Игла и Веретено

Пролог

Нить в его руках была мягкой, податливой, жгучей, как жидкое пламя. Чистое, оголенное время пульсировало на ладони, ждало, когда его повелитель возьмет в руки иглу и веретено, чтобы соткать новое будущее. Но все, что у него теперь было – это затуманенный разум и тело, которое отказывалось подчиняться. А больше ни предмета, ни души вокруг, да и не существовало никакого «вокруг», одни только проблески слепящего света в темноте. Ему больше не нужно было закрывать глаза, чтобы видеть нити, они являлись сами, заслоняя собой странную реальность.

Сперва он только наблюдал. Сменялись дни, недели, месяцы, один виток за другим. События вспыхивали на нитях яркими зернами бисера и ускользали бесконечным стройным полотном, сотворяя из настоящего прошлое, навечно сберегая его.

«Смотри, смотри и будь готов все исправить. Я научу тебя».

И он смотрел. Смотрел, как одна его роковая ошибка стоила отцу должности и репутации, как тот, кто пленил его тело и обещал искупление грехов, воспользовался слабостью Совета и узурпировал власть. Смотрел, как друг выбирает тьму и становится врагом. Смотрел, как плоть подавляет стихию, как время еще борется и дает отпор, но слабеет.

И тот же голос, выползающий из темноты:

«Дотронься. Исправь. Переплети. Дотронься. Исправь. Переплети. Дотронься. Исправь. Переплети. Дотронься…»

Рука сама потянулась к бисерному полотну, сердце гулко застучало о ребра, и он снова вспомнил, что тело все еще принадлежит ему. Бережно коснулся пальцами одной нити, другой, третьей, словно играл на струнах. Вместо мелодии людская речь хлынула из разных уголков мира. Вот она, музыка времени, созданная голосами всех ныне и когда-то живущих! Звуки нарастали, заполняя сознание. Нити дрожали и извивались, предвкушая прикосновение повелителя.

Как может он вмешиваться в его течение? После того, что сделал, после того, что сломал, после того, как сбежал…

«Дотронься!»

Он сможет, это в его власти.

«Исправь!»

Он протянул руку к самой яркой нити. Еще мгновение – и у него получится.

«Переплети!»

Размял пальцы, почувствовал жар на ладони и перестал дышать. Замахнулся, чтобы ухватиться за нить, но пальцы сомкнулись вокруг пустоты.

Оглушительный треск, и золото заметалось змеей из стороны в сторону: не словить, не догнать. Что случилось? Он жадно глотнул воздух.

Лопнула! Нить лопнула! Порвалась!

Голос затих. Исчезли и другие звуки.

Сам он в ужасе кричал, наблюдая, как полотно неумолимо расплетается: нить за нитью; а бусины прошлого и настоящего, мир маленький и большой, рассыпаются по полу, бледнеют и гаснут, теряясь в темноте.

И тогда он, никакой не повелитель времени, а истинный раб его, ринулся вперед и ухватил раскаленный край нити и зажал между ладоней, взмолился своему Хранителю. Нить дернулась и, принимая опору, побежала по рукам, становясь новыми венами, оплетая запястья и горло, опоясывая то бережно, то жестоко, пленяя своего спасителя.

Бисерный дождь прекратился, поредевшее полотно замерло и тихо замерцало отголоском былой прелести.

Удержал, хорошо…

Усталость накатила волной, и веки сомкнулись, унося тревогу и возвращая покой.

Глава 1. Кто, если не я?

Библиотека снова горела. Столб черного дыма тянулся к стеклянному куполу и растекался вниз по витражам, пожирая солнечный свет. В библиотеку ворвался мужчина, прикрывая лицо рукавом. Он тревожным взглядом осмотрел ряды книжных стеллажей, уходящих полукругом в обе стороны от входа, беспокойную воду, которая двумя искусственными реками огибала каменные плиты, и теперь жадно выплескивалась на поверхность, облизывая подошвы. Постояв так несколько секунд, мужчина ринулся вправо, откуда клубами выкатывался слепящий дым. Чернота сгущалась, резала глаза и горло. Вскоре передвигаться пришлось уже почти вслепую, и мужчина то и дело плечами врезался в статуи древних летописцев, затерявшихся в дыме, пока не натолкнулся на тело. Нащупал жесткую ткань плаща и острые плечи.

– Лето? – выкашлял мужчина. – Ты чего стоишь столбом? Двигайся!

Он оттолкнул летописца и побежал к источнику огня. Сорвал колбу, висящую на шее, откупорил с шумным хлопком и выпил несколько капель прозрачной жидкости. Сжал кулаки и, откашлявшись, едва слышно, низко запел. Звук рождался хриплый, усталый, все утопал в суетливом шуме огненной стихии, пока постепенно не набрал глубины, стал сильнее, громче, и вскоре раскатистым эхом ударил о стены и вздыбил воду в ручьях. Она поднялась двумя столбами и всей мощью обрушилась на пламя. Огонь заскулил, прибился к земле, и задымило сильнее. Маг согнулся пополам в приступе кашля.

«Переждать. Страшное позади. Осталось немного».

На землю медленно, почти умиротворенно, оседали хлопья пепла, рядом успокаивалась вода. Ветер, ворвавшись сквозь треснувший стеклянный купол, беспокойно метал клочья бумаги.

Отдышавшись, мужчина с трудом поднялся и посмотрел на летописца. Тот стоял, словно изваяние, вперившись взглядом куда-то вдаль. Чужой, отрешенный, руки неуклюже опущены вдоль длинного тела. И один только плащ из тяжелой изумрудной ткани отличал его от окаменевших предков.

– Ты как? – Мужчина подошел к нему. – Ожил?

Лето медленно кивнул, но ничего не ответил.

– Не ожил, – заключил маг, поправляя почерневшую от сажи и насквозь промокшую потом рубашку. – Какой день мы потеряли? А? Да что с тобой не так!?

Мужчина схватил Лето за плечи, резко встряхнул и тут же дернулся как от удара.

– Это же… там не было твоей…

– Нет, – наконец-то проронил Лето ровным тоном и зашагал к обгоревшему стеллажу, поправляя ворот плаща. – София в порядке.

