Идеальные Солдаты

Пролог

Маленький и жалкий.

Чем старше он, тем больше картинок в памяти.

Всё начинается темнотой. Первая картинка — Джейку два с небольшим, он чумаз и голоден, по бесконечной лестнице вверх его ведет за руку большая женщина в черном. Вокруг сыро и пахнет плесенью. Далеко-далеко раздается призрачный голос поезда.

Вот Джейку три. Другие дети его не любят. Он не разрешает отбирать его игрушки, не хочет есть песок, когда старшие ребята заставляют. Только один мальчик играет с ним. У него круглые щеки, много машинок и красивая улыбчивая мама.

Пока взрослые ходят на работу, Джейк с другом тайком гуляют на пустыре за домами, где большая свалка. Рядом железная дорога, по которой постоянно ходят длиннющие поезда, грохоча колесами на стыках рельс так, что совсем ничего не слышно. Ночью на пустыре много диких собак, а днем — черных огромных ворон. Вороны чем-то похожи на тетку Джейка, потому он их даже не боится. Друг играет с ним в прятки, в машинки и в отважных солдат Содружества, сражающихся с врагами из Лунного Союза, а вороны презрительно смотрят на них из-за мусорных ящиков.

В последний раз, когда они гуляют вдвоем на пустыре, земля под ними вздрагивает, как от сотни поездов разом, и друг Джейка проваливается в открывшуюся, словно голодный рот, дыру во влажной грязи.

Лишь маленькая ручка остается торчать наружу. Джейк держит эту быстро похолодевшую ручку до самой темноты, плача от страха и одиночества, а мимо всё ходят и ходят равнодушные поезда.

И только вечером, когда поднялся за свалкой многоголосый вой, когда пришла вернувшаяся с работы тетка, а с ней другие люди, когда мама его друга завыла на весь пустырь, вторя собачьим голосам — только тогда Джейка отцепляют и насильно уводят с пустыря.

Больше некому с ним гулять. Не с кем играть в отважных солдат Содружества. Не с кем дружить.

После Джейк еще долго пугается дрожи, иногда сотрясающей его крохотный мрачный городок. Ему снится, как земля глотает его жадно, спешно, бесцеремонно, и он летит вниз и вниз, в самые дальние дали, в темноту.

За полными вязких, тяжелых снов ночами приходят серые тоскливые дни, но лучше от них не становится.

Мать его погибшего друга ходит между домами тенью — теперь она совсем непохожа на красивую милую женщину, которую помнит Джейк.

А потом он находит ее на железнодорожной насыпи и долго не может отвести взгляд. Не замечает крови на грубо срезанной колесными парами шее, не чувствует запаха соли и грязного туалета, не ощущает промочившую его ботинки розовую, смешанную с моросящим дождем мутную воду, стекающую между шпал. Джейк видит только лицо — невыносимо, запредельно грустное лицо, от которого почему-то снова хочется плакать и прятаться.

Вот ему пять — он серьезен и молчалив, его дразнят за нелюдимость. Больше никто не хочет с ним дружить. Больше он не из-за кого не плачет и никого не пугается. Больше никого к себе не подпускает, хотя и не может понять до конца, почему так решил.

Он просто помнит своего друга, хотя тетка утверждает, что Джейк тогда был еще слишком мал. Но он-то помнит.

А еще ему ну никак не нравятся все другие мальчишки, что живут в их городке. Они плюются, ломают вещи малышей, много плачут, жалуются родителям, постоянно друг с другом спорят. Иногда собираются в стайки и пытаются кого-нибудь поколотить. Он говорит им, что они глупые, и за это его пытаются поколотить чаще других. Но когда бьют, он всегда дает сдачи. Поэтому все быстро перестают драться с ним по-честному.

Когда сосед снизу, жирный мальчишка его лет, толкает Джейка с лестницы он даже не успевает удивиться. Мир кружится, больно ударяя по спине, по лицу, по ногам. Джейк отчетливо слышит, как смеются стоящие внизу ребята.

Два перелома и гипс на месяц, пара потерянных молочных зубов и тупая боль в голове. Маленькая покосившаяся больница, где старенький доктор половину болезней лечит аспирином. Рыдающая тетка, безразличная медсестра, усмешки мальчишек за больничными окнами. Всего лишь несчастный случай и никакого злого умысла.

Джейк копит это где-то внутри себя, складывает в дальних уголочках памяти, не понимая, но чувствуя, как растет и ворочается в нем что-то большое, тяжелое. Страшное.

Вот ему почти семь — всё опять не так, как хотелось бы. Ругаясь, тетка тащит его за руку в школу, в первый класс, как маленького. Джейк пытается вырваться, но толстые грубые пальцы держат крепко. По серой улице вдоль железной дороги, по вечной слякоти под непрекращающимся дождем его ведут в единственную начальную школу их городка, в которую ходят все хулиганы-мальчишки из окрестных домов. Все, кого ему так не хочется видеть.

Затаскивая Джейка внутрь, тетка впихивает его в руки воспитателю, причитая о том, какой невоспитанный ей достался ребенок и как много над ним нужно контроля. Воспитатель слушает, кивает и держит его так же, как держала до того тетка, потому все встретившиеся по пути в класс ребята показывают на Джейка пальцем и смеются.

Он поднимает голову и перестает вырываться, только зыркает по сторонам, гадая, кто первым перейдет от слов к действиям. Ничего хорошего от этой никому не нужной школы он не ждет, и почему взрослые все поголовно заставляют детей туда ходить, не понимает.

А потом в первый раз видит комп, а в нем — Сеть.

Окружающий Джейка мир не заканчивается там, в крохотном городке у железной дороги, на дряхлой и грязной, мертвой после Войны Земля.

Раскинувшись по планетам и спутникам, широко шагает по Вселенной человечество, осваивая новую солнечную систему, расселяясь по неизведанным и прекрасным мирам. Целый выводок искусственных спутников-Лун, красный Марс, холодные Титан, Ганимед и Европа, далекая и прекрасная Эвридика, вращающаяся со своими сестрами-планетами вокруг красного карлика в сорока световых годах от Земли — всё это манит Джейка оттуда, из Сети.

Но за пределами Сети всё остается таким же. В школе мальчишки устраивают то драки, то просто словесные перепалки, снаружи идет кислый едкий дождь, а дома уставшая после работы тетка только и ждет причины сорваться и за что-нибудь накричать.

В первый же школьный день Джейк встревает в одну из драк, не выдержав стоять в стороне, пока совсем уж мелкого мальчишку обижают другие. Его окружают трое, хватая за руки и волосы, валят на пол и бьют ногами просто потому, что им весело. Грязный тяжелый ботинок ломает Джейку нос, взрывая в голове цветной фейерверк.

Снова больница и грустный дедушка-доктор. Снова рыдания тетки, причитающей о скверном характере и несносности Джейка. Зато нос в результате вправляют на место довольно ровно, хотя дышать им больно еще несколько долгих недель.

Школа летит мимо, будто соревнуясь по скорости с поездами на насыпи возле городка Джейка. Самому ему уже восемь, и хотя для своих лет он маленький и очень тощий, зато очень бойкий и, по словам той же тетки, невыносимо непослушный. Заставить его делать что-то, что он не хочет, просто невозможно, а поймать для наказания и того сложнее. Джейк перечит любым теткиным словам и просто убегает, когда что-то ему не нравится.

Правда в школу он ходит исправно, куда чаще остальных бандитов-одноклассников. Наверное потому, что учеба дается легко, а любое задание оказывается простым, если ответ на него Джейк видел раньше хотя бы раз в жизни. Он помнит всю школьную программу, не пропускает уроки, потому учится гораздо лучше других. На уроках и после них он лазает в Сети, ища новую информацию, а дома много мечтает о космосе, о прекрасной зеленой Эвридике и бесконечности еще не открытых планет.

А зимой в доме, где живет Джейк, на вечно пустующем верхнем этаже появляется новый мальчишка, старше Джейка на несколько лет. Его родителей не видать среди взрослых, никто не знает, откуда он взялся, и, кроме слухов, никто ничего не может про него рассказать.

Новичок постоянно улыбается и сразу объявляет всех желающих членами своей банды. Всем хулиганам-мальчишкам он нравится, хотя, на взгляд Джейка, он очень уж странный: тощий, дерганый, с бесцветными рыбьими глазами, на непропорционально большой голове — макаронины слипшихся светлых волос во все стороны.

Швабра.

Голова новичка напоминает Джейку старую швабру на пластиковой ручке, стоящую в чулане у тетки. Весь год он сторонится новичка, точно зная, что вступать в его банду не хочет. Сам Швабра ходит поодаль, не приставая, но будто поглядывая из-за углов. Джейк тревожится, держится настороже, но первым тоже не идет на контакт.

Так проходит весь следующий год. Серый мокрый снег сходит, сменяясь весенними дождями, потом — летними темными тучами, а следом — тоскливыми осенними ветрами. В ноябре Джейку девять. В школе он отличный ученик, лучший среди пестрой толпы таких же маленьких оборванцев-одноклассников. Воспитатель больше не считает его непослушным зверьком, а наоборот только хвалит. Он даже разрешает сидеть за компьютером после уроков, задерживаясь в школе до позднего вечера.

Всё яснее Джейк понимает, что все вокруг него запоминают вещи совсем не так, как он, а потому задирает нос, даже если кто-то пытается общаться с ним по-хорошему.

Но, в общем-то, никто и не пытается. Почти все мальчишки общаются только со Шваброй. Он учит их делать бутылки с горючей смесью и сбивать ворон из рогаток. Они играют в войнушку и носятся по дворам шумными стайками.

В один из весенних вечеров, идя после школы домой, Джейк видит, как Жирдяй и Швабра тащат куда-то девчонку из их дома. Джейк тихо смотрит на них, только смутно догадываясь, зачем они затыкают ей рот и пытаются содрать ее платье в горошек, но отчетливо видит, как девочка плачет, как выворачивает ей руки Жирдяй, как блестят глаза Швабры, а постоянная безумная улыбка не сходит с лица, пока он своими длиннющими страшными пальцами шарит по ее телу. Джейк без раздумий подбирает крупный камень и с размаху кидает его Швабре в голову.

Бух!

Звук лопающегося фрукта — такой он слышал на прошлый День Рождения, когда тетка подарила ему маленькую рыжую дыньку из Верхнего Города. Он не хотел делиться подарком, потому мальчишки-соседи отобрали ее и кинули на бетонный пол лестничной площадки.

Из головы Швабры течет кровь, Жирдяй трясется то ли от злости, то ли от ужаса, а Джейк снова чувствует, как ворочается в тесной грудной клетке то непонятное, большое и страшное.

А время беспощадно идет вперед. Кончается новая зима, тают остатки грязного снега. Джейку всё еще девять, но уже с половиной, что в таком возрасте — большая разница. Скоро кислое холодное лето и не такие уж желанные каникулы. В городе, где живёт Джейк, лето не сильно отличается от других времен года, но тетка обещает свозить его на старые песчаные карьеры и в большой город, что находится далеко-далеко, за много миль по железной дороге отсюда. Один раз Джейк видел карту их штата, потому помнит ее просто отлично.

За две недели до конца учебного года Жирдяй ловит Джейка после школы, зажимая в уголке у подъезда. За его спиной стоит Швабра, и хоть с удара камнем прошла куча времени, голова его всё еще перемотана бинтом. Жирдяй испаряется как по волшебству, во дворе остаются только они двое: Швабра и Джейк. Они смотрят друг другу в глаза: зеленые, недоверчиво прищуренные в водянистые, широко и безумно распахнутые. Швабра кивает и зовет идти за собой — соглашаться Джейку не хочется, но что-то внутри не дает сбежать. Быстро темнеет, несмотря на конец весны. Джейк и Швабра идут рядом по хлюпающей грязи вдоль насыпи, по пустырю с воронами, мимо большой свалки, потом по ржавой лестнице через пути.

Тоскливо гудит в дальних далях поезд. За спиной пронзительно воют собаки. Душно и холодно пахнет землей и креозотом.

Когда они поднимаются на пути, Джейк со всей смелостью вновь встает к Швабре лицом, готовясь к совершенно очевидной драке. Но всё сразу идет вовсе не так, как он мог себе представить.

Скрипит, начиная вращаться, незримое колесо Сансары.

Неуловимо быстрое движение — и в руках Швабры появляется острый осколок щебенки. Зуб за зуб — и гулкая, звонкая боль пронзает голову Джейка.

Протяжный гудок поезда вторит ей уже совсем близко.

Глава 1. Решимость

Теперь я уверен: моя настоящая жизнь началась в этот миг. Как из пепла голову подняла, выглянула, чтоб запустить новый цикл.

Новый поворот вечного колеса.

Сперва было холодно.

Я спал без снов и отстраненно, медлительно думал, что теперь так будет всегда. Чернота вокруг казалась сплошной и бескрайней, как толща стылой тягучей воды. Я смотрел в никуда, пока мои мысли не покрылись инеем, все тише ворочаясь со скрипом колючего снега.

А потом появился свет. Птица, раздвинувшая алыми огненными крыльями черноту и обнявшая меня за плечи мягким теплом. Свет заполнил мое сознание доверху, темнота оказалась просто грозовыми тучами, полными глупых кислых дождей, а из-за них, смеясь надо мной, выглядывало огромное светлое небо.

Лазурное, яркое, чистое.

Конечно, я знал из школьной программы, что до Войны даже тут, внизу, небо было голубым, но никогда не мог его представить.

Два синих кусочка неба растаяли в жаре желтого Солнца, птица осторожно опустилась на землю, растворившись надо мной языками живого костра, и я проснулся.

Реальность оставалась серой, как и всё под покровом бесконечных туч. В открытые глаза сразу полилась грязная вода.

Я лежал рядом с путями, на насыпи, в паре безопасных метров от железной дороги. Земля вокруг дымилась под набирающим обороты ливнем. Надо мной рычали облезлые страшные морды.

Дикие собаки с пустыря?

Оскалы все шире. С гнилых зубов капала мутная пена.

Я умру, едва успев родиться заново?

Одна из тварей уже успела вцепиться в мою ногу ниже колена и теперь поспешно трепала ее, изо всех сил тряся головой.

Боли я не чувствовал, как и страха, будто смотрел за телом со стороны. Помню, как сильно пахло гарью и жареным мясом. Две собаки уже драли что-то в стороне.

Больше ничего я увидеть не успел — в следующий миг наверху раздался шум двигателя, и меня ослепило фонарем. Собаки ринулись врассыпную. Кто-то спустился ко мне и медленно поднял на руки. Я снова почувствовал тепло — уже иное тепло, человеческое — и ощутил облегчение.

***

Сколько я был без сознания — не знаю, но едва открыл глаза, сразу понял, что случилось что-то серьезное. Что-то, чего никогда до тех пор не случалось, не виделось во снах, не встречалось мне на белом свете. То, что может перевернуть вверх тормашками всю мою старую жизнь.

Свое сердце в груди я ощущал словно впервые. Оно и правда всегда так билось, четко и громко, прямо вот здесь, под самыми ребрами? На миг мне показалось, что его стук раздваивается, но все иные чувства смыло волной беспокойства.

Где я?

Сверху был бесконечный белый потолок, в уши лезли негромкие стоны и ругань десятков людей, голова упиралась в каменно-твердую подушку, а в носу мешалась противная пластиковая трубка.

Поворот головы лишь немного прояснил картину. Рядом с моей совершенно белой кроватью сидела моя черная старая тетка, еще больше, чем обычно похожая на огромную ворону со свалки. Голова ее, как всегда оплетенная деревянными бусами с кучей цветных перышек, лежала подбородком на груди, глаза были закрыты, на медном морщинистом лице застыла гримаса отчаяния.

Будто она недавно видела что-то невыносимо ужасное.

Во мне начал подниматься страх, мурашками пробираясь по телу, холодом стискивая желудок.

Где я, черт возьми?

Сразу за теткой стояли еще белые койки: некоторые заправленные, некоторые со спящими людьми. Длиннющая палата на пару дюжин человек, если не больше.

Больница, так? Не наша, в нашей я бывал сотню раз. Что-то более серьезное — может быть, даже Верхний Город?

Вместе с мыслями в разум закрался еще один росток чистого, острого, как битое стекло, страха.

А зачем меня сюда привезли?

Тела своего я не видел, укутанный одеялом по самую шею. Болела левая нога, колюще и противно, как сотней иголок ужаленная. Мерзко ныла правая рука, словно я напрочь ее отлежал. Голова казалась раздутой, точно воздушный шар. Вращать ей было мучительно, от каждого движения меня начинало тошнить. В сгибе локтя левой руки была воткнута раздражающая иголка капельницы.

Больше всего бесила торчащая из носа трубка. Я заворочался, собираясь выдернуть ее ко всем чертям.

Ну, точнее, только попытался. Правая рука, спрятанная где-то под одеялом вдоль тела, отказывалась слушаться, только сильнее отвечала тупой ноющей болью.

Эй, я что, в гипсе? Или что там такое?!

Растущий страх полоснул частым пульсом, встал в горле скользким комком тошноты.

Ну нет, так нельзя! Ау, правая рука!

Что-то тут не так. Страх напомнил о себе мурашками. Воздух с трудом протискивался в легкие, став густым, как кисель.

Я резко сел, игнорируя подскочивший к горлу желудок, и кое-как содрал с себя одеяло.

Сердце екнуло, пропустив удар.

От моего крика тетка проснулась и тут же бросилась меня утешать, обливая градом крупных бесполезных слез.

А я орал, испуганно и возмущенно. Правой руки просто не было.

***

Остаток недели я валялся дома, вылезая из-под одеяла, только чтобы справить нужду. Меня до сих пор тошнило, голова порой казалась каменной, а искусанная нога откликалась болью при ходьбе. Но не об этом были все мои мысли.

Мне было грустно и невыносимо обидно. Я не мог понять, почему это случилось со мной. Почему Швабра так поступил?

Он специально привел меня на пути. Если он хотел кинуть камень, то мог сделать это в любом месте. Но он хотел другого. Даже мой детский разум понимал это.

Убить. Меня.

Покрытый бинтами мерзкий обрубок на месте правой руки я спрятал в длинный рукав рубашки, завязав ее узлом в районе локтя. При перевязках я старался отвернуться и не смотреть. Кожа на остатке плеча стала бугристая, покрасневшая, словно обожженная. Стягивающие края раны неровные швы разбухли и потемнели.

Совсем не круто. Уродство какое-то. Мне хотелось рыдать, но даже этого не получалось.

И будто одной потери руки было мало, иногда приходили странные боли. Дразнили, мешали думать, не давали спать. Я заново чувствовал руку, и она невыносимо болела. Крича в подушку, я мечтал, чтобы это прошло.

Если уж ее больше нет, то пусть не будет совсем!

Черт.

Я стал сам себе противен. Всегда хотел быть лучше других, а что получил в результате?

В жизни моей с момента, как я себя осознал, как научился задавать вопросы, в моей маленькой никчемной жизни сразу появилась цель. Стать лучше всех и убраться из этого мрачного города.

Кто в этом мире самый крутой?

Мальчишки всех возрастов играли в войнушку всегда, сколько я себя помню. В справедливых Солдат Содружества и подлых захватчиков из Лунного Союза. А самым могучим, великим и храбрым всегда был адмирал — предводитель всех армий, командующий флотом.

В Сети говорили, что с конца прошлой Войны и до наших дней это звание так никому и не принадлежало. Конечно, я надеялся… да, я был просто уверен, что стану следующим, кто его получит!

Нет, даже в своем несознательном возрасте я догадывался, что война — это что-то очень плохое, и ждать ее вовсе не стоит, если ты считаешь себя не совсем идиотом, конечно. Вот только все знали о том, что постоянные мелкие конфликты с Лунным Союзом вот-вот перерастут во что-то куда более страшное. В Сети постоянно судачили об этом.

Новые войны с Луной, конечно, должны окончиться нашими победами. И, естественно, победы эти принесет храбрый командующий флотом, адмирал.

Я так хотел сбежать отсюда, сбежать подальше, в Верхние Города, на Марс или даже на далекую-далекую Эвридику, поступить в военную школу и стать самым настоящим офицером! И пусть шансов всегда было мало, но я мог рассчитывать хотя бы на самого себя.

А что теперь-то будет? Как мне дальше быть?

Тетка боялась ко мне подходить. Я дергал плечом на любые попытки поговорить, отмахивался от еды и молчал. Она быстро поняла и отстала, только ночью, думая, что я сплю, садилась на мою кровать и легонько гладила одеяло, нашептывая что-то на неизвестном мне языке.

Над моей кроватью она повесила оберег из перьев, но я знал наверняка, что он не поможет. Глупая тетка верила в мистику. Я верил только в то, что можно было доказать и проверить.

Например, раньше я всегда верил в свои силы. Когда встревал в драки с мальчишками, защищая себя или тех, кто слабее. Когда сдавал на отлично все тесты в школе. Когда шел на чертову железную дорогу со Шваброй.

Несмотря на то, что я всегда был маленький и довольно слабый. Несмотря на то, что мой родной город, кажется, худшее место Ойкумены. Несмотря на то, что никто и никогда не поддерживал меня.

Смогу ли я продолжать верить в свои силы теперь, когда сил, выходит, особо и нет больше?..

Молодой доктор из той незнакомой мне большой больницы сказал, что меня принесли патрульные. Поезд отрезал мою несчастную правую руку почти до середины плеча.

Про ожог на культе мне сказали: «Так бывает. Это такой эффект от колес». Про укусы собак: «Ничего, от бешенства тебе уже сделали укол». Про разбитую голову и сотрясение мозга: «Все в порядке, просто ударился, когда упал на рельсы».

Мне повезло, так сказали врачи. Я потерял много крови, но, видимо, меня вовремя нашли.

Какая удача, да-да, конечно.

Частым гостем моей головы в первые дни после выписки из больницы была четкая, мрачная мысль: лучше бы я сдох тогда.

Долечиваться меня отправили домой. Тетка вела длинные слезливые разговоры с врачами о деньгах, страховке и нашем тяжелом положении, но ее все равно никто не послушал.

Все тот же молодой доктор долго извинялся, провожая нас до выхода из больницы. Окна в ней были зарешечены, и за ними я никак не мог разглядеть ни кусочка того самого голубого неба Верхних Городов.

— Если бы руку принесли вместе с тобой, я бы пришил ее обратно, дружище, — сказал док, явно стараясь глядеть в сторону. В глазах его сквозила неприкрытая жалость ко мне. Совсем юный, белобрысый, с яркими прыщами на подбородке, теснящими робкий зачаток щетины, он был, наверное, едва-едва после высшей школы.

Конечно, мне он казался взрослым, даже старым. В девять лет все, кто старше тебя хоть немного, уже находятся неизмеримо далеко.

Док ковырял носком ботинка пружинящий больничный пол и грустно моргал в никуда.

Жалость. Такое противное слово.

Такое противное чувство.

— А так — копите деньги, можем потом установить прекрасный протез, будет еще лучше прежней руки! — сказал док напоследок, пытаясь посмеяться, но выдавил из себя только кривую улыбку.

Тетка рассыпалась в благодарностях, приседая перед доктором. Я безучастно стоял рядом, разглядывая мозаичную картину на стене коридора. Доку я не сказал ни слова, просто молчал с тех самых пор, как откинул одеяло и не увидел своей правой руки. Неприязни к нему я не испытывал и в своей травме не винил, хотя он, скорее всего, думал обратное, извиняясь в десятый раз и раскланиваясь с моей теткой.

Неприятной была только его жалость.

Как уж тут продолжать верить в себя, когда теперь каждый будет меня жалеть?! Как теперь понимать, добиваюсь я чего-то сам или мне уступают из этой гребаной жалости?

Дома я забился в свой угол, закрылся одеялом и попытался обдумать ситуацию. Что теперь со мной будет?

Не стать мне теперь настоящим военным. Правильно, кому нужен инвалид, да еще и с Нижней Земли?

И адмиралом уж точно не стать. Ладно если бы я руку на поле боя потерял — это другое дело. А вот так, в детстве, по глупости…

Нет, вовсе это не было глупостью. Это была злость, не моя злость. Швабры.

Смогу выйти из дома — разберусь с ним. Он ответит мне за перееханные поездом мечты!

Будто назло все подряд пытаются заставить меня от них отказаться. Тетка — и та всю жизнь была против моих стремлений.

— Твои родители тоже рвались в небо, — всегда ворчала она, — в небо они и отправились. А тебя мне подкинули! Я тебя кормлю, воспитываю, а они бросили. Значит, будешь делать так, как положено в моем доме. Никаких военных! Удумал, тоже мне!

Неудивительно, что сбежать из этого дома было моей наипервейшей целью. Интересно, мои родители тоже сбежали к своим мечтам? Наверное, ребенок не входил в их планы, а может, планы появились уже после ребенка и стали важнее…

Или тетка имела в виду, что они умерли? Какими они вообще были, эти самые «родители»?

В моей памяти сохраняются лица каждого, кого я увидел хотя бы на пару секунд. Лиц своих родителей я не помнил совсем. Потому иногда сомневался, что они вообще существовали.

— Работа — великий дар, — всю жизнь поучала тетка меня, заставляя участвовать во всех ее делах по дому. — Подрастешь — будешь мне и на дороге помогать. Война — она, может, и не начнется никогда, а если и начнется — мимо пройдет. Кому до Нижней Земли какое дело? Твои вояки про нас и не вспомнят. Тихо тут, спокойно. Будешь хорошо работать — сможешь на добычу уехать, на шахты. Девушку найдешь себе хорошую, дом, детишек, старость мне обеспечишь… чтоб все как у людей!

Я слабо представлял себе дом и детишек, на тот момент они совершенно не укладывались в моем мозгу. Улететь подальше и никогда не видеть серое небо, кислую грязь и грохочущие поезда. Вот о чем я думал.

— Каждый сверчок знай свой шесток, — наставляла тетка. — Умей пользоваться тем, что у тебя есть от рождения, и довольствоваться тем, что тебе досталось. Мы люди маленькие, куда нам космос?

Лежа в темной душной комнате под старым стеганым одеялом, я смотрел в потолок и думал о ее словах.

Пусть даже сама жизнь ставит моим мечтам палки в колеса.

Еще посмотрим, кто кого.

***

Через несколько дней, обдумав ситуацию со всех сторон, не в силах больше прятаться в кровати, я согласился поесть. Желудок болел, принимая еду после такого перерыва, но я все равно жадно грыз кусок серого хлеба.

Левой рукой я не умел даже ложку держать. Кормить жидким супом меня пришлось тетке. Она ругалась, качала головой и все сокрушалась, как же я теперь работать буду.

А я начал обдумывать план мести.

Да, я жалкий. Маленький. Но еще на что-то способный.

Слегка шатаясь от слабости, я дошел до ванной и первый раз взглянул в зеркало после случившегося. С той стороны на меня посмотрел кто-то тощий, лохматый, злой и не слишком похожий на ребенка.

Поход в школу был испытанием храбрости. Я стиснул зубы до скрипа, застыв на последней ступеньке перед школьной дверью, потом решительно толкнул ее левой рукой. Звонок уже прозвенел, в холле было пусто. Я вошел в класс так тихо, как только смог, но все тридцать голов тут же повернулись ко мне.

— О, чудила вернулся! — радостно закричал жирдяй, тряся подбородками. — Живой, надо же! А мы уж думали, ты сдох давно.

— Не надейтесь, — я усиленно делал вид, что мне все равно, стараясь держать спину прямо, пока шел до своего места.

Несколько человек не стесняясь обсуждали меня, кто-то смотрел со страхом, но больше — с жалостью.

Так смотрят на умирающих в подворотне котят, изодранных собаками. На слабаков.

Мне не нужна такая жалость. Меня и без них бесит то, как мало я сейчас могу сделать.

Я всем докажу, что смогу куда больше.

Еле высидев положенное количество времени, я едва сдержался, чтоб не вскочить и не выбежать первым из класса.

Спокойно.

Когда-то я читал в Сети о древних временах: там женщины ходили в длинных платьях и считались мужской собственностью, а мужчины в напудренных париках дрались за своих женщин на шпагах.

Первый ход в дуэли за мою собственность. За мечты и будущее. Это как кинуть перчатку в лицо судьбе.

Нужно доказать всем, что даже с одной рукой я окажусь лучшим.

Первым.

Лучше страх, чем жалость. Боятся сильных, жалеют слабых.

Я встал и медленно обвел глазами класс, представляя, как лично прибиваю каждого гвоздями к стулу.

Жирдяй начал что-то говорить, но вдруг заткнулся, перехватив мой взгляд. Увидев его реакцию, я почувствовал себя уверенней.

— Знаете, каково это, когда тебя переезжает поезд? — вкрадчиво спросил я голосом едва громче шепота. Разговоры и смешки стихли, как по щелчку. — Представьте, как тысячетонный состав едет по вам, перемалывая в песок ваши кости. Как кожа лопается — бум! — и капельки крови летят во все стороны! А потом вы видите мерзкий... — я скривил худшую гримасу, на которую был способен, — кровоточащий обрубок, шевелящийся, как червяк, и узнаете в нем свою руку!

Под конец я почти кричал. Ребята вздрогнули. Я услышал, как кто-то с задних рядов шумно испортил воздух.

Насладившись впечатлением, я выдержал паузу и заулыбался, как мог.

— Не знаю, как я выжил, учитывая, что многие из вас тут явно молились о моей смерти, гады. — Я нажал кнопку выключения на компе, и тот пискнул протяжно, будто умирая. — Что-то во мне все-таки сдохло. Возможно, я поехал крышей, можете так считать... Но прощать я больше ничего не намерен.

На этих словах я улыбнулся как можно шире и быстро вышел из класса. Едва за мной закрылась дверь, как все зашумели разом. Я не стал их слушать, бегом промчавшись до туалета, где закрылся в кабинке и молча трясся, пытаясь сдержать дыхание.

Теперь меня будут бояться. Действительно ли это лучше, чем презрение и жалость?

Намного лучше. Большего я от них и не ожидал.

Пора подумать о дальнейших планах.

Что досталось мне от рождения?

Ум, злость и хитрость. Этим я отличаюсь от них — этим и буду пользоваться. Количество рук не имеет значения.

Никуда моя мечта не делась, никуда не пропали стремления. Посмотрим, чего я смогу добиться. Здесь, в городе тяжелой работы и скучных людей, мне делать нечего. Решено: уйду, едва соберусь с силами. А еще перед тем, как уходить, нужно закончить дела.

Глава 2. Цель

До конца учебного года оставалась всего неделя. Результаты по большей части предметов были уже получены, из всего класса на уроки ходила едва ли дюжина человек. Грядущее лето обещало дожди, как и почти каждое лето на моей памяти.

Три дня я стоически терпел постоянный шепот за спиной, затихавший, стоило мне повернуться. Каждый, с кем мне приходилось общаться, пялился на завязанный у локтя пустой рукав моей рубашки. Будто теперь вовсе не нужно было смотреть мне в лицо.

Будто теперь единственное, чем я отличался от остальных — моя уродски обрубленная рука. Самая важная моя характеристика, да-да, об остальных можно забыть.

Три дня на каждом лице я видел только страх или жалость.

Те, кто раньше меня недолюбливал, дразнил из-за угла или даже относился неплохо, как наш воспитатель — все они теперь видели во мне калеку, урода. Одноклассники при встрече жались по стенам, стараясь держаться подальше. Воспитатель пытался освобождать от уроков и придерживал передо мной двери на входе в класс. А по вечерам еще тетка полоскала мозги бесконечными причитаниями.

Три дня я смотрел после школы в окно и видел Швабру в компании нескольких мальчишек из нашего двора. Пару раз я ловил его взгляд, будто он знал, что я наблюдаю. Страха в нем не было, как и не было жалости.

Странный он. Заявить, что я вовсе его не боюсь, было бы враньем.

Но идти на поводу у страхов я не мог себе позволить.

На четвертый день терпение кончилось. После уроков я поймал жирдяя и припер за школой к стене у мусорных баков. Это вышло легко, потому что он явно боялся ко мне прикоснуться.

Никогда бы не подумал, что могу кого-то так напугать. Или не я, а моя новая особенность?

Будто отсутствием руки можно заразиться.

Жирдяй трясся, по рыхлому телу шли волны. Подбородки дрожали, как дешевый столовский пуддинг.

— Почему. Он. Это. Сделал? — раздельно и четко спросил я, стараясь каждым словом оставить в его мозгу отпечаток.

Видимо, что-то было в моем лице, от чего жирдяй выше меня на полголовы и шире раз в пять, гнобивший меня всю жизнь жирдяй обмочился прямо в штаны, добавив запахов и без того вонючему переулку.

— Я н-не знал, я честное слово не знал, Джейк! — заплакал он, размазывая грязными руками по лицу сопли и слезы. — Он давно говорил всем нам, что ты плохой человек, что с тобой нельзя заводить дружбу, но... Мне так стыдно, я никогда бы... Я не такой! Да я никому бы такого не пожелал!

Отойдя на пару шагов, озадаченный внезапной переменой, я уточнил на всякий случай:

— Так ты был не в курсе, зачем тащить меня на железную дорогу?

Жирдяй затряс головой, продолжая причитать что-то про “никому не пожелаю” и “ужасно жаль”.

Дальше я даже слушать не стал. Душещипательные признания мне было сложно понять.

Меня больше интересовали причины действий Швабры. Раз жирдяй не мог мне помочь, то толку его допрашивать больше не было.

Оставалось выследить Швабру, когда он будет один, без вечной толпы подхалимов, узнать у него причину ненависти ко мне, а потом сделать с ним что-нибудь равноценное тому, что случилось со мной. Правда пока я не мог придумать, что.

***

Жирдяй жил на седьмом этаже, я — на восьмом. Девятый и десятый этаж пустовали, квартиры там стояли закрытыми всегда, сколько я себя помнил. Швабра жил на одиннадцатом, выше него был только чердак.

Планов я не составлял, но додумался заранее собрать сумку вещей, которые возьму с собой, когда придется убегать. Я надеялся подкараулить Швабру на одном из пустых этажей, когда он будет спускаться куда-нибудь по делам, прижать в темный угол и выспросить все, что мне нужно.

Естественно, он был старше меня, выше и сильнее. Потому в качестве аргумента я взял кухонный нож, которым тетка обычно рубила кости на бульон.

Сумку с вещами я еще днем спрятал в кустах у железной дороги, решив уйти из города вдоль путей. На улице шел обычный противный дождь, потому я замотал ее в мусорный пакет и придавил сверху камнем, чтоб она уж точно никуда не делась.

Вечером я сказал тетке, что до поздней ночи просижу в школе за компом, тайком схватил нож и спрятался на десятом этаже.

Дождь за окном хлестал все сильней, на лестничной клетке горела одинокая тусклая лампочка, оставляя половину лестницы и дальние углы в полном мраке, потому можно было надеяться на элемент внезапности. Я прислонился к стене и стал ждать.

Что делать-то? Просто поговорить? А если его дружки будут с ним? С толпой мальчишек разом я не справлюсь.

А если он меня с лестницы толкнет и скажет, что так и было? До конца доведет задуманное.

Мы так ни разу и не пересекались с того самого дня. А что, если он просто выжидал момент, чтоб заново попытаться меня прикончить?

Черт, боюсь прямо как маленький!

Я успокоил дыхание и постарался выкинуть все это из головы.

Минуты тянулись медленно, словно липли друг к другу. Далеко внизу слышались шаги и голоса.

Я представил, как сливаюсь со стеной, как моя кожа растворяется, становясь одним целым с подъездной краской. Закрыв глаза, я мысленно соединился с домом и вдруг почувствовал, сколько же в нем людей. Мужчины и женщины, дети и старики — там, внизу, жили тихой вечерней жизнью десятки семей. Я чувствовал их, осязал исходящее от них тепло. Мое воображение представило на месте каждого крошечный огонек свечи. Маленький плюшевый теплый шарик. Крупинку невидимого за тучами солнца.

По лестнице сверху кто-то шел — я не слышал шагов, но чувствовал их кожей. Мне даже не надо было открывать глаза, я знал, где он сейчас находится.

Это точно Швабра. От него в моем воображении не было тепла.

Он не видел меня, а я его ощущал. Он не догадывался о моем присутствии.

Я сделал шаг из темноты, собираясь приставить кухонный нож к его горлу.

Предательская лампочка над нами вспыхнула крохотным взрывом сверхновой, загоревшись с утроенной силой.

Швабра вздрогнул и обернулся на долю секунды раньше, чем было нужно. Лицо его перекосила гримаса злости.

Страшный — жуть!

Резким взмахом руки он выбил нож и толкнул меня назад.

Спиной я впечатался в стену. Швабра навалился на меня, локтем пытаясь достать мне до горла. Я изо всех сил этому мешал. Сквозь наше пыхтение я слышал его скрип зубов.

Сознание мое по прежнему было пусто, я закрыл на секунду глаза, а потом ясно увидел черную сосущую пустоту на уровне сердца Швабры. Во все стороны от его тела расходились тонкие светящиеся нити, цепляясь концами за меня, за стены, за лестницу, одновременно проходя преграды насквозь.

Что это?..

Дьявольская лампочка над нами снова вспыхнула, едва не лишив меня зрения. Видение пропало, будто его и не было. Швабра растерялся всего на пару мгновений, но я успел выскользнуть из-под него и упасть на пол.

«А я же просто хотел поговорить», — пронеслось в голове.

В следующую секунду под моей рукой оказалась спасительная рукоять ножа. Швабра уже наседал на меня, скрюченными пальцами хватая за горло.

Ножом я махнул не глядя, не целясь, не ожидая спасения. Швабра только помог, в тот же самый миг пытаясь навалиться сильнее.

Его длиннопалые руки на миг сжали мое горло и тут же ослабли. По мне потекло что-то теплое, даже горячее. Снизу вверх я смотрел в безумное лицо напротив и понимал, что теперь-то все кончено.

Швабра обмяк. Глаза его еще бегали, ноги скребли по полу, он пытался что-то сказать, но я мало что разобрал.

— Надо было... С самого начала... А я им поверил... Не стал сразу... добивать.

По его подбородку потекла струйка крови, глаза остановились, глядя в одну точку.

Я кое-как разжал свои сведенные судорогой пальцы, отпустил рукоятку ножа. С трудом выбрался из под неожиданно тяжелого тела Швабры, оттолкнув его в сторону, на бок. Он лежал на полу манекеном, куклой; мой жалкий кухонный ножичек торчал у него прямо из-под ребер.

Мой разум отказывался признавать происходящее. Я все еще чувствовал себя частью окружающей обстановки, будто слился со стеной, с этажом, с домом, в котором стало на одного жильца меньше.

Всё так же, в полном оцепенении, я спустился на улицу, ухитрившись не попасться никому на глаза, медленно вышел под дождь, и только тогда до меня дошло.

Мне не было страшно, стыдно или грустно.

