Идеалистки

1887 – 1897 гг. Десять лет детства

ИДЕАЛИСТКИ

…Нас было около сорока девочек из разных уголков России, свезенных в августе 1898 года в этот огромный петербургский дом, прозванный «песочным замком» за цвет стен – да, наверное, и не только! Ведь в нем нам предстояло не только прожить семь лет, не только учиться разным наукам, языкам и искусствам – многие хотели бы сделать нас идеальными. Где же лучше всего обитать идеальным неземным созданиям, как не в песочном замке?

Что значило быть «идеальными» в ту как никогда пеструю эпоху, от которой мы, институтки рубежа веков, не были отрезаны так же строго, как поколения наших предшественниц? Кто бы и когда не спросил нас самих об этом – он не получил бы только одного ответа. Наши семьи были непохожи не только одним достатком. По-разному взрослые жили сами и растили детей в будни, по-разному отмечали праздники - а некоторые выделялись еще национальностью и религией. И разве могли быть похожими наши собственные идеалы, мечты и стремления? Могли ли одинаковые форменные передники и пелеринки не скрывать множества ярких и неповторимых человеческих типов?

После выпуска мы должны были вновь разлететься – не только по разным городам и деревенским усадьбам, а и по разным… Нет, не сословиям - ведь все мы были и оставались дворянками… И меньше, и больше – по разным Вселенным, непостижимым образом существовавшим не только на одной планете, но и в одном государстве – в Российской Империи.

…Могли ли мы представить себе в одиннадцать лет, что многим из нас – выросшим – будет суждена не только случайная переписка друг с другом? Что не девичьи обеты вечной дружбы объединят нас на долгие годы? И что мы не только породнимся благодаря братьям и кузенам, а и сплотимся вокруг по-настоящему серьезных дел, отныне доступных и женщинам? Что наша история совсем скоро начнет выводить такие крутые виражи, что одних из нас сделает заклятыми врагами, а других – вечными должниками друг друга?

…Я не могла не рассказать хоть немного о нашем институте. Нашем классе. Нашем выпуске – выпуске 1905 года…

Но сначала я расскажу о себе. О своем детстве в родном доме – и начну историю, которая мне самой иногда кажется невероятной, со своего десятилетия… Как потом оказалось, именно тогда была решена вся моя дальнейшая жизнь. Со многими из близких мне и теперь людей я встретилась через год – в месте, куда ехать вовсе не хотела, но как же могло все так случиться?

Часть первая. «Кружевницы»

1887 – 1897 гг. Десять лет детства

«Я родилась в конце девятнадцатого века в дворянской семье и первые десять лет жизни провела в нашем имении «Кружевницы» в Вологодской губернии…» - так я начала бы «казенную» автобиографию, мало рассказавшую бы обо мне. А на самом деле – судите сами: можно ли называть хотя бы даже и все наши владения «настоящим» поместьем?

Пожалуй, только тех моих предков, кто жил в первой половине прошлого века, и можно отнести к «настоящим» помещикам». В то же время и их быт немногим был типичным для «их круга». Ни разу я не слышала от старших, чтобы водились у нас когда-либо крепостные оркестры и театры, чтобы наш дом был когда-либо «центром притяжения» для столичных приятелей, чтобы закатывались грандиозные балы…

Но и земледелием хозяева «Кружевниц» Макаровы занимались совсем не усердно, объясняя это суровыми зимами и скудными почвами Русского Севера. Большую часть наших владений некогда занимали леса, купленные когда-то по случаю как охотничьи угодья. Купленные у дальних родственников – потомков первого наместника нашего края, тех времен, когда не было еще губернии… А название Кружевницы новое имение получило по селу, жители которого славились этим ремеслом. Однако, хотя и был построен большой дом, навещали его сперва не так уж часто.

Но в наступившем новом веке все труднее становилось охотиться – да и вообще развлекаться, все нужнее стало зарабатывать деньги. Пришла естественная мысль о лесе, которым можно торговать…

Она оказалась спасительной, когда на наши «главные» поместья в центральной России обрушилось несчастье – эпидемия холеры, которая не только унесла жизнь самого моего прадедушки и еще нескольких домочадцев, но и опустошила деревни… Так эти земли моему дедушке пришлось продавать – потери казались невосполнимыми – и перебираться в вологодское имение, сделав лесопилки главным источником существования…

Конечно, не все окрестные помещики понимали и одобряли такой образ жизни дедушки, считая «неблагородным» делом торговлю. Но именно она не дала семье разориться в годы после освобождения крестьян, как разорились те, кто жил только за счет чужого дарового труда.

В семье подрастали двое сыновей и дочери… Вроде бы все налаживалось и здесь. Как и полагалось, после дедушки семейное «дело» должно было целиком перейти старшему сыну, а после – его детям, отцу же, по его мысли, следовало делать военную карьеру… И образование братья получили соответствующее. Дядя, Сергей Вячеславович, окончил Лесной институт в Петербурге, а отец, Владимир Вячеславович, там же воспитывался в кадетском корпусе.

И кто бы мог тогда предположить, что дядя, на которого родители возлагали все надежды, погибнет в турецкую войну, отправившись туда добровольцем? А отец, вернувшись уже из-под Плевны с Георгиевским крестом, почему-то должен будет сразу уйти с военной службы, не выслужив сколько-нибудь «приличного» чина? Но случилось все именно так!

Родители тоже очень скоро ушли из жизни, так и не оправившись от потери старшего сына. А лесопилки между тем отходили молодой невестке и маленькому внуку… Вместе же с ними – и большая часть земли. Вскоре эта новая хозяйка вышла замуж во второй раз и переехала на постоянное житье в город. Лесопилками стал управлять ее второй муж – он часто приезжал «по делам», но к нам никогда не заходил. С этими родственниками мы не общались – да и сестры отца вскоре вышли замуж и разъехались…

***

…Отцу оставались в наследство дом и земля, которые никогда раньше толком не возделывались. Ведь выращивать хлеб на продажу дедушка считал в наших краях бесперспективным, как и его предки. С сына он взял обещание никогда никому не продавать «Кружевницы». А между тем молодому хозяину предстояло не только создать свою собственную семью, но и воспитать двоюродную сестру – осиротевшую Аню, тоже попавшую в дом… Вот только где было взять тогда силы и средства?

Поэтому отцу пришла в голову идея разделить свои земли на небольшие участки и сдавать их дачникам – в основном, конечно, жителям Вологды… Всем в поселке отец управлял самостоятельно, никого не нанимая. На деньги, собранные летом, семья – в то время отец уже был женат – жила и осенью, и зимой, и весной. В то время мы уже перебрались из порядком обветшавшего большого дома во флигель из четырех хозяйских комнат.

За несколько лет выросли, как грибы, легкие деревянные особнячки в очень модном тогда русском стиле, хозяйственные постройки и садовые «затеи». Посреди поселка был устроен даже крытый павильон, в котором дачники устраивали «домашние» спектакли и концерты. Потом появилась и небольшая лодочная станция, и площадка для тенниса…

И в то же время я думаю, что отец занялся в свое время устройством поселка не только для того, чтобы получать доход. Он переживал, что жизнь разбросала их с родственниками и друзьями молодости по свету, что соседи по имениям не горят жаждой общения… И был убежден, что и матери, начитанной и развитой, необходим был «свой круг». С появлением дачников – были среди них и инженеры, и учителя гимназий - какой-то «круг», пусть и только на теплое время года, но появлялся.

…Первым из нас, в 1884 году, родился брат Леша. Через два года родился Миша – любимый сын отца, да и мне, пожалуй, самый близкий в семье человек… В следующем, 1887 году, аккурат в день сочельника, родилась я - Женя, и по этому поводу, мне, конечно, сразу стали предсказывать необыкновенную и особенно счастливую судьбу. Насколько она оказалась необыкновенной – судить Вам, мои читатели, но вот особенно счастливой я ее назвать все же не могу…

* * *

Мама… Мое первое и последнее воспоминание о ней – в три года. Конечно, мама не могла не быть красавицей ни для нас, ни для отца… Все у нее казалось аккуратным, маленьким и изящным – кисти рук, ноги, черты лица. И тогда, и потом все говорили, что я, хоть и «чуть крупнее», очень похожа на нее – и даже глаза мне достались материнские зеленые, а не голубые, как у отца. В моей памяти она может только очаровательно улыбаться – как может улыбаться женщина, ожидающая ребенка.

На немногих оставшихся фотографиях мама и очень стройная – но такой мне уже не пришлось толком увидеть и запомнить ее. При приближении к последнему своему, четвертому «разрешению» она, конечно, совсем отселилась от нас в спальню… и умерла на следующий день после появления на свет Маши.

Об этом горе у меня тоже остались только смутные воспоминания. Со слов старших я позже не раз слышала, что отец «перенес все очень тяжело» - и не порывалась поговорить с ним о матери, чтобы не огорчать. Но странным теперь порой кажется, что до поры до времени я не стремилась узнать больше о ней - больше, чем чьи-то общие слова «была прекрасным человеком» и «все ее любили»… Разве мне «было все равно»? Конечно, нет…Но разве могло быть случайным полное исчезновение маминых родственников с нашего горизонта? В нашем доме не было их фотографий. Мы, дети, не подозревали о том, переписывался ли отец с ними… Сами собой они оказались нежеланны – и вскоре совсем забылись…

Очень часто мужчины-вдовцы, оставаясь с маленькими детьми, болезненно привязываются к ним и балуют – как дорогими вещами и игрушками, так и, главное, своим вниманием, временем. Но не совсем так было в нашей семье. Отец не противопоставлял нас открыто, и все же больше возился с братьями, чем с нами, девочками. Нет, они не были для него важнее лишь как «наследники»… И он никогда бы не позволил себе упрекнуть ни меня, ни сестру, если мы и вызывали ненароком горестные воспоминания. Конечно, старался, как только мог, добросовестно выполнять все свои родительские обязанности; особенно беспокоился о нашем образовании… Но наука выступать хотя бы и старшим, но товарищем нам, далась вовсе не скоро. Наверное, именно необходимость играть с нами смущала нашего отца, «взрослого» не только по возрасту, но и по характеру, степенного и немного замкнутого… И при этом мальчишеские игры оказывались понятнее.

И все же в детстве я, несмотря даже на нехватку внимания, не сомневалась – «Наш папа самый лучший, и любит нас больше всего на свете!». И я была уверена в любви отца не только потому, что «так должно быть»… Мне приходилось видеть в «дачных» семействах много детей, страдавших как раз от избытка внимания взрослых – причем внимания обычно критического. Наш отец, конечно, не позволял всего, что только нам вздумается, но жил в ладу с нами - такими, какими мы были. И разве мы не должны были считать такой лад за доказательство любви?

* * *

К нам, детям, конечно, еще при жизни матери приглашали нянь. Почему-то обыкновенно они не слишком долго при нас задерживались – так что и имена их не отложились в моей памяти. У нас так и не было своей «Арины Родионовны», то есть няни, сопроводившей все детство и ставшей практически членом семьи…

Больше всего впечатляла няня, которая была у меня в четыре года. Как раз тогда меня с братом Мишей начали уже учить русской грамоте – и вместе с нами стала учиться читать наша няня. Благодаря этому нашему удивлению – взрослая женщина и учится вместе с нами! – она и запомнилась… Отец, очевидно, посчитал это не совсем «педагогичным» - и пришлось с ней расстаться, при этом сама няня получила все же рекомендацию для новых хозяев как грамотная.

Но роль сменяющих друг друга нянь вскоре оказалась в нашей жизни совершенно незаметной по сравнению с ролью Ани – той самой двоюродной сестры отца. Она много занималась нами, еще только приезжая на каникулы – собственно, в один из приездов она-то и выучила читать нас с Мишей и нашу няню.

Окончив женскую гимназию в Вологде, Аня поселилась у нас дома и стала регулярно давать уроки – да с таким успехом, что решено было и не нанимать сторонних гувернанток и учителей… Она была старше меня только на десять лет, и вот с ней-то мы как раз и стали почти подругами.

* * *

Дачники, а значит, и те их дети, что были мне ровесниками, приезжали к нам только на лето, но проблем с общением у меня не было и зимой. Я проводила все свободное время с братьями и привыкла играть в их мальчишеские игры.

Куклы занимали меня с каждым годом все меньше, и не только потому, что я считала себя слишком взрослой. Фарфоровые лица с открытыми ртами казались мне глупыми – и ни «настоящие» длинные волосы, ни открывающиеся глаза, чем гордились некоторые «дачные» девочки у своих красоток, нисколько не отвлекали…

Гораздо больше я любила кукол бумажных. Даже печатные были больше похожи на настоящих людей, а уж самой можно было придумать и постараться нарисовать такими, какими хочется! И я рисовала и вырезала наряды… Иногда я возвращалась к этому занятию даже в старших классах института – но, конечно, уже не играла.

А пока… Играя с Лешей и Мишей я сначала научилась хорошо плавать, потом ездить верхом и даже фехтовать… Тут, конечно, на самом деле было далеко до их настоящих занятий в корпусе - больше забавы. Но я тогда воспринимала эти свои навыки всерьез и даже надеялась, что когда-нибудь они мне пригодятся. Верно, не случайно меня все-таки назвали Женей – именем и для девочек, и для мальчиков!

Еще я полюбила «мальчишеские» занятия потому, что иногда в это время можно было больше общаться с отцом. Даже когда не принимал активное участие в игре, то всегда наблюдал за нами… Не стремился специально «превратить» меня в еще одного сына, не подумайте – но в такие минуты не придавал большого значения разнице между нами.

Читать я тоже предпочитала «мальчишеские» книги – Жюля Верна, Майн Рида, Купера и Дюма… К нам в дом они обыкновенно попадали в качестве приложений к журналам «Природа и люди», «Нива» и многим другим, выписывавшимися отцом. Саму «Ниву», впрочем, старшие считали все же «взрослым» журналом, но «Природа и люди», «Вокруг света» все теснее заполняли этажерки в наших комнатах.

Для сказок я давно уже себя считала слишком взрослой. А книг специально для девочек тогда было у нас дома немного, ведь даже знаменитая Лидия Чарская в то время еще вроде даже не начала печататься.

Из поэзии я больше всего любила читать стихи Лермонтова и Некрасова … Достаточно рано познакомилась и с трагедиями Шекспира. И наряду с этим было множество других, ныне забытых имен…

Конечно, тогда я уделяла очень мало времени всем «девичьим занятиям» – шитью, вышиванию, танцам, игре на фортепиано, предпочитая читать или рисовать. Рисование было как раз, пожалуй, моим главным увлечением. Для своих лет я была очень сильна в нем, хотя и не воображала себя настоящим художником… Предпочитала я изображать людей и животных, домики и другие сооружения. Больше любила сюжетные рисунки, а не «лирические» пейзажи и натюрморты с цветами. Этих жанров я тогда еще не могла оценить и считала неподходящими своей натуре. Еще до начала серьезной учебы были перепробованы и карандаши, и пастельные мелки, и особенно любимая акварель …

Шитье и вышивание я долго заменяла для себя лепкой из глины и склеиванием из бумаги разных моделей-игрушек… А иногда вместе с братьями занималась выжиганием по дереву.

* * *

Конечно, в будние дни мы много занимались «серьезными» школьными предметами... Отец, у которого между дачными сезонами было много свободного времени, взял на себя преподавать нам математику – и, надо сказать, сумел не отдалить нас от себя еще больше даже необходимой для учителя требовательностью. Но не буду скрывать, что тем единственным, что заставляло меня прилежно учиться этой «скучной науке», было его одобрение – или просто внимание…

Всеми остальными науками занималась с нами Аня. И конечно, гораздо интереснее русской или французской грамматики были для меня история и естествознание.

Даже не уроки это были, а целые чередующиеся дни недели. Какого-то определенного плана обучения не существовало – но полагалось то почитать из книг и журналов, то отправиться на прогулку и, слушая рассказы юной «тети-гувернантки», собирать интересные камушки и раковины, искать цветы и травы для гербария… Но наша наставница не была естествоиспытателем «базаровского» типа – она строго следила, чтобы мы не причиняли боли живым существам. У нас не укрывали под стекло пойманных бабочек и не выдували птичьих яиц, зато в комнате у братьев был устроен аквариум с рыбками.

Часто тут же, на прогулке, я зарисовывала наши находки и делала быстрые наброски встречных зверей, птиц и насекомых… Наука и искусство становились тесно связаны. И когда наша юная наставница все-таки хотела, чтобы я написала «природный» пейзаж, она говорила так:

- Представь, что ты рисуешь для научной книги такой… типичный уголок наших краев!

И для «научной книги» этот пейзаж оказывался уже совсем не «скучным» жанром…

История тоже была для нас не только книжной. Мало было дач, построенных в «русском вкусе» - часто мы ездили гулять по старым улочкам Вологды, осматривая соборы и прочие старинные здания… Не однажды мы бывали в Ярославле и Ростове Великом.

Так же несколько лет подряд по приглашению кого-то из дачников у нас в Кружевницах жили этнографы, изучавшие быт и народные промыслы русского Севера. Отец всегда приглашал этих ученых к нам домой, считая беседы с ними полезными и для нас.

…Надолго для меня осталась ярким впечатлением поездка на знаменитую Всероссийскую выставку в Нижнем Новгороде, куда мы приехали по приглашению давнего приятеля отца. Я ничуть не уставала целыми днями ходить по огромным павильонам, в которых мне было интересно все – не только художественные, но даже технические отделы. На той выставке 1896 года мы, дети, в первый раз увидели конструкции Шухова, автомобили и многие другие новейшие изобретения того времени, впервые побывали в «синематографе» (там демонстрировали знаменитое «прибытие поезда» братьев Люмьер), а в самом городе прокатились на трамвае…

* * *

…Словом – росли мы отнюдь не недорослями.

Я была искренне благодарна Ане за то, что она, прекрасно понимая меня, больше занималась со мной настоящими, а не светскими науками… И отец – тогда еще - ничуть против этого не возражал, считая нормальным для меня даже и посвятить какой-нибудь науке, а не одному только «удачному замужеству», всю жизнь.

Одно было непонятно – почему-то дома особенно не говорили о моей, да и о Машиной дальнейшей учебе. Мальчики были подготовлены и определены в тот же кадетский корпус в Петербурге, где в свое время воспитывался отец, а я? Мне казалось, что я должна буду поехать в ту же городскую Мариинскую гимназию, которую окончила наша юная тетя – и в то же время прекрасно было видно, что старшие почему-то этого не хотят…

Сентябрь 1897 г. Новые домочадцы

И вот как раз тогда, в 1897-м, такой моей славной домашней жизни пришел конец. Сначала поступил в корпус и уехал брат Миша, с которым мы были погодками - и с которым я была особенно дружна. С которым нас даже иногда в детстве принимали за близнецов…

В доме осталась сестра Маша, которую я, конечно, любила, но… Она была младше меня на три года – и эта разница в возрасте казалась огромной. Все мысли и интересы у моей сестренки были еще детскими, а себя саму я считала почти взрослым человеком. А еще – она росла «обычной» девочкой, уже тогда после игр обожающей больше всего музыку и танцы.

…Потом вдруг сняли на август и даже на сентябрь самую большую из наших дач. Издалека, как оказалось, приехала туда генеральская чета Стеблинских с детьми, да еще две сестры главы семейства – младшая, незамужняя и средняя, вдова с двумя дочками, Аделаида Николаевна Пестрова…

* * *

Нельзя сказать, чтобы я рассчитывала сразу же подружиться с этими девочками. Но уж если они приехали, с ними нужно было хотя бы познакомиться - ведь еще недавно я переживала, что несколько месяцев придется провести без сверстников…

Можно было бы, конечно, сразу сообразить, что они совсем иные, чем я. В то время существовало два популярных направления в детской летней моде – «морское» (то есть, попросту, матросские костюмы и платья) и «бельевое». Последнее – светлые платьица с короткими рукавами и, конечно, с обилием складочек и оборочек – предпочитали носить юные «кисейные барышни». Впрочем, сказать, что именно такими были Алечка и Ася – те самые дочери Аделаиды Николаевны – значит, не сказать ничего, ведь они были эталонными «кисейными барышнями» снаружи и внутри.

Если бы их пышные локоны не были темно-каштановыми, девочки, со своей молочно-белой кожей и непонятного цвета светлыми глазами, одевавшиеся в те платьица, казались бы сотворенными в дорогой кондитерской.

За то недолгое время, что я только незаметно наблюдала за ними, я успела заметить много странных для себя вещей.

Ежедневные прогулки не были для Пестровых временем для игр и поиска «приключений» на свежем воздухе. Они ходили по всему своему саду вокруг дачи за руку – и всегда со своей гувернанткой-француженкой, или сидели на скамейке с каким-то рукоделием – совершенно так, как бы сидели в комнате…

Да, такое «тихое» поведение многие взрослые считали признаком «благовоспитанности». Но прежде дети дачников, с которыми я играла летом прежде, никогда охотно не придерживались этих норм, а бегали, прыгали, лазали, не боясь упасть и ушибиться… И по этому поводу часто вступали в споры со своими нянями и гувернантками… А эти Алечка и Ася что же?

Я, наконец, решительно подошла к ним и прямо спросила:

- А вам действительно нравится так сидеть всю прогулку? Вот смешные! Разве вам не скучно?..

Но не смогла сразу понять – зачем сразу визжать-то было? Что во мне могло так напугать? Я же не была каким-нибудь чудовищем или приведением… Только их ровесницей, хоть и не такой бледной… И одетой совсем по-другому!

Как объяснила мне позднее Аня, дело было не только во внешности – просто Пестровы не привыкли, что кто-нибудь может подойти и заговорить с ними просто, без церемоний… И без разрешения от старших.

Чем больше я снова пыталась с ними поговорить, тем отчетливее становилась пропасть между ними. Алечка и Ася приходили в ужас и когда я заявила, что не люблю вышивать, и когда я при них залезла на дерево, желая показать, что это вовсе не страшно… При этом они обычно прикрывались желанием так и оставаться «благовоспитанными» в глазах старших.

И в ответ я презирала такую их «благовоспитанность». Презирала их самих, особенно свою одногодку Алечку. Презирала их гувернантку-француженку, их незамужнюю тетку, саму Аделаиду Николаевну… Ведь именно они трое сделали девочек такими!

И надо же было такому случиться, что именно на генеральскую дачу зачастил отец. Сначала мы с Аней связывали это с хозяином, тоже участвовавшим в турецкой кампании. Но вскоре мать Алечки и Аси и сама часто стала заходить к нам домой, и всех нас приглашать к себе… Кончилось все, разумеется, свадьбой.

Аделаида Николаевна… Теперь она чаще вспоминается мне именно такой, какой она была тогда летом. Светлые летние платья по последней моде, с «раздутыми» сверху рукавами, такие же модные небольшие, гарнированные цветами и перьями шляпки на завитых каштановых волосах и неизменный кружевной зонтик… С полностью довольным жизнью видом она непременно оказывалась в центре внимания у нас дома, все дальше оттесняя Аню на незавидное положение «бедной родственницы». «Маменька» все время словно заранее давала понять – «Я буду главной!» Лицом она тоже была привлекательна – пожалуй, даже привлекательнее дочерей, и даже небольшая полнота отнюдь не портила ее…

Я не знала, какие чувства на самом деле испытывал тогда отец к ней. Оба соблюдали необходимые для взаимного увлечения условности… И при этом даже мы, дети, видели, что брат старшей Пестровой – генерал Стеблинский - был, разумеется, богатым человеком, а позже поняли, что он имел много «нужных» чем-то отцу знакомств… И все-таки я не могла и допустить мысли о браке «по расчету», хоть и слышала уже о них. Это же – мой Отец…

* * * Прожив все детство в четырех комнатах, мы, дети, нисколько не чувствовали себя притесненными. Наш небольшой домик с некрашеными стенами из бруса был, конечно, много скромнее выстроенных в поселке дач-«теремов», обильно украшенных деревянной кружевной резьбой, и много меньше старого «главного» дома… Но все-таки этот маленький семейный флигель все нежно любили.

Меньшая из комнат служила кабинетом и спальней отцу, а самая большая – гостиной и столовой. Казалось удивительным спустя много лет, что она могла вместить в себя и большой обеденный стол, и диван с парой кресел, и старинное пианино, и лепившиеся по стенам буфеты и книжные шкафы… Но тогда эта комната, называемая «залой», как нельзя лучше подходила не только для семейных обедов и отдыха – в ней нас, детей, учили также музыке и рисованию. В третьей жили братья, а в четвертой, чуть меньше залы – мы с Машей и Аня.

В противоположной части дома помещались кухня и «людская». На время того, десятого года моей жизни всю нашу домашнюю прислугу составляла небольшая семья, в которой мать готовила, взрослая дочь убирала комнаты и стирала нашу одежду, а ее муж был папиным камердинером и лакеем.

Но после свадьбы мы должны были все вместе перебраться в старый большой дом. Ни в нашем флигеле, ни на «их» даче вместе с генеральской семьей мы не могли бы разместиться – слишком много нас стало. Трех человек уже не хватало, конечно, для работы в таком доме, и «маменька» не только оставила себе свою прежнюю горничную, но и наняла еще новых слуг. А дворовой чете новая хозяйка велела сменить привычную народную одежду на форменное платье с накрахмаленным фартуком и ливрею.

…Надо сказать, что наше общее жилище не во всем было похоже на типичную «барскую усадьбу», хоть и имело почти обязательный портик с колоннами. Квадратный в плане дом был выкрашен в небесно-голубой цвет, отличался огромными полукруглыми окнами на чердаке и увенчивался восьмигранной башенкой-бельведером. Он и раньше нравился мне – хоть я даже не думала никогда, что мы когда-нибудь можем переселиться туда… И я бы только искренне порадовалась переезду. Вот только, хотя это был все-таки наш Макаровский дом, хозяевами, а точнее, хозяйками в нем чувствовали себя Пестровы.

Именно Аделаида Николаевна и настояла на переезде.

- Как же вы живете здесь все, Владимир? – спросила она как-то, входя уже на правах хозяйки в нашу «залу», - ведь это совсем… право же… никуда не годится! Impossible! Нельзя, имея столько земли, жить беднее, чем ваши дачники…

В большом же доме все оказалось как раз по вкусу «маменьки». Была тут хоть и не очень просторная, но все-таки подходящая ей танцевальная зала, по старинной моде отделанная в холодных бело-голубых и золотистых тонах. На видном месте в ней висел старинный портрет создателя дома – того самого наместника края и герб нашего рода, на котором в центре голубого с золотом поля была изображена черная птица с веткой в лапках. Была просторная серебристо-малиновая гостиная с мягкой мебелью, которую тут же было решено сделать «кутаной», сшив новые чехлы…Эти парадные комнаты отнюдь не остались запертыми «для особых случаев» хотя бы потому, что этих случаев должно было быть теперь больше. Как положено в «настоящей благородной семье», новая хозяйка мечтала о торжественных приемах…

Обрадовал ее и оказавшийся при спальне маленький сиреневый будуар, и вторая, бело-розовая гостиная на втором этаже, ставшая «гнездышком» Пестровых – все время Алечка и Ася собирались там вместе с матерью…

Я же не только старалась избегать этой комнаты, но и решительно отказалась спать в одной детской с «сестричками», хотя бы и ровесницами мне. Так и остались по-прежнему – в одной комнате мы с Машей, в другой Пестровы.

- Все равно надо будет еще Тонечку разместить с девочками, - вспомнила «маменька» про старшую дочь, уже учившуюся в петербургском институте, и не стала мне возражать, - это опять трое будет… Но вы, Женя… Маша… Вас меньше, двое только… Придется в вашей комнате поставить общий стол для письменных уроков!

Конечно, я была довольна тем, что на уроки не надо было переходить на «территорию неприятеля». Все благодаря столу – на самом деле, нашему прежнему обеденному столу из старой «залы» во флигеле. Но было и неприятное новшество.

Ане, прежде жившей в нашей детской, выделили отдельную комнату на первом этаже, в то время как наверху, рядом с нашими новыми спальнями, поселили французскую гувернантку m-le Анриетту Эстен. Отец передал своей кузине старую кровать, принадлежавшую когда-то ему с матерью – хотя этим уже была недовольна «маменька».

…Тогда, в начале октября, Стеблинские уже перебрались в город на «зимнюю квартиру», и в Кружевницах остались только мы – четыре девочки.

* * *

Как вы уже поняли, Аделаида Николаевна считала себя вправе вмешиваться во все – конечно, для общего блага. При этом… Злой ее никак нельзя было назвать. Вот только странным казалось, что у женщины родом из шестидесятых были такие архаические взгляды на девичье воспитание! Странным, хотя… Я сама тогда решила, что, наверное, в детстве ими с сестрой больше занималась бабушка или какая-нибудь старенькая тетушка, хотевшая только спокойной тихой наперсницы лично для себя…

И начались эти пестровские преобразования с того, что были ограничены наши занятия с Аней. Ей пришлось передать математику, на занятия которой с нами у отца больше не было времени… Но уже любимые мною естествознание и историю «маменька» сразу же стала называть не столь важными. Считалось, что я знаю и без того много, а Алечке и Асе это как будто не совсем и нужно. Конечно, отныне эти уроки были только «книжными», и познавательные прогулки прекратились.

Уроки игры на фортепиано и французского языка, понятно, передали m-le Эстен - и последняя стала занимать большую часть моего времени. То есть не только моего – я ведь должна была заниматься вместе с ненавистной Алечкой, бывшей во всем истинной дочерью своей матери… Так старательно и с такой кроткой улыбочкой она делала то, что требовали гувернантка и младшая незамужняя «тетушка», которой поручили заниматься с нами рукоделием, но терялась на Аниных уроках…

Я же делала все ровно наоборот. Математику, историю и все разделы естествознания по-прежнему отвечала сразу и со всеми нужными подробностями. Фортепиано? Да, я усердно старалась наверстать «упущенное», но при этом не хотела, чтобы эту старательность принимали за послушание. Я показывала, что музыкой занимаюсь ради самой музыки и, как теперь не покажется вам странным, именно за это меня теперь отчитывали в три голоса.

У Пестровых оказывалось заведено так, что все эти «девичьи» занятия надо было любить постольку, поскольку «хорошо воспитанная девочка» должна все это любить - то есть, получалось, из послушания. А вот любить саму же музыку как серьезное искусство, и глубоко ее понимать было излишним. Мы с Алечкой не должны были стать профессиональными музыкантшами – и это заранее решила Пестрова-старшая.

Старшие сообщили нам, что будущей осенью мы вместе поедем учиться. Но не в ту местную вологодскую гимназию, которую окончила Аня, и не в Ярославль, где должны были учиться дети брата «маменьки». Нам предстояло отправиться в… Петербург!

Я уже было обрадовалась возможности часто видеть братьев – но меня тут же осадили. Вместе со сводной сестричкой нам предстояло отныне в течение семи лет учиться и жить в Константиновском институте благородных девиц, том самом, где уже воспитывалась самая старшая из Пестровых – Тоня. А домой нам можно было возвращаться только на рождественских и летних каникулах!

А сам институт… Он, оказалось, не был похож на гимназию, хотя тоже считался «средним» учебным заведением. Словно нарочно, вопреки мне – на первом месте там должны были быть вовсе не научные предметы. Главными, по рассказам «маменьки» считались хорошие манеры, иностранные языки и другие занятия «благовоспитанных девочек». Раньше Алечка и Ася должны были туда отправиться вместе, но я, по мнению Аделаиды Николаевны, гораздо больше нуждалась в институте с его строгими правилами, чем ее младшая дочка – и потому та могла подождать еще один год дома.

А ведь еще в прошлом году об этом не могло быть и речи для меня – тогда наша семья была, видно, недостаточно именитой. Но, по-видимому, больше всего помог брат Аделаиды Николаевны и его «знакомства». А может, большую роль сыграла рекомендация неких важных петербургских знакомых… Которые не только были вовсе незнакомы нам, а и Пестровых-то тогда едва знали. Вот у их московских родственников наши новые домочадцы некогда частенько бывали в гостях.

…Вот почему «маменька» так решительно взялась менять нашу домашнюю учебную программу! Вот почему ее сестра, Зинаида Николаевна, придавала столь большое значение в нашей будущей жизни своим рукоделиям. Для того, чтобы научить меня хоть каким-то азам шитья и вышивания, она и должна была оставаться у нас в усадьбе, а не на вологодской квартире с семьей брата.

- Женечка, тебя же замуж никто не возьмет, если ты этому не научишься! – обыкновенно говорила она.

Странным казалось только, почему же это вышивание не помогло ничем ей!

* * *

Обе новоприобретенные наставницы – и француженка, и «тетя» задавали нам всегда столько работы, что у меня почти не оставалось времени, чтобы читать или рисовать… Конечно, я ненавидела их еще и за это.

- Ну и зачем тебе все это? – спрашивала Аделаида Николаевна, - Ты уже сейчас столько знаешь… Пожалуй, можно было бы сразу в пятый класс тебя сажать!

- Так что же в этом плохого?

- Тебе же самой неинтересно будет учиться первые годы!

- Буду тогда читать, что изучают в старших классах!

- А когда ты, наконец, в них перейдешь?

- Возьму взрослые книги…

- И будешь читать всю жизнь? Ты же окончишь институт, и выйдешь замуж… Ты что же, не будешь заниматься домом и детьми?

Замуж? Да в то время я толком и не представляла себе, что это значит – лично для меня! Должно быть потому, что в книгах свадьбами частенько заканчивалось все самое интересное? Я вовсе не мечтала об этом замужестве, и мне заранее не хотелось «заниматься домом»… Если взрослые говорят, что в таком случае детей у меня не будет, и я так со временем и вовсе останусь одна? Быть «старой девой» вроде новоприобретенной «тети» все же казалось мне ужасным, а дети… Я совсем не могла представить себя матерью, но все-таки хотела детей. Хотела завести не живых пупсов, а маленьких друзей… Признаюсь честно – отчасти хотела и взять реванш, воспитав их по-своему. Ради них, подумала я, пожалуй, стоило бы и выйти замуж! Но все равно меня пугала мысль, что когда я выйду наконец из чуждого уже заранее мне института, мне и после выпуска не дадут хоть немного позаниматься науками и рисованием…

Последнее я обыкновенно говорила вслух, но у «маменьки» всегда находился один и тот же ответ, после которого начинался один и тот же спор:

- Ты же, значит, находишь, что мы немногому тебя научили?

Было бесполезно напоминать, что многому меня вообще-то научила Аня – и притом задолго до появления их, Пестровых, у нас в усадьбе.

- Почему? Я просто хочу знать больше…

- Но тогда ты и не сможешь выйти замуж!

- Почему?

- Потому что… Вообще-то, тебе рано все это знать, но… Поверь мне! Никто не потерпит рядом с собой женщину… чересчур ученую, умнее себя, так что же нам с отцом? Искать тебе гения?

- Да я сама найду!

- Но это неприлично, Эжени!

Вас удивляет, наверное, что такие разговоры велись с десятилетней девочкой? Но ведь новая хозяйка нашего дома не раз говорила открыто, что ее самое заветное желание – видеть нас, выросших, лучшими невестами…

«И все же Аделаида Николаевна ошибается! – была убеждена я, - Вот ведь, мои братья потому и дружили со мной, что я им ни в чем не уступала. И я им была интересна как человек! Наверное, когда они вырастут большими, они так же будут выбирать себе невест… Что же они, выходит, какие-то неправильные, ненормальные? Вот только… Здесь-то их сейчас нет!»

…Ко всему прочему, по желанию «маменьки» мне тоже скоро нашили таких же, как у сестричек, светлых платьев – так что и на свежем воздухе я не могла вести по-прежнему – почти все подвижные игры попали под запрет. Дело было не только в том, что Аделаида Николаевна стала бы меня ругать за испачканную или порванную одежду… Была и такая причина, из-за которой меня не поддержала даже Аня.

- Вот кто будет потом стирать? – спрашивала она, - Чинить? Думаешь, что это хорошо – заваливать людей лишней работой?

- Почему «заваливать»? Почему… Раньше ты всегда ведь все разрешала!

- Раньше Пестровы не руководили тем, как ты одеваешься, - вздохнула юная тетя, - я пыталась переговорить с Аделаидой Николаевной, но она считает себя здесь главной…

Не то, чтобы между нами и новыми домочадцами началась вражда… Но доброжелательно к ним относиться я, конечно, не могла.

* * *

Еще когда отец только объявил о своем решении… Я по книгам была всегда готова к тому, что когда-нибудь у меня может появиться «маменька», но знала и то, что скажу прежде всего – в присутствии обоих молодоженов. Лет в шесть… Было это, конечно, глупо, но я думала – по сказкам: «Пусть на меня взвалят всю домашнюю работу, как на служанку, пусть выгонят в лес зимой и оставят на съедение диким зверям, но одного я никогда не сделаю!» Теперь я была «большой девочкой» и знала, что Аделаиде Николаевне вовсе незачем меня мучить. Я сказала уже «по-взрослому», но мое главное решение оставалось неизменным:

- Поздравляю Вас, papa… Я не могу Вам мешать, ведь это ваша жизнь… Но я никогда не буду называть Аделаиду Николаевну мамой!

Сколько раз потом она припоминала мне эти слова!

- Можешь сама считать меня кем угодно, - говорила она, - но вот моим девочкам ни за что бы не пришло в голову делать твоему папе какие-то заявления. Воспитанный человек вовсе… Да что я говорю? И одна из библейских заповедей – «Почитай отца своего и мать свою»…

- А разве я не почитаю? Я ведь сказала – делайте что хотите… Только вы – одно, а я – другое!

- Нет, Эжени! Мы теперь не «одно и другое», теперь мы – одна семья… И люди по одной из нас будут и о другой судить. Так что мы все должны соответствовать, а тебе следует вести себя потише! И вот еще… Что же ты читаешь?

Она подошла к книжному шкафу и достала один из томов.

- «Граф Монте-Кристо»? Возмездие, значит… Справедливость… Значит, ты должна быть справедливой и к своим близким! И не должна позволять, чтобы о нас говорили плохо!

- Конечно! – так и встрепенулась я, - А разве про нас плохо говорят? Что за несправедливость?

- Пока никакая… Но если ты будешь так вот подчеркивать на людях, что не признаешь меня матерью… Люди только одно смогут подумать про нас: злобная мачеха, точь-в-точь как из сказки, обижает падчерицу! И не только твое отношение, а и каждое твое отличие от моих девочек… Вот ты нарядные платья не любишь, я вижу, а скажут – жалею для тебя… Но… Надеюсь, ты не хочешь меня подвести?

А потом… Все те годы, что я только оставалась в отцовском доме, она, как только я пыталась сделать что-то по-своему при посторонних, напоминала шепотом:

- Значит, я к тебе плохо отношусь? Обижаю тебя? Мы ведь договорились, Эжени! Nous avons en effet convenu!

…Не только мемуары, но и сентиментальные девичьи повести того времени частенько повторяли один и тот же сюжет: мужчина-вдовец, еще недавно безмерно баловавший свою дочь (главную героиню или же рассказчицу), женится – и все свои чувства переносит на молодую жену, обожествляет ее, смотрит ей в рот… Когда та начинает «воспитывать» падчерицу – то есть, на самом деле, делать ей замечания – опять же вторит своей супруге, а услышав слово поперек – наказывает дочь. Нет, не физически ни в коем случае, и не криком – он просто демонстративно перестает с ней разговаривать или изводит шантажом «Ты больше не любишь папочку?»

У нас, к счастью, все было не так. Отец согласился, что нам с Машей не помешает более женственное влияние, и вынужден был допустить к нам француженку… Но все-таки не стал в строй тех, кто хотел только сделать нас «образцово-благовоспитанными», сам не настаивал, чтобы мы называли мамой его новую супругу - и тем не стал чужим для меня, как бы я не была огорчена появлением Пестровых в нашей семье. По-прежнему он больше занимался «делами», чем мной и сестрой – а ведь дел как раз прибавилось. Надо было заново обживаться в «родовом гнезде», да еще – поскольку Аделаида Николаевна заявляла «Теперь мы можем жить, как подобает нашему положению в обществе!» - ездить с визитами в город…

1897-1898 гг. «Сказочная месть». Арсений

«Почему меня так «обтесывают»? – думала я тогда осенью, - Почему я не нравлюсь им? Разве я плохой человек? Но я же никому ничего плохого не делаю! Только все потому, что я не такая, как эти Алечка с Асей? Но разве так нужно? Разве же нужны на свете только такие?»

Конечно, на самом деле я знала, что не только… Хотя бы один пример из тех исторических рассказов для детей, что мы читали с Аней – Жанна Д’Арк. Вот кому стало бы лучше, если бы она так и осталась пастушкой, потом просто вышла бы замуж?

Все это так понятно мне – и ведь не только мне, но ведь и Ане, например… И вообще, на самом деле, многие люди понимают – как из книг и журналов видно. Многие… Но почему же тогда не понимают Пестровы? Ладно бы только сестрички! Но тетка-рукодельница, «француженка» и сама Аделаида Николаевна… Все они – взрослые. И как же могут не понимать? И как же можно донести до них мою правоту?

Я долго думала об этом. И пришла ко мне только одна мысль – больше про Алечку и Асю. Мысль, которая, может быть, теперь покажется совсем детской…

Я видела, что сестрички до сих пор обожают читать сказки – и все больше не русские, а европейские. Все больше о принцах и принцессах, феях и эльфах… С типичным сюжетом: она попадает в беду (ее похищают, заколдовывают, усыпляют), он ее героически спасает и, конечно, на ней женится… Все то, для чего я давно считала себя слишком взрослой! Любили они и «девичьи повести» французских и английских писательниц, которые показались мне лишь тоскливо-нравоучительными, а их сюжеты повторяющимися. И все же именно их любимые сказки натолкнули меня на мою мысль…

Перечитывая свои любимые книги, я, конечно, представляла себя на месте героев и героинь – а иногда в моем воображении появлялись такие картины и сюжеты, которые нельзя было отнести определенно ни к какому роману или повести… Так в одном из них я побывала – в этом я была схожа с Пестровыми - но только в этом! – жительницей какого-то европейского королевства или княжества… И по времени «меня» можно было отнести не к моему настоящему времени, а к древним временам, больше всего, пожалуй – к эпохе Средневековья или Возрождения… тут уж влияние оказывали не только беллетристика, не только «учебные» рассказы, но также и художественные альбомы, которых оказалось особенно много в библиотеке нашего «большого» дома...

Прежде я не знала, что делать с этими своими фантазиями. Но теперь все сложилось – они, любовь сестричек к сказкам, желание меня переделать со стороны Пестровых и мое категорическое нежелание этого… да еще та же самая история Жанны Д’Арк.

Я придумала – как мне тогда казалось – гениальный план того, как убедить старших оставить меня в покое, а Алечку и Асю – хотя бы перестать меня пугаться.

* * *

Надо сочинить и подсунуть им, этим Пестровым, свою собственную сказку! Точнее, пожалуй, она вырастет в целую сказочную повесть… Но это даже лучше, если им дольше придется ее читать! В чем-то, формально, эта сказка должна быть схожа с теми, что они привыкли читать… Вот только сюжет, конечно, преподнесет им много сюрпризов.

Проще мне было – что, правда, для жанра сказки не совсем привычно – вести рассказ от первого лица. А кем должна была стать я в этой истории? Да, принцессой, если уж так ими увлекаются сестрички, но не обычной сказочной, нет! Все будет на самом деле согласно моим фантазиям…

Я снова покопалась в библиотеке, и решила, что в своей сказке буду жить в небольшом европейском княжестве, в замке своего отца… И буду увлечена рыцарскими романами, военными приключениями, и так любимы будут «мною» залы с доспехами и трофеями предков – все в самой старой части замка… И мечтаю «я», разумеется, не о том, чтобы во имя «меня» кто-то совершал подвиги, а о том, чтобы самой их совершать! И вместе с братьями учусь фехтованию, стрельбе из лука и верховой езде…

Но, как в моей реальной жизни, в судьбе моей сказочной героини (я ее и назвала-то, как себя, но на европейский манер – Женни) наступают большие перемены. Все как у меня!

Отец вновь женится, мачеха со своими собственными детьми, конечно же, переселяется к «нам» в замок, переделывая по своему вкусу комнаты и пытаясь переделать, перевоспитать «меня» по-своему… С понятной уже вам, наверное, целью – получить «на выходе» по-настоящему светскую девушку, которую просто будет выдать замуж за какого-нибудь влиятельного принца или герцога… Конечно, все «мои» любимые занятия, «мои» удобные полумальчишеские костюмы – все это запрещается, и в любимые комнаты «мне» больше не позволяется ходить… А «я», конечно, возмущена всем этим и не подчиняюсь!

В замке – споры и ссоры по поводу «моего» воспитания, а между тем, за его пределами тоже неспокойно… Ведь «наше» княжество… Земли его богаты. И кто бы из более сильных теперь «наших» соседей не мечтал прибрать его к своим рукам? Ведь и раньше… И раньше отцу в юности приходилось за них биться, и «мои» предки по большей части прославились именно в этих сражениях… Теперь… Старшие наивно надеялись, что теперь – «в наши-то новые просвещенные времена» - все будет по-иному… Но ведь на деле все не так!

И новое нападение объединившихся уже врагов застает «наше» княжество врасплох. Конечно, «мы» обороняемся. И «я» наравне со старшими братьями… Да-да, это, конечно, частый сюжет – девочка, переодевающаяся мальчиком и отправляющаяся на войну… Но могу ли «я» поступить иначе?

Вот только все равно силы являются неравными. И «мы» оказываемся под «их», «наших» врагов, властью… Кажется поначалу, что теперь уже навсегда… Но все равно… Долго, несколько лет ищу «я» выход, как освободить княжество, вернуть власть отцу. Может быть, кому-то покажется странным, что свергнутого правителя оставили в живых… Но как же можно было иначе, если его прототипом стал мой родной отец?