Маг замялся на мгновение, но все же пошел следом, ощущая, как с каждым шагом тревожное предчувствие скручивается в желудке тугим узлом. Он не хотел задавать следующий вопрос, но кто-то должен был это сделать.

– Есть идеи, кто теперь исчезнет?

Лето остановился, нащупывая рукой опору, и обернулся. Его подслеповатые глаза скользнули по залу и наконец нашли собеседника. Капюшон, обычно скрывающий недуг, открыл строгое лицо, покрытое испариной.

– Ты, – мрачно ответил он. – Скоро исчезнешь ты, Филипп.

Слова доходили до сознания мучительно медленно, оседали подобно пеплу сгоревших в летописях ушедших дней. Филипп побледнел и в кои-то веки не нашел, что сказать. Спесь и тревога ушли, осталась глупая растерянность и... пустота. Немой вопрос стучал в голове: вот и все? Неужели это конец? Так и закончится его жизнь?

Филипп зашагал по библиотеке, оставляя неровные следы на запорошенном пеплом полу. Он так берег каждую каплю священной реки, трясся над точностью нот в заклинаниях, высчитывал, чтобы не истратить слишком много сил, берег, хранил, лелеял, чтобы только дожить до того дня, когда солнце снова засветит, как раньше. Не только над правым берегом, но и везде на земле, заглянет в каждый угол и подарит новый день и застывшему прошлому, и теперь такому хрупкому настоящему. И вот так бесславно приходит его конец? Какой-то день в прошлом исчез, возможно, лет двести назад, и теперь его, еще так мало пожившего и бесспорно талантливого мага воды, не должно существовать? И все из-за клочка воспламенившейся бумаги? Он и сам не заметил, как снова стал напевать себе под нос, чтобы справиться с цепкой хваткой ужаса, сковавшей нутро.

Филипп вздрогнул: тяжелая ладонь опустилась на плечо.

– Я пошутил, – голос долетел до него словно из другого мира. Глухо, на вдруг непонятном ему языке.

– Ч-что т-ты сказал?

– Я пошутил, ты пока будешь жить.

– Идиот! Да как ты можешь! – Филипп набросился на Лето, но тяжелая рука мигом пригвоздила его к земле.

– И не смей больше повышать на меня голос. Будет тебе уроком.

Сказав это, Лето вернулся к стеллажу, который пострадал от пожара сильнее других, и принялся собирать разбросанные рукописи.

Филиппу вдруг страшно захотелось есть, хоть пожар и застал его сразу после завтрака. Магия отнимала много сил, теперь даже такая простая. Он бросился прочь из библиотеки, вкладывая всю злость и ненависть в тяжелую поступь, а тем временем тревожное любопытство завладело его сознанием:

«Кто, если не я? Кто тогда?».

И следом страшная в своем блаженстве мысль: «А ведь хорошо, что все-таки не я…».

***

Хаос в библиотеке окончательно рассеялся к полудню. Трещину в куполе залатали, дорожки и резервуары почистили, и о событиях этого утра напоминал только запах гари, да несколько обугленных свитков, теперь ожидавших своей очереди на реставрацию. Через витражные окна просачивался мягкий свет бледного солнца в зените. Долина, наполовину погребенная под туманом, привычно молчала у подножья замка. Полуразрушенная каменная лестница уходила далеко вниз, где еще изредка сквозь крошку земли пробивалась жизнь. Мирно журчала река, бережно огибая левый бок замка, и устремлялась вдаль, разламывая горизонт на живое и неживое. По правому берегу почва зеленела, рождала едва уловимые с такого расстояния стебли. Они гнулись к земле под суровым ветром, царапали соцветия и листья о камни, но снова поднимались, еще удерживая оплот жизни. Левый же берег весь был окутан плотным сизым туманом. Если смотреть чересчур пристально, казалось, он плывет вперед и вширь, поглощая все больше земли, сминая каждого на своем пути.

Сам Лето увидеть это своими глазами уже почти не мог, но помнил каждую выбоину на крутой лестнице, каждый камешек у основания замка, каждый тихий изгиб реки, который так ловко повторялиискусственные ручьи в его библиотеке.

Лето спустился с лестницы, приставленной к книжному стеллажу, и отряхнул руки. Ушедший день еще теплился крохотным воспоминанием в сознании летописца: отголосок реальности, люди, которые по законам нового мира уже никогда не существовали. Их призраки все еще бродили перед его глазами.

Когда все началось, первым порывом Лето было записать по памяти осколки прошлого заново. Дать вторую жизнь на страницах летописи. Видит Орлица, он пытался. Пытался столько раз! Как одичалый сутками напролет исписывал бумагу, стирал пальцы в кровь, лишал себя сна, еды, общества. Но ничего не выходило. Исчезнувшие дни, даже записанные заново, оставались теперь лишь плодом его воображения. Он пытался их сохранить, пусть так, пусть только у себя в голове, он сумел бы приютить их всех… Но призраки прошлого не просто преследовали его, постепенно они стали вытеснять настоящее, истязали, стирали грани между вымыслом и реальностью. И тогда Лето пришлось принять единственно верный выход – отпустить их, уступить место новой жизни.

Лето опустился на колени у ручья и подслеповатыми глазами всмотрелся в водную гладь. Вместо своего отражения он ясно увидел исчезнувший день: утренняя суета на городской площади, белокаменная башня, собравшая вокруг себя торговцев-ремесленников, пронзительный плач новорожденного, разорвавший тревожное молчание, чья-то разбитая коленка, ссоры, примирения, скука, реки эля в таверне и тихое обещание чего-то важного. Никто так и не понял, что случилось, и едва ли что-то почувствовал. Они все просто исчезли из времени, растаяли, как случайный снег в середине весны. А вместе с ними сломалось и кое-что в настоящем.

Он выпустил воспоминание о сто двадцать восьмом дне лета до последнего шороха, и его поглотила река. Лето не удержался и, наспех закатав рукава, опустил руки по локти в прозрачную холодную воду, почувствовал мгновенный прилив магии, расправил плечи и вдохнул глубже.

Он еще может успеть. Подготовить его. Попрощаться.

Лето решительно поднялся и тут же замер.

