Иезуиты

Пролог

Паук прядёт за прядью прядь.

Попал?! Как ткнёшь – где ширь, где гладь?

ивень тонких извилистых струй гавва́ха всех цветов и оттенков беспрерывно тёк внутрь тела и разжигал благостный жар. Неукротимое пламя горело в груди, поднималось к затылку, обволакивало негой рога́ и хладными точками рассыпалось по лбу – дарило покой и блаженство. Плотно сложенные крылья подрагивали на спине в стройный такт мелодии, что неотвязно крутилась в голове. Собранные в щепоть ладони плавно лежали на коленях. Он наслаждался, закрыв глаза и сидя в позе, что люди называют «лотосом».

Медитация не только дарила мгновения счастья, но и помогала следить за паствой. Туча ментальных ниточек, итеринме́нтов тянулась к каждому. Нюансы не осмыслить, не разобрать – увы! Но это и не надо. В созданной им паутине – тьма слуг: от вассалов – тех демонов, какие ушли с ним в изгнание, до «низменных людишек». Всех без остатка закрутил, переплёл меж собой в затейливые, зачастую понятные только ему узоры. Щупальца контроля тянулись от одних к другим и без вмешательства служили поставленным ранее целям. Но хозяйничать в чужой душе – просто приятно. Как себе в таком откажешь?

Кемле́й, так звали героя, вздрогнул – кропотливо прочерченный путь пошёл не туда. Придётся встрять! Мысли понеслись по кругу вперемежку с ворчанием: «Обезьяны и есть обезьяны». Для постройки империи в магическую охрану храмов он подобрал сих исчезающих духов. Дал горемыкам дом в человечьих костях в раке, вытащил из хлада нави в ласкающую гавва́хом явь. А эти! Слово «неблагодарность» отсутствовало у него в лексиконе.

Само едкое имя, каким он назвал отступников, не означало ругань. Некогда те племена жили, как и люди. Маги и ремесленники, крестьяне и феодалы… Живые плодились и умирали, а души оседали в междумирье гроздьями ре́те. Настал момент – враг разорвал беднягам скопом за раз связь с живыми. Подпитка перестала поступать. Дух мёртвых зачах, а часть – рассыпалась, ушла в нихи́ль. Но остатки боролись: гурьбой нападали на каждого, кем в нави впору отобедать, и медленно, но неуклонно редели. А что с потомками в яви? Те зачли новые рода. Но культура, знания ушли из умов – некому учить тех, кто народился. Деградация завела к жизни на деревьях. Шимпанзе – дали сим созданиям имя люди.

На планете, какую Кемле́й облюбовал, прошёл год, другой. Анализ. План. Всё сложилось! Он не торопился: любил порядок, и чтоб наверняка. Тем паче, что там, откуда льётся гавва́х, среди полей и лесов, многие признали его богом, а шоблу пришедших с ним демонов звали ангелами. Храмы. Священники. Толпы верующих. Уничтожать отступников Кемле́й и не собирался. Система сдержек и противовесов прочно вошла к нему в практику. И никакой спешки!

Глава 1. Спасение

Как мне хотелось умереть,

но зяблик тот заставил спеть…

Пить! Это чувство пронзало Консуэллу, как ве́ртел. Пересохший рот горел. Язык задеревенел. Палачи вытащили его у неё изо рта и отяготили, чтоб она и не пыталась втянуть обратно. Женщина его почти не ощущала. Только тупая мерзкая боль. Но эта мука меркла перед жаждой. Так же, как и ломота от затекших, сцепленных за спиной рук и онемевших ягодиц – изнеженной даме не в привычку сидеть часами на каменном полу.

Темнота! Она уже забыла, когда догорел факел. Только память подсказывала пленнице, что спутники в том же положении рядом. Страх исчез, но наступила безысходность. Марево слабости не затёрло ясность ума: крохи ещё теплились. Консуэлла выжала из себя хрип. Слева ответили. Хосе! Бедняга очнулся давно и всегда отвечает: «Стойкий мачо, поддерживает». А Эжен – молчит и молчит. «Умер?» – мысль запустила череду воспоминаний, как слайд-шоу, они понеслись перед внутренним взором.

Её любимый мерседес сбивает бомжа. У неё паника, а тот, лежит красивый, как эльф из «Властелина колец». Думала – погиб. Согрешила: уже приготовилась, чтоб прикопать. Ожил! Госпиталь. Морг. Снова в добром здравии… Сидит как йог у неё в «гнёздышке». Полиция! Побег. Прижал к себе – как гулко стучало у него сердце! Надел трусы поверх джинсов – смех, умора. А вот бьётся с бандитом на кулаках. Тот чёрной глыбой нависает и падает…

Она его, контуженного, вместе с Хосе тащит из последних сил из-под обстрела… И что? Мёртв! «Нет!» – крик отчаяния прорвался сквозь жажду…

Эжен услышал, как в очередной раз Консуэлла нечленораздельно просипела. Ей ответил их третий спутник. А он – нет. Неимоверно хотелось, но мешал стыд. Взял и завёл соратников в западню. «Как же я подвёл! Почему не проторил портал к юкке?» – спрашивал парень сам себя. Родной мир, милый дом, что дал ему путёвку в царство чар, так призывно потянул! Ну и он забыл обо всём. «Дурак, эгоист», – потчевал себя мужчина эпитетами.

Сожаление о собственной ошибке терзало молодого волшебника резче, чем плен и беспомощность. Враги лишили возможности колдовать. Палач высунул у Эжена изо рта язык, проткнул и повесил на нём артефакт с заклятьем Таче. Сей тюремный прибамбас жёстко блокировал звучание любого заклинания. Руки сковали сзади и обхватили ими покрытый рунами столб – пальчиками не пощёлкать. Да и символы не простые. Парень нутром чувствовал, как эта злая сила выдавливает из него и намёк на то, чтоб ворожить.