И конечно, все должно было закончиться счастливо в моей необычной сказке…

* * *

С тех пор, как я это задумала и родился у меня сюжет… Едва только выпадало у меня свободное от занятий время, я доставала специальную толстую тетрадку.

Когда я описывала жизнь моей Женни сразу после женитьбы отца… Любое мое столкновение с Аделаидой Николаевной и сестричками выплескивалось на бумагу. Мне на самом деле даже не приходилось особенно и придумывать – только править немного в соответствии с местом и временем.

…Немного стыдно теперь сознаваться, но эти страницы во многом носили характер своего рода «литературной мести». Я с удовольствием представляла себе, как уже мою историю издадут! И будут читать! И писать ученые статьи, раздумывать, кто был прототипом одного моего героя, а кто – другого…

А что «маменька» предстанет в неприглядном свете – так я разве напрашивалась сама когда-нибудь на ссору? Всего-то было достаточно оставить меня в покое. Она не захотела. Что же прикажете тут делать?

Однажды, совсем разозлившись на нее за что-то, я запланировала все так в своей повести, что после «нашего» поражения «она» выйдет замуж за главного из наших врагов – сюжет, позаимствованный из шекспировских «Гамлета» и «Короля Лира»… Потом, правда, я решила, что это уж будет слишком – наблюдая за реальным отношением Аделаиды Николаевны к отцу. И придумала так, что выйти замуж «ее», конечно, будут заставлять, но «она» так и не будет соглашаться…

Но если с человеческими отношениями я могла еще разобраться сама, то… Как именно «я» должна буду отстаивать независимость «своей» земли?

Такого жизненного опыта, чтобы описать сражения, у меня, понятно, нет. А ведь, хоть у меня и сказка, но нельзя же все списать на какое-нибудь волшебное оружие… Иначе получилось бы, что главная причина победы – в волшебстве, а не в «моем» характере и характерах приобретенных по ходу друзей и союзников…

Нет, выходит, хоть немного разбираться в военном деле мне надо. Хоть какую-то теорию прочитать… Но «настоящей» теории я в библиотеке так и не сумела отыскать. Конечно, мне мог бы многое подсказать отец из своего военного образования и прошлого… «Но едва ли ему понравится моя идея, раз она и для того, чтобы уязвить Пестровых!» - понимала я. Оставалось одно – ждать Рождества, когда на каникулы приедут из своего корпуса братья, Леша и Миша… Может быть, им эта затея будет интересна, и они поделятся со мной знаниями из своих военных уроков?

* * *

… На самом же деле случилось все так, что больше всего помогли мне вовсе не родные братья.

В день их приезда нас, девочек, освободили от занятий, и все время с утра я провела… Нет, не за заветной тетрадкой, а во дворе, сооружая из снега крепостную стену с башнями – конечно же, «совсем как настоящую»… «Построю сперва, - думала я, - а там мне на ней все и объяснят мальчики…» Чуть позже за моей спиной стала строить какой-то свой домик Маша… Совсем отдельный - но я не обращала внимания на него.

И вот в самый разгар работы я услышала насмешливое:

- Как же мы дальше пройдем? Хотите заставить нас брать эту крепость штурмом? Так защищайтесь!

Если бы кто-то взрослый сказал это сюсюкающим голосом – я бы огрызнулась, не оборачиваясь. Но это был явно мальчик-ровесник, говоривший естественно, как о вполне обычном деле… Не успела я выглянуть из-за «крепостной стены», чтобы поглядеть на него, как услышала «Сдавайтесь!» - и была вынуждена отстреливаться снежками в ответ. Только после того, как сражение окончилось ничьей, я наконец смогла рассмотреть «противника».

Вроде совершенно обычный мальчишка – рост чуть выше среднего, коротко подстриженные темно-русые волосы, черты лица все правильные… Но чем же он смог привлечь мое внимание? Что такого в вопросе, который кажется теперь таким пустячным? И в шуточном сражении?

Оказалось, он был старше меня на целых три года… И при этом не делал вид, что имеет надо мной какое-то преимущество, не важничал, как это бывало порой у Леши… И обстреливал мою крепость хоть и в шутку, но и в самом деле разыгрался...

А я-то сама так увлеклась сооружением стены, что не заметила, как «вышла» на дорожку, ведущую на крыльцо, а той же стеной ее перегородила… И машинально продолжала работать, уже когда он спрашивал!

Как же смешно, должно быть, выглядела я тогда со стороны! Наверное, мне следовало и самой посмеяться над собой… Но я увидела только одно: часть собственной работы придется разрушать собственными же руками.

- Что ж теперь делать? – только и оставалось мне теперь спросить. И я приступила к разборке части стены – как назло, вышедшей аккуратнее всего.

- Знаете, я сначала хотел предложить вам устроить тут проход, - предложил мальчик, - а от этой главной дорожки проложить вбок маленькую к вашему… замку?

- Это мой замок! – закричала Маша, - Женина только стена!

- Но… Теперь вижу! Вы настоящий боевой товарищ… И строите настоящую военную крепость! С Лешей и Мишей играть хотите? Вы ведь Женя? Они мне много о Вас по дороге рассказывали!

Пришлось вкратце рассказать новому знакомому про свой замысел. Так, мол, и так, сочиняю сказку, в которой по ходу сюжета будут битвы и оборона замка… И стену построила, желая разобраться, как будет все происходить… Хотела, чтобы мне братья все показали, как придумать и описать – они ведь изучают уже военные науки в корпусе…

Я была уверена, что этот мальчик отнесется уважительно к моему замыслу. А он… Вот тут-то он и засмеялся!

- Ой! Вы… Ты… Вы, девочка, и… Право же…

- Что – девочка? Думаете, раз я девочка, то мне не полагается всем этим заниматься и интересоваться? А нужно только сидеть вышивать и в куклы играть, да?

- Нет, почему же? Просто… Вы думаете, что мы как в корпус поступаем, так прямо сразу и командовать можем?

- А то нет! Знаете… Уж если бы меня спросили, то я бы тоже предпочла учиться в корпусе!

- Но неужели Вам так уж интересно военное дело?

- Да не столько это «военное дело»… Просто хочется чего-то серьезного. Лучше то, что вы должны…

- Должны … Только то, что тебе нужно – этого у нас пока не проходили…

- Да? Так что же, мне помочь некому! – вздохнула я.

Неудача не помешала нам разговориться и, наконец, по-настоящему представиться друг другу. Звали мальчика Арсением, и… Как же только я могла не сообразить! Как могла забыть то, о чем уже не раз предупреждали старшие, не обратить внимания на старые фотографии новых домочадцев, расставленные в верхней розовой гостиной! Должно быть, мне трудно было представить себе, что среди птенцов гнезда Пестровых найдется «белый вороненок»!

Да, Арсений попросту приехал в свой новый дом – свой дом! – потому что… был старшим сыном Аделаиды Николаевны и братом Алечки и Аси. И, получается, сам того не зная, стал мне сводным братом! И теперь мы, из-за женитьбы наших родителей, будем жить в одном доме и в одной семье…

С каждой минутой разговора он нравился мне все больше и больше… И стал уже единственным из новых «родственников», появлению которого я была рада… Но как странно! «Почему так получилось, что он – брат Пестровых? Ведь он ничем не похож на них, и даже внешне мало их напоминает…» - думала я. И, поскольку он был явно расположен ко мне – я думала уже: почему он ИХ, а не мой родной брат? Я ведь видела тогда, что к своим-то родным сестрам мой новый друг, пожалуй, не привязан так, как я к своим братьям, хотя и вежлив. Может быть, его тоже отталкивала ненавистная мне «благовоспитанность»?

Конечно, на Рождество из Петербурга приехала и самая старшая из сестричек Пестровых Тоня, в тот год уже институтка-второклассница… Но она, будучи внешне больше похожей на брата, оказалась точь-в-точь такой же, как и младшие сестры, «кисейной барышней» по интересам. Только два года в большом кругу ровесниц сделали ее куда смелее и общительнее Алечки и Аси, а потому при нашей первой встрече она тоже посмотрела на меня, как на диковинную зверушку, но безо всякого ужаса.

* * *

Конечно, сложно представить, чтобы тринадцатилетний мальчик по доброй воле проводил все каникулы с девочкой младше его на три года… И на самом деле Арсений, приехав, сначала сдружился с мальчиками, прежде всего со своим ровесником – Лешей. Но…

На следующий же после съезда день нас всех, детей, собрали в столовой, и мы стали готовить рождественские украшения на елку. По старой семейной традиции каждый год мы добавляли какие-то новые игрушки… На этот раз мое место за столом оказалось как раз между мальчиками, Мишей и Арсением! И нам поручили одинаковую работу, считавшуюся почему-то самой сложной – вырезать и клеить сборные картонажные игрушки… Однако для меня это работа была привычной – не то, что для сестричек, занимавшихся шитьем мягких игрушек и вышиванием мешочков для сладостей… Они не захотели золотить орехи – боялись, что старшие будут ругать их за измазанные пальцы…

Именно за этой совместной работой, продолжавшейся вплоть до самого сочельника, мы больше всего и подружились с Арсением. Мы не только о многом поговорили – я показывала свои рисунки, поделки и коллекции, и, конечно, дала ему почитать свою «сказку» - написанные уже кусочки… И сначала он предложил себя в соавторы.

- Но тогда это будут читать, - возразила я, - и будут говорить: конечно, ОН писал все военное, все приключения, а она только помогала. А я так не хочу!

- Не подходит… Тогда давай сперва дальше придумаем приключения! Зачем все эти подробности? Разве же наши Алечка и Асенька так во всем разбираются? Им урок нужен, а не военные хроники…

- Тогда, получается, повесть только им и будет нужна…

- Не только им… Знаешь, вот я уеду… А придумывай дальше, что должно быть… И мне пиши! А я в библиотеке нашей буду брать книжки и дальше… Тебе буду писать и пояснять, как лучше… А ты вставляй…

- Знаешь… Я в книге укажу, ты мне помогал с военным, - ответила я.

- Не думаю, что это маме понравится… Она же может думать, что я на ее стороне должен быть… Обидится!

Да, конечно, Аделаида Николаевна вполне может на нас обидеться – за «заявление», да какое еще большое! Но… Я за время каникул уже успела узнать всех своих новых родственников еще ближе. Мне показалось тогда, что «маменька» любит Арсения вообще меньше, чем дочерей. И не в том было, наверное, дело, что он – самый старший в семье, а больше в том, что он – мальчик, а не «кисейная барышня».

Декабрь 1897 г. Десятилетие. Первая домашняя елка

…Меня – как я уже рассказывала – угораздило родиться в день сочельника. Но появиться на свет в день большого всеобщего праздника в детстве вовсе не казалось мне обидным. Не только потому, что это могло привлечь ко мне внимание и словно делало меня какой-то особенной, и не только благодаря тому, что взрослые отнюдь не соблазнялись возможностью сэкономить. Я получала множество подарков утром, как именинница, а вечером, или, точнее, ночью за праздничным столом и елкой – еще два или три нарядных свертка, уже наравне со всеми детьми.

Конечно, сочельник был еще постным днем, и кому-то все происходящее у нас дома в это время могло показаться непростительной вольностью. Но потому ли, что в семье было больше детей, чем взрослых, или потому, что взрослые эти не были особенно религиозны – но время постов обыкновенно сводилось у нас к тому, что отец и Аня только лишь отказывались от мясного – а в Великий пост не давали мяса и нам. Развлечения же, от которых предписывалось воздерживаться, в нашей жизни и так были редки. Поэтому и от поста я не чувствовала какого-то ущемления. Ну и что, что на обед подали рыбное блюдо вместо мясного? Сам канун Рождества все равно оказывался не постным, а предпраздничным днем.

Хотя – почему это «пред-»? В детстве для меня подготовка к празднику была намного важнее результата и даже приносила куда больше удовольствия. Разве могло не захватить то изготовление самодельных елочных игрушек, которых было куда больше, чем некогда купленных стеклянных шариков и ватных фигурок? А кухня? Тогда мы с Машей еще не приучались готовить всерьез, но перед Рождеством всем детям позволяли самим месить тесто и вырезать из него печенье и пряники. Конечно, они казались нам потом еще вкуснее!

Во многих семьях взрослые наряжали елку обыкновенно сами, за закрытыми дверями. Только когда все было готово, детей запускали в залу – и праздничное дерево представало перед ними уже украшенным, и с зажженными свечами. Но у нас было нарушено и это неписаное правило. Опять-таки как именинница, я с удовольствием пользовалась привилегией наряжать елку вместе с отцом и Аней.

Потом в последние годы я сама водружала рядом на небольшом столике сделанную вместе с братьями миниатюрную «пещеру» со сценой Рождества. Да! Несмотря на неглубокую религиозность старших, нам в преддверии праздника читали библейские и святочные рассказы и поощряли рисовать или что-то мастерить по их мотивам.

Лишь после этого меня отсылали в детскую переодеться в праздничное платье – а в это время накрывался стол, зажигались свечи на елке и раскладывались подарки.

Конечно, мы, дети, со своей стороны еще ничего не могли, кроме как нарисовать открытку или прочесть стихотворение – но взрослые считали и наш вклад в общую подготовку, и даже наше собственное удовольствие за лучший подарок для себя.

* * *

Мы всегда весело проводили время и в оставшиеся праздничные дни, и на самом деле нам вовсе не мешало отсутствие приглашенных гостей. Но так было до присоединения к нашей семье Пестровых.

Аделаиде Николаевне, по-видимому, казалось, что я должна была быть обижена на судьбу оттого, что в мою честь не закатывали каких-то грандиозных детских балов. И вот, дня за два до сочельника, когда сперва она огорчила меня, не разрешив в этот раз нам, детям, возиться с печеньем… (Конечно, кухня была «женским делом». Но все Пестровы явно считали себя выше такой «черной работы» и были уверены, что им никогда не придется готовить себе еду своими руками). Но вот, сразу после этого запрета, «маменька» сообщила о своем желании отметить мои именины «по-настоящему» и пригласить гостей.

- Но как? – удивилась я, - Оно же… Мое рождение… Совпадает…

- Совпадает, но разве мы говорим именно про этот день? Я думаю, что на второй… Нет, на третий день после Рождества всем будет удобно!

«Кому это всем? – удивилась я, - Кого еще мне приглашать? Ведь едва ли даже родители знакомых мне «дачных» девочек согласятся привезти их сюда, за город! И наверняка у них уже запланированы какие-то свои взрослые визиты!»

А Пестрова-старшая продолжала:

- Конечно, в первую очередь приедут все Стеблинские. Потом… - она назвала несколько фамилий наших соседей, с которыми успела «наладить отношения», - У них тоже есть дети…

Наши парадные комнаты уже наполнялись гостями в моем воображении. Непонятно было лишь одно…

- Но все-таки при чем здесь я?

- Как это – при чем?!? Ведь все же в твою честь…

- Но Вы приглашаете гостей, которые интересны Вам, а не мне!

- Откуда ты знаешь, что тебе будет неинтересно?

Откуда я знала? Но ведь все было так очевидно! Если Аделаида Николаевна сочла этих соседских детей достойными того, чтобы пригласить их к нам в дом и разрешить им общаться с нами – то это явно такие «благовоспитанные» дети и «кисейные барышни», которых так любит она. Так как же мне с ними поладить?

А ведь еще… «Наверняка взрослые захотят устроить танцы!» – испугалась я. Любая мысль о танцах была для меня болезненной. Я вовсе не была неуклюжей от природы – взять хотя бы те «мальчишеские» подвижные игры и занятия. Я знала движения и фигуры всех этих вальсов и полек. Но… При всем при этом вместе со всеми была искренне убеждена в своем неумении танцевать. Мне никак не давались балетные позиции. Как, скажите, можно только удержаться на ногах, вывернутых в одну линию?

Разумеется, не могло быть и речи о том, чтобы признаться «маменьке». Конечно, она придет в ужас! Начнет приводить в пример своих дочерей… И даже Машу – мою собственную родную сестренку, бывшую младше меня на три года, но танцевавшую уже удивительно легко и грациозно… И заставят еще гувернантку, чего доброго, муштровать меня еще и по танцам! И отнимут еще больше свободного времени и уроков с Аней!

А сам праздник?!? Самое досадное, что как именинница, я не смогла бы отказываться от приглашений на танец – но при этом неизбежно оказывалась в центре внимания!

Вот когда впервые я пожалела о времени своего рождения. Не о Рождестве – о зиме! Летний именинник может сколько угодно играть со своими гостями во дворе и в саду, может даже и вовсе обойтись без танцев. Зимой же мы будем словно заперты в нашей зале. Детей наверняка привезут одетыми в кружевные платьица и бархатные костюмчики – но даже «упаковавшись» сверху в свои шубы и пальто, они не решаться кидаться на улице снежками или брать штурмом крепость.

«Вот ведь даже в праздник, - думала я, - мы не можем сами решать, как его провести, кого пригласить и чем заняться! А может быть…»

Я высказала вслух пришедшую только что мысль, что затеянный детский праздник на самом деле устраивается не для нас вовсе, и добавила, что он является лишь предлогом заставить нас все же вести себя «благовоспитанно» и похвастаться своим воспитанием перед взрослыми гостями.

Аделаида Николаевна лишь всплеснула руками и побежала в кабинет к отцу. Но даже через несколько комнат мне прекрасно был слышен родительский спор о моем воспитании.

- Нет, ты представляешь? – негодовала «маменька», - Представляешь? Мы с тобой для нее… Для нее это вообще представляет удовольствие? Владимир! Твоя Эжени… Она вообще-то легко сходится с людьми?

- Что? – засмеялся отец, - Это чтобы Женя-то – и не сошлась? Нет, мы, конечно, прежде таких приемов зимой не устраивали, ты же знаешь, Adele…

- Не устраивали, но когда-то ведь надо начинать! Мы, например, всегда проводили детские вечера и елки… Когда жили и в Москве, и в Ярославле…

- Так ведь тогда вы жили в городе…

- Не надо оправдываться! Для чего мы, спрашивается, делали столько визитов? В город и к соседям вашим? Да для тех же детей! И Эжени в том числе! Но ты скажи, Владимир: если она, по-твоему, не стесняется, почему она ничего не ценит?

- Успокойся, Adele… Право же, не стоит так преувеличивать. Мы всего-то третий месяц живем одной семьей…

- Всего-то? Нет, милый! Мы УЖЕ третий месяц живем одной семьей! А мне так кажется, что третий год! Владимир, я устала… Ты слышишь, в конце концов? Я устала выносить твою дочь!

«Что ж, это взаимно! – подумала я, - Но чем же я успела так вывести ее из себя? Разве я начала первая?»

Тем временем выступление «стороны обвинения» продолжалось.

- Ты прекрасно видишь, как я стараюсь! Ни времени, ни сил… Ничего не жалею… Надеюсь, ты веришь… Я им действительно хочу быть матерью…

«Точно я просила об этом! И как будто в самом деле ревновала! Но я же им ясно сказала, что не против их брака! Только бы не нужно было врать и притворяться, и отказываться от мамы!»

- Я же действительно хочу… То есть не хочу делать разницы между твоими и моими…

«Интересно, между какими именно «ее»? Любимыми доченьками или нелюбимым старшим сыном?»

- Но она же… Она же этого словно не замечает! Она воспринимает все… вопреки мне. Как будто я все делаю назло ей!

- Adele, прости… Но мне кажется, что с Жениной стороны… Все как раз и может выглядеть именно так!

- Что-о? Ты ее защищаешь?

- Конечно! Я же ее отец! И кому, как не мне…

- Прекрасно! Хочешь быть добреньким! А я, значит, злая мачеха?

- Это от тебя зависит, злой ты будешь или нет!

- От меня? И только? Выходит, одна я у тебя во всем виновата?

- Да не виню я тебя! Но… Adele!

- Что «Adele»? Владимир! Скажи, пожалуйста: почему твоя старшая дочь так ко мне относится? Почему не слушается? Почему не понимает, что все эти занятия для ее же блага? И вот этот праздник – разве я не для нее же стараюсь?

«Неужели непонятно? Потому и отношусь «ТАК», потому и презираю, что относиться «не так» и «понимать» - это значит «слушаться» и делать все, что и как хочет «маменька». А значит – перестать быть собой? Почему нельзя понять, что мне не нужны эти занятия и это «благо» для меня вовсе благом не является?»

- Adele, послушай, пожалуйста… Я не хочу сказать, что ты вообще не права! Но пойми, что нельзя так внезапно менять подход к воспитанию! А особенно, когда это совпадает с переменами в семье…

- Но так же не может длиться вечно! Эжени… Она же ведь должна понимать, что она – девочка… Что она поедет учиться в институт, а не в корпус вместе с мальчиками! Что она будущая невеста, в конце концов, жена и мать… А не какой-нибудь путешественник-авантюрист из ее любимых книжек!

«Авантюрист? Жажда правды, справедливости и познания истины – это все «авантюризм» для нее! Нет, она не понимает ничего в жизни!»

- Adele, пожалуйста, не торопи события! Ты забываешь, что Жене исполняется только десять лет! Все эти слова про брак, семью и детей, да для нее же это все, конечно, ничего еще не значит!

- Что же, ты предлагаешь разговаривать с ней, как с маленькой? И только забавлять и развлекать?

- Нет, конечно, не как с маленькой… Adele, сама подумай… Ведь не только дети растут и умнеют при этом… Мы ведь, взрослые, тоже не раз меняемся – уже после совершеннолетия… И у нас меняются интересы, желания, привычки.

- Ах, Владимир, не надо об этом… Я прекрасно знаю, что значит меняться во взрослом возрасте. Лучше ли мы становимся – это еще вопрос… Но что ты для Эжени-то хочешь сказать?

- Я хочу, чтобы ты воспринимала ее серьезно. Как взрослого человека, да! Но только взрослого, у которого в этот момент жизни свои собственные ценности! Попробуй оттолкнуться от них…

- Ты предлагаешь компромисс?

- Adele, ты же понимаешь, я этого слова, самого этого понятия не очень люблю… Хотя мне пришлось уйти из армии – а по душе все-таки лишь безоговорочные победы! Но в семье-то мы не воюем! В семье нам надо уживаться как-то друг с другом…

Неизвестно, сколько бы еще отец и Аделаида Николаевна говорили о семье и воспитании детей, если бы в этот момент не донесся шум и не оживились голоса из передней. Оказалось, это привезли елку – и елку необыкновенно высокую на этот раз, способную дойти едва ли не до потолка нашей двусветной залы. Конечно, такое величественное дерево просто требовало устраивать под своей кроной вечера с большим числом гостей, а не ограничиваться узким домашним кругом. И тут же я окончательно поняла – «детского бала» не избежать и мне.

Впрочем, после того, как елку занесли в залу, отец сказал мне:

- Не смущайся, Женя, это ведь не последние праздники в нашей жизни! В следующем году ты сможешь пригласить к нам в гости кого-нибудь из института. Вдруг кто-то из девочек не сможет поехать к себе домой на рождественские каникулы? А вместе вам будет весело!

«Значит – вот они, настоящие праздники! – подумала я, - Значит, ждать надо БУДУЩЕГО года, а в этом просто потерпеть… Или быть готовой к этим «компромиссам»?»

* * *

Компромиссным и впрямь оказалось заветное утро, когда, проснувшись, я увидела рядом со своей кроватью небольшой изящный туалетный столик. Наша с Машей новая комната тогда не была еще до конца обставлена, и прежде чашу для умывания и кувшин каждый раз приносили из ванной. Но не они сейчас стояли на своем законном месте – там были уложены нарядные коробки и свертки. Разумеется, я сразу хотела раскрыть их и рассмотреть, но надо было набраться терпения и дождаться взрослых, которые придут меня поздравлять. А пока я оглядывала комнату, украшенную уже рождественскими гирляндами, и увидела еще больше подарков на нашем рабочем столе. На спинке стула висело новое платье, сшитое, очевидно, уже тайком от меня – нарядное, пышное и кружевное, но, к счастью, не розовое, а белое с золотистым поясом… Это было очень похоже на сюжет сказки о Щелкунчике, но только я, в отличие от сказочной Мари, не очень обрадовалась платью. Ведь было понятно - Аделаида Николаевна непременно захочет, чтобы я надела этот наряд на предстоящий детский бал.

Наконец, все домочадцы вместе с проснувшейся раньше меня и присоединившейся к ним Машей торжественно зашли в комнату. Прозвучали все положенные поздравления и пожелания. Наступил момент, которого дарители всегда ждут никак не меньше одаряемых – момент шуршания или треска бумаги, благодарных поцелуев или восторженных вздохов... «Бальное» платье подготовило меня к тому, что и мое рождение будет использовано старшими для моего «исправления» и что за подаренные мне в назидательных целях вещицы надо будет, конечно, благодарить. Но, право же – была ли я все-таки готова к компромиссу, открывая широкую коробку цилиндрической формы?

Там оказался вполне ожидаемый детский набор для шитья с несколькими лоскутками и разноцветными ленточками, намотанными на картонки. Только главным в этом наборе оказалась небольшая кукла, на которую и полагалось шить одежду из приложенных материалов. И не порадовала бы она меня, десятилетнюю уже девочку, и в раннем детстве недолюбливавшую кукол, если бы я не посмотрела на ее лицо внимательно. Лицо было взрослой барышни – со статичными и чуточку узкими миндалевидными, хотя и светлыми глазами и аккуратным закрытым ротиком. Но каким же удивительно умным и даже одухотворенным показалось мне это кукольное личико! Совсем не похожим на типичных лупоглазых «дочек» дачных приятельниц. Почему же? Неужели все зависит от величины? И что-то маленькое сделать по-настоящему красивым и даже каким-то живым легче, чем большое? Но что мне теперь делать? Не с куклой – кукле-то, пожалуй, и сшить что-то будет приятно, лишь бы уметь – но тоже только по своему вкусу. Но с ней же как с подарком… Радоваться ли? Не будет ли значить моя радость, что я «поддалась»?

В этих раздумьях я извлекала из коробки листы с напечатанными выкройками и прочие вещицы для шитья. В самом низу под фальшивым дном оказалась игрушечная швейная машинка с вращающимся колесиком.

…Возможно, кому-то я покажусь невоспитанной и неблагодарной, радуясь не каждому дорогому подарку от домашних. Но в том-то и дело, что они были поднесены нелюбимыми новыми родственниками с претензией на то, чтобы «исправить» меня. Если бы в прежние годы какой-то случайный гость нашего дома одарил меня, например, большой нарядной куклой – я бы поблагодарила его, не покривив душой, и просто сберегла бы игрушку для Маши.

…Со смешанными чувствами я изучала остальные сюрпризы, лежащие на умывальном столике, среди которых были коробка конфет, музыкальная шкатулка и сборник одного детского журнала, соответствующего вкусам «маменьки» - за весь прошедший год. Только теперь заметила еще один, валявшийся на кровати в ногах мягкий сверток, в котором оказалась ночная рубашка, отделанная кружевом. За все это я могла уже с чистой совестью поблагодарить просто «по этикету» и перейти к столу рабочему. Там меня ожидали уже желанные приключенческие томики, большая коробка цветных карандашей и листы с бумажными куклами. Все - вещи, которые приобретали мне регулярно, даже не считая праздников и за которые теперь поблагодарила «от души». Еще в одной огромной круглой картонке оказалась темно-зеленая зимняя шляпка с большим белым пером. Явно стоило ее оставить до Петербурга…

Подарки не только по формальному праву собственности, но и по вкусу несколько подняли мне настроение. К счастью, и после утреннего чая все выходило по-моему – да и по-нашему, «по-макаровски». Вместе со взрослыми я наряжала рождественскую елку, для которой прибавилось не только наших картонных фигурок и золоченых орешков. К нижним веткам, за которые и «отвечала» я, подвешивались большие красные яблоки. А Аделаида Николаевна подкладывала то ярких бонбоньерок, то сшитых из кружева и разноцветных ленточек балерин и клоунов… Все это были, конечно, уже «фамильные» игрушки Пестровых. Но что опять произошло со мной, когда я только увидела искусно сделанные из папиросной бумаги цветы?

- Это… вы, что ли… сами сделали? – пролепетала я в восхищении. Конечно, это сделано взрослыми руками. Не Алечкиными же!

- Да, мы с Зиной, - ответила польщенная «маменька», хитро улыбнувшись и потрепав меня по голове, - Не сейчас, правда, конечно, а раньше… Когда было больше свободного времени… Но, думаю, ты бы тоже легко научилась!

- Еще бы! – Воскликнула я, и, вспомнив, чего еще не хватает в привычной праздничной картине, поспешила достать из особой коробки ту самодельную «Вифлеемскую пещеру». Как я и ожидала, евангельский сюжет, без сомнения укладывавшийся в понятие «благовоспитанности», примирил все же новую родственницу с тем фактом, что для воплощения его понадобились не шитье и вышивание, а навыки «универсального» ручного труда. По крайней мере, вслух она восхитилась не меньше меня…

«Пещеру» решено было установить не в зале, а в соседней «нижней» гостиной, где она сразу оказалась центром всего праздничного убранства. За окном уже начинало темнеть, когда меня отправили наверх в мою комнату. Времени до рождественского ужина оставалось еще много, и я рассчитывала взяться за чтение какой-нибудь из подаренных книг, но, неожиданно для самой себя я вновь достала из «швейной» коробки новую куклу и снова задумалась…

Нет, это решительно невозможно! Мне ведь не сколько-нибудь, мне ДЕСЯТЬ лет исполнилось! Я осенью должна буду поехать в этот незнакомый пока еще Петербург и остаться там в институте… И сама же Аделаида Николаевна без конца повторяет мне, что я должна повзрослеть и «понимать»! Но кто при этом придумал подарить мне набор с куклой, как не она? Разве взрослым десятилетним людям положено играть в куклы?

Но… ЭТА кукла, как назло, действительно красива. Вот только если я это осознаю и даже радуюсь такому подарку… Не значит ли это, что «компромисс» все-таки состоялся и предложенная отцом стратегия – отталкиваться от моих «ценностей» - возымела действие? Что я скоро превращусь… Нет, уже начала превращаться в «благовоспитанную»?!? Что может быть хуже? Разве что… А если я на самом деле такая «благовоспитанная» и есть? Нет, раз меня пугает эта мысль – значит, не все еще потеряно!

…Вошла в комнату француженка с сообщением, что пора надевать нарядные платья. Они были одинаковые у нас с Машей, пошитые к прошлому Рождеству – бархат густого бордового цвета дополняли широкие белые манжеты и воротник, отделанные кружевом. Новое пышное платье «маменька» действительно велела придержать до грядущего детского бала.

После одевания пришлось позволить завить себе волосы и вновь спуститься вниз, где у запертых дверей залы ждали мальчики. Счастливцы, которым позволяли дома на каникулах носить еще матросские костюмчики… Сестрички, очевидно, прихорашивались в своей комнате дольше, но вот в очередных розовых платьицах с оборочками и воланчиками присоединились к нам и они.

* * *

…Распахнулись двери, и семейный праздник пошел своим обычным путем. Елка, засиявшая огнями, ужин из традиционных двенадцати блюд за столом, где под белоснежной вышитой скатертью было тонким слоем разложено сено… Братья и сестры, в отличие от меня, не задаренные утром, изнывали, ожидая момента, когда можно будет броситься к елке и разобрать приготовленные подарки. Понятно было, почему они особенно волнуются – ведь это оказывалось наше первое Рождество вместе, одной семьей. «Помнит ли про нас, знает ли и новый «родитель» тоже?» - читалось на лице у каждого. Старшие, конечно, добросовестно помнили. То и дело раздавались счастливые возгласы, когда из картонок, свертков и кульков появлялись диковинные игрушки, разноцветные томики и прочие приятные вещицы.

У каждого из детей оказалось по нескольку подарков. Взрослые между тем преподнесли друг другу только по одному сюрпризу – ведь почему-то даже нам, «домашним» девочкам, никто не поручил сделать что-то для родителей в этот раз…

На самом деле, я тоже отнюдь не оказалась «обнесенной» и вечером, хотя рождественские подарки и не затмили утренних. Но я порадовалась и новым конькам, и настольному прибору, и даже белоснежной кудрявой игрушечной собачке непонятной, но безусловно карманной на вид породы.

С моим личным праздником меня поздравили уже за чайным столом, где в бесчисленных вазочках и на блюдах возвышались горки выпеченного на этот раз без нас печенья. Вместо обычного нашего «решетчатого» сдобного пирога с творогом в центре красовался большой бисквитный торт в форме звезды со множеством концов, покрытый белой глазурью. Но на «детской» половине стола появился еще один торт – маленький, но посвященный мне. Об этом говорили огромные цифры «10», выдавленные белым кремом на шоколадном фоне… Быть может, ради этого нас и не допускали в этом году на кухню, когда там готовился праздничный стол?

Конечно, и это приготовленное специально в мою честь кушанье умилило меня, но в то же время… Опять я раздумывала над тем, можно ли мне принимать благосклонно даже то действительно хорошее и приятное, что исходит от Пестровых? Или я должна воспринимать это как подкуп и сопротивляться?

Я раздумывала – и не находила ответа…

* * *

…В день, которого с таким нетерпением ожидали Аделаида Николаевна и ее родные дочери, я в том самом пышном белом платье встречала приезжающих гостей.

Первыми, как и следовало ожидать, прибыли родственники «маменьки» Стеблинские – со всеми своими семью детьми. Три «кузины» нашего возраста, сразу, впрочем, присоединились к сводным сестричкам. Целых шесть «благовоспитанных» в доме – это могло бы напугать кого угодно! Старший мальчик предпочел компанию наших братьев, одетых в парадные мундирчики своих корпусов. Меня недолго задержал с поздравлениями отец семейства, вручивший мне хотя и детский, но очень изящный кукольный дорожный набор в красивом сундучке. Оказались там и крохотные умывальные, и обеденные, и даже письменные принадлежности…

Следом приехало еще, кажется, пять семейств, частью «городских», частью соседских… Почти все родители привезли на праздник по нескольку детей, и только одна супружеская чета, по фамилии Раймер, была с одной-единственной дочерью. По виду восьмилетняя черноволосая девочка была похожа на дорогую фарфоровую куклу в своем бальном наряде, который явно подражал взрослым модным платьям. Более того, не знаю, с разрешения ли матери, но она сильно надушилась, и кажется, даже нарумянилась.

Увидев ее, генеральша Стеблинская неодобрительно покачала головой. Без сомнения, она посчитала эту нашу маленькую гостью избалованным и испорченным ребенком и объяснила это тем, что та не имела братьев и сестер.

…С приездом приглашенных на меня, конечно, сыпалось все больше и больше подарков, среди которых бывали и книжки, и настольные игры, а иногда и просто коробки конфет… Иногда что-то из сладостей и сувениров перепадало и братьям с сестрами. Но, конечно, куда более полученных вновь приятных вещиц меня порадовало то, что отец… Да, не кто иной как он все-таки вспомнил и решился пригласить Люсю Воробьеву – одну из моих старых «дачных» приятельниц. Конечно, Воробьевы стали самыми желанными гостями на этом балу.

Мало-помалу у нас собралось никак не меньше трех десятков детей, не считая их родителей и гувернанток. Казалось, наш дом не сможет вместить одновременно столько гостей, но родители, оказывается, продумали все заранее. Взрослых запустили в гостиную и в библиотеку, детям оставили в полное распоряжение залу с елкой. Рождественское дерево опять зажигали, но не водили вокруг нее хороводов – ведь собрались в мою честь. Начались настоящие танцы и, к счастью, меня выручил Арсений, пригласив первым.

Приглашена была, по-видимому, чьим-то взрослым братом и Аня. В основном именно она выполняла всю работу по подготовке к нашему празднику, но никто из нас не хотел лишать и ее саму возможности повеселиться.

Все это время мы не только танцевали, а, как и положено детям, играли все вместе в подвижные и в новые настольные игры. В одном из преподнесенных нам свертков оказался волшебный фонарь, и мы смотрели приложенные «туманные картины».

Совершенно по-новому были устроены обеденные перерывы. Столовая наша была все же мала для большого банкета, и потому был устроен буфет. На столе стояли большие тарелки с бутербродами, пирожками и печеньем, стаканы с прохладительными напитками и вазы с фруктами, и все можно было брать руками… Но на еду мы тратили меньше всего времени.

…Можно было бы, пожалуй, мне обидеться на ту юную модницу Полину Раймер, которая с каждой минутой все больше оправдывала опасения генеральши. Она увивалась около наиболее ловких в танцах маленьких кавалеров и желала непременно быть водящей чуть ли не во всех играх – словом, нарочно оказывалась в центре внимания вместо меня, именинницы. Но, не симпатизируя ей по-человечески, я на самом деле осталась даже благодарна за освобождение от обязанностей хозяйки вечера. Аделаида Николаевна, явно негодовавшая в душе на капризницу, не замечала моего «дезертирства», и я вовсю веселилась с братьями и пересказывала Люсе Воробьевой домашние новости.

Уже перед самым концом вечера кто-то предложил поиграть в жмурки. Первое время мне удавалось ускользнуть от водящих, пару раз скрывшись ради этого за елкой. Впрочем, все еще вначале больше играли по правилам, бегая только по отведенной нам зале. Через полчаса к нам зашел отец, желая, видимо, вызвать кого-то из детей в гостиную для разговора с кем-то из взрослых. Но именно его в этот момент поймали – и уговорили поиграть с нами. Все это произошло в широко распахнутых дверях, и тут уж были нарушены все правила: целая ватага детей ввалилась в гостиную, прыгая вокруг отца. Естественно, он не мог заметить, что оказался уже в другой комнате, но только наткнувшись на стоящий в ближайшем углу рояль и ощупав его руками, вздохнул и заявил:

- Дети! Сказали же – не выбегать из залы! Не могу же я вас по всему дому собирать!

Действительно, наше «новое старое» жилище было таким большим, что найти кого-то оказывалось порой сложно и с открытыми глазами!

Отец засмеялся – но не снял повязку, которой служил чей-то серый шерстяной шарф. Решив остаться в игре, он добавил только:

- Берегитесь теперь!

Трое озорников действительно хорошо «убереглись», спрятавшись под высоким столиком, на который была устроена сделанная нами Вифлеемская пещера.

Признаться, я тогда тоже помчалась в гостиную, повинуясь стадному чувству – и уже на бегу придумывала сама себе оправдания, будто возмущена нарушителями правил и теперь хочу обличить их и выручить отца. Но ведь в гостиной мне действительно очень не понравилось уже ни прятанье под столом, ни то, что за отцом, которому все не удавалось поймать кого-то из детей, начала вдруг буквально увиваться… мать нашей «испорченной» девочки Раймер-старшая. Причем, в отличие от остальных играющих она явно желала оказаться пойманной!

Ее поведение показалось мне таким отвратительным, что я сразу же подбежала к этому небольшому кружку, совершенно забыв об опасности… И отец поймал меня, обрадовался и сперва даже подкинул меня вверх, хотя я и была уже вовсе даже не маленькой… Наконец, стащил с себя шарф и протянул его мне.

- Папа, та-ак нечестно же! – поняв и возмутившись, протянула я, - Я же тебе помочь хотела!

- Женя, но ты же сама нарушила правила! В гостиную сюда прибежала…

Кто-то из приглашенных дам заметил с усмешкой:

- Вот верно как говорят, что мужчины… Они же совершенно не взрослеют! Так детьми и остаются!

- Так не одна же я… Все же нарушали… Все выбежали! – оправдывалась тем временем я.

- Все выбежали, а поймал я тебя!

Чувствуя, что спор так может бесконечно ходить по кругу, я все же уступила:

- Все равно еще ни разу не водила!

Мысленно добавила «…Да, и за елкой еще в зале пряталась!», приняла наконец шарф и подошла с ним к Аделаиде Николаевне. Почему-то представлялось каким-то менее обидным, если именно она, «чужая», завяжет мне глаза…

«Маменька» не стала меня раскручивать, и я помнила, что и где стоит у нас в гостиной. Решив, что кто-то может все еще прятаться под столом, я кинулась к нему… Увы! Действительно обнаружившиеся там оказались куда проворнее меня, и поймать никого не удалось.

Безуспешно пометавшись еще в кругу скачущих и хлопающих в ладоши детей, я убежала дальше – и скоро заметила, что вокруг стало подозрительно тихо. Никто уже рядом не прыгал, не хлопал и не смеялся… «Что же это, какой-то розыгрыш?» - подумала я, и тут же услышала шелест чьего-то пышного платья. Вот тут-то мне и удалось догнать и вцепиться в его обладательницу. Раздался громкий хохот незнакомых мужских голосов, и пойманная ахнула… Стащив шарф, я увидела не кого иного, как мадам Раймер, только что крутившуюся возле отца! Оказалось, что из гостиной я уже убежала еще дальше – в библиотеку, где мы были единственными в мужской компании гостей… с этой особой.

- Я же не играю! – нелепо воскликнула она. Меня это, конечно, возмутило – скакала же с нами, когда водил отец… Но, как в то же время казалось, старшие не одобрили бы споров и ссор с гостями, и тем более с взрослыми. Делать нечего – пришлось вновь надеть повязку и продолжать водить.

Вернувшись в гостиную, я сразу же услышала голос генеральши Стеблинской, обращенный ко мне:

- Женечка, давай, я отведу тебя в залу… Нам тут надо поговорить!

Я отказалась – пройти по прямой до следующих дверей не составляло труда. Я не могла видеть, как смотрела в ту минуту Аделаида Николаевна на старшую Раймер, но догадывалась, что «благородное собрание» нашей гостиной недовольно ее поведением – и именно об этом им и «надо поговорить».

Я надеялась, что в зале, где осталось большинство детей, мне все-таки удастся поймать кого-нибудь по-настоящему… Но не ожидала, что кто-то, едва завидев меня в дверях, сам кинется мне в руки. Что мне не придется долго гадать, кто из трех предположенных сразу «вариантов» это был – потому что этот кто-то также сам снимет шарф с моего лица. Что я увижу перед собой Арсения – и мы оба засмеемся…

Ему на празднике уже однажды пришлось водить, но он не стал отпираться – и оказался последним в игре. Пойманная им Аня объявила последний танец, который мы, естественно, танцевали с ним вдвоем, и после которого гости стали прощаться и разъезжаться. В основном и Воробьевы во главе с Люсей, и почти все были довольны проведенным вечером и едва ли не напрашивались на следующее приглашение. Что ж – детей, а значит, именинников было у нас в семье теперь предостаточно. Но все же, хотя поводом к завершившемуся празднику была я, напоследок каждый снял с себя по бонбоньерке с конфетами с елки.

Только семейство Раймеров уехало домой раздраженными – но каждый по собственной причине, и матери семейства дома явно предстояла сцена ревности.

Понемногу «чужие» гости разъехались, а Стеблинские остались еще на чай, к которому подали привезенные ими же пирожные.

* * *

На следующий день все не только разбирали вместе со мной новые подарки, но и ожидали, что старшие будут «разбирать» наше поведение во время праздника… Но им, как оказалось, было вовсе не до этого. На меня почему-то смотрели с непривычно нездоровым удовольствием и, расспросив Аню, я выяснила, что минувшим вечером, «поймав» мадам Раймер я, оказывается, ненароком надорвала юбку ее платья – что сама она заметила позже остальных собравшихся… Я приготовилась было уже к выговорам и наказаниям – но меня вовсе не стали ругать даже для проформы. Несомненно, Аделаида Николаевна, возмущенная заигрыванием этой гостьи с отцом, радовалась случившемуся конфузу – и потребовала больше никогда не приглашать Раймеров к нам. И наказ этот отныне всегда выполнялся…

Вновь я неожиданно для себя оказалась полностью солидарна с Пестровыми… Но не только в оценке гостей. Сам состоявшийся бал отнюдь не превратился для меня в тяжелое испытание, как я боялась! Напротив, я порадовалась не только приглашенным все же Воробьевым, но большинству гостей и всеобщему веселью… А также тому, что танцев оказалось все-таки не слишком много… Но затеяли-то это все наши новые домочадцы! Что же – мне следовало опять признать себя подкупленной и побежденной в вечном споре? Ответа я так и не нашла… И, почему-то за историю со старшей Раймер было все же стыдно…

Январь 1898 г. Происшествие на реке и его не только «житейские» последствия. Неожиданные визитеры

Праздники продолжались еще долго. Новый год отец с Аделаидой Николаевной поехали встречать у кого-то из наших недавних гостей – но конечно, никто из нас, детей, и не подумал ложиться спать до их возвращения… И в тот вечер, и все оставшиеся дни каникул нам с братьями было во что поиграть и о чем поговорить… Разумеется, старшие и тогда не переставали следить за нашими манерами, но не загружали нас уроками. И мы охотно пользовались выпавшими нам свободными минутами, чтобы успеть прочесть как можно больше из подаренных нам книжек.

Мальчики наши были свободны – ведь уже ни к чему особому им не надо было готовиться… Вроде не должно было быть ничего удивительного в том, что каждый занимался своим делом – и все-таки Арсению вновь удалось меня поразить.

Не раз он устраивался у рояля в нашей гостиной (в минуты, когда инструмент был только свободным от сестричек) и играл на нем… Играл совершенно добровольно! Мальчик! Причем мальчик «настоящий», не из тех, что сами похожи на «кисейных барышень»… Я сама тогда еще только «топталась» на гаммах и этюдах, а он уже свободно подбирал популярные романсы и какие-то другие, неизвестные мне мелодии…

- Тебе… нравится, как я играю? – спросил он однажды, заметив, как я наблюдаю за ним.

- Да… Ты, конечно… Это намного… Лучше меня… А неужели тебе самому нравится музыка? Ты же… Прости… Но не такой, как сестрички твои…

- Да я же все понимаю… Ты больше настроилась на то, чтобы противостоять маме и m-le Эстен… Вот это тебе и мешает понять, что заниматься музыкой на самом деле прекрасно!

- Не может быть! Тебя не заставляли, что ли?

