Идущая по костям

Пролог

Кровь на снегу…

Багровые узоры, будто вытканные секирой Судьбы на белом полотне мира. Я шла, не чувствуя тела – лишь морозное дыхание Чернобога на своей шее, будто Он шёл за мной, наступая на собственные тени.

Холод…

Теперь я знала – это не просто стихия. Это дыхание моей души. Лед, что сковывал землю, трескался под моими шагами, словно кости под жерновами. Ветер выл старой плачеей над пепелищем, а вьюга кружила в танце, как души некрещеных младенцев на Купалу. Но даже их вой не мог заглушить тот звон в ушах – тишину после бури, что звенящей наледью вросла в мою грудь.

Кровь…

Алые росчерки на белом – будто руны, начертанные перстами Чернобога. Она сочилась с моих рук, капала на снег, как слезы Даждьбога в день осеннего равноденствия. Каждая капля шипела, выжигая лики богов в инее. Она цвела на снегу аленькими маками – теми, что растут на границе Нави и Яви. Мои руки, испачканные в ней, казались чужими – будто кости, обёрнутые в кожу, уже принадлежали не мне, а Ему.

И пустота…

Когда пепел оседает, остается только это. Я падала на колени в священных рощах, резала ладони обрядовыми ножами. Я кричала молитвы в ночь, разрывая глотку. Но боги молчали… Перун прятал лицо за громовыми тучами. Велес отворачивался, прячась в шкуру медведя. Макошь укрывалась пряжей судеб. Только тьма за спиной шевелилась – там, где звёзды гаснут, едва родившись.

Пепелище…

Деревня теперь – как курган без тела: черные срубы, обглоданные пламенем, иней на обугленных брёвнах, будто саван из паутины. Я подняла голову – и увидела рогатый силуэт меж берёз. Не тень. Не мираж. Чернобог. Его глаза – две проруби в вечность, а улыбка – как трещина по льду реки Смородины. Его дыхание дымилось синевой, как над прорубью в Крещение.

– Ты звал меня, – не сказала, а выдохнула стужу.

– Нет, – ответил Он. – Ты звала меня всю жизнь.

Я иду… Снег хрустит, как кости под жерновами Судьбы. Каждый мой шаг – новый узор на оконном стекле Вечности. За спиной – кровавый след, как дорожка из кизиловых ягод. Впереди – только лес и тот, кто звал меня всю жизнь. Там, где костяные пальцы елей смыкаются в вечную молитву. Снег под ногами чернеет, будто земля стыдится моего следа. Ветер рвёт волосы – точно руки утопленниц цепляются в прощании.

Зоряну – пепел, Морану – плоть!

И всюду снег…

И всюду смерть…

Часть 1. Сердце зверя, сердце девы. Глава 1. Коловрат*

– Еретик! Ты что, хочешь уморить мир в ледяном плену?! Загубить все ростки жизни, обречь нас на вечную Тьму?! – плевался, полыхая яростью в глазах, почитатель Огня, чье лицо было раскрашено ритуальными символами солнца. В руках он сжимал факел, опалявший воздух вокруг

– Глупец! Огонь лишь распалит наши страдания, раздует пламя войны и ненависти! Белая Смерть – вот избавление от мук, вечный покой для истерзанной Земли! – отвечал ему приверженец Холода, кутаясь в толстую шубу из шкур бурых медведей. Его лицо было бледным и изможденным, а в глазах застыла усталость.

– Ложь! Огонь очистит нас, сожжет дотла все зло и скверну, и из пепла возродится новый, прекрасный мир! – взревел почитатель Огня, поднимая факел над головой.

– Пустые слова! В мертвом мире не будет ни радости, ни надежды, лишь вечная, ледяная пустота… – прошептал приверженец Холода, опуская голову.

Сегодня жизнь моя переломится – как ветка под ледяной рукой Чернобога. Сердце ныло от этого ещё с ночи, а ветер, что хлестнул меня на рассвете, лишь подтвердил: пришёл мой час.

О ветре сем шептались волхвы Холода. Говорили, будто он дует из щели между мирами, где томится бог теней. Его дыхание губило посевы, его свист будил мертвецов в курганах. Но ни один жрец не предрёк, что кончина мира придёт не в огне Огненной жатвы*, а в тихом удушье Белой смерти*. Я не знала этого. Да и знать не желала.

Лес затаился, будто зверь перед прыжком. Солнечные лучи – словно золотые нити Макоши – цеплялись за иглы елей, но не могли пробиться до земли. Туман стелился по траве, как души некрещёных младенцев, а где-то в чаще что-то щёлкнуло – слишком громко для дятла, слишком мерзко для живого.

Я знала эту тишину. Она висела надо мной в детстве, когда меня бросали в лесу «наудачу». Тогда я ещё верила, что в ней есть голоса духов. Теперь же слышала только собственное сердце – стучащее, как топор палача по плахе.

Я свыклась с этим. С тем, что никого со мной нет. Даже ворчливого старика Беримира, с чьей дружиной разбойников я провела недолгое, но счастливое время. Ведь даже отбросы ко мне лучше относились, чем родная кровь. Чем жители Ладожки…

Ладожка…

Это слово впилось в голову, как ржавый гвоздь. Я вспомнила руки приёмной матери – тёплые, пахнущие ржаным хлебом. Как она заплетала мне косы, рассказывая сказки о бабе яге.

“Не ходи в лес одна, дитятко, – шептала она, – там мёртвые утянуть норовят”.

А потом те же руки толкнули меня, тыча в спину факелом – в лес.

Даже разбойники Беримира, вонючие и грубые, были мне роднее, чем «чистые» люди Ладожки. Хотя бы они не притворялись.

Тишина давила, как снежный наст на груди утопленника. Но я научилась дышать сквозь неё.

Шаг. Ещё шаг. Ни единого хруста ветки – Беримир выбил эту привычку из меня ещё в первую неделю.

“Ты не охотник, пока лес не забыл твоё имя…”, – бурчал он, заливая раны берёзовым дёгтем.

Нож в руке – старый, с выщербленным клинком, но острый, как обида. Не для вепря. Для них.

Пахло гнилью. Не просто падалью – чем-то древним, будто смерть здесь проросла корнями в землю. Я чувствовала этот запах ещё с Лапыни. Как будто мои ноздри выжгли тогда, навсегда отметив...

В Лапыни я смеялась над бабкиными сказками про навьих крыс. Пока не увидела, как они ели тех самых бабок.

Калман, мой соратник, кричал, когда когти впились в него, но не от боли, а от холода. Их пальцы были синие, как трупные пятна, а рты... Боги, их рты растягивались, как у сомов, обнажая костяные иглы. Я рвала их ногтями, а они смеялись – булькающе, будто через воду.

Теперь шрамы Калмана – как узлы на верёвке. Каждый напоминает:

“Ты спасла его тогда. Но кто спасёт теперь? Интересно, где он? Что стало с ним после того, как наши пути разошлись у мельницы?”

Я искала последователей Чернобога, этих тварей из самой преисподней, что вышли из лесного тумана. Староста любой деревушки сулил золото за их туши. Но мне нужно было слово. Всего одно – почему?

Почему первые упыри пришли в год моего рождения? Почему в Ладожке шептались, что мать нашла меня у леса – на опушке, где земля была чёрной, будто обугленной?

Я сжала нож. Найду одного. Разорву глотку. Заставлю сказать..

Солнце лизнуло мои волосы – чёрные, как смоль над погребальным костром. Только две пряди оставались белыми, будто пепел на углях. “Седина”, – смеялись в тавернах. “Метка”, – крестились старухи.

Шрам на щеке заныл – не от боли, а будто напоминая. Рука сама потянулась к нему.

“Шрамы украшают воина, Заря”, – говаривал Беримир.

Заря. Зоряна.

Имя, которое теперь обжигало, как ложь.

И каждый раз, когда я вспоминала его, в груди щемило, будто кто-то сжимал сердце ледяной рукой. Раньше меня звали Зорькой – ласково, по-детски. Теперь это имя звучало как насмешка, будто его выкрикивали не дети, а тени из прошлого.

Я прикрыла глаза – и вдруг услышала голос из воспоминаний:

– Заря, ну где же ты? Мы же договорились! – писк Беляша, такой же назойливый, как комариный звон. – Ну Зорька-а-а!

Голосок звенел, как разбитая крынка… та самая, за которую матушка впервые ударила меня кочергой.

Но тогда, на поляне, я ещё верила в доброту. Я стояла посреди цветущего луга, словно в самом сердце липеня. Высокая трава, пестрела маками и васильками, ласково щекотала босые ноги. Легкий ветерок доносил аромат нагретой солнцем земли и диких трав. Я оглядывалась по сторонам, и взгляд скользил по золотистым колосьям ржи, колыхавшимся на горизонте, по кудрявым березкам, шелестящим листвой, словно перекатывающимся о чем-то сокровенном.

Запрокинула голову и закричала:

– Гори-гори ясно, чтобы не погасло!

Солнце лизало кожу, трава пахла мёдом, а ветер раздувал мой сарафан — весь в заплатках, словно моя душа. Дети смеялись, хватали друг друга за руки, и я думала: “вот он, мой мир. Настоящий.”

А потом…

Я моргнула, сгоняя слезу. Шрам на щеке горел, будто матушкина кочерга всё ещё впивалась в кожу. Беримир врал: не все шрамы – украшения. Некоторые – просто метки, как клеймо на скотине. Напоминание: “Ты была слабой. Больше – никогда.”

Я прижалась к стволу сосны, сливаясь с тенями, как настоящий лесной дух. Кора впивалась в плечо, напоминая, что я здесь не гостья – а хищница. Чуяла щекой тёплый ветер, представляя, как после продажи шкур отправлюсь к небольшому озерцу, чья вода, должно быть, уже хорошенько нагрелась.

– Наверное, даже вепри меня краше смердят.

Прикрыв ладонью глаза от утреннего солнца, осмотрела ловушки. Ни одна не сработала. Пустые петли болтались, как повешенные.

– Эх… Опять шишки варить... Ладно, надо бы озеро проверить, обычно стадо вепрей в это время там пасется. – Пробормотала я, тут же стиснув зубы. Опять болтаю.

Эта привычка – говорить вслух с самой собой – могла меня убить. Но кто услышит? Вороны? Волки? Или те мертвецы, по чьи следам я столько вёсен шла?

Вспомнился случай с одной из шаек:

– Сами бы на себя взглянули! – Вспоминала себя я тогда. – Горюн вон вообще в мешочке носит засохшие глаза рыбешек и ничего! Хотя, нет… Я вспомнила того мужика с чесноком. Как он тыкал мне в лицо вонючими дольками, бормоча молитвы Велесу. Как я отрубила ему руку

– Странная ты, Зоря… – говорили мне бандиты.

А на утро ушли. Как и все остальные.

“Да и черт с ними!” – плюнула я под ноги и пошла к озеру.

Вольной жизни в лесу я радовалась, как сокол, сорвавшийся с цепи.

Здесь не было мужиков с руками, жадными до женского тепла, их пальцы, шершавые от грязи, не цеплялись за мою одежду. Не было бабок-сплетниц, что пережёвывали чужие жизни, как жвачку, плевая чёрными семечками на землю, будто сеяли зло.

И не было капищ – этих гнилых ловушек для дураков. Не видела я больше ликов богов, вырезанных топором пьяного плотника, не слышала притворных стонов молящихся.

Я выплюнула веру, как прогнивший плод.

Перун? Пусть давится бычьей кровью – его гром не слышал моих криков.

Дажьбог? Солнечный трус, отвернувшийся от моей тьмы.

Мокошь? Бросила мою нить где-то в своей вечной пряже…

Только лес остался. Тихий. Настоящий. Его ветви укрывали меня, как мать – дитя.

Но…

Что-то здесь было не так. Что-то не давало мне покоя.

Сколько себя помню – тень шла за мной. Не зверь, не человек. Она глядела из-под еловых лап, шепталась корявыми стволами. Мёртвые глаза следили за мной, но не трогали.

Леший? Анчутка? Имя не знала. Но знала другое – он не опасен.

А вот голос…

Он шёл из самой чащи, из-под корней вековых дубов-стражей. Хриплый, как скрип замёрзшего дерева, он шептал:

“И всюду снег… И всюду смерть…”

Эти слова въедались в кожу, как мороз. Они знали. Знало что-то, чего я ещё не понимала.

А лес вокруг…

Он был прекрасен.

Ни деревьев срубленных, ни тропинок топтанных. Ни знака, что человек тут бывал. Даже звери смотрят с дивом. Всё потому, что Чернобога и его выводков боятся. Кто знает, туман ли то простой, аль ведьмовской? Узнаешь лишь, как мертвецкая рука в нём встретится.

“Хоть бы кто в ловушку попался… Хоть один…” – подумала я, гладя урчащий живот.

Под ногами стелился толстый слой мха, да иголки от лиственниц. Я сбросила лапти, чувствуя эту мягкость и пошла к озеру.

День выдался знойным, даже для серпеня — самого жаркого за последние годы.

Воздух над поляной колыхался, как раскалённый металл, а солнце висело в небе, словно расплавленный щит Сварога. Я сбросила оленью шкуру – и тут же кожа покрылась мурашками от контраста: спина – мокрая от пота, грудь – обожжённая ветром.

Тело моё, белое, как береста после ливня, было иссечено шрамами – каждый рубчик будто метка лесных духов: вот длинный, как клык вепря – подарок от Беримира; вот круглый, будто след от угля – напоминание о костре в Ладожке.

Жнец – мой серп – обжигал пальцы, нагретый солнцем. Лезвие блестело, как зубы голодного волка. Я назвала его так в день, когда впервые перерезала глотку человеку. На дворе был такой же знойный серпень, как и сейчас.

Тогда кровь брызнула мне в лицо и я меня вырвало. Не от отвращения, а от стыда за содеянное. Потому что в последний момент он назвал меня “Зорькой” – как в детстве.

Сейчас я бы не задумалась. Сейчас я бы точила серп и смеялась.

Но этот проклятый серпень напоминал мне о том дне. Поэтому я сжала рукоять и пошла к кабанам – будто убийство зверя могло стереть память о людях.

Стадо вепрей паслось в траве, выгоревшей до соломенного цвета. Кабаны хрюкали лениво, валяясь в грязи, уже затянутой коркой. Даже они страдали от зноя – обычно осторожные, сейчас не чуяли опасности.

Завидев их, присела, лук свой самодельный взяла, что за спиной висел, скрипя тетивой. Я следила, как кабанчики дикие, ничего не подозревая, по лужку своему гуляют, да травку сочную щиплют. Прищурилась, натягивая тетиву:

– Вот и попались, поросятки малые, – шепчу я, прежде чем первую стрелу пускаю в ближайшего малыша.

Не для того, чтоб убить его, конечно, хоть и хочется. А чтоб внимание привлечь к себе другого: мамы их, что стадо своё защищать готова. Шкура её, что на спине узором дивным покрыта, будет стоить на торгу, как двадцать зайцев. Прожить на те деньги можно, не охотясь, седмицу как минимум.

Взвизгнули кабаны, испуганные свистом стрелы. Дитятки кабаньи врассыпную по лесу, крича во всё горло. А мать их, огромные клыки ощерив, к моему счастью, прямо на меня и понеслась, злобно рыча.

– Ну давай, беги ко мне, обед будущий.

Биться с кабанами для меня, конечно, не так здорово, как зайцев или иных зверей ловить, но есть в том что-то веселое: всякая охота в догонялки превращается и в один большой вопрос: кто сегодня с жизнью распрощается, да на покой уйдёт? Я, аль свинья дикая?

Бегала эта скотина, конечно, пуще человека любого. Коль хотелось мне немного отдохнуть, да вепря дикого запутать, так я на деревья взбиралась и сидела там, строя морду кабану, да языки показывая. Так мы невзначай и забрели туда, где я ловушку кабанью выкопала, спрятав под листвой. И ушла на это чудо-юдо почти седьмица!

– Главное, самой в неё не угодить! – весело кричу я. – Эй, кабанья харя, готова полетать?!

К счастью, сегодня охотник точно я: кабаниха, хоть и весом не мала, да размером огромна, в ловушку попалась и под землю угодила. И ведь то была не аль какая-то яма, а острыми кольями начиненная. Так что кабаньи крики были не долги, помер тот от потери крови почти так же быстро, как я с тарелкой грибной похлёбки управляюсь.

Кровь кабанихи растекалась по земле, густая и тёмная, как забродивший сок черёмухи. Дело сделано. Шкура будет отличной – только бы не испортить при снятии.

И тут услышала писк.

Из кустов вывалился кабанёнок – маленький, глупый, с ещё розовой шкуркой, покрытой светлыми полосками. Его глаза черные и влажные, как лесные ягоды, смотреть на меня без страха. Он хотел пустится в яму следом за матерью. Не понимал, что с ней уже покончено. Моя рука сама потянулась к ножу.

“Одним движением – и мясо на ужин”.

Но вдруг...

Воспоминание ударило, как обухом:

Ладожка. Меня гонят в лес. За мной скулит щенок – рыжий, с белой лапкой.

– Уйди! – кричу я, швыряя в него палку. Он не убегает. Тогда я бросаю камень...

Кабанёнок поднял на меня глаза.

– Беги, дурень, – прошипела я, отбрасывая его ногой. – Беги же, свинья ты глупая!

Он завизжал и рванул в чащу, подпрыгивая, как заяц. Я смотрела ему вслед, сжимая серп, пока шум его бегства не растворился в лесу.

И только тут задумываюсь, как далеко убежала от саней своих, в которые кабана сложить хотела. Аж в другой части леса оставила.

– Странно, как ловушку ставила, теплее тут было, а теперь… Холод какой-то. – По коже моей побежали мурашки. Осматриваюсь вокруг, чтобы по деревьям понять, где оказалась, да тут ветер ледяной в спину задул.

Чувствую интерес: откуда ему взяться во время жатвенных лун? Полчаса назад от жары изнывала, а теперь…

“Боги… Холод в пору тёплую может значить лишь одно…”

Вся сущность моя в тот миг кричит, чтобы бежала с кабаном в другую сторону, подальше из той чащи.

– А впрочем… Что может приключиться со мной хуже, чем уже бывало? – шепчу я, кутаясь в меха, что на поясе висят. Лапти, к сожалению, далеко оставила, так что ступни будут мерзнуть и дальше. – А если там упыри? Это ведь будет мой шанс.

Переборов сомнения, иду я навстречу ледяному ветру. С каждым шагом чувствую телом, как на холоднее становится. И тут же пожалела, что без обуви пошла – пальцы на ногах немеют от стужи.

Чем ближе к озеру, тем лютее холод. Словно я в миг в гущу зимы попала. Дыхание изо рта паром валит, а тело от дрожи трясется. Но любопытство сильнее, и я всё иду вперед.

И тут глаза от удивления округляются:

– Белая смерть… – только и могу выдохнуть вместе с паром.

Передо мной поляна с небольшим озером. И всё вокруг льдом покрыто. Стволы деревьев пополам переломаны, словно что взорвалось, заморозив всё вокруг.

Воздух здесь, кажется, наэлектризован и заколдован одновременно. Не могу объяснить, спроси меня кто, но чую кожей – особая сила здесь витает. Трудно вздохнуть полной грудью, чтоб лёгкие не поранить мелкими льдинками.

– Ну хоть рубец зудеть перестал, – усмехаюсь я, с удивлением озираясь.

Иду, глазам своим не веря. Сейчас время жаркое, а я по поляне ступаю, льдом да снегом покрытой. Но что-то… Что-то меня ужасом сжало. Не холод тот непонятный и не деревья поломанные. Что-то, что я пока не видела.

И тут я почувствовала то вместе с ветром ледяным, что в лицо ударил. Увидела, что не только растения да вода здесь есть.

Заметила я несколько зверей, замертво застывших, в ледяные изваяния обращённых. Птицы, мимо летевшие, на земле лежат. Сердце кровью облилось, когда подошла к одной из ворон упавших, гляда в заледеневшие глаза.

– Ах! – обернувшись, вижу человека, тоже во льду скованного. Княжеский боец, лук в руках держит. Не ведаю, что он узрел, но ясно – ужасное что-то: лицо его в крике застыло. Незнакомец тот оружие держит, на кого-то направив, выстрелить готовый.

– Не успел, бедняга… – с сочувствием произношу я. – Великие… Что же здесь стряслось?

Осматриваю я место с ужасом, и тут замечаю, что, кроме серебристо-голубых оттенков, есть ещё один цвет. Меня мутит, но, к счастью, с утра я ничего не ела, так что не тошнит. Сразу чую запах, надеясь, что это остатки от кабана, но нет.

Среди снега тропинка кровавыми стопами проложенная. Следы то близко, то далеко. На некоторых деревьях багряные отметины от рук, будто тот, кто их оставил, шёл, за стволы держась, чтоб не упасть. Размер ноги небольшой, и я сначала подумала, что это ребёнок прошёл.

– Коли кто ранен серьёзно, то далеко не ушёл… Может, знает, что здесь стряслось?

И тут, коснувшись отпечатка на дереве я странное ощутила. Перед глазами – словно память чужая:

Дева… Явилась из ниоткуда, словно вспышка, словно умирающая звезда, падающая в бездну. Неровное дыхание, как предчувствие бури, разорвало тишину, нарушило гармонию леса. Страх, ледяной хваткой сжавший рёбра, но больнее – кашель, перемешанный с кровью, он был повсюду, леденил самую душу. Следом за ней – лес, застывший, скованный льдом, погружённый в вечный сон. Цветы лилий, что до этого танцевали свой весёлый танец в солнечных лучах, мгновенно замерли, облачившись в ледяную броню. Тонкие, красноватые от крови пальцы, тянулись ко всему, что попадалось на пути: к шершавой коре могучих деревьев, к нежным листьям, к колючим кустам шиповника. И всё, чего касались эти пальцы, мгновенно замирало, превращалось в лёд, словно теряло всякую жизнь. Птицы, чьё пение раньше напоминало мелодию флейты, в ужасе смолкли. В панике они пытались вырваться из ледяных тисков, но не успевали, ведь сила холода, смертоносная и неумолимая, настигала их, сковывала льдом, заставляла падать на землю бездыханными. Шаги девы оборвались, когда в ноздри ворвался запах смерти, гнилостный смрад, леденящий душу. Она обернулась… Лучник, узнавший её…Княжеский лучник, что пришел по её душу за всё, что она сотворила...

И тут, выныриваю из видения. Я с криком отскакиваю от дерева, тряся головой, словно пытаясь избавиться от наваждения. Смотрю на свои руки, ощупываю волосы, пытаясь убедиться, что это всё не сон:

– Так… Это я… – шепчу я, ощупывая спутанные пряди волос, которым бы не помешала помывка от паразитов. Сердце бешено колотится в груди, и я, повторяю себе, чтобы хоть немного успокоиться – Это моё тело… Это моё тело…

Не могу я в себя долго прийти, не понимая происходящего. Несмотря на сильнейший испуг, интерес ударяет в голову, отчего просыпается желание узнать, что же дальше будет. Хочу пойти я по следам, но, взглянув на всё ещё раз, сжимаю кулаки.

“– Дитя то проклято с рождения, ясное дело. Ты знаешь, как оно было то? Её младенцем нашли в лесу, да в такую метель лютую, что кони наши врассыпную кинулись, кто куда. Словно сами черти на свадьбу гуляли. – Зубоскалит одна старуха с морщинистым лицом с глубокими складками, словно кора старого дерева.

– А имя-то какое дали… Зоряна! Ха, да разве в имени дело, коли дитя само тьмой помечено? Не спасло её светлое имя от проклятия божьего. Вы слыхали? В соседнем селении твари явились из тумана, а страшенные – жуть! – Подхватывает другая, сплевывая пожеванную траву на землю. Ее голос скрипит, словно старая телега.

– Грех, конечно, так говорить о малом дитя, – шепчет третья, но в голосе её нет уверенности. – Может, ещё отмолится… Вон, каждый день в капище ходит, прощения у Богов просит.

– Отмолится?! Да она с пеленок на беду тянет! То у коровы молоко пропадёт, то в амбаре мыши разведутся, то деревню нашу весь урожай побьёт! Все беды от неё, от Зоряны этой проклятой! – Голос первой старухи становится громче и злее. -– Лучше бы её ещё тогда лешему скормили, дабы не мучаться нам теперь!

– Точно сказано! Видно, не зря у Аннушки то молоко всё пропало! Знак то был! А мы, дуры старые, пожалели её, приютили… На свою голову.

Слушаю я их слова, сквозь щель в заборе подглядывая. Сердце кровью обливается, а в горле ком стоит. Хочется закричать, доказать, что не виновата ни в чем, что я хорошая, что хочу быть полезной… Но знаю, что бессмысленно. Что бы я ни сделала, всегда буду для них проклятой, источником всех бед. И от этих мыслей в душе поселяется холод и злость…”

Думая обо всём том, я разворачиваюсь да быстрыми шагами как можно дальше от места того замерзлого ухожу.

– Даже если это… И вправду Белая смерть… Даже если миру этому конец пришёл, что с того? – Фыркаю, себя убеждая. На бег перехожу, чтобы от мыслей навязчивых избавиться. – Даже если миру этому прогнившему конец пришёл, меня то не касается.

-----

*Коловрат (солнцеворот) - солярный славянский символ, обозначающий вечное движение жизни, движение солнечного диска по небосклону

*Огненная жатва - Название конца света, связанного с огнем. Пророчество о грядущем очищении мира через всепоглощающий огонь.

*Белая смерть - название конца, связанного с холодом. Древнее, несущее с собой вечный холод, голод и разрушение.

Глава 2. Засеянное поле*

«Ежели женушка твоя чадо потеряла, не выносив, так нареки ему имя, да схорони по обычаю, со всеми почестями. Иначе восстанет мертвяк сей, и услышишь ты в глухую ночь скрежет когтей по земляному полу, да такой, что в жилах кровь стынет. Не домовой то будет, ласковый, что молочка парного да краюхи хлеба просит. То не духи предков, в стенах сих почивших. То дитя твое, упыреныш ненасытный, кровью мертвой жаждущий, из утробы матери украденный. Берегись пуще огня, соблюди всё, как старики сказывали, а не то встретишься с Игошей в кромешной тьме, да не в избе теплой, а в погребе смрадном, где черви землю точат. И тогда уж не надейся на силу свою, а молись, чтоб милосерднее она оказалась… ибо не осилить тебе тварь сию…»

– Три сребреника?! Да чтоб тебя леший утащил! – Голос мой, кажется, на весь базар разнесся. – Ты совсем страх потерял! Думаешь, я тебе этого вепря за три гроша отдам, а сам наваришься, как на похоронах?! Да чтоб… Чтоб тебя кикимора в болоте задушила!

Старгородский торг гудел, словно пчелиный рой, потревоженный палкой. Крики торговцев, брань покупателей, ржание коней, блеяние овец – шумно, тесно, аж не протолкнуться, хоть локтями расталкивай, да уши закрывай! Пряники медовые, да такие душистые, что слюнки текут, петушки сахарные, словно солнышко ясное, украшения деревянные, искусной рукой вырезанные, будто лес сам в них ожил, ожерелья из жемчуга речного да ракушек заморских, на солнце переливающиеся всеми цветами радуги, зелья целебные, отвары травяные, от всякой хвори да напасти – глаза разбегаются, всего отведать да руками пощупать хочется.

Любила я Старгород, возле которого охотилась, за самый богатый и яркий торг во всем княжестве Волынском. Чуть не каждый день – ярмарка али праздник какой, веселье да гулянье. Краски тут – как в ночь Купалы у костра, да огнива в глазах пляшут! Так хотелось хоть раз насладится всем этим в полную меру: будь у меня больше злата в карманах, будь я какой-нибудь барыней – то и дело бы гуляла здесь да вещички прикупала.

А сейчас стояла я у мясных рядов, где смрад крови да тухлятины в воздухе висел, да так густо, что аж зубы сводило. Охотники, обвешанные дичью, словно лешие добычей, сбывали свой товар торгашам жадным, кто за сребреники, а кто и менял на кусок сала, да кишки вонючие. У меня-то, слава Богам, с пропитанием и шкурами волчьими нужды нет, а вот звонкой монеты – как всегда, кот наплакал.

– Извини, Зорька, времена нынче лихие, охотников развелось – как волков в голодный год. Не диковинка нынче, добыча то твоя, – Тамир, мясник этот, плечами пожимает, а то сам ухмыляется, словно черт на исповеди. Деньги, значит, убирает, да с таким видом, словно мне одолжение делает. По коже его загорелой пот струями бежит, словно роса по утренней траве, да он его платком своим цветастым, с узором диковинным, вытирает, будто от наговора какого оберегается. – Сам в убытке. Нынче каждый второй кабана притащил. Не нравится, иди к Семёну, посмотрим, сколько он тебе даст!

«Ага, вижу я, как исстрадался ты весь. Одежды то новые прикупил, заморские, да камнями драгоценными обвешался. И супругу твою я видела, словно барыню одетую – похорошела, вся в дорогих мехах, да жемчуге…» – думаю я, кусая себя за язык, дабы не высказаться об этом вслух.

– Да ты с ума сошел! Мы с тобой, Тамир, почитай, вёсен семь уж торгуем!

– Ага, и все семь вёсен ты вечно недовольна! Бери три или ищи другого дурака. – Тамир аж побагровел весь, словно Перун грозовой. Щеки его кровью налились, будто закатное солнце в крови утонуло.

Чую, базар весь затих да на нас уставился, словно на медвежью потеху – купцы лавки побросали, бабы с лукошками замерли, ребята, пряники облизывая, рты разинули, да еще и боярыни нарядные стайками собрались, перешептываются, глаз не сводят. Стыдно, конечно, да что поделать? Сколько сил да крови с этими вепрями пролила: из ямы ледяной несколько часов вытаскивала, спину сорвала – не для того, чтоб за гроши медные их отдать!

– Да я этим вепрем месяц сыта буду, шкуру на тулуп теплый пущу, а на твои сребреники и на три дня харчей не выкуплю! Разве что краюху черствую, да луковицу гнилую! – От ярости аж челюсти свело, словно у волчицы перед броском, пальцы зачесались, так и хотелось в глотку ему впиться. Но держусь из последних сил.

– Не обессудь, милая. Надо было зверя добывать пожирнее, да шкуру драгоценную. Соболя, к примеру, или куницу чернобурую, – Тамир рожу скривил, аж выворачивает наизнанку, щеки отвислые трясутся, а глазенки бегают, словно крысы в норе. Плешь его на солнце блестит, как медный пятак начищенный. А рубаха на брюхе необъятном на ниточке держится. Вот-вот лопнет, да пуговицы по базару разлетятся. Злоба душу жжет, огнем опаляет. Так бы и перемахнула через прилавок, да в морду ему сальную плюнула, чтоб не смел так ухмыляться. Да нельзя. Нельзя слабость показать, нельзя ему знать, как деньги мне эти позарез нужны. Лишь стиснула кулаки, чтоб дрожь не выдать.

«Ага, – думаю, – шиш тебе, а не вепря! У него таких охотниц, как я, как комаров в болоте, на каждую твою усмешку найдется с десяток желающих дичь принести. Без моей дичины он не обеднеет. А вот мне без его денег – петля, голодная зима и пустые карманы… А зима уж скоро…»

Злюсь, аж искры из глаз сыплются, да землю каменную взглядом сверлю, словно ведьма, наводящая порчу. Несправедливо! Столько годков с ним вожусь, дичь ему, как на блюдечке, подношу, самую свежую, самую лучшую, а он со мной, как с последней нищенкой, да еще и насмехается. Как будто и не было ничего. Как будто не делили мы с ним хлеб и соль в трудные времена. Как будто не я помогала ему вначале его пути, мясо искала кому сбыть подороже, да доставала всегда самые сочные тушки точно в срок. Будто не я помогала прокормить его семью, когда у них самих не было и гроша. А теперь…

Теперь он всё в прах развеял.

Видно, Старград, словно омут тихий, кого захватит – век не отпустит. Своими обычаями лихими всех меняет, перекраивает на свой лад. Недаром его градом Солнца кличут, да золотыми куполами славят. Да только солнышко то – дорогое, ох дорогое! Налоги тут такие, что впору волком взвыть! С каждого купца княжеские молодчики по трети от выручки дерут, да все в казну несут, будто дань поганую. А князь наш, дай Боги ему здоровья, только на Старград злато и льет, чтоб тот сиял, словно жар-птица, да на сыновей своих ненаглядных, чтоб те в шелках ходили.

«И вот из-за налогов этих все купцы и ожаднели до ужаса! За каждую монету грызутся, сидят на своем злате не выданном, как жабы довольные. А мы голодаем…»

Плечи болели от тяжести. Я так устала от этого всего: от охоты, от выродков лесных, ещё и в лесу изморозь неясная… Голова кружилась. От жары всё тело было покрылось противным липким потом. Тамир уже переключил внимание на очередного покупателя, даже не смотря в мою сторону.

“Погань торговская! Ты этим делом заниматься начал благодаря мне!” – Я хотела развернуться и плюнуть эти слова в лицо Тамиру, но внимание привлекло другое, отчего в груди разлился жар, а кончики пальцев нестерпимо зачесались.

Меня привлек звук золотых монет, стучащих друг о друга в толстом кошельке у прохожего. Дорогие украшения из изумруда, покрывавшие шею богато одетой дворянки. Привлек соболиный мех, украшавший чей-то тулуп.

Каждый раз, когда с дичью были проблемы и мне мало платили: то недостаточно свежая, то повреждённое охотой мясо, у меня сам собой просыпался другой способ добычи монет. И сейчас я очень хочу к нему прибегнуть глядя на богачей вокруг в расписных кафтанах.

А ещё при взгляде на них, внутри заклокотала злоба и ненависть ко всем. Ко всем, кто не делая и в половину того, что я, живет лучше лишь потому, что им повезло. Повезло родится чистыми от божьей кары. Повезло, что от них не отреклись родичи.

Долго я уговаривала себя не буянить, но больше терпеть такое отношение не могла.

“Ну, ежели всё равно грядет Белая смерть… Терять то мне больше нечего!” – подумала про себя, прежде чем отпустила веревки от санок с вепрем.

– Знаешь что, Тамир! – Воскликнула я, повернувшись к купцу. Тот ещё не договорил с покупателем и вопросительно посмотрел на меня. Да еще с таким взглядом, будто я нечисть треклятая, от которой разит мертвечиной. – Иди ка ты к Лешему со своими тремя серебряными, я не для того ловила эту громадную тушу! Не для того я руки испоганила, роя ловушку для него. И не для того мозоли кровавые заработала, таща его к тебе с первыми лучами! К лешему тебя и твою лавку!

Взглядом заметила, как вокруг нас люди столпились пуще прежнего. Все переговаривались шепотом, обсуждая происходящее. Тут и там были слышны охи и ахи, но мне было уже все равно.

– Что это за наглость, так разговаривать с теми, кто вам платит, а!? – Возмутился почему-то покупатель, вместо торговца. Мужчина был одет в дорогой кафтан, расшитый золотыми нитями. Но Тамир тоже негодовал – его бычья шея начала краснеть и пухнуть от обилия вен.

– Яров, не обращай внимания на эту бродяжку, ходит тут постоянно мне что-то втиснуть пытается. То белку протухшую, то собаку бродячую, теперь кабана где-то нашла. Украла, небось, у кого-нибудь!

– Тогда тем более не понимаю, как ты позволяешь этой попрошайке вообще с собой не то, что в таком тоне, а вообще разговаривать! – Когда мужчина в кафтане развернулся, я увидела у него на груди рубин размером с перепелиное яйцо на золотой цепи. – Я бы на твоём месте позвал стражников, чтобы отогнать от своего прилавка эту разносчицу блох. Кстати, а они ведь и неподалеку тут. Гляди!

Яров указал рукой в сторону толпы. Я тоже взглянула туда. К ярмарочной желтизне добавились и блеск топоров с красными одеждами. Видимо, наша перепалка привела внимание не только случайных прохожих, но и стражи княжеской. А, пусть! Пусть увидят и передадут всё Святославу Волынскому. Может, хоть так найдется управа на этих обнаглевших купцов. Но все-таки, не хотелось бы попасться им. Ведь иначе в темницу угожу, да выбраться уже оттуда не получится.

– Ну знаешь, Яров, в наше непростое время нужно помогать и такому отребью, как она. – Тамир улыбнулся так широко, что стоило удивляться, как у него не свело от этого челюсть.

Чем больше я слушала их диалог, тем больше удивлялась двуличности Тамира, о которой и не подозревала.

– Отребье значит? – Я сжала кулаки настолько сильно, что будь я без перчаток, так и сломала бы себе обледеневшие пальцы! Медленно приближалась к Тамиру, словно волчица, которая напасть, на что тот лишь усмехнулся. – ты… Ты хуже тварей, что из тумана выходят! Ведь благодаря мне и моей охоте этим промыслом занялся! Я помогала тебе столько лет!

– Тамир, она кажется белены объелась! Ты смотри какая, а! Благодаря ей твоя лавка открылась! – Яров рассмеялся так громко, вытирая ненастоящие слезы. А потом он раздвинул руки широко-широко. – Эй, люди добрые, вы слышали!? Наш Тамир, который занимается мясным сбытом уже больше десяти лет, обязан по гроб этой блохастой бродяге за её заслуги и… – Он презрительно плюнул в кабана, которого я держала на санках. – И её бесценной дичи.

Люди, стоящие чуть поодаль и слышащие перепалку с самого начала, громко загоготали, показывая пальцем то на меня, то на Тамира. Я услышала откуда-то посвистывания со словами:

– Так их, этих бездомных!

– Почему вообще стража допускает их на этот рынок, а? Ещё заразят нас непонятно чем.

– Так это ещё что! Ты того и гляди, чтобы из твоих вещичек ничего не пропало, глаза то хитрющие у них!

Смешки и издевки посыпались на меня со всех сторон. Я снова почувствовала себя той маленькой девочкой, в чью сторону тыкали факелами с криками: порченная, порченная, порченная!

Я закрыла глаза, чтобы спрятать ото всех непрошенные слезы. Только не сейчас, только не при всех! Скоро я сбегу, спрячусь где-нибудь и там смогу дать волю чувствам. Тогда смогу дать съедающей печали и одиночеству продолжать разрушать меня сильнее и сильнее, но не сейчас.

– Именно благодаря мне этот человек продает вам мясо. – Я широко улыбнулась, несмотря на подступающие к глазам слезы. После этого указала пальцем на Тамира. – И кстати, ты им разве не говорил, что никогда и никому не продаешь свежее мясо, а в первую очередь забираешь себе, а? Если вдруг кто-то находил в твоём мясе личинки, то ты, Тамир, обвинял покупателей, а не свою жадность!

– Л-л-личинки? – Запинаясь, проговорил кто-то из толпы. – Так вот как ты поступаешь со своими постоянными покупателями!

– Мало разводить здесь блох, ты ещё и брехать на меня будешь!? Да я твою дичь больше и в жизни видеть не хочу, как и тебя саму, отщепенка! Недаром тебя из Ладожки то выгнали, лишь бы ребенка на костре не жечь, а!? Что, сказать то нечего на это, ведьма? А ну проваливай отсюда, покуда стражники тебя на костер не пустили! – Тамир быстро встал, раздираемый гневом. Это было как раз то, что нужно.

«Он рассказал… Всем рассказал, что меня изгнали, несмотря на обещание не говорить… Ну и погань же ты, Тамир… Надеюсь, что утопцы схватят тебя где-нибудь у реки, да не спасешься ты больше… Не сделаешь вдоха ты не единого…»

Я встала, словно собираясь танцевать и грациозно поклонилась, припав к земле. После чего резко подняла кабана с саней, кинув его с размаху в мясную лавку и стоящего там Тамира.

На рынке начался полный переполох. Люди кричали и бежали, кто куда. Стража, до этого молчаливо стоявшая, направила на меня топоры и клинки. Тамир пытался подняться из-под тяжелой туши кабана, но его поверх завалило и остальными деликатесами. И почти все люди до единого показывали на меня пальцами, шепча:

– Она… Она… Кабана как пушинку швырнула! Это ж нечистая сила!

– Перун, помоги нам… Она ведьма… Я сразу чуяла это! Взгляд у нее недобрый был!

– Да бросьте, просто злющая баба…

– А я слышал про Ладожку… Её ж оттуда из-за порчи выгнали! Скот у людей дох, словно мухи!

– Да заткнись ты, Гаврила, ты сам вчера моего гуся украл!

– Мы, три мужика, не могли поднять такую тушу, а она его, так ещё и бросила на такое расстояние! Это ведьма! Слуга Чернобогова!

Словно стрела, пущенная из лука, понеслась я по торжищу кипящему. Сердце в груди стучало, словно бубен шаманский, вот-вот выскочит наружу. В спину мне летели вопли да проклятья, гналась за мной толпа обезумевшая, словно черти из пекла. Блестели на солнце секиры, звенела сталь. Стражники, псы княжеские, за мной по пятам гнались.

– Ведьма! Ведьма! Ведьма!

– Огнем её, огнем! Дабы очистительное пламя пожрало скверну!

– На костер её, на костер! Дабы Перуну жертву принести!

Страх, словно змея ледяная, горло мне сдавил, дышать не давал. Знала я, что коли в руки им сдамся, то ждет меня участь лютая…

“Сожгут живьем, как ведьму старую! Стоит споткнуться – и поминай как звали, останется от меня лишь горстка пепла да кости обугленные…”

Резко я за угол свернула, да ноги сами понесли, будто бес вселился. Знаю, что укрыться мне надо, в нору забиться, да передышку себе дать. Да только в граде сем людно, да тесно, где от погони спрятаться?

Неслась я по рынку, словно лист сорванный, ветром гонимый. Крик людской за мной по пятам гнался, грозя пожрать меня в ярости своей. Сердце в груди билось отчаянно, и каждый вздох давался, словно последняя капля живой воды в жажду. Коли схватят, знала я, пощады не будет.

В отчаянии глазами шарила, будто утопающий за соломинку хватается, ища хоть искру сочувствия, да видела лишь ненависть да злобу. И вдруг узрела я молодца, что в окружении стражи стоял.

Кудри у него, будто лен, светлые, по плечам рассыпаны, и глаза зелёные, аль лес весенний, да так и влекут к себе. Красавец, глаз не оторвать, и хоть помри сейчас и не страшно вовсе. Кафтан на нем красный, расписной, золотом шитый, будто огнем горит. Знамения дивные на кафтане том вышиты, солярные знаки древние, да птицы невиданные.

И тут, будто Велес шутку сыграл, толпа меня настигла. Руки грязные потянулись ко мне грозя утащить на костер проклятущий. Завопила я от страха, как раненый зверь.

И вдруг почувствовала сильный рывок. Чьи-то руки вцепились в меня, и я рванулась прочь, ожидая удара. Но вместо цепи на запястье – теплая хватка, тащащая меня сквозь толпу. Очнувшись, увидела я перед собой того молодца с глазами зелеными. Он смотрел на меня так, будто я диковинная зверушка. Его лицо было напряжено, а в глазах – решимость.

– Пропустите! – словно сталь звякнул голос его, да так, что стража, словно трава под ветром, расступилась.

Я продолжала вырываться, да так отчаянно, словно на смерть шла.

– Не дергайся, дура! – Прошипел над ухом мужской голос. – Аль на костёр хочешь?

Он протащил меня сквозь толпу, словно ладью сквозь бурные волны. Люди вопили, тянули ко мне руки, но стража стояла стеной, словно верные псы, защищая своего господина. Молодец двигался уверенно и быстро. Привел меня в проход темный, меж домов, где сыростью да землей тянуло. Толкнул меня вперед, шепнув на ухо:

– Уходи, пока не опомнились. Беги же, ну!

Голова кругом шла, будто во сне всё происходило. Лишь успела на него того взглянуть, а в глазах у парня огонь какой-то неземной горит, словно знает он про меня то, чего я и сама не ведаю.

– Спасибо… – выдохнула я, и, юркнув в темноту, почувствовала, как холод сырой земли коснулся моей спины. Облегчение волной окатило, будто после долгой болезни. Вырвалась! Снова на свободе, а остальное – дело наживное.

В переулке царила густая тьма, лишь слабый луч света проникал откуда-то сверху, рисуя причудливые тени на стенах. Я прижалась спиной к холодной стене, пытаясь отдышаться и унять дрожь в коленях.

Благодарность… была ли она искренней? Скорее, смесь осторожности и облегчения. Кто он такой, этот парень, что так смело за меня вступился?

Княжеский ли сын, дворян или просто блаженный – какая теперь разница? Главное, что я жива.

Вдруг пальцы мои невольно сжались, и я почувствовала что-то гладкое и холодное в руке. Медальон! Неужели я успела его стащить? Хитрая улыбка тронула мои губы.

– Не пропадать же добру… Пригодится.

Осторожно спрятав медальон в карман, я огляделась по сторонам, стараясь разглядеть хоть что-то в темноте. Пора двигаться дальше. Знает ли молодец тот, что сотворил? Кого он спас? Слыхал ли, как меня торговцы да все остальные кличали? И какую цену мне придётся заплатить за его помощь?

Я украдкой обернулась. А он стоял там, словно истукан, да улыбался загадочно. Глянул на толпу, что еще бурлила неподалеку, да и молвил властно:

– Разойтись! Здесь не на что смотреть.

И людь тот, словно завороженный, давай расходиться, словно ветром сдуло. А молодец тот остался стоять, словно князь, что владения свои озирает. Что у него на уме? И чего ради он меня спас? То лишь Макоши известно…

------------

* Засеянное поле (или Мать Сыра Земля) - символ «засеянное поле» у славян символизирует плодородие, достаток и богатство, а также процветание и успех

Глава 3. Ящер*

Когда-то мой дед, а ему его дед рассказывали, что весь наш род всегда находится подле нас самих. Они следят за нами, радуются вместе с нами, грустят, а главное – всю жизнь находятся вблизи, чтобы в трудные моменты показать правильный путь. Но помни, помощь предков не дается даром. Каждый наш поступок, каждая наша мысль отражается на них. Чти их память, следуй их заветам, и они укажут тебе верный путь. Забудь о них – и заблудишься во тьме.

Топот сапог стражников, словно барабанная дробь, преследовал меня даже тогда, когда я уже вырвалась за городскую черту. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из клетки рёбер, а в горле стоял вкус железа — страх или усталость, я уже не различала. Ноги сами понесли меня прочь от каменных стен, к знакомым тропам, где воздух пах не жареным мясом и потом толпы. Здесь воздух был совсем другим: пахло домами деревянными, дымом от печей, свежестью речной воды и дальней грозой. Только здесь, на окраине, я позволила себе остановиться, оперевшись о берёзу. Крики торжища остались далеко позади, но в ушах ещё звенело: “Ведьма!”

Взгляд мой упал на гурьбу детишек, играющих прямо у дороги. Они весело гоняли тряпичный мяч, не обращая никакого внимания на мои оборванные одежды и испуганный вид. У одного была разодрана коленка, у другого – чумазое от грязи лицо, а третий смотрел на мир взрослыми, не по годам серьезными глазами. На мгновение я даже забыла о преследователях и завистливо подумала об их беззаботности. Словно не ведали они, что мир полон лиха да горя, словно не чувствовали надвигающейся тьмы.

Но долго любоваться мне не дали.

– Эй, тетка! Ты чего тут стоишь? – окликнул меня самый смелый из мальчишек, семи вёсен от роду. Подошел ко мне, разглядывая большими, невинными глазами. Одет он был в рубаху холщовую да штаны простые, залатанные не раз, а на шее – ладанка с ликом святого.

– Да так… – пробормотала я, отводя взгляд. – Просто… заблудилась.

– Заблудилась? А ты откуда? Мы тебя тут раньше не видели, – не унимался мальчик. – Ты не из наших краев, видать. Ой, а серп то какой у тебя… Я такой у папеньки видел, когда он на поле работать идёт. Ты тоже с полей?

Нужно уходить. Чувствую, как по спине ползут мурашки, предчувствие недоброе.

– Не важно, – ответила я, стараясь говорить как можно спокойнее. – Спасибо, что помог. Я пойду. Да хранит вас Велес!

И, не дожидаясь ответа, я быстро зашагала прочь, в сторону леса, видневшегося на горизонте.

“Пусть думают, что я просто странница, – твердила я себе. – Главное, чтобы они не сообщили обо мне стражникам”.

Проходя мимо покосившихся изб, от которых несло гнилью и сыростью, я услышала приглушенные голоса. Две старухи, сморщенные как печеные яблоки, сидели на лавочке у ворот, словно две вороны на кладбище, и шептались, злобно поглядывая на меня. У одной был выбит глаз, у другой – бородавка на носу, размером с вишню. Одеты в рваные платки, руки скрюченные – словно корни старого дерева.

– ...ой, совсем страх потеряли! – бормотала беззубая старуха, ковыряя кривой палкой грязь между камнями. – В Верескове-то, слышь, опять люди пропадают. Третью неделю, как Митьку-дровосека нашли у болота – весь синий, а в груди дыра, будто зверье разодрало. И не он один!

– Молчи уж, – кряхтя, перебила вторая, крестясь. – А то накличешь эту нечисть сюда. Говорят, оно по ночам ходит, из тумана выходит…

Их слова, словно ледяной ветер из могилы, обдали меня. В груди похолодело, а сердце сжалось от страха. Кто-то смотрит. Чувствую кожей – сверлят взглядом, будто хищник добычу высматривает. Ускорила шаг, стараясь не думать о том, что услышала, заглушить зловещие слова. Лес, казалось, манил меня своей прохладой и тишиной, обещая убежище от чужих глаз.

Деревья, словно великаны, стояли на страже, укрывая меня от чужих глаз. Их корявые стволы, будто руки скрюченные, тянулись к небу, а корни глубоко уходили в землю, словно удерживая мир от распада. Солнце едва пробивалось сквозь густые ветви, создавая причудливые тени на земле, похожие на танцующих призраков. Чем дальше я уходила вглубь леса, тем становилось тише и темнее. Запах хвои и сырой земли проникал в легкие, напоминая о вечном круговороте жизни и смерти.

Звериные тропы петляли меж деревьев, словно нити судьбы, ведя меня к моей цели. Я шла, стараясь не сломать ни одной ветки, не спугнуть ни одного лесного обитателя. Знала, что в лесу нужно быть осторожной и уважать его законы, ведь здесь я – гостья, а не хозяйка.

Наконец, сквозь деревья промелькнул просвет. Я вышла на небольшую поляну, в центре которой стоял старый, покосившийся дом. Этот дом был моим убежищем, тайной, которую я никому не доверю. Нашла я его давным-давно, когда совсем еще девчонкой была. Сначала только иногда ночевала здесь, от людей пряталась, да от лихолетья всякого. А потом приметила, что кроме меня в этих стенах никого и не бывает. Даже домовой покинул место это, без хозяев хороших. Так и присвоила себе. С тех пор место это стал моим домом.

Он был обвешан шкурами зверей, которые я добыла сама, и пучками сухой травы, собранной на болотах, словно старым тряпьем, защищающим от злых духов. Вокруг дома были воткнуты колья, на которых красовались черепа животных, выбеленные солнцем и ветром, словно безмолвные стражи. Крыша прогнила, и сквозь дыры виднелось серое небо. Стены потрескались, и ветер гулял по дому, словно неприкаянная душа. Окна зияли черными дырами, словно глазницы мертвеца, заглядывающего в мою душу. Внутри пахло плесенью, землей и сухими травами – запахом смерти и забвения. Здесь я буду в безопасности. Здесь я смогу спрятаться от всего мира.

Прежде чем войти внутрь, я подошла к самодельной мойке, устроенной под старым дубом. Это было простое корыто, выдолбленное из грубого бревна, с приставленной к нему шаткой скамеечкой. Осторожно поливая на себя воду из ковша, я смыла с кожи запах рынка, пота и страха. Вода была обжигающе холодной, словно сам Чернобог коснулся меня своими ледяными пальцами. Кожа покрылась мурашками, а зубы начали стучать. Но эта свежесть приносила облегчение, смывая не только грязь, но и липкий страх, что сковал меня на торжище, словно цепями. Смывала запах охоты, смывала злость, что бурлила во мне, когда я кинула кабана в Тамира. Вспомнились мне и кабаны, что гоняла я в лесу рано утром. Тогда лес был щедрым да приветливым, а теперь… словно ядовитый гриб, что красотой манит, а смерть таит.

– Словно зверь загнанный. Все бегу да бегу. Когда же это кончится? – прошептала я, вглядываясь в свое отражение в мутной воде. Бледное лицо, глаза, полные тревоги и усталости.

В голове всплыли лица: злобное лицо Тамира, искаженное гневом; испуганные глаза горожан, что шарахались от меня, словно от чумы; загадочный взгляд молодца, спасшего меня, мелькнувший, словно призрак. А ведь сколько раз я давала себе слово, что оставлю эту жизнь. Буду жить спокойно, тихо, как все нормальные люди. Тогда ведь с Калманом из-за этого и разошлись: он хотел тишины, а я… Я лишь хочу узнать, за что всё это мне. За что Боги прогневались на меня ещё с рождения.

Обойдя дом с задней стороны, я достала из-под навеса, прикрытого берестой, связку дров, приготовленных еще с осени. Береста давно потрескалась, но хоть немного укрывала дерево от сырости. Нужно было согреть воды с сосновыми шишками – так советовали старые охотники, если вдруг зазнобит.

– Да уж… Ни кабана, ни денег… Чтоб этому Тамиру пусто было! И Ярову этому, что ворвался в спор – хоть бы подавился этими сребрениками! И кабанам этим, чем же они не угодили этому толстяку? И лес… – бормотала я, складывая дрова в кучу.

Вспомнила я, как брела по льду, в той, заледеневшей части леса. Следы кровавые, что вели неведомо куда, пугали до дрожи. Неужто и там, где ждала спасения, подстерегает погибель? Неужто то – знаки Белой Смерти? Может быть, леший балуется?

В детстве я часто говорила о смерти. Собирала вокруг себя ребят на полянке у реки Ладоньки и рассказывала о том, что ждет нас после, о мире, где живут души умерших. Откуда я это знала? Не знаю. Просто видела. Во сне, в тихих шепотах леса, в отражении луны в ночной воде.

– Там нет боли, нет страха, только вечный покой, – говорила я, глядя в их испуганные глаза. Мы сидели, плели венки из полевых цветов и представляли будто бы, хороним кого-то. Но им было страшно. Они отшатывались от меня, словно от прокаженной, словно от меня несло могильным холодом.

– Ты странная, Зоряна! – кричал кто-то, шмыгая носом.

– Не говори так! – возражал другой, прячась за спину друга.

– Это осквернение Богов! – кричали они, и убегали, прячась за спины матерей, как цыплята под крыло наседки. А я оставалась одна, с непонятным чувством вины и одиночества, с венком в руках, словно с проклятием. Я не понимала, почему мои слова пугают их. Ведь я просто хотела рассказать им о том, что видела сама.

Эти сны часто посещали меня. О мире, где живут души тех, кто ушел от нас, о Нави, где правит Велес.

Больше всего пугалась мать. Сначала она пыталась меня переубедить, молилась ночами Перуну, чтобы изгнать из меня нечистую силу. Может быть, испугалась, что я умру раньше времени. Потом начала ругать, запрещать говорить о смерти, грозилась отвести к знахарю. Но я не могла молчать. Я видела слишком много. Я знала то, что не знали другие. И это знание делало меня чужой. Бабки на улице шептались, сторонились меня, крестились, когда я проходила мимо, словно отгоняя нечисть. Дети не хотели играть со мной в салочки или горелки. Они боялись моей странности, моей одержимости смертью… Говорили, что я накликаю беду.

Вскоре, меня оставили в покое. Я привыкла к одиночеству. Но внутри, в самой глубине души, жила тоска по пониманию, по обычной, человеческой близости, по теплу чужой руки.

Однажды, заблудившись в лесу, в самой его чаще, где даже солнце не могло пробиться сквозь густые ветви, я увидела их. Прозрачные тени, скользящие меж деревьев, говорящие без слов. Они были похожи на духов умерших предков, на лесных нимф, на отголоски древних богов. Их тихая красота заворожила меня, да и страх был не тот, как от людей, какой-то… притягательный. И ещё я видела его. Того, в чьих глазах умирали звезды. Кто ступал, оставляя за собой лишь тень.

Оставив все мысли позади, я принялась за дело. Взяла небольшой котелок, закопченный от костра, набрала в нем воды из ручья, бегущего неподалеку, словно серебряная змея. Потом разложила костер, подложив бересту под сухие ветки. Огонь вспыхнул быстро, жадно пожирая топливо, словно голодный зверь. Пока вода грелась, я достала из мешочка, спрятанного под крыльцом, горсть сушеных сосновых шишек. Я наблюдала за тем, как вода в котелке постепенно нагревается, пузырьки воздуха поднимаются к поверхности, словно души, стремящиеся в небеса.

Мысли о том, что ждет меня впереди, уносились с паром от варева с шишками, смешиваясь с запахом хвои и смолы. Вспомнились слова старух, сплетни о Верескове. Вспомнились детские страхи, вид кровавых следов на снегу. Вспомнились порождения Чернобога, что выползают из тьмы, чтобы сеять хаос и разрушение.

Дым от костра поднимался в небо, унося с собой мои тревоги и сомнения. Слова старух о Верескове застряли в голове, как заноза.

«Чудище какое-то завелось, людей убивает». Если там правда орудуют твари из Нави – значит, князь снова назначил награду за их головы. А мне эти сребреники нужнее, чем кому-либо. Но было в этом и другое: если я всё таки изловлю тварь эту мертвецкую… Если же не ускользнет она от меня…

Я сжала кулаки. Завтра отправлюсь в Вересково. Если мне суждено сгореть – так пусть это будет в бою, а не на костре под крики толпы.

Порылась в кармане, ища огниво, но пальцы наткнулись на что-то гладкое и холодное. Золотая цепочка с монетой, украшенной гербом сокола, – та самая, что сорвалась с шеи молодца, когда он тащил меня из толпы. На обороте – чуть потёртая надпись: “Солнце всех опалит”. Странные слова для княжеского герба. Присмотрелась: сокол на аверсе был не просто птицей, а существом с расправленными крыльями, словно падающим с раскалённого неба. Словно жар-птица, погибшая от собственной силы.

“Как я” – мелькнула мысль. Я ведь тоже сгораю – от гнева, от страха, от этой бесконечной погони. Но если солнце опаляет всех без разбора… Может и мне есть место среди “всех”?

Не знаю, почему я не выбросила медальон. Может, потому, что это единственная вещь за долгие годы, попавшая ко мне не через кровь или обман. А может, из-за его глаз – зелёных, как поля в травень*, – которые смотрели на меня без страха или омерзения.

– Спасибо, – прошептала я, на миг представив, как отдаю ему цепочку. Я надела её, спрятав под рубаху. Холодный металл коснулся кожи, и по спине пробежали мурашки. Пусть будет талисманом. Или обещанием, что когда-нибудь я встречу того, кто не отвернётся.

-----------

*Ящер - у славян образ ящера имеет двойственную символику, связанную как с плодородием и земными богатствами, так и с подземным царством и водной стихией. В некоторых представлениях ящер ассоциируется с Чернобогом или морским царем, владыкой подземного царства и хранителем земных сил.

* Травень (май) - название месяца у славян, когда зелёная трава покрывает землю.

Глава 4. Лунница*

Любовь – то дар и то проклятье. Она способна вознести до Небес, вдохновляя на деяния благие и перемены к лучшему. Но есть и другая любовь – лютая да злобная, как хвороба, что душу изъедает да на безумства толкает. Она очи застит, волю отнимает, и делает из человека лишь куклу в руках лиходея. Будь осторожен, ибо любовь может как исцелить, так и погубить.

Песнь баяна

Солнце едва пробивалось сквозь густую листву, когда я проснулась. В лесу было тихо и хладно, лишь изредка слышалось пение птиц. Я зябко поёжилась, натягивая на плечи старую шкуру. В животе булькало от голода, напоминая о вчерашнем побеге со Старграда с пустыми руками, да отваре с шишками. Первым делом нужно развести огниво и позавтракать, а уж потом отправляться в путь.

Я ополоснула лицо в ручье, чувствуя, как прохладная вода бодрит и прогоняет остатки сна. Вода коснулась моих пальцев — и на мгновение поверхность покрылась тонкой паутиной льда. Я резко одёрнула руку. "Опять..." – Сердце бешено застучало. Всё те же детские страхи: а вдруг кто-то увидит? Но вокруг никого не было – только лес, хранящий мои секреты. И я тотчас же успокоилась.

Длинную косу из темных, словно воронье крыло, волос заплела быстро и ловко, одним движением закрепив ее деревянной заколкой. Сегодня снова придется довольствоваться отваром из сосновых шишек, заедая горький вкус лесной земляникой.

– Эх, леший бы побрал этого Тамира, – подумала я, грустно вздыхая. – Ведь если бы не он, я бы сейчас пировала свежим мясом, а не жевала эти шишки старые. И как он мог так поступить, после всех лет торговли с ним! До сих пор перед глазами стоит его противное, лоснящееся лицо и сальные ухмылки. Пёс смердящий! Хорошо хоть кабан огрел его знатно. Теперь, небось, еще долго не сможет мясом торговать то. – ругаюсь я, пока грелась вода в котелке.

Я даже усмехаюсь, представляя разгромленную лавку и перепуганные лица горожан. Месть, конечно, вышла боком, но хоть какая-то отдушина была.

Кабан… А ведь его не просто подняла, я его швырнула! И словно не весил он ничего. Дивно конечно всё это было: в моменты злобы я, казалось, могла и не только такое сделать!

– Ведьма… – Шепчу я одними губами, вспоминая вчерашний день. Это слово преследовало меня уже давным-давно. Словно клеймо, оставленное Макошью на моей нити судьбы. Клеймо, которое я не могла никак отмыть.

В памяти всплывает детство. Я прикрываю глаза, вдыхая запахи дыма костра и погружаюсь в воспоминания.

Дом, пропахший свежеиспеченным пирогом с капустой и сладким ароматом кутьи* с липовым мёдом. Молодая девушка сидела у стола и заводила тесто на блины. И я, маленькая и неуклюжая девочка, с черной копной непослушных волос, собранных в косу. Я еле-еле управлялась с огромной метлой, пытаясь вымести пыль из каждого угла в доме. Метла больше меня ростом, и я то и дело задевала ею за ножки стола, поднимая клубы пыли. Мама сказала, что нужно убраться хорошо-хорошо, ведь впереди был Купала*.

– Ну что ты возишься, как копуша? – смеялась мать, вытирая руки о передник. У нее добрые, лучистые глаза болотного цвета и мягкая улыбка. Она всегда называла меня копушей, когда я делала что-то медленно и неуклюже.

– Давай-ка я помогу. Пока блины всё равно рано делать, пироги ещё не поспели.

Она подходит, легко отнимает у меня метлу и ловко выметает пыль из-под лавки.

– Так то лучше! А ты лучше крынку с молоком подай, да поосторожнее, чтоб не разбила.

Я с гордостью подхожу к полке и беру крынку, наполненную свежим, парным молоком. Протягиваю матери, и в тот же миг, словно по велению злой силы, молоко покрывается тонкой коркой льда. Мать вскрикивает, роняет крынку, и осколки крынки разлетаются по полу, смешиваясь с белой лужей. Запах молока и страха смешиваются в тошнотворное месиво. По щекам градом потекли слезы: я не понимала, что случилось, но чувствовала, как в этот миг часть привычного мира начала рушится. Мне стало страшно.

– Что ж ты наделала, окаянная?! – В голосе матери теперь нет и следа доброты. Лицо искажено ужасом, а глаза смотрят на так, словно я лихо лесное. Мать, брезгливо морщась, отползла от меня подальше, как от чумной, падает на колени, закрывая лицо руками, и начинает шептать истово, царапая себе руки:

– Перуне грозный, прости нас грешных! Отведи от дома сего заразу и скверну! Спаси нас от проказы, что напала на дитя! Молю, не гневайся, смилуйся над нами, рабами твоими!

С тех пор маленькая я старалась не прикасаться к вещам без нужды.

Я открыла глаза. Печаль сдавила грудь. Не время сейчас об этом думать. Упыри ждут. Пора отправлятся в Вересков.

Я машинально трогаю холодный металл на шее. Цепочка все еще на месте. Тяжелое золото давит на грудь, напоминая о моей изворотливости. Интересно, тот парень хоть заметил, что я её украла? Глупый вопрос. Он был в дорогих одеждах и с охраной, а значит, способен купить себе таких сколько захочет. Да и тем более герб сокола говорил о том, что княжеских кровей он, так что тем более денег у них полно. А меня эта безделушка, надеюсь, хоть как-то защитит от нечисти.

Желудок требовательно урчал, но времени на поиски нормальной еды не было. Нужно как можно скорее добраться до деревни и выяснить, что там произошло. Упыри не нападают просто так, значит, что-то их привлекло. Быть может, недавно там родилось дитя. Чернобог любит направлять своих упырей к местам, где только-только появились младенцы.

Поднявшись на ноги, я направилась в сторону Верескова. Лес казался зловещим и настороженным. Каждый шорох, каждая тень заставляли меня вздрагивать. Инстинкт подсказывал, что за мной следят. Я касалась Жнеца, бьющегося о ноги, чтобы в такие моменты отогнать страх. Только его острый металл у ног был способен успокоить.

Солнце, словно сквозь сито, просеивалось сквозь густую листву, рассыпаясь золотыми зайчиками по лесной поляне. Шуршание листьев под ногами, потрескивание веток, и легкий, едва уловимый запах дыма – все говорило о том, что Вересков совсем рядом. Я остановилась на краю поляны, зачарованная открывшимся передо мной зрелищем.

Он был высок и широк в плечах, словно медведь, вышедший из берлоги после долгой зимней спячки. Одетый в грубую льняную рубаху, рукава которой были закатаны до локтей, он являл собой воплощение грубой мужской силы. Капли пота блестели на его загорелом лице, а сквозь промокшую ткань рубахи отчетливо проступали контуры могучих мышц.

