягко, да пока трясины не было. Василиса и не спеши́ла — шла да пела. И чтоб мавок призвать, и чтоб чувства свои выразить. Аж слёзы опять по щекам потекли. А как в ответ голоса́ раздаваться стали, что мотив подхватывали, так и вовсе расплакалась, уже не сколько песню запева́я, а всхлипывая и подвывая в такт мелодии.

Дошла до пенёчка, присела, а огонёк сделал круг по заблестевшей у ног водной глади и исчез.

— Что за беда с тобою случилась, сестрица?

— Что кручинишься?

— Кто обидел тебя?

— Мы с тобою, сестрица, по́лно плакать!

Раздались голоса с разных сторон, и Василиса увидела, как мелькнули во тьме светлые одеяния мавок, что бесслышно подходили к пеньку и усаживались рядом.

— К-к-к-кощей меня-я-я… — завыла царевна, как в детстве жалилась, когда ещё не поняла, что на любую жалелку матушка ругаться будет. — Я его увидала, а он мне смерти пожелал! Говорит, жаль не проклял тебя! Чтоб ты в утробе ещё сгинула, и не видеть тебя такую вовек!

И разрыдалась ещё горше.

— Так то же муж твой говорил, аль кто? — невесомо погладила по коленке ближняя. — А Кощей-то что осерча́л?

Василиса даже не глянула на полупрозрачную руку, но затихла немного:

— Да как-то… И муж говорил, да. Прогнал меня. А что Кощей осерча́л, так я и не знаю вовсе. Разве что, подсмотрела ненаро́чно, как плачет он, вот и рассердился, видать, что предо мной в таком виде предстал, — и подняла взгляд на мавок.

— Ох, сестрица, зря ты на Кощея так, — подплыла другая поближе.

— Он матушку намедни схоронил, а на такое и богатырю слёзы обронить не стыдно. А у него-то, поди, лишь она и была одна, — подхватила третья, а царевна охнула:

— Матушку?! Да как же?! Я ж её только видала-то!..

И замолчала, пытаясь осмыслить.

— Матушку, — опять погладила её по коленке ближняя. — Ещё до зари третьего дня окостенела. На заре попрощаться к нам прилетела, а с рассветом и ушла через Калинов мост насовсем Серой доро́гою.

— Мы ей песни пели, когда её хоронить везли, — подала голос ещё одна. — Так-то не де́вица она, не сестрица нам, да много чего по нашей части ведала, помогала, гостинцы носила. Вот мы и благодарны.

— Да всё ж всякому срок приходит.

— Вот и она уйти решила наконец.

— «Наконец», — бездумно повторила царевна и сглотнула. — Это что же тогда? Камила своего совсем одинёшенького оставила?..

Слёзы просыха́ли, и начал пробивать озноб. Жар бега уже остыл, и в лесу даже в полушубке становилось холодно. Изо рта вырывался пар, будто ещё одна мавка в темноте перед лицом танцует. Руки уже не щипа́ло — занемели. Да и ноги в сапо́жках промокли и сейчас казалось, покрываются льдом.

— Сестрицы, миленькие! — взмолилась Василиса. — Проводите меня назад, к Кощееву за́мку! Не знала я, что матушка умерла его! Не ведала, отчего он так, да теперь понимаю, что нельзя оставлять его с зало́жными одного! Проводите меня, милые! Не дайте сгинуть, коли правда добра мне да Кощею желаете!

— Не дадим… — как ветер, послышался шёпот со всех сторон.

Уже когда выходила на поле перед за́мком вслед за озорным огоньком, подумала, что надо было спросить хоть, чего им хочется, чтобы сготовить и принести. Да поздно уж было — болото далеко позади осталось, а ноги подламывались. Но, даже несмотря на то, что озябла она так, что даже дрожать сил не было, на сердце всё равно было легко, и верилось, что она точно угадает, чтобы сестриц порадовать. А если не с первого раза, так потом — обязательно!

И им угощенье принесёт. И Кощею.

В студёном мрачном беззвёздном небе раздался резкий крик во́рона. Сначала близко, прямо над головой, словно искал и заметил, а после — дальше, будто направление указывал. Василиса прищурилась и поняла, что видит огонёк в башне за́мка. Дошла. Снова.

— А коли надо будет, и в третий раз дойду! — топнула она по траве и пошла вперёд.