- Даже и не знаю… Просто взяли и начали учить. Мне лет шесть было, я все как должное принял... Только вот маме как будто все равно, играю я или нет…

…Что ж – только новая странность Аделаиды Николаевны! Мне казалось, ей следовало бы радоваться тому, что ее единственный сын хоть в чем-то, но соответствует ее же воспитательному идеалу… Хотя… А если для мальчиков у нее совсем другие принципы? Такие, в которых занятия музыкой совсем даже не вписываются? Да… Есть ли они вообще, такие принципы?

* * *

Конечно, мы вовсе не сидели дома все каникулы. Много времени проводили во дворе и в саду… Крепость, которую я возводила в день приезда братьев, теперь давно уже разобрали. Но все же мы вместе соорудили новую, не преграждавшую уже дорожки на крыльцо – и Арсений выполнил свое обещание, пытаясь в игре показать мне какие-то тактические приемы, которые могли бы мне пригодиться в работе над сказкой.

Как обычно, в саду для нас залили еще и небольшой каток, и я осваивала подаренные к Рождеству новые коньки. И именно на катке всех нас застало в последний день перед отъездом братьев и Тони одно происшествие… Никто тогда еще не мог и представить, какую роль оно сыграет в нашей дальнейшей судьбе.

…Наша усадьба со всеми постройками была некогда устроена на возвышении у самого берега реки. Сад, разбитый с тыльной стороны большого дома, заканчивался непременной круглой беседкой, и тут же начинался крутой, поросший кустарником спуск к воде, оставивший только узкую полоску суши. Ее совсем не было видно и из сада, а тем более из окон дома – и конечно, спуск был огорожен, нам не позволялось подходить близко к берегу – да и незачем особенно было спускаться, когда в дачном поселке была «цивилизованная» лодочная станция… Гуляли мы всегда на том, благоустроенном побережье.

Из сада мы могли видеть на противоположном берегу две скромных деревеньки и далеко простирающиеся леса. Все это на самом деле нас никогда не интересовало. Не вызывало желания перебраться через кованый заборчик у беседки, спуститься и перейти по старому, но крепкому еще на вид деревянному мосту… Но, по-видимому – для чего-то нужен же был этот мост неподалеку от нашего дома!

И вот наступил этот день накануне отъезда. Он оказался особенно холодным – настоящие крещенские морозы! – и с трудом мы упросили родителей в последний раз отпустить нас кататься на коньках. Но все же уговорили, покатались и уже собирались все идти домой, когда вдруг услышали страшный грохот, донесшийся с реки. Следом – всплеск и тонкий, но с каждой секундой все более отчетливый крик… Тут уже нельзя было оставаться на месте и не побежать прямо в коньках к беседке. И отсюда, подняв по пути споткнувшуюся Алечку, мы увидели всю страшную картину.

Огромная дыра неправильной формы зияла во льду, и прямо в нее обрывались половинки разорвавшегося моста. Не было времени раздумывать, почему произошло это крушение! На одной из новых, не плывущих никуда льдин ничком лежала маленькая, по виду семилетняя девочка.

Мы не знали никого из простых окрестных детей, по все-таки поняли, что эта девочка, одетая в дешевый тулупчик и по-русски повязанная серым шерстяным платком – наверняка маленькая жительница деревеньки на том берегу. Она и кричала, ни на секунду не прерываясь – тогда еще что-то нечленораздельное, да и слышно было на самом деле все тише… На самом деле – потому что в ушах у меня все еще стоял громкий крик… Мы поняли, что случилось. Конечно, девочка шла по мосту в тот самый момент, когда он обрушился – и оказалась теперь на льду. Наверное, она при этом сильно ушиблась и разумеется, сильно испугалась – и поэтому кричала и продолжает кричать…

Мы не знали, достаточно ли будет ее увести на берег и успокоить – или нужна будет какая-то серьезная помощь взрослых, но чувствовали, что… ЧТО-ТО делать надо непременно! Конечно, от сестричек толку было мало, и их мы с братьями отправили домой – а сами поспешно поснимали коньки, и посыпались по нашему крутому спуску к реке… Недолго думая, выбежали уже на лед, которому полностью доверяли – и увидели, что с другого берега тоже спускаются люди – а на суше их и того больше. Как же быстро разнеслась новость о случившемся!

Какая-то женщина вырвалась из общей толпы и мелкими, но решительными шагами направилась к ревущей девочке и нагнувшись, попыталась поднять ее и утащить в свою сторону… И тут… Без сомнения, она разобрала что-то в этом крике – потому что тут же взвыла раненым зверем сама и, зашатавшись, уже без чувств опустилась на лед… Мы ничего не поняли – а только теперь ее саму уволокли куда-то на берег. Девочку, как будто уже забытую всеми, приняли на свое попечение Леша с Мишей. Она должна была уже давно обессилеть от своего крика, но не унималась. И теперь уже можно было вслушаться и разобрать имя, которое она повторяла:

- Ва-а-ся!.. Ва-а-ся-я-я!..

Что это был за «Вася»? Мальчик? Взрослый парень? Ясно было, что это имя точно не относилось ни к кому из сбежавшихся с того берега. Никто не подходил успокоить девочку и сказать «я здесь»… И тут все стало понятным… И куда как более страшным!

Кто бы ни был этим Васей – позавидовать ему было никак нельзя. Он, видимо, переходил эту речку вместе с девочкой, но не «приземлился» на лед так же, как она – а упал в воду и… Говорить и даже думать об этом было невыносимо, но невозможно было и обманывать себя без конца… В полынье колыхались только щепки и мелкие дощечки. Никто не пытался выбраться из ледяной воды, а это могло значить только одно: этот близкий, видимо, девочке человек утонул. Он мертв – и поделать было ничего нельзя. Этот Вася был незнаком нам, да мы его вовсе и не видели – и все же могли ли мы не ужаснуться его судьбе? Я давно уже не чувствовала холода – но тут вдруг поняла, что замерзаю как-то изнутри, и уж точно не от мороза…

Было чистым безумием бросаться теперь в воду, чтобы найти хотя бы тело – и все-таки кто-то бросился и нырнул. Только слышались крики:

- Нет!

- Стой!

- Нельзя!

- Сам же вмиг замерзнет!

- Безумец!

- Да не найдет уж…

- Сам погибнет! И кому нужно…

- Не стоит…

- Ну хоть вы-то стойте!

Это уже обращались к нескольким парням лет двадцати на вид – по-видимому, приятелям отчаянного «спасателя». Они выдвинулись вперед и оттеснили нас с девочкой к нашему берегу… Ждали, если понадобиться помочь выбраться вынырнувшему товарищу – не думая уж давно об утонувшем Васе…

- О матери подумай… На кого оставишь? – кричали уже не понятно кому. А я тут догадалась, что недавняя женщина, вокруг которой хлопотала еще кучка людей на берегу, была, несомненно, матерью погибшего, понявшей все раньше всех…

Но вот… Показались! Показалась в одной узкой щелке полыньи сначала крепкая мужская рука, следом голова с мокрыми льняными прядями, плечи… Но вздох облегчения, вырвавшийся у собравшихся, тут же сменился ужасным стоном. Выплывший смельчак пытался вылезти, не выпуская безжизненную детскую фигурку… Мальчика на вид не старше кричавшей девочки. А я все пыталась все же до этого представить себе Васю как взрослого человека… Не допускала к себе мысль, что вот так внезапно может оборваться жизнь ребенка младше меня самой… Почему так могло случиться? Он ведь никак не шалил, наверное… Просто шел по мостику… Зачем? Куда они одни пустились с этой девочкой? И как все это… Нет, я много о чем читала – и о более страшных событиях тоже… и отнюдь не была уверена в детской неуязвимости – и в собственной тоже. Но тут… Совсем иным оказалось несчастье, увиденное собственными глазами!

Мне не раз случалось читать в каких-то журналах, что утонувшего можно еще долго пытаться вернуть к жизни. Но вид этого мальчика, казалось, уже совершенно не живой… Увы! Я слишком боялась вглядываться в это бледное личико, чтобы подумать о возможном спасении.

Вновь посмотреть на ужасное место меня заставил новый стон толпы. Это ныряльщика, очевидно, оставили силы, и он, тоже застонав и заскрежетав зубами, стал вдруг медленно погружаться вместе со своей ношей…

Конечно, его друзья тут же подскочили, засуетились – и вытащили бы наверняка его сами. Но что-то ведь заставило меня устыдиться своей слабонервности - достойной Пестровых, а не меня! – и устремиться на помощь… «Пусть даже придется самой достать мальчика! – мелькнуло у меня в голове, - Тем будет легче…»

Недолго… Да что там – почти вовсе не думая, я спрыгнула в воду. Летом я всегда хорошо плавала, умела нырять с открытыми глазами и тогда… Пожалуй, действительно могла бы при необходимости вытащить кого-нибудь из воды в свои десять лет. Но… Очевидно, от нервного потрясения я совсем забыла, что на дворе не июль, а январь, не связала падение маленького Васи под лед и ледяную же воду… И только прыгнув, поняла, что произошло.

Выбраться, на самом деле, я б еще могла – если бы у меня еще были силы соображать! Но только не пришло ко мне никакой мысли о том, как теперь не утонуть самой – но и вообще никакой мысли… Лишь невыносимый холод. Почему-то мне показалось, что я попала в какую-то толщу острой ледяной крошки, и я инстинктивно зажмурилась… О других тонущих, конечно, тут же забыла, только услышала еще откуда-то сверху крик кого-то из братьев «Женя… Нет!»… И последним, что я еще помнила, было ощущение какого-то, непонятно откуда тут взявшегося длинного острого лезвия, как будто порезавшего вскользь сердце…

* * *

…В первый раз я очнулась на крыльце нашего старого флигеля, и почему-то первым, что я увидела и осознала, был далекий, но еще более знакомый теперь вид реки с разрушенным мостом… И странным было теперь для меня, что не в воде, а уже в безопасности, у родного дома перед моими глазами, как говорится, пронеслась вся жизнь за последний год… От нашего скромного, но вольного быта в этом маленьком домике – через женитьбу отца и появление Пестровых с их воспитательной системой к тому, что только что произошло со мной… Нет, со всеми нами… Вокруг меня, конечно, суетились все это время домашние – стягивали мокрую одежду, подкладывали завернутые в тряпки грелки. Но четко я увидела лишь Аню, заплаканную, но нашедшую в себе силы улыбнуться мне… Я взяла ее за руку – но тут мне вновь показалось, что я куда-то проваливаюсь…

* * *

…Наступило уже утро следующего дня, когда я вновь пришла в себя – на этот раз уже окончательно. Вполне сознательно я осмотрелась вокруг и поняла, что лежу на постели в нашей прежней, полупустой теперь детской в нашем маленьком флигеле – но даже не удивилась почему-то этому. Я понимала, что, значит, все же не утонула там, в реке, и не замерзла – и что для меня все еще хорошо закончилось… Для меня! А что вообще происходило?

Я была одна в комнате, когда только открыла глаза – но через несколько мгновений ко мне подбежала все та же Аня, всплеснула руками и воскликнула:

- Господи! Женя! Очнулась! Но… Как же мы все напугались! Сейчас ты как?..

Все это были вполне заурядные слова для такого момента, но я видела, что моя старшая подруга сыплет ими не из одной сухой вежливости. Но что я могла ответить? У меня ничего не болело, не чувствовала я больше и холода – только лишь небольшую общую слабость, в которой даже как-то стыдно было признаваться… Аня даже, похоже, и не ждала от меня честного ответа, а только бросилась на мою постель, крепко обняла меня – и снова заплакала… Никогда прежде я не видела ее в слезах в свои сознательные годы, но поняла, что теперь она плакала от облегчения… И только и можно было, наверное, что обнять ее в ответ самой и уверять, что со мной все же хорошо… Вдруг моя юная тетя – видимо, неимоверным усилием заставив себя успокоиться – резко отстранилась и заговорила совсем как «настоящая взрослая»:

- Женя… Я тебя ругать не буду… Я понимаю, что ты как лучше… Что хотела спасти этого мальчика, да?

…Мальчика? Я вздрогнула, вспомнив тут ясно то вынутое из воды тельце…

- Но в следующий раз, прошу тебя, подумай… Прежде, чем вот так бросаться… Если сил нет, если не знаешь все равно хорошенько, что нужно делать… И кого нужно, не спасешь, и себя… Если не погубишь, то других заставишь собой заниматься и себя выручать…

- Вот-вот, хорошо бы ей и впрямь подумать о других! – послышался с порога комнаты резкий голос.

Это вошла Аделаида Николаевна – конечно, недовольная всем, чем я невольно натворила… Тогда я не могла и представить, что она тоже по-своему искренне беспокоилась обо мне – и приготовилась услышать, что поступила совсем «неблаговоспитанно»… Но все же увидела вдруг, что за напускной суровостью «маменька» безуспешно пытается скрыть усталость и тревогу… Не за меня, разумеется – но только за кого?

- А что с другими? – спросила я тут же, - Что-то случилось? А что… тот мальчик?

День назад там, на реке, я была уверена в трагической гибели последнего и теперь, казалось бы, это должно было подтвердиться… Но вопреки очевидному, у меня почему-то появилась надежда на ее спасение… Не потому ли, что мне самой оказалось суждено выжить?

- Что-о-о? Нет, Вы это… Anette, дорогая… Слышали? Бессовестная! И думать не хочу ни о каких мальчиках! Лучше бы о брате подумала… Который тебя вытащил!

- Простите, но…

«Меня вытащил!» – да… Почему я не сообразила этого раньше? Кто-то же, значит, нырял и вытаскивал меня, раз уж я не осталась навсегда на дне реки… Но…

- Да! Арсений это… за тобой нырнул и вытащил… А потом еще сам до крыльца на руках нес… В своей шинели… А у него, Женя… легкие ведь слабые… на самом деле… Все в отца – тот ведь от чахотки умер… Так что если с ним что случится теперь… не дай Бог… То это из-за тебя все произойдет!

* * *

Могла ли я, услышав одновременно такую счастливую и страшную новость о судьбе сводного брата, отлеживаться дальше в постели? Две следующих недели я провела почти безвылазно в нашем старом флигеле, в комнате, где жили еще недавно Леша с Мишей и куда теперь поместили Арсения… Моему юному спасителю и впрямь не удалось избежать быстро развившегося воспаления легких – и вся жизнь семьи крутилась только вокруг него. Отец не решился оставить нас для того, чтобы отвезти братьев в их петербургский корпус – и они тоже задержались у нас дома, но радости от продлившихся каникул не было, понятно, никакой.

Каждый день к нам теперь приезжал из города наш старый семейный доктор, которого мы до того не видели целых пять лет – такими здоровыми росли детьми. Конечно, он осмотрел и меня, назвал мое спасение чудом и почему-то очень насторожился, в очередной раз заставив пересказать свои ощущения в ледяной воде… Взрослым потом было сказано, что отныне необходимо бережнее относиться к моему сердцу и что необязательно, и уж точно нескоро я смогу пользоваться прежним, подвижным обычно досугом… Еще за месяц до этого явозмутилась бы такому распоряжению, обвинила бы доктора в сговоре с Аделаидой Николаевной… Но теперь меня мало волновала собственная дальнейшая жизнь, по сравнению с жизнью нового друга… Разве можно было бы простить себе, если бы мое спасение оказалось для него роковым?

Конечно, весь практический уход за больным взяла на себя Аня – а мне было велено сидеть рядом или даже на самой постели, держать его за руку – и разговаривать… К счастью, все это время он находился в сознании, даже когда жар был еще очень сильным – совсем не так, как пишется в романах… И о чем бы мы ни говорили, я неизменно видела в глазах сводного брата радость за себя саму – и никаких упреков.

Однажды он даже прямо сказал мне:

- Женя… Ты не вини себя… Я все равно должен был тебя вытащить…

- Это, что ли, потому, что я девочка? И слабая? Не стоит…

Я хотела возмутиться этому, всегда ненавистному мне убеждению – но не смогла, конечно, рассердиться в этот момент по-настоящему…

- Нет, это потому… Потому что я старше! Тут-то уж точно не с чем спорить, правда?

Но если сам Арсений оставался мне другом, то его мать… Да, теперь Аделаида Николаевна пыталась заниматься нелюбимым сыном – и я прекрасно видела, сколько в ее беспокойстве искренности и сколько стыда за то, что она не может относиться ко всем своим детям одинаково… Возможно, ей уже и хотелось что-то изменить теперь к лучшему – но нужно ли это было теперь? Мой сводный брат не мог щебетать с матерью по душам так же непринужденно, как его сестры – хоть, должно быть, и рад был в глубине души ее неожиданному вниманию.

Мне «маменька» не раз успела повторить, что теперь я «в долгу» перед Арсением, и что ей бы хотелось, чтобы я всегда это понимала и «могла отплатить»… Да, я так и понимала, несмотря на его собственные заверения – но как же могла «отплатить» этот долг? При необходимости спасти ему жизнь? Да, к этому я готова была в любой момент – но, что же получалось с пожеланием Аделаиды Николаевны? Она, как мать, хотела бы, чтобы ее сына понадобилось спасать? Это непременное условие для возврата долга тогда я, поняла, конечно, не умом, а интуитивно, наверное… Но как же еще можно было расплатиться? «Не заставят же меня потом выйти за него замуж, потому что он меня спас? – подумала вдруг я тогда, - Ведь не в сказке живем!»

* * *

…За время болезни сводного брата я, да и все прочие домочадцы успели забыть о других причастных к случившемуся – жителях деревеньки на другом берегу. Забыли и о тонувшем мальчике… И тем неожиданней стала для нас встреча, выпавшая на один из визитов доктора как-то вечером.

Сначала из передней послышался шум. Незнакомые детские голоса что-то с жаром рассказывали и объясняли нашей кухарке, а чуть позже в дверь просунулись и две головки обладателей этих голосов. Это были мальчик и девочка нашего возраста – прямо в валенках они замерли на пороге комнаты, собираясь, но все же не решаясь сказать что-то и нам, барским детям… Минуту мы удивленно смотрели друг на друга, а потом подбежала сперва Аня, а следом и Аделаида Николаевна, которой явно успела сообщить об этих «визитерах» кухарка… При виде «маменьки» неожиданные гости смутились еще больше – и я тоже покраснела, вспомнив, что одета в одну ночную рубашку. Но, на мое счастье, никто из взрослых не вспомнил о правилах приличия…

- Что вам нужно? – спросила детей Аня.

- Простите, барыня, - начал мальчик, так сильно «окая», что Аделаида Николаевна поморщилась, - мы зашли… Мы не хотели… Но вот просто прослышали, что у Вас как раз доктор приехали…

Тут нам всем довелось услышать историю, с каждой минутой становившуюся все более поразительной.

Чудом оказалось уже то, что тот самый утонувший Вася оказался жив. Каким-то образом его все-таки смогли «откачать»- да и все случившееся на реке оказалось таким быстрым… Это мне все почему-то показалось тогда вечностью. И все же, как мы узнали из рассказа наших сверстников, оказавшихся старшими братом и сестрой мальчика, радоваться было еще рано. За время своего «плавания» спасенный успел простудиться и был теперь болен… Слышавший всю историю доктор сразу предположил воспаление легких – как было у Арсения. Но Васю сначала пытались лечить домашними средствами – пока ребята не услышали, что к нам домой ездит «настоящий», «ученый» доктор… Не сказав ничего взрослым, брат с сестрой решились бежать к нам и просить его приехать к ним.

- Но как же вы до нас добрались? – спросила я, - Мост же обрушился!

- Так мы просто… По льду и перешли, - как ни в чем не бывало, ответил старший мальчик.

Услышав это, Аделаида Николаевна уже безо всякого сомнения забыла, что перед ней непрошеные, явно не «благовоспитанные» да к тому же еще и «окающие» юные гости. Взволновавшись, она только и повторяла:

- Как? Как это возможно?

- Они же сделали это… ради брата! – попыталась вставить Аня.

- А если бы лед не выдержал?

По тону «маменьки» было непонятно, одобряет ли она хоть в какой-то мере решимость наших гостей, или только считает ее безрассудством. Но мы с Арсением, конечно, смотрели на них как на настоящих героев – и только еще больше уважения вызвало у нас то, что сами эти брат с сестрой не считали свой поступок выдающимся.

Сегодня, уже спустя много лет, меня в этой истории поражает не только само это короткое, но небезопасное путешествие детей. Почему они вообще все-таки решились искать помощи у нас – у помещичьей семьи? Еще в крепостную эпоху наш дедушка, которому принадлежали тогда «Кружевницы», не слыл деспотом – но и не славился филантропией, отец тоже не выказывал интереса к крестьянской жизни. А что уж говорить про наших новых домочадцев Пестровых?

Но, видимо, об этом наши визитеры попросту не раздумывали – как не понимали и того, что за лечение у «настоящего» и «ученого» доктора нужно платить. Да, наш семейный доктор имел только частную практику среди пациентов нашего круга. В отличие от многих коллег, в свободное от этой практики время он не занимался из гуманных соображений лечением бедняков – и сперва мы не понимали, почему… Так что предпринятая ребятами спасательная экспедиция могла бы потерпеть неудачу уже у самой цели – если бы, пожалуй, их рассказ не услышала Аня. Вряд ли только нам вдвоем с Арсением удалось бы уговорить старших помочь здесь… Взрослые вместе с доктором ушли разговаривать в другую комнату, потом отправились в большой дом к отцу… В это время мы, дети, попытались познакомиться и разговориться. Мальчик представился Егором, девочка – Феней, и меня невольно рассмешило, что ее уменьшительное имя рифмуется с моим… Но дальше разговор как-то не складывался. Мы не знали, о чем можно расспросить наших гостей – и из-за усвоенных все же крепко «правил приличия», и из-за того, как мало мы знали о крестьянской жизни. Они же слишком волновались за исход своего дела, чтобы интересоваться в ту минуту жизнью нашей…

Через час в нашу комнату зашел отец и к общему облегчению заявил:

- Дети, слушайте! Я велел закладывать сани… Вас сейчас отвезут домой вместе с доктором – он осмотрит вашего брата. Но, естественно, отвезут нормальной дорогой! Еще Аня с вами поедет и поговорит с вашими родителями… А мы с Adele… Справимся ведь пока сами! – и обернулся к доктору, по-видимому, еще не совсем довольному таким поворотом дел:

- Послушайте… Ведь спасение этого мальчика, пожалуй, еще большее чудо, чем нашей Жени… Надо же довести его до конца! Я помню, что Вы всегда говорите про бедных и несчастных… Но сейчас весь мир и не надо осчастливить!

1898 г. Новая напасть. Весенние занятия и сюрприз для мальчиков. Последнее «вольное» лето

Если бы все то, о чем я только что рассказывала, пришло бы в голову в качестве сюжета для детской сентиментальной повести автору той поры, финал ее был бы, конечно, известен заранее. Доктор, вылечив Васю, опять поверил бы в свои силы и стал лечить бедных. С Егором и Феней мы стали бы вместе играть и вообще проводить время вместе, не чувствуя сословных преград. Возможно, мы бы даже нашли жизнь этой простой семьи лучшей, чем наша - как не пропитанной благовоспитанностью, но замечательной искренней привязанностью друг к другу. С другой стороны, старшие дети выучились бы и, как говорится, «вышли в люди» непосредственно с нашей помощью – и вообще родители, став отныне «прогрессивными» и «культурными» помещиками, много времени уделяли бы благоустройству деревенской жизни. Наши маленькие знакомые смогли бы убедить как-то Аделаиду Николаевну не корить меня больше за мой безрассудный поступок, и она, оценив все-таки во мне благородное начало, приняла бы меня наконец такой, какая я есть…

Реальность же имела мало общего с этой идиллической картиной. Да, Вася был в очередной раз спасен, а отца я той весной часто видела над бумагами и чертежами, на которых был изображен новый мост через речку. Но этим деревенским детям пришлось исчезнуть из нашей жизни на несколько лет, едва появившись. Наши взрослые постарались забыть о самой встрече, а за ними со временем забыли и мы… Впрочем – расскажу обо всем по порядку.

Как только Аня с доктором и детьми уехали в деревню, меня погнали в постель – но, конечно, я и не думала спать. Разве можно было не узнать самой первой, чем же закончилась миссия? Я ждала, пока наша юная тетя не вернулась уже около часа ночи – и, к общему удивлению, одна… Она не зашла ко мне в комнату, хоть я и позвала ее, а сразу кинулась к Аделаиде Николаевне. И стала горячо уверять «маменьку», что, затеяв поездку, ни в коем случае не хотела принести беду в дом, и глубоко раскаивается, что все так получилось, но, опять же, никто этого не мог предположить… Я поняла, что произошло что-то серьезное, и тут же выскочила в переднюю, где и разговаривали старшие. Подошла было к Ане, желая ее утешить – но та отпрянула от меня…

- Но что случилось? – спросила я, тут же заподозрив печальную весть, - Что там с мальчиком?.. Ничего… не удалось?..

- Опять за свое… Слышать не желаю ни о каких мальчиках! – рассердилась Аделаида Николаевна, схватила меня за плечо и с силой столкнула обратно в комнату. Сейчас ее реакция мне понятна, но тогда я, конечно, обиделась на нее – и стала подслушивать разговор за закрытой дверью.

Вскоре мне наконец стало понятно, что случилось в деревне. Приехав, доктор действительно осмотрел Васю, нашел прогноз на удивление благоприятным и назначил лечение, потом вместе с Аней занялся той знакомой нам маленькой девочкой, кричавшей на реке… Она тоже, понятно, оказалось из этой же семьи, и родители пожаловались, что напуганную малышку почти невозможно заставить хоть что-нибудь съесть и даже заговорить… Вроде бы с ней тоже справились. И… Не знаю, как там договаривались о плате – потому что, почти сразу после вроде бы благополучно завершившейся истории, все очень скоро забыли о каких бы то ни было деньгах…

Узнал ли кто случайно из соседей, или Егор и Феня похвастались своей «экспедицией» перед приятелями, а только деревню в мгновение ока облетела весть о том, что заехал «ученый» доктор – и на крыльце их с Аней, уже направлявшихся домой, поджидало еще несколько страждущих. Какая-то женщина прямо всунула им в руки своего ребенка, всего покрывшегося красной сыпью – и сколько тут не негодуй на «народную темноту» и «простоту, что хуже воровства», а опасность занести инфекцию и к нам в дом от этого не пропала бы… Доктор не стал возвращаться к нам, но нашей вечной наставнице некуда было деваться. Вот почему теперь она так рьяно пыталась избежать встречи со мной, как и с другими детьми – но это оказалось тщетно.

* * *

К счастью, Арсений в раннем детстве уже переболел скарлатиной – одновременно с самой старшей из своих сестричек, Тоней. Но можно ли сказать, повезло или нет мне? Несмотря на все старания взрослых, я подхватила болезнь у Ани самой первой, а дальше… Почему-то надо было Алечке именно тогда решиться нарушить родительский запрет и прорваться ко мне! Уж не помню, что она просила у меня спрятать от старших – не то запачканное платье, не то французскую диктовку, написанную не лучшим образом – а только никто не мог ее удержать… Никакой карантин отныне не имел даже смысла – и обитателям большого дома оставалось только надеяться на удачу, подобную Аниной. Как считала она, сама судьба не свалила ее в постель для того, чтобы дать возможность ухаживать за нами и тем самым искупить свою невольную вину…

Всего тогда у нас заболело скарлатиной четверо – я, Алечка с Асей и Миша. И хотя за меня все заранее как-то опасались больше из-за того самого недавнего падения в реку, именно я перенесла все легче остальных. Только однажды ночью мне, помню, приснился страшный сон – как будто я снова оказалась под водой и чуть было не угодила в чью-то огромную оскаленную пасть… Естественно, что Аделаида Николаевна списала этот кошмар на то, что я читала слишком много» книг по естествознанию! И понятно, что с тех пор я еще больше зареклась делиться с «маменькой» своими чувствами о чем бы то ни было.

Конечно, спали вы в разных комнатах старого флигеля, но днем проводили время все впятером – ведь был тут же и Арсений, уже выздоравливавший к тому времени… Не сразу нам разрешили читать и заниматься прочими любимыми делами и, чтобы не скучать здесь, мы со сводным братом решили посвятить и Мишу в нашу «сказочную» тайну. А разве не притягательнее только становилась наша задача оттого, что ее надо было сохранить при этом в секрете от сестричек? Они, конечно, обиделись на меня за то, что я завожу общие секреты с братьями, а не с ними – хотя уже давно могли смириться с моей натурой…

Наконец, понемногу нам разрешили возвращаться к обычной жизни - и принесли каждому по охапке книжек и игрушек. Алечка все беспокоилась, чтобы взрослые за время нашей болезни не выбросили «из гигиенических соображений» только подаренную на Рождество игрушечную собачку – такую же белую и кудрявую, как у меня… Но обитательницы людской половины флигеля взяли на себя эту заботу о любимице новой маленькой барышни. Сделали ли они что-то особенное, или просто простирали несколько раз, а только игрушка вернулась к своей хозяйке, хотя бы и став не такой пушистой, как раньше.

- Мне же не как игрушку ее жалко, - твердила сестричка, - она ведь совсем как живая!

Меня же радовала Аня, доставляя книги по моему, а не «пестровскому» вкусу, а также бумагу и карандаши для рисования… Вместе с братьями мы рисовали всевозможные схемы и прочие картинки для моего сюжета, давно переросшего из коротенькой сказки в полноценную повесть.

* * *

Когда мы вернулись обратно в большой дом, маленькая Маша нам очень обрадовалась – а о Леше с Тоней этого никак нельзя было сказать. Все это время взрослые, как выяснилось, занимались с ними уроками, чтобы они не отстали от своих классов – и как же тут было не позавидовать нам?

Но уже на следующий день после возвращения взялись и за нас – прежде всего, конечно, за уже учившихся братьев. Мы с сестричками опять поступили в распоряжение их тетушки и m-le Эстен.

Аделаида Николаевна за это время успела вновь охладеть к сыну – как только опасность уж точно миновала! Но Арсения это волновало еще меньше, чем прежде. Он успел поссориться с Алечкой, считая ее виновницей болезни Аси и Миши – и вообще большой эгоисткой. Сестричке тогда, конечно, не хватило ума понять своего старшего брата – но потому, наверное, она и не пожаловалась матери.

В марте отец отвез братьев и Тоню в Петербург. Нам стали еще дольше твердить про институт – близилось время нашего поступления. Неоднократно подчеркивалось, что Алечку туда отвозят только на учебу, а меня – еще и на «исправление»… Исправление это и означало, что меня там, в институте, должны превратить в хорошо воспитанную девочку в «пестровском» представлении.

Я не очень понимала сперва, почему для Али каждое такое напоминание кончается слезами? Ведь она же должна чувствовать себя там как в раю!

- Ты не понимаешь, - ныла она, - зачем мне куда-то ехать? Разве нас дома не могут всему тому же научить?

- Научить могут, конечно, доченька, - обыкновенно отвечала Аделаида Николаевна, - но аттестат может выдать только настоящее учебное заведение…

- Да зачем он нужен, этот аттестат?

Что ж, в этом я была полностью согласна со сводной сестричкой. Ей он, похоже, действительно никогда и не понадобится – не женихам же предъявлять! А мне…

А что же я? У меня самой под влиянием всех этих разговоров сложилось довольно фантастическое представление об институте. Его здание казалось мне замком из любимых сказок сводной сестрички, выстроенном из пронзительно розовых, кремовых и сиреневых кирпичей, но с решетками на окнах… Как вы правильно догадались - золотыми. Институтки в то время представлялись мне сплошь белокурыми и кудрявыми, обязательно одетыми в такие же карамельно-нежные пастельных цветов платьица, которые нам велели тогда носить дома… А вся институтская жизнь, как мне казалось, проходила между роялем и пяльцами с вышивкой, изредка разбавляясь танцами. И для того, чтобы меня туда взяли, надо было, по словам старших, еще усерднее налегать на чисто девичьи занятия в верхней гостиной.

Верхняя гостиная… Приехав на каникулы, братья тогда не раз возмутились несправедливостью: у девочек, мол, есть место в большом доме для их рукоделия, а им общего места для своих занятий не нашлось… В корпусах тогда учили для общего развития столярному и переплетному делу – и конечно, Аделаида Николаевна совсем не обрадовалась бы, слыша в своем доме шум инструментов и натыкаясь на кучи опилок с лужицами клея! Но все же отец сумел найти выход… Разъезжая по округе, он непременно возвращался с огромными ящиками и свертками – и скоро самая большая комната во флигеле, побывавшая и залом, и больничной палатой на своем веку, превратилась в прекрасно оснащенную мастерскую, светлую лишь в солнечные дни, но просторную. Самостоятельно наводя там порядок, я с нетерпением дожидалась братьев и не могла не завидовать им. Я не знала, намного ли на самом деле эти занятия сложнее шитья и вышивания, но понадеялась, что летом, когда все опять съедутся, я смогу хотя бы что-то переплести…

На втором этаже большого дома у нас тоже оставались еще свободные комнаты – но скоро и они получили новое назначение. Пока еще только Аделаида Николаевна отказалась от корсета, и сестра шила ей на лето какие-то новые, свободного покроя платья – но скоро нам, девочкам, стали поручать на занятиях рукоделием пришивание оборочек к совсем уже детским рубашкам и чепчикам… Теперь не оставалось сомнений в том, что скоро у нас появится братик или сестричка – уже девятый ребенок в семье, но первый общий и для отца, и для «маменьки». Теперь мне уже нельзя было не смириться с тем, что Пестровы воцарились в нашем доме навсегда.

И конечно, за всеми этими домашними новостями уже давно никто не вспоминал про деревеньку на другом берегу реки…

* * *

Вот и пришло, наконец, лето, которого на этот раз я не только ждала с нетерпением, но и невольно опасалась. Ведь это были мои последние каникулы перед отъездом в Петербург и поступлением в институт. Перед тем, как я, по тому моему представлению, должна была стать узницей этого рассадника «благовоспитанности»! Мне не приходило в голову, как можно было избежать подобной участи, но я твердо решила и в институте во что бы то ни стало остаться при своем характере и интересах.

В те времена учебный год начинался не в сентябре, а еще в августе – и еще раньше, конечно, устраивался вступительный экзамен… Поэтому это лето должно было оказаться и еще и короче всех прошлых.

Пока в конце мая отец опять ездил в столицу за братьями и Тоней, к нам первыми приехали родственники Аделаиды Николаевны – Стеблинские. Они заняли тот же самый дом, что снимали в сентябре – и дети обоих семейств поочередно гуляли все вместе то в одном, то в другом саду. Конечно, «маменька» не преминула похвастаться перед невесткой успехами в нашем воспитании и частенько заставляла нас то показывать рукодельные работы, то играть на рояле, а то и просто занимать гостей… И в разговорах с новоявленными кузинами выяснилось, между прочим, что они, как ни странно, вместе с нами в институт не поедут. Двум девочкам нашего возраста родители, оказывается, подобрали частную гимназию поближе – в Ярославле… И я точно знала заранее, что просить Аделаиду Николаевну изменить свое решение насчет нас и определить учиться со Стеблинскими – напрасная затея…

Следом приехали братья, которых я, конечно, ждала в том году с особенным нетерпением. Обрадуются ли они сами сюрпризу, приготовленному для них отцом? Обрадовались! И, как потом говорили мне, радовались не только самой мастерской как уголку для творчества, но и попросту месту, где могли остаться в своей маленькой компании – чуждой которой, к счастью, они меня еще не считали… И как я гордилась, что отец все же доверил мне первой распахнуть перед мальчиками двери этой заветной комнаты!

Конечно, мастерская сделалась объектом восхищения и неприкрытой зависти со стороны многих дачных мальчишек. Но не каждого маленького гимназистика, с трудом дождавшегося летней вольницы, могло надолго хватить на возню там – и порой мне все-таки перепадало внимание братьев.

К нам приходило множество идей и планов, насколько грандиозных, настолько и непрактичных… То мы хотели построить на одном из новых рабочих столов хоть и маленькую, но совсем-как-настоящую крепость с башенками и рвом… Вместе с братьями я придумала на бумаге план и начала выклеивать кусочками бумаги широкую и плоскую скалу для основы – но больше наша работа продвинуться так и не успела. А то, завинчивая переплетные тиски, строили планы, как использовать и это ремесло. Сшивать и распространять ли, продавать ли свои собственные книжки? Но какими они будут, кроме моей сказочной повести, конечно? И муки писательского творчества искренне казались нам самой большой проблемой на издательском пути…

Не забывала я и о подаренной на десятилетие кукле. В верхней розовой гостиной я, словно вполне благовоспитанная девочка, пыталась шить модные наряды из приложенных в наборе кусочков тканей, но в «мальчишеской» мастерской – конструировала рыцарские доспехи из серебристой бумаги.

* * *

Конечно, не за одним верстаком прошло то наше счастливое лето. По-прежнему мы проводили много времени в играх с дачными детьми. Пестровы и их родственники Стеблинские легко влились в их круг, который, впрочем, четко раскололся на чисто девичий и смешанный. Моя старая приятельница Люся Воробьева, к счастью, удержалась в последнем. Одних лет со мной, она должна была с этого года пойти учиться в Вологодскую Мариинскую гимназию – и я побеспокоилась уже, что, разъехавшись, мы отдалимся… Мне представлялось, что у гимназистки, конечно, появятся новые подружки … А повезет ли мне, если все девочки в институте окажутся такими, как наши Пестровы?

Были летом не только будни – если их так можно назвать только! – но и праздники. В каждой семье были июньские и июльские именинники… Столы накрывались на верандах или прямо в саду, и танцев здесь - к моему облегчению - устраивалось куда меньше… Чаще мы опять играли – не только в детские игры, но и спортивные с воланом или серсо…

В музыкальном павильоне дачная молодежь устраивала любительские концерты и спектакли. Конечно, мы всегда стремились пробиться на представление - хоть стоя, хоть сидя на траве… Как правило, в те времена у нас на дачах ставили комедии и водевили с действием «в наше время», позволявшие исполнителям наряжаться в их обычную летнюю одежду и использовать в качестве реквизита такие же обычные бытовые вещи. Часто играли в один вечер две одноактные пьесы или совмещали драматическую и музыкальную части.

Не на все эти спектакли и концерты родители пускали нас, находя порой постановку «слишком взрослой». Но мы хотели всегда присутствовать, и, пожалуй, даже больше – хоть раз самим принять участие в представлении – да и сделать все нужное для пьесы своими руками.

- Но зачем вам навязываться в ту компанию? – спросила Аня в ответ на наш понятный вопрос, - Наш зал в вашем полном распоряжении! Можете устроить там сами какое хотите представление!

Идея была блестящей, но времени на постановку у нас в том году уже не оставалось. Вскоре начали разъезжаться семьи, в которых дети поступали в городские гимназии и училища, а немного позже должны были отправляться на учебу в Петербург и мы…

Август 1898 г. Знакомство с Петербургом. Поступление в институт

Конечно, мы с Алечкой и вещи свои собирали по-разному в ожидании отъезда. Кроме необходимых учебников и белья моя сводная сестричка увозила в Петербург и двух своих самых любимых кукол с их гардеробом – хорошо еще, не самых больших! Да и ее любимые сборники сказок опять выдавали в ней совсем еще маленькую девочку.

В моем же чемодане место заняли принадлежности для рисования, заветные тетрадки – я собиралась продолжать свою повесть и в институте, шкатулка с красивыми ракушками, которыми уже хотелось похвастать перед будущими одноклассницами и папка с бумажными куклами… Но уместилось еще несколько моих детских книжек по истории и естествознанию, пара томиков Жюля Верна и неоднократно перечитанные «Квартеронка» Майн Рида с «Графом Монте-Кристо»…

В то время Вологда еще не была связана напрямую с Петербургом железнодорожными путями, и сначала следовало добраться до хорошо знакомого Ярославля… И выезжать надо было заранее.

Аделаида Николаевна должна была «разрешиться» совсем скоро, поэтому ей – конечно, к большому Алечкиному горю – пришлось остаться дома… И все же сейчас отправлялось в путь много народа – ведь, кроме нас, отцу и Ане надо было еще отвезти в корпус мальчиков… С нового учебного года они учились уже вместе.

Пока мы прощались с ними, я с интересом… Да что там – с завистью глядела на здание этого учебного заведения - выстроенное в три этажа в форме буквы «П» из простого кирпича, украшенное только греческим портиком с колоннами… Почему же мальчикам везет больше? Почему же именно нам предстоит ехать в «золотую клетку»? Если бы меня только спросили, я бы, конечно, предпочла нечто такое же, как корпус, представлявшейся мне тогда дворцовой роскоши…

* * * Но, вот, наконец, мы подъехали к этому огромному зданию, занимавшему целый квартал. Должно быть, когда-то его четыре этажа казались невероятно высокими, но теперь со всех сторон выросли доходные дома…

Институт же и впрямь оказался чем-то похожим на старинный замок. Конечно, окружала его не неприступная каменная стена, а высокая железная ограда, кое-где прикрытая еще изнутри густой листвой деревьев… Но представьте себе дом в форме буквы «Н», имеющей только не одну, а две перекладины. И посередине ближней к нам - широкая арка, через которую издалека виден внутренний двор.

На крыше над этой аркой возвышался широкий полукруглый купол, а «растущую» из него башенку увенчивал тоже купол, но маленький. Завершалось все это сияющим на солнце крестом – значит, под куполом помешалась институтская церковь.

Но дальше… Дальше все оказалось уже не таким, как я боялась. Стены здания были не сахарно-розовыми, а песочно-бежевыми, причем первый этаж казался «мокрым» - темнее, и был выложен «кирпичиками». И – вот чудо! – никаких вензелей и завитушек…

…А еще раньше можно было рассмотреть большой сад, раскинутый перед институтом. Небольшой флигель скрывался среди зелени особенно живописного уголка, а между широкими газонами и яркими клумбами мы заметили качели и столб для «гигантских шагов». Девочек-воспитанниц тогда не было видно, но мы встречали точно так же спешащих на экзамен взрослых и детей.

… Алечке, вообразившей себе, видимо, то же, что и я, институт явно не понравился.

- Зачем мы сюда приехали? – снова принялась причитать она, - Тут же все какое-то мрачное… Да и холодно, наверное, там внутри…

- Что холодно – это оно так, - «подбадривала» сестру Тоня, - но это, девочки, еще ничего! Вот среди «синявок» есть та-а-кие…

Я уже знала тогда, что «синявками» прозвали классных дам за цвет их форменных платьев. Не хотела вновь попасть под руководство еще одной «m-le Эстен», но надеялась, что старшая Пестрова запугивает нас только от обиды - из-за нашего поступления ее тоже привезли раньше, чем закончились летние каникулы.

Оказалось, что главный подъезд не таился в глубине внутреннего двора, а был расположен за углом и выходил на соседнюю улицу, хоть и отделялся от нее широкой аллеей. У крыльца уже собралось, видимо, около сотни девочек с их родителями, няньками и гувернантками… Это была очень пестрая толпа, пестрая не только по одежде, но и по проглядывавшимся уже сейчас характерам и привычкам… Даже на само здание института ожидавшие на крыльце смотрели по-разному. Скромно одетые девочки, многие из которых, видимо, приехали из глухой провинции, смущались при виде такого большого и «официального» дома. Нарядные – те, кто, как и Алечка, наверняка ожидали попасть в такой же роскошный дворец – и не старались скрывать своего разочарования…

Тоня уже оторвалась от нас и побежала внутрь, к своим подругам… А нас, поступающих, через полчаса пригласили войти и повели в зал, единственное подходящее помещение, которое только могло всех вместить…

Если коридоры казались аскетичными – светлыми из-за огромных остекленных деверей, но ничем не украшенными, то зал оказался роскошным. Были в нем, конечно, и колонны с пышными капителями, и лепной потолок, и огромные хрустальные люстры, и набранный узорами, а не просто уложенный «елочкой» паркет. По внутренним стенам были развешаны портреты императоров и императриц, знакомые мне по журналам. А несколько важных дам в пышных старинных одеждах с других картин потом оказались прежними начальницами института.

Обычно, когда зал служил приемной для родительских посещений, там стояли мягкие диваны и кресла… Но в тот день вместо них в зал стащили парты, а на возвышении, устроенном для концертных выступлений, поставили длинный стол, за который сели начальница, инспектриса, институтский священник и несколько учителей – все те, кто должен был нас экзаменовать. Позади стола поставили и классные доски…

* * *

Сначала мы писали два диктанта на русском и французском языках, потом по очереди поднимались к столу и отвечали устно… Эта вторая часть экзамена длилась, конечно, очень долго. Но, представьте, никто не думал в тот день проверять наши знания и умения по светским предметам!

Я еще хорошо помню из того дня растерянное личико Алечки, увидевшей, какие арифметические задачи дают решать экзаменующимся прежде нас… Но чем бы я могла ей помочь? В то время даже на переводных экзаменах, как мы узнали уже потом, вызванная учителем воспитанница брала билет и отвечала по нему сразу, без подготовки. Что уж тут говорить об экзаменах при поступлении в институт! Мы же никак не могли знать, о чем будут спрашивать каждую из нас, поэтому отпадала всякая возможность использовать шпаргалку или списывать друг у друга, а ведь вслух подсказывать отвечающему «у стола» никак невозможно!

Только я разъяснила это сводной сестричке, как в экзамене вышла заминка.

- Макарова! – назвал один из учителей, но к столу никто из девочек не пошел. Тут возмутилась начальница:

- Макарова! Вы же есть в списке! Или вам учиться не нужно?

Подождите! Ведь Макарова – это же я! Это наша фамилия. Просто меня никогда раньше так не называли, поэтому я и не сообразила, что идти отвечать требуют меня… И потом, ведь фамилия Макарова не такая уж редкая, ее запросто могла носить и какая-нибудь другая девочка из поступающих… А вызывая нас, учителя не прибавляли к фамилиям имена.