Парень работал с колуном так, словно это было продолжением его руки, ловко и уверенно раскалывая одно полено за другим. Когда он поднял голову, в его взгляде не было ни настороженности, ни злобы. Лишь легкое удивление. Его губы тронула приветливая улыбка, обнажив ровные белые зубы.

– Здравствуй, красавица, – произнес парень хриплым голосом, в котором чувствовалась усталость и теплота – Давно я не видел в наших краях гостей. Что привело тебя в эту глушь? Не дрова ли понадобились? Могу предложить лучшие в округе!

Его взгляд изучающе скользнул по моему лицу, задерживаясь на мгновение на золотой цепочке, что висела у меня на шее. Я почувствовала, как кровь прилила к щекам. Но его взгляд надолго не задержался на цепочке, его взгляд переместился ниже, где к самому краю моего потертого платья, с трудом прикрывающего ноги был привязан острый серп.

Его брови слегка поползли вверх от удивления.

– Ох, а почему ты с серпом ходишь? – спросил он, оглядывая поляну, где не наблюдалось ни намека на поля. – Что-то не припомню поблизости полей пшеничных…

– Мало ли кто в лесу попадется, – пожала я плечами, стараясь звучать беззаботно. – Всякое бывает. Да и грибы собирать удобнее.

Он приподнял одну бровь, но промолчал. Его взгляд, казалось, проникал сквозь меня, пытаясь увидеть что-то скрытое. Этот “медведь” оказался куда проницательнее, чем я думала. Нужно быть осторожной.

– Так и куда путь держишь, дева с серпом? – С легкой улыбкой произнес он, облокачиваясь на колун.

– Я… я просто заблудилась, – пробормотала я, стараясь скрыть волнение. – Шла в Вересков, но сбилась с пути.

Он усмехнулся, и эта усмешка показалась мне немного лукавой.

– В Вересков? Да ты почти у цели! Деревня совсем рядом, иди вперед и меньше чем через версту* наткнешься на неё. А зачем путь туда держишь, знакома там с кем-то? А то про Вересково то наше мало кто знает.

Я постаралась изобразить на лице искреннее удивление.

– Ах, да, совсем забыла сказать! У меня там тетка живет, Анна. Давно ее не видела, вот и решила проведать. Только дорогу совсем забыла, да и лес этот… – я поежилась, вспоминая упырей. – Не самое приятное место для прогулок, особенно в одиночку.

Я выжидающе посмотрела на молодца, стараясь уловить в его взгляде хоть какую-то подсказку. Верит он мне или нет?

Вместо ответа, он чуть заметно нахмурился.

– Странно, – произнес он, почесывая бороду. – Анна вроде бы не упоминала о племяннице. Да и вообще, насколько я знаю, у нее родни в этих краях почти не осталось.

“Медведь” внимательно посмотрел на меня. Я почувствовала, как внутри все похолодело. Нужно было срочно что-то придумать.

– Ну как же! – Поспешила я, стараясь придать своему голосу больше уверенности. – Просто мы не очень-то часто общаемся. Да и связь сейчас сами знаете какая, не как раньше. Туман этот с упырями, тут и в свой лес ходить страшно, а тем более в незнакомую деревню… А познакомились мы с ней, когда она у нас зайцев покупала. Анна тогда так ими восхищалась, чуть ли не хвалилась всем окрестностям! А потом как-то раз и пригласила в Вересков, вот я и решила воспользоваться случаем.

Я постаралась изобразить на лице наивное выражение, надеясь, что незнакомец поверит в мою историю.

На этот раз в его взгляде не было сомнения. Напротив, уголки его губ чуть приподнялись, выдавая слабую улыбку.

– А, ну теперь все сходится. Точно, Анна рассказывала, как ездила к одним людям за зайцами, уж больно она их любит. Значит, ты та самая девушка. Ну что ж, добро пожаловать в Вересков, – он махнул рукой в сторону холма. – Если хочешь, могу проводить. Все же, одной в лесу опасно. Да и до Анны провожу. Кстати, тебя звать то как? Меня Горчак.

Внутри меня разлилось тепло, от того, что моя ложь сработала. Хотелось ликовать, но я лишь сдержанно кивнула.

– Зоряна. Была бы очень признательна, если покажешь путь.

“Теперь нужно быть осторожной. Как можно скорее добраться до деревни и узнать, что там произошло…”

Горчак кивнул и, подхватив свой топор, направился в сторону тропинки, ведущей к холму. Я последовала за ним, стараясь не отставать. Лес постепенно редел, уступая место полям и лугам. Воздух становился чище и свежее, хотя отчетливый запах дыма, висевший в воздухе, почему-то не исчезал, а лишь становился сильнее.

Всю дорогу нас сопровождал тихий, протяжный вой. Но это был не обычный вой – не радостный призыв стаи, а скорее заунывный плач, пробирающий до костей. То он звучал совсем близко, словно волки шли в нескольких шагах от нас, то отдалялся, словно кружили вокруг, играя в опасную игру. Обычно в это время года, голодные, они не церемонятся. Бросаются сразу. Но эти… Эти словно чего-то ждут. С каждым разом я чувствовала, как внутри нарастает не просто беспокойство, а настоящий ужас. И не было тут никакого мертвецкого запаха, связанного с упырями.

– А это нормально? – Не выдержала я, нарушив молчание, чувствуя, как дрожь пробирает все тело. – Что волки так воют? Раньше вроде не слышала такого…

Горчак нахмурился. Остановился, прислушиваясь. Лицо его стало серым, а взгляд забегал по сторонам, словно он пытался увидеть то, что скрыто от моих глаз.

– В последнее время их и правда развелось много. Злые стали, как никогда. Видно, голодно им. Или… – он замолчал, сглотнув слюну. Его обычно суровое лицо сейчас выражало неподдельный страх. – Или… – он осекся, не договорив, словно боялся произнести что-то вслух, – старые люди сказывали, что когда волчий плач слышится днём, словно погребальный звон, то скоро придёт мор, или война, или ещё какая напасть. Чует моё сердце – не к добру это всё, Зоряна.

Он покачал головой, словно отгоняя дурные мысли.

Наконец, мы вышли на вершину холма, и передо мной открылась панорама Верескова. Небольшая деревушка, окруженная густым лесом и живописными полями, казалась тихой и мирной. Несколько домов с соломенными крышами, покосившийся забор, старая мельница на берегу реки – все выглядело так, словно время здесь остановилось. Но что-то было не так. Приглядевшись внимательнее, я поняла, что именно. В деревне царила неестественная тишина. Не было слышно ни детского смеха, ни кудахтанья кур, ни мычания коров. Никаких признаков жизни, кроме легкого дыма, поднимающегося из труб нескольких домов. Словно все жители затаились в ожидании чего-то страшного.

Горчак остановился рядом со мной, и я заметила, как напряглось его лицо.

– Вересков обычно не такой. Тут всегда детвора бегает, крики, смех… А сейчас словно вымерло все.

– Что случилось? – не выдержала я, стараясь узнать хоть что-то. – Почему все так тихо?

Но не успел он ответить, как из одного из домов вышла женщина. Молодая, с длинными русыми волосами и добрыми глазами, она несла в руках корзину с бельем. Увидев нас, она улыбнулась и направилась в нашу сторону.

– Горчак, дорогой, ты уже вернулся! – воскликнула она, а потом перевела взгляд на меня. – Гостя привел? – Девушка улыбнулась, но взгляд её скользнул по моему серпу и замер. – Давно у нас чужих не видали…

Горчак улыбнулся ей в ответ и, подойдя, нежно погладил ее по выпирающему животу. Затем он забрал у нее корзину с бельем.

– Милана, не нужно тебе сейчас тяжести носить, – сказал он заботливо. – Это Зоряна. Она к Анне приехала, в гости. Зоряна, познакомься, это моя жена, Милана.

Милана тепло улыбнулась и протянула мне руку.

– Очень приятно познакомиться! Заходи к нам в гости, дорогая. У нас как раз обед готов, и тебе будет что рассказать. Путь то к нам наверняка долгий был.

Я кивнула, принимая приглашение.

– Спасибо, с пребольшим удовольствием. Давно не ела домашней еды.

Мы направились к дому, и Горчак открыл дверь, пропуская нас вперед. Дом был небольшим, но очень уютным и светлым. Стены выбелены, а пол устлан домоткаными ковриками. В углу стояла большая печь, украшенная яркой росписью, а над ней висели связки сушеных трав и цветов. На полках красовались глиняные горшки и деревянные миски, а на окнах стояли горшки с цветущими геранями. По всему дому были расставлены небольшие деревянные фигурки животных и птиц, вырезанные с большой любовью и тщательностью. Чувствовалось, что здесь живут добрые и заботливые люди, ожидающие появления нового члена семьи.

Милана усадила меня за стол, накрытый простой льняной скатертью, а сама начала хлопотать по хозяйству. Она была очень красива: длинные русые волосы, заплетенные в косу, большие голубые глаза и нежная улыбка. В каждом ее движении чувствовалась природная грация и хозяйственность. Было видно, что она любит свой дом и старается сделать его уютным и комфортным для своей семьи.

Вскоре на столе появились тарелки с дымящимися щами, а затем и другие угощения. Милана поставила передо мной большой кусок пирога с грибами и картошкой, от которого исходил аппетитный пар. Рядом красовалась миска с тушеной репой и нежными кусочками свинины, а в кувшине плескался ржаной кисель. Горчак достал из печи еще теплый, хрустящий ржаной хлеб, от которого исходил дурманящий аромат.

Я с удовольствием принялась за еду. Все было очень вкусно, приготовлено с душой и любовью. После долгой дороги и тревожных мыслей, этот обед казался настоящим благословением.

– Вересков у нас тихий, спокойный, – начала Милана, глядя на меня с улыбкой. – Правда, в последнее время иначе стало. Волки развелись, страшно из дома выходить.

Она вздохнула и посмотрела на мужа.

– Горчак с отцом почти каждый день лес прочесывают. Говорят, что-то неладное там творится. Находят… находят новые тела.

Горчак резко поставил на стол кувшин с водой, прерывая жену.

– Милана! Не нужно гостье рассказывать такие страхи. Зоряна только приехала, а ты ее уже пугаешь. Все хорошо, не волнуйся. Просто немного неспокойно, как и везде сейчас.

Но в его голосе чувствовалась натянутость, а взгляд, которым он окинул Милану, был полон предостережения. В этот момент я вдруг почувствовала, как в воздухе сгустилась какая-то нехорошая атмосфера. Словно между Горчаком и Миланой возникла невидимая стена. Я поняла, что сейчас лучше уйти, дать им возможность поговорить наедине, чтобы убрать непонимание, возникшее меж ними. Не хотелось чувствовать себя третьей лишней.

– Спасибо за угощение, – сказала я, поднимаясь из-за стола. – Было очень вкусно. Но мне пора. Нужно навестить тетку.

Милана улыбнулась.

– Зоряна, останься еще немного, не доела ведь! А то что-то совсем не хочется, чтоб голодной ходила. – Милана немного помолчала, словно раздумывая, стоит ли говорить то, что она собиралась сказать. Девушка украдкой бросила взгляд на уходящего из дома мужа и потом только заговорила. – А то знаешь… с Горчаком мы ссориться стали в последнее время… Всё никак от него его бывшая пассия не отвяжется. Приходит всё к нашему дому, ищет его, покоя не даёт. Всё ревнует, наверное. И его, и меня. А Горчак… Он мужик прямой, не умеет отшивать. – В ее голосе звучала легкая грусть и обида. – Так что мне хоть компания будет.

– Мне наверное, пора…

– Да ты не думай, Зоряна, что я просто так ревную! Да если бы только ревность! Эта бывшая его… Она ведьма какая-то! Как ни придет, то молоко скиснет, черным плесневеет прямо на глазах, то еще какая беда случится. – Ее голос задрожал. – Она же ребенка нашего погубить пыталась! После ее визитов у меня живот каменел, кровь шла. Еле спаслась… Теперь я из дома выйти боюсь, как бы чего не случилось. Горчак, конечно, говорит, что это всё совпадения, но я-то вижу, что она специально делает! И чудовище в лесу она наверняка наслала! Чтобы Горчаку худо сделать!

– Какое такое чудовище? – Желание уйти мигом улетучилось. Что-то во всем этом было не так. Наслали упырей? Это конечно, было маловероятно, но вдруг… Тем более Милана носит дитя, а свежую кровь они любят. Нужно было узнать побольше.

– Ой… – Милана тут же поникла, оглядываясь по сторонам, словно боялась, что ее подслушивают. Она схватила меня за руку и тихо прошептала. – Я не должна была этого говорить… Это тайна, поняла? Горчак не разрешает об этом никому рассказывать. Тяпун мне на язык! Ладно уж Зоря, тебе ведь к Анночке надо. Иди, а то она обидится. И… пожалуйста, забудь обо всем, что я тебе наговорила. Это все от страха.

– Хорошо, спасибо за угощения. – Я кивнула и вышла из дома. Точнее меня спровадили, мягко выталкивая.

Сделав глубокий вдох, я окинула взглядом деревню. Небо было чистым и высоким, а солнце уже начинало клониться к закату, отчего тени становились длиннее. Мне нравился этот запах дыма, смешанный со свежескошенной травой, запах подступающей осени, предвещающей скорую зиму. И еще – прохлада леса, окружавшего Вересково со всех сторон. Я жалела, что не удалось у Миланы узнать побольше о чудовище. Но наверняка кто-то здесь что-то да знал. Деревня всё ещё казалась тихой и безлюдной, но стоило мне пройти несколько шагов, как я услышала детский смех. За одним из домов играла небольшая группа детей. Они бегали и кричали, но вскоре их игра переросла в странную песню.

– Раз, два, три, волки пришли! – запел первый ребенок, убегая за сарай.

– Четыре, пять, в лес не гулять! – продолжил второй ребенок, девочка, лет четырех. Она показала на лес и помахала пальчиком.

– Шесть, семь, волк съест всех! – третий, пухленький мальчик прикрыл глаза руками.

– Восемь, девять, волки здесь – четвертый ребенок присел на корточки, рисуя круг на траве.

– Десять, десять, надо бежать! Волчий король идет искать!

Дети внезапно замолчали, уставившись куда-то за мою спину. Самый маленький мальчик медленно поднял дрожащий пальчик:

– Он... он уже здесь. Смотрите...

По спине побежали мурашки. Я обернулась. На опушке, между чёрных стволов, мелькнула тень – слишком высокая для волка, слишком изломанная для человека. Ветер донёс запах прелых листьев и... медной монеты. Как кровь. Дети продолжали же шумно играть, словно и не заметили лихолесья.

Я подошла к ним ближе.

– Что это вы поете такое? – спросила я с улыбкой, стараясь не показать своего волнения.

Они остановились и посмотрели на меня с любопытством. Самой смелой из групки детей оказалась вторая девочка:

– Это считалочка про волков и волчьего короля. Ее все знают. А ты кто такая?

– А почему эта считалочка такая страшная? – настаивала я.

Дети переглянулись.

– Потому что сейчас все только и говорят, что в лесу завелось чудовище, – прошептал мальчик, словно боясь, что его услышат. – Оно убивает людей. И волки ему помогают.

– Да-да! Это волчьий король! Я слышал, как тятенька шептался о том, что дядя Горя и Белобор нашли разодранное тело в лесу! Без зенок и внутренностей!

– Фу-у-у! Ну ты и врешь! Не было такого!

– А вот и было! Я сам слышал!

У меня похолодело внутри. Чудовище! Вот оно! Наверняка они говорят именно о том, о чем шептались старухи у застенья Старграда. Только почему его зовут волчьим королем? Разодранное тело… без зенок и внутренностей… В голове кружились обрывки фраз, слухов и догадок, но они никак не складывались в единую картину. Ужас медленно, но верно, пробирался под кожу, но я всеми силами пыталась сохранить самообладание. Я не хотела верить в то, что это мог быть волколак*. Может быть, дети просто выдумывают? Или это всего лишь преувеличение? Но почему тогда в глазах этих малышей такой страх?

– Откуда вы это знаете? – спросила я, стараясь скрыть растерянность и, если получится, хоть немного – дрожь в голосе. В памяти всплыли упыри Чернобога, с которыми мне доводилось сталкиваться раньше. Да, зрелище было то неприятное, но вполне понятное и предсказуемое. А это… это было совсем другое.

– А ну-ка, кыш по домам! – раздался строгий женский голос.

Из-за угла вышла девушка, высокая и статная, с длинной черной косой, перекинутой через плечо. Ее лицо было усыпанное веснушками. Ярко-зеленые глаза, казалось, прожигали взглядом. В ней было что-то дикое и неукротимое, как в самой природе. В ее лице я уловила знакомые черты – утонченность, мягкость линий. Она чем-то напомнила мне Милану.

Девушка сердито посмотрела на детей, и те, словно по команде, бросились врассыпную. Холодный ветер прошелся по улице, заставляя меня поежиться. Вдалеке послышался скрип закрывающихся ставен.

– Скоро стемнеет, – сказала она, повернувшись ко мне. – Нечего им тут шататься, всякие страсти рассказывают. И вам тоже нужно домой идти, откуда бы ни были. Ночью здесь опасно.

Ее лицо, и без того бледное, казалось еще более осунувшимся в сумерках. В ее глазах застыла печаль, которая, казалось, не отпускала ее ни на минуту.

– Милица? Чего детей разгоняешь? – раздался голос Горчака. Он вышел из-за угла дома, скрестив руки на груди.

– Горчак, – кивнула Милица, но в ее взгляде мелькнула какая-то болезненная нежность. – Просто слежу, чтобы они были в безопасности. В такое-то время… – Она запнулась, словно хотела сказать что-то еще, но передумала.

– Спасибо, Милица. Но теперь я сам присмотрю, – ответил Горчак, и в его голосе не было ни капли теплоты. Милица нахмурилась. Где-то вдали скрипнула старая качель, словно вторя ее печали. Листья на ближайшем дереве задрожали, хотя ветра почти не было.

– Ты всегда все делаешь сам, Горчак. Даже когда тебе нужна помощь.

– И ты всегда знаешь, как упрекнуть, Милица, – холодно ответил Горчак, его взгляд потемнел. – Ты права, я не нуждаюсь в твоей помощи. Ни сейчас, ни тогда. – Для этого у меня есть Милана, – твердо сказал Горчак, глядя прямо ей в глаза. В его взгляде не было ни капли сожаления, лишь холодная решимость. – Тебе пора идти. Доброй ночи. – Горчак шагнул вперёд, понизив голос до опасного шёпота. – Если ещё раз увижу тебя возле моего дома – сам отведу к болотным огням. Ты ведь помнишь, что они делают с лгуньями?

Милица отпрянула. В её глазах, словно отблеск лунного света, мелькнуло что-то... нечеловеческое. Но лишь на мгновение.

– Ты пожалеешь об этом, – прошипела она. – Она не стоит тебя.

Я почувствовала, как неловкость сгущается в воздухе. Было очевидно, что между этими двумя что-то было, и это “что-то” закончилось очень плохо. Милица сглотнула, и я увидела, как в ее глазах блеснули слезы. Она резко развернулась и ушла, не сказав больше ни слова. Между ними явно было что-то недосказанное. И похоже, что-то очень личное.

Милица медленно развернулась и пошла прочь, а я поспешила за ней, чувствуя себя неуютно. Она шла, не обращая внимания на меня. Я молчала, не зная, как себя вести. Вскоре она свернула в переулок, в котором жили. Я шла за ней, и только когда она остановилась у своего дома, она заговорила, смотря прямо в глаза.

– Помню, как мы с Горчаком были молодыми, счастливыми. Он приносил цветы каждый день. Помню, как мы гуляли по лесу, как он учил меня собирать грибы, как мы смеялись до слез, сидя у костра. Помню, как он впервые поцеловал меня – в тот самый день, когда расцвели первые подснежники. Мы мечтали о детях, о большом доме. – Её голос задрожал, и по щеке скатилась одинокая слеза. – Он обещал любить меня вечно… А потом появилась Милана. Беременная. В этот момент мой мир рухнул. Все мечты, все надежды – все было уничтожено одним фактом. Я чувствовала себя преданной, покинутой. У меня словно вырвали кусок сердца. Она забрала у меня все. Она украла его. Я ненавидела ее, но я не могла ничего сделать. Горчак не мог бросить ее, понимаешь? Он должен был. Он всегда был таким правильным… Но я не собиралась сдаваться. Я не могла смириться с тем, что меня просто вычеркнули из его жизни...

Я почувствовала укол сочувствия. Милица, казалось, выплеснула всю свою боль, всю свою обиду. В ее словах звучала и любовь, и горечь потери.

“Вот и она… Значит, Милица и есть бывшая Горчака, о которой говорила Милана…”

Но при чём здесь упыри? Чернобог редко одалживал свою нежить для сведения любовных счётов. Разве что... Леденящая догадка пронзила меня: Милана беременна. А свежая кровь младенцев – лучшая приманка для навьих тварей. Неужели Милица сознательно накликала их? Или сама стала чем-то вроде проводника между мирами?

Тяжелый топот копыт и лязг железа ворвались в тишину вечера, заставив сердце подскочить к горлу. Улица наполнилась вооруженными всадниками, закованными в доспехи, словно железные големы. Они двигались слаженно и уверенно, излучая мощь и угрозу.

И тут мой взгляд зацепился за знакомое лицо. Один из воинов, ехавший во втором ряду, задержал на мне взгляд. Его губы тронула легкая, едва заметная ухмылка. Это был тот самый парень, что спас меня на рынке. Я снова рассматривала его кудрявые волосы пшеничного цвета и сочно-зеленые глаза, прищуренные сейчас от улыбки.

“Что он тут делает?”

Всадники остановились посреди деревни, и от отряда отделился один из воинов. Подъехав к Горчаку, он снял шлем и приветливо кивнул.

– Здравствуй, Горчак, сын Белобора. Великий князь Волынский услышал ваши мольбы о помощи. Видя, что своими силами вам не справиться с бедой, что поселилась в ваших лесах, он послал своего среднего сына, князя Ярослава, и его дружину, чтобы помочь Верескову.

Горчак удивленно вскинул брови.

– Князя Ярослава? Мы благодарны за помощь, но… разве это необходимо?

– Не мне решать, Горчак. Князь сам оценит ситуацию.

С этими словами воин снова надел шлем и вернулся в строй. Не успела я переварить услышанное, как из колонны вышел всадник, перед которым расступились другие. Он был на гнедой лошади. На нём был всё тот же алый расписной кафтан. Русые волосы обрамляли его плечи, взгляд оценивающе смотрел на Вересков. Он снова задержался на мне, как бы говоря: “Удивлена?”. Медальон на моей шее внезапно стал тёплым, будто впитал солнечный свет. Княжич слегка наклонил голову – его взгляд скользнул по цепочке, мелькнувшей у ворота моей рубахи. В уголках его губ заплясали веснушки от едва заметной улыбки. Он знал. Определённо знал, что это его вещь... и почему-то не требовал её назад.

Затем Ярослав окинул взглядом собравшихся жителей и произнес громким голосом:

– Я – княжич Ярослав. И я здесь, чтобы избавить вас от зла, что поселилось в ваших землях.

-------------

*Лунница - это женский оберег в форме полумесяца, символизирующий плодородие, женское начало и защиту. Его носили как украшение на шее, одежде, головном уборе или личных предметах. Лунница связывалась с культом Луны и богинями Макошь и Ладой, а также считалась оберегом для женщин, способствующим благополучию, деторождению и защите от зла.

* Кутья - блюдо, готовящееся на Купалу. Является кашей из зерен пшеницы или ячменя.

*Купала - Это праздник, который отмечался в честь Купалы-бога. Он проходил в период летнего солнцестояния, когда природа достигает своего расцвета. Праздник включал в себя множество обрядов, ритуалов и развлечений, связанных с водой, огнем, плодородием и очищением.

*Верста - славянская единица измерения расстояния, равная 500 саженей или 1500 аршин, в метрической системе это 1066,8 метра

*Волколак (или волкодлак) - в славянской мифологии это человек-оборотень, временно принимающий образ волка.

Глава 5. Древо*

Сон-трава – весны гонец в дремучем лесу, где тени шепчут старые сказки. Цвет её синий, словно очи ночные, но не доверяй её тихой красе. Мягкие лепестки хранят в себе колдовство, а пыльца усыпляет разум, нашептывая сны. Не верь баюканью сон-травы, ибо сны её – лишь кривое отражение твоей души, где мечты и страхи перемешались. Легко сгинуть в том мороке, забыв путь к правде, и себя потерять навек.

Ярослав протянул руку Горчаку в знак приветствия. Но сын старосты смотрел на неё, как на раскаленное железо в кузне. Спустя пару скитаний, он всё же пожал её, словно делая великое одолжение.

– Я Горчак, сын старосты деревни Вересков, – представился он. – Благодарствуем за вашу помощь, княжич. Но… Откуда ведомо вам, какая беда постигла нашу деревню?

Ярослав, видать, ждал этого вопроса, прочистил горло и речь повёл:

– Наш великий князь Святослав Волынский тщательно собирает крупицы информации о том, что творится в земле его. И когда люд его сковывает хвора, он всегда меры принимает. – Сказал он. – До меня дошло, что в ваших лесах нечисть страшная орудует и оставляет после себя лишь кровавые останки. Мы должны обнаружить и истребить существо, чтобы больше ни одна душа не пострадала.

Горчак побледнел, и я заметила, как он украдкой сжал кулаки. Он бросил быстрый взгляд на меня.

– То правда, княже Ярослав, то правда… Мы с отцом каждое утро лес прочёсываем в поисках следов злыдня этого… Но находим лишь тела тех, кого оно настигло… – сказал Горчак, понизив голос. – Понятия не имеем, что за зверь это и как его одолеть.

Ярослав кивнул, и я почувствовала, как на мои плечи ложится тяжесть его решения. Ему и его дружине предстоит битва нелёгкая.

– Мы найдем способ победить лихо лесное, – сказал он уверенно. – Но для этого нам нужно будет работать вместе и быть осторожными. Мы не знаем, что нас ждет в лесу, и мы не знаем, как это существо нападает на безвинных.

Ярослав заметил, как я напряглась, когда он упомянул о необходимости работы вместе. Его взгляд скользнул по моему лицу, задерживаясь на мгновение дольше, чем следовало. А потом его взгляд скользнул на шею, где кулон висел его. Его зелёные глаза изучали меня слишком пристально – не просто как воровку, а как... что-то другое. Словно он искал во мне подтверждение каким-то своим догадкам. Мне захотелось спрятаться.

Солнце багровело, цепляясь за макушки деревьев, словно не желая отпускать день. Но лес уже жил своей жизнью – тревожной и шепчущей. Каждый шорох казался мне предостережением. Горчак нервно озирался, словно зверь, загнанный в угол.

– Княжич, Зоряна, пора уходить… – прохрипел он, хватая меня за руку. – Не к добру задерживаться здесь, когда тьма наступает.

Я старалась не смотреть на Ярослава, но чувствовала его взгляд, словно клеймо. Сердце колотилось в груди, словно пойманная птица. Знала, что он узнал кулон. Глупая, зачем я надела его сегодня? Нужно было спрятать подальше, но рука так и тянулась к нему.

Когда Горчак торопливо прощался с Ярославом, я старалась держаться в тени. Но взгляд Ярослава задержался на мне, пронзительный и изучающий. На миг наши глаза встретились, и я почувствовала, как нутро сжалось от ужаса.

Изба, куда меня поселили на ночь, была простой, но чистой. Пахло свежим хлебом и сушеными травами. На стене висел оберег из засушенных зверобоя и полыни, сплетенных в круг. Но мне было не до уюта. Я металась по избе, словно волчица в клетке, не зная, что делать. Нужно было поговорить с княжичем, отдать ему украденное. Сейчас же. Я выглянула в окно, убеждаясь, что возле избы никого нет, и тихонько приоткрыла дверь… А затем остановилась у порога.

Но что сказать? Сказать, что кулон просто нашла? Но он наверняка знает, что это не так. Он ведь не дурак.

Снова и снова прокручивала в голове разные варианты, но ни один не казался мне верным. В голове был хаос, чувства кипели, как котел ведьмы. Тошнота подступала к горлу. Если я все расскажу, он может мне не поверить, или хуже – разозлиться и на кол отправит. А если солгу, он узнает правду рано или поздно.

Я сняла сапоги и откинула их в угол. Босиком по холодной, влажной земле ходить – вот, что сейчас успокаивало меня. Холодный пол сменился внутренним теплом. Босые ноги – это единственное, что напоминало о лесе, где я была свободна. Дышала глубже, пытаясь унять дрожь в руках.

– Нужно идти. Сейчас. Прежде, чем я окончательно струшу.

За порогом избы стояли дружинники Ярослава. Он был осторожен, это радовало, но усложняло мою задачу. Придется пробираться тайком.

Луна выкатилась из-за туч, освещая покосившиеся избы и узкие улочки деревни. Я, словно тень, скользила вдоль стен, стараясь держаться в темноте. Босые ноги, привычные к земле, почти бесшумно ступали по траве. Легкий ветерок трепал мои волосы, унося тревоги и сомнения. Порой мне казалось, что я чувствую запах надвигающейся беды, она висела в воздухе, как густой туман.

Обойдя дозорных, я подошла к избе, где поселили Ярослава. Постучать в дверь? Или попытаться проскользнуть внутрь незаметно? Выбор был не велик, но решение пришло само. Тихонько прижавшись к стене, я прислушалась. Внутри что-то плескалось. Запах пихтового масла щекотал ноздри, перебивая тревожные предчувствия. Купель? Неужели он решил искупаться после дороги, а не лечь сразу спать? Ведь от Старгорода путь был не легкий.

Я осторожно взялась за щеколду и тихонько потянула дверь на себя. Дверь отворилась, и я шагнула в темный проход. Осторожно ступая босыми ногами по полу, я прошла вглубь избы. И тут лунный свет упал на… Ярослава.

– Неужели судьба решила снова свести нас вместе, Зоряна?

– Откуда…

– Горчак назвал тебя так, когда разгонял по домам.

В маленькой избе, где его поселили, было душно от горячей купели, и в воздухе витал густой запах пихтового масла. Ярослав стоял передо мной, полуобнаженный, вытирая полотенцем свои светлые волосы. Я видела мужчин и раньше, поэтому его нагота не вызывала во мне ни смущения, ни трепета. Только лёгкое волнение и сосредоточенность на главной цели – разговоре. Ярослав подался вперёд, вытирая руки полотенцем. Капля воды скатилась с его волос на мою руку. Горячая, как расплавленный металл. Я вздрогнула – от неожиданности или от того, как его пальцы ненадолго задержались на медальоне, едва коснувшись моей кожи...

– Боишься? – он приподнял бровь, но не убрал руку.

– Того, что ты княжич? Или того, что украла твою безделушку? – я нарочно оскалилась, пряча дрожь в голосе.

– Того, что мне нравятся воры, – усмехнулся он. – Особенно с серпами у пояса… Так и что привело тебя ко мне посреди ночи? – Повторил он, бросая полотенце на лавку. В его голосе звучала скорее забава, чем гнев.

– Я хочу поговорить. – Ответила я спокойно, не отводя взгляда, стараясь унять предательскую дрожь в голосе.

Ярослав усмехнулся и подошел ближе.

– О, это интересно. И о чем же? Неужели о том, как ты оказалась в этой богом забытой деревне именно в тот момент, когда здесь орудует лихо? Или, может быть, о том, откуда у тебя этот кулон с родовым гербом моего рода? – Он указал на украшение у меня на шее, и его глаза лукаво блеснули. – Или о том, как мы с тобой повстречались в Старгороде? Вспоминаешь, как я помог тебе сбежать с рынка? – Его взгляд стал жёстче. – Что же ты там натворила, Зоряна? За что за тобой так гнались?

Он остановился почти вплотную ко мне, и я едва не почувствовала, как бьётся его сердце. Запах пихтового масла и свежести окутывал меня, и его присутствие давило своей силой. Но я не отступила. Вблизи он казался еще выше и сильнее. По груди стекала вода с пшеничных волос. Я посмотрела на украшение у себя на шее, прежде чем снять.

– Забери свою безделушку, княжич. Больно то нужна она мне. – Проворчала я так, будто не сама сюда пришла, чтобы его отдать. Ярослав усмехнулся, но отверг протянутую мной руку с его вещью.

– Оставь себе, Зоряна. Судя по твоему виду, тебе она действительно нужнее, чем мне. Да и забирать что-то у девушки, у которой на поясе висит серп, страшновато. Тебя поэтому на рынке схватить хотели? Угрожала поди кому?

– Нет. Ведьмой прозвали, – ответила я, не опуская глаз. Кулон надела обратно на себя, даже не смущаясь. – И хотели сжечь.

– Ведьмой? – Ярослав приподнял бровь. – И ты не возражала?

– А какой смысл? Если люди решили, что ты ведьма, никакие оправдания не помогут.

– Ай, ладно, это все городские сплетни. Не похожа ты на ведьму. Ты мне лучше скажи: что такая красивая девушка забыла в Верескове? – Его лицо исказила широкая самодовольная ухмылка.

– Я ищу чудовище.

Ярослав приподнял бровь ещё пуще прежнего.

– Ты? Ищешь чудовище?

– И я пришла к тебе предложить союз, – сказала я, глядя ему прямо в глаза. – У нас одна цель, княжич. Так почему бы не объединится?

– Союз? – Ярослав рассмеялся, но в его голосе звучало скорее удивление, смешанное с восхищением её смелостью. – Ты, видно, очень смелая девушка, Зоряна. Но союз с тобой? Я ведь ничего не знаю о тебе. Кто ты такая? Откуда ты пришла? Почему я должен тебе верить?

Я покачала головой.

– Это неважно. Важно то, что я знаю об этом месте и о том, что здесь происходит. И я готова поделиться своими знаниями с тобой, если ты примешь мой союз.

– И что же ты знаешь?

– Здесь что-то нечисто. В лесу бродит нечто опасное и жители деревни что-то скрывают, – я вспомнила косые взгляды, обрывки фраз, и то, как быстро они замолкали при моем появлении. – И я почти уверена, что это не просто зверь и даже не упырь чернобоговый.

– Почти уверена? – Ярослав прищурился. – И на чем основаны твои догадки?

– На том, что я видела и слышала. Здесь смердит ото всех ложью: Вересковцы пытаются от меня скрыть, кто же там в лесу. И я думаю, что мы имеем дело с чем-то гораздо более зловещим, чем обычный волк. Да и волков здесь слишком много. Даже в деревне их не боятся.

– Волков всегда было много в этих краях. Это обычное дело.

– Может быть. Но сегодня я слышала, как дети поют песенку. О волколаке. Они говорили, что это и есть то чудовище, которое убивает людей в лесу.

Ярослав рассмеялся.

– Волколак? Зоряна, ты слишком доверчива. Неужели ты веришь детским сказкам?

– Я не знаю, – ответила я, пожав плечами. – Но я привыкла доверять своим инстинктам. И мои инстинкты говорят мне, что в этой деревне происходит что-то странное. И что это связано с волками и с этой песенкой о волколаке.

Ярослав перестал смеяться и посмотрел на меня серьезно.

– Хорошо, – сказал он. – Допустим, ты права. Допустим, здесь действительно происходит что-то странное. Что ты предлагаешь?

– Я предлагаю начать расследование, – ответила я. – Вместе. Мы должны узнать, что скрывают жители деревни и что бродит в лесу. И если это действительно волколак, мы должны его остановить.

Ярослав нахмурился.

– Волколак… Слышал я об этом создании… Слышал, что волколаком можно стать только по своей воле. Говорят, будто душа человека сама выбирает этот путь, ради мести или власти. Настоящий волколак – это не просто зверь, это чудовище, которое не знает пощады. Его трудно убить, его укус смертелен. Но я не верю в детские сказки. Нужно поговорить с Горчаком. Возможно, в деревне недавно случилась трагедия, кто-то умер от горя или злости. Волколаком ведь становится тот, кто полон ярости, не так ли?

– Не только, – возразила я. – Я слышала и о проклятиях. О людях, которые были прокляты и вынуждены превращаться в волков. Оно может быть наложено случайно, из-за зависти или злости, а может быть сделано намеренно, с помощью темных ритуалов. Так что, княжич, иногда превращение в чудовище случается и против воли.

– Проклятия? – Ярослав скептически приподнял бровь. – Ты хочешь сказать, что в этой деревне кто-то проклят? А главное: что здесь есть тот, кто наложил это проклятие?

– Очевидно да. Милана, жена Горчака, рассказала мне о том, что их донимает его бывшая, Милица. Даже ведьмой её назвала. Говорит, хотела ребенка их нерожденного погубить. Милана говорила, что после её визитов у неё живот каменел и кровь шла, словно кто-то пытался вырвать ребёнка из её утробы. И что эта бывшая, словно тень, преследует их повсюду, не давая покоя.

– Тебя тоже ведьмой кличали. – Заметил княжич, скрестив руки на груди. – И что? Думаешь, каждая девушка, которую так нарекают, является ею? Ведьмы существуют, я не спорю. Но не каждая сварливая баба, что варит зелья из трав, является колдуньей, способной превратить человека в зверя. Здесь нужна настоящая сила, знание и… злоба.

– Может, и так, – задумчиво ответила я, вспоминая всё, что знала. Разговор Милицы и Горчака. Но казалось, девушка не была злой на него, наоборот. – Но всё-таки надо ещё раз поговорить с жителями. Может, с тобой, как с княжеским сыном, они будут по сговорчивей.

Ярослав задумался на мгновение.

– Ладно, – сказал он наконец. – Давай начнем с Горчака. Я поговорю с ним завтра утром. А ты… что ты будешь делать?

– Я буду собирать информацию, – ответила я. – Хочу сходить в лес и осмотрется. Своими глазами увидеть следы. Постараюсь узнать больше об этих странных волках и о том, что здесь произошло.

Ярослав улыбнулся. В его глазах читалось восхищение её смелостью и, возможно, лёгкое сомнение в моих способностях.

– Ты всегда так уверена в себе?

– Только когда знаю, что права, – ответила я, улыбаясь в ответ. – До завтра, княжич Ярослав.

– До завтра, не ведьма Зоряна.

Когда я уже выходила, его голос остановил меня:

– Как в лес соберешься – надень кулон.

– Почему? – я обернулась.

– Чтобы я знал, где искать, если волколак решит, что ты аппетитнее местных. – Его ухмылка не добралась до глаз. – Мне ещё нужен мой медальон.

Я проснулась от холода. В избе было зябко, несмотря на то, что солнце уже поднялось над горизонтом. Лучи света едва пробивались сквозь щели в стенах, рисуя на полу причудливые узоры. В избе пахло свежими блинами и сладким вареньем. Милана, наверное, позаботилась о завтраке с вечера. Я села на лавке, прислушиваясь к звукам деревни. Петухи кричали где-то вдалеке, слышался стук топора и голоса крестьян. Но в этих звуках не было жизни. Они были тихими и приглушенными, словно люди боялись говорить в полный голос.

На столе стояла крынка с молоком и тарелка с блинами, щедро политыми земляничным вареньем. Я с благодарностью посмотрела на эту еду.

– Милана, добрая душа. Неудивительно, что Горчак с ней. И что же там случилось между ней, Горчаком и Милицей? Вот бы узнать у кого.

Я вспомнила о вчерашнем разговоре с Ярославом. О его обещании поговорить с Горчаком. Я подошла к окну и выглянула на улицу. Княжич уже вышел из избы и уверенным шагом направлялся к дому старосты. В его позе чувствовалась решимость, а на лице читалась серьезность. Но почему Ярослав идет к старосте, а не к Горчаку? Я задумывалась об этом лишь мгновение, жуя блин.

Быстро проглотив пару блинов и запив их холодным молоком, я оделась, заплела тугую косу, надела на пояс серп и вышла из избы.

Деревня встретила меня неприветливым холодом и тишиной. Ветер пронизывал до костей, заставляя поежиться. Непонятно откуда взявшиеся снежинки больно кололи лицо.

– И снова этот ледяной ветер… Белая смерть всё ближе…

Улицы были пустынны, лишь кое-где виднелись плотно закрытые ставни домов. Казалось, будто все жители вымерли или спрятались в норы, боясь высунуть нос наружу. Проходя мимо домов, я чувствовала на себе чужие взгляды. Сквозь щели в ставнях за мной наблюдали. Боятся. Все боятся. Но чего? Ярослава и его дружины? Или более страшного, того, что скрывается в лесу? Я шла быстрым шагом, стараясь не задерживаться на улицах Верескова. С каждым шагом мое беспокойство нарастало. Казалось, будто сама земля пропитана страхом и отчаянием. В воздухе висела густая пелена тревоги, словно перед грозой.

На окраине деревни я увидела несколько дружинников Ярослава. Они стояли возле конюшни, о чем-то тихо переговариваясь.

– Хладно тут, аж мороз по коже…

– Из-за неё поди, этой черноволосой с рынка… Ты видел же, как она вепря кинула?

– Угу! А княжич водится с ней, поди его заколдовала…

Заметив меня, они замолчали и проводили недобрым взглядом. Один из дружинников плюнул на землю. В их глазах я увидела неприязнь и подозрение. Они то явно верили тем слухам на рынке. Ярослав мог им приказать не трогать меня, но мысленно они всё равно сыпали проклятиями.

“Ведьма, ведьма, ведьма…”

Я ускорилась, направляясь к лесу. С каждым шагом деревья становились все ближе, а страх перед неизвестностью – все сильнее. Не встречались мне раньше волколаки, не знала я, как боротся с ними.

Я вышла на опушку леса. Мгновенно стало тише и темнее. Деревья плотной стеной встали передо мной, заслоняя солнце. Холод усилился, ветер стих. Казалось, будто я попала в другой мир – мир тех, кто покинул нас. Сделав несколько шагов вглубь леса, я услышала волчий вой. Он доносился откуда-то издалека, но звучал зловеще и угрожающе. Волки. Снова эти треклятые волки! Я знала, что они где-то рядом. Они чувствуют меня. Чувствуют чужачку, что ступила на их территорию.

Я огляделась. В остально лес был пуст и тих, но я знала эта тишина была обманчивой. В воздухе витала тревога, словно перед бурей. Я чувствовала себя незваной гостьей в этом месте. Как и в любом другом.

Внезапно мой взгляд упал на дерево. На коре виднелись глубокие отметины от клыков. Волчьи клыки. Я провела рукой по шершавой коре. Под пальцами ощущались обрывки грубой серой шерсти. Сердце бешено заколотилось в груди. Я пригляделась внимательнее и увидела на земле следы. Следы лап, перемешанные с бурыми пятнами крови. Кровь. Свежая кровь. Значит, здесь недавно кто-то был. И кто-то пострадал.

Вдруг в ноздри ударил дух смрадный. Сладковатый, приторный, словно мед с гнилью смешали. Дух смерти. Дух тления. Меня передернуло, словно от мороза. Зажала я нос рукой, пытаясь понять, откуда тянет этой мерзостью. Смрад все крепчал, манил и отталкивал разом. Ступала я тихо, словно тень, стараясь следов не затоптать.

Вскоре открылось моим очам зрелище, от коего кровь в жилах заледенела. Меж сосен, в ямине небольшой, лежало тело людское. Вернее, то, что от него осталось. Изверженное, разорванное на части. Кровь на траве запеклась, словно смола черная. Куски мяса разбросаны были вокруг, словно зверь, насытившись, кости бросил птицам на радость.

Не могла я очей отвести от той жути.

Лицо… лицо его было изуродовано до неузнаваемости. Очей не было, лишь черные ямы зияли. Кожа на лице и шее разодрана когтями, будто пашню вспахали. Грудь распорота, и из раны торчали ребра, словно хворост сухой. Нутро вырвано и разбросано вокруг. Одежда в клочья разорвана, но по обрывкам ткани узнала я цвета, что носил один из мужиков вересковских. Видала его вчера.

Я нащупала на поясе рукоять серпа. Теперь я была уверена: это не просто зверь. Здесь, в этом проклятом лесу, бродит волколак.

Шла я обратно к Верескову, торопясь, как на пожар. Не страх гнал меня, а жгучая решимость. Нужно было поведать князю Ярославу о увиденном в лесу, чтобы до захода солнца покончить с тем зверем.

Миновав опушку, вздохнула вольно – полегче стало на душе. Несмотря на гнетущую атмосферу Верескова, а все ж таки приют после лесной жути. Но не успела и шагу ступить, как уши обожгло плачем неистовым. Замерла я, словно громом пораженная, ухом ловя. Плач тот из хаты Милицы доносился. Тревога душу объяла:

– Что-то стряслось с ней?

Припустила я бегом к хате Милицыной. Чем ближе подбегала, тем горестнее становился плач. То не слезы то были, а вопль надрывный, словно саму жизнь из человека вырывали.

Подскочив к избе, распахнула дверь, не постучавшись, и в горницу вошла. И тут же словно обухом по голове получила. Милица, вся в слезах и с растрепанными волосами, бросилась ко мне, словно зверь раненый, и закричала:

– Уходи! Уходи! Зачем ты в Вересков пришла?! Жили мы тихо, не тужили, а тут явилась ты, все разворошила! С княжичем тут всё нам счастье попортили! Я им подозрения свои сказала… А они, дружинники его треклятые… Старосту тут то и схватили! А Горчак, сын его, за батюшку вступился – теперь сам кровью истекает! Не надо нам правды такой вашей! Не надо нам защиты!

Я опешила.

– Милица, да что с тобой? Что со старостой, с Горчаком? И при чем тут я? Ты хоть сама понимаешь, что говоришь? – пыталась я ее перекричать. Но Милица словно не слышала.

– Не прикидывайся дурочкой! Все ты знаешь! Все это ты наворотила! Пришла тут, как воевода, и давай на всех подряд кидаться! На Старосту нашего накинулась, как коршун на цыпленка, а теперь из-за него и Горчак страдает! – голос ее звенел от отчаяния и гнева.

Я попыталась ухватиться за ниточку разума в этом хаосе.

– Милица, погоди, дай хоть слово сказать! Я не знаю, что там происходит-то со старостой и Горчаком… И тем более… Горчак то… муж Миланы. Почему тебя так его судьба волнует, а? Ты должна уже забыть его! – выпалила я, и тут же почувствовала, как словно лед в горнице разлился. Милица замерла, словно каменная, а в глазах ее плеснулся такой страх, что меня саму пробрало.

Вдруг ее лицо исказилось гримасой боли.

– Люблю… люблю его всем сердцем, понимаешь? Всем сердцем! И неважно, что он с Миланой сейчас. Для него первой и единственной всегда буду я! Всегда! – прошептала она, словно в бреду.

В этот момент словно пелена спала с моих глаз. Милица была готова на все, чтобы вернуть Горчака. Даже на самую страшную мерзость.

Я похолодела.

– Милица… да что ты такое говоришь? При чем тут твоя любовь и то, что сейчас происходит? Горчак ранен, а ты… – я осеклась, не зная, что сказать.

Милица, словно очнувшись, посмотрела на меня мутным взглядом.

– Я… я ничего не делала! Клянусь! Просто… сердце болит за него. Он же… он же мне как родной… – ее голос снова сорвался на плач.

– Как родной?! Да он муж другой женщины! Милица, не морочь мне голову! Что здесь творится?! – я повысила голос, чувствуя, как во мне закипает злость.

Милица зарыдала в голос, закрыв лицо руками.

– Не знаю… ничего не знаю! Просто… боюсь за него! Боюсь, что с ним что-то случится! Он же… он же… – она не могла закончить фразу, захлебываясь слезами.

Я подошла ближе и схватила ее за плечи.

– Милица, успокойся! Говори толком! Почему ты винишь во всем меня, княжича, дружинников его в конце концов!? – я трясла ее, пытаясь привести в чувство. Но после, завидев что это не возымело эффекта, я пощечину ей дала звонкую. Да такую, что Милица тут же в себя пришла. Она всхлипнула и посмотрела на меня заплаканными глазами. Отпечаток руки алым пламенем краснел на её щеке.

– Княжич утром ходил по домам, спрашивал… И я сказала, правду да и только… Что я видела… Я видела, как Староста… каждую ночь в лес уходит… с кем-то из наших… – прошептала она, словно боясь, что ее услышат.

Я нахмурилась.

– Скажи толком: что ты видела? – я допытывалась, чувствуя, как в душе зарождается нехорошее предчувствие.

Милица закусила губу и отвела взгляд.

– Не знаю… не знаю… Темно было… Но Староста… он всегда первый идет, за собой в лес зовет… А за ним кто-то из мужиков… иногда бабы… А потом крики из леса доносятся, да вой волчий, аж кожа холодеет… И потом лишь останки их находят, разодранные в клочья… А староста то каждое утро из леса целёхонький выходит… – ее голос дрожал от страха.

Я отпустила ее плечи и отступила на шаг.

– И ты ничего не сказала? Никому из жителей не рассказала? – спросила я, пораженная ее молчанием.

Милица покачала головой.

– Боялась… Кто мне поверит? Староста у нас уважаемый человек… а я… я кто такая? Бывшая подружка Горчака? Люди ведь что подумают: зло наговариваю на старосту, чтоб Горчаку больно сделать, а я люблю его… Люблю нещадно! – прокричала она, снова заливаясь слезами.

Молчала, переваривая услышанное. Староста, уходящий в лес по ночам с жителями… Я толком то его и не видела и не говаривала с ним, лишь с Горчаком дело имела. Но если это правда… То это могло объяснить все, что происходило в Верескове. Выходило, что староста и есть волколак.

Я посмотрела на Милицу, все еще дрожащую от страха и слез. В ее глазах я увидела не только любовь к Горчаку, но и глубокий, животный страх. Она действительно боялась. Но её слова… Что-то в меня них насторожило, чего я пока не могла уловить. Да, всё складывалось: староста, волки, люди в лесу… Но что-то было такое, что никак не хотело укладываться в эту картину. Вся эта история Верескова мне не давала покоя.

– Спасибо, Милица… – тихо сказала я.

Вышла из избы, оставив Милицу в одиночестве со своими слезами и страхами. В лицо задул ледяной ветер со стороны леса, который, казалось, шептал мое имя, преследуя меня с самого детства. И вот, этот зов настиг меня и в Верескове. Я ощутила на себе чей-то пристальный взгляд со стороны сгустившихся елей…

– И всюду снег… И всюду смерть… – шепот, от которого по спине пробежали мурашки.

Я обернулась в сторону леса, но как обычно, там никого не было.

----------------

*Древо - у славян Древо Жизни, или Мировое Древо, является важным символом, отражающим представление о мироустройстве и месте человека в мире. Оно символизирует связь между небесным и земным миром, прошлым, настоящим и будущим, а также единство жизни и смерти.

Глава 6. Волчья пасть*

Волколак – существо, чья душа навеки расколота между человеческим разумом и звериной яростью, между сознанием и инстинктом. Проклятие, выкованное в холодном свете луны, словно железная клетка, запирает человека в шкуру хищника, обрекая его на вечную борьбу с самим собой. В ночи, когда луна восходит над горизонтом, зверь внутри просыпается, и человеческая воля слабеет, уступая место неутолимой жажде крови и неконтролируемой ярости. Он – тень самого себя, преследующая мирных жителей, словно кошмар наяву.

Он помнит, кто он был, помнит лица близких, помнит свою жизнь… Но с каждой новой луной воспоминания меркнут, а звериные инстинкты становятся все сильнее. Он борется, отчаянно цепляясь за остатки человечности, но проклятие неумолимо, и с каждым восходом луны он все больше погружается во тьму.

И лишь смерть, дарованная с милосердием, может принести ему долгожданное освобождение от вечных страданий, разорвать оковы проклятия и вернуть его истерзанную душу в мир иной, где, возможно, его ждет прощение и покой.

Солнце клонилось к закату, румяня небо. Холодный ветер гулял по деревне, завывая, словно волк, и стекла в избе дрожали. Я не могла выкинуть из головы слова Ярослава.

– Не ведаешь ты, Зоряна, что случилось… – начал он, глядя в пол, словно там искал ответ. – Едва я успел отдать приказ, как они накинулись на старосту. Словно обезумели. Схватили его, повалили наземь, начали пинать… Я и глазом моргнуть не успел.

Я видела, как дрожат его руки. Ярослав, княжич и храбрый воин, был потрясен жестокостью дружинников. И как он в таком случае мог им доверять? Как я могла жить дальше, зная, с каким недобрым взглядом они провожают меня. Всё это не предвещало ничего хорошего.

– Лишь Горчак их остановил, – продолжил он. – “Нельзя так, без суда!” – кричал он, заслоняя собой старика. Благородство в нем видно, но чую я, не все тут чисто. Слишком уж вовремя он оказался рядом.

Ярослав поднял на меня взгляд, полный сомнений, словно небо перед грозой.

– Что творится в этой глуши? – тихо спросил он.

Я вздохнула.

– Я была в лесу… И там видела там такое… – ответила я, глядя ему прямо в глаза. – А после была у Милицы. Она не в себе, это точно. Говорила, как любит Горчака и готова ради него на всё. Не знаю, странно здесь, княжич, странно…

– И ведь это именно Милица сказала нам, что видела старосту. И глаза у неё были пусты тогда, а голос дрожал.

– Слишком много странностей. Надо убедиться своими глазами во всём.

Ярослав помолчал, словно раздумывая. Затем кивнул:

– В таком случае предлагаю отправиться в лес ночью и за всем проследить. Но до этого… Заря, скажи мне правду. Что на самом деле тобой движет? Почему ты так рьяно взялась за это дело? Не княжеская воля ведет тебя, так что же?

В его голосе прозвучало что-то новое. Не только подозрение, но и… интерес? Я поймала себя на том, что изучаю его лицо, пытаясь разгадать, что скрывается за его словами. Его взгляд был пристальным, проницательным. Казалось, он видел меня насквозь. Я почувствовала, как щеки слегка покраснели, и поспешила отвести взгляд.

– А ты, княжич? Неужели тебя действительно заботит судьба сельских жителей? – ответила я, смотря ему прямо в глаза. – Или тебе просто скучно в княжеских хоромах? И ты ищешь новых развлечений?

Ярослав усмехнулся, и в его глазах промелькнул огонек.

– Может быть, я ищу не только развлечений, – сказал он, глядя на меня с прищуром. – Может быть, я ищу… что-то более интересное.

– Например?

– Например, отважную и загадочную ведьму, которая не боится смотреть в глаза опасности. Которая гонится за волколаком, имея при себе лишь серп.

Его слова прозвучали как вызов, и я не могла не ответить на него.

– Ведьму? Ты же говорил, что я не похожа на них.

– А как же по твоему ты смогла привлечь мое внимание? Разве не колдовством?

Я усмехнулась наглости княжича. Но наверное, многие девушки были готовы всё отдать, лишь бы он посмотрел на них. Это заставило меня горделиво приподнять подбородок.

«Глупо, конечно, но от его слов внутри потеплело – будто глотнула горячего мёду»

– Не льсти себе, Ярослав, – ответила я, стараясь сохранить невозмутимый вид. – Я не из тех, кто ведется на красивые слова. – Я усмехнулась. –

– Неужели, вас действительно волнует судьба этого захолустья? Вы, княжич, и о крестьянах печётесь?

Ярослав нахмурился, но быстро взял себя в руки.

– В моей семье… было всякое. – Княжич вздохнул, и в его взгляде мелькнула тень. – Отец говорит, что князь должен заботиться о своих людях. Правда, сам он давно перестал следовать своим словам, сидит на троне да за корону боится. Ну и братья мои, конечно... Один мечтает о славе, как мастер хитросплетений, другой о власти, только вот проводит всё время на пирах. И никто не хочет думать о простом народе, о благополучии.

– Но разве вы наследник? Я слышала, что вы средний княжич.

– Всё так, Зоря. Старшего зовут Всеволод, его отец и готовит на своё место. Но мне… Мне важно, чтобы все было хорошо в Волынском княжестве. И для этого я готов на многое…

Его слова заставилим меня зодуматься. На что же такое был готов княжич, чтобы достичь благополучия? Неужто обойти каждое поселение и убить там всех чудовищ?

– А вообще, я и не пытался тебя очаровать, не ведьма, – Ярослав поменялся в лице, из задумчивого в серьезного. – Я просто говорю то, что вижу. И то, что чувствую. Ты действительно заинтересовала меня.

В его голосе звучала такая уверенность, что мне на мгновение показалось, что я слышу биение его сердца.

– Ночью в лесу тебе придется доказать, что ты действительно такая, какой кажешься. Неведьма.

– Я докажу, – ответила я, глядя ему прямо в глаза. – И тебе, и всем остальным.

Наступила тишина. Мы смотрели друг на друга, и я чувствовала, как между нами искрит напряжение. Но теперь это было не только напряжение недоверия, но и что-то другое… Что-то, что заставляло мое сердце биться быстрее.

– Тогда договорились, – сказал он, наконец. – Ночью мы идем в лес. И посмотрим, кто чего стоит.

Мы вышли из избы. Трава шуршала под ногами, как будто лес сам предупреждал о нашем приближении. Ветер пронизывал до костей, несмотря на теплое время года. Ярослав шел рядом, молчаливый и сосредоточенный. В его глазах читалась решимость, но я чувствовала напряжение, словно он готовился к худшему.

До опушки леса мы добрались, стараясь ступать как можно тише, словно крадущиеся тени. Каждый скрип ветки, каждый шорох в кустах казался предостережением. Наконец, мы достигли огромного валуна, поросшего мхом. Он возвышался над землей, словно древний страж, охраняющий вход в чащу.

За валуном было достаточно места, чтобы укрыться от посторонних глаз. Мы присели, прижавшись к холодному камню. Ветер свистел между деревьями, разнося по лесу тоскливые завывания. Ветки хлестали по лицу, но мы не двигались, стараясь не издать ни звука.

Время тянулось мучительно медленно. Казалось, что прошла целая вечность, прежде чем ночь окончательно сгустилась над Вересковом. Луны не было видно из-за плотных облаков, и лишь редкие звезды пробивались сквозь пелену тьмы. Холод становился все более невыносимым, и я слышала, как стучали зубы Ярослава. Он обернулся ко мне, наблюдая за тем, как я спокойно сидела.

– Тебе не кажется странным, что сейчас так морозно? Я, кстати, даже снег днем видел.

– Да, странно. Ты и легко оделся, я смотрю.

– А ты, несмотря на сарафан, даже не мерзнешь. – С завистью проговорил Ярослав, кутаясь в рубаху.

– Я привыкла жить на улице и в более холодное время.

Ярослав хотел продолжить наш диалог, но я его остановила. Спустя, казалось, бесконечные часы ожидания, в доме Горчака зажегся тусклый свет. Затем дверь тихонько скрипнула, и на пороге появилась Милана. Она огляделась по сторонам, словно чего-то опасаясь, ее лицо было напряженным и встревоженным. Закутавшись в темный платок, она быстро зашагала в сторону леса, словно ее кто-то преследовал.

– Что она задумала? – прошептал Ярослав, сжимая мою руку так сильно, что я почувствовала боль.

Я не успела ответить. В следующее мгновение дверь дома Горчака снова открылась, и на пороге показался он сам. Он был бледен, как полотно, его лицо искажено болью и страданием. Он еле держался на ногах, словно его мучила какая-то страшная болезнь. Но взгляд его был устремлен только в одну сторону – вслед за Миланой. Превозмогая слабость, он тоже направился в лес, не разбирая дороги, словно ведомый какой-то неведомой силой.

Мы продолжали красться за Горчаком, словно тени, скользящие по заколдованному бору. Сухие сучья скрипели под ногами, словно старый леший ворчал, и каждый вдох ледяного ветра обжигал легкие морозцем. Ветки корявых берез и хмурых елей цеплялись за одежду, словно лесные духи пытались удержать нас от черного дела. Но мы шли вперед, ведомые каждый своей целью.

Наконец, Горчак вышел на небольшую поляну, окруженную высокими елями, словно стражами, охраняющими вход в Тот мир. В центре поляны горел костер, яростно пожирая сухие ветки. Пляшущие языки пламени отбрасывали дрожащие тени на лица Горчака и Миланы, искажая их черты и придавая им лики лесных бесов.

Ярослав и я притаились за толстым стволом векового дуба. Его кора была покрыта глубокими морщинами, словно дерево видело и помнило все тайны этого края.

Горчак выглядел измученным. Его движения были неуверенными, словно он боролся с неизлечимой хворью, что терзала его изнутри. Милана, напротив, казалась собранной, но в ее глазах плясал безумный огонь, словно в них поселилась сам Чернобог. Меня напугал её взгляд: за эти дни я помнила Милану милой, открытой и доброй. Но никак не безумной, стоящей с развевающимися волосами у костра.

Я слушала их разговор, и во мне нарастало чувство тревоги. Что-то здесь было неладно. Слишком много было в нём обиды, слишком много боли, которую прятали внутри. Я чувствовала, что вот-вот откроется какая-то тайна, способная разрушить все, что я знала об этом мире. Что я напридумывала себе хорошего об этих людях.

– Ты должен был остаться дома, Горчак, – процедила Милана сквозь зубы. Ее голос звучал жестко и отрывисто, словно зимняя вьюга. От него прошлись мурашки. – Тебе нельзя здесь быть. Ты подвергаешь нас обоих опасности.

– Я не могу позволить тебе совершить это, Милана, – ответил Горчак. Его же голос был хриплым и сломленным, словно он долго молил о прощении перед ликом Перуна. – Она… она не заслужила этого.

“Что она имеет в виду? Кого они собираются убить? Зачем им нужна эта жертва, угодная Чернобогу?” – пронеслось в моей голове.

– Не заслужила?! – взвизгнула Милана. В её словах слышалась неприкрытая ярость, словно в нее вселился злобный дух. – Она пролила коренья чёрные в нашу долю! Она превратила тебя… в это!

Она указала на него дрожащей рукой, и в ее взгляде была смесь ненависти и страха, словно она смотрела не на любимого человека, а на оборотня, вышедшего из ночной тьмы.

– Не говори так, – прорычал Горчак, словно дикий волк. – Это моя ноша, не твоя.

“Так волколак… Это не староста? Это Горчак!” – от осознания внутренности свернулись в клубок.

– Твоя?! – рассмеялась Милана. Ее смех был резким и неестественным, словно крик лешего в глухом лесу. – Ты забыл, кто расплачивается за твои ночные похождения? Кто прячет окровавленные рубахи и вычищает следы когтей?! Это мы расплачиваемся, Горчак! Я расплачиваюсь! Твой отец уже расплатился за помощь, которую нам оказывал, прятая людские останки!

В этот момент я поняла, что происходит что-то ужасное. Их слова никак не хотели укладываться в голове. Укладываться с образом этих людей. Что-то, что выходит за рамки моего понимания. Я почувствовала ледяной ужас и поняла, что нам нужно вмешаться. Но как остановить бесовское наваждение, которое охватило этих людей в Верескове?

– Милана… – Горчак опустил голову. Его плечи поникли, словно он был готов отдать себя в руки судьбы. – Не её это вина.

– Не её вина?! Она прокляла тебя! Вплела проклятие в твои кости, будто нить в ткацкий стан! – завопила Милана, и в этом крике сквозила вся боль, вся ненависть, все отчаяние, что накопились в ее душе за долгие годы. Казалось, вместе с этим криком из нее вырывается сама жизнь.

– Прокляла? – раздался за спиной Миланы знакомый голос, и от этого голоса по коже поползли мурашки. Это был голос судьи, голос приговора, голос неизбежности.

Милана и Горчак резко обернулись, словно их ударили кнутом. Они смотрели на нас расширенными от ужаса глазами, словно перед ними предстали не князь и я, а сам Чернобог.

Мы вышли из тени деревьев. Ярослав сжимал в руке меч, и в его глазах пылал гнев. Я держала наготове свой Жнец, но мои руки дрожали. Я не знала, что нас ждет впереди, но чувствовала, что сейчас произойдет что-то ужасное.

– Княжич Ярослав, Зоряна? – пролепетала Милана, отступая назад, словно пытаясь убежать от надвигающейся беды. Ее лицо было искажено страхом, а в глазах стояли слезы. – Что вы здесь делаете?

– Я задам этот вопрос вам, – ответила я, приближаясь к ним. Каждый мой шаг отдавался гулким эхом в ночной тишине, словно отсчитывая последние секунды их жизни. – Что здесь происходит? Что это Милица сделала?

Милана бросила злобный взгляд на Горчака, словно обвиняя его во всем. Ее губы презрительно скривились, и в глазах вспыхнула ненависть. Я видела в них не только ненависть к сопернице, но и страх. Страх за свою жизнь, за своего ребенка.

– Она… она была обручена с ним с детства, – выплюнула она, словно яд. – Их родители договорились, что они поженятся, чтобы сохранить древний род. Они не спрашивали их согласия, не спрашивали, чего хотят их сердца. Они просто решили их судьбу, как кукол тряпичных, которыми играют дети. Но потом… Потом появилась я.

– И что? – спросил Ярослав. – При чем тут проклятие?

– При том, что… – прошептал Горчак, опуская голову. Его голос звучал глухо и обреченно, словно он уже смирился со своей участью. – Милана приехала в деревню… И я… Я увидел в ней что-то, чего не видел в Милице. Что-то живое, настоящее. Я полюбил ее.

Он поднял голову и посмотрел на Милану с такой нежностью и болью, что мое сердце сжалось от сочувствия. В этот момент я поняла, что в этой истории нет правых и виноватых. Все были лишь жертвами обстоятельств. Но в то же время я чувствовала и гнев. Как он мог так поступить? Как он мог предать Милицу, обрекая ее на страдания?

– Да, мы поняли, что ты простой мужик с деревни, что решил предать всё, что тебе напророчили родня. Проклятие то тут при чём!? – спросил Ярослав, и в его голосе послышалось презрение.

– А Милица… Она была в ярости, – ответил Горчак. В его голосе зазвучала горечь. – В ночь, когда должна была состояться наша свадьба, она явилась ко мне… И прокляла. Сказала, что я больше никогда не буду человеком, что каждую ночь буду превращаться в зверя. И так оно и случилось. Каждую ночь, с заходом солнца, я чувствую, как меня покидает разум, как мои кости ломаются и перестраиваются. Мое тело покрывается шерстью, когти вырастают, а зубы становятся острыми, как клыки. Я превращаюсь в чудовище, которое не знает пощады. И лишь с рассветом я возвращаюсь к себе, к этому проклятому существованию.