Чувства молчали, будто их и не было. Возможно, сперва это был шок, но понимание просачивалось сквозь него по каплям.

Отдельными, крохотными кусочками.

Это правда? Это действительно произошло?

Хотел просто поговорить, а в итоге?..

Да. Я убил Швабру. Так и не выяснив, почему он пытался прикончить меня самого, не получив ни единого ответа, но удовлетворив свое желание отомстить.

Пусть не специально, пусть защищая себя, но я оборвал его жизнь и испытывал только одно чувство по этому поводу. Это чувство…

Я думал об этом, пока никем не замеченный брел под дождем до кустов, где спрятал свою сумку.

Я думал об этом, пока шел по путям, а дождь хлестал мне в спину, будто подгоняя.

Я думал о том, почему же я чувствую радость?

***

Сколько я шел вдоль железной дороги — не помню. Мимо проезжали набитые рудой тяжелые составы, навстречу шли порожние, громыхая пустыми вагонами на стыках рельс. Всю дорогу было темно, так что я давно перестал гадать, ночь еще или утро. Желудок недовольно напоминал о еде. Сбитые о гравий ноги ныли, полная воды обувь сильно мозолила пятки.

Последние мысли ушли, оставив только перестук холодных капель по моей макушке. Вечный кислый дождь набирал обороты, вскоре превратившись в настоящий ливень. Где-то сбоку в землю ударила молния, сразу за ней прокатился по округе гром.

Дальше идти я просто не мог и стал посматривать по сторонам в поисках какого-нибудь убежища, но, насколько хватало взгляда, вокруг была только болотистая, мрачная пустота.

Вскоре впереди показался сложенный из серых каменных блоков железнодорожный мост, проходящий над грязной бурлящей речкой. Выбирать не приходилось, потому через несколько минут я уже был рядом, промокший до нитки. Подойдя к невысокой железной оградке моста, я схватился рукой за холодные скользкие прутья. Прячущаяся под мостом мелкая речка из-за дождя превратилась в ревущий поток грязи и мусора.

Не упасть бы...

Почва речного склона плыла подо мной, медленно сползая вниз, засасывая мои ботинки так, что приходилось с силой выдирать ногу для каждого шага. Кое-как цепляясь одной рукой, балансируя на скользком склоне, я попытался спуститься, чтоб залезть под спасительный мост.

Наверху снова грохнуло. Рука соскользнула с очередного прута, грязная каша под ногами просела, я не успел даже закричать. Кубарем скатившись вниз, я с головой окунулся в бурлящую реку.

Вода обступила со всех сторон, заливаясь везде: в рот и в глаза — лишая понимания, где верх, а где низ, куда двигаться, чтобы выбраться.

Меня сжала, сдавила, сплющила тяжесть воды. Я никогда не учился плавать, а уж с сумкой за плечами и всего одной рукой…

Колотя ногами, пытаясь выплыть, выбраться из глубины, я открыл глаза в надежде увидеть хоть проблеск света, но со всех сторон была только грязная муть.

Легкие обожгло удушьем, словно раскаленным паром. Я умирал, задыхался, тонул — еще немного, и я вдохнул бы воду, смиряясь с неизбежным, но тут…

Будто молния ударила в воду, я увидел яркую вспышку света прямо над собой.

Через миг что-то плюхнулось рядом. Меня крепко схватили за руку, стремительно вытаскивая из круговерти течения.

Не успел я опомниться, как оказался выкинутым на берег, вышвырнутым, как рыба на мокрые камни, кашляющим от неожиданно колючего и холодного воздуха, блюющим остатками воды, мокрым теперь уже точно целиком и полностью, но по-прежнему живым.

Откашляв последние капли воды, я поднял голову и увидел стоящего надо мной человека. С земли мне были хорошо видны его серые ботинки явно военного кроя, на массивной подошве и с забитым грязью протектором. Все, что было выше, я разглядеть не успел. От усталости я лег прямо в грязь перед этими ботинками и закрыл глаза.

Ливень все еще шел, больно колотя меня по спине.

— Эй, не хочешь ли перебраться в более сухое место? — спросил меня насмешливый мальчишеский голос.

Спаситель сел рядом на корточки и помог мне подняться. Поддерживаемый им под руку, опирающийся на его плечо, я смог без приключений добраться до моста, от которого меня не успело сильно отнести течением. Незнакомец залез следом и уселся рядом со мной. Под мостом оказался сухой пятачок земли, достаточный, чтоб мы двое могли свободно сидеть, вытянув ноги. Над головами загрохотал очередной поезд, стук его колес заглушил дробные звуки дождя и раскаты грома.

Я сидел, дрожа, привалившись спиной к холодной мшистой стенке тоннеля, образованного нижней частью моста, и искоса разглядывал незнакомца.

На вид ему было всего лет десять или немногим больше. Просто тощий мальчишка, высокий, чумазый, откровенно курносый. Коротко стриженные виски, яркие синие глаза из-под светлой челки. Уверенный взгляд и ямка на подбородке.

Поезд проехал, земля перестала дрожать. Гром прокатился над нами, затихая вдалеке. Дождь еще колотил по мосту постоянным перестуком.

— Я Петер, — с легким, незнакомым мне акцентом представился парень. — Увидел, как ты под мост лезешь, — сразу понял, что навернешься в реку. Удачно я тебя вытащил, а?

В ответ я только кивнул, сил говорить не было. От холода начали стучать зубы.

— Хэй, вижу, тебе не помешает просушиться, — тут же с энтузиазмом начал Петер. — Смотри, вот там есть совсем сухие ветки. И если поставить их вот так, а эти две палочки потереть друг о друга…

Я уже не слушал. То ли сон, то ли обморок накрыли меня пеленой, утаскивая в темноту.

***

Пришел я в себя от ощущения тепла, даже жара. Сквозь закрытые веки плясали радужные тени.

Знакомое тепло…

Открыв глаза, я резко сел. С плеч свалилась чужая серая куртка из мягкой, тонкой, почти невесомой ткани. Петер сидел рядом с самым невинным видом. Одежда на нем была чистой и совершенно сухой, как и его куртка на моих плечах. Перед нами весело трещал небольшой костерок.

Нереально. Откуда все это на болотистых пустошах Нижней Земли, под дождем?

— Я подумал, что ты простудишься, если будешь спать в сырой одежде, — сказал Петер совершенно будничным тоном, — потому взял на себя смелость снять с тебя куртку и ботинки, пока ты спал. Ну и поделился своей, чтоб не замерз.

После его слов я понял, что еще изменилось. Недоуменно ощупав себя, я заметил, что и моя одежда высохла едва ли не полностью, будто бы я побывал в сушилке.

В костре подкупающе уютно трещали ветки. Петер подкинул туда еще немного сушняка. Пламя отражалось в его глазах двумя огоньками свечей.

Меня пробрало крупной дрожью.

Я отодвинулся от Петера к самой стене, откинув подальше странную куртку и машинально потирая здоровой рукой занывший обрубок правой. Бинт с нее размотался и остался где-то в реке. Швы горячо пульсировали болью.

Что происходит-то?

— Я умираю без кислорода в реке и вижу галлюцинации? Или, может, ты шпион Лунного Союза и хочешь меня прикончить? — было первым, что я спросил вслух.

Голос меня подвел, язык был шершавей наждачки. На зубах скрипел песок, в горле засел вкус земли и рвоты. По всему телу отчетливо болела целая сотня синяков и царапин, начиная от содранного где-то во время падения локтя и заканчивая разбитой губой.

Не могут галлюцинации быть такими подробными!

— Ерунда какая, — сказал Петер, смеясь. — Просто я тебя спас, мог бы хоть спасибо сказать, что ли.

— Ну, допустим, — я кивнул, все еще держась настороже, и посмотрел на свой обрубок. — Извини, не могу тебе руку дать... но спасибо за помощь, да. Может, расскажешь, кто ты такой вообще и откуда тут?

Петер задрал нос, указывая курносым кончиком в каменные своды моста.

— Правда же я офигенно крут, раз смог тебя из такой грязищи бушующей выловить! Теперь ты мой должник, — важно заявил он, явно игнорируя мой вопрос. Потом уже нормальным тоном спросил: — Есть хочешь?

Мой живот ответил радостным бурчанием, и я решил отложить разбирательство на потом.

Из лежащей под его спиной небольшой сумки Петер достал запаянную пластиковую упаковку и вскрыл ее одним движением. Запахло мясом.

— Это типа сухпаек, — пояснил он, когда я уже доедал последние крошки. — Мой... ну... Мой отец знаком с военными. У них есть всякие крутые штуки.

— Ботинки тоже от них? — понимающе спросил я, вытирая пальцы о край своей футболки. — Классные. Выглядят сурово.

Петер с гордостью закивал.

— Я вообще всегда хотел сам стать офицером, — сказал он. — Через неделю я должен сдавать экзамены в среднюю школу. Думаю, мне не составит труда поступить в Академию на Луну-12. Слыхал о такой?

— Обижаешь, — возмутился я. — Конечно. У нас каждый второй туда попасть хочет. Это же первая в Содружестве Академия Военно-космического Флота!

— А ты сам как, туда не мечтал поступать? — вдруг спросил меня Петер совершенно серьезно.

Он говорил громко и уверенно, улыбался открыто и безбоязненно. Не жалел, не боялся, и, кажется, даже не издевался.

Я заметил, что не стесняюсь своей правой руки, даже не пытаюсь прикрыть ее, как уже почти привык делать. Я сидел без куртки, из правого рукава футболки торчал только маленький кончик культи, а я не боялся, потому что Петер так ни разу на нее и не обратил внимания.

Он смотрел мне в глаза, когда говорил.

Но то, что он видел во мне человека, все равно не меняло моей ущербности. Я опустил голову.

— Ты чего, думаешь, такого уродца возьмут военным? — спросил я, для наглядности помахав обрубком правой руки.

Петер фыркнул и даже глаза закатил.

— «Уродца», скажешь тоже. Будто ты других в чем-то хуже. Ну, другой, ну, бывает — подумаешь. Отговорки это все.

— Тебе-то легко говорить! — вспылил я. — Ты-то здоровый вон какой! Спорим, еще и папаша поможет, если вдруг на экзаменах провалишься! А я, без руки да без помощи…

— Никакой папаша мне не поможет! — заявил Петер категорично. — Я привык только на свои силы рассчитывать. Потому что всю жизнь один. И вообще, думаешь, ты тут самый несчастный? Думаешь, что твоя потеря — самая страшная?

Он вскочил на ноги, надувая от злости щеки, вытащил подол майки из-под ремня и демонстративно задрал ее почти до шеи.

Очередной поезд оглушил меня стуком колес. Мост над нами опять заходил ходуном.

Через всю грудную клетку Петера шла сетка неровных багровых шрамов, часть кожи была будто нашита отдельным лоскутом.

Алая, бугристая, страшная левая половина грудной клетки.

Поезд проехал, дрожь вокруг улеглась, но меня продолжало трясти. В горле встал ледяной комок.

Петер хмуро запихал майку обратно в штаны.

— У меня вместо сердца искусственная металлическая хрень, — сказал он, опускаясь обратно на пол. — И вместо левого легкого тоже. Уже больше года. Пат… э-э-э... кое-кто из знакомых уверен, что мне и волноваться лишний раз нельзя. Если бы я считал это причиной бездействия, то сидел бы дома и рыдал, как девчонка. И меня бесят люди, выдумывающие идиотские отговорки, вместо того чтоб действовать.

— Так я хочу действовать! — я обиделся, принимая все слова на свой счет. — Если бы ты знал, как я всю жизнь мечтал о космосе! Путешествовать, сражаться, узнавать новое! Стать Адмиралом, быть тем, кто приведет Содружество к победе в новой войне с Лунным Союзом!

— Целым адмиралом? Круто! Тогда сражайся! — Петер потряс над костром кулаками. — Я от своей мечты не отступаю. У меня тоже есть цель, которой я добьюсь во что бы то ни стало! И со своего пути никогда не сдвинусь.

— Спорим, я своей цели раньше тебя достигну? — Я не мог спасовать перед его напором. Не мог отступить, когда видел такую решимость. — И вообще — через год сдам экзамены, поступлю в Академию и надеру тебе задницу, обещаю!

Петер нахально улыбнулся на это и без раздумий протянул мне левую руку. Пальцы у него были горячими, будто его лихорадило.

Догорающий костер перед нами вдруг воспрянул с новой силой. Наши тени заплясали по стене тоннеля, в глазах у Петера мне почудился синий огонь, будто пламя газовой горелки. Над головами снова грохотал поезд, но за лихорадкой собственного пульса я его почти не слышал.

— Еще чего! Спорим, что победа будет моей?! — крикнул Петер громче стука колес, пожимая мне руку так твердо, будто хотел оставить отпечаток нашего обещания. — Мы обязательно встретимся на Луне-12, так или иначе. А до тех пор придется очень постараться!

Я отпустил его руку; ладонь горела, будто побывавшая в огне. Мне больше не было холодно, решимость переполняла меня жаром, стучала о ребра торопливой птицей, призывая скорее вперед, вставать, действовать!

Я всё смогу.

Едва поезд проехал, как наступила полная тишина. Костер дымил, лениво шурша тлеющими углями. Ливень кончился, река медленно возвращалась в свое русло.

— О, дождя нет! — обрадовался Петер, снова вскакивая на ноги. — Все, мне пора бежать!

— Идем вместе, — предложил я, тоже поднимаясь, медленно и осторожно, опираясь рукой о стену. Тело все еще ныло, как после драки, но настроение стало совсем другим.

Теперь у меня есть не просто мечта. Теперь это настоящая Цель, а добиться ее поможет самое настоящее Обещание. Теперь уж точно нельзя сбиваться с пути.

Петер поднял свою куртку, закинул на спину сумку, выпрямился и покачал головой. Только стоя рядом с ним, я заметил, что он выше меня почти на голову, да еще явно старше, чем показалось сперва.

Или просто серьезней, чем был до того?

Возможно, потому что стоял он с прямой спиной и высоко поднятой головой. Светлый комбез, светлые волосы. Яркое пятно на грязи Нижней Земли. Как клочок неба и солнца в разрыве туч.

— Мне в другую сторону, — сказал он с сожалением. — И уже давно пора идти, а не то Патрик будет опять меня ругать!

Он накинул куртку прямо поверх сумки и заспешил наружу.

Я схватил свои ботинки, прыгая на одной ноге, пытаясь натянуть их как можно скорее. Голова еще кружилась, пальцы не хотели слушаться. Внезапно стало так страшно — до боли, до дрожи. Я не хотел идти дальше один, вообще больше быть один не хотел!

— Постой, ну погоди ты! — крикнул я в отчаянии, пытаясь одной рукой совладать с вредной обувью.

Петер замер на секунду, руками держась за прутья моста, и посмотрел на меня через плечо.

— Нам пока действительно не по пути, Джейк, — мягко, как взрослый говорит ребенку, сказал он. — Ты смотри, не забудь обещание. У тебя все получится. Зря я тебе, что ли, столько жизнь спасал?

Я бросил сражаться с застежкой и обреченно прислонился к холодным камням стены. Он кивнул мне, легко подтянулся на руках и залез на мост. Через секунду там, сверху загрохотал поезд, а я стоял и думал, когда же успел назвать Петеру свое имя?

Глава 3. Путь

Из-под моста я ушел почти сразу после Петера. Пути просматривались на пару километров в обе стороны, но на них было пусто.

Испарился? Исчез? Вокруг же ничего, только болота…

А был ли Петер? Нет, что за ерунда, конечно был! Мало ли, куда он делся. Да и не так уж это и важно.

Теперь у меня есть цель, нужно немедленно приступить к ее осуществлению! Представив себе карту, я прикинул, сколько идти до ближайшего города. По моим подсчетам, оставалось не так уж и много.

Еще потерпеть, я точно дойду, я обязан!

Грязная вата туч застилала небо уже не так беспросветно, как утром. Без дождя было куда светлее, я обходил лужи, перескакивал со шпалы на шпалу и чувствовал себя пусть израненным и уставшим, но уверенным в себе.

События прошлых дней отодвинулись, камнем свалились с плеч. Будто с сегодняшней ночи я все начал заново. Перешел реку, как границу. Впереди меня ждет небо, Солнце и космос.

Сперва нужно попасть наверх, а там уж я разберусь!

Через пару часов ходьбы, несколько мозолей и бессчетное количество поездов я увидел впереди серые коробки зданий. Небо над ними было затянуто путаной сеткой проводов. Из-за крыш в его белесое брюхо таращились лучи прожекторов — в этом городе была станция аэробусов, ходящих до Верхних Городов.

Один из воздушных грузовиков как раз взлетал над городом. Поднимаясь по плавной дуге, он набрал высоту и носом зарылся в тучи. Через некоторое время до меня донесся приглушенный рокот его двигателей.

Подходя к городу, я обдумывал план действий. Лучше всего найти грузовой аэробус, залезть между ящиков или коробок (или чего они там могут везти?), спрятаться, а по приезду —незаметно вылезти и скрыться в толпе. В том, что там будет толпа, я даже не сомневался.

Правда меня начал посещать смутный страх того, что меня могут искать. Например, тетка заявит о пропаже или того хуже — узнают, что я убил Швабру, и начнут искать уже как преступника.

Будут охотиться за мной, как в шпионских фильмах. Не объяснишь же взрослым, что я просто защищался, а он начал первым! На кухонном ноже, ставшем невольным орудием убийства, конечно же остались мои отпечатки.

Ну, долго переживать об этом я не мог.

Разбираться с проблемами я решил по мере их поступления, потому просто шел и шел вперед, надеясь поскорее добраться до какого-нибудь теплого сухого места, где хотя бы можно будет сесть и передохнуть.

***

Новый город встретил меня шумом, блеском и запахами, ударил мельтешением по глазам, привыкшим к километрам монотонной болотистой пустоты.

Крики, смех, навязчивая музыка реклам. Неон на фоне уходящих бесконечно вверх серых стен, широкие, но грязные и кривые улицы, сотни темных переулков с запахом дешевой еды и тяжелой жизни. В них мигали неоном вывески помельче и курили одетые не по погоде грустные женщины.

По улицам ходили взрослые — все одинаково задумчивые, торопливые, со скучными лицами и опущенными глазами. Такие же, как в моем родном городе, только тут их было куда больше. Изредка под ногами у них вертелись дети разных возрастов и расцветок, тоже мало чем отличающиеся от моих бывших одноклассников и мальчишек со двора. Из-за нагромождений мусорных баков выглядывали облезлые коты и грязные лохматые собаки — не такие тощие и злобные, как на знакомом мне с детства пустыре, но все равно довольно страшные.

На перекрестках стояли военные патрули. Плывущая по улицам толпа обходила их, оставляла вокруг этих серьезных людей в серых комбезах широкие проплешины пустоты.

Я остановился, прижавшись к стене, разглядывая один из патрулей.

Военные стояли по двое, неслышно переговариваясь и безучастно поглядывая по сторонам. Они тоже выглядели одинаковыми: прямые спины, усталые взгляды, короткие стрижки. Светлые серебристые комбезы и высокие серые ботинки. Точь-в-точь как были у Петера. Уж я-то мог быть уверен в своей памяти. Совпадало даже количество заклепок. Выходит, и правда его форма была настоящей?

Патрули попадались почти на каждом перекрестке.

Сперва я решил, что это ищут меня. Опасного преступника, сбежавшего убийцу, однорукого бандита. Но никто не обращал на меня внимания, никто не вглядывался в мое лицо с подозрением, никто не пытался остановить.

Никому в этом городе не было до меня дела.

Я шел, держась у стены, обходя детей, собак и котов, лавируя под ногами у взрослых, спокойно минуя один патруль за другим. Прожекторы аэробусной станции отчетливо виднелись впереди, служа для меня ориентиром.

Правая рука болела, швы зудели и жутко чесались. Все сильнее хотелось есть, мой желудок молил о пощаде, заставляя ежиться и все чаще сглатывать слюну, чуя очередной хоть немного съедобный запах. Ноги начали заплетаться.

Энтузиазм покидал меня вместе с последними силами.

То и дело теряя лучи прожекторов за высоченными стенами зданий, все чаще натыкаясь на людей и путаясь в своих собственных ногах, в конце концов я вышел на небольшую площадь перед аэробусной станцией и без сил уткнулся в сетчатый забор.

Там, за этим забором, впереди, простиралось ровнехонькое гладкое поле, расчерченное желтой светящейся краской на взлетно-посадочные полосы. На некоторых стояли огромные пузатые грузовики, серые и черные, с цветными эмблемами компаний на боках, на других — длинные пассажирские, белые, тонкие, с множеством окон. С самого края были полосы для маленьких ярких аэротакси и разного личного транспорта.

Я стоял, зачарованно разглядывая аэробусы, вцепившись пальцами уставшей руки в проволоку забора, и пытался вспомнить, что же собирался делать дальше. Нос чуял неподалеку еду, разум отказывался работать без подпитки. Пришлось отвернуться от аэробусов и заставить себя преодолеть гордость, занявшись сперва поисками ужина. К тому же, на улице быстро темнело, а глухая ночь, на мой взгляд, куда больше подходила для моих сверхсекретных планов.

Обойдя забор по периметру, у входа в аэровокзал я наткнулся на крохотную покосившуюся забегаловку, из дверей которой просто волшебно пахло мясом со специями. Вывески над дверями не было, на стенах белели остатки штукатурки, местами облезлые, местами покрытые граффити. Но запах был не сравним ни с чем.

Стараясь не шуметь, я осторожно приоткрыл дверь и вошел в густой полумрак.

В маленьком зале на выложенном плиткой полу теснился десяток высоких столиков, за ними ели и пили большие люди в форменных куртках с эмблемами компаний — такими же, как на бортах аэробусов за забором. Они громко смеялись, много говорили, хлопали огромными руками по столешницам, курили вонючие дымные сигареты, спорили на десятке разных языков.

Они отличались от серых людей на улицах, правда сказать, в чем именно, я бы не смог. Может быть, от них пахло дорогой, а не застойной грязью переулков.

Обойдя всех стороной, я пристроился в уголке, кое-как вскарабкавшись на высокий шаткий стул. Открыв рюкзак, я нашарил кошелек со своими сбережениями, надеясь, что их хватит хотя бы на порцию бульона или кусок хлеба.

Внезапно прямо над головой раздался громкий голос, заставивший меня подскочить на полметра:

— Что такая грязнющая козявка делает в нашем шикарном ресторане?

Я, обернувшись, увидел за спиной крупного мужика с пышными черными усами и мясистым красным носом. Он был в форменной куртке водителя аэробуса, туго натянутой на круглом, торчащем вперед, как бочка, пузе. На груди светилась надпись «Венера Энерджи».

— Пахнет тут вкусно, — я не растерялся и сказал так, как есть. — Вот, решил зайти. А нельзя?

Внутренне сжавшись в комок, я был готов к ругани и злости.

Но усатый мужчина рассмеялся от души.

— Я запрещаю, что ли, нэ? — качая головой, сказал он. — А мамка твоя знает, где детеныш пропадает ночами?

Широкая ладонь мягко, но предостерегающе легла мне на здоровое плечо, заставляя напрячься сильнее.

Чего ему надо от меня, блин?

— Нет мамки у меня, — я повел плечами, сбрасывая его руку. — Где хочу, там и пропадаю.

— Не местный, нэ? — спросил мужик уже не так громогласно, как прежде. — Погорелец, что ли?

Я молчал, глядя перед собой в одну точку. Если не обращать внимания, то он уйдет… так ведь? Покажу ему, что не заинтересован в разговоре.

Мужик явно сделал для себя совсем иной вывод, потому что довольно грустно вздохнул, отодвинул стул и сел рядом.

— В новостях уже было об этом, понятное дело, — тихо сказал он, наклоняясь ко мне. — Пробежались среди прочего, будто игрушки всё это. Пришлось самому потом в Сети искать. Случайное возгорание, говорят. Да только я знаю, что в такой ливень дотла выгореть целый дом не может.

Я навострил уши, сохраняя безучастное лицо. Усатый мужик снова воспринял это по-своему.

— Да я все понимаю, ты не парься, — сказал он сочувственно. — Сбежал ты, там же у вас мало что осталось — слыхал я про ваш поселок, кучка домишек вдоль железной дороги. Как оно там сгореть могло — ума не приложу. Всю ночь и с утра еще ливень такой шел — жуть. Сколько там этажей было, одиннадцать, нэ? И все до фундамента. Видел-видел я фото в Сети. Страшная картина.

Где-то посреди его проникновенного рассказа я не смог удержаться и повернулся к нему всем телом, даже не пытаясь скрыть удивление. Он явно говорил о моем родном городке, но пожар?

Одиннадцать этажей, до фундамента. Мой дом?

Усач продолжал качать головой с выражением вселенской грусти на лице.

— Люди пишут — один мальчик только погиб, — сказал он, смахивая толстым пальцем невидимую слезу. — Совсем юный был, а даже костей почти не осталось. У меня племяшка троюродная махонькая, прям как он или ты. Остальные успели выбежать, нэ?

Он явно ждал моей реакции. Я кивнул головой, изображая вселенскую скорбь и печаль. Получалось, на мой взгляд, не очень, но ему хватило, чтоб продолжить:

— Пишут, с крыши пожар начался... Только чему там гореть, в бетонной коробке, под проливным дождем?

Он нагнулся ко мне еще ближе, усы его встопорщились, таинственно покачивая кудрявыми кончиками. Глубокомысленно подняв палец, он заглянул мне в лицо.

— И потому думаю я, что это был непростой пожар. Лунному Союзу только дай волю… Ежу понятно, что это была бомба! Хотели взорвать шахты по добыче руды, да, видно, промахнулись! Понимаешь, нэ?

Усач похлопал меня ручищей по плечу и только тут заметил пустой рукав куртки.

— Это тебя на пожаре так? — сразу нахмурился он.

— Нет. С поездом подрался, — ответил я, резко поворачиваясь к нему другим боком. В мозгу заскреблось опасение, что не в меру эмоциональный мужик начнет меня жалеть, как остальные взрослые.

— Надо же, урок на всю жизнь! — вместо этого сказал он, поднимаясь со стула. — Ладно, вставай, мальчик. Идем, кормить тебя будем!

— Но у меня почти нет денег, — слабо запротестовал я, чувствуя, как желудок встрепенулся на слово «кормить».

Усач скривился и только рукой махнул. Я покорно пошел за ним к барной стойке, уже с меньшей опаской глядя по сторонам. Пока всё складывалось довольно неплохо.

После порции мяса и овощей, щедро начинявших огромную хрустящую лепешку, я уже точно не мог никуда лететь, бежать или прятаться. Хотелось только свернуться в клубок и спать. Даже рука стала тревожить меньше, соглашаясь с остальным организмом.

Я клевал носом, пытаясь не упасть лицом в тарелку с остатками соуса.

Усач рассмеялся надо мной, уже привычно качая головой.

— Да, парень, тяжело тебе пришлось. Жаль, не могу тебя ночевать устроить, через час мне в Нью-Кэп лететь.

Я боролся с сонливостью изо всех сил. Подняв подбородок повыше, я выпрямил спину и упрямо сжал кулак.

— Я хочу лететь с вами. Возьмите меня с собой.

Усач вздохнул.

— Совсем идти некуда, нэ?.. Зовут-то тебя как, мальчик?

— Джейк, — ответил я, уже не осторожничая. — Мне девять с половиной лет, я учусь на отлично и всю жизнь мечтал стать военным! Потому мне очень-очень нужно наверх!.

— Уверен, что оно тебе надо? Конечно, нет сейчас людей более уважаемых, чем вояки, да вот мрут они куда быстрее обычных людей... Ладно, раз так хочешь, сейчас решим, как оно будет, — сказал усач, доставая плоский комм из кармана куртки и набирая несколько цифр номера.

— Бабуля, дорогая! Триста лет не слышал тебя! Спите уже, нэ? Прости-прости. Как сама, как Долли? Да, прекрасно, все прекрасно, ночью буду у вас! Бабуля, у меня к тебе есть такое дело!..

Дальше я не слышал. Усач отошел в дальний угол, звук его голоса утонул в шуме других голосов. После разговора с бабулей он набрал еще чей-то номер и сказал всего пару слов, оборачиваясь на меня. Это выглядело довольно подозрительно, но у меня просто сил не было об этом беспокоиться.

Будь что будет.

— Давай, в общем, решай, мальчик Джейк, — сказал Усач, возвращаясь к моему столику. — В Нью-Кэпе у меня есть дальняя родственница, вроде как бабуля. Она старая больная женщина, воспитывающая маленькую внучку — им не помешает мужская помощь дома. Уверен, что можешь просто взять и сбежать наверх? Если тебе некуда пойти, то ты можешь... Так, у тебя какие отметки о родителях на удостоверении?

— Никаких, — сразу заверил я. — Вместо всей родни прочерки, я сирота. И пойти некуда, точно-точно. Хочу в Верхний Город!

— А с учебой как? — продолжал беспокоиться Усач. — Искать же тебя будут, как минимум в школе!

— Попрошу перевода туда, где буду жить дальше! — настаивал я. — У меня по всем предметам выше девяноста, мне не откажут, нужно только попасть наверх!

— Успокойся, попадешь, раз так хочешь, — развел руками Усач. — Запишу тебя как разового помощника. Вот и прокатимся вместе. Не зря же я майору обещал, в конце концов…

***

Я ожидал от полета за облака многого. Сперва-то я вообще планировал ехать зайцем и прятаться всю дорогу в темноте за коробками и ящиками. Затем, положившись на Усача, решил, что как настоящий помощник поеду впереди, в кабине пилота, и буду всю дорогу гордо глядеть в иллюминатор.

На деле же я постыдно уснул в кресле, едва на мне застегнулся автоматический ремень безопасности.

Мне редко снятся сны — наверное, мозгу хватает мощности, чтоб обрабатывать все миллионы получаемых за день образов. Хотя, возможно, я их просто не запоминаю.

Тот сон в кабине воздушного грузовика был особенным. Я знал, что сплю, пристегнутый ремнями в кресле, но при этом чувствовал невесомость, видел черноту космоса с россыпью мелких колючих звезд, видел крылья, трепещущие по бокам от меня, как два солнечных языка-протуберанца.

Желтые крылья огненной птицы. Знакомые-знакомые.

Это длилось один пронзительный миг, затем картинка сменилась. Вокруг теперь высились витые мраморные колонны, подо мной были бархатные подушки, а прямо перед лицом улыбалась золотыми зубами жирная рожа старика в огромной шапке с перьями и драгоценными камнями. Я-не я почувствовал чужое омерзение и страх, чужие тонкие смуглые ноги вскочили с подушек, пытаясь удрать, но ничего не вышло.

Еще картинка. Тучная женщина с круглым рыхлым лицом и мертвыми серыми глазами поднимает руку и наотмашь бьет меня по лицу. Я-не я ощущаю вкус крови во рту, но не смею защититься, терплю, чувствуя, как чужая холодная ярость капля за каплей переполняет сознание.

Снова другая картинка. Надо мной два огромных человека — или это я такой маленький? Я-не я не вижу их лиц, только ноги: одни тонкие, в туфлях, другие потолще, в джинсах и начищенных ботинках. Эти люди о чем-то спорят, громко, до визга, а я-не я заливаюсь чужими слезами, хотя понимаю, что никто не услышит.

Новая картинка — и это уже реальность. Я снова я, под спиной упругость спинки кресла, на груди ремень безопасности, ноги затекли от неудобной позы. Голова еще тяжелая и мутная спросонок.

— Доброе утро, — весело сказал с водительского кресла усач. — Пока ты спал, мы успели прилететь. Садимся, готовься!

Я потряс головой, выгоняя остатки сна. Сквозь лобовое стекло перед нами виднелись огни посадочной полосы Нью-Вашингтона.

***

В аэровокзале меня осмотрела скучающая женщина в синем таможенном комбезе, отсканировала карточку удостоверения, сунула на секунду нос в сумку, просветила меня вместе с ней сканером и отпустила, легонько шлепнув по спине.

— Добро пожаловать в Нью-Вашингтон, — дежурно сказала она, тут же отворачиваясь к другому прилетевшему.

Я обиженно потер между лопаток и решил, что привычка взрослых походя прикасаться к тебе — первое, от чего стоит отучать всех, кто будет со мной общаться. Личное пространство должно оставаться личным, даже если ты просто маленький ничейный мальчик.

Усач меня ждал на выходе из аэровокзала.

— Сейчас груз сдам, и будет следующий рейс, — сказал он грустно. — Вот по этому адресу иди, не заблудишься. В Нью-Кэпе тебе ничего не грозит даже на улице ночью. Встретишь полицейского — так и скажи, что с вокзала, к бабуле бежишь.

Я мельком скользнул взглядом по экрану комма, где был записан адрес.

— Запомнил. Понял. Спасибо большое, — искренне поблагодарил я, поднимая голову, чтоб посмотреть в доброе лицо.

— Как запомнил? Запиши, нэ? — встревожился усач.

Но я уже побежал наружу. Усач только и успел махнуть мне вслед рукой.

Пройдя пластиковые раздвижные двери, я затормозил на ступеньках, чувствуя, как колотится прямо в горле сердце. Остановившись, я втянул воздух носом.

Здесь, в городе, где не жгут бензин, где не дымят заводы, куда не свозят мусор огромными кучами, где не гниет от кислых дождей земля, а дома не покрыты плесенью от вечной влажности — здесь пахло совершенно незнакомо, странно, непонятно. Чем-то свежим и легким, и теплым, и живым.

Несколько минут я не мог прийти в себя, делая один вдох за другим, стараясь наполнить легкие как можно большим количеством этого густого воздуха, едва держась на ногах от головокружения и внезапной слабости. И только потом что-то кольнуло меня, будто силой заставив поднять голову.

Там, сверху, не было туч.

Только черное-черное небо с мельчайшими яркими звездами, почти как в одном из моих недавних снов. Из-за домов медленно выплывали пятнышки покрупнее — искусственные Луны.

Вот то небо, о котором я мечтал. В Верхних Городах видно звезды. На миг они показались мне миллионом пугающих глаз, но я не успел подумать об этом.

Где-то далеко пять раз пробили часы, заставив меня вздрогнуть. Я уговорил себя вернуться в реальность, опустил голову и представил перед глазами экран комма с адресом, который предстояло найти.

Глава 4. Лола

Теплая ночь, слегка ветреная, но сухая, безоблачная, спокойная. Незнакомые запахи. Непривычные, непонятные звуки. Яркие краски вместо однообразной серости.

Я с удивлением таращился на все вокруг — на живые деревья, на широкие пружинящие тротуары, на невысокие разноцветные здания, на витрины, заполненные разными разностями, на мигающие предупреждающим желтым светофоры и гладкие, будто шелковые дороги.

Никого вокруг. Только легкий ветер рядом со мной на пустом тротуаре. Светло, несмотря на темноту ночи.

По всему городу горели фонари и сотни матовых лампочек под рекламами, вывесками и витринами.

Я пошел наугад, стараясь унять восторженную дрожь. На первом же перекрестке нашелся светящийся стенд с картой, по которой удалось легко и быстро понять, в какую сторону идти.

Улицы в Нью-Вашингтоне расходились от центра лучами, пересекаясь множеством парков и скверов. Столько зелени я не видал за всю свою жизнь.

Деревья росли везде: на тротуарах, среди огороженных цветочных клумб, во дворах низеньких пестрых домиков, на аллеях многочисленных парков. Все зеленые, яркие даже в предрассветной темноте, шелестящие на теплом ветру пушистой гривой веток, склоняющиеся над моей головой живым занавесом.

Судя по карте, бабуля усатого водителя жила на самой окраине, в многоквартирном доме. Чтоб попасть туда, пришлось обойти почти половину города.

И я шел, минуя таинственные темные аллеи парков, которые раньше видел только в Сети, проходя по пустым тротуарам, разглядывая окна и вывески. Небо потихоньку начинало светлеть, окрашиваясь с одной стороны в такой удивительно нежный розовый. Звезды бледнели, ночь уступала новому дню.

Первому моему дню на верхней Земле.

Из ближайшего дерева раздались странные мелодичные звуки. Я остановился, прислушиваясь, и вгляделся в листву. По веткам прыгал маленький пушистый комок на тонких ножках... Птица! Точно как в учебнике земной зоологии!

Единственными пернатыми, пережившими войну внизу, были вороны. Огромными стаями они кружились над свалками, заслоняя и без того темное небо. А тут…

Из каждого дерева, из каждого куста тут и там раздавалось разное птичье пение. Чем светлее становилось небо, тем больше птиц появлялось вокруг.

Глазея по сторонам, слушая птиц и невольно улыбаясь, я медленно шел по сонному городу, теплый ветер трепал меня по давно не стриженным волосам, распахивал куртку, нес в лицо звуки и запахи этого незнакомого, но совсем не страшного верхнего мира.

Когда из-за плоских крыш и верхушек деревьев вынырнул желтый пузатый краешек, я уже стоял у нужного дома, робея, боясь заходить.

Дом был двухэтажным, длинным и низким, как чьей-то мощной рукой приплюснутым. К подъездам вели мощеные камнями дорожки. Под окнами тихонечко жужжал, подравнивая газон, похожий на ведерко с колесами робот-садовник.

Рассудив, что нужная мне квартира может быть только в первом подъезде, я подошел к дверям и остановился, колеблясь. Будто подбадривая меня, затылка и спины коснулось внезапное мягкое тепло. Я обернулся, в который раз за сегодня замерев в восторге. Огромный, оранжевый, как апельсин, яркий диск медленно, заспанно выползал из-за крыш, покрывая золотом кусты, дома и тротуары. Свет заполнил меня до краев, внутри что-то отзывалось ему эхом, тихим, но приятным.

Настоящее Солнце. Больше никаких дождей.

По дороге проехала первая машина, шелестя антигравом. Маленькая и цветная, вовсе не похожая на бензиновые и электрические развалюхи с Нижней Земли. Из дальнего подъезда выбежал мальчишка-подросток с унициклом в руках. Запрыгнув на него, он резво покатился вниз по улице. По тротуару на другой стороне дороги прошла пожилая женщина, большой белый пес у нее на поводке залился на промчавшегося мимо мальчишку радостным лаем. Пушистый, как огромный ватный комок, он тоже ни капли не походил на облезлых страшных собак снизу.

Тут все другое. Я смог, я сбежал. Прожить тут целый год и поступить в Академию — теперь это выглядело совсем уж простой задачей! Ведь в таком солнечном городе совершенно точно не может случиться ничего плохого.

Все страхи, обиды и злость я был готов оставить внизу. Потому решительно повернулся к дверям и нажал кнопку с номером квартиры бабули.

***

Дверь распахнулась раньше, чем я ожидал. На меня из подъездного сумрака выглянуло круглощекое загорелое лицо с огромными темными глазами.