Отвечая на вопросы экзаменаторов, я совершенно не волновалась. Ведь в этих-то настоящих науках я так сильна! А мест много, даже «казенных»…

Дело в том, что в большинстве петербургских, да и провинциальных институтов каждый год набиралось тридцать-сорок девочек, составлявших один только класс. Но вот в тех немногих, в число которых входил и наш, с самого младшего, седьмого и до старшего, первого, каждый класс делился на два или даже иногда три параллельных отделения, и в каждом – по тем же тридцати-сорока человек… Потом, однако, я узнала, что все было несколько сложнее.

Самой высокой отметкой по институтской системе считалось «12». И я получила это «12» по русскому языку, «11» по арифметике и закону Божьему и «9» по французскому… Алечка имела три наивысших отметки «12», но вот по арифметике получила всего-навсего «7» - самую низкую из удовлетворительных оценок. Так или иначе, но мы обе были приняты теперь в институт. Не знаю только, могла ли я попасть туда годом раньше, до женитьбы отца…

* * *

Следующие дни до общего съезда мы жили в гостинице и ходили с Аней по магазинам, покупая всевозможные мелочи по выданным в институте спискам. Кроме принадлежностей для письма и умывания нам приобрели и «личные» альбомы… Алечка, конечно, прыгала от восторга, и Ане несколько раз пришлось делать ей замечания. Я же долго отказывалась… Такой альбом я видела дома у Тони – и не хотела подражать ей, как и остальным Пестровым.

- В такие альбомы пишут только разные глупости!

- Ну почему же обязательно глупости? – убеждала наша юная воспитательница, - Вот появятся у тебя подруги – ты обрадуешься их пожеланиям!..

Тогда я решила, что буду записывать только настоящие, хорошие стихи… Что дам альбом однокласснице, если у нее действительно будет, что написать от души, и не буду гнаться за количеством пожеланий.

* * *

В Гостином дворе, конечно, нельзя было пройти мимо игрушечной лавки, помещавшейся на Садовой линии. Как я не хотела казаться все время старше, а значит, умнее и вообще лучше Алечки, но окончательно расстаться с детством мне не удавалось ни тогда, ни много после…

Я немного задержалась в отделе мальчишечьих игрушек. Сводная сестричка, храня верность своей натуре, первым делом кинулась к большим и нарядным фарфоровым куклам – и с трудом ее убедили, что в институте, в общем дортуаре дорогая игрушка неуместна.

Нам все-таки купили двух небольших пупсиков – мальчика и девочку в матросских костюмах, но важнее оказалась сама эта атмосфера близкого нам еще мира детских сокровищ – и главные его драгоценности, возле которых не только мы, девочки, но и взрослые простояли больше всего.

Был тут и большой кукольный дом, уже обставленный миниатюрной мебелью и заселенный крошечными жильцами. Эта игрушка невольно заставила нас, еще даже не приступивших к учебе в институте, задуматься о том, какими окажутся наши собственные дома уже во взрослой жизни…

А каков был стоявший тут же рядом театр! Во времена нашего детства игрушечным кукольным театром называлась не какая-нибудь жалкая занавесочка, надо которой пляшут и дерутся перчаточные куклы. Петрушки были все же ярмарочной забавой для крестьянских детей, а в этом столичном магазине на отдельном столике возвышалось громоздкое сооружение с аршин высотой.

Изображало оно богато украшенную сцену с вышитым занавесом, на которой стояли по- настоящему объемные садовые деревья на заднем плане и фонтан в центре. На авансцене стояла с поднятой ногой маленькая балерина в длинной газовой юбке и с прической, украшенной цветами.

Конечно, Алечка дольше любовалась домиком, а я – театром, хотя декорации в нем и соответствовали больше вкусам сестрички… Мне же они только напомнили сказку Андерсена об оловянном солдатике.

У меня были уже дома несколько плоских вырезных театров – среди бумажных игрушек, и я охотно собирала их, и ставила пьесы вместе с сестрой Машей – пожалуй, только в них мы и играли вместе, - и приглашала на эти спектакли дачных детей. Взрослые пьесы, которые иллюстрировали эти игрушки, я не всегда понимала – и тогда приходилось придумывать какую-нибудь историю самой. Но, кстати – те истории жили лишь, пока шел спектакль – а потом часто забывались, частью изменялись… Записывать я стала впервые лишь ту сказку, которую стала писать в пику Пестровым.

Те мои театрики были плоскими – и клеились отдельно для каждой пьесы. Немало их уже успело истрепаться и затеряться среди старых игрушек… А в этом, магазинном «настоящем» театре из дерева, металла и бархата, и даже с маленькими лампами, все можно было менять и переставлять неоднократно.

…Конечно, нам, девочкам, ни об обставленном домике, ни о «настоящем» театре и мечтать не приходилось. Без лишних вопросов было ясно, что это очень дорогие игрушки – может быть, самые дорогие во всем магазине.

Пришлось идти дальше и напоследок рассмотреть крошечных куколок, продававшихся в изящных сундучках и коробочках со всем приданым, на которых было написано слово «Mingonette»… И вновь мне пришлось подивиться тому, что лица этих маленьких кукол выглядели умнее лиц кукол больших…

Наконец, мы вышли из этого магазина – но как оказалось, у взрослых еще не иссякло желание побаловать нас перед долгой разлукой.

* * *

Мы вернулись в лавку, где нам покупали альбомы – и обрадовались предложению выбрать еще по книжке для чтения. Я, конечно, предпочла очередной приключенческий роман, Алечка – сентиментальную «девичью» повесть какой-то зарубежной писательницы. И этим мы бы и должны были, скорее всего, ограничиться, но, уходя, заметили, как отцу и Ане поспешно завернули что-то еще…

Они объявили нам, что купили какие-то очень взрослые и скучные книги для себя – и все же по хитрым улыбкам мы догадались о предстоящем сюрпризе. Сестричка опять чуть не запрыгала от радости, а я вспомнила, что уже не раз кто-то из взрослых в тот день останавливался перед какой-нибудь детской вещью – и словно бы «откладывал» ее где-то у себя в памяти.

Но догадываться дольше мне в тот момент не пришлось – потому что тут же, в галерее Гостиного двора, произошла одна знаменательная встреча, одновременно напомнившая об институте, но и заставившая необыкновенно ярко пережить последние вольные дни.

Август 1898 г. Встреча в Гостином дворе. Поход в оперу с Ланевскими

Конечно, перед началом нового учебного года мы видели в магазинах уже много детей в сопровождении родителей, нянек и гувернанток. И вроде бы ничем не должно было выделяться это шедшее нам навстречу богатое семейство – разве что многочисленной свитой.

Мы увидели трех девочек нашего возраста. Две из них сразу напомнили мне только что увиденных в игрушечной лавке куколок «Mingonette» - такая же словно фарфоровая кожа, по-взрослому ухоженные тонкие руки, тщательно собранные в сложные прически длинные каштановые локоны и пышные ресницы, обрамляющие светлые глаза.

Сразу было видно: эти сестрички – а они явно сестры! – такие же «благовоспитанные» девочки, как Пестровы… Или скорее – такими, какими, наверное, «маменька» хотела бы видеть дочек. Лица у их были красивыми по-кукольному, а платья на них в будний день были надеты похожие на наши праздничные наряды.

Третья девочка была тоже пышно одета, но не отличалась смазливостью своих юных спутниц. Все в ней казалось проще, и прямые волосы какого-то невнятного серовато-русого цвета были заплетены в две жиденькие косички.

Ее крепко держала за руку женщина средних лет, плотно сложенная и одетая в подчеркнуто строгое темное платье. Ясное дело – гувернантка, и не менее ясное, что злющая! Сестричек вели две дамы, отличавшиеся такой же аристократической внешностью и такими же сложными прическами – у одной из каштановых, а у другой – из пепельных волос. Их наряды были тоже скромны на первый взгляд, но это была совершенно другая, богатая скромность!

Сбоку эту четверку сопровождала белокурая девушка чуть старше нашей Ани на вид, и так же, как и наша юная тетя, одетая в белую блузку с кружевной кокеткой и пышными рукавами. Сзади за хозяевами спешили слуги – молодая женщина и мужчина средних лет, одетые в обычную домашнюю форму и нагруженные коробками, свертками и кулечками.

Едва мы наконец поравнялись, как две нарядные сестрички чему-то очень удивились, обрадовались – и чуть ли не запрыгали на месте.

- Ой! Это же вы! Вы! Тоже! Сдавали экзамен! В институте!

В институте? Что же – мы их уже видели? Может, они и были, конечно, среди всей той галдящей детской толпы… Но разве я могла их помнить?

- Maman! Tante Sophie! – слышались возгласы, - Это же они!

К моему удивлению, матерью девочек оказалась светловолосая дама, а не шатенка, бывшая, видимо, этой тетей Sophie. Они немного отчитали своих подопечных за несдержанность, но позволили нам познакомиться.

Это было семейство князя Ланевского – конечно, представителя высшей петербургской аристократии. Юные княжны, бывшие почти одинакового роста, оказались не погодками – младшей, Леночке, было девять лет, а старшей – уже двенадцать. Она была Александрой – но в семье ее звали тогда Алей, как и нашу Алечку – Алевтину.

Оказалось, что третья девочка – та, которую по-прежнему крепко держала за руку суровая гувернантка – была нетитулованной племянницей князя с простой, неаристократичной фамилией Кленова. Звали ее Олей, и ей было десять лет… Вот только, видимо, из-за особенностей воспитания она одновременно казалась и маленькой послушной девочкой, и взрослой «правильной», но скучной тетенькой.

Теперь, мы, дети, узнали, что будем предстоящие семь лет учиться в одном классе. А взрослые были вовсе не удивлены нашей встречей в магазине! Они успели познакомиться, пока мы держали экзамен. Выяснилось, что именно Ланевские – те самые «важные петербургские родственники московских знакомых», что посоветовали Аделаиде Николаевне наш институт!

Алечка сразу загорелась желанием стать лучшей подружкой маленьких княжон, а мне уже было понятно: они – ее типа, из «благовоспитанных»; мне они и просто приятельницами едва ли смогут стать. Оля меня удивила: оказывается, бывает еще какое-то, не «Анино» и не «Пестровское», но отличное от них обоих воспитание! Что с ним делать? Как поладить с воспитанной так девочкой? Или и вовсе не стоит?

От знакомства с Ланевскими я уже не ждала для себя ничего ни важного, ни особенно приятного. Но тем временем было слышно, как одновременно с нами оживленно беседовали между собой взрослые.

- Нет, нет, ваше сиятельство, и не уговаривайте, - смущенно отвечал, видимо, на какое-то предложение княгини отец, - мы же далеко не вашего круга… Разве же возможно нам принять такое приглашение?

- Ах, оставьте… Поверьте, нам это необходимо не меньше вашего… А пожалуй, даже и в большей степени, чем вам. Мы ведь хотим, чтобы наши девочки как можно быстрее освоились в институте? А общие впечатления от сегодняшнего вечера могли бы помочь им подружиться!

Мы с Алечкой не представляли, о каком особенном сегодняшнем вечере идет речь, поняли только, что нас куда-то приглашают. Новые наши знакомые лишь таинственно улыбались, явно предвкушая что-то восхитительное.

Наконец, княгиня и ее спутница уговорили наших взрослых, и мы наконец услышали приятную новость. Нам вчетвером предстояло вечером приехать к Мариинскому театру, где у Ланевских была абонирована ложа, и смотреть – а точнее, как сказали старшие, - слушать оперу.

Юные княжны стали оживленно рассказывать нам о театре, и за разговором мы не заметили, как вышли из магазина. Аристократическое семейство поджидал уже собственный открытый экипаж, наполовину заваленный покупками. Не только мать и тетя девочек, но и сами они сели в него необыкновенно изящно и грациозно. Даже я, всегда презиравшая неуместно вычурные манеры, не смогла немного не залюбоваться новыми маленькими знакомыми. Отец посмотрел на меня – и ничего не сказал, но в его взгляде явно читалось одобрительное «Да, не зря мы привезли вас сюда, в Петербург!»

- Женя, – окликнула меня Алечка, когда Ланевские уехали, - Ты только представь, как они живут, наверное! Вырастем, вот выйдем тоже замуж за каких-нибудь князей…

Но я даже не стала спорить, уже думая о предстоящем вечере в театре.

* * *

Вернувшись со всеми нашими покупками в гостиницу, мы пообедали и вдвоем с Алечкой переоделись в те же платья, в которых сдавали экзамен в институте. Как бы ни сокрушалась, узнав об этом, Аделаида Николаевна, ничего наряднее у нас с собой в Петербурге не было.

…Несмотря на свою «провинциальность», с театром я была знакома не только по книжкам. Мне случалось бывать на спектаклях в Ярославле и Нижнем Новгороде. Был свой театр и у нас в Вологде, но его старшие почему-то не жаловали. Как я думала, их не впечатляло само старое деревянное здание, похожее на огромную крестьянскую избу…

И все равно, Мариинский театр не мог не ошеломить меня, и даже Алечка, видевшая, конечно, в раннем детстве московский Большой, невольно разинула рот… Мне огромное сооружение представлялось сложенной горкой нарядных подарочных коробок, прямоугольных и круглых.

К этим «коробкам» подъезжали уже зрители, одетые и роскошно, и скромно – но все же в свои лучшие наряды, как мы; в собственных каретах и наемных экипажах – тоже как мы… Были и офицеры в парадных мундирах, и студенты в форменных тужурках… Меня удивили некоторые сопровождавшие студентов девушки – многие из них не только не посчитали нужным нарядиться в театр, но, напротив, выглядели нарочито аскетично в строгих темно-серых и коричневых глухих платьях.

- Бестужевки, наверное, - пояснила мне Аня.

О петербургских Бестужевских курсах как о месте, где мы, девушки, можем получить такое же высшее образование, как юноши, я слышала и раньше, но никогда не думала о них для себя. Конечно – я же не представляла себе, что могу поехать учиться в столицу! Но, пришло мне теперь в голову, если уж меня привезли в петербургский институт… Что же – может быть, потом мне стоит поступить на эти курсы? Я ведь собралась и дальше заниматься науками… А если даже мне для этого придется бежать из дома, то ведь это только будет захватывающим приключением! И все же многое в этих бестужевках показалось мне тогда не слишком привлекательным… «Обязательно ли им одеваться так мрачно? – подумала я, - Вот мне же не мешали дома заниматься БЕЛЫЕ матросские платья! Они же выглядят как та Олина гувернантка… А вдруг станут потом такими же недовольными всем?»… Смешным теперь кажется, что тогда меня могли бы отвратить от высшего образование те же Ланевские… А ведь в тот театральный вечер курсистки выглядели все же довольными и веселыми. Да я и почти забыла про них, когда отца окликнуло приехавшее аристократическое семейство.

На этот раз их оказалось всего пятеро – три знакомые нам уже девочки, сама княгиня и белокурая девушка, которую мы тоже видели с ними в магазине. Сестры оделись в еще более нарядные платья, и даже Оле вместо косичек попытались сделать сложную пышную прическу. Сердитая особа, которую мы видели с ними в магазине, в театр, как видно, не поехала - и к лучшему.

Алечка сразу же пристроилась к сестрам Ланевским, и все время, пока мы поднимались в «княжескую» ложу, уже вовсю щебетала, перемежая русские фразы французскими. Я держалась ближе к взрослым. Восторженно разглядывала фойе и лестницы, казавшиеся мне еще роскошней, чем большой зал института – что уж говорить о зале зрительном? В детстве я всем театральным местам предпочитала первые ряды партера и удивлялась, почему только более далекие и высокие ложи кажутся взрослым «престижнее»? Но наши места оказались замечательными, тем более, что нас пятерых усадили ближе, перед самим парапетом. Недолго продолжалась возня у моих спутниц – Оля, как видно, привыкла уступать, вот и теперь уступила свое постоянное место рядом с княжнами Алечке и примостилась ближе ко мне.

* * *

…В тот вечер давали оперу Чайковского «Иоланта», как пояснила мне еще до третьего звонка новая маленькая соседка. Ланевские, видимо, уже слышали ее раньше, и теперь снова защебетали, хоть и потише – поясняя происходящее на сцене моей сводной сестричке. Ее, наверное, театр ошеломил еще больше, и она частенько отвлекалась от представления, заглядываясь то на люстру, то на оркестровую яму, то на зрителей… Пояснения ей были кстати. Меня же Оля, казавшаяся самой ученой из девочек, невольно смутила. Это был мой первый музыкальный, а не драматический спектакль, увиденный в театре, но этому искусству я не была совсем чужда. И на любительских концертах дачников, и дома у нас часто исполнялись под фортепиано арии из опер. Но «Иоланта» показалась мне незнакомой – вот я и постеснялась показаться совсем провинциальной дикарочкой. Но обрадовалась, услышав все-таки уже известное «Кто может сравниться с Матильдой моей?» - оказывается, это как раз из «Иоланты», и приободрилась.

Сюжет повествовал о принцессе, благодаря любви исцелившейся от слепоты. Легенда больше по вкусу таких зрителей, как Алечка, пожалуй – но меня этот вовсе не огорчало. Не мешало и то, что не все слова получалось разобрать – все равно я была полностью поглощена спектаклем.

…Уже много позже, взрослой, я оценила свое везение. Мне посчастливилось видеть спектакли на столичной сцене в то самое время, когда в музыкальном театре происходила настоящая революция – и коснулась он не только писавших гениальные произведения композиторов... У солистов-певцов стало цениться по заслугам не только вокальное, но и актерское искусство. Над художественным оформлением спектаклей тоже трудились известные мастера – и снова не это было новым, а то, что покажется потом естественным: строгое соответствие декораций и костюмов месту и времени действия.

Разумеется, я еще не могла знать обо всем этом, едва только став институткой. Но даже тогда, в вечер той «Иоланты», я не могла не заметить пропасти, отделяющей постановку от всего виденного прежде на провинциальных сценах. Нет-нет, да и мелькали мысли – «Как так может делаться представление?» Все так же для меня это был первый спектакль в помпезном столичном Мариинском театре, но я почти не отвлекалась на окружающую роскошь. Впрочем, и Алечка – как я заметила после антракта – стала внимательней слушать своих новых приятельниц, рассказывающих про оперу.

* * *

За вечерним чаем в гостинице мы, конечно, не могли не делиться впечатлениями. Точнее, делились больше отец с Аней. Алечка торопливо тоже что-то говорила, перескакивая с одного на другое, а я… А я все больше молчала! Чувства от спектакля, от театра были так сильны, что я не могла найти слов для описания – только поддакивала старшим. Но и так они прекрасно видели, что я чувствую – и к счастью, не сочли такое перевозбуждение вредным. Все были искренне, и, что мне понравилось, без ложной стыдливости благодарны княгине Ланевской за приглашение в ложу. Понравилось не потому, чтобы я теперь собиралась набиться этим трем будущим одноклассницам в подружки, чтобы и дальше пользоваться всеми аристократическими удовольствиями… Просто мне и самой было бы неловко, если бы кто-то из ложной вежливости отнекивался, когда я сделала бы ему что-то приятное от всей души.

…Я не высказывалась словами – но опера продолжала мной владеть и на следующий день. И заставила достать из чемодана альбом, чтобы рисовать по мотивам «Иоланты». Аня посмотрела на рисунки и сказала:

- Женя, наверное, так потом, когда вырастешь, оформлять спектакли и будешь?

- А разве и девочки бывают театральными художниками и оформляют спектакли? – вмешалась тут Алечка.

- Если и нет, то я буду первой такой девочкой! – решительно заявила я.

Пришедший позже отец тоже похвалил рисунки и заявил:

- Что же, Женя, раз у тебя тут, похоже, целая театральная эпопея…

Он подмигнул Ане, и через несколько минут я стала счастливой обладательницей нескольких новых «театральных» бумажных листов для вырезания. Удивительно, как помнили старшие о том, что уже было у меня, и что - еще нет!

- Ты можешь взять их с собой в институт, - пояснил отец, - для свободного времени… Думаю, не будут возражать…

Конечно, тут я не избежала лекции о том, что читать, рисовать и вырезать следует только после того, как сделаны все уроки, даже самые скучные… И все-таки очень обрадовалась. И подвалившему занятию, и еще больше тому, что это свободное время у меня, оказывается, все-таки в этом «песочном замке» будет! Значит там, наверное, все не так ужасно, как я представляла себе дома, и мне проще будет остаться такой, какая я есть… Как же мало мне надо было для счастья в мои десять лет!

…Словом, отныне я не считала институт наказанием и готовилась к лучшему.

Август 1898 г. Знакомство с институтом

Часть вторая. Седьмушки

Август 1898 г. Знакомство с институтом

В назначенный день съезда нас, теперь уже институток, снова собрали в зале слушать речь начальницы. Мы стали семиклассницами, или, на местном жаргоне, «седьмушками». Классов всего было семь, и нумеровались они в обратном порядке, поэтому и были мы, как самые младшие – седьмушками, а выпускницы – первоклассницами. Это тоже было совсем не как в гимназии, о которой мне рассказывала Аня…

Еще в тот же день мы узнали, что будем со временем вовсе не простым, а юбилейным пятидесятым выпуском института. Это было, конечно, «большой честью» и налагало на нас «особую ответственность». А еще и этот, 1898-й год и сам оказывался юбилейным уже со дня основания – и поэтому уже в сентябре нам предстояло готовиться к предстоящим официальным торжествам.

Потом поднялись на третий этаж, в классную комнату своего отделения, просторную и высокую… Изо всех классов были устроены под потолком полукруглые окошки в коридор, и все они освещались специальными люстрами, которые можно было спускать ниже к партам. Эти люстры были нам очень любопытны первые несколько дней – а потом мы привыкнем и к ним, и к тому, что учимся в институте совсем «по-настоящему», сидим за партами и получаем настоящие отметки в классном журнале… И не одна из нас с тоской вспомнит уроки в детской родного дома – неважно, большого или маленького, богатого или скромного… Его все равно не сможет заменить строгий класс с полупустыми стенами. Каким же смешным окажется мой страх попасть в приукрашенный розово-золотой замок!

Пока же наша «французская» классная дама, Валентина Александровна Звонарева, знакомилась с нами по алфавитному списку, а после – диктовала расписание уроков и, конечно, прочла лекцию о наших обязанностях.

Потом нас повели в гардеробную – переодеваться в форменные платья. Мы уже видели их, встречаясь в коридоре с воспитанницами других, старших классов… Представьте только - и в этом мои прежние опасения не оправдались!

Да, те свои платья «матросского» стиля, которые я носила дома до женитьбы отца, я ни за что бы не сменила на длинную институтскую форму. Но пышный розовый наряд, пошитый мне и носившийся по указанию Пестровой-старшей, я с радостью заменила на простое, но не слишком строгое и унылое, густо-зеленое платье с короткими рукавами и вырезом «лодочкой». Немного смутили только положенные к нему еще белые пелеринки и рукавчики-манжеты… Впоследствии мы снимали их только для танцев!

Обычные институтские платья шились из камлота – английской шерстяной ткани. Но у нас были еще особенные праздничные наряды из шелка того же цвета, и к ним передник, пелеринка и рукавчики полагались батистовые, а не полотняные. Еще между нами сразу распределили специальную форму для занятий гимнастикой – платья голубого цвета, того же покроя, что и «основные», но намного короче – по колено, и длинные голубые же панталоны.

* * *

…Настоящих уроков в первый день съезда не было. После переодевания в форменную одежду нас провели по всем этажам и коридорам института. И скоро стало понятно: требование всегда ходить по парам, о котором предупредила Валентина Александровна, отнюдь не пустое! В одиночку очень даже легко было поначалу заблудиться и опоздать на урок – таким причудливым лабиринтом казалось изнутри громадное здание.

Первый этаж, с которого началась «экскурсия», был посвящен физическому воспитанию и заботе о «хлебе насущном». Гардеробная с бельевой, которую мы только что покинули, огромная столовая, баня, лазарет… Из учебных помещений тут были вторая, меньшая «образцовая» кухня для занятий по кулинарному искусству, а также зал с гимнастическими снарядами.

Но в то же время на первом этаже находилась и огромная роскошная квартира нашей начальницы – княгини Анненковой. И в меньших квартирках и комнатках – как мы узнали позднее – жили служащие институтской канцелярии, помещавшейся тут же…

Второй этаж предназначался для искусств и ремесел. Уже знакомый вам большой зал служил и для публичных экзаменов, и для посещений родными, и для уроков танцев, и, конечно же, в нем и устраивались все балы и рождественские елки… К нему примыкали маленькие «музыкальные номера» для занятий по фортепиано и комната побольше, где учили пению и игре на арфе. Еще были тут же класс рисования и две рукодельные мастерские – одна для вышивки и вязания, вторая для кройки и шитья со швейными машинками.

На втором этаже и жили несколько учительниц музыки и рукоделия, тут же находились апартаменты инспектрисы.

Третий этаж считался основным учебным. Кроме наших классных комнат, в которых и проходила большая часть уроков, тут отдельно были устроены кабинеты физики и естествоведения, а также библиотека. А еще третий этаж оказался одновременно и «церковным». Тот самый купол, который мы видели еще на улице, принадлежал огромному двухсветному православному храму, а в отдалении находилась небольшая католическая часовня. Был еще особенный класс, вполовину меньше остальных, в котором проходили уроки Закона Божьего для иноверных воспитанниц, и в котором занимался кружок английского языка.

Из начальства на третьем этаже разместился инспектор – он же словесник старших классов, и он же – преподаватель еще многих предметов у выпускных и «пепиньерок», то есть воспитанниц дополнительного класса, готовившихся в классные дамы или гувернантки… А институтский батюшка, отец Иоанн, жил отдельно – в том крошечном садовом флигеле со своим, по сословной традиции, многочисленным семейством.

Наконец, верхний, четвертый этаж был жилым. Обычно каждое из параллельных отделений класса занимало два дортуара (как назывались у нас спальни), к каждому из которых примыкала умывальня. Классные дамы обитали отдельно от своих воспитанниц – в комнатках, выходящих в отдельные коридоры, свое особенное крыло было и у пепиньерок.

* * *

Несмотря на то, что классные дамы дежурили поочередно по всему отделению, все-таки каждый дортуар считался «приписанным» к одной из них, и этой же даме словно принадлежали живущие в этом дортуаре девочки. Именно эта дама считалась главной ответственной за поведение вверенных ей институток, именно она руководила ими в праздники и каникулы (если воспитанницы не уезжали домой), наконец, именно ей мы должны были сдавать на хранение особенно ценные вещи и деньги, оставленные нам родителями.

По дортуарам изначально только прибывших «седьмушек» расселяли безо всякого определенного принципа – только сестры, родные ли, сводные или кузины, обязательно оказывались вместе. Вот почему мы с Алечкой обе попали к «француженке» Звонаревой, а «сестричка» обрадовалась тому, что с нами оказались и княжны Ланевские.

Это оказалось тем более важным, что в нашем институте почему-то не было принято заводить близкую дружбу с девочками из другого дортуара. Половины класса не враждовали, но долго существовали обособленно. Иногда между классными дамами начиналось негласное соперничество, и даже дортуарные девушки-горничные ревниво сверяли, сколько им и их товаркам выпало работы.

Вот почему первое время я весьма плохо знала одноклассниц из другого дортуара и поэтому, скорее всего, не буду пока надолго останавливаться на них в своем повествовании… Хотя и там окажется немало выдающихся личностей. Именно туда попала Надя Белавина, известная теперь своими научными работами по географии и океанологии. Часто на виду оказывалась ее лучшая подруга Инна Райковская – «докторская дочка»; у ее отца был санаторий на черноморском побережье… Еще почему-то именно в том, другом дортуаре собралось большинство «экзотических» воспитанниц – сразу две сестры из семьи некого богатого польского магната Кристина и Тереза Оссолинские, Ганна Терещенко из-под Чернигова… Но кого и это могло удивить, когда в коридорах то и дело мелькали грузинские, татарские, а то и греческие головки?

…Итак, мы, два десятка девочек, оказались в комнате, которая должна была стать нашим домом на три года. Да, переходя в четвертый класс, мы должны были в начале учебного года переселиться в первый раз, а перед выпускным классом – снова. Конечно, этот процесс институтки окрестили «Великим переселением народов». Три этих последовательных дортуара имели, конечно, отличия в обстановке, но все же были пропитаны, как говорится, «казенным духом».

Это были высокие – возможно, даже слишком высокие для спален комнаты в четыре окна, до высоты человеческого роста окрашенные в холодный светло-зеленый цвет, а выше просто оштукатуренные. Поперек в два ряда стояли кровати с жесткими волосяными матрасами, покрытые тонкими шерстяными одеялами. У каждой была тумбочка для личных вещей и особая табуретка с ящиком под сиденьем, на которую укладывали на ночь одежду. К противоположной стене было приставлено несколько плоских письменных столов, за которыми можно было доделать вечером уроки или читать.

…Конечно, я не мечтала о пышной, нарядной и кружевной спаленке, как Алечка – и все-таки я была разочарована не меньше нее. В первую очередь потому, что увидела своими глазами и почувствовала, каково это – постоянно находиться в оживленном «муравейнике».

* * *

Да, первая ночь в институте была особенной. Кто-то, устав от обилия новых впечатлений и знакомств, уснул сразу, а кто-то – в том числе и я – долго еще раздумывал над переменой в своей судьбе. Только теперь я окончательно осознала, что на долгие четыре месяца остаюсь не только в чужих пока казенных стенах, но впервые в другом, тоже еще малознакомом городе. Без отца и Ани, которые должны были уехать домой после первого «приемного» дня, и без братьев… Их корпус располагался всего лишь в соседнем районе Петербурга, даже не на другом конце, не на островах – но мне, десятилетней, столица казалось много большей, и до мальчишек было, как до Луны. Зато, как назло, рядом со мной неотлучно была Алечка, которую еще и велела при случае выручать и защищать «маменька».

Вот ведь странные люди, эти взрослые! Сначала вырастили мою сводную сестричку несамостоятельной и боязливой – и притом сознательно вырастили! Неважно, что сами называли это «послушанием» и «благовоспитанностью». И… хорошо, допустим, - я. Но насколько логично было отправлять Алечку в закрытое учебное заведение? И просить меня же – неправильную падчерицу – о попечительстве над нею?

От чего или от кого я должна ее оберегать? Если институт все-таки действительно окажется таким, как расписывала нам Аделаида Николаевна, то сестричка должна будет чувствовать себя в нем, как рыба в воде. Но неужели от нас что-то скрыли?

Но чего ждать от института мне? Знали уже классные дамы и начальница о моем характере и о том, что я считаю главным в жизни – или еще нет? И насколько рьяно они будут стараться превратить меня в «кисейную барышню»? К насколько серьезному сопротивлению мне готовиться?

А может быть – есть еще надежда? Если даже снаружи наше новое обиталище оказалось не свирепо-розовым, а песочным «замком», то, возможно, он будет в жизни хоть и неуютен и строг, но хоть в чем-либо симпатичен мне?

Удастся ли мне все-таки пополнить «багаж знаний» по естествознанию и истории? А усовершенствоваться в рисовании? Смогу ли я все же найти укромный уголок для чтения своих любимых книжек – и для сочинения своей «сказки» дальше? Найдутся ли все-таки в только что собранном классе девочки, близкие мне характером и увлечениями, с которыми я смогу подружиться? Вдруг кого-то, как и меня, привезли в институт на «исправление»?

…Не знаю, сколько времени я размышляла о своем ближайшем будущем, но помню, что едва я наконец уснула на твердой и непривычно узкой кровати, рядом со мной плюхнулось что-то тяжелое. Постель накренилась и подбросила меня вверх, и только потому, что место мне досталось прямо у стены, я не свалилась на пол.

- Женя, я боюсь! – запищала Алечка. Конечно, это она запрыгнула мне в постель! - Боюсь засыпать одной!

- Какой одной! – удивилась и рассердилась я, - Тут двадцать человек!

- Они же чужие!

- А про Ланевских ты уже забыла? Ты с ними, кажется, хотела подружиться? Вот их в следующий раз и буди!

На самом деле, будить уже никого и не стоило. То тут, то там над постелями высовывались заспанные головки.

- Женя! – скулила сестричка, - Мама ведь велела… Чтобы мне помогать…

- Что это, душечки?

- Кто там пищит?

- Девочка, сколько тебе лет?

Этот вопрос, конечно, относился к Алечке, но почему-то стало стыдно и мне.

- А мне тоже страшно! – признался кто-то в противоположном углу.

- Если такие трусишки, нечего и было поступать сюда! – категоричным тоном заявила невысокая девочка с короткими темными волосами, - Сидели бы дома у нянькиных юбок!

- Но дома же действительно лучше!

- Я бы тоже в нашу спаленку больше хотела! – призналась старшая Ланевская, - Правда, Элен?

Младшая княжна укоризненно посмотрела на меня и вместе с сестрой принялась успокаивать Алечку. Это им вскоре удалось, и все опять улеглись и заснули – как оказалось, ненадолго. Часа через два я вдруг проснулась сама и увидела, что над кроватью сводной сестрички наклонилась та самая девочка, что высмеивала «трусишек». Я сразу поняла, что она задумала какую-то шалость, но не успела вмешаться. Тут же послышался визг Алечки.

- Зачем щекочешься? Я боюсь!

- Что там опять случилось? – ответила я, - Сколько раз еще будить всех будешь?

- Ой-ой-ой! Дитятко проснулось, нянюшка сердятся! Нянюшка, хорошие ли у Вас баре? – запаясничала темноволосая девочка.

«Что же, над нами так смеяться тут все время будут? – подумала я, - «Помогай Алечке!», да помогай… Да уж, помогла мне «маменька», нечего сказать! Прекрасное дала поручение!»

- Сама что ли, не боишься? – решилась я наконец сама бросить вызов, пока еще не поздно. Конечно, пока щекотка – всего лишь детская невинная шалость, но кто знает, что последует за ней?

- Я-то? Я ничего не боюсь! – уверенно заявила стриженая девочка, - Я даже на лошади скакать не боюсь! А тут… Подумаешь, не дома спать! Да я из дома убежала однажды…

Мне оставалось только развести руками. Не потому, что моя собеседница, как выяснилось, «ничего не боялась»…

Но… Посудите сами: только что я мечтала найти среди других институток такую же «девчонку-сорванца», как я. И вот, пожалуйста: она передо мной. Если только она не хвастает, эта стриженая, если действительно умеет и любит скакать на лошади верхом, если действительно даже убегала из дома… Интересно, почему? Ее тоже заставляли быть «благовоспитанной», как меня?

Но, если так…

- Как тебя зовут? – спросила я. Не называть же ее дальше только «стриженой», хотя бы и про себя…

- Цесаркина я… Аня.

Надо же! Еще и зовут ее, как нашу Аню, нашу любимую юную тетю! Она стала мне еще более симпатична, пожалуй… Но… Алечка!

Конечно, эта Аня Цесаркина не может не презирать «благовоспитанную» Алечку – и ведь я солидарна с ней на самом деле, в этом презрении! И рада бы подружиться с Аней, и даже растолковать получше сводной сестричке, что ей пора бы уже действительно повзрослеть и стать самостоятельнее… Но! Цесаркина смеется над Алечкой - и кто знает, что она еще придумает днем? А мне же… Даже как-то не в том дело, что мне поручили Алечку охранять. Почему-то мне становятся не по душе эти насмешки…

- Знаешь, - наконец, сказала я откровенно, - хоть ты мне, Аня, и нравишься… Только если хочешь со мной подружиться – не смей дразнить Алечку!

К моему удивлению, Цесаркина не стала спорить и отправилась к своей постели. Хватило ее и на весь следующий день, с которого началась уже наша обычная институтская жизнь.

* * *

Во многом она была такой, какой и должна была быть во всех казенных женских институтах той поры. Первая половина дня отводилась для занятий научными предметами и языками. Вторая – для приготовления уроков и «светских» занятий вроде того же рукоделия… Церковные службы, ежедневные прогулки по институтскому саду, ежегодные балы и рождественские елки и – что было, конечно, редко – «организованные» выезды в театр и в Русский музей, носивший тогда имя императора Александра III…

И, как водится, ночи в холодных и не очень-то уютных дортуарах, далеко не сытная и однообразная казенная еда, тоска по дому и прежде всего по братьям, особенно сильная в выходные – и мечты о выпуске, казавшемся таким далеким…

1898-1905 гг. История и «теория» института. Начальница и инспектриса

Если бы я рассказывала эту историю сразу же после нашего выпуска – мне стоило бы познакомить вас, мои читатели, лишь с некоторыми одноклассницами, оказавшимися самыми заметными не только в институтской, но и во взрослой жизни… А также, конечно, с выдающимися учителями и классными наставницами.

Но сейчас, думаю, большинству тех, кто сейчас читает эти строки, необходимо пояснять подробнее, что представлял собой Константиновский институт, в котором я со сводной сестрой и с подругами провела семь лет. Рассказать, чем отличались наши основные и параллельные отделения классов… А также развеять один существующий миф об институтах.

Многие мои читатели, наверное, думают, что в них воспитывались девочки только из самых богатых, титулованных семей. Виновато тут, пожалуй, само название - «институт БЛАГОРОДНЫХ девиц» … Разве оно не претендует на то, чтобы учились там, в таких институтах, лишь аристократки? Однако в наше время действительность была намного проще – к немалому огорчению начальницы.

Аристократы, которых смущали принятые в институтах спартанские условия воспитания – строгое расписание и скромное питание - просто нанимали дочерям домашних учителей, либо предпочитали частные гимназии или пансионы. А в институтах в наше время в основном обучались уже бедные дворянки, родителей которых привлекал в первую очередь казенный счет – если только им удавалось устроить дочерей на заветное место.

Кроме того, и сами институты различались – делились на несколько разрядов. Чем ниже разряд, тем менее престижным считался институт – и одновременно, тем демократичнее были условия приема. В Петербурге, самом «институтском» городе, к высшему разряду принадлежали всего три, включая знаменитый Смольный – и исключая нас… Чем выше – тем аристократичнее считалось учебное заведение… и консервативнее порядки в нем. Возможно, какие-то стереотипы и оказывались именно тут справедливыми… Мне случилось самой пару раз побывать в Смольном с «визитом» - лучшие ученицы каждого института приезжали с «визитами» в чужие – и, признаться, я нисколько не пожалела, что учусь не там!

Мы же с Алечкой оказались в учебном заведении второго разряда – но, впрочем, немного сливок общества нам все же досталось в одноклассницы. У тех же «наших» маленьких княжон Ланевских здесь когда-то училась и мать, Наталья Сергеевна, и тетушки – семейная традиция…

* * *

…Наш институт должен был оказаться заурядным – но на самом деле многие считали его особенным. И окончательно знакомые нам порядки установились, когда учебное заведение возглавила княгиня Софья Дмитриевна Анненкова.

Она сразу показала себя и осталась до конца самой сложной и неоднозначной фигурой среди всего начальства.

Было видно, что к ней все относятся совершенно по-разному: молодые, старые и среднего возраста классные дамы, да и сами институтки. Почему?

Сама Софья Дмитриевна окончила Смольный с серебряной медалью, была взята ко двору, потом удачно, как все говорили, вышла замуж – и вновь вернулась на прежнюю службу через много лет, уже после смерти мужа.

В то время как раз пришлось отставить предыдущую начальницу нашего института, особу, детей откровенно не любившую и наказывавшую за самую мелкую провинность… Не знаю, какое из ее прегрешений оказалось роковым, но в то время в обществе к институтам относились особенно критично. Таким образом, Анненковой поручали восстановить нашу репутацию.

Нельзя сказать, чтобы ее заместительница была довольна своим назначением. Если уж и служить – то куда как заманчивей казалось ей остаться при дворе, стать, может быть, воспитательницей царских детей… На худой конец ей было бы куда приятнее возглавить Смольный, бывший и родным, и более престижным. Но…

Впоследствии мы не раз слышали, как начальница, будучи чем-то недовольной, говорила кому-нибудь фразы, начинающиеся со слов «Вот у нас в Смольном…»

Хозяйство ей на самом деле досталось и впрямь нелегкое - не только по вине предшественницы. Чтобы понять положение дел в институте в те годы, нужно вспомнить основные этапы русской институтской истории.

* * *

Екатерина II, основав Смольный, определяла его для общего образования и воспитания - в соответствии с идеалами эпохи Просвещения. Поэтому изначально науки и «правила светского обхождения» должны были быть равнозначны – да они, по тогдашним понятиям, и не были жестко отделены друг от друга… После же смерти Екатерины управление Смольным перешло к супруге Павла I Марии Федоровне, и вот при ней прежняя задача – воспитывать примерных образованных девушек и гражданок – сменилась другой, более узкой – вырастить образцовых будущих жен и матерей. Следовали этой задаче и вновь основанные институты…

А в середине столетия и идеал жены и матери на самом-то деле превратился в идеал светской красавицы. В соответствии с этим, конечно, в институтах стали править бал прежде всего французский язык и те же светские умения, вот они и превратились в идеальные учебные заведения… Конечно, в понимании Аделаиды Николаевны.

Вот так, балансируя между идеалами матери семейства и владелицы аристократического салона, наш институт некогда вступил в шестидесятые годы – время резкой критики существовавших тогда порядков, в том числе и институтских. Институты критиковали за «изоляцию воспитанниц от действительной жизни», за тот самый идеал светской красавицы, «ни к чему непригодной», за пренебрежение русским языком в пользу французского, за слабое преподавание естественных наук… Как известно, в то же время, в соответствии со всей этой критикой создавались открытые женские гимназии и началось общественное движение за высшее образование для женщин.

Как откликнулся наш институт на все новые веяния? Ввелись, конечно, новые программы, новые предметы, семилетний курс из семи классов вместо прежнего, состоявшего из двух трехлетних… Институток стали отпускать на каникулы домой.

Но настроения и приоритеты оставались прежними. «Устаревшие» учебные предметы е хотели сдавать позиции, сохранялся прежний жесткий принцип воспитания… Не только консерватизм начальства, но и нежелание перемен многими родителями способствовали этому. Те же из родителей, кто был согласен с новыми принципами и теориями воспитания и желал, чтобы дочери как можно лучше овладели научными предметами, предпочитали отдавать детей уже не в институты, а в открытые гимназии.

Вот почему в первый год, когда Софья Дмитриевна стала начальницей, удалось набрать в новый седьмой класс очень немного девочек. И особенно обидным казалось, что в открывшуюся неподалеку от института женскую гимназию стали отдавать дочерей не только разночинцы, но и дворяне, те, кто мог бы претендовать даже на казенное место… Пришлось серьезно задумываться о причинах такого предпочтения, а для этого – прислушиваться и к общественной критике.

Критиковали за второстепенную роль русского языка – и, в пределах разрешенного, русский язык стал доминировать. Конечно, оставались «французские» и «немецкие» дни, но уже и речи быть не могло о том, чтобы наказывать воспитанниц за русскую речь, как это бывало раньше. Да что воспитанницы! И классные дамы во внеурочное время могли разговаривать с девочками по-русски, что-то рассказывать или читать… Что не касалось только официальных приказаний и замечаний. Это было, конечно, отступлением от устоявшихся традиций, но пришлось особенно кстати уже в царствование Александра III с увлечением русской стариной и торжеством псевдорусского стиля.

…Критиковали за произвол и грубость классных дам – и Анненкова первое время стремилась к тому, чтобы любое наказание, любое замечание проходило через нее… За это-то уже при нас ее и ненавидели так старшие классные дамы, вынужденные сдерживаться, и уважали средние по возрасту, бывшие при старших еще воспитанницами.

…Критиковали за слабый уровень преподавания естественных наук – и это казалось решить просто, если только бы пригласить педагогов посильнее да оборудовать получше кабинеты… Да, это, пожалуй, Анненковой ка к раз и удалось лучше всего. И впоследствии те из институток, что поступали на естественное отделение Бестужевских курсов или в Женский медицинский институт, оказывались подготовленными ничуть не слабее гимназисток.

Во всем новая начальница старалась не отставать от своего родного Смольного. Частенько она посещала его начальницу княжну Ливен и добивалась, чтобы и ей позволили перенять те же новшества…В старших классах при ней со временем появились и совершенно новые предметы – такие, как законоведение и гигиена, и во всех классах были введены занятия гимнастикой. Среди «практических работ» появлялись не только различные виды рукоделия, но еще счетоводство и работа на пишущей машинке, и даже «техническое рисование» - как у нас назвали черчение. Сама Софья Дмитриевна занималась с пепиньерками историей искусств – что, впрочем, не занимало у нее много времени. Воистину, от нас хотели, чтобы мы знали и умели ВСЕ!

…Кстати говоря, в свою огромную, роскошно убранную квартиру на первом этаже новая начальница въехала со всеми своими домочадцами тех лет. Институт стал для многих из них даже семейным. Младшая сестра начальницы, Елена Дмитриевна, тоже овдовевшая к тому времени, стала преподавать теоретические основы домоводства. У наших преподавателей не было предметных кафедр и их формальных руководителей, все они по уставу должны были подчиняться одному инспектору. Но на самом деле очень скоро все учительницы рукоделия оказались в подчинении у той же Елены Дмитриевны.

Одной из младших своих дочерей, незамужней, Анненкова поручила учить многих воспитанниц игре на фортепиано. И разве не заслуживает отдельного упоминания один из старших сыновей начальницы, мой тезка Евгений Александрович? Вместе с двумя братьями он учился в Александровском Лицее и мог бы уже по его окончанию сразу же сделать блестящую карьеру на статской службе – ведь лицейский аттестат приравнивался к диплому университетского юридического факультета. Но еще в отроческие годы его очень заинтересовали естественные науки. Окончив Лицей, молодой князь немало «скандализировал» родителей своим желанием вместо службы поступить на физико-математический факультет.

Софья Дмитриевна так и не приняла до конца выбор сына, как бы не пыталась казаться «современной» и «прогрессивной» перед посторонними. Как-то дошли до нас ее слова «Было у матери три сына, двое умных, а третий – ученый» по его поводу.