В этот момент я почувствовала, как по моей спине пробегает ледяной озноб. Я вспомнила рассказы о волколаках, о проклятых людях, которые каждую ночь превращаются в диких зверей. Я никогда не верила в эти сказки, но теперь, глядя на Горчака, я понимала, что они могут быть правдой.

– И теперь вы хотите избавиться от проклятия, убив ее? – спросила я, и в моем голосе прозвучал ужас.

Милана кивнула, и в ее глазах зажегся безумный огонь. Они говорили, и мое воображение представило себе это, как наяву…

…Темная изба. В печи, сложенной из грубого камня, потрескивают сухие сосновые дрова, отбрасывая на бревенчатые стены причудливые, пляшущие тени. Комната кажется тесной и душной, словно задыхается от нависшей тяжести. За окном бушует непогода, разыгравшаяся не на шутку: дождь хлещет по мутным стеклам, словно кто-то яростно барабанит костяшками пальцев, ветер воет в печной трубе, словно раненый зверь, загнанный в угол, а гром сотрясает избу до основания, заставляя звенеть посуду на полках.

Горчак и Милана сидят у печи, тесно прижавшись друг к другу, словно пытаясь согреться не только от огня, но и друг от друга. Их лица бледны и напряжены. Они смотрят на огонь, но не видят его. Их глаза полны страха и тревоги, отражая бушующую за окном стихию.

Внезапно, тишину нарушает яростный, требовательный стук в дверь. Такой, что кажется, дверь вот-вот сорвется с петель. Горчак и Милана вздрагивают и переглядываются в ужасе. Они знают, кто пришел.

Дверь распахивается с треском, и в избу, словно вихрь, врывается Милица. Она стоит на пороге, вся промокшая до нитки, дрожащая от холода, но ее глаза горят безумным огнем, словно пламя, которое не погасит никакая стихия. На ней разорванное свадебное платье, когда-то белое, как первый снег, а теперь грязное и изорванное, словно саван. Ее черные волосы, обычно заплетенные в толстую косу, теперь в беспорядке прилипли к лицу, скрывая его часть, но не скрывая ярости. За ее спиной бушует стихия, и молния высвечивает ее лицо, превращая его в маску безумия.

– Ты предал меня! – кричит Милица, и ее голос тонет в раскатах грома, словно сам Перун гневается вместе с ней. – Ты обещал быть моим! Клялся любить меня вечно! Ты клялся перед богами!

– Милица, прошу, уйди, – умоляет Горчак, поднимаясь с лавки. Он дрожал от страха и отчаяния. – Здесь тебе не место. Ты простудишься.

– Не место?! – взрывается Милица, и в ее голосе слышится истерика, граничащая с безумием. – Ты смеешь говорить мне это?! В моем доме?! В доме, который должен был стать нашим?! В доме, где я мечтала родить тебе детей?!

– Это и мой дом тоже, – тихо говорит Милана, поднимаясь с лавки и вставая рядом с Горчаком. Говорила она хоть и немного дрожа, но с явным вызовом.

– Ты! – Милица бросает на Милану взгляд, полный такой всепоглощающей ненависти, что кажется, она готова уничтожить ее одним лишь взглядом. – Это все из-за тебя! Ты отняла у меня его! Ты украла мое счастье! Ты разрушила мою жизнь!

– Я не хотела, – шепчет Милана, отводя взгляд. Ее голос выдает страх и вину.

– Ты знала! Ты знала, что он мой! – кричит Милица, приближаясь к ним. – Ты ведьма! Ты околдовала его! Ты приворожила его своим черным колдовством! Ты забрала его у меня, лишив меня всего!

Горчак пытается остановить ее, протягивая руки, но Милица отталкивает его с такой силой, что он теряет равновесие и падает на землю, ударившись головой о край лавки.

– Я проклинаю тебя, Горчак! Ты поступил со мной хуже, чем падальная собака! Отвернулся от своей стаи и пошёл на чужой прикорм! Так пусть же пёс и вылезет из тебя наружу! Будешь рычать, кусаться и рвать глотки, забыв о человеческом обличье! И никогда тебе не стать снова человеком, ибо в душе ты уже – грязный пёс! Ты будешь страдать так же, как страдаю я сейчас! Твоя любовь станет твоим проклятием!

Она поднимает руки к небу, и ее голос сливается с воем ветра и раскатами грома, образуя единую, зловещую симфонию проклятия. Стихия словно внимает ее словам, усиливая их мощь и неотвратимость.

– Да будет так! – кричит она. – Да будет так во веки веков! И пусть боги будут мне свидетелями!

В этот момент Горчак вскрикивает от боли. Он хватается за голову, и его тело начинает трястись в конвульсиях. Кости хрустят, словно ломаются, лицо искажается, покрываясь шерстью, зубы удлиняются, превращаясь в клыки, а руки сжимаются в когтистые лапы. Он падает на пол, превращаясь в ужасного зверя, в волколака, порожденного проклятием и ненавистью. Это его первое обращение, мучительное и необратимое.

Картинка исчезла, словно сон, оставив после себя лишь горький привкус реальности. За окном по-прежнему бушевала непогода, напоминая о силе проклятия, нависшего над ними. Передо мной снова ночная поляна, костер и испуганные лица Миланы и Горчака. Но теперь я знаю, что скрывается за их словами. Я вижу их прошлое, их боль, их проклятие. И мое сердце разрывается от сочувствия и ужаса.

– Это единственный способ, – повторяет Милана, и ее голос звучит отчаянно. – Только смерть Милицы снимет проклятие.

И в этот момент я понимаю, что должна остановить ее. Я не могу позволить ей совершить этот ужас. Но как Милицины слова смогли обести силу? Неужели в ней действительно было что-то ведьмовское? Или её отчаяние и любовь, обращенные местью, были настолько сильны?

– Говори яснее! – спрашиваю я, пытаясь унять дрожь в голосе. – Откуда ты знаешь, что это сработает?

Милана опускает взгляд, словно стыдясь чего-то.

– Он сказал мне.

– Он? – переспрашиваю я, кивая на Горчака.

– Да… Горчак пришел к выводу, что Милица – ведьма. При том могущественная, раз смогла наслать на нас такую хворь, – тихо говорит Милана. – Такую погань надо бить наверняка. Огнём.

Внезапно из темноты леса раздается тихий, но отчетливый голос:

– Горчак, любимый… Но зачем ты позвал меня в такую глушь, если решил бросить Милану?

Все мы резко оборачиваемся в сторону голоса. Из-за деревьев выходит фигура. Это Милица. Она одета в простую крестьянскую одежду, но даже в полумраке видно ее бледное лицо и горящие глаза.

– Милица! – выдыхает Ярослав, выставляя вперед меч.

– Что здесь происходит? – спрашивает Милица, оглядываясь вокруг. Она замечает нас, Горчака и Милану, костер, серп в моих руках и меч Ярослава. Ее лицо искажается от страха. – Горчак, что все это значит?

Милана делает шаг вперед, заслоняя собой Горчака. В ее руке появляется нож.

– Прости меня, Милица, – говорит она, и в ее голосе нет ни капли сожаления. – Но это единственный способ спасти его.

– Спасти? От чего? – Милица смотрит на Милану с ужасом в глазах. – Что ты собираешься сделать?

– То, что должна была сделать давным-давно, – отвечает Милана, бросаясь на Милицу с ножом.

Ярослав бросается наперерез Милане, пытаясь ее остановить. Завязывается короткая, но яростная схватка. Клинок его меча сверкает в тусклом свете, рассекая воздух. Милана уворачивается от ударов, ловко, словно дикая кошка, но Ярослав настойчив и силен. Он не хотел её убить, лишь обезоружить, а вот девушка же стремилась выцарапать княжичу глаза.

Милица, застыв в ужасе, наблюдает за ними, не в силах пошевелиться. Она понимала, что оказалась в смертельной ловушке. Ведь расправившись с княжичем, нож Миланы, сверкающий в свете костра, будет нацелен прямо на нее.

И в этот момент происходит нечто невообразимое.

Горчак издает душераздирающий вопль, словно его пытают заживо. Он падает на колени, хватаясь за голову, словно пытаясь удержать ее от раскола. Его тело начинает изгибаться в неестественных, невозможных позах, кости хрустят и ломаются с мерзким треском, словно сухие ветки под ногой.

Кожа на его лице трескается, рвется, обнажая багровые лоскуты мяса. От лица отслаиваются куски, смешанные со слизью и кровью, обнажая кости черепа. Волосы клочьями выпадают, оставляя за собой мокрые от крови участки кожи. Ногти на руках и ногах срываются, обнажая кровоточащие ложа, и тут же начинают расти заново, превращаясь в толстые, когтистые образования, черные, как смоль.

Челюсть выворачивается, с мерзким хлюпаньем ломаясь, и выдвигается вперед, обнажая растущие клыки, длинные и острые, как кинжалы. Все его тело сотрясается в судорогах, конечности удлиняются и деформируются. Его одежда рвется и разлетается в клочья, обнажая мускулистое тело, покрытое густой, грубой шерстью бурого цвета.

Он извивается на земле, словно червь, мучимый невидимым огнем, его вопли переходят в утробное рычание, полное боли. Глаза его наливаются кровью, зрачки расширяются до предела, заполняясь первобытной, звериной яростью.

Обращение происходит быстро и страшно. Вот он еще человек, а вот уже – ужасный зверь, волколак, порожденный проклятием и ненавистью. Он поднимается на лапы, и его рык сотрясает воздух. С его клыков капает слюна, смешанная с кровью.

Схватка между Ярославом и Миланой прерывается. Все замирают, потрясенные. Ярослав, не веря своим глазам, отступает на шаг. Милица, охваченная ужасом, пятится назад, моля о пощаде.

Милана, не обращая внимания на рану, полученную в схватке, медленно поворачивается к Горчаку-волколаку. В ее глазах больше нет страха, только безумная решимость и… печальная нежность. Она будто смирилась со своей судьбой. В ее руке все еще зажат нож, которым она собиралась убить Милицу. Капли ее крови падают на землю, смешиваясь с грязью.

Волколак поднимается на лапы. Его взгляд, полный дикой жажды крови, мечется между Милицей и Миланой. Он рычит, его пасть оскалена, демонстрируя острые клыки. Кажется, он не понимает, где друг, а где враг. Инстинкты полностью завладели им. В его зверином сознании смешались обрывки воспоминаний, страх, ненависть и жажда крови.

В этот момент Милана делает неосторожное движение. Она поднимает руку с ножом, словно собираясь защититься. Возможно, это просто инстинктивная реакция, но для волколака это становится сигналом. Запах ее крови, смешанный с запахом металла, словно взрывается в его зверином обонянии, пробуждая первобытную злость. В его искаженном сознании ее образ сливается с образом угрозы, хищника, которого нужно уничтожить.

Волколак срывается с места, как стрела, выпущенная из лука, но бросается не на Милицу. Он прыгает в сторону Миланы, сбивая ее с ног. Ярослав не успевает среагировать: чудовище отбрасывает его в мою сторону. Мы вместе падаем на землю. Ярослав, кряхтя, шепчет на ухо:

– Держись за мной… Это чудовище очень опасно…

– Я смогу за себя постоять… – Отвечаю с той же интонацией ему я: всё-таки он упал на меня и до сих пор лежал сверху.

А Милана даже не пытается сопротивляться. Она смотрела в безумные, звериные глаза Горчака, и в ее взгляде читалась любовь и прощение. Она протягивает к нему руку, словно пытаясь успокоить.

– Я не боюсь тебя… Даже теперь. Потому что где-то там, под этой шкурой, ещё есть тот, кого я люблю

Возможно, она думала, что сможет вернуть его, остановить безумие, но зверь внутри него уже не слушал человеческого голоса. Волколак издает утробный рык, полный боли и ярости, и смыкает свои клыки на ее горле. Хруст костей, брызги крови. Все происходит мгновенно. Он рвет и терзает ее плоть, словно добычу. Милана затихает. Ее рука безвольно падает на землю. В пальцах все еще зажат нож, ставший причиной ее гибели. Глаза остаются открытыми, застывшими в последнем взгляде, полном любви и принятия.

Меня чуть не тошнит от осознания происходящего. Ведь Милана была беременна, а теперь погибла и они и ребёнок. И когда Горчаку вернётся разум, что же его ждет…

– Вот же чудовище… – Шепчет Ярослав. – Жену беременную… Да с такой злобой!

– Он же не управляет собой!

– А я уверен, что хоть немного осознания, но осталось в нём…

Волколак отбрасывает безжизненное тело Миланы в сторону, словно ненужную куклу, и его взгляд, налитый бешеной яростью и дикой жаждой крови, цепляется за Ярослава. Я вижу, как хищно дергается его окровавленная морда, как напрягаются мощные лапы, готовясь к прыжку. Я знаю – сейчас он набросится и убьет и его. Нельзя было допустить этого.

– Держись подальше, Зоря, чтобы не тронул тебя. Если что, беги в деревню и зови на помощь… А я возьму это чудовище на себя! – Ярослав, охваченный слепой яростью, замахивается своим мечом, собираясь отомстить за Милану.

Странно: даже сейчас, когда смерть дышала в спину, я заметила, как свет костра отразился в его глазах – будто два золотых уголька в темноте

Но я вижу, что он не успеет. Зверь слишком быстр, слишком силен. Он замер в полуприседе, готовый ринуться в бой, как выпущенная из лука стрела. Я чувствую исходящую от него волну первобытной злоабы, которая парализует меня, но я не могу поддаться страху. Инстинктивно хватаюсь за свой серп, пытаясь унять дрожь в сведенных судорогой пальцах. Это всё, что было у меня: только холодная сталь и хрупкая, но упрямая решимость. Я делаю глубокий вдох, собираясь с духом, и бросаюсь вперед.

Волколак срывается с места, словно выпущенный из пращи камень, намереваясь растерзать Ярослава. Но в этот самый момент я врываюсь между ними, словно живой щит. Я кричу во все горло, надеясь привлечь внимание зверя, отвлечь его от намеченной цели. Мой отчаянный крик эхом разносится по поляне, вторя завыванию ветра.

И это срабатывает. Волколак, словно повинуясь неведомой силе, резко поворачивает свою чудовищную голову в мою сторону. Его звериные глаза, горящие нечеловеческой ненавистью и голодом, буравят меня насквозь, словно острые иглы. Я вижу в них лишь тьму и безумие, отсутствие всякой жалости и сострадания.

Он набрасывается на меня, словно дикий зверь на добычу, и я едва успеваю увернуться от его когтистой лапы. Чувствую, как порыв ветра рассекает мой сарафан и как острые, как бритва, когти царапают мою руку. Я ощущаю жгучую боль, пронзающую мою плоть, словно раскаленным железом, но я не отступаю, не позволяю страху сковать мои движения.

Не раздумывая ни секунды, я замахиваюсь своим серпом, целясь в его шею, надеясь нанести смертельный удар. Но волколак уклоняется от удара с невероятной ловкостью, словно предвидя мои намерения. Лезвие с сухим шелестом скользит по его жесткой, спутанной шерсти, оставляя лишь небольшую, почти незаметную царапину на холке.

Но прежде чем я успела нанести новый удар, раздался крик. И в тот же миг рядом со мной появился Ярослав. Клинок блеснул в лунном свете, но волколак был слишком быстр. Волколак уклонился от удара, зарычав. Ярослав не растерялся. Он ловко увернулся от лап, которые могли запросто разорвать его на куски. Он сражался отважно, но я видела, что ему тяжело. Волколак был сильнее, свирепее.

– Заря! Помоги! – крикнул Ярослав, отступая.

Я кивнула и, переборов страх, бросилась вперед. Ярослав отвлек зверя, и у меня появилась возможность нанести удар. Я прицелилась и изо всех сил метнула серп. Лезвие вонзилось в бок волколаку. Он взвыл от боли, но тут же развернулся ко мне. Его глаза налились кровью, и я поняла, что он зол. Очень зол. Ярослав в этот момент оказался между мной и зверем, и был вынужден защищать нас. Ярослав взмахнул мечом, отвлекая на себя ярость зверя. Волколак на мгновение отвлекся, и я, воспользовавшись этим, нанесла второй удар. Серп, словно повинуясь моей воле, проскользнул между ребер чудовища и вошел глубоко внутрь.

Волколак завыл еще раз, его глаза налились кровью. Шерсть на его загривке слиплась от багряной жижи, но зверь не падал – будто сама тьма держала его на ногах. Казалось, сама земля стонала от этой кровопролитной бойни. Но зверь, опьяненный яростью, несмотря на зияющую, смертельную рану, не падал. Он отшатнулся назад, изрыгая утробный, полный агонии рык, и, словно одержимый темной силой, бросился в непроглядную чащу леса, исчезая в сплетении корявых ветвей и мрачных теней, словно кошмар, растворяющийся в рассветном тумане.

Я стояла, оглушенная тишиной, наступившей после битвы, тяжело дыша заледеневшим воздухом. Каждый вдох обжигал мои легкие, словно глоток раскаленного металла. Ощущение победы было призрачным и горьким. Моя окровавленная рука немела, прижатая к разорванному плечу. Боль, острая и пульсирующая, пронзала насквозь, отзываясь эхом в каждой клеточке тела. Ярослав также стоял рядом, держа руку у кровоточащей раны на животе. Мы оба тяжело дышали. Княжич облокотился на меч, пытаясь отдышаться.

– Ты… ты хорошо дерешься, – выдохнул он, глядя на меня.

– Как и обещала. – Я улыбнулась, почувствовав облегчение. Мы справились. – А ты – неплохо владеешь мечом, – ответила я, – и отважный воин.

– Услышал бы эти слова мой отец, он бы прям тут и упал замертво… Ты ранена.

– Пустяки.

Но Ярослав порывисто дёрнул край своего плаща, оторвал полосу ткани — перевязывать мою рану. Пальцы его коснулись кожи, и на миг стало тихо, будто даже ветер замер.

– Спасибо.

Я оглядела окровавленную поляну, словно после побоища. Мой взгляд лихорадочно скользил по каждой тени, пытаясь найти Милицу. Но ее нигде не было. Она исчезла, словно ее и не было здесь вовсе. Подлая трусиха, она воспользовалась царящим хаосом и паникой, и сбежала, словно крыса с тонущего корабля, оставив нас расплачиваться за ее грехи.

– Вот же… Милица сбежала. Ты видел, в какой момент?

Но взгляд Ярослава был обращен на Милану, вернее то, что от неё осталось. Я тоже посмотрела на неё и мне показалось, что рядом с ней лежал с разорванной пуповиной ребёнок, который также погиб от лап волколака. Мне снова стало плохо и я отвернулась.

– Куда… Куда она могла деться? – пробормотал Ярослав, словно в бреду, его голос был приглушенным и полным отчаяния.

– Не знаю, – ответила я, стараясь говорить как можно тверже, хотя мой голос дрожал от слабости и страха, – но сейчас это не самое важное. Горчак… Он тяжело ранен. Он убежал в лес. Мы должны его найти. Мы не можем его бросить.

Я с трудом подняла руку и указала на зловещий след, змеящийся вглубь темного, неприветливого леса. В темноте кровь была слабо видна, особенно на траве, но след поймать было можно. Кровь, казалось, сочилась из-под сломанных веток, оставляя за собой темный, липкий след. Я знала, что зверь был ранен, но и понимала, что рана не остановит его надолго. Этот след вел в самое сердце тьмы.

– Я пойду за ним, нужно убедиться, что он мертв… Или… помочь ему, если еще есть шанс.

– С ума сошла? Он же опасен, сама видела! – Ярослав говорил это, но в его глазах читалась тревога. Он знал, что я не отступлю.

– Мы его тяжело ранили, не думаю, что он ещё имеет силы на то, чтобы драться.

– Зоря… Я пойду с тобой.

– Нет. Кто-то должен что-то сделать с Миланой… Её нужно отнести в деревню. А при одном взгляде на неё меня мутит. – Я старалась звучать уверенно, но внутри меня боролся страх. Было ли это правильно? Стоило ли рисковать своей жизнью ради чудовища? Но отступать было нельзя. Нельзя.

– Хорошо.

Мы разошлись: я двинулась по следу, углубляясь в чащу леса. А Ярослав, нехотя, поколебавшись лишь на мгновение, последовал к Милане.

Кровавый след, зловещий и неумолимый, вел меня все дальше и дальше в густую, непролазную чащу леса. Чем дальше я уходила от поляны, тем тяжелее становилось дышать, а боль в плече, словно раскаленный гвоздь, пронзала меня насквозь. Мои ноги заплетались, спотыкаясь о коряги и корни деревьев, но я продолжала идти, зная, что от этого зависит чья-то жизнь, возможно, последняя надежда на спасение.

Наконец, сквозь сплетение ветвей и колючий кустарник, я вышла на небольшую поляну, залитую холодным, неземным лунным светом. Серебристое сияние пробивалось сквозь листву, озаряя все вокруг призрачным, нереальным светом. И там, посреди этой залитой лунным светом поляны, лежал человек.

Он лежал на промерзшей земле, обнаженный и окровавленный, с глубокими, рваными ранами на шее и теле. Его истерзанное тело сотрясалось от озноба, а из горла вырывались тихие, полные муки стоны. Он съежился в комок, словно пытаясь согреться, но безуспешно.

– Горчак! – выдохнула я, забыв о собственной боли и усталости, и бросилась к нему, не в силах сдержать крик отчаяния.

Я узнала его. Это был он, Горчак. Проклятие, наконец, отступило, и он снова стал человеком, но его страдания от этого не закончились. Он лежал в луже собственной крови, на грани жизни и смерти, и его участь была предрешена.

– Зоря… – прошептал он, открывая глаза с огромным трудом. Его взгляд был затуманен болью, но даже сквозь пелену агонии я видела в них такой всепоглощающий страх, такой первобытный ужас, каких мне никогда прежде не доводилось видеть в глазах живого человека. – Убей… меня… Пожалуйста… Избавь от мук… Мне… так… плохо…

Я опустилась на колени рядом с ним, на промерзшую, окровавленную землю, стараясь не коснуться его истерзанного тела. Становилось всё холоднее, я подняла глаза кверху и увидела, как над нами сгустились тучи. Посыпался снег. Мороз пронизывал меня до костей, леденил кровь, но я словно перестала чувствовать его, словно онемела от переполнявших меня эмоций. Вся моя собственная боль, вся усталость, накопившаяся за этот страшный день, отступили на второй план, словно растворились перед лицом его невыносимых страданий.

– Горчак… – прошептала я в ответ, касаясь кончиками пальцев его ледяной руки. Кожа под моими пальцами была словно камень – жесткая и неживая. – Ты ведь ещё можешь спастись… Можешь убежать.

Он попытался улыбнуться, чтобы хоть как-то смягчить боль, терзавшую его изнутри, но вместо улыбки на его измученном лице появилась лишь кривая гримаса, искаженная страданием. Даже простое движение причиняло ему невыносимую боль.

– Нет… Я… Я помню все, Зоря… – прохрипел он, с трудом выговаривая каждое слово. Его голос звучал хрипло и приглушенно, словно издалека. – Все, что я… сделал… Будучи зверем… Это… Это ужасно… Эти люди в лесу. Я помню их лица. Много… Много людей погибло. Милана и наш… Наш ребёнок… Я убил их всех, зная, что делаю…

Он замолчал, задыхаясь от боли, пытаясь отдышаться. Кровь клокотала в его легких, бурлила и захлестывала его изнутри, словно отравленный источник, отравляющий все его существо.

– Я… Я не хочу… под суд… Не хочу всю жизнь прогнить в темнице… – прошептал он, сжимая мою руку в своей ледяной ладони. Его пальцы судорожно впились в мою кожу, словно ища спасения. – Но и я боюсь… Что… будет дальше… С моей душой…

В его глазах, расширенных от ужаса, плескался первобытный страх, древний, как сама земля. Страх перед неизбежной расплатой, перед возмездием за содеянное, перед вечными муками.

– Говорят… – прохрипел он, прерываясь на мучительный кашель, – что… души таких, как я… умирают в муках огня… Что они навечно прокляты… Я… Я… не хочу этого…

Я почувствовала, как в горле встал комок, сдавливая его, словно стальными тисками. Я знала, что должна что-то сказать, найти нужные слова, чтобы успокоить его, вселить надежду на искупление. Но какие слова можно подобрать в такой отчаянной ситуации? Что можно сказать человеку, стоящему на пороге смерти, перед лицом вечности?

– Не бойся, Горчак, – прошептала я, стараясь говорить как можно увереннее, хотя мой собственный голос дрожал от жалости и отчаяния. – Это неправда. Все души… Все, кто умирает… Они уходят в другой мир. Где нет ни боли, ни страха, ни ненависти. Там… Там они находят… покой. Ты тоже найдешь покой. Несмотря на это проклятие, несмотря на то, что ты сделал, будучи зверем… Ты сможешь это сделать. Я знаю.

Он посмотрел на меня с недоверием, с отчаянной надеждой, смешанной с глубоким сомнением. Его взгляд был полон невысказанных вопросов.

– Ты… Ты правда… так думаешь? – прошептал он, с трудом разлепляя пересохшие губы. Его голос был едва слышен, словно шелест осенних листьев.

– Да, Горчак, – ответила я, глядя ему прямо в глаза, стараясь вложить в свой голос всю свою убежденность, хотя мое сердце разрывалось от боли и сомнений. – Я верю в это. Все будет хорошо.

Я знала, что лгу. Я не знала, что ждет его после смерти. Я не имела ни малейшего представления о том, что происходит с душой после смерти. О каком мире я ему говорила? Ведь все знали, что его не существует. Люди умирали, а их души поглощал либо Холод либо Огонь. Третьего не дано. Но я хотела… Хотела чтобы мои слова обрели силу. Хотя бы для него.

Он закрыл глаза, словно вверяясь моим словам, и на его измученном лице появилась слабая, едва заметная улыбка, словно луч света, пробившийся сквозь густую тьму.

– Спасибо… Зоря… – прошептал он. – Я… Я верю тебе…

Он затих, и его дыхание стало прерывистым и слабым, словно гаснущая свеча. Я почувствовала, как его пульс замедляется, как жизнь постепенно покидает его тело. Я знала, что времени больше нет. Я должна сделать это сейчас, пока он еще способен меня слышать, пока в его глазах еще теплится искра надежды. Я не могу позволить ему умереть в страхе и мучениях.

Со слезами, ручьями стекающими по моим замерзшим щекам, я подняла свой окровавленный серп, ставший орудием смерти, и вонзила его острие в самое сердце Горчака. Я сделала это быстро и решительно, не давая себе времени на раздумья. Он лишь слабо вздрогнул, словно от прикосновения ледяного ветра, и затих навсегда. На его лице застыло выражение покоя и облегчения, словно он, наконец, обрел долгожданное избавление. И почувствовала, как будто что-то разорвалось. Словно едва заметная нить, шедшая от души Горчака куда-то далеко-далеко – оборвалась. Я сморгнула странное видение.

Его рука разжалась. Стала просто рукой – не когтистой лапой, не оружием зверя. Даже кровь на ней казалась теперь просто кровью, а не печатью проклятия. Я вытерла серп о снег. Красные капли растекались по белизне, как та нить, что только что оборвалась – та, что вела его в мир, где нет ни волков, ни ведьм.

«Спи», – прошептала я, но это было уже не ему....

Я не знала, правильно ли я поступила, имела ли я право отнимать жизнь, даже ради избавления от мучений. Но я знала, что не могла поступить иначе. Я поступила так, как велело мне мое сердце. И я надеюсь, что когда-нибудь, на пороге того мира, мне будет дано понять, что я сделала все, что было в моих силах.

----------------

*У славян волчья пасть, как символ, имеет двойственное значение. С одной стороны, она ассоциировалась с силой, защитой и даже божественной поддержкой, особенно в контексте связи с Велесом, богом скотоводства и богатства. С другой стороны, волчья пасть могла быть символом зла, хищности и даже нечистой силы, особенно в связи с оборотнями и превращениями в волков.

Часть 2. В тени короны. Глава 7. Конь*

В людской толпе, страхом объятой, легко обвинить невинного, лишь бы унять дрожь в коленях своих. Чужака, отличного от других, толпа изгонит, заклеймит и проклянёт, словно жертву принося Перуну громовержцу. Ибо в страхе своём люди забывают о правде, о совести, о воле божьей. И кто тогда заступится за того, на кого перст укажет толпа обезумевшая, чья судьба предрешена?

Утром, когда первые, робкие лучи Ярилы-Солнца пробились сквозь плотную завесу туч, окрашивая заснеженные крыши Вересково в нежный, розовый цвет, мы, измученные до предела и с головы до ног перепачканные кровью, вернулись в деревню. Этот рассветный пейзаж, с березками, запорошенными инеем, казалось, должен был предвещать надежду и новый день, но его красота не могла скрыть тот ужас и отчаяние, что мы пережили в лесу, сражаясь с чудовищем. В глубине души я надеялась, что нас встретят как героев, с хлебом-солью, с благодарностью в глазах и теплыми словами признательности за нашу помощь. Я верила, что люди вересковские поймут, какую цену мы заплатили за их безопасность. Но я жестоко ошиблась.

Едва мы переступили границу Вересково, нас окружила плотная, молчаливая толпа людей. Они стояли так близко, что я чувствовала их дыхание на своей коже, ощущала исходящую от них волну ненависти. В их глазах, устремленных на нас, не было ни искры радости, ни тени благодарности. Только животный страх, болезненное подозрение и глухая, неприкрытая ненависть. Их лица, обычно приветливые и добродушные, сейчас были искажены гримасами неприязни и враждебности, словно их Леший перепугал до смерти. Словно я – и есть Леший.

– Ты… Милица нам всё рассказала… – проскрипел дрожащий голос старухи, стоявшей в первом ряду. Её лицо, испещренное морщинами, выражало такую ненависть, что, казалось, она готова меня разорвать на части. – Всё-всё она рассказала нам, как вы Горчака с Миланкой то убили! – старуха скривила беззубый рот, – явилась на рассвете, будто привидение. Руки в кровь изодрала, волосы вырвала клоками. "Нет мне прощения, нет!" – голосила. Мы думали, успокоится, а она... в чащу подалась.

Старуха замолчала, беспокойно перебирая концы платка. В её мутных глазах мелькнуло что-то похожее на жалость, но тут же потонуло в привычной злобе.

– Да-да! Это из-за тебя, девка ты чернявая! – внезапно прорезал тишину грубый, хриплый голос, принадлежавший пьянице с красным, опухшим лицом. От него разило кислым запахом перебродившего меда. – Это ты, пришлая, накликала на нас беду, волколаком Милицу запугала! Да чтоб тебя водяной утащил в омут! До твоего появления мы жили спокойно, лапти плели, да сказы слушали, и не знали никаких волколаков!

Пьянчуга не просто выкрикивал слова, как первая старуха. Он плюнул в мою сторону, попав на лицо. Мне стало тошно. Другие люди довольно заголосили, размахивая вилами.

– Да! – подхватил его другой, более молодой голос, полный боли и отчаяния. Я узнала в нем кузнеца, чей дом стоял рядом с домом Горчака. – Ты пришла со своей помощью, сунула нос в чужие дела и принесла в наш дом только смерть и разрушения! Милана… – голос сорвался, и кузнец опустил голову, пытаясь сдержать слезы. – Ее больше нет, ни её ни дитяка нерожденного…А Горчак-то? Горчак-то что тебе сделал! Дом дали тебе, пищу, приютили, как родную… Пригрели змею на груди, вот что! – он поднял на меня полные ненависти глаза. – Теперь убирайся! Убирайся и никогда больше не возвращайся!

Меня словно окатили ледяной водой с головы до пят. Сердце ухнуло в пятки. Они винили меня в происходящем. Будто это я наслала проклятие черное. Голова закружилась, в глазах потемнело. Ярославу же, стоявшему рядом со мной, ничего не говорили. Да и не могли сказать: княжеский сын ведь, скажешь – головы лишишься. Но винить во всём меня… «Баба с возу – кобыле легче», – словно плевок в лицо всплыли в памяти слова старой пословицы.

Я почувствовала, как в горле пересохло.

– Я ведь… Я же спасла вас…

Я попыталась объяснить им, что мы хотели лишь помочь, что мы убили волколака, рискуя своими жизнями, что мы спасли их деревню от верной гибели. Но мои слова тонули в гуле недовольных голосов, словно в болоте.

– Постойте… – начала я, стараясь говорить как можно спокойнее, несмотря на дрожь в голосе. – Мы…

И тут началось то, чего я больше всего в жизни боялась, и от чего не так давно убежала на рынке. Всё тот же пьянчуга кинулся на меня, схватив за косу. Резкая боль пронзила мою голову, когда он дернул меня за волосы, и я потеряла равновесие. Земля приблизилась, но до нее было далеко. Мужчина хотел было ударить об мою голову бутыль, но его остановил Ярослав. Только вот один единственный княжич не мог спасти меня от бушующей толпы. Люди налетели со всех сторон: царапаясь и кусаясь, они будто пытались разорвать меня на части. Они хватали меня за руки, за ноги, дергали за волосы. Я чувствовала их злобу, их ненависть, их животный страх. Я умру здесь, в грязи, разорванная разъяренной толпой. Но что-то внутри меня сопротивлялось. Я не могла сдаться. Я должна была бороться. Где же мой жнец?

– Да как вы смеете! – прогремел Ярослав, возвышаясь над толпой, словно гора над полем. В его голосе звучал гнев и презрение. Он пытался оттолкнуть нападавших, но их было слишком много. Его кулаки наносили удары, но они тут же оказывались втянутыми в водоворот озлобленных лиц. Только вот его слова потонули в людском вое.

– На костёр эту дрянь! – Прорычал какой-то мужчина, оторвав лоскут от моей одежды. Я почувствовала себя, словно головой. Оно и немудерно: верхняя часть сарафана ничего и не прикрывала теперь. Холодный воздух коснулся моей кожи, когда ткань порвалась. Стыд и ужас охватили меня. Я попыталась прикрыть грудь руками, но это только усилило ощущение беспомощности.

– Эй вы! Чего встали как истуканы! Её же убьют сейчас! – Взревел Ярослав. Ярослав выхватил меч и бросился в толпу. Тут на помощь к своему княжичу пришла дружина. Хоть они и ненавидели меня также, как обезумевший люд Верескова, но Ярослав велел им защищать, а значит ослушаться они не могли.

Двое дружинников нехотя выступили вперёд по знаку Ярослава.

– Нам ли спорить с княжичем? – пробормотал старший, брезгливо разглядывая тело.

– Только бы после не сглазила... – добавил второй, суеверно плюнув через плечо.

Они выполняли приказ, но в их движениях не было ни капли уважения – только привычное повиновение. Отряд одного за другим раскидывали селян. Звук ударов, крики, стоны – все слилось в единый ужас. Дружинники рубили, кололи, отталкивали разъяренную толпу, пытаясь пробиться ко мне. Но их было слишком мало. Только вот меня уже тащили волоком по земле. Я брыкалась, как змея, но меня тут же били черенками от лопат и вил. Каждый удар отзывался острой болью в каждой клетке тела. Страх сковал меня. Я задыхалась, пытаясь вырваться из цепких рук, но все было напрасно.

За что? За что они так со мной? Кто-то сверху облил меня помоями. Запах стоял нестерпимый. Кого-то стошнило. Или это меня? Всё вертелось перед глазами и было трудно что либо разглядеть и осознать из-за боли и обиды. В голове звучал лишь один вопрос: конец? Это конец?

Наконец всё закончилось. Кто-то смог забрать меня из цепких лап сельчан. Я не знала, кто это. Кто-то накинул на плечи рубаху: она пахла пихтовым маслом, и это было единственным приятным запахом, который я сейчас чувствовала.

– Всё будет хорошо, всё будет хорошо… – Ярослав прижал меня к груди, несмотря на идущую от меня вонь. Я заплакала от боли, шедшей по телу. Каждая мышца ныла, кожа горела от побоев, а в голове шумело. Я чувствовала себя сломленной. Страх, что они действительно убьют меня, всё ещё не отпускал. Обидно за то, что я пыталась помочь, за то, что они не верили мне, за то, что чуть не лишили меня жизни. Когда дружинники Ярослава смогли утихомирить толпу, поставив их на колени перед княжичем, его голос прогремел, словно гром Перуна:

– Вы, деревенские, совсем обезумели!

Я видела, как он прошелся взглядом по лицам этих людей, как будто пытаясь найти виновного в этом безумии. В его глазах читалась ярость, но и решимость найти правду. Толпа затихла, ошеломленная его властным тоном. Ярослав был сыном князя, и его слово имело вес перед ними. А особенно знание, что сейчас он был в гневе.

– Эта девушка, – продолжал он, указывая на меня, – спасла вас от верной гибели! Она сразилась с чудовищем, которое терроризировало вашу деревню! И вместо благодарности вы… Вы чуть не забили её насмерть! – Он обвел толпу гневным взглядом. – Да вы должны ноги ей целовать за то, что она сделала! – выплюнул он. – И знаете что? Она будет щедро награждена князем за свой героизм!

Он замолчал, давая толпе время осознать его слова. В глазах людей появился страх и замешательство. Они не ожидали такой реакции от княжича. Ведь разве мог он вступится за какую-то простую девчонку?

– Вы поняли меня? – спросил Ярослав, повысив голос.

– Да… – пробормотал кто-то из толпы выживших.

Ярослав вонзил меч в землю между мной и толпой. Сталь запела, вибрируя от удара.

– Кто через черту шагнёт – головы лишу! – его голос впервые сорвался на крик. Не приказ княжича – рык зверя, защищающего свою добычу.

Толпа отхлынула. Даже дружинники замерли – никто никогда не видел его таким. Он не отрывал глаз от толпы, словно ожидая, что кто-то попытается ослушаться его приказа.

Когда последний житель Вересково, понурившись, скрылся за покосившимися избами, оставляя за собой лишь тишину и запах инея, Ярослав повернулся ко мне. Утреннее солнце, пробиваясь сквозь голые ветви деревьев, окрасило его пшеничные волосы в нежный, алый цвет, будто его поцеловал огонь. В воздухе стоял морозный, кристально чистый воздух, который щипал щеки и заставлял слезы наворачиваться на глаза. Ветер, казалось, затих, будто затаив дыхание, ожидая развязки этой сцены. Ярослав накинул на меня свой плащ, но не смотрел в глаза. Его пальцы дрожали – не от страха, нет. От ярости, которую сдерживал из последних сил. В этой дрожи я вдруг поняла: он боится не за меня. Боится себя. Боится, что сорвётся и перережет всех этих людей, как когда-то резал врагов на поле боя.

– Перуне… Что же они сотворили с тобой, неведьма… Ты себя как чувствуешь? Стоять можешь? – спросил он тихо, словно боясь нарушить хрупкую тишину. Его рука потянулась ко мне, намереваясь коснуться моей руки. Я невольно дернулась от этого жеста, словно от разгоряченной печи, готовой обжечь до костей. В груди что-то болезненно кольнуло. Непривычно. Непривычно, когда кто-то проявляет ко мне заботу. До этого момента я жила в одиночестве, в мире, где нужно было полагаться только на себя. И вот, передо мной человек, который проявляет ко мне тепло, и это пугало меня больше всего. Ярослав, заметив мою реакцию, глубоко вздохнул и медленно убрал руки за спину, сцепив их в замок. Его плечи слегка опустились, выдавая разочарование. Я, чувствуя неловкость, инстинктивно сделала тоже самое, спрятав ладони за спину. Мои щёки, обычно бледные, впервые с нашей встречи порозовели: от смущения и неловкости, словно предательски выдавая мои чувства. Как же я боялась этих чувств!

– Да, – ответила я, стараясь говорить как можно ровнее, отводя взгляд в сторону. – Спасибо… за то, что заступился.

– Это меньшее, что я мог сделать, – сказал Ярослав, нахмурившись и проведя рукой по своим волосам, словно пытаясь сбросить груз свалившихся проблем. – Они не понимают, что ты для них сделала. Они просто напуганы и ищут виноватых… Но то, что было в лесу… Зоряна… Я не знаю, что ты за человек. Не знаю, кто ты есть на самом деле. Но то, что я видел в лесу, заставило меня пересмотреть все, что я знал. Я и не представлял, насколько ты сильна духом. Я не видел никого сильнее. И это пугает меня, – признался он, его взгляд стал серьезным. – Пугает и… восхищает.

Я вздохнула, прикрыв на мгновение глаза. Его слова, словно бальзам на душу, но рана все еще кровоточила.

– Понимаю их гнев, – сказала я тихо, смотря на свои испачканные кровью сапоги. – Но все равно… Это всё так… Ужасно. Я просто…

Ярослав помолчал, глядя на крыши деревни. Сено, которым были покрыты крыши, словно и его волосы, становилось под лучами восходящего солнца розоватых оттенков. Он словно искал ответ в этом пейзаже, словно просил совета у самой природы.

– Здесь нам больше делать нечего, – сказал он наконец, поворачиваясь ко мне. В его голосе слышалась твердость и решимость. – Смотря на твоё состояние… Сколько тебе нужно времени, чтобы собраться в путь? День? Два?

– Куда? – спросила я, ошеломленная его словами и внезапностью решения. Куда он собрался меня везти?

– В Старград, конечно же. К моему отцу, – ответил Ярослав, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд был серьезным и пронзительным, словно он пытался заглянуть мне в самую душу. – Я хочу, чтобы князь знал о твоем героизме. Ты заслуживаешь награды и признания.

Я удивленно посмотрела на него, не веря своим ушам. В Старград? Чтобы князь меня наградил? Это сон? Или жестокая шутка?

– Я… не знаю, – пробормотала я, опуская глаза. – Думала, ты так для местных сказал, чтоб отвязались. Да и… За что меня награждать-то? Что человека убила? Нет, Ярослав, не могу на такое согласиться.

Говорила это, а у самой в груди словно подснежники в сердце расцвели, пробиваясь сквозь толщу льда. Неужто правда это? Меня во дворец княжеский зовут? Спустя столько лет, столько скитаний и стараний, меня заметили. Заметили, что я не только зло творю, не только беды да хворь приношу.

Ярослав усмехнулся, наблюдая за моей внутренней борьбой. В его глазах мелькнуло что-то похожее на… торжество?

– Не бойся, – сказал он, смягчая тон. – Я буду рядом. И, к тому же, там будет безопаснее. Здесь, в Вересково, тебе явно не рады. И куда ты дальше хотела?

– Я всю жизнь в лесу прожила. Туда и вернусь, – ответила я, стараясь придать голосу уверенности, хотя внутри все дрожало.

– Мне кажется, после такого, ты в лесу погибнешь от травм. Да и что ты там делать хочешь? Будешь дальше зарабатывать медяки на охоте? Пока тебя снова на рынке кто-нибудь обмануть не захочет? Или хуже, и закончишь ты тогда жизнь на костре за ведьмовство? Я не желал бы тебе такой участи, ведьма ты упрямая! – в его голосе прозвучало жалость.

– Я уже говорила, что не ведьма я, – огрызнулась я, почувствовав, как вскипает гнев.

– Помню-помню… Но ты пойми, Зоряна. Это твой шанс. Мой отец наградит тебя так, что потом всю жизнь сможешь спокойно провести, нищеты не зная.

Эти слова убедили меня. Не могла я забыть того ужаса, который произошел из-за Тамира и его жадности. Да и не только тот случай: много раз было, как маленькую меня хотели обмануть, да только не знали, что кошельки их уже были в моих руках. Вспомнилось, как толпа гналась за мной, как ведьмой кликали. А сейчас? То, что произошло в Вересково? Снова этого я не вынесу. После награды князя не получится у них боле так делать. Не позволю я над собой насмехаться и угрожать костром и расправой. Больше никогда.

– Хорошо, – сказала я наконец, поднимая голову и глядя Ярославу прямо в глаза. – Я согласна. И хотела бы уехать прямо сейчас.

Ярослав улыбнулся, и его глаза засветились. Да только вот, недобрым мне почему-то его огонёк показался. Словно волк, завидевший добычу.

– Отлично, – сказал он, довольный моим согласием. – Тогда собирайся. Мои люди найдут тебе одежду для пути и мы выезжаем сегодня же. На коне-то ездить умеешь? Или придется тебя учить?

– Свою дружину поучи, княжич. – Внутри меня вместо благодарности за спасение и смущения загорелась гордость. – Да смотри, чтоб не отставали.

Перед тем, как уехать в Старград, я решила избавиться от следов побоища, словно смывая с себя саму память о ней. На краю Вересково, возле покосившейся изгороди, был колодец. Сруб его почернел от времени, а ворот скрипел, словно стонал от боли. Я с усилием опустила ведро, и с глухим плеском оно коснулось воды. Подняв ведро, я жадно припала к нему, утоляя жажду. Прохлада колодезной воды приятно освежила разгоряченное лицо, ненадолго заглушая боль и усталость.

Лоскуты сарафана висели, как опавшие листья, обнажая больше, чем хотелось бы. Я прикрылась руками, но их смех резал уши острее ножа. Не боль, не кровь – именно этот момент стал самым унизительным. Будто я не человек, а зверь на потеху. Дружинники Ярослава принесли мне сарафан и тут же скрылись. Я уже не обращала внимания на их гнев: всё-таки они спасли меня от смерти. Сняв рубаху Ярослава и остатки сарафана я осмотрелась: всё тело было сине-красным от ударов. Кровь текла по спине тёплыми ручьями, смешиваясь с потом и грязью. Каждый удар вилами отзывался во всём теле – будто кости превращались в стекло, готовое разлететься от любого движения. Но хуже боли были их лица. Эти оскалы, эти глаза, полные... радости? Да, они радовались, вымещая на мне все свои страхи.

Набрав воды и оторвав от старого платья кусок, стала умываться и вытирать себя от грязи, смешанной с кровью и потом. Ткань царапала кожу, но я не обращала внимания. Я хотела избавиться от всего, что напоминало мне о прошедшем. Лён пропитался кровью и стал еще тяжелее. И жнец промыть не забыла, словно проводя ритуал очищения. Казалось, после такой ночи и утра я должна была лежать где-нибудь в темном углу и рыдать, оплакивая погибших и жалеть саму себя. Но мне было… словно все равно.

Кровь Горчака, еще не успевшая засохнуть, темными пятнами покрывала мои руки. Грязь и пепел от костра, где убили Милану, въелись в кожу, словно клеймо. Когти волколака оставили глубокие царапины на плече, которые горели огнем. И, конечно же, моя кровь, смешанная со слезами, запеклась на щеках, словно маска равнодушия.

Как же эти селяне не понимают: отчаянно пыталась это всё остановить! Не хотела, чтобы они умирали. Горчаку так вообще дала шанс сбежать! Нашел бы Милицу, которая тоже куда-то подевалась, и жили бы себе долго и счастливо в тиши и покое. Но он не захотел! Сам выбрал свою судьбу. Поэтому мне было все равно. Мне было все равно на то, что с ними случилось. Никакой червь не грыз изнутри, не терзал виной. Никакое чувство обиды и вины за произошедшее не отравляло мою душу. Мне было абсолютно плевать.

Почти. Потому что где-то глубоко внутри все же ныла маленькая заноза сожаления. Сожаления о том, что я не смогла их спасти.

Ярослав ждал меня у ворот Вересково, восседая на гнедом коне, чья сбруя надменно поблескивала на солнце. Чтобы мы поскорее убрались из Вересково, местные жители с неохотой отыскали мне какую-то тощую кобылу. Ладно уж, главное, чтобы до Старграда довезла мою бренную тушу. Я рассеянно погладила её по морде, ощущая под ладонью жесткие кости, и с трудом забралась в седло.

Солнце палило нещадно, воздух был напоен приторным ароматом трав и цветов, но это не могло обмануть меня. Лес, обычно приветливый и шумный, сегодня казался настороженным, словно зверь, затаившийся перед прыжком. Листья деревьев, словно по команде, замерли, не шелохнувшись, и птицы замолкли, словно предчувствуя неминуемую беду.

Мы ехали молча, каждый погруженный в свои мысли. Ярослав казался задумчивым и отстраненным. Возможно, его тоже мучила вина за произошедшее в Вересково. И почему он так упорно решил спасти меня от разъяренных крестьян? Уже второй раз Ярослав бескорыстно помогал мне, не требуя ничего взамен. Это казалось мне странным и подозрительным. И я была более чем уверена, что если бы я не согласилась ехать в этот чёртов Старград, меня бы туда потащили волоком, как мешок с картошкой.

Внезапно порыв ветра хлестнул меня по лицу, словно ледяная рука, пытаясь остановить. В нос ударил тошнотворный запах гнили и тлена. И в этот же миг я снова услышала зловещий голос.

– И всюду снег… и всюду смерть… – прошептал он, словно доносясь из самой глубины леса, проникая в душу. Я вздрогнула и резко остановила лошадь, вглядываясь в темную чащу. Сердце бешено колотилось в груди, отсчитывая секунды до чего-то ужасного. Опять. Опять этот леденящий душу голос. Что он хочет от меня?

– Что случилось? – встревоженно спросил Ярослав, подъезжая ближе.

Я не успела ответить.

В этот момент мы увидели её.

На ветке старой сосны, раскачиваясь на ветру, как тряпичная кукла, висела девушка. Её длинные тёмные волосы, спутанные и тусклые, словно грязные веревки, закрывали лицо. Но даже издали я узнала её.

Милица.

Ноги подкосились, и я чуть не упала с лошади. В голове зашумело.

Её тело безвольно болталось в петле, будто сломанная кукла, выброшенная за ненадобностью. На шее виднелся багровый след от веревки, словно кровавый ошейник. Её глаза были широко открыты и смотрели в никуда.

Я спрыгнула с лошади и, как завороженная, подошла ближе. Туман стелился по земле, окутывая деревья и создавая гнетущую атмосферу. Солнечный свет с трудом пробивался сквозь густую листву, отбрасывая странные тени. В воздухе витал запах сырости и прелой листвы. Ярослав, нахмурившись, последовал за мной, сохраняя осторожность. Я заметила, как его лицо исказилось от отвращения, но он быстро взял себя в руки.

Тело качалось на ветру, неестественно лёгкое, будто душа уже ушла, оставив лишь пустую оболочку. Руки, исцарапанные до мяса, застыли в последнем спазме – пальцы сведены, будто и в смерти пыталась вырваться из петли. На запястьях – тёмные полумесяцы, где ногти впивались в собственную плоть. Не волколак её убил. Не мы. Она сама выбрала этот конец.

Я невольно шагнула назад, наткнувшись на тёплое плечо Ярослава. Он не отстранился, но его дыхание участилось – даже он, видавший смерть в бою, не мог смотреть на это спокойно.

– Она… Она покончила с собой, – прошептала я, не отрывая взгляда от мертвой девушки. Мое сердце сжалось от жалости с этой девушке. И ведь всё это сотворила с ней обыкновенная, но такая искренняя любовь к человеку. Ярослава передернуло от увиденного. Он отвел взгляд, но я видела в его глазах не только отвращение и жалость.

– Может… Её в лесу кто убил да повесил? Бандитов тут полно, всякое бывает. Зачем же ей себя-то убивать? – сказал он, стараясь не смотреть на тело.

– Потому что любила Горчака. А ночью его не стало. А может, её снедало чувство вины за то, что натворила, – ответила я, размышляя вслух.

– В любом случае, этого мы уже не узнаем. Эй, дружина! Пусть двое из вас остануться, чтобы девушку эту снять, да захоронить как надобно. Отвезите её тело в Вересково, а потом нагоняйте нас у княжеских хором.

Дружинники начали спорить меж собой, кто же станет эти двумя, кому княжич поручил такое дело. Мало кому хотелось возится с трупом девушки, так ещё и везти её обратно в деревню, откуда выехали.

Но мне было все равно. Абсолютно.

Когда же двое из отряда всё же были выбраны, Ярослав молча развернул коня и направился дальше по дороге, словно ничего не произошло. Я хотел последовать за ним, но голоса дружинников донеслись:

– Глянь… Платок её же, – хрипло заметил один из дружинников, указывая на петлю. – Шёлковый, свадебный должно быть.

– Ага. Видать, с собой носила... на память.

Я сглотнула ком в горле. Этот клочок ткани, когда-то белый, теперь почерневший от дождя и времени, был страшнее любого оружия. Сколько же боли нужно, чтобы превратить символ любви в орудие смерти?

Я, помедлив, последовала за Ярославом, стараясь не думать о том, что только что увидела. Голос из леса, мертвая Милица… все это казалось дурным сном, от которого я никак не могла проснуться. События разворачивающиеся вокруг как клубок, не нравились мне. Что же ещё приготовила мне Макошь? Куда теперь направит нить судьбы?

Мы уезжали, а её тело ещё долго стояло перед глазами. Не страх, не отвращение – странная пустота. Она ненавидела меня. Прокляла любимого. Убила себя. И всё из-за чего? Из-за любви, что превратилась в безумие?

Я машинально сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Нет, я не стану такой. Никогда.

Дорога до Старграда заняла несколько дней. Мы ехали молча, ночами разводя костер и деля скудный ужин. Ярослав был приветлив, всегда заботился о своей дружине и обо мне, будто и не чужие люди ему. Я же старалась держаться от него подальше, чувствуя, как нарастает мое недоверие к нему. Не могла я поверить в хорошее отношение к себе. Не могла принять его помощи.

Мы сидели у потрескивающего костра на краю леса. В голове я снова и снова прокручивала события, случившиеся в Вересково, пока точила серп. Горчак, Милана, Милица… Эта троица никак не желала выходить из мыслей. И терзающее чувство вины, словно земляные черви, съедали меня изнутри. Ярослав сидел напротив, его лицо колебалось в огненных бликах – то исчезая во тьме, то проступая снова, будто тень. Он бросил в плахо ветку, и искры взметнулись к чёрному небу. Мы не заговаривали с ним о случившимся, поэтому я не знала, что думал он. Я наблюдала за полётем исрк, как решила подать голос. Спустя дни молнчаний он охрип:

– А почему ты оказался в Вересоково? – спросила я, проверяя жнец на острость. – Княжичи обычно не пачкают руки в таких делах. Почему твой отец не направил кого-то другого?

Он долго молчал. Потом неожиданно рассмеялся – горько, как пьяный стражник у корчмы.

– Отец даже не взглянул на донесение о лихолетье. Сказал: «Пусть сами разбираются». А когда я вызвался… – Он резко сжал кулак, и костяшки побелели. – Можешь представить? Его наследник просит разрешения ехать в дыру, где даже бани нет. И знаешь, что он ответил?

Ярослав поднял на меня глаза. В них не было ни высокомерия, ни привычной насмешки. Только холодная, как вечера груденя*, обида.

– «Делай что хочешь». Вот и весь его интерес к княжеству.

Он швырнул в огонь ещё одну ветку, и пламя взвыло, осветив его резкие черты. В тот момент я впервые подумала: а что если его надменность – просто панцирь? Как ледяная корка на озере, под которой бьётся живая вода.

Но потом он вдруг улыбнулся – уже своим обычным, немного насмешливым тоном:

– Зато теперь я знаю, где прячут лучшую медовуху. Хочешь, свожу?

И маска снова скользнула на место.

Костер пожирал сухие ветки, выстреливая раскалёнными искрами в чёрное небо. Ярослав сидел напротив, перебирая пальцами рукоять ножа — слишком спокойно для человека, который только что признался в ненависти к отцу.

– А ты? – спросил он внезапно. – Как волчица-одиночка оказалась в этой богом забытой дыре?

Я нарочно громко хрустнула веткой, бросая её в огонь.

– Мёд здесь хороший. Да и лихолетье интереснее, чем сбор урожая.

Его пальцы замерли на рукояти. Взгляд стал пристальным, как у сокола, высматривающего добычу в траве.

– Врёшь ты отвратительно, знаешь ли.

Я ожидала, что он начнёт давить – как те разбойники в детстве, приставившие нож к горлу, что преследовали меня в кошмарах.

Рыжий приходил ко мне каждую ночь. Он не позволял никому сделать это раньше него. Я пряталась в углу, надеясь слится с тенями, теребя потрёпанный сарафан. И крепко-крепко держа ноги сведёнными. Среди бликов свечей я увидела его мерзкую ухмылку, и как он снимал штаны.

– Ну что, мышонок? Иди сюда… Иди сюда дрянь…

Я кричала, царапалась, просила остановиться. Но он никогда этого не делал.

Ярослав лишь откинулся назад, подставив лицо отблескам пламени. Мою задумчивость он воспринял, как нежелание говорить. Оно и к лучшему.

– Ладно уж, храни свои секреты... пока можешь.

И тогда случилось странное: между моих рёбер прокралась мысль – а что если...

Но я не дала ей закрепится. Вместо этого уставилась на искры, уносимые ветром вверх. Они были такими хрупкими – вспыхнут на мгновение и гаснут, даже не долетев до Колеса Сварога*, мерцавшего в вышине меж ветвей.

– Когда-нибудь расскажешь, – его голос прозвучал тише, чем шёпот лесных духов в листве. – Откуда этот...

Его рука повторила в воздухе изгиб – точь-в-точь как шрам у меня на ключице. Я аж подпрыгнула: он не мог его видеть, сарафан закрывал...

– ...след. И я обещаю: буду слушать. Даже если это займёт все ночи до первых петухов. Но только, когда будешь готова, хорошо?

В его словах не было привычной княжеской спеси. Только что-то... как в тех сказках, что бабка Марья шептала у печки.

“Мечтай”, – хотелось огрызнуться. Но язык будто приворожённый.

А искры всё летели в темноту. Одна особенно яркая – прямо к Перуновой Стреле, что Велес метнул через всё небо.

«Долетит или навьи задуют?»

На следующий день, наконец, на горизонте показались стены Старграда. Место, откуда я не так давно бежала без оглядки, спасаясь от неминуемого огня. Не думала, что так скоро вернусь сюда после всего случившегося. Интересно, как там поживал Тамир? Насколько сильно пострадало его продовольствие после того, как мой кабан снёс его торговую лавку, да и после того как я всем поведала о его червивом мясе? Надеюсь, ему икается от одних воспоминаний обо мне.

Золотые купола церквей и богатых домов сверкали на солнце, словно наглые маяки, указывая путь заблудшим душам. Я прикрыла глаза от их слепящего сияния.

– Мы почти приехали, – сказал Ярослав, нарушив затянувшееся молчание.

Я лишь кивнула в ответ, всё ещё хмурясь от света.

Когда мы подъехали к воротам Старграда, нас тут же окружили стражники в начищенных до блеска доспехах. Они внимательно, с подозрением, осмотрели нас с ног до головы, словно оценивая нашу опасность для города, прежде чем неохотно пропустить внутрь.

Несмотря на то, что я много раз бывала в этом городе, сегодня Старград поразил меня своим показным великолепием. Возможно, на это повлияла жуткая атмосфера, сгустившаяся в проклятом Верескове. Улицы города были широкими и ровными, мощеными серым камнем. Дома высокими и красивыми, украшенными резными балконами, яркими фресками и горделивыми статуями богов. Люди были одеты в дорогие, расшитые золотом и серебром кафтаны да шелковые платья, и вели себя надменно и самоуверенно. Где-то в темных закоулках виднелись полуразрушенные капища древних богов, в которых по-прежнему собирались немногочисленные прихожане.

Я чувствовала себя чужой в этом городе. Мой старый, грубый сарафан, испачканный грязью и запёкшейся кровью, казался отвратительным пятном на фоне роскошных нарядов горожан. Мои загрубевшие от тяжелой работы руки, покрытые шрамами, выглядели нелепо рядом с холеными кистями богачей, державших разве что гребни для волос, да серебряные ложки.

Ярослав молча, с непроницаемым лицом, ехал по улицам Старграда, уверенно направляясь к центру города, словно знал здесь каждый камень. Люди озирались на нас, шепчась о княжиче и его странной спутнице. Я, конечно, старалась держаться в тени, не привлекать к себе лишнего внимания, но это было невозможно. Мой внешний вид, словно маяк, притягивал любопытные и осуждающие взгляды прохожих. Люди останавливались и смотрели на меня с удивлением, отвращением и даже неподдельным страхом.

– Что она забыла рядом с княжичем? – прошипела какая-то разодетая дама, прикрывая рот кружевным платком.

– Быть может, на суд везут её, – ответил ей хмурый мужчина в богатом кафтане. – Видно же, украла что-то.

– А вдруг наградить хотят, а? – робко предположила какая-то девушка, с интересом разглядывая меня.

– Да какая там награда! – презрительно фыркнула первая дама. – А не та ли эта, кою недавно на рынке ведьмой кликали?

– Точно! Одно лицо! Видать, на костер ведут, – заключил мужчина с довольным видом.

Я чувствовала, как по спине пробегает холодок от их слов. Я знала, что в этом городе меня помнят и ненавидят. Но я старалась не обращать внимания на их перешептывания и оскорбления. Я знала, что сделала всё, что могла, чтобы спасти деревню, и мне нечего стыдиться.

Вскоре мы подъехали к княжеским хоромам, словно выросшим из самой земли. Этот комплекс, обнесённый высоким забором, был более, чем огромен и возвышался над городом, словно гора, внушая трепет и восхищение. Золотые крыши теремов сверкали на солнце, словно жар-птицы, готовые взмыть в небо. А каменные стены, сложенные из огромных валунов, казалось, были готовы выдержать натиск любого врага и любую непогоду. Не зря говорят, что Старград – крепость неприступная.

Внутренний двор хором был также необъятен, словно сказочная поляна. Ярко-зеленая трава, усыпанная васильками и алыми маками, колыхалась на ветру, словно вышитый ковёр. Яблони и груши, увешанные спелыми плодами, склонялись под их тяжестью к самой земле, словно кланялись князю. Здесь же было своё личное княжеское капище со статуями древних богов: Перуна громовержца, Велеса мудрого, Макоши – матери сырой земли. Повсюду сновали слуги и придворные, одетые в яркие шелка и парчу, словно птицы, распустившие свои хвосты.

Я чувствовала себя ещё более чужой во дворце, чем на улицах Старграда. Моя грязная, рваная одежда резко контрастировала с роскошью и изысканностью, окружавшими меня. Ощутила я себя настоящей серой мышью в хоромах царских.

Ярослав спешился с коня и, словно прочитав мои мысли, тихо прошептал:

– Идём. И не бойся, ты героиня. – Сказал он, беря меня за руку. Его прикосновение было теплым и ободряющим, но это не могло полностью унять моё волнение.

Я послушно последовала за ним, стараясь не отставать и не споткнуться на ровной дорожке. Мы прошли через несколько огромных залов, украшенных коврами ручной работы и оружием, развешенным по стенам. Я не смогла рассмотреть их во всех деталях, так как шли мы торопливо, не задерживаясь нигде. Но надеялась, что на обратном пути смогу пройтись ещё раз по этим коридорам, чтобы вдоволь налюбоваться величием княжеских хором.

Наконец, мы остановились перед огромными дверьми, обитыми золотом и украшенными драгоценными каменьями. Стражники в кольчугах распахнули двери, и мы вошли внутрь.

В тронном зале было светло и просторно. В воздухе витал густой аромат восковых свечей, ладана и свежего мёда. Потолок был расписан сценами из славянских мифов: вот Перун поражает змея, вот Велес ведёт души умерших в Огнь, вот Макошь прядёт нити судьбы. Стены были украшены золотыми и серебряными узорами в виде вьющихся растений, диковинных птиц и невиданных зверей. В центре зала, на возвышении, стоял трон, искусно вырезанный из дуба и украшенный резными головами волков и медведей. На троне восседал сам князь.

Князь был высоким и статным мужчиной с длинной, седой бородой и проницательными, как у ястреба, глазами. Он был одет в дорогую мантию, сшитую из соболиных шкурок и украшенную драгоценными каменьями. На голове у него была золотая шапка, отороченная мехом. Рядом с ним стояли придворные бояре и боярыни, одетые в роскошные одежды, с горделивым видом.

Когда мы вошли в зал, князь посмотрел на нас с любопытством, словно рассматривал диковинных зверей. Его взгляд задержался на мне, скользнув от рваного подола платья до спутанных волос, и в его глазах мелькнуло удивление, тут же переходящее в недовольство. Казалось, я оскорбила его чувство прекрасного своим жалким видом.

“Ну конечно, я же не вписываюсь в его идеальный мир роскоши и власти…” – подумала я с горькой иронией.

По обеим сторонам от князя Волынского стояли двое мужчин крупного телосложения, словно два каменных стража. По внешнему сходству с Ярославом, особенно по линии подбородка и форме носа, а также по дорогим одеждам, украшенным драгоценными камнями, и надменным взглядам, оценивающим меня свысока, я догадалась, что это были старший и младший братья – Всеволод Могучий и Святозар Солнцеликий. Об их подвигах слагали легенды, дошедшие даже до моих ушей. Говорили, что Всеволод силён, как медведь, а Святозар красив, как бог. Сейчас, стоя перед ними, я понимала, что легенды не врут. Они были словно сошедшие с героических басен. Интересно, какие они на самом деле? Что скрывается под маской их подвигов? Старший – Всеволод – сжал кулак, когда мой взгляд скользнул по его богатому кафтану. Не защита, а вызов: "Тронешь – сломаю". Младший же, Святозар, лишь поигрывал рукоятью ножа, ухмыляясь. Его красота была холодной, как зимний рассвет – прекрасным, но несущим смерть.

– Ярослав, сын мой средний, – сказал князь, обращаясь к княжичу, и голос его был гулким и властным, как гром, раскатывающийся по небу. От этого голоса у меня по спине пробежали мурашки. – Так это и есть та самая девица, в которой говорилось в письме?

Ярослав поклонился князю, склонив голову в знак почтения. В его движениях чувствовалась неуверенность, словно он боялся разгневать отца.

– Верно. Батюшка, князь, – сказал он, выпрямляясь и глядя отцу в глаза. В голосе его звучала твёрдость, но я видела, как он сжимает кулаки, пытаясь скрыть волнение. – Это Зоря. Она спасла деревню Вересково от лютого волколака, что разорял наши земли.