— Ты так до-олго! — протянул человечек высоким голосом, выглядывая сильнее. На солнце показались черные кудряшки с красным бантиком в районе макушки. — Всю ночь тебя жду-у, еще даже спать не ложилась. Да, не ложилась!

Кудрявая большеглазая девочка надула пухлые губы и укоризненно посмотрела на меня.

Я машинально насупился в ответ.

— А чего ты с порога меня ругаешь? Я вообще тут пешком шел, устал совсем!

Девочка тут же вскинула брови.

— Ой, прости, давай, давай пойдем домой! Бабуля еще спит, конечно... ну, она всегда долго спит.

Девочка посторонилась, впуская меня в подъезд. Поднявшись за ней по металлической гулкой лестнице на второй этаж, я прошел по темному коридорчику мимо десятка разномастных дверей. Толкнув последнюю из них, девочка заулыбалась. Из-за двери пахнуло чем-то сдобным и приятным.

— Тут мы и живем, — сказала девочка весело, пропуская меня вперёд. — Будь как дома, не стесняйся!

Я вошел, оглядываясь по сторонам, и осторожно опустил на пол сумку.

— Эй, а почему у тебя только одна рука? — тут же выпалила моя новая знакомая, рассматривая меня с любопытством.

— А почему ты такая маленькая и глупая? — не удержался я.

Девочка захлопала ресницами.

— И вовсе не глупая! Сам дурачина! И грязнуля, посмотрите какой! Выглядишь так, будто в луже валялся.

— Ну, я и валялся, — ответил я, чувствуя, что сил спорить уже не осталось. Здесь, в безопасности, в месте куда менее будоражащем, чем под удивительным солнце и небом, я заново ощутил усталость последних дней.

Девочка махнула на меня рукой и убежала куда-то в комнаты. Оставшись один, я сонно огляделся по сторонам.

Вот она, квартира бабули.

Потолок тут был низким, а окна — наоборот длинными, вытянутыми. Наполовину прикрытые древними тканевыми шторами, они выходили на улицу, по которой я сюда пришел, потому солнце уже вовсю заглядывало в них, заливая светом старинную мебель, вышитые подушки и фотографии на стене. Самые обычные — плоские цветные картинки без голограмм и объема. С самой большой улыбался красивый мужчина, смуглый, белозубый, с шапкой черных кудрей, рядом стояла круглолицая женщина с огромными темными глазами. На руках они вдвоем держали крохотную девочку в розовом платье.

Большего я рассмотреть не успел. Повзрослевшая девочка с фотографии уже вернулась, неся перед собой стопку полотенец и какую-то одежду.

— Возьми, пойдем в ванную, — требовательно сказала она, впихивая полотенца мне в руку. Потом нахмурилась, задумавшись. — А у тебя, ну... получится вымыться самому?

Этот вопрос смутил меня, заставив уши гореть красной краской.

— Конечно, — буркнул я, глядя в стопку полотенец. — Без проблем.

Девочка пожала плечами, видимо, не находя в этом ничего смущающего.

— Если тебе что-нибудь нужно, то я во всем помогу, правда-правда! Меня, кстати, Лола зовут. Ты Джейк, да?

— Ага, — все еще чувствуя смущение, пробормотал я. — Очень приятно… Ладно, веди уже в ванную!

Мыться одной рукой оказалось и вправду сложно. Я тер кожу мягкой губкой, поражаясь тому, что горячая вода не кончается за пару минут. Отросшие волосы торчали грязными клочьями — мне пришлось трижды промыть их с шампунем, чтоб вода после них стала прозрачной.

Выбравшись из ванны, я встал перед зеркалом, разглядывая свое отражение.

В собственных глубоко посаженных зеленых глазах я все еще видел кого-то чужого и взрослого, да и вся внешность в целом не особо напоминала прежний мой вид.

Тетка всегда стригла меня коротко, рассуждая, что мальчикам иные прически ни к чему. Сейчас мои мокрые волосы закрывали уши и щекотали шею, на концах свиваясь в колечки. Упитанностью я, конечно, никогда не отличался, но за последние несколько недель щеки мои совсем ввалились, а кожа на скулах натянулась, как у мумии, которую я видел однажды на картинках в Сети. На плечах и ребрах желтели синяки — видно, остались от падения в реку. На левом локте саднила содранная кожа.

И рука. Ожог почти прошел, но швы еще выступали красным на тонкой розовой кожице культи. Я пошевелил обрубком, отозвавшимся тупой ноющей болью. Закрыв глаза, я легко представил, как болит моя несуществующая правая рука целиком, от культи и до самых кончиков пальцев.

Но теперь эта призрачная боль стала куда слабее.

— Ты жив там? — взволнованно спросила из-за двери Лола. — Всё в порядке?

— Отлично всё, — ответил я, пытаясь натянуть выданные мне шорты и майку. Получалось плохо и медленно, я чертыхался, но помощи в таком деле ни за что бы не попросил.

В конце концов мне удалось одеться, и я вышел из ванной, пытаясь сохранить максимально спокойное лицо.

Лола широко улыбалась мне.

— Вот, совсем другое дело. Когда ты чистый, то такой красивый! — сказала она, снова заставляя мои уши гореть огнем, а все спокойствие сводя на нет.

Смущенный и взъерошенный, с полотенцем на плечах, я залез в глубокое кресло и получил в руку кружку с дымящимся чаем.

Тишина. Чистота. Тепло. Спокойствие.

Можно никуда больше не идти и ничего не бояться.

Лола села в кресло напротив, поджав тонкие ноги в цветных колготках. Она зевнула и подложила под щеку вышитую подушку.

— Все позади, теперь все будет хорошо, — сказала она, будто мысли моя читая. — Скоро проснется бабуля... Ну и я пока подремлю…

Я допивал чай, уже сам чувствуя, как разморило меня в тепле и уюте. После всех страшных, холодных часов и дней пути, после мрачных лет под тяжелым серым небом больше всего мне теперь хотелось уснуть и остаться в этом кресле навсегда.

Лола спала, утренний солнечный луч гулял по ее смуглой щеке, чертя золотистые полосы. Я наблюдал за ним, закутавшись в огромное полотенце, следил, пока луч не пропал в завитках ее черных волос, а потом и сам не смог больше бороться с дремотой и уснул, свернувшись в кресле клубком.

Когда мы проснулись, солнце стояло уже высоко. Я все пытался мимоходом выглянуть в окно и поймать побольше его непривычных ярких лучей, заставляющих щуриться и чихать.

Едва выбравшись из кресла, я осмотрел свое новое место жительства.

В квартире было три комнаты: одна проходная гостиная с кухней в углу и две маленькие спальни, Лолы и бабули.

В комнате Лолы был завал из мягких игрушек. Я заглянул туда только мельком, стесняясь вторгаться в личное пространство.

Поздним утром, уже ближе к полудню, я познакомился с бабулей. Лола осторожно приоткрыла дверь в ее комнату и шепотом позвала меня внутрь. На кровати под толстым пуховым одеялом лежала маленькая сморщенная старушка. Ее черные глаза казались намного моложе ее лица.

Бабуля давно не вставала с кровати. По словам Лолы, врачи уже ничего не могли поделать — она была просто слишком старой.

Оглядев меня с ног до головы, бабуля цокнула языком и покачала головой, а потом ласково улыбнулась.

— Тощий ты такой, лапушка, — сказала она скрипучим голосом, таким же старым, как она сама. — И бледный... Солнца-то нет на Земле больше, вот и бегают детишки рахитичные… Маленькие, хилые наземные детишки.

— Вы тоже не больно хорошо выглядите, — обиделся я, сочтя ее слова оскорбительными. — Так что кто еще из нас хилый!

Лола возмущенно засопела за моей спиной. Бабуля же только заскрипела тихим смехом.

— Палец в рот не клади тебе, — с каким-то удовольствием сказала она. — Будет кому теперь Долли защищать в школе. Я рада, что теперь у меня есть еще один внук, а у Долли — брат.

После знакомства с бабулей Лола накормила меня тушеной картошкой с красной фасолью. Я неуклюже пытался справиться со своей порцией, а она, глядя на это, подошла и поправила ложку в моих непослушных пальцах.

— Если тебе не нравится моя помощь, просто скажи, ладно? — попросила она, садясь напротив. — Но в этом нет ничего плохого. Сейчас я тебе помогу, потом ты мне.

— Станешь мне во всем помогать — я сам потом ничего не смогу, разве не так? — недоверчиво откликнулся я, возя по тарелке ложкой и не поднимая взгляда.

— Так я же не делаю за тебя, а только помогаю, чего ты, — кажется, искренне удивилась Лола. — Это совсем разные вещи. Раз помогу, второй, на третий ты сам справишься! Та же учеба, что в школе.

С такой логикой поспорить я не мог, потому просто согласился.

А к вечеру совсем освоился и перестал стесняться. Заглянув в каждый уголок квартиры, я потащил Лолу на улицу.

Одежду мою она еще днем постирала и даже погладила утюгом. Вещи, что были на мне во время падения в реку, стали вовсе негодными, потому пришлось одеваться в то, что осталось. Пуговицы на рубашке были для меня непосильной задачей, потому я благосклонно разрешил с ними помочь.

— В следующий раз сам смогу, вот увидишь! — пообещал я, когда с пуговицами было покончено. — Слушай, а Долли — это тоже ты, да?

— Да, Долли, Лора, Дора — это все варианты моего имени, но мне они не нравятся, — ответила Лола, скривив недовольную рожицу. — А полностью — Долорес! Жуть, правда?

Она рассмеялась над своими словами.

Мы наконец вышли из подъезда. Лола прыгала по камням дорожки, легко помахивая руками.

Теперь солнце грело с другой стороны, выглядывая одним бочком из-за крыши бабулиного дома. Тени от нас были длинными, слабый ветерок трогал мое лицо прохладными пальцами, косые солнечные лучи путались в кронах деревьев, отражались зайчиками от окон, прятались в Лолиных кудряшках. Жмурясь и морща нос, она посмотрела на солнце, улыбнулась мне и заговорила обо всем подряд.

Мы шли по улицам, обходя медлительных взрослых, лавируя между велосипедами и унициклами, останавливаясь на перекрестках и переходя широкие дороги. Лола то и дело оступалась, путалась в ногах и запиналась на ровном месте, словно нарочно глядя куда угодно, но не под ноги. Шагала она пританцовывая, отвлекаясь на птиц, людей и витрины магазинов, вертя головой, словно это ей, а не мне всё было в новинку. Моя рука сама тянулась придержать ее под локоть, но я не решался.

Просто смотрел на нее, позабыв, что хотел осматривать город.

А Лола всё болтала о школе, о подругах, об уроках и оценках. Здесь, наверху, в начальной школе учились в классах по двадцать человек, и в каждом классе был свой воспитатель, который следил и помогал ученикам. Лола закончила третий класс, как и я, но училась, по ее словам, как попало и мечтала поскорее закончить началку.

— Вот вырасту и буду журналистом. Хочу стать военным репортером! — азартно сказала она, когда мы остановились на большом перекрестке. — В средней школе, я уверена, будет не так скучно, как тут! У-у-у, тут настоящее болото! А вот поступлю на Луну-12, и папа будет мной гордиться!

— На Луну-12? — удивился я, испытав чувство дежавю. — В Академию Военно-космического Флота?

— Именно! — Лола вдруг уставилась на меня в упор, сдвинув брови и закусив губу, словно ждала осуждения. — И не говори, что это невозможно! Там работает мой папа, он преподаватель. Он учит ребят географии и геологии. Я полечу туда после началки и буду тоже учиться у него!

Солнце опускалось за горизонт, она стояла под последними рыжими лучами, маленькая и решительная, сжав кулачки и с вызовом глядя на меня.

Папа… Кудрявый мужчина с фотографии?

Почему это так ее беспокоит? Волнение Лолы передалось мне, я задержал дыхание.

— Это же круто, — попытался я успокоить ее. — Между прочим, я сам собираюсь поступать в Академию. Там меня будет ждать мой знакомый. Можем теперь стараться вместе.

Сказал и выдохнул. Потому что она сразу поверила мне и заулыбалась. Эмоции на ее лице сменяли друг друга с невообразимой для меня скоростью.

Странная девочка, заставляющая меня переживать.

Мы возвращались домой, она продолжала болтать. Я успел услышать про то, как она относится к каждому из одноклассников, как боится какого-то Дылду, как дразнят ее другие девчонки за вечно грязные колготки и разбитые коленки. Про любимые игры и про канал в Сети, где можно смотреть мультики. Про уехавшую в Скай-Нью-Йорк подругу, с которой они учились вместе в первом классе. Про бабулю, которая оказалась вовсе не бабушкой Лоле, а дальней родственницей со стороны матери.

Только про самих родителей Лола не сказала ни слова.

Уже после заката, дома, сидя в кресле в полумраке гостиной, рассеянно слушая болтовню мультяшек из Лолиного личного комма, я дул на кружку травяного чая в руке и заново разглядывал фотографии на стене.

— Это твои родители? — спросил я, когда в очередном мультфильме Лолы пошли титры. Кружкой я указал на фотографию, заинтересовавшую меня еще утром.

Лола сидела ко мне спиной. В ответ она дернула плечами, не оборачиваясь, словно и так поняла, о какой я фотографии.

— Да, они. Папа работает на Луне-12, как я и сказала. Я скоро с ним встречусь.

— А мама где? — подтолкнул я. — С ним, там же?

Лола не оборачивалась, но ее голос погрустнел.

— А мама умерла, когда я была маленькой. Папа уехал, она заболела без него и умерла. Не хочу больше об этом говорить.

— Я своих родителей не помню, — озадаченно сказал я, глядя на худенькую спину с укоризненно торчащими, как крылышки, лопатками. — Даже не знаю, как их зовут. Иногда мне кажется, что их и не было вовсе.

Лола быстро повернулась, глаза блеснули внимательно и жадно.

— Ну, так уж точно не бывает, чтоб дети без родителей рождались. Точно-точно. Так что, конечно, они есть… ну, были. А теперь ты один. И ты не переживаешь об этом? — затараторила она. — Не боишься, не скучаешь, не грустишь ночами один?

Мне пришло задуматься, чтоб ответить.

— Сложно скучать по тем, с кем незнаком, — в результате сказал я. — А бояться и грустить... Сначала, наверное, грустил. Но потом я привык.

Лола обхватила себя руками за плечи, будто замерзла.

— Не понимаю я тебя. Нельзя привыкнуть быть одному, — быстро сказала она.

— Ну, у меня была тетка, — возразил я.

— А у меня есть бабуля, — голос Лолы потеплел на градус. — Она хорошая, но я очень-очень скучаю по папе. По маме тоже, но с ней-то мне точно не увидеться больше. А папа обещал вернуться, но так и не прилетел. Потом я узнала, что теперь он работает в Академии. Я надеюсь, он действительно ждет меня там и мы встретимся. Ой, ладно. Наговорила тут. Хватит болтать, пора спать!

Я не стал возражать, раздумывая над ее словами.

Меня устроили на диване. Лола застелила его чистой простыней, запихала одну из подушек в наволочку и вытащила из ящика в диване пушистое одеяло.

Лежа потом один, в темноте, я думал об ее словах, и только тогда понял, что она-то как раз не привыкла к одиночеству. И говорила об этом не просто так.

Если я с детства был сам по себе, то ей сперва дали родителей, а потом отняли.

Перед собой я как наяву вновь увидел ее худенькую спину и подумал о том, что девочка, взволновавшая меня с первых секунд, больше ни за что не должна грустить и бояться.

Держа этот образ в голове, я сжал в кулаке угол одеяла, проводя в сознании черту «свои-чужие». Первое имя, вписанное за черту, было «Лола».

Глава 5. Лето

Потянулось первое в моей жизни теплое, радостное лето. Каждый его миг сохранился кусочком счастья в моей памяти.

Солнце светило целыми днями, и за первую неделю я успел загореть до красноты. Стесняясь себя, рубашку на улице я почти не снимал, но и этого хватило. Непривычная к солнцу кожа на моих несчастных плечах слезла кудрями, щеки жгло огнем, но больше всего пострадал нос, облезший полностью уже на третий день.

Все одноклассники Лолы разъехались на каникулы, потому ее энтузиазм и бесконечная энергия достались одному мне.

Впервые со мной общались на равных. Я играл во все ее игры и не мог перестать радоваться.

За неделю мы облазили все окраины. Мне показали все парки и переулки, я научился играть в догонялки и прятки, дважды порвал штаны, лазая через заборы, трижды ловил падающую с тех же заборов Лолу, выучил с десяток птичьих голосов, смог залезать на деревья и даже нашел несколько гнезд на них.

К деревьям у Лолы оказалась большая страсть. Она карабкалась по ним, как обезьяна, повисая на самых макушках, откуда виден весь парк и улицы вокруг, так лихо перескакивая с ветки на ветку, что мне, глядя на нее, становилось страшно. Чтоб не бросать ее одну там, среди веток, пришлось учиться лазать самому, хотя с одной рукой мне было на порядок сложнее.

В очередной раз с шумом свалившись с кривой березы в кусты, Лола выбралась оттуда с ветками в волосах и косо торчащим в сторону бантиком, запыхавшаяся, краснощекая.

— Колено разбила, — сказала она, дуя губы. — Мальчишки из класса все говорят, что я девочка и потому не смогу хорошо лазать по деревьям. А ты в меня веришь, потому я почти перестала падать!

— Колено, ерунда какая, — почему-то стесняясь своего облегчения от того, что она цела, сказал я, слезая следом с дерева. — Заживет. А мальчишки твои дураки — какая разница, девочка или мальчик, на лазание по деревьям оно не влияет. Руки-ноги у нас вроде одинаковые.

Лола присела на корточки, послюнявила палец и тихонько потерла набухшую кровью ранку.

— Вот, ты хорошо говоришь, а они не понимают, — сказала она, разглядывая колено и морщась. — Уже почти не болит, можно дальше играть. Пошли вон к тому дереву, я на нем дрозда видела!

Медленно, но верно мое состояние улучшалось. Отражение в зеркале больше не напоминало мумию — я загорел, набрал пару кило и даже, кажется, подрос немного. Волосы теперь закрывали весь лоб и спускались на воротник. Швы на обрубке правой руки затянулись и побелели. Ожог сошел, кожа снова стала нормальной. Странные призрачные боли приходили все реже.

Я потихоньку привыкал и учился делать все левой рукой. Застегивать пуговицы и замки на обуви. Есть, мыться, причесываться. Помогать Лоле по дому и с бабулей.

— У нее категория Е по здоровью, — рассказывала Лола. — Это значит, что она совсем ничего сама не может. Зато ей платят пособие. Родственников у нас почти нет, только дядя-пилот, ты знаком с ним. Он вовсе никакой мне не дядя, а бабулин внучатый племянник, и кем я ему прихожусь, уж вовсе не знаю. Больше никого у нас. Вот и водимся друг с другом: я с бабулей, она со мной.

Вечерами мы с Лолой садились за кухонный стол, и она учила меня писать, раздобыв для этого настоящую ручку. Чтоб лучше понять, как учить меня правильно, она сама училась вместе со мной, убрав правую руку за спину.

— Вообще не понимаю: зачем нужно писать на бумаге? — спросил я в очередное наше занятие. — Есть же личные коммы, а в школах стоят стационарные компьютеры.

Лола сдвинула черные брови.

— Письмо тренирует не только руку, но и мозги! Мелкая моторика — слышал про такую штуку? А еще вот окажешься на необитаемом острове, нужно будет письмо послать, а у тебя ничегошеньки, и Сеть там не ловит. Как будешь спасаться?

Я засмеялся, на что она тут же нахмурилась сильнее и выпятила нижнюю губу.

— Сеть не ловит, скажешь тоже, — покачал головой я на ее слова. — Да и где взять сейчас такой остров, чтоб был необитаемым? А если и есть такой, то на Нижней Земле, и необитаем он из-за радиации. Оказавшись там, я вряд ли буду способен писать письма!

Лола обиделась и не разговаривала со мной целых полчаса. Правда то, что она обиделась, я понял уже позже, когда она первая пришла мириться. Мы сошлись на том, что развивать мозги полезно любыми способами, а раз учиться писать еще и интересно, то этот способ вполне подходит, и неважно, пригодится потом или нет.

***

Июнь закончился жарой, духотой и грозами.

— Так-то Нью-Кэп выше облаков, — рассказывала Лола, — Но пару раз в сезон запускают специальную облачность, чтоб все как следует промокло и вся зелень набралась воды.

В одну из последних июньских ночей, глядя в окно, слушая гром, я лежал без сна. Этот дождь был совершенно неправильным: чистым, свежим, пахнущим теплым асфальтом и травой, а никак не кислятиной и грязью.

Совсем не такой, как последняя, тоскливая, страшная гроза, когда я шел по железной дороге, усталый и мокрый. Когда упал в реку, а Петер спас мне жизнь. Когда я приобрел Цель, Товарища и Обещание.

Местные грозы напоминали скорее пародию на те, что бушевали внизу. Игрушечные дожди в игрушечном городе, и всё-таки…

Всё равно этот искусственный дождь напоминал нижние города. Стоило мне закрыть глаза, как я видел серые бока поездов, слышал стук колесных пар на стыках рельс. Видел стаи ворон над огромными свалками, болотистый пустырь с чахлыми кустиками, оскаленные пасти бездомных собак, темные окна моей многоэтажки. Видел длинные школьные коридоры и полные страха лица одноклассников.

Пустой этаж, лампочку, кухонный нож. Струйку крови на подбородке Швабры.

Все сохранилось в памяти — неповрежденное, детальное.

Я заставил себя ни о чем не думать. Раскрыв глаза как можно шире, я впитывал зрачками темноту комнаты, телом чувствуя тепло летней ночи, изо всех сил ощущая себя здесь, а не там, не внизу.

Скрипнула дверь Лолиной комнаты. Тонкая тень в длинной ночнушке на цыпочках прошла по ковру и остановилась у дивана.

— Джейк, — шепотом позвала она и от очередного раската грома вздрогнула всем телом. — Ты спишь? Я грозы боюсь…

— Не сплю, — я сел на диване, отодвигая одеяло так, чтоб Лоле хватило места сесть рядом. — А чего бояться? Не думаю, что эти ваши искусственные грозы могут сделать кому-то плохо.

— Это понятно, но, — Лола поежилась, — все равно страшно. Как будто кто-то огромный злится там, сверху. Жуткие гиганты с глазами-звездами.

Я улыбнулся и положил руку Лоле на макушку.

— Такая большая, а всякую чепуху думаешь, — сказал я как можно веселее. — Там, сверху, бесконечность космоса, спутники, планеты и звезды. А еще люди, много людей. Живых и настоящих, самых обычных людей. И никаких великанов. Гром, по сути, это простая физика. Я читал в Сети про то, как получаются гром и молния, рассказать?

Лола подобрала босые ноги на диван и подтянула коленки к груди, обняв их руками. Где-то далеко снова громыхнуло, и она задрожала.

— В нижних городах постоянно идут дожди и грозы, — сменил я тему, видя, что ей не помогает. Взвесив все за и против, я даже неловко обнял ее за худенькие плечи. — И ничего, я же как-то их все пережил, смотри.

— Расскажи про Нижнюю Землю, — попросила Лола громким шепотом. — Я боюсь тебя спрашивать обычно, вдруг ты не хочешь об этом говорить, но…

— Всё нормально, — уверенно ответил я. — Ну вот про дождь давай расскажу. Он там идет постоянно. Зимой пореже, зато еще и со снегом. А снег у нас какой — ух! Разноцветный. Зеленый, розовый, рыжий. Даже черный бывает. И никогда не ложится надолго, быстро тает. Ну а дожди — они и в Африке дожди: кислые, вонючие, после них всё тело чешется, будто наждачкой прошлись по коже. Если где царапина, то щипать будет, и пить воду эту нельзя, живот заболит…

Лола закрыла глаза и свернулась в комок, отвоевав у меня половину одеяла. Я периодически легонько гладил ее по плечу или по голове, чувствуя ее тепло под боком.

Я говорил и говорил, дождь за окном шел и шел. Я рассказал ей о могучих поездах, несущихся по блестящим рельсам, о насыпи, где летом растут бессмертные желтые одуванчики, о школе и о добром воспитателе, разрешающем сидеть в Сети после уроков. О тетке, ее цветных стеганых одеялах, индейских травах и оберегах, висящих над кроватью. О большом городе, веселых водителях в куртках с эмблемами и быстрых аэробусах, пронзающих облака тонкими гладкими носами.

Эти картинки моя память сохранила не хуже. Рассказать Лоле о сером, мрачном, страшном я просто не мог, потому вспоминал всё самое яркое, самое лучшее, что только видел там, внизу. И даже сам — немножечко, самую малость — начал по всему этому скучать.

Лола уже давно спала, тихо посапывая мне куда-то в ребра, я продолжал говорить, а дождь продолжал идти.

***

Через Сеть бабулю оформили моим опекуном. Я думал, с этим будут проблемы, но ничего не случилось. Как оказалось, никаких отметок о тетке в моем личном деле не было, впрочем, как и о родителях. Будто бы у меня вообще никогда не было родных и опекунов. Мне оставалось только явиться в местную администрацию для отметки на удостоверении личности, что я незамедлительно и сделал. Там на меня даже не взглянули, быстро вставив пластиковую карту удостоверения в комп и поменяв на ней информацию.

Оформив опекунство, бабуля смогла запросить перевода меня в ту же школу, где училась Лола. Уже в конце лета я прямо из дома написал все переводные тесты и был приглашен на встречу с директором. Им оказался молодой мужчина, высокий и длинноносый.

При встрече он окинул меня холодным взглядом и сразу же предложил сесть.

— Я вижу, у тебя есть неполадки со здоровьем, — сказал он сходу. — Надеюсь, ты оформишь до осени группу Д, чтоб получить автомат по физкультуре, иначе тебе придется ходить на нее вместе со всеми.

— Это как это — группу Д? Зачем она вообще нужна? — я старательно разглядывал плитки на полу его кабинета, стискивая в пальцах край сиденья. Заглядывать в глаза-ледышки мне совсем не хотелось.

Директор откинулся на спинку кресла и сложил пальцы домиком.

— Это значит, что твое состояние здоровья мешает нормальной жизни и ты не можешь принимать участие в большой части мероприятий, — сказал он без капли тепла в голосе. — Потому я советую тебе оформить группу Д. Она нужна для того, чтоб получить разные льготы: например, пенсию, повышенную страховку и, в твоем случае, оплату протеза.

— Вас послушать, так сплошные плюсы! — недоверчиво сказал я. — Есть что-то, чего с этой группой ненормальности делать нельзя?

Директор посмотрел на меня еще холодней.

— Например, занимать некоторые должности, участвовать в спортивных и киберспортивных соревнованиях, а еще идти в армию и поступать в военные учебные заведения, — ответил он. — Но, думаю, всё это явно не про тебя.

От его слов я чуть не подпрыгнул в кресле и немедленно выпалил:

— Очень мне нужна ваша группа Д! Я даже по деревьям лазать умею. И ничего мне жить не мешает!

Директор окинул всё тем же взглядом мое покрасневшее лицо.

— Ну, я не настаиваю. В таком случае, ты не сможешь получать свои льготы или жаловаться на школьную программу.

— Вот и не буду ни на что жаловаться, — сквозь зубы выдавил я, слезая со стула. — Так что идите со своей группой!..

Из его кабинета я вышел гордо задрав голову и расправив плечи, но уже на улице, на школьных ступенях, почувствовал себя нелепым, жалким и смешным. Стало немного стыдно за свое поведение перед директором — я решил, что осенью, наверное, зайду к нему и извинюсь.

Может быть.

Ладно, по крайней мере, постараюсь.

С этими мыслями я сбежал по ступенькам и пошел домой к бабуле.

***

В последние дни августа небо было так усыпано звездами, что я подолгу не мог уснуть, часами глядя на них в окно. В одну из ночей я решился, тихо надел рубашку и штаны, засунул ноги в тапочки и вышел наружу.

Пройдя по выложенной камнями тропинке, я вышел на середину дороги, остановился и запрокинул голову.

Звездная бесконечность холодно и бесстрастно заглянула в мои глаза. Что-то в груди, за сердцем, заныло, откликаясь на этот взгляд. Голова закружилась, будто меня по затылку ударили.

Волна первобытного страха перед неизвестным захлестнула меня, задушила, прижала к земле.

Маленький ничтожный человечек.

Миллионы и миллиарды миров были прямо передо мной, а я дерзко смотрел на них, стоя в полный рост, хотя даже с колен не имел бы права. На своей жалкой голубой планетке, в своей невзрачной Солнечной Системе, ютясь на самом краю Млечного Пути, я смел смотреть на них, как на равных.

Сердце стучало в такт неизвестному ритму, будто слыша звуки этих далеких планет. За горизонт катились Луны, мельтеша крупными блестками на матовом черном бархате. Где-то там меня ждал Петер, но даже подумать о том, чтоб однажды подняться хотя бы к Луне, было страшно.

В кустах вдоль дороги оглушительно пели кузнечики, белый шар настоящей Луны над крышами Нью-Кэпа пестрел огоньками городов, Вселенная строго смотрела на меня, маленького и одинокого, стоящего к ней лицом посреди пустой дороги, и впервые за много лет что-то щипало под веками от ее пристального многоглазого взгляда.

Я не должен бояться, меня же там ждут… Но всё равно стало так страшно, страшно и тяжело, будто величие всех этих газовых огромных шаров надвинулось на меня, ложась непосильной ношей на плечи.

Разве я справлюсь со всеми ними один? Сдержу обещание? Смогу?

И когда я совсем отчаялся, когда уже был готов преклонить колени и опустить голову, сгибаясь под звездной тяжестью, тогда за спиной раздались быстрые легкие шаги. Мягкая и горячая, земная и настоящая ладонь обхватила мою руку. Давление ослабло, звезды снова стали просто мелким бисером на ткани неба. Я сделал глубокий вдох, чувствуя бьющие в нос запахи цветов, травы, влажных после ночной уборки тротуаров, и сжал пальцы Лолы так крепко, будто боялся, что она исчезнет прямо сейчас и снова оставит меня одного.

— Пойдем домой, — земным человеческим шепотом сказала она. — Вдруг бабуля проснется, испугается…

Окружающий меня мир снова стал реальным, звезды отодвинулись, затаились, показались декорациями к настоящей жизни. Стоя в густой темноте августовской ночи, полной звуков и запахов до краев, глядя на залитую лунным светом улицу, я держал Лолу за руку, чувствуя себя живым и бесконечно счастливым. И, конечно же, согласился идти Домой.

Глава 6. Школа

За пару дней до школы Лола стала уговаривать меня подстричься. Она ходила вокруг с машинкой, загадочно трясла ножницами, заглядывала мне в глаза.

Я смахивал прядки со лба, хмурился, морщился, отворачивался от намекающих взглядов, игнорировал театральные вздохи — в общем, всеми силами отстаивал свои волосы. При этом я и сам не знал, зачем они мне, потому действовал просто из принципа. В конце концов Лола сдалась и даже решила, что будет плести мне косички, когда волосы отрастут достаточно.

Вторым пунктом в ее программе "Сделай из Джейка человека" шла одежда. Тут я с ней спорить не стал. Мои привезенные снизу старые рубашки вытерлись об заборы и деревья, теперь напоминая лохмотья.

Заглянув в магазины одним глазком, мы охнули от цен и решили, что обойдемся без новомодных напыляемых из баллончика шмоток, тканей в одну молекулу толщиной и голографических меняющихся рисунков на них.

Пока мы шли до комиссионки, Лола успокаивала меня тем, что сама постоянно одевается там же и неплохо умеет перешивать вещи, а я впервые задумался о важности денег.

Как минимум через год предстояло оплачивать наши экзамены. Способ заработать был просто необходим. Бабулиной пенсии на всё не хватит, да и на шее сидеть как-то не хотелось.

Конечно, всегда можно было оформить группу Д и получить кучу льгот… Жизнь сразу бы стала значительно проще.

Перед школой пришлось зайти в местную больницу и показаться врачам. После осмотра седой темнокожий доктор с похожими на гусениц мохнатыми бровями проверил отметки о прививках в моем личном деле, пробежался по результатам анализов и удовлетворенно хмыкнул.

— Вы необычайно здоровы, молодой человек, — сказал он. — Никаких врожденных патологий, что было бы ожидаемо с учётом места вашего рождения. Конечно, те шумы в сердце, но… ладно-ладно, это опустим.

Док вытер выступившие на черном-черном лбу капельки пота и натянуто улыбнулся.

Я внимательно наблюдал за ним, сидя на кушетке и болтая ногами. Про шумы в сердце мне было неинтересно, хотя и непонятно, почему док вдруг заволновался об этом.

— Так, несмотря на то, что по остальным параметрам вы здоровы, вашу, гм, контузию списывать со счетов не стоит, — сказал тем временем док. — Между прочим, кто же вам так грубо шил? Будто прямо вручную!

— Один совсем молодой врач с Нижней Земли, — ответил я, в нетерпении болтая ногами всё быстрее.

— Ладно уж, в нашем мире сейчас и такое лечат, — продолжал док. — Страховка у группы Д покроет и косметические операции по коррекции этих шрамов, и изготовление протеза. После оформления инвалидности вам назначат пенсию, а потом вы получите место в очереди на получение новой руки.

— Не нужна мне группа Д! — сразу категорично заявил я. — Иначе я не смогу в Академию поступить!

— Ведь точно, точно, — пробормотал док. — На Луну-12, что ли? Да уж, да уж.

Он уткнулся в свой комп и забубнил под нос:

— Ладно-ладно, это не под мою ответственность, пусть вояки берут всё на себя, раз так нужно... но я же не могу так поступить… или всё-таки... ох, наше дело маленькое, так уж и быть…

Док шумно вздохнул и обратился ко мне, уже подпрыгивающему от нетерпения на кушетке:

— Хорошо, молодой человек. Но вам нужно будет подписать здесь и тут и приложить свое удостоверение вот сюда…

Из больницы я вышел гордый и счастливый. Без учета правой руки, по остальным параметрам медицинские программы выставили мне категорию А. Теперь-то ничто не останавливало меня перед поступлением в Академию Военно-космического Флота!

***

В первый осенний день мы с Лолой долго мялись в холле перед нужным классом, потому что дружно проспали и торжественную часть, и звонок на первый урок. Я стоял, переводя дыхание, качаясь с носков на пятки, и чувствовал себя точно как в тот раз, когда впервые пришел в свой старый класс после травмы. Когда выбрал страх вместо жалости. Встал один против них всех, против жалкой судьбы.

Вот только сейчас-то я был не один. И нет ничего общего между просторным холлом младшей школы Нью-Кэпа и длинным унылым коридором моего родного городка. Тут всё будет совсем иначе.

Правда Лола тоже не выглядела уверенной в себе. Она топталась на одном месте, хватала меня за руку, отпуская через миг, начиная крутить на пальце кудряшку или теребить подол платья.

— Войдем, да? — спросил я, делая крохотный шаг к дверям.

— Придется, — ответила она шепотом. — Урок уже начался. Но мы же всем помешаем...

— И пусть, — я сделал следующий маленький шаг. — Войдем гордо, как победители.

— Хорошо, — согласилась Лола, крепче цепляясь за мою руку,

Почему-то нести ответственность за нас двоих получалось куда лучше, чем за одного себя. С Лолой под боком я был готов встретиться с любыми трудностями хотя бы для того, чтобы ее от них героически защитить.

Естественно, когда мы вошли, головы всех сидящих в классе повернулись к нам. Лола покраснела, я обвел своих новых одноклассников намеренно тяжелым взглядом.

— Извините за опоздание, — сказал я, обращаясь к единственному взрослому в классе — молодой темнокожей женщине с ярко-красной губной помадой и короткой стрижкой-ежиком.

Лола отпустила мою руку и прошмыгнула за один из пустых компов. Женщина заулыбалась и подошла ко мне.

— Долли как обычно — в прошлом году всё время просыпала, — весело сказала она. — А ты наш новенький, Джейк, да? Я воспитатель в этом классе, у некоторых ребят я уже вела уроки в прошлом году. Поздоровайся со всеми, пожалуйста, и садись на любое свободное место.

Помедлив, я повернулся лицом к одноклассникам. Не считая Лолу, восемнадцать пар удивленных глаз таращились на меня изо всех сил.

Страха я пока не видел. Только любопытство.

— Ну привет всем, — спокойно сказал я, мельком посмотрев на каждого. — Теперь я буду с вами учиться. Надеюсь, никто не против, потому что выбора у вас нет.

Надо же. Всё равно не испугались. Интерес, удивление… И насмешка. Зато без жалости. Ну хотя бы так. Не слишком разочарованный, я пошел к пустующей задней парте.

— Зачем же так мрачно! — сказала мне в спину воспитатель. — Ладно, Джейк, Лола, включайте компы, заходите в свои учетные записи. Начинаем урок.

Быстро освоившись и разобравшись в учебных программах, я заскучал и принялся разглядывать класс. Живые цветы на подоконниках огромных окон, проектор для голограмм под потолком, веселенькие яркие стены, личные парты с современными компами на каждого. Сзади — огромный шкаф с настоящими книгами, какими-то поделками из цветной бумаги, рисунками, фотографиями, портретами ученых. Флаг Содружества на стене позади стола воспитателя.

Ребята то и дело оглядывались на меня, перешептываясь и сохраняя удивление на лицах. Единственным, кто не взглянул в мою сторону ни разу, был высоченный дылда, тоже сидящий за последней партой, но через ряд от меня. Одетый в напоминающий военные серый комбез и высокие ботинки, стриженый почти под ноль, он выглядел внушительно и смотрел только в монитор своего компа.

Но именно ему принадлежал тот первый насмешливый взгляд, когда я стоял перед классом. Интересно.

После звонка на перемену все повскакивали с мест. Я остался за компом, искоса наблюдая за дылдой. Он тоже сидел за своей партой и, как мне показалось, следил за мной в ответ.

К моей парте подошли трое мальчишек из тех, кто весь урок обо мне шептался. Один из них, толстогубый, щекастый, в белоснежных брюках и выглаженной рубашке, широко улыбнулся и хлопнул меня по больному плечу.

— Приветики, новенький, — сказал он слащаво.

Я исподлобья посмотрел на него. Чем-то он напоминал жирдяя, и это было не слишком хорошо.

Щекастый надулся, будто обжегся о мой взгляд, и поспешно убрал руку.

— Тихо-тихо, мы с миром пришли, — сказал он испуганно. — Смотри, новенький, мы в этом тихом болотце типа главные. Нас с боссом надо слушаться, даже не пробуй выёживаться. Эта территория — наша.

— Зассали сразу? — спросил я, заставив щекастого вздрогнуть. — Ну-ну, главные, нашлись тоже. Кто там ваш босс? Нечего шестерок посылать!