Но именно к этому «неумному» сыну, уже служившему на университетской кафедре, Анненкова обратилась за помощью, как только окончательно освоилась в должности начальницы и взялась укреплять педагогический состав. В институте у Евгения Александровича было немного уроков: в четвертом классе минералогия – дисциплина, считавшаяся тогда, наряду с ботаникой и зоологией, «школьной»... Да и в третьем – химия. Но все равно, старшим и главным среди естествоиспытателей негласно признавали именно его – находившего преподавателей математики, физики, и географии...

* * *

Из того, что я уже рассказала, может показаться, будто лучшей начальницы для нас, воспитанниц, нельзя было себе и вообразить – и даже ее разногласия с собственным «не умным, а ученым» сыном вроде бы не должны были никак касаться нас самих…

Все бы ничего, но среди самых молодых классных дам хорошо к нашей начальнице относились только взятые на службу со стороны, та же большая их часть, что когда-то окончила наш же институт, пыталась, конечно, скрывать свою неприязнь, но не всегда им это удавалось.

Да и институтки тоже делились в наше время на немногих обожающих и многих тайно презирающих. Почему же?

Тут надо понимать, что, во-первых, люди со временем меняются, и, к сожалению, у многих людей к старости характер постепенно меняется к худшему. Не стала исключением и Софья Дмитриевна. В наше-то время она, например, уже значительно реже вмешивалась в конфликты между институтками и классными дамами. Возможно, что от своей должности, от рутинной работы она уже начала уставать хотя бы в силу возраста…

А еще… Ведь наша начальница сама воспитывались в Смольном еще в дореформенное время. Я поняла, как это на самом деле повлияло на нее, уже будучи взрослой, когда прочитала книгу Водовозовой «На заре жизни». К тому же времена шестидесятых – времена естествознания и свободомыслия – закончились. Естественные науки, конечно, остались в институтской программе, но тон руководства стал совершенно иным.

В наше время Анненкова больше всего любила две вещи – хорошие манеры и роскошь, и также две вещи, а именно бедность и скандалы, презирала.

Хорошие манеры требовались не только от нас самих, но и от классных дам и учителей по отношению к нам – за это мы, впрочем, были ей благодарны…

Любовь к роскоши выражалась в том, например, что при ней – как говорили старшие из классных дам – в институте устраивались особенно пышные балы, концерты и рождественские елки, и многое из этих праздничных затей оплачивала она сама… Может быть, таким путем она прежде всего хотела возместить не пребывание в казенных стенах для остающихся на праздники девочек, а недоступность столичных великосветских развлечений для себя самой?

Можно было бы нам радоваться этим удовольствиям, и не задумываться над истинными мотивами начальницы. Можно было с пониманием и даже одобрением отнестись к тому, что она много времени уделяла своей внешности, следила за модой и явно знала еще множество женских секретов, благодаря чему ей никак нельзя было дать больше шестидесяти лет на вид.

Порой Анненкова осаживала кого-то из классных дам, если та слишком ретиво относилась к внешнему виду воспитанницы – и последняя была счастлива, что начальница «видит в ней девочку и человека вообще, а не «синий чулок»».

Можно было бы радоваться. Но любовь к роскоши и презрение к бедности в первую очередь переносилось на нас, институток.

Некоторые девочки – аристократки из особенно знатных и богатых семей пользовались большими привилегиями. Они пили чай и даже обедали не в общей столовой, а в квартире Софьи Дмитриевны. К ним никогда не придирались учителя и классные дамы. К ним в любое время, а не только в установленные часы, могли приходить родители… Лет за десять до нашего поступления, слышали мы, такие воспитанницы даже спали не в общих дортуарах, а в особенных, уютных и нарядных комнатах и сохраняли собственных гувернанток… Но потом это запретила, кажется, сама императрица Мария Федоровна.

Естественно, что в классах таким аристократкам завидовали и не любили их. Тем же, чьи семьи были бедны, особенно сиротам, приходилось труднее всего. Даже разговаривала начальница с «богачками» любезно и даже ласково, а с бедными – сурово и холодно, внешне не нарушая, однако, приличий…

Настоящие трагедии случались, если родители аристократки внезапно разорялись. Таким девочкам было тяжело привыкнуть к строгой казенной обстановке после устроенного им искусственно «рая». Одноклассницы зачастую не скрывали своей радости от свержения «принцессы» с «трона». Радовались, хотя уже негласно, даже в тех случаях, если она обеднела в результате смерти одного из родителей…

Ну а скандалы… Стоило Анненковой узнать в высшем свете что-нибудь неприятное или даже просто сомнительное о ком-нибудь из известных ей родителей институток, как их дочь, с молчаливого согласия начальницы, принимались изводить классные дамы.

С другой стороны, княгиня очень боялась, что в том же высшем свете узнают что-то неприглядное из институтской жизни, что-нибудь такое, что могло бы навредить и ей самой… Поэтому при ней никто не был исключен, а перед посещением института кем-нибудь из влиятельных лиц все переворачивалось вверх дном и превращалось в спектакль.

Естественно, что ни у кого, кроме фавориток-аристократок, начальница в наше время уже не была популярна и любима. Частенько даже те, кто мог бы претендовать на особое отношение благодаря положению своих родителей, отказывались от привилегий, прекрасно видя цену такому отличию и не желая вызывать зависть у одноклассниц. Сами апартаменты начальницы считались у институток неприятным местом, несмотря на обилие занятных вещиц в них. Недурная коллекция живописи в строгой, но роскошной приемной не вызывала у девочек восхищения, а вызывала обиды за голые стены коридоров и дортуаров.

Но – обиды обидами, а открыто бунтовать против Анненковой никто не решался, опасаясь, что взамен может достаться кто и похуже. И… Думаю, оставайся наша начальница такой же, как при вступлении на этот пост – разве Аделаида Николаевна решилась бы определить в институт сначала своих дочерей, а потом и меня?

* * *

Кроме этого негласного, но общеизвестного деления, которое многие справедливо осуждали, было деление полуофициальное и казалось бы, даже более радикальное – но с ним уже мирились, и даже находили его удобным.

Как только наш институт вновь стал настолько популярен и у состоятельных петербуржцев, что пришлось набирать два седьмых класса, Софья Дмитриевна принялась за дело единолично. В одном отделении оказались маленькие аристократки и все те будущие воспитанницы, чьи семьи показались ей «достойными», а значит, и состоятельными. В другом – девочки из семей победнее, поступавшие только из-за казенных мест, а то и вовсе сироты…

В других институтах второй категории так не делили. Знаменитый Смольный издавна состоял из Императорского Воспитательного Общества для более знатных воспитанниц, и Александровского института для прочих… Вот только они даже учились отдельно – в зданиях по разные стороны от монастыря! Не было подобной «сортировки» и в нашем пореформенном уставе – параллельные классы должны были быть одинаковыми.

Но наша начальница сперва убедила всех, что все устраивает для пользы самих же институток – мол, они окажутся в привычной среде и не будут дразнить друг друга – а потом сделала такую практику постоянной.

Нас с Алечкой посчитали достойными учиться в первом и основном отделении, наравне с княжнами Ланевскими. И мы действительно не дразнили ровесниц из отделений вторых, прозванных «сиротскими»… Но на деле и не могли бы их дразнить. Эти «сиротские» классы оказались отделены от «основных» так, что их будто и не существовало. Странное дело – классные комнаты и дортуары могли быть предназначены для младших, средних и выпускниц и соответственно разнесены по разным крыльям огромного здания, но на переменах в коридоре словно вырастала еще и зеркальная стена, и с ней мы видели только таких же «основных» девочек и девушек. Только в последний наш институтский год мы впервые обратили внимание на второотделенок - во многом из-за внешних событий, о которых я обязательно расскажу в свое время. Лишь тогда мы узнали, насколько отличалась их повседневность от нашей – хотя бы и распорядок, и уроки, и учителя были одинаковыми.

Не сомневаюсь, что Анненкова предпочла бы видеть в нашем институте только любезных ей основных. Только из них набирались фаворитки, только к ним водили самых почетных гостей… За годы нашей учебы нам не удалось увидеть императорскую чету, но нередки были визиты младших великих князей и княгинь, а также семейства Ольденбургских – известных покровителей институтов. Зато всегда, когда надо было обосновать существование женских институтов перед недоброжелателями, начинались разговоры как раз про обездоленных, воспитывающихся за казенный счет.

- Что ВЫ сможете предложить им прямо сейчас? – риторически вопрошала начальница у своего оппонента, - Только лишь болтовню о том, чего должно государство для всех подданных? Фантазии о царстве всеобщей справедливости?

…Так мы стали для кого-то питомником аристократии, насколько возможно старающимся идти в ногу со временем, а для кого-то старомодным, но необходимым пока пристанищем для «девочек из бедных, но достойных семей». И мало кто осознавал, что два этих обличья принадлежат одному и тому же «песочному замку».

* * *

Уже взрослой, читая издававшиеся в огромном количестве институтские воспоминания, я видела, как многие из рассказчиц изображают инспектрису – второе по важности лицо, старшее над классными дамами и отвечающее за дисциплину – как самую отвратительную личность на свете, а обязанности ее – как, по сути, обязанности главного палача для институток. При этом часто в тех же мемуарах начальницу изображали «строгой, но справедливой», и в целом очень приятной женщиной.

Что ж, такой контраст бывал очень возможен в других институтах. Начальницами обычно становились вдовы генералов или важных «статских» особ, известные при дворе, то есть женщины из «внешнего мира», имевшие уже семью, а инспектрисами бывали в прошлом просто самыми авторитетными из старших классных дам, а значит, такими же старыми девами, как и прочие дамы… Так что она имела, в сущности, те же причины неприязненно относиться к воспитанницам, как и все, особенно старшие, «француженки» и «немки»… Но у нас все было совершенно не так.

Дарья Алексеевна Соловьева, наша инспектриса, оказалась замечательной личностью. Во-первых, когда мы только поступили в институт, ей было лишь около сорока лет. Во-вторых, она хотя и была сама бывшей воспитанницей нашего же института, но не принадлежала к тем, кого на внутреннем языке называли «затворницами». Что это было такое? Просто нередко сирота или просто девушка из очень бедной семьи не выпускалась, а сразу же вынуждена была идти в пепиньерский класс, потом со временем получала место классной дамы, а случалось, так и оставалась ею до глубокой старости…

А Соловьева вышла в свое время из нашего же института в свет, успела побывать за границей, и замужем она была… Но только недолго – всего два года! Муж вскоре умер от ран, полученных в турецкой кампании и, к счастью, оставил ей двух дочек-близняшек…

Может быть, кому-то покажется по меньшей мере странным, что я так говорю– «к счастью»… Но разве сама она сожалела о том, что у нее есть дети? Помню я один услышанный как-то ее разговор с одной из классных дам…

- Как же я могу ничего не чувствовать… Я же выходила по любви… И его смерть…

- Да нет, что Вы, я же спрашивала – что у Вас девочки… Не жалеете: Сложно ведь Вам пришлось одной с ними…

- Что вы такое говорите? Побойтесь Бога! Жалею ли я о том, что у меня есть дети?!? Да разве лучше было бы, если бы у меня ничего не осталось после мужа?

- Но, madame, у Вас же и впрямь ничего не осталось после… В казенной квартире живете!

- Вы… Тут – и про имущество?!?

- Да, а что же? Сами же говорили, что ради детей пошли служить… А так бы могли еще за кого-нибудь выйти замуж… И с ним уже семью создать…

- Зачем – еще за кого-нибудь? Просто чтобы слыть замужней?

- Но сейчас вы служите чужим! – сказано было с такой интонацией, будто «служба» - что-то презренное и постыдное…

- Да я бы все равно чем-то полезным занималась… Если бы он только был жив.

…Думаю, что собеседница так ее и не поняла.

Сначала Дарье Алексеевне позволили вернуться в институт на место классной дамы, а потом ее назначили инспектрисой… В наше время одна из ее дочерей была уже замужней, вторая – училась на курсах… Иногда они приезжали в гости к матери, и мы могли их видеть.

Можно много рассказывать о том, как Соловьева, благодаря светскому прошлому и путешествиям, в совершенстве знала языки… И у нас она организовала кружок по изучению английского языка. Вообще, англомания была в то время в большой чести, но не только из-за моды многие стремились еще и на эти занятия к инспектрисе. Уроки она вела интересно и не только формально. Не только читала вслух сама, но и давала интересные книги на английском, что было тем более важно для нас – воспитанниц закрытого учебного заведения, чье внеклассное чтение порой излишне ограничивали классные дамы. Тут бывали и классические произведения, и научные книги по истории Англии, и даже порой любимые мной приключенческие романы. Кое-кто проглатывал типичные сентиментальные повести о злоключениях сироток из благородных семейств.

За кружок вносилась дополнительная плата родителями. И хотя деньги оказались не такими уж большими, поначалу я стеснялась спросить их в письме… Да и не хотелось мне лишний раз обращаться к Аделаиде Николаевне. Как-то она отнесется и что будет думать? Может быть, напишет, чтобы я больше внимания уделяла обязательному французскому языку. А вдруг обрадуется, что благодаря английскому я заброшу свои старые увлечения? Нельзя давать повода для такой радости, ни в коем случае!

Так я проходила почти полгода на занятия кружка, успев выучить алфавит и самые простые слова, и инспектриса, видимо, думая, что моя семья бедна, не спрашивала о деньгах… Только однажды она сказала:

- Женя, если тебе неважно, поставят ли отметку по английскому языку потом в аттестат, то ты можешь, конечно, продолжать ходить так… Но нужно ли это и насколько? Если ты собираешься стать гувернанткой, то не лучше ли уделить большее внимание тем языкам, что есть в обязательной программе?

- Я не в гувернантки, я дальше буду учиться, просто… – пришлось поневоле объяснить все.

Дарья Алексеевна, не сказав мне ни слова, сама написала отцу, и тогда уже он оплатил кружок… Я же точно помню из его письма только слова: «Женя, я рад, что у тебя такие приятные наставники! И горжусь, что ты по-прежнему стремишься знать больше!» Выходит, сам он признавал мою правоту и знал, что я-таки ничего не бросаю…

Да вот только – было ли чем гордиться на самом деле? Ведь на самом деле меня привлекло в кружок не желание лучше знать еще один иностранный язык, а желание быть поближе к самой инспектрисе, интересной мне… А интересна она была не только потому, что много путешествовала!

Дарья Алексеевна и в формальной своей должности отнюдь не желала играть роль и верховного палача - и порой даже спорила с Софьей Дмитриевной! Разбирая какое-то происшествие, она часто принимала сторону институток, а не тех, кто их в чем-то обвинял, поэтому со всеми возникающими проблемами, со всеми конфликтами мы шли именно к ней.

Не надо только думать, что она относилась к нам попустительски! Да, многие институтские порядки вызывали у нее бессильное раздражение, и порой их нарушение сходило нам с рук. Ей не нравилось, что в аттестатах отметка за поведение называлась отметкой за «нравственность», но когда речь заходила о нравственности настоящей… Вот тут инспектриса становилась строга и непреклонна. Одна из немногих, она заботилась о благополучной атмосфере в каждом классе и дортуаре, и немедленно пресекала конфликты, которые могли, как ей казалось, закончиться плохо. Чтобы не провоцировать ни доносов, ни самосудов у нас были вовсе искоренены коллективные наказания – но жалобы воспитанниц друг на друга Дарья Алексеевна порой выслушивала удивительно терпеливо, в первую очередь стремясь дать мудрый совет.

У нее, как и у начальницы, тоже были свои любимицы на привилегированном положении, но тут причиной становились не богатство, знатность или хорошая репутация родителей, а личные симпатии. Быть фавориткой инспектрисы считалось у институток почетным.

1898-1905 гг. Состав воспитанниц. Застенчивость и зависть. «Неудобная» Цесаркина.

…Из каких же семей поступали девочки к нам в институт, если он оказывался не самым «аристократическим»?

Зачастую это оказывались провинциалки, родители которых владели крошечными усадебками в средних губерниях России. Много было и дочерей офицеров. Учились дочери наших же учителей и племянницы классных дам (своих дочерей у них, конечно, не могло бывать как у незамужних… Дарья Алексеевна в свое время была единственной классной дамой – вдовой). Нашими одноклассницами были дочь немецкого учителя Луиза Дрейзен и дочь учителя рисования Лида Корженевская. Никаких «иноземных принцесс», которые нередко появлялись в Смольном, у нас не бывало…

А титулованными в нашем дортуаре сначала были только те самые сестры-княжны Аля и Лена Ланевские, графиня Таня Красинская, а к просто богатым семьям принадлежали Лиза Русакова и Вера Матюшина.

Наше же с Алечкой положение не было определено. С одной стороны, мы провинциалки, не имеем богатых родственников в столице, нас никто не навещает в приемные дни… С другой – нас берут домой в каждые рождественские и летние каникулы, а после института нам точно не нужно будет идти служить другим, ведь Аделаида Николаевна надеялась как можно быстрее выдать нас замуж.

…Самыми же «бедными» у нас считались две девочки – Соня Сергиева и Галя Дольская, непонятно почему оказавшиеся именно в нашем отделении.

* * *

Помню – у нас Аделаида Николаевна всегда стеснялась говорить в «обществе», что мы сдаем землю дачникам и живем в основном этим… А ведь мать Сони, например, кормила детей тем, что сдавала не землю, а… комнаты собственной квартиры, свою же семью разместив в одной. Днем она уходила на службу – служила телеграфисткой. Отец семейства, умерший за два года до нашего поступления, был чиновником низшего, XIV-го класса – и вот, пожалуй, это было единственное, что давал этот чин – право дочери воспитываться в институте за казенный счет.

Сама Соня была одной самых маленьких в нашем отделении по росту, и в то же время самой тоненькой… Да, именно самой тоненькой, а не самой худой, не тощей… Но просто из тех, в чью сторону боишься чихнуть – вдруг этим собьешь с ног?

Некоторые девочки завидовали Сониной тонкой талии. Завидовали, не понимая еще, что телосложение одноклассницы – знак не красоты, а болезни, той самой, от которой умер старший Сергиев… Между тем, институтский доктор сказал в один из первых дней:

- Девочка явно предрасположена к чахотке, - и с тех пор Соня почти постоянно спала в палате лазарета, а не в дортуаре, питалась тоже не с нами, а в лазаретной же столовой… А под конец учебы вообще бывала только на уроках вместе с классом.

Уроки… Из-за своей застенчивости Сергиева боялась отвечать у доски в классе, и потому никогда не поднимала рук – хотя все обычно добросовестно учила… А учителя обычно «жалели» ее из-за болезненного вида – и потому редко вызывали сами. Вот поэтому Соня не считалась одной из лучших учениц – отметок, хоть и хороших, было очень мало.

Со всеми в классе эта девочка держала ровные отношения, но были ли у нее подруги? Если и были – то я уже не помню кто, может быть, такие же тихони, как она… Пожалуй, можно было бы и не упоминать вовсе Сергиеву. Но только само присутствие ее мешало многим жаловаться на бедность собственных родителей. «Соне-то посложнее в жизни все равно будет!» - думали они.

В общем-то, одноклассницы относились к ней молчаливо-благожелательно, чего нельзя было сказать о положении Гали Дольской. К ней почти сразу вспыхнула у большинства неприязнь, которая, правда, никак не выражалась внешне… Но можно ли было в этом винить саму Галю?

* * *

Старший Дольский, сам из бедной дворянской семьи, сразу же по выпуску из юнкерского училища женился на дочери хозяйки небольшой шляпной мастерской... Женился скандально – была у него уже на самом деле невеста, избранная родителями больше всего из-за ее приданого, и день свадьбы уже был назначен… Да только невеста эта имела неосторожность заказать для будущей замужней жизни еще несколько шляпок, а жених – сопроводить ее однажды в мастерскую… Дальше, думаю, говорить не стоит. Родители разорвали все отношения с ослушавшимся их сыном, ни разу не приехали посмотреть на внуков… Не примирила их и семейная трагедия – мать Гали не вынесла последних родов. Про молодого вдовца до нас доходили лишь отголоски слухов о каком-то «помешательстве» - мол, так необратимо повлияла на него смерть жены. Но мы уже точно знали, что далеко не все отцы бывают готовы в одиночку растить детей так же, как наш… Такие полусироты тоже нередко встречались в институте, а иногда даже становились героинями сентиментальных повестей.

Но тут дети остались с отнюдь не сентиментальной «мещанской» бабушкой – хозяйкой мастерской. А она… Даже нам, одноклассницам, было ясно, что она всю жизнь чувствовала себя униженной перед дамами из благородного сословия, которых должна была обслуживать… Это понемногу становилось главным в ее характере - но если в юности еще можно было надеяться самой попасть в «избранные», то в старости приходилось довольствоваться тем, что есть. И оставшаяся на ее попечении Дольская поневоле перенимала эти не самые приятные чувства...

Родители отца, используя какие-то свои связи, устроили внучку в институт – и, очевидно, попрекали потом этим своим благодеянием… Почему Галя попала к нам в отделение, а не в «сиротское», где ей, наверное, было бы спокойнее? Вероятно, на нашу начальницу произвели хорошее впечатление при первой и единственной встрече как раз дворянские родные девочки.

Бабушка-опекунша же – кроме чувства своей «ущербности» от «неблагородства» - придерживалась «мещанского», то есть на самом деле того примитивного представления о девичьих институтах, по которым в них обучались одни аристократки. И что хуже всего – была уверена, что раз к нам, этим самым «аристократкам», попала ее внучка, то мы обязательно будем ее травить, просто из-за одной ее бедности… Просто потому, что нас чуть ли не отдали туда специально родители, ради одних наших издевательств над несчастной сироткой… На такое наше отношение она изначально настроила саму Галю. Не раз мы собственными ушами слышали в приемные дни такие слова бабушки и внучки: «Они тебя не обижают?», «Смотри, если будут смеяться…», «Да, бездушные все они, что с них взять, что можем мы сделать…» И я не знаю, почему же старшая собеседница давала советы так громко – по старческой тугоухости или из-за искреннего желания быть услышанной аристократками, сидящими по соседству?

Между тем, Дольскую обыкновенно не замечали в классе – и в то же время никогда не травили. Но как же она сидела обычно на последней парте, скукожившись, постоянно ожидая каких-то пакостей! И, в то же время, нельзя было порой отделаться от ощущения, что она попросту… получает удовольствие, будучи в образе бедной родственницы, или стремиться все же вызвать к себе жалость…

Ее бы можно было назвать хорошенькой – глаза необычного янтарно-рыжего цвета, и рыжеватые же волосы… Да только Галя сама не давала залюбоваться собой, и даже те редчайшие глаза темнели, когда она бывала в том же дурном настроении…

Училась эта девочка очень неровно. Скажет ей бабушка «Задай им всем, внученька!» - и она зубрит днями и ночами, а после блестяще отвечает у доски. А услышит в приемный час «Не перенапрягайся, здоровье ведь важнее!» - и перестает учиться… Только на занятиях рукоделием в мастерских Дольская была всегда успешна – должно быть, она с раннего детства помогала бабушке в ее мастерской.

* * *

Но не такую уж большую роль сыграли Соня и Галя и в жизни класса, и в моей собственной жизни… За все время учебы. Думаю, что не только нам в то время встречались похожие девочки…

Но были и такие, чья судьба уже в детстве оказывалась исключительной. Возможно, что если бы узнала потом про наше отделение та же Чарская… Наверное, она написала бы еще больше институтских повестей! Но ведь этой сентиментальной детской прозы было множество, и такие книжки могли даже сами влиять на поведение своих читательниц в реальной жизни.

Взять хотя бы одну нашу одноклассницу, стройную девочку с коротко остриженными, но пышными черными волосами и всегда сверкающими пронзительно-зелеными глазами… Еще более зелеными, чем у меня! Ту самую, что в первую ночь высмеивала Алечку…

Она, Аня Цесаркина, и в самом деле оказалась удивительно похожей на меня и характером. Но почему мы не сблизились именно в то недолгое время, что учились вместе? До сих пор не понимаю до конца…

В то время я всех сверстниц прежде всего делила на «благовоспитанных» по пестровскому образцу и на тех, кто так же, как и я, немного напоминал мальчишек играми и интересами… А уж Аня-то была не просто сорванцом в юбке – даже мне оказалось до нее далеко! Я ни за что не сумела бы так же озадачить классных дам уже в первые дни...

Всюду она не ходила чинно, как требовалось, а летала, никогда не задумывалась о нужных реверансах и поклонах, на вопросы старших отвечала громко и отрывочно – и не менее громко и неудержимо смеялась… Даже волосы, казалось, не хотели подчиняться институтским правилам – они сильно вились от природы, и их никак нельзя было уложить в гладкую скромную прическу, положенную по форме.

Если мне становилось нестерпимо скучно на уроке – то я быстро наловчилась читать под партой книжку или рисовать, не обращая на себя внимания классной дамы. А Аня в этом случае буквально не находила себе места, начинала вертеться, обстреливать соседок бумажными шариками…

Многие поступки и мне, и нескольким другим оказавшимся в нашем отделении «нормальным» казались диковатыми. Потом, правда, Цесаркина рассказала свою историю. Ту, от которой и классные дамы, и даже сама Анненкова буквально схватилась за голову… В которую нелегко было поверить мне самой, а верить ли или усомниться вам – судите сами…

* * *

На самом деле Аня должна была поступить в институт за год до нас, когда поступила и ее старшая сестра-погодка Вера. Именно тогда некое знатное и чиновное лицо устроило для них стипендии – за старшего Цесаркина, железнодорожного инженера, который спас кого-то в семье этого лица при столкновении поездов, однако сам был при этом смертельно ранен… Наверное, кто-то из взрослых считал бы теперь Анину семью по гроб жизни обязанной благодетелю. Но на самом деле сначала мать возненавидела семейство последнего, считая и его виновником смерти мужа, сама гордо отказалась от предложенного ей сперва места домашней учительницы… Очевидно, и дочерей она настроила вольно или невольно против стипендий, по потом их пришлось все же принять

А еще, думаю, что в семье бытовали те же представления об институте, что до поступления разделяла я. Сплошное царство «благовоспитанных» в розовом замке с золотыми решетками, передвижения лишь от вышивальных пялец к клавишам фортепиано… Разве могло радовать Аню такое будущее?

Я в свое время смирилась с поступлением. Да мне и в голову не могло прийти, как можно его избежать! А Цесаркина сбежала из дому ранним утром того дня, на который назначен был отъезд. Сбежала, оставив записку, в которой просила мать не беспокоиться и не искать – если та не решила отказаться от стипендии… На самом деле мать, конечно, не могла не искать дочь. Да только и предположить было нельзя, где последняя находится!

Как раз в то время в их родном городке гастролировал передвижной цирк, куда всех детей уже раз успели сводить. И вот туда-то, через служебный вход, Аня и пришла к директору, прося взять ее на службу кем угодно, хоть убирать манеж после представления… Сказала, что семье очень нужны деньги, что мать не будет против… Все это не было правдой.

Сначала ей действительно поручили уборку. Но уже через неделю новой, цирковой жизни Аня перезнакомилась со всеми взрослыми и юными артистами, буквально влезла в труппу… И наконец ее решили учить как наездницу. Потом – первое выступление, конечно, под пышным псевдонимом, потом она начинает и ассистировать фокуснику, и танцевать (в программе дивертисмента были и «обычные», эстрадные номера) … В репетициях и представлениях проходит осень, зима… Рождество.

В праздничные дни, конечно, работать приходится много. И будущая наша одноклассница в антракте катает по манежу на пони детей из публики. Катая, следит за тем, чтобы они не падали, в лица вглядываться некогда, очереди ждет еще много маленьких зрителей. И Аня прокатывает… собственных младших братишку и сестренку, пришедших на представление с няней!

Со скандалом несостоявшуюся «звезду» забирают из цирка и возвращают домой. Строго наказывают, заперев на неделю в комнате с единственным занятием – исписать столько толстых тетрадей, сколько сможет, заданными нравоучительными фразами о послушании старшим… Мать уже не останавливается перед тратами, выбирая гувернантку построже – и найденная наконец изо всех сил оправдывает высокое жалованье, не оставляя ни одной свободной минуты воспитаннице. Вера уже давно в институте – и младшей сестре, конечно, и думать нечего о том, чтобы присоединиться к ней весною. Ей предстояло теперь ждать августа, чтобы влиться уже в наш седьмой класс…

Почему же прошлое Ани стало таким «скандальным»? Не только из-за побега самого по себе! Просто надо понять, какое было отношение того круга людей, куда принадлежала наша начальница, например, и куда хотела «прибиться», скорее всего, старшая Цесаркина… Каким было отношение их к цирку.

Сами цирковые представления охотно посещались петербургской знатью – а уж для хороших родителей это считалось обязательным! Можно было говорить об этом искусстве и в гостиных, восхищаться мастерством и бесстрашием исполнителей – и снова чаще говорили с детьми. И все-таки быть по одну сторону манежа, то есть в зрительских креслах считалось достойным развлечением, но быть по другую сторону, то есть выступать… Такое было бы, конечно, вызывающе неприличным! Цирковое искусство оставалось более «низким» по сравнению, скажем, с оперой или балетом, да и драме оно проигрывало... Немало смущала и «демократичность» цирка, то есть то, что там поневоле можно было столкнуться с неблагородной публикой. А уж благородны ли по крови сами «цирковые»? Не лучше уличного шарманщика или цыган из ресторанов! Традиция династий сделала их, пожалуй, отдельной кастой – и в глазах того круга, что описала я, каста эта была «неприкасаемой».

Когда-то – в первой еще половине XIX века! – точно так же разнилось отношение к театру и драматическим актерам… Но те времена прошли. И достойным «человека из общества» стало не только участие в любительских спектаклях, особенно если сборы были благотворительными. Нет, вполне позволялась уже и настоящая артистическая карьера… Да окончив наш же институт, некоторые девушки пытались поступать на драматические курсы или в Консерваторию – хотя, конечно, поступило всего несколько… Но то – театр. То «высокое искусство», которое посещает «благородная публика» - и куда предписано организованно вывозить даже нас, институток… Вот как, наверное, рассуждала Анненкова.

Но Цесаркина и ее недавнее цирковое прошлое – о, это казалось таким неуместным и неудобным в строгих институтских стенах! Обучена трюкам на лошади – а манерам совсем не обучена, похоже! Мать скрыла все при поступлении – иначе бы наша начальница, конечно, все усилия приложила бы к недопущению такой воспитанницы… А та теперь наперебой хвасталась одноклассницам!

Однако раз Аня оказалась принята, то исключить ее было никак нельзя – и не только лишь потому, что неизвестно, было бы скандальнее отставить или исключить, а и потому, что она была частной стипендианткой.

Так что пришлось институтскому начальству сбавлять «неудобной» седьмушке баллы за поведение, заставлять стоять без передника в столовой, лишать посещений родными и каникул, окрестить типичной «mauvais sujets» (так назывались на жаргоне классных дам вообще все «трудные» девочки) – но все же терпеть, терпеть и еще раз терпеть! А от цирковых приключений отмахнуться как от выдумок…

* * *

Меня совершенно не смущало прошлое Ани – даже если она ничего не присочинила и не приукрасила. Зная о цирке лишь по рассказам, я почему-то не особенно им интересовалась, не очень-то желала посетить представление как зритель. Может быть, неосознанно тоже считала этот вид искусства «низким»?.. Но… Разве не здорово это – не просто уметь ездить верхом, но уметь выполнять на лошади трюки?

Недоумение скорее вызывали некоторые ее поступки и шалости. Казалось препятствием для дружбы и то, что она сильно отставала от меня по научным предметам, получая обычно лишь средние баллы и удовлетворяясь ими… Я думала, что ей куда меньше повезло с учебой дома… Да только, очевидно, старшие и не ждали от «неудобной», от «mauvais sujets» отличных успехов – потому и не спешили поручать таких воспитанниц отличницам. Читать Аня не любила и не понимала, должно быть, чем это занятие с точки зрения взрослых отличается от рукоделия.

Но главной причиной, побудившей меня держаться подальше от Цесаркиной, оказалась Алечка. Да! Надолго Ани не хватило, и скоро она вновь стала поддразнивать мою сводную сестричку и устраивать подчас небезобидные розыгрыши. И я должна была защищать Алечку – и по моральным соображениям отвергать все Анины предложения дружбы. А они были и не раз, хотя порой я ее разочаровывала, рассказывая о себе. И тем, что бережно отнеслась к подаренной на именины кукле («да я бы ее, мол, за волосы, да об стенку!»), и тем, что не сбежала из дома, узнав о грядущем поступлении в институт.

И все же, все же, все же… Цесаркина была мне и симпатична в то же время – хотя бы какой-то схожестью со мной, или даже тем, что она приходилась тезкой «нашей» Ане…

* * *

…И в институте я в свободное время продолжала сочинять свою сказочную повесть. Порой и окружавшие меня теперь новые лица вдохновляли на введение нового персонажа… В жизни я не решалась подойти к Ане, чтобы завязать знакомство поближе – но в сказке задумала сделать «своей» лучшей подругой, и ее жизнь до встречи со «мной» наполнив необычайными приключениями. И тут… Казалось бы, куда уж больше этой необычайности, чем в реальной жизни? Хоть бери готовое и в заветную тетрадку переноси!

Но могла ли я знать в свои десять лет историю цирковых зрелищ? А если бы и знала – то как бы я познакомила своих героинь? Если бы и могла маленькая бродячая артистка попасть в «наш» родовой замок – то что бы делала она во время осады? Я не смогла этого придумать, и пришлось мне полагаться больше на свою фантазию, чем на настоящую Анину биографию.

Наконец я нашла единственное решение. Как и жившая на самом деле Жанна Д’Арк, моя Женни в ходе первой, проигранной битвы попадала в плен, только сжигать ее на костре мне, конечно, было совсем не нужно. Потому враги решили продать дочерей и падчериц свергнутого князя правителю некого восточного царства – с тем, чтобы мы впоследствии стали женами его сыновьям… И вот в его-то дворце «я» и встречалась с маленькой танцовщицей и акробаткой, еще раньше «меня» привезенной с родины. Тут-то и начиналась дружба, и, конечно, Цесаркина, в повести называемая «АннИ» до конца будет верна «мне» в предстоящей долгой борьбе…

1898 – 1904 гг. Девочки «русаковского кружка». Вера Матюшина и Юля Ладыжинская

Надо сказать, что в институте – в мои первые годы - не существовало таких дружных коллективов, как, например, знаменитый «пушкинский» выпуск Царскосельского лицея, или как это, я читала, бывало в гимназиях у мальчиков… Не только каждое отделение, как я уже упоминала, разбивалось на два изолированно существующих дортуара, но каждый дортуар еще делился на дружные пары, тройки и группы побольше. Классные дамы редко вмешивались в наши отношения, не стремясь насильно подружить кого-то. Теоретически нам могли запретить разговаривать с провинившейся чем-нибудь воспитанницей, но этого почти не случалось на деле…

Мы со сводной сестричкой тоже не стали ближе друг другу за эти годы. Алечка, как и хотела, подружилась с княжнами Ланевскими и их двоюродной сестрой Олей Кленовой, неразлучной с ними. Меня тоже приглашали в эту компанию, напоминая о знакомстве родителей – но почему же пришлось отказаться от такой дружбы? Только потому, что Аля и Лена были в меру бойками и раскованными, весьма начитанными юными особами и заядлыми театралками – но при этом все же оставались теми обожаемыми «маменькой» «кисейными барышнями»? Только потому, что с ними уже подружились нелюбимая сводная сестричка, а мне решительно не хотелось идти на поводу у нее? Или еще и потому, что я все лучше понимала разницу в положении наших семей и стеснялась быть превратно понятой? Было бы неловко оказаться в их глазах фальшивой подружкой, прибившейся ради крох с барского стола. Я была по-прежнему благодарна княгине за приглашение в оперу – но теперь даже смущалась этого предложения как еще незаслуженного тогда и слишком обязывающего. Мне было еще очень далеко до настоящего знакомства с привычками светского общества - в то время как взрослые явно относились к зарождавшейся детской дружбе иначе, видя в наших семействах больше общего, чем различного.

* * *

Отвергая и Цесаркину, я пыталась войти в компанию, которую возглавили Лиза Русакова и Таня Красинская.

Девочки эти могли бы считаться аристократками, но, в отличие от многих, отказывались от привилегий. Как мне стало понятно потом, они не хотели «откалываться» ни от всего нашего отделения, ни от еще трех своих ближайших подруг – Иры Черняховской, Кати Покровской и Маши Пущиной. Оказывается, они были вместе еще до поступления…

…Лиза… Все семь лет она неизменно становилась первой ученицей – и как же была непохожа на многих отличниц в других классах! Как отличалась она в то же время и от сестер Ланевских!

С ними Русаковы сравнялись состоянием – но безусловно принадлежали уже к новой денежной аристократии. Издавна семья была купеческой, владела заводами, фабриками, магазинами, доходными домами и гостиницами во многих губерниях и городах. Отец Лизы, Григорий Терентьевич, был первым, кто получил потомственное дворянство за благотворительную и меценатскую деятельность – а больше всего за то, что с такими же «человеколюбивыми» миссиями выезжал на Балканы во время русско-турецкой войны. Многие купцы отказывались от дарованного дворянства – например, знаменитый Третьяков. А Русаков-старший не отказался – и впоследствии, ни на секунду не оставляя семейных дел, вел благородный образ жизни. Заграничное высшее образование дополнили покупка загородного имения для личного отдыха и женитьба на дворянке – урожденной графине Красинской.

Да, мать Лизы приходилась Тане тетей по отцу. Русаковы приняли невестку хорошо, а вот ее собственные родные отнюдь не обрадовались такому решению. Выйти за дворянина в первом поколении и потерять титул казалось им уж слишком скандальным. Что могла подумать о таком родстве N-ские – родители Таниной матери, бесспорно очень важные особы? Вдруг решили бы, что Красинским грозит разорение и разорвали бы помолвку дочери с одним из молодых графов?

Но Григорий Терентьевич не держал зла на новую родню. Напротив, именно Русаковы первыми пришли на помощь Красинским после неожиданной смерти Таниного отца… Так получилось, что стали они жить одной семьей – и в столице, и в новой усадьбе.

Имение Аркадьино, почти разоренное прежними владельцами, очень скоро стало образцовым не только по доходам, которое оно приносило, но и по тому, как в нем жили крестьяне и дворовые слуги. Была у них и амбулатория, и средняя, а не только начальная школа, и народная библиотека-читальня… По праздникам устраивались гулянья и рождественские елки для крестьянских ребятишек – даже в зале господского дома! Это казалось мне таким необычным – но неожиданно привлекательным.

Вообще-то, мне вовсе не было интересно, «кто чей папа», но отца Лизы нельзя было не уважать. Во всем, что он ни делал для людей, было видно не только искреннее участие, но и глубокий интерес к любой затее… При этом он еще успевал и вести дела на своих фабриках и магазинах, и следить за образованием своих детей. Все они поначалу много учились дома – почти как мы, но усилиями многих наемных учителей и гувернанток. Потом поступали в различные учебные заведения по своим склонностям и характерам – никого не заставляли заниматься нелюбимым делом.

Когда пришло время, Лизу и Таню вместе определили в наш институт. Но как же было странно, что эти девочки – двоюродные сестры! У нас, например, те же сестрички Пестровы были очень похожи на своих кузин Стеблинских и характером, и интересами. А тут! Таня… Она недаром носила это имя, ведь стала вылитой пушкинской Татьяной – стройная, бледная брюнетка с огромными мечтательно-грустными глазами, в руке, конечно, очередной роман (чаще же их приходилось прятать)…

А Русакова… Конечно, само поступление в институт благородных девиц не сделало ее утонченнее. Полная фигура и круглое лицо сразу же выдавали купеческую дочку. Но как-то не смеялись над ней и не дразнили даже те, кто сам затягивался в корсет потуже… Многие даже сравнивали ее со знаменитой тезкой - императрицей Елизаветой Петровной, и я тоже замечала сходство по портретам. Отличалась одноклассница и пышной копной золотистых – даже не белокурых – волос, которые ей с самого начала позволили заплетать в толстые косы, и ярко-голубыми глазами. Фигуру «прощали» и потому, что большей обжорой и сладкоежкой, чем другие, эта девочка отнюдь не была – и к тому же только от танцев, но и от гимнастики не отлынивала. Вытягивалась она неровно, скачками, но в конце концов полнота превратилась в «приятную женственность».

Но если внешне Лиза совсем не была похожа на мальчишку, то в душе… Как и я, в детстве она много играла с братьями и кузенами. Как и я, много читала, увлекалась и естественными науками, и историей. Как и я, предпочитала тогда вышивке рисование и бумажные поделки… Но ей старшие Русаковы никогда не возражали, а, наоборот, нанимали лучших учителей.

…Немудрено, что она и стала нашей первой ученицей – и мне тут было ни за что не угнаться! Пропасть между нами разверзлась не в баллах, а в том, что Лиза еще до поступления бойко говорила и по-французски, и по-немецки, и по-английски; в том, что любила музыку и охотно участвовала во всех институтских концертах и вечерах… В том, что порой ночами я видела ее за сочинением стихов…

При этом она была куда терпимее к кисейным барышням – потому что к ним принадлежала Таня, а эти девочки, в отличие от нас с Алечкой, все же были не только родственницами, но и подругами.

Вместе с дочерью и племянницей Русаковы взялись подготовить в институт и нескольких дочерей своих небогатых соседей… Так к компании примкнули и три остальные подруги. Конечно, девочки этой группки старались ни в чем не отставать, а с ними – и я… И все-таки, я не стала тогда полностью своей, шестой в этой компании – наверное, никакая новенькая и не могла бы стать этой шестой… Лизе я была очень близка, она называла меня своей подругой, но все равно, в угоды учебы чувствовалось, что я «снаружи».

* * *

Кому еще из соседок по дортуару выпала важная роль в нашей жизни? Без сомнения, Вере Матюшиной.

Она была хорошей ученицей, но училась усердно больше из самолюбия. Кроме обязательных занятий, брала уроки игры на арфе и участвовала во всех институтских концертах. Внешне Матюшина была в первую очередь необычна – чего стоили одни глаза редкого фиалкового цвета? А длинные, до пояса, пепельно-белокурые косы? Ее можно было бы назвать и красивой – но только эта красота была холодной и не притягивала к себе.

…Когда спустя долгие годы мне доведется иллюстрировать «Снежную королеву» Андерсена, именно внешностью Веры я воспользуюсь для образа заглавной героини сказки… А Маленькую Разбойницу я, конечно, нарисую с Ани Цесаркиной.

Впрочем, и у казавшейся спесивой Веры была своя загадка, а именно – само ее появление в наших стенах и ее семья. Ее отец служил тут же, в столице, имел высокий чин и жил в небольшом, но роскошном особняке. Наверное, он имел возможность учить Веру с сестрами (всего мы насчитали пять дочерей) если не дома, то хотя бы в гимназии. А он не только определил их в институт, но и не появлялся там сам. Чаще всего к девочкам в приемные часы приходила няня. Все это казалось странным для такой обеспеченной семьи, ничем не напоминавшей Дольских... К самой Матюшиной в классе относились прохладно, у нее были только две подруги – дочь немецкого учителя Луиза Дрейзен и Зина Глинская из родовитой, но не титулованной семьи. А многие, в основном девочки из таких же средних семей, но сплошь петербурженки, относились к ней даже с презрением. Почему – я тогда еще не могла понять… Думала, все дело в том, что Вера слишком уж важничает. Но почему-то не любили ее и аристократки Ланевские…

* * *

…Особенно же ненавидела Матюшину Юля Ладыжинская. Но и сама она долгие годы была не меньшей загадкой для одноклассниц.

Юля была дочерью профессора медицины, жившего и работавшего, в отличие от отца Инны Райковской тут же, в Петербурге. По ее словам, семейство имело польские корни, но поначалу это не очень проявлялось… В нашем институте было немало девочек-полек – взять хотя бы сестер Оссолинских из другого дортуара, но их отличие от нас было куда заметнее: они дружили только с соотечественницами и нарочно говорили по-русски с акцентом. Еще кое у кого – например, у Ланевских – имелись какие-то отдаленные польские предки, но этому они сами не уделяли много внимания и всегда представлялись русскими.

О польских корнях Юли мы вспоминали лишь на уроках закона Божия, которым она, как все католички, занималась отдельно в маленьком классе. Вот только, думаю, что, если бы не ее желание всегда держаться отдельно от нас, она легко стала бы ходить на православные уроки. Набожной Ладыжинская никогда не была, в противоположность остальным своим соотечественницам.

От нас она сознательно отделялась во всем, будучи заурядной внешне – темно-русой и сероглазой. В младших классах это выражалось еще мягко и не было так заметно, но ближе к выпуску… Юля, конечно, считала себя умнее и лучше всех, потому и общалась с нами свысока. Впрочем, иногда она обращала внимание на кого-нибудь – на Лизу Русакову, например, а реже – и на меня… Тогда эта наша одноклассница становилась доброжелательнее и даже улыбалась объекту своего наблюдения, пыталась о чем-то заговорить… Дальше этого не шло, а ощущение все равно оставалось неприятным. Можно было чувствовать себя подопытным кроликом под ее взглядом…

Как-то раз новенькая девочка, поймав заинтересованный Юлин взгляд, спросила наивно:

- Вы, может быть, хотите… Со мной дружить?

- Дружить? Мне? Зачем же?

Дружить Ладыжинская и впрямь как будто ни с кем из класса не желала. Две девочки, Наташа Нефедова и Лена Киреева, держались ее, все время заглядывали к ней в рот и всячески пытались угодить – не знаю, зачем это было им нужно. Настоящей дружбой это, конечно, нельзя назвать, да и сама Юля на самом деле презирала подружек, принимая, однако, их знаки внимания.