– Кто? – Голос вошедшего застал его врасплох.

Первым инстинктом было – бежать. Но куда? Он вдруг почувствовал себя раненым зверем в силках. Может, соврать? Но через пару часов все равно жертва станет известна. Все, что он сделает своим обманом – подарит кому-то страшное ожидание неизбежной кончины. Так тому и быть. Лето коротко поклонился и едва слышно прошептал имя, после чего снова остался в библиотеке один.

***

Дыхание жизни в центральной башне ощущалось заметнее. Река, бравшая начало глубоко под сваями, пульсацией магии день ото дня запускала сердце угрюмого замка. Путь от библиотеки в общие залы пролегал по широкой мраморной лестнице, пологим склоном устремляющейся вниз. По ступеням растягивались едва заметные руны, оставленные несколько столетий назад магами материи, искусными архитекторами, создавшими надежный оплот прямо на хребте неприступной горы.

Прежде чем спуститься и успокоить разбуженных пожаром обитателей замка, Филипп незаметно обогнул лестницу, скользнул вдоль темной стены и направился в восточное крыло. Беспокойное сердце постепенно унималось, уступая тихой, теперь уже такой привычной тревоге. Остановился он лишь когда отдаленные голоса за спиной полностью затихли, и неспешно подошел к окну. Утреннее солнце слепило и едва позволяло различить излом реки сквозь мутное стекло. Рама вся была испещрена защитными рунами и, как надеялись многие, надежно охраняла их обитель. Но Филипп больше в это не верил, как не верил и в планы Совета, и в обещания Многоликого найти способ все исправить.

Он поковырял замок ржавым ключом, отпер окно и толкнул раму, подняв облако густой пыли. Голодный ветер подхватил створку и стукнул ее о каменный выступ в скале. Филипп сощурился в ожидании звона разбитого стекла, но оно выстояло, за свой век выдерживало и не такое. Он с трудом протиснулся широкими плечами в окно и вылез на узкий парапет, ведущий вниз по покатому брюху скалы. Страх змеей скользнул под кожу, но Филипп назло жестокой судьбе, назло запретам Совета и увещеваниям тревожных магов, и назло самому себе двинулся вниз.

Все началось около пяти лет назад, а впрочем, точнее будет сказать, что тогда все закончилось. После долгой войны затишье казалось благом, восстание ополоумевшего мага материи подавили усилиями и ценой жизни Мастера Времени, но никто и подумать не мог, что их истинный враг незрим и куда опаснее безумцев, жаждущих власти. Филипп часто вспоминал тот самый момент, когда нить времени, сплетающая прошлое и настоящее, оборвалась. Тогда-то на левый берег и опустился туман. Люди, шагнувшие в него, больше не возвращались. А после стало ясно, что туман скрывает под собой случайные дни прошлого, разбросанные как поверженные фигуры на шахматной доске, запертые в безжалостном круге вечности. Маги узнали об этом худшим из способов: в библиотеке начались пожары. В день, когда воспламенилась первая летопись, из замка пропали шестеро, а вместе с ними и что-то еще, что-то важное, что каждый раз раздражающе маячило перед глазами, но тут же ускользало, стоило только попытаться вспомнить.

Так они и продолжали жить: в страшном ожидании, когда очередной день в прошлом исчезнет, испепелив следом все воспоминания о себе, и каждый раз после пожара в настоящем исчезали люди и предметы, от которых в памяти оставалось только неприятное зудящее чувство, не воспоминание, призрак.

Библиотека хранила свидетельства схожих катастроф в прошлом, которые удавалось пережить и с нуля отстроить новый мир, но случалось это так давно, что и сам летописец не был уверен, где заканчивается история и начинается легенда.

У погибшего в бою Мастера был преемник, мальчишка-бастард с примесью стихийной магии в крови. Говорили, именно он и стал причиной, по которой авторитет Мастера в Совете пошатнулся, и князю Леону удалось собрать вокруг себя несогласных, жаждущих перемен. Выжил ли бастард-полукровка в катастрофе и, даже если Хранители ему благоволили, сумел бы залатать полотно времени в одиночку – на эти вопросы ответов не было, одна лишь надежда, что раз в летописях не описана его смерть, значит, он еще где-то там, затерян во времени, и однажды наберется сил, чтобы повелевать им, как это делал его отец.

Филипп же слабо в это верил. Он, когда-то молившийся своему богу наравне с другими, больше ни перед кем не склонял колени и ни на кого не надеялся. Статуи Хранителей, вырастающие из скалистого берега в паре часов пути от замка, за последние годы прилично обветшали, лишившись большинства своих почитателей. Их было семеро. Каменные исполины, удерживающие на своих плечах небеса. Теперь туман сковывал их массивные каменные ноги, вскинутые руки покрывали глубокие трещины, заметные даже издалека, а головы окутывала черная тень мертвой долины. Этим богам они молились, на их плечи возлагали свое спасение. Что станет с миром, когда каждая статуя падет?

Филипп продолжал спускаться, то и дело поглядывая вниз, куда летели мелкие камни из-под ботинок.

«Я тебя не боюсь», – говорили его шаги. «Делай со мной все, что захочешь, время, но тебе не сломить меня».

Однако сердце его стучало об обратном.

Ветер трепал курчавые волосы и раздувал рубашку за спиной. Одна ступенька отделяла Филиппа от тумана. Он сел и уставился в непроглядную пелену. Нет, он больше не надеялся, что туман рассеется и выпустит прошлое из смертельной хватки. Он уже даже почти не боялся.

– Привет, братец, – сказал он в пустоту. – Ты как там?

Ответом стали лишь каменные крошки, гонимые ветром с горного склона. Филипп вспоминал день, когда брат отправился в экспедицию. Он первым осмелился шагнуть в неизвестность, когда Филипп струсил, хоть и был старшим. Он пытался его переубедить, увещевал, кричал, проклинал, но в итоге отпустил. А после ждал сутками напролет на этой лестнице, досаждал Лето, выспрашивал, видит ли он глазами его брата. Но Лето не видел, и у Филиппа оставалось два варианта, во что верить: или брата больше нет в живых, или он застрял в прошлом, куда летописец не в силах направить всевидящий взор. Он так до сих пор и не выбрал свою правду. Не знал, что окажется справедливее для брата, да и для всех остальных, кого постигла та же участь. Осознавали ли пропавшие, что их бесконечный день – клетка? Или в блаженном неведении проживали его каждый раз как первый?