Я встал, щекастый сразу отодвинулся, без слов давая пройти. Дылда за последней партой теперь смотрел прямо на меня. Подойдя к нему, я внаглую уселся на край его стола и сказал:

— Спорим, ты у них главный.

— А могут быть другие варианты? — спросил дылда. Голос у него был еще нахальней, чем взгляд. — Первый день в школе, а уже нарываешься?

— Ты первый начал — этих своих послал, — парировал я. — Захотел мне сразу место указать, как щенку?

Дылда противненько усмехнулся.

— Ну не драться же с тобой, убогим, — сказал он иронично. — Сломаю тебе что-нибудь ненароком — будет еще на конечность меньше.

Я стиснул зубы, ненавидящим взглядом пытаясь прожечь в нем дырку.

Это не мальчишки из моего двора, толкающие в спину, ставящие подножки, хохочущие из-за углов. С этим парнем должно быть куда сложнее.

Дылда откинулся на спинку стула и вытянул ноги.

— Будешь слушаться — будем дружить, — сказал он. — Не мешай мне и моим друзьям делать то, что мы хотим, и всё у тебя будет прекрасно, патлатый.

— Патлатый? — больше удивился, чем возмутился я неожиданной кличке.

Дылда закрыл глаза.

— Одноруким звать тебя будет совсем уж банально, — сказал он. — А теперь свали с моей парты и не мешай учиться.

Я хотел сказать в ответ что-нибудь не менее обидное, но меня перебил звонок на следующий урок. Погрозив Дылде кулаком, я вернулся на свое место, продолжая оттуда буравить его взглядом.

Неужели он разглядел во мне соперника?

Действительно интересно.

***

После уроков мне предстояло еще одно знакомство. Рыжий парень в серой бесформенной кофте и нелепых блестящих джинсах подошел, когда я выключал комп.

— Привет, ну, новенький! — очень уж радостно проблеял он, протягивая мне правую руку. Я кисло посмотрел на его вялую влажную ладошку, со всех сторон покрытую частыми веснушками. Рыжий окинул меня удивленным взглядом, ойкнул и спрятал ладонь за спину.

— Извини, я не сообразил сразу, — проговорил он. — А что у тебя, ну, с рукой? Ты с рождения, ну, без руки?

— А с тобой что? С рождения такой, ну, идиот? — передразнил я, скорчив рожу. Этот рыжий, похоже, имел сверхспособность «выбеси-человека-за-десять-секунд».

От моего ответа он загрустил и уставился вниз, ковыряя носком ботинка пол.

— Я думал, хоть кто-то не будет меня, ну, обижать, — сказал он дрожащим голосом. — Увидел, как ты этим бандитам не понравился, вот и решил…

— Что я такой же неудачник, с которым можно подружиться? — недовольно спросил я. — Хрена с два!

Мы вышли из класса: рыжий шел за мной, как собачка на привязи. Я думал, Лола будет ждать меня в холле, но ее нигде не было. Нервно оглядываясь на настырного рыжего, я ускорил шаг.

— А ты правда с Нижней Земли? — спросил он, торопясь за мной. — Правда там еды совсем нет, и людям приходится за нее, ну, драться?

— Чепуха, — отрезал я. — Сказки это всё.

Куда подевалась Лола? Не случилось ли с ней чего плохого?

Мы протиснулись сквозь толпу галдящих младшеклассников, спустились по ступенькам на первый этаж и добрались до выхода. Рыжий всё шел позади, вздыхая, сопя и неуклюже топая ногами.

— А правда, что тебе отрезали руку и выгнали из дома, потому что ты, ну, нарушил ваш местный закон? — снова спросил Рыжий.

— Это кто придумал вообще? — удивленно проворчал я, отвлекаясь от беспокойства за Лолу. — Я сам сбежал. Потому что так захотел. И никто мне не отрезал руку, просто… Так получилось, понял? Блин, да чего ты ко мне пристал вообще?

— Извини, — печально сказал Рыжий. — Прости, пожалуйста. Я, ну, ошибся в тебе. Пойду домой.

Он растерянно остановился у выхода за ворота школьного двора и помахал мне рукой. Я не стал прощаться, просто пошел дальше.

Через дорогу от школы находился один из самых больших и запутанных парков Нью-Кэпа. Летом мы с Лолой сотню раз играли там в прятки. Чтоб добраться из школы домой, мне было нужно пройти его насквозь.

Под первым же деревом сидели на траве несколько мальчишек, включая дылду и щекастого. Пристально глядя в сторону школы, меня они будто не заметили.

Уже пройдя мимо, я обернулся. Размахивая руками, рыжий в панике убегал со школьного двора, быстро скрывшись за деревьями на одной из парковых аллей. Мальчишки вскочили почти разом и с улюлюканьем помчались за ним.

Стая волчат. Видимо, зря я решил, что они в чем-то интересней моих бывших одноклассников-придурков.

«Это не мое дело», — сказал я себе, отворачиваясь от погони и направляясь вперед, по главной аллее, в сторону дома бабули. Наверное, Лола уже заждалась меня дома.

«Это точно не мое дело», — убеждал я себя, когда бежал по траве, чтобы срезать угол и выскочить на дорогу раньше мальчишек.

«Это никак не касается меня, пусть сам разбирается, я ничего ему не должен», — думал я, разглядев за кустами приближающуюся серую кофту и услышав топот.

Его догнали немного раньше, чем я успел добежать. Рыжий сам повалился на землю, но трое парней схватили его за одежду и потянули вверх. Дылда и щекастый остановились рядом.

— Ты стал еще более стремным за лето! — сказал щекастый, смеясь. — Твоя мамочка теперь обслуживает куда больше клиентов, правда? Вижу, она заработала тебе на девчачьи джинсы!

Я с треском выпал из кустов прямо перед ними, неожиданно для самого себя ловко перекатившись через спину и тут же вскочив на ноги. Щекастый не успел даже сжать кулак, а уже получил от меня слева по челюсти, рухнул на землю, как мешок с опилками. Я схватил Рыжего за рукав, выдернул из рук опешивших мальчишек и оттолкнул за свою спину.

— Это что еще такое? — недовольно спросил Дылда, делая большой шаг в мою сторону. — Ты с первого раза не понял, патлатый?

— А за что вы на него накинулись, а? — возмутился я. — Да еще и толпой, храбрецы!

— Не твое дело, придурок, — раздраженно поморщился Дылда. — Нам всё же сломать тебе пару костей, чтоб сидел и не рыпался?

— Давай, налетай! Кто первый огребет? — я разозлился так, что услышал биение сердца где-то в горле и почувствовал, как горячо стало ушам и шее.

Мальчишки стояли, неуверенно глядя на своего командира. Щекастый валялся на земле, поскуливая и прикрыв рот руками.

Только Дылда не стал медлить. Он сделал еще шаг вперед и коротко ударил меня в живот с левой.

Боль ослепила секундной вспышкой, заставила захлебнуться дыханием. Дылда не дал мне прийти в себя и добавил с правой в грудь. Меня отбросило назад, но я сразу выпрямился и согнул колени, готовый к новым ударам.

— Один на один, да? Всё-таки храбрый? — прохрипел я, пытаясь нормально дышать.

Никто не шевелился. Дылда встряхнул кулаком и оглядел костяшки пальцев.

— Глупый ты, патлатый. Или психованный. Нас тут против тебя пятеро, — сказал он, потом с сомнением покосился на Щекастого. — Ладно, четверо. А ты отчаянно полез защищать этого шлюхиного выродка.

— Просто ненавижу, когда мне указывают, что делать, — сказал я. — И слушаться никого не собираюсь!

Дылда смерил меня взглядом.

— Пусть ты храбрый, но слабый. Когда будет война с Луной, ты сдохнешь первым.

— Еще посмотрим! — воскликнул я. — Когда начнется война, я буду тем, кто приведет Содружество к победе!

— В офицеры метишь? Ну-ну, — рассмеялся Дылда. — В армии уж точно выскочек не терпят. Ладно, живи пока, дурачина. Потом поговорим.

Мальчишки подняли Щекастого с земли, он сплюнул кровью и погрозил кулаком, блеснув слезами на глазах. Дылда кивнул мне и ушел первым, его подхалимы, чуть помедлив, отправились следом. Я проводил их напряженным взглядом и сполз на землю, чувствуя, как набухает синяк на ребрах. Рядом сидел Рыжий, сияя широченной улыбкой.

— Ты! — выпалил он в восторге. — Ты первый, кто им отпор дал! Видал, как они, ну, испугались?

— Испугаешь их, как же, — протянул я, осторожно ощупывая ребра. Кулак Дылды весил немало. Дышать становилось всё больнее и больнее.

Мы медленно поднялись на ноги. Рыжего всё распирало от восторга.

— Нет, ты видел, видел?! — он замахал руками. — Их ведь там действительно была, ну, целая толпа! А они побоялись что-то делать, потому что никто раньше на них так не бросался, а ты еще сам, первый полез!

— А чего они на тебя вообще охотятся? — подозрительно спросил я. — Чего ты им сделал такого?

Рыжий опустил голову и покраснел.

— Утверждают, что я, ну, слабак, раз не могу за себя постоять. А слабаки не нужны Содружеству. А еще моя мама родила меня без отца, ну, из пробирки. А они уверены, что, ну, нагуляла. Дразнятся... Говорят, что получился я не очень, а маму называют, ну, плохими словами. А она меня любит, одежду мне сама шьет и вяжет… Купить-то мы многое не можем. Денег не на всё хватает.

— Тупые они, — вынес я для себя вердикт. — Ты разве виноват в том, что там твоя мама делает? Можно подумать, это ты сам придумал — из пробирки родиться. А если человек не виноват, то за что его дразнить?

Рыжий застенчиво улыбнулся.

— Вот бы ты это им сказал. Я-то все понимаю.

— А что? Возьму и скажу! — тут же заявил я. И поспешил добавить, видя, как загораются у него глаза: — Но это совсем не значит, что мы теперь друзья! Пока что ты меня раздражаешь.

Рыжий смиренно кивнул, соглашаясь. Я снова ощупал ребра и задумался о том, как бы побить Дылду так, чтоб самому в процессе не получить. Или получить, но не сильно.

Всё-таки он прав. Каким бы храбрым я ни был, я всё равно маленький и слабый.

Правда одолеть Швабру мне это не помешало. Случайность, удача или закономерность? Что угодно, но я докажу и Дылде, и всем остальным, что на моем пути ничто меня не остановит.

Глава 7. Соперники

Добравшись до дома, я нашел Лолу свернувшейся в кресле калачиком и шмыгающей носом. Мигом позабыв про отбитые ребра, я присел перед ней и хмуро спросил:

— Тебя кто-то обидел? Потому убежала, меня не дождавшись?

— Извини, извини, — Лола кулачками потерла покрасневшие глаза и села ровнее. — Ничего, ерунда, с девчонками повздорили… Ой, у тебя вся одежда в грязи!

К вечеру на моей груди расплылся здоровенный синяк, глубоко дышать было больно, потому я не стал терпеть и пришел сдаваться Лоле с повинной. Она тут же велела снять майку и принялась натирать мои бедные ребра какой-то прохладной мазью. Я кряхтел, но сохранял героическое выражение лица. Лола хмурилась, вздыхала и негодующе трясла кудряшками.

— Чего ты, ну? — укоризненно спросила она, наконец отпуская меня. — Первый день — и сразу в драку. Так нельзя.

— Это кто постановил, что нельзя, а? — заворчал я, надевая обратно майку и забираясь в кресло с ногами. — И вообще, они первые начали!

Лола встала и принялась ходить по комнате.

— Нет, решительно невозможно с вами, мальчишками! Я уж надеялась, ты не будешь к этим хулиганам лезть, но, видимо, зря!

— Я их заставлю себя бояться, — сказал я серьезно. — Ведут себя как короли, а сами просто слабых обижают!

Лола грустно покачала головой.

— У их заводилы папаша в администрации Нью-Кэпа работает — даже не знаю, что сделать с ним можно. Ну и вообще бить людей — плохо-плохо. Всё можно словами решить.

— Скажешь тоже — словами! — вспылил я. — Да хоть какую речь я загну, всё равно все понимают только кулаком в лицо. Пусть боятся хотя бы, раз уважать не умеют.

Лола стояла посреди гостиной, сложив руки на груди, и смотрела на меня по-взрослому строго.

— Прямо все-все? Думаешь, словами никому не объяснить?

— Никому, — упрямо ответил я. — Только силой.

Под ее взглядом я начал краснеть. Отчитывать меня, как ребенка? Сама бы сперва повзрослела!

— Мне же ты можешь объяснять всё спокойно? Или я тоже тебя бояться должна? — спросила Лола.

Ушам и щекам стало нестерпимо горячо. Я упорно не поднимал на нее взгляда, ерзая в кресле.

— Ты — другое дело, — тихо и неуверенно сказал я. — Про тебя я уже знаю, что ты хорошая. Про всех остальных — нет. На всякий случай буду считать всех вокруг плохими. Чтоб потом грустно не было.

— Но ведь хороших людей куда больше, чем плохих, — попыталась настоять на своем Лола. — Неужели ты всю жизнь всех считаешь плохими?

— Угу, — я украдкой посматривал на нее из-за свесившихся на лицо волос.

— И у тебя никогда друзей не было, да? — продолжала она.

— Есть у меня друг! — запротестовал я. — Рассказывал же. Он меня в Академии ждет. У нас Обещание. А вот там, внизу, ни с кем не дружил, да. Они там все были глупые. Когда я об этом говорил, они хотели меня побить, потому я дрался с ними.

Лола даже хихикнула на это.

— Эй, Джейк, а ты сам бы полез в драку, если бы тебя назвали глупым?

— Конечно! — сказал я, пылая я праведным гневом. — Каждый полезет в драку, если его назовут глупым.

Сказал и задумался, позабыв даже рот закрыть.

А вдруг в этом всё дело? Ну, даже пусть не всегда, но в части случаев…

— Ничего не буду говорить о том, как надо относиться к людям и как люди будут относиться к тебе, — сказала Лола. — Просто попробуй сначала думать, а потом лезть в драку. А то, выходит, ты ничем не лучше ни ребят с Нижней Земли, ни наших вредин из класса.

Я кивнул, озадаченный новыми для себя мыслями. Требовалось всё тщательно обдумать, а потом снова обсудить с Лолой.

На следующий день мы пришли в школу даже раньше, чем нужно. Отчего-то Лола больше не хваталась за мою руку и вообще держалась поодаль. Мы сели на свои места и даже не разговаривали, а на переменах она всё убегала куда-то.

Второй день подряд я был в центре всеобщего внимания. Дылда пришел с опозданием, весь первый урок мы таращились друг на друга, будто играя в гляделки. Его Щекастый подхалим теперь сверкал дыркой в передних зубах и посматривал на меня со страхом. Рыжий наоборот глазел со своей первой парты с нескрываемым обожанием. Остальные всё так же шушукались, бросая в мою сторону быстрые взгляды.

Ну конечно, однорукая диковинка еще долго будет главной темой обсуждений. Пока никто не пытался меня жалеть, это вполне устраивало. Пусть смотрят сколько хотят.

На большой перемене Дылда сам подошел ко мне. Подхалимы остались на своих местах, но напряглись, готовые то ли сбежать поскорей и подальше, то ли кинуться ему на помощь.

— Эй, патлатый, — с деланой небрежностью позвал Дылда, прислонившись к моей парте. — Ты ведь действительно сбежал с Нижней Земли, да?

— Тебе-то какое дело? — отозвался я настороженно.

— А такое, — сказал Дылда. — Я знаю от отца, что там живут одни уголовники. Может, у вас там свои порядки, но тут всё иначе. Несмотря на то, что ты мелкий выскочка, я всё обдумал и решил предложить тебе дружбу.

— Стать одной из твоих шестерок? — тут же перебил я. — Ну нет, на такое я не согласен. Ты ничем меня не лучше, почему же я должен тебя слушаться?

Дылда навис надо мной небоскребом — высоченный, массивный, угрожающе хмурящий брови, сурово сложивший на груди руки. Я смотрел снизу, выдерживая это давление, чувствуя, как поднимается адреналин, сопротивляясь страху, который Дылда пытался внушить. В его светлых серых глазах я видел свое отражение.

Через долгий миг сражения он отодвинулся и опустил руки, первым отводя взгляд. Сдался, что ли?

— Ладно, значит, не хочешь, — сказал он почти спокойно. — Учти, тебе со мной не тягаться. Тут командую я, потому что в этом классе я не только самый сильный, но и в учебе первый.

— А еще у тебя папаша в администрации сидит, задницу твою прикрывает! — громко сказал я. — Самому-то ничего вообще делать не приходится, наверное!

Подхалимы разом дернулись, будто по команде. Все, кто был в классе, повернули к нам головы.

Дылда промолчал, только судорожно сжал кулаки. Я повернулся к нему левым боком, готовый, если что, выставить блок рукой, и спросил, не дождавшись ответа:

— Может, потому ты ничего не боишься? Потому что папочка всегда вытащит из дерьма?

— Заткнись, — тихо, но очень страшно сказал Дылда. А потом добавил, глядя в пол: — Мне хотя бы есть на кого рассчитывать, если ошибусь. А ты один. Ты сбежал, потому что у тебя никого не было, так? Я узнал у отца: у тебя нет ни родных, ни друзей. А тут ты подружку нашел, такую же дикую, как ты. Овца разноцветная, Долли-растяпа…

Я слетел со стула и первым врезал ему по зубам, не дождавшись даже конца фразы. Сперва думать, потом бить? Явно не мой стиль.

Дылда отшатнулся и схватился за разбитую губу. Подхалимы побросали свои места, окружая нас. Девчонки позади них визжали.

Пульс ударил мне в голову адреналином. От нахлынувшей ярости я даже на месте стоять не мог. Подскочив к Дылде, я вцепился в его воротник.

— Еще слово про Лолу, и я тебе нос сломаю! — пообещал я, снизу вверх заглядывая в теперь совсем не спокойные серые глаза.

— Руки убери, — сказал Дылда. Его мелко трясло от злости, но он еще сдерживался. — В школе драться нельзя, придурок.

— Может быть, я придурок, может, у нас внизу действительно другие порядки, — сказал я, с трудом заставляя себя отойти на шаг. — Но своего друга я в обиду не дам. Про меня говори что угодно: хоть про руку, хоть про то, из какой дыры я вылез — а про Лолу не смей!

Сквозь столпившихся вокруг одноклассников к нам протискивалась взволнованная воспитатель. Дылда вытер рукавом кровь и посмотрел на меня почти без злости.

— Согласен. Тогда и ты будь мужчиной. Ни слова про моего отца!

Я успел кивнуть до того, как воспитатель схватила нас обоих за плечи, возмущенно высказывая всё, что она думает о школьных драках.

В кабинете директора мы оба, не сговариваясь, ответили, что никакой драки не было, а губу Дылда разбил случайно. Возвращаясь в класс под укоризненным взглядом воспитателя, мы молчали, но я чувствовал — что-то изменилось.

Может быть, мы действительно начали заслуживать уважения друг друга.

***

К концу сентября в классе стало спокойней, и на меня почти перестали обращать внимание. При мне Рыжего больше не били, он ходил радостный донельзя и здоровался со мной по десять раз в день.

В учебе мне всё давалось легко, я быстро поднимался в общешкольном рейтинге успеваемости. Ответы на тесты я запоминал, едва посмотрев на них, письменные работы тоже делал по памяти, буквально видя в голове страницы учебников, иногда ошибаясь в понимании задач, но выезжая на логике. Воспитатель регулярно устраивала дискуссии и обсуждения, где я мог заткнуть за пояс каждого, просто вспомнив пару цитат из подходящих по теме книг. На обычных уроках я просто выполнял задания куда быстрее остальных, а затем остаток времени смотрел в окно.

Деревья в парке напротив школы пестрели таким количеством красок, что я уставал считать. Небо над ними казалось еще голубее, чем летом.

В школе было скучно. Лола не хотела болтать со мной на переменах, и я никак не мог понять почему. Даже после уроков она пыталась убежать раньше меня, будто избегала находиться рядом, хотя у бабули дома все было по-прежнему.

Это рождало во мне не самые радостные мысли. Когда голова начала от них просто болеть и пухнуть, я поймал Лолу за руку после школы и попросил поговорить.

— Тебе стыдно со мной общаться, что ли? — спросил я хмуро, когда мы вышли на школьный двор. — Думаешь, я плохой?

— Нет-нет, всё совсем не так, — затрясла она головой.

Мы перешли дорогу, центральная аллея парка зашуршала опавшими листьями под ногами. Лола подобрала один, ярко-красный, огромный, и подняла над собой.

— Ты меня прости, я действительно маленькая и глупая, — сказала она. — Прости-прости, пожалуйста. Девчонки надо мной смеются, вот и весь секрет.

Я пинал перед собой листья, глядя только под ноги, чтоб не выдать обиду, и спросил:

— Потому что ты общаешься с безруким уродом, да?

— Ты чего, ты чего! — замахала руками Лола. — Вовсе нет! Никто не считает тебя уродом, наоборот даже…

Она как-то очень резко покраснела и принялась теребить свой красный лист.

— Тогда потому, что я с Нижней Земли, а значит бандит и уголовник? — спросил я уже с сомнением.

— И не поэтому! — затрясла головой Лола.

Она запнулась на ровном месте, уронила лист и затараторила быстро-быстро:

— Просто ты живешь у нас дома, и мы вместе ходим в школу, но мы не родные брат и сестра, и вот… А еще ты бросился на Дылду, чтоб меня защитить, и потому девчонки… тили-тесто, всё такое… Говорят, что ты мне нравишься… В смысле наоборот, что я тебе нравлюсь! Ой-ёй-ёй, чепуха какая!

Она закрыла лицо руками, став совершенно пунцовой.

У меня глаза на лоб полезли.

— И в этом вся причина? Вот дурищи твои девчонки. Может, мне с ними поговорить?

— Ой, Джейк, не надо, не надо! — тут же спохватилась Лола. — Я их просто слушать больше не буду!

— Вот и не слушай, — уверенно сказал я. — Просто у них таких друзей нет, как мы с тобой. Так что пусть завидуют молча. Любому, кто портит тебе настроение, я буду портить здоровье, поняла?

Лола шмыгнула носом и улыбнулась.

— Поняла. Это хорошо, что мы с тобой настоящие друзья.

***

Ночью мне не спалось. Стоило закрыть глаза, как я видел длинные пустые коридоры без окон, низкие потолки и сотни закрытых дверей. Перед одной из них я-не я ходил взад-вперед, чувствуя скребущую по сердцу тоску одиночества, то и дело поднимая голову на мерцающую посреди двери табличку: "С. Ларссон, мл. секретарь".

Я настоящий вскакивал, тяжело дыша, перетряхивая подушку, ерзая и укладываясь удобнее, закрывая глаза в надежде на пустоту без снов. Но видел золоченые залы, устланные коврами, бородатых мужчин в драгоценностях, смуглых девочек с грустными глазами, маленьких, не старше Лолы.

Вновь я просыпался, вырываясь из сна, как из кокона, проводя рукой по лицу, снимая цепкие остатки с глаз. Затем ложился обратно и видел уже другое: давящую на шею собачью цепь и ножку кровати, к которой она прикована, женщину с круглым сердитым лицом, стоящую надо мной с палкой в руке, свои-не свои голые ноги в ссадинах и синяках.

А потом, уже отчаявшись, вставал и шел на кухню за водой, натыкаясь в темноте осенней ночи на все углы, но вернувшись, снова видел чужие сны. Маленький, брошенный, испуганный, я-не я пальцами впивался в белые мягкие стены, вжимался в них лбом и старался не слушать, не слушать, не слушать многоголосый хор завываний, криков и хохота за спиной.

Когда это кончится?

В третьем часу ночи я не смог больше терпеть: встал, закинул кровать одеялом и тихонько оделся. Проходя мимо комнаты Лолы, я робко заглянул в щель приоткрытой двери. В свете ночника Лола спала безмятежно, раскидав по подушке облако черных кудрей. Хотя бы она выспится сегодня.

Как можно тише я вышел из дома, ежась от осенней прохлады и сырости. Улица пахла водой и прелыми листьями. В кустах оглушительно трещали насекомые. Сентябрьское небо переливалось крупным бисером звезд. Смотреть им в глаза было по-прежнему неуютно, но я всё еще знал, что не одинок против них, потому почти не боялся.

Замерзнув стоять на одном месте, я быстро пошел по тротуару в сторону центра, не задумываясь, куда попаду.

Что за сны разрывали мою голову? Второй раз я их видел и запоминал так же четко и досконально, как события из реальной своей жизни. А что, если те жизни тоже реальны?

Нет, это уж точно невозможно. Конечно же, я верил только в то, что можно доказать и проверить. Люди вышли в космос, освоили гиперпрыжки, открыли новые пригодные для жизни планеты, а я тут о какой-то мистике думаю.

Лучше думать об Академии, о Петере, об экзаменах, которые придется сдавать меньше, чем через год. О моем желании стать адмиралом флота. Настоящие солдаты не забивают себе голову мистикой!

Я свернул с улицы в темноту одного из парков. Прошел мимо кустов, в которых мы все лето играли в прятки. Миновал любимое кривое дерево Лолы. Стараясь почаще глядеть под ноги, опасаясь пропустить в темноте кочку или яму, я не заметил, как вышел на самый край парка, на узкую аллею, где горело всего два фонаря. Тут мы играли довольно редко, и когда были последний раз, то наткнулись на огороженную забором стройку в конце аллеи. Сейчас там мерцали огни то ли кафе, то ли клуба, но моему одиночеству они не мешали.

Я выбрал наиболее темную лавочку, с сомнением потрогал влажное от ночного воздуха сиденье и забрался на него с ногами, усевшись на спинке.

За спиной тонко кричала ночная птица. Деревья шелестели кронами. По голове гладили ладони прохладного ветра. От кафе долетали обрывки веселых голосов. Воздух был пронзительно, до мурашек свеж.

Я закрыл глаза, чувствуя биение своего сердца. Рядом с ним и вокруг него я четко ощущал другую теплую пульсацию, которой раньше не придавал значения. Ее ритм вторил пульсу, но не до конца совпадал с ним, изредка замирая или начиная частить, словно внутри моих ребер существовала отдельная жизнь.

Опять мистика? Ветер что-то невнятно шептал мне на ухо. Птица за спиной кричала в тревоге.

Разум ожидал испуга, но его не было. Ладонь я положил на грудь, спокойно слушая двойной ритм и воспринимая его как должное. Впервые я уловил его тогда, в больнице, когда очнулся и не увидел правой руки. С тех пор он всегда был со мной. Доктор с бровями-гусеницами упоминал о шумах в моем сердце. Об этом шла речь? Интересно…

От созерцания меня отвлекли шаги на аллее со стороны кафе. Я недовольно вгляделся в темноту, чувствуя, что растерял всю магию момента. Кто-то прошел под дальним из горящих фонарей и теперь быстро двигался в мою сторону.

На всякий случай я спрыгнул со скамейки и присел в кустах за ее спинкой. От кафе раздался могучий басовитый крик «Стоять!». Темная фигура на аллее сорвалась на бег.

В свет дальнего фонаря выскочил преследователь — крупный высокий мужчина. Рассмотреть я его не успел, он миновал фонарь и тяжело затопал вперед.

— Вора держи! — кричал он.

Убегающий миновал второй фонарь и подбежал почти к самой моей скамейке. Решение пришло за секунду. Я выскочил из кустов и бросился под ноги беглецу, хватая его за коленки.

Он резко вскрикнул, машинально клонясь назад, взмахнул руками и упал на спину. Его затылок стукнулся о землю с отчетливым жутким хлопком.

Я слышал подобный звук, когда камнем попал Швабре в голову.

Запыхавшийся мужик уже подбежал к нам, следом семенили еще несколько человек. Кто-то включил фонарик, луч мазнул мне по глазам, заставив зажмуриться.

Я встал на ноги, отцепившись от беглеца, ботинком угодив в какую-то липкую лужу. В глазах плясали пятна от фонаря, я поднял руку, чтобы закрыться от света.

— Добегался, — гулко, как из бочки, сказал мужик, взяв фонарик и направив его в землю. В желтом круге света я увидел багровое маслянистое пятно, расползающееся под ногами. Сердце прыгнуло от пяток до самого горла. Вокруг головы беглеца растеклась уже целая лужа крови.

***

Через невыносимо долгий час я сидел на скамейке под фонарем, завернутый в тяжелую куртку, и отворачивался от мигающих красно-синих огней в центре аллеи. Полицейский, прибывший сюда быстрее «скорой», уже допросил всех очевидцев, включая меня, и сейчас сидел на мотоцикле, занося информацию в комм и отчего-то не спеша выключать мигалку.

Беглец оказался юношей пятнадцати лет, работавшим уборщиком в том самом кафе на конце парка. К счастью, он не умер, но крови потерял достаточно. Без сознания его увезли на "скорой" под протяжные звуки сирены.

Преследовавший его мужик, завернувший меня в свою куртку, сел рядом со мной на скамейку. Он был налысо брит и широкоплеч. По рукам змеились движущиеся тату, прячась в рукава черной футболки.

— Главное, парень, не ссы, — сказал он глухим раскатистым басом. — Ты героически задержал преступника. Он кассу каждую смену обносил понемногу, а я всё ушами хлопал — в бизнесе-то я новичок! Сегодня поймал с поличным, а он сделал ноги. Это хорошо, что ты под эти самые ноги ему, как кролик, кинулся!

Мужик загромыхал хохотом, заставив меня подпрыгнуть от неожиданности.

— А вы хозяин кафе, да? — спросил я, когда он успокоился.

— Типа того, — согласился мужик. — Босс для всего персонала. Можешь так и звать — Боссом. А ты у нас кто, храбрый кролик?

— Джейк, — серьезно сказал я. — В четвертом классе началки учусь в местной школе.

— О, взрослый уже совсем, — заулыбался широко Босс, протягивая правую руку для рукопожатия. — Будем знакомы.

Я покачал головой и протянул левую, отпустив куртку, тут же свалившуюся с плеч. Босс аккуратно пожал большущей рукой мою ладонь и почесал в затылке.

— А я не заметил сразу, прости уж. Такая ерунда мне обычно в глаза не бросается.

— Смеетесь? — горько спросил я.

— Ничуть, — сказал Босс. — Я при встрече всегда смотрю только в лицо человеку, и то не обо всем по нему догадываюсь.

Я завозился, пытаясь снова залезть под теплую куртку. Она пахла кожей и странным дымом.

— А по моему лицу можно сказать, какой я человек? — спросил я, поместившись под курткой почти целиком и с ногами забравшись на скамейку.

Небо начинало неуверенно светлеть, деревья шумели рыжими листьями, холодный предрассветный ветер гнал над ними мелкие обрывки облаков. На это утро администрация города планировала дожди.

— Смелый и решительный, — уверенно ответил Босс. — Эх, наверное, стоит прекратить работать ночами. Никакого от этого проку. Будем закрываться вечером… И уборщика теперь искать нового, черт бы его побрал. О, тебе, кстати, работа не нужна? Оформлю на вечерние, хоть на пару часов в день. Неофициально, конечно. Что скажешь?

Я в упор посмотрел в его глаза — искусственные желтые радужки под тяжелыми бровями, но при этом всё равно живые и теплые — и спросил:

— А двоих возьмете?

Глава 8. Упрямство

В школе я всё время сталкивался с Дылдой в самых неприятных для него ситуациях. Похоже, Вселенная действительно видела в нем соперника для меня, потому что не конфликтовать не получалось.

По сложившемуся с первого класса порядку Дылда с подхалимами всегда приходили в столовую первыми, занимали лучший столик в центре зала и собирали с остальных «дань» в виде фруктов, йогуртов или других сладостей, что давали на ланч.

Редко появляясь в столовой, вообще не особо обращая внимание на то, что я ем и когда, несмотря на постоянные попытки Лолы меня закормить, я не сразу заметил эту картину. А потом в один из дней просто выбил из-под Дылды стул, пнув по ножке, когда проходил мимо.

— Ты нарываешься, патлатый? — взревел Дылда, вскакивая с пола. К нам уже неслись два воспитателя из разных классов, чтоб не допустить драки.

Я балансировал свой поднос с едой на вытянутой руке и улыбался.

— Извини, запнулся. Ты цел? Я бы протянул тебе руку помощи, да у меня она всего одна, и та занята кое-чем поважнее!

Среди подхалимов Дылды раздались смешки, тут же прервавшиеся, когда он окинул их тяжелым взглядом.

— Издеваешься, — прошипел он, нависая надо мной. — Если бы я мог, я бы тебя раздавил на месте, чудила!

— Раздави, — предложил я, встречая его взгляд без страха. — Посмотрим, получится ли.

Дылда отпрянул назад. К моменту, как рядом были воспитатели, он уже взял себя в руки и подтвердил мои слова о том, что я просто запнулся. Зато после ланча он ждал меня в коридоре. За его спиной кучковались трое подхалимов, осторожно выглядывая друг из-за друга.

— Нужно поговорить, — сказал Дылда. — Как мужчины.

— Валяй, — я остановился в шаге от него. — Только зачем тебе свита? Опять боишься один на один?

— Это мои друзья, — ответил Дылда. — Они слушаются меня — я им помогаю. Ты знаешь, у меня первое место в школьном рейтинге, я могу помогать с учебой и защищать, если у них какие проблемы…

— А за это они лижут тебе задницу, — сказал я, глядя мимо него в стыдливо опущенные глазки подхалимов. — Ну-ну, ладно. О чем поговорим?

Дылда уперся руками в бока.

— Мы не трогаем твою Долли. Я своим никому не разрешаю, не то что сам. Даже этого чертова рыжего недоноска перестали бить, хотя он постоянно напрашивается. Почему ты продолжаешь ко мне лезть?

— Потому что ты мне не нравишься, — ответил я логично. — Я всё детство рос с такими же, как ты. Там, внизу, все обижают и унижают слабых, чтоб казаться сильными за их счет.

Дылда насупился.

— Я сильный и без таких дурацких подтверждений. И я не виноват, что никто вокруг меня не может дать мне отпор.

— А они должны? — резонно спросил я. — В школу идут, чтоб учиться, а не чтоб спасаться от всяких уродов, разве нет?

Дылда сохранял самое мрачное выражение лица.

— Мой отец всегда повторяет, что скоро вернутся тяжелые времена, — сказал он. — Что наше поколение особенное. Будет какой-то переломный момент. Потому я думаю, все должны быть готовы заранее! А раз они слабые, то я имею право ими командовать!

Я не смог не засмеяться.

— То есть ты говоришь, что благие цели преследуешь? Идиотизм. Вместо того чтоб решать за остальных, к чему им готовиться и как учиться жить, реши за себя. Про твоего папашу я говорить не буду, обещал. Но, думаю, сынок чиновника никем не имеет права командовать и, если пойдет по его стопам, и в сложные времена защищать будет только свой кошелек!

— Возьми свои слова назад! — возмутился Дылда, делая ко мне шаг. — Ты ничерта обо мне не знаешь, патлатый.

— Я знаю, что ты хулиган, который любит обижать слабых, — сказал я, не сдавая назад, стоя к нему теперь почти вплотную. — Если ты сильный, то защищай, а не обижай. Командовать можно по-разному. Во время Войны всех, кто будет уволен в запас, призовут на службу, чтоб защищать тех, кто сам себе помочь не может. А самыми крутыми среди сражающихся будут настоящие солдаты и, ну может быть, копы. Те, кто учился, те, кто знает, как правильно. Вот они действительно имеют право командовать. Для них это работа — защищать остальных. Например сейчас я знаю, что я лучше других, потому я всем это докажу, выучусь на офицера и стану Адмиралом Флота!

Дылда засмеялся. Подхалимы захихикали вслед за ним.

— Странный ты парень, — сказал он, отходя назад. — Не думай, что я сейчас взял и резко тебя в чем-нибудь послушался!

— Очень ты мне сейчас нужен! — парировал я. — Адмирала любой будет слушаться, вот увидишь!

— Ты ещё дорасти давай до этого! — оборачиваясь, через плечо сказал Дылда. — Спорим, нихрена у тебя не выйдет!

***

Осень набирала обороты. Деревья за окном бабулиной квартиры меняли яркие краски на голые ветки, по утрам на них намерзала пушистая корочка инея. Небо дрожало пронзительной синевой, изредка затягиваясь пеленой серых туч. Но в Нью-Кэпе дожди не оставались надолго.

К концу октября все улицы заполонили светящиеся призраки, свечи, искусственная паутина и огромные рыжие тыквы. Лола сшила себе ведьминский колпак и купила почти настоящий крючковатый нос на безопасном клею. Меня она уговорила быть ее оживленным зомби, запасясь бутафорской кровью, хотя сам я хотел быть Капитаном Крюком. Правда однорукий зомби из меня вышел довольно неплохо. Мы обошли всех соседей и собрали такую кучу сладостей, что доедали потом целую неделю.

В начале ноября я отметил десять лет: Лола испекла мне огромный торт, а бабуля связала толстенный шарф. Без него я почти не выходил на улицу, прячась от всё чаще кусающего за нос морозца.

Уже третий месяц мы работали в кафе «У Русалки», с хозяином которого я так удачно познакомился в начале учебного года. Из-за нашего возраста устроить нас официально Босс не мог, потому мы приходили когда хотели, и свободного времени у нас оставалось навалом. Вдвоем мы как раз делали всю работу, которая предназначалась для одного сотрудника: перед закрытием подметали и мыли пол, убирали со столов, протирали их и аккуратно расставляли стулья, получая за такие пустяки приличную зарплату.

В кафе, кроме нас, работали две юные официантки, бармен и пожилой темнокожий повар.

— Не хочу я роботами людей заменять, — сказал Босс на мой вопрос о нужности человеческого персонала. — Девочки наши улыбаются клиентам, те им на чай оставляют, а потом снова приходят, почти все — из-за атмосферы. У нас всё душевное, человеческое, настоящее.

Самому мне атмосфера кафе тоже нравилась. Хотя весь Нью-Кэп жил под девизом “воссоздадим естественность”, колорит “У Русалки” выделялся даже на этом фоне. Черные деревянные стены будто действительно закоптили тысячей тысяч факелов и свечей, висячие лампы на кованых цепях сошли прямиком с картинок из старых книжек, пропахший кофе зал с массивными столами хранил отпечаток рыцарских времен, а открытая веранда с видом на маленький пруд, где плескались даже в самый лютый холод цветные рыбки, была создана для чаепитий настоящих лордов и леди.

В перерывах между работой мы с Лолой садились в какой-нибудь уголок и глазели по сторонам. Я читал вслух по памяти книжки о рыцарях и героях, Лола слушала затаив дыхание. Если посетителей не было, то к нам присоединялись и официантки с барменом. Они садились неподалеку за стол, слушали и думали каждый о чем-то своем. Иногда даже повар выходил из кухни, чтобы постоять вместе со всеми. Он вытирал руки полотенцем, прислонившись к дверному косяку, закрывал глаза и молчал.