Удивительно, но при всей своей обособленности эта девочка имела все же некоторый авторитет в классе. Ее мнением всегда интересовались и часто прислушивались к нему…

Ладыжинская училась отлично, и в этом тоже не забывая оставаться собой. Ее успехи были порождены не любовью к знаниям и нашим предметам, как у одних отличниц, например, у Лизы Русаковой, и не желанием выглядеть хорошей послушной девочкой, как у других… Нет, все это было самолюбием, как у той же Веры Матюшиной – но особенно болезненным и даже свирепым. На читаемый учебник она смотрела, как смотрит хищник на свою жертву, а у доски отвечала особенно твердо и даже с вызовом… Большинство учителей, понятно, не любили ее, а классные дамы считали такую манеру отвечать непростительной дерзостью и за глаза называли ее Волчонком. Вскоре узнали и стали употреблять это прозвище и мы, тем более, что оно нравилось и самой Юле.

Впрочем, было у нее и свое необычное увлечение. Когда мы начали заниматься историей, она заинтересовалась рассказами о древних западнославянских и германских племенах, викингах и европейском Средневековье. Часто можно было видеть ее с очередной книгой, посвященной тем событиям и народам… А однажды я застала ее за торопливым записыванием чего-то «средневекового» в особую тетрадку. Тетрадка была сразу же спрятана, но я догадалась: Юля тоже сочиняет. И тоже, наверное, какой-то историко-авантюрный роман…

Вот благодаря этим познаниям она сумела понравиться-таки двум единственным учителям – тем, что преподавали историю и немецкий язык… Последним же она свободно владела уже при поступлении в институт.

Надо сказать, что Юля всегда охотно помогала отстающим в тех предметах, в которых сама была особенно сильна… Но и эти познания и увлечения, как она считала, ставили ее выше других.

Думаю все же, что несправедливым будет закончить на этом ее портрет и не сказать о многих ее достоинствах...

Да, Юля всегда держала себя в стороне от класса, но это не мешало ей поддерживать нас при любой внешней угрозе, которыми считались столкновения с классными дамами и учителями. Естественно, что последние никогда и никакими обещаниями и угрозами не могли выведать у Ладыжинской имя истинной виновницы происшествия… Часто случалось нашему Волчонку быть наказанной несправедливо, за кого-то другого, но перед начальством она не ныла и не плакала, а перед нами – не воображала себя героиней.

1898-1904. «Немецкая» и «французская» классные дамы. «Таинственная» Звонарева.

Пожалуй, теперь представлены все самые яркие личности нашего отделения – из тех, что поступили одновременно со мной… А каким же было наше ближайшее «начальство» - классные дамы?

Как и во всех институтах, в нашем у каждого отделения было две дамы – «французская» и «немецкая». В старые времена на такую работу брали настоящих француженок и немок, приехавших в Россию для заработка. В дни дежурств первых воспитанницы обязаны были говорить только по-французски, вторых – только по-немецки… Но постепенно иностранок становилось в наших стенах все меньше. При нас почти все классные дамы сами были уже бывшими институтками – и русскими, кроме нескольких все так же обрусевших немок.

…Когда я уже в юности читала разнообразные – и мемуарные, и беллетристические – произведения «из институтской жизни», то почти во всех встречала следующую ситуацию: одна из классных дам, чаще всего молодая – «душка» и «подружка», другая – воплощение всего зла, которое может причинить воспитатель… Было ли действительно так у других, или же такие описания – строгий закон для всех литераторов?

У нас таких крайностей не было. Да, редкую настоящую, хоть и петербургскую «немку» Марту Германовну Вайс многие любили меньше. Эта женщина лет тридцати пяти с высокой прямой фигурой отнюдь не была исчадием ада, просто очень строго следила за соблюдением институтских правил. А соблюдать все эти правила было порой сложно не только отъявленным «mauvaissujets». Мне тоже порой доставалось за нарушение дисциплины, но постоянной мишенью я не была.

У многих девочек все проблемы начались как раз в младшем, седьмом классе. Наверное, то, что я выросла без матери, а отец все годы занимался больше дачно-земельными делами, чем нами, детьми, так повлияло на меня, но я привыкла уже общаться с новыми взрослыми в обычной жизни уважительно, но холодно – так, как и требовала эта немецкая дама. А те мои одноклассницы, которые провели детство в полных счастливых семьях… Они, страдая от разлуки с родными, пытались поначалу переносить свои чувства на институтское начальство. В первые дни съезда можно было увидеть девочку, восхищенно, или наоборот, в слезах кинувшуюся на шею классной даме, услышать обращение «тетенька» по отношению к последней… И если «француженка» Валентина Александровна в таких случаях поправляла воспитанниц деликатно и терпеливо, то замечания Марты Германовны иногда бывали резкими. Может быть, она просто не умела быть «задушевной» по-домашнему, но некоторые седьмушки сразу навешивали на нее ярлык «злая». Сначала еще подчинялись, но, переходя в средние классы, начали воевать. Она, конечно, тоже не оставалась в долгу… У меня никаких особенных причин враждовать с ней не было, но и идти против класса я обыкновенно не решалась.

* * *

Многие из тех, кто недолюбливал и даже побаивался классную «немку», души не чаяли во «француженке». А эта дама, хоть и владела главным языком высшего света в совершенстве, была чисто русской, и даже ее фамилия многим казалась слишком простой…

Валентине Александровне Звонаревой было всего двадцать лет в год нашего поступления, и мы были ее первыми воспитанницами. И не могли не обрадоваться ей, не только молоденькой, но и красивой… А симпатична она была даже не по-девичьи, а как-то по-детски – только взрослое форменное платье и выдавало классную даму, а не старшеклассницу. Казалось, что с тонкой талией совсем не «спорят» ни покатые плечи, ни круглые щеки… Слегка заостренный подбородок исправлял овал лица. Ее собственные пышные светло-русые волосы мелко вились и плохо поддавались положенным строгим укладкам – и оттого, конечно, ей казалось несправедливым преследовать таких же кудрявых от природы девочек за мелкие неполадки в прическе. Да… какое, казалось, вообще могло быть преследование? Всем Валентина Александровна представлялась мягкой и ласковой.

Всем… Но в первую очередь любили ее «кисейные барышни» вроде нашей Алечки – и она отвечала им взаимностью. Аделаида Николаевна никак не могла влиять на то, к какой наставнице мы попадем в институте – но безмерно обрадовалась бы Звонаревой как идеальной воспитательнице в своем понимании. Да, классная «француженка» была расположена к «благовоспитанным» по пестровским принципам – таким же, какой без сомнения, была не так давно и она. И не ратовала поэтому за скромный вид с усердием прочих коллег. И обращала больше внимания на наши успехи во французском языке, музыке, танцах и рукоделии.

…Не сразу к ней пришло понимание, какие мы разные. И первые годы мне не раз приходилось спорить со Звонаревой, доказывая, что «девичьи предметы» - предметами, а в свободное время я вольна читать или рисовать. Валентина Александровна предпочитала – как я и опасалась дома! – чтобы в часы досуга мы вышивали, а она сама читала нам вслух. Читала все больше детские сентиментальные повести – порой на французском и не раз недоумевала, почему мы с Лизой Русаковой и некоторыми другими девочками не ужасаемся злоключениям добродетельных сироток. А ведь для нас только в этих отрывках и была вся «соль»! А Цесаркина? Сами посудите – могла ли ее напугать судьба какого-нибудь маленького бродячего артиста?

В постные дни эти книги заменялись религиозными притчами, а до серьезной художественной литературы мы дошли бы, наверное, только к старшим классам – но как раз тогда это чтение вслух сократилось. Тут уже нельзя было не признать, что нам нужно заниматься усерднее… Но долго Звонарева не могла понять ни тех, кто увлекался приключенческими романами, ни тех, кто хотел прочесть какую-нибудь научную книгу помимо учебника.

- Неужели вы не устаете от всего этого на уроке? – недоумевала она, - Не пора ли отдохнуть?

…А для меня томик того же Жюля Верна и был отдыхом от бесконечных грамматических упражнений.

Примиряли нас всех с «француженкой» праздники – точнее, подготовка к ним. В эти дни одобрялось не одно только вышивание – и мы охотно рисовали концертные афиши и мастерили цветочные гирлянды. Перед Рождеством все обычно успевали и приготовить подарки домашним, и склеить по нескольку украшений для огромной институтской елки… Сама Валентина Александровна добилась, чтобы украшать зал и само пышное дерево позволяли не только выпускницам, но и ее остающимся на каникулы подопечным.

- Ведь от общего разъезда до самой елки проходит несколько дней, - убеждала она, - чем же мне их в это время занимать?

И мы, уезжающие домой, даже немного завидовали им…

…Совсем по-новому раскрывалась наша наставница, и когда ей доводилось сопровождать нас в театр или музей. Тут она показывала себя начитанной особой и охотно рассказывала нам историю пьесы, которую мы смотрели, или полотна, мимо которого проходили…

Но праздников и экскурсий было, конечно, немного – и в будни я старалась избегать «француженки». Хотя именно она и была назначена нашему дортуару, меня куда больше радовали дни «немецкого» дежурства. Марта Германовна, сухая на сторонний взгляд, в то же время оказалась лишена предубеждений молодой коллеги и благосклонно относилась к моим любимым книгам и занятиям, а наши успехи в науках прямо радовали ее.

Симпатична она была и девочкам «русаковского» кружка, ну а Цесаркиной, конечно, не могла бы тогда понравиться вовсе никакая классная дама.

* * *

«Кисейные барышни» не могли нарадоваться на Звонареву – но чем взрослее они становились, тем чаще у них пробуждались альтруистические настроения. Они недоумевали, почему такая молодая, красивая и добрая Валентина Александровна стала всего лишь классной дамой? Такая судьба представлялась ужасной. Девочкам казалось, что она должна была по праву не заниматься их воспитанием, а попасть, например, во фрейлины и кружить на балах… Это было хоть немного похожим на жизнь принцесс из их любимых сказок.

Но ведь и от меня самой вовсе не укрылось это отличие нашей «француженки» от многих прочих классных, «музыкальных» и «рукодельных» дам. Не только в молодости и красоте было дело! Она, как и Соловьева, не выглядела «затворницей», навсегда обреченной на службу в институте сиротством или бедной семьей. Она явно знала и другую жизнь – ту, что вели дома наши аристократки - но никогда не давала заподозрить, что завидует им. Вообще, по достатку нас вовсе не делила – но с большим вниманием приглядывала за теми, у кого не было кого-то из родителей… Вот только таких истерических порывов приласкать сиротку многие смущались – а я их и вовсе считала кощунственными. Даже самая замечательная классная наставница оставалась слишком официальным лицом, чтобы стать хотя бы тем, кем была для нас дома наша Аня – а тем более, чтобы пытаться заменить мать…

Звонарева не говорила пафосных речей о высоком предназначении педагога – но не казалась недовольной своей службой. Иногда она предлагала самой Анненковой какие-то идеи, как улучшить нашу жизнь – такие же мелочи, как с украшением елки… Нередко все удавалось. Вот только все знали, что начальница недолюбливает «француженку». Не знали только, почему…

А между тем многие предложения княгиню должны были порадовать тем же преодолением казенной аскетики. «Улучшившись» по советам нашей наставницы, институт мог бы стать еще привлекательнее для богатых и знатных родителей, желанных для самой Софьи Дмитриевны. Но… То ли Валентина Александровна ненароком надавливала на больное место зависимости от высокого начальства, то ли мучило Анненкову сознание своего тщеславия и чужого бескорыстия в одном и том же деле… Только то, что должно было радовать, лишь раздражало.

Зато с инспектрисой Звонарева охотно делилась своей мечтой:

- Вот если бы я только однажды получила вдруг много-много денег… Я бы непременно основала что-нибудь свое! Гимназию частную или пансион… Нет! Там были бы, конечно, бесплатные места… Но я постаралась бы, чтобы все было человечнее!

Соловьева сочувственно выслушивала свою подчиненную – но, конечно, считала ее мечтания наивными. Да и я отнюдь не завидовала воспитанницам этой воображаемой гимназии, а представляла их узницами того розового замка с золотыми решетками, в который опасалась попасть дома.

…Не раз мы слышали от старших воспитанниц намеки на какое-то особенное, «таинственно-романтически-трагическое» прошлое нашей «француженки». Но какая тайна могла быть за плечами двадцатилетней девушки, не выезжавшей из института после своего выпуска? Прошлое, выходит, могло относиться разве что к ее ученическим годам – и это было очень удачно! Можно было расспросить ее саму – и она, по нашим расчетам, должна была охотно рассказать все… Ведь точно не относилась сама в наши годы к типичным «mauvais sujets» - так нечего было и скрывать!

Но после расспросов у Звонаревой задрожали губы… Она постаралась сказать как можно строже:

- Вовсе незачем вам любопытствовать! – и, тяжело вздохнув, добавила, - Надеюсь, у вас у всех все сложится по-другому… Сложится хорошо!

Разумеется, теперь наше любопытство разгорелось еще сильнее – но больше ничего узнать из первых уст было нельзя.

Но как удачно нам выпало оказаться ее первым в жизни классом! С ее собственного выпуска минуло два года – и ЕЕ бывшие «француженка» и «немка» были теперь прикреплены аккурат к пятиклассницам, среди которых была как раз наша Тоня Пестрова. Мы надеялись, что через своих классных дам она выяснит что-нибудь про нашу… И, наконец, узнали эту трагическую историю, в которой, однако, не было никакой романтики…

* * *

Маленькая Валя действительно знала аристократичную жизнь – потому что росла в типичной богатой и знатной семье, зимы проводившей в столице, летние сезоны – в загородном имении и много путешествовавшей за границей… И пользовалась не только обычной роскошью в виде нескольких парадных комнаток, собственного экипажа и целого сонма гувернанток и бонн, но теплом и лаской родителей, отнюдь не забывавших про детей ради светской жизни.

Наверное, они легко могли бы дать детям домашнее воспитание – по крайней мере, девочкам, которым не предстояло потом идти на службу… Но было то семейной традицией или привычкой в их кругу, а одиннадцатилетняя аристократка поступила в наш институт. Тут она оказалась на привилегированном положении среди прочих фавориток Анненковой, но, видимо, сообразила не важничать по этому поводу – в классе с ней охотно дружили, а учителя, уверенные в ее светском будущем, не изнуряли зубрежкой.

…И это будущее разбилось вдребезги в год, когда Вале исполнилось четырнадцать лет… В отнюдь не пугавшем ее прежде кабинете начальницы она услышала ужасную весть о том, что осталась изо всей своей семьи одной на свете. Только то, что она находилась в институте, спасло ее от какой-то ужасной заразной болезни, в несколько дней унесшей жизни родителей и прочих домочадцев.

Несчастная девочка поняла, что больше у нее нет родных – и никто не торопился заявлять о своих правах опекуна… Так что даже никакого значения, казалось, не имело теперь наследство, о котором тоже почему-то никто не заговаривал. Не таким уж трагичным сироте представлялось, если нужно будет самой зарабатывать на хлеб после выпуска… Выпуска предстояло еще дождаться в институте, который отнюдь не был утешением.

Уже взрослой я читала с детьми повесть английской писательницы Френсис Бернетт «Маленькая принцесса» о том, как девочку, учившуюся в закрытой лондонской школе, после смерти богатого отца и мнимого разорения сделали в этой самой школе служанкой… Наш институт был все-таки казенным заведением, и поступить так же с какой-нибудь девочкой наша Анненкова не могла бы, даже если бы и захотела – особенно, учитывая ее боязнь «скандалов». Но вот низвести до общего положения было легко! Так же поступила она и с Валей Звонаревой.

Бывшая фаворитка теперь ела в общей столовой и тосковала на каникулах в дортуаре, а училась не в своем, а в «сиротском» отделении… Но много хуже было то, что отвернулись многие подружки из прежнего класса, от которых только и оставалось искать поддержки… Аристократки, смущенно краснея, пересказывали родительские поучения – Звонарева, мол, теперь совсем не «их круга» и такие знакомства даже вредны… А из «простых смертных» иные даже злорадствовали.

…После выпуска Валентину Александровну охотно оставили в пепиньерках, а потом сразу же поручили наш класс… Она повторила судьбу еще очень и очень многих институток – но именно ей Анненкова неустанно напоминала, что держит тут на службе исключительно из христианского милосердия. Больше того – тем же милосердием она объясняла в свое время и отказ дать рекомендацию в гувернантки. Не было, мол, пока такой вакансии, где бы неопытную девушку не подстерегали некие соблазны… Да и сама Звонарева недолго мечтала служить в петербургском семействе – ведь так можно было столкнуться ненароком на приеме или в городе с кем-нибудь из обеспеченных одноклассниц.

…Теперь многое стало нам понятным в нашей «француженке» - но многое, наоборот, показалось совсем уже странным. Она ласкала сирот, но приближала к себе и маленьких аристократок, завидуя им только белой завистью. Но почему так долго не понимала тех, кто серьезно относился к науке и искусству? Неужели все-таки недопонимала их роль для девушки, которая будет жить своим трудом? Даже для самых богатых из нас это не каприз – разве не должна была наша наставница помнить по собственному горькому опыту, что иной «праздник жизни» может в любую минуту оборваться?

Возможно, тогда Валентина Александровна была еще слишком молода для того, чтобы стать классной дамой. Мы поняли, что не всякого человека горе заставляет взрослеть раньше времени – и эта наша воспитательница не только внешне походила на выпускницу. Порой она и по поведению смахивала скорее на старшую сестру, которую родители впервые ненадолго оставили смотреть за младшими детьми.

…Лишь позже, соприкасаясь невольно с чужими воспитательницами, мы ощутили, каким бедствием могут оказаться хваленые «зрелость» и «знание жизни» и какой, должно быть, изо всех сил не хотела стать Звонарева.

Пока же мы с девочками «русаковского» кружка относились к «француженке» с сочувственной снисходительностью. «Кисейные барышни» по-прежнему ее обожали – и по-прежнему были уверены в том, что «Валентиночка» никак не заслуживает оставаться лишь «синявкой» на всю жизнь. Теперь они желали для нее счастливого замужества – но где было взять в институтских стенах жениха? Все наши учителя были женатыми людьми. Старшие братья лишь посмеивались над рассказами сестер-институток – и Валентина Александровна оставалась с нами до выпуска.

1898-1900-е гг. Моя учеба в младших классах и наши первые учителя.

«Девочки, начальница, инспектриса, классные дамы… А как же главное?» - возможно, спросите вы, - «Что же с тем, ради чего она приехала? Что же с учебой? Чему же этих институток учили?» Да, о моей учебе и впрямь нужно написать особо – и вовсе не потому, что я стала с первых же уроков лучшей ученицей. Нет, в седьмом классе я не то, чтобы лучшей, а и просто хорошей ученицей отнюдь не была…

По большинству предметов учителя охотно вызывали меня и не менее охотно ставили высшие баллы – «11» и «12». Мою фамилию регулярно вписывали на особую «красную» доску, а сама я иногда получала приглашение отобедать у начальницы за успехи или проехаться с нею же в экипаже – но никогда не мечтала попасть в фаворитки.

Многое, чего я боялась дома, не сбылось. Хоть мы и занимались много музыкой, танцами и рукоделием – все-таки не только этими светскими искусствами были заняты наши дни.

Но обычные школьные предметы… В седьмом классе больше всего часов уделялось французскому и немецкому языкам, чуть меньше – русской словесности и арифметике… А из любимых мною «настоящих» наук преподавалась одна только география!

Сбылось предсказание Аделаиды Николаевны – учиться мне в первые годы институтской жизни и впрямь было необычайно скучно. Письменные уроки я обыкновенно делала механически – и вот поэтому-то я как раз и не считала себя саму хорошей ученицей. Как мне казалось, по-настоящему хорошим можно называть только того ученика, который УВЛЕЧЕН предметом по-настоящему, а не того, кто учит его только ради отличной отметки…

Был еще один чрезвычайно раздражавший меня предмет – чистописание, которым, как назло, нашему отделению приходилось заниматься больше всех… Просто потому, что в тот год постоянного учителя все никак не могли найти, и уроки пришлось поручить «немке» Марте Германовне. Никаких неприятностей из-за почерка у меня не было, но сколько же терпения требовали эти задания!

* * *

В наше время как раз потянулось одно из новейших веяний в образовании – на институтских кафедрах появились не только учителя, но и женщины-учительницы. Это были, как правило, наши бывшие пепиньерки, или сторонние выпускницы Женских педагогических курсов, уже при нас преобразованных в одноименный институт (вовсе не питомник благородных девиц, а высшее учебное заведение). В нашем классе учительницы, кроме традиционных музыки и рукоделия, преподавали французский язык, русскую словесность и географию.

Учительница французского m-le Лемерсье стала жертвой моего отношения к ее предмету. По-прежнему я его ненавидела, просто из-за того, что он считался важным по пестровским обычаям. Уроки французского я учила в последнюю очередь, опять же, сперва наскоро сделав письменное задания… Но хоть знания-то за время учебы накапливались, сейчас я не помню, чем именно мы занимались больше на уроках – правилами, диктовкой или баснями Лафонтена…

Конечно, совсем другим делом были уроки географии. Не только потому, что я любила ее и до института, не только потому, что меня привлекало само женское преподавание… Нет, Марина Андреевна Ольховская действительно казалась мне лучшей изо всех учителей. И опять же не только потому, что была молодой и красивой, не из-за гуманности в выставлении отметок, а больше из-за того, что много и интересно рассказывала на своих уроках. С ней не было скучно даже в самом начале курса, когда проходились такие сухие темы, как «Глобус и карты» или «Широта и долгота»… Но Ольховская никогда не любила ограничиваться программой.

Кроме нашего института она преподавала и в расположенной неподалеку женской гимназии. А нам на первом же своем уроке сказала так:

- Девочки, вы знаете, какое у вас преимущество перед гимназистками? Ваше преимущество – в вашем же доме, вашей малой родине, по которой вы, конечно, скучаете!

- Как это?

- Так, что многие наши петербургские гимназистки не только родились тут же, в нашем городе, а и ничего, кроме столицы, не видели… А вы, девочки, сюда с разных концов нашей страны съехались – значит, многие из вас могут о своем крае рассказать другим!

И все то время, пока по программе полагалось нам заниматься лишь теми «подготовительными» темами, Марина Андреевна поручала нам – поочередно каждой – составить рассказы о своем крае… И это не было дополнительным обременением. Мы получали нужную литературу в библиотеке, сначала обсуждали черновики с учительницей, а потом выступали перед классом… И за них она принципиально никому не поставила иной отметки, кроме «12». По программе мы должны были в то время только учиться работать с картами – но в дополнение к своим очеркам мы и рисовали карты своей губерний, используя условные обозначения с уроков... Ольховская, конечно, хотела бы видеть хотя бы некоторых из нас в будущем бестужевками, и уже теперь приучала к научной работе.

А сейчас я понимаю, что важно было это задние не только для того, чтобы заинтересовать нас «сухими темами». И что особенно оно была важно для таких «сорванцов», как я… Ведь, как и я, многие раньше увлекались географией прежде всего – по приключенческим романам. Мечтали сами оказаться в джунглях, в пустыне, отправиться в кругосветное плавание… Но, заметьте – все это были дальние страны.

А свой собственный дом, имение или квартира, улица, город… Девочкам моего типа все это ведь нередко казалось скучным. «Быт», «Проза жизни» - но никакой не научный интерес! Что, если бы нам сказали еще летом, что на географии мы будем не по Африке «путешествовать», а рассказывать про свои губернии? Мы б, наверное, разочарованно зафыркали! Кому могли быть интересны «наши бедные селенья»? Что там – только готовя рассказ, я открыла для себя, как моя Вологодская губерния славится искусством деревянной резьбы и кружевоплетения… А я-то не считала ничем особенным ажурные крылечки и ставенки выстроенных отцом дачных флигелей… Отмечала, конечно, их отличие от наших собственных домов, строго классических – да и только… Да, чтобы оценить их красоту, стоило, выходит, приехать сюда, в Петербург, а чтобы полюбить свою малую родину – стоило поступить в институт, в котором преподавала Марина Андреевна…

Потом, когда вспомогательные темы окончились, Ольховская по-прежнему охотно давала нам творческие задания, например, зарисовать какие-нибудь национальные костюмы… Конечно, за эти зарисовки я еще больше полюбила и уроки, и учительницу.

На всю жизнь я прониклась к ней глубочайшим уважением – и этому вовсе не помешало то обстоятельство, о котором я догадалась потом: с помощью наших зарисовок Марина Андреевна пыталась еще решать свои учительские проблемы. Просто у нас – в противоположность физике и естествоведению – остальные научные предметы были сперва очень ограничены в оснащении. Из наглядных пособий учительница географии должна была бы ограничиваться глобусом и картами… Но она поручила нам готовить «картинки».

- Девочки лучше запомнят те темы, по которым будут рисовать, - объясняла она начальнице и получила одобрение.

* * *

Наша любимая юная тетя-гувернантка Аня хоть и закончила блестяще сама гимназию в Вологде, но не решалась учить нас немецкому языку сама.

- Конечно, я знаю прекрасно немецкую грамматику, и про Imperfekt, и про Futurum, - говорила она, - но разве можно произношение мое назвать истинно берлинским? Я его только испорчу! Нет, для изучения языка нужен специальный учитель, и лучше бы тот, для кого этот язык родной… И потом, должно же для них что-то быть новым!

И после женитьбы отца положение не изменилось – у Пестровых учили только французский, хотя и усиленно… Словом, в институте немецкий оказался для меня совершенно новым предметом.

Не могу сказать, что мне нравилось его резкое звучание, но ведь, раз я не занималась им до института, то и предубеждения против него у меня не могло быть. Немецким пришлось сразу заняться самым внимательным образом, что я и сделала… Но не буду скрывать: тут было больше всего желания просто иметь «12». Грамматика была все же прескучной, и по-настоящему я оживлялась, только когда учитель – следуя примеру Марины Андреевны, наверное – привлекал наше внимание рассказами о Германии и ли Австрии, и показывал живописные природные или городские виды… Или если находила в учебнике особо интересную статейку или стихотворение.

Однако наш herr Дрейзен… В детстве он казался мне слишком наивным, чтобы отличить увлеченную ученицу от очень прилежной. Теперь мне кажется, он прекрасно понимал, что нельзя навязать интерес к языку насильно, и поэтому всегда говорил, что доволен мной…

И нельзя здесь не сказать, что Иоганн Францевич признавался всеми «необычным» немцем. Обычно последних у нас представляли себе как или высоких и сухих педантов, думающих только о технике, войнах и деньгах, или огромных, толстых и вечно веселых любителей пива… А в то же время herr Дрейзен принадлежал к совсем иному типу - давно устаревшему за нашими стенами… Это был тип обладателя романтической внешности и любителя поэзии, философии и музыки. Само его появление казалось почти немыслимым в девичьем институте, где обычно избегали молодых и красивых преподавателей, опасаясь романов с воспитанницами… Но, должно быть, учеба дочери у нас же вызвала доверие начальства. У старшеклассниц он все же стал одним из излюбленных предметов пресловутого «обожания» - дежурные всегда тщательно готовили к уроку доску и кафедру, перевязывали мелок яркими атласными ленточками и чуть не разрывали его на части во время «белого танца» на балах.

Но и сам он, казалось, совершенно по-институтски «обожал» несчастного баварского короля Людвига II, признанного сумасшедшим. И по всему было видно – сам хотел бы жить в романтическом замке Нойшванштайн, использовать для умывания чашу в форме лебедя и проводить целые сутки за чтением стихов, а потом отправляться на оперу Вагнера. Он, разумеется, плохо вписывался в современную «реальную» жизнь, почти не читая общественно-политических газет – а только литературные и научные журналы. И порой все это даже вызывало беспокойство у коллег, считавших своим долгом брать над Дрейзеном своеобразное попечительство. Все помнили, как потрясен он был убийством австрийской императрицы Елизаветы в сентябре 1898 года – потому, должно быть, и считал политику грязным и кровавым делом в принципе.

Уроки своей родной грамматики были для Иоганна Францевича только средством заработка и своеобразной «барщиной» при преподавании литературы – и только тем ценнее, пожалуй, были его добросовестный подход к делу и тактичный – к воспитанницам.

* * *

Музыкальное образование у нас в институте полностью оправдывало надежды, возложенные на него Аделаидой Николаевной.

В отличие от многих других закрытых учебных заведений, у нас уроки игры на фортепиано были обязательны для всех без исключения воспитанниц. Даже для тех, кто воспитывался за счет родителей и для стипендиаток они входили уже в установленную плату за обучение. Пару раз в неделю устраивались занятия со штатной учительницей музыки – как правило, бывшей пепиньеркой, и еще несколько часов мы должны были играть самостоятельно в специальных крошечных комнатках второго этажа.

Дополнительно и уже за особую родительскую плату можно было у нас учиться светскому пению, а также игре на арфе, скрипке, виолончели или флейте. К таким девочкам специально приходили «сторонние» учителя – и в их числе порой даже преподаватели Консерватории.

На первом же занятии меня проэкзаменовала в присутствии всех остальных музыкальных дам и учителей сама княжна Ирина Александровна Анненкова, явно считавшаяся среди коллег такой же важной птицей, как тетка – среди рукодельных, или старший брат – среди научных преподавателей. Совсем не владевших инструментом до поступления она отправляла к другим штатным дамам, себе же предпочла взять обученных, но не самых талантливых… Выдающихся же по способностям перепоручали еще одному консерваторскому профессору, и он, конечно, занимал почти все время своих учениц своими экзерсисами и этюдами.

К счастью, младшая Анненкова правильно поняла, чего стоит имеющаяся у меня выучка и разглядела отсутствие какого бы то ни было настоящего пристрастия к музыке. Вместе с Алечкой она оставила меня у себя, что не могло не польстить «маменьке» - но подходила к обучению так формально, как только было мне угодно. Помаленьку я нарабатывала мастерство и заслуженно получала вполне сносные отметки по музыке, но заданиями меня не загружали и никогда не заставляли выступать на институтских концертах.

* * *

От танцев мне, увы, не удалось отделаться такой же малой кровью. На первом же уроке в большом зале я показала себя совершенно неуклюжей в основных балетных позициях и обратила на себя самое пристальное внимание нашего учителя Чернова.

По-прежнему мои ноги не обладали достаточной гибкостью, а поскольку танцмейстер, как назло, оказался очень настойчивым, каждый раз я выходила с урока точно из камеры пыток. К каждой слабой ученице прикрепили впоследствии сильную, и мне выпала в качестве наставницы не кто иная, как наша «mauvais sujets» Аня Цесаркина. Но ей, понятно, было куда интереснее поболтать со мной, чем заниматься – хоть и нельзя было отказать единственному ценившему ее тогда учителю.

Сентябрь 1898 г. Трудные уроки словесности. «Событие»

…С чем у многих из нас сложилось уже совсем неудачно? К сожалению, с одним из «главных» предметов - русским языком.

Вела его тоже учительница, только что закончившая Педагогические курсы, Елена Львовна Котельникова… Но чем же могла так «отличиться» эта двадцатичетырехлетняя девушка, чтобы пятиклассницы, как поведала учившаяся в этом классе тогда Тонечка Пестрова…. Словом, чтобы они, со свойственной подросткам долей жестокости, за глаза «перекрестили» ее в Гиену Львовну? Что было в ней такого «зверского» и «хищного»? Ведь не одно же «удачно» рифмующееся имя! В наших ли стенах придумали эту кличку – или где-то еще?

В начале учебного года я еще удивлялась такой немилости «средних» институток. Чего бояться мне, так хорошо подготовленной и получившей «12» по русской словесности на вступительном экзамене? Тогда Елена Львовна даже как будто нравилась мне – и тем, что была человеком «с воли», и своим высшим образованием – позволявшим надеяться на «прогрессивные» взгляды… Да и внешне ничего в ней еще не отталкивало – и легкий ровный золотистый загар не отличался болезненной желтизной, и тонкие губы не намекали на желчность характера. А полученные от матери-природы не в меру большие оттопыренные уши она, потерпев еще в начале карьеры немало насмешек от старшеклассниц, научилась скрывать под пышными прическами из темно-русых локонов.

Наряжаться наша первая словесница тоже умела. Пусть это и были всего лишь деловые жакеты строгих темных оттенков – но как же отличались они от форменных платьев классных дам и как неодобрительно косились вслед старшие из них! Какой важный вид придавали те же модные рукава с огромными буфами! И как горделиво поднимала голову и открывала свою длинную шею их обладательница!

...Я перебирала в памяти все, что читала в детстве о животных – и никак не могла связать для себя ЭТУ девушку ни с какой мертвечиной, ни с какой грязью! Ведь все воспитанницы не раз должны были видеть, с какой брезгливостью она стряхивает с одежды случайную соринку. А уж клякса в поданной на проверку тетради… Это было все равно что плеснуть чернилами в саму учительницу.

Еще не казался противным ее обычный, твердый и уверенный голос, а никакого замогильно-жуткого хохота, которым и славятся эти хищники жарких стран, мы вовсе не дождались. Модную шляпку украшали два целых настоящих крылышка – но не сама же наша наставница растерзала бедную птичку!

Когда сперва я стала подмечать насмешки над ошибками в письменных работах – увы, они сперва не показались мне обидными! Ведь себя-то я чувствовала безупречной ученицей… Именно на уроках русской словесницы у меня начало проступать то же самолюбие, с которым всегда соперничали Юля Ладыжинская и Вера Матюшина. И я, не любившая уроки правописания, все-таки гордилась своими успехами в нем и отнюдь не сочувствовала слабым. А ведь при этом мне приходилось ничуть не меньше их бояться случайной ошибки в незнакомом слове и радоваться, что место за партой досталось по росту не из первых.

Мне понятны были трудности небогатых провинциалок… Но были слабые ученицы и из аристократических семейств – все потому, что в тех семействах общались только по- французски… А я-то считала тех, кто пренебрегает родным языком, пережитком прошлого! И, как не стыдно теперь признаваться – втихомолку торжествовала, замечая, как перестают считаться лучшими ученицами «кисейные барышни».

Потом я поняла, что и само наше преподавание словесности, наверное, не могло увлечь таких слабеньких учениц. Русскому языку учили схоже с немецким и французским: в первых трех классах, которые и вела Елена Львовна, больше всего внимания уделялось диктовке, грамматическим правилам, заучиванию наизусть стихотворений и басен… Все это делалось для отметки, все казалось никак не связанным с нашей жизнью. Да и мне самой было жаль тратить время на правила и исключения. Так наша словесница стала полной противоположностью Ольховской – вместо того, чтобы заинтересовать предметом, она скорее была способна отбить всякий интерес к нему.

Еще Котельникова оказалась самой вспыльчивой изо всех наших учителей, и потому именно ее чаще всего те, кто назывался «mauvais sujets», и выбирали для того, чтобы как-то вывести из себя – называлось это «закатить бенефис». За неполные два месяца нашей учебы в первых рядах этих «закатывающих» уже закрепилась Цесаркина… Так появилась еще одна преграда между нами – я этих «бенефисов» не одобряла и от участия в них самой всегда отказывалась… Аня, все еще видевшая во мне родственную душу, в этом никак не могла меня понять. Так что словесница, сама не подозревая о том, служила препятствием к нашей дружбе…

* * *

Два случая, которые отвратили от этой преподавательницы меня – сильную ученицу – не заставили себя долго ждать.

Отобрать у кого-то из другого дортуара неумело спрятанную приключенческую книжку… Это было само по себе жутким произволом! Дисциплина считалась делом классных дам, а не учителей – не только по официальному уставу, написанному взрослыми, но и по негласному кодексу, передаваемому из класса в класс. Все возмутились – а возмутить «седьмушек», которых обычно считали робкими, надо было постараться.

Только Елене Львовне, видимо, такого впечатления показалось мало! Непременно надо было добавить об отобранной книжке:

- Мечтаете о приключениях? Конечно, мечтать намно-о-го веселее, чем трудиться… И намного легче! Но разве вы приехали в институт для того, чтобы мечтать? Пора бы вам наконец повзрослеть, девочки!

«Пора бы повзрослеть! – мысленно спорила я, - Что же это значит? Не мечтать, а трудиться? Но разве взрослые никогда не мечтают? Неужели ей самой не хотелось бы заняться чем-то поинтереснее этого скучного правописания?»

* * *

И наконец, уже в конце сентября произошло событие, из-за которого мне пришлось на своей шкуре почувствовать всю подлинную сущность «Гиены», а самой сблизиться-таки с Цесаркиной и едва не угодить самой в «mauvais sujets».

Не знаю, сама ли наша словесница решилась дать нам тогда первое классное сочинение, или не решилась отступить от программы… Но помню, как обрадовалась получить наконец интересное задание – представить, «Какой ты представляешь свою жизнь в будущем?» Тема «Кем я хочу быть» была бы слишком вызывающей в девичьем институте, но все же я написала кратенько о желании посвятить жизнь наукам и искусствам. Я не была еще настолько категорична, чтобы только из-за нелюбви к приключениям записать преподавательницу в «пестровский лагерь».

Но что толкнуло меня еще добавить, что я хотела бы отвести в своей будущей жизни место и тем самым «настоящим» приключениям? Казалось, что, если нам все же преподают в институте научные предметы – значит, и сами учителя должны симпатизировать нам, по-настоящему увлеченным ученицам? Поэтому не было грехом и признаться, что я хотела бы с сама писать подобные истории? Что предпочитаю брать и в жизни пример с женщин сильных и решительных – и героинями собираюсь делать именно таких? Неужели Елена Львовна показалась мне способной оценить мою фантазию и мою начитанность в истории? Как это могло мне показаться? Неужели меня могла так загипнотизировать сама ее должность учительницы словесности? Или же я, наоборот, надеялась ее во всем переубедить?

Следовало, пожалуй, и впрямь ограничиться «настоящими» мечтами - вот только это я поняла уже перед следующим «русским» уроком, когда мы как никогда переживали за будущую оценку своих сочинений. Волновалась и Аня, которую угораздило написать о цирке… и оказалось, что совсем не зря!

Елена Львовна даже начала общий разбор с ее сочинения, уделив основное внимание не грамматике, а содержанию.

- Когда я подала прошение в ваш институт, выступала она, - то нарочно просила себе младшие классы, считая, что мои маленькие девочки будут достойно воспитанными… Я знаю, что вы можете сердиться на начальство, изолировавшее вас от «большой жизни», но, поверьте! Придет время, и вы будете благодарны еще madame Анненковой за усилия ее по сохранению вашей младенческой невинности!

- Невинности? Но в чем же моя вина? – перебила ее Цесаркина.

- В том, что Вы… Что Ваше поведение изначально оставляло желать лучшего, а сочинение показывает… Нет, не сочинение, не в грамматике же дело, не в слоге! Ваши мечты показывают, Цесаркина, что Вы как будто не понимаете, чем подобает заниматься приличной девушке, воспитаннице закрытого дворянского института, а чем – нет!

- Елена Львовна, но ведь раньше… и высшее образование… считалось неприличным… для нас, а Вы окончили…

- Цесаркина, вы забываетесь! Да, я «окончила»! Но только я получила профессию пе-да-го-га! Учителя! Это благородная профессия, как нельзя лучше подходящая для девушек – учить и воспитывать детей! И уже потому Вы не можете мне дерзить! Да что Вы написали! Цирк! Как смешно! Благородной девице – с людьми темного происхождения, с дикими зверями, лошадьми, в грязи среди опилок… Для того ли мы учим Вас наукам? Даем те же педагогические навыки, которые Вам помогут по выпуску хотя бы прокормить себя? Вам, Цесаркина, все это дается так же, как всем остальным! А Вы… Вы позорите свой родной институт, желая служить посмешищем, да еще дерзите… Нет! Как хотите, но я не могу никак поставить Вам больше тройки за сочинение, а за дерзость Вы сейчас же отправитесь в угол у доски, и раньше, чем окончится урок, оттуда не выйдете!

Тут уже решительно возмутился весь класс. И было чем возмущаться! Это ведь была первая столь низкая оценка за нашу пока маленькую историю – и тройка, при двенадцатибалльной системе-то! И наказание! Наказывать за поведение – дело классных дам, «француженки» и «немки», а не учителей!

- Успокойтесь, успокойтесь вы, девочки! – кричала Марта Германовна, - Дайте нам разобраться… Иначе мне придется снизить отметки за поведение!

О, нас еще и наказывать собираются! И за что же? За то, что не понравились Анины мечты о будущем?

- Елена Львовна, не отдадите ли Вы мне сочинение Цесаркиной? Мне кажется, тут надо прежде с начальством посоветоваться, - продолжила «немка», и, получив листочки, выбежала из класса.

И лучше бы не выходила классная «немка» - при ней, возможно, словесница смогла бы успокоиться раньше...

Но Цесаркина отправилась к «лобному месту», а я услышала:

- Макарова! Выйдите-ка теперь Вы к доске!

«Теперь»! Можно ли было после этого слова сомневаться в том, что расправа над нами – ей в удовольствие? Настоящая кровожадная хищница!

- Сколько Вы настрочили! Ваше сочинение длиннее, чем у всех в классе! Только, знаете ли, не всегда такая усердная работа к добру…

- Елена Львовна, вы хотите сказать, что надо было писать покороче?

- Надо было, Макарова, работать честно – так, как Вы умеете на самом деле, а не пытаться обмануть своего педагога! Допустим, я еще поверю, что десятилетняя девочка может так владеть словом. Вы все-таки – из первых учениц…

Преподавательница посмотрела тут на нашу «красную» доску и кивнула – явно не мне, а самой себе.

- Но почему же ваше сочинение так похоже на то, что написали Русакова или Пущина?

- Елена Львовна! Вы же видите, что я сижу далеко от них! Я даже не могла бы у них списать!

- Я и не утверждаю этого. Но... возможно, так было бы даже проще для всех. Списывание… Подсказки… Уж лучше обычные школьные проказы, чем эти влияния! Вы, девочки, должны помнить, что занимаете лучшее положение в обществе... о котором иные могут только мечтать! И вы обязаны ценить те возможности, которое оно вам дает… А вы стремитесь к занятиям, которые – положим – благородны сами по себе. Но та сторона взрослой жизни, которая с ними связана… Поверьте, она далеко не так чиста, как ваши детские мечты!

…Да, эта речь словесницы на первый взгляд не была похожа на рассуждения Аделаиды Николаевны о «благовоспитанности». К нам обращались не как к девочкам, а как к дворянкам – когда многие о своем дворянстве и не задумывались. Но... Снова все были возмущены, что нас пытается воспитывать не тот, кто имеет на это полномочия… И конечно, не я одна недоумевала, что дурного можно найти в наших занятиях… Как только она позволяет себе рассуждать так в наш просвещенный век! А ведь еще получила сама высшее образование… Что за «нечистая сторона» может быть, например, у науки? Какой-то «жюльверновский» образ сумасшедшего ученого с опасным изобретением? Но что же, например, писатели? Художники?

- Макарова! – снова услышала я свою фамилию, - Вы мечтаете о приключениях… Видимо, вам не приходилось еще переживать их!

«Да что она может знать про меня? Мои «приключения»… Положим, в жизни и правда спасать утопающего – далеко не так лихо и не так красиво… И я бы и в самом деле предпочла, чтобы в тот январский день вовсе никому не приходилось никого спасать! Но… Почему же я все-таки не могу согласиться с преподавательницей?

- Вы не знаете, каково это – остаться без поддержки родных на самом деле! И я искренне надеюсь, что Вам никогда не придется вспоминать ваши институтские годы как единственно счастливые! Но не забывайте… Вы достаточно большие, чтобы не понимать, сколько ваших ровесниц мечтало бы оказаться на вашем месте! А не воображать, как ловко вы бы преодолели вымышленные неприятности!

- Но если они случатся? – наконец, возразила я, - Я не собираюсь от них прятаться!

Я видела, что одноклассницам понравились мои слова – и кто-то даже попытался аплодировать, как будто я сказала эти слова не от учительской кафедры, а с театральной сцены…

- Тихо! – надрывалась Елена Львовна, - Совсем не умеете себя вести без классной дамы. Вам Макарова, я тоже хотела бы поставить три, как и Цесаркиной, но у вас нет ошибок… Поэтому, так уж и быть, я поставлю вам шесть! Куда вы, постойте… Я вас не отпускала! Шесть за сочинение, а за упрямство… Идите в другой угол и стойте до конца урока!

Стоянием в углу я была нисколько не огорчена, но вместе со всем классом в душе негодовала на самоуправство учительницы. И еще шестерка… Первая из неудовлетворительных отметок! Без сомнения, меня сотрут с почетной доски… Как провинциалку, не лишат и так невозможного приема родных, но могут придумать и какое-то другое наказание… И ведь если я получила плохую отметку по русскому языку, и все будут думать, что получена она за безграмотность!

Я, конечно, не плакала, как многие девочки в классе, чьи сочинения продолжали критиковаться и высмеиваться. Но, стоя в углу, продолжала вынашивать план страшной мести. Действительно «закатить бенефис», как давно уже предлагала Цесаркина? Или мне стоит ограничиваться тем, чтобы выставить «Гиену» в своей истории в крайне неприглядном свете? Но как? Может, и впрямь «превратить» ее в хищное животное? Все ведь помнят о казнях дикими зверями на арене Колизея… Княжество Женни, конечно, должно быть слишком цивилизовано для таких забав, но вот «восточной» империи они будут вполне к лицу.

Прозвеневший наконец звонок не принес нам избавления. Нас с Аней ненавистная хищница не отпустила, а заглянувшая в дверь незнакомая пепиньерка сообщила, что m-le Лемерсье «сегодня не пришла», и следующего, французского урока у нас не будет. Мы никогда не были больше огорчены отменой какой-то диктовки, чем в тот момент, ведь наша мучительница ответила:

- Надо же! А у меня сейчас как раз тоже нет урока… Могу еще побыть с «седьмушками»!