Филипп играл со смертью, сидя здесь на ступенях. Притворялся храбрецом, но ночами ему часто снилось, как туман настигает его прямо в спальне и забирает туда, где нет ни жизни, ни смерти, лишь бесконечная пустота.

Филипп не слышал шаги и вздрогнул, когда чья-то рука опустилась на его плечо. Он обернулся, качнувшись на шатком камне, и облегченно выдохнул.

Келлард, румяный низкорослый старик с густой сединой до плеч, принес с собой ореол травяных и масляных запахов, от которых вскружилась голова. Он по обыкновению прятал улыбку в усах, словно знал про собеседника неприличную тайну, и то и дело причмокивал, пожевывая стебли календулы.

– Старина, – Филипп слабо улыбнулся, присутствие целителя подействовало успокаивающе. – Как ты умудрился забраться сюда с больной ногой? Небезопасно тебе здесь.

– Позволь старику хранить свои секреты. – Он подмигнул и протянул Филиппу бутыль из темного стекла. – Знал, что найду тебя здесь. Вот, держи, выпей.

Филипп с сомнением покосился на снадобье.

– Смелее, дружок, станет легче, вот увидишь, а то ты бледный как редька, смотреть страшно.

– Ты как всегда щедр на комплименты, – усмехнулся Филипп, поднялся и, подавив мимолетное сомнение, взял бутыль из рук старика.

– Это поможет восстановить силы, – добавил Келлард и по-отечески похлопал Филиппа по спине.

В нос ударил приторный запах, который тут же вызвал приступ тошноты. Филипп задержал дыхание и одним махом осушил бутыль.

– Ну и дрянь, – процедил он, ловя ртом воздух. – Ничего личного Кел, но вкус отвратный.

В ответ Келлард звучно расхохотался, плащ его зазвенел склянками в карманах.

– Молодежь, что с вас взять. Бьюсь об заклад, вечером придешь ко мне еще за одной.

Он снова загадочно подмигнул и поднял глаза на окно в соседней башне, в которое с завидным упрямством ломилась изголодавшаяся ворона. За стеклом мелькнула тень.

– Ну, мне пора. Не засиживайся, дружок. Сегодня он вряд ли вернется.

– Откуда ты… – начал было Филипп, но Келлард уже поковылял в обратную сторону, насвистывая на ходу незатейливую мелодию.

Филипп еще немного посидел у тумана в одиночестве, бросил прощальный камешек в прошлое, после чего вернулся в замок.

В гостиной у потрескивающего камина уже теснились встревоженные маги. Услышав шаги, они разом обернулись и притихли. Филипп окинул взглядом собравшихся, отметил, что господин все еще не спустился, и вынужденно вышел вперед. Только теперь он понял, как пугал остальных его внешний вид: измазанная сажей кожа, рубашка с обугленным воротом, после пожара скорее напоминавшая лохмотья.

«Стоило сначала привести себя в порядок», – запоздало подумал Филипп, но деваться уже было некуда. Он прочистил горло и выпрямил спину.

– Пожар мы потушили, – начал он, пропустив приветствие. – Лето разбирается, какой день мы потеряли и затронет ли это кого-нибудь из нас.

Согбенная старушка, сидевшая ближе всех к камину, издала тревожный гортанный звук. Филипп подошел ближе и взял ее за руку.

– Все в порядке, Хелена?

Она медленно закивала, сотрясаясь кашлем. Ее ладонь была такой ледяной, что Филиппу приходилось прилагать усилие, чтобы не одернуть руку.

– Как всегда, – хрипло ответила она и посиневшие губы дрогнули в слабой улыбке. – Просто кашель.

Филипп кивнул и продолжил, снова обращаясь к присутствующим:

– Не оставайтесь сегодня одни. Проверьте, кто еще не спускался, найдите родных и знакомых, и не упускайте их из виду.

Маги заерзали на своих местах, тревожно переглядываясь. Ветер сильнее забил в окна, грозя прорвать защитные руны. Филипп прикрыл глаза, подбирая слова, которые смогли бы успокоить или поддержать, но как назло ничего путного на ум не приходило.

– Повода для паники нет, – наконец сказал он. – Мы с вами через это проходили, уже не раз. Действуем по старой схеме. Главное сейчас – держаться вместе и сохранять спокойствие.

– Как же тут сохранишь, когда мы заперты в четырех стенах и дохнем один за другим, как мухи.

Филипп огляделся в поисках говорящего. Ирин, мужчина средних лет, немногим старше Филиппа, чья магия жила в огненно-кровавых татуировках на теле, покрывавших его до кончиков ушей, выступил из толпы. Филипп с опаской всмотрелся в лицо мага. Когда Ирин проявлял особую пылкость, его густые жесткие брови вспыхивали огнем и отбрасывали искры на пол. Не хватало устроить сегодня еще один пожар.

– И что ты предлагаешь?

Ирин вздернул подбородок.

– Первое – нужно ускорить летописца. Он слаб и избегает своих обязанностей, вы же видите. Нянчится с дочкой, вместо того, чтобы все силы бросить на восстановление полотна.

– Согласен! – вторил ему другой голос из толпы.

«Прилипала Холс, кто бы сомневался».

– Мы все тут чем-то жертвуем. У него и так было почти семь лет, девочка могла и не выжить.

– Вы вообще себя слышите… – донесся женский голос.

– Хочешь сказать, Ирин неправ? Сколько летописец копается в своих бумагах? Пять лет? Пять лети до сих пор не нашел ни этого пройдоху-бастарда, ни артефакты из своих дурацких легенд. К тому же, – Холс обратился к Филиппу, посматривая при этом в сторону Ирина, рассчитывая на его одобрение, и продолжил только после кивка. – Пока Лето не отринул личность целиком, он обладает волей. А для того, у кого в руках вся история мира и тайны каждого из нас, воля – непозволительная роскошь. Можем ли мы быть уверены в том, что он ничего не замышляет, прикрываясь отцовскими чувствами?