Со всеми в кафе “У Русалки” мы легко нашли общий язык. Повар учил Лолу правильно жарить мясо. Бармен хвалил меня за идею отращивать волосы. Сам он носил хвост до лопаток и полдюжины сережек в ушах. А еще он часто угощал нас какао за свой счет, рассказывал смешные истории из детства и ни разу не спросил меня насчет правой руки, потому я довольно быстро решил, что его можно считать хорошим парнем.

Официантки мне нравились меньше. Брюнетка и блондинка, обе болтливые, громкие, шустрые, они напоминали мне крошечных дамских собачек, когда бегали по залу, разнося заказы или с лающим смехом перемывали посетителям косточки после смены. К нам с Лолой они относились неплохо, но я держался с ними настороже.

Самих посетителей мы почти не видели, каждый раз приходя уже под конец работы кафе. Чаще всего до закрытия оставался только один парень — высокий, тощий, с руками в браслетах и кольцах, читающий что-то с комма и пьющий из большой кружки черный кофе в самом дальнем углу зала. Официантки с наигранной вежливостью выпроваживали его, каждый раз всё меньше пытаясь быть приветливыми, а потом, закрыв за ним дверь, ругались, что опять не смогли свалить по домам пораньше.

Босс в кафе появлялся редко, всегда брал себе литр темного пива и садился на веранде, лично сверяя электронную кассу, изредка общаясь с кем-то из работников, читая отзывы о кафе в Сети или общаясь с партнерами по бизнесу.

Лола его немного боялась, а я никак не мог взять в толк почему. Огромные, покрытые татуировками руки Босса, его тяжелая черная куртка и квадратная челюсть, спокойный взгляд желтых глаз и рассудительный настрой вызывали у меня полный восторг. Одно время я даже на полном серьезе таращился вечерами в зеркало ванной, думая, не побрить ли голову налысо, подражая ему.

А дни шли, последние листья дрожали на черных ветках деревьев, небо над ними теперь сияло бледным льдисто-голубым. К концу ноября в меню “У Русалки” включили глинтвейн и горячий бульон, а окна украсили почти настоящими еловыми ветками. Веранду закрыли, рыбок из пруда пересадили в огромный аквариум у стойки, сделанный, по словам бармена, на заказ из дорогого венерианского стекла. Сияющее радугой на свету, оно было прочным и очень твердым и при изломе образовывало ужасно острую режущую кромку. Следить за целостностью аквариума было одной из наших обязанностей.

Вечером в первый день зимы мы с Лолой вышли из кафе после работы, держась за руки, чтоб не упасть на обледенелом асфальте. Спустившись по ступенькам, я посмотрел назад и замер.

За то время, пока мы были внутри, пошел снег. Быстро тающий на земле, на крыше он лег настоящим пуховым одеялом. Окна уютно светились желтым, крупные снежинки продолжали падать вокруг, лохматые, мягкие.

Со всех сторон нас обступили черные деревья, позади темнела аллея с двумя зажженными фонарями, перед нами тепло светились окошки, тихо доносилась из-за закрытых дверей музыка, а звуки остального мира исчезли, теряясь в падающем снегу.

Лола издала тихий восторженный писк.

— Смотри, как в сказке! — шепотом сказала она, крепче хватаясь за мою руку холодными пальцами.

— Того и глядишь злой волшебник из-за дерева выскочит, — добавил я насмешливо, стараясь не показать, что и сам стою затаив дыхание.

Лола повернулась ко мне, глаза у нее почему-то были мокрыми.

— Знаешь, вот мы стоим сейчас здесь, а всё, что было до этого, осталось только воспоминаниями. Через минуту мы уйдем, и этого момента больше не будет никогда-никогда. А через время мы потеряем его насовсем, забыв, что чувствовали в этот миг.

— Ерунда, я-то не забуду, — уверенно сказал я, беспокоясь, потому что опять не понимал, что она имеет в виду.

Лола покачала головой:

— Я знаю, что ты помнишь всё, что видел, Джейк. Но я хочу, чтоб эту секунду ты запомнил лучше, чем все остальные сотни и тысячи секунд.

Я посмотрел на тонкие пальцы в своей руке, уже согревшиеся от моего тепла, на круглое, совсем детское лицо в обрамлении покрытых снежинками черных кудрей, потом поднял голову, глядя, как падают сверху, из бесконечной черноты неба, всё новые и новые снежные хлопья на мое лицо, закрыл глаза и постарался запомнить. Не зрением, услужливо сохраняющим в бесконечный файл каждый кадр моей жизни. А остальным собой: тем, как скачет двойной пульс по венам, как мокрыми дорожками тают на щеках снежинки, как приглушенно звучат рождественские песенки рекламы из кафе, как пахнет вокруг кофе, парком и холодом.

Лола отпустила мою руку и внезапно прикоснулась пальцами к моей мокрой от снега щеке. Я открыл глаза.

— У тебя на ресницах лед, — сказала она, улыбаясь и убирая руку. Щеки ее тоже были мокрыми, наверное, от снега. — Ладно, пойдем домой. Нельзя продлить один миг на всю жизнь, всё-таки нужно идти дальше.

***

Едва отметив Хеллоуин, школы Нью-Кэпа с нетерпением принялись ждать Рождество, и наша не была исключением. Воспитатели вместе со всеми ребятами из начальной школы готовили большой рождественский спектакль. Лола очень хотела играть главную роль, но выпросила себе только одного из оленей. И хотя слов в этой роли не было, она не стала унывать и усердно ходила на все репетиции, собираясь продолжать и в каникулы, вплоть до самого спектакля.

Сидеть дома одному с бабулей мне было скучно, потому я ждал Лолу, наблюдая за репетициями из зрительного зала. Они шли дважды в неделю сразу после уроков, продолжаясь до вечера, так что в эти дни из школы мы шли сразу в “У Русалки”.

Олень из Лолы получался не похожий на других и немного дикий. Она скакала по сцене с конским топотом, цеплялась за всё самодельными рогами и постоянно роняла декорации. Я сидел красный, как помидор, глядя на этот цирк, но не смотреть не мог — ее восторженный взгляд то и дело обращался ко мне. Я не мог отвернуться, когда она так радовалась всему происходящему.

На роль Санты воспитатели очень хотели взять Дылду как самого рослого из четвероклашек, но тот отказался, сославшись на катастрофическую нехватку времени для таких пустяков. Я его вполне понимал — кому охота полтора часа носиться в искусственной бороде и с накладным животом!

Зато в спектакле играли почти всего его подхалимы. Щекастый в роли эльфа щеголял острыми ушами и зелеными носатыми ботинками, смотрясь в них еще нелепей, чем обычно. По сценарию они с Лолой несколько раз за спектакль оказывались рядом, и каждый раз она неуклюже наступала ему на ботинки, толкала или задевала по лицу рогами, слишком эмоционально тряся головой.

Актеры смеялись, Щекастый ворчал и грозил всем кулаком.

На одну из репетиций мне пришлось опоздать. Рыжий застенчиво подозвал меня после уроков, попросив поговорить. Я согласился нехотя, Лола убежала одна, взяв с меня обещание прийти поскорее.

— Чего хотел? — спросил я Рыжего. Мы встретились на лестнице между первым и вторым этажом. Рыжий мялся и теребил край своей вязаной кофты.

— Ты давно смотрел таблицу рейтинга? — спросил он. — Успеваемости, ну, по всем классам.

— Недавно, — ответил я. — Пока что я третий. Первый всё еще гребаный Дылда, за ним какая-то девчонка, но я им не уступлю. Со вторым местом у меня меньше дюжины баллов разница!

— На втором месте староста В класса, — сказал Рыжий, — она всегда была второй. А вот мое место всегда было третьим!

Я склонил голову к плечу, не понимая сути разговора.

— Тебя это волнует? Учись лучше, и всё. На уроках сидишь как немой, в дискуссии не вступаешь, перекричать никого не можешь, ответы твои не слышат. Выезжаешь на одних тестах и письменных работах, никаких дополнительных баллов за активность!

У Рыжего задрожала нижняя губа.

— Ты знаешь, что первой тройке из каждой школы оплатят выпускные экзамены из началки? — спросил он, стискивая в руках свою несчастную кофту.

— Да ну, — не поверил я. — Гонишь! Это ж сколько народу… Откуда такую кучу денег взять?

Рыжий дернул головой.

— Я от старосты 4-В, ну, узнал, ее мать работает в министерстве образования. Бюджет поступил от военных, и есть ограничения по выбору места дальнейшей учебы, но... Блин! Это мой шанс! Если я, ну, не попаду обратно в тройку, я никак не смогу собрать на экзамены сам!

Я рукой уперся в бок и окинул его презрительным взглядом.

— Ты денег просишь, что ли? Или обвиняешь меня, что я место твое украл и теперь тебе экзамены не сдать? А может — ого-го! — вызов мне бросаешь?

Рыжий уставился на меня слезящимися глазами.

— Я просто, ну, надеюсь вернуть свое третье место себе. Большего мне не надо, да и не добиться никогда.

— Валяй, — тут же ответил я, махнув перед Рыжим рукой. — Забирай, пожалуйста, уступаю! Хоть сейчас.

Он удивленно заморгал, всё еще явно пытаясь не расплакаться. Сейчас он выглядел еще более жалким, чем в первый день нашей встречи, валяющийся на земле перед хулиганами Дылды.

— Забирай третье место, с радостью тебе его уступлю, — сказал я, начиная злиться. — Я-то думал, ты мне соревнование предложишь. А ты, оказывается, совсем в свои силы не веришь. Думаешь, третье место — твой потолок? Я вот уверен, что до конца года стану в школе первым! Во-первых, потому что я просто обязан уделать этого идиота Дылду, а во-вторых, потому что я собираюсь стать адмиралом флота, а адмиралу нельзя быть хуже других!

Рыжий всхлипнул и вытер нос кулаком, глядя на меня с неприкрытым удивлением.

— Джейк, ты? Адмиралом? Ну, настоящим? Разве можно так высоко целиться? — спросил он с недоумением.

Я раздраженно сморщил нос.

— Эх ты, тюфяк. Рожденный ползать, хочешь сказать? Ну и сиди на своем третьем месте, а я буду целиться только вперед и вверх!

Он всё таращился на меня, будто на чудо-юдо. Развернувшись на пятках, я засунул руку в карман и бросил через плечо:

— Решишься бороться со мной за первое место — поговорим снова. А пока даже слышать ничего не хочу, понял?

Рыжий что-то ответил, пробормотав под нос, я даже не расслышал слов.

Нет, ну как так можно вообще? Неужели он не стремится стать как можно сильнее и круче? Неужели сможет всю жизнь довольствоваться третьим местом? Нужно было срочно рассказать обо всем Лоле.

Поднявшись по ступенькам на второй этаж, я прошел по коридору и заглянул в актовый зал, где уже была в разгаре репетиция рождественского спектакля.

В момент, когда я открыл дверь, посреди сцены дикий олень в лице Лолы с размаху заехал рогами прямо в лоб несчастному Щекастому-эльфу. Состоящие из одних учеников начальной школы актеры в сотый раз засмеялись.

Щекастый надулся, багровея, повернулся к Лоле и ударил ее по лицу.

Актеры затаили дыхание. Лола взмахнула руками, едва не свалившись назад. Я даже подумать ничего не успел, оказываясь у сцены в два прыжка.

Злость накрыла с головой, задушив любые проблески разума.

В тот миг Щекастый мог умереть так же легко, как Швабра тогда, на Нижней Земле. Но моя помощь не потребовалась.

Удержав равновесие, Лола схватилась за щеку, нахмурилась и второй рукой отвесила Щекастому звонкую пощечину, прозвучавшую еще громче во всеобщей тишине.

Актеры выдохнули, продолжая смеяться. Только Щекастому было не до смеха. На лице его заалело пятно в форме маленькой ладошки, он вжал голову в плечи и побежал со сцены, цепляясь за всё подряд носками нелепых эльфийских ботинок.

На ведущей в зал лесенке он столкнулся со мной, в миг получив в дополнение к пощечине смачный фингал под правый глаз. Я встряхнул кулаком и подул на костяшки пальцев, считая в уме до десяти и обратно и уговаривая себя, что убивать его я не стану. Щекастый сел на ступеньки, держа обе руки у пострадавшего глаза и начиная тонко завывать.

Из-за кулис прибежала воспитатель, я увернулся от ее попытки схватить меня за плечо и сказал:

— Завтра сам к директору пойду, не волнуйтесь. Только этого уберите подальше, а то я за себя не отвечаю!

Воспитатель запричитала о наших сложных характерах, поднимая Щекастого со ступенек. Я высунулся из-за нее, пытаясь разглядеть на сцене Лолу. Актеры столпились у самой лестницы, пялясь на нас со смесью испуга, любопытства и того самого тупого восторга толпы, которая хочет зрелищ. Лолу среди них совсем не было видно.

Репетицию кое-как продолжили, но меня с нее выставили, а Щекастого увели в медпункт. Про то, что он первым полез в драку, воспитателю радостно донесли малыши-первоклассники, играющие детей, которым Санта развозит подарки. Лола в медпункт не пошла, потому мне пришлось ждать до конца репетиции, чтоб с ней увидеться. Я слонялся без дела вокруг школы, пинал камушки и ежился от декабрьского ветра.

Лола увидела меня первая, подбежала и обеими руками схватилась за мой локоть.

— Смотри, теперь у меня есть настоящий боевой шрам! — сказала она с восторгом, демонстрируя слегка опухшую в месте удара щеку.

Я помрачнел и сказал сквозь зубы:

— Этому придурку я все пальцы переломаю по косточке, если он еще хоть посмотрит в твою сторону!

— Ты чего, ты чего, Джейк? — заволновалась Лола. — Не надо так злиться! В конце концов, я ему врезала в ответ, ты же видел, видел? Я могу за себя постоять!

— Какая, блин, разница, — продолжал я злиться. — Он урод, раз посмел тебя обидеть, и то, что ты ему ответила, не уменьшает его вины!

— Но наказание должно соответствовать преступлению, — заспорила Лола. — Ты ему и так во-о-от такенный фингал поставил! Не надо больше драться, а?

— Сама хороша, драчунья, — уже спокойней ответил я. — Кто это у нас говорил, что сперва надо думать, а потом бить?

— Ничего ты не понимаешь, — ответила Лола, смущаясь. — Это была такая ситуация, когда иначе просто никак!

— Вот у меня вечно такие ситуации, — беззлобно проворчал я. — Видишь теперь?.. Ладно, я рад, что ты в порядке. Даже не заревела — настоящий герой! Вообще молодец, что в ответ его стукнула. Будет теперь знать, что к тебе лезть опасно!

На следующий день в школе Щекастый красовался сразу с двумя фингалами, под обоими глазами. Поймав мой удивленный взгляд, он испуганно заерзал на своем месте.

Дылда из-за своей парты смотрел с обычной насмешкой. На перемене он подошел ко мне и, нарочно глядя в сторону, сохраняя напускную невозмутимость, сказал:

— Я узнал, что вчера на репетиции было, потому добавил ему. И вовсе не потому, что он обидел твою Долли-растяпу. А потому, что нарушил мое обещание ее не трогать. Если уж он согласен быть моим товарищем, то и делать должен всё, что делаю я.

— Не думай, что теперь я тебе буду кошмар как благодарен! — на всякий случай огрызнулся я. — Уделать его мог и я сам.

Дылда пожал плечами.

— Я просто сделал то, что захотел, патлатый. Тебе-то я не обязан отчитываться!

— Но пришел и отчитываешься, — заметил я ехидно.

Дылда погрозил мне своим похожим на булыжник кулаком.

— Что хочу, то и делаю! И вообще я просто мимо шел…

Он засунул руки в карманы штанов и пошел дальше вдоль парт, нарочито внимательно глядя в окно.

Я вдруг поймал себя на том, что отчего-то сижу и глупо улыбаюсь.

После уроков нас со Щекастым, конечно же, вызвали к директору. Не знаю, что этот жалкий трус ему рассказал, но ко мне директор обратился со всей строгостью.

— Ты знаешь, это второе предупреждение, — сказал он, складывая пальцы домиком и холодно меня рассматривая. — Хоть в первый раз ты и отделался просто разговором. Нашей школе не нужны драки и скандалы, у нас статистика. Школы Нью-Кэпа — самые безопасные среди всех Верхних Городов. Решайте свои проблемы мирно, как взрослые цивилизованные лю...

— Он ударил моего друга! — перебил я директора с возмущением. — Как тут иначе решать? У вас есть варианты?

— Сообщить воспитателю, — сказал хладнокровно директор. — И не опускаться самому до уровня того, кто во всем разбирается грубой силой, а не умом. К чему это привело? По-хорошему теперь нужно вычесть из твоего индивидуального рейтинга пару десятков баллов за эту выходку.

— Так вычитайте! — упрямо сказал я. — Я заработаю их обратно!

— Однако ты вылетишь из первой тройки, — веско заметил директор. — Не думай, что никто не замечает твоих усилий в получении рейтинга. Учитывая все эти старания, неужели тебе не обидно?

Я сунул руку в карман, ссутулился, разглядывая носки своих ботинок, и сказал:

— Это же только маленькое препятствие на моем пути. Значит, буду стараться сильнее.

— Может, проще не допускать больше таких глупостей? — предложил директор, продолжая меня разглядывать, будто сканировал своим ледяным взглядом. — Пойми, не все удастся наверстать и исправить после ошибки. Чем старше ты будешь, тем больнее будет отдаваться твоя глупость и безрассудство. Этот мир живет по правилам, и каким бы особенным ты себя ни считал, иногда нужно к ним прислушиваться.

Я упрямо замотал головой. От слов и взгляда директора я чувствовал себя виноватым, а это было неприятно и стыдно.

— Всё равно сейчас уже ничего не поделать! Сожалеть о своих ошибках я не собираюсь!

— Не сожалей, просто признай, что это была ошибка, — предложил директор уже более мягким тоном. — Это первый шаг, чтоб дальше действовать разумней. Так поступают настоящие взрослые.

Раздражение поднялось во мне в ответ на непривычные, непонятные разуму вину и стыд. Все умные слова потерялись под его горячей волной.

— Значит пока что я буду ребенком! — сказал я, отворачиваясь к дверям. — Вычитайте баллы хоть все до капельки, я заработаю их снова! Мне больше нечего сказать вам, можно идти?

Директор отпустил меня со вздохом. Идя по коридору, я всё еще горел злостью, но не мог понять, на него я злюсь или на самого себя?

Глава 9. Жертва

По итогам первого полугодия мне досталось четвертое место в общешкольном рейтинге. Рыжий обошел меня на семь баллов и очень этим гордился. Я высказал Лоле всё, что я думал по этому поводу, но уверенность, что к концу года всё равно стану первым, не растерял.

К Рождеству администрация Нью-Кэпа решила устроить настоящую зиму. Снег шел каждый вечер, начинаясь засветло и иногда продолжаясь до рассвета. Я не мог перестать удивляться белым идеальным сугробам, которые к утру наметали боты-дворники под окнами бабулиного дома и на всём пути к школе.

Весь город готовился к празднику. Каждый дом, каждое дерево, каждый фонарный столб сияли цветными гирляндами. У магазинчиков играла музыка, на центральной площади уже поставили огроменную настоящую елку, обалденно пахнущую хвоей и морозом.

Наша бабуля последнее время чувствовала себя неважно, часто отказываясь от еды, принесенной Лолой, жалуясь на усиливающуюся ломоту в костях и тяжесть за сердцем. Лола беспокоилась, звонила врачу, сидела с бабулей вечерами, когда не было работы, рассказывая ей о школе или читая вслух книжку. Остальное время бабуля спала или смотрела в Сети длинные бессмысленные сериалы.

В последний учебный день этого года был такой снегопад, что дома на другой стороне улицы стали выглядеть призрачными силуэтами. Небо застлали темные тяжелые тучи. Лола осталась с бабулей, которая особенно загрустила в тот день, и я пошел в «У Русалки» один, решив выйти пораньше и отработать за двоих.

Замотав лицо шарфом, засунув руку поглубже в карман куртки, я шел под снегом, будто в густом молочном тумане, в полной звенящей тишине, среди огромных пушистых снежных хлопьев, стеной валящих с вечернего неба.

В парке было еще тише и темнее. Фонари пока не зажгли, под деревьями мрачно и холодно прятались тени, скамейки торчали надгробиями из рыхлых сугробов.

Желтые окошки кафе виднелись впереди огоньками свечей, робкими и дрожащими за стеной бесконечного снега. Я шел вперед почти ощупью, пригнув голову, пряча лицо от холода в шарф и ничего не видя перед собой, а когда наконец до входа, то почти повис на ручке двери, чувствуя, что успел устать и замерзнуть за те минуты, что пробирался сквозь снег.

В кафе было почти пусто. Трое мужчин приглушенно болтали за барной стойкой, опустошая бутылку водки, две девушки общались за столиком у окна, неизменный мужчина в браслетах и кольцах сидел в дальнем углу с огромной кружкой кофе, уткнувшись в комм. Тишина и спокойствие.

Бармен с усталым видом протирал стаканы, облокотившись на стойку. Я залез на высокий стул и сел перед ним.

— Привет. Сделай мне, пожалуйста, горячий чай, — попросил я, разматывая шарф и отряхивая снег с волос. — Там такая метель — своего носа не видно.

— Ты сегодня без Лолли-Долли? И правильно, Босс тоже отпустил девочек, — зевая, сказал бармен и поставил передо мной кружку чая. — Кручусь сам весь вечер, даже повар уже ушел. Ладно хоть народу почти нет, может, закроемся пораньше. Боюсь, как бы этот наш постоянщик не остался опять до последних минут, сам уже хочу домой поскорее.

— Помочь? — предложил я, грея ладонь над кружкой.

Бармен с энтузиазмом затряс головой.

— Столы мыть будешь — можешь девушкам счет принести, как раз просили. Да и этого, с кофе, надо бы спросить, не хочет ли он еще чего. Надеюсь, сегодня он всё-таки свалит пораньше!

Троица за барной стойкой покончила с бутылкой, расплатилась и засобиралась на выход. Я покормил рыбок в аквариуме, вымыл столы и отнес счет девушкам, забрав их пустые бокалы. Девушки были слегка пьяны и очень веселы. Одна из них потрепала меня по голове, а вторая спросила:

— Эй, тебя заставляют тут работать? Разве можно принуждать к труду ребенка, да еще инвалида?

— Как это влияет на мое умение протирать столы? — без раздумий брякнул я, вырываясь из их рук.

— Но тебе же трудно работать, бедненькому! — воскликнула девушка. — Тебе и так, должно быть, тяжело жить! Хочешь, мы дадим тебе денег, чтоб тебе больше не пришлось работать?

— Не нужны мне ваши подачки, — возмутился я. — А помогаю я тут потому, что хочу этого! Не делайте выводов, если не знаете всей картины!

Девушки хотели еще что-то сказать, но к нам подошел бармен, широко улыбаясь им. Взяв обеих под локти, шутливо что-то рассказывая на ухо то одной, то другой, он отвел девушек к выходу, помог надеть пальто и ловко выпроводил наружу.

— Забей, — спокойно сказал он, проходя обратно к стойке мимо меня. — Никогда не слушай пьяных, особенно не видавших жизни девчонок.

— Почти все взрослые сперва видят во мне калеку, — горько ответил я. — Мало кто сразу стал считать меня человеком, только ты или Босс, пожалуй.

— Как думаешь, мы не глупые ребята, верно? — рассмеялся бармен. — Тебе повезло, если честно. Это как фильтр, понимаешь? Ты сможешь сразу разобраться, с кем стоит потом общаться, а с кем нет. Чьим суждениям о людях доверять больше, а чьим — меньше. Уж поверь мне, я-то людей за свою жизнь много разных повидал!

Я задумался, но кивнул, соглашаясь. Его слова звучали логично, но сам до них догадаться я бы не смог. Видимо, бармен действительно был из тех, кто разбирается в людях и их мыслях. Вернувшись к уборке, я размышлял о его словах.

А в зале остался только посетитель с кофе. Когда я подошел спросить, не хочет ли он еще что-нибудь заказать, он оторвался от комма и буквально насквозь пронзил меня взглядом темных глаз.

Я застыл, чувствуя себя мышкой перед пастью удава. Зимняя пурга закружилась в желудке, превращая недавно выпитый горячий чай в лед.

Взгляд куда холодней, чем у всех, с кем я когда-либо встречался. Директор нашей школы ему и в подметки не годился.

— Нет, ничего не нужно, — сказал мужчина, опуская эти жуткие ледышки-глаза.

Пятясь, я отошел от его столика и вернулся к барной стойке.

— Ну и тип, — сказал я бармену, ежась и недовольно дергая плечами. — Глаза как сверла. Стремный, у-у-у.

Бармен прищурившись посмотрел на посетителя.

— Странноватый, да. И раздражающий. С Луны, что ли? Девочки от него тоже не в восторге, м-да. Надеюсь, он скоро уйдет. Через десять минут закрываться будем.

Посидев с барменом еще немного, я через силу пошел заканчивать работу.

На экранах над стойкой шел ролик про моря Эвридики. Огромный ящер с длинной шеей охотился за косяком мелких рыб. Притаившись за скалой, он прижался к ней и слился окраской с камнем, потом бросился на ничего не подозревающих рыб, сразу нахватав полную пасть.

Обреченная на гибель рыбешка и ящер, способный прятаться там, где иной бы не смог.

Интересно, как не стать в этой жизни такой рыбешкой? Обязательно ли быть тем, кто ее сожрет?

Ужасным ящером.

Бармен ушел на кухню, зашумела посудомоечная машина. За окном всё так же валил снег, отчего казалось, что уже наступила глубокая ночь. В воздухе мне чудилось напряжение, будто перед скорой грозой. Волосы всё норовили встать дыбом.

Я подмел зал, стараясь думать о чем-нибудь хорошем, и пошел в подсобку за ведром и шваброй. Чтобы попасть туда, нужно было обойти бар с другой стороны от кухни и пройти по короткому коридору, на входе в который стояли лампы с датчиком звука.

В коридоре я остановился перед дверью подсобки, почему-то оказавшейся закрытой. Потянув ручку, я принялся крутить ее.

Погас свет, заставив меня вздрогнуть. Я повернулся щелкнуть пальцами и включить его обратно.

На мое лицо легла твердая шершавая ладонь, унизанные кольцами пальцы вжались в челюсть, закрывая мне рот. Вторая рука, звякнув браслетами, вцепилась мне в горло.

Затылком меня вдавило в жесткость двери, до цветных кругов перед глазами, до тихого хруста.

Темнота схватила меня.

Я дернулся, вырываясь, забился пойманной рыбкой. Руки держали крепко. Укусить не вышло, челюсть разжать я не мог. Наугад я махнул кулаком и попытался пнуть, но никуда не попал. Длинные пальцы сжимались на горле всё туже. Я не смог вдохнуть и задергался всем телом, чувствуя даже не страх, а какой-то совсем животный ужас. В темноте, один, с неизвестным.

Не хочу умирать!

— Тебя так долго искали, что упустить было бы глупо, — прошипел мне на ухо полный ненависти голос. — Большая удача, что ты объявился в этом городе. Твоя звезда будет первой жертвой для нашей Вселе…

Договорить он не успел. Раздался звонкий шлепок, свет включился. Руки на мне разжались, обидчик закатил глаза и сполз на пол.

Кашляя, ловя воздух ртом, я свалился на пол у двери в подсобку. Перед глазами летали черные мушки, в ушах стучало, сдавленное горло болело. На входе в коридор стоял бармен с перекошенным лицом, в руках он сжимал погнувшуюся от удара сковородку.

— Эй, ты жив? — спросил он, тяжело дыша, будто после пробежки. Потом грязно выругался и опустил руки. — Что это за хрень только что была?

Я потряс головой. Из горла пока раздавался только хрип и кашель.

Бармен отбросил сковородку, помогая мне встать и обойти распластавшееся на полу тело.

— Всякие посетители были, но чтоб на работников кидаться... — сказал он, слегка пнув это тело в колено. Обвешанная браслетами рука вдруг дернулась, ледяные глаза-сверла открылись, с ненавистью уставившись на нас.

Бармен выругался еще заковыристей.

— Лежи, тварь, пока я копов вызываю, — сказал он, задвигая меня за свою спину. — Какой я дурак, что сразу не нажал на тревожную кнопку! Растерял форму с годами. Эх, где моя молодость, я бы тебя уже пришил, подонок!

Посетитель заскрипел зубами, отползая к дверям подсобки. Я с ужасом смотрел на него из-за спины бармена. Удар сковородкой по голове, казалось бы, должен вырубить его надолго, если не навсегда, но он остался в сознании и явно не умирал. По виску у него поползла только капелька темной крови.

Бармен вытащил комм из кармана, набирая номер и демонстративно держа его перед собой.

— Ну всё, вызываю копов, — сказал он, с тревогой глядя на то, как посетитель садится на полу, подбирая под себя длинные ноги. Ну точно паук, застигнутый врасплох за поеданием мухи. На костистом лице застыла сосредоточенная злоба, темные глаза сузились в щелочки.

— Хотел ведь без шума, — процедил он, тонкая рука в долю секунды нырнула куда-то в складки одежды.

Бармен успел только оттолкнуть меня за дверной косяк.

Грохнул выстрел, оглушительный в маленьком пространстве коридорчика.

Я упал на четвереньки, больно стукнувшись коленями и ладонью. Второй выстрел последовал сразу за первым. Бармен свалился на пол беззвучно, откинувшись на спину прямо передо мной. На рубашке напротив сердца у него расцветали два ярких алых пятна.

Посетитель с пистолетом в вытянутой руке медленно и ломко поднимался на ноги. Я всё стоял на четвереньках, глядя в широко открытые глаза бармена, тусклые и мертвые.

Меня как темной пеленой накрыло, время замедлилось, растянулось, как липкая жвачка. Рука почти приросла к полу, я ощутил знакомое чувство пустоты в распахнутом настежь сознании. Я был одним целым с этим зданием, ощущая сугробы на крыше и шорох электричества в проводах.

Мир теперь пестрел сотнями невиданных красок. Я поднял голову, озираясь. Тело двигалось тяжело, словно в вязкой жидкости, но сознание работало куда быстрее. Воздух вокруг дрожал тысячами тонких натянутых нитей. В груди бармена затухал крошечный огонек, через секунду погаснув совсем.

Будто в замедленной съемке я посмотрел на убийцу, выходящего из коридора перед подсобкой. Ствол пистолета был направлен на меня, нити вокруг дула дрожали гулко и страшно. Но страшнее всего была черная дыра за грудиной, в районе сердца убийцы.

Я уже видел это раньше.

Бесконечно долгий миг я смотрел на него, а потом ствол пистолета дернулся, выплюнув пулю, пространство дрогнуло вместе с ним. Пуля выбила щепки из пола в дюйме от моей руки.

Мои движения явно были быстрее происходящего вокруг, хотя тело не хотело успевать за мыслями. С усилием я оторвал себя от пола, заставив все мышцы натужно ныть. Пока убийца поднимал пистолет, целясь мне в голову, я обогнул барную стойку и спрятался под ней, свалившись на пол за огромной коробкой кофейных зерен.

Время рвануло дальше, ударив по всему телу, заставив каждую клетку биться в агонии. Пистолет рявкнул снова, пуля ударила в пол перед коридором, где я был до этого.

Я стиснул зубы, ловя ускользающее ощущение единения с окружающей обстановкой, убеждая себя сквозь захлестывающие волны ледяного страха, что могу стать совсем незаметным, слиться с барной стойкой, за которой прятался. Дыхание стихло, пульс замер, каждый мускул моего тела застыл в напряжении. Закрыв глаза, я убедил себя, что меня не должно быть видно. Меня тут просто нет.

Убийца с пистолетом прошел мимо, я слышал его шаги. Он остановился, и я услышал, как заскрипела стойка, когда он навалился на нее, пытаясь заглянуть туда, где я прятался.

Всей кожей ощущая его колючий взгляд, ощупывающий дюйм за дюймом пространство за стойкой, я просил свое тело еще о паре минут тишины.

— Я знаю, что ты где-то здесь, сучонок! — озадаченно сказал убийца прямо над моей головой. — Не мог же ты испариться?

Зашуршали коробки с кофе, он перегнулся через стойку, пошарив рукой в каких-то дюймах от моей головы.

Он не видел меня.

Свербящие иглы взгляда пропали. Снова скрип, потом медленные шаги.

Сердце робко стукнуло кровью по замерзшим венам. Напряжение в теле слегка ослабло, сменившись все растущей болью в ногах и руке.

Я позволил себе пошевелиться, но совсем немного. Если я издам звук, привлеку к себе внимание, он вернется — и никто меня не спасет.

Никто не спасет... Тревожная кнопка под стойкой бара! Она должна быть где-то рядом со мной.

В зале раздался грохот. Судя по звуку, убийца от злости расшвыривал стулья на своем пути. Кажется, он был у противоположного конца зала. Если бы время снова помогло мне, я бы смог убежать…

Я заставил себя открыть глаза и оглядел своё убежище. Тревожная кнопка краснела почти по центру стойки, под столешницей. Как был, на корточках, стиснув зубы, я пополз по проходу в сторону кнопки, стараясь издавать как можно меньше звуков.

Убийца помог мне, сам того не зная. Он злился, с шумом пинал стулья и толкал столы, осматривая зал. Двигался он быстро — у меня оставались секунды до момента, когда он вернется к стойке.

Я добрался до кнопки и нажал со всей силы. Она слабо засветилась, с моих плеч будто сотня тонн рухнула. Помощь скоро придет.

От нового грохота и звона я вздрогнул и чуть не врезался в столешницу головой. По пути к барной стойке убийца разбил аквариум из венерианского стекла. Вода хлынула наружу; я слышал, как трепыхаются на полу бедные рыбки.

— Не хотел по-хорошему? Могли же всё сделать тихо. Никто бы не заметил! Сироткой больше, сироткой меньше! А теперь, раз уж начал, придется забрать все звезды. Все, даже мелкие, как у того червяка, что посмел мне мешать, — вновь прозвучал ледяной голос.

Совсем рядом, черт!

Меня не видно, меня всё еще не видно!

Нет. Всё напрасно.

Ритм пульса рос с каждой долей секунды, адреналин брал свое. Сил больше не было. Он шел сюда, теперь медленно, уже зная, что я здесь. Под подошвами его ботинок жалобно хрустели осколки аквариума.

В этот самый миг рядом с лежащим у подсобки телом бармена заиграл веселенькой мелодией его комм.

Убийца замер у самой стойки. Щелкнул затвор пистолета. Сейчас!

Он был прямо напротив меня. Я не успел задуматься о своих действиях. Просто не мог больше прятаться.

Ноги сами подбросили меня наверх, рука уцепилась за столешницу, роняя бутылки и стаканы, я в один миг взобрался на стойку и прыгнул прямо на него.

Запоздалый выстрел пришелся в воздух. Я вцепился в убийцу рукой и ногами, вспоминая все часы и дни лазанья по деревьям и заборам. Голова взорвалась болью — рукояткой пистолета он дважды ударил меня по лицу, второй рукой пытаясь меня сбросить.

Волна тошноты поднялась до горла. Сердце застыло в желудке ледяным комом страха. Я зубами ухватил его за щеку, пальцами впиваясь в волосы, чувствуя брызнувшую в рот теплую кровь, и зажмурился крепко, как мог.

Еще сильнее! Не недооценивай добычу!

Он закричал и сделал шаг назад, заваливаясь на один бок, и снова ударив меня по голове, второй рукой хватая за одежду и пытаясь оторвать от себя.

Еще шаг, и он потерял равновесие. Под его ногами бились несчастные рыбки.

Юркие, извивающиеся, очень скользкие рыбки.

Падая, он бесполезно заколотил руками по воздуху, страшно вскрикнул и неловко упал на бок, едва выставив руку вперед.

И сразу затих.

Только вода закапала на пол. Или не вода вовсе?

Мою рубашку вспороло откуда-то взявшимся стеклом, полоска глубокой боли вспухла на ребрах.

Я несмело открыл глаза. Под нами был разбитый аквариум. Из живота и груди убийцы торчали осколки стекла, пронзая его насквозь и упираясь тончайшими острыми концами мне между ребер. Он еще шевелил глазами, гнул пальцы, сжимал зубы, но уже был мертв. Совершенно мертв.

Едва он совсем застыл, замолчал, замер, как от входной двери раздался новый грохот. Ее выбили с двух ударов, в зал ворвались люди в черных комбезах полиции, сразу же вскинув оружие. Следом вбежал огромный мужчина в шлеме и бронежилете, расталкивая полицейских, как котят.

Я боялся шевельнуться, боялся ослабить хватку руки или ног, потому что чувствовал, как с каждой секундой глубже входит стекло. Потому я только повернул к ним голову, а лицо заливало чем-то густым и теплым, мешая видеть, и тошнота душила кислятиной.

Полицейские рассредоточились по залу, один остался у дверей. Огромный мужчина посмотрел на меня, задрожал всем телом и в два шага оказался рядом. Широкие ладони мягко подхватили меня под живот, снимая со стекол.

— Босс, я в порядке, — постарался как можно убедительней сказать я, но зубы стучали, а вместо громкого голоса выходил только шепот. — Будьте осторожны, у него пистолет…

Глаза полностью залило теплой жидкостью, такое же тепло текло по животу, уже промочив рубашку насквозь, а по руке и ногам поднимался холод. Я закрыл глаза, понимая, что сил больше нет совсем.

Меня куда-то понесли, на лицо стали садиться крупные снежинки. Потом запахло лекарствами, и я окончательно провалился в темноту.

***

Кто я?

Лежащий на операционном столе мальчишка? В моих-не моих внутренностях копались, рылись, извивались механические руки-щупальца, держащие зажимы, скальпели и пинцеты. Одурманенный лекарствами, но все равно чувствующий боль, кричащий от этой боли, давясь распирающей горло трубкой, я-не я видел собственное сердце, мокрое от крови, вынутое наружу из грудной клетки, блестящее белым металлом.

Смуглая девчонка с жеребячье-тонкими ногами? С визгом отбивающаяся от противного старика, хватающего до хруста за хрупкие запястья и лодыжки, извивающаяся и дерущаяся не на жизнь, а насмерть. Взмах холеной, унизанной золотом руки — я-не я лечу на шелковую белоснежную простыню, продолжая визжать до хрипоты.

Стоящая на коленях холодном полу девушка? Мои-не мои без того короткие ярко-рыжие волосы ножом срезала под корень женщина с круглым лицом и мертвым взглядом. Не было сил перечить или искать жалости — покорно сжимающая одной изуродованной, покрытой синяками и шрамами рукой другую, только вздрагивающая, когда нож соскальзывал и резал кожу на голове, я-не-я, эта девушка, просто молчала.