Услышав это, класс дружно застонал – уж не знаю, случайно или нарочно, «для «бенефиса». Но Елена Львовна снова прикрикнула на всех – и обратилась к нам с Аней:

- Я пойду поговорить с инспектором… А вы можете, так и быть, идти на свои места… Макарова! Вы, мне кажется, в отличие от Вашей подруги еще не безнадежны… Вы же… Да, вы есть даже на красной доске. Так что вы, пожалуйста, проследите за порядком… Если что-то будет не так – сообщите мне… Не хотите же Вы получить еще и ноль? Так не выходите из класса!

…На что же она надеялась? На то, что я, только что обиженная шестеркой, буду выдавать своих одноклассниц?

* * *

Едва только наш враг оставил нас на время, как сразу стало понятно – нуля мне уже не избежать. Часть девочек утешала плачущих, часть – бурно возмущалась вслух, а еще двое или трое решительно направились к классным доскам, вмиг покрывшимся злобными - но и довольно меткими карикатурами.

- Душечки, а кто-нибудь знает, - спрашивала одна из «художниц», девочка другого дортуара, - как выглядят гиены? Они вроде похожи на волков, да?

- Я, кажется, у кого-то в книгах Брема видела, - откликнулся кто-то из дортуара нашего, - про животных как раз про всех… С картинками…

Брем? У нас дома, конечно, была его «Жизнь животных», но в институт я эти тома точно не привозила…

- Это у меня Брем, - пояснила Маша Пущина, - только нам не разрешат днем подняться в дортуар…

Мной восхищались уже открыто. Считали чуть ли не «мученицей науки» - как будто мне грозил не кол за поведение, а костер…

- А нам-то, mesdames, ничего не поставили! – объявила своим подругам Лиза Русакова, заглянувшая в классный журнал.

- Ой! И в самом деле! – воскликнула Таня Красинская, - Нет… Нам повезло… Но мы же тоже… Писали такие же сочинения, как у Жени…

- А шестерку ни за что получила только она! Это даже некрасиво!

- Но ты первая ученица!

- Макарова тоже на «красной» доске… Не хуже меня! Это что… Только потому, что эта знает папу? Вроде он ей когда-то чем-то помог… Но все равно нечестно! Лучше бы она просто не успела…

Русаков-старший некогда чем-то помог Елене Львовне? И она, будучи знакомой с семьей Лизы, ничего оттуда не переняла и осуждает наши мечты о будущем? Неужели она безнадежна и нам и в самом деле остается только «мстить»?

Перемена подходила уже к концу, когда я обратила внимание на Цесаркину, нервно покусывающую губы…

- Рисунков мало! – повторяла она словно самой себе… Надо что-то еще придумать! Вот только что?

- Да что бы вы ни придумали, виноваты мы с тобой будем! – ответила я.

- Что? А ты боишься, да?

- Ничуть… Да не собираюсь я никого выдавать! Вы и не думайте… Только за нуль меня должны как-то наказать?

- Не знаю даже, Женечка… Смотри: ты не «столичная», и я тоже… Значит, нас не получиться лишить приема! Постоишь в коридоре под часами… Или за обедом без передника…

Такие наказания считались у нас в институте почему-то очень суровыми и обидными, но я мало опасалась их. Не такая уж это большая потеря – лишиться жидкого казенного супа! Вот только жаль было огорчить Дарью Алексеевну – ведь как инспектриса, она непременно узнает о любом нашем наказании…

- Только мы тебя наказывать не позволим! – заявила Цесаркина.

- Как это? Она ведь спросит… Вот уже хотя бы кто это рисовал! А я ведь ни про кого ничего не отвечу…

- Значит, что-то надо придумать… Что-то… Будто ты и не можешь даже сказать… Что ты не знаешь, кто рисовал… И что это правда!

- Не получится! – вздохнула я, - Нам же не велели… Из класса выходить! Она все равно разозлится, если решит, что кто-то ослушался…Ноль – так ноль, что поделаешь… Да пусть теперь хоть засыплет нулями! Все равно… Не будет в нашем классе доносчиц! Верно я говорю?

- Верно! Правильно! – донеслось сразу со всех сторон.

- Да… А знаете, как у мальчиков принято поступать с ябедами и доносчиками? – спросила вдруг тут Юля Ладыжинская, до того не вмешивавшаяся в происходящее в классе.

Конечно, это знали многие из нас, имевшие старших братьев и помнившие их рассказы о гимназической или корпусной жизни… И мне тоже доводилось слышать и от самого старшего – от Леши…

- Знаю, их накрывают… Накрывают одеялами или еще чем и бьют… Только по-моему…

- Да подло это и нечестно! – воскликнула Лиза Русакова, - Всем на одного! Я бы никогда…

- Подло, но надо же что-то делать с ними! – возражала Юля.

- Если дело правое, то и один на один не грех сразиться!

- А одной против всех за правое дело?

- Стойте! – перебила Цесаркина, - Я придумала! Как раз сейчас! Жене нельзя ноль иметь никак… Это я и так «mauvaus» и «infant terrible»… Меня все равно…

- Так что можно придумать-то? – недоумевала я, - Или вы хотите это все… стереть, что ли?

- Зачем стирать? Пусть смотрит на себя! Пусть злится! Для того и рисовали… А ты не беспокойся! Мы тебя вот, как ты сама сказала… Мы тебя «накроем»!

- Что-о?!? Но за… что же? Послушайте… Я же сказала, что не буду никого выдавать! Зачем вам меня бить?

- Боишься? А мне казалось, ты ничего не боишься, Женя… А ты трусишка, оказывается, как и сводная сестричка!

- Неправда! Но я же не виновата ни в чем… И зачем…

- Да ты что, и в самом деле не понимаешь? Мы тебя только понарошку «накроем», чтобы как только она войдет… Бить не будем! А просто, чтобы она решила, что это мы тебе не даем сказать… И что ты не видела, кто рисовал на доске… Потому что тебя «накрыли»…

- Но тогда же вас накажут!

- Да подумаешь… Что, в первый раз, что ли? Знаешь… Я же и впрямь в грамматике не сильна… Мне не обидно ноль иметь! А ты на красной доске…

- Все равно я этого не хочу!

- Ой! Да признайся, что боишься! Бои-и-ишься…

- Неправда! Да мы же не в дортуаре даже! Мы в классе! Не тащить же сюда одеяло!

- Это… Да придумаем что-нибудь… Идем сюда, к двери!

Спорить мне больше не давали. Повинуясь указаниям Цесаркиной, Юля и ода из «художниц» схватили меня «под локоть» с двух сторон. Сама затейница, подлетев к столику классной дамы, стоявшему в конце второго ряда, стащила со спинки стула оставленный немкой большой белый платок из тонкой шести. Его Аня накинула мне на голову – и больше я не могла видеть происходящего, но вскоре почувствовала, как моих рук касается что-то мягкое и гладкое… Скорее всего, это была чья-то лета для волос, стянувшая теперь мои запястья за спиной.

Честно признаться, эта затея нравилась мне все меньше и меньше. Но делать нечего – из коридора послышались уже чьи-то быстрые шаги. В мгновение ока чья-то сильная рука зажала мне рот, и у самого лица я услышала притворно-гневные слова Цесаркиной:

- Попробуй только сказать!

И тут же на весь класс прогремело:

- Это что здесь происходит?!?

Тут, очевидно, «Гиена» с силой оторвала и оттолкнула Аню от меня – так, что, похоже, та ударилась обо что-то и вскрикнула.

- Что вы все себе позволяете?!? – орала Елена Львовна.

- А Вы что? – сразу не осталась в долгу Цесаркина, - Вы не имеете право нас толкать! Да, и кричать! И наказывать! Вы не классная дама!

- Как Вы разговариваете со старшими! Что скажет ваша фройляйн, если увидит это все! Цесаркина! Вы совершенно невозможны! Меня только что madameСоловьева убеждала, что Вы можете быть небезнадежны… И что я вижу! Вы перешли все возможные границы! Связали свою подругу и уже угрожаете ей! Скажите, Вы… Вы точно провели несколько месяцев, работая в цирке, как про Вас говорят? Или, может быть, в разбойничьем притоне? Да можете даже не отвечать! Вам все равно не место в институте! Я всем расскажу о Вашем безобразном поведении – и madame начальнице в первую очередь!

Потом, видимо, наша мучительница вновь затащила свою жертву в ее прежний угол у доски и прибавила:

- Вы же сами напрашиваетесь на наказания – да на несколько сразу! Этот урок Вы тоже будете стоять! Я ставлю Вам ноль… и учтите: в будущем я НИ-КОГ-ДА не поставлю Вам больше шести баллов! Пока Вас не исключат наконец!

По классу вновь пронесся возмущенный ропот. Оно и понятно было – столько наказаний всем казалось незаслуженным даже для Цесаркиной, хоть большинство и признавало правоту ее отнесения к «mauvais sujets».

- Она же получает удовольствие, наказывая нас! – прошептала рядом Юля, все еще крепко державшая меня за локоть.

- А к Вам это тоже относится! Ладыжинская! Отпустите же Макарову, наконец!

Я не знала, чего ждать от врага по отношению к себе самой. Действительно ли она приняла за чистую монету Анину инсценировку «накрытия», или тоже что-то задумала сама? Но искреннего сочувствия я от нее точно не ждала! Разве же, велев мне перед уходом докладывать обо всех, она не могла понимать, что, исполнив ее требования, я окажусь в классе изгоем? Что меня в этом случае непременно ожидал бы бойкот, а то и настоящее «накрытие» с битьем под одеялом в дортуаре? И разве в этом случае словесница пришла бы мне на помощь? Скорее, как раз тут она и вспомнила бы, что ее обязанности ограничиваются преподаванием! Так стоило ли принимать и ту фальшивую помощь? Стоило бы допускать, чтобы из-за меня – как мне самой казалось – наказали кого-то еще?

Елена Львовна снова приказала девочкам развязать и отпустить меня – но теперь я сама уже воспротивилась этому.

- Макарова, что это значит? Я не понимаю… Вы что же, весь урок так собираетесь стоять? Вы согласны…

- Да, я согласна… с Цесаркиной! – заявила я, - Вы действительно не имеете права нас наказывать! И не можете требовать, чтобы мы выдавали друг друга!

- Что Вы себе позволяете?!? Кто Вам тут дал право рассуждать?!?

Быстрым и отчетливо слышным шагом ненавистная хищница вновь приблизилась ко мне, сама сорвала с моей головы платок – и без сомнения, тотчас же пожалела сама об этом. Ведь сколько презрения я попыталась вложить в свой взгляд на нее, когда привыкла через несколько секунд к свету!

- И где же Ваша благодарность?!?

- За что? За шестерку? Или за то, что Вы велели мне доносить на других?

- «Доносить»! Макарова, что за выражения! Зачем Вы берете пример с Цесаркиной? Почему Вы забываете, что говорите со старшим? Да, я дала Вам шанс исправить эту шестерку… Но… Скажите, Вам действительно не давали видеть, кто рисовал все это на доске?

Продолжая смотреть ей в глаза столь же дерзко, я не нашла ответить ничего более подходящего, как:

- Этого я все равно не могу сказать!

- Ах, так!

Беззвучно, одними губами «Гиена» произнесла, кажется, «Дрянь» и явно с трудом удержалась оттого, чтобы плюнуть мне в лицо… Но все же решилась цепко схватить меня за плечо и протащить по проходу к учительской кафедре. По пути я едва не врезалась в доску, но, попав в угол, постаралась принять не менее гордый и непокоренный вид, чем Цесаркина. А последняя, увидев, что руки у меня еще были связаны лентой, решила тоже заложить свои за спину…

- Макарова, я все-таки ставлю Вам ваш ноль! – объявила словесница, отвернувшись к классному журналу и решив не удостаивать меня взглядом. Что ж, со своим нулем я уже смирилась, но вот к тому, что было сказано после, никто не мог быть готов.

- Слушайте меня! Если сейчас же мне не назовут тех, кто рисовал на доске, или они сами не признаются… Нули будут и у тех, кого я видела с Макаровой и Цесаркиной! И о них тоже будет доложено начальнице! Значит, Ладыжинская и… Как Ваша фамилия?

-Корженевская, Лидия, - донеслось из угла.

- Корженевская? Это же… Скажите… Вы, должно быть, дочь нашего учителя рисования? Александра Климентьевича?

- Да, я его дочь… И… Елена Львовна! Вы правильно поняли… Рисовала на доске тоже я!

- Надо же… Дочь такого достойного человека! Надеюсь, отец учил Вас не этому? Вы были одна? Не молчите же! Нехорошо присваивать себе плоды чужих талантов!

«Интересно, - подумалось мне, - Она знает Александра Климентьевича … Да… Разумеется! Все наши учителя знают друг друга… Но тогда… Она должна знать, что я рисую ничуть не хуже Корженевской… И значит, поверит… Да, Лиде я, возможно, и не помогу, но Юлю и еще двоих выручу точно!»

- Но это никак же невозможно – несколько досок да чтобы один человек… Верно?

- Елена Львовна! Рисовала я! – выпалила я.

- И я тоже! – закричала тут Цесаркина, но этим, без сомнения, не облегчила уже нашу участь. Возможно, уже тогда наша противница заподозрила, что все задуманное на перемене было общим сговором…

- Надо же! А я о Вашем таланте как-то не была наслышана!

- Я могу доказать! – перебивала Аня.

- Я тоже! – осталось прибавить мне, - Ты меня не…

Но как можно было обратить гнев этой хищницы от одноклассницы? Если я как-то дам понять, что Цесаркина признается назло, то ей будет грозить лишь еще одно наказание за дерзость…

- Не защищай меня так! – наконец, нашлась я, - Все равно у меня уже ноль…

- В Вас, Макарова, я не сомневалась! – произнесла словесница так, что было непонятно – в этот момент она больше осуждает меня, или же пытается примириться, как может.

- Вы сможете это действительно доказать! – продолжила она, приблизившись вдруг ко мне и освободив, наконец, мои руки, - Сейчас… Нет, хорошо, к следующему уроку… Все выучат по одной басне Крылова, а Вы все трое сделаете к ней по рисунку, если претендуете на авторство этих «шедевров»!

Корженевская и как-то благополучно забытая Ладыжинская были отпущены на свои места. Мы с Цесаркиной остались у доски - но для остального класса пытка «разбором» сочинений продолжилась.

Досталось крепко и Алечке. Дома ее тоже приучали к тому, что французский язык намного важнее, но в институте вдруг оказалось, что и в своем родном языке быть безграмотной стыдно. Но как бы ни было это и в самом деле справедливо, а только все мы в то же время помнили: любой наш неуспех, любую дурную отметку на «русском» уроке взрослые объяснят единственно безграмотностью, а следовательно, ленью. Вот почему переживали и те, кто не желал соответствовать «благовоспитанному» идеалу – что уж говорить о моей сводной сестричке! Для нее казалось невозможным все-таки получить и «семерку», не то, что получить дополнительное наказание и упасть в глазах классных дам.

Снова, как в самую первую ночь в дортуаре, я почувствовала необходимость защитить Алечку. Конечно, теперь было все немного сложнее – ведь противницей оказалась не задиристая одноклассница, но взрослая девушка, обладающая к тому же статусом учителя. Едва ли нас всех одобрят старшие, привыкшие выгораживать друг друга… Но… Кто же способен понять и нас?

Даже из-за спины Елены Львовны я догадывалась о ее торжествующем выражении лица, когда она находила ошибку в чьей-нибудь работе… Смотреть на нее было, конечно, противно и, как я ни ругала саму себя за малодушие, а все-таки демонстративно отвернулась. Отвернулась и Цесаркина…

«Разбор» занял у неприятельницы и большую часть второго, незапланированного урока. Все ждали его окончания, как манны небесной, но нам с Аней лучше не стало.

- Вам стыдно глядеть в глаза вашим подругам? – с усмешкой спросила у нас словесница.

Конечно, нет! Она и сама не могла не понять, что на самом деле нам не хочется видеть ее… И тотчас же доказала это, швырнув мне тот белый платок, все время валявшийся скомканным рядом с нашими тетрадями на кафедре, и заявив:

- Что ж… Макарова! Если так не хотите меня видеть… Пожалуйста! Можете хоть снова надеть это… Можете хоть весь день так стоять… Мне все равно!

Конечно, ей было далеко не «все равно» и я, пожалуй, раздражала ее больше Цесаркиной. Но чего она хотела? И что мне следовало скорее делать? За те минуты, что девочки пытались имитировать расправу надо мной, платок на лице успел, конечно, мне надоесть… Но может, стоило продемонстрировать противнице, что лучше простоять весь урок с закрытыми глазами, чем встречаться с ней взглядом? А если она, наоборот, сама тоже не хочет этого?

Размышляя, что делать, я теребила платок, который, наконец, отобрала у меня явно что-то задумавшая Аня. Я не сразу поняла, зачем она набросила его себе на голову, закрыв лицо, потому что в этот момент в класс как раз и зашли одновременно наша «немка» и Дарья Алексеевна. Марту Германовну, конечно, не порадовали внешний вид и использование злополучной детали своего туалета, и в мгновение ока она сбросила его с головы Цесаркиной.

- Что у нас здесь происходит? – вопрошала нас тем временем Соловьева.

- Mesdames, послушайте! – залепетала словесница, – Это совершенно невозможный класс! В нем нельзя работать! Столько ошибок в письменных работах, - она потрясла тетрадями, - но даже сильные ученицы… Они считают, видимо, себя умнее меня и постоянно мне дерзят! Да… О Цесаркиной я даже не говорю… Но Макарова…

Последовала душещипательная история о том, как она, наставница, пыталась спасти меня, «небезнадежную» воспитанницу, от «злых девочек» и как я отплатила ей за это самой черной неблагодарностью.

- Елена Львовна! Вы сами говорите совершенно невозможные вещи! – всплеснула руками «немка», - У нас… Конечно, не все наши девочки похожи на ангелочков, но это благородные девочки… А не мальчишки-кадеты! У нас не могло быть ни бойкотов… Ни каких-то «накрытий»… Верно?

Последний вопрос она адресовала классу. Меня так и подмывало ответить – но что? Если я подтвержу «мирность» наших дортуаров – то подтвержу тем самым и догадку врага об инсценировке и подведу Цесаркину, Ладыжинскую и остальных. Если опровергну – взрослые решат, что меня действительно собирались бить и, чего доброго, накажут несправедливо из-за меня весь класс.

- Фройляйн, раньше за Вами такого либерализма не водилось! – возмутилась Елена Львовна, - Какое Вы имеете право защищать и покрывать их! Вы подрываете мой авторитет… Да посмотрите сами!

Карикатуры на доске были видны и без особого приглашения.

- Это все, конечно, очень скверно! – покачала головой инспектриса, - Мы с фройляйн разберемся… Только это не основание подвергать детей таким унизительным наказаниям! Зачем Вы заставили Цесаркину стоять тут у доски… с этим платком?

- Я заставила?!? – возмутилась словесница.

…Нет, что же происходит со всеми нами! Как только вошла Дарья Алексеевна, я надеялась, что ей-то удастся все разрешить и всех выручить… А оказалось все только сложнее – хоть инспектриса и приняла нашу сторону. Пожалуй, в глубине души мы даже надеялись, что Соловьева сможет избавить нас навсегда от ненавистной хищницы… Любой ценой, но избавит! И вот чем оказалось на деле это «любой ценой»… Наша избавительница обвинила нашу мучительницу в том, в чем та уже никак не была виновата. Ведь Цесаркина сама набросила платок на лицо… Чего она хотела? И что хочет сейчас? Чтобы нашей наставнице устроили выволочку за «унизительное наказание», которого не было? Поэтому она молчит?

Вновь неожиданно для меня самой во не вскипело негодование. За то время, пока я живу и учусь тут, в институте, мне не раз уже приходилось защищать Алечку. Сводную сестричку, до сих пор невыносимую… Вот только что она претерпела в последний раз от «Гиены», а теперь… Что же мне теперь требуется? Защитить последнюю? Защитить ту, что я страстно ненавижу от той, что успела стать мне близким человеком? Неужели же это моя судьба – выручать своих врагов?

- Что молчишь? – напустилась я на Цесаркину. Шепотом, конечно… Но даже говоря вполголоса, слова приходилось выбирать уклончиво, чтобы никого не подвести, - Ты ведь знаешь, как дело было!

- Ты что?!? – изумилась наша «маленькая разбойница», - Жалеешь ее? Но ты же знаешь, какая она! Пусть madame Соловьева уберет ее от нас… Если она такая добрая, как все говорят!

- О чем это вы шепчетесь? – окликнула нас «немка».

- Наверное, девочки хотят рассказать нам, как было дело! – язвительно ответила словесница, - Так начинайте же!

- Madame Соловьева… Елена Львовна… Фройляйн Вайс! – начала я и, как только сумела, сделала им общий реверанс, - Давайте… Нет! Поверьте, пожалуйста: во всем, что произошло сегодня на уроке… Вы можете только… винить одну меня!

Нет, конечно, инспектриса не поверила этому моему признанию и только покачала головой… Зато наша хищница просто сорвалась с цепи:

- У них еще хватает наглости произносить столь высокопарные речи! – вскричала она, - И… Я же говорила, что они сами все подстроили! С начала до конца!

Тут уже прозвенел звонок на перемену. Из других классов вскоре послышался шум, но у нас все сидели, не шелохнувшись… Все ждали, что будет дальше.

- Я этого так не оставлю! – заявила напоследок Елена Львовна и, схватив меня за руку, с силой потащила меня за собой. Мы миновали коридор, где услышали чью-то усмешку:

- О, Гиена потащила добычу в свое логово!

Спустившись в спешке на первый этаж, я поняла – меня притащили к Анненковой! К самой начальнице… Вот чем обернулось для меня же самой мое желание опровергнуть несправедливое обвинение! Не то чтобы я всерьез ждала от «Гиены» благодарности и слез раскаяния, но… Не того же, чтобы меня схватили за плечи и втолкнули в кабинет с такой силой, что я едва не растянулась на полу!

- Что Вы себе позволяете? – спросила, как видно, ошарашенная моим неожиданным появлением Анненкова, - Елена Львовна! Вы, кажется, забыли, что честь принадлежать к нашему институту накладывает определенные обязательства и на педагогический состав?

- Что Я… СЕБЕ позволяю? – вновь возмутилась словесница, - Ваше сиятельство… Позвольте лучше мне рассказать, что ОНИ себе позволяют!

…Начальнице, конечно, она снова пересказала все иначе. Как будто все, что мы «натворили», начиная с дерзких сочинений, было одним коварным планом против нее, нашей наставницы… По лицу Софьи Дмитриевны было прекрасно видно, что ей не в первый раз приходится выслушивать жалобы на тот или иной класс… Да вот только мое присутствие портило дело. Меня как будто все равно следовало наказать в любом случае, ведь я же оказалась в этом кабинете!

- Что же Вы устроили! – вздохнула наконец Анненкова, - Что за представление! И все, чтобы подвести учителя! Макарова… Вы сами отсюда, из Петербурга?

- Нет, из Вологодской губернии…

- Неважно! Получается, Вас нельзя лишить приема?..

Выбрать для меня наказание теперь оказалось, по-видимому, достаточно сложной задачей… Но не случайно разговор зашел о представлении!

- Вот наше решение… Елена Львовна, думаю, Вы согласитесь… - наконец, решилась что-то сказать начальница, - Вы, как это у вас принято говорить, кажется – «закатили бенефис»? Значит, уже вволю продемонстрировали всем нам свои таланты… И по такому случаю… Макарова! Вы не будете допущены к подготовке и проведению юбилея нашего института!

Мне оставалось только усмехнуться в душе. Очень суровое наказание мне назначили! В день юбилея у нас должен был состояться сперва концерт для воспитанниц всех классов, а потом первый же в этом учебном году бал только для старших… На уроках танцев нас тогда долго «дрессировали», разучивая номер для представления… Но на деле на сцену должны были выйти только самые пластичные и музыкальные – к которым я, понятно, не принадлежала, как ни бился со мной учитель и как ни помогала Цесаркина… Так что «наказание» было для меня ничтожным… пока еще. И пришло же мне в голову добросовестно в этом признаться! Не помню, было ли это для меня желанием доказать свою «непробиваемость», но…

- Макарова, Вы, вероятно, не совсем правильно меня поняли? Речь идет не только о Вашем танце! Я запрещаю вам любое… ЛЮБОЕ участие в подготовке к торжествам! Вы не будете ни встречать гостей, ни украшать помещения, ни читать стихи… Ни вообще даже находиться в зале! Мне не нужно, чтобы Вы еще что-то «закатили»… И всем нам не нужны никакие скандалы… И, надеюсь, все это послужит для Вас хорошим уроком на будущее! Теперь Вы все поняли? Итак, Вы будете наказаны…

- И про Цесаркину не забудьте! – Елена Львовна прокричала, и тут вдруг судорожно вздохнула и закашлялась. В ту же секунду мне стало понятно, что «забыть Цесаркину» у всех у нас не получится теперь в любом случае: Аня сама появилась в кабинете начальницы.

- Очень хорошо, что Вы зашли сами! – начала последняя, - Вы, может быть, хотите что-то рассказать мне о том, что у Вас произошло на уроке русского языка?

- Да, я пришла сказать, - начала одноклассница, - что Женя не виновата как раз во всем, что случилось… Она самостоятельно писала сочинение… Она любит…

Конечно, я должна была быть благодарной Цесаркиной за «выручку», но тогда, едва услышав слово «сочинения», я тут же наступила «спасительнице» на ногу. Еще бы не хватало, чтобы моя «рукопись» попала к взрослым, и они читали бы ее и, должно быть, смеялись!

- Она любит учиться! – к счастью, поняв меня, нашлась Аня, - А я… Да! Это я придумывала… Говорила, что мы должны закатить бенефис «Гиене»… Ой, простите, Елене Львовне…

- Видите! Они даже при Вас… - со стоном просипела словесница. Мы поняли, что она потеряла голос со злости…

- Да, вижу, mon shere, успокойтесь… Разумеется, их поведение недопустимо! – поддержала ее начальница, - У Вас есть что прибавить?

- Есть! Это я все придумала… А Елена Львовна велела Жене выдавать зачинщиков… Хотя там только на доске… Было нарисовано… Но мы никого не выдаем!

- Не выдаете! Боже мой, какое благородство! Что же, значит, Вы предлагаете мне, Вашей начальнице, чтобы за дерзости какой-то одной негодницы я наказывала все отделение сразу?

- Нет! – выступила я, - Не наказывайте всех… Не могут же сорок человек быть виноваты…

- Я же для этого пришла… Чтобы наказали меня…

- Вы будете наказаны, но не думайте, что из-за этого я буду снисходительна к m-le Макаровой! Вы тоже отстраняетесь от подготовки к юбилею! Да, это даже удачно… Не хватало нам еще каких-нибудь фокусов на концерте!

- Каких еще фокусов? – залепетала Аня, - У нас танцевальный номер… Учитель на меня очень рассчитывает…

- Что ж, очень жаль, очень жаль… Придется Вам самой объясняться с господином Черновым… Покаяться, что Вы его подвели!

- Я?!? Но это же вы меня… наказали…

- Разве не за этим вы сюда пришли? Мне некогда с вами спорить, m-le… Решайте, что вы предпочтете: получить соответствующие отметки за поведение и не готовиться к юбилею или… Все ваше отделение… не поедет домой на рождественские каникулы?

Конечно, нам нечего было и раздумывать после такой угрозы! Мы вышли из апартаментов начальницы наказанными. Елену Львовну она отослала в лазарет пить какие-то травы «для горла и связок». О непонимании между словесницей и инспектрисой ей было, понятно, еще ничего не известно – и должно быть, поэтому Цесаркина не стала выгораживать своего лютого врага… Мне пока тоже не пришлось этого делать. Но есть, значит, и в нашей «infant terrible» еще благородные порывы…

Когда мы наконец освободились, в классе еще не кончился следующий урок – Закона Божия…

- Ты отпросилась у Марты Германовны? – спросила я, - Она, конечно, лютеранка, но у нас же строго с этим предметом…

- Нет, я у самого отца Иоанна… Спросила сперва о словах «кто жизнь свою за други своя», и так далее… Как-то подвела так – и сама же сказала, что к начальнице… Так что он меня, наверное, еще и праведницей считает! Ты пойдешь или иначе уже?

- Если хочешь, ты иди… А я лучше пойду к Соловьевой… Все объясню!

- Та-ак! – вскипела Цесаркина, - Вот ты какая! Расскажешь, будто это я все подстроила и во всем виновата! Слушай, и… ради кого? Что тебе до нее?

- Ровно то, что это будет несправедливо! Она нас так, конечно, не имела права сама наказывать… Но ты сама накрылась! И нечестно…

- А честно на меня все сваливать? Что же… Берегись теперь!

С таким отнюдь не христианским человеколюбивым настроем Аня побежала на урок по предмету, считавшемуся у нас «нравственным». В тот момент я не испугалась – а только еще раз убедилась в том, насколько мы разные с нашей «mauvais sujets».

Мне предстояло отправиться к Дарье Алексеевне и не без труда убедить ее в том, что никаким «особенно унизительным наказаниям» нас не подвергали – а заодно пообещать, что не буду называть впредь словесницу «звериной» кличкой.

Сентябрь 1898 г. Последствия «бенефиса». Поединок на чердаке

…Остаток того учебного дня прошел мирно. По рассказам одноклассниц, Соловьева за время нашего отсутствия убедилась во всех недостатках нашей словесницы и даже приписала ей большее. И все же, пообещав нам «во всем разобраться» вместе с начальницей и инспектором, она, конечно, не могла не потребовать от нас больше не «закатывать бенефисов» и опять же не присваивать кличек учителям.

Миновал урок любимой нами географии. На последовавшем за ней чистописании нам с Цесаркиной пришлось рассказать Марте Германовне о назначенном нам наказании – но, к нашему удивлению, она не стала добавлять к нему низшую оценку за поведение и даже не стерла меня с красной доски, о которой я сама уже даже забыла.

Мы успели еще в тот же день позаниматься музыкой и рукоделием, и вроде должна была сама собой прекратиться та невинная на первый взгляд стычка между мной и Аней. Но когда вечером мы поднялись в дортуар, я решила спрятать понадежнее тетрадку со своей «сказкой». Села на четвереньки возле тумбочки - и в ту же секунду кто-то подбежал сзади – и набросил на меня плотное, хотя и тонкое казенное одеяло… Оно накрыло меня с головой, но не стоило большого труда догадаться, кто только и может в нашем дортуаре так забавляться!

- Что ты делаешь?!? – крикнула я Цесаркиной, - Это несмешно даже! Перестань!

- Не перестану! – ответила эта «маленькая разбойница», - Испугалась, да? И поделом! Предательница!

«Предательница? Почему? – пронеслось тут у меня в голове, - Я же никого не выдавала? Напротив, все на себя брала… Или она думает, что я действительно выставила ее виноватой перед инспектрисой? И… Что же… Она теперь хочет «накрыть» меня по-настоящему? Уже «накрыла»? И теперь бить собирается?»

В своем «домашнем» детстве я, конечно, не раз дралась с братьями, а бывало, что и с другими мальчишками. Но чтобы с девочками… Даже с Люсей Воробьевой у меня ни разу не было «настоящих» стычек, что уж говорить о Пестровых! Что бы устроила Аделаида Николаевна, если бы я даже легонько толкнула кого-нибудь из ее дочек! И теперь… Цесаркина была явно сильнее «благовоспитанных» созданий, и все-таки я вполне могла выйти победительницей – но не исключат ли меня за драку совсем? И не устроит ли мне, в этом случае, дома «маменька» такую же «веселую жизнь», какую устроили за побег и цирк моей противнице? Или не отдаст ли куда-нибудь еще похуже этого института?

Так я раздумывала – и тут вовремя сообразила, что бить меня моя гонительница отчего-то не спешит. Возможно, ей нужны были сообщницы, а для этого следовало созвать больше обитательниц дортуара и при всех объявить мне «приговор»… Меня «накрыли», но не держали – и я сбросила с себя одеяло, гневно возразив:

- Я не предательница! Я никого не выдавала!

Только эти мои слова, как оказалось, привлекли внимание большинства девочек к происходящему. Но, к огромному счастью для меня, все мне сразу поверили – и тут же затвердили сами, что я «не виновата» и «не выдавала», и «не за что» меня «накрывать» и бить…

- Как это не виновата? «Не выдавала»! – надрывалась Цесаркина, - Да! Но все равно нам все испортила! Ты… Ты что хотела? Чтобы ее у нас оставили?

- Нет, я просто хотела… Чтобы все было справедливо!

- Как же справедливо, если она останется… и нас снова наказывать будут?

- Подождите… Может, еще ведь и не останется! – вступились тут девочки из «русаковского» кружка. Хоть и с трудом, но им удалось убедить Аню хотя бы отложить все это до следующего русского урока… Но наша «mauvais sujets» вовсе не собиралась сдаваться так просто. И теперь уже у нее получилось «поймать на крючок» всех нас…

- Хорошо, - заключила она, но тут же выдвинула мне новое обвинение… Такое, которое тот человек, которым я стремилась быть, никак не мог снести!

- Женя… А признайся! Ты же испугалась…

Да, увы! Я испугалась – но не боли, как думала противница. Да, пожалуй, и не только исключения из института за драку! Боялась, что другие девочки все-таки признают правоту моей противницы – и я превращусь в классе в изгоя, стану врагом тех, кого бы на самом деле хотела видеть подругами… Но, конечно, признаваться во всем этом было невозможно! И оставалось ответить только:

- Да ничуть!

- Нет, испугалась, испугалась! А может… Может, ты темноты боишься?

Я не думала, чего она хочет, и вновь возразила:

- Вовсе даже не боюсь! Не маленькая…

Слушавшие наш спор соседки по дортуару опять одобрительно зашумели, не подозревая, какой окажется общая расплата за невольное хвастовство.

* * *

…Да! Ближайшую ночь мы всемером – я с Юлей-«Волчонком» и всеми девочками «русаковского» кружка – должны были просидеть в темном коридоре четвертого этажа. Без какой-то определенной цели, без того, чтобы разгадать какую-нибудь мистическую тайну института, что потом не раз повторят героини Чарской… Но рискуя попасться на глаза кому-то из случайных взрослых. И ради чего все это? Ради, того, чтобы доказать свою храбрость!

И мы пошли в коридор, хоть и сердились на придумавшую все это Цесаркину… Пошла и столь гордая и «независимая» Ладыжинская. И столь разумная вроде бы не по годам Русакова… Зачем-то это «ночное дежурство» понадобилось и ей. От скуки? Или ради того, чтобы попытаться оспорить у «маленькой разбойницы» влияние на класс?

Та осенняя ночь оказалось действительно темной – и нас не мог выучить свет верхних полукруглых окон… В коридоре было и холоднее, чем в дортуарах, но все же мы вышли хоть и в мягких и бесшумных казенных туфельках, но только в длинных сорочках и легких верхних кофточках, не взяв с собой одеял…

Мы терпеливо ждали, пока затейница изволит больше не сомневаться в нас… Переговаривались шепотом или молчали. И думаю – не я одна сердилась не только на Аню, а еще и на саму себя, так легко подчинившуюся чужой воле… Так легко пошедшую в ловушку, стоило только какой-то сверстнице обвинить меня в трусости!

- Надо было все-таки взять одеяло! – пожаловалась Таня Красинская.

- Тебе холодно? – фыркнула Юля, хотя ей, как и нам всем, вовсе не было теплее, - А впрочем… Вот в самом деле… Взять бы нам всем одеяло, да «накрыть» саму Цесаркину!

- Зачем?

- А чтобы командовать нами неповадно было!

…Честно говоря, в тот момент я была настолько зла на Цесаркину, что не подумала даже сперва противиться этой расправе. Но, к счастью, прежде, чем Ладыжинская успела привести свою угрозу в действие, а Лиза Русакова – возразить ей, дверь в дортуар приоткрылась, и на нас буквально выпала небольшая фигурка… Оказалось, что Аня зачем-то выволокла к нам Алечку. Мы, конечно, помогли последней подняться, хотя и очень испугались – вдруг она расплачется и привлечет внимание взрослых?

Но никто не ожидал, что моя «благовоспитанная» сестричка с так не похожей на нее решимостью вдруг обернется и заявит:

- Убедилась? Я же говорила тебе, что тоже не боюсь темноты!

- На-а-до же! А кто визжал от простой щекотки в первую ночь?

Это, конечно, было правдой, и Алечка тут же смутилась… Но почему-то мне вновь не захотелось дать Цесаркиной торжествовать.

- Зачем ты сюда ее притащила? Хотела, чтобы мы попались? Да, и мы… По-твоему, достаточно дождались?

«Mauvais sujets» не отвечала – только переводила взгляд с одной из собравшихся в коридоре на другую. Должно быть, запоздало пыталась придумать оправдание, для чего заставила нас ждать ночью… Ведь теперь, когда новая жертва повела вдруг себя не так, как от нее ждали, стало понятно, что подчинить нас всех своей воле будет еще сложнее!

- Хорошо, mesdames…

Ее торжествующую улыбку на лице сменила совсем другая, жалкая.

- Может быть, поднимемся на чердак? Мы же только там еще не были из всего института!

…Подняться на чердак, конечно, для нас было далеко не «настоящим» приключением. И в то же время чувствовалось, что если мы все равно нарушили распорядок дня и вышли из дортуара, то непременно что-то, да должны сделать! Сейчас я понимаю, что по пути, поднимаясь гуськом по узкому маршу «церковной» лестницы с четвертого этажа, Юля – «Волчонок» строила планы, как все-таки проучить Цесаркину, а та в свою очередь тоже что-то замышляла… Я же думала почему-то совсем даже не о взаимоотношениях одноклассниц. «На чердаках обычно собираются старые вещи… Может, мы найдем что-нибудь занятное… Может, у нас получится устроить какой-нибудь тайный уголок… Или просто маленький хотя бы тайничок!»

Поднявшись на наш чердак, не нужно было бы наклоняться и взрослому человеку, а тем более нам, десятилетним девочкам – и все-таки он казался мне непривычно низким после высоких классов и дортуаров… Все опоры крыши были обнажены, каменные стены не оштукатурены, и даже дверные проемы оставались пустыми, без рам и полотен.

Мы попали в большое помещение, и впрямь заставленное и заваленное вещами. Но что это были за вещи! В дальнем углу стояло несколько парт, рядом были свалены горкой венские стулья… Тут же некогда бросили кровати – три «дортуарных» с вычурными коваными спинками, и одна совсем простая – видимо, из лазарета… Неподалеку обнаружилась еще стопка пыльных, покрашенных черным досок... Чердак оказался всего лишь складом запасной мебели и прочих учебных принадлежностей - и мы вряд ли могли найти тут что-то занятное. Только Ладыжинская оказалась другого мнения. Решив не отступаться от своей идеи, она выхватила словно нарочно валявшуюся тут же старую тяжелую штору и бросилась в атаку.

- Что ты делаешь? – закричала Цесаркина, запутавшись и покатившись по полу.

- А ты не смей тут всеми командовать!

- Юля, а может, и впрямь не стоит? – попыталась успокоить «Волчонка» Лиза, - Ведь ничего же толком и не произошло…

В это время другие девочки из «русаковского кружка» помогли Ане вылезти. Увы – она не оценила этого благородства и вновь набросилась на всех с обвинениями:

- Так это вы нарочно решили идти, чтобы меня тут побить!

Учитывая, что наша «маленькая разбойница» сама же предложила нам подняться на чердак, ничего глупее нельзя было и придумать.

- А я же все равно пришла! Я не испугалась! Я вообще ничего и никого не боюсь! А вот кое-кто тут… Видно, на самом деле очень даже боится!

С этими словами Цесаркина опять надвинулась почему-то на Алечку, видимо, еще поражаясь ее недавнему отпору. И снова я сама почувствовала ту странную необходимость защитить сводную сестричку.

- Зачем ты к ней привязалась? – крикнула я, - Она же тебе ничего не сделала!

- Ах, какие мы смелые! – отвечала «mauvais sujets», - Что ж, сама полезла сама и виновата!

В ту же секунду она набросила злополучную штору мне на голову, схватила меня за руки и с силой потащила куда-то в сторону. Наконец, я с размаху наткнулась на что-то грудью, получила толчок в спину и поневоле нагнулась… Не сразу поняла, что означал шум совсем рядом, и что - подувший в лицо холодный ветер.

- Посмотрим, кто тут у нас смелый! – воскликнула Цесаркина и скинула наконец часть грубой и порядком запыленной ткани, мешавшую мне видеть… Я не смогла удержаться и не закричать, увидев прямо под собой далекие серые каменные дорожки и крошечные кустики – и тут же меня схватили и оттащили сзади от открытого окна чьи-то взрослые руки.

- Was ist hier los? [МО1] – услышали все мы голос классной «немки», - Was leisten Sie sich?[МО2]

Я не успела еще толком ни ощутить себя спасенной, ни тем более задуматься о том, откуда о нашей вылазке узнала Марта Германовна… А та уже перешла на русский язык:

- M-le Цесаркина, Вы меня все больше разочаровываете! Сначала я считала Вас хоть и излишне резвой, но все-таки порядочной воспитанницей… А что Вы опять устроили? Мало Вам неприятностей с Еленой Львовной, так теперь Вы набрасываетесь на подруг?

В это время не только Аня, но и мы все могли ожидать наказания за этот ночной поход на чердак. Но фройляйн Вайс, как оказалось, больше волновала наша стычка.

- Я не буду применять к Вам, m-le Цесаркина, формального наказания. Не потому, чтобы я жалела, а потому что, как видно, Вы потом только распаляетесь и начинаете выискивать в классе врагов. Но хочется верить, что вы когда-нибудь поймете: это ваше непонятное озлобление на всех и вся надо в себе изживать! И… Знаете еще, что я Вам скажу: M-le Макарова действительно смелее Вас! Смелость, m-le Цесаркина, нужна не только для того, чтобы выполнять разные трюки на лошади, а и для того… Даже, пожалуй, даже больше для того, чтобы не бояться защитить слабого!

…Конечно, наша «mauvais sujets» не могла сразу же до конца понять смысл всех этих справедливых слов, но и ответить ей было нечего. Мы дослушали речь немки до конца и с ее разрешения направились обратно в дортуар. Я же, забыв даже тут углядеть в своем спасении намек на постыдные несамостоятельность и «слабость», единственный раз приласкалась тогда к нашей ближайшей наставнице и конечно, поблагодарила ее.

* * *

…Конечно, последствия того дня и той ночи сказывались у нас еще долго. Цесаркина, кажется, смирилась с тем, что ей не удастся верховодить в нашем дортуаре и вновь долго ни к кому не привязывалась. Мне и самой теперь еще меньше хотелось с ней общаться – и не только за то даже, что она высовывала меня из чердачного окна... Окончательно развеялась вся романтика незаурядного прошлого, и я теперь искренне недоумевала: как могут в одной этой маленькой девочке сочетаться порой благородные порывы и то действительно непонятное и какое-то даже нездоровое «озлобление»? Неужели начальница совершенно права и Ане на самом деле не место в нашем институте? Впрочем, как ее иные у нас и не побаивались, а изгоем она в классе все же не стала – и даже Ладыжинская не пыталась больше «накрывать».

Сторонясь «маленькой разбойницы», я, впрочем, не боялась ее до ужаса – как ни стала бояться ни темноты, ни высоты. Всего лишь приобрела с того дня на всю жизнь отвращение к игре в жмурки и прочим забавам, где полагается завязывать или даже просто закрывать на время глаза. Слишком уже много я и на уроке, и на чердаке пробыла «накрытой». И все же после той вылазки я не поняла еще многого, что должна и могла бы понять. По-прежнему я боялась показаться сверстницам трусливой и из-за этого успела совершить за годы учебы еще немало глупостей.

[МО1]Что здесь происходит? (нем.)

[МО2]Что Вы себе позволяете? (нем.)

Сентябрь 1898 г. Юбилей института. Торжество наказанных.

После злополучного урока Елена Львовна несколько недель не появлялась в институте, все еще восстанавливая голос. В это время для нее не придумывали новых «бенефисов», а что до заменявшей ее пепиньерки старшего курса Вареньки Пыльцовой (у нас принято было называть такими уменьшительными именами старших воспитанниц)… Могла ли эта девушка, не решавшаяся заваливать нас самостоятельными заданиями и сурово оценивать ответы, зато охотно читавшая нам на уроках рассказы, не вызывать у нас симпатии?

Обычая институтская жизнь уже наладилась, и ничто бы не напоминало о недавних баталиях, если бы не предстоящий семидесятилетний юбилей института, к которому все должны были готовиться.

Мы должны были быть в будущим тоже юбилейным, пятидесятым выпуском – и поэтому от нас ожидали особенно многого. И в то же время тогда были лишь «седьмушками», всего два месяца как переступившими порог института – и могли немногое…

По мнению старших, нам было рано еще составлять «живые картины» и петь романсы – а музыкантш для грандиозного «главного» концерта и без нас оказывалось предостаточно. Здраво рассудив, что нам, только что поступившим, не слишком искренне было бы читать восторженные оды к almamater, Соловьева распределяла среди нас «обычные» стихотворения и басни на трех языках, а учитель танцев Чернов продолжал репетировать свой ансамблевый номер… Тут везде блистала, конечно, Лиза Русакова с подругами – но все это не должно было отныне касаться ни меня, ни Цесаркиной как наказанных.