– Он же все видит! – взмолилась Хелена, прежде чем снова зашлась могильным кашлем.

– Пускай видит и делает выводы, кто-то должен сказать ему. Летописи горят уже чаще, чем Берт жалуется на колени. – Ирин кивнул в сторону старика. – Ничего личного, Берт. Мне надоело просыпаться с мыслью, что этот день может стать для меня последним.

– А второе? – прервал его Филипп. – У тебя было еще одно предложение.

– Мы отправим на другой берег новую экспедицию.

Филипп оцепенел, земля ушла у него из-под ног, и он скользнул взглядом по комнате в поисках опоры. Кто-то в толпе тревожно вскрикнул.

– Я лично пойду и узнаю, что на самом деле скрывается в тумане.

– Ты и понятия не имеешь, насколько это опасно, – сквозь зубы процедил Филипп.

– А ты сам? Сам хоть знаешь?

– Ирин, ради всего святого, тебе что, память отшибло? Конечно он знает! – Хелена не выдержала и поднялась с кресла, едва не рухнув на пол. Ее подхватили под руки и помогли удержаться на ногах. – Святая Орлица, дай им всем ума…

Ирин с вызовом шагнул вперед, в его взгляде читалось презрение.

– Просто признай, что ваш план провалился. Можешь сколько угодно ходить по мертвой земле и таскать камни, брата твоего это не вернет.

Филипп сжал кулаки, готовясь к бою.

– Нам нужно исследовать другой берег, а не ждать, пока калека наиграется с ребенком и соизволит разобрать почерк своих дедов. Дайте нам самим действовать, если трусите.

За миг до того, как кулак Филиппа встретил челюсть Ирина, раздался знакомый стук, обладавший силой, способной заставить замолчать любого.

– Это легко устроить.

По залу зашуршали плащи в спешном поклоне.

– Господин, – Филипп поклонился. – Мы начали без вас, как вы и велели.

– Вижу, можешь быть свободен. А вы, – взгляд вонзился в Ирина и Холса. – Отправляетесь на левый берег завтра на рассвете.

Глава 2. Сто двадцать восьмой день лета

Под крылом Орлицы было тепло, и Анне совсем не хотелось просыпаться. Притаившись, она слушала, как ветер без устали гладил обнаженные горные хребты и играл крошками сухой земли. Орлица мирно спала рядом, у подножья каменных арочных ворот, охранявших вход в ущелье. Это было любимое время, когда безжалостный круг вечности, сковавший почти все вокруг, обещал принести им новый день.

Первый солнечный луч вспыхнул алым и протянулся узкой полосой, рассекая туман. Орлица приоткрыла глаз. Пора. Она поднялась, вытянулась на крепких лапах и с оглушительным шумом распахнула крылья. Анну окатило леденящей волной, она зажмурилась и переждала, пока порыв ветра утихнет, затем, еще сонная, поднялась следом и потянулась, чтобы приветственно погладить мягкие перья на покатой груди. Золотые вкрапления на охряном оперении сияли ярче любых драгоценностей. Подражая божеству, Анна часто рисовала перья такого же окраса и на своем теле, а настоящим праздником оказывались дни, когда птица сбрасывала старое оперение, и тогда воротник на дорожном плаще или парадное платье пополнялись еще одним ценным украшением.

Каждый день начинался для них одинаково: разбуженная рассветными лучами, Анна наблюдала, как Орлица взмывает ввысь и за секунды уменьшается вдалеке, пролетает над долиной мимо чернеющих пиков и слезой дарует жизнь еще на один день. Когда главный ритуал дня оказывался позади, наставал черед и для ритуалов Анны.

Она вышла из тени ущелья, босая прогулялась по прохладной земле, обласканной утренним солнцем, и тщетно попыталась расчесать гребнем спутавшиеся волосы. Подошла к реке, опустилась на мшистый берег – ее встретил всплеск, будто кто-то бросил камешек в воду.

– Ты здесь? – шепнула она и притаилась.

Ответа не последовало. Анна подобрала горсть камней и разом бросила их в воду. Посчитала трели кузнечиков, подалась вперед и увидела в расплывающихся кругах свое отражение: мягкий овал лица, длинные каштановые волосы, охряная краска на плечах. Она повертела головой из стороны в сторону и, довольная увиденным, улыбнулась.

– Может, наконец встречу тебя сегодня?

Анна вытянула из тряпичной сумки шкатулку, где хранила украшения и принялась вплетать в косы золотые бусины. Когда содержимое поредело, она ловко вскочила на ноги, потянулась к небу, размяла спину и принялась плясать на берегу, распугивая лягушек. Ветер заметался в волосах, и она фантазировала, как сильные руки обнимают ее за талию и кружат в танце.

Три шага вперед, два назад. Три вперед, два назад.

«Я так долго искал тебя», – скажет он непременно ласково, с волнением в голосе. А она не станет смущаться и ответит: «Не отпускай теперь, раз нашел». И снова три шага вперед, два назад, три вперед, два назад – и мир вокруг зарябит в дивном танце.

Запыхавшись, Анна упала в траву и прикрыла глаза, представила, как лежит на берегу не одна, каждой клеткой тела ощутила незримое присутствие незнакомца.

– Я же не могла тебя выдумать?

Она мысленно перебирала сокровища, из которых годами бережно складывала его образ: сотни записок, рисунки на полях случайных книг, отпечаток пальца на глиняной монетке. Она не видела его лица, но, казалось, за это время выучила наизусть саму его душу. Были и другие вести: песни в трактирах, нашептанные музыкантам до ее прихода, засечки на заборе и россыпь ирисов, высаженных словами «сегодня ты особенно прекрасна» (вот уж тогда удивилась хозяйка двора!), ощущение неизменного присутствия рядом, хоть тенью, хоть зыбким отражением в стакане. Не все его проявления можно было уместить в дорожную сумку, но каждое хранилось в ее сердце.

Тишина, служившая ответом на вопрос, раздулась мыльным пузырем и вмиг лопнула. Анна, смутившись своих же мыслей, поднялась, схватила сумку и побрела к ущелью, где Орлица с завидной тщательностью чистила перья.