-----------

*У славян конь был одним из наиболее почитаемых животных, символизируя солнце, плодородие, силу, удачу и защиту. Он также ассоциировался с верностью, трудолюбием и мужеством. В мифологии конь часто выступал как проводник между мирами, связанный с культом солнца и загробным миром.

*Грудень - название ноябрь у славян.

*Колесо Сварога – символ древнерусского языческого представления о Звездном Небе, вращающемся вокруг Седавы – Полярной звезды. Сам Перун Сварожич, бог битв и борьбы, движет Колесо Сварога и тем самым обеспечивает миропорядок.

Глава 8. Ворон*

Не верь ласковым речам, за которыми скрывается волчий оскал. Ибо волк в овечьей шкуре – самый лютый зверь, ибо он крадется к тебе под видом друга, но жаждет разорвать твое сердце. Остерегайся тех, кто обещает златые горы, ибо за ними может скрываться бездонная пропасть. Знай, что даже самый красивый цветок может скрывать смертельный яд, а самый сладкий мед – горчить полынью.

– Батюшка, князь, – сказал Ярослав, выпрямляясь и глядя отцу в глаза. Голос его звучал твердо, но я видела, как он сжимает кулаки, пытаясь сдержать гнев. – Это Зоря. Она спасла деревню Вересково от лютого волколака, что разорял наши земли. За подвиг её достойна она награды, а не презрения.

Святослав Волынский вскинул бровь, оглядывая меня с головы до ног. Его взгляд был словно ледяной ветер, пронизывающий насквозь. Сыновья же княжеские смотрели на меня с усмешкой и интересом. Святозар разглядывал меня так внимательно, будто хотел увидеть нутро. Я чувствовала себя маленькой и ничтожной под этими взглядами, словно крестьянка, случайно попавшая на пир к князьям. В их глазах читалось недоверие, презрение и какая-то брезгливость, словно я была грязным пятном на их безупречном троне.

– Волколака, говоришь? – усмехнулся князь, и усмешка эта была холодной, как зимний ветер, пробирающий до костей. Слова его звучали насмешливо, словно я рассказывала небылицу, придуманную для забавы. – И девица сия, в рубище да крови, одолела зверя лютого? Не смеши меня, Ярослав. Ты что, сказок переслушал? Где доказательства твои? Где шкура волколачья? Голова? Где свидетели, кроме тебя самого?

В зале повисла тишина, будто перед грозой. Я чувствовала, как на меня устремлены взгляды придворных – любопытные, надменные, презрительные. Они перешёптывались, словно стая ворон, ожидая, чем закончится этот спор. Я чувствовала себя загнанной в угол. Я – дичь, окружённая охотниками. Ярослав покраснел, и я боялась, что он не сдержится и наговорит князю лишнего и тогда не сносить мне головы. Неужели он не понимает, что его отцу плевать на мою судьбу?

– Отец, я сам видел! – воскликнул он. Голос его сорвался, выдавая его волнение. – Я был там, я сражался бок о бок с Зорей! Она проявила храбрость и отвагу, достойную воина! Она рисковала своей жизнью ради спасения других!

– Слова твои ничего не значат, сын мой, – отрезал князь, словно рубил топором. В его голосе не было ни капли сочувствия или понимания. – Нужны доказательства. Покажи мне их, и я поверю. А пока… уведите эту девицу. Незачем ей осквернять своими лохмотьями мои хоромы.

Сердце моё сжалось от обиды и отчаяния. Неужели всё напрасно? Неужели он действительно выгонит меня, как грязную собаку? Я готова была расплакаться, но сдержала слёзы. Я не позволю ему увидеть мою слабость.

В этот момент вперёд выступил один из дружинников Ярослава, высокий и широкоплечий воин по имени Лютобор. Он был словно дуб, выросший посреди поля, – крепкий, надёжный и непоколебимый. Надеюсь, он сможет убедить князя.

– Князь Святослав, позволь мне молвить слово, – сказал Лютобор, склонив голову в знак почтения. Голос его звучал спокойно и уверенно, словно шум дубравы. Взгляд его серых глаз был прямым и честным, не отводящим в сторону. – Я и мои товарищи были свидетелями подвига Зори. Мы видели, как она сражалась с волколаком, как рисковала жизнью ради спасения людей Вересково. Она достойна награды, и мы готовы подтвердить это своей кровью.

В его словах звучала такая сила, что даже у меня дрогнуло сердце. Неужели они действительно готовы рисковать ради меня? Ведь если кто прознает, что Лютобор солгал князю, так его вместе со мной на пику отправят. Но почему он сделал это? Зачем Ярослав и его дружина заступаются? Зачем он снова добавляет мне чувство стыда за то, что защищает мою шкуру?

За Лютобором выступили и другие дружинники, один за другим подтверждая слова Ярослава и восхваляя храбрость мою. Голоса их звучали уверенно и громко, словно раскаты грома. Они рассказывали о том, как я сражалась с волколаком, как не щадила себя, как защищала других. Слушая их, я не могла поверить, что всё это происходило со мной. Словно я смотрела на себя со стороны, видела себя героем, которым никогда не была.

“Герой? Разве меня им можно назвать? Я убила их. Горчак, Милана, Милица… Три души, которые я не смогла спасти от смерти.

Но мне всё равно на них… Ведь так?”

Князь Святослав слушал их молча, нахмурив брови. Лицо его было непроницаемым, словно каменная маска. Я не могла понять, что он думает, что чувствует. Но я видела, что ему не нравится то, что происходит. Он явно не ожидал такого единодушия от дружины своего среднего сына.

Ярослав, видя колебания отца, сделал ещё один шаг вперёд. В глазах его горел огонь решимости. Он смотрел на отца прямо и открыто, не боясь его гнева.

– Отец, – сказал он твёрдым голосом. В нем звучала любовь и уважение, но в то же время – непоколебимая уверенность в своей правоте. – Ты знаешь меня. Стал бы я врать тебе? Стал бы я рисковать своей честью ради лжи? Если бы я хотел соврать, то сказал бы, что это я убил волколака, дабы заработать твою княжескую благодарность. Но Зоря – истинная героиня. И я клянусь своей честью, что мы говорим правду. Если тебе нужны доказательства, я привезу тебе то, что осталось от волколака. Пусть даже мне придётся выкопать его кости из земли. Но сейчас прошу тебя, поверь на слово. И награди Зорю за её подвиг. Она заслужила это.

“О чём же таком ты хочешь меня попросить, Ярослав, что так нещадно стремишься помочь? Какова будет стоимость этой твоей доброты?”

Князь Святослав слушал Ярослава с каменным лицом, ни единая мышца не дрогнула. Но когда тот закончил, Святослав вдруг разразился громким, раскатистым смехом. Смех этот был неприятным, каким-то звериным, и эхом отдавался от высоких стен тронного зала, словно насмешка демонов. Мне показалось, что от этого смеха даже погасли факелы, висящие на стенах.

– Ах, Ярослав, Ярослав! – сквозь смех проговорил князь, утирая слезу с глаз. Лицо его исказилось в гримасе злорадства, и в этот момент он казался мне чудовищем, а не отцом. – Ты всегда был слишком мягким, слишком доверчивым. Я знал, что ты больше тянешься к книгам, чем к мечу, в отличии от остальных братьев. Но чтобы настолько… Я не думал, что мой сын может быть таким беспомощным, таким жалким.

Закончив смеяться, Святослав обвел взглядом зал, словно ища поддержки у придворных. Многие из них, как по команде, тоже захихикали, стараясь угодить князю, как псы, лижущие руку хозяина. Кто-то даже позволил себе открыто смеяться над Ярославом, не боясь его гнева. Ярослав побледнел от унижения, его лицо стало белым, как полотно, а руки тряслись.

“Как он может так говорить о собственном сыне?”

– Да ты просто уступил волколака этой девке! – продолжал Святослав, указывая на меня пальцем, словно на грязное животное. – Позволил ей забрать твою славу, твою победу! Ты даже не смог добить раненого зверя! И теперь ты хочешь, чтобы я во всеуслышание провозгласил, что она – героиня? Ты выставляешь меня на посмешище перед всем княжеством!

Он снова усмехнулся, и этот раз усмешка была ещё более ядовитой, чем прежде. В его глазах горел огонь ненависти и презрения.

– Ваша светлость, – робко проговорил худой боярин в синем кафтане, – в Черногорье нашли целое село... ледяное. Люди как статуи стоят, а на шеях – следы зубов. И не волколачьих. Упыриных.

– Не сейчас, Распутин! Знаешь что, Ярослав? – проговорил Святослав, приближаясь к сыну и глядя ему прямо в глаза. – Если эта девица так храбра и сильна, если она действительно смогла победить то, что не смог одолеть ты… Может быть, мне стоит усыновить её вместо тебя? Что скажешь? Может, она станет моей наследницей, княгиней Волынской? Она хотя бы не опозорит меня своей слабостью. Ведь ты, как я вижу, больше годишься для того, чтобы плести кружева, да нянчить детей, а не править княжеством. Тебе бы в женский монастырь, а не на трон.

Он схватил Ярослава за подбородок и сжал его так сильно, что лицо сына побелело.

– Ты – моё самое большое разочарование, Ярослав, – прошипел князь ему в лицо. – Ты – позор моего рода. И если бы не твоя мать, я бы давно от тебя избавился.

Отпустив Ярослава, Святослав отошёл от него и сел обратно на трон, словно ничего не произошло.

– Что скажете, сыновья? Может быть, стоит постричь его в монахи?

В зале наступила напряженная тишина. Все ждали, что скажут братья Ярослава. Первым нарушил молчание Всеволод, старший из них. Он усмехнулся, глядя на Ярослава, но в его глазах не было злобы, скорее – снисхождение:

– Отец, не стоит так горячиться, – сказал Всеволод, обращаясь к Святославу. – Ярослав, конечно, оплошал, позволив какой-то девке отнять у него победу. Но он всё же наш брат. И позорить его перед всем княжеством – не дело.

Святозар, младший из братьев, поддержал Всеволода. Он тоже усмехнулся, глядя на Ярослава:

– Да ладно тебе, отец, – сказал Святозар. – Ну, уступил Ярослав волколака девке. С кем не бывает? Зато теперь у нас есть героиня из народа. Может, это даже к лучшему. Народ нас больше любить будет.

Ярослав не дрогнул, но в глазах – будто собака, которую пнул хозяин.

Князь же нахмурился, слушая сыновей. Он явно не ожидал, что они вступятся за Ярослава. Он хотел увидеть их радость в том, что на княжеский престол средний сын даже не думал претендовать, а вместо этого увидел лишь братскую снисходительность.

– Вы что, сговорились? – спросил князь Святослав, глядя на сыновей с подозрением. – Почему вы защищаете этого слабака?

Всеволод и Святозар переглянулись, обменявшись быстрыми взглядами. В их глазах мелькнула искра заговора.

– Отец, мы просто хотим, чтобы всё было по справедливости, – сказал Всеволод, глядя Святославу прямо в глаза. – Ярослав провинился, но он заслуживает шанс искупить свою вину. Дай ему шанс доказать, что он достоин быть твоим сыном.

– Да, отец, – поддержал Святозар. – Пусть Ярослав отправится в поход, завоюет новые земли или же отвоюет у чернобоговых упырей земли наши. Тогда мы посмотрим, чего он стоит.

– Я слыхал, неделю назад гонец из Белозерска привёз вести, – вдруг сказал Всеволод, играя ножом, который отобрал у младшего брата. – Озеро там за ночь в лёд встало. Со всей рыбой. А на льду – следы босых ног.

Зал затих. Даже Святослав перестал ходить. Я видела, как дрогнула его рука – впервые за всё время.

Князь Святослав ходил из угла в угол по тронному залу, словно зверь в клетке, хмуря брови так, что между ними залегла глубокая морщина. Его лицо было мрачным и осунувшимся, словно туча перед грозой, нависшая над всем княжеством. Я видела, как напряжены его плечи, как сжаты кулаки. Страх и бессилие – вот что я читала в его глазах, несмотря на всю его властность и силу.

– Упыри! Проклятые упыри! – выкрикнул он, ударив кулаком по массивному дубовому столу так, что подпрыгнули кубки с вином, расплескав рубильную жидкость на дорогую скатерть. Золотые браслеты на его запястьях звякнули, словно змеи, предупреждая об опасности. В зале пронёсся шёпот. Кто-то перекрестился, другие бледнели. – Сколько ещё людей они должны убить, прежде чем мы найдём способ от них избавиться?

Я знала, о чём они не решались говорить вслух. То, что творилось в Вересково – лишь искра в пожаре, охватившем княжество. В лесу и я видела озёра, что замерзали за ночь в разгар лета. Слышала, как земля стонала под когтями того, что не должно было вылезать из Нави. И самое страшное – это началось в ту зиму, когда я родилась. Такой переход к упырям, к тем, за кем я охотилась могли сыграть мне на руку.

Придворные молчали, словно воды в рот набрали, боясь сказать хоть слово. Нападения упырей из тумана стали настоящим бедствием для Волынского княжества. Эти твари, посланные самим Чернобогом, словно чёрные тени, нападали на деревни, высасывая жизнь из людей и унося их души в ледяное царство тьмы. Никто не знал, как с ними бороться, никакое оружие не брало их, никакие молитвы не помогали. Ни-че-го.

Я решила выйти вперед. Сердце колотилось: если промолчу – сожгут. Они ведь уже считают меня обманщицей. Но если подам голос, если совру – может, дадут шанс избежать костра…

– Князь Святослав, – сказала я, склонив голову в знак почтения. Голос мой дрожал, но я старалась говорить уверенно. – Я знаю этих тварей.

Все взгляды, словно стрелы, обратились ко мне. Я чувствовала на себе десятки пар глаз – любопытных, презрительных, недоверчивых. Святослав остановился, как вкопанный, и посмотрел на меня с удивлением, смешанным с подозрением.

– Ты? – спросил он, прищурив глаза. – Откуда тебе знать об упырях? Ты же простая крестьянка, что ты можешь знать о таких тварях?

– Я слежу за ними с момента их появления, – ответила я, стараясь смотреть ему прямо в глаза. – Я видела, как они убивают, как они забирают души. Я знаю их слабости, знаю, как им можно противостоять.

“Ничего я на самом деле и не знаю… Только лишь то, что явились с моим рождением и что завидев меня, они скрываются в тени леса… Но знать князю и его сыновьям об этом не обязательно…”

Князь Святослав слушал меня, нахмурив брови, и его взгляд был словно лезвие, пронзающее насквозь. Когда я закончила говорить, он молчал несколько мгновений, словно обдумывая каждое сказанное слово.

– Странная ты… С виду обычная оборванка, а вещи говоришь такие… – наконец произнес Святослав Волынский, и в его голосе звучало сомнение. – Что-то я не наблюдаю в тебе крестьянской простоты. Серп с собой носишь, но я не вижу, чтобы кожа твоя была поражена ожогами от работы на полях. Ты же бледна, как поганка. И руки не покрыты мозолями от стирки белья. Сколько вёсен то тебе?

– Двадцать четыре от роду, князь.

– Во-о-от! А муж-то у тебя есть? А детвора где твоя, а? Не выглядишь ты уставшей от родов, от воспитанной наследников своих.

– Нет никого, князь великий. Одна я.

– О чём и говорю. Ты явно не крестьянка. Вся в шрамах, синяках, будто в битвы какой сбежала. И глаза черные, а взгляд дикий, словно напасть готова. Кто же ты такая, Зоряна?

Он встал с трона и медленно подошёл ко мне, внимательно рассматривая лицо.

– Откуда у тебя эти знания об упырях? Зачем следила за ними, какую цель носила? – спросил он, понизив голос до шёпота. – Или быть может, ты являешься причиной их появления? Поклоняешься Чернобогу, а?

Я вздрогнула от его слов.

“Теперь он видит во мне ещё и угрозу… Нет, уйти с миром он мне точно не даст… Либо запрет тут, словно в клетку, либо убьёт…”

– Я не союзница упырей, князь, – ответила она, стараясь говорить уверенно. – Я так же как и вы поклоняюсь Перуну и Велесу, чту Мокашь мать и Джальдбога. Просто я хочу помочь вам избавиться от этих тварей.

Святослав усмехнулся, и усмешка эта была холодной и злой.

– Ты лжёшь, – сказал он. – Я чувствую это. Он наклонился ко мне, и я увидела в его глазах не только злость – страх. Князь боялся. Боялся упырей, боялся измены… Боялся меня.

Он повернулся к своим советникам.

– Узнайте всё об этой девке, – приказал он. – Кто её родители, где она родилась, чем занималась до того, как убила волколака. Я хочу знать о ней всё. И если окажется, что она мне лгала… Она дорого за это заплатит.

Затем он снова повернулся ко мне е, и в его глазах горел недобрый огонь, от которого мои внутренности сжались. Я прокляла себя за те, что решила поделиться тем, что знала о тварях.

– Ты останешься здесь, в хоромах, – сказал он. – Но не думай, что ты в безопасности. Я буду следить за каждым твоим шагом. И если я хоть на секунду заподозрю тебя в предательстве… Я не пощажу ни тебя, ни тех, кто тебе дорог.

“Ках же мне повезло, что таких людей у меня нет.”

Когда меня вели в отведённую светлицу, через стрельчатое окно я увидела странную звезду – кровавую, с хвостом, как у плети.

Я вдруг поняла: князь боится не меня. Он боится, что я – часть того, что идёт. Часть зимы, что не кончается. Часть ночи, что глотает княжество по кусочку.

--------------------

У славян ворон имел сложную и противоречивую символику, выступая и как предвестник смерти, несчастья, и как символ мудрости, магии и связи с потусторонним миром. В некоторых случаях он считался вестником богов, хранителем тайн мироздания, помощником в магических ритуалах и даже духовным наставником.

Глава 9. Трикверт*

Что посеяно в детстве, то прорастет в будущем, словно сорняк, задушивший ростки добра. Как по осени приходит пора жатвы, когда поле обнажается под серпом жнеца, так и время расплаты неминуемо настигнет тех, кто сеял семена обид. Неважно, сколь долго зерно лежало в земле, его час пробьет, и колос взойдет – горький и отравленный. И когда ветер перемен принесет зловонный запах гниения, ничто не спасет от заслуженного возмездия. Жатва близка.

“Гостевые покои…” – слова князя еще звенели в ушах, словно воронье карканье, когда стражники грубо втолкнули меня внутрь. Я, конечно, не ждала княжеских палат, расшитых золотом, но увиденное все равно кольнуло сердце.

– Да уж… Вот тебе и награда за волколака.

В воздухе стоял запах сырости. Четыре голые стены из серого камня, заплесневелая соломенная подстилка в углу, да узкое оконце, словно глаз злобного духа, забранное кованой решеткой. Сырость и холод, казалось, уже пропитали самые кости.

Но… кто я такая, чтобы жаловаться? Сам Перун хранил меня в лесу от лютого зверя и лихого человека, а тут – крыша над головой. Мягче, чем земля под сосновой хвоей, теплее, чем мой залатанный плащ. Да, это волчья яма, но даже в ней можно было найти трещину, чтобы выползти на волю.

– Князь велел беречь тебя, ведьмушка! – Злобно пророкотал стражник, прикрывая дверь. – Говорит, пригодишься, когда упыри да нечисть всякая совсем озвереет.

После этих слов он с лязгом захлопнул дверь, и тяжелый засов, словно приговор, отрезал меня от остального мира. Я осталась одна. Вздохнув, окинула взглядом свое новое пристанище. Ни расшитых гобеленов, ни начищенных до блеска зеркал – только камень, да солома. Но и за это стоило вознести благодарность Мокоши-матушке. Хоть какое-то подобие дома.

– Ну, хотя бы я знаю, что обо мне думают. Не обманули тем, что усадили в золотую, а всё же клетку.

Подойдя к подстилке, осторожно коснулась рукой соломы. Жестко, колюче, но не так, как в заброшенной избе. Я села, чувствуя, как усталость, словно тяжелый камень, тянет вниз. Охота, замерзший лес, Тамир и рынок, кровавая схватка с волколаком, бойня допрос у князя – всё это высосало все силы до последней капли. Из маленькой щели на меня лился свет луны. Я украдкой трогала живот – плоский и мёртвый, как высохшее русло. Отрадно было знать, что болей не будет, ни в эту ночь, ни в какую либо ещё. Какое дитя могло родиться от того, через что прошло это тело? Разве что тень – бледная, как зимняя луна.

Я вспомнила, когда это случилось. На тринадцатую зиму отроду. Разбойники меня тогда не щадили. К третьей луне после долгой ночи у меня перестали идти краски. Сперва обрадовалась – не придется больше стирать окровавленные тряпки у реки под смешки банды. Потом поняла: мое тело, как затравленный зверь, само отказалось от того, чего не желала я.

– Уродка ты теперь, – цедила старуха-знахарка, которую бандиты взяли в плен, но в её глазах читалось... облегчение?

Беримир об этом узнал последним. Стыдно же было о таком говорить. А когда я призналась, боясь его реакции, он лишь резко выдохнул дым из трубки:

– И слава Макоши. Дитя, зачатое в ненависти, рождает только монстров. Впервые за долгое время он обнял меня как отец, а не как хозяин.

Думая обо всём этом, глаза мои сами собой начали закрываться.

– Слабачка! – прошипела я себе под нос. – Нельзя спать… Нельз…

Но я утонула в соломе, которая оказалась намного мягче, чем на первый взгляд. Глаза сами собой закрылись и меня утянуло в сон. В самый ужасный кошмар, преследовавший из года в год.

Я горько плакала, не веря, что это происходит наяву, а не насланный Чернобогом морок. Сердце сжималось ледяным кулаком от досады и боли, а по щекам, обжигая, текли горячие слезы. Хотелось закричать, выть по-волчьи, но из горла вырывались только всхлипы, перемешанные с нервной икотой.

“Почему они меня изгоняют? Что я им сделала? За что Перун обрушил на меня свой гнев? Разве я мало молилась? Разве я сделала что-то плохое?”

В руках я судорожно сжимала тряпичную куклу – свою единственную подругу, сшитую из лоскутов старой рубахи. Простой человечек, у которого один глаз давно оторвался вместе с рукой, пропавшей во время игр с озорным домовым. Мать, давно видевшая в мне лишь угрозу, хотела отобрать куклу, чтобы игрушка досталась её “чистому” дитя, жившее пока под сердцем.

– Но это моя кукла, а не её!

Тогда-то матушка и изуродовала её, вырвав глаз и руку, швырнув в грязь со злобным шепотом:

– Раз так, то пусть она будет такая же отвратительная, как и ты, отродье нечистое!

– Мамочка, что же ты такое говоришь? Как ты можешь называть меня отвратительной? За что, мама? За что ты так со мной? – Вопросы, на которые никогда не будет ответов, сыпались из меня, словно горох из прохудившегося мешка. Я и до этого часто плакала и кричала от обиды, за что получала лишь презрительные взгляды и плевки, словно в паршивую овцу. Но в этот раз матушка решила показать всю свою злобу. Она ударила меня по щеке, отчего я рухнула на землю, как подрубленное дерево.

В ушах у меня звенело, а в глазах поплыли багровые круги. Меня начало тошнить. Казалось, вот-вот голова расколется на части от удара, горячих слёз и позывов рвоты. Но сквозь эту мутную пелену я услышала слова, пропитанные черной ненавистью:

– Не смей называть меня матерью, чернобожье ты отродье! Осквернительница Перуна! Не носила я тебя под сердцем никогда, не мучилась в потугах во время родов! Да-да! Да будет проклят день, когда тебя нашли в этом зимнем лесу! А ведь староста и бабки кликали тебя божьим даром, ха! Но я знала… Я всегда знала, что ты проказа ходячая…

“За что ты так со мной, мамочка? Что я тебе сделала? Почему ты меня не любишь? Ведь я… я же люблю тебя, несмотря ни на что!” – отчаянно вопила моя душа, но лишь тишина отвечала ей.

Вокруг полыхали погребальные костры, освещая багровым светом искаженные лица жителей Ладожки. Члены общины, одержимые духом фанатизма, сжигали на них жертву Перуну, и ледяной ужас сковал мое сердце. Что, если и меня бросят в этот адский огонь?

Жар костров обжигал лицо, опалял брови, заставляя слезы почти мгновенно высыхать на щеках. Но я продолжала плакать, захлебываясь рыданиями, прижимая к себе несчастную куклу, словно она могла меня защитить.

В отчаянии я бросалась к тем, с кем росла, с кем делила хлеб и горе, тянула к ним руки, умоляя о пощаде. Но они лишь тыкали в меня факелами с обжигающим пламенем, крича проклятия. Было нестерпимо больно, когда огонь лизал кожу, оставляя на память ожоги, но я, словно безумная, продолжала искать помощи у этих чужих мне людей.

А потом меня, словно мешок с отбросами, вытолкнули в центр нашей деревни, окружив плотным кольцом. Коленки тряслись от леденящего страха. Страха перед неизвестностью, перед той участью, что мне уготовили эти озверевшие люди. Мне было жутко от непонимания. Что будет дальше? Что со мной станет? Почему они так ненавидят меня? За что?

А слезы тем временем продолжали течь и высыхать. Течь и высыхать, словно проклятая река, не находящая себе покоя.

Одержимые смотрели на меня с разными эмоциями: кто-то с омерзением, будто я – кусок пропавшей дичи, разлагающийся на солнцепеке, другие, обуянные первобытным страхом, шептали молитвы Перуну, крестясь корявыми пальцами, сложенными в знак Трезубца. Третьи же, с дикой, животной ненавистью, плевались в мою сторону и осыпали проклятиями, желая мне вечных мук в Том месте. В какой-то момент все голоса стихли, словно по взмаху чьей-то невидимой руки. Наступила мертвая тишина, и был слышен только мой безутешный плач, смешанный с надрывной икотой.

– Зоряна… – Слово сорвалось с губ Любомира надтреснутым карканьем, словно он долго сдерживал его в себе. – Дитя, рожденное в морозную пургу… Или вернее сказать, найденное?

Торжественный тон его голоса звучал фальшиво, надломлено, словно у замерзшей реки, тронутой весенним теплом. Новый староста Ладожки, Любомир, совсем недавно надел на свою молодую голову тяжелую шапку власти, сшитую из волчьей шкуры и украшенную медвежьими когтями. Он еще не привык к этой ответственности, да и люди, помнившие его юным пастушком, относились к нему с настороженностью, украдкой поглядывая из-под лохматых бровей. А зря. Под маской юнца скрывалась душа, жесткая, как зимняя стужа, и волей твердая, как гранитный валун. Его глаза, обычно лучистые и полные юношеского задора, теперь горели холодным, немигающим огнем, словно два уголька, выпавших из печи. Я всегда старалась избегать встречи с этим взглядом, ощущая, как под его пристальным вниманием её тело пробирает озноб, словно он видел меня насквозь, до самого дна души.

– Перун-Громовержец гневается на нас! – продолжил Любомир, и его голос эхом разнесся по заснеженной площади, затерявшись между покосившимися избами, покрытыми толстым слоем снега. – Он шлет на нас мор и неурожай, а виной всему – ты!

– Всё так, всё так! – Кто-то вторил его словам.

– Эта девчонка виновна!

– Оставили бы младенца в лесу, как и хотели! А теперь вот, расплачиваемся за то, что приютили чернобогово дитя!

Люди, сгрудившиеся на площади, словно стадо испуганных овец, держали в руках длинные палки, выструганные из сучковатого орешника. Эти посохи, обычно служившие им опорой в долгих переходах по лесу, теперь зловеще покачивались в их руках, словно змеи, готовящиеся к броску. Опустив головы, они повторяли слова старосты глухим, нестройным хором, словно отпевали покойника. Некогда сплоченная община, жившая по законам предков и вместе встречавшая беды и радости, теперь была разделена страхом и подозрением. Каждый боялся за свою жизнь, за урожай, за будущее, которое казалось все более туманным и зловещим.

– Слышали?! – выкрикнул Любомир, и его голос, усиленный эхом, пронзил морозный воздух, словно удар молнии. – Разве имя той, кто приносит лишь мор и ненастья, может быть Зоряной? Нет! Морана – вот твоё истинное имя! Ты должна покинуть наш клан во имя Великого Перуна, чтобы очистить Ладожку от своей черни!

С каждой секундой имя, данное мне при рождении, звучало все реже, словно его боялись произносить вслух, и все чаще заменялось зловещим прозвищем – Морана, намекавшим на мою связь с бедствиями, которые, казалось, неотступно преследовали их земли. С каждым произнесенным словом это звание, казалось, обрастало темной силой, готовым поглотить невинную девочку целиком.

– Но… Дядя Любомир… – Голос мой дрожал, словно тонкий лед на весеннем солнце. – Я же… Я не проклятая!

Слёзы, словно градины, покатились по моим щекам, обжигая холодом разгоряченную кожу. Мне стало безумно страшно. Холодный ужас, как морозный ветер, пронизывал тело, сковывая движения и парализуя волю. Покинуть? Покинуть общину, свой дом, свою семью? Но куда я пойду? Лес, темный и страшный, полный диких зверей и злых духов… Но я же всего лишь дитя… Неужели никто не вспомнит о том, как я помогала собирать ягоды, как лечила скот, как пела песни на праздниках?

– Ты должна уйти сейчас же, Морана! – Голос Любомира не дрогнул, оставаясь серьезным и беспрекословным, словно высеченным из камня. Сквозь пелену слез я пыталась разглядеть хоть что-то в его взгляде, понять, что движет этим когда-то добрым и отзывчивым человеком. Но не смогла. И за его спиной, словно отголоски его слов, я услышала голоса других:

– Уходи, Морана!

– Во имя огня, изыди, ведьма!

– Перун придет по твою душу, окаянная!

Стуки палок о землю, казалось, ускорялись с каждой секундой, напоминая безумный галоп диких коней, несущихся сквозь ночную тьму. Тук-тук-тук… Тук-тук-тук… Тук-тук-тук…

Этот ритм, когда-то успокаивающий, теперь звучал, словно похоронный марш, отбивающий последние секунды её жизни в общине.

Они выгнали меня из родного дома, как паршивую овцу из стада, заставив, будто затравленного зверька, прятаться в колючих объятиях леса. Словно дикое животное. Несколько раз, забывая об осторожности, движимая тоской и надеждой, я пыталась пробраться обратно, сквозь колючие кусты и густые заросли, к знакомым огням Ладожки. Но жители, как злобные духи, выслеживали меня, загоняя обратно в чащу, в непроглядную тьму, размахивая горящими факелами, клеймя огнем нечистую силу. Каждый раз, чувствуя жар пламени на своей коже, я плакала от боли и отчаяния, но, собрав остатки воли в кулак, вновь и вновь возвращалась к деревне, надеясь на чудо.

– Они не могут меня выгнать! – шептала я про себя, как молитву, – Просто не могут! Это же мой дом! Где моя мамамочка? Неужели она допустит это? Прошу, матушка Мокошь, ты же не могла сплести мою судьбу вот так… Я же ничего не сделала…

Но жители Ладожки, словно каменные истуканы, всю ночь, до самого рассвета, бдительно сторожили выход из леса, держа в руках очистительный огонь Перуна, не позволяя мне вернуться домой, к теплу очага, к материнским объятиям.

Измученная и обессиленная от слез, страха и голода, я уснула прямо в лесу, свернувшись калачиком под широким, раскидистым дубом, словно пытаясь найти защиту в его могучих корнях. Холодная земля отдавала сыростью, пронизывая тело до костей, но она не чувствовала этого, убаюканная надеждой.

– Они просто хотели меня наказать, – твердила я себе, – За то, что я непослушная, за то, что не такая, как все. Утром я вернусь, попрошу прощения, и всё будет хорошо. Мама простит меня, обнимет, и мы снова будем вместе. Я буду ещё лучше вести себя, буду ещё больше работать…

Но когда я проснулась, разбуженная нежным прикосновением солнечных лучей, и, на дрожащих ногах, вновь пошла в деревню, то меня встретила лишь зловещая тишина. Ладожка опустела, словно вымерла, в ней не осталось ни единой живой души. Лишь ветер, словно призрак, гулял по улицам, разнося пепел и золу. Единственным напоминанием о том, что здесь когда-то жили люди, были тлеющие угли от костров, да черные, обугленные бревна, торчащие из-под снега. С замирающим сердцем я заходила в каждый дом, обшаривая темные углы, в надежде найти хоть кого-нибудь, хоть какой-то знак жизни. Кричала, срывая голос, звала маму, Любомира, соседей, друзей…

– Мама! Где ты? – Слёзы текли по щекам, но я не хотела верить в происходящее. – Что случилось? Прости меня, мама! – Я искала в каждом доме хоть кого-нибудь, кто мог остаться, чтобы приглядеть за мной. Я не верила, что меня могли оставить вот так. – Я обещаю, что больше не буду капризничать, только ответь! Мама!

Но в ответ мне лишь отвечало леденящее душу эхо, разносящее её отчаянные крики по опустевшей деревне, словно насмехаясь надо Зорькой.

И тогда, осознав всю ужасающую правду, я упала на колени посреди заснеженной площади, и горькие слезы, словно ледяные иглы, вонзились в сердце, не верящее в происходящее.

– Эй, смотрите, дитё плачет! – захохотал рыжий. Его пальцы впились в мои волосы, как когти. – Малышка, попляшешь для нас? Я укусила его за руку. Я почувствовала вкус крови во рту и услышала его гневный рык. Тогда он ударил меня – резкая вспышка боли, звон в ушах – и мир почернел.

Когда я очнулась после удара, Рыжий тащил меня за руку в их лагерь. Голова раскалывалась, в глазах все плыло. Я чувствовала, как по лицу течет кровь. Что они собираются со мной сделать? Эта мысль пульсировала в голове. Его лицо было красным и потным, усеянным веснушками. Глаза маленькие и злые, как у крысы.

– Будешь наша мышка, – смеялся он, – днём будешь сыр воровать, а ночью… – Его толстые пальцы сжали моё запястье так, что кости затрещали. Острая боль пронзила руку, я чуть не закричала. Я ещё не понимала, что значит этот взгляд, но тело сжалось в комок само. Холодный пот выступил на лбу, дыхание участилось. Я была слишком слаба, чтобы сопротивляться. Слишком напугана, чтобы кричать.

К полудню я следующего дня я уже пролезала в окно купеческого дома – маленькая, тихая, невидимая. Они так радовались, что нашли меня. Ведь невинному ребенку всегда верили. Руки сами находили кошельки, серьги, ножи.

– Молодец, мышонок! – хлопал меня по спине Беримир. Его похвала грела больше, чем суп, который давали после удачной кражи.

Но с закатом смех в лагере становился громче, а руки – грубее. И сколько бы я не кричала, не противилась... Со временем научилась прятаться: за бочками, под телегой, в яме с картошкой. Но находили всегда. Беримир отворачивался, зато утром подкидывал лишний кусок хлеба. Это называлось жалеть. Жалеть за то, что хоть он и взял меня под опеку, но не смел запрещать им меня касаться, не смел что-то сделать, чтобы защитить. Ведь среди разбойников главный был не тот, кто старше и мудрее, а тот, в чьих руках острее нож.

Днем я собирала осколки – от кувшина, от зеркала, от чьей-то разбитой жизни. Прятала под солому. А ночью, когда рыжий тянул меня за ногу, задирая сарафан, один осколок всегда был между пальцами. Они думали, что я плачу от страха, от боли. А я плакала, что снова резанула недостаточно глубоко.

------------

* Трикветр, также известный как триксель, имеет различные значения у славян, часто трактуясь как символ триединства, единства духовного и материального миров, а также как оберег. Он символизирует связь между земным, загробным и божественным мирами, а также может ассоциироваться с живой и мертвой водой, что делает его мощным оберегом от невзгод.

Глава 10. Медведь*

Ненависть – это яд, который ты пьешь, надеясь, что он убьет твоих врагов. Капля за каплей она проникает в твою душу, отравляя мысли и чувства. Сначала ты чувствуешь прилив сил, жажду возмездия, уверенность в своей правоте. Но со временем яд начинает разъедать тебя изнутри, лишая радости, покоя и надежды. Ты становишься одержим местью, готов пожертвовать всем ради достижения своей цели. Но в конце концов, ты понимаешь, что отравил не врагов, а самого себя. И единственный, кто страдает от твоей ненависти – это ты сам. Ведь ненависть – это яд, который ты пьешь, надеясь, что он убьет твоих врагов.

Пробуждение наступило внезапно, словно ледяной водой окатили. Я вскочила с жесткой соломенной подстилки, задыхаясь и пытаясь ухватить ускользающие обрывки сна. В памяти ещё стояли обугленные бревна родной Ладожки, злобные лица односельчан, жар пламени на коже… И горькое, всепоглощающее отчаяние.

– Это был всего лишь сон. Всё это осталось далеко в прошлом… – попыталась убедить себя, но озноб, пробиравший до костей, говорил об обратном.

Я огляделась, осматривая мрачные покои. Но даже в этой каменной темнице меня посетило желание смыть с себя остатки кошмара. Не грязь и пыль – их-то я уже перенесла немало, – а саму память о произошедшем. О Верескове с его волколаком и тремя несчастными. О Ладожке с её безумными людьми, изгнавшими меня ещё ребенком. О встрече с князем, которая прошла не так гладко, как хотелось Ярославу.

“Ярослав… Кажется, он явно не в любимчиках у отца… Интересно, что между ними такого случилось? Откуда такая неприкрытая ненависть? А братья? Они то за что невзлюбили Ярослава?”

От этих мыслей меня передёрнуло. Вспомнились жаркие дни в лесу, когда пот ручьями лился по лицу, а тело дышало свободой. Я никогда не знала, что такое настоящая баня, с её душистым паром и горячими камнями. Лишь речная прохлада да костёр, согревающий воду для умывания… Но даже эти простые радости казались сейчас несбыточной мечтой. Хотелось тепла, хотелось пропотеть как следует, выгнать из тела и души всю скверну, которую, казалось, впитала эта каменная клетка. Мысль о бане прозвучала неожиданно и почти безумно. Где я здесь возьму её? Да и позволят ли мне покинуть эту каменную клетку?

Я поднялась с подстилки, чувствуя, как колючая солома впивается в кожу. “Что ж, попытка – не пытка”, – подумала я, направляясь к двери.

– Эй! Есть тут кто живой? Я хочу в баню!

Дверь почти сразу же отворилась, отчего я едва не подпрыгнула от неожиданности. На пороге возникла молоденькая служанка, совсем еще девчонка. На ней был грубый сарафан из домотканого полотна, а ярко-рыжие волосы собраны в две небрежные косы, из которых то и дело выбивались непослушные пряди. Девушка робко потупила взгляд, словно боялась взглянуть прямо в глаза, и переспросила тихим голосом:

– Барыня хотела в баню после дороги? Сейчас… Я проведу вас.

“Барыня…” – промелькнуло у меня в голове. Какое странное слово. С трудом верилось, что это обращение относится ко мне. Я привыкла к другому – ведьма, изгой, лесная девка. Но барыня?

Служанка, всё еще избегая моего взгляда, повела меня по длинным коридорам, мимо голых каменных стен и тяжелых дубовых дверей, украшенных замысловатой резьбой. Запах дыма, распаренного дерева и душистых трав становился всё сильнее, и я чувствовала, как надежда на тепло и очищение согревает меня изнутри. Предвкушение испытать на себе горячий пар и возможности смыть с себя не только дорожную пыль, но и гнетущие воспоминания, росло с каждым шагом.

Наконец, мы остановились перед небольшой деревянной дверью, от которой веяло обжигающим жаром. Служанка поклонилась, почтительно склонив голову, и прошептала, словно боясь нарушить тишину:

– Здесь.

Я кивнула, стараясь скрыть волнение, и толкнула дверь. Та поддалась легко, пропуская внутрь густое облако пара.

Внутри было жарко и влажно, словно в утробе земли. Полумрак, казалось, сгущался от клубящегося пара, а в самом сердце этого тумана мерцал багровый свет от раскаленных камней в печи. В первое мгновение я ничего не увидела, лишь почувствовала, как горячий воздух обжигает лицо и заставляет кожу покалывать. Но затем зрение постепенно адаптировалось к полумраку, и я заметила в углу мужскую фигуру.

Ярослав.

“Ну конечно… Кто же ещё мог тут оказаться… Спасибо что не князь… А то ещё одной встречи с ним я бы не пережила…”

Он сидел на лавке, облаченный лишь в набедренную повязку из грубой ткани, и о чём-то задумчиво смотрел в огонь, словно пытаясь разгадать в его пламени какую-то тайну, ведомую лишь ему одному. Несмотря на то, что князь Святослав говорил о Ярославе, как о “книжном черве”, княжич имел мускулистое тело, покрытое сейчас капельками пота. Увидев меня, он слегка вздрогнул, словно очнулся от глубокой задумчивости, но нисколько не смутился, а лишь приподнял бровь в легком удивлении.

– А, не ведьма, это ты. – Спокойно произнес он, словно наша встреча в бане была самым обыденным делом. – Ну, заходи. Места хватит.

Служанка, увидев Ярослава, зарделась, как маков цвет, и опустила взгляд в пол. Щеки её горели, а руки нервно теребили край сарафана, словно пытаясь вырвать из него нити.

– Простите, барыня, – пробормотала она, запинаясь. – Я… Я не знала, что… Может быть, вам лучше прийти в другое время? Чтобы не тревожить княжича. Я… узнаю, когда будет свободно.

Я удивленно вскинула брови. Чего это она так переполошилась? Неужели здесь, в княжеских хоромах, мужчины и женщины принимают бани отдельно? Ведь когда я наблюдала за простыми крестьянами, там ходили в бани всем семейством и не одним. Впрочем, что я знала о княжеской жизни? Все мои познания о банях ограничивались лишь наблюдениями за простыми работягами.

Я перевела взгляд на Ярослава. Он, казалось, совершенно не замечал смущения служанки. Лишь лениво улыбнулся, приподняв уголок губ.

– Не стоит, Алена, – спокойно произнес он, не отрывая взгляда от огня. – Барыня, как я вижу, устала с дороги. А баня – лучшее средство от усталости. Разве я не прав? Тем более, раз уж барыня Зоря осталась с нами и скорее всего надолго, ей надо привыкать к местным правилам.

Он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнул какой-то нечитаемый огонек. Опять.

– А как же банник? – Испуганно зашептала Алена. – Негоже мужчине и женщине парится совместно, беду ещё накликните.

– Я уже положил ему в углу хлеб с солью, да веник с мылом. Поэтому беспокоится не стоит.

Я усмехнулась. Кажется, этот княжич решил поиграть со мной в кошки-мышки. Что ж, я не против.

– Княжич прав – ответила я, не отводя взгляда. – Баня – лучшее средство от всего. Особенно от дурных мыслей. Тем более в приятной компании.

Повернувшись к служанке, я мягко улыбнулась:

– Не беспокойся, Алена. Все в порядке. Ты можешь идти.

Алена, словно не веря своему счастью, быстро поклонилась и, пятясь, выскользнула за дверь.

Оставшись наедине с Ярославом, я окинула взглядом небольшое помещение. Пара было так много, что трудно было что-либо разглядеть. В углу стояла лавка, на которой сидел Ярослав, а напротив – небольшая деревянная купель, наполненная горячей водой. Из-под закопченного потолка, словно причудливые люстры, свисали пучки сушеной мяты и полыни. Их серовато-зеленые стебли покачивались от малейшего дуновения, наполняя баню горьковатым ароматом. Под стенами, прислоненные к бревнам, лежали плотные веники дубовые и березовые, туго перевязанные бечевкой. Их листья, хоть и сухие, еще сохраняли летний запах леса. В воздухе витал густой, обволакивающий запах теплого дерева и терпкий аромат смолы, которой были проконопачены щели между бревнами. Баня была сложена из бревен, на которых виднелись вырезанные вручную сложные узоры. Ромбы, круги с крестами внутри, стилизованные изображения птиц – древние солярные символы, призванные приносить удачу и отгонять злых духов. Я провела пальцем по одному из ромбов, думая о том, что эти узоры – не просто украшение, а мощный оберег.

– Ну что, барыня? – насмешливо произнес Ярослав, словно прочитав мои мысли. – Будем смывать дурные мысли?

– Не хочу показаться вам грубой, Ярослав. Но назовете меня барыней ещё раз, и я смою ухмылку с вашего лица, – проговорила я, присаживаясь рядом с ним на лавку, нарочито игнорируя его полуобнаженное тело. – Зовите меня Зоря. Или никак.

Он хмыкнул, оценивающе оглядывая меня с головы до ног. Впрочем, учитывая, что я всё ещё была в своем грязном изодранном сарафане, смотреть было нечего. Пот по лицу тек ручьём. Кулон княжеский нагрелся от жара и обжигал кожу. Но в глазах Ярослава плясали искорки интереса. Будто он мог видеть всё.

– Как скажете, Зоря. – Он сделал ударение на моем имени, словно пробуя его на вкус. – Итак, Зоряна. Судя по всему, либо бане ты ни разу не была, либо очень стеснительная. На счет второго я очень сомневаюсь, ведь иначе ты бы смущалась не меньше Алены.

Он прав. Даже очень. Но я не хотела показывать себя глупой в его глазах.

– Вы слишком наблюдательны, княжич. – Я огляделась в поисках хоть какой-то ткани, чтобы прикрыться. К счастью, на лавке лежало льняное полотенце, достаточно большое, чтобы обернуться в него. Взяв его, я отвернулась от Ярослава и стала расстегивать пуговицы на своей рубахе. Жар от печи обжигал кожу.

“Интересно, как тут вообще дышать можно… И кому она может нравится?”

– Лучше расскажите мне, почему такая большая баня на двоих. Неужели в ваших хоромах не хватает места для отдельных бань для каждого?

Он усмехнулся.

– Это баня моего отца. Он любит простор. А я… Я просто оказался здесь раньше вас. И, признаюсь, был не против компании. И мои ожидания оправдались.

Сбросив рубаху на пол и обернувшись к нему, плотно закутавшись в полотенце, я посмотрела на Ярослава. В полумраке его глаза казались темными и глубокими, как лесные озера. В воздухе витал терпкий запах распаренного дерева, смешанный с горьковатым ароматом трав, развешанных под потолком. Горячий пар обволакивал тело, заставляя кожу трепетать от предвкушения.

Несмотря на нестерпимый жар, мне было хорошо. Не так, как на морозе, где приятный холод щекотал тело. Здесь было ощущение, что всё мое нутро наконец-то смогло согреться. Хоть я и ненавидела ощущение тепла и огня, благодаря многочисленным попыткам сожжения. Каждый раз, когда я чувствовала жар пламени, в моей памяти всплывали лица разъяренных людей, кричащих слова проклятий. Я видела искривленные от ненависти рты, видела факелы, приближающиеся ко мне. Но этот жар был другим. Он не обжигал, а обволакивал, словно ласковое прикосновение. Этот жар проникал в каждую часть тела, разгоняя тьму, скопившуюся в моей душе. Я чувствовала, как мои старые раны начинают затягиваться, как мои силы возвращаются ко мне.

– И кого же вы хотели увидеть, княжич? – спросила я, стараясь сохранить спокойный тон. – Разве не забитую крестьянку, трепещущую перед вашим величием?

– Я надеялся увидеть интересную женщину, – ответил он, не отрывая от меня взгляда. – И, кажется, я не ошибся.

– С чего вы взяли, что я интересная? Вы меня даже не знаете.

– Ты права. Но обычная девушка не носит с собой на поясе серп, орудуя им настолько виртуозно, словно он часть руки. А ещё не живет лесу в полном одиночестве, не убивает волколаков. Не способна кинуть в торговца мясом целого вепря, разрушив при этом его лавку. И не охотится на упырей, выходящих из тумана. Вроде я назвал достаточно фактов для того, чтобы ты стала мне интересна, Зоряна.

Всё это Ярослав говорил, ближе и ближе наклоняясь ко мне. Я снова увидела в его глазах что-то… Что мне совсем не понравилось. Будто хищник лесной, смотрящий на добычу. Ярослав сейчас был похож на волка, исподтишка наблюдавшего за зайцем. Он подкрадывался, но останавливался, чтобы облизнуться и обнажить клыки. Его глаза горели темным огнем, а губы слегка приоткрылись в усмешке. Я почувствовала, как мое дыхание участилось. Это было глупо. Опасно. Он – княжич, я – никто. Но когда его пальцы слегка коснулись моей руки, я не отпрянула.

“Всего лишь банный жар”, – убеждала себя. Но тело лгало.

Знала, что не должна поддаваться, но часть меня жаждала этого хищника. Ведь и я была непростой девушкой, боявшихся мужчин или чудовищ. Несмотря на мои попытки отгородится от Ярослава, тянуло меня к нему явно не меньше. Но я не могла позволить ему увидеть мою слабость.

– Это просто…

Но сказать я своего не успела. Дверь в баню с шумом распахнулась, впуская клубы холодного воздуха. По коже прошлись мурашки. На пороге стояли двое мужчин, одетые в дорогие одежды. Я сразу узнала их – это были братья Ярослава. На лицах у них играли широкие улыбки.

“Ох, чует мое сердце, ничего хорошего это не предвещает. А я ведь просто хотела помыться!”

– О, Ярослав, а ты тут не один! – произнес Святозар, оглядывая меня с интересом. – Мы тут услышали, что ты в бане сейчас и у тебя появилась… компания, и решили присоединиться.

– Да, нам стало интересно, с кем это ты тут паришься, – подхватил Всеволод, делая шаг вперед. – Не будем же мы оставлять тебя одного в такой ситуации. А то ты же с девушками никогда и не был, всегда избегал любую, что мы тебе предложим на ночь.

Ярослав нахмурился. В его голосе звучало легкое раздражение, которое он, казалось, даже не пытался скрыть.

– Боюсь, вам здесь будет тесно.

– Пустяки! – отмахнулся Святозар, скидывая с себя кафтан. – В тесноте, да не в обиде. К тому же, мы хотим познакомиться с этой очаровательной девушкой, что так переполошила нашего отца. Да и честно сказать, не только его. Все в хоромах о ней шепчутся.

Братья начали раздеваться, оглядывая меня с любопытством. В их взглядах читался немалый интерес и, возможно, даже легкая похоть. Было сложно сказать, чьи глаза на мне задерживались чаще и дольше: Всеволода или Святозара. Но точно могла сказать, что смотрели все три брата по-разному: Всеволод с легкой улыбкой. Глаза его скользили от моего лица к ногам и обратно, словно оценивал меня как товар на ярмарке. Мне стало не по себе от этого взгляда. Словно я не человек, а лошадь на продажу. Святозар задерживал взгляд на шрамах, украшавших лицо, руки, плечи. Будто младший брат хотел рассчитать в голове количество моих битв, в которых я их получила. Видно, он не мог поверить, что именно я убила волколака. Сейчас я как никогда жалела, что оставила Жнеца в покоях. Даже если бы он мне не пригодился, спокойнее мне было бы точно.

Ярослав вздохнул.

– Зоря, познакомься, это мои братья – Всеволод и Святозар.

Теперь же у меня была возможность рассмотреть братьев во всей красе. Всеволод, крупный с широкими плечами, словно медведь. Темная шапка из волос обрамляла его лицо с широкими скулами. Единственное, что его объединяло с Ярославом – цвет глаз. Старший княжич поклонился, приложив руку к груди. Голос у него был звучный и несмотря на грозный внешний вид – отдавал теплом.

– Очень приятно, Зоря. Надеюсь, мы хорошо проведём время.

Следом поклонился Святозар, тоже светловолосый, как и Ярослав, но как и старший брат – крупный, с тонкими чертами лица. В отличие от Всеволода, в его взгляде не было тепла. Только холодный расчет.

– Взаимно. Нам очень приятно познакомиться с такой очаровательной девушкой.

Я натянуто улыбнулась в ответ, сильнее кутаясь в ткани, чтобы братьям не за что было зацепиться взглядом. И чем меньше они увидят, тем лучше.

“Может, вам и приятно со мной познакомится. Только вот мне – далеко нет!”

Всеволод и Святозар подошли ближе, и я почувствовала, как напряжение в бане возрастает. Ярослав, казалось, был готов взорваться в любой момент. Что-то всё-таки происходило между братьями, о чём я пока не знала. Да и не сильно то и хотелось. Надеюсь, это меня не коснется.

– Ну что, Ярослав, – произнес Всеволод, с широкой улыбкой глядя на меня. – Может, расскажешь нам немного о нашей новой знакомой? Или ты предпочитаешь держать такую красоту в секрете?

Я не дождалась ответа Ярослава. Хватит с меня этих игр в молчанку. Горячий пар, окутывавший меня, казалось, душил. В глазах рябило от влажного воздуха, но я старалась не моргать, чтобы не упустить ни одного движения братьев.

– А почему вы не обращаетесь ко мне напрямую, княжичи? – спросила я, обводя их взглядом. Сладковатый запах трав, висевший в воздухе, щекотал ноздри, напоминая о лесе. Но здесь, в этой пропахшей деревом и потом бане, я чувствовала себя чужой. – Разве у вас не принято спрашивать у женщины о ней самой? Или вы привыкли, что за вас это делают другие?

Святозар ухмыльнулся, а Всеволод расхохотался. Его смех был громким и раскатистым, словно гром в летнюю грозу. Я невольно улыбнулась. Этот смех напоминал треск дров в костре – шумный, но такой живой, что даже банник, кажется, присмирел.

– Ох, и дерзкая же ты, Зоря! – произнес Всеволод, утирая выступившие от смеха слезы. – Это даже забавно. Обычно девушки в твоем положении стараются быть как можно тише и незаметнее. А ты… Ты словно дикая кошка, готовая в любой момент броситься в бой. Эх, Зоря, да ты бы и волколака голыми руками задушила! Жаль, я не видел… Слушай, ты же не испугаешься, если я предложу тебе вина? Или лесные ведьмы только кровь пьют?

– Так что же вас интересует? – спросила я, не обращая внимания на его слова. – Может быть, вас интересует, сколько волколаков я убила за последний месяц? Или сколько упырей прячется в окрестных болотах? Иль не ведьма ли я лесная, чернобогу поклоняющаяся?

Братья опешили от моей прямоты. Всеволод перестал улыбаться, а Святозар перестал разглядывать мои шрамы. Ярослав, казалось, был удивлен не меньше их. Он сидел, облокотившись на лавку, и внимательно наблюдал за мной. Его глаза, темные и глубокие, словно лесные озера, покрытые водорослями, казались полными вопросов.

– Ну, это… – начал было Всеволод, но я его перебила.

– Или вам больше интересно, почему я вообще оказалась в ваших хоромах? – продолжала я, не давая им опомниться. – Так не хотела я! Убедили меня, что впервые за деяния вознаградят по заслугам. А по итогу что? А по итогу за убитого волколака, да за знания об упырях ещё и посадили в темницу!

Я сделала паузу, чтобы дать им возможность ответить. Горячий пар обжигал горло, и я закашлялась. Голова закружилась и я была в этот момент готова рухнуть на пол. В этот момент Всеволод, заметив мой кашель, потянулся к двери, собираясь её открыть, чтобы впустить немного свежего воздуха.

– Здесь слишком жарко, баннику видно не понравилось, что незнакомка здесь… – произнес он, глядя на меня с участием. – Сейчас открою, чтобы тебе стало полегче. Или может сходишь в купель? Там вода только-только из родника собрана.

Я отшатнулась от княжича, как от огня. Его забота казалась мне фальшивой и лицемерной.

– Не трогайте дверь, – прошипела я. – И не приближайтесь ко мне. Мне лучше знать, что мне нужно.

– Как грубо, – протянул Всеволод, убирая руку от двери. Но в его глазах я заметила вспышку интереса. Кажется, моя реакция его только раззадорила.

– Что ж, кажется, я понял, чем ты привлекла Ярослава. Характер у тебя не сахар, Зоря. Но тем интереснее будет тебя приручить.

Я посмотрела на Ярослава. Он молчал, наблюдая за нами с каменным лицом. Капли пота стекали по его вискам, смешиваясь с водой, оставшейся после омовения. И тут я поняла, что рассчитывать мне здесь не на кого. Я, как и всегда, несмотря на людей вокруг, была абсолютно одинока. От этой мысли стало тошно. Это был второй раз в жизни, когда я решила, что хоть кому-то на меня не всё равно. Только вот в этот раз я ошибалась. Хотелось заплакать, только вот не получалось. Слезы иссякли уже давным давно. Неужели я настолько наивна, что позволяю себе до сих пор верить в сказки?

– Знаешь, Зоря, мне нравятся твои шрамы, – неожиданно сказал Всеволод. Его взгляд упал на приоткрывшийся живот, по которому стелились ожоги. – Настоящие. Не то что у этих придворных кукол, что мажутся свинцовыми белилами да дрожат от ветра. Ты... как меч в ножнах – с зазубринами, но острее всех.

У меня кружилась голова. Наверное, поэтому мне показалось, что в его словах было восхищение. Несмотря на мою враждебность, с ним было легко, как с Беримиром в те редкие дни, когда он был трезв. Его доброта обволакивала, как тёплый хмельной мёд – приятно, но опасно расслабляться. Чуть глотнешь лишнего – и пиши пропало!

– Извините, княжичи. Жарко здесь. Да и не хочу боле тревожить духа местной бани, пойду я, пожалуй, к себе.

Я сделала шаг в сторону двери, надеясь как можно скорее покинуть это пропитанное лицемерием место. Половицы под ногами скрипнули, словно вторя моему желанию бежать. Сердце колотилось в груди, будто птица, попавшая в клетку.

– Погоди, Зоря… – проговорил Ярослав, подняв на меня глаза. В полумраке бани его взгляд казался особенно пронзительным. В его голосе я услышала что-то новое – нотку беспокойства? Или мне показалось? – Ты упомянула, что разместили тебя в темнице. Это так?

Я остановилась, не поворачиваясь к нему лицом. Пар, как густая пелена, окутывал меня, скрывая истинные эмоции. Неужели хоть что-то его волнует?

– Да, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно. – Именно там мне и выделили комнату. Видимо, в вашем замке не нашлось места для “лесной ведьмы”.

– В темнице? – переспросил Всеволод, нахмурившись. На его широком лице отразилось искреннее удивление. – Это какая-то ошибка. Я не знал об этом. Вы же все ясно помните, что князь сказал об “гостевых покоях”?

– Да ладно тебе, Всеволод, – усмехнулся Святозар, закатывая глаза. – Неужели ты думаешь, что отец поселил бы её в лучших покоях? Она же простолюдинка. Ей самое место в темнице.

– Замолчи, Святозар, – рявкнул Ярослав, бросив на брата гневный взгляд. В его глазах сверкнула ярость. – Зоря – гостья в наших хоромах, и она заслуживает уважительного отношения.

Святозар закатил глаза, но промолчал, отворачиваясь. Всеволод, казалось, был озадачен. Он провел рукой по своим темным волосам, словно пытаясь собраться с мыслями.

– Ярослав прав, – произнес он, помолчав. – сам сказал – она гостья. А гостей у нас не запирают. – Всеволод повернулся ко мне:

– Если темница не по нраву, мои двери открыты. Там и банька есть... поменьше.

В глаза бросилось, как Ярослав сжал кулаки. Но продолжал покорно молчать, будто боялся перечить старшему брату. Его взгляд обжигал, как зимний ветер – больно, но после хочется снова подставить лицо.

– Не стоит, – ответила я, поворачиваясь к ним лицом. Тепло от печи приятно согревало кожу, но внутри меня все еще было холодно и пусто. – Мне все равно, где я буду спать. Главное, чтобы мне не мешали.

– Но это же не дело! – возмутился Всеволод, делая шаг ко мне. – Ты не можешь жить в темнице! Мы должны найти тебе достойное место.

– И где же вы собираетесь меня поселить? – спросила я, с усмешкой. Влажные пряди волос прилипли ко лбу, и я небрежно отбросила их назад. – В своих покоях? Или, может быть, в покоях вашего отца?

Братья переглянулись, не зная, что ответить. Ярослав молчал. Капли воды продолжали медленно стекать по его лицу, очерчивая острые скулы и волевой подбородок.

– Мы что-нибудь придумаем, – наконец произнес Всеволод, глядя на меня с серьезным выражением лица. – Обещаю.

Я вышла. Хотелось сбежать с этого места как можно скорее. Но Всеволод нагнал меня в коридоре. Старший княжич даже не оделся: вышел, укутанный поясной повязкой. Только сейчас я обратила внимание, насколько же он был крепок и хорошо слажен. Будто и вправду был медведем:

– Эй, лесная! – Он сунул в руку мёд в глиняной чашке. – Для горла. Ты там закашлялась в бане, как...

– Как ведьма на святом месте? – я подняла бровь.

– Как девушка, которую довели, – он вдруг стал серьёзен. – Прости за брата. И за отца. Да и за шутки мои неуместные. Ежели обидел как, ты зла не держи. Можешь даже треснуть за обиду, если что. Я крепкий, выдержу.

Я замерла. Никто никогда не извинялся передо мной. Даже Беримир.

-------------

*У славян медведь был очень важным символом, почитаемым как могущественное и священное животное. Он символизировал силу, власть, мужество, а также плодородие и здоровье. Его образ был тесно связан с представлениями о предке, защитнике и даже божестве.

Глава 11. Чур*

Иногда тьма кажется непроглядной, поглощающей все вокруг. Она пугает своей неизвестностью и холодом, заставляя отворачиваться и искать свет в других местах. Но что, если за этой тьмой скрывается нечто большее? Что, если в самой глубине мрака таится искра света, способная разгореться в пламя? Ведь даже в самой темной ночи можно увидеть звезды, если достаточно долго смотреть вверх. И, возможно, именно во тьме мы можем найти то, что никогда не смогли бы увидеть при свете дня. Иногда тьма прячет в себе больше света, чем кажется на первый взгляд… и нужно лишь смелости, чтобы заглянуть в неё.

Слова Всеволода о “приручении” застряли комом в горле, а молчание Ярослава лишь усилило тревогу. Лишь Святозар мне был понятен – от младшего княжича хорошего в свою сторону явно ждать не стоит.

“Зря я так в бане с ними говорила грубо… Наверное, за это меня сейчас поведут в более худшее место, чем прежде. Но ведь они так искренне сожалели о том, что меня расположили в темнице… Ай! Чего я жду от этих князей? Хорошего отношения? Как же!”

Пока эти мысли думала, вели меня по коридорам, только вот не в мою комнату, а в совсем другую пристройку хором. Стража проводила меня в светлые покои, находившиеся не так далеко от тронного зала. Вот уж диво дивное!

Комната была куда лучше прежней. Мягкий ковер под ногами, мебель из темного дерева, подушки, вышитые шелком – словно хоромы для княгини. Только вот уютной она не казалась. Слишком уж вылизано, слишком правильно, словно здесь и не жили вовсе. Я подошла к окну, глядя на ночной лес, темневший за стенами города. Звезды, словно рассыпанные по черному полотну, напоминали о доме, о воле, о настоящей жизни. Эх, скорее бы домой…

В новых покоях пахло дубом и мёдом. Всеволод оставил на столе глиняную фигурку – медведицу с медвежонком. Грубо вылепленную, но... тёплую. Я спрятала её под подушку. Пусть княжич думает, что я её выбросила.

Вдруг в дверь тихонько постучали. Явно не дожидаясь ответа, она отворилась, и на пороге возникла молоденькая служанка, смущенно улыбаясь. В руках у нее поднос с кувшином кваса и тарелкой с фруктами.

– Князь Всеволод велел передать, госпожа Зоря, – пролепетала она, ставя поднос на столик у окна. – Надеется, вам здесь приглянется. И ежели что надобно, то обращайтесь ко мне. Любавой зовут.

Я нахмурилась. С какой стати князю Всеволоду такая забота? После парилки я ожидала чего угодно, но только не гостеприимства.

– Благодарствую, Любава, – ответила я, стараясь скрыть недоверие. – Передай князю Всеволоду мою признательность.

Любава поклонилась, собираясь уйти, но я ее остановила.

– Стой-ка, – сказала я. – Расскажи-ка мне про здешние порядки. Про князей, про бояр… . Я хоть и успела с ними познакомится лично, но хотелось бы знать, что о них говорят.

Лицо Любавы переменилось. Словно боялась она этих разговоров.

– Князь Ярослав… Справедлив он, – пробормотала девушка, запинаясь. – Да делами полон. А вот князь Всеволод… Любит праздники, веселье. Да, говорят, поклонниц у него много. Да щедр очень.

В этот миг в дверь постучали снова. На этот раз – настойчиво. Любава взглянула на меня испуганно и прошептала:

– Простите, госпожа. Мне пора.

И юркнула прочь в едва заметную дверь в стене, оставив меня в полном недоумении. Я подошла к входу. На пороге стоял сам князь Ярослав, одетый в простой, но ладно скроенный кафтан из темной шерсти. В отличие от вычурных нарядов придворных, он выглядел скромно и сдержанно.

– Не помешал? – спросил Ярослав, глядя на меня своими темными, как омут, глазами. В его взгляде я не увидела ни насмешки, ни флирта, лишь… искреннее беспокойство. – Хотел лишь убедиться, что ты хорошо устроилась. И что тебе здесь всего хватает.

Я скрестила руки на груди, вглядываясь в его лицо. Что он задумал? После его молчания в бане, я не ждала от него ничего хорошего.

– Все в порядке, княжич, – ответила я сухо. – Как видите, меня не бросили в темницу, а перевели в другое место. Благодарю.

Ярослав вздохнул, словно собираясь с духом.

– Знаю, я повел себя не лучшим образом в бане, Зоря, – произнес он, глядя мне прямо в глаза. – И я прошу прощения за это. Поверь, я не хотел тебя обидеть. Просто… Мне всегда было сложно что-то сказать братьям. Остановить их сложно. Если им что-то хотелось взять или с кем-то поговорить о чем-то… Запретить это что Всеволододу, что Святозару – это тушить расгоряченное пламя сеном. Прошу прощения как за свое молчание, так и за их наглость.

Я подняла бровь, удивленная его словами. Княжич извиняется за поведение перед простым человеком?