Совсем маленький мальчик, лицом прижатый к стене? Вопящий от страха и боли, вырывающийся из едва не ломающей его руки хватки, умоляющий о помощи и избавлении, почему-то не решаясь открыть глаза. Стена крошилась под моим-не моим лбом, как песочное печенье, непоколебимая хватка огромных рук трещала по швам, а потом долгожданный укол в мою-не мою цыплячью тоненькую шею принес облегчение, забвение и темноту.

Кто я?

Реальность пахла озоном и больничной стерильностью. Я таращился в потолок и пытался просто дышать. Хотя бы просто дышать.

Сон прошел, но картинки горели в памяти неоновой вывеской. Иногда я сомневался, что умение помнить всё — одно только благо. Кое-что бы хотелось поскорей забыть навсегда.

Когда я окончательно пришел в себя, то первым моим чувством стал жуткий страх. Еще не зная, что нахожусь в центральной больнице Нью-Вашингтона, я просто осознал себя лежащим под одеялом, с бинтами, покрывающими большую часть головы и, конечно же, испугался.

Потому что решил, что всё повторяется. Трубка в носу, капельница в сгибе локтя. Чего не будет на этот раз, ноги?

Но всё оказалось в порядке, за исключением неприятной тяжести в теле и обилия бинтов. Рука и ноги остались на месте, на первый взгляд даже ничего не болело. Испуг прошел.

Кровать в одноместной палате центральной больницы Нью-Кэпа была мягкой и пружинящей, на подлокотнике светились кнопки регулировки высоты и наклона. Половину одной из стен занимало огромное, выходящее на один из бесчисленных парков окно. Над кроватью тихо шелестел отслеживающий мое состояние прибор, беспроводные датчики от которого были налеплены мне на грудь, голову и левую руку.

Едва я зашевелился, в палату сразу вошла молодая медсестра. У нее были забавные розовые волосы и такие же розовые яркие губы. Улыбаясь, она начала рассказывать, где я нахожусь, какое лечение получаю и когда поправлюсь.

Прервав ее на полуслове, в палату вломился Босс, теперь одетый в привычную черную куртку вместо бронежилета. Галантно обхватив ойкнувшую от внезапности медсестру за талию, он отстранил ее от моей кровати и плюхнулся на край так, что я чуть не подпрыгнул.

— А я уж думал, ты до следующего утра проспишь! — сказал он с глубоким облегчением, вытирая огромной ладонью выступившую на бритой под ноль голове испарину. — Ты как, держишься?

От его громкого голоса у меня начала болеть голова — глухо, тянуще, в основном в одной точке над левым виском. Я поднял руку, неловко натянув трубку капельницы, и дотронулся до бинтов на голове.

Босс забеспокоился и обернулся на медсестру. Она подошла и взяла с тумбочки у кровати таблетку. Прижатый к моему запястью крохотный квадратик втянулся в вены сквозь кожу.

— У тебя, малыш, была малюсенькая трещинка в черепе, — сказала она осторожно, продолжая держать меня за руку. — Доктор всё починил, не волнуйся, но пока будет иногда болеть. Когда заболит снова — позови меня, я дам таблеточку.

— Я не малыш, — грозно просипел я, запоздало обнаружив, что голоса почти нет.

— Конечно-конечно, — заулыбалась розовыми губами медсестра. Она настойчиво уложила мою руку поверх одеяла и аккуратно поправила катетер капельницы. — Сегодня еще так полежи, солнышко, завтра больше не будем капать.

Я обреченно кивнул, решив стоически пережить все трудности. Главное, что я выбрался из всего этого…

Погодите. Ладно, я-то выжил.

— А что с нашим барменом? — спросил я Босса.

Он открыл рот ответить, но только набрал воздуха. Отвернувшись, он закашлялся куда-то в сторону окна.

Я всё понял сам.

— Этот, с пистолетом, его убил, да? — мой голос не дрогнул, не запнулся о страшное слово.

Босс смотрел в окно, за которым качались на фоне бледного неба голые и уродливые черные ветки деревьев.

— Ты ни в чем не виноват, Джейк,— сказал он глухо, как из бочки. — Ты не должен себя обвинять ни в чем. Ты поступил храбрее, чем смогли бы на твоем месте многие взрослые. Не только остался в живых, но еще и дал сдачи. И ничего плохого в том, что ты сделал, нет, слышишь? Понимаешь меня?

— Все однажды умрут, что тут такого-то, — прохладно отозвался я, вспоминая остановившийся взгляд Швабры, когда мой глупый кухонный ножик воткнулся ему под ребра. — Не переживайте, я себя не виню, потому что знаю — бандита убил за дело. Я был прав, а значит я не буду сожалеть о своем поступке… Но почему-то сейчас мне немного грустно. Мне очень жаль, что, защищая меня, погиб хороший человек...

Босс криво улыбнулся, желтые глаза смотрели на меня очень странно, будто видели впервые.

— Это нормально, что грустно. Вообще лихо ты, в твоем-то возрасте… Я не сожалеть до сих пор не научился, вот. Но одно верно — свою жизнь защищать надо непременно. Даже если ее приходится зубами выгрызать, чего уж там. И особенно если кто-то жертвует своей жизнью ради тебя — нельзя его дар тратить попусту. Сейчас всем будет тяжело, но нужно жить дальше. Считай, что тебе сделали очень ценный подарок.

Босс встал и пошел к дверям.

— Наверное, завтра к тебе зайдет полиция. Меня они уже доконали, — сказал он уныло. — Если не готов с ними говорить — шли лесом, они права не имеют к тебе поперек воли лезть. Ну, пока что у тебя другие, более приятные гости.

Они с медсестрой тактично вышли в коридор, а в палату влетела Лола. Лицо у нее было опухшее и зареванное, глаза красные, волосы торчком во все стороны, платье мятое. Неуклюже врезавшись в живот Босса, она забежала в палату и кинулась ко мне на кровать, чуть не своротив капельницу и локтем вписавшись в тумбочку. Но ее это, видимо, мало заботило.

— Ты живой, ты в порядке, а я там всё время в коридоре сидела, всю ночь, а меня не пускали, а все молчат и ходят такие... — затараторила она, захлебываясь в словах и снова заливаясь слезами. Она схватила меня за руку, тормоша и едва не выдернув трубку капельницы; мне пришлось уговаривать ее, чтоб взяла стул и просто села рядом.

Хлюпая носом и не отрывая от меня взгляда, Лола залезла на стул и сказала шепотом:

— Босс думает, что на вас напал шпион Союза. Божечки, бедный дяденька-бармен! Он был такой хороший! Такой добрый!

Она принялась вытирать кулаками вновь полившиеся из глаз слезы.

Я неловко заерзал в кровати и пожал плечами.

— Он меня защитил! Так что ничего он не бедный, а самый настоящий герой… А тот убийца не представился, знаешь ли, так что хрен его знает, шпион он или кто. И ведь он ходил в «У Русалки» каждый вечер, помнишь? И никто не подозревал! Может, он просто с ума сошел и решил, что кофе ему варят невкусный…

Говоря это, я понимал, что ни капли не верю собственным словам. А вот Лола кивнула, продолжая вслхипывать.

— Я слышала, Босс говорил с кем-то по комму, что не закроет кафе, — сказала она. — Только как же там теперь работать после всего этого?

— Ну правильно, ему же нужно с этого деньги получать, — рассудил я и попытался ее отвлечь: — Слушай, я тут долго лежу? Кто вообще за палату платит? И мне же и голову зашили, и живот… Наверное, под этими бинтами здоровенный шов прячется!

— Босс сказал, что всё, что не покроет страховка, он оплатит. — Лола размашисто вытерла нос и впервые улыбнулась. — Всё-таки зря я его боялась вначале, он хороший человек. Просто знаешь, я тебе не говорила, но все работники этого кафе так похожи на бывших бандитов!

— Нечего выдумывать! — возмутился я. — Они все клевые, особенно Босс, не могут они быть бандитами ни в прошлом, ни как угодно! А деньги за палату… Отдам ему все до цента! Даже не возражай. Заработаю и отдам или буду работать бесплатно, пока не наберется нужная сумма!

Лола кивнула, кажется, не удивившись.

— Я знала, что ты так решишь, — сказала она, а потом понизила голос до совсем тихого шепота: — Но ты подумай: а что если ты попал в больницу из-за того, что тот псих был из бандитского прошлого Босса?

— А если наоборот тот псих попал в кафе из-за меня? — я не говорил этого раньше, боясь самой мысли о подобном, прогоняя ее всеми силами, но она всё равно вырвалась. В голове всплыли слова убийцы, когда его рука сжимала мое горло:

"Тебя так долго искали, что упустить было бы глупо".

Они. Искали. Меня.

Дальнейший разговор с Лолой не клеился. Я быстро замял тему, сослался на головную боль и попросил побыть одному. Приведя кровать в относительно сидячее положение, я откинулся на подушки и уставился в окно, не видя черных веток на светлом небе. Не нужно было даже закрывать глаза, чтоб вынуть из памяти все нужные картинки.

Швабра и убийца из кафе были явно связаны между собой. Теперь моя голова взаправду заболела, но не от раны, а от накопившихся вопросов.

Если начинать с начала, то их было слишком много.

Почему Швабра хотел убить меня? Что за черноту я видел в груди и у него, и у убийцы? Кто был этот убийца, почему он "так долго меня искал"?

К боли в голове присоединилось покалывание в правой руке, какое бывает, когда отлежишь ее. Обычно, помогает растирание или смена положения, но ничего бы не помогло в моем случае. Тошнотворная, пока слабая, но противная, всё нарастающая, колющая сотнями иголок боль в несуществующей конечности заставила меня тихо заскулить, закусив край одеяла.

Остальные вопросы тоже не заставили себя ждать.

Почему мой дом там, на Земле, загорелся, будто специально заметая улики моего преступления? Кто перенес меня с путей на насыпь в тот день, когда я потерял руку? Была ли настоящей огненная птица, и если нет, то почему я так хорошо помню запах горелого? Земля подо мной была черной и дымящейся, это точно. Да и объяснения юного безбородого доктора из той странной больницы с зарешеченными окнами были, мягко говоря, странными. Что вообще это была за больница такая? Что за хрень творится вокруг меня?

Кто я?

Глава 10. Защита

Домой меня отпустили через неделю, за пять дней до Рождества. Розововолосая медсестра отчего-то ко мне привязалась, называла всякими детскими прозвищами и умилялась, когда в гости заходила Лола. Темнокожий пожилой доктор с бровями-гусеницами — тот самый, что общался со мной летом при поступлении в школу — сейчас занимался моим здоровьем лично. Он порывался оставить меня до Нового Года, но я не горел желанием проваляться в больнице все каникулы и взбунтовался.

Сотрясение мозга и несколько скоб на треснувшей черепушке снаружи выглядели еле заметным шрамиком над бровью и огромным синяком в половину лица. К концу недели он пожелтел и почти перестал болеть, но сходства с ходячим мертвяком я не терял еще долго, посмеиваясь, что могу повторить Хеллоуинский костюм без грима. Осколки аквариума оставили на моем животе сетку тонких линий, после зашивания больше всего похожих на царапины от кошачьих когтей. Все новые шрамы оказались не в пример тоньше и незаметней, чем надутые веревки старых на культе́ правой руки.

Док каждый раз морщил лоб, когда осматривал меня и мою руку, но больше не заикался о группе инвалидности и протезе, видно помнил, что я отказался летом, и знал, что откажусь снова. Копы ко мне так и не пришли — я часто видел их в холле больницы, но ни разу не рискнул подойти сам.

Полностью восстановившись физически, я еще долго не мог прийти в себя морально. Несмотря на то, что я действительно был уверен, что ни в чем не виноват, прогнать из головы картинку смерти бармена я не мог.

Если то, что я убил еще одного человека, не было для меня таким уж жутким — в конце концов, оба раза я только оборонялся — то смерть человека, решившего меня защитить, стала в моих мыслей настоящей занозой. Сперва долгие часы в больнице, а затем и дома, лежа на своем диване в гостиной у бабули, я думал о том, почему моя жизнь оказалась так важна и для бармена, и для убийцы — по-своему для каждого из них.

Знал ли бармен, что может погибнуть, защищая меня — чужого, не так уж близко знакомого ему ребенка? Как он выбрал, чья жизнь важнее?

Я ведь тоже сделал сходный выбор. Я выбрал себя вместо убийцы. Но это как раз понятно: самосохранение — важнейший инстинкт, которому следуют живые существа. А вот бармен ему не последовал. Возможно ли, что причиной была жалость, которую я так ненавидел в людях?

Будь кто-то другой на моем месте, окажись вместо несчастненького ребенка-калеки рядом с ним кто-то менее жалкий, стал бы он ставить на кон свою жизнь?

А стал бы я?

Представить, что чувствует человек, желающий рискнуть, чтоб защитить другого, я не мог. За всю мою жизнь мне ни разу не приходилось так поступать. Некого было защищать. А не имея опыта, не имея в воспоминаниях подходящей картинки, представить свою реакцию не получалось.

Босс пришел забирать меня из больницы вместе с Лолой. Притащив огромную корзину сладостей и заставив нас ее забрать, он похлопал меня по здоровому плечу и пожал мне руку.

— Если не держишь на меня зла, приходите с Долли обратно, — сказал он со вздохом. — За баром пока я сам стою, но вроде девчонки обещали кого-то найти на праздники… Эх, хорошего мы человека потеряли. Я с ним полтора десятка лет знаком… был.

Босс отвернулся и быстро вытер лицо огромной ладонью.

— Вы же сделаете личные тревожные кнопки каждому из персонала? — строго спросила Лола, выглядывая из-за огромной корзины. — И камеры, обязательно камеры!

— Уже сделал, — ответил Босс. — Эх, не знал я, не знал, что обычный честный и законный бизнес может быть таким опасным и сложным!

Проводив до самого дома, Босс откланялся и ушел, оставив нас в задумчивости.

— Точно бывший бандит, — с круглыми глазами выпалила Лола, едва мы зашли в квартиру. — Ты слышал, слышал, что он сказал? Про законный бизнес?!

— Ну и пусть, — хмуро ответил я. — Все равно он хороший. Пойдем к ним еще раз, как думаешь?

Лола накрутила на палец одну из кудряшек, глядя на меня с сомнением.

— Даже не знаю. Мне страшно, но поддержать Босса все равно хочется. Да и работать негде больше… Дадим “У Русалки” еще один шанс!

Потому прямо на следующий день после моей выписки мы отправились в кафе. Лола всю дорогу крепко держала меня за руку, будто боялась, что без нее со мной снова что-то случится.

На ступеньках она застыла, потянув меня к себе.

— Все-таки боюсь я туда входить, — шепотом сказала она, делая большие глаза. — Вдруг там осталась какая-нибудь аура убийства.

Она волнообразно качнула плечами и пошевелила в воздухе пальцами, изображая “ауру”.

Храбрясь и улыбаясь, я взялся за ручку двери. На аллее парка было светло, вдалеке слышался шум машин и рождественская музыка.

— Вот чепуха — аура какая-то, — сказал я бодро и громко, открывая дверь, но почему-то втянув голову в плечи и напрягшись, словно готовый убежать.

Но за дверью был совершенно обычный зал «У Русалки». Пахло кофе, выпечкой и сладостями. На экранах над стойкой шла рождественская реклама. На диване в углу сидела компания подростков; за столиком пила кофе пожилая пара; за другим какой-то студент обложился техникой, катая лекции; две симпатичных девушки сидели за стойкой, флиртуя с короткостриженым мужчиной с военной выправкой. Даже на мой беглый взгляд строгое черное пальто ему совсем не шло, куда больше подошел бы серый комбез.

Аквариум убрали совсем, вместо него стоял новый стол с двумя стульями. В открытой двери коридора перед подсобкой горел яркий свет. Таблички о видеонаблюдении блестели в воздухе над входом, у стойки и перед кухней.

Босс сам тоже был в зале — сидел на одном из диванов, как обычно делая записи и общаясь с кем-то по Сети. Увидев нас, он махнул рукой, приглашая к себе за стол.

— Очень рад, что вы решили прийти. Нам всем сейчас тяжело, но придется работать дальше, — сказал Босс, когда мы сели рядом. — Я не особо рассказывал вам о своем прошлом, но весь персонал “У Русалки” связывает нечто большее, чем место работы, да... Девочкам-официанткам совсем некуда идти — вы можете не знать, но раньше у них были некоторые… э-э-э... проблемы с законом. А наш замечательный повар скоро выходит на пенсию — его не возьмут ни в одно приличное место. Хотя, конечно, еще влияет то, что у него есть судимость, да.

Мы с Лолой переглянулись, но промолчали. Я без слов видел огромную вывеску “Я же говорила” в ее взгляде.

— В общем, будем работать, — натянуто улыбнулся Босс. — После стольких ошибок, сделанных в прошлом, теперь я хочу двигаться дальше. На праздники у нас заказаны все столики, ожидается аншлаг. Я оплатил живую музыку, будет молоденькая певичка с Марса, типа восходящая звезда безмодовой эстрады. В смысле, у нее нет голосовых модулей или чего-то такого, только собственные голосовые связки. А, ну и еще у нас временно будет новый бармен. Девчонки привели своего приятеля… Он странноватый, но у него есть опыт работы.

Босс кивнул в сторону бара. Из кухни как раз вышел незнакомый мне мужчина, завязывая фартук и занимая место за стойкой. Я оставил Лолу сидеть рядом с Боссом и пошел к нему.

Новый бармен улыбнулся мне мелкими, сахарно-белыми зубами. Явно искусственные, неужели все родные он уже потерял? Стариком он при этом не был, выглядел максимум лет на тридцать. Или это мода сейчас такая?

— Я о вас уже слышал от Босса, — сказал он, не дав мне даже поздороваться. — Вы Джейк и Лолочка, наши милые гномики-уборщики.

Его голос показался мне таким же противно-слащавым, как улыбка. Я развернулся, не доходя до бара, и молча пошел обратно к Лоле, спиной чувствуя липкий взгляд этого странного человека.

Неприятный. Ощущение жвачки на подошве ботинка.

Босс остался в кафе до самого закрытия, немного успокаивая меня своим присутствием. Пока Лола домывала пол, я, закончив со столами, уселся на высокий стул перед стойкой. Новый бармен подошел ко мне и поставил кружку чая.

— Отдохни, малой, — сказал он, противно растягивая слова. — Шустро справляетесь. Эта малышка твоя сестра, так ведь? Красотка... вырастет.

Я кивнул, сперва взявшись за чашку, а потом заглянув ему в глаза. Зеленоватая, как стекло пивной бутылки, радужка почти терялась вокруг неестественно широких зрачков.

— А совсем не похожи, — заявил бармен, облокотившись о стойку напротив меня. Странные глаза следили за Лолой, несущей ведро и швабру в подсобку.

— Она в маму, а я в отца, — соврал я, отодвигая кружку. Почему-то пить чай из его рук совсем не хотелось.

— Отец такой же хмурый и неприветливый? — засмеялся новый бармен.

— Он тоже не любит всяких уродов и может в глаз дать, если ему кто-то не нравится, — огрызнулся я, слезая со стула.

Бармен присвистнул, улыбка стала больше похожа на оскал.

— Какой вредный мальчик, — сказал он. — Небось правую руку тебе за дело оттяпали?

Я схватился за обрубок ладонью левой, отворачиваясь так, чтоб правого плеча не было видно.

— Вообще не твое дело, — процедил я сквозь зубы.

Бармен снова рассмеялся и отошел, принимаясь с самым невинным видом протирать бокалы.

Лола вернулась из подсобки, смахивая тыльной стороной ладошки пот со лба.

— Уф, я даже немного устала с непривычки. Ты закончил, Джейк? Идем домой?

— Идем, — я покосился на бармена. — Слушай, не подходи к этому, новому. Он какой-то мутный. Сегодня познакомились, а он меня уже бесит.

— Тебя на первый взгляд все бесят, — захихикала Лола. — По-моему, очень улыбчивый дяденька! Помнишь, что я говорила про отношение к людям? Может быть, ты сам начал вести себя с ним грубо?

— Может быть, — уже неуверенный, ответил я. — Не знаю. Все, пошли уже домой!

***

Канун Рождества принес легкий морозец, безветрие и падающие огромные редкие снежинки, кружевные, пушистые и почти не холодные. Деревья в парках мигали гирляндами. На улицах пахло имбирными пряниками. На площади перед администрацией детский хор исполнял рождественские песни.

Мы с Лолой притащили домой самую настоящую еловую ветку, украдкой сорвав ее с дерева в гуще парка и спрятав мне под полу куртки. Помятая, начинающая терять иголки, но прекрасно пахнущая морозом и хвоей, ветка заняла почетное место на столе в гостиной, украшенная игрушками, бумажными ангелочками и мигающими лампочками.

На Рождественскую вечеринку в кафе мы были приглашены как гости, не как персонал. Босс сказал, что не сможет заставить детей работать в праздник, я даже не стал с ним спорить. Ужасно хотелось хотя бы ненадолго забыть обо всех страшных грустных вещах, обо всех неприятностях, и просто попробовать повеселиться.

— Тревожные кнопки нам сегодня дадут, как думаешь? — спросила Лола меня еще днем.

— Наверное нет, мы же не на работу, а на вечеринку, — сказал я, не заостряя на этом внимание. Мысли занимал предстоящий праздник. Первое настоящее Рождество в моей жизни было просто обязано быть счастливым.

— В чем смысл Рождества? — спросил я Лолу вечером через дверь ее комнаты. Она там крутилась перед зеркалом, выбирая платье на поход в «У Русалки».

— Ты разве не читал в Сети? Про церковь и всякое, что придумали до войны? — спросила Лола удивленно. — Древние люди верили, что в этот день родился один из их богов. Из-за этого еще годы так считали раньше, в смысле, от его рождения, а не от войны, как сейчас. Вот, в честь него они дарят друг другу подарки и желают счастья.

— А как Санта Клаус связан с этим давно умершим богом? — совершенно не понял я. — Может, это он и есть? На Пасху же тоже он воскрес! Или все-таки это был Кролик? Что у них общего с Сантой?

Я услышал, как Лола смеется. Выглянув из-за двери, она, едва переводя дыхание от смеха, сказала:

— Да, конечно! Ой, у них только одно общее — их не существует!

— Зачем тогда отмечать этот праздник, если ни символ, ни причина не существуют? — настаивал я.

Лола спряталась обратно за дверь и зашуршала платьями.

— Не знаю, — крикнула она. — Просто чтоб было весело, чтоб дарить подарки. И чтоб чудеса наверняка знали, в какой день им сбываться. Я верю, сегодня будет чудесный вечер.

Бабуле мы настроили видеозвонок с ее родственникам, оставив для нее целый приготовленный Лолой еще утром пирог, чтоб она не грустила одна в Сочельник, пообещали вернуться до полуночи и ушли в «У Русалки». Одетая в пышное оранжевое, как апельсины, платье, Лола наплела хитрых кос из своих кудрей, увенчав все неизменным красным бантом, а меня заставила нацепить галстук-бабочку, купленный ею еще осенью, но ни разу мной не надетый. Ярко-зеленый, он стал небольшим цветным пятном на черной рубашке, черных джинсах и черных ботинках, бывших единственной моей "парадной" одеждой. Волосы мои уже легко собирались в хвост, Лола зацепила их одной из своих резинок и обрадовалась тому, как хорошо получилось.

Вся аллея на пути к кафе была увешана лампочками, окрашивающими снег вокруг в разные цвета. Отовсюду слышалась тихая музыка, будто лилась прямо с темного неба из огромных далеких динамиков.

Снег на дорожке перед кафе был вытоптан до асфальта. Из-за дверей доносились смех, разговоры и звон посуды. Тихонько открыв дверь, мы сразу попали в толпу: люди сидели за всеми столами, ходили туда-сюда; люди смеялись и болтали, ели и пили, поздравляли друг друга и говорили о делах, фотографировались и делились фото, обнимались и чокались бокалами. Все они были одеты словно в театр: девушки в платьях, мужчины в костюмах, кто в галстуках, кто без. Девушки блестели украшениями, мужчины — часами и лаком ботинок. Девушки пахли духами, мужчины — благородными одеколонами и алкоголем, которого на каждом столе было в избытке.

В центре зала был организован небольшой подиум, где под светом прожекторов с придыханием пела та самая приглашенная “натуральная” певица. Может быть, ее голос и был настоящим, но с модификациями внешности явно переборщила — догадаться о поле, возрасте или даже принадлежности к человеческому виду было сложно за мигающей, меняющей цвет раскраской ее лица и открытых частей тела.

Наши официантки — обе в пышных коротких юбках, накрашенные, на мой взгляд, как индейцы перед боем, но все равно куда лучше, чем эта певица — носились взад-вперед с подносами, едва успевая улыбаться посетителям. Босс сам стоял за стойкой рядом с новым барменом, как гора возвышаясь над ним — огромный, плечистый. Голова его была выбрита до блеска, на лице застыла огромная улыбка, испугавшая бы незнакомого человека. Бармен улыбался тоже, демонстрируя всем вокруг свои противные зубы.

Увидев нас, Босс помахал рукой. Я взял Лолу за локоть и протиснулся сквозь толпу. Пробравшись к стойке, я встал у края, ближе к кухне и туалетам, где было не так много народу. С кухни шел жар и пахло всякими вкусностями — повар работал не покладая рук.

— Налей сок детишкам! — крикнул сквозь шум и музыку Босс, огромной ладонью шлепнув бармена по плечу. Тот закачался, чуть не сев на пол от такого шлепка, но не подал виду, не перестал давить улыбку на все лицо и довольно шустро сообразил нам стаканы с фруктовым соком, даже кинув туда лед.

Мы чудом нашли свободное место в уголке перед кухней. Мимо все время шли люди, желающие попасть в туалет.

Лола рассказывала о чем-то, смеясь и иногда показывая пальцем в толпу; я слушал ее рассеянно, постоянно отвлекаясь. Слишком легко было вспомнить о случившемся недавно, просто посмотрев вокруг. Слишком легко вытащить из памяти картинки, полные крови и страха, вместо музыки и веселья.

Нет уж, я должен отвлечься! Сегодня все будет отлично, сегодня мы просто школьники, пришедшие на праздник.

А к новому бармену постоянно подкатывали симпатичные девушки. Он одинаково улыбался им всем и качал головой. Дважды он выходил из-за стойки, уходя в подсобку и закрыв за собой дверь, возвращаясь через минуту с еще большей улыбкой.

Почему-то он меня жутко бесил. Попытавшись не думать о страшных вещах прошедших дней, я задумался о неприятностях настоящих. Об этом типе.

Две девушки, показав ему неприличные знаки руками, ушли от стойки, пройдя рядом с нашим столиком.

— Вот хамло, старухой назвал, — сказала одна из них, рыженькая лет восемнадцати в откровенном миниплатье.

— Во-во, идиот какой, — подхватила вторая, немного младше на вид. — Идем, макияж поправим. Не для него, наркомана, наши кактусы колосились, правда?

Их слова заставили меня уставиться на бармена еще внимательнее, но между нашим столиком и стойкой толпилось все больше народу, мешая его видеть. Только сияющая лысина Босса торчала над толпой, как гладкий, облизанный волнами камень из воды. Они стояли каждый в своем конце стойки, и только когда новый бармен выходил в подсобку, Боссу приходилось ходить туда-сюда, чтоб обслужить всех.

К нам подошла одна из официанток, брюнетка, вымученно улыбаясь и держа перед собой корзину с печеньем.

— Ребятки, у нас лотерея, — сказала она, тяжело дыша. — Уф, сколько народу... Да, так вот, берите печенье, в нем записки с номером, в конце вечера откроете, чей номер победит — получит супер приз!

— Ух, а что за приз?! — закричала Лола, сразу хватая горсть печенья. — Ой, только по одной, да? А там точно есть бумажки?

Официантка покачала пальцем.

— Не все сразу! Узнаете в конце вечера! Принести вам еще сока?

— Конечно! — обрадовалась Лола, крепко держа в пальцах свое печенье. — Ой, Джейк, так здорово, а вдруг ты или я победим? Вот было бы круто!

Я повертел печенье в руке, глядя в толпу.

Официантка-брюнетка уже стояла рядом с барменом, смеясь и обнимая его за талию одной рукой. Потом они вдвоем воровато огляделись по сторонам и пошли в подсобку.

Народу много, говорит? А с этим типом поболтать время нашла. Может, у них любовь? Потому он отшивал весь вечер этих девчонок?

Они вышли через минуту, довольные и смеющиеся, официантка нырнула в толпу, бармен — обратно за стойку. Потом его снова не стало видно за людьми, сидящими за ней. Почти все уже разбрелись по столикам, даже рядом с нами было пусто. Вечер был в самом разгаре, посетители продолжали есть и пить, приглашенная певица переходила от одной рождественской песни к другой.

Мне стало скучно, о чем я сразу сказал Лоле. Но она не хотела уходить, пока не разыграют приз. Она пускала пузыри в стакан с соком, вертела головой и бережно трогала пальцем сыплющееся крошками печенье.

— Пойду в туалет, — сказала она наконец, поднимаясь, держа его в кулаке, другой рукой расправляя складки на платье, — надеюсь, теперь там народу поменьше.

Я рассеянно кивнул. Певица фальшивила, бутылки на столах у посетителей пустели. Мне становилось все скучнее. Все-таки мы, похоже, еще слишком маленькие для таких вечеринок.

Лысина Босса, до этого почти неподвижная в одной части стойки, опять начала ходить туда-сюда за людьми, видимо подходя то к одному, то к другому.

А к нашему столику вернулась все та же официантка, принеся на подносе два новых стакана сока со льдом. Она все еще тяжело дышала и, кажется, слегка качалась, нетвердо стоя на ногах.

— Эй, Джейк, клёвая бабочка, я и не заметила сперва, — сказала она. — Под цвет глаз, стильно. Выглядишь взрослым.

Я с трудом обратил на нее внимание, догадавшись, что невежливо ничего не ответить.

— Спасибо, Лола выбирала, — сказал я, глядя на ее улыбчивое, агрессивно накрашенное лицо.

Голос певички показалась вдруг тихим и далеким. Печенье в руке рассыпалось в крошки — я даже не заметил, попалась ли внутри бумажка с номером.

Обычно голубые и наивные глаза официантки сейчас были черными и пустыми из-за широких провалов зрачков. Как у ее дружка-бармена.

А где он?

Дернувшись, я приподнялся со своего места, пытаясь разглядеть его, чувствуя, что это необходимо. Удачно: один из мужчин поднялся, направляясь к столику в углу, и я увидел, что Босс за стойкой один. Потому ему и приходилось снова ходить вдоль нее от посетителя к посетителю.

Я вскочил и пошел туда, чувствуя, как поднимается волна непонятной дрожи. Втиснувшись между сидящими, я позвал Босса жестом. Тот подошел, наклоняясь ко мне.

В центре зала тем временем продолжалось представление. Вторая официантка с микрофоном начала говорить о Сочельнике и его традициях. Все лица были обращены к ней, весь зал смотрел туда и не обращал внимания на меня.

— Ваш бармен — гребаный наркоман! — сказал я прямо в ухо Боссу. — Я видел, как они с официанткой ходили в подсобку!

Босс гулко рассмеялся.

— Они искали чистые бокалы, но у нас все кончились! Девочкам пришлось бежать срочно мыть новую порцию! — сказал он, легко перекрывая голосом музыку.

— У них обоих зрачки на полглаза! — заспорил я. — Тут что-то не так!

— Девчонки сказали, он чем-то болеет! — ответил на это Босс. — Ничего опасного, не бойся. К тому же, он всего на несколько дней — думаю, ничего не успеет натворить, даже если захочет! Ну же, Джейк, сейчас так важно всем нам собраться и хорошо поработать, хотя бы в эти праздники! Дай парню шанс.

— А где он сейчас? — спросил я, еще уверенный в своей правоте. Но слова Босса все равно создали в ней трещину.

Может, я просто не хочу видеть замену тому, кто спас мою жизнь? Может, ищу подвох там, где никакого подвоха нет? Может, действительно по умолчанию считаю всех идиотами, потому так и решил насчет этого типа?

Все ошибаются, исключений нет. Могу ли я ошибаться именно в этом?

— Сейчас он туалет ушел, — ответил совершенно спокойно Босс, вернувшись на другой конец стойки, к подозвавшему его клиенту.

А я обернулся на наш с Лолой столик.

Все смотрели в центр зала, слушая представление. Громыхала музыка и голос официантки.

Лолы не было. Пустой столик, только два нетронутых стакана сока.

Дальше я ни о чем не думал. В голове было еще более пусто, чем на школьной репетиции, когда Щекастый ударил Лолу на сцене. Распихав толпу, я побежал по теперь пустому коридорчику мимо кухни в туалет. Деления на женский и мужской тут не было, просто ряд кабинок за дверцами. На полу валялись предательские обломки печенья.

Здесь музыка звучала тише, зато я услышал совсем другой звук. Сопение и тихие всхлипы.

Дернув на себя дверцу первой же кабинки, я, почти не видя ничего перед собой, будто мне красной пеленой глаза закрыло, стащил тяжеленную фарфоровую крышку с бачка старинного унитаза. С ней в руке пробежал до последней кабинки. С разбегу толкнул дверь ногой, ломая защелку. Дверь врезалась в чью-то спину, потом распахнулась наружу.

Мелькнул подол оранжевого платья, мелкие мерзкие зубы, растянутые в безумной улыбке. А потом эта улыбка раскололась надвое, во все стороны брызнув красным под тяжестью фарфоровой крышки.

***

Я сидел в приемной полицейского участка и думал о том, что барменам в «У Русалки» катастрофически не везет.

Страха не было, злость прошла, стыда за содеянное я не испытывал. Полная пустота вместо эмоций. Только рука все еще дрожала.

Конечно же, рождественская вечеринка в кафе сорвалась. Мы так и не узнали, кто выиграл суперприз в лотерее. Наверное, все эти нарядные люди расстроились, что их вечер был испорчен, но мне абсолютно не было до них дела.

Только Лола имела значение. Ради нее я был готов повторить свои действия даже с холодной головой, а не в приступе ярости.

Там, в туалете, я еле вытащил ее из-под тяжести обмякшего мертвого тела. Всё ее рыжее платье было в алых крапинках брызг. Кровь, как картина абстракциониста, расплескалась по белой стене кабинки. На своем лице я тоже ощущал вязкие капли. Пластиковые зубы катались под ногами мелкой галькой.

Лола не плакала, только часто дышала и не мигая смотрела на тело. Я взял ее за плечо и отвернул насильно, ставя лицом к себе.

— Он тебя не тронул? — спросил я, голос сломался на последнем слове.

Лампы над нашей головой гудели комариным писком. Из-за дверей доносился приглушенный гул радостной толпы. Лола же не издала ни звука, только смотрела куда-то мимо меня. Я взял ее за руку, выводя из туалета — она шла за мной как марионетка, шаркая заплетающимися ногами и налетая на стены.

Оставив ее в уголке между кухней и стойкой бара, я снова протиснулся между сидящими и позвал Босса. В этот момент какая-то девушка медленно прошествовала в сторону туалета, стук каблуков звучал даже сквозь музыку. В центре зала вовсю шла лотерея, звонкий голос певицы вторил нашей официантке.

— Вызовите, пожалуйста, "Скорую" и полицию, — попросил я, повиснув на воротнике Босса и шепча прямо ему в ухо. — Кажется, я убил вашего бармена.

В ту же секунду из туалета раздался визг. Девушка вылетела оттуда, ломая каблуки и падая посреди зала. Музыка затихла, люди начали вскакивать со своих мест.

Я отпустил рубашку офонаревшего Босса и вернулся к Лоле. Усадив ее у стены напротив кухни и обняв за плечи, я опустился рядом, спрятав ее лицо у себя на груди. Лолу начало мелко трясти.

За окнами кафе замигали праздничной гирляндой сине-красные огни полиции.

Теперь я сидел в участке и бесстрастно размышлял, смогут ли они надеть на меня наручники и что им для этого придется придумать.

Передо мной была односторонне прозрачная дверь, за которой решалась моя судьба. Я таращился туда, краем сознания понимая, что выгляжу для людей внутри так, будто разглядываю их прямо сквозь пластик.

Шок потихоньку проходил. Мысли начинали крутиться в голове все быстрее, пальцы дрожали все чаще. Волнение росло во мне, поднимаясь из желудка холодом.

Если они поставят меня на учет или отправят в какое-нибудь исправительное учреждение, о карьере офицера можно забыть. Прямо сразу поставить крест на всем будущем.

Адмиралу вряд ли дозволено иметь привод в полицию за убийство. Пусть даже по возрасту я еще не мог получить настоящее наказание, но это все равно станет черной отметиной в моем личном деле.

И никакой Академии мне не видать.

Прервав мои тяжкие думы, в коридоре участка раздались быстрые четкие шаги. В приемную вошел мужчина средних лет в сером военном комбезе. На воротнике и пряжке ремня у него было по маленькой звездочке рядом с диагональной полоской, на груди -вышитый семиугольник. Мужчина был худощав и подтянут, с очень прямой спиной и короткой стрижкой.

А еще я видел его раньше. Мигом заглянув в собственную память, я вытащил картинку — он же, но в пальто, сидит в кафе “У Русалки”, с ним флиртуют девушки.

— Что, не пускают? — спросил он, остановившись рядом со мной. Прищуренные серые глаза ощупали меня с ног до головы, как рентгеном просветили.

Я осторожно кивнул, в свою очередь несмело разглядывая его. От высоких ботинок до перчаток с заклепками, от сдвинутых седых бровей до твердого подбородка — вся его внешность говорила о принадлежности к той особой касте офицеров, которых безмерно уважали на любой планете и на которых хотели походить все мальчишки без исключения.

Что ему здесь надо?

Офицер снял перчатки, и я увидел механическую кисть вместо левой руки. Металл серебристо блеснул на свету. Военный сунул перчатки за ремень на поясе и деликатно постучал в матовую дверь кабинета металлическими костяшками пальцев, выждал пару секунд и нажал на ручку. Из приоткрытой двери донеслись голоса.

Я навострил уши.

— ... особенно учитывая набор запрещенных веществ в крови того парня, но у девочки-то кроме синяка на запястье ничего, — говорил усталый мужской голос. — И камер в туалете нет. Остановимся на превышении самообороны? Сложный выбор, черт возьми, кому верить: сиротке с Нижней Земли или местному тихому наркоману.

— Наркомана уже не выслушать! И вообще, у него штаны до колен сняты, а у девочки все колготки в дырах! И по ней, между прочим, прекрасно видно, в каком она шоке! — говорила девушка-полицейский, которая приехала в кафе на вызов. Именно она доставила меня в участок.