– Куда полетим сегодня? Помнишь ту таверну? Кажется, она называлась «Одноногая Цапля». Осталась бы в том дне навсегда ради одной только перловки!

Орлица оторвалась от утреннего ритуала и возмущенно фыркнула.

– Ладно, ты права, навсегда – идея так себе. Но поесть-то хотя бы можно? Ну пожалуйста!

В тот же миг клюв больно уколол Анну в бок.

– Кажется, кто-то не в духе, – пробормотала она и предусмотрительно отошла подальше, прежде чем со смехом добавить: – Подыскать тебе мышь на завтрак? – и тут же с хохотом пустилась прочь, сверкая голыми пятками.

Отбежав подальше, она обернулась и даже на расстоянии дрогнула от пронзительного взгляда желтых глаз.

«А все-таки голодная», – подумала она с улыбкой.

Анне особенно нравилось замечать в Орлице простые, животные, а иногда и человеческие черты. Казалось, вот-вот – и она скинет оперение, примет женский облик и заговорит с ней на общем языке. Когда Анна была ребенком, она то и дело просыпалась по ночам, чтобы проверить, вдруг легенды все же правдивы, вдруг священная птица все еще, спустя сотни лет, возвращается в прежнее девичье тело. Но сколько бы она ни подсматривала, птица всегда оставалась птицей. Крупнее самого большого орла раз в десять, гордая, важная, говорящая с тобой одним только взглядом и пробуждающая лавину магии во всяком, кому посчастливилось оказаться рядом.

– Да шучу я. Знаю, без меня разберешься, – смущенно сказала Анна и, снова оказавшись рядом, кротко поклонилась.

Она юркнула в ущелье и принялась собирать вещи к полету: запасную одежду, пухлый растрепанный блокнот, куда записывала каждую встречу с загадочным незнакомцем, и пару угольных карандашей, флягу, сохраняющую тепло, мешочек с монетами разных эпох, широкополую шляпу, накладную бороду и перочинный нож с усиливающими рунами на рукояти. Всему этому Анна вела строгий учет, чтобы случайно не оставить в неподходящем времени вещь еще не изобретенную. Поразмыслив, она рассовала по карманам несколько полезных артефактов, маленькие шалости из прошлых путешествий. Особенно бережно припрятала мешочек, который и был истинной причиной, почему она хотела отправиться именно в этот день. Его ждал новый владелец, пусть и всего на пару часов, но Анна верила, что поступает правильно, и готова была передавать его столько раз, сколько потребуется, чтобы обмануть само время.

Ветер помог взобраться на спину Орлицы, взметнулся под дорожный плащ, по вороту густо усеянный оперением, и опоясал талию и бедра, прочно удерживая наверху. Орлица предупредительно вскрикнула, распахнула массивные крылья и взмыла вверх. Воздух был стихией Анны, и в такие моменты она и сама мнила себя птицей, парящей не на жесткой спине божества, а рядом, ощущала ее крылья как свои собственные.

Анна на миг прикрыла глаза от удовольствия. Все неудобства отшельнической жизни в этот миг меркли. Магия проникала под кожу, становилась самим дыханием, а каждый порыв ветра ощущался продолжением тела. Эта сила, совершенная, чистая, без ответственности и платы, без усилий и последствий, пьянила покрепче любого дурмана.

Нехотя, Анна снова открыла глаза. Они приближались к расколу. Река здесь текла кротко, щекотала живой берег зеленой долины и убаюкивала другой, мертвый, украденный прошлым. Впереди извивался туман, он становился все плотнее и непрогляднее, еще один взмах крыльев – и они погрузились в него с головой. Приглядевшись, можно было рассмотреть, из чего на самом деле состоит туман: мириады мелких бисерин, в каждой из которых покоился умерший день, час или миг. В полете они резали кожу подобно осколкам льда в сильную метель. Иногда в них еще улавливался отблеск фонаря, а порой Анна могла поклясться, что видела чей-то глаз. Но чаще всего они были полыми, лишенными жизни зернами бисера, которые больше не сплетет воедино даже самый искусный маг времени.

Хоть плотный плащ и родная стихия защищали кожу, Анна все равно выдохнула с облегчением, когда когтистые лапы Орлицы нашли опору на земле. Здесь, внизу, бисерный туман рассеивался и открывал взгляду вход в оживленный городок в жаркий летний день. Анна спрятала плащ в придорожном бурьяне и благодарным поклоном распрощалась с Орлицей до полуночи.

Анна, сколько себя помнила, так и росла, вне времени: то в хрупком настоящем, которое ютилось на краю мира, где компанию ей составляло лишь молчаливое божество, то в бесчисленных днях прошлого, где училась быть человеком, насыщала тело едой, а разум – знаниями. Она не знала, не помнила другого дома, и потому каменные своды ущелья были для нее роднее обжитых комнат с растопленными каминами, где встречали горячей едой и шумными беседами. За время путешествий в прошлое она научилась быть гостем желанным, тем, ради кого достают скрипучую от чистоты посуду и разливают лучшие вина, тем, перед кем отворяют душу и кому доверяют самые сокровенные тайны. Знала слабости и уязвимые места многих, кем представиться, где приврать, чтобы добиться расположения. Каждое слово, жест и взгляд безукоризненно отточены. Правда, случалось, предопределенность наводила скуку. И тогда, если повезет, если рискнуть, пока божество не видит или смилостивится над затосковавшей подопечной, можно исследовать новую тропу, завести неожиданный разговор, пусть даже попасть в неприятности, но зато получить шанс прожить набивший оскомину день будто в первый раз. Вернуться домой с таким редким, почти забытым чувством открытия. Бережно запечатать его в сознании и начать все с начала.

Этот день был у Анны любимым: сто двадцать восьмой день лета, хозяйка таверны в настроении и щедра на эль с самого утра, ее сын Кел с рыжей щетиной на худом лице, сохранивший озорной взгляд и после того, как перешагнул порог взросления, в печи ароматная каша. Пару раз этот день заканчивался горячей ладонью на талии и жарким дыханием у ее уха. Пунцовая от воспоминаний, Анна улыбнулась. Да, она определенно лукавила, когда уверяла Орлицу, что в этом дне ей особенно полюбилась перловка. Не только перловка. Но сегодня у нее были другие планы. Она нащупала в сумке записную книжку и крепко сжала корешок, в надежде, что сегодня в ней появится новая страница.