– И почему же вы решили навестить меня сейчас, княжич? – спросила я, стараясь сохранить в голосе ледяной тон. – Неужели вам действительно стало стыдно за то, что вы позволили своим братьям унижать меня?

Ярослав покачал головой.

– Дело не в этом, Зоря, – ответил он. – Я хочу, чтобы ты знала: я не такой, как мои братья. Я не считаю тебя простолюдинкой или ведьмой, служащей чернобогу. И я не позволю никому тебя обижать. Теперь.

– И как же вы собираетесь это доказать? – усмехнулась я. – Слова ничего не значат, князь.

Ярослав сделал шаг вперед, и я невольно отступила назад. Он приблизился ко мне настолько, что я почувствовала его теплое дыхание на своей коже.

– Докажу тебе это своими поступками, Зоря, – прошептал он, глядя мне прямо в глаза. – Но для этого мне нужно твое доверие. Позволь мне показать тебе, кто я есть на самом деле.

Я не отступила. В его глазах плескалась тоска и надежда. Раньше мне казалось, что там есть и какая-то симпатия. Но даже если и так, то отвечать взаимностью я не собиралась. Мне хватило. Любовь – удел слабых, а я не слабачка. Но что-то в его словах зацепило меня. Возможность. Шанс изменить что-то. Или просто утолить свою скуку. А может и всё вместе. Когда ещё у меня будет такая возможность?

– Хорошо, князь, – ответила я, не отводя взгляда. – Дам я тебе шанс. Только смотри у меня! Не верю я басням да россказням.

– Это я уже понял, – кивнул Ярослав. – Может, прогуляемся? А пока идем, я тебе всё расскажу. О себе и братьях. Да не здесь, в четырех стенах. Хочу тебе кое-что показать. И быть может, ты что-нибудь расскажешь?

Он замолчал, скользнув взглядом по моей домотканой рубахе и простой юбке. Уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке, в которой я уловила жалость.

– Знаешь, Зоря, надобно тебе бы вещи другие, раз уж в княжеском дворе будешь жить. Да и негоже такой девице, как ты, в тряпье ходить. Не к лицу это тебе.

Он хлопнул в ладоши, и в комнату, словно по мановению божьему, вошла Любава. В руках у нее – целая гора свертков, перевязанных шелковыми лентами. Развернув их, она показала мне платья из тонкого льна, украшенные вышивкой и кружевом. Таких нарядов я никогда в жизни не видывала. Ткань переливалась в свете свечей, словно сотканная из лунного света.

– Выбирай, что тебе по душе, – сказал Ярослав, наблюдая за моей реакцией с каким-то странным, изучающим видом. – Не стесняйся. Все для тебя.

Я колебалась. Принимать подарки от княжича казалось неправильным. Словно продавать свою душу за красивые тряпки. Но любопытство, словно червь, грызло меня изнутри. Хотелось примерить на себя эту другую жизнь, ощутить себя княгиней, а не лесной дикаркой. Любава ловко помогла мне надеть платье. Ткань ласково коснулась кожи, словно шепот летнего дождя. Оно оказалось на удивление удобным и легким, словно создано специально для меня. Я посмотрела на себя в зеркало и не узнала. В этом платье я чувствовала себя иначе – более уверенной, более женственной… Но никак не собой.

– Вам не нравится? Это платье ткали самые искусные мастерицы наших хором. – Вопросила Любава.

Мой взгляд упал на платье, лежавшее в стороне от остальных. Оно было белым, словно зимний снег, но расшито красными камнями, сверкающими в свете свечей, словно капли крови. Узоры на платье напоминали застывшие ветви деревьев, покрытые инеем, а на подоле были вышиты силуэты волков, воющих на луну.

– А что это за платье? – спросила я, невольно протягивая руку к ткани.

Любава побледнела и отвела взгляд.

– Это… Это сарафан княгини Волынской, прежней правительницы, – пробормотала она. – Если хотите, можем примерить его.

– Я надену его, – сказала я, беря платье в руки.

Любава даже не попыталась меня отговорить. Я надела платье и посмотрела на себя в зеркало. В белом платье, расшитом красными камнями, я чувствовала себя не просто красивой, а сильной. Могущественной. И в этом платье был пояс, как раз для моего Жнеца.

Когда я вышла в сад, Ярослав ждал меня у фонтана. Его светлые волосы, тронутые светом, казались серебряными. Вокруг разносился аромат ночных цветов, смешанный с запахом хвои и земли. Ярослав окинул меня взглядом с головы до ног, и его лицо исказилось от ужаса.

– Что ж… Я нисколько не удивлен твоему выбору, Зоря, – произнес Ярослав, и в его голосе слышалось скорее смирение, чем удивление. Он стоял в тени, и отблески свечей, мерцающих в хоромных окнах, играли на его лице, создавая причудливые тени. Сад наполняли дурманящие ароматы ночных цветов – жасмина, маттиолы и чего-то пряного, словно привезенного из дальних стран. – Но, несмотря на всю мрачность, оно тебе идет. Словно саван, сотканный из лунного света и крови. Правда, не понимаю, почему Любава вообще принесла его тебе. Надо будет ее за это наказать. Видно, кое-кто из прислуги всё же верит в слухи, что ты ведьма чернобогова.

Я ощутила холодный ветер, пробирающий до костей сквозь тонкую ткань платья. Где-то вдалеке слышался приглушенный шум города, который еще не спал – голоса гуляк, звон колоколов, лай собак.

– А что не так с ним? – спросила я, чувствуя, как в груди нарастают неприятные чувства. Неужели Любава решила подбросить мне проклятую вещь?

– Это платье… Здесь, в хоромах, оно стоит под запретом после одного случая, – ответил Ярослав, и его голос стал тише, словно он боялся, что кто-то подслушает. – Поверь, лучше его снять, ведь оно приносит лишь смерть и несчастья. Оно словно выпивает жизнь из тех, кто его носит.

– Неужели? – Мой голос звучал ровно и холодно, словно зимний ветер, гуляющий по заснеженным полям. Мне было всё равно на суеверия, но внутри клокотала злоба и обида. – А мне кажется, оно мне очень идет. И прекрасно отражает то, что у меня внутри.

Я сделала шаг вперед, и Ярослав отшатнулся, словно боясь прикоснуться ко мне, как к прокаженной. В его глазах я увидела настоящий ужас, смешанный с отвращением.

– Ты не понимаешь! – прошептал он, и его дыхание стало прерывистым. – Это платье проклято! Оно принадлежало одной знатной княгине, жившей в этом месте когда-то, которая… которая любила жизнь больше всего на свете, а умерла в одиночестве и забвении.

– И что с того? – перебила я его, усмехнувшись. – Даже если оно проклято, даже если оно принесёт мне несчастье. Я не боюсь смерти. Она – лишь часть нашей жизни. Начало нового пути.

– Но зачем тебе наряжаться в её символ? – в его голосе звучала боль и отчаяние. Было даже удивительно, что его настолько поразил мой выбор одежды. – Зачем привлекать её внимание? Она отнимет у тебя все, что у тебя есть.

Я пожала плечами, ощущая, как красные камни на платье холодеют, словно капли застывшей крови.

– Может быть, я хочу, чтобы она обратила на меня внимание, – ответила я уклончиво. – А может быть, я просто хочу напомнить тебе и всем остальным, что жизнь – это не только красота и радость, но и страдание, и смерть. А ещё, что это всего лишь платье. Ткань и камень. Не более.

Ярослав замолчал, глядя на меня с каким-то странным, смешанным чувством. В его глазах я видела и страх, и восхищение.

– Хорошо, – наконец произнес он, опустив руки, словно сдаваясь. – Если ты не хочешь снимать это, я не буду тебя заставлять. Это твой выбор, и я его уважаю. Давай же теперь познакомлю тебя с историей моей семьи? Хотя бы небольшим кусочком.

Ярослав сделал глубокий вдох, словно собираясь нырнуть в омут черных воспоминаний, и повел меня дальше по саду. Мы шли по узкой, едва заметной тропинке, освещенной лишь бледным лунным светом, и тени от ветвей старых деревьев причудливо ложились на наши лица, словно маски, скрывая истинные чувства. В воздухе витал терпкий аромат прелых листьев и увядающих цветов, и где-то вдалеке слышалось уханье совы.

– Ты видишь этот сад, Зоря? – спросил он, остановившись у старой яблони, чьи ветви, словно руки, были увешаны мелкими, еще не созревшими плодами. – Когда-то мой отец любил проводить здесь целые дни. Он сам сажал каждое дерево, ухаживал за ними, словно за малыми детьми, лелеял каждую веточку. Он был добрым и справедливым правителем, заботился о своем народе, как о родной семье. И они отвечали ему любовью и преданностью.

Ярослав замолчал, и я увидела, как по его щеке медленно скатилась слеза, сверкнув в темноте, словно застывшая капля росы на лепестке увядшего цветка. Он быстро смахнул ее тыльной стороной ладони, словно стыдясь своей слабости.

– Но годы берут свое, Зоря, – продолжил он, и в его голосе появилась горечь. – Старость – жестокая болезнь, что отравляет разум и сердце, превращая мудрого правителя в параноика. Мой отец стал подозрительным и мнительным. Ему чудится заговор в каждом шорохе, предательство – в каждом взгляде. Он спит с ножом под подушкой, а еду проверяет на яд, словно боясь, что его отравят собственные дети.

Он остановился и посмотрел на меня своими темными, полными невысказанной боли глазами. В них плескалась печаль, тоска и… безысходность.

– И мои братья… – прошептал он, словно боясь, что его услышат. – Они кажутся такими добрыми и любящими, всегда готовы поддержать и помочь. Но это лишь искусно сделанная маска, за которой скрывается алчность и жажда власти. Они лишь ждут, когда отец умрет, чтобы начать грызться за престол, словно псы за кость. Их улыбки – словно клыки, готовые вонзиться в глотку сопернику. Они постоянно подстраивают мне мелкие пакости, высмеивают мои идеалы, плетут интриги за спиной. Для них я – лишь досадная помеха на пути к трону.

Я нахмурилась, пытаясь понять, зачем он все это мне рассказывает. В его голосе звучала такая горечь и отчаяние, что невольно закрадывалось сомнение – а не играет ли он сейчас передо мной роль, пытаясь вызвать жалость?

– И что ты хочешь мне этим сказать, Ярослав? – спросила я, стараясь сохранить в голосе ледяной тон. – Что ты – бедный и несчастный княжич, окруженный врагами и предателями? Что я должна тебя пожалеть и помочь тебе в твоей борьбе за власть?

Ярослав покачал головой, и в его глазах мелькнула искра обиды.

– Нет, – ответил он, и в его голосе появилась твердость. – Я не прошу о жалости. Я просто хочу, чтобы ты знала правду. Чтобы ты видела, что происходит на самом деле. Чтобы ты понимала, что я не такой, как они. Я не хочу бороться за власть грязными методами. Я хочу изменить этот мир к лучшему.

Он подошел ко мне ближе и взял мои руки в свои. Его пальцы были холодными, словно лед, и я почувствовала, как по моей коже пробежали мурашки.

– Я не хочу власти, Зоря, – прошептал он, глядя мне прямо в глаза. – Я хочу лишь одного – чтобы в моем княжестве был мир и справедливость. Но я не знаю, как этого добиться. Я чувствую себя одиноким зайцем в этом змеином логове. Его взгляд вдруг метнулся куда-то в сторону, в темную чащу сада, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Просто, прошу тебя, не доверяй здесь никому, Зоря, – продолжил он, вновь глядя на меня, словно умоляя. – Здесь много людей, что будут пытаться тебе льстить, обещать золотые горы, рассказывать сказки о любви и дружбе. Не верь им. Они все служат лишь одной цели – воспользоваться тобой в своей игре. Они словно пауки, плетущие сети, чтобы заманить в них свою жертву.

– Даже твой отец? – спросила я.

Ярослав стиснул зубы. Тень пробежала по его лицу.

– Отец… Он когда-то был другим. Но теперь его трон окружают бояре, которые шепчут ему о заговорах. А он верит. Даже в то, что его сыновья точат ножи. – Он горько усмехнулся. – Вот и приходится мне играть роль тихого дурачка, который лишь книги листает. Иначе – участь дяди Михаила. Сгинул в болотах на охоте. Случайно.

Я выдернула свои руки из его холодных ладоней, и в его глазах мелькнуло разочарование, словно я нанесла ему незаслуженную обиду.

– И ты тоже? – спросила я, стараясь скрыть усмешку. – Ты тоже хочешь воспользоваться мной?

Ярослав покачал головой и с горечью посмотрел на меня.

– Нет, Зоря. Я лишь хочу, чтобы ты знала правду. И чтобы ты не повторила моей ошибки, доверившись не тем людям.

Он развернулся и пошел прочь, растворяясь в тени. Я осталась одна, ощущая на себе пристальные взгляды ночи. В воздухе витал дурманящий запах жасмина, а где-то вдалеке слышался вой волков, как будто предвещающий что-то недоброе.

– Ярослав! – окликнула я его, сама не понимая, зачем это делаю.

Он остановился и обернулся, глядя на меня с удивлением.

– Что такое? – спросил он.

Я замолчала, не зная, как начать. Сказать ему правду? Рассказать о своем прошлом? Открыть ему свою душу, которую я так тщательно оберегала от чужих глаз?

– Я… – начала я, запинаясь. – Я хочу рассказать тебе кое-что о себе. Тоже небольшой кусочек.

Ярослав нахмурился.

– Зачем? – спросил он. – Ты же мне не доверяешь.

– Может быть, и не доверяю, – ответила я. – Но с учетом, сколько раз ты мне помог, ты заслуживаешь знать.

Я глубоко вздохнула и начала рассказывать.

– Я… Не была рождена в утробе матери. Меня нашли в лесу.

Ярослав удивленно вскинул брови, и на его лице отразилось искреннее изумление. Луна, пробиваясь сквозь листву деревьев, выхватывала его лицо из полумрака, делая его черты еще более резкими, словно высеченными из камня. В этот момент к нам неторопливо подошла черная кошка. Она потерлась о мою ногу, словно приветствуя, и пристально посмотрела на Ярослава своими зелеными глазами. Княжич слегка нахмурился, словно не доверяя животному. Я же наклонилась к ней, желая почесать за ушком.

– В лесу? – переспросил он, словно не веря своим ушам. – Как это возможно?

– Мне рассказывали, что это случилось зимой, в самую лютую стужу, – ответила я, и в голосе моем зазвучала не только тоска по утерянному времени, но и глубокая, незаживающая боль. – Меня нашли в сугробе, завернутую в лохмотья. Я, должно быть, пролежала там не один час, почти окоченев от холода. Обреченная на смерть в самом начале пути.

В памяти всплыло первое воспоминание — не четкая картинка, а скорее ощущение: ледяной холод, пронизывающий до самых костей, сковывающий все тело, словно я лежала на снегу под открытым небом. Каждый вдох обжигал легкие, а конечности немели от мороза. И чей-то теплый, заботливый голос, зовущий меня по имени, которого я тогда еще не знала. Этот голос был одновременно и сильным, и нежным. В нем звучала забота. Словно кто-то пытался согреть меня своим дыханием, дать мне шанс выжить в этом жестоком, равнодушном мире. Я чувствовала, как вокруг меня плетется магия, как кто-то произносит заклинания, чтобы вернуть меня к жизни. Но эта магия имела свою цену. И этот шанс стал моим проклятием. Проклятием, потому что этот теплый голос принадлежал тому, кто впоследствии отнял у меня все. Проклятием, потому что этот шанс выжить привел меня к еще большей боли и страданиям. Проклятием, потому что теперь я не могу забыть этот момент, и он преследует меня всю жизнь. И этот голос из холода.

– Меня нашли крестьяне из Ладожки, – продолжила я, и в памяти всплыло неяркое, но такое теплое воспоминание, словно свет далекой звезды. – Они искали моих настоящих родителей, но так и не нашли. И решили, что я — божий дар, что сама судьба послала меня им, чтобы испытать их милосердие.

Я замолчала на мгновение, вспоминая, как в деревне все были рады моему появлению. Как заботились обо мне, как играли со мной, как любили меня. Вспоминаю, как мы вместе ходили в лес за грибами и ягодами, как вечером собирались у костра и пели песни, как помогали друг другу по хозяйству. Как делились последним куском хлеба в голодные времена. В голове мелькнуло другое воспоминание, яркое и теплое, как летний день: я совсем маленькая, сижу на коленях у своей названой матери, а она поглаживает меня по голове, приговаривая что-то нежное и ласковое. Мама рассказывает мне сказку про жар-птицу, про Ивана-царевича, про Василису Премудрую. Ее голос звучит мягко и ласково, и в глазах горит огонек любви. А потом она дает мне кружку теплого молока с медом и пряник, который пахнет корицей и ванилью, запахи, которые до сих пор преследуют меня, напоминая о потерянном. Я помню тепло ее рук, запах ее волос, вкус ее поцелуев. Она была для меня всем – матерью, другом, наставником. Сейчас все это кажется таким далеким и нереальным.

Я улыбнулась, и это была, пожалуй, первая искренняя улыбка за долгое время, горькая и полная тоски.

– У меня было счастливое детство, – прошептала я, словно боясь спугнуть это призрачное воспоминание, словно оно могло исчезнуть в любой момент, оставив меня в кромешной тьме. – Я играла с другими детьми в прятки, мы бегали по полям, купались в реке Ладоге, собирали цветы и ягоды в лесу. Мы верили в сказки взрослых и мечтали о будущем.

В голове всплыло еще одно воспоминание, такое же светлое и радостное, как и все остальные: как мы с друзьями плетем венки из полевых цветов, украшаем ими статуи богов и загадываем желания, веря, что они обязательно сбудутся. Верили, что все будет хорошо.

– Но однажды в Ладожку пришли несчастья, – голос мой дрогнул, и улыбка мгновенно исчезла с моего лица, сменившись холодной, непроницаемой маской. – То скот стал умирать от болезней, то дожди лили без остановки, и весь урожай сгнил в земле. Словно боги отвернулись от нас, прогневавшись на что-то.

Я помню, как с каждым днем все больше лиц поворачивалось в мою сторону. В их глазах читалось не только удивление и сочувствие, но и страх, и обвинение, жгучее и незаслуженное. Вскоре в каждом несчастье стали винить меня – маленького ребенка, которого приютили из милости, а оказалась проклятой, приносящей лишь смерть и разрушение. Помню, как засохла яблоня в саду, и меня обвинили в этом. Помню, как захворал сын хозяйки, и она посмотрела на меня с ненавистью. Вначале они были добры, жалели меня, сироту. Но потом в их глазах поселился страх. Я засыпала в слезах, чувствуя себя чужой и проклятой. Они сделали меня такой, какой я есть. И я до сих пор не могу им этого простить.

Ярослав молчал, внимательно слушая мой рассказ. Его лицо оставалось невозмутимым, но я чувствовала, что мои слова затронули его за живое.

– Но это было еще не все, – продолжила я, и голос мой дрогнул. Меня уже было не остановить. – Моя приемная мать ждала ребенка. Она постоянно ходила беременная и приговаривала, что вот-вот родится чистое дитя, не проклятое как я. Будто это была ее надежда, ее последняя радость в этом мире, полном страданий.

Всплыла картина: моя мать, с большим животом, сидит у окна и смотрит на меня с нескрываемой ненавистью. Комната была полумрачной, лишь слабый луч солнца проникал сквозь занавески, освещая её лицо. Я чувствовала запах трав, которые она всегда сушила в этой комнате. Ромашки, иван-чая, мелисы… Я помню, как однажды подслушала её разговор с соседкой. Она говорила, что я – дитя проклятия, что моя жизнь принесет только горе. С тех пор я всегда чувствовала себя изгоем, нежеланной гостьей в этом мире. На её пальце блестело старинное кольцо, которое она всегда носила. Кольцо – символ семьи, символ любви. Но эта любовь не для меня. Она гладила свой живот и шептала что-то ласковое и нежное. Слова были неразличимы, но в её голосе звучала такая любовь, такая нежность, которой я никогда не слышала в свой адрес. Она ждала, когда родится ее ребенок, ее спасение. А я стояла в стороне и чувствовала себя лишней, ненужной, проклятой. В этот момент мне хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе. Как будто я – сорняк, выросший на плодородной земле.

– Я ненавидела этого ребенка, – призналась я, и голос мой стал жестким и холодным. – Я ненавидела его за то, что он отнимал у меня любовь матери, за то, что он был символом моей проклятости и несчастий.

Я замолчала, собираясь с духом, чтобы рассказать о самом страшном.

– Но она так и не выносила это дитя. Мать потеряла этого ребенка, – прошептала я, и по щеке моей скатилась слеза. – Она упала с лестницы на крыльце и случился выкидыш. Конечно же, во всем обвинили меня. Сказали, что это я наворожила, что это я убила ее ребенка своей черной магией. Я, четырехлетняя девочка. Сердце тогда сдавило от боли, словно кто-то сжал его в кулаке. Я чувствовала себя беспомощной и виноватой, хотя ни в чем не была виновата.

…В памяти всплыла жуткая картина: моя мать лежит на земле, вся в крови, и кричит от боли. Она залила деревянные ступени крыльца, смешиваясь с грязью и опавшими листьями. В воздухе висел запах железа и страха. А вокруг стоят жители Ладожки и смотрели на меня с ненавистью и презрением. Они кричали, ругались, плевали в меня и грозились убить.

“Ведьма! Убийца!” – кричали они. “Сожгите ее! Она прокляла нас всех!” Кто-то швырнул в меня камень, кто-то плюнул в лицо. Я чувствовала, как меня толкают, как рвут на мне одежду. Грозятся сжечь. С тех пор я перестала доверять людям. Я научилась скрывать свои чувства, чтобы никто не смог причинить мне боль. Я стала одиночкой, ведь так было безопаснее. Эта жуткая картина преследовала меня во снах, напоминая о том, что я всегда буду чужой.

– После этого я не могла больше оставаться в Ладожке, – закончила я. – Они не дали мне шанса оправдаться. Не поверили ни одному моему слову. Да и кто поверит маленькому ребенку, который и до этого “приносил с собой несчастья”?

И вновь воспоминание, видимое мной не так давно: вдруг все закричали, требуя моей смерти. Их лица были искажены ненавистью, а в руках они держали камни и вилы, готовые растерзать меня на части.

Вперед вышел староста деревни, которого не так давно назначили. Любомир поднял руку, призывая к тишине.

– Проклятая девка! – загремел его голос, словно гром среди ясного неба. – Ты принесла в нашу деревню лишь смерть и разрушение. Из-за тебя мы потеряли урожай, скот, а теперь еще и нерожденного ребенка! Ты – ведьма чернобога! Тебе не место среди нас!

В его глазах горел огонь ненависти, и я поняла, что он не остановится ни перед чем, чтобы избавиться от меня.

– Мы должны сжечь ее! – закричал кто-то из толпы. – Только огонь сможет очистить нашу землю от ее скверны!

Их поддержали все остальные. Они скандировали: “Сжечь! Сжечь! Сжечь!”, и их голоса сливались в единый, зловещий хор.

Меня схватили, связали веревками и потащили к костру, который уже горел на деревенской площади. Я кричала, плакала, умоляла их остановиться, но никто не слушал меня.

Я видела, как в глазах моей приемной матери отражается безумие и боль. Она молча смотрела на меня, не пытаясь защитить. Словно я была для нее уже мертва.

Вдруг Любомир остановился и поднял руку, словно обдумывая что-то.

– Нет, жечь мы ее не будем, – сказал он, и толпа разочарованно загудела. – Это слишком легкая смерть для такой твари. Мы просто изгоним ее из нашей деревни. Пусть она скитается по лесам и болотам, голодает и мерзнет. Пусть сама смерть придет за ней.

– Меня изгнали из деревни, как прокаженную, угрожая сжечь на костре, если я когда-нибудь вернусь. С тех пор я боюсь огня. Не так, чтобы с криком убегать… Но если выбирать причину смерти – то я согласна на что угодно, лишь бы не огонь. Он напоминает мне о том дне, когда всё это случилось.

Я замолчала, чувствуя, как слезы душат меня. Я столько лет пыталась забыть прошлое, похоронить его в глубине своей души, но оно продолжало преследовать меня, не давая мне покоя.

– И с тех пор я… Я живу только мыслью о том, как ненавижу их. Как ненавижу всех людей. Какой смысл помощи, если всё равно заткнут рот и направят вилы. Да даже вот: пыталась помочь Верескову, дала шанс Горчаку сбежать. И что? Они все погибли, несмотря на мои попытки этого избежать. Так ещё и меня обвинили в произошедшем. Меня. – прошептала я, глядя в глаза Ярославу, мои плечи сжались, словно защищаясь от невидимого удара.

Он молчал, изучая мое лицо, и я видела, как его взгляд блуждает по моим чертам, пытаясь разгадать мою боль. В его глазах отражались сочувствие и… что-то еще, что я не могла распознать. Опять эта странная недосказанность.

Вдруг с ветки старой яблони, над которой мы стояли, упала вниз хрупкая снежинка, кружась в воздухе и тая, коснувшись земли. Первый намек на зиму, хотя был только конец лета.

Ярослав заметил, как я содрогнулась, и его взгляд стал еще более внимательным.

– Я не верю, что все люди одинаковы, Зоря, – наконец произнес он, его голос был тихим, но твердым. Он говорил так, словно подбирал каждое слово, опасаясь ранить меня. – Я знаю, что в мире хватает зла, но есть и добро. Есть любовь. И ты… ты тоже можешь это увидеть, если захочешь.

Я фыркнула, отворачиваясь от него. По коже пробежал холодок, словно кто-то невидимый коснулся меня ледяными пальцами. Я заметила, как Ярослав слегка поморщился. Я ведь чувствую холод, я сама теперь его воплощение. С появлением меня в саду, температура, кажется, заметно снизилась, как будто я принесла с собой дыхание зимы.

– Не трать время, княжич, – сухо ответила я. Голос мой звучал равнодушно, но в глубине души я чувствовала, как его слова слегка задели меня. – Мои раны слишком глубоки, чтобы их можно было исцелить банальными фразами.

– Я все равно попытаюсь, – твердо сказал Ярослав, шагнув ко мне ближе. – Я не могу просто смотреть, как ты хоронишь себя в ненависти. Я хочу помочь тебе, Зоря. Хочу показать тебе, что ты не одинока. Что мир не так уж плох, как тебе кажется. Что скажешь?

В саду стало еще тише, чем прежде. Листья шелестели на ветру, словно шепча что-то неразборчивое, и этот шепот усиливал ощущение уединения.

Я молчала, не веря ни его словам, ни его намерениям. Но что-то в его голосе, что-то в его глазах, заставляло меня колебаться.

– Пока рано говорить о том, что я тебе верю. Но… Постараюсь присмотреться.

– Я думал, что ты меня сейчас серпом вместо ответа пырнёшь. – Улыбнулся Ярослав. – Почему решила передумать? Я же княжич. Мы врем по привычке.

Я хотела пошутить, но встретила его взгляд – такой же потерянный, как в Вересково у костра. Тогда он говорил об отце... и впервые казался не наследником престола, а израненным зверем.

– Потому что ты единственный, кто не смотрит на меня как на диковинку, – ответила я.

На мои слова он ничего не ответил. Но я видела, что что-то в них будто откликнулось в нём. Его лицо помрачнело, а взгляд устремился вникуда. Но через какое-то время, княжич снова поменялся в лице, надевая на себя привычную маску безмятежности:

– Смотри, Зоря, – Ярослав вдруг показал рукой в небо, где полная луна величественно освещала сад, окутывая всё серебристым светом. – Завтра будет новый день, а значит, у нас будет шанс всё обдумать и, быть может, найти ответы. Пора нам возвращаться в хоромы. Утро вечера мудренее.

Он осторожно взял мою руку и повел обратно, в сторону освещенных окон княжеских хором. Я, не сопротивляясь, пошла рядом, не зная, что ждет меня впереди. Я раскрыла перед княжичем свое нутро, которое так долго и трепетно берегла от чужих глаз. Теперь же оставалось надеятся, что он не вонзит в него клинок.

-------------

*У славян «чур» - это слово, которое может означать несколько вещей: божество, оберегающее родовые границы и домашний очаг, а также междометие, используемое для избегания опасности или нежелательного события.

Глава 12. Макошь*

Над землей сгущаются тени. Древние боги взирают с небес, чувствуя приближение бури. Велес, мудрый покровитель, хмурит брови, предвидя козни Чернобога. Ярило, бог солнца, словно теряет свой свет, уступая место тьме. Сварог, небесный кузнец, с тревогой кует оружие, готовясь к последней битве. И лишь Перун, громовержец, готов ринуться в бой, дабы защитить мир от тьмы, что надвигается с каждым часом. А Чернобог тем временем, уже точит косу. Ведь близится час расплаты.

Тяжесть в груди не отпускала с самого пробуждения. Вчерашний разговор с Ярославом поселил в моей душе тревогу – змею, свернувшуюся кольцом и готовую ужалить. Я чувствовала себя вымотанной до предела, словно всю ночь сражалась с невидимыми врагами. Нужно было как можно скорее покинуть это место, вдохнуть свежего воздуха, а не эту спертую атмосферу лжи и недоверия.

Стараясь ступать как можно тише, чтобы не разбудить никого из обитателей этих проклятых хором, я вышла из своей комнаты. Тяжелые дубовые двери с тихим скрипом поддались, открывая мне вид на длинный, полумрачный коридор. Утренние лучи солнца едва проникали сюда сквозь узкие окна, отбрасывая причудливые тени на стены, украшенные старинными гобеленами с выцветшими от времени красками. Зябко поведя плечами, я ощутила, как утренняя прохлада пробирает до костей.

Я направилась к выходу в сад, наивно надеясь найти там уединение и покой, утонуть в тишине яблонь и груш. Но не успела я сделать и нескольких шагов, как в конце коридора, словно вырастая из теней, появилась высокая мужская фигура. На нем была форма охранника: темно-зеленый кафтан, перехваченный в талии кожаным ремнем, с серебряной вышивкой на вороте и высокие, начищенные до блеска кожаные сапоги. Его лица я сначала не видела, оно было скрыто в полумраке, но что-то в его осанке, в его движениях показалось мне до боли знакомым.

Сердце вдруг пропустило удар, на мгновение замирая, а потом бешено заколотилось в груди, разнося по телу обжигающую волну тепла и удивления. Не может быть… Этого просто не может быть! В глазах, словно вспышка молнии, промелькнула неконтролируемая радость, смешанная с недоверием и надеждой. Ведь мы не виделись целую вечность, с тех пор как расстались у мельницы. И кто бы мог подумать, что судьба сведет нас вместе именно здесь, в этих чужих княжеских хоромах?

– Калман? – прошептала я, не веря своим глазам. Голос предательски дрогнул, словно осенний лист, сорванный порывом ветра. Сама того не ожидая, я вдруг почувствовала, как уголки губ невольно приподнимаются в улыбке – такой редкой, такой искренней, что она, казалось, осветила все мое лицо, прогнав на мгновение тени горечи и печали. Наверное, в этот момент я снова стала похожа на ту юную, беззаботную девушку, какой была когда-то, до того, как мир рухнул, погребая под своими обломками мое счастье и надежду.

Мужчина, которого я узнала, замер на месте, словно громом пораженный. В его глазах, обычно спокойных и немного печальных, вспыхнуло такое же удивление, как и в моих. Он моргнул несколько раз, словно пытаясь убедиться, что ему не мерещится. Его короткие темные волосы были небрежно взъерошены, а в синих глазах, несмотря на их доброту, читалась какая-то затаенная грусть. Мое внимание невольно привлек шрам, пересекающий его лицо от виска до подбородка – безобразный след от когтей упырей, с которыми он когда-то встречался. Один из глаз Калмана был безнадежно ослепшим, затянутым мутным бельмом.

– Зоря? Не может быть! – выдохнул он, и в его голосе я услышала неподдельную радость. – Это ты? Вот уж не ожидал увидеть тебя здесь, да еще и… живой. Сколько лет, сколько зим прошло с тех пор, как мы расстались у той мельницы… Я уж думал, никогда тебя больше не увижу.

Он шагнул ко мне, протягивая руку, и я невольно сделала шаг навстречу. Его ладонь была теплой и шершавой от работы, совсем такой же, какой я ее помнила. Встретившись с ним взглядом, я увидела в его глазах искреннюю радость.

– Ты… ты как здесь оказалась? – спросил он, все еще не отпуская моей руки. – Я думал… ну, после всего, что случилось…

Его голос затих, и я почувствовала, как улыбка медленно сползает с моего лица. Воспоминания о прошлом, о трагедии, обрушившейся на меня в Ладожке, вновь нахлынули на меня, словно грязная волна. Его слова больно ранили.

– Это долгая история, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и спокойно. – А ты… ты как стал охранником? Я думала… что ты и дальше будешь месить глину в Застенье.

В его глазах мелькнула тень. Он опустил мою руку, словно обжегшись.

– Много воды утекло с тех пор, Зоря, – сказал он, и в его голосе я услышала какую-то новую, незнакомую мне нотку. – Жизнь заставила… Но сейчас не об этом. Как ты, Зоря? Как ты жила все эти годы? Ты… счастлива? Смогла ли простить… Ладожку?

Мы стояли в одном из коридоров княжеских хором, с маленькими окнами, сквозь которые проникал тусклый свет летнего дня. Стены были украшены дорогими гобеленами с изображением сцен охоты, а под ногами лежал мягкий ковер, заглушавший каждый мой шаг. Но вся эта роскошь казалась мне чуждой. Потому что в самой глубине моей души кипела злоба. Та самая злоба, которую я годами пыталась удержать в клетке, запереть на все замки, чтобы она не вырвалась наружу и не отравила меня окончательно. Я старалась скрыть её за маской безразличия, за напускным спокойствием, но Калман… Он всегда видел меня насквозь.

Он увидел это в моих глазах, этих зеркалах, которые, казалось, больше не отражали ничего, кроме тьмы. Неужели во мне совсем не осталось ничего светлого? Той девочки, которая когда-то верила в добро и справедливость?

Калман вдруг шагнул ко мне. На мгновение мне показалось, что он хочет коснуться моего лица, провести рукой по щеке, как делал когда-то, когда я плакала от обиды или от страха. Но он вовремя остановился, словно вспомнив, что больше не имеет на это права. Что между нами – пропасть, вырытая временем.

– Зоря, ты… – прошептал он, и слова застряли у него в горле, словно он пытался проглотить кусок стекла. Что он хотел сказать? Что хотел услышать? Сочувствие? Раскаяние? Или, может быть, упрёк?

– Не надо! – выпалила я, резко отворачиваясь от него. Ком в горле душил меня, не давая дышать, и я изо всех сил старалась сдержать слёзы.

Вскинув подбородок, я посмотрела ему прямо в глаза, надеясь, что голос меня не выдаст, что не сорвётся в истерику.

– Не спрашивай меня ни о чём, Калман, слышишь? Не надо ворошить прошлое. Да, я не простила их. Никого. И никогда не прощу! Никогда, слышишь?!

Мой взгляд стал жёстким, ледяным. Я чувствовала себя загнанной в угол волчицей, готовой разорвать любого, кто посмеет приблизиться. Я защищала свой последний оплот, последний уголок своей души от этого мира, который казался мне теперь одним сплошным предательством. В моих глазах, я уверена, читалась лишь решимость и ненависть. Но, как ни странно, я заметила, что Калман не испугался. И его взгляд не изменился, не осудил. Он словно видел сквозь мою броню истинную меня… И это пугало меня больше всего.

– Да и о каком прощении может идти речь? Посмотри на меня! Я на днях еле-еле убежала от толпы торговцев, потому что… кто я такая? Не-е-ет! Они бежали, потому что мерзкий Тамира всем растрепал, что я отщепенка, что из Ладожки выгнали! Ведьмой кличут со всех сторон. Помощь мою принимают знаешь как? Вилами меня потом да палками прогоняют! Даже сейчас, меня решили здесь держать лишь потому что князь решил, что чернобогу служу! Двадцать лет прошло, и еще столько же пройдет, а они не забудут. Никто не забудет, кто я есть. Я никогда не смогу найти себе места, стать кем-то вроде тебя. Со мной даже говорить толком никто не хочет, потому что… потому что…

Калман видел, как я сражаюсь с тем прошлым, что причинило мне столько страданий, и как я не могу отпустить эту боль. И самое ужасное – это то, что она продолжает отравлять мою жизнь. В моих глазах плясали отблески воспоминаний, словно языки пламени на поверхности темной воды. Очистительный огонь, который едва не поглотил меня тогда, всё еще горел в моей памяти, подпитывая страх и ненависть. Калман и представить себе не мог, что я чувствую. Как каждый раз, когда я закрываю глаза, пламя вспыхивает с новой силой, обжигая мою душу, лишая меня сна и покоя.

“Сколько раз я видела смерть своими глазами? Скольких убила сама, защищаясь от тех, кто хотел лишить меня жизни из-за того, что считали ведьмой? И сколько раз я чувствовала жар этого проклятого пламени, которое отняло у меня всё?”

Калман тяжело вздохнул, словно собираясь с силами.

– С тех пор, как мы расстались, прошло немало времени, Зоря. Я завел много полезных знакомств, не только среди богатеев и дворян, но и… в нужных кругах. В мире, где информация – это сила.

– К чему ты клонишь? – настороженно спросила я.

– Я не хотел говорить об этом, надеялся, что тебе стало легче, что ты нашла свой путь, ту жизнь, которую заслуживаешь… Но я вижу, что ты всё еще в плену прошлого. И, возможно, тебе нужна помощь, чтобы вырваться из этого плена.

Сердце вдруг замерло в моей груди, словно зажатое ледяной рукой. Дыхание стало неровным, прерывистым.

– Я знаю, где находятся те, кто остался в живых из Ладожки, Зоря. Немногие пережили те события… Но, возможно, тебе стоит встретиться с ними? Поговорить… Выяснить, почему они так поступили. Или… в крайнем случае… Отомстить за ту боль, что они тебе причинили. Но я уверен, что они давно сожалеют о том, что совершили двадцать лет назад. Ведь это было чудовищно – изгнать ребенка из клана из-за глупого предрассудка.

Его слова пронзили меня, как осколки льда, вызывая озноб. Предложение Калмана словно открыло дверь в темную бездну, где таились мои самые страшные кошмары и самые сокровенные желания.

Я закрыла глаза, пытаясь укрыться от нахлынувших воспоминаний. Но даже сквозь закрытые веки я видела отблески пламени, которое терзало меня в ту роковую ночь, лишив дома, семьи и надежды.

– Да… Да, возможно, ты прав, – прошептала я, облизывая пересохшие губы. – Но… Я не уверена, что хочу с ними говорить. Я… не готова к этому.

От солнечных лучей, льющихся из окна, по стенам шли причудливые тени. И в этом пляшущем свете лицо Калмана казалось мне одновременно знакомым и таким, каким я его помнила. Его слова о выживших из Ладожки отозвались во мне смутной надеждой. С одной стороны, мне отчаянно хотелось узнать, почему они поступили со мной так жестоко, но с другой – страх перед прошлым парализовал меня. Я до сих пор не могла поверить в то, что они могли изгнать меня из-за какого-то суеверия.

Я смотрела на Калмана и видела в его глазах искреннее сочувствие. Ему я могла доверять. Он был единственным лучом света в этом темном месте.

– Хорошо, – наконец произнесла я. – Я согласна. Ты поможешь мне найти их…

В синих глазах Калмана зажглась неподдельная радость. Он протянул руку и нежно сжал мою ладонь.

– Я знал, что ты примешь верное решение, – сказал он. – Я помогу тебе, Зоря. Я обещаю.

– Но… – Я замялась, опуская взгляд. – Только не сейчас. Пока я не готова к этому.

Лицо Калмана помрачнело. Он отпустил мою руку и вопросительно посмотрел на меня.

– Почему? Ты боишься их?

– Не их, – ответила я, качая головой. – Себя. Я еще не готова. Я не знаю, что скажу им, что сделаю. Боюсь, как бы не закончилось всё плачевно. Мне нужно время.

– Я понимаю, – вздохнул Калман. – Но чем дольше ты откладываешь, тем сложнее будет. Они могут умереть, Зоря, все до последнего. Дети то твоего возраста вряд ли помнят истинные причины тех событий. Ты можешь никогда не узнать правду.

– Я знаю, – прошептала я, чувствуя, как страх сковывает мои движения. – Но сейчас я ничего не могу с собой поделать. Я не готова. Да и тем более, для начала я должна помочь князю справиться с упырями. Либо хотя бы понять природу этих тварей. Всё-таки не одну деревню уже испоганили, и моя в том числе…

– Верно-верно… – задумчиво ответил Калман, почесывая большим пальцем загрубевшей руки шрам, обезобразивший его правый глаз. Рубец, как и бельмо, был напоминанием о той схватке с упырями в Лапыни, которая навсегда изменила его жизнь. – Слыхал я, ты с княжичами в бане ночью была.

– Откуда знаешь? – вырвалось у меня.

– Слухи по хоромам разлетаются быстрее молнии, Зоря, – усмехнулся Калман, покачав головой. – Быстрее, чем ты успеешь хоть что-то сказать, об этом уже знают все вокруг. Будь осторожна с этими княжичами. Они все трое не простые.

Предупреждение Калмана кольнуло, но я постаралась не выдать своих чувств.

– Я сама решу, с кем мне быть осторожной, – отрезала я.

В этот момент в дверях гостиной появилась Любава, словно сотканная из света и нежности. На ней был красивый молочный сарафан, искусно вышитый серебряными нитями, а русые волосы были заплетены в две толстые косы, перекинутые через плечо. В ее руках был небольшой серебряный поднос с фруктами, источавшими дразнящий аромат, и медовыми сладостями, посыпанными орехами. Я почувствовала, как рот наполнился слюной, а живот предательски заурчал.

– Зоря, – произнесла Любава своим мелодичным голосом, словно перезвон колокольчиков. – Князь просил передать, что обед уже накрыт. Он ждет тебя.

Слова Любавы прозвучали как приговор. Я почувствовала, как всё внутри меня похолодело, как по спине пробежал неприятный холодок. Князь… Не думала, что я так скоро встречусь со Святославом Волынским. Тем более после вчерашнего… Интересно, нашли ли его люди что-нибудь обо мне? И что он задумал?

Любава окинула Калмана презрительным взглядом, словно видела в нем лишь предмет мебели.

– Не смею вас задерживать, Калман, – добавила Любава, и в ее голосе прозвучала легкая ирония. – Идемте, Зоря. Князь не любит ждать.

Я посмотрела на Калмана, ища поддержки и совета. Он едва заметно кивнул, словно говоря: “Все будет хорошо. Будь осторожна”.

– Прости, Калман, мне пора, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более непринужденно, словно этот внезапный вызов к князю был для меня обычным делом. – Рада была встрече.

Выпрямив спину и стараясь не выдать своего волнения, я направилась к Любаве, оставив Калмана одного в коридоре. В голове проносились тысячи мыслей, словно потревоженный рой пчел.

Любава шла впереди, плавно покачивая бедрами, и я старалась не отставать, хотя мне казалось, что ноги налились свинцом. Мы прошли по длинному коридору, украшенному старинными портретами предков княжеского рода, суровых мужей с длинными усами и в кольчугах, мимо молчаливых слуг в вышитых рубахах, которые кланялись нам в пояс, словно деревья, склонившиеся под порывом ветра. Наконец, Любава остановилась перед массивными дубовыми дверями, обитыми кованым железом с изображением Перуна, громовержца, и распахнула их, пропуская меня вперед.

И вот я в обеденном зале. Он был огромен, просторнее княжеской гридницы, с высоким сводчатым потолком, украшенным росписью, изображавшей не только сцены охоты, но и славные подвиги предков. Длинный стол был накрыт на несколько персон и ломился от яств, достойных пира в в честь самого Ярилы, бога солнца и плодородия: жареные лебеди, окорока вепря, дичь, пироги с разными начинками – с грибами, с мясом, с ягодами, – мед в сотах, фрукты и ягоды, расставленные в золотых кубках, украшенных чернью. Ароматы были такими соблазнительными, что я невольно сглотнула слюну, хотя волнение перебивало аппетит. На стенах висели обереги из сушеных трав и цветов, призванные защитить от злых духов и дурного глаза.

За столом восседал сам князь Святослав Волынский. Его взгляд, холодный и пронзительный, словно лезвие меча, сразу же остановился на мне. На нем была расшитая золотом рубаха и тяжелый золотой обруч на голове – символ княжеской власти. Рядом с ним, по обе стороны, сидели его сыновья – те самые княжичи, с которыми я провела прошлую ночь в бане. Всеволод, с насмешливым прищуром, изучал меня, словно диковинную зверушку, которую был намерен “приручить”, а Ярослав, как всегда, казался погруженным в свои мысли, лишь изредка бросая на меня мимолетные взгляды. Святозар рассматривал потолок, потягивая вино из кубка. На шее у старшего и младшего висел золотой оберег – знак принадлежности к роду. Другой же был на моей шее, который я выкрала у Ярослава при первой встрече. Я невольно хотела коснуться его.

– Зоря, – произнес князь своим властным голосом, от которого по спине пробежал холодок. – Рад видеть тебя за своим столом. Надеюсь, ты проголодалась.

Я постаралась сохранить невозмутимое выражение лица, хотя внутри всё дрожало, как осиновый лист на ветру. Было непривычно слышать к себе такое хорошее обращение от князя, после того, как вчера он обвинял меня в измене богам.

– Благодарю за приглашение, князь, – ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно и уверенно. – Для меня это большая честь.

– Не стоит формальностей, – усмехнулся Святослав, обнажая ряд крепких белых зубов. – Здесь все свои, все под сенью Велеса. Подходи, садись.

Он указал на свободное место за столом, напротив себя. Я медленно подошла и села, чувствуя, как на меня устремлены взгляды всех присутствующих. Любава, словно тень, встала за спиной князя, готовая выполнить любой его приказ, словно верная волчица, охраняющая своего вожака.

Атмосфера в зале была напряженной и тягучей, словно перед грозой. Я чувствовала, что здесь что-то не так, что за этим дружелюбным приемом скрывается какой-то умысел. Но что именно задумал князь?

Святослав сделал знак рукой, и слуги тут же принялись наполнять наши тарелки различными яствами. Передо мной поставили блюдо с жареным лебедем, украшенным ягодами и травами. Я взяла небольшой кусочек и стала медленно его жевать, стараясь не смотреть в глаза князю.

– Зоряна, – произнес князь своим властным голосом, от которого по спине пробежал холодок. Он откинулся на спинку резного кресла, обитого дорогой тканью с вышитыми золотом грифонами, и его взгляд сейчас казался немного затуманенным, словно пелена старости опустилась на его глаза. Его лицо, изрезанное морщинами словно пашней, выдавало прожитые годы и бремя власти. Седые, как первый снег на вершинах гор, волосы обрамляли его лицо, придавая ему вид мудрого старца, хотя в глубине души, я чувствовала, скрывался хищник, готовый в любой момент выпустить когти. – Я много думал о тебе со вчерашнего дня, когда мой средний сын, Ярослав, так яростно уговаривал наградить тебя. И ты мне сразу показалась не обычной крестьянкой, я уже говорил.

Я, стараясь сохранить невозмутимое выражение лица, лишь кивнула, продолжая медленно жевать кусок жареного лебедя, который казался безвкусным, словно зола. Атмосфера в зале была напряженной, словно натянутая тетива лука, а слова князя повисли в воздухе, как тяжелые тучи перед грозой.

– Да что там, – усмехнулся князь, обнажая пожелтевшие зубы, – как ты, такая хрупкая девица, смогла справиться с волколаком, да ещё и без помощи, как говорят, моих воинов? Как одолела столь свирепое чудовище? Да и как можешь быть осведомлена о чернобровых упырях? Так и смогла добиться того, что буквально за ночь так близко познакомилась с моими сыновьями, что выбила себе гостевые покои для приезжих дворян. Слухи ходят, что колдовством помышляешь, Зоряна. И быть может не зря?

В груди все сжалось от напряжения, словно меня схватили железными клещами. Неужто на костер решил отправить, как какую-нибудь ведьму?

В этот момент один из слуг, бесшумно приблизившись к князю, склонился и протянул ему кубок из кости, украшенный серебром, наполненный вином, переливающимся рубиновыми искрами в свете свечей. Князь, не говоря ни слова, взял кубок, но не поднес его к губам. Вместо этого он протянул его Любаве, стоявшей позади него словно тень.

– Попробуй, – произнес князь, глядя на Любаву долгим, изучающим взглядом. – Скажи, хорошее ли вино.

Любава, слегка склонив голову, приняла кубок, и сделала маленький глоток, не отрывая взгляда от князя. Затем, вернув кубок, она тихо произнесла:

– Вино превосходное, князь. Словно кровь земли.

Князь, удовлетворившись ответом, наконец пригубил вино, задержав его во рту на несколько мгновений, словно наслаждаясь вкусом, а затем проглотил его с шумом, словно зверь, утоляющий жажду.

Я, наблюдая за этой сценой, почувствовала неприятный холодок. Этот жест – дать Любаве попробовать вино – был не просто проявлением заботы, а демонстрацией власти и контроля. Он словно хотел показать мне, кто здесь хозяин и кто решает, кому жить, а кому умереть. Да и Ярослав говорил, что отец сейчас стал ужасно мнимый, боится, что его хотят убить.

– Слухи часто преувеличивают, князь, – ответила я уклончиво, стараясь не выдать своего волнения и спрятать свои мысли за маской вежливости.

– Возможно, – князь слегка приподнял седые брови, и взгляд его стал еще более острым. – Но я привык доверять не только домыслам, но и своим глазам. И знаешь, что любопытно? Я посылал своих верных сов во все окрестные земли, во все крупные города и веси: в Лютоборск, славящийся своими мастерами, в дремучие леса Ратибора, где обитают медведи-оборотни, и даже в жемчужную гавань Ривейска, куда приходят корабли из далеких стран. И знаешь, что мне ответили? Никто и никогда о тебе не слышал, Зоряна. Нигде. Никто не знает, откуда ты родом и кто твои родители.

– Я из небольшой деревни, князь. О коей вы, я полагаю, не слышали, – ответила я, стараясь сохранить самообладание.

– И какой же? – Князь чуть наклонил голову вбок, ожидая ответа.

– Ла… Лапынь. Она находится меж Большим лесом и озерным краем.

Я сказала первое, что пришло в голову. Не совсем, конечно, ведь когда-то давно я действительно была в Лапыни. Хорошее было место, уютное. Там я часто бегала от злющих гусей, пока развешивала белье, и Марька, курносая девочка, всегда угощала меня свежим хлебом за тушки кроликов. Мне там были рады. До того дня, пока её жителей не поглотили упыри, оставив лишь кости и пепел.

– Хм… Нет, не слышал, – протянул князь, поглаживая свою седую бороду. – Но в любом случае странно всё это. Твоё это появление здесь. Слишком много совпадений, Зоряна.

– Что вы хотите этим сказать, князь? – спросила я, стараясь сохранить спокойствие в голосе, хотя внутри меня бушевала буря.

Князь усмехнулся и откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди.

– Я лишь хочу знать правду, Зоряна. Кто ты такая на самом деле? – Он сделал паузу, и его взгляд стал еще более пронзительным. – Но это ещё не всё. В некоторых землях, где в последнее время свирепствовали упыри, поговаривают о девушке, которая является в опустевшие селения после нападений, расспрашивает местных жителей, собирает информацию… И эту девушку описывают очень похоже на тебя. С черными как смоль волосами, серпом на поясе, да нравом свирепым, что пуще зимней стужи. И что с появление этой девушки снег шел целые седмицы, несмотря на жаркое время. Колдовство, не иначе.

Прежде чем я успела что-либо ответить, в обеденный зал, нарушая царственный порядок, ворвался запыхавшийся слуга и, склонившись перед князем, прошептал что-то ему на ухо.

Лицо князя не выразило ни страха, ни смятения. На нем проступила лишь холодная решимость, словно он давно предвидел этот момент и был готов к худшему. В помутневших от прожитых лет глазах плескалась сталь, готовая обрушиться на любого, кто осмелится угрожать его народу. Воздух в зале словно сгустился, стал тяжелым и тягучим, а запах восковых свечей, до этого едва уловимый, вдруг стал резким и навязчивым, словно предвестник беды. Все явства на столе, еще недавно казавшиеся такими соблазнительными, в одно мгновение перестали казаться вкусными, словно их коснулось дыхание смерти.

– Что случилось? – резко спросил Ярослав, нарушая напряженное молчание. Обычно задумчивый и молчаливый, сейчас он был полон энергии и готовности к действию, словно выпущенный из клетки зверь.

– Ваш дядя, Ярополк, прислал гонца из Каевича, – произнес князь, словно высекая каждое слово из камня. – В его граде стадо упырей… Да не малое.

– Тогда я отправлюсь туда немедленно, отец, – с готовностью отозвался Ярослав, вскакивая со своего места. Его глаза горели нетерпением, а руки сами потянулись к рукояти меча, словно меч был продолжением его руки.

– Нет, – остановил его князь Святослав, подняв руку. – Там что-то не так. Это не просто стадо. Судя по донесениям, это целое гнездо, намного больше, чем все остальные. В опасности град Каевич. Если мы не остановим их, они могут добраться и до других городов, что заслоняет собой Каевич. И тогда…

Князь замолчал, словно не желая произносить страшные слова вслух, боясь накликать беду.

– Отец. Я готов возглавить отряд и уничтожить эту нечисть! – вызвался Всеволод, его взгляд, что был до этого насмешливым и рассеянным, сейчас горел решимостью и сосредоточенностью, словно он готовился к самому важному сражению в своей жизни.

Князь посмотрел на своих сыновей, и в его глазах мелькнула гордость, смешанная с тревогой.

– Нет, – повторил он. – На этот раз я отправлю туда всех вас. Всех троих.

– Но, отец… – попытался возразить Ярослав, готовый оспорить любое решение отца, если оно казалось ему неразумным. – Кто же останется здесь, чтобы защищать…

– Замолчи! – рявкнул князь, прерывая его гневным взглядом, от которого по спине пробежал холодок. – В Каевиче живут наши люди. Ваш дядя, леший его подери, но он – кровь от крови моей! И я не позволю, чтобы эти твари добрались до них. Святозар, – обратился он к младшему сыну, который до этого момента молча сидел за столом, словно не участвуя в разговоре, – ты тоже пойдешь.

Святозар, явно недовольный таким поворотом событий, нахмурился, но все же осмелился возразить:

– Но, отец, разве не лучше, чтобы я остался здесь и набирался опыта? Я ведь еще так молод…

– Ты пойдешь, – отрезал князь, и в его голосе не было места для возражений. – Это твой долг перед своим народом.

Святозар стиснул зубы, но промолчал, не смея перечить воле отца.

Князь перевел взгляд на меня.

– Зоряна, – произнес он твердым голосом, словно высекая каждое слово из камня. – Если ж ты не соврала мне, и действительно знаешь об упырях… Ты поможешь моим сыновьям. Ты подготовишь их к битве с этими тварями чернобоговыми, расскажешь им все, что знаешь об этих упырях. А затем отправишься вместе с ними. Каевич должен быть спасен. Тут-то я и проверю тебя. И молись всем богам, чтобы всё, что ты сказала прежде, оказалось правдой. Иначе… – он не договорил, но угроза повисла в воздухе.

Зная, что впереди опасный путь, я решаю собрать защитные травы: зверобой и чертополох у лесной опушки за хоромами. В сумерках сад кажется таинственным, а воздух наполнен ароматом мяты и дыма от дальних костров. Зверобой должен был защитить от злых духов, а чертополох от темных сил. Я тщательно выбирала каждый стебель, вкладывая в него свою силу.

Внезапно за спиной раздаётся голос:

– Неужели и травы тебе подчиняются, берегиня?

Всеволод выходит из-за деревьев, небрежно держа в руках серебряную фляжку с вином. Его улыбка непринуждённа, но глаза изучают меня с любопытством.

– Княжич, – холодно киваю я, продолжая рвать травы. – Тебе бы к брату. Он, наверное, карты раскладывает, как выжить в Каевиче. – Мне не хотелось тратить время на пустые разговоры. Нужно было подготовиться к предстоящему походу.

– О, Ярослав? – смеётся Всеволод, присаживаясь рядом на корточки. – Он уже три свитка исписал тактиками. Но я предпочитаю… импровизацию.

Он намеренно протягивает фляжку. Я отказывается, но княжич не обижается – просто пьёт сам, не сводя с меня глаз.

– Почему ты здесь? – прямо спрашиваю я. Мне не нравился этот пристальный взгляд. Он словно пытался заглянуть в душу.

– Мне интересно, – говорит он, срывая цветок и вкладывая мне в ладонь. – Ты не такая, как все. Не прячешься за масками, как мой брат. Не играешь в святую, как Любава. Даже сейчас…

Он касается моего запястья, проводя пальцем по шраму.

– …ты готовишься не бежать, а драться. Мне это нравится.

Я замираю. Его прикосновение опалило кожу. Я постаралась не выдать своих чувств, но сердце забилось быстрее.

– Ты рискуешь, княжич, – шепчу. – Что, если я действительно ведьма?

– Тогда мне повезло, – ухмыляется он. – Ведьмы, говорят, страстные.

Я не могу сдержать смешок, но тут же беру себя в руки. Всеволод замечает это и торжествует. После этого мы погрузились в молчание. Княжич внимательно наблюдал за тем, как я срезала травы.

– Берегиня с серпом… Лес тебя породил, или ты его?

Я, не поднимая глаз, аккуратно срезаю стебли зверобоя. Серп блестит в закатном свете. Его вопрос застал врасплох. Кто я? Лесная дикарка или просто девушка, вынужденная выживать? Иногда я и сама не знаю ответа.

– Топор – для дров. Нож – для стола. А серп… – Резким движением перерубаю толстый стебель чертополоха. – …и урожай соберёт, и верёвку перережет, и лёд на реке расколет. Даже…

Неожиданно поворачиваюсь, поднося лезвие к горлу Всеволода. Он не отстраняется – только брови взлетают вверх. Я должна показать, что не боюсь. Что я опасна. Иначе он не будет воспринимать меня всерьез.

– …горло перережет, если надо.

Всеволод смеётся, отталкивая лезвие пальцем:

– Зато не спутаешь с крестьянкой. У тех серпы тупее. И смелость, как у тебя, не сыщешь.

Я опускаю оружие, но княжич ловит меня за запястье. Его пальцы тёплые – неожиданно тёплые для княжеского сына, которого я считала холоднее мертвецов. А кожа на ладонях у него была шероховатая, будто у рабочего. Всеволод держал меня аккуратно, почти невесомо. Я подняла на него глаза. Ветер обдувал его темные курчавые волосы. Меня обдало его запахом – костра, мёда и терпкого вина, которое княжич распивал. Это дурманило, заставляло забыть обо всем. О том, что уже завтра мы все идем на верную гибель.

– Почему именно он? Не меч, не кинжал…

– Потому что его не отнимут. Серп у каждой женщины есть – кто проверит, зачем он мне?

Снова пауза. Между нашими лицами – пядь. Я внутренне сжалась, не зная, что будет дальше. Мне не хотелось, чтобы расстояние между нами сократилось. Не хотелось, чтобы Всеволод решил воспользоваться мной также, как и разбойники в банде Беримира. Воспоминания вспыхнули в памяти, заставляя содрогнуться. Боль, страх, унижение… Я не позволю этому повториться. В лесу становилось все темнее и тише. Словно все живое затаилось, наблюдая за нами.

– Берегини, говорят, мужчин в реках топят. А ты так делаешь? Или предпочитаешь другие игры?

Я медленно облизываю губы. В его глазах – отблеск заходящего солнца, будто вода. Могу ли я ему доверять? Или он просто играет со мной, как предупреждал Ярослав?

– Хочешь проверить?

И всё же он чуть приблизился ко мне. Жар от его тела, терпкость вина – всё это окутало меня, словно дым при пожаре. Где-то за спиной трещит ветка – кто-то наблюдал за нами. Быть может, сам Ярослав? Или Любава, что после передаст всё князю. А может, кто-то еще? Мне было всё равно.

Всеволод коснулся губами моего уха, прошептав:

– Лучше в Каевиче. Там рек больше. И меньше любопытных глаз.

--------------------

*В славянской мифологии Макошь (или Мокошь) - это богиня судьбы, плодородия, женских ремесел (особенно прядения и ткачества), а также покровительница женщин, материнства и домашнего очага. Она считается одной из самых важных богинь, ведающей и прошлым, и будущим.

Глава 13. Тур*

Она думает, что борется с тьмой, но тьма – это она сама. Ибо внутри нее спит зима, скованная льдом и забвением, но час ее пробуждения близок. Когда снег покраснеет от крови, а лед покроется костями, она проснется. Она думает, что владеет своей судьбой, но судьба уже давно владеет ею. Ибо предначертано ей стать тем, кого она больше всего боится, и мир познает ее истинное лицо – лицо Зимней Матери.

Солнце едва коснулось верхушек деревьев, когда мы покинули княжеский двор, оседлав коней. Легкая дымка тумана стелилась над землей, придавая окрестностям таинственный вид. В воздухе витал запах сырой земли и прелой листвы, но в нем чувствовалась и тревожная нотка – запах гари, доносившийся издалека, словно напоминание о беде.

Ярослав, как всегда, ехал впереди, задумчиво глядя вдаль. Казалось, он был далек от происходящего, погружен в свои мысли. Мы с ним мало заговаривали с той ночи, полной откровений. Я уж и начала сомневаться в том, что нутро открыла ему, всё о себе рассказала, как на духу. Не совершила ли я ошибку?

Несмотря на мысли мои, я всё же решила приблизится к молчаливому княжичу:

– Задумался о походе в Каевич, Ярослав? Или… – бросает взгляд на его сжатые кулаки – это что-то другое? Отчего злишься ты, княжич?

Ярослав, не глядя на меня, поправляет поводья:

– Я не злюсь. Просто… Я думал, что смог донести до тебя суть некоторых людей.

Его конь нервно бьёт копытом, будто чувствуя напряжение. Я замечаю, как взгляд Ярослава скользит к Всеволоду, который насвистывает впереди. Старший брат, в отличии от меня, явно знал причину недовольства среднего. Оттого то и был в таком хорошем расположении духа. Все вокруг словно чувствовали его напряжение. Даже природа замерла, словно в ожидании бури.

Да, я и сама не хотела того, что происходило прошлым вечером. Но кто он такой, чтобы указывать мне? Почему меня так задели его слова? Может, потому что в глубине души я и сама чувствовала вину? Я прошептала, сдерживая злость:

– А если я скажу, что не жалею? Что мне плевать, кто что видел или подумал? Тем более, тебе то какое дело, княжич? Я всё равно погибну в Каевиче.

Ярослав резко поворачивается ко мне. Его глаза – как сталь при лунном свете: холодные, но с искрой внутри.

– Ты лжёшь. – Он наклоняется ближе, и его голос становится низким, почти шёпотом. – Я видел, как ты дрожала, когда он коснулся твоего запястья. Как сжала серп, будто хотела ударить… или удержаться. Я видел страх в твоих глазах. Страх, который я знаю слишком хорошо.

Ветер шевелит мои распущенные волосы, смешивая запах дыма с его дыханием, отдающим хвоей. Мне не хотелось продолжать этот разговор. Я чувствовала, как он прожигает меня взглядом. Мне хотелось убежать, спрятаться, исчезнуть.

– Не воображай себя знатоком моих чувств, княжич.

Я пришпориваю коня, оставляя его одного. Но через несколько шагов слышу его голос сзади:

– Я не воображаю. Я вижу. И мне… Мне не всё равно.

Ярослав, несмотря на свои слова – не догоняет меня. Оно и к лучшему. Только вот теперь я ненавидела себя за то, что рассказала ему своё прошлое. Почему я вообще открылась ему? Это было глупо и опрометчиво. Теперь он знает мои слабости, мои страхи.

Всеволод, ехал, оглядываясь по сторонам с насмешливым видом, словно сомневаясь в целесообразности этой затеи. Старший брат, очевидно, считал, что они и так способны погубить упырей. Несмотря на слова Ярослава и Калмана, старший из княжичей чудился мне куда добрее, чем говорили злые языки. Он был открытый, в отличии от среднего брата. И не скрывал своих намерений.

“А может, он был столь добрым, покуда знал, что трон по праву его и нет нужды ни с кем бороться за это место… Вот и занимал свободное время гулянками да девушками легкомысленными…”, – подумала я, бросив на него мимолетный взгляд. Власть меняет людей, и это не всегда к лучшему.

Святозар, как и накануне, хмурился, всем своим видом выражая недовольство. Этот точно не горел желанием воевать с упырями.

– И долго нам еще тащиться в этот Каевич? – не выдержал младший княжич, нарушая тишину. – И зачем нам это все? Разве нельзя просто взять мечи и пойти убивать упырей стражникам? Почему мы должны этим заниматься, княжеские сыны?

Я придержала коня и посмотрела на Святозара долгим, изучающим взглядом. “Наверное поэтому вы ни одного и не убили”, – промелькнуло у меня в голове.

– Думаете, я горела желанием ехать спасать город вашего дяди? – ответила я, стараясь не выдать своего волнения. Каевич… Именно там началось нашествие, по письму брата Святослава. – Раз уж вам князь сказал, значит так надо. А вот по дороге, я расскажу вам о том, что вам нужно знать об упырях. Убить упыря – это не просто воткнуть в него меч, – продолжила я. – Сложно его найти. И еще сложнее – выжить после встречи с ним. Меч, топор или же в моем случае серп – это лишь инструмент. А настоящий воин – это тот, кто умеет думать, видеть и слышать. И выследить упыря так, чтобы он не заметил тебя, чтобы не успел вооружиться отравленными когтями и шипами, прорастающими из их спин – вот оно настоящее чудо. В пути я расскажу вам тонкости, которые могут спасти вам жизнь. Особенно сейчас, когда упыри стали такими смелыми, раз целыми гнездами окружили город.