— Ну, насчет штанов — обычно в туалете люди их снимают. А про шок — думаю, на девочку еще не падали трупы с рагу вместо рожи. Нет, мне решительно не нужны никакие педофилы. Нью-Вашингтон — спокойный город, самый безопасный из всех Верхних городов Содружества, нужно сохранить статистику! — возмущался мужчина.

— Тогда и детская преступность вам не нужна! — настаивала девушка.

Офицер кашлянул и снова постучал в уже приоткрытую дверь. Голоса смолкли. Он вошел внутрь, матовый пластик двери закрылся за ним, снова отрезав меня от происходящего в кабинете.

Мне оставалось только ерзать на сиденье, гипнотизируя дверь взглядом.

Волнение нарастало, заставляя трястись колени, потеть ладонь, шевелиться волосы на затылке. Зачем пришел этот офицер? Они отправят мое дело в суд? Что со мной будет дальше?

Это протез у него вместо левой руки?

Как там Лола?

Лола…

Вместо страха за себя пришло облегчение за нее.

"У девочки ничего не было, кроме синяка на запястье", — сказали они. Это значит, он не успел навредить Лоле. Я видел, что колготки на ней порваны, а пышная юбка у платья измята, но, выходит, я пришел вовремя. Если ничего не случилось, она точно будет в порядке. Должна быть!

Открылась судьбоносная дверь, офицер вышел вместе с девушкой-полицейским. Я машинально отметил, что на воротнике и пряжке ремня у нее чернело по две узких диагональных полоски без всяких звезд.

— Можешь идти домой, — сказала она, вид у нее был не из лучших, но при этом она улыбалась. Складывалось впечатление, что в кабинете на нее сперва как минимум накричали, а потом пожалели.

— Это как так? — спросил я, с трудом улавливая смысл. Мыслями я был с Лолой, совсем позабыв волноваться о самом себе. — На меня не будут заводить дело и все такое?

Офицер улыбнулся одними губами, серые глаза остались недвижимы.

— Никакое дело не нужно, — сказал он. — Всем и так ясно, что это была самооборона, а учитывая ситуацию, это даже не превышение допустимого. Полиция зафиксирует в отчетах, что ты не виноват, не волнуйся. Ты как гражданин Содружества и житель Нью-Вашингтона имеешь полное право защищать жизнь и здоровье себя и своих близких. Ты настоящий храбрец. Не хочешь в будущем послужить на благо своей Родины и стать солдатом?

— Хочу! — тут же ответил я, вскакивая со стула. — Я собираюсь поступать в Академию на Луну-12, сэр!

Девушка-полицейский удивленно округлила глаза. Офицер снова прохладно улыбнулся.

— Очень рад слышать, молодой человек. Иди к своей цели, не отвлекаясь ни на что другое… Но, пожалуйста, постарайся больше не влипать в неприятности. Настоящие военные чтут дисциплину и здравый смысл. Не всё в жизни можно списать на самооборону.

Ага! Подозрительно!

— Звучит так, будто вы помогаете мне не впервые, — заметил я, наблюдая за его реакцией. — Я видел вас в “У Русалки”. Вы были там из-за шпиона-убийцы, так?

Улыбка с лица офицера пропала.

— На твоем месте я бы забыл все, как страшный сон, сбегал бы домой, успокоил бабушку, а потом отправился прямо к подружке, — сказал он настойчиво.

Это прозвучало как приказ.

Девушка-полицейский робко подала голос:

— Но, майор Джонсон, сэр, сейчас ночь Рождества, и вряд ли в центральную больницу пустят…

Офицер вскинул руку, и девушка замолчала, прервав себя на полуслове.

— Вот именно, лейтенант, сейчас Рождество, и юной леди просто необходима компания, — сказал он, улыбаясь теперь по-настоящему. — Давай беги, боец. Поторопись.

Я вскочил со стула и хотел отдать честь, но спохватился и просто замер на секунду, вытянувшись во весь рост.

— Спасибо вам, сэр, — искренне поблагодарил я. При мысли о Лоле мне стало не важно, почему он помог, просто радостно, что все вышло так хорошо.

— Я просто выполняю приказы, — сказал офицер.

Нетерпеливо кивнув, я помчался к выходу, по пути неловко натягивая куртку. На улице все еще шел снег. Пока я бежал, он пытался укрыть меня с ног до головы, набивался за воротник и лез под полы распахнутой куртки. Обычно убранный в карман, пустой рукав вывалился наружу и хлопал за спиной сломанным птичьим крылом.

Парк за парком, улица за улицей. В черном небе за белым снегом взрывались цветные фейерверки, россыпи огней горели на домах и деревьях.

Снова я очутился в центральной больнице. Недовольная работой в праздник медсестра на посту сообщила палату и этаж, но не хотела пускать меня до утра. Кроме нее и скучающего охранника в больнице никого не было, потому я дождался, когда они оба отвлекутся, и проскользнул в пустой коридор.

Бегом поднявшись по лестнице на второй этаж, я так никого больше и не встретил. Палата Лолы была в самом конце коридора. На дисплее на двери мерцала надпись "Долорес Гарсия" и код, который считывали коммы врачей, получая доступ к истории болезни. Я перевел дух перед дверью и заглянул внутрь.

В палате горел только крохотный ночник у изголовья. Лола лежала на кровати, укрывшись с головой, почти незаметная под тяжелым одеялом, такая маленькая; только встопорщенные кудряшки торчали наружу. Я подошел неслышно, но она дернулась и села, повернувшись ко мне, прячась в одеяле. Узнав меня, она откинулась на подушку и слабо улыбнулась.

— Они таблетки хотели дать, чтоб я спала, — сказала шепотом. — А я притворилась, что сама уже уснула, они поверили и ушли.

— Может, лучше бы было поспать? — я кинул заснеженную куртку на спинку стула и осторожно сел на край кровати, вглядываясь в Лолино лицо. Глаза у нее были опухшие и красные. Видимо, шок прошел, она снова могла говорить. Значит, ничего плохого не случилось?

Лола пожала плечами.

— Неуютно тут. Я без плюшевых своих спать не смогу, — сказала она. — Знаешь же, сколько их у нас дома.

— Ага, целая куча, — подтвердил я. — Хочешь, схожу, принесу парочку? Мне не сложно.

— Не, ты чего, там холодно, — Лола посмотрела в окно. Там переливался огнями фейерверков густой белый снег. Здесь, в палате, не было слышно взрывов, цветные вспышки оставались беззвучными.

Тишина.

Мы молчали какое-то время. Лола протянула руку, я взял ее лихорадочно горячую ладошку.

— Ты не думай, у меня все отлично, — зашептала она быстро, садясь в кровати и наклоняясь ко мне. — Не беспокойся — если будешь переживать, я буду себя виноватой чувствовать еще больше! Не надо за меня переживать! Я там растерялась просто. Уже руки мыть вышла, а он меня обратно в кабинку затащил. Рот мне закрыл и сказал молчать, за руку схватил, платье пытался порвать. У него глаза были такие страшные, черные, мертвые... Ты все правильно сделал, точно-точно, а я в порядке…

У нее задрожали губы, подбородок затрясся, она еще крепче вцепилась в мою руку.

— Я просто так испугалась, что он что-нибудь сделает со мной и я стану такая... грязная, жалкая, никому больше не нужная, — закрыв глаза, совсем тихо прошептала она.

От ее слабого голоса у меня все внутри заныло, заворочалось в животе комом, закололо иголками в самое сердце. Ощущения были незнакомыми и слишком странными, вместо них быстро пришла злость, понятная и простая.

Я порывисто дернулся к ней и обнял как мог, изо всех сил. Лола пискнула; кажется, даже хрустнули ребра.

— Если бы я мог, я бы снова снес ему башку, — сказал я куда-то ей в волосы. — А тебя за такие слова хочется или стукнуть хорошенько, или вот, обнять как следует. С чего это ты решила, что какая-то ерунда может сделать тебя ненужной?

— Но это же позор такой, — беззвучно, одним дыханием сказала Лола мне на ухо. — Никому не признаться, никому не пожаловаться… Никто не поймет. Еще и в туалете, а там везде люди... Будут пальцем показывать… И осуждать! А вдруг это я виновата? Спровоцировала его. Зря с ним рядом оказалась.

— Если его провоцируют маленькие девочки на такие дела, то я рад, что он помер, — с растущей злостью прошипел я сквозь зубы. — Не смей даже думать, что ты в чем-то виновата. Он просто злодей. Никто же не обвиняет принцесс из сказок за то, что их крадут злые волшебники?

Лола тяжко сопела, покорно положив мне голову на плечо. Я не знал, удалось ли ее убедить, но очень на это надеялся.

— Давай спать ложись, — сказал я, отпуская ее и отодвигаясь обратно на край кровати. — Никуда не уйду, буду тут сидеть. Чтоб никакой бука не пришел тебя во сне пугать и даже без твоих плюшевых друзей спалось хорошо.

Лола шмыгнула носом и стала тереть кулаками глаза.

— Мне не страшно, не страшно, я храбрая и сильная, — сказала она очень грустным тоненьким голосом. — Честно-честно, совсем не страшно. Я уже не боюсь и не переживаю, все отлично... Но ты все равно посиди со мной, ладно?

Сон одолел меня к утру, и я свернулся калачиком в ногах у Лолы, накрывшись краем одеяла. Кровать была большая, Лола маленькая, потому я совсем ей не мешал.

Меня разбудила уже знакомая медсестра с розовыми, как сладкая вата в центральном парке, волосами.

— О, малыш, я все понимаю, ты переживал за сестренку, но ее и так сегодня отпустят, так что дуй домой, — щебетала она, аккуратно выставляя меня из палаты.

Моя куртка была сырой от растаявшего снега. Выйдя на улицу, я поежился и пожалел, что шарф остался где-то в кафе.

Утро Рождества было сонным, тихим и молочно-белым. Погасли огни, прекратился снегопад. Парки и улицы пустовали.

Бабуля спала, в квартире было темно. С кухни пахло ванилью и вчерашним пирогом. Еловая ветка с игрушками почти осыпалась, иголки ровным слоем лежали вокруг нее на столе.

Я залез в душ, включил горячую воду и долго стоял, закрыв глаза, пытаясь согреться. Рука еще с вечера мелко дрожала, когда я сжимал кулак. Несуществующая правая рука вторила ей неприятной пульсацией. Я растирал обрубок, шевелил туда-сюда плечом, вращал шеей, но избавиться от этой боли не мог.

Горячий душ смыл остатки тревожных мыслей, но когда я лег на диван в гостиной, пытаясь уснуть, они вернулись обратно.

Кто я? Почему мне не страшно отнимать жизни? Откуда эта ярость, дающая силы без сомнений сделать страшный выбор? Почему мне не стыдно, не страшно, не жалко никого из них: ни Швабру, ни убийцу-шпиона, ни наркомана-бармена?

Да, они те, кого можно назвать “плохими”. Но ведь они были настоящими, живыми людьми. Кто-то может страдать по ним прямо сейчас, как я бы страдал по Лоле, если бы она…

Я постучал себя по лбу, запрещая думать в эту сторону. Лучше буду думать об Академии. Раз этот майор Джонсон, или как его там, мне помог, значит кто-то действительно хочет, чтоб я туда поступил.

Иного объяснения у меня просто не было. Военные заинтересовались убийцей-шпионом, которому я помог сдохнуть, а потом вытащили меня из сегодняшнего переплета с наркоманом-барменом.

Зачем им мальчик-калека, сирота с Нижней Земли? Наверное, однажды я буду идеальным солдатом. Тем, кто не боится убить.

Глава 11. Ложь

Лола вернулась домой к вечеру, я проспал ее приход. Проснувшись утром следующего дня, я увидел, как она хлопочет по дому, будто ничего не случилось.

Еловая ветка вместе с игрушками исчезла, висевшие на окнах гирлянды тоже. Больше ничего не напоминало о Рождестве. В школьном спектакле Лола играть не стала, Санте пришлось обойтись без своего буйного оленя.

Новый Год мы встречали втроем с бабулей. Снегопадов больше не было, к концу января администрация Нью-Кэпа обещала потепление. Снег в этом городе был короткой зимней сказкой, специальным предложением вроде рождественской распродажи.

Каникулы кончились быстрее, чем я успел моргнуть. Пришлось возвращаться в школу, снова видеть Дылду, Рыжего и прочих. Снова думать об учебе, скором поступлении в Академию и внутришкольном рейтинге.

Лола ужасно боялась идти в первый день после каникул, мне пришлось тащить ее в школу почти силой. Перед входом в класс она побледнела и задрожала, как листок на ветру, я взял ее за руку и решительно вошел первым.

Увидев, что никто не буравит ее взглядом, Лола немного осмелела и тихо скользнула на свое место. Потом, после уроков, по пути домой, она призналась, что думала, будто всем теперь известно о случившемся на Рождество.

Но никто ничего не знал, никто не тыкал в Лолу пальцами, не обсуждал из-за угла. Шептались о непонятной драке и сорванной вечеринке, без страшных подробностей, не приплетая к этому нас. Мы решили, что дальше полицейского участка и посетителей “У Русалки” эта история не ушла, но все оказалось немного иначе.

В один из дней ко мне на большой перемене подошел, неловко улыбаясь, Рыжий. Я лениво повернулся к нему на стуле, но вставать не стал.

Рыжий мялся, держа руки за спиной, и смотрел на меня еще странней, чем обычно.

— Привет, Джейк… Извини, я, наверное, ну, помешаю, но можешь рассказать, что ты натворил на каникулах? — спросил он тихо, чтоб услышал только я.

— Будто я стану перед тобой отчитываться, — возмутился я, но на всякий случай добавил: — Ничего я не творил!

Рыжий продолжал странно улыбаться.

— Можешь не скрывать. Я все, ну, знаю. Ты сперва подрался с неизвестным мужчиной в кафе, но файл с этим делом засекретили быстрее, чем я, ну, успел получить детали. А потом… потом помог поймать какого-то наркомана-преступника на рождественской вечеринке. И это дело тоже исчезло без следа, будто его вовсе не было в базе!

Я удивился его тону даже больше, чем словам. Восторженный шепот, а не страх и недоверие, логичные для такой ситуации.

— Немножко подрался, правда, — уклончиво ответил я, пытаясь догадаться, чего он от меня хочет.

Рыжий вдруг вскинул голову, теперь глядя на меня в упор. В вечно грустных глазах его теперь плясал сумасшедший огонек.

— То есть всё так и есть? — спросил он с какой-то непонятной радостью. — Ну ты и псих! Потрясающе!

Я молчал. Рыжий наклонился ко мне и сказал совсем тихо:

— На днях я, ну, нашел дыру в системе безопасности администрации. Залез через мамин рабочий комп. Конечно, дыру сразу закрыли, но я, ну, успел раздать себе доступ. Теперь я, ну, знаю всё, что творится в администрации. Так вот, скажи, ты правда шпион правительства?!

Вытаращившись на Рыжего, я покрутил пальцем у виска.

— Ты головой стукнулся? Какой еще шпион?

Рыжий не отставал.

— Я все, ну, думал, почему кого-то с Нижней Земли, какого-то неизвестного парня с возможным криминальным прошлым, пустили к нам, в благополучный тихий Нью-Кэп? А потом твое заявление про Академию, все эти выходки и семиугольная печать без герба, которую я, ну, нашел в твоих документах! Все сложилось! Ты здесь, чтобы вербовать солдат для будущей войны с Луной?

Я отодвинулся от Рыжего так далеко, как мог, нервно хихикнул и спросил:

— Нет, ты уверен, что у тебя с головой в порядке? Какая печать? Что за теория заговора? Такого бреда я еще не слышал.

Рыжий хлопнул ладонями по столу.

— Ты можешь отпираться сколько хочешь, но я теперь, ну, знаю правду! — крикнул он, обдав меня каплями слюны.

По его плечу постучали, не дав продолжить. Оказавшийся позади Дылда окинул презрительным взглядом притихшего Рыжего, потом посмотрел на меня, брезгливо вытирающего лицо рукавом.

— Что за шум? — спросил он.

Рыжий хотел что-то сказать с выражением полнейшего возмущения на лице, но веский аргумент в виде тяжелой ручищи все еще лежал у него на плече.

— Сопли подбери, даун, — посоветовал Дылда почти ласково. — Патлатый, чего он до тебя докопался?

— А ты что, защищать меня собрался? — я набычился, готовясь к атаке в лоб, хоть словесной, хоть физической. — Сами разберемся!

— Он шпион правительства! — сумел-таки выкрикнуть Рыжий.

За нами уже наблюдали. Одноклассники шушукались, переглядываясь. Дылда сжал плечо Рыжего, заставив его пискнуть и замолчать.

— К врачу сходи, ненормальный, — огрызнулся я. — Еще приставать будешь — прибью.

Звонок на урок спас меня от этих двоих. Вернувшись на свои места, они оба еще какое-то время поглядывали на меня: один с сумасшедшим вдохновением, второй с легким интересом. Решив, что не хочу связываться с ними после школы, я отпросился в медпункт, сославшись на головную боль, и остался там до конца уроков.

Лежа на жесткой койке за белой ширмой, я разглядывал узоры на обоях и думал о словах Рыжего.

Семиугольная печать без герба. Что-то знакомое… Закрыв глаза, я зарылся в картинки воспоминаний.

Полицейский участок, пришедший спасать меня офицер, которого я раньше видел в кафе. На его серой военной форме явно был семиугольник, вышитый на груди. Это не удивляло — дракон, орел и медведь на фоне звезд в семиугольной рамке были гербом Содружества, потому все люди в форме носили такой на груди.

Но семиугольник на форме этого загадочного майора Джонсона был пустым.

Действительно ли это связано с моим личным делом, в которое влез Рыжий? Может ли быть так, что я на самом деле какой-нибудь шпион, просто об этом не знаю сам?

Взволнованный до крайности, я вернулся домой после школы и сразу полез в Сеть, изучать все, что касалось военных Содружества. После десятка минут поиска, запомнив все знаки различия званий современной объединенной армии, я наткнулся на статью о правительственных войсках. Во время прошлой Войны они были сформированы как отряд, обученный куда лучше остальной армии, во многом состоящей из мобилизованных гражданских. Они являлись в некотором смысле элитой и под командованием адмирала приняли участие в решающих сражениях, принеся Содружеству победу.

Правительственные войска выделялись среди остальных пустой семиугольной рамкой без герба, используемой как символ подчинения в экстренной ситуации не общевойсковой иерархии, а непосредственно маршалам и адмиралу флота. В пустую рамку при необходимости вписывался герб одного из маршалов. Такая маленькая личная армия, в случае чего подходящая и для свержения парламента, если адмирал вдруг решит затеять переворот.

Вот только после окончания Войны звание адмирала так никому больше и не досталось, правительственные войска стали просто одним из армейских подразделений, но продолжили носить пустую рамку на груди.

Обо всем этом я рассказывал Лоле, наматывая по гостиной круги. Лола сидела на диване, сложив руки на коленках, и внимательно меня слушала. Я оторвал ее от просмотра чего-то в Сети, и комм с застывшей на паузе картинкой мерцал среди подушек рядом с ней.

— Значит, этот майор Джонсон, или как его там, из них, — сказала она, когда я закончил. — И что, как думаешь, зачем ты им нужен?

— Возможно, из меня выйдет идеальный солдат для будущих войн, — поделился я давними размышлениями. — Мне всего десять лет, а я уже не боюсь отнимать жизни, и вот…

Лола кивнула без страха, даже с энтузиазмом.

— Солдат должен уметь одолеть неприятеля! — сказала она звенящим от восторга голосом. — Плохие люди должны умирать, особенно если они враги Содружества! А еще, может быть, ты им нужен, потому что талантливый? Ты такой умный и храбрый!

Она покраснела. Я удивился ее словам и тону, но не придал им значения, только накрутил на палец кончик своих собранных в хвост волос и потянул в задумчивости.

— Похоже, придется самому спросить, — сказал я. — Поступлю в Академию и узнаю! Стопудов там будет кто-нибудь, кто знает, что происходит! Кстати, можем спросить твоего отца. Он же работает там, да?

— Кто-нибудь в Академии точно тебе поможет, — странно ответила Лола, потом резко сменила тему: — Тебе сейчас нужно просто поступить!

Я отвлекся, заволновался и продолжил бегать туда-сюда по гостиной.

— А если денег на экзамены не хватит?

— Ты же обязательно попадешь в тройку лучших — помнишь, Рыжий говорил, что первым троим все оплатят, — напомнила Лола. — А на одну меня-то уж насобираем!

— Пойдем опять в “У Русалки”? — удивился я.

Лола погрустнела и опустила голову. Видимо, об этом она не думала.

— Нет, туда я больше ни за что не вернусь, — сказала она. — Мы дали этому месту второй шанс, но вышло боком. Буду продавать шарики или мороженое в парке, или пол мыть где-нибудь, но только не туда!

Я кивнул, слишком сосредоточенный на своих переживаниях и думах, чтоб обратить внимание еще на ее печали. В голове всплыл новый вопрос:

— А если шаттл сломается, когда повезет нас на Луну-12?

Лола пожала плечами.

— Ерунда это… Не слышала, чтоб за все время их работы хоть один сломался. Успокойся ты, все будет хорошо, честно-честно.

— Ты не можешь обещать! — Я подозрительно уставился на нее. — Ты не можешь знать наверняка.

— Я чувствую, что все будет хорошо, — с нажимом сказала Лола. — Доверься мне и готовься к экзаменам.

— Но это нелогично! — Я снова заметался по комнате, натыкаясь на углы и мебель.

— Страдать, когда никак не можешь повлиять на ситуацию, тоже нелогично! — Лола хлопнула рукой по дивану так, что давно погасший и позабытый комм подпрыгнул и свалился на пол.

Она была права. Я упал в подвернувшееся по пути кресло и подтянул колени к груди.

— Во-первых, мне нужно узнать, кто и зачем вмешивается в мои дела, — сказал я себе под нос. — А во-вторых, я должен обязательно выполнить Обещание. Петер спас мне жизнь. Это благодаря ему я поверил, что смогу всего добиться, даже если остальные будут считать, что я урод и ничего не смогу. А я возьму и смогу!

Лола встала с дивана.

— Конечно сможешь, — спокойно сказала она, делая ко мне шаг и едва не наступая на свой несчастный комм. — Это же ты. Ты справишься с любыми трудностями.

Мне хотелось верить ей, но я все равно сомневался.

***

С началом учебы я по уши забрался в подготовку к экзаменам, игнорируя все происходящее вокруг, и каким-то образом ухитрился не заметить, как изменилась после всего случившегося Лола. Она снова, как в начале учебного года, старалась не задерживаться в школе, убегая домой сразу после уроков и не дожидаясь меня, перестала напевать, когда готовила или делала что-нибудь по дому, стала чаще уходить в Сеть, отгораживаясь от окружающего мира наушниками.

Я сидел за нашим домашним компом, часами копаясь в современной и довоенной истории, изучая все, что могут потребовать от меня в Академии, разбираясь в воинских званиях, гимнах, маршах, флагах, приветствиях, гербах и многом-многом другом. Потом, досконально проанализировав имеющиеся в открытом доступе материалы для подготовки к экзаменам, я стал методично в них разбираться, стараясь довести ответы на все вопросы до автоматизма, получить как можно больше знаний, запомнить как можно больше информации. Моя зрительная память помогала, но не являлась залогом абсолютного знания — очень многое было нужно понимать, а не просто запомнить визуально. Это получалось куда хуже.

А Лола… Я даже не мог с точностью сказать, готовилась ли она. В наших диалогах она стала больше слушателем, чем полноценным партнером, но сперва меня это даже устраивало. Я делился всем, что находил, мне было необходимо высказаться, проговорить вслух всю полученную информацию. Лола слушала, кивала и, наверное, не запоминала даже половины. Будто вовсе не собиралась ничего сдавать и никуда поступать. Будто не было причин стараться — или не было сил.

Моих сил и желания хватило бы на сотню человек, но поделиться с ней не было никакой возможности. А потом случилось кое-что, что заставило меня остановиться и крепко задуматься. Изучая информацию об Академии, я быстро набрел на их сайт и нашел список преподавателей, обучающих студентов разных лет. Пролистав его от и до, я отпечатал все в своей памяти, а потом встал в ступор.

Отца Лолы не было в списке. Я сперва позвал ее к компу, а уже потом подумал, стоило ли. Но Лола подошла, заглянула в экран как ни в чем ни бывало, потом перевела на меня взгляд и спросила:

— Что такое, Джейк? Что ты хотел показать?

— Э-э-э, — протянул я, озадаченный. — Ты говорила, твой отец преподает в Академии, так? Но его почему-то нет среди преподов…

— Может быть, он там неофициально, — невозмутимо ответила Лола, будто давно готовая к таким вопросам. — Или скрывает свое место работы. Или просто не захотел отмечаться. Всякое может быть!

— Ты себя слышишь вообще? — удивился я. — Ты уверена, что он будет там, когда мы поступим?

Лола потупила взгляд и замолчала.

Я недоумевал.

— Лола, ты хочешь сказать, ты не знала наверняка? Что сказал твой отец, когда улетал? Он действительно будет тебя ждать?

У нее задрожали губы. Я окончательно запутался.

— Пойду к себе, — наконец тихо сказала Лола, игнорируя мой вопросительный взгляд. — Спать охота. Не сиди допоздна, Джейк, завтра к первому уроку.

Кивнув, я отупело проследил взглядом за тем, как она скрылась за дверью своей комнаты, потом потряс головой и вернулся в Сеть. Нужно попробовать поискать самому. Я этого еще не делал, ни разу до того не интересуясь отцом Лолы, но теперь это стало очень важно.

Нужно было обязательно во всем разобраться, докопаться до сути.

Простой поиск по фамилии выдал слишком много разного, но я не отчаялся. Отталкиваясь от тех разрозненных крох информации, что имел, в результате я наткнулся на статью в каком-то научном журнале о молодом ученом Хосе Мария Гарсия родом из Нью-Вашингтона. Заголовок гласил: “Новое поколение терраформаторов утерло нос скептикам. Колонизация Кассандры возможна в ближайшие десять лет!”

В статье были фотографии, и я действительно не ошибся. С поредевшими кудрями и усталым взглядом, мужчина на них определенно был тем же, что на фото, висящем на стене. Я даже впервые усомнился в своей памяти и пару раз сбегал от компа к нужной фотке, но ошибки не было.

Геолог Хосе Мария Гарсия работал в Академии всего пару лет, преподавая студентам географию обитаемых планет и спутников, а потом полностью занялся собственной научной работой и перебрался на Орфей, научную базу на орбите столицы Содружества — Эвридики. Там он завел жену и даже ребенка.

О Лоле в статье не было ни слова. Зато была фотка нового сына Гарсии — кудрявого, как он, бледного и болезненно выглядящего мальчика с круглым, похожим на Лолино лицом и такими же огромными темными глазами.

Это было правдой. Отец не ждал Лолу в Академии. Знала ли она, обманывая меня с самого начала, или врала даже сама себе, заставляя себя верить в сказку? И зачем это все было нужно? Я не смог усидеть на месте и уже через пару секунд барабанил в Лолину дверь. За ней завозились, но не ответили.

— Открой, я все выяснил, — попросил я жалобно. — Ну же, Лола, открой дверь! Нам срочно нужно поговорить!

— Я хочу спать и уже давно легла, — ответила Лола с той стороны, но ее я был готов поспорить, что ее голос ни капли не был сонным. — Поговорим завтра, Джейк.

— Это очень важно! — я пнул по двери, начиная злиться от своей беспомощности и непонимания происходящего. — Давай, поговори со мной!

За дверью всхлипнули.

— Тебе хорошо, — раздался плачущий голос Лолы. — У тебя есть таланты, память опять же. Есть мечты и стремления, а еще — шанс все их реализовать. И тебя ждет твой Петер, с которым у вас Обещание. Ты храбрый и умный… А я никакая. Просто существую по инерции. Даже не знаю, что со мной завтра будет.

— Блин, неужели ты ни о чем не мечтаешь? — поразился я. — Разве ты не хотела встретиться с отцом?

— Ты читал, да? — всхлипнула Лола. — Никакая дочь ему не нужна, у него есть новый ребенок и новая семья. Он никогда не любил нас с мамой — бабуля говорит, мы были ему в тягость. Мама хотела удержать его ребенком, но у нее не вышло.

— Значит, можно мечтать о том, как встретишься с ним и плюнешь в наглую рожу! — предложил я с жаром и злостью. В тот момент я был готов сам плюнуть этому Гарсии в лицо, только бы Лола прекратила плакать.

— Не хочу мечтать о невозможном. И о чем-то настолько глупом и злом. Знаешь, Джейк, я бы могла поступить в Академию, чтоб и дальше учиться вместе с тобой, но на самом деле я вовсе не представляю себе жизнь там. И ничего не хочу.

Я привалился спиной к двери ее комнаты и сполз на пол. Судя по звуку, она сделала то же самое со своей стороны.

— Тогда не Академия, что-то другое, — предложил я уже спокойней. — Есть куча всего, что у тебя получается. Шить, готовить, петь… играть в спектаклях!

Лола хихикнула, меня немного отпустило. Я вдруг заметил, как крепко, до судорог, был сжат мой кулак.

— Играть в спектаклях, тоже мне, — сказала Лола. — Не могу я придумать ничего. Не могу найти, к чему стремиться. Почему нас, десятилетних детей, заставляют выбирать?

— Ну, Содружество понизило возраст совершеннолетия до шестнадцати, — сказал я осторожно. — Так что до взрослой жизни нам всего ничего осталось. Я читал, что это связано с акселерацией поколений… Кажется, лет сто-двести назад дети взрослели куда медленней, а наши сверстники из прошлого отставали бы от нас года на два-три. А вообще не волнуйся: в марте, перед подачей заявлений на экзамены, будут тесты на профориентацию… Если не можешь решить сама, тебе помогут.

— Скажут еще, что я глупая и ни для чего не гожусь! — снова заревела Лола. — Тебе хорошо, перед тобой все дороги открыты, потому что у тебя все получается!

— Эй, ты будто не знаешь, как я стараюсь! — обиделся я. — Так говоришь, будто я на всем готовом выезжаю. Не помнишь, что ли, что еще недавно ты меня учила ложку в руке держать и пуговицы застегивать? Вообще если хочешь чего-то добиться — просто бери и добивайся.

— Так я не хочу ничего, — возвращаясь все к тому же, продолжала реветь Лола. — Просто не знаю, чего хочу. Что делать, Джейк? Ты улетишь и оставишь меня одну, тогда я вовсе не смогу ничего делать.

Я запрокинул голову и стукнулся затылком в дверь, уставившись в потолок.

— Тогда не полечу никуда. Мне не нужна Академия, если я буду знать, что ты без меня грустишь.

От этих слов во рту осталась ощутимая горечь. Я удивился сам себе и не смог объяснить, почему сказал это. Но я действительно знал, что не смогу идти вперед, если она позади будет плакать по мне.

— Так нельзя, — тихо сказала Лола. — Если ты возьмешь и бросишь свою мечту и Обещание потому, что я глупая и слабая, то это будет никуда не годный поступок. И я буду винить себя за то, что еще и твою жизнь испортила.

— Тогда бери себя в руки, — ответил на это я. — Не обязательно решать что-то прямо сейчас. Ты можешь пойти в общеобразовательную среднюю школу, даже в Нью-Кэпе есть такие, я знаю. Тогда у тебя будет еще четыре года, чтоб понять, что ты хочешь делать.

— А если я так ничего и не найду, — начала Лола тихонько, — если не пойму, к какой цели мне стремиться или не смогу добиться ее, ты все равно будешь общаться со мной?

— Конечно! — без промедлений ответил я. — Ты мой лучший друг и настоящий родственник. Не обязательно делать великие дела и достигать великих побед, чтобы быть просто хорошим человеком. Пусть у нас разные родители, но я уверен, что ты моя родная сестра!

За дверью молчали. Потом раздался тяжелый, полный грусти вздох.

— Извини, что врала про отца, — сказала Лола. — Я почти убедила себя, что даже такую дурищу, такую Долли-растяпу, троечницу и прогульщицу, никому не нужную сироту и никому не интересную девчонку может кто-то ждать и любить. Но если врать другим можно долго, самой себе все равно очень скоро пришлось бы сказать правду.

***

Зима кончилась, март принес с собой теплые ветра и ручьи вдоль бордюров, весело несущие в ливневку прошлогодние бурые листья, которые пропустили по осени боты-уборщики. На День Святого Валентина в школе я получил внезапную гору анонимных открыток, почему-то вызвавшую у Лолы раздражение. Сама она, краснея и смущаясь, испекла мне торт, неуклюже разрисованный цветным кремом под пронзенное стрелой сердечко. Сути праздника я не особо понимал, потому просто порадовался торту и благополучно обо всем забыл, снова зарывшись в подготовку к экзаменам.

Перед пасхальными каникулами нам официально объявили, что три лучших ученика из каждой школы будут допущены к экзаменам бесплатно. Список, куда на этих условиях можно было поступить после, содержал только десяток военных школ, пару технических, Академию и марсианский Лицей Полиции. Меня это устраивало, моих соперников, видимо, тоже.

Дылда уверенно держал лидерство, ни разу не уступив первое место. Мы с Рыжим и девчонкой-старостой постоянно менялись позициями, прыгая от второго до четвертого по результатам каждой недели. Стоило мне проиграть, уступить им пару баллов, как настроение падало вслед за результатом. Лола утешала меня как умела, но сама не могла похвастаться бодрым настроем. Однажды я заметил, что она с самого Рождества стала спать со включенным светом, и когда спросил ее об этом, она только отшутилась.

Больше она не плакала, не жаловалась, но и не вернулась обратно к своей беззаботности. Ее тесты на профориентацию показали склонность к языкам и публичной деятельности, а я вспомнил о ее желании стать журналистом. Специально поискав школы с филологическим уклоном, я нашел огромную кучу вариантов и вывалил их все на Лолу. Она благодарила, но я не был уверен, что выбрала что-то себе по душе.

Прошла Пасха. В тонкой и кружевной, молоденькой салатово-зеленой травке в парке у школы мы всем классом устроили поиск яиц, а потом объедались шоколадом. Лола сбежала домой, почему-то решив не участвовать в общем веселье, хотя даже я решил, что это должно быть здорово.

В конце апреля, опять обнаружив себя на четвертом месте, я проигнорировал победный смешок Рыжего и направился прямиком к Дылде.

— Как ты это делаешь? — спросил я сходу. — Я хочу тебя одолеть!

— Не получится, — неожиданно спокойно ответил Дылда. — Ты зубришь, я видел. Рассчитываешь только на память. Неужели до сих пор не понял, что наша школьная программа не предполагает одну зубрежку? Смотри, где у тебя провалы?

— Гуманитарные предметы, — ответил я смущенно. — И… физкультура.

Дылда хмыкнул.

— Ничем не могу помочь с физкультурой, патлатый. Вообще удивлен, что ты за год так и не получил свою группу инвалидности, а до сих пор ходишь со всеми.

— Я поступаю в Академию Военно-космического Флота, мне нельзя инвалидность, — хмуро ответил я. — И помощи я твоей не жду! Просто скажи, что не так?

Дылда прищурился и сложил руки на груди.

— Мне кажется, ты вообще не понимаешь людей, — сказал он. — Чтоб рассуждать и делать выводы, надо уметь ставить себя на чужое место. Анализировать, а не просто заучивать тезисы. А ты не умеешь, патлатый. Потому ты никогда меня не догонишь.

— Еще посмотрим, — огрызнулся я, уязвленный его словами. — Мне не нужно разбираться в чужих мозгах, все можно продумать логикой.

Дылда развел руками, насмешливо улыбаясь.

— Вижу я, как ты продумываешь все, господин-четвертое-место, — сказал он ехидно. — Давай-давай, ползи, мелюзга!

Он встал из-за парты, по привычке глядя на меня сверху вниз, а я вдруг заметил, что почти сравнялся с ним по росту. Теперь этот полный превосходства взгляд Дылды выглядел не так убедительно. Я сделал шаг ему навстречу, почти столкнувшись с ним грудью, и сказал ему прямо в лицо:

— Я уделаю тебя к концу года. Без вариантов.

— Попробуй. — Дылда слегка оттолкнул меня и пошел к выходу из класса.

Я погрозил ему вслед кулаком, но особой злости не испытывал. Соревнование мотивировало меня. Стать первым хотелось не ради первого места, а ради того, чтобы стать лучше, чем Дылда.

Соперники делали мою жизнь куда интересней.

***

На улицах Нью-Кэпа расцветал зеленью, теплом и ярким солнцем поздний май, но мне, как и большинству школьников, не было до всей этой красоты никакого дела. Приближения экзаменов я ждал со смесью страха и нетерпения. Дни сливались в сплошную полосу, остановиться даже на миг было некогда.

Школа готовилась к очередным праздничным мероприятиям в честь окончания года, младшеклассники тут и там обсуждали скорые каникулы. Я не замечал ничего. Близились судьбоносные дни, а с ними все ярче пульсировало в голове: "Академия. Обещание. Петер. Адмирал".

В день последней аттестации я открыл таблицу рейтинга, закрыв от страха глаза. За соседней партой раздался полный облегчения вздох Рыжего, что только добавило мне сомнений. Не в силах терпеть, я впился взглядом в строчки.

Второй.

Я был на втором, Рыжий на третьем. Повезло — последними были тесты по математике, я сдал их без ошибок, а наша конкурентка-староста, видимо, завалила.

Дылда остался на недосягаемом первом месте. Вот говнюк.

Лола ждала меня после уроков на ступеньках школы, что было редкостью в последнее время. Когда я подошел к ней, спускающиеся следом за мной девчонки-одноклассницы захихикали разом, как по команде.

Забыв про них сразу же, я протянул Лоле руку.

— Неожиданно ты, давно вместе домой не ходили, — сказал я.

Лола запрокинула голову и смотрела в небо, но руку мою взяла. Когда мы зашли в парк, она сразу запнулась за неровность асфальта, а не улетела на землю только потому, что держалась за меня. Я вспомнил, как в первый день в Нью-Кэпе, в первую нашу прогулку все время боялся до нее дотронуться, даже когда думал, что она запнется и свалится.

Почти ровно год прошел. Теперь я стал выше Лолы ростом и чувствовал себя гораздо старше и уверенней. Теперь я легко держал ее за руку, не давая упасть.

— Просто хотела сказать кое-что важное… Немного пройдемся, и скажу! А вообще ты ведь за всю весну почти не выходил из дома, — сказала Лола, улыбаясь мне. — Походы в школу и обратно не считаются, да, не считаются! Я беспокоюсь о тебе. Если получишь нервный срыв, то это будет очень плохо. Нужно хоть иногда отдыхать!

— Экзамены сдам и погуляю, — нахмурился я. — Пока на это нет времени. В финальном рейтинге я второй. Значит, все решено и путь в Академию открыт. Все зависит от того, сколько усилий я приложу.