Тринадцать шагов до ближайшей стены, еще два – до двери. Она откроет ее, и рыжеволосый Кел за прилавком нехотя оторвется от чтения, но тут же уронит книгу, встретившись с ней взглядом. Очаровательно смутится и пробормочет: «Добро пожаловать в Одноногую Цаплю», прежде чем поспешит спрятать раскрасневшиеся щеки за томиком травоведения.

Анна толкнула дверь в предвкушении знакомого дня и перешагнула порог. Вот оно: разочарование, взгляд, удивление, интерес. Глухой удар корешка о столешницу и смущенное:

– Добро пожаловать в Одноногую Цаплю.

Анна не потрудилась спрятать победную улыбку человека, которому принадлежал этот день. Она устроилась на высоком табурете у прилавка и заказала наваристую перловую кашу на мясном бульоне с волокнами нежной говядины, горстью грецких орехов, ложкой брусничного соуса и кружку эля. Для гостей таверны еще было время завтрака, но Анна привыкла использовать каждую возможность, чтобы насытиться. Эль принесли почти сразу, и Анна быстро хмелела, жадно глотая напиток на голодный желудок. С ее места открывался вид на каждый уголок таверны. Пряча пытливый взгляд за листовками о предстоящем фестивале стихий, Анна осматривала лица посетителей, одновременно знакомые и чужие.

Тучная хозяйка таверны по прозвищу Большая Мэм уже водрузила на поднос башню из грязных тарелок и вот-вот столкнется с новым гостем, зазевавшимся в проходе. Большая Мэм отчихвостит беднягу и выставит за дверь, а Келу поручит собирать разбитые тарелки. Анна не без удовольствия вытянула ладонь и стала загибать пальцы: пять, четыре, три, два, один – сейчас.

– Куда ты прешь, поганый! А ну пшел отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели!

Анна спрятала ухмылку в кружке и проследила за тем, как Кел смиренно плетется в сторону потасовки.

За дальним столом двое работяг возмущались повышенной ставке для ремесленников и сетовали на невыполнимую норму, установленную в столице. Скоро они разойдутся, а стол еще долго будет пустовать, сохранив облако их негодования. Рядом совершалась сделка, нередкая для здешних краев: фамильные ценности обменивались на воду из священной реки, благодаря которой какой-то семье, не преуспевшей в магии по праву крови, удастся протянуть еще одну зиму. Были здесь и свидания, шумные компании, отпускающие пошлые анекдоты, до странного неуместный детский день рождения. Несмотря на столь разношерстную публику, все здесь казалось правильным и дорогим сердцу.

К некоторым посетителям Анна особенно прикипела, прожив с ними этот день достаточно раз, чтобы незнакомец стал другом. Но только для нее. И теперь приходилось прилагать усилия, чтобы не набрасываться на людей с вопросами: вы научились восполнять воду в колодце? Зацвел ли папоротник на балконе? Как здоровье бабушки? Помогли ли листья опунции избавиться от веснушек? Но подобных ошибок Анна больше не допускала. Почти.

– Подлейте еще эля. – Она перевела взгляд на Кела, закончившего с уборкой.

Гомон таверны успокаивал, а после плотной трапезы Анну совсем разморило. Кел продолжал поглядывать в ее сторону, но заводить разговор не спешил, присматривался. Не часто встретишь девушку, налегающую на еду и алкоголь за завтраком, как изголодавшийся охотник. Пока парень отлучился за кувшином, Анна принялась рассматривать раскрытую книгу. Это был хорошо знакомый ей по прошлым вариантам этого же дня учебник травоведения. Засаленный, исписанный почти на каждой странице, он выдавал сотни часов, скрупулезно проведенных за учебой. В травах Анна понимала мало, но частенько, когда проводила этот день в компании Кела, и сама не замечала, как разговоры увлекали ее.

Взгляд лениво блуждал по знакомым страницам, пока не споткнулся о нечто новое. Анна подалась вперед и разглядела другой почерк на полях, не Кела, но все еще знакомый. Сердце подскочило к горлу, и она спешно придвинула книгу к себе, не заметив, что Кел успел вернуться.

Он перехватил ее запястье:

– Воруешь у меня под носом?

Анна попыталась вырваться, но хватка была слишком сильна. Она тщетно дернула руку снова и локтем задела кувшин. Тот упал, пошел глубокой трещиной и окатил элем колени.

– Святые перья, – раздраженно прошипела она, и момент был окончательно упущен: Кел спрятал книгу за спиной и теперь ждал объяснений.

Анна лихорадочно вспоминала прошлые варианты этого дня и пыталась уловить знакомые закономерности, но с момента, как она нашла свежие пометки на полях, все пошло наперекосяк. Она могла бы перепрыгнуть через стойку и попытаться выхватить книгу из-за спины Кела, но если хоть что-то пойдет не так, возможность будет упущена. То, что запись предназначалась именно ей, Анна под сомнение не ставила. Как и то, кто ее оставил. План. Ей срочно нужен план.

– Ты испортил мне одежду! – с нарочитым возмущением начала Анна.

– После того, как ты украла книгу.

– Да вот же она, у тебя за спиной, а мокрые штаны никуда не делись.

Кел бросил в ее сторону полотенце.

– Ты чуть не саботировала мой экзамен, я вообще-то готовился.

Анна зажмурилась и протянула:

– То-очно.

– Что?

Анна засуетилась, отчаянно пытаясь придумать что-нибудь другое.

– Пожалуй, пойду. – Она соскользнула с высокого табурета и бросила тоскливый взгляд за спину Кела.

– Постой, – он ухватил ее за локоть.

– Ах да, конечно. Я заплачу за еду и эль, за все, что пролилось, тоже, – спохватилась Анна и потянулась к сумке, но Кел качнул головой, отмахиваясь от ее слов.

– Ты не можешь пойти в таком виде.

– Как будто у меня есть выбор.