Я пришпорила коня, давая понять, что разговор окончен. Княжичам ничего не оставалось, кроме как последовать за мной. Дорога вела нас всё дальше от княжеского двора, в места, где редко ступала нога человека. И чем дальше мы уезжали, тем сильнее я чувствовала, как меняется воздух.

Вскоре деревья сомкнулись над нашими головами, и дневной свет стал приглушенным и таинственным. Лес встретил нас тишиной, но это была обманчивая тишина, полная скрытых опасностей и невидимых угроз. Я чувствовала это кожей, будто лес сам предупреждал меня о чем-то. Словно опять кто-то следил за мной, за каждым шагом. Будто тот, кто когда-то давно оставил меня младенцем, всё равно всегда был рядом.

Словно услышав мои мысли, подул ветер. Как обычно, он был морозным, кусающим щёки. И вместе с ним я услышала шепот:

“И всюду снег… И всюду смерть…”

Когда солнце светило уже не так ярко, мы решили сделать привал. До Каевича ещё было долго, а коням необходим отдых. Мы решили остановится у ручья, чтобы животинка утолила жажду, да и мы тоже. Я умылась, ощущая приятное покалывание в руках от ледяной воды. И когда присела, чтобы съесть кусочек сыра с хлебом, взятые с собой из хором Святозар задевает ногой мою котомку, опрокидывая её. Внутри рассыпаются травы и запасенные припасы, которые я собирала прошлым вечером.

– Ой, не заметил. Ты же не против, берегиня? Всё равно твои корешки никому не нужны. А эти жалкие пожитки тебе явно не пригодятся в мире Нави.

Я медленно поднимаю голову. Мои пальцы сжимают серп, но лицо остаётся спокойным. Спокойствие давалось с трудом. Внутри меня закипала ярость, готовая вырваться наружу. Он не просто опрокинул мои травы — он оскорбил меня. Ярослав наблюдавший за нами напрягается, будто готовый вмешаться. Всеволод смотрел с усмешкой, перекатывая в руках яблоко. Казалось, старшего княжича забавило всё на свете.

– Знаешь, княжич, упыри тоже сначала думают, что мои травы – никчёмный хлам. Пока не понимают, что это последнее, что они чувствуют перед смертью.

Святозар слегка бледнеет, но тут же фыркает, отбрасывая ветку ногой:

– Какие страсти! Может, ещё и пригрозишь, что нас всех проклянёшь, а? Как думаешь, кто донесёт отцу первым, когда ты ошибешься?

Я хотела бы сказать что-то эдакое, чтобы до чертиков напугать младшего княжчина. В голове перебирала заговоры, слышимые от волхов. Но Всеволод неожиданно подбрасывает яблоко и ловит его, перебивая напряжённую паузу:

– Братец, а ты не забудь донести отцу, как героически испугался серпа! Или это будет наш маленький секрет?

Он произнес это с легкой насмешкой, словно играя с мышкой. Святозар закусывает губу. Его пальцы непроизвольно сжимают рукоять ножа, но он лишь встаёт, отряхивая рубаху:

– Как трогательно, что ты заботишься о моей репутации, Всеволод. Не переживай – я обязательно упомяну, как ты обжимался в поле с этой девкой лесной. Уверен, отцу это очень понравится.

– В таком случае не забудь расписать всё как можно красочнее, Святозар! – Несмотря на слова младшего брата, Всеволод был спокоен. Он продолжал есть яблоко, будто ничего не произошло.

Святозар же уходит, но перед этим намеренно наступает на рассыпанные травы, сыр, ягоды и хлеб, размалывая их сапогом. Всё, что было у меня с собой – теперь кануло в лету.

Я выругалась сквозь зубы, не желая больше говорить ни с кем. Полынь, зверобой, ромашка… Все, что она собирала почти целый день, теперь нужно было перебирать, выискивая чистые стебельки.

– Ты в порядке? – раздался голос за спиной. Зоря обернулась. Всеволод, наконец покончивший с яблоком, стоял рядом и смотрел на меня с сочувствием. Прежней весёлости у него как не бывало.

– Нет.

Всеволод присел рядом со мной на корточки. Он заметил, что я перебирала руками запасы, проверяя, осталось ли что-то целым.

– Давай помогу. – Он аккуратно начал собирать рассыпанные травы, отделяя их от земли и мусора.

– Не надо. Я сама. – злобно рыкнула я, отворачиваясь от него. Мне просто хотелось, чтобы мы скорее закончили наш путь и разошлись.

– Знаю, что сама, берегиня. – Всеволод откуда-то достал целую буханку. Он вручил её мне. Хотелось отказаться, но когда пальцы коснулись теплой, хрустязей корочки, я просто не могла этого сделать. Внутри всё клокотало от голода. – Держи. Я и ягод ещё собрал. Вот, земляники поешь.

Он положил одну из маленьких ягодок мне на язык. Она была сладкой и сочной, как раз то, что мне сейчас нужно. Злость утихла.

После привала мы ехали молча, погруженные в свои мысли. Ярослав внимательно смотрел под ноги своего коня, словно пытаясь разгадать тайны земли. Я с ним так и не разговаривала боле. Меня обида не гложила, нисколько. Но было всё-таки горько за рассказанные ему тайны. Может, это моя проклятая судьба – доверять не тем?

Всеволод ехал рядом, оглядываясь по сторонам, держа руку на мече, но теперь в его взгляде появилось какое-то болезненное любопытство. Будто он впервые за всю свою жизнь вырвался из-под опеки, увидел мир за пределами княжеского двора. Этот мир был мрачным и опасным, и это, кажется, его забавляло. Он поглаживал шею коня, словно проверял его на прочность.

А Святозар просто плелся сзади, время от времени недовольно вздыхая. А ещё ругал каждую веточку или паутинку, попадающую ему на лицо. Ему явно не хватало привычного комфорта. Интересно, как долго он продержится в Каевиче? Он даже не смотрел по сторонам, словно боялся увидеть что-то ужасное.

Наконец, Всеволод не выдержал и нарушил молчание.

– Скажи, Зоря, – обратился он ко мне. – А почему ты вообще охотишься на упырей? Что тебе с того?

Я придержала коня и посмотрела на него. Вопрос был ожидаемым, но я не была уверена, стоит ли мне отвечать на него правду. Всё-таки доверять этим людям было бы неразумно. Жаль, нельзя просто вырвать свои слова и тайны из головы Ярослава и похоронить их навсегда.

– Это моя работа, – ответила я уклончиво.

– Работа? – усмехнулся Всеволод. – И кто же тебе платит за эту работу? Крестьяне, чьи деревни ты спасала?

Я нахмурилась. Мне не нравился этот тон. Слишком пренебрежительный.

– Никто не платит, – отрезала я. – Я делаю это, потому что должна.

– Но почему именно ты? – не унимался Всеволод. Ему нравилось испытывать мое терпение. – Почему не кто-то другой? Князь регулярно отправляет группы людей на истребление упырей. Чем ты лучше их, лесная девица?

Злость начала подниматься во мне, как темный туман. Я сжала древко серпа, готовая сорваться. Плевать мне было, князь со мной говорит, сын ли его, или какой-то проходимец: у смерти все равны.

– И скольких они спасли, твои воины? – процедила я сквозь зубы. – Почему тогда смрад все ещё появляется в деревнях? Почему упыри, трупоеды, да волколаки до сих пор рыщут по Волынским землям? Отправляя неподготовленных мальчишек на убой, твой отец помогает народу? Или, может, лучше отправить всех трёх сыновей в самое пекло, когда с парой-тройкой упырей не могут справиться целые отряды?

Я почувствовала, как взгляд Ярослава прожигает меня насквозь. Святозар вжался в седло, словно ожидая удара. Всеволод же, напротив, усмехнулся ещё шире.

– Твои воины не знают того, что знаю я, – продолжила я, стараясь сохранять спокойствие. – Они не знают, как выследить упыря, как распознать его слабости, как убить его наверняка. Они умеют только махать мечами, пить квас, да девок деревенских лапать. Как думаешь, княжич Всеволод Могучий, достаточно ли этого, чтобы победить туманную нечисть? Или, может, нужно что-то большее?

Я обвела взглядом княжичей, ища в их глазах хоть что-то, похожее на осознание. Я знала, что им трудно будет понять меня. Они выросли в роскоши и безопасности, а я провела большую часть своей жизни, сражаясь с этой поганью. Но я надеялась, что мои слова заставят их хотя бы на секунду задуматься о том, что действительно важно. О том, что надвигается на них, словно неумолимая буря.

Я уже собиралась продолжить путь, как почувствовала на себе взгляд Ярослава. Повернувшись, увидела, что он отделился от братьев и направился ко мне. Его конь беспокойно переступал с ноги на ногу, словно чувствуя приближение пурги. Лицо у Ярослава было мрачным, будто на него пала тень.

– Зоря, – тихо произнес он, остановившись рядом со мной. – Ты выглядишь… измученной. Неужели ты правда настолько хочешь помочь людям? Это странно. Тем более, после того, что случилось тобой.

Я отвела взгляд, не желая показывать ему свою слабость. Поводья в моих руках натянулись, конь встрепенулся, чувствуя мое напряжение. Но в глазах Ярослава я увидела что-то, похожее на сочувствие, и это заставило меня дрогнуть. Почему он всегда видит меня насквозь?

– Упыри… – начала я после долгого молчания. Слова давались с трудом, словно выплевывала сгустки тьмы. – Они появились в наших землях вскоре после моего рождения. До этого люди жили спокойно, не зная страха. А потом… все изменилось. Так мне рассказывала мать.

Я замолчала, вспоминая Лапынь. Небольшой поселок, затерянный в лесах, где люди жили в гармонии с природой. Но однажды эта гармония была разрушена. И разрушена ли? Может, она никогда и не существовала.

– В Ладожке, где я росла, – продолжила я, – люди верили, что мое рождение принесло с собой проклятие. Говорили, что это я приманила упырей в наши края. Что это я виновата в том, что туман стал гуще, а ночи – темнее.

Я посмотрела на Ярослава. Он слушал меня с напряженным вниманием, словно пытался проникнуть в самую глубь моей души. Его конь заржал, вторя моим мрачным словам.

– Мать рассказывала, – продолжала я, – что упыри чувствовали меня. Они всегда избегали тех мест, где я находилась. Поэтому в Ладожке их никогда не видели. А после изгнания… Я стала их искать. Сколько бы я ни пыталась их выследить, они всегда ускользали от меня. Но убивали все ближайшие поселения. Я знала, что они где-то рядом, чувствую их зловоние кожей, но не могла до них добраться. Словно я – проклятый камень, отталкивающий зло от себя, но притягивающий его к другим.

– Так ты их не убивала…? – Прошептал Ярослав, оглядываясь на братьев, чтобы нас никто не подслушал.

– Нет, но знаю как. Мне рассказывали об этом волхвы, что спасали свои хищины от этих тварей…

Я замолчала, вспоминая чувство беспомощности, которое преследовало меня с самого детства.

– Может быть, они и правы. Жители Ладожки, да и все остальные.– тихо произнесла я, скорее себе, чем Ярославу. – Может быть, это я виновата в том, что они появились. Может быть, я и есть то самое зло, которое преследует эти земли.

Я посмотрела на Ярослава. В его глазах я увидела отражение своей боли и своего отчаяния. Но я также увидела в них что-то ещё – неверие. Он не верил в то, что я говорю. Или, может, он просто не хотел в это верить?

– Не говори так, – тихо произнес он, коснувшись моей руки. Его пальцы были холодными, как лед. Конь Ярослава дернулся, словно отбрасывая его руку от меня. – Ты не виновата в том, что случилось. Ты не можешь нести на себе ответственность за зло, которое творят другие. Чернобог всегда отравлял земли Перуна, а сейчас решил погубить и люд. Ты тут ни при чем.

Его прикосновение было неожиданным и неприятным. Я почувствовала, как по моей коже пробегают мурашки. Неужели он действительно верит в то, что говорит? Или просто пытается меня успокоить?

– Я просто хочу помочь тебе, – продолжил Ярослав. – Зоря, я понимаю, как ты воспринимаешь всех людей. Ты боишься, что любой, кто войдет в твое доверие – причинит боль. Но я не хочу делать тебе больно, не ведьма. Я действительно хочу помочь.

– Спасибо, – прошептала я. – Мне это очень важно. – А ты что, никогда не боишься? – спросила я, когда его конь в очередной раз рванул вперёд по тропе.

Ярослав не ответил сразу. Только когда мы остановились у берёзы, он сказал, глядя куда-то поверх моей головы:

– В Вересково я впервые понял: страх – роскошь. Там либо ты убиваешь лихолетье, либо оно сжирает детей в колыбелях. Ну или как в их случае: волколак глодает кости односельчан в лесу… А отец...

Он резко оборвал себя.

Тогда я не стала допытываться. Но сейчас, глядя на его сжатые кулаки, подумала: а что если он здесь не из-за приказа? Что, если он действительно стремится к тому, чтобы сделать для Волныского княжества боле, чем его отец?

Я глубоко вздохнула и выпрямилась. Мой конь заржал, призывая к действию.

– Хватит разговоров, – сказала я твердым голосом, обращаясь ко всем княжичам. – Пора двигаться дальше. Каевич ждет нас. И упыри тоже.

После разговора с Ярославом я почувствовала себя еще более уязвимой. Словно он вытащил на свет все мои страхи и сомнения. Чтобы хоть как-то отвлечься, я решила рассказать княжичам о Каевиче. Они наверняка о нём слышали, ведь там правит их дядя. Но уверена, что они знают этот город лишь по рассказам отца.

– Каевич был основан сотню лет назад, – начала я, стараясь говорить ровным голосом. – Говорят, что на этом месте когда-то стояло древнее капище, посвященное Чернобогу. Место силы, притягивающее тьму.

Святозар поморщился. Ему явно не нравились такие истории. Всеволод же, напротив, слушал с интересом.

– И что же случилось с этим капищем? – спросил он с ухмылкой. – Его разрушили и построили город?

– Да, и отстроили множество новых, посвященных другим богам. – ответила я. – Но, говорят, дух Чернобога остался там. Он спит под городом, ожидая своего часа. А может, и не только он.

– Что ты имеешь в виду? – нахмурился Всеволод.

– Каевич всегда был странным местом, – ответила я. – Даже когда был полон жизни.

В моей голове возник образ Каевича, каким он был раньше. Город, который одновременно притягивал и отталкивал.

– Я помню Каевич, – сказала я тихо. – Он был… необычным. Город был построен на перекрестке ветров, и казалось, что он постоянно находится в движении. На каждом углу стояли капища, посвященные не светлым богам, а Встречнику. Злому вихрю, приносящему разрушение и смерть. Капища были украшены не цветами и лентами, а костями животных и перьями воронов. Там никогда не было тихо. Всегда свистел ветер, завывал вой, словно город стонал от боли. Но люди привыкли. Они считали это нормальным.

Я вспомнила странные ритуалы, которые проводились в Каевиче. Жуткие обряды, посвященные темным силам. Танцы в ночи под вой ветра, жертвоприношения, шепоты заклинаний.

– Девушки ходили в платьях темных цветов, украшенных серебряными нитями, – продолжила я. – Их лица были бледными, а глаза – холодными. Мужчины были угрюмыми и молчаливыми. Они поклонялись не солнцу, а тьме.

Я замолчала, и в моей памяти всплыла картина: я маленькая девочка, ищу где бы найти краюху хлеба, чтобы не умереть от голода. Ветер свистит в ушах, а вокруг меня танцуют люди в черных одеждах. В капищах горят костры, и воздух наполнен запахом крови и гари. К счастью, в тот день я смогла добыть еды. Может быть, конечно, всё это мне тогда привиделось. Ведь после Ладожки я очень долго не могла прийти в себя.

– Но это было давно, – добавила я, возвращаясь в реальность. – До того, как пришла настоящая тьма. До того, как обрушилась Белая Смерть.

– Белая смерть? – Ярослав поднял на меня глаза. – С чего ты взяла, что она обрушилась? Да и тем более, отец всегда сказывал, что мир погибнет в огне. В очистительном пламени Перуна.

Хотелось закатить глаза. Мой конь тревожно заржал, чувствуя мое волнение. Братья слушали меня с интересом, хоть мне и казалось, что всё это они уже давным давно знали. Но мне хотелось говорить, чтобы не было больше неловкого молчания.

– Да, есть и такое мнение. Но я говаривала с волхвами, со многими. И они сказывали, что есть старое пророчество, – продолжила я. – Белая смерть – это не просто зима, не очищение и не покой. Это… когда солнце померкнет, и небо станет цветом гниющего мяса. Когда реки превратятся в лед, а земля покроется коркой мертвых тел. Когда даже упыри начнут искать тепло и замерзать насмерть. Но самое страшное – это не холод и не смерть. Говорят, что Белую Смерть принесет Ледяная Богиня. Она спит где-то глубоко подо льдом, и когда она проснется, проснутся и упыри. Они почуют ее зов и начнут искать свою хозяйку. Но ей нужна будет только зима. Вечная зима, которая поглотит весь мир.

Я замолчала, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Мне не хотелось задумываться о смысле этого пророчества, о связи богини с нечистью.

– Говорят, что Белая Смерть приходит вместе с упырями, – добавила я тихим голосом. – Что они – ее предвестники. Что чем больше упырей, тем ближе пробуждение Ледяной Богини.

Всеволод нахмурился. Он уже не казался таким самоуверенным.

– И ты веришь в это? – спросил он, стараясь казаться равнодушным. – В сказки про Ледяную Богиню?

– Я верю в то, что видела, – ответила я. – Я видела, как умирают люди от упырей. Я видела, как туман пожирает деревни. И я чувствую, как приближается холод. Я видела места, замороженные посреди зеленящей листвы. Видела в Иван Купалу, когда простой люд прыгал через костры, замерзали озёра. И поверь, княжич, холод этот не похож на обычную зиму. Он несет в себе… волю Ледяной Богини.

– Может, просто зима скоро, – попытался пошутить Всеволод, но его голос дрогнул.

– Зима будет не такой, как раньше, – сказала я. – Это будет ее зима.

Внезапно тишину леса разорвали крики. Впереди, на дороге, словно вынырнув из тумана, появились люди. Они бежали к нам, спотыкаясь и падая, отчаянно махая руками и хрипя:

– Помогите! – выдохнул один из них, словно взывая к последней надежде.

Не раздумывая, я пришпорила коня, но было поздно. Они не добежали. Словно невидимая сила сбила их с ног. Люди рухнули на землю, неестественно вывернувшись, как сломанные куклы.

Я спешилась и, преодолевая тошноту, подбежала к ближайшей женщине. Её глаза были широко раскрыты, зрачки расширены, словно она увидела нечто настолько ужасное, что её разум не выдержал. Её тело было неестественно холодным, как будто пролежало в ледяной воде несколько дней. Но самым ужасным была её спина…

От увиденного меня едва не вывернуло наизнанку. Одежда на спине женщины была разорвана в клочья, обнажая ужасающую картину. Кожа отсутствовала почти полностью, обнажая кости позвоночника, словно выбеленные морозом. Мышцы были разорваны и обглоданы, их цвет варьировался от серовато-синего до багрового. В некоторых местах виднелись остатки внутренностей, покрытые инеем. Но самым отвратительным были следы. Не просто следы когтей или зубов, а словно выжженные на плоти символы. Угловатые линии, похожие на руны, кровоточили черной, замерзающей жижей. От тела исходил отвратительный запах гниющей плоти и морозной свежести, который резал глаза. Смерть была быстрой, но мучения, которые ей предшествовали, словно застыли в её искаженном лице.

Я отшатнулась, чувствуя, что меня сейчас вырвет. В горле стоял ком, а во рту ощущался привкус крови и желчи. Я подняла взгляд на княжичей. Их лица выражали смесь ужаса и отвращения. Привыкшие к виду крови, даже они были потрясены увиденным.

И всюду снег…

И всюду смерть…

-------------------

Тур - это вымерший вид дикого быка, который был почитаем славянами и ассоциировался с силой, мужеством и плодородием

Глава 14. Громовик*

Боги внимают нашим молитвам, это правда. Но кто скажет, какая рука направляет ответ в час нужды? Светлая, дарующая жизнь, словно весеннее солнце после долгой зимы? Или темная, берущая взамен, как ночной хищник, крадущийся в тени? Цена спасения порой бывает непомерной, и лишь время покажет, с кем именно мы заключили сделку, моля о милости в отчаянии.

Лес молчал. Даже ветер, казалось, затаил дыхание, боясь нарушить тишину, воцарившуюся после ужасной находки. Мы молчали тоже, каждый погруженный в свои мысли, полные мрачных предчувствий. Лишь скрип снега под копытами коней нарушал гнетущую тишину.

Святозар ехал, опустив голову, словно тяготы всего мира давили на его плечи. Он более не сказал и слова. Всеволод, напротив, держался вызывающе прямо, но я видела, как дрожат его руки, сжимающие поводья. Кажется, тело женщины обратило его в шок. Что уж говорить: я сама была до сих пор в смятении. А Ярослав… Ярослав, как всегда, был невозмутим, но я чувствовала, что и его коснулся холод, исходящий от мертвой женщины.

Я гнала коня вперед, стараясь не думать о том, что ждет нас впереди. О Каевиче, о Ледяной Богине, о предвестиях, которые сбываются на моих глазах. Нужно было действовать, а не предаваться страху. Это всё просто куча совпадений.

Вскоре, на горизонте стали видны зубцы крепостных стен. Не Каевич, конечно. До него еще было далеко. Эта крепость, судя по обветшалым стенам и мрачному виду, видела лучшие времена. Полуразрушенная башня криво возвышалась над стенами, а ворота были распахнуты настежь, словно приглашая незваных гостей. Но что больше всего бросалось в глаза – это глубокие царапины, словно оставленные когтями огромного зверя, что покрывали стены.

– Что это? – спросил Всеволод, нахмурив брови, указывая на царапины.

– Старая застава, – ответил Ярослав, – Говорят, здесь когда-то стоял гарнизон, охранявший подступы к Каевичу. Но уже лет сто здесь никого нет.

Я не верила. Слишком уж небрежно выглядела застава, словно ее специально оставили открытой. И эти жуткие царапины… Что-то здесь было не так.

– Остановимся, – сказала я. – Нужно проверить.

Спешившись, мы вошли во двор крепости. Здесь было тихо и безлюдно, если не считать нескольких неподвижных тел в доспехах, разбросанных по двору. Запах смерти смешивался с запахом гари, создавая тошнотворную смесь. Ветер гулял между полуразрушенными строениями, поднимая клубы снежной пыли.

– Здесь никого нет, – сказал Святозар, оглядываясь по сторонам. – Зря теряем время.

– Не торопись, – ответила я. – Чувствую чье-то присутствие.

Внезапно, из-за угла одного из строений вышел мужчина. Он был высок и крепок. На нем был княжеский плащ, расшитый серебром и горностаем, но лицо его не было изборождено морщинами, как у князя Святослава. Мужчине было около сорока лет, его темные волосы лишь слегка тронула седина. Но больше всего меня поразил его взгляд – жесткий, пронизывающий, словно он видел меня насквозь. Это был брат князя Святослава – Ярополк Угрюмый.

– Племянники? – удивленно произнес он. – Не ожидал увидеть вас здесь. Неужели князь решил вместо множества стражи и крестьян отправить вас, детей своих?

Сказано всё это было с той же эмоцией, коей прозвали брата князя. Ещё и с толикой раздражения. Княжичи же, видно, ожидали другого приветствия от кровного родственника.

– Очевидно, нам стоит вернуться обратно, дядюшка? – Язвительно ответил ему Святозар. Видно, вот в кого был младший княжич.

– Нет уж, дудки! Раз пришли, то будете бороться со всей этой нечистью вы. – Он обвел глазами своих племянников, а потом остановился на мне. Ярополк изучающе осмотрел меня с ног до головы, неприятно скривив лицо. – А это ещё кто такая?

– Зоря это, дядюшка. Наша смелая спутница, посланная князем Святославом, дабы остановить рой упырей. – Представил меня Всеволод.

– Зоря, значит, – процедил Ярополк, кривясь, будто откусил кусок кислого яблока. – И что это за крестьянка, которая “остановит рой”, а? Чем? Своими навыками рожать детей? Или быть может, стирать тряпки, пока её муженек пахает в сутками?

В словах Ярополка плескалось презрение, словно он выплюнул грязную воду. Мои кулаки сжались, ногти впились в ладони. Щеки вспыхнули гневом, и мне пришлось сделать усилие, чтобы не броситься на него с кулаками.

Прежде чем я успела ответить, Всеволод шагнул вперед, преграждая мне путь.

– Зоря – наш друг, дядюшка, – твердо сказал он. – И она так же важна для нас, как и мы для неё. И не смей так говорить о ней, если не хочешь, чтобы твой княжеский плащ окрасился твоей же кровью.

Ярополк поднял бровь, явно удивленный такой смелостью.

– Друг? – переспросил он. – Ты, князь, водишь дружбу с простолюдинкой? Чем она тебе запала, Всеволод? Глянешь – ни рожи ни кожи. Аль, поди там что, между ног у неё, прелестное? Что ж, времена меняются, раз уж княжеские сыны с такими ночи проводят.

“Заткнись, старый кобель. Я еще покажу тебе, чего я стою…” – мысленно прошипела я.

– Дядя, хватит говорить так о ней! Зоря спасла ни одно селение от упырей. А также не так давно уничтожила в Верескове волколака. Одна одинёшинька, никто ей не помогал, – продолжал Всеволод. – Она умна, храбра и предана своим друзьям. Она знает больше, чем многие из твоих людей. Да даже больше тебя, судя по тому, что ты прячешься от роя в крепости.

Я почувствовала благодарность к Всеволоду, но и неловкость от того, что он так за меня заступается. А также дичайшую злобу к Ярополку.

Дядя княжичей усмехнулся.

– Ну что ж, посмотрим, что она знает. И между прочим, если бы я не спрятался здесь, то погиб бы также, как и все мои люди, да если бы…

– Нам нужно знать, что происходит, дядюшка, – перебил Ярослав, его обычно невозмутимый голос звучал твердо, – а не выслушивать оскорбления. Что творится в городе? Откуда взялось гнездо? Остался ли хоть кто-то в живых?

– Что творится в городе, спрашиваете? – произнес он с какой-то странной усмешкой, больше похожей на гримасу. – А в Каевиче, княжичи, творится то же, что и во всём Волынском княжестве – погибель.

Он обвел нас тяжелым взглядом, словно выискивая, кто первым струсит.

– За седмицу до того, как всё началось, – заговорил он тише, словно опасаясь, что его услышит кто-то еще, кроме нас, – Каевич окутал туман. Не простой туман, а словно пелена, сотканная из тьмы, вырвавшейся из владений самого Чернобога. Он полз по земле, забирался в дома, душил своим холодом. С каждым днем он становился всё гуще и гуще, словно живое существо, пожирающее город.

Ярополк замолчал, словно вспоминая что-то неприятное.

– Люди начали болеть, – продолжил он после паузы. – Кашляли кровью, бредили, умирали в страшных муках. Лекари не знали, что делать. Молитвы не помогали. Но это было только началом.

– А потом? – нетерпеливо спросил Святозар.

– А потом… – Ярополк сглотнул, и в его глазах мелькнул страх, – …а потом мертвые начали возвращаться. И не только в Каевиче. Гонцы приносили вести из других городов и деревень: повсюду творится одно и то же – мертвецы восстают из могил.

Он сделал паузу, давая нам возможность осознать услышанное.

– Сначала это были единичные случаи, – продолжал он. – Кто-то видел, как покойник встает из могилы, кто-то слышал стук в дверь от тех, кто уже давно лежал в земле. Никто не верил, считали, что это бред, кошмар, плод больного воображения.

– Но потом… – Ярополк повысил голос, – …потом они полезли изо всех щелей! Мертвые, разлагающиеся, голодные! Они нападали на живых, рвали их на куски, пили их кровь! Всё Волынское княжество превратилось в ад!

Он замолчал, тяжело дыша, словно заново переживая весь этот ужас.

– Мы пытались бороться, – сказал он после паузы, – но их было слишком много. Они лезли и лезли, словно саранча. Мы отступали, теряя людей, пока не заперлись в этой крепости. А потом они погибли. И остался лишь я.

Святозар нахмурился.

– Но… отец ничего нам не говорил об этом.

Ярополк усмехнулся, словно услышал что-то забавное.

– Не говорил? – переспросил он. – А вы что, думали, что он расскажет вам всю правду? Ваш отец всегда был таким… осторожным. Он предпочитает скрывать проблемы, надеясь, что они решатся сами собой.

Всеволод нахмурился.

– Ты хочешь сказать, что отец знал об этом и скрывал от нас?

– А что, разве это так уж удивительно? – пожал плечами Ярополк. – Он боится паники, боится, что люди восстанут против него. Он думает, что сможет удержать власть, скрывая правду.

Ярослав молчал, но по его лицу было видно, что он обдумывает услышанное. Кажется, его мнение об отце ухудшилось ещё сильнее, чем было. Я вспомнила слова княжича о том, что он пойдет на всё, чтобы в его княжестве было всё хорошо.

– Это ложь! – воскликнул Святозар. – Отец никогда бы не стал…

– Не стал бы? – перебил его Ярополк. – Да он всю жизнь только и делал, что обманывал и манипулировал людьми. Вы просто слишком молоды и наивны, чтобы это видеть.

Он сделал паузу, давая княжичам возможность переварить услышанное.

– В любом случае, – продолжил Ярополк, – сейчас не время для споров о том, кто прав, а кто виноват. Важно то, что Каевич и выжившие в нём люди в опасности. И если мы не объединимся, то нас всех ждет смерть.

Угрюмый сделал паузу и обвел всех присутствующих взглядом.

– Что вы будете делать? – спросил он. – Вернетесь к отцу и будете делать вид, что ничего не происходит? Или останетесь здесь и поможете мне защитить эту землю?

Всеволод шагнул вперед, и его рука легла на рукоять меча с серебряной насечкой, изображающей лик Перуна.

– Мы останемся, – сказал он твердо, и в голосе его слышалась решимость, достойная воина. – Но мы будем действовать по-своему, по заветам предков. Нам нужно разработать план, вымолить благословение у богов.

Ярополк криво усмехнулся, поправляя свой княжеский плащ, с вышитыми на нем символами рода.

– План? – переспросил он с презрением. – И что за план у вас, княжичи? Думаете, что сможете победить эту чернобожью заразу своими мечами да копьями, выкрикивая имена богов?

– У нас есть кое-какие идеи, – ответил Всеволод, взглянув на меня. – Зоря знакома с древними поверьями, что касаются упырей.

Я почувствовала, как на меня устремляются взгляды воинов, словно я – диковинная лесная зверушка. Взгляд Ярополка был особенно тяжелым, словно он хотел прожечь во мне дыру.

– Что ты знаешь, крестьянка? – спросил Ярополк, словно давая понять, что я для него не более чем пыль под ногами.

– Я знаю, что упыри боятся огня, – ответила я, стараясь не выдать дрожи в голосе.

Ярополк презрительно фыркнул, сплюнув на земляной пол.

– Опять эти бабьи сказки! Шептуньи да знахарки! Мы жгли их огнем, девчонка! Пламя вздымалось до небес! Не помогает! Они только злее становятся, да вонь стоит невыносимая!

– Вы жгли их огнем мирским, – возразила я, вспоминая наставления одного из волхвов, с кем встречалась когда-то. – Огонь Живы – это другое. Это огонь жизни, огонь очищения, что горит в сердце каждого живого существа. Он может уничтожить скверну, что порождает нежить, и отогнать тьму, что окутала землю города.

– И где же ты возьмешь этот “огонь Живы”? – скептически процедил Ярополк, поигрывая перстнем с изображением Велеса.

– Каевич – город тех, кто почитает практически всех богов, помните? Здесь много капищ. Уверена, что и можно найти заброшенное капище Живы, – ответила я. – Там, где еще теплится искра древней силы. Там мы сможем возжечь священный огонь, воззвать к Матери Жизни и использовать её силу против упырей.

Ярополк посмотрел на меня с сомнением, словно взвешивая каждое мое слово.

– Ты уверена в этом, девчонка? – спросил он, и в голосе его промелькнула тень тревоги. – Если ты ошибаешься, если это лишь пустые слова, то мы все здесь сгинем, проклятые навеки.

– Я уверена, – ответила я, хотя в душе у меня было полно сомнений. – Это наш единственный шанс. Либо мы последуем зову древних богов, либо нас поглотит тьма Чернобога.

– Хорошо, – сказал Всеволод, и в голосе его звучала сталь, а в глазах горел огонь решимости. Он обвел взглядом нас всех, словно возлагая на каждого тяжелую ношу. Мне хотелось закатить от такой серьезности глаза, но не решилась портить атмосферу, сгустившуюся вокруг.

– Тогда вот наш план, – продолжил он, и каждое слово отдавалось эхом в пустом здании.

Всеволод остановил взгляд на мне.

– Зоря, ты поведешь нас к капищу Живы, – сказал он. – Ты знаешь дорогу сквозь этот проклятый туман, и ты знаешь, как воззвать к силе Матери Жизни, чтобы она услышала нас.

Я кивнула, чувствуя, как ответственность давит на плечи. Готова ли я к тому, чтобы снова кому-то помочь? Готова ли я призвать силу богини, когда сама едва верю в это?

– Ярослав, – продолжил Всеволод, и его взгляд стал серьезным, – ты отправишься на поиски знаков Живы. Древние обереги, статуэтки, священные символы, – всё, что поможет нам воззвать к ней. Это зерно, мёд, очищенная родниковая вода и что-нибудь красное, если сможешь найти всё разом, это будет прекрасно.

Ярослав молча кивнул, но я увидела в его глазах тень сомнения. Будто он и не верил, как и его дядя, в то, что это поможет.

– Святозар, – сказал Всеволод, глядя на младшего брата, – твоя задача – подготовить капище. Вырыть яму, такую, чтобы в ней поместилось как можно больше этих тварей. Замаскировать её так, чтобы ни один упырь не почуял неладное. Это будет наша западня, наша последняя надежда.

Святозар нахмурился, его лицо посерело от напряжения.

– А кто будет приманкой? – спросил он, и в голосе его слышался страх. – Кто заманит этих тварей в ловушку, зная, что это верная смерть?

Всеволод замолчал, и тишина вокруг стала еще более гнетущей. Мне хотелось бы конечно, чтобы приманкой стал Ярополк. Этот мерзкий, старый хр…

– Я буду приманкой, – сказал Всеволод наконец, и в голосе его звучала такая обреченность, что у меня перехватило дыхание. – Я наследный князь, и мой долг – защищать свой народ, даже ценой своей жизни.

– С ума сошел? Их же там целый рой! А если ты не успеешь добежать до ловушки? А что если это буду…

Но Всеволод остановил меня жестом, словно заранее зная, что я скажу.

– Это мой выбор, Зоря, – сказал он тихо, но твердо. – И я не позволю тебе рисковать собой. Твоя задача – привести нас к капищу и воззвать к Живе. Это важнее всего.

Я посмотрела в его глаза и увидела в них такую решимость и такую печаль, что поняла – спорить бесполезно. Я понимала, что он прав, но мысль о том, что он пойдет на верную смерть, заставляла меня немного грустить. Всё таки из княжичей он мне казался самым открытым. Хоть и разгульным.

– Хорошо, – прошептала я, и голос мой дрожал. – Но мы все будем действовать вместе. Мы не оставим тебя одного, Всеволод. Что бы ни случилось.

Ярополк, до этого молча наблюдавший за нами, вдруг подал голос. В его глазах читалось насмешка и презрение.

– И вы думаете, что это сработает? – спросил он. – Вы думаете, что сможете обмануть этих тварей и призвать силу богов, когда сами едва верите в это? Это всего лишь детские сказки этой девочнки, княжичи. Вы обречены на провал.

– У нас нет другого выбора, – ответил Всеволод, глядя на дядю с презрением. – Мы должны попытаться. Лучше умереть, сражаясь, чем гнить здесь, в ожидании неминуемой гибели.

– Что ж, – сказал Ярополк, пожимая плечами. – Делайте, что хотите. Но я не буду рисковать своими людьми ради этой безумной затеи. Я останусь здесь, в безопасности, и буду ждать, чем всё закончится. Может быть, хоть кто-то из вас выживет, чтобы рассказать потомкам о вашей глупости.

– Это твое право, – ответил Всеволод, в его голосе слышалось нескрываемое презрение к брату их отца. – Но мы не нуждаемся в твоей помощи, дядя. Мы справимся сами. Боги будут с нами.

Он повернулся ко мне и сказал:

– Зоря, веди нас.

Всеволод поднялся, словно восставший из мертвых, и направился к выходу из крепости. Его доспехи тускло поблескивали в полумраке, а меч, казалось, сам рвался в бой. Ярослав и Святозар молча последовали за ним, их лица были напряжены и сосредоточены. Я задержалась на мгновение, бросив последний взгляд на Ярополка. Он стоял в тени, словно призрак, и в его глазах я увидела не только презрение, но и первобытный, животный страх. Впервые я увидела в нем не надменного князя, а обычного человека, испуганного перед лицом неминуемой гибели.

Я выбежала из крепости и присоединилась к княжичам. Снаружи меня окатила волна смрада – смесь гари, гниющей плоти и чего-то еще, неописуемо мерзкого. На улице царила зловещая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра, словно стоном умирающего, и карканьем воронов, кружащих над городом, словно предвещая беду. Туман был настолько густым, что казалось, его можно потрогать руками. Он обволакивал все вокруг, скрывая дома и улицы, и дальше вытянутой руки едва можно было что-либо разглядеть. Под ногами хлюпала грязь, смешанная с кровью и останками, а воздух был пропитан ощущением смерти.

Всеволод остановился, оглядываясь по сторонам. В его глазах читалась тревога.

– Куда дальше? – спросил он, глядя на меня с надеждой.

Я вздохнула, чувствуя, как в легкие проникает этот проклятый воздух. Я указала в сторону темного леса, видневшегося вдали, словно зловещая пасть, готовая поглотить нас.

– Туда, – сказала я, стараясь не выдать дрожи в голосе. – К капищу. Если только оно еще существует. И если только Жива еще слышит нас в этом проклятом месте.

Я повела их по заброшенным улицам, усыпанным трупами и обломками. Повсюду валялись разорванные тела людей и животных, их лица искажены гримасой ужаса. В воздухе витал удушливый запах разложения, смешанный с приторным ароматом крови. И каждое мгновение казалось, что из-за угла выскочит упырь, готовый разорвать нас на куски. Где-то вдалеке выла собака, словно оплакивая погибших. Под ногами хрустели кости, и этот звук отдавался эхом в моей голове. Липкая грязь прилипала к сапогам, и я чувствовала, как меня тошнит от увиденного. Я старалась не смотреть на то, что валяется на земле, но это было невозможно. Разрушенные дома зияли черными провалами окон. Крыши обвалились, стены были исписаны кровью. Повсюду валялись обломки мебели, разбитая посуда, разорванные книги. Казалось, что здесь прошла не просто битва, а настоящий ад. Я видела, как бледнеют лица моих спутников. В их глазах читался ужас и отвращение.

Мы шли молча, стараясь не привлекать к себе внимания. Каждый шорох, каждый звук вызывал у нас тревогу. Я чувствовала, как напряжение нарастает с каждым шагом, и боялась, что кто-то из нас не выдержит и сломается.

Наконец мы добрались до окраины города и вступили в лес. Здесь было еще темнее и страшнее, чем на улицах. Туман сгустился, а деревья казались живыми существами, тянущими к нам свои костлявые ветви. Запах гари и мертвечины стал еще сильнее, и я едва сдерживала рвотные позывы.

– Далеко еще? – спросил Святозар, и голос его дрожал, выдавая страх, скопившийся в его душе. Я невольно взглянула на юное лицо княжича, бледное в этом зловещем тумане, и ощутила укол вины. Это я привела их сюда, в самое сердце тьмы.

Я покачала головой, стараясь скрыть собственное сомнение.

– Не знаю, – ответила я честно, и слова мои прозвучали неуверенно даже для меня самой. – Я никогда не была именно на нём раньше. Но… Я уверена, что капище где-то рядом. Просто чувствую это.

Я шла вперед, словно во сне, руководствуясь лишь слабой надеждой и смутными воспоминаниями, всплывающими из глубин памяти. Картины из детства, когда я, совсем еще девчонкой, тайком наблюдала за тем, как множество людей шли колонной к капищу. Их лица, раскрашенные ритуальными узорами, выражали благоговение и веру. Головы украшали венки с полевыми цветами, сплетенные с любовью и надеждой. В руках люди несли подношения для богов, каждый – свое, самое ценное. Кто-то нёс Перуну живого петуха, чтобы принести его в жертву, прося о силе и защите. Кто-то бережно держал в руках крынку с парным молоком и душистым медом, чтобы положить на алтарь Живе, благодаря ее за жизнь и плодородие. Другие же несли бурдюки с терпкой медовухой для Велеса, в надежде на его мудрость и покровительство.

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри меня растет отчаяние. Я надеялась, что боги не покинули это проклятое место. Но, несмотря на все мои молитвы, на все годы, проведенные в поиске ответа, я так и не получила ни единого знака. С самого детства я обращалась к ним, вопрошала ответы за что они так суровы со мной, но в ответ слышала лишь звенящую тишину. Они всегда молчали, словно отвернулись от меня.

Я боялась, что все это напрасно, что все наши усилия обречены на провал. Что мы всего лишь глупцы, идущие на верную гибель. Что упыри уже ждут нас в засаде, готовые разорвать на куски. И что даже если мы доберемся до капища, боги отвернутся от, оставив нас на произвол судьбы-пряхи. Ведь если они не слышали меня раньше, почему должны услышать сейчас?

Всеволод, не дожидаясь моих слов, решительно направился в сторону леса, туда, откуда доносился жуткий вой упырей. Он обернулся лишь на мгновение:

Всеволод вдруг резко развернулся, схватил меня за подбородок и притянул к себе. Его губы грубо прижались к моим – горячие, с привкусом железа и дыма. Это длилось мгновение, но время словно остановилось.

– Не хмурься, берегиня, – он отстранился, сверкнув зубами в усмешке. – Я не погибну. Ты же обещала утопить меня у реки, помнишь?

За спиной раздался резкий лязг – Ярослав невольно сжал рукоять меча. Я не видела его лица, но спиной ощутила ледяной взгляд. Всеволод же лишь хлопнул брата по плечу, как бы случайно преградив ему путь ко мне.

– До встречи у капища, – бросил он и исчез в тумане, оставив на моих губах жгучее воспоминание.

Я проводила его взглядом, полным тревоги. Я знала, что Всеволод отправился на верную смерть, и теперь лишь от нас зависело, сможет ли он выжить. Мне не хотелось, чтобы он погиб. Не сейчас, когда надежда на спасение, казалось, только забрезжила.

Повернулась к Святозару, который стоял у края поляны, растерянно оглядываясь по сторонам. Его юное лицо, обычно хмурое и скучающее, сейчас было серьезным и сосредоточенным.

– Нам нужно копать яму, – сказала я, стараясь говорить твердо и уверенно, хотя внутри меня бушевал страх. – Чем быстрее и глубже она будет, тем больше упырей мы сможем заманить и убить. Это наш единственный шанс.

Прежде чем начать копать, Святозар огляделся по сторонам, словно ища что-то. Его взгляд скользил по деревьям, по траве, по темному туману, окутавшему поляну. Она была странной. Трава здесь росла как-то клочками, местами выгоревшая, словно от огня. Деревья стояли неестественно близко друг к другу, переплетаясь ветвями, словно пытаясь что-то скрыть. А туман… Туман был густым и плотным, словно живой, он медленно колыхался, скрывая очертания предметов и создавая иллюзию движения там, где его не было. От земли тянуло холодом и запахом прелой листвы, смешанным с едва уловимым гнилостным смрадом.

– Только… Чем мы будем копать?

Я оглядела поляну, пытаясь найти хоть что-то, чем можно было бы это сделать. И тут мой взгляд упал на корни огромного дуба, где виднелся какой-то металлический блеск.

– Погоди, кажется, там что-то есть, – сказала я, указывая на дуб.

Мы подошли к дереву, и я с облегчением увидела, что под корнями, наполовину засыпанная землей и опавшими листьями, лежат старые, ржавые лопаты. Они выглядели так, словно пролежали здесь не один год, но все еще казались вполне пригодными для работы.

– Вот, – сказал Святозар, поднимая лопату. Она тяжело легла ему в руку. – Кажется, нам повезло.

Он воткнул лопату в землю. Земля оказалась твердой и каменистой, и копать было невероятно тяжело. Я видела, как пот стекает по его лицу, как напрягаются его руки, как дрожат мышцы от усталости. Он был княжичем, привыкшим к роскоши и развлечениям, а не к тяжелому крестьянскому труду.

Я подошла к нему и предложила:

– Давай вместе. Так будет быстрее.

Он кивнул, не говоря ни слова, и мы молча принялись за работу. Земля тяжело поддавалась, и с каждым взмахом лопаты я чувствовала, как силы покидают меня. В голове крутились мрачные мысли. Что, если Всеволод не сможет долго сдерживать упырей? Что, если они прорвутся к нам раньше, чем мы успеем выкопать яму? Что, если боги так и не услышат наших молитв, и все наши усилия окажутся напрасными?

Святозар, почувствовав мое состояние, взглянул на меня с сочувствием. В его глазах я увидела не презрение, а… понимание?

– А знаешь… – начал он, прерывая тишину. – Несмотря на мою… неприязнь, я всё-таки уважаю тебя, Зоря. Не так, как братьев, ведь знаю тебя всего-ничего. Но зерно вот этого чувства всё же есть.

Его слова застали меня врасплох.

– А почему… не нравлюсь? – спросила я, стараясь скрыть удивление.

– Потому что ты обычная крестьянская выскочка, – честно ответил он. – Безродная. Вы все – никчемные, ничего не стоящие люди.

Эти слова, словно оплеуха, обожгли мое лицо. Во мне вскипела злость. Зачем он всё это говорит сейчас, когда мы находимся на краю гибели?

– Ты уверен, княжич, что это именно те слова, которые мне сейчас нужны? – огрызнулась я, сжимая рукоятку лопаты. – Ведь я могу сейчас взять и бросить эту проклятую лопату, и спасай ты свою шкуру сам. Княжеское дело.

Святозар усмехнулся, но в его глазах не было злобы.

– Да, – спокойно ответил он. – Ты ведь не княгиня. Не дочь дворянина. Ты – безродная лесная девка. И когда знаешь, кто ты есть на самом деле, становится проще. Не пытаешься доказать кому-нибудь что-либо. И всё же… я тебя уважаю. Ведь ты и сама знаешь – кто ты есть. И плевать ты хотела на князей, дворян, купцов и тому подобное. На все эти глупые правила, которые говорят, что девушки не могут воевать, а лишь растят детей, да дом содержат. Ходишь себе с серпом на поясе, убиваешь волколаков и на упырей охотишься. Ты сделала свою сущность своим оружием.

Я молчала, потрясенная его словами. Святозар, этот избалованный княжич, увидел во мне то, чего я сама в себе не замечала. Несмотря на всю нашу взаимную неприязнь, он разглядел мою силу, мою независимость, мою… сущность. И он пытался меня этими словами… подбодрить? Невероятно.

Внутри меня что-то дрогнуло. Может быть, в его словах есть доля правды? Может быть, моя сила действительно в том, чтобы быть самой собой, не пытаться соответствовать чужим ожиданиям?

В этот момент из леса показался Ярослав. Его лицо было напряженным и сосредоточенным, на лбу выступили капельки пота. В руках он бережно держал несколько предметов, завернутых в кусок грубой ткани.

– Я нашел кое-что из того, что относится к Живе, – сказал он, подходя к нам. Его голос звучал глухо, словно он боялся нарушить тишину леса. – Надеюсь… Надеюсь, это нам действительно поможет.

Он медленно развернул ткань, и мы увидели то, что он нашел. Это были древний амулет с изображением прорастающего зерна, небольшой каменный идол, вырезанный из зеленоватого камня, и несколько пучков засохших трав, от которых исходил слабый, но приятный аромат.

– Да, отлично, они все относятся к богине, – сказала я, разглядывая находки. Внутри меня затеплилась слабая надежда. Может быть, мы все-таки сможем спастись. Может быть, Жива услышит наши молитвы.

Ярослав кивнул, не отрывая взгляда от предметов в своих руках.

– Я отнесу их к алтарю, – сказал он. – Нужно подготовить место для обряда. А вы продолжайте копать. Нам нужно спешить. Я слышал крики этих упырей… Они становятся все ближе. Надеюсь, Всеволод сможет добежать до рва в целости и сохранности.

В его голосе звучала тревога, которая передалась и мне. Я представила себе Всеволода, бегущего по лесу, преследуемого стаей кровожадных тварей. Сердце бешено заколотилось в груди.

Он направился к алтарю, бережно неся свои находки, словно это были самые ценные сокровища на свете. А мы с Святозаром снова принялись за работу. Я копала, как одержимая, вкладывая в каждый удар лопатой всю свою злость, свой страх, свою надежду. Земля тяжело поддавалась, но я не сдавалась. Так, будто от этого зависит наша жизнь. Впрочем, учитывая стаю упырей, бегущую к нам, так оно и было.

Солнце уже начало садиться, окрашивая небо в багровые тона. Деревья вытягивались вверх, словно костлявые пальцы, отбрасывая причудливые тени. В воздухе витал запах сырой земли и гнили, а где-то вдалеке раздался тревожный крик совы. Лес наполнился зловещей тишиной, которая давила на меня, словно тяжелый груз. В груди поселилось тревожное предчувствие, и сердце забилось быстрее. Я крепче сжала в руке серп, готовясь к бою. Ветер затих, и казалось, что все вокруг замерло в ожидании чего-то ужасного. Я чувствовала, как холодок пробегает по моей спине, предвещая беду. Что-то здесь было не так, и это “что-то” приближалось.

И в этот момент, сквозь тишину, я услышала крик. Крик, полный боли и отчаяния. Крик Всеволода.

Мое сердце замерло. Я бросила лопату, и адреналин хлынул в кровь, заставляя забыть об усталости. Не раздумывая, я побежала к краю поляны, всматриваясь в темнеющую чащу леса. Что там происходит? Он жив?

Вскоре я увидела его. Он вылетел из леса на своем коне, словно ядро из пушки. Конь мчался во весь опор, его мускулы вздулись под лоснящейся шкурой, храпя и вздымая клубы пара из ноздрей. Всеволод сидел в седле прямо, как статуя, но даже отсюда я видела, как напряжены его плечи, как побелели костяшки пальцев, вцепившихся в поводья. На его лице застыла маска отчаяния и решимости. Он был бледен, как полотно, но глаза горели огнем отваги. Каждая мышца его тела напряжена до предела, словно он сдерживал крик боли и ярости.

А за ним… За ним неслась стена тьмы. Сотни, или даже тысячи упырей, обезумевших от голода, преследовали его по пятам. Они выли, рычали, скрежетали зубами, и их зловонное дыхание, казалось, уже обжигало спину Всеволода. Земля дрожала под их когтистыми лапами. В воздухе стоял тошнотворный запах гнили и разложения, смешанный с острым запахом пота и страха. Я слышала их вой, разносящийся по округе, и чувствовала, как земля дрожит под ногами, словно предвещая скорую гибель. Мое сердце бешено заколотилось. Я знала, что должна что-то сделать, но что? Они слишком близко, их слишком много. Я стиснула свой серп, готовая броситься в бой.

– Быстрее! – закричала я, изо всех сил махая руками и чувствуя, как голос срывается. – Ярослав, Святозар, быстрее!

Ярослав выбежал из-за алтаря, его лицо было бледным от ужаса, но в глазах горела решимость. Святозар, увидев приближающуюся орду упырей, застыл на месте, словно парализованный кролик перед удавом.

– Копай! – заорал Ярослав, подбегая к нему и отвешивая звонкую оплеуху. – Копай, проклятье! Если мы не закончим, мы все умрем!

Святозар, словно очнувшись от оцепенения, схватил лопату и с удвоенной силой принялся за работу. Я тоже вернулась к яме, пытаясь хоть немного помочь ему, хотя понимала, что это капля в море.

Всеволод приближался. Конь уже тяжело дышал, его бока взмокли от пота, но он продолжал нестись вперед, повинуясь воле своего хозяина. Упыри были совсем рядом, их когтистые лапы почти касались его сапог, а смрадный запах гниющей плоти душил.

И вот, наконец, он добрался до капища. Конь, словно почувствовав близость спасения, сделал последний рывок, взлетел в воздух и перепрыгнул через выкопанную нами яму. Капище встретило их зловонным дыханием смерти. Древний идол Живы, покрытый мхом и кровью, безмолвно взирал на происходящее. Воздух был пропитан запахом гнили и разложения, а тишину нарушали лишь жуткие завывания упырей.

Но для упырей яма стала смертельной ловушкой. Передние ряды, не успев затормозить, с воем рухнули в яму, увлекая за собой сотни своих собратьев. Они падали вниз, воя и рыча, образуя живую кучу из костей, плоти и гнилой крови. Слышался треск ломающихся костей и хруст разрываемой плоти. Оторванные конечности, вытекшие глаза, раздавленные черепа – все смешалось в этой кровавой мясорубке. Зловонная жижа брызгала во все стороны, окропляя землю и идолов.

Один из упырей, падая, вытянул когтистую лапу и попытался схватить Святозара за ногу. Княжич отшатнулся, но тварь успела зацепить его за штанину. Святозар закричал от ужаса и принялся отбиваться лопатой, пока Ярослав не отрубил твари руку мечом. Святозар дрожал всем телом, его глаза были полны ужаса. Он яростно молотил лопатой по гниющим телам, пытаясь вырваться из этой кошмарной западни. Ярость кипела в его груди, смешиваясь со страхом. Всеволод действовал быстро и решительно. Он спрыгнул с коня, выхватил меч и одним точным ударом отрубил твари руку, освобождая Святозара. Его лицо было суровым и сосредоточенным, он был готов к дальнейшей битве.

– Сейчас! – закричал Ярослав, хватая факел, зажженный от алтарного огня. – Поджигайте их!

Мы с Святозаром, дрожащими руками схватив факелы, подбежали к яме и бросили их вниз. Сухая трава и ветки, набросанные нами на дно, мгновенно вспыхнули, и яма превратилась в огненный ад. Упыри, охваченные пламенем, истошно вопили и пытались выбраться, карабкаясь друг по другу, но мы отталкивали их обратно в пекло лопатами, чувствуя, как жар пламени обжигает наши лица.

Всеволод спрыгнул с коня и подбежал к краю ямы, наблюдая за тем, как горят его враги. Его лицо было грязным и окровавленным, но в глазах горел огонь победы.

– Живы еще есть! – прокричал он, обращаясь к небу, словно бросая вызов тьме. – Мы не позволим тьме поглотить нашу землю!

Мы с Святозаром стояли, тяжело дыша и глядя на пылающую яму. Упыри, охваченные пламенем, вопили и извивались, но казалось, обычный огонь лишь слегка обжигает их.

И тогда я вспомнила о знаках Живы, которые нашел Ярослав. Это наш последний шанс!

– Ярослав, дай их сюда! – крикнула я, протягивая руку.

Ярослав, не говоря ни слова, передал мне амулет с изображением прорастающего зерна, каменный идол. Я поднесла их к губам и, закрыв глаза, начала читать молитву:

– Жива, Богиня Света, Защитница Рода! Услышь наш зов, приди на помощь в час беды. Окружи нас щитом своим, огради от зла, Отгони упырей, наполни сердца наши мужеством. Да пребудет сила твоя с нами вовеки!

Закончив молитву, я бросила амулет и маленького идола в пылающую яму. Пламя взметнулось вверх, освещая мое лицо и выхватывая из темноты очертания деревьев. Лес молчал, словно затаив дыхание. Я чувствовала, как по спине бегут мурашки, словно кто-то невидимый наблюдает за мной. Но ничего не происходило. Я вновь повторила молитву. Мои руки дрожали, а голос срывался. Я чувствовала, как слезы подступают к глазам. Неужели все напрасно? Неужели мы обречены?

– Жива, Богиня Света, Защитница Рода…

Я повторяла её снова и снова. Мой крик, казалось, разносился на несколько верст. Но Жива не отвечала моим молитвам. Как и другие боги, она отвернулась от меня по неизвестной причине. Что я сделала не так? Почему они молчат? Может быть, я недостойна их помощи? Может быть, я недостаточно сильна?

Я стояла, тяжело дыша и глядя на пылающую яму. Упыри, охваченные пламенем, вопили и извивались. Но только потому, что намеревались выбраться из ямы и разорвать наши тела, а не от силы огня. Отчаяние начало захлестывать меня. Неужели это конец?

И тогда я вспомнила о голосе… Голосе, что звал меня из леса, обещая силу, обещая помощь. Голосе, который я так долго пыталась игнорировать.

Но сейчас… Сейчас у нас не было другого выбора.

Я стиснула зубы. Голос в лесу шептал мне годами, суля силу, но я всегда отворачивалась. А теперь… Теперь я сама зову его. Рука дрожала, сжимая травы. Что, если это ловушка? Что, если тьма потребует платы? Но крики упырей и стоны княжичей перевесили страх.

– Простите меня, боги… – прошептала я так тихо, что никто не услышал. – Но вы молчали слишком долго.

Я украдкой оглянулась на Ярослава и Святозара. Они были слишком заняты, пытаясь сдержать упырей рвущихся выбраться из ямы, чтобы заметить что-либо. Это мой шанс.

– Ярослав, дай сюда травы, без них не получается! – крикнула я, протягивая руку, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Ярослав, не говоря ни слова, пучок засохших трав. Я поднесла их к губам, и, не закрывая глаз, тихо прошептала:

– Голос, что звал меня из леса… Сила, что таится во тьме, обещающая гибель и снег… Я молю тебя, помоги убить эту мертвую погань. Помоги жизнь спасти нашу.

Закончив шептать, я разобрала пучок трав на несколько частей. Бросила травы ромашки в пылающую яму. И в тот же миг пламя взметнулось вверх, изменив свой цвет с привычного красного на ослепительно белый. Я ощутила, как от огня исходит не жар, а чистая, животворящая энергия. Но вместе с тем я почувствовала, как что-то темное и холодное проникает в мою душу.

“И всюду снег… И всюду смерть… Так иди же ко мне, моя невеста… Иди в тёмный лес…”

Упыри, которых до этого лишь слегка опаляло пламя, вдруг завыли от нестерпимой боли. Их крики стали громче и отчаяннее, словно само пекло разверзлось под ними. Я, стараясь не выдать своего волнения, бросила в огонь алые маки. Белое пламя вспыхнуло еще ярче, и упыри начали корчиться и рассыпаться в пепел. Зловоние гнили сменилось… Свежестью снега?

Краем глаза я заметила, как Ярослав резко обернулся ко мне. Его брови сдвинулись, взгляд стал острым, изучающим. Он понял. Но упыри уже выли от боли, княжичи кричали что-то про победу – и он стиснул зубы, отвернувшись. Но напугало меня не то, что он, казалось, видел меня насквозь. А то, что я вновь заметила в его глазах тот недобрый огонь, что видела прежде:

“Позже. Мы разберёмся с тобой позже”.

Последним я бросила в огонь пучок засохших трав подснежника. Пламя взвилось к небу, словно столб света, пронзающий тьму. Упыри, объятые белым огнем, превратились в ничто. Воцарилась тишина. Лица Ярослава, Всеволода и Светозара расплылись в улыбках. Ярослав хлопнул Всеволода по плечу, и тот, громко рассмеявшись, что-то крикнул Светозару. Радость переполняла их, они победили! Светозар подбежал ко мне и обнял, но его радость показалась мне далекой, как будто происходила не со мной. И действительно, лес, словно выдохнув, успокоился. Крики упырей, их злобное шипение, лязг когтей – все стихло. Остался лишь тихий шелест листьев и пение ночных птиц, которые постепенно осмелели, почувствовав, что опасность миновала. И словно в знак того, что зло побеждено, из-за туч показалось солнце. Оно робко осветило поляну, заливая ее мягким, теплым светом. Казалось, сама природа радуется нашей победе.

Я опустилась на колени, обессиленная, но… виноватая. Ведь если это была не Жива, то кто? Кто из богов наконец ответил на мои мольбы?

----------------

В славянской мифологии "Громовик" (или "Грозовик") – это мужской оберег, связанный с богом грома и молнии Перуном. Он символизирует небесную силу, защищает от зла, врагов, дурного глаза и негативных воздействий, а также от стихийных бедствий.

Часть 3. И всюду снег. Глава 15. Науз.

Лес молчит, да слышит каждый шорох, каждый вздох, каждую молитву, произнесенную в его тени. Земля спит, укрытая мхом и опавшей листвой, да помнит каждый пролитый на нее глоток крови, каждое преданное обещание, каждое забытое имя. И древние боги, чьи лики вырезаны на камнях капищ и чьи имена шепчут ветра, не прощают, когда тьма выходит из-под контроля, когда древние обеты нарушаются, когда равновесие между мирами оказывается под угрозой. Они наблюдают из сумрака веков, их гнев медленно зреет, и горе тому, кто станет причиной их пробуждения. Ибо расплата будет страшна, и кровь рекой прольется на землю, осквернив ее древнюю память.

Мне снилась белая пустота. Не лес дремучий, не поляна цветущая, а бескрайнее снежное поле, уходящее за край, сливаясь с серым, безжизненным небом. Ни берёзы белой, ни сосны высокой, ни единой животинки, только ослепительно белый снег, хрустящий под невидимой ногой, да ледяной ветер, пронизывающий до костей. Я стояла посреди этой пустоши, одна-одинешенька, в том самом сарафане, который по словам Ярослава, предвещал погибель, и смотрела на падающие снежинки.

Они были такими дивными, такими совершенными – каждая с узором чудным, словно маленькие звёздочки, что сам Сварог с небес обронил, чтобы умереть на этой проклятой земле. Я протянула озябшую руку, покрасневшую от стужи, и одна из них, словно послушная, упала мне на ладонь. Она была холодной, обжигающе холодной, и мгновенно растаяла, оставив после себя лишь мокрую каплю, скользнувшую вниз по моей коже, как слеза девы молодой, оплакивающей погибель мужа.

– Неужели здесь ни души нет? – прошептала я, с трудом разжимая заледеневшие губы, надеясь, что это всего лишь морок, наведённый нечистой силой, что сейчас я проснусь в тёплой избе.

Но в ответ была лишь тишина. Тишина, давящая на уши, пугающая своей безграничностью, словно в ней таились навьи, готовые забрать мою душу в это царство. Я попыталась позвать Ярослава, Святозара, Всеволода, хоть кого, чтобы услышать голос и убедиться, что я не сошла с ума, что ещё не потеряла связь с Родом своим, но голос мой застревал в горле, словно я разучилась говорить, словно язык мой примерз к нёбу.

И тогда я решила идти. Не зная куда, не зная зачем, просто идти, чтобы хоть что-то делать, чтобы не оставаться одной в этой ледяной пустыне, чтобы не дать страху, поглотить меня целиком. Я сделала шаг, потом ещё один, чувствуя, как хрустит снег под моими босыми ногами, и вдруг почувствовала что-то липкое.

Я посмотрела вниз и увидела, что на белом снегу за мной тянутся кровавые следы, словно я – раненая лебёдушка, пытающаяся взлететь в небеса, но обречённая упасть на землю. Мои ноги кровоточили, окрашивая снег в багряный цвет, словно жертва, принесённая тёмным силам, но я не чувствовала боли, лишь леденящий холод, проникающий в самую душу, словно сама Мать Сыра Земля отвернулась от меня. Я шла вперед, оставляя за собой багряный след на девственно чистом снегу, и с каждым шагом слышала голос.

Он не был ни злым, ни добрым, просто ровный и настойчивый, как приговор самого Рода.

“Зоряна… Морана… Зоряна… Морана…”

Он звал меня то по светлому имени, данному при рождении, имени, что шептали мне мать и бабка над колыбелью, то по чёрному и злому, которое дали мне жители Ладожки во время изгнания из деревни, имени, которым пугали малых деток, чтобы слушались старших. Голос исходил ниоткуда и отовсюду одновременно, словно сам ветер говорил со мной, проникая в мой разум и выворачивая душу наизнанку, словно Велес, заплутавший в Нави, направлял меня к неминуемой гибели. Я не видела говорящего, но чувствовала его присутствие – темное и холодное, словно сама смерть, стоящая за моей спиной и дышащая мне в затылок ледяным дыханием.

Я хотела бежать, кричать, просить защиты у всех богов, известных мне, умолять, чтобы этот морок закончился, но не могла пошевелиться, словно меня схватили невидимые цепи. Снег словно сковал мои ноги, вросшие в ледяную землю, а голос держал в оцепенении, лишая воли и сил. Чем ближе он звучал, тем сильнее становился холод, тем глубже погружалась я в ледяную пустоту, тем сильнее чувствовала, что теряю себя, что становлюсь лишь тенью, обреченной вечно скитаться в этом проклятом месте.

Я проснулась, задыхаясь от ужаса, словно тонула в ледяной воде. Было темно, и лишь слабый свет солнца проникал сквозь щели в повозке, отбрасывая причудливые тени на стены, словно , играющие со мной. Тело била дрожь, словно я до сих пор стояла на снежном поле, босая и окровавленная, готовая стать жертвой зимней стужи. Сердце колотилось в груди, как птица в клетке, отчаянно пытаясь вырваться на свободу, словно чуя приближение беды.

Мы ехали. Ярослав, Святозар и Всеволод укутанные в плащи, сшитые из добротного сукна, дремали рядом, безмятежные и спокойные, словно волхвы, оберегающие меня от зла. Они верили, что нас спасла Жива, что мы одержали победу над тёмными силами, что всё зло осталось позади. Они не слышали голос, не видели белую пустоту. И я молчала, сжимая кулаки и впиваясь ногтями в ладони, стараясь не выдать свой страх, стараясь сдержать крик отчаяния, который рвался из моей груди.