— Второе место, ура-ура! — Лола запрыгала на одной ножке. — Эй, ты не рад, Джейк?

— Я рад, что попал в тройку. Но первого места так и не добился! Значит, был недостаточно хорош.

— Сделай выводы и действуй иначе? — предложила Лола.

Я сперва кивнул, а потом снова нахмурился.

— Как иначе-то? Все, что я умею, это учить именно так. Разве я виноват, что, даже запоминая всё, что вижу, я не всё могу понять? Знаешь, как я книжки читаю в последнее время? Быстро пробегаю глазами, по паре секунд на страницу, лишь бы все попало в поле зрения, а потом, уже позже, вытаскиваю эти страницы из головы и читаю, чтоб смысл понять. Как будто фотографии делаю, а потом уже их рассматриваю. И иначе уже не выходит.

— А если ты научишься чему-нибудь еще? — весело предположила Лола. — Слушай аудиокниги, с закрытыми глазами!

— Звучит как полная чушь, — сказал я недоверчиво, потом немного смягчился: — Но, думаю, я что-нибудь найду. Может, в Академии будет иначе. В любом случае, сейчас я должен думать только об учебе.

Лола дернула меня за руку.

— Ну чего ты, а? Весной всегда столько хорошего случается, кроме этих дурацких экзаменов! Например, школьный бал в честь окончания года… Вообще я на самом деле просто хотела спросить тебя: может быть, мы туда сходим?

Она робко заглянула мне в лицо.

Я задумался.

— Так вот что планируют воспитатели? Школьный бал… Если хочешь, сходи, мне не очень интересно.

До этого Лола шла вприпрыжку, а теперь замедлилась и зашаркала ногами по асфальту, уныло опустив голову.

— Как скажешь, Джейк, — протянула она тоскливо. — Занимайся учебой, сейчас это важно.

Мы миновали парк и вышли на тротуар ведущей к дому улицы. Я чувствовал висящую между нами неловкость и пытался прогнать из головы пульсацию навязчивых мыслей, смотреть по сторонам, слушать птиц и греться на солнце.

Учеба, Лола, учеба, Лола… Скоро будет лето. Второе и последнее мое лето на Верхней Земле, если все пойдет так, как я задумал. Раз она не хочет в Академию, то это будет последнее лето с ней.

На Луне-12, в Академии Военно-космического Флота, вокруг меня будет вечный мрак космоса — пока я тут, нужно получить столько неба, солнца, зелени и лета, сколько получится.

— Слушай, а ну ее сегодня, эту подготовку, — сказал я, останавливаясь. — Пошли мороженого купим? Думаю, в центральном парке уже поставили лотки. И про бал я подумаю. Ты права, нужно же хоть иногда отдыхать!

Глава 12. Вверх и вперёд

В первый день экзаменов Дылда пришел мрачнее тучи. Оттолкнув попавшегося под руку Рыжего так, что тот едва не упал, он прошел к своему месту и с размаху плюхнулся на стул, хмуря брови до того, что глаз под ними почти не было видно. Я покосился на него удивленно, но ничего не сказал, концентрируясь на экзаменах.

Накоплений, заработанных в “У Русалки”, хватило на Лолу и даже осталось немного. На самом деле мы до конца были уверены, что их не хватит, но в последний момент проверили Лолин счет, на который Босс присылал зарплату, и увидели там сумму куда большую, чем ожидалось. Хватало даже на пару билетов в Скай-Нью-Йорк на каникулах.

Лола так переживала, что не смогла уснуть с вечера, и теперь сидела растрепанная, сонная, с опухшими красными глазами, совой глядя в одну точку перед собой. Я же, наоборот, неожиданно для себя прекрасно выспался, потому был готов к битве и абсолютно уверен в своих силах. В тот момент я забыл обо всем, даже о Лоле. Шанс на собственное будущее я не мог упустить.

Воспитатель запустила программу тестирования, каждый из нас вошел в свою учетную запись и подключился в общую внутришкольную Сеть. Пройдя по рядам и проверив, правильно ли надеты на нас шлемы виртуалки, воспитатель вернулась к своему столу и нажала на "Старт".

С первыми тестами я справился легко. Программа учитывала все — скорость выполнения заданий, сомнения между вариантами ответов, перемещения моего взгляда. Каждый раз делая паузу и закрывая глаза, чтоб отыскать в памяти подходящие для ответа страницы учебника или статьи из Сети, я отвечал на все в одном ритме, нигде не задерживаясь, не сомневаясь в ответах, никуда не отвлекаясь.

С практическими задачами было сложнее. Пусть объем того, что требовалось сделать, был невелик, но задачи охватывали всю школьную программу, заставляя напрягать каждый уголок мозга, чтоб их решить. Времени закрывать глаза и копаться в памяти больше не было — чтоб сохранить темп, я пытался думать параллельно, глядя на условия задачи будто сквозь материалы и тексты, которые были нужны для решения.

Количество разной информации в моей памяти было настолько огромным, что под конец я начал путаться. Приходилось вспоминать не только страницы учебника, но и происходящее вокруг, чтоб понять, где, когда и в какой момент учебы мы проходили ту или иную тему, чтоб просто отыскать нужное среди всего остального.

Закончив, я с облегчением стащил шлем и увидел, как Рыжий и Дылда сделали то же самое сразу после меня. Воспитатель подняла на нас удивленный взгляд. Остальные ученики еще сидели почти неживыми куклами — руки на джойстиках управления, головы в шлемах изредка дергаются в разные стороны.

— Еще целый час до конца! — сказала воспитатель громким шепотом. — В вас я не сомневаюсь, но вы точно все хорошо подумали над всеми ответами?

Мы кивнули одновременно, а потом обменялись долгими взглядами. Чувствуя некую гордость, что пусть на секунду, но закончил раньше них, я поднялся из-за парты, потягиваясь и разминая затекшую от долгой неподвижности спину. Несмотря на удобные анатомичные сиденья, усталость все равно ощущалась, заставляя мышцы ныть.

— Мы свободны? — спросил я, не понижая голос. Все равно в этих шлемах никаких посторонних звуков не было слышно.

Воспитатель кивнула, прижав палец к губам. Я вышел из класса, Рыжий и Дылда последовали за мной, едва не столкнувшись в дверях.

— Куда прешь, даун! — возмутился Дылда, вполсилы заехав Рыжему поддых. — Не видишь, что ли, что я иду? И кстати, эй, патлатый, погоди!

Я нехотя остановился посреди коридора, думая, подождать Лолу в парке или на школьных ступеньках. Дылда подошел неспеша, вразвалочку, держа руки в карманах похожего на военный комбеза.

— Ты раздражаешь меня, — сказал он без предисловий. — Ты начал меня бесить с первого взгляда. Пришел, нарушил мою иерархию, вмешался в мой порядок… Покушался на мое первое место! Рыжий вообще до сих пор уверен, что ты шпион. Всем станет легче, когда ты поступишь в свою Академию и свалишь из Нью-Кэпа. Надеюсь, мы никогда не встретимся вновь, патлатый. Черт, я даже не могу побить тебя, отец запретил мне думать об этом, и как бы я ни ненавидел этого старого пердуна, пойти против его слова я пока не могу!

— Почему меня нельзя бить? — подозрительно спросил я, неожиданно для самого себя игнорируя признание насчет раздражения. — Что тебе сказал отец?

Дылда смотрел на меня в упор, будто не хотел пропустить мою реакцию.

— Не верю я Рыжему, звучит как бред параноика, — сказал он медленно, — но тебя правда кто-то крышует. Если бы с тобой что-то случилось по нашей вине, у отца были бы крупные проблемы.

— Это связано с семиугольной печатью? — спросил я, едва дослушав его до конца.

— Определенно связано, я, ну, уверен в этом, — к неудовольствию Дылды вмешался подошедший к нам Рыжий. — Скажи, а что все-таки произошло зимой?

Они оба молча смотрели на меня, ожидая ответа. Я выдержал их взгляд и ответил, не скрывая:

— Сперва на меня напал псих с пистолетом. Я уронил его на торчащие осколки стекол. А потом, через неделю, пришлось разбить лицо одному наркоману-уроду… крышкой от бачка унитаза.

— И оба умерли? — тоненько пискнул Рыжий. Лицо его стало белым, как лист бумаги, но глаза горели тем сумасшедшим огнем, который я у него уже видел.

Я кивнул и, как умел, развел руками.

— Ты действительно ненормальный, — сказал Дылда внезапно охрипшим голосом. Он смотрел оценивающе, будто еще сомневался, вру я или нет. — И тебя реально опекают где-то наверху, иначе я не представляю, как ты еще остался в школе… да вообще в Нью-Кэпе! Отец всегда орет про статистику, а ты можешь в одиночку опустить ее на самое дно!

Он рассмеялся и потер лицо ладонью.

— Ты что-нибудь чувствовал? — спросил в свою очередь Рыжий. — Я, ну, имею в виду, когда…

Я смотрел себе под ноги.

— Радость, что спас свою жизнь. Гордость, что защитил близкого человека. Тяжесть от сделанного выбора. Возникни необходимость, я бы повторил это хоть сотню раз, но удовольствия оно не принесло…

Рыжий нервно облизал губы.

— Ты победил врагов, ты храбрый, — сказал он. — Неужели тебе не было страшно?

— Было, конечно! — ответил я. — Еще как!

Дылда покачал головой.

— Нет, все-таки я надеюсь, что больше никогда не встречусь с тобой, — все еще хрипло сказал он. — Стань военным, добейся своих целей, патлатый. Ты будешь отличным солдатом, твоя крыша не ошиблась, но можешь и слететь с катушек, став опасным преступником. Тогда я тебя найду и посажу за решетку, понял?

Он погрозил мне кулаком. Рыжий хихикнул.

Мой уставший после экзамена мозг зашевелился вновь.

Я смотрел на этих двоих и не мог ничего понять. Несмотря на то, что они мне явно поверили, они не убегали, не боялись и не пытались сделать что-то, что в моем представлении должны делать люди, узнав такие жуткие вещи.

Я только что сказал, что убил двух, мать его, человек. Может, все дети жестоки и не понимают таких вещей? Думают, что оно как в книжках, когда герой убивает злодеев, по пути спасая прекрасную даму? Если уж на то пошло, то какая реакция правильная? Это для меня в собственных действиях не было ничего страшного, но я не мог не задуматься, как это ощущается остальными.

Иногда действительно приходилось ставить себя на место других и представлять, что они подумают. Но пока что у меня вовсе не выходило угадывать ничью реакцию, будто их мозги действовали совсем не так, как мой. Шаблоны поведения людей, описанные в книгах, работали не всегда.

Сейчас передо мной стояли два моих сверстника, совершенно разных, но оба никогда не ладивших со мной, выросших в тепличном, игрушечном Верхнем Городе. И оба они явно не испытывали страха передо мной — до сих пор неизвестным, чужим, странным, признавшимся в страшных вещах человеком.

Потому я оставил любые попытки их понять и просто спросил Дылду:

— Ты в копы собрался? Гонишь!

— В Лицей Полиции, — ответил он. — На Марс. Отец жуть как хочет видеть меня при себе, следующим мелким чиновником. Сегодня все утро мне мозг промывал! А я хочу от него свалить подальше.

Никакого напряжения. Будто до того мы говорили о погоде. Ухмыльнувшись, я представил себе Дылду копом и сказал:

— Черт возьми, если у нас будут такие полицейские, то и без преступников жизнь будет опасной! Ты же бандит натуральный!

— Кто бы говорил, псих ненормальный, — парировал Дылда.

Рыжий поднял стиснутые кулаки, прервав нашу словесную перепалку.

— А я, ну, хочу стать программистом! — сказал он. — Буду создавать мозги кораблям дальнего следования! Я, ну, мечтаю о том, что однажды человечество доберется до всех уголков Вселенной, не оглядываясь на запасы галактиония.

— Галактионий — новый металл, не вписывающийся в таблицу Менделеева? — вспомнил я. — А как он связан с покорением космоса?

— Без него невозможен выход в гипер, дурачина, — ответил вместо Рыжего Дылда. — Удивлен, что ты таких простых вещей не знаешь, а еще хотел мое первое место занять!

— Этот металл называют волшебным, потому что он сохраняет сознание человека при гиперпрыжке, связываясь с нервной системой, — более развернуто пояснил Рыжий. — Это проходят в средней школе, но я, ну, заранее изучил все, что, ну, нашел по этой теме… Я, ну, мечтаю создать такой мозг корабля, который сможет ориентироваться в гиперпространстве без помощи человека!

— Ха, думаешь, у тебя получится? — засмеялся Дылда. — Ты же неудачник! И твоя мамаша не потянет твою учебу в технаре, потому что лучшая техническая школа находится на Эвридике, а это жутко дорого!

— Тогда, ну, буду работать! — решительно ответил ему Рыжий. — Или поступлю сперва на Титан! Я долго, ну, думал и понял, что если не сконцентрируюсь на своей мечте, не сделаю ее настоящей целью, то так и останусь сидеть тут с мамой, в этих дурацки связанных свитерах!

Он дернул себя за подол кофты так, что затрещали нитки. Мы с Дылдой оба смотрели на него с удивлением.

— Вы оба будете стараться, так? Я вас не хуже! — пискляво, но уверенно сказал Рыжий. — Пусть у меня нет богатенького отца или твоего, Джейк, покровительства со стороны военных, я, ну, решил, что все равно добьюсь успеха, если буду стараться!

— Звучит так, будто ты думаешь, что нам все на блюдечке с голубой каемочкой принесли! — возмутился за нас обоих Дылда. — Если уж о кто приложил титанические усилия, чтоб идти к своей цели, то это мы, слышишь, ты, недоразумение веснушчатое?!

Я толкнул Дылду в плечо, чувствуя, как наполняет меня азарт.

— Хей, как думаешь, это вызов? Битва целеустремленности или типа того?

— Да ну тебя! — отмахнулся Дылда.

Он сунул руки обратно в карманы комбеза, выпрямился и посмотрел на нас, задрав подбородок.

— Поступайте куда хотите, добивайтесь чего хотите, но давайте без меня, — сказал он высокомерно. — И только попробуйте ничего не добиться! Но учтите, мне до вас никакого дела нет, идиоты, совсем-совсем! Счастливо оставаться.

Он развернулся и пошел к лестнице. Азарт все еще бил во мне через край, поднимая настроение к верхней возможной планке. Вот теперь я был уверен, что понял другого человека правильно, догадался о его мыслях и причинах поведения.

Это действительно был вызов. Даже если мы будем учиться в разных местах, даже если правда больше никогда не увидимся после выпуска из начальной школы. Ощущение, что мне есть, кого обгонять, было непередаваемо.

Стать лучшим без достойных соперников было бы неинтересно. Еще одно Обещание, пусть и не сказанное вслух, толкало меня вперед.

Я не сопротивлялся, желая этого всем сердцем.

И только потом, дома, уже отпраздновав с Лолой благополучно завершившийся первый экзамен, лежа на своем диване и глядя на то, как она зашивает мне правый рукав у новой, купленной на лето рубашки, я снова задумался.

Лола тоже не испугалась того, что мне пришлось сделать, хотя уж она-то знала эти истории со всеми ужасными деталями.

Даже моя мягкая, неконфликтная, добрая Лола не стала бояться или ненавидеть меня за то, что я кого-то убил. Да, в первый раз я защищал свою жизнь, а во второй раз спасал ее саму. Но разве это нормально — тихим домашним детям так легко принимать чужую смерть?

Мысли рвали голову на части. Возможно, такая реакция у людей даже к лучшему. Возможно, я просто ничего не понимаю в людях.

Возможно, все так и должно быть, и я слишком много думаю. Наверное, я куда хуже них воспринял чужую смерть, продолжая даже спустя столько времени копаться в своих чувствах и анализировать их. Вот только из кого — из сомневающегося меня или из остальных, реагирующих так спокойно — получатся в итоге лучшие солдаты?

***

К Школьному Балу Лола готовилась заранее. Подшила старое платье, погладила мои черную рубашку и джинсы. Я думал, мою зеленую бабочку ничего не спасет, но она ухитрилась отстирать ее до первоначальной чистоты.

Ни одной капли крови того ублюдка не осталось на моей парадной одежде. С зимних каникул я слегка подрос, потому подгибку на джинсах пришлось распускать, как и пару швов на рубашке, но Лола справилась и с этим.

— Мне точно нужно идти в этом? — спросил я, чувствуя смутную тревогу. — Не напоминает о всяком… плохом?

Лола затрясла головой.

— Наоборот, только о том, что ты меня спас, — сказала она. — А значит, ничего плохого!

В последний майский вечер школьный спортзал украсили цветами и лентами. Наши одноклассники собрались донельзя приличные: мальчики в костюмах, девочки в пышных платьях. Почти всех привели родители, для которых на празднике были выделены отдельные столики в углу. Младшие классы тоже были здесь, одетые куда обычней, но все равно все яркие, пестренькие, как птенцы. Они бегали туда-сюда по залу, мешая старшим, пытались танцевать и таскали фрукты с тарелок.

Мы с Лолой, как обычно, опоздали, потому пропустили половину конкурсов и заглянули в зал в середине какой-то медленной песни.

— Танцевать, танцевать! — сразу потащила меня Лола. Я морщился, но сопротивляться не стал.

В жизни никогда не танцевал и даже не думал, что придется. Оглядываясь по сторонам, я понял, что без правой руки мне даже толком не встать как нужно, потому просто положил левую Лоле на талию, а она радостно плюхнула свои ладошки мне на плечи.

Готов был поспорить, что на нас таращились все, кому не лень. Лола закрыла глаза и улыбалась, а мне было неловко, будто эти взгляды щипали и толкали меня. Потому я сделал самое суровое выражение лица, на которое был способен, и решил во что бы то ни стало не ударить в грязь лицом.

Уверенный, что вокруг все смеются, я мысленно плюнул на мнение каждого и героически продержался до конца песни, сохраняя прямую спину и гордо поднятую голову, при этом даже ни разу не наступив Лоле на ноги.

Но никто из одноклассников или малышни так и не засмеялся над нами. Когда музыка кончилась, я взял Лолу за руку и отвел за один из свободных столиков, чувствуя, что колени у меня слегка дрожат, но стараясь не подать виду.

— Как в этом году все красиво сделали! Ой, там есть стол с пуншем и сладостями! Хочу пить, — попросила Лола, усевшись за столик. — Принесешь?

— Без проблем. — Я нашел стол, о котором она говорит, и отправился туда, ловко огибая танцующих или просто стоящих группками ребят.

У стола с пуншем я натолкнулся на Дылду. С зализанной на бок коротенькой челкой, в светлом костюме и кремовых ботинках он выглядел довольно смешно, но не менее внушительно, чем в обычном своем полувоенном комбезе. Хмуро посмотрев на меня поверх стакана, он отвернулся, ничего не сказав.

Рядом с ним стояли три девчонки: две из нашего класса и страшненькая лупоглазая староста 4-В, одна из тех, с кем я соревновался за место в тройке. Увидев меня, она обошла Дылду и протянула мне руку.

— Я надеюсь, ты не злишься, что пыталась тебя обойти в рейтинге, Джейк, — сказала она, глядя в пол. — Извини, ты сегодня без той странной девчонки? Я хотела спросить…

— “Ту девчонку" зовут Лола, — перебил я, — а вот как зовут тебя я даже, извини уж, не знаю.

Староста 4-В покраснела, опустила руку и отошла. Две оставшиеся девчонки посмеялись ей вслед и зачем-то сами подошли ко мне. Они были нарядными, как старомодные куклы.

— Так ей и надо, зубриле, — сказала одна из них. — Крутые парни тусуются только с крутыми девчонками, да?

Я пожал плечами.

— Даже не знаю. Не вижу поблизости никаких крутых девчонок, да и про парней ничего не могу сказать.

Оставив их в недоумении, я вернулся за наш с Лолой столик, поставил перед ней стакан с пуншем и рассказал о случившемся.

Лола надулась и сложила руки на груди.

— Вот вредины! Сперва открытки тебе шлют на День Святого Валентина, потом на танцах клеятся!

Я откинулся на спинку стула и окинул зал взглядом.

— Странные они все. Я читал так много книг по истории, что сейчас мне кажется, будто наши одноклассники выпали откуда-нибудь из позапрошлого века. Какие-то интрижки, какие-то ссоры, какие-то отношения… Мелкие все, как будто над нами не доступный, открытый космос, а каменный небосвод с прибитыми звездами. Слышала, что они обсуждают в свободное время? Выход новых моделей коммов, модули для смены цвета глаз, личную жизнь каких-то непонятных актеров... Я просто вовсе не могу понять, что творится в их головах?

— Среди чего живут, о том и говорят, — сказала Лола. — Невозможно каждый день, каждый миг думать о великом, ты чего. Особенно когда тебе десять лет. Но все меняется, мы повзрослеем. Может, из нас всех вырастут отличные люди, а может и нет. Обсуждение личной жизни актеров не влияет на то, насколько талантливый инженер-строитель гипердвигателей получится из человека, я так думаю… Может быть, я ошибаюсь, конечно.

Я накрутил на палец кончик хвоста.

— Слишком сложно все это понять. То ли я кривой какой-то, то ли они… не очень. Но почему, если мы разные, почему они сегодня подходят и что-то от меня хотят?

— То есть ты не заметил, что нравишься половине девчонок из нашего класса? — Лола захлопала глазами в удивлении. — Правда-правда?

В ответ она получила мой полный недоверия взгляд.

— Нравлюсь? В смысле? Бред какой-то. Я же чужак, калека, выгляжу странно…

— ...ведешь себя как крутой, хорошо учишься, не даешь Дылде хулиганить, а еще симпатичный, — закончила Лола, смеясь и закрывая лицо руками, потом выглянула через щелочки между расставленных пальцев. — Вот только все время ходишь со мной! И им не достаешься!

— Так я же твой брат, куда я денусь! — Я хлопнул по столу, почему-то чувствуя себя смущенным, и от того начиная раздражаться. — А до них мне дела нет никакого, вот честно. Вообще давай поднимайся, будем еще танцевать. Не уйдем отсюда, пока у тебя ноги не начнут болеть, и пусть все смотрят, если хотят.

***

Результаты экзаменов объявили по всей Ойкумене одновременно. Мои баллы были близки к идеальным, результата Дылды я не знал, а вот Рыжий уступил мне меньше полдюжины баллов. По его словам, этого за глаза хватало, что поступить в выбранную им среднюю техническую школу на Титане.

Лола почти с радостью объявила мне, что перешла порог минимума, но когда я спросил насколько, скуксилась и не стала отвечать. Она подала запрос сразу в кучу местных общеобразовательных школ, подстраховавшись, а я, внутренне дрожа, отправил письмо только в Академию. Каждый год они набирали всего один класс — всего двадцать человек со всех планет Содружества. Я переживал, доставал Лолу беспокойными метаниями по комнате, плохо спал и забывал поесть.

К концу июня набор в среднюю школу окончился, и ответ пришел. Волнуясь до темноты перед глазами, я попросил Лолу прочитать письмо вместо меня и, услышав долгожданное “Тебя взяли!”, рухнул на диван без сил.

Взяли. Сдал. Смог. Поступил. Благодаря своим стараниям, своим силам, своему упорству. Чуть больше года назад я лежал на кровати в темной комнате на Нижней Земле, потерявший руку, не знающий, что делать дальше. Никому не нужный калека, сирота из крошечного городка, через который перегоняли руду.

Моя мечта стать адмиралом приблизилась, я почти ощущал ее присутствие, представляя почему-то образ огненной птицы, увиденной мной в тот миг, когда старая жизнь закончилась. Меня поддерживали воспоминания о собственной ничтожности, но еще горячее рукопожатие Петера, презрительный взгляд Дылды, решительно сжатые кулаки Рыжего и ободряющая улыбка Лолы.

Это лето перед средней школой стало не менее радостным, чем предыдущее. Я старался запомнить каждую его минуту, будто сохранял фотографии в бесконечный альбом своей памяти.

Лолу взяли в какую-то местную среднюю школу. Она ворчала, что без меня учеба снова станет самым скучным занятием на свете, но ни разу не попросила остаться. Наоборот, постоянно радостно строила планы на будущее, заранее раздумывала, что из вещей нужно будет купить, что взять с собой, как вести себя в новом месте.

Моя старая сумка, привезенная с Нижней Земли, годилась разве что для хэллоуинского костюма бездомного, потому была нещадно выброшена, а вместо нее куплен новый крепкий рюкзак. В очередной раз спросив Лолу, откуда берутся деньги, я наконец смог выяснить правду.

— Босс мне звонил, еще весной, — сказала она, опустив глаза. — Помнишь лотерею с печеньем? Он сказал, что мне достался главный приз, и перевел целую кучу денег. Я сначала испугалась, а потом решила, что если он так хочет…

Укоризненно посмотрев, я потрепал ее по голове и сказал:

— Эх ты, дуреха! Как теперь проверить, кто в самом деле победил? Мне вот кажется, что это просто подачка! Из жалости к нам двоим.

— Благодаря этой подачке я смогла сдать экзамены, Джейк, — неожиданно серьезно ответила Лола, обычно никогда не спорившая со мной. — Нам с тобой некому помочь, кроме нас самих, потому я решила, что такую помощь мы можем принять!

— Ладно-ладно, — отступил я, обескураженный ее суровым тоном. — Все хорошо, не переживай. Сделанного не воротишь.

— А еще у тебя теперь есть новый рюкзак! — заулыбалась как ни в чем ни бывало Лола. — Возьмешь его с собой, и только попробуй порвать или испачкать — сам будешь чинить!

Смирившись, я уговорил себя не переживать об этом. Оставшихся денег хватило на билеты в Скай-Нью-Йорк. Мы отправились туда на аэробусе рано утром, глядя в окно на бесконечные облака за бортом. Добравшись, мы увидели город, ничуть не похожий на уже ставший родным Нью-Кэп. Среди прозрачных небоскребов, воздушных лифтов, нагромождения ажурных многоярусных переходов и подвесных мостов было легко заблудиться. Нарочито естественные старомодные парки, занимающие значительную часть Нью-Кэпа, тут отсутствовали совсем, вместо них зелень росла на крышах и странных галереях, свисая вокруг, как в киношных джунглях.

Единственным относительно привычным местом был вытянутый прямоугольник Центрального парка, но даже там мы не встретили знакомых маскирующихся под деревянные лавочек, древних фонарей и заросших тропинок. Закатанный в пластик, расчерченный дорожками, подстриженный под линеечку, лаконичный и продуманный, этот парк вряд ли годился для пряток, лазаний по деревьям и поиска птичьих гнезд.

Нагулявшись по городу, к обеду мы нашли открытую площадку в туристической зоне на самом краю, где облачность специально разгоняли для того, чтоб посетители видели, что лежит под городом.

За обломками прежних высоток и покрытой лесом воронкой древнего взрыва, за дымом фабрик и заводов далеко под нами, в нижнем городе, за голограммой мерцающей и гигантской Статуи Свободы простиралась свинцовая блестящая гладь океана, прячась в облаках на границе обзора.

Глядя туда, на бесконечность далекой воды, Лола впервые за последние месяцы засмеялась открыто и радостно. Ее платье и волосы трепало ветром, красный бант норовил отцепиться от кудряшек и улететь в облака. Она обеими руками держалась за меня, словно боялась упасть вниз.

Перед отъездом мы облазили весь район у края, забравшись даже в технический люк и пытаясь найти еще места, где видно океан, но только промочили ноги и извалялись в грязи. Лола порвала колготки и столько раз падала, что коленки и ладони у нее стали черными. Мы явно были близко, уже чувствуя ветер на лице, пробираясь в какой-то трубе по щиколотку в мутной воде, но, попавшись ремонтникам, едва успели удрать от них и выбраться наружу. Потом мы, смеясь, отмывались в фонтанчике в огромном Центральном Парке, а окружающие смотрели на нас, как на дикарей.

Уже вечером, возвращаясь домой, горячо обсуждая поездку и доедая настоящие яблоки в карамели, Лола сказала воодушевленно:

— Было весело — надеюсь, я навсегда запомню этот день! А ты, Джейк, ты же не забудешь все это там, на своей маленькой далекой Луне?

Я покосился на нее с недоумением, собираясь в сотый раз объяснить про невозможность забыть что-либо из увиденного, но Лола потянулась ко мне и закрыла ладошкой рот.

— Да знаю я, знаю, что ты скажешь, — надув щеки, сказала она. — Я про другое. Как тогда, зимой, когда снег шел. Ты просто помни все это, и особенно меня! Тогда мне тут будет не так одиноко.

Мое мычание она восприняла как согласие, удовлетворенно кивнула, убрав руку и снова принимаясь за яблоко, болтая не достающими до пола ногами в рваных колготках и туфлях, еще утром бывших розовыми. А я смотрел, как она ест и по-настоящему улыбается, как пачкает в карамели пальцы и даже волосы, как с набитым ртом принимается вспоминать о сегодняшних похождениях, и думал, что никогда-никогда не забуду ее, даже если бы мог забыть.

Август начался тишиной по ночам и душной жарой, поднимавшейся к полудню от асфальта. Вечерами мы подолгу сидели на траве в парке, слушая сверчков и высматривая звезды за начавшими рыжеть кронами деревьев. Лола собирала в банку жуков, плела венки из поздних душистых цветов, пела тихие песни и придумывала истории спектаклям, в которых хотела бы сыграть. В общем, снова вела себя как в прошлом году, до всех страшных событий и тревог.

Почти все наши одноклассники разъехались из города, только Рыжий иногда встречался нам на улицах, бродящий в своих нелепых кофтах с гордым лицом человека, который наконец добился желаемого. Дылду я не видел, потому решил, что он уже отправился в свой Лицей Полиции.

За неделю до осени мне прислали электронный билет на шаттл и посылку с формой. Впервые надеть ее оказалось непросто, Лоле пришлось помочь застегнуть замки на высоких ботинках и расправить воротник комбеза так, чтоб виден был серебристый полумесяц рядом с черной вертикальной полоской — знак Академии на месте военных погон. Слева на груди красовался вышитый настоящими нитками герб — семиугольник с драконом, орлом и медведем на фоне звезд, означающих планеты, входящие в Содружество.

Комбез подошел идеально. Графитово-серый, тонкий и приятный на ощупь, очень похожий на настоящую военную форму, он все равно был совсем не таким, какой я запомнил на Петере и какой видел на загадочном офицере из правительственных войск. Правый рукав куртки был точно по длине, обрезанный и зашитый выше локтя, как я и указал в письме со всеми мерками.

— Смешной такой получился, — сказала Лола, хихикая в кулачок. — Оловянный солдатик. А тебе на год-то хватит комбеза? Ты же растешь. Часто новую форму выдают?

Я, как мог, оглядел себя в маленьком зеркале ванной, пытаясь понять, над чем она смеется. Потом накрутил на палец прядку волос. Хвост отрос уже достаточно, чтоб лежать на воротнике, концом спускаясь к лопаткам.

— Он же тянется, сама заметила. Но, наверное, если надо будет, выдадут новый... А так меня больше беспокоит, не заставят ли стричься.

Лола захохотала в открытую.

— Не представляю, насколько ты будешь смешным, если заставят!

Я обиделся и показал ей язык.

— Тебя налысо постричь, так ты тоже смешная будешь, дуреха!

Лола схватилась за свои кудряшки.

— Ой, боюсь-боюсь. Надо будет, так постригусь! Я же не ты, у меня нет таких принципов.

В день отлета я проснулся до рассвета и долго лежал без сна, глядя в окно на качающиеся на ветру желтые листья.

Лола уже ходила в своей комнате, шурша плюшевыми зверями и шепотом говоря что-то сама себе. Наверное, она так и не спала в эту ночь.

Тихонько, чтоб не шуметь в такой ранний час, я в последний раз заправил свой диван и переоделся в форму, уже без проблем сам справляясь с застежками. Лола вышла из комнаты, одетая в нарядное красное платье, когда я уже доедал завтрак, почти силком впихивая в себя второй тост с джемом. Выглядела она усталой и взъерошенной, несмотря на аккуратно зачесанные волосы и уложенные утюгом складки платья.

— Доброе утро. Услышала, что ты встал, и решила тоже пойти перекусить, — сказала она, зевая. — До шаттла еще почти два часа. Боишься не успеть?

— Всего боюсь, — признался я. Сердце билось в горле, желудок крутило, сок в стакане дрожал мелкой рябью, когда я взял его в руку.

— Успокойся ты, все будет отлично, — сказала Лола с такой наигранной беззаботностью, что даже я не поверил. — Ты собрал вещи?

— Да что мне собирать, — я обернулся на свой новый рюкзак. — Из личных вещей одна одежда, осталось только зубную щетку положить, и готово.

— Теперь в ванной будет стоять только моя щетка, — странно сказала Лола. Она откусила тост и положила его обратно на стол. — Что-то я погорячилась — видимо, не голодна. Пойдем, что ли. Лучше посидим на станции, чем будем тут ждать и страдать.

Я согласился и встал из-за стола, последний раз убирая тарелку в посудомойку.

Никогда не скучавший по прежнему дому, теперь я остро ощущал предстоящую разлуку. Уже никуда не хотелось лететь. Никакой Петер и Академия больше не казались причинами, чтоб уходить из этого дома, где на кухне пахло выпечкой, а за окном шумели уже родные деревья.

Бабуля спала под действием лекарств — заглянув в ее комнату, я даже не услышал дыхания. Попрощаться не удалось. Последние месяцы она даже не говорила, так что ничего удивительного в этом не было.

— Может быть, вернусь на каникулы, — сказал я, когда мы спустились вдвоем с Лолой по скрипучей металлической лестнице. Почему-то она несла мою сумку, цепляясь обеими руками за лямки так, что пальцы побелели.

На улице было прохладно и ветрено. По тротуару ерзал бот-дворник, сметая в кучи опавшие разноцветные листья. Остро пахло сыростью и землей. Солнце совсем недавно выкатилось на крыши домов, делая наши тени длинными, будто мы резко стали взрослыми.

Проехала по дороге первая машина. По тротуару на той стороне улицы прогуливалась пожилая женщина с собакой. Нью-Кэп жил спокойной утренней жизнью, как в день, когда я только попал сюда. Никому не было дела до мальчика в форме военной Академии и девочки в красном платье.

До станции аэробусов мы добрались пешком, молча всю дорогу, будто не зная, о чем говорить. На месте регистрации на шаттл уже толпились ребята моего возраста, человек пятнадцать на первый взгляд, все в таких же темно-серых комбезах. Почти всех провожали родители. Вокруг них, растянувшись в цепочку, стояли уже взрослые, настоящие военные, держа руки на оружии и поглядывая по сторонам.

Лола испуганно спряталась за меня, увидев их.

— Это просто для безопасности! Вдруг террористы с Луны! — сказал я, успокаивая ее.

От толпы отделился темнокожий мальчишка ростом ниже, чем Лола, очень худой, широкоротый и коротко стриженый. Подбежав к нам, он протянул мне правую руку, потом спохватился и подал левую.

— Йо, чувак! — радостно сказал он. — Я уже со всеми познакомился, один ты остался! Я Джерри из Скай-Нью-Йорка. Сюда так долго лететь!

Я пожал его тонкую, но невероятно цепкую руку.

— Джейк. А я местный. Вот, проснулся и сразу пришел.

— Пешком? — Джерри аж подпрыгнул. — Круто, а мы с Ма встали в четыре утра, чтоб сюда добраться! А вон тот парень, высокий, белобрысый который, вообще из Москоу-сити прилетел! Так что ты везунчик, братишка!

К Джерри подошла невысокая темнокожая дама с пышной прической.

— Господи, солнышко, хватит уже мельтешить! — сказала она, хватая сына за руку. — Идем поговорим с Па — он онлайн, я собираюсь ему звонить! Он уже целых два часа тебя не видел!

Джерри извиняюще улыбнулся и убежал за мамой.

Я повернулся к Лоле и наконец забрал рюкзак из ее рук. Почему-то она не хотела его отпускать, с трудом разжав пальцы.

— Пойдем, отметим, что я пришел, — неуверенно сказал я, накинув лямку на правое плечо и взяв Лолу за руку. — Успокойся, они тут все — такие же ребята, как мы.

— Все одинаковые, в форме... — Лола поежилась. — Будто на настоящую войну собираетесь. Ты теперь выглядишь просто одним из них, а не самим собой.

— Значит, не будут встречать по одежке, — сказал на это я. — И все равно я буду отличаться. Давай, идем.

Лола послушно пошла за мной к стойке регистрации, где я просканировал удостоверение, отметил билет и дал просветить рюкзак сканером.

В небе над городом загудело. Будущие студенты и их родители зашевелились, сбиваясь теснее в кучку. На площадку перед станцией садился серебристый шаттл с полумесяцем на боку. Через весь борт, под рядом окон, шла крупная надпись "Земля – Луна-12".

Среди ребят появилась невысокая женщина в военной форме с крупным значком полумесяца на груди. Я видел ее фотографию на сайте Академии — она была одним из кураторов, приставленных к каждому классу. Куратор стала говорить о правилах поведения на борту и при заходе в шаттл.

Джерри снова оказался рядом, за моим плечом, внезапно вынырнув из толпы.

— Наконец избавлюсь от Ма и Па! — зашептал он в полном восторге. — Так устал от их опеки — спасу нет! Сбегаю от них в Академию, красота!

— Тут мне тебя не понять, — сказал я, не оборачиваясь. — Мне не от кого сбегать.

Шаттл сел, к нам подъехал электрокар без стекол и сидений. Ребята заходили туда по очереди, под надзором куратора и внимательными взглядами военных. Родители остались в стороне, причитая и плача в платочки.

Напоследок я стиснул руку Лолы так, что самому стало немного больно.

— Буду ждать от тебя сообщений, — сказала она. — Как смогу, напишу сама.

— Напиши, конечно, — ответил я, пытаясь игнорировать все растущее волнение. — Ты не бойся, я тебя не забуду. Облазай тут без меня все уголки, где мы еще не успели побывать, только смотри, не падай с деревьев больше. И Боссу скажи, что я ни на что не в обиде. А ты... ты мой самый близкий друг, навсегда.

Лола встала на цыпочки и неумело чмокнула, почти клюнула меня в щеку.

— Глупая я — всё откладываю самые важные вещи, а потом ничего не получается так, как хочется, — сказала она, отпустила мою руку и побежала к выходу.

Я даже не стал думать о ее словах — знал, что не пойму ее. Только очень надеялся, что она не будет плакать, но сам же не верил в это. Вытерев мокрый след со щеки, я последним пошел к электрокару, уже сигналящему, что пора торопиться. Стоя внутри среди таких же, как я, ребят, шепчущихся и смеющихся, плачущих и кричащих что-то мамам из окон, я почувствовал, как бьется по венам снова тот же, двойной частый ритм.

Шаттл за нашими спинами рос, приближаясь, блестя под косыми лучами утреннего солнца.