На лицо Кела легла тень сочувствия, и в этот момент Анну осенило. Все варианты прошлых версий соединились в ясную картину: никогда еще, ни в одном из сценариев этого дня у Кела не было ни малейшего шанса устоять перед ней.

Анна приосанилась и приготовила самое опасное оружие: свое очарование.

– Я приехала издалека, надеялась на ярмарке найти поставщика для своей лавки, завести полезные знакомства. Книга лишь заинтересовала меня… Я правда не желала ничего дурного! А теперь упустила единственный шанс, который выпадает раз в год. Никто не захочет вести дела с оборванкой.

– Ладно, – смягчился Кел и отпустил локоть, и Анна ощутила едва уловимый укол совести. – Оплаты не нужно, у меня есть идея получше. За физический и… – он запнулся. – Моральный ущерб, ты испытаешь на себе мой экзаменационный эликсир. И да, наверху есть одежда сестры, вы похожего телосложения, могу подыскать что-нибудь сносное.

Все перемешалось. Знакомые фразы уже прожитых дней переплетались с новыми, и от этого голова шла кругом. Если бы не риск так и не узнать, какое послание оставил ей незнакомец в чужой книге, она бы с головой окунулась в азарт и прыгнула в неизвестность. Однако теперь следовало действовать крайне осторожно.

– По рукам, – ответила она, переводя взгляд то на веснушчатое лицо, то на ладони, в которых Кел по-прежнему сжимал учебник. – Только вот… Испытывать на себе какое-то зелье новичка – довольно смелая затея, не находишь?

Кел сощурил ясные глаза, будто смотрел прямо на солнце.

– Но я соглашусь на твои условия, если покажешь мне одну страницу из той книги.

– И сдался тебе мой учебник, – удивился Кел, но после добавил: – Ладно, пойдем, только скорее, у меня еще много дел.

Кел указал на дверь за стойкой, Большая Мэм проводила их недовольным взглядом и буркнула что-то вслед, на что Кел отмахнулся. Они поднялись по шаткой деревянной лестнице, где за плотной ширмой располагалась темная комнатушка. Мебель подпирала друг друга и почти не оставляла свободного места, а большую часть пространства завоевал книжный шкаф, который ломился от толстых томов, сложенных без особого порядка. Небольшое окно под скатной крышей закрывали пучки сохнущих трав, их горьковатый дурман перебивал запахи, тянувшиеся за ними следом из кухни.

– Подожди здесь, я сейчас. – Кел кивнул в сторону стула, спинка которого ломилась под сваленной одеждой, а сам скрылся за дверью.

Анна по-свойски расположилась за столом, как делала уже с десяток раз до этого, и принялась без стеснения изучать залежи бумаги. Вдруг и здесь найдется что-то новое?

«Ранозаживляющие свойства корня солодки», «Рецепт лекарства от мигрени», «Список исчезнувших растений», «Большая энциклопедия трав необыкновенных».

Все было исписано заметками на полях и между строк, рисунки, схемы и эскизы теснили друг друга и мешали что-либо разобрать.

– Ты целитель? – выкрикнула Анна, заводя любимую часть беседы.

Рыжая голова тут же вынырнула из дверного проема.

– Почти. Завтра вступительный в академию.

– Важный день. Удачи!

– Только не трогай там ничего, – поспешно бросил Кел и снова скрылся из виду.

– Конечно-конечно. – Анна постучала пальцами по пухлой колбе из темного стекла, та глухо звякнула под ее прикосновением.

Вскоре Кел вынес скромное льняное платье, в неловком молчании протянул его Анне и предусмотрительно отвернулся, заинтересовавшись пучком трав у окна. За дверью что-то громко захлюпало, после чего раздался глухой взрыв.

– Совсем забыл! – Он снова исчез, грохот дважды повторился, сменился шипением и вскриками.

Анна скорчила гримасу. В этот раз Кел более рассеянный или это она сильнее обычного отвлекла его?

– Ты там в порядке?

Кел вернулся с колбой в руках, зловонный шлейф тянулся за ним следом.

– Святые перья, что это? – Анна зажала нос и жадно глотнула воздух. Даже воняло в этот раз в стократ хуже.

– Твоя расплата. – Он подмигнул. – Эликсир правды, мое изобретение. Хочу представить его завтра комиссии, только есть одна проблема. – Кел серьезно посмотрел ей прямо в глаза. – На человеке я его еще не испытывал.

Анна откашлялась и с опаской отошла подальше.

– Не переварил случайно?

В ясных глаза мелькнуло сомнение, но тут же сменилось озорством.

– Скоро узнаем. – Он закупорил колбу и спрятал в кармане.

– Я думала, ты хотел испытать зелье…

– Не здесь. – Кел покосился в сторону лестницы.

– Может, лучше еще что-нибудь почитать перед экзаменом?

Он деловито сложил руки на груди, растерянность как рукой сняло, и Кел снова был самим собой: самоуверенным чудаком.

– Обижаешь! Я по одному только запаху смогу различить состав любого снадобья. Я готов.

– Ну да, ну да, конечно.

– Я не шучу, – он задумчиво склонил голову на бок и снова смутил Анну сосредоточенным взглядом. – Вот ты, например, пахнешь перекати-полем, мокрым мхом и старым вереском.

Анна поморщилась, незаметно повела носом, пытаясь уловить свой запах, но комната и без того теснилась ароматами, и разобраться в них не было ни малейшего шанса.

– Вот уж спасибо.

– Сегодня явно не мой день. – Кел вздохнул и взъерошил рыжие волосы. – Запах вереска, вообще-то, мой любимый… Кстати, расскажешь, чем тебя так заинтересовал мой учебник? – Он протянул потертый карманный томик.

Книга! Как она могла забыть… Анна схватила ее дрожащими руками и спешно пролистала, остановившись на нужной странице. Рядом с непонятными формулами травников на полях знакомым почерком были аккуратно выведены слова: Площадь. Приходи к полудню. Я буду тебя ждать, птичка.

Предвкушение, радость и тревога разом окатили Анну, и она, позабыв обо всем, кроме одной единственной строчки, отбросила книгу и стремглав помчалась вниз.