К полудню солнце поднялось достаточно высоко, чтобы немного согреть озябшую землю. Ярослав, позевывая, остановил повозку у небольшой речушки, поросшей ивняком.

– Надо дать коням отдохнуть, да и нам не помешает перекусить, – проворчал он, спрыгивая на землю и разминая затёкшие ноги.

Святозар, молчаливый и сосредоточенный, принялся распрягать лошадей и поить их из ведра. Кажется, то, что произошло в Каевиче, оставило в его памяти неизгладимый след. Я, стараясь не привлекать внимания, выбралась из повозки и отошла в сторону, к опушке леса.

Всё во мне кричало о беде, об опасности, что нависла над нами. Я не могла сидеть сложа руки, не могла притворяться, что всё в порядке. Мне нужно было побыть одной, разобраться в себе, понять, что делать дальше.

– Куда это ты собралась? – услышала я за спиной хрипловатый голос Всеволода. Я медленно обернулась. Он стоял слишком близко – ближе, чем позволяли приличия. В его глазах читалось странное возбуждение, а пальцы нервно перебирали прядь моих волос.

– Просто хочу немного прогуляться, развеяться, – ответила я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри меня всё дрожало. – Свежий воздух пойдёт на пользу.

– В одиночку по лесу шастать – не самое умное занятие, – проворчал он, не отводя взгляда. – Всякое зверьё может встретиться, не говоря уже о разбойниках.

– Я буду осторожна, – ответила я, и, не дожидаясь его разрешения, направилась в лес. – Тем более, мой Жнец всегда со мной. – Я коснулась серпа, привязанному на поясе.

– Не положено тебе, берегиня, одной всё таки ходить. Давай вместе пройдемся, здесь есть недалеко место красивое, уединённое. Озерцо малое. – Он улыбнулся, казалось, привычно. Но что-то внутри меня сжалось.

– Хорошо, – сказала я, стараясь придать голосу ровный, спокойный тон, хотя внутри все клокотало. – Идем вместе. Но не мешай мне думать.

Его рука легла мне на талию – вроде бы нежно, но с такой уверенностью, словно он уже имел на меня права. Пальцы впились в бок чуть сильнее необходимого.

"Просто ведёт. Просто шутит", – пыталась я убедить себя, но ноги уже одеревенели, а в горле встал ком. Его прикосновение жгло, как раскалённое железо.

Он не доверял, следил за мной, словно я была воровкой, укравшей княжескую казну, а не спасительницей, избавившей их от упыриной напасти. Правда, я действительно украла у Ярослава его амулет, но это было давно, да и тем более княжич его мне и оставил. И я знала, что сейчас не время для споров, не время тратить силы на пустые оправдания.

Мы продолжили путь вглубь леса, погружаясь в зловещую тишину, нарушаемую лишь хрустом сухих веток под ногами. Чем дальше мы удалялись от лагеря, тем сильнее я ощущала на себе его взгляд. Сейчас он смотрел на меня иначе, чем обычно. Не так, как смотрели Ярослав или Святозар, с товарищеским участием и лёгким восхищением. В его взгляде была какая-то липкая похоть, от которой мне становилось не по себе, словно по мне ползали гадкие слизни. Я тут же вспомнила Рыжего.

Когда же мы дошли до озера, я чуть выдохнула. Всё же не обманул, место было действительно красивым. Хотелось скинуть с себя одежду и побежать в его воды: смыть весь тот кошмар, что произошел в Каевиче. Смыть страшный сон, что видела ночью.

– Знаешь, Зоря, – сказал Всеволод, глядя мне прямо в глаза, в которых плескался мутный омут желаний, – я давно хотел с тобой поговорить. Наедине.

– О чем? – спросила я, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутреннее чутье вопило об опасности.

– О будущем, – ответил он, криво усмехнувшись, обнажая ровные зубы. – О твоем и моем будущем.

Я нахмурилась, не понимая, к чему он клонит, что за игру затеял этот хитрый лис.

– Что ты имеешь в виду? – спросила я, стараясь держаться как можно дальше от него.

Всеволод сделал еще шаг навстречу, сократив расстояние между нами до опасного минимума. Я почувствовала его тяжелое дыхание на своей щеке, которое пахло медовухой – сладковатое, как у Рыжего тогда, в тёмном углу хлева.

Грязные пальцы, впивающиеся в бёдра. Хриплый смех: «Кричи, всё равно никто не придёт». Запах водки и пота. Я бьюсь, царапаюсь, но он лишь прижимает сильнее…

Хотелось оттолкнуть Всеволода, бежать прочь, но ноги словно приросли к земле.

– Ты ведь знаешь, что князь тобой очень будет доволен, – прошептал он, понизив голос до хриплого шепота, словно раскрывал страшную тайну. – Ты спасла нас всех от упырей, показала свою силу. Ты – героиня, Зоряна.

– Я просто сделала то, что должна была сделать, – ответила я, отступая еще на шаг назад, чувствуя себя загнанной в угол.

– Не скромничай, – сказал Всеволод, внезапно схватив меня за руку, сжав запястье до боли. – Ты достойна большего, чем прозябать в этом Богом забытом лесу, охотясь на диких зверей. Да и князь тебя никуда не отпустит, теперь ты всегда будешь служить ему.

– Чего ты хочешь? – спросила я, чувствуя, как во мне снова закипает гнев, как поднимается волна ярости, готовая смести все на своем пути.

– Я хочу предложить тебе стать моей женой, – ответил он, самодовольно усмехаясь, словно делал мне величайшее одолжение. – Я – будущий наследник Волынского княженства, после смерти батюшки трон перейдет ко мне. Ты станешь моей княгиней, Зоряна. Ты станешь моей королевой. У тебя будет всё, что только пожелаешь: власть, богатство, земли, слуги.

Я с силой вырвала свою руку из его цепкой хватки, чувствуя, как по венам разливается ледяная злость.

– Ты с ума сошел? – закричала я, не в силах сдержать гнев. – Это… Это же просто безумство! Я никогда не стану твоей женой!

– Не спеши с ответом, Зоряна, – сказал Всеволод, не обращая внимания на мой гнев, словно я была лишь строптивой лошадью, которую нужно усмирить. – Подумай хорошенько. Я могу дать тебе власть, богатство, уважение, защиту. А ещё думаешь я не видел, как ты украдкой смотрела на меня? Наверняка хотела обуздать.

– Мне нужна свобода, – ответила я, глядя ему прямо в глаза, в которых не было ни капли любви или сочувствия, лишь похоть и жажда власти. – Свобода выбирать свой путь, свобода распоряжаться своей жизнью. А ты хочешь сделать меня своей рабыней, своей игрушкой, посадить в золотую клетку и показывать гостям.

Всеволод притянул меня к себе, так что наши тела соприкоснулись.

– Не притворяйся, – прошептал он, проводя рукой по моей талии. – Я видел, как ты на меня смотришь. Ты хочешь этого так же, как и я.

Его ладонь скользнула под сарафан, грубо, как нож мясника. Я почувствовала себя грязной, униженной.

– Перестань! – я дёрнулась, но он лишь засмеялся, прижимая меня к дереву.

Всеволод рассмеялся, не убирая руки:

– Ты же сама на меня смотришь так, будто хочешь, чтобы я тебя догнал. Будто хочешь, что бы мы слились воедино. И я этого хочу. – Его дыхание стало чаще. – Мы можем договориться, Зоренька. Ты будешь моей, а я...

Его ладонь скользнула к бедру – будто случайно, будто невзначай. Но для меня это движение стало молнией, разрезающей ночь.

Грубые руки, впивающиеся в плечи. Хриплый шёпот: "Молчи, а то хуже будет". Запах лука и перегара...

Мир сузился до точки. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Всеволод что-то говорил, но я слышала только голос Рыжего из прошлого: "Никто тебя искать не будет, грязная найдёнышка..."

Но этот момент лицо Всеволода исказилось. Нет, это был не гнев, не похоть и даже не страх, который я видела мгновение назад. Это было… оцепенение. Его глаза расширились до безумия, словно он увидел что-то невероятное, что-то, что не поддавалось объяснению, что-то, что противоречило самой природе.

Но смотрел он не на меня. Он смотрел сквозь меня, за мою спину, туда, вглубь леса, словно там разверзлась бездна. Его взгляд был прикован к чему-то невидимому для меня, но явно ужасающему для него.

– Что… Что это? – прошептал он, дрожащим голосом, в котором просквозили нотки первобытного ужаса, словно обращаясь не ко мне, а к тому, что стояло за моей спиной.

Я почувствовала, как по спине пробегает ледяной озноб, словно меня коснулось дыхание самой смерти. Инстинктивно я обернулась, пытаясь увидеть то, что так напугало Всеволода. Но за мной была лишь темнота, лишь переплетение голых ветвей деревьев и колючих кустов, лишь непроглядная лесная чаща, погруженная в зловещую тишину. Ничего необычного.

Но страх Всеволода был настолько сильным, настолько явным, что я не могла не поверить ему. Я чувствовала, что за моей спиной действительно что-то есть. Что-то невидимое, но ощутимое, что-то давящее и тяжелое, как надгробная плита. Что-то темное и зловещее, жаждущее вырваться на свободу.

Воздух вокруг нас загустел, словно перед надвигающейся бурей. Стало трудно дышать, словно чья-то невидимая рука сдавливала мою грудь, лишая кислорода. Деревья зашумели сильнее, их ветви яростно хлестали друг друга, словно шептали предостережения, призывая бежать.

В глазах Всеволода отразился животный ужас, такой, какой можно увидеть только у загнанного в угол зверя. Он побледнел, как полотно, его лицо покрылось испариной, и начал медленно пятиться назад, бормоча какие-то бессвязные слова, лишенные всякого смысла.

– Прочь… Прочь от меня… – шептал он, не отрывая взгляда от чего-то, находящегося за моей спиной, его взгляд был прикован к чему-то, что видел только он.

– Что ты видишь? – спросила я, чувствуя, как страх сковывает меня, лишая возможности двигаться. – Что там такое? Что там за мной стоит?

Но Всеволод не ответил. Он продолжал пятиться назад, не обращая внимания на корни деревьев, торчащие из земли, пока не споткнулся о один из них и не рухнул на землю. Лежа на земле, в грязи и опавших листьях, он продолжал смотреть на меня, вернее, на то, что находилось за моей спиной, с выражением неподдельного ужаса, граничащего с безумием.

Внезапно он закричал. Это был такой истошный, пронзительный крик, что кровь застыла в моих жилах. Крик, полный боли, страха и отчаяния. Крик человека, увидевшего нечто настолько ужасное, что он не мог это вынести, что это перевернуло его представление о мире.

Крик оборвался внезапно, словно кто-то грубо зажал Всеволоду рот. Тишина, наступившая после крика, была еще более зловещей и пугающей, словно сама смерть затаила дыхание.

Но тут я увидела, как по подбородку Всеволода стекла тонкая струйка крови, которая тут же смешалась с грязью и опавшими листьями. Его глаза оставались широко открытыми, но в них больше не было ни страха, ни жизни. Лишь пустая, бездонная чернота. А потом его голова дернулась, и на шее выступила кровь. Много крови.

Я стояла неподвижно, как парализованная, не в силах пошевелиться. Я боялась обернуться, боялась увидеть то, что так напугало Всеволода. Я чувствовала, что за моей спиной стоит что-то темное и злое, что-то, что жаждет моей души, что только и ждет момента, чтобы вырваться наружу, чтобы поглотить меня целиком. Вдруг я почувствовала легкое прикосновение к волосам. Кто-то провел холодной рукой по моей шее, словно проверяя, жива ли я еще. Меня пронзил леденящий ужас.Я вспомнила рассказы о навьях, о духах умерших, которые бродят в поисках живых душ. Неужели это они стоят за моей спиной?

– Зоря! – услышала я позади себя встревоженный, полный беспокойства голос Ярослава.

Я вздрогнула и медленно, словно против воли, обернулась. Ярослав стоял на опушке леса, бледный и взволнованный. В его глазах, обычно таких светлых и добрых, читалось неподдельное беспокойство.

– Зоря, что случилось? – спросил он, подходя ко мне быстрым шагом. – Я слышал крик. Всеволод… он… что с ним? Я видел что-то странное, но не понимаю, что произошло.

Я молча указала на тело Всеволода, неподвижно лежащего на земле. Ярослав нахмурился, его лицо исказила гримаса боли и отвращения. Он присел на корточки рядом с Всеволодом и проверил пульс, приложив пальцы к его шее.

– Мертв, – тихо, с горечью произнес он, поднимая взгляд на меня. – Что здесь произошло, Зоря? Расскажи мне, что ты видела.

Я не знала, что ответить, как подобрать слова. Как я могла объяснить ему то, чего сама не понимала? Боялась, что он сочтет меня безумной.

Ярослав смотрел на меня с тревогой, ожидая ответа. В его взгляде я увидела готовность выслушать и поддержать, но и нескрываемую настороженность.

– Я… я не знаю, – прошептала я, чувствуя, как комок подступает к горлу. – Он… он просто испугался.

– Испугался? – переспросил Ярослав, нахмурившись еще сильнее. – Чего? Я видел какой-то темный порыв, словно тень метнулась от тебя к нему. Что это было, Зоря?

Я отшатнулась от него, не в силах вынести его взгляда.

– Я не знаю! – закричала я, захлебываясь слезами. – Клянусь, я не хотела!

– Зоря, я знаю, – сказал Ярослав, поднимая руку, словно пытаясь остановить поток моих слов, успокоить меня. – Я вижу, что ты сама напугана.

Он подошел ко мне, протянул руки и крепко обнял, прижимая к себе. Я почувствовала, как он дрожит, как бьется его сердце. В его объятиях я нашла хоть какое-то утешение, хоть какую-то надежду.

– Все будет в порядке, – прошептал он мне на ухо, его голос звучал тепло и уверенно, словно он действительно верил в то, что говорил. – Мы справимся с этим, Зоря. Я обещаю, я помогу тебе. Я не оставлю тебя.

Я прижалась к нему сильнее, ища защиты и утешения в его объятиях. Впервые за долгое время я почувствовала, что не одна в этом темном и опасном мире, что у меня есть человек, которому я, возможно, могу доверять, который, возможно, не бросит меня в беде. Но даже в этот момент, в его объятиях, во мне оставалась частица сомнения, въевшаяся в мою душу за годы скитаний и лишений.

Ярослав отстранился от меня, его руки все еще держали мои плечи, словно он боялся, что я исчезну, как дым. Он оглядел мое лицо, убеждаясь, что я не сломалась, что во мне еще теплится искра жизни, и посмотрел на тело Всеволода с мрачным выражением.

– Нужно похоронить его по обычаю, – сказал он, его голос звучал твердо и собранно, но я все еще чувствовала отголоски страха, звучавшие в нем. – Отвезти его тело в хоромы, придать огню, как полагается княжескому роду. И как можно скорее уйти отсюда, пока это место не поглотило нас целиком.

Он снова оглянулся на меня, и я увидела в его глазах не только страх, но и решимость, готовность бороться за меня, за нас обоих. Но я не знала, верить этому или нет. Я не привыкла к такому отношению, я не привыкла, что кто-то вот так, бескорыстно, пытается защитить меня, рискуя собственной жизнью. Это казалось слишком хорошим, чтобы быть правдой.

– Итак, – Ярослав вздохнул, словно принимая какое-то важное решение, – рассказывать князю правду нельзя. Не сейчас, по крайней мере. Всю правду, какой бы страшной она ни была, мы ему не расскажем. Иначе он нас обоих обвинит в колдовстве и скормит огню.

Я молча кивнула, соглашаясь с ним. Я знала, что это неизбежно, что от правды не убежать, как бы сильно я этого ни хотела. Но я также знала, что эта правда может стоить мне жизни, что князь может не поверить нам, испугаться и предать огню. Но, несмотря на это, я все равно верила Ярославу, верила, что он сделает все возможное, чтобы защитить меня, даже если это будет означать, что ему придется пойти против отца. Но, опять же, я не знала наверняка.

– Что с ним? – спросила я, указывая на Всеволода. – От чего он умер в таком случае? Что мы скажем князю?

Ярослав вздохнул, опустил взгляд и покачал головой.

– Сердце, – ответил он тихо. – У него остановилось сердце. Скажем, что ему внезапно стало плохо. Но что-то мне подсказывает, что князь все равно что-то заподозрит.

Глава 16. Пряжа

В одеждах звериных, с посохом в руке костяной, Бродит Велес меж явью и навью, меж сном и явью. Он – пастырь стад и волхв, хранитель знаний забытых, Знает тропы лесные, слышит шепот древних духов. В его глазах – отблеск луны, и искры костра полночного, Мудрость веков и дикая ярость зверя. И тем, кто осмелится искать его благословения, Откроется путь сквозь тьму, познание себя и мира, Но помни: за дар придётся заплатить цену, Ибо Велес не терпит лжи, а лишь смелость и правду чтит.

Черные вороны кружили над рекой Велеск, словно предчувствуя беду. Воды ее, обычно тихие и спокойные, сегодня казались темными, отражая скорбь, сковавшую сердца всех, кто собрался на берегу. Еще вчера здесь звенели голоса и смех, слышались песни и бряцание оружия, а сегодня все затихло, погруженное в траур, отягощенное невысказанными подозрениями.

На берегу, словно огромная скорбная птица, застыла похоронная ладья. Ее борта были искусно украшены резными изображениями голов ящеров, оскалившихся в предсмертной гримасе, и мифических птиц Сирин, чьи печальные песни, казалось, разносились над рекой. На высокой мачте, словно символ утраченной надежды, развевался черный стяг с изображением родового знака князей Волынских – серебряного сокола, парящего в небе. Сегодня этот сокол казался особенно одиноким и печальным, словно оплакивающим свою судьбу.

Тело Всеволода покоилось на высоком ложе, установленном в центре ладьи. Его омыли ключевой водой с добавлением горькой полыни и душицы, травами, призванными отогнать злых духов и облегчить его переход в иной мир. Облачили в белую льняную рубаху, расшитую серебряной нитью, и подпоясали кожаным ремнем с серебряной пряжкой, символизирующими его княжеский статус и воинскую доблесть. На груди его лежала отцовская гривна, символ княжеского рода, тяжелым грузом сковывающая его мертвую плоть, а рядом – боевой топор и меч в ножнах, украшенных золотом и драгоценными камнями, сверкающими в лучах утреннего солнца.

“Воину нужна защита и в загробном мире…” – думала я, глядя на мертвое лицо Всеволода. Его черты застыли в маске безмятежности, словно он наконец-то обрел покой. Но я знала, что это не так. Внутри меня было столько всего, что казалось, нутро вот-вот разорвется на части. Мне было жаль. Особенно потому, что всё это было по моей вине. И этот груз вины давил на меня с каждой минутой все сильнее, сковывая мои движения и лишая возможности дышать. О чём не знал никто, кроме Ярослава. И эта тайна связывала нас крепче любых уз, одновременно пугая и обнадеживая.

Ладья была щедро усыпана дарами: пушистыми мехами соболей и куниц, сверкающим оружием, дорогими украшениями из золота и серебра, серебряными монетами, звенящими погребальным перезвоном. Все, что могло понадобиться князю в его путешествии в мир иной, или откупиться от тех, кто встретит его там, в сумрачных чертогах Велеса, подумала я с горькой иронией, чувствуя, как ком подступает к горлу.

На носу ладьи, словно каменный истукан, вытесанный из самой скалы, стоял князь Святослав. Долго молчал он, смотрел на сына не моргая. Затем откашлялся и заговорил, его голос был хриплым и надтреснутым, но полным силы и гордости:

– Сегодня мы провожаем в последний путь славного воина, князя Всеволода Могучего, гордость земли Волынской! – его голос эхом разнесся над рекой, и птицы испуганно взлетели в небо. – Он был храбр и смел, как волк, и мудр, как старый ворон. Он с детства рос воином, учился владеть мечом и копьем, защищать свой народ от врагов. И он всегда был первым в бою, не боялся ни стрел, ни мечей, ни темных сил.

Князь Святослав замолчал на мгновение, словно борясь с подступившими слезами, затем продолжил, его голос стал тише, но более проникновенным:

– Последний подвиг Всеволода был самым доблестным. Он отдал свою жизнь, защищая землю нашу от погани. Кто знает, что случилось там в лесу на самом деле? Навряд ли мы узнаем истину, но! Он пожертвовал собой, защищая Каевич от роя упырей, что вырвались на свободу из древней могилы. Он не побоялся тьмы, не отступил перед злом, отдав жизнь за други своя. И за это мы будем помнить его вечно!

Взгляд князя, скользнувший по мне, был полон подозрения и нескрываемой враждебности. Я чувствовала его на себе, словно ледяной ветер, пронизывающий до костей, замораживая кровь в жилах.

“Догадывается ли он? Поверил ли он словам Ярослава, тщательно выверенной лжи, призванной защитить меня? Поверил ли моим слезам, что проливала я вчера у порога, оплакивая не столько Всеволода, сколько свою собственную судьбу? Или после похорон Всеволода нас отдадут костру Перуна, как ведьм и колдунов, навсегда вычеркнув из памяти людской?” – промелькнуло у меня в голове, и по телу пробежала дрожь. Хотелось сбежать куда угодно, лишь бы находится в другом месте, подальше от этого проклятого берега, от этого траурного обряда, от этих взглядов, полных ненависти и подозрения.

Вокруг ладьи, словно призраки, обреченные вечно скитаться между мирами, стояли дружинники и братья Всеволода, их лица осунулись от горя и недосыпа, тронутые печатью неизбывной утраты. Ярослав стоял рядом с князем, его лицо было непроницаемым, словно он надел на себя маску бесстрастия, но я видела, как он украдкой бросает на меня тревожные взгляды, полные беспокойства и сочувствия. Святозар же стоял поодаль, смотрел вдаль, осунувшись за один день так, будто голодал целую седмицу. Его лицо выражало такую глубокую скорбь, что у меня невольно сжалось сердце. Никто из княжеского рода не плакал, но было видно, что потеря Всеволода давалась им с большим трудом, разрывая их сердца на части.

За дружинниками, словно стая испуганных птиц, сгрудились женщины. Их лица были закрыты темными платками, из-под которых то и дело вырывались горестные всхлипы, заглушаемые шелестом ветра. Плакальщицы, специально приглашенные для этого обряда, начали свои причитания, их голоса звучали то жалобно и тихо, словно тихий шепот, то громко и надрывно, словно предсмертный крик, рассказывая о доблести Всеволода, о его несбывшихся мечтах и о той горькой утрате, которую он оставил после себя, лишив их защиты и покровительства.

– Сокол наш ясный, куда ты улетаешь? На чем по Велеске поплывешь в мир мертвых, в чертоги Нави? Зачем покинул нас, оставив сиротами, без защиты и опоры? Кто теперь защитит нас от врагов лютых, кто утешит в горести тяжкой, кто согреет в холодную зиму? – голосили плакальщицы, и их слова эхом отдавались над рекой, разносясь по окрестным лесам, напоминая о бренности всего сущего, о том, что ни богатство, ни власть не спасут от неминуемой смерти.

“Скорее бы это закончилось…” – подумала я, чувствуя, как нарастает тревога, как страх сковывает меня, лишая сил и воли.

После этих слов князь Святослав поднял руку, и дюжина воинов подхватили ладью, медленно понесли ее к воде. Безмолвно ступая по песку, они опустили ее на волны. Ладья закачалась, словно живая, и медленно поплыла по течению, унося с собой тело Всеволода и все его земные сокровища.

Когда ладья достигла середины реки, князь Святослав взял в руки лук, натянул тетиву и выпустил горящую стрелу. Стрела, словно огненная птица, прочертила темное небо и вонзилась в парус ладьи. Парус мгновенно вспыхнул, и огонь быстро распространился по всему судну.

Пламя охватило ладью целиком, превратив ее в огромный пылающий костер, плывущий по реке. Дым и искры взлетали в небо, словно провожая душу Всеволода в мир иной. Запах горелого дерева и плоти смешался с запахом трав и воска, создавая жуткую и тошнотворную смесь.

В этот момент кто-то тихо тронул меня за локоть. Я вздрогнула, как от удара кнутом, и резко обернулась. Передо мной стоял Калман, его обычно румяное лицо было бледным и встревоженным, а в глазах плескалось беспокойство.

– Зоря, нам нужно поговорить, – прошептал он, оглядываясь по сторонам, словно боялся подслушивания. Люди сейчас были погружены в проводы Всеволода, в горе и скорби, поэтому никто не следил за нами. Разве что Ярослав бросил быстрый, настороженный взгляд в нашу сторону, словно пытаясь понять, о чем мы говорим. – Пойдем, отойдем подальше от этих глаз, пока нас не заметили.

Не дожидаясь моего ответа, он взял меня за руку и повел в сторону, чуть дальше от реки, на поляну, где стояли ульи. Пчелы жужжали, будто разгневанные духи, грозя пронзить нас своими жалами, если мы вдруг решим отобрать их ценный мёд. Я послушно следовала за Калманом, не чувствуя ни рук, ни ног. Словно я была тряпичной куклой, безвольно подчиняющейся чужой воле.

– Что случилось в Каевиче, Зоря? – спросил Калман, когда мы оказались достаточно далеко от остальных, так что нас могли слышать только пчелы. Его голос был тихим, но настойчивым, в нем чувствовалась тревога и недоверие. – Я не поверю, что с ним что-то случилось по здоровью. Всеволод бы нас всех пережил: он же был крупный, сильный, закалялся всегда и никакая даже хворь его не брала, в отличии от братьев, вечно чахнущих в теремах. Так что давай рассказывай, что там произошло на самом деле. Не тяни, Зоря, прошу тебя.

“Мне конец… Если даже Калман, который знает Всеволода не так хорошо, не верит в случайную смерть, то что говорить о князе Святославе… Он ведь со мной и разговаривать не станет, сразу на костер отправит…”

Я молчала, опустив голову, не зная, что ответить. Я не могла рассказать ему правду, не могла подвергнуть его опасности, в которой оказалась сама. Но я также не могла лгать ему, не могла предать его доверие. Ведь это был Калман. Мой единственный друг, которому я всегда могла доверять. Наверное.

– Говори, Зоря, – настаивал Калман, его взгляд стал более пронзительным, словно пытался проникнуть в самую глубь моей души. – Я вижу, что ты что-то скрываешь. Что ты боишься. Что там произошло на самом деле? Не молчи, Зоря, прошу тебя. Скажи мне правду.

Я вздохнула и подняла на него глаза. В его взгляде я увидела беспокойство и желание помочь, словно он хотел разделить со мной груз моей вины. Он всегда мне помогал, поддерживал в трудную минуту, пока наши пути не разошлись, пока я не стала скитаться по свету, пытаясь найти ответы.

– Это… это я виновата, Калман, – прошептала я, чувствуя, как слезы подступают к горлу, обжигая глаза своим жгучим пламенем. – Я… я убила Всеволода.

Калман отшатнулся от меня, словно я ударила его ножом в спину, словно я предала его самым гнусным образом. Его глаза расширились от ужаса и неверия, в них отразилось потрясение, смешанное с болью и разочарованием.

– Что? – прошептал он, его голос дрожал от шока. – Как это возможно? Зачем?

Я рассказала ему все, что произошло в Каевиче. Как мы охотились на стадо упырей, как я пыталась призвать богиню Живу, но она не отвечала на мои молитвы, но помог какой-то другой бог. Как Всеволод стал распускать руки в лесу на обратном пути, клясться в любви и требуя, чтобы я вышла за него замуж. И о моей злобе и страхе в тот момент. А также о тени, что вышла из меня и убила Всеволода, будто я всё это время была её сосудом.

Калман слушал меня молча, не перебивая, его лицо становилось все бледнее и бледнее, словно из него уходила вся жизнь. Когда я закончила свой рассказ, он долго молчал, не веря своим ушам, пытаясь осмыслить услышанное.

– Зоря… – наконец произнес он, его голос был полон ужаса и сочувствия. – Ты в большой опасности. Если князь Святослав узнает правду, он прикажет казнить тебя. Он не пощадит ни тебя, ни тех, кто попытается тебя защитить.

– Я знаю, – прошептала я, чувствуя, как отчаяние захлестывает меня с головой, словно волна, готовая унести меня в пучину отчаяния.

– У нас есть только один выход, – сказал Калман, его голос стал твердым и решительным, словно он принял какое-то важное решение. – Мы должны бежать. Прямо сейчас.

– Куда? – спросила я, не понимая, что он предлагает, словно я была во сне и не могла понять, что происходит вокруг меня.

– В Ладожку, – ответил Калман, его голос звучал твердо и уверенно, словно он уже все решил за нас обоих. – Поверь, это лучший вариант из всех, что у нас есть. В любом другом поселении любили Всеволода как наследника князя, и за награду выдадут тебя с потрохами, не задумываясь ни на секунду. А князь Святослав щедр на злато за предателей, сама знаешь. В Ладожке же тебя помнят. Там за твое прощение сделают что угодно, лишь бы ты вернулась к ним. И никому о тебе не скажут.

– Прощения? – переспросила я, сомневаясь, словно не веря своим ушам. – Я… С чего ты взял, что я прощу их, после всего, что случилось? Да и что они хотят этого…

– Перестань говорить глупости, Зорька, – сказал Калман, крепко сжимая мои руки и глядя мне прямо в глаза. – Доверься мне, прошу тебя. Я помогу тебе, чего бы это ни стоило. Ты же меня знаешь, я в обиду тебя никогда не дам, никогда не предам. Как тогда, в Лапыни, помнишь? Когда все отвернулись от тебя, я был единственным, кто остался рядом. Я ведь тогда чуть не погиб, защищая тебя от разъяренной толпы!

Сомнения терзали меня, разрывая на части, словно стая голодных волков. Конечно, хотелось сбежать из этого треклятого города как можно скорее, пока князь Святослав не прознал правду. Но Ярослав… Он тоже обещал мне, что все будет хорошо, что он защитит меня, что не позволит никому причинить мне вреда. И он ни разу не подводил меня с нашей первой встречи на рынке, всегда был рядом, всегда поддерживал меня. Кому же верить? Кому доверить свою жизнь? Я невольно коснулась кулона на шее, что украла у Ярослава.

– Я…

– Калман? – раздался за нашими спинами голос Ярослава, звучащий почти ласково, но в нем чувствовалась сталь.

Я вздрогнула и обернулась. К нам приближался средний княжич, его лицо было непроницаемым, но в глазах читалось что-то похожее на недовольство, смешанное с тревогой. Он шел уверенно, но словно сдерживал себя, как хищник, готовый в любой момент сорваться с цепи.

– А ты чего это не с другими дружинниками скорбишь, а тут с Зорей беседуешь? – спросил Ярослав, подходя к нам вплотную. В его голосе звучала легкая укоризна, но мне почудилась в нем скрытая угроза. – Или ты решил, что тебе больше не нужно оплакивать своего воеводу Всеволода Могучего?

Калман отпустил мои руки и посмотрел на Ярослава с вызовом, в котором промелькнула испуганная нотка.

– Я имел право проститься с Зорей, – ответил он, стараясь говорить твердо, но голос его слегка дрожал. – Мы друзья с детства, и я хотел узнать, как она себя чувствует после всего, что произошло.

– Друзья? – усмехнулся Ярослав, и его губы скривились в едва заметной презрительной улыбке. – Что-то я не видел, чтобы вы дружили в последнее время. Да и не думаю, что сейчас самое подходящее место для дружеских бесед, – сказал Ярослав, глядя на Калмана с легкой укоризной. – Ты же знаешь, как в этот момент важна поддержка для князя. Не стоит ли тебе быть рядом с ним, разделять горе утраты, а не отвлекать Зорю от скорби?

Калман отпустил мои руки, словно обжегшись, и посмотрел на Ярослава с некоторой тревогой.

Княжич же перевел взгляд на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, но оно тут же исчезло, сменившись каким-то странным, почти собственническим выражением. В его взгляде было что-то такое, что заставило меня поежиться.

Калман понимал, что ему намекают на то, что он лишний. Он посмотрел на меня с беспокойством в глазах, словно хотел что-то сказать, но не решался. Его взгляд словно говорил: “Беги, Зоря, беги как можно дальше.”

– Я… я пойду, – пробормотал он, отступая назад. – Будь осторожна, Зоря. – прошептал он так, чтобы услышала только я, и в его голосе я услышала неподдельный страх.

И, не дожидаясь ответа, он быстро скрылся в толпе, оставив меня наедине с Ярославом. Я чувствовала его взгляд на себе, словно он пытался проникнуть в мои мысли, прочитать мои намерения. Это было страшно. В голове крутились обрывки мыслей, словно стая встревоженных птиц: “Калман зовет в Ладожку… Ярослав будто знает больше, чем говорит… Кому верить? Бежать? Куда?”

– Зачем ты с ним так? – сказала я тихо, стараясь скрыть дрожь в голосе.

Ярослав усмехнулся и подошел ко мне еще ближе, так, что я почувствовала его дыхание на своем лице. Я вздрогнула.

– Я просто забочусь о тебе, Зоря, – прошептал он, его голос звучал мягко. – Тебе нельзя никому верить, помнишь? Калман ведь из дружины Всеволода. Если он узнает, то тут же доложит моему отцу. И тогда несдобровать. Меня-то князь, может, и пощадит, а вот тебя отправит на костер.

Его слова добавили к рою мыслей в голове еще больше тревоги, но не паники. Я пыталась убедить себя, что Ярослав не даст случиться худшему. Ведь он уже не раз протягивал мне руку помощи, словно зная, что в любой момент я могу оступиться и полететь в пропасть. И ни разу не потребовал ничего взамен, словно его забота была для него самой большой наградой.

Не дожидаясь моего ответа, Ярослав развернулся и ушел, оставив меня наедине с этими противоречивыми мыслями, которые толкали меня то в объятия надежды, то в бездну отчаяния.

Я направилась к своим покоям, стараясь не привлекать к себе внимания. Мне нужно было побыть одной, попытаться разобраться в этих противоречивых чувствах и понять, что делать дальше.

Войдя в покои, я прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя не только сильнейшую усталость, но и какое-то странное оцепенение. Тело словно налилось свинцом, а мысли путались, словно нитки в старом клубке. Сейчас мне хотелось тишины и покоя, чтобы хоть немного прийти в себя. С этими мыслями я подошла к окну и посмотрела на реку, где догорала ладья с телом Всеволода. Огонь все еще пылал, но постепенно угасал, словно унося с собой в мир иной все печали и скорби.

В воздухе висел горьковатый запах гари и воска, напоминающий о смерти и утрате.

Внезапно я услышала тихий скрип двери. Сердце на мгновение замерло, а потом бешено заколотилось в груди. Обернулась. В дверях стоял Ярослав, его лицо было невозмутимым, но в глазах читалось какое-то странное выражение. Я не могла понять, что это – забота, сочувствие или что-то совсем другое, скрытое в глубине его души.

– Ярослав? Что ты здесь делаешь? – спросила я, стараясь сохранить спокойствие в голосе. Может быть, он просто хочет поговорить и успокоить меня, как делал это раньше?

Ярослав ничего не ответил, лишь медленно вошел в покои и закрыл за собой дверь на засов. Щелчок засова эхом отозвался в тишине, и в этот раз он не вызвал во мне паники, но заставил насторожиться. Это был не просто звук, это был словно захлопывающийся капкан, запирающий нас вдвоем в этом маленьком пространстве.

– Не хочу, чтобы нас кто-нибудь потревожил, – произнес он, нарушив тишину. – В хоромах много лишних ушей, сама знаешь.

– Да, ты прав. Но разве не будут болтать о том, что ты заходишь ко мне? Ещё и запираешься со мной наедине, словно мы замышляем нечто тайное, достойное пера летописца, – спросила я, стараясь сохранить спокойствие в голосе, хотя внутри меня нарастало не только беспокойство, но и тревожное предчувствие. Что-то в его поведении казалось мне неправильным, словно он играл какую-то сложную и непонятную для меня роль.

Ярослав усмехнулся, словно мои слова забавляли его, и начал медленно расхаживать по комнате. Его шаги эхом отдавались в тишине, словно отсчитывая секунды до чего-то неизбежного. Каждый его шаг, каждое движение были наполнены какой-то скрытой энергией, которую я чувствовала кожей. Словно хищник, он кружил вокруг своей добычи, выжидая подходящего момента для броска. Я наблюдала за ним, стараясь угадать, что у него на уме, но его лицо оставалось непроницаемым, словно маска.

– Я просто хочу поговорить с тобой по душам, Зоря, – ответил он, его голос звучал мягко и проникновенно, но в нем я улавливала фальшь, словно он зачитывал заученный текст. – Давно у нас не было такой возможности, чтобы никто не подслушивал, не перебивал. То в бане братья, вечно лезущие не в свое дело, то отец со своим Каевичем и упырями, словно это самое важное дело во всем княжестве, то внезапная смерть Всеволода, перечеркнувшая все наши планы… Кажется, сама судьба против нашего общения.

В комнате мерцали свечи в старинном подсвечнике, отбрасывая причудливые тени на стены и на лицо Ярослава. Свет играл на его лице, то высвечивая скулы и делая его похожим на бога, то погружая его в тень и превращая в черта. Я словно видела два разных лица, борющихся за право обладать им. Казалось, что он то появляется из тьмы, то снова погружается в нее, становясь все более загадочным и непредсказуемым. Его зеленые глаза красиво блестели в свете огня, словно два изумруда, в которых отражался этот танец света и тени. В них я видела и восхищение, и какую-то темную, непонятную мне страсть.

– О чем же ты хочешь поговорить? – спросила я, стараясь отвлечься от завораживающего зрелища, чтобы не поддаться его чарам.

Ярослав остановился у окна и посмотрел на улицу. В этот момент начался дождь, барабаня по крыше, словно настойчиво требуя внимания. Капли стекали по мелким проёмам, покрытыми бычьим пузырём, ещё сильнее размывая очертания мира, словно напоминая о том, что все не так, как кажется на первый взгляд. Даже небо плакало по княжичу Всеволоду, прощаясь с наследником престола. Или боги хотели сказать о чём-то другом? Может быть, они оплакивали мою судьбу, мою обреченность на вечные скитания и одиночество?

– О тебе, Зоря, – произнес он, словно смакуя каждое слово, поворачиваясь ко мне. – О тебе и только о тебе. О твоих талантах, о твоих способностях, о твоей удивительной силе. Помнишь, как я начинал разговор? О том, как ты безмерно интересна мне, Зоряна. Ты для меня – словно неразгаданная тайна, словно сундук сокровищ, которую я жажду раскрыть.

Я нахмурилась, не понимая, к чему он клонит, что он хочет от меня.

– Это… Всё не так. Я обычная девушка, Ярослав, – ответила я, стараясь казаться уверенной, но голос дрожал, выдавая мой страх.

– Не скромничай, Зоря, – усмехнулся Ярослав, подходя ко мне ближе, нарушая границы моего личного пространства. – Знаешь, до Каевича я думал, что твой самый сильный талант заключается лишь в убийстве волколаков, в умении обращаться с оружием и выживать в диком лесу. А оказывается, ты близка к богам, даже ближе, чем я мог себе представить. Либо сама не знаешь, не осознаешь всей силы своего дара. То, что было в Каевиче… Это было впечатляюще, Зоряна. Это было зрелище, достойное пера летописца и восхищения всего мира.

Меня словно обожгло кипятком. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу, а сердце начинает бешено колотиться в груди. Он же говорил, что верит, что это не я… Что это что-то другое, лесной дух или же леший, пришедший из глубин леса…

– Я не… Я этим не управляла. Это… Это произошло само собой, я не хотела этого, – пробормотала я, пытаясь оправдаться, хотя не понимала, зачем это делаю.

– Неужели? Зорька… Глупая-глупая Зорька… – прошептал Ярослав, приближаясь ко мне все ближе и ближе. – Эта тень ведь шла от тебя. Всеволод разозлил тебя своим распутством, своим навязчивым вниманием, и ты убила его. С помощью магии, с помощью силы, которую ты в себе носишь. Да и думаешь, я не заметил всего остального? Даже если просто подумать: тебя нашли в лесу, словно подкидыша, упыри появились вместе с твоим рождением, словно предчувствуя приход своей королевы, везде, куда ты не ступишь, случается смерть, а главное… Холод проникает в те места, где ты бываешь, словно ты сама – воплощение зимы и смерти. Ты больше, чем думаешь, Зоряна. Намного больше. Ты действительно божий дар. Хоть и не совсем светлый.

Он подошел ко мне еще ближе, так, что я почувствовала его дыхание на своем лице, услышала запах дождя и чего-то терпкого, незнакомого. Это была не хвоя, которой он пах в нашу первую встречу, это был какой-то более сложный, пьянящий аромат, смешанный с запахом кожи и железа, словно он только что вернулся с поля битвы. Этот запах одновременно отталкивал и притягивал меня, вызывая противоречивые чувства.

Ярослав наклонился ближе, и его губы коснулись моей щеки. Легкое прикосновение, словно дуновение ветра, но оно обожгло меня словно искра. Я замерла, не зная, как реагировать.

– Ты боишься, Зоряна? – прошептал он, его дыхание опаляло мою кожу.

– Должна ли? – ответила я, стараясь сохранить самообладание, хотя сердце бешено колотилось.

Ярослав отстранился на мгновение и посмотрел мне в глаза. В его взгляде я увидела не только желание, но и какое-то странное восхищение, словно он видел во мне не просто женщину, а что-то большее.

– Ты не представляешь, насколько ты сильна, Зоря, – прошептал он. – Твоя сила пугает и восхищает одновременно. Она словно дикий зверь, которого нужно приручить. И я хочу помочь тебе в этом.

Его слова звучали как заклинание, словно он пытался загипнотизировать меня. Я чувствовала, как сопротивление постепенно покидает меня, уступая место какому-то странному, необъяснимому влечению. Ярослав провел рукой по моим волосам, нежно касаясь кожи. От его прикосновений по телу пробежала дрожь. Он наклонился ближе, и его губы накрыли мои.

Он притянул меня к себе так резко, что у меня перехватило дыхание. Его губы обжигали, но в этом не было привычной надменности – только отчаянная, почти звериная потребность. Я хотела оттолкнуть его, но…

– Ты не представляешь, как я ненавижу себя за это, – прошептал он в тот миг, когда наши губы едва разомкнулись. – За то, что так отчаянно, так страстно желал тебя всё это время. Как ненавижу себя за это…

И я почувствовала: он говорит правду. Его руки дрожали, пальцы впились в мои плечи, словно он боялся, что я рассыплюсь в прах, если отпустит.

Во время поцелуя Ярослав продолжал шептать мне на ухо слова восхищения:

– Ты можешь управлять тенью, Зоряна, – шептал он. – Ты можешь уничтожать своих врагов одним лишь взглядом. Мы… Мы изменим этот мир. Ты моя неведьма…

Его слова возбуждали и пугали меня. Я чувствовала, что он хочет использовать меня, что он пытается манипулировать мной, но в то же время не могла оторваться от него. Поцелуй становился все более жарким, и я чувствовала, как мое тело горит от желания. Ярослав обхватил меня руками и прижал к себе, и я почувствовала его силу, его мощь.

“Он любит меня”, – промелькнуло у меня в голове. “Но себя – больше”.

Неожиданно я оттолкнула его от себя.

– Хватит, – сказала я, задыхаясь от возбуждения и страха. – Я больше не могу.

Ярослав посмотрел на меня с недоумением.

– Что случилось? – спросил он. – Разве тебе не понравилось?

– Понравилось, – ответила я. – Но я не могу позволить тебе использовать меня.

Ярослав усмехнулся.

– Ты слишком много думаешь, Зоряна, – сказал он. – Просто расслабься и наслаждайся моментом. Разве это не то, чего ты хочешь?

Я посмотрела на него в упор, пытаясь прочитать в глазах его истинные намерения. Но в глубине его зрачков плескалось лишь равнодушие, прикрытое маской легкой заинтересованности. Словно я была для него лишь пешкой в большой игре, которую он тщательно планировал. И мне предстояло сыграть свою роль, даже если я этого не хотела. В его глазах я увидела не только желание, но и скрытую злобу, словно он уже давно затаил обиду на весь мир. И тогда я поняла, что он действительно опасен. Что он способен на все ради достижения своих целей, даже если это потребует пролить кровь невинных.

– Чего ты на самом деле хочешь, Ярослав? – спросила я, стараясь говорить как можно тверже, но голос предательски дрожал. Страх сковал мое тело, лишая меня сил.

Ярослав усмехнулся, будто мои слова доставили ему удовольствие, и отвернулся от меня, снова начиная расхаживать по комнате. Он двигался словно хищник в клетке, выискивая слабые места в своей жертве. Его шаги были тихими и плавными, но в них чувствовалась скрытая угроза. Дождь за окном не стихал, и его барабанные удары по крыше казались похоронной песней, отсчитывающим последние минуты моей свободы.

– Ты действительно хочешь знать? – спросил он, не поворачиваясь ко мне, словно раздумывая, стоит ли открывать свои карты.

– Да, – ответила я. – Я хочу знать, что у тебя на уме.

Ярослав остановился и посмотрел на меня через плечо. В полумраке комнаты его лицо казалось бледным и осунувшимся, словно он давно не знал покоя. В его глазах я увидела холодный, расчетливый блеск. Он уже все решил и ничто не сможет изменить его намерения.

– Я хочу власти, Зоряна, – сказал он, выплевывая эти слова. – Я хочу править этим княжеством. Я хочу, чтобы мое имя гремело на весь мир. И ты можешь мне в этом помочь. Впрочем, ты уже начала это делать.

– Как я могу тебе помочь? – спросила я, чувствуя, как во мне нарастает тревога.

Ярослав повернулся ко мне лицом и подошел ближе, нарушая границы моего личного пространства. Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание на своей коже. Запах дождя, смешанный с терпким ароматом его тела, кружил мне голову, лишая меня возможности здраво мыслить. Я желала его, желала его тело. Мне хотелось утонуть в нём целиком, но я останавливала себя.

– Ты убьешь моего отца, – прошептал он мне на ухо, словно произнося смертный приговор. От его слов по телу прошлись мурашки. Ярослав, кажется, хотел того же, что и я. Ведь он начал снова меня целовать с былой страстью в движениях.

Я отшатнулась от него, не в силах поверить своим ушам. Внутри меня всё горело от желания и досады.

– Ты… Ты что, ненормальный? – воскликнула я, чувствуя, как во мне нарастает гнев.

– Я серьезно, – ответил Ярослав, не дрогнув ни единым мускулом на лице. – Мой отец – старый и слабый. Святослав не способен править этим княжеством. Он погряз в интригах и мелочных распрях. Тормозит наше развитие. Мой отец должен пойти вслед за братом.

– Но… Зачем тебе это? – спросила я, чувствуя, как во мне нарастает отвращение к этому человеку.

– Затем, что я должен занять его место, – ответил Ярослав. – Я более достоин этого. Я умнее, сильнее и решительнее его и смогу сделать это княжество великим. Я приведу его к процветанию.

– И ты готов убить своего отца ради этого? – спросила я, с ужасом глядя на него.

– Если это необходимо, – ответил Ярослав. – Я готов пойти на все, чтобы достичь своей цели. Но я не хочу пачкать свои руки, да и сложно это. Отца охраняет дюжина стражников. Но у меня есть ты. Ты можешь сделать это за меня. Как я и сказал, ты уже начала это делать. Спасибо за Всеволода. Никогда его не любил.

Я отшатнулась от него, словно от прокаженного.

– Но…

– Ты можешь сделать это. У тебя есть сила. Ты можешь использовать свою тень, чтобы никто ничего не заподозрил. Это будет идеальное убийство. Все подумают, что это несчастный случай или происки врагов.

– Но… Зачем мне это делать? – спросила я. – Что я получу взамен? Почему я должна тебе помогать?

Ярослав усмехнулся, словно мои вопросы забавляли его.

– Избавишь себя от главного врага. Думаешь, мой отец поверил нам? Как же. И ты главная на очереди, чтобы попасть на костер… – ответил он. – Так что получишь это. А ещё мою защиту. Я никогда не расскажу никому о том, что ты убила Всеволода. Я сохраню твою тайну. Я буду твоим верным союзником. Ну и конечно же, разделишь со мной бремя правления. Как тебе такое, не ведьма лесная?

Меня словно окатили ледяной водой. Я поняла, что он всё это время помогал мне не просто так. Он не просто так ничего не хотел взамен. Приближался ко мне, вбивался в доверие шаг за шагом. Чтобы потом использовать. Мои ноги подкосились, и я едва не упала.

– А если я откажусь?

– Если ты не убьешь моего отца, то я расскажу всем, причем сейчас же. Я докажу твою вину. Ведь мне, как княжескому сыну, поверят. А тебя схватят, предадут суду и сожгут на костре. Ты этого хочешь?

Я молчала, не зная, что ответить. Ярослав поставил меня перед ужасным выбором. Я должна убить невинного человека, чтобы спасти свою жизнь. Или позволить ему выдать меня и погибнуть самой. В голове царил хаос. Я не знала, что делать, кому верить. Я была словно птица, попавшая в капкан, лишенная надежды на спасение.

– Ты… – прошептала я, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Ты… как ты мог?

Ярослав усмехнулся, видя мое замешательство. Кажется, мои страдания доставляли ему удовольствие.

– Не понимаю, о чем ты, – сказал он с притворной невинностью в голосе. – Я всего лишь предлагаю тебе сделку. Ты помогаешь мне, я помогаю тебе. Все честно.

– Честно? – воскликнула я, и голос сорвался. – Ты называешь это честностью? Я доверилась тебе! Я открыла тебе свои секреты! А ты…

Слова застряли в горле. Я не могла поверить, что Ярослав, человек, которому я почти начала доверять, оказался таким чудовищем.

– А что я? – спросил Ярослав, подходя ко мне ближе. – Я всего лишь хочу, чтобы все было хорошо. Для меня. Для тебя. Для всего княжества.

– Я хоть когда-нибудь то тебе нравилась? Хоть мгновение? Или ты специально меня влюбил, чтобы потом использовать?

Эти слова, казалось, застигли Ярослава в расплох. Видимо, он не ожидал, да и я сама, что признаюсь в этом так открыто. Что после всех моих недоверий, я действительно это скажу.

– Ты меня привлекла с самого первого взгляда, Зоря. С того момента, как я увидел тебя на рынке. И поэтому я хочу сделать так, чтобы всё было для нас и для всех остальных хорошо.

“Привлека тебя, как же… А моя сила увеличила твои чувства до предела, не правда ли? И какая же я дура!”

– Ты лжец! – выплюнула я. – Ты думаешь только о себе! Тебе плевать на всех остальных!

– Это неправда, – возразил Ярослав, но в его голосе не было и тени раскаяния. – Я просто делаю то, что должен. Я должен защитить свое княжество от врагов. Я должен обеспечить ему процветание. И для этого мне нужна власть. А ты можешь мне ее дать.

Я покачала головой, не веря своим ушам. Ярослав казался мне совершенно безумным. Он был готов на все ради своей цели, даже на убийство собственного отца.

– Я не буду тебе помогать, – сказала я, собрав остатки сил.

Ярослав вздохнул, словно разочарованный.

– Как жаль, – сказал он. – Я надеялся, что мы сможем договориться. Но если ты настаиваешь…

Он сделал паузу, и в его глазах я увидела что-то зловещее.

– Что ты сделаешь? – спросила я, чувствуя, как страх снова сковывает меня. – Ты выдашь меня?

Ярослав пожал плечами.

– Я не хочу этого делать, – сказал он. – Но ты не оставляешь мне выбора. Если ты не поможешь мне, я буду вынужден рассказать всем о том, что ты убила Всеволода. И тогда тебе не избежать костра.

– Я не позволю тебе этого сделать! – выплюнула я, собрав всю свою волю в кулак, словно пытаясь соткать щит из самой себя.

Ярослав усмехнулся, и в его глазах вспыхнул гнев, будто спичка, поднесенная к сухому хворосту. Его зрачки сузились, а губы искривились в презрительной усмешке. Он больше не пытался казаться благородным и учтивым. Маска слетела, обнажив истинное лицо – жестокое и безжалостное.

– Ты думаешь, у тебя есть выбор? – спросил он, делая шаг в мою сторону. Его голос был тих, но в нем звучала такая угроза, что по спине пробежал холодок. – Ты ошибаешься. У тебя нет никакой власти надо мной. А вот ты в моей власти, и я могу делать с тобой все, что захочу. Все, что угодно.

Он попытался схватить меня за руку, но я отдернула ее, словно от прикосновения змеи, и отступила назад, стараясь сохранить дистанцию.

– Не трогай меня! – воскликнула я, чувствуя, как во мне нарастает ярость, перемешанная со страхом. Мое сердце бешено колотилось в груди, словно птица, бьющаяся в клетке.

– Ах так? – прорычал Ярослав, его лицо исказилось от злобы, словно в нем проснулся древний демон. – Если ты не хочешь сделать это по своей воле, я заставлю тебя! Я вырву твою волю клещами!

Он бросился на меня, пытаясь схватить. Я увернулась и отскочила в сторону, чувствуя, как огонь заполняет мое тело, делая меня быстрее и сильнее. Я была словно загнанный зверь, готовый драться за свою жизнь.

– Не подходи ко мне! – крикнула я, выставляя руки вперед, словно пытаясь остановить невидимую стену.

– Ты будешь делать то, что я тебе скажу, – прошипел Ярослав, продолжая наступать на меня, словно хищник, преследующий свою добычу. – Или я запру тебя в темнице, как собаку! И ты будешь выходить на волю только тогда, когда мне нужно будет от кого-нибудь избавиться или удовлетворить потребность в женском теле! Ты станешь моей тенью, моим инструментом!

Он попытался схватить меня за руку, но я снова увернулась, почувствовав, как его пальцы лишь скользнули по моей коже. Я знала, что не смогу долго сопротивляться ему. Ярослав был сильнее меня, и у него было больше опыта в бою. Я была лишь лесной девушкой против сильного и жестокого воина.

Я решила использовать единственный шанс, который у меня был. Я попыталась убежать. Я должна вырваться из этой комнаты, полной лжи и предательства.

Бросилась к двери, надеясь выскочить из комнаты, но Ярослав перехватил меня за руку и резко дернул на себя. Его хватка была стальной, словно клещи, и я почувствовала острую боль в запястье. Потеряла равновесие и упала на пол, больно ударившись о твердые доски.

Ярослав навис надо мной, его лицо исказилось от ярости, словно лицо черта. В его глазах увидела лишь ненависть и презрение. Он смотрел на меня так, словно я была грязью под его ногами.

– Ты никуда не уйдешь, – прорычал он, его дыхание обжигало мое лицо. – Ты будешь делать то, что я тебе скажу. Или я сделаю твою жизнь адом! Я превращу каждый твой день в пытку!

Он схватил меня за горло и начал душить. Его пальцы сжимались все сильнее и сильнее, лишая меня воздуха. Я отчаянно пыталась вырваться, но он был слишком силен. Я царапала его руки, но это не причиняло ему никакого вреда. Я чувствовала, как задыхаюсь, как мир начинает меркнуть перед глазами, словно гаснет свеча.

В отчаянии я схватила ближайший предмет – тяжелый подсвечник – и со всей силы ударила Ярослава по голове. Боль пронзила мою руку, но я не чувствовала ничего, кроме отчаяния и страха.

Он зашатался и ослабил хватку. Я вырвалась и отползла от него подальше, задыхаясь и кашляя, пытаясь вдохнуть хоть немного воздуха. Мое горло горело, словно его обожгли огнем.

Ярослав схватился за голову и застонал от боли. На его лице выступила кровь, медленно стекая по щеке.

– Ты… Ты пожалеешь об этом, – прохрипел он, его голос был полон ненависти.

Я поднялась на ноги и посмотрела на него с ненавистью, с презрением, со злостью, которую никогда прежде не испытывала.

– Я не боюсь тебя, – сказала это, стараясь говорить как можно тверже, но голос дрожал. Я чувствовала, что внутри меня всё… Мерзло. Словно нутро исчертили морозными узорами, которые кололись и болели. С этими словами я бросилась к двери и выбежала из комнаты, оставив Ярослава лежать на полу в луже крови, словно раненого зверя.

Но не успела я добежать до порога, как он вскочил и бросился за мной, его глаза горели безумным огнем, словно в них поселился сам Перун. Он был полон ярости, его лицо исказилось в гримасе ненависти. Княжич больше не был похож на человека. Ярослав уже не был похож на того надменного и уверенного в себе княжича, которого я знала. Теперь это был разъяренный зверь, готовый разорвать меня на части, чтобы утолить свою жажду мести.

– Ты думаешь, я дам тебе убежать? – прорычал он, хватая меня за руку. Его пальцы впились в мою плоть, словно когти, причиняя нестерпимую боль. – Я не позволю тебе! Ты будешь моей! Ты будешь служить мне!

Я попыталась вырваться, но он был слишком силен. Ярослав дернул меня на себя, и я упала на пол, снова почувствовав резкую боль. Он навис надо мной, его лицо исказилось в безумной гримасе, словно он потерял рассудок.

– Я покажу тебе, кто здесь хозяин! – прорычал он, сжимая мою руку так, что я почувствовала, как хрустят кости. – Ты будешь молить о пощаде! Ты будешь умолять меня убить тебя!

Ярослав начал душить меня, и я почувствовала, как задыхаюсь. В глазах потемнело, и я поняла, что это конец. Я была обречена. Я умру в этой комнате, в руках безумца.

Но в последний момент, когда сознание уже покидало меня, я нащупала рукой что-то твердое и холодное. Подсвечник. Тот самый, которым я ударила его в первый раз. На нем все еще была засохшая кровь Ярослава, липкая и отвратительная. Не раздумывая ни секунды, я схватила подсвечник и со всей силы ударила им Ярослава по голове. Снова.

На этот раз удар пришелся в висок. Княжич взвыл от боли и ослабил хватку. Я вырвалась и отползла от него подальше, задыхаясь и кашляя.

Ярослав лежал на полу, держась за голову. Кровь сочилась сквозь его пальцы. Он смотрел на меня безумными глазами, полными ненависти и боли.

– Ты… ты сука… – прохрипел он. – Наплевать на твою силу… Я убью тебя…

Но я уже не слышала его. В голове была только одна мысль: я должна остановить его. Должна покончить с этим раз и навсегда.

Я снова схватила подсвечник и поднялась на ноги. Ярослав попытался встать, но я не дала ему этого сделать. Набросилась на него сверху, словно дикий зверь. Ярослав попытался сопротивляться, но я была сильнее его. Злость придавала мне сил. Я была готова на все, чтобы защитить себя. Придавила его к полу своим весом. Он пытался вырваться, но я держала его крепко.

И начала бить. Подсвечником. Снова и снова. В голову. С остервенением и злобой.

Раз. Каждый удар был как удар молота. Кости трещали под ударами подсвечника.

Два. Кровь брызгала во все стороны, заливая мое лицо и одежду.

Три. Ярослав кричал, но его крики постепенно стихали. Его тело дергалось в конвульсиях, а потом затихло.

Четыре. Я почувствовала, как подсвечник проломил его череп.

Но даже после этого я не остановилась. Я всё ещё продолжала его бить-бить-бить. Пока мои силы не иссякли.

И когда от его лица не осталось ничего, то остановилась. Сняла с шеи кулон и бросила в его ошметки. Я тяжело дышала, глядя на тело Ярослава, лежащее подо мной. Его княжеские черты были изуродованы до неузнаваемости. Вся комната была залита кровью.

И тогда до меня дошло, что я натворила.

Я убила его.

Я убила Ярослава.

Кровь. Её было так много. Она текла по моим пальцам, липла под ногтями, пропитала рукава – тёплая, липкая, живая. Чужая. Его. Я сжала кулаки, и между пальцев просочились густые капли.

Желудок сжался в спазме. Я едва успела отползти в сторону, прежде чем меня вырвало. Кислый вкус желчи смешался с медным привкусом крови на губах. Тело тряслось, как в лихорадке – ровно так же, как после первого убийства, когда я три дня не могла есть.

– Прости... – вырвалось у меня шёпотом. – Я не... не хотела...

Но это была ложь. В тот момент, когда подсвечник обрушился на его голову, я хотела. Хотела, чтобы он перестал говорить. Перестал смотреть на меня этими глазами, в которых смешались ненависть и... что-то ещё. Что-то, что я не могла назвать, но от чего сейчас рвало снова.

Я схватилась за грудь, ногти впились в кожу сквозь ткань. Так сильно хотелось разорвать себе грудную клетку, вырвать это пылающее, виноватое сердце и швырнуть к его ногам.

"Возьми! Забери обратно! Я не это хотела!"

Но труп молчал. Только кровь медленно растекалась по полу, добираясь до моих коленей, как будто пытаясь утащить меня за собой в Навь.

– Он заслужил, – прошептала я, вытирая лицо. Слёзы смешались с кровью, оставили на руках грязные полосы. – Он хотел заставить меня убить... Он..

Воспоминание ударило внезапно: его губы на моих, тёплые и настойчивые.

"Ты моя неведьма..." – шептал он тогда, и в голосе звучало что-то, что не было ложью. Что-то, во что я почти поверила.

– Нет! – я затрясла головой, как будто могла стряхнуть образы. – Нет, нет, нет! Он играл! Он...

Но другое воспоминание уже всплывало: как мы сидели у костра в Вересково, и он сказал, что будет ждать, пока я сама расскажу о шрамах. Как его глаза отражали пламя – живые, настоящие, без привычной насмешки.

Ещё один спазм скрутил живот. Я снова склонилась над полом, но рвать было уже нечем – только горькие, прерывистые рыдания вырывались из горла.

– Я любила тебя. – Голос звучал хрипло, будто мне всыпали в глотку раскалённых углей. – Ненавидела. Боялась. Но и... любила. И теперь...

Я посмотрела на свои дрожащие, окровавленные руки. Теперь это не имело значения. Ни любовь, ни ненависть. Только кровь между пальцами и пустота в груди, где когда-то билось сердце.

Выбежав из покоев, я оказалась в длинном коридоре. Дождь продолжал барабанить по крыше, скрывая мои всхлипы, словно небеса оплакивали свершившееся злодеяние. К счастью, княжеские хоромы оказались пустыми и тихими. Все были на похоронах Всеволода – зрелище, от которого я ушла, но которое теперь казалось мне спасительным шансом на побег.

И вдруг, в конце коридора, я увидела его. Калмана.

Он стоял, прислонившись к стене, словно ждал кого-то или пытался слиться с тенью. Его лицо было серьезным и задумчивым, но когда он увидел меня, его брови удивленно взметнулись вверх, словно он увидел призрака.

– Зоря? – спросил он, нахмурив брови. А потом его глаза расширились, словно монеты, и в них отразился ужас. Оно и немудрено: я была в белом сарафане, залитым кровью, да и лицо с руками тоже, словно я только что вышла с поля битвы. – Что с тобой? Что здесь произошло?!

Я остановилась, не в силах произнести ни слова. Слезы текли по моему лицу, смешиваясь с кровью княжича, забрызгавшей мои щеки. Я вся дрожала, словно осиновый лист на ветру, готовая сломаться от малейшего дуновения.

Калман подошел ко мне ближе и попытался взять меня за руку, но я отдернула ее, испугавшись прикосновения. Я чувствовала себя грязной, запятнанной кровью и виной.

– Не трогай меня! – воскликнула я, задыхаясь от рыданий. – Я… я убила его! Убила… Проломила череп…

Калман замер, словно громом пораженный. Его глаза расширились от ужаса, и он отшатнулся от меня, как от прокаженной.

– Что ты такое говоришь? – спросил он, стараясь говорить как можно спокойнее, но его голос дрожал. – Кого ты убила, Зоря?

– Ярослава! – выкрикнула я, и снова разрыдалась. – Я убила Ярослава! Он хотел… Он хотел заставить меня убить его отца! А я не хотела… Княжич сказал, что заставит меня это сделать, иначе отправит в темницу, где я буду гнить до конца своих дней… Я не выдержала… Я убила его! Я не хотела, но так вышло…

Калман молчал, не зная, что сказать. Он смотрел на меня с ужасом и сочувствием, словно я была сломанной птицей, выпавшей из гнезда.

– Что же теперь будет? – спросила я, глядя на него полными отчаяния глазами. – Меня казнят? Меня сожгут на костре? Калман, ты должен мне помочь… Пожалуйста, ты говорил, чтобы я бежала в Ладожку, а я тебя не послушала… Я была такой дурой…

– Тише, тише, – пробормотал Калман, обнимая меня за плечи. – Все будет хорошо. Я тебе помогу… Но, Боже, Зоря, что ты натворила… Нам нужно спешить, Зоря. У нас нет времени на разговоры. Пошли в конюшню, там украдем лошадей и бегом из Страграда. Каждый миг на счету.

И, не дожидаясь моего ответа, он потащил меня за собой. Мы побежали по коридору, словно нас преследовали не только стражники, но и лесные чудовища из самых страшных сказок. Наши шаги гулко отдавались в пустых коридорах хором, словно колокола, звонящие по моей загубленной жизни.

Выбежав, мы оказались под проливным дождем. Холодные капли хлестали по лицу, смешиваясь с моими слезами и кровью. Ветер рвал одежду, пытаясь сорвать ее с меня. И пока мы бежали, я отчаянно рвалась в Ладожку. В Ладожку! Место, которого я избегала столько лет, место, где всё началось. Я на миг прикрыла глаза: от усталости, от тяжести всех этих лет боли и страдания. Но даже сквозь закрытые веки я видела образы прошлого, которые преследовали меня до сих пор. Я видели отбелки очистительного огня, который лизнул своими языками не только моё тело, но и душу, оставив там болезненный шрам.

Глава 17. Вода

От леса тёмного, где Леший – владыка мглистый, До вод далёких, где чайки кричат над бездной, Раскинулось Волынское княжество, вольница гордая. Словно дуб вековой, корни в землю впустив глубоко, Крепко стоит на земле отцов, храня веру и честь. И сколько бы хворь ни пыталась свалить его мощь, Стоит Волынь под защитой Перуна ярой… Но лишь смерть властна над этими краями.