А вот жажда Эжена не тревожила. Умение управлять телом от магии зависело лишь отчасти. Он закрыл глаза и молча страдал от осознания вины…

Хосе побывал в разных передрягах, видал пытки и казни и внутренне готовился, что и его не минует сей крест. Он стоически, сквозь муки, ждал смерть. Но проклятая никак не приходила. Бок обок с ним умирала гостья, Консуэлла Вальдес, племянница патрона. Пленники касались предплечьями и периодически подбадривали друг друга хрипом – связно говорить мешало сотворённое жестокими врагами мудрёное истязание.

Начались галлюцинации. Слева сквозь темень проглядывало яркое пятнышко голубого цвета. «Скоро!» – с надеждой подумал Хосе. Пока он размышлял, мираж разросся до креста, но не до «родного» католического, а другого. Память подсказала: русского. Ну, не точно: у того внизу перекладины в одной плоскости, а у этого – там, где висит косая, торчит штырь. Раздался скрежет. «Нет! Не фантом, что-то происходит!» – мужчина засипел и поелозил локтем по руке соседки. Та тоже заметила – начала надрывно хрипеть в ответ. Неожиданно откликнулся третий, «альбинос», тот, что сопровождал девушку. Он задорно замычал. «Жив!» – обрадовался Хосе…

Эжен услышал, как друзья проявляют активность, и нехотя открыл глаза. «Сила Кемле́я! Никак, кардинал!» – некто при помощи чар, что доступны одной церкви, разносил стену темницы. «Привычной магией не пробиться, всюду охранные заклятья, но для попов сии запоры – пустяк. Правда, для не обычных клириков – совсем не обычных…» – оценил волшебник посетителей. Камень затрещал, заскрипел и стал рушиться по кускам.

Прошла минута, другая – преграда обвалилась окончательно. На её месте зиял освещённый не факелами, а магией проход. «Церковь вошла в союз с колдунами?» – удивился Эжен. По центру стояла одинокая фигура женщины. В вытянутой левой руке голубым пронзительным светом сверкал артефакт: крест из четырёх перекладин. Три точно вписывались в проём, а ещё одна, нижняя, торчала перпендикулярно в сторону узников. Постепенно жар с него спадал – цвет менялся на рубиновый, но столь же яркий.

Эжен пригляделся. Мелькнуло узнавание: «Софа?». «Нет! Просто похожа», – даже тогда, когда ему было семь, настоящая смотрелась старше. А эта – юная девица. «Дочь?» – и сию мысль он вначале отмёл. Вдруг парень вспомнил беседу тюремщиков. «А тут и щенок её», – говорил один из них. Сердце ударило в набат.

Дама щёлкнула пальцами правой руки. Крест задрожал и втянулся в браслет, что украшал левую кисть. «Помолодевшая Софа» подошла к узникам, бегло оглядела у них путы. На ладони вновь появился знак кемле́йской веры, но уже крохотный, с мизинец. Этот не озарял, а мерцал таинственным мягким зелёным цветом. Как артефакт приблизился к губам Эжена, камень с Таче соскользнул с языка. Цепь, что держала его, поменяла форму, расплавилась и обжигающе холодной каплей упала следом…

Освободив от оков всех троих, гостья жестами позвала за собой. Консуэлла выдавила: «Я не могу…». Встать – банально не хватало сил. Взор колдуньи ответил надменным презрением. «Софа» повернулась и медленно вошла в проём. Ставший уже на ноги Эжен подхватил подругу, закинул её руку себе на плечо: на большее – увы! Слева засуетился Хосе – он помог соузнику. Бедолаги поковыляли за плавно удаляющейся спиной…

Консуэлла мечтала поплакать, но из обезвоженного организма слёзы не выжмешь. Каждая волосинка торчала в веке раскалённой иглой. Радость от спасения шла и обнималась с обидой. «Почему та женщина так смотрела? Словно на вошь!» – сокрушалась Вальдес. Переживания не мешали девушке разглядеть коридор, где они с надеждой упорно брели. Ровные стены расширялись книзу, а вверху скруглялись в потолок. На уровне изгиба по обоим бокам матово сияли желтоватые загадочные шарики и высвечивали гостью, которая словно плыла перед ней по воздуху.

Аккуратное однотонное длинное платье подчёркивало фигуру. «Ровесница», – оценила Конси, так её звали приятели накоротке. «Подруга эльфа!» – догадкой гневно сверкнула ревнивая мысль…

Эжен тащился за «Софой». Коридор плавно перешёл в портал. «Ближе не слепить. Столб с рунами не позволяет», – оценил задумку побега чародей. «Хотя светляков натыкать не помешал, разве как поугасли чутка. Свечу сотворить проще, чем дырявить ткань у мирозданья», – подытожил волшебник. Один шаг и четвёрка стоит у озера. Гладь воды простирается до горизонта, где неясной лентой маячит другой берег. Ветер шумит в густой листве разросшегося кустарника. Чирикают птахи. Поднимается солнечный диск.

По-полной насладиться восходом и подаренной свободой пленники не смогли. Внутренняя стойкость, что заставляла их держаться, рухнула – жажда выбила их, как порох пулю из ствола. Трое спасённых словно по команде опустились на колени, легли ничком и поползли. Туда, где их призывно ждала живительная влага. Красноватые всполохи восхода безучастно смотрели на усталые пьющие тела…