Мы с Калманом, сидя верхом, медленно пробирались сквозь густую зелень смешанного леса. Солнечные лучи игриво пробегали по моему лицу, пробиваясь сквозь пышные кроны деревьев, а легкий ветерок приносил с собой прохладу и свежесть утреннего дня.

– Ну как, готова к тому, что вот-вот твоя жизнь изменится? – весело проговорил Калман, поправляя выбившийся из-под шапки светлый локон. – Ага, либо меня сожгут при встрече, либо вилами заколют, – буркнула я, плотнее кутаясь в плащ, несмотря на теплое солнце.

– Пф, не думай о плохом, Зорька. Иначе плохое только и притянешь, – присвистнул Калман, подмигнув мне. – Помнишь, как ты в Лапыни старосту обчистила? А потом упыри на деревню напали… Хуже уж точно не будет.

Я вздрогнула. Лапынь… Это название всегда вызывало во мне неприятные воспоминания.

– Не напоминай, – пробормотала я. – Лучше бы ты меня тогда в том сарае оставил.

– И что бы с тобой стало? – усмехнулся Калман. – Упыри бы тобой пообедали. Нет уж, Зоря, я за тебя в ответе.

– Ага, мной бы пообедали. А может тобой? Ведь это тебя наградили этим шрамом и слепотой на один глаз.

– А я многим девушкам как рассказывал эту историю, так он нравился им в несколько раз больше!

Меня тревожило не только то, что скоро встречусь с теми, кто меня изгнал, но и кое-что другое. Я то и дело вздрагивала, чувствуя спиной чей-то пристальный взгляд. Всю дорогу меня не покидало ощущение, что кто-то следит за нами. После Каевича я не слышала зовущий из леса голос, но пристальный взгляд преследовал меня постоянно.

Как то ночью мы сделали привал на опушке леса. Недалеко журчала речушка. Костёр уже догорает, но я не сплю. Я сидит у воды и скребу руки песком, пока Калман наблюдает из тени. Луна отражалась в чёрной воде, разбиваясь на тысячи осколков каждый раз, когда я погружала в неё руки. Песок скрипел под ногтями, оставляя царапины, но я не останавливалась.

– Третья ночь подряд.

Голос Калмана донёсся сзади, но я не обернулась. Он стоял в трёх шагах – достаточно близко, чтобы видеть, как мои пальцы дрожат, но достаточно далеко, чтобы не мешать ритуалу.

– Вода здесь чистая, – продолжил он, кидая в реку плоский камешек. Круги расходились, смывая кровавые разводы с моих ладоней. – Чище, чем в Волынке.

Я сжала кулаки. Вода окрасилась в ржавый цвет.

– Не помогает.

Калман вздохнул. Его шаги хрустнули по гальке, но он сел не рядом, а чуть поодаль, спиной к старой иве. Достал из-за пазухи свёрток – влажную тряпицу с мёдом и толчёной корой дуба.

– Руки.

– Не надо.

– Руки, Зоря.

Он не настаивал, просто протянул свёрток в мою сторону. Знакомый жест. Так же в Лапыни он подавал мне нож, когда я клялась вырвать язык тому, кто назовёт меня "порченой".

Я протянула ладони.

Калман не смотрел на меня, пока обматывал тряпицей разодранные суставы. Его пальцы – грубые, в шрамах от струн – двигались удивительно мягко.

– В Ладожке есть баня, – пробормотал он. – Настоящая, с каменкой. Ты помнишь, как парилась в детстве? Веники из берёзы, квас ледяной…

Я резко дёрнула руку.

– Ты что, думаешь, баня смоет это?

В голосе прозвучало то, о чём мы оба молчали. Не грязь дорог, не пот – то, что въелось глубже кожи.

Калман замер. Потом медленно поднял глаза. В отсветах костра его слепой зрачок казался почти прозрачным.

– Нет. Но ты хотя бы перестанешь сдирать кожу до мяса.

Он протянул флягу – не с водой, а с хреновухой. Я сделала глоток, и жгучий вкус на секунду перебил привкус меди во рту.

– Он снится тебе? – вдруг спросил Калман.Вопрос повис в воздухе, лёгкий, как дым. Без упрёка, без жалости. Просто констатация.

Я посмотрела на свои замотанные руки.

– Не он. Звук.

Хруст. Тот самый, когда кость не выдерживает удара.

Калман кивнул. Потянулся к костру, подбросил ветку. Искры взвились вверх, осветив его лицо – усталое, но без осуждения.

– Завтра к полудню будем в деревне. Там…

– Знаю, – перебила я. – Там решат, сожгут меня или нет.

Он резко вскинул голову:

– Чёрт возьми, Зоря, они ждут тебя!

Я встала, стряхнула с колен песок.

– А ты уверен, что я должна туда идти?

Молчание. Только треск углей и крик совы где-то в чаще. Калман вдруг ухмыльнулся – той самой кривой усмешкой, что всегда появлялась перед рискованными авантюрами.

– Нет. Но я уверен, что если ты сбежишь – будешь тереть руки до кости. Он швырнул в меня мокрой тряпкой.

– А теперь спи. Завтра тебя ждёт либо костёр, либо пир. Хочешь – молись Перуну.

Я поймала тряпку. Пахло мёдом и… чем-то горьким. Полынью?

– Это что, снотворное?

– Просто трава. Чтобы не чесалось.

Он уже сворачивался в рубахе, отворачиваясь ко мне слепой стороной.

Я разжала ладонь. На бинте проступило алое пятно – я снова разодрала кожу, даже не заметив.

Следующим днем я периодически останавливалась, натягивая поводья и заставляя коня встать на дыбы, всматриваясь в глубину леса, где свет и тень сплетались, словно узор паутины. Темнота меж деревьев казалась непроницаемой, и хотя ни души не было видно, я не могла избавиться от ощущения, что кто-то или что-то находится совсем рядом, скрытое в мраке.

– Эй, Зоряна, мы уже приближаемся! – прикрикнул Калман в момент моей очередной остановки, прищурившись и вглядываясь в меня с беспокойством. – Ты чего такая дерганая? Чувствуешь?

– Да.

В воздухе витал тонкий аромат дыма, который становился всё более насыщенным по мере приближения к небольшому поселению, скрытому среди деревьев. Мое сердце сжалось в груди, а внутренности свернулись в один узел. Я боялась идти дальше, боялась того, что будет. Я вцепилась пальцами в поводья так сильно, что побелели костяшки.

Что будет, когда они увидят меня спустя столько вёсен? Что они в действительности сделают? А я? Калман всегда говорил о прощении, о том, чтобы наконец отпустить этот тяжкий груз с моей души, но… Смогу ли я их простить? Ведь те годы, что прошли в скитаниях по Волынскому княжеству, уже не вернуть. Не вернуть и всю ту боль, что я испытала в бегах от торговцев, дворян, да от любого человека, который узнавал, что я – не такая, порченная. Нет… Я не смогу забыть эти боль и унижения. Калман уверен, что прощение – это путь к исцелению, но… Я не уверена, могу ли последовать по этому пути… Он всегда был таким – наивным и добрым. Именно за это я его и… ценю. Помню, как мы у той мельницы расстались. Он хотел другой жизни, а я… Что я могла ему предложить, кроме разбойничьей дороги?

За раздумьями я и не заметила, как лесная чаща вдруг поредела, и передо мной предстала уютная деревенька. Всего лишь десяток изб, каждая из которых словно была вырезана из сказки: деревянные стены изб были покрыты мхом, что свидетельствовало о многих прожитых зимах. В узких переулках меж домов весело сновали детвора, преследуя стаи гусей и уток. Их смех и радостные крики наполняли воздух чувством беззаботности и детского веселья.

На опушке, у самой речки, стояли прачки, окруженные ароматом свежескошенной травы и цветов. С усердием они стирали белье в деревянных тазах, создавая ритмичное плескание воды. Вдали звучала песня птиц, переплетаясь с журчанием ручья.

Всё так изменилось с тех пор… Может, Калман прав? Может, они поняли, что натворили? Может, наивность и доброта Калмана заразны? И может, я смогу когда-нибудь отпустить прошлое, как отпустила его тогда, у мельницы?

В центре деревни, словно охраняя ее от бед и несчастья, возвышались деревянные статуи, изображающие Перуна и Велеса. Статуи были высечены из твердого дерева и стояли на маленькой поляне. Местные жители украсили тотемы цветочными венками и самодельными свечами, словно пытаясь умилостивить судьбу и защитить свой мир от невзгод.

Я не могла оторвать глаз от происходящего: неужели после стольких лет скитаний я вернулась сюда? Вернулась к этим людям, что изгнали меня, лишив дома и имени? Ярость и обида боролись во мне с робкой надеждой на прощение.

Кто-то из детишек подбежал к лошадям, показывая пальцами на Калмана и меня. Дети радостно заиграла вокруг лошадей, смеясь и крича от восторга, словно увидела невиданных доселе зверей.

– Детвора, привет! – подмигнул им Калман, его лицо озарилось искренней улыбкой. – Гляжу, вам лошади наши приглянулись, а?

– А то! У нас то таких лошадок не встретишь! Только кур, коров да гусей! – ответила ему девочка с вздернутым носиком, с восторгом наблюдая за животными.

– А вы откуда к нам пришли? Как вас зовут?

– Мы прибыли из далекого путешествия, – объяснил Калман, – и наши пути привели сюда. Меня зовут Калман, а это Зоряна.

Я почувствовала, как будто при упоминании моего имени кто-то повернулся в мою сторону. Может, мне это показалось, как и следящие глаза в лесу, но я все равно напряглась.

Дети с любопытством вглядывались в наши лица, словно пытаясь прочесть в них тайны далеких земель.

– А вы, ребята, здесь родились? – спросила я, внимательно наблюдая за детьми, пытаясь понять, не видят ли они во мне что-то знакомое, что-то из прошлого.

– Да, мы родом отсюда, – ответила девочка с яркими глазами. – Я Мавка, это Пирожок и Гвин. Мы обычно играем во дворе у Старушки Марии или бегаем по полям, гоняясь за бабочками. А ещё любим считалочки. Давайте с нами!?

– Да, да! Мы бы хотели поиграть с вами! – воскликнул один из мальчиков, поднимая руку, словно прося разрешения.

– Почему бы и нет? – сказал Калман, улыбаясь. – Давно я так не веселился. – Слушай, мне кажется, это не очень хорошая идея… – пробормотала я, стараясь, чтобы меня никто не услышал.

– Зоряна, успокойся, это будет весело! – ответил Калман, спрыгивая с лошади и направляясь к детям.

Я не очень хотела сейчас проводить время за игрой, но Калман уже спрыгнул с лошади, чтобы пойти за детьми пешком. Мавка, Пирожок и Гвин трещали без умолку, словно маленькие птички, окружая Калмана и засыпая его вопросами. Я не слышала, о чём именно они говорили, я была сосредоточена на другом: пыталась понять, узнал ли кто-то меня, не следят ли сейчас за нами. Я чувствовала себя загнанной в угол, словно волк, окруженный охотниками.

А вдруг эти дети ведут нас прямиком к очистительному костру Перуну? Этот Калман всем доверяет, в каждом видит только хорошее… Придется быть внимательной за нас обоих…

Когда мы все вместе дошли до полянки, где на траве было выжжено несколько кругов, дети взяли по камушку в руки и стали кидать их. У кого дальше попадет камень, тот прыгает к нему на одной ноге. Но главное – остаться в круге. Я знала эту игру, в нее играли во всех деревнях, ничего сложного в ней не было, но сейчас я не могла расслабиться.

Если камень пойман, тот, кто поймал его, кидает его в любом направлении. Игроки могут только прыгать на одной ноге, чтобы поймать камень.

Цель игры — остаться в кругу как можно дольше. Игра продолжается до тех пор, пока не останется только один игрок, который и становится победителем. И всё это сопровождается детской считалочкой.

Мавка начала играть первой, за ней вступил в игру Калман, Пирожок и Гвин. Я решила остаться в стороне, чтобы следить за лошадьми.

Но словно только сейчас сосредоточилась на игре. На словах детской считалочки, от которой по спине пробежали мурашки. А Пирожок тем временем выбыл из игры, или, как сказали дети: “сгорел”.

Мавка радостно захлопала в ладоши и затянула считалочку на Перуна:

Перун громыхает в небесах,

Молнии мечет в лесах.

Кто гневит его, тот сгорит,

Пеплом в поле улетит!

Сверкает молния, гремит гром,

Перун разгоняет тьму кругом.

Тот, кто смелый, тот устоит,

А трус в землю убежит!

Я чувствовала, как слова этой считалочки словно резонируют с моим внутренним состоянием. Перун, бог силы и справедливости, словно призывал меня к действию, к борьбе с прошлым и обретению своего места в этом мире.

Я чувствовала, как на меня настойчиво смотрят, словно пронзительный взгляд проникал сквозь темноту ночи. Взглянув в ту сторону, я заметила женщину, стоявшую в углу темной улочки. Женщина была закутана в темный плащ, скрывавший ее лицо, но я чувствовала ее взгляд на себе. Незнакомка подошла ближе, ее лицо исказилось от эмоций, и она начала что-то шептать.

– Простите, что вы сказали? – спросила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

– Твои волосы… – прорычала незнакомка, ее голос звучал как леденящий холод. – Этот белесый локон среди копны ночи… Я узнаю его из тысячи.

“Она знает меня! Она знает! Но кто же она? Соседка? Или… Мама?”

Я отшатнулась, ощущая, как волны дрожи пробегают по моему телу. Но прежде чем я смогла задать вопрос, незнакомка уже была у меня перед глазами, обнимая меня крепко, как будто боясь потерять.

Тепло ее тела было приятным противоположностью леденящему холоду ночи. Я почувствовала, как женщина дрожит, и слышала, как она всхлипывает, повторяя что-то снова и снова.

– Зоряна… Ты нашла нас…… Прости, о Перун… Прости…

– Я… Мама? – прошептала я, не веря своим ушам.

С разных сторон деревни к нам стали приближаться люди. Большая часть населения была стара, как лес, окружавший их. Завидев меня, они вставали вокруг, крепко-крепко обнимая меня и моля о прощении.

Жителей становилось всё больше и больше, а круг объятий всё крепче. Я ощущала, как сердце разрывается на части под напором необъяснимых чувств. Я стояла посреди толпы, окруженная людьми, чьи глаза были полны скорби и раскаяния. Руки их были теплыми, но трепетными, словно каждое прикосновение несло в себе невыразимую боль и страх перед моим отвержением. В их взглядах я видела не ненависть и осуждение, а лишь вину и раскаяние. Неужели все эти годы я жила с ложными представлениями о них? Неужели они действительно сожалеют о том, что сделали?

Калман стоял неподалеку, растерянно наблюдая за происходящим. На его лице читалось удивление и недоверие. Даже он, всегда такой оптимистичный и верящий в лучшее, казался ошеломленным происходящим.

Слова извинения звучали как гимн печали, наполняя воздух тяжелым звучанием невысказанных сожалений. Я чувствовала, как слезы незнакомцев смешивались с моими собственными, создавая безмолвную реку скорби, которая переполняла всю окружающую обстановку.

Сквозь слезы и всхлипывания до меня доносились фрагменты прерванных фраз:

– Наша девочка вернулась…

– Прости… Прости нас, Зоряна…

– Мы всегда помнили…

– Прости… Прости… Прости…

Каждое извинение было как удар по моей собственной душе, каждое объятие словно давило на меня тяжестью веков. Я пыталась сдержать слезы и найти внутри себя силы принять это невероятное прощение, но словно затянутая в вихре страстей, я тонула в море эмоций, не находя опоры в этом безумном мире скорби и сожаления.

Если бы не множество человек, окружавших меня, я бы упала. Ноги подкашивались от наплыва чувств. Я чувствовала в груди разливающееся тепло от происходящего вокруг. Слова прощения звучали как эхо в моем сердце, разбивая последние остатки стены, которую я построила вокруг себя для защиты. Но сейчас, когда стена рушилась, я ощущала себя более уязвимой, чем когда-либо. Эмоции, давно забытые и замороженные в глубинах моей души, теперь бурлили, словно вулкан, готовый извергнуться.

– Это всё, что мне было нужно… Все эти циклы скитаний… Всё это одиночество… Я просто… – Я не могла связно произнести то, что мне хотелось. Слова застревали в горле, словно ком, а слезы текли ручьем, смывая с меня всю боль и обиду прошлого.

– Эти извинения, эти объятия, это всё, что мне было нужно от вас. Я не забуду годы скитаний, годы одиночества и ненависти. Но… Я рада, что вы чувствуете вину.

Спустя какое-то время, когда поток всеобщих слез иссяк, старики стали рассматривать меня. Моё тело, мои волосы, попутно радуясь, какой я выросла красивой и сильной, несмотря на судьбу, которой они меня обрекли.

– А мама… Моя мама ещё жива? – спросила я, с замиранием сердца ожидая ответа.

– К сожалению, Анну прошлой зимой унесла лихорадка, – морщины на лице одной из старух углубились, и она печально покачала головой. – Но она сожалела о содеянном, Зоряна, также как и все мы. Она часто вспоминала тебя и молила Перуна о прощении. Но здесь есть твоя младшая сестренка, та, которую Алина зачала сразу после того как… Когда всё случилось.

Я замерла. Воспоминания о сестре, о том, как мама ждала её, пронзили моё сердце. Закололо в груди.

Моя чистая девочка… Моя Жданочка… Она будет прекрасной, она будет верна Перуну, в отличии от тебя… – приговаривала с любовью мама, гладя округлившийся живот. Эти слова, сказанные много вёсен назад, вдруг снова прозвучали в моей голове, причиняя острую боль.

– Как… Как она? – едва смогла из себя выдавить я, сдерживая новый порыв слез.

– Кто? Леля? Да хорошо, она тут тоже была, но сейчас ушла к себе в дом, надо же накрыть на стол до твоего прихода. Она у нас отличная домохозяйка, уверена, к вечеру будет изобилие всевозможных яств. А её муж Дар ушел уже за дичью в лес, чтобы было что поставить на стол.

– Стол? Для меня? – спросила я, не веря своим ушам.

– Конечно! Пойдём-пойдём, Зоряна! Если бы ты только знала, как мы все молили прощения у Перуна за тот грех, совершенный нами… За изгнание твоё… И как мечтали о твоем возвращении…

Старуха взяла меня за руку, и повела к одной из изб. Я шла, словно во сне, не понимая, что происходит. Все мои страхи и подозрения оказались напрасными. Меня не ждал костер, меня ждали прощение и… семья.

Я шла вперед, подталкиваемая морщинистой рукой старухи. Непрошеные мурашки пробежали по моей спине, когда я снова ощутила на себе тот пристальный взгляд. Будто кто-то сверлил меня глазами, проникая в самую душу.

Я обернулась в сторону леса, только в этот раз мне не было необходимости вглядываться в тени деревьев, гадая, что там скрывается. Мое сердце пропустило один удар, а внутренние органы скрутились в единый узел от ужаса.

Над кромкой леса возвышалось нечто, чье лицо было обращено ко мне. Это было нечто среднее между человеком и зверем, воплощение кошмара, материализовавшееся из самых темных глубин подсознания.

Я увидела черепную маску, плотно облегающую лицо, с уходящими ввысь рогами, по которым текла темная, густая жидкость, похожая на кровь. Его глаза, сверкающие во мраке, казались бездонными пропастями, в которых легко можно было потеряться навсегда, забыв о себе и о мире вокруг. От этого взгляда веяло могильным холодом и невыразимым страданием.

Вся радость и надежда, которые я только что обрела, мгновенно испарились, сменившись леденящим душу страхом.

“И всюду смерть… И всюду снег…”

Я замерла на месте, не в силах отвести взгляд от ужасного создания. Страх сковал меня, лишив воли и способности двигаться. Старуха, тянувшая меня за руку, что-то говорила, но я не слышала ни слова. Ее голос звучал словно отдаленное эхо в другом мире. Я была полностью поглощена ужасом, который сковал меня с головы до ног.

– Калман… Где Калман? – пронеслось в моей голове. – Я должна найти его… Он должен увидеть это… Он должен помочь мне…

Вскоре мы подошли к небольшой, но уютной избе. Она словно выросла из самой земли, органично вписавшись в окружающий пейзаж. Деревянные стены, чуть потемневшие от времени, были украшены резными наличниками с изображением цветов и птиц, словно кто-то заботливо вырезал их, вкладывая в каждый узор частичку своей души. На окнах красовались горшки с яркими петуниями и геранью, словно соревнуясь друг с другом в красоте. От избы веяло теплом и уютом, словно она ждала меня долгие годы. Оттуда доносился запах свежеиспеченного хлеба, сдобренного тмином и анисом, и травяного чая, настоянного на душице, мяте и зверобое. Ароматы смешивались, создавая неповторимую симфонию, которая проникала в самое сердце, вызывая чувство ностальгии и щемящей тоски по дому.

– Вот мы и пришли, доченька, – сказала старуха, подталкивая меня вперед своей морщинистой рукой. Ее голос звучал мягко и ласково, словно убаюкивающая песня. – Леля уже заждалась тебя.

Она толкнула дверь, и я, словно зачарованная, переступила порог, оказавшись в теплой и светлой комнате. Лучи заходящего солнца проникали сквозь небольшие окошки, окрашивая все вокруг в золотистые тона. В центре комнаты стоял большой деревянный стол, словно символ достатка и благополучия. Он был уставлен всевозможными яствами, демонстрируя щедрость и гостеприимство хозяев: горкой возвышались румяные пироги с капустой и грибами, аппетитно блестели соленые огурчики в рассоле с укропом и хреном, манила своим ароматом квашеная капуста, посыпанная клюквой, дымилась вареная картошка, щедро приправленная укропом и чесноком, красовалось сало с чесноком и перцем, и манила своим ароматом домашняя колбаса, перевязанная бечевкой. И над всем этим великолепием возвышался большой медный самовар, словно важный господин, из которого валил ароматный пар, наполняя комнату приятным теплом и уютом.

За столом сидела молодая женщина. Ее длинные русые волосы, переливающиеся в лучах солнца, были заплетены в косу, украшенную лентами и цветами. Ее голубые глаза, большие и чистые, словно зеркала, отражали небо. Она была очень похожа на маму, какой я ее помнила в глубоком детстве: такая же нежная, добрая и заботливая. На ее лице была написана искренняя радость, словно она ждала меня целую вечность. Когда она увидела меня, ее глаза наполнились слезами, которые блестели, словно роса на рассвете.

– Зоряна! – воскликнула она, вскакивая из-за стола, опрокинув невзначай деревянную лавку. Ее голос звучал звонко и радостно, словно колокольчик. Она бросилась ко мне в объятия, словно боясь, что я снова исчезну. – Наконец-то ты вернулась! Я так долго ждала этого дня!

Она обняла меня так крепко, что у меня перехватило дыхание. Я почувствовала, как от ее тепла отступает страх и тревога, как оттаивает мое заледеневшее сердце. На смену им приходит чувство покоя и умиротворения, словно я вернулась в свою гавань после долгого и опасного плавания.

– Леля… – прошептала я, не веря своему счастью. Мой голос дрожал от волнения. – Это ты? Ты моя сестра?

– Да, это я, твоя Леля, твоя младшая сестренка, – ответила она, отстраняясь от меня и вытирая слезы с глаз своим вышитым платочком. На ее лице играла счастливая улыбка. – Давай присядем за стол, я так много хочу тебе рассказать! Поведать обо всем, что произошло за годы разлуки!

Леля взяла меня за руку, ее прикосновение было нежным и ласковым. Она повела меня к столу, словно я была хрустальной вазой, боясь разбить ее. Она усадила меня на почетное место во главе стола, украшенное вышитой подушкой. Она начала накладывать в мою тарелку всевозможные угощения, словно желая загладить вину за все годы разлуки.

– Кушай, кушай, не стесняйся, – говорила она, улыбаясь своей милой и доброй улыбкой. – Ты наверняка очень проголодалась после долгой дороги. А у нас тут всего вдоволь, не переживай!

Я посмотрела на нее, на эту милую и добрую женщину, на свою сестру, о которой так долго мечтала. Я почувствовала, как моя душа наполняется теплом, словно лучи солнца проникают в самую ее глубину.

“Может быть, все действительно будет хорошо”, – подумала я, с робкой надеждой в сердце. – “Может быть, я действительно смогу начать новую жизнь в этом тихом и уютном месте, окруженная заботой и любовью своей семьи.”

Леля не отходила от меня ни на шаг, словно боялась, что я снова исчезну. Она рассказывала о своей жизни, о муже Даре, который был охотником и часто уходил в лес за дичью, о хозяйстве, которое она вела с усердием и любовью. Ее слова лились, словно ручей, наполняя комнату теплом и светом. Я слушала ее, завороженная, и чувствовала, как мое сердце постепенно оттаивает, наполняясь надеждой на новую жизнь.

После сытного обеда Леля предложила мне показать деревню. Я согласилась с радостью, желая увидеть все своими глазами и познакомиться с людьми, которые так искренне приняли меня.

Мы вышли из избы, и меня ослепил яркий солнечный свет. Деревня, которую я помнила мрачным и угрюмым местом, предстала передо мной в совершенно ином свете. Дома были аккуратными и ухоженными, с резными наличниками и цветочными горшками на окнах. Улицы были чистыми и тихими, словно здесь царил покой и умиротворение. Жители деревни приветствовали нас с улыбками и добрыми словами, словно я была самой дорогой гостьей.

Прошли мимо колодца, где женщины стирали белье, напевая веселую песенку. Мы заглянули в кузницу, где кузнец, с голым торсом и закопченным лицом, ковал подкову, искусно управляясь с молотом и наковальней. Мы посетили деревенскую церковь, где старый священник читал молитву, окруженный прихожанами.

Везде, куда бы мы ни пришли, нас встречали с радостью и гостеприимством. Я чувствовала, как моя душа наполняется теплом и благодарностью.

– Эй, а пошли в речке искупаемся? Ты с дороги вся грязная поди, уставшая. А Ладога тебя мигом силами наполнит. – Проговорила Леля. – А ведь и правда, хорошая идея! – Жара стояла невыносимая, и единственным спасением мне казалась прохлада речной воды. Да и смыть с себя всю прошлую жизнь хотелось. Ощущение чистоты, легкости, свободы… Все это я хотела почувствовать, избавившись от тягостных воспоминаний. Мы взяли с собой льняные рубахи и двинулись к реке, что вилась в низине за околицей. Тропинка, протоптанная сапогами, вилась между высокими травами, в которых стрекотали кузнечики. Пахло нагретой солнцем землей, дикими цветами и свежестью листвы. В воздухе витал густой аромат полевых трав, а вдали слышался треск дятла, долбившего кору дерева. Сквозь густые кроны деревьев пробивались солнечные лучи, образуя танцующие пятна света и тени на тропинке. Леля, весело щебетала, рассказывая о деревенских новостях. Она была не сильно младше меня, но полна энергии и любопытства. Ее длинные русые волосы развивались на ветру, а глаза сияли от предвкушения купания.

Наконец, мы вышли к Ладоге. Она была неглубокая, с песчаным дном и чистой, прозрачной водой. Берега поросли ивами, чьи ветви склонялись к самой воде, создавая прохладную тень. Там, где берег был наиболее крутым, корни ив обнажались, цепляясь за землю, словно руки утопающих. Мы быстро скинули рубахи и, смеясь, бросились в воду. Холодная вода бодрила и освежала, смывая с нас усталость от жары. Когда мои ноги коснулись песка, я почувствовала, как будто земля обнимает меня. А вода ласкала кожу, унося все печали и тревоги.

– Давай, капуша, догоняй! – Леля тут же скинула с себя сарафан и побежала в Ладогу. Я последовала её примеру. Зайдя в реку, чья вода приятно омывала все раны, я прикрыла глаза.

– Лель, – тихо сказала я, нарушив идиллию момента, – помнишь, я рассказывала тебе про ту деревню, затерянную в трясинах? Где я гостила у знахарки Ирины… Там ещё анцыбал людей в болото утаскивал…

Леля поморщилась, словно от неприятного воспоминания.

– Бр-р, жуткая история. И что с того? Зачем ты сейчас об этом?

– А то, – я вздохнула, проводя рукой по воде, – что здесь вода какая-то… тяжёлая. Вроде и Ладога, река известная, чистая… а всё равно что-то не так. Не боишься, что и здесь такая же тварь объявится? Я то помню, в детстве нам взрослые часто говаривали в воде долго не бывать, а то утащит и поминай как звали!

Леля отмахнулась от моих слов, словно от назойливой мухи.

– Ну что ты, Зоря! В нашей деревне анцыбалов отродясь не было. Говорят, они дальше топи да болота не суются. Нечего им тут делать.

– Почему это? – спросила я, хотя и так знала ответ, но мне нужно было высказаться, выплеснуть свой страх.

– Так ведь нас Перун охраняет! – гордо ответила Леля. – Пока гром гремит, а молнии сверкают над нашими головами, ни одна нечисть к нам не подберётся. Наши предки об этом знали, в это верили, и нам завещали. Чего тут бояться?

– Знать-то знаем… – пробормотала я, глядя на тёмные воды реки. – Но одно дело – слышать сказки про Перуна, а другое – своими глазами видеть, как эта тварь выныривает из трясины, хватает человека за ноги и утаскивает под воду, а ты ничего не можешь сделать… Помню, у него ещё глаза жёлтые такие, навыкате, и пасть… вся тиной заросла… А запах… как от гниющего болота…

Леля перестала плескаться и внимательно посмотрела на меня. В её взгляде читалось не только сочувствие, но и лёгкое беспокойство.

– Зоря, да ты вся дрожишь! Тебе привиделось, наверное, всё это. Ты же тогда маленькая совсем была, могла и нафантазировать себе.

– Нет, Лель, не привиделось, – упрямо ответила я. – Я видела, как он утащил деда Яна. Он кричал… а потом только пузыри на воде остались. И никто не смог ему помочь. Потом знахарка Ирина сказала, что анцыбал просто забрал то, что ему причиталось. Что дед Ян заключил с ним сделку много лет назад, ещё когда молодым был… Только вот какой ценой!

Леля обняла меня за плечи.

– Зоря, ты просто устала, я же вижу. После дороги всякие дурные мысли в голову лезут. Давай лучше искупаемся и забудем обо всём этом кошмаре. Всё будет хорошо, вот увидишь. Ты дома, в безопасности. Наш Перун нас защитит.

Но в глубине души меня не покидало чувство тревоги. Словно что-то должно было произойти, словно эта идиллия была лишь мимолетным передышкой перед бурей. Мы плескались, ныряли, играли в догонялки словно малые дети, наслаждаясь безмятежностью летнего дня. Леля перещеголяла меня в нырянии, проплывая под водой на зависть. Я же просто лежала на спине, глядя в небо, на белые облака, напоминающие причудливых зверей. Лишь смех сестры и журчание реки нарушали тишину.

После купания мы остались на реке. Солнце прятялось за полосой травы вдали, окрашивая всё вокруг в пламя. Леля болтала ногами, бросая камешки в воду и щебетала что-то о своей жизни. А я снова и снова проводила ладонями по поверхности, но отражение упрямо собиралось обратно – цельное, неразбитое. В отличие от того, что осталось от него.

– Ты вся дрожишь, – Леля коснулась моего плеча. Её пальцы были тёплыми, но я вздрогнула, будто от ожога.

– Вода холодная, – соврала я, сжимая кулаки. Под ногтями застрял речной песок – розоватый, словно смешанный с...

Хруст. Тот самый, когда подсвечник пробивает череп.

Леля наклонилась, чтобы поймать мой взгляд:

– Зоряна? Ты как будто не здесь.

Я резко опустила руки в воду. На секунду мне показалось, что струйки крови потянулись от моих пальцев, как тогда – тёмные, вязкие, нерастворимые. Меня снова затошнило, как тогда.

– Просто устала с дороги.

Леля вздохнула, достала из кармана платок и – прежде чем я успела отпрянуть – протерла мне лицо.

– Вся в песке, – улыбнулась она, но вдруг замерла. Её взгляд упал на мои запястья – на содранную кожу, на полузажившие царапины.

– Это что...

Я вырвала руку.

– Ничего. Поцарапала в лесу.

Тишина. Только вода лижет камни, да где-то далеко кричит сова.

– Ты знаешь, – вдруг сказала Леля, глядя на луну, — когда мама умирала, она всё повторяла: «Вода не смывает грехи. Только кровь. Лишь огонь Перуна всё очистит».

Лёд пробежал по спине.

– Что она имела в виду? – прошептала я.

– Не знаю. Но ты, кажется, пытаешься проверить.

Она протянула руку и – так нежно, что стало страшно – провела пальцем по моему запястью. По свежей царапине.

– Перестань. Иначе не останется кожи.

Я вскочила, едва не упав в воду.

– Ты не понимаешь! – голос сорвался на шёпот. – Я должна. Иначе...

Иначе он останется со мной навсегда. В каждом отражении. В каждом сновидении.

Леля смотрела на меня странно – будто видела сквозь. Будто знала.

– В бане завтра истопим, – сказала она наконец, поднимаясь. – Камни берёзовым отваром польём. Может, хоть это поможет.

Но когда она отвернулась, я видел, как её плечи напряглись. Как будто она хотела сказать что-то ещё.

После этого разговора мы вернулись в дом, как раз Дар вернулся из леса с богатой добычей. Он был высоким и сильным мужчиной, с добрым лицом и открытым взглядом. Он приветствовал меня с радостью и обнял, словно я была его родной сестрой.

Мы уселись за стол, чтобы поужинать. На столе было много вкусной еды, и все ели с аппетитом и удовольствием. Разговоры лились рекой, все смеялись и шутили. Я чувствовала себя счастливой и умиротворенной, словно я вернулась домой после долгого и трудного путешествия.

После ужина Леля предложила мне пойти прогуляться по лесу. Я согласилась с радостью, желая насладиться красотой природы и тишиной вечера.

Мы вышли из избы и направились в сторону леса. Луна светила ярко, освещая нам путь. В воздухе витал аромат трав и цветов. Было тихо и спокойно, словно природа замерла в ожидании чего-то особенного.

Я с Лелей шла по тропинке, держась за руки, и разговаривала о всяких пустяках. Леля, казалось, искренне радовалась моему возвращению, рассказывала о своих мечтах и планах. О том, как она хочет построить большой дом, где всегда будет пахнуть свежей выпечкой и смехом детей. О том, как они с Даром мечтают о большой семье, чтобы в доме всегда было шумно и весело. Я слушала ее, завороженная ее искренностью и чувствуя, как в моем сердце зарождается надежда на будущее. Надежда на то, что я наконец-то обрела семью и дом. А ещё я чувствовала лёгкую усталость, но оно и понятно: столько всего случилось за последние дни, столько потрясений и эмоций, что было невозможно не хотеть спать. Меня клонило в сон, словно кто-то невидимый тянул за ниточки, уводя в мир грез и забвения.

Вдруг Леля остановилась посреди тропинки, словно наткнулась на невидимую преграду, и посмотрела на меня с серьезным выражением лица. Лунный свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев, озарял ее лицо, делая его еще более нежным и печальным, словно лик ангела, скорбящего о падшем мире. Но в ее глазах я заметила что-то новое, что-то, чего не видела раньше. Словно за маской заботы и любви скрывалась какая-то тайна, какая-то тщательно оберегаемая тайна, готовая вот-вот вырваться наружу.

– Зоряна, – сказала она, и ее голос звучал неестественно тихо и мягко, – я хочу тебе кое-что рассказать… О маме.

Мое сердце замерло, словно в предчувствии беды. Я почувствовала, как по спине пробегает холодок, несмотря на теплую летнюю ночь. Все мои страхи и подозрения, которые я так старательно гнала от себя, снова вернулись, словно змеи, выползающие из своих укрытий, готовые ужалить в самый неожиданный момент. Мне не хотелось ничего слышать. Особенно об этом. О том, как мама ненавидела меня, как хотела моей смерти. О том, как я была обузой для своей семьи и проклятием для всей деревни.

– О маме? – переспросила я, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри все дрожало от страха. – Что ты хотела рассказать?

Леля вздохнула, словно набираясь смелости, и отвела взгляд в сторону, словно боясь увидеть в моих глазах то, что она так тщательно пыталась скрыть.

– Мама рассказывала, что в твоем детстве у вас были сложные отношения, – начала она, запинаясь, словно каждое слово давалось ей с огромным трудом. – Но когда нашли тебя младенцем, подкинутым к дверям нашего дома, она была несметно счастлива тому, что твое воспитание доверили именно ей. Они тогда увидели в тебе дар божий, посланный им в качестве благодарности. И мама всегда очень сильно тебя любила, – продолжала она, запинаясь, – даже после того, как все произошло… После твоего изгнания…

Я молчала, ожидая продолжения, словно приговоренный, ждущий оглашения своего смертного приговора.

– Она никогда не переставала о тебе думать, – продолжала Леля, и в ее голосе послышались слезы. – Каждую ночь она плакала, сожалея о том, что они так поступили с тобой. Что изгнали тебя тогда давным-давно, совсем маленького ребенка, оставив одну в лесу, на верную гибель. Она чувствовала себя виноватой в твоей смерти, Зоряна. Она верила, что ты не выжила в диком лесу, полном хищников и опасностей.

Слезы навернулись на мои глаза, несмотря на все мои усилия сдержать их. Я попыталась их сдержать, но они все равно текли по щекам, оставляя за собой соленые дорожки, словно напоминая о горькой правде моей жизни.

– Она часто рассказывала мне о тебе, – продолжала Леля, и ее голос стал еще более тихим и печальным. – О том, какой ты была умной, смелой и красивой. О том, как ты любила играть в лесу и собирать цветы, плетя из них венки, которые дарила маме. И как любила слушать её сказки, которые она каждую ночь читала тебе перед сном, сидя у камина, укрывшись теплым одеялом. О добрых молодцах, что спасали княжество от нечисти. О трехглавом змее Горыныче, о Бабе Яге и о многих других существах, населяющих темные леса и неизведанные земли. Мама рассказывала, как часто смотрела в окно, пока ты играла с другими детьми в гори-гори ясно, боясь, чтобы с тобой ничего не случилось. Она была готова отдать за тебя жизнь, Зоряна. Она любила тебя больше всего на свете.

Я слушала ее, затаив дыхание, и чувствовала, как моя душа наполняется теплом и благодарностью. Я поняла, что мама всегда любила меня, несмотря ни на что. Несмотря на все, что произошло.

– Перед смертью она попросила меня найти тебя, – сказала Леля, вытирая слезы с глаз своим вышитым платком. – Она хотела попросить у тебя прощения… Она хотела обнять тебя еще раз… Но не успела.

Я зарыдала в голос, не в силах больше сдерживать свои эмоции. Все мои обиды и претензии, которые копились годами, растаяли, словно снег под весенним солнцем. Я поняла, что мама тоже была жертвой обстоятельств, что она не хотела причинить мне боль. Она просто пыталась защитить меня, как могла.

Леля обняла меня крепко и прижала к себе, словно боясь, что я исчезну, словно я – самое дорогое, что у нее есть в этом мире.

– Не плачь, Зоряна, – сказала она, успокаивающе поглаживая меня по спине. – Мама всегда будет с нами в наших сердцах.

Мы стояли так, обнявшись, под лунным светом, и плакали вместе, оплакивая нашу маму и наше потерянное детство. Вдруг Леля отстранилась от меня и посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. Ее лицо оставалось нежным и печальным, но я заметила в ее глазах что-то странное, что-то, чего не видела раньше. Словно за маской скорби скрывалась другая эмоция – тщательно скрываемая злоба.

– Знаешь, Зоряна, – тихо произнесла Леля, – мама ведь всегда говорила, что все происходит не случайно. Что даже самые страшные события имеют свою причину.

Я кивнула, не понимая, к чему она клонит. Усталость накатывала волнами, и я с трудом удерживала веки от того, чтобы сомкнуться.

– И я думаю, – продолжала Леля, – что у твоего возвращения тоже есть своя причина. Может быть, это шанс для нас исправить ошибки прошлого. Может быть, это шанс для тебя… искупить свою вину.

Я нахмурилась, почувствовав, как в груди зарождается тревога. Что она имеет в виду? Какую вину я должна искупить?

– Зоряна, – сказала Леля, и ее голос стал жестче, – ты должна знать правду. Правду о том, почему мама умерла. Правду о том, что на самом деле произошло в тот день, когда тебя изгнали.

Я почувствовала, как холодок пробегает по спине. Все мои страхи вернулись, словно хищники, почувствовавшие запах крови.

– Не надо, Леля, – прошептала я, – я не хочу ничего знать.

– Нет, ты должна знать, – возразила Леля. – Ты заслуживаешь знать. И мама хотела, чтобы ты знала.

Она взяла меня за руку и повела дальше по тропинке, вглубь леса. Луна окончательно скрылась за тучами, и нас окружала кромешная тьма. Я чувствовала, как нарастает мое беспокойство, как с каждой минутой приближается что-то страшное и неизбежное.

– Помнишь, я говорила тебе, что мама перед смертью просила у тебя прощения? – спросила Леля, и ее голос звучал неестественно мягко.

Я кивнула, стараясь сдержать дрожь.

– Она просила прощения не только за то, что тебя изгнали, – продолжала Леля. – Она просила прощения за то, что не смогла...

Леля остановилась и посмотрела на меня прямо в глаза. В ее взгляде не было ни нежности, ни сочувствия. Только холодная, безжалостная решимость.

– …Что не смогла убить тебя ещё в детстве.

В этот момент мои ноги подкосились, и я упала на землю, проваливаясь в темноту. Последнее, что я увидела, – это лицо Лели, искаженное ненавистью и безумием.

– Прощай, сестра, – прошептала она, и в ее руке блеснул нож.

Глава 18. Огниво

Белый саван снега укрывает землю, стирая следы былого. Это не гибель, а лишь тишина перед пробуждением, сон, в котором зреет новая жизнь. Ибо весна невозможна без зимней стужи, а рассвет без ночной тьмы.

Лезвие серпа, острое и беспощадное, не несёт в себе злобу, но лишь отсекает отжившее, отпускает истончившиеся нити. Это не жестокость, а милосердие, освобождение от бремени уходящего. Ибо новое не может родиться, пока старое не уйдёт.

Врата смерти не ведут во тьму, но открывают путь к свету вечному, к источнику бытия, где души находят покой и умиротворение. Это не конец, а лишь переход, возвращение к началу.

Не бойтесь снега, серпа и смерти, ибо они лишь стражи, оберегающие круговорот жизни, проводники, указующие путь к вечности. Примите их с мудростью и смирением, и откроется вам тайна бытия.

Я бегу. Босые ноги утопают в мягком мху, обжигающе холодном, словно предвестнике грядущей зимы, несмотря на теплый летний день. Солнце ласково щекочет щеки, а в волосах запутался легкий ветерок, принося с собой ароматы трав и полевых цветов. Я убегаю от звонких криков детей, с которыми только что играла в догонялки, гоняя по двору соседских котов. Теперь же настало время пряток, и я выбрала место намного дальше, чем обычно, место, где меня точно никто не найдет.

И вот я оказалась в самой чаще леса, среди огромных, древних деревьев, чьи кроны сплетались в непроглядный зеленый свод. Мама рассказывала, что эти деревья стояли здесь больше тысячи лет, что их могучие ветви видели еще Богов, спустившихся с небес в незапамятные времена. Эта мысль одновременно пугала и восхищала, заставляя чувствовать себя песчинкой в огромном и загадочном мире. Сердце бешено колотилось в груди, как пойманная в клетку птица, дыхание сбилось от бега. Беляш, соседский мальчишка, которого я дразнила водой из лужи, кричал где-то далеко в лесу, зовя меня по имени. Но он точно меня здесь не найдет. Никто меня здесь не найдет. Это мое тайное место, мое убежище. Я оглядываюсь вокруг, но никого не вижу. Только высокие травы колышутся на ветру, словно шепчут мне что-то на ухо на древнем, непонятном языке.

Вдруг земля дрогнула под ногами. Легкая вибрация прошла по всему телу, словно предвещая что-то важное и неизбежное. Я замерла от страха, чувствуя, как по спине пробегает холодок, несмотря на летнюю жару. Из-за деревьев, ломая сухие ветви и сминая высокую траву, выходит… Он.

Чудовище. Огромное и страшное, словно явившееся из самых темных глубин ночных кошмаров. Вместо лица – череп, из которого, словно из гробницы, вырастают могучие оленьи рога, переплетенные засохшими ветвями и жуткими украшениями. В пустых глазницах горели зловещие красные огоньки, словно два тлеющих уголька, заглядывающих прямо в душу. Чудовище было облачено в темный, истрепанный плащ, скрывающий его тело, но не способный скрыть исходящую от него ауру древней силы и невыразимой печали. Я хотела закричать, но не могла издать ни звука, словно околдованная. Хотелось убежать, спрятаться, исчезнуть, но ноги словно приросли к земле, не позволяя сдвинуться с места.

Чудовище остановилось прямо передо мной, тяжело дыша, и оглядывая меня своим жутким, пронизывающим взглядом. Я ждала, что оно набросится на меня, разорвет на куски, сожрет мои кости, но вместо этого оно… присело на колени.

– Не бойся, дитя…

Голос звучал откуда-то из под черепа. Это был глухой звук, словно доносившийся из самой тьмы. Чудовище подняло руку, я отпрянула, закрыв глаза руками. Но ничего не происходило. Собравшись с силами я решила сквозь пальчики посмотреть, что же там такое. Монстр протянул мне… цветок.

Нежный, белый цветок, словно сотканный из лунного света и утренней росы, хрупкий и прекрасный в своей простоте. Он так нелепо контрастировал с его ужасающим видом, словно луч надежды в кромешной тьме, что я не могла отвести от него глаз.

Я робко протянула руку, дрожащую от страха и любопытства, и взяла цветок. Он был холодным, словно лед, но в то же время – удивительно приятным на ощупь, словно хранящим в себе тепло ушедшего лета.

Чудовище слегка наклонило голову и улыбнулось. И в этой улыбке, несмотря на его жуткую внешность, не было ни капли зла, ни капли ненависти. Только бесконечная грусть, вселенская усталость и какое-то смутное, но отчетливо ощущаемое понимание…

Резкая, пронзительная боль, словно тысячи раскаленных игл, вонзившихся в каждую клеточку тела, вырвала меня из объятий сна. Тело горело огнем, кожа зудела и пульсировала, словно под ней копошились мерзкие насекомые. Я судорожно вздохнула, пытаясь откашляться и прогнать остатки ночного кошмара, но вместо этого почувствовала, как по щеке стекает что-то теплое и липкое. Кровь. Ее солоноватый привкус на губах вызвал тошноту, смешанную с диким ужасом.

Я открыла глаза, и увиденное заставило кровь застыть в жилах.

Всё тело горело, будто объятое пламенем Перуна, пожирающим меня изнутри. В руки и ноги словно впивались раскаленные иглы, причиняя такую невыносимую боль, что хотелось выть. Я попыталась пошевелиться, дернуться, но поняла, что не могу. Мои руки и ноги были крепко привязаны грубыми, шершавыми веревками, пахнущими сырой землей, к толстому деревянному столбу. Дерево было старым и трухлявым, местами покрытым зловещими наростами, напоминающими уродливые лица.

Я находилась посреди Ладожки. Это была поляна с выжженными кругами, где мы днем с Калманом играли с местными детьми. Поляна была залита тусклым, колеблющимся светом факелов, вбитых в землю по кругу. Дым от них едко резал глаза и вызывал приступы кашля. Вокруг меня, словно призраки из страшного сна, ходили люди. Много людей. Все они были одеты в длинные, балахоны подобные белые одежды, скрывающие их тела с головы до пят, словно саваны. Ткань была грязной и истрепанной, местами виднелись темные пятна, напоминающие засохшую кровь. Но самое страшное было другое – их лица.

Вместо лиц у них были жуткие маски, вырезанные из дерева или кости, изображающие звериные морды, демонические лики и искаженные человеческие лица. Маски были измазаны чем-то темным и блестящим, словно лаком. Присмотревшись, я поняла, что это кровь. Густая, запекшаяся кровь. Чьей-то кровью на их лицах были нарисованы сложные, замысловатые руны, складывающиеся в зловещие символы, от одного взгляда на которые кровь стыла в жилах и волосы вставали дыбом. Казалось, что эти руны пульсируют, словно живые, и шепчут проклятия. Они двигались вокруг меня в каком-то странном, ритмичном, завораживающем и пугающем танце, тихо напевая что-то на непонятном, гортанном языке, напоминающем карканье воронов и вой ветра в пустых пещерах. Их голоса сливались в единый, жуткий хор, проникающий прямо в мозг, выворачивающий душу наизнанку и лишающий остатков рассудка. В воздухе витал тошнотворный запах ладана, гнили и крови.

Я попыталась закричать, позвать на помощь, молить о пощаде, но из горла вырвался лишь хриплый, булькающий стон. Мой голос был слабым и бессильным, словно у загнанного зверя, угодившего в смертельную ловушку.

“Что происходит? Ну почему, почему я такая глупая?”

Вопросы роились в голове, словно потревоженные осы, жалящие и отравляющие разум. Но я не могла найти на них ответы. Страх сковал меня, словно ледяная глыба, парализовал волю, оставив лишь животный ужас перед надвигающейся, неминуемой смертью.

Вдруг, танец прекратился, словно по невидимому знаку. Все взгляды, скрытые за жуткими масками, обратились на меня. Я почувствовала, как на меня давит что-то тяжелое и темное, словно сама смерть набросила на меня свой ледяной саван. И тут из толпы вышла Леля. Она шла медленно и уверенно, словно жрица, направляющаяся к алтарю. В ее руках был факел, отбрасывающий пляшущие тени на ее лицо, делая его одновременно прекрасным и пугающим. Казалось, что она – проводник воли богов, а не моя сестра.

Леля остановилась прямо передо мной и подняла факел высоко над головой. В этот момент сектанты начали петь.

Их голоса, до этого сливавшиеся в единый, хаотичный гомон, теперь звучали четко и слаженно, сплетаясь в древнюю, завораживающую мелодию. Это был гимн богам, полная мрачных образов и зловещих пророчеств. Я не понимала слов, но кожей чувствовала их силу, их древнюю мощь. Песня проникала в самую глубь моей души, вызывая дрожь и ужас.

Звуки гимна казались эхом из времен сотворения мира, когда боги ходили по земле и вершили судьбы людей. Они рассказывали о балансе сил, о необходимости умилостивить высшие сущности, о последствиях гнева Перуна и Велеса. Они воспевали Мать-Землю и Отца-Небо, призывая их принять подношение и даровать плодородие и защиту их роду.

Земля-мать, небо-отец, Боги светлые, силы темные!

Дайте миру, дайте здравия, Жертва ваша, да будет!

Перун крепкий, Велес мудрый, Нашу землю сохраните!

От врагов, от голода, Нашему роду помогите!

Под звуки этого жуткого гимна, словно погребального звона, Леля наклонилась ко мне, и ее дыхание, пахнущее ладаном и кровью, обожгло мое лицо.

– Пришло время восстановить баланс, Зоряна, – прошептала она, и в ее голосе звенело безумие. – Или лучше сказать… Морана? Да, Морана, это твое истинное имя, имя, которое ты так долго скрывала. Ты – избранная. Твоя кровь – ключ к спасению. Она умилостивит богов и спасет наш народ от их праведного гнева.

Она подняла факел, и пламя, словно голодный зверь, лизнуло мою кожу, обжигая и уродуя. В его пляшущем свете ее лицо казалось маской безумной святости.

Мой голос, сорванный, хриплый и слабый, едва различим на фоне оглушительного гимна, словно крик тонущего человека в бушующем море, все же прорезал эту зловещую тишину.

– За… зачем…? – прохрипела я, чувствуя, как горло сжимается от боли и отчаяния. – Зачем… вы притворялись? Зачем… эта радость при встрече? Зачем… вы так жестоко обманывали меня?

Леля усмехнулась, и этот звук, полный презрения и торжествующей злобы, был страшнее любого проклятия, страшнее самой смерти. В ее глазах, расширенных от фанатизма, не было и следа сострадания, только ледяная пустота и безумная вера в свою правоту. Вот теперь она была копия мамы. Той, которой я её запомнила.

Сквозь пелену слез и невыносимой боли я попыталась осмотреться, оценить хоть какие-то шансы на спасение. И тут мой взгляд случайно упал на ее пояс. На нем, словно мерзкий трофей, висел… мой серп. Жнец.

Мой верный помощник, мой оберег, моя последняя надежда на защиту. Мое оружие, которым я так гордилась, которым я защищала себя все эти двадцать лет скитаний, теперь оказалось в руках моего врага, символизируя мое полное поражение.

– Ты и правда, наивная дурочка, думала, что мы рады тебя видеть, проклятая? – прошипела она, и в ее голосе заклокотала ненависть. – Ты была нужна нам только как жертва. Ты – ключ к спасению нашего народа, да целого княжества, и мы были готовы на все, абсолютно на все, чтобы заполучить тебя в свои руки.

В голове вспыхнула новая, невыносимая волна отчаяния, смывая остатки надежды. Я вспомнила каждое слово Калмана, каждое его прикосновение, каждое проявление заботы и дружеского расположения. Вспомнила, как доверяла ему, как открыла ему свою душу. Неужели все это было лишь тщательно разыгранным спектаклем? Неужели он все это время лгал мне в лицо? Где он сейчас? Что они с ним сделали? Его тоже убили? Или он стоит сейчас где-то там, в тени, и с презрением смотрит на мои страдания?

– Калман…? – прошептала я, чувствуя, как сердце разрывается на части от предательства и невыносимой боли. – Где… Где он? Что… Что вы сделали с ним?

Леля презрительно скривилась, и ее губы искривились в жуткой усмешке:

– Калман? Глупая, жалкая дурочка… Калман всегда был одним из нас. Еще много лет назад, когда тебя изгнали, ему было приказано найти тебя, выследить и следить за каждым твоим шагом. Он ждал, когда ты станешь достаточно сильной, чтобы… чтобы стать достойной жертвой для наших богов. Он должен был завоевать твое доверие, привязать тебя к себе и привести тебя сюда, в Ладожку, когда придет время. И он идеально, безупречно, с блеском справился со своей задачей.

От ее слов внутри меня будто что-то окончательно сломалось, разорвалось на миллионы осколков, рассыпаясь в прах. Будто хрустальный купол, защищающий меня от жестокости этого мира, рухнул, обнажив всю его боль и несправедливость. Хотелось кричать, выть, биться в конвульсиях на земле, словно поджаренная на сковороде змея, но я не могла даже пошевелиться.

Факел в руке Лели дрогнул, опаляя мое лицо. Звуки гимна стали громче, безумнее, настойчивее, словно подгоняя ее, требуя скорейшего завершения ритуала.

– Прощай, сестра, – прошептала Леля, и в ее голосе не было ни капли сожаления, ни капли сомнения, только фанатичная уверенность в своей правоте. – Твоя смерть умилостивит богов и спасет наш народ. Да будет так.

Она занесла факел над моим лицом, и я почувствовала, как адское пламя готово поглотить меня целиком…

Ладожка… Тамир… Веревсково… Старград… Каевич… и шепчущие во тьме упыри… Всеволод… Ярослав… Калман… снова Ладожка…

Слова, как обломки разбитого зеркала, отражали осколки моей жизни, мои кошмары, мои потери. Каждое название – зарубка на сердце, напоминание о боли и предательстве.

Круг замкнулся. Все началось здесь, в этой проклятой Ладожке. Здесь началась моя судьба, чья нить извивалась, словно раненый змей, ведя меня из одного мрачного места в другое. Словно кто-то когда-то раскрутил этот зловещий клубок, и теперь неумолимо тянул меня обратно, к началу, к истоку всего. Здесь началось всё… здесь же и закончится.

И только сейчас, в этот последний, предсмертный миг, я начала понимать…

Чудовище в лесу… Оно всегда было рядом. Скрытое во тьме, но неусыпно наблюдавшее за мной все эти годы. Все считали его злом, проклятием, порождением ночных кошмаров. Но это было не так. Это было единственное существо, единственный из забытых богов, кто не отвернулся от меня, кто не предал.

Оно было моей тенью, моим хранителем, моим безмолвным свидетелем. Оно шло со мной рука об руку, переживая все страшные события моей жизни. Оно шептало мне слова… снова и снова… тихим, еле слышным голосом, полным печали и мудрости. Слова, которые я не могла понять, но которые всегда чувствовала где-то глубоко внутри…

И всюду снег… Бесконечный, холодный, безжалостный снег… Он преследовал меня повсюду, куда бы я ни ступила. Заметал следы, скрывал правду, замораживал сердца.

И всюду смерть… Она дышала мне в спину, кралась по пятам, отравляла каждый миг моей жизни. Она забирала моих близких, лишала меня надежды, погружала в пучину отчаяния.

Я осознала… Наконец-то осознала, что это были за слова, которые шептало мне Чудовище. Это была я… Это была моя суть. Снег, что преследовал меня везде, куда ни ступи. Смерть, шедшая по пятам, словно моя собственная тень.

Это все была я…

***

Кровь на снегу…

Багровые узоры, будто вытканные секирой Судьбы на белом полотне мира. Я шла, не чувствуя тела – лишь морозное дыхание Чернобога на своей шее, будто Он шёл за мной, наступая на собственные тени.

***

Я стою посреди площади. Подо мной – скользкая, замерзающая лужа крови, отражающая багровым отблеском догорающие вдали дома. И повсюду… тела. Тела, тела, тела… Словно брошенные куклы, разбросанные по снегу в безумном танце смерти.

Вон там, у самой стены, скрючилась женщина. Живот ее распорот, внутренности вывалились наружу, перемешавшись с грязным снегом. Она пытается выползти, отчаянно цепляясь окровавленными пальцами за скользкий от крови снег, словно надеется убежать от неминуемой смерти. Ее лицо искажено гримасой невыносимой боли, а из горла вырывается хрип, похожий на предсмертный вой раненого зверя.

Ее крик обрывается внезапно, когда мой серп, словно молния, рассекает ее горло. Я даже не успеваю осознать, что произошло, как фонтан теплой, густой крови брызжет мне в лицо, обжигая кожу, смешиваясь со слезами, замерзающими на щеках. Я чувствую ее предсмертную дрожь, ее последний вздох… и пустоту.

***

Холод…

Теперь я знала – это не просто стихия. Это дыхание моей души. Лед, что сковывал землю, трескался под моими шагами, словно кости под жерновами. Ветер выл старой плачеей над пепелищем, а вьюга кружила в танце, как души некрещеных младенцев на Купалу. Но даже их вой не мог заглушить тот звон в ушах – тишину после бури, что звенящей наледью вросла в мою грудь.

***

Я врываюсь в дом, выбивая хлипкую дверь с петель. Внутри темно и пахнет гарью и страхом. В углу, забившись под лавку, съежился ребенок. Маленький, грязный, дрожащий, словно загнанный зверек.

Его глаза… огромные, полные животного ужаса. Они смотрят на меня с мольбой, с отчаянной надеждой на спасение. Он что-то шепчет, но я не слышу слов. Слышу только тихий, прерывистый всхлип, словно мышонок попал в капкан.

Я хватаю его за волосы. Тонкие, шелковистые, пахнущие дымом и потом. Он вздрагивает, как от удара током. Дергаю с силой, вытаскивая его из-под лавки. Он сопротивляется, цепляясь за грязные половицы, но я сильнее.

Я вытаскиваю его наружу. Он кричит. Тонкий, надрывный крик, полный боли и отчаяния. Он зовет мать. Снова и снова.

– Мама! Мамочка! Где ты?

Но ее уже нет в живых. Она лежит там, на площади, с распоротым животом и безумными глазами, смотрящими в пустоту.

Мой серп опускается. Медленно, мучительно медленно. Я вижу, как расширяются его зрачки, как по его щекам текут слезы, смешиваясь с грязью. Он все еще кричит, все еще зовет мать…

Лезвие легко, почти незаметно входит в его мягкую, податливую плоть. Никакого сопротивления. Лишь короткий, сдавленный вздох… и фонтан крови. Яркой, алой, теплой крови, брызжущей во все стороны, заливающей меня с головы до ног.

Он затихает. Его тело обмякает и падает на землю, словно сломанная кукла. А я стою над ним, с окровавленным серпом в руках, и чувствую… ничего.

***

Кровь…

Алые росчерки на белом – будто руны, начертанные перстами Чернобога. Она сочилась с моих рук, капала на снег, как слезы Даждьбога в день осеннего равноденствия. Каждая капля шипела, выжигая лики богов в инее. Она цвела на снегу аленькими маками – теми, что растут на границе Нави и Яви. Мои руки, испачканные в ней, казались чужими – будто кости, обёрнутые в кожу, уже принадлежали не мне, а Ему.

***

Передо мной – старик. Совсем старый, дряхлый. Его трясет всем телом, словно в лихорадке. Он стоит на коленях, прямо на мерзлой земле, и молит. Молит о пощаде. Молит меня, ту, которую еще вчера называл своей госпожой.

Он говорит, что ни в чем не виноват. Говорит, что всегда был верен мне, что служил мне верой и правдой, что готов отдать за меня жизнь. Его голос дрожит, срывается, полон отчаяния и страха.

Но я не верю ему. Не верю ни единому слову. Я вижу в его глазах страх… липкий, мерзкий, парализующий страх. И ложь… Скрытую, глубоко запрятанную, но все равно ощутимую. Он лжет мне, как лгали все они.

Я хватаю его за бороду. Жесткую, седую, пахнущую землей и мочой. Дергаю с силой, поднимая его голову вверх. Он вскрикивает от боли, но я не обращаю внимания. Я смотрю в его глаза, полные ужаса и мольбы, и не вижу ничего, кроме предательства.

Мой серп взлетает в воздух. Он сверкает в свете догорающих домов, словно усмехается над его жалкой участью. Я заношу его над головой и обрушиваю вниз.

Удар. Короткий, резкий, безжалостный. Я чувствую, как лезвие с хрустом рассекает кости, мышцы, сухожилия. Слышу короткий, сдавленный стон, обрывающийся на полуслове.

Голова отделяется от тела. Она катится по снегу, словно мяч, оставляя за собой широкий, багровый след.

Тело падает на землю, дергаясь в предсмертной агонии. А голова… голова замирает, глядя на меня остекленевшими глазами, полными невысказанного ужаса.

И снова… пустота.

***

И пустота…

Когда пепел оседает, остается только это. Я падала на колени в священных рощах, резала ладони обрядовыми ножами. Я кричала молитвы в ночь, разрывая глотку. Но боги молчали… Перун прятал лицо за громовыми тучами. Велес отворачивался, прячась в шкуру медведя. Макошь укрывалась пряжей судеб. Только тьма за спиной шевелилась – там, где звёзды гаснут, едва родившись.

***

Я стою на вершине холма, омываемая ледяным ветром. Внизу, словно рана на теле земли, зияет горящая Ладожка. Пламя ненасытным зверем пожирает дома, сараи, храмы… Все, что было дорого мне, все, что я любила, превратилось в пепел, в дым, уносящийся в черное небо.

Я чувствую, как слезы текут по моему лицу, обжигая кожу, смешиваясь с сажей, оседающей на щеках. Слезы отчаяния, слезы боли, слезы потери. Но я не могу остановиться. Не могу позволить себе проявить слабость. Не сейчас.

Я знаю… Я знаю, что это моя вина. Я знаю, что я убила их всех. Своими руками, своим гневом, своим безумием. Но я не жалею. Потому что они предали меня. Они обманули меня. Они хотели убить меня.

В голове вспыхивает видение: Леля, с ножом в руке, с безумным блеском в глазах.

– Прощай, сестра, – шепчет она.

И ярость захлестывает меня. Я выхватываю серп и обрушиваю его на нее. Она даже не успевает вскрикнуть. Лезвие рассекает ее горло, кровь брызжет фонтаном, и она падает на землю, как подкошенная. Я смотрю на ее мертвое лицо и не чувствую ничего, кроме облегчения.

Калман, с мольбой в глазах, пытается оправдаться.

– Я любил тебя, Зоряна, – говорит он. – Я не хотел этого, правда! Меня ещё в детстве заставили это сделать! Я тогда был ребенком!

Но я не верю ему. Я знаю, что он лжет. Он был частью их плана, он предал меня с самого начала.

– Я тоже была ребенком, когда меня хотели сжечь на костре.

Я подхожу к нему и обнимаю его. Он что-то шепчет мне на ухо, но я не слышу. Я вонзаю серп ему в спину. Он дергается, хрипит и падает на колени. Я вытаскиваю серп и смотрю, как он умирает. На его лице – боль, разочарование и… любовь? Возможно. Но это уже не имеет значения.

Я убила их. Лелю и Калмана. Тех, кто был всего день назад мне дороже всего на свете. Тех, кто предал меня самым жестоким образом. Да и я убила каждого, кто жил тут. Каждого, виновного и не виновного в происходящем…

И теперь я стою здесь, у края леса, и смотрю на замерзшую Ладожку, и понимаю, что я осталась совсем одна.

Пепелище…

Деревня теперь – как курган без тела: черные срубы, обглоданные пламенем, иней на обугленных брёвнах, будто саван из паутины. Я подняла голову – и увидела рогатый силуэт меж берёз. Не тень. Не мираж. Чернобог. Его глаза – две проруби в вечность, а улыбка – как трещина по льду реки Смородины. Его дыхание дымилось синевой, как над прорубью в Крещение.

– Ты звал меня, – не сказала, а выдохнула стужу.

– Нет, – ответил Он. – Ты звала меня всю жизнь.

Я иду… Снег хрустит, как кости под жерновами Судьбы. Каждый мой шаг – новый узор на оконном стекле Вечности. За спиной – кровавый след, как дорожка из кизиловых ягод. Впереди – только лес и тот, кто звал меня всю жизнь. Там, где костяные пальцы елей смыкаются в вечную молитву. Снег под ногами чернеет, будто земля стыдится моего следа. Ветер рвёт волосы – точно руки утопленниц цепляются в прощании.

Зоряну – пепел, Морану – плоть!

И всюду снег…

И всюду смерть…

КОНЕЦ