На уроках танцев я по-прежнему должна была присутствовать, но теперь сидела в стороне на стуле. Чернов, уделявший теперь все свое время выступавшим на концерте, на меня и раньше не рассчитывал – но, глядя на такую же отстраненную Аню, всякий раз сокрушенно качал головой. А поскольку кроме занятий ему поручили еще много обязанностей по подготовке торжества, то в остальное время он гнал нас обеих, чуть только мы преступали порог большого зала. И только и оставалось нас смотреть из коридора, как вносят туда то цветочную гирлянду, то огромный венок из дубовых листьев…

Старшеклассницы, конечно, больше всего ждали бала, а у нас девочки «прилипали» к средним, где у многих учились старшие сестры, и собрали все их версии и догадки. «Высокие» - кто придет на торжество из важных гостей, кроме непременных попечителей Ольденбургских? Будет ли вдовствующая императрица Мария Федоровна, продолжавшая покровительствовать институтам и после вступления на престол сына? А кто-то спорил только о том, что вкусного приготовят в столовой и какие лакомства перепадут нам после бала…

«А что будет с нами двумя в тот день?» - не могла не раздумывать я. Никаких карцеров для наказанных в институте не существовало, но должны же были нас где-то изолировать? Хорошо бы нас оставили в дортуаре, где все мои вещи со мной!

* * *

В день самого торжества мне с самого утра необычайно везло. Все вместе мы оделись в шелковую парадную форму и отстояли молебен в церкви, а потом получили на праздничный завтрак какао и сдобные булочками, усыпанные орехами… Только ближе к вечеру нас с Аней Цесаркиной отвели на четвертый этаж в наш дортуар!

Дежурившая «француженка» Звонарева не стала запирать нас на ключ, хотя и строго запретила выходить куда-либо, кроме умывальной. Я никуда еще и не собиралась выходить – только раздумывала, нужно ли огорчаться наказанию. Праздник в нашем петербургском институте был по-настоящему столичным для провинциальной седьмушки… Но если мне было бы любопытно на него попасть… Не значит ли это, что я начала перевоспитываться по желаниям «маменьки»? И если я была наказана за «неправильные» мечты о будущем и за отказ выдавать одноклассниц – выходит, что я пострадала за правое дело! Вот только Валентине Александровне наверняка тоже не понравилось бы мое сочинение… А разве может она как «синявка» сочувствовать нашим неписаным «правилам товарищества»? Так теперь я не знала, как вести себя при ней.

Зато в первые два часа, когда в зале должны были в ожидании высоких гостей заканчиваться последние приготовления, я успела и, уединившись с заветной тетрадкой, настрочить несколько предложений о корабле, увозящем мою героиню в неволю; и наглядеться вдоволь из окна дортуара на подъезжающие к воротам роскошные кареты, а потом начать их рисовать.

И все это время я видела, как изнывает от скуки Цесаркина… Как она кружила в танце по широкому проходу между кроватями и рабочим столом, умудряясь при этом топать оглушительно и в наших мягких туфельках. Как, уставая от своей пляски, одноклассница спешно устраивалась на подоконнике – но и тогда продолжала болтать в воздухе ногами... Я не знала, сердится ли она еще на меня за «историю со словесностью», но все же завела разговор и предложила вместе покопаться в моем чемодане, чтобы найти, чем заняться дальше…

Как я и ожидала, нашу неисправимую «mauvais sujets» нисколько не заинтересовали книги – даже приключенческие.

- Жюль Верн- это та же география! – протянула она, - Неужели тебе мало уроков?

Тогда, в десять лет я не догадалась ответить, что, оставшись в цирке, ей тоже пришлось бы путешествовать по разным городам и странам…

Мои ракушки и камушки тоже оказались красивыми штучками, а не «научными» предметами. Но тут мне припомнились последние дни перед моим поступлением в институт… Я вытянула остававшиеся еще целыми листы для вырезания. И надо же было такому случиться, чтобы на одном из них оказались нарисованы именно цирковые фигурки! Конечно, я поспешила вручить его Ане – и она сразу же принялась вырезать, а потом устраивать «представление» на рабочем столе. В дортуаре не стало тише, но больше моя «сокамерница» не раздражала меня…

…Так за рисованием и играми нас застали еще через час вбежавшие девочки из «Русаковского» кружка. В каком виде они были! Только сейчас я узнала об устроенном в концерте костюмированном шествии «наук и искусств», которыми мы занимаемся… Предметы между участницами действа распределялись не по их желанию, а по внешности – и нельзя было не сделать Лизу «русской словесностью» в костюме «боярышни». И как же я тут позавидовала Маше Пущиной, которой выпало изображать «географию»! Ей успели смастерить широкую юбку на обручах, разрисованную словно глобус.

- Мы еле вырвались к вам! – выпалила Русакова, - Взрослые не знают… Но вы, я смотрю, не скучаете…

- Жаль вас отвлекать… Да ведь, Женя, к тебе же твои братья приехали!

Братья?!? Как же я забыла? Конечно, в праздничный день в институт допустили не только высоких гостей, но и родных воспитанниц. Вот и наших мальчиков привезли сюда вместе с другими кадетами, у которых здесь сестры… Но ведь в корпусе, конечно, не знали, что я была наказана! Как же я могла теперь спуститься к приему?

- Мне же не велели спускаться вниз! – напомнила я, - До конца дня!

- Так это тебе не велели! – почему-то засмеялись девочки, - Но ведь наказали тебя, а не их! Почему бы вам не увидеться здесь?

- Здесь? В дортуаре? Но как же вы проведете мальчиков сюда?

- А мы уже почти провели… Они у лестницы…

К Цесаркиной никто не приходил – но разве могла она не поучаствовать в новом «настоящем приключении»?

Мои братья зашли осторожно, понимая, что нарушают правила – но, конечно, очень мне обрадовались.

- Я слышал, ты недавно отличилась? – подмигнул мне Миша.

- Отличилась… Ах, да… Я же на красной доске... была…

Почему-то мое смущение очень рассмешило Лешу:

- Эх, вы… Девочки… Стремитесь все… как это у вас… «Парфетки»? А не понимаете!

- Что ты имеешь в виду?

- А ту захватывающую историю, после которой тебя заточили в верхних покоях этого замка и не пускают на общий пир! – вступил тут Арсений, - Расскажешь нам?

- Может, лучше на каникулах? – я сама не находила в истории своего «заточения» ничего «захватывающего», - Вы, наверное, хотели меня вызволить?

Тут мне захотелось тоже в шутку поддразнить братьев:

- Вы думаете, что мы в институте все превращаемся в сказочных принцесс, которых надо спасать? Но… Ты меня ведь уже спасал один раз! Теперь должна быть моя очередь!

Прервал меня незнакомый мальчишеский голос:

- Добро пожаловать, дамы и господа!

В коридоре мелькнула фигурка ровесника в сером мундирчике, какой носили обычно реалисты. Мне недолго пришлось раздумывать, откуда в девичьем институте взялся этот мальчик.

- Это Паша Карцев! – пояснял мне торопливо Миша, - Он нас сюда наверх незаметно провел… По служебной лестнице!

- Его отец служит в вашей канцелярии! – добавил Арсений. Мне это ничего не говорило – ведь мы, институтки, в обычной жизни совсем не соприкасались с канцелярскими служащими, обитавшими где-то в закоулках первого этажа.

- Но маму-то его вы уж точно видели! – заметила мое недоумение Красинская, - Она кастелянша в гардеробной и они все живут на первом этаже.

Что ж! Я поняла, что этот Паша находится в институте по праву и что он, конечно, знает все служебные ходы нашего «замка»… Такой знакомый мог быть нам очень полезен – и в то же время его не следовало подводить.

Дамами он, как оказалось, навал вовсе не подруг Лизы, а незнакомых нам институток разных классов, стекающихся со всего четвертого этажа в наш дортуар.

- Кто это все? – удивилась я.

- Это такие же «арестантки», как вы! – с каким-то торжеством ответила Лиза, - Оказывается, не только вас так наказали…

- Но их так много!

- Так ведь не все классные дамы такие же добрые, как наша Валентиночка…

Разрешали ли старшим «арестанткам» ходить по верхним комнатам свободно? Скорее, они хитро воспользовались подразумевавшимся, но не прозвучавшим вслух запретом – и принялись за дело. Мы еще не поняли, зачем надо было так спешно освобождать от мебели один из концов нашей общей спальни – но как быстро и бесшумно справились с этим гостьи!

- Сколько цветов туда, вниз, навертела, - посетовала одна выпускница, - а меня же не пускать! Ничего же! – и цветочные гирлянды, принесенные девочками, украсили наши стены, - Отлично мы придумали!

Тут «благородное собрание» заметило нас и зашумело:

- Ничего себе! Mesdames! И седьмушки проштрафились!

- Ой, смотрите же! Та, черненькая… Это же та самая бесстрашная укротительница диких зверей!

- Видать, ловко подпалила бока Гиене!

- Да! Непременно теперь поостережется нас грызть!

- Да и смеяться над нами тоже!

И тут «средние» зааплодировали Цесаркиной! Мы вытолкнули ее вперед – и ей сразу же уступили место в первом ряду наскоро сымпровизированной «ложи», и забросали вопросами:

- Это правда, m-le, что вы в настоящем цирке выступали?

- Ах, неужели и в клетку с тиграми заходили?

- И все-таки, вы туда сами сбежали, или вас украли? А то нас с сестрой дома всегда пугали, что украдут в цирк, если мы потеряемся на прогулке!

Перед такой благодарной публикой Аня могла нафантазировать что угодно и преувеличивать свои «домашние» приключения сильнее, чем перед нами. И все-таки ограничилась пояснениями, что тигров в ее небольшом цирке вовсе не было – лишь дрессированные собачки да обезьяна с попугаем; что выступать ей пришлось недолго и что, конечно, никаких украденных детей к ним не попадало. Со всеми восхищающимися она поделилась еще многими историями из своей недолгой «артистической» карьеры и «закулисной» жизни, активно «оживляя» их моими бумажными фигурками.

- А перед нами ты можешь выступить? – спрашивали ее такие же «арестантки».

- Но тут же… нет… Никакой лошади! Хотя… Можно и станцевать!

- Mesdames, это хорошо, но мы же выступаем по программе! – трясла разрисованной бумажкой воспитанница выпускного класса.

Пока самая «неудобная» из седьмушек становилась «царицей бала», мы с братьями обменивались новостями. Мне все-таки пришлось рассказать им историю своего «заточения», которую они сочли только забавной – и делились наперебой опытом корпусных «бенефисов». Вот только никакой азарт меня не охватывал. «Может, я и превращаюсь в Лешину «парфетку» или, еще хуже, в Алечку Пестрову… Нет, пожалуй, все же не в нее! – думала я, - «Я же приехала учиться серьезным наукам… Но что тогда за радость – тратить время на то, чтобы изводить учителей?»

Тут, к счастью, девочки «русаковского» кружка отвлекли нас, торопливо прощаясь… Они не могли оставаться с нами – ведь перерыв в «настоящем» юбилейном концерте заканчивался... Им предстояло еще танцевать и читать стихи на трех языках.

Тут, наконец, и началось торжество в дортуаре. Перед глухой стеной, задрапированной теперь яркими портьерами, освободилась небольшая площадка - и неожиданно ее хватало и для исполнительниц модных романсов, и для «живых картин»… Некоторые «арестантки» выступали в «разговорном» жанре, делясь забавными историями из жизни своих старших классов. Пересказывались еще и старинные легенды института, смешные и страшные – так что именно в тот вечер я и узнала многое, о чем рассказала раньше, и о чем напишу позже.

Какие-то истории были типичными и должно быть, попали к нам откуда-то из внешнего мира. Были и другие, отличавшие наш институт от прочих. Не раз мне потом приходилось слушать и читать о женских «питомниках», прежде служивших монастырями… Хотя на самом деле обителью было только старое голубое каре Растрелли вокруг Смольного собора.

У нас же никогда не «водилось» призраков монахинь. Все знали, что родное учебное заведение было устроено во дворце, выкупленном казной у разорившихся потомков какого-то екатерининского вельможи. Поэтому наши легенды были, все больше разными версиями судьбы последних великосветских хозяев… А поскольку представительниц некогда блестящих, но впоследствии обнищавших родов у нас всегда было немало, то не одна воспитанница мысленно примеряла всю эту четырехэтажную громаду к себе. Многие фантазировали, как поступала бы в наш институт девочка из «той самой» семьи. И узнай мы, кто это – она стала бы, пожалуй, популярнее, чем «заграничные принцессы» в Смольном. Ко всеобщему огорчению, за все годы нашей учебы такой воспитанницы ни разу не обнаружилось. Ну а в концерте несколько старшеклассниц показывали сценку, в которой несколько институток спорили о том, чьей семье мог принадлежать когда-то особняк, а «на самом деле» это оказалис предки нелюбимой ими классной дамы.

…И среди всех этих романсов, живых картин и институтских легенд охотно выступала то с цыганским, то с каким-нибудь экзотическим танцем Цесаркина. Только она одна из нас, седьмушек, была удостоена такой чести, а на меня никто не обращал внимания – но я этому не огорчалась.

В перерывах между номерами все свободно подходили к буфетному столу, составленному из тумбочек и искусно задрапированному. Были тут леденцы и тянучки, за которыми девочки порой тайно посылали сторожей и «коридорных» девушек. Были закуски, строго запрещенные даже для родительских посылок с гостинцами – вроде копченой колбасы и зеленого сыра. Были и допущенные в приемный день лакомства – «русская» тарелка с пряниками и пастилой, «английская» с бисквитами и миска с восточными сладостями. В центре стояло большое блюдо с фруктами.

Но запланированное представление окончилось благополучно – в то же самое время, что и официальная часть торжества в большом зале. «Арестанткам» из старших классов вовсе не хотелось расходиться, но они торопливо собирались – и успели вовремя, до того, как распахнулась дверь и наша «француженка» ввела одноклассниц… Все девочки были взволнованы – но княжны Ланевские вместе с Алечкой раскраснелись, словно только что плакали.

- Нас ведь, младших, на тот настоящий бал не пускают! – торопливо объясняла Русакова, - Никого… Вот они и расстроились!

Скоро Звонарева вернулась вниз, велев дожидаться ужина – и не успела еще заметить ни импровизированной эстрады, ни остатков пиршества, ни даже мальчиков во главе с Карцевым проскользнувших через умывальную в темный коридор для прислуги, ни «пристроившихся» к нам двух незнакомых девочек.

- Я привела этот «оркестр», - похвасталась Лиза, - успеем еще потанцевать, если уж будет и музыка...

Одна «оркестрантка»– из шестого класса, в парадной институтской форме, держала в руках скрипку со смычком. Другая, третьеклассница, переодевавшаяся для «официального» концерта в какую-то длинную античную тунику, принесла флейту.

Музыка? А она же и в самом деле «только будет»! Мы и не замечали, что весь концерт прошел «a capella» - ведь в дортуаре не было рояля! И нельзя было бы привлекать внимания к нашему этажу… Но никак не мог состояться без сопровождения бал, задуманный «арестантками» - и теперь он начался без опоздания. Разобрали опустевший буфетный стол, сложили горкой лишние стулья, заняли сцену музыкантши.

Как ни странно, но никто не поймал нас и теперь – потому что даже наставниц «младших» заняли не то какими-то бальными поручениями, не то обсуждением выступавших… И подопечные Марты Германовны тоже не замедлили присоединиться к нам.

Никого не огорчало, что «настоящих» кавалеров было только четверо – мои братья и все тот же наш проводник Паша Карцев, опять сумевшие вернуться незамеченными. Их «ангажировали» наперебой так, что вторая часть праздника оказалась сплошь белой. Но не смущались и те институтки, которым приходилось танцевать друг с другом.

Ладыжинская, равнодушная к танцам, осталась сторожить дверь. А неугомонной Цесаркиной как будто еще не хватило танцев на импровизированном концерте. И как много времени еще пройдет, прежде чем мы станем старшеклассницами и сможем участвовать в «настоящих» институтских балах!

Наш праздник окончился тоже «игрой» - котильоном, для которого спешно разобрали одну из цветочных гирлянд… Музыка смолкла, и тут только мы услышали топот ног и возбужденные крики на четвертом этаже. Разошлись по дортуарам воспитанницы, танцевавшие в большом зале – и… вот-вот должны были хватиться наших мальчишек и музыкантш.

- Нельзя, чтобы наказывали весь класс! – решительно заявила я, - Давайте, я провожу мальчиков вниз… И если madame Анненкова возмутится, как раз я ее и отвлеку… А вы все тем временем разойдетесь по дортуарам!

- Я пойду с вами! – выступила тут наша «mauvais sujets», - Уж на меня-то, да не отвлекутся?!?

- Что ты, глупая? Тебя же исключат!

- А Женя?

Исключить, конечно, легко могли и меня – но тут Русакова в очередной раз оказалась самой умной:

- Женя – одна из лучших учениц. Не чета тебе! Ее не исключат так скоро… И если кому и идти, то ей! И я бы пошла, но… мне ведь надо распустить «оркестр»!

* * *

…Как я и ожидала, начальница не стала начинать разбирательство в присутствии почетных гостей и корпусных офицеров-воспитателей – так что братья благополучно уехали со своими одноклассниками. Зато когда в большом зале уже гасили свет, мне пришлось спуститься на первый этаж в «апартаменты».

- M-le Макарова! Я не отмечала особо, что Вам нельзя будет встретиться с братьями… Но Вы могли сами догадаться об этом, если Вам запретили выходить их дортуара! В нашем институте посторонним строго запрещено подниматься выше второго этажа… Стыдитесь! Я думаю, Вы за время праздника наговорились вволю… И потому будете лишены приемов на месяц! И, конечно, Ваша отметка по поведению тоже будет соответственно снижена… Я запрещаю ставить Вам выше семерки – так и передайте m-le Звонаревой… Поблагодарили ее за доброту к Вам, ничего не скажешь!

Только тут я поняла, что мы действительно подвели Валентину Александровну – может, и не идеальную наставницу, но уж точно не худшую среди институтских «француженок» и «немок». Поняла, что из-за нас могут быть неприятности у той, которую и так недолюбливает начальница…

Но Звонарева не стала ругать меня за то, что я ее ослушалась. Мою выходку она списала только на желание увидеться с братьями, которое понимала как никто другой – но тоже не догадывалась о том, сколько гостей у нас собиралось.

Всем одноклассницам удалось вернуться в свой дортуар незамеченными – как раз к принесенному нам наверх ужину из бульона со слоеными пирожками и «настоящих кондитерских» пирожных.

- А я-то еще забыла вас к обеду позвать! – сокрушенно покачала головой классная дама.

- Не стоит беспокоиться, m-le… Мы перекусили…

«Француженка» решила, что мне приносили какие-то гостинцы братья и не удивилась, а только спросила:

- А где Цесаркина? Разве она не была с вами, Женя?

Вечной «mauvais sujets» не было с нами – и не успела я придумать что-нибудь в ее оправдание, как в комнату влетели встревоженные начальница и инспектриса.

- Кто-нибудь видел m-le Сатину из шестого класса?

- Я видела ее на концерте… Она ведь играла на скрипке!

- Верно, играла… Но в положенное время в дортуар не вернулась! Ее нужно найти и … Дать понять, что музыкальный талант не оправдывает нарушения правил. В следующий раз она будет отстранена от праздника так же, как сегодня m-le Цесаркина… Кстати, где она? Не могу поверить, чтобы она вновь не отличилась!

- Цесаркиной тоже нигде нет! – пришлось признаться Валентине Александровне.

- Вот оно как! Значит, и Вам, m-le Звонарева, придется разыскивать Вашу подопечную вместе с нами!

Мимоходом заметив оставшиеся на столе у стены вырезанные фигурки, Анненкова бросила:

- Опять она за свое!

- Maman, это мои фигурки! – поспешила признаться я. На самом деле своими я их уже не считала – но нельзя же было, чтобы подарок от родных отобрали или выкинули…

- Так приберите же их, m-le Макарова… И советую Вам держаться подальше от этой несносной девчонки. Не доведет она Вас до добра!

Наши наставницы удалились на поиски пропавших, а я кинулась с расспросами к Русаковой:

- Ты не заметила, куда она делась?

- Нет… То есть тут уже я заметила, но думала, что она все-таки побежала за тобой… Мне ведь всех надо было проводить!

Нам не пришлось долго гадать, куда подевалась Цесаркина. Старшие вспомнили про забытую было умывальную, где и возились со скрипичным футляром Аня и шестиклассница Сатина.

- Maman, я попросила m-le Цесаркину помочь мне с футляром, - залепетала музыкантша, держа при это свой инструмент в руке, - у него не закрывается застежка…

- И за этим Вы обратились к самой отъявленной шалунье? И отправились в чужой класс, куда вам ходить никто не разрешал? Скверно! Вы будете наказаны… Давайте же его сюда!

Злополучный футляр раскрылся в руках Софьи Дмитриевны, и из него посыпались небольшие свертки из промасленной бумаги. Приглядевшись, все увидели написанные на них цифры от 1 до 7.

- Это еще что такое?!?

Княгиня наугад развернула один из этих кульков и вытянула оттуда кусок колбасы с налипшими крошками.

- Нет, Вы полюбуйтесь только, madame Соловьева! Они ведь тут целое пиршество устроили! Добыли откуда-то все, что у нас категорически запрещено… И еще собирались угощать всех одноклассниц! И… Pardone moi, но я не вижу здесь ничего смешного!

- Простите, Ваше сиятельство, - нимало не смутилась Дарья Алексеевна, - но ведь Вы знаете не хуже меня все эти неписаные институтские традиции… рано или поздно любая воспитанница примет участие в торжестве, затеянном тайно!

- Но в воспитании мы должны следовать Уставу нашего института, а не каким-то неписаным традициям! И по Уставу m-le Цесаркина… Да она тут наверняка была не одна!

Тут начальница заметила и нас с Лизой:

- М-le Макарова! Я надеюсь, Вы не будете отпираться! Признайтесь, вы именно тут встречались с братьями?

- Да, именно…

- Madame Анненкова, позвольте! – выступила Звонарева, - Должно быть… Тут есть и моя вина тоже! Я не забрала m-le Макарову и Цесаркину на обед в столовой – вот они и накинулись на эти лакомства!

- Не стоит, m-le! Нехорошо, конечно, что Вы забыли про них… Но теперь-то, думаю, они сыты! Стало быть, завтра могут постоять в столовой! Хотелось бы знать, кто же еще принимал в этом торжестве участие и кто все это покупал… Но ведь девочки не скажут этого – опять по традициям, верно?

Я видела, что Русакова тоже хочет признаться, и шепнула:

- Лучше молчи… А то других еще заподозрят!

- Но… ведь именно я все затеяла! Вы сидели в дортуаре, как и положено…

- Так ты классу нужнее… Мало ли что с нами еще приключиться!

* * *

Довелось ли когда-нибудь узнать нашей начальнице, что на самом деле в нашем торжестве приняли участие чуть ли не все отстраненные от праздника институтки? Судить не берусь. Но тогда никаких последствий ни для кого из старшеклассниц не наступило.

Вместе с Цесаркиной и «шестушкой» Сатиной нам пришлось постоять в столовой без праздника на следующий день – но я так и не поняла, почему такая кара считается особенно суровой и почему девочки из «русаковского» кружка произвели меня в героини класса. Судите сами, делало ли это меня похожей на «mauvais sujets»! Какая-нибудь «Алечка» проплакала бы на моем месте целый день – но мне как будто вовсе не стыдно было понести наказание. Хуже было другое – я не знала, стоило ли поддаваться на уговоры Лизы о «подпольном» концерте «на самом деле»... То есть по тем внутренним правилам, которые мне стоило выбрать самой – и следовать им все институтские годы. Должен ли «стоящий» человек развлекаться, если есть возможность предаться в это время творчеству? Или такое тайное торжество н пустая светская забава, а вызов старшим?

Я сердилась на себя – и тут же вспоминала про братьев. Встретиться с ними-то уж точно было только хорошо!

…Самая «неудобная» наша одноклассница как будто зауважала меня чуть больше – и за то, что я приняла участие в этом приключении, и за то, что взяла потом вину на себя… Она долго еще радовалась бумажным фигуркам, поступившим в ее полное распоряжение, и даже как будто признала, что мои собственные поделки ничем не хуже ее цирковых навыков.

Лиза Русакова как раз после этого торжества «арестанток» подружилась с Пашей Карцевым. «Как это получилось в таком строгом институте?» - спросите вы. Конечно, взрослым здесь вряд ли понравилось бы, если бы кто-то из нас завел знакомство с кем-то из детей служащих. А уж подружиться с мальчиком, а потом и юношей-ровесником…

Да, во время учебы Лизе и Паше можно было только переписываться, устраивая тайники в гимнастическом зале или «образцовой кухне» на первом этаже. Но на рождественских и пасхальных каникулах Карцевы никуда не уезжали из института – и наша первая ученица могла приглашать приятеля в петербургский семейный особняк на все елки, домашние спектакли и банкеты…

Чем он мог привлечь ее? Конечно, не только знанием «служебных ходов»! Должно быть, как реалист он был силен в естественных науках – но и сама Русакова его тоже «развивала», передавая книги для чтения.

Об этой тайной дружбе знали все в нашем дортуаре – но только не все одобряли. В глазах той же Веры Матюшиной институтский секретарь был все равно что прислугой – а значит, и сын его точно не попадал в «наш круг».

- Зачем тебе с ним переписываться? – удивлялась она, - Конечно, дело твое… Но что будет дальше? А ты понимаешь, что если узнают… Накажут не только тебя, но и тех же Карцевых!

- Никто не узнает… Если никто только не донесет!

Никто не доносил, и никто не думал, что будет дальше. Да и сама Лиза не размышляла тогда всерьез о месте этого мальчика в ее жизни.

Октябрь 1898 г. Новая сестренка. Миля Вальтер. Забытая сказка.

В октябре мы с Алечкой получили письма из дома о рождении нашей общей сестренки Нади. Одноклассницы радовались не меньше нас – и оказалось, что не только «кисейные барышни» обожают таких маленьких детей! Свои малыши подрастали и у Русаковых, и у Цесаркиных… И мне, конечно, теперь сильнее хотелось домой, познакомиться с Наденькой – и пусть мы еще не скоро сможем подружиться по-настоящему! Пока я в институте, время будет пролетать быстрее… Но… теперь мне, наоборот, стало обидно, что я редко смогу видеть ее маленькой!

Конечно, о предстоящем прибавлении в семье мы не переставали помнить всю нашу недолгую жизнь в столице. А в классе мы не успели близко познакомиться даже со всеми девочками нашего дортуара, собравшимся с самого начала… И вовсе не думали о том, что у нас могут еще появиться новенькие!

Когда однажды вечером все мы повторяли в классе уроки на завтра… Те, кто сидел за партами у окон, посматривали «на волю» - и увидели, как на крыльцо вышла Дарья Алексеевна, а потом туда же подъехал экипаж, из которого вышли пожилая женщина в элегантном дорожном манто, девушка лет шестнадцати и две девочки нашего возраста. Соловьева нежно обнимала их по очереди, потом все пятеро зашли внутрь.

На следующий день у нас были уроки музыки и рукоделия на втором этаже, и мы замечали, как рядом у квартиры инспектрисы царило небывалое до того оживление. Без конца вносились и выносились разные вещи, слышались оттуда детские голоса… Все становилось любопытнее, но пока еще не было понятно, коснутся ли какие-то новости нашего класса. Лишь после обеда вместе с нашей инспектрисой и той же приехавшей дамой к нам вошла одна из девочек, одетая в простое черное платье.

Но сама новенькая оказалась вовсе не простой! Мы все сразу поняли, что к нам впорхнула птичка того же полета, что и княжны Ланевские. Пусть даже она не окружена той же роскошью дома, пусть даже окажется «аристократкой в изгнании» вроде нашей классной «француженки» Звонаревой… Тем больше ее появление заинтригует нас! Тем больше легенд мы придумаем! А я сразу поняла, что мне не захочется с презрением отнести ее к «пестровскому» лагерю, как непременно отнесла бы еще год назад дома.

Эта одноклассница была такой же невысокой и тоненькой, как мои сводные сестрички, и у нее так же контрастировали темно-каштановые локоны и светлые глаза… Но вскоре я уже не замечала никакого сходства и не назвала бы личика, в котором причудливым образом сочетались черты не одного людского племени, кукольным. Его обладательница вовсе не прихорашивалась часами у зеркала и не думала все время о том, как понравиться взрослым…

Звали девочку Эмилией Вальтер, и она, как и приехавшие вместе с ней ее сестры – старшая Маргарита и младшая Лилия, - приходились нашей инспектрисе Соловьевой племянницами, дочерями ее родной сестры… Потом Миля и Лиля так и будут обедать и спать не вместе со всеми, а в квартире тети-инспектрисы, в особенной уютной спаленке, но никогда не подчеркнут какого-то особого положения перед одноклассниками. Формально Вальтер считалась приписанной к нашему дортуару и находившейся под непосредственным руководством Звонаревой.

…И наверное, вы догадываетесь, что никому другому Дарья Алексеевна не могла поручить познакомить такую воспитанницу со всем отделением и с институтскими порядками, кроме меня?

* * *

В первые же дни находились сотни новых поводов для того, чтобы наша дружба с Милей показалась нам обеим невозможной. И каждый раз я все дальше отдалялась не от нее, а от той резкой и непреклонной девчонки-сорванца, которой была совсем недавно… А новую одноклассницу вовсе не пугала ни одна моя рискованная затея! Как сразу же стало понятно, я была способна на большее, чем познакомить новенькую с институтом.

Наше с Алечкой некровное родство с самого начала было достопримечательностью всего дортуара, и я не могла не рассказывать о семье и о своем детстве в родных «Кружевницах»… И Вальтер доверилась мне, а не сводной сестричке и ее новым подружкам-княжнам! Ее история, начавшись издалека, должна была дождаться именно меня…

Семья баронов Вальтеров принадлежала к древнему, но не очень-то обеспеченному немецкому роду, понемногу рассеявшемуся по всем землям своей исторической родины. Свою роль сыграли и религиозные войны. Одна, лютеранская ветвь по долгу службы некогда обосновалась в Курляндии – и в свое время перешла в русское подданство.

Родной же дедушка новенькой появился на свет в католическом графстве, а за все свое детство объездил чуть ли не всю Европу вместе со всей семьей. Юность застала его в Эльзасе, где он и привел в дом невесту-француженку. Родители уже было примирились с выбором сына, и у молодой четы уже появились дети, включая Милиного отца… Как началась в 1870-м году франко-прусская война.

Не позавидуешь, конечно, тому, кто оказался сыном двух враждующих народов – особенно, когда камнем преткновения стала как раз твоя новая малая родина. Но «Эльзасские» Вальтеры не стали выбирать между Францией и Пруссией, а отправились вдруг в совершенно незнакомую Россию – по приглашению Вальтеров уже «Петербургских»... К тому времени семейные распри оказались давно забыты, и самое старшее поколение успело сдружиться.

«На брегах Невы» отец Мили, Франц Генрихович окончил немецкую гимназию Петришуле и университет. На студенческой вечеринке он встретил Марию Якиманскую, только что выпорхнувшую из нашего института. Вспыхнувшему чувству не помешала принадлежность к разным народам – ведь и невеста, и ее старшая сестра сами были «полукровками». Их отец, служивший на Кавказе русский офицер, некогда женился на дочери армянского купца. Вот таким сложным было происхождение моей подруги, ее сестер и младшего брата Эрика.

До недавнего времени эта семья имела особняк на Большой Морской в Петербурге (доставшийся в наследство от пригласивших Вальтеров, умерших бездетными) и два поместья, полученные по материнской линии –под Москвой и на Кавказе, неподалеку от Тифлиса. Первое из них, Рощино, было не очень обустроено для жизни, но приносило хороший доход – его считали «хозяйственным». А вот кавказское, куда больше любимое хозяевами благодаря своим пейзажам, служило для летнего отдыха.

Миля не любила подмосковную усадьбу и грустила, когда «дела» требовали там присутствия родителей, а значит, и детей… И, как оказалось, вовсе не зря!

Это имение, как говорили ей старшие, мечтали «прибрать к рукам» слишком многие из соседей, ведя бесконечные тяжбы и даже устраивая неприятности по хозяйству. Но прошлым летом однажды ночью внезапно загорелся господский дом – взрослые были уверены в поджоге. Тогда семья Мили потеряла отца, а мать, понятно, думала теперь только о детях… Так это поместье и было утрачено Вальтерами навсегда.

Врачи говорили, что самым младшим детям для здоровья лучше всего было бы постоянно жить на Кавказе… А «средним» девочкам как раз подходило время учиться, и не ограничиваться занятиями с гувернантками в «летнем» имении. Взрослые не были уверены в будущем сестер, и считали необходимым, чтобы они получили настоящие аттестаты. Теперь баронесса, до того не любившая особенно свой родной институт, отправила Милю и Лилю к сестре-инспектрисе, а Маргариту даже пришлось специально перевести из ее прежней гимназии… Сама Мария Алексеевна даже не могла «вырваться» в столицу за всеми домашними заботами, и привезла девочек армянская бабушка, которую мы видели.

Самая младшая из сестер, Лиля, в первый год ни по возрасту, ни по подготовке не могла бы еще поступить в седьмой класс к нам, а приготовительных классов в институте тогда еще не было. И все-таки «средние» девочки были настолько привязаны друг к другу, что мать не решилась их разлучить. Лиля проводила все время в комнатах тети, занимаясь под ее же руководством.

* * *

Прошло несколько месяцев, в которые Вальтер была еще робкой и замкнутой, тоскуя по матери и скорбя по отцу, но со временем все как будто успокоилось, на ее щеках заиграл румянец, и мы поняли, какова на самом деле наша новая одноклассница. Пожалуй, если бы нас с Алечкой волшебным образом соединили и разделили строго пополам, то каждая из двух полученных девочек была бы похожей на Милю.

На первый взгляд многие ее увлечения больше подходили «кисейным барышнями». Но вскоре я стала видеть, что если новая подруга садится вышивать – она непременно сама хочет рукодельничать, и ей вовсе не важна похвала старших за трудолюбие. А сами вышивки… Пестровы корпели над оборочками для платьев, салфеточками и платочками, украшая их вензелями и мелкими цветочками… Сейчас я понимаю, что все эти работы казались мне бессмысленными просто в пику новым домочадцам. Но из-под иглы Вальтер выходили настоящие картины, по которым я познакомилась с ее кавказским имением. Да и рисовать «природу» она любила, чем несколько удивила меня.

Теперь я примирилась и с сентиментальными романами для девочек, находя в них и приключения, и героинь, похожих на себя. Через несколько лет нахлынули широким потоком институтские повести Лидии Чарской, и наш класс не оставался в стороне… Как можно было пройти мимо повестей о маленькой грузинской княжне и ее верной подружке? Вот только в реальной жизни я нашла джигитку Нину Джаваху больше похожей на меня саму, а Миля… Нет, она была намного ярче и интереснее бесцветно-правильной Люды Влассовской из книжки!

Мы еще не знали, что нам придется взрослеть в иные, беспокойные годы. Но нельзя было представить и того, что при этом для нашей «вечной дружбы», в которой мы романтично и торжественно поклянемся, не окажется преград и нам повезет больше… Ведь мы не будем разлучаться еще долгие годы после выпуска и бесповоротно повлияем на судьбы друг друга.

А пока, в седьмом классе, мы вовсе не ходили все время вместе, как попугайчики-неразлучники – но даже в русаковский кружок я больше не стремилась попасть во что бы то ни стало... Увидев такой поворот дел, Аня Цесаркина снова разочаровалась во мне и больше не предлагала никаких шалостей. Нашу «mauvais sujets» старшие считали дурным примером для нас, а она, без сомнения, думала, что на меня плохо влияла новенькая… И новенькая действительно влияла! Не только на меня одну – на весь наш класс…

Поступая в институт, многие из нас привыкли делить сверстниц лишь на схожих и несхожих по типу характера и увлечениям, а дальше сразу приклеивали ярлыки. Я была уже не самой категоричной, посмотрев на многих наших девочек… Но мало было «не судить, да не быть судимой» - сложнее оказывалось со всеми уживаться! Мне одной не удавалось пробиться к симпатичной Лизе Русаковой или надолго усмирить нашу «маленькую разбойницу»… А как умела идти навстречу любой собеседнице Миля!

Она не стремилась ни командовать всем классом, ни даже собирать свой собственный кружок избранных, оставаясь лишь моей лучшей подругой. Но вместе с ней мы уже смогли стать посредницами между спутницами первой ученицы – и княжнами Ланевскими… А сколько раз могла нарваться на исключение из института Юля-«Волчонок»! Сколько стычек не случилось у нас с девочками из другого дортуара! Многие порой считали, что должны выступать совестью отделения – но лишь одна маленькая седьмушка могла быть его душой.

Была ли Вальтер отмечена какими-то особыми талантами? Учителя остались довольны ее подготовкой. Недаром она все-таки много читала, не только беллетристику, но и доступные возрасту «научные» книги, и не только русские – ведь ей были родными и французский, и немецкий языки. Но… Разве не ждали таких же успехов от всех нас? Разве можно было стать в нашем классе популярной, просто прочитав множество книжек? Нет, и по научным предметам, и по изящным искусствам кто-нибудь всегда опережал новенькую, а языки не ставили ей в заслугу как полукровке. Но все же никто не представлял никакого интересного дела, предложенного учителем, без ее участия…

Тут как раз можно сказать, что в исторических романах Миля больше всего любила по сотне раз перечитывать описания садов и парков, убранства комнат роскошных дворцов, платьев, балов и маскарадов. Если Юля у нас увлекалась Средневековьем, то подруге ближе были французские Людовики XIV и XV… А еще интереснее было не «блистать и порхать» на балах, а заниматься их подготовкой… И уже в институте маленькая баронесса была первой помощницей своей тети-инспектрисы и Валентины Александровны.

…Снова и снова я должна была записать Вальтер в «кисейные барышни». Представляла нашу взрослую жизнь и мысленно «подставляла» ее… конечно, не в осажденную крепость! Всего лишь в лабораторию с приборами и склянками, на раскопки древних городов, в тропические леса… Но нет! Даже мастерская художника, пишущего маслом на холсте «по-настоящему», выглядела слишком сурово… Бальные залы, театральные ложи и полные безделушек салоны не отпускали далеко эту прирожденную аристократку, и только без величественных многоэтажных башен-библиотек никак не могли обойтись дворцы, которые хотелось придумать для нее мне… Хотелось делать что-то вместе, а не доказывать, что мои любимые занятия серьезнее! Потом я буду узнавать из книг, что и титаны Возрождения писали не заказ портреты и оформляли придворные торжества… А значит, и для меня все это не зазорно! Вот только на самом деле покровительствовать мастерам искусств и ученым могли родные Лизы или княжон Ланевских – но никак не Мили…

…Став лучшей подругой племянницы Соловьевой, я оказалась среди фавориток последней. Много времени я проводила в апартаментах на втором этаже, беседуя с сестрами Вальтер и самой Дарьей Алексеевной, читая с ними книги… А девочки, конечно, тоже стали учиться английскому языку у тети. Но еще только меня изо всех занимающихся приглашали на «английские завтраки» из обычной овсянки, но еще и с жареными гренками и вареньем, на «английские чаепития», которые приходилось устраивать не в «five o’clock», а вечером, и все-таки на этажерке лежали маленькие sandwiches с огурцом… Конечно, эти завтраки и чаепития нечего было и сравнивать с общим казенным столом! Но разве дело было только во вкусной еде? Мы всегда делились гостинцами от родных: петербурженки в приемные дни, провинциалки – получив посылку из деревни…

Я бывала в это время словно в гостях дома у подруги. И если раньше стала любимой воспитанницей инспектрисы, то теперь как будто оказалась для нее еще одной племянницей.

* * *

…Конечно, рассказывая Миле о своей «домашней» жизни, я не стала скрывать и то, что считала главной своей тайной – «сказку».

Видя в ее прошлом много общего с судьбой моей героини, я стала даже одно время уговаривать ее бороться за возвращение подмосковной усадьбы… Не раз на перемене я показывала ей на линейках фехтовальные приемы, которым меня научили братья – и не знаю уж, верила ли она мне искренне или нет, но хорошо обучалась…

Вальтер поначалу живо интересовалась моей историей. Вот только я сама… Потому ли, что мой мир и сюжет уже сложились до появления новой подруги, и я так и не смогла никуда ее ввести, или потому, что сама эта дружба захватила все мои мысли, но я сама же стала все чаще забрасывать повесть, на которую некогда потратила так много свободного времени.

По-прежнему я прятала, и иногда перечитывала заветную тетрадку – но все же охладела к ней. У меня был отдельный листочек, на котором по пунктам были изложены дальнейшие события, которые я запланировала – как моя Женни вместе с новой подругой (в которой я изображала тогда Цесаркину) убегает из плена и добирается до некой большой империи, не участвовавшей в войне против ее княжества... Как встречает там своего старого домашнего учителя, живущего теперь отшельником в лесу… Как потом ей выпал случай спасти жизнь наследнику престола, оказавшемуся в тех краях с охотой, и быть представленной ко двору… Тут можно бы уже было искать союзников для реванша – но ни эти, ни дальнейшие приключения так и не были мной расписаны…

«Что за детский лепет!» - впоследствии не раз с усмешкой думала я, вспоминая тот свой первый «настоящий» литературный опыт. Жанр сказки позволял мне сосредоточиться на действии, избегая длинных размышлений. Но при этом не было ничего волшебного – ни палочек, ни ковров-самолетов, ни какого-то особого, заколдованного оружия… Такие вещи не придумывались, на самом деле превращая повесть в приключенческую.

Но не только нехватка времени мешала мне в работе. Почему-то – неожиданно даже для самой себя - я оказалась страшной формалисткой. Заветная тетрадка подчиняла меня как вполне материальная вещь: я пыталась писать строго по порядку, приходила в отчаяние, когда не могла придумать какую-то сцену – и надолго забрасывала работу в ожидании вдохновения или «военной» справки из писем братьев. Того же, что МОЖНО писать сначала конец, а потом начало, я даже не догадывалась в свои десять лет… Расстраивалась, если надо было что-то исправлять или переписывать, а уж вставить какую-нибудь новую фразу в текст было настоящим испытанием… Я почему-то боялась всех этих поправок, хотя никто не стал бы меня за них ругать. Может быть, на «вольное» творчество упала тень от казенных уроков Елены Львовны?

…Так и осталась недописанной эта история принцессы-воительницы, начатая, впрочем, не с самыми благородными целями «сведения счетов».

* * *

Тут надо сказать, что не только я одна в нашем дортуаре питала тягу к сочинительству. Кроме Лизы Русаковой, стихи пыталась писать еще младшая Ланевская – Лена, а «прозаиков» было еще больше… Кто-то предавался этому занятию из-за искренней любви к слову, - но многие – и просто от скуки, придумывая такие истории, которых им не хватало в имеющихся под рукой книжках. Так было написано много и сентиментальных, и приключенческих повестей – завершенных и заброшенных, доверенных мне и оставшихся неизвестными… А в старших классах появились и такие же «самодельные» любовные романы. Как говорили их хитрые сочинительницы, читать такие истории в институте запрещено – но нигде в уставе нет пункта, который бы запрещал их ПИСАТЬ! Иные, как та же Юля Ладыжинская, предпочитали повести исторические, посвященные какой-то своей любимой эпохе. Но многие не решались показывать свои опусы остальным, и у нас как-то ни разу не возникла идея выпускать общий литературный журнал, как многие наши ровесницы…

…И сама я тоже не раз еще задумывала и даже составляла план какого-нибудь сюжета, навеянного некой реальной услышанной или прочитанной историей. Бывала это то идея приключенческой повести, связанной с англо-бурской войной в Африке; то задумка «итальянская» - например, эпохи ее борьбы за независимость от австрийцев… Она появилась после того, как однажды княжны Ланевские по какому-то поводу похвастались покойной бабушкой по отцу – некой итальянской графиней и упомянули те события середины минувшего века… И многие, многие еще замыслы, ни одному из которых оказалось не суждено претвориться в жизнь.

Должно быть, вы заметили, что мне не приходили идеи из отечественной истории? Конечно, это выходило непатриотично. И виновата тут была, наверное, моя новая напасть, кроме формализма. Если в десять лет я еще не брезговала заимствовать мотивы и даже целые сюжетные ходы у классиков, то подростком я тотчас оставила тот же свой «итальянский» замысел сразу же после того, как едва услышала о знаменитом романе Войнич «Овод». Почему-то показалось мне, что не может быть множества произведений на одну тему, что источник вдохновения не должен быть широко известен – и такая история повторилась еще не раз… В конце концов, я уверилась, будто все на свете уже рассказано до меня кем-то более талантливым, неизбитых тем я найти не смогу – и надолго оставила все попытки писать беллетристику.

Зима 1898 -1899 гг. Первые каникулы. Приятные сюрпризы

С появлением в институте Мили, с нашей все только крепнущей дружбой обычная институтская жизнь летела все стремительнее. Мы сами удивлялись, как же быстро в этом году вновь наступила зима и выпал снег, как подошло к концу наше самое первое полугодие…

В последнюю неделю выставлялись полугодовые отметки по нашим еще немногочисленным предметам, составлялись списки по успехам… В младших классах всегда бывало еще много отличниц, ведь пока многих выручала домашняя подготовка и начитанность. Вот почему, должно быть, я, заносимая регулярно на почетную «красную» доску, оказалась лишь седьмой в списке… Символичным нам показалось то, что Миля стояла восьмой, то есть прямо за мной! Ее успехи были не хуже моих, но отметок, как у новенькой, было меньше… Первой ученицей стала, разумеется, Лиза Русакова, а Алечка вместе со своими новыми подружками Ланевскими болтались где-то в середине второго десятка среди «хорошисток».

Но разве эти отметки и списки могли затмить для нас – еще таких маленьких на самом деле девочек – предстоящие рождественские каникулы? Пусть недолгое, но возвращение домой и праздники в семейном кругу? Столичным аристократкам, без сомнений, предстояло не по одной елке или балу, визиты к родственникам и друзьям, возможно, походы в театр или цирк… Но даже провинциальные родители находили, чем порадовать детей – если только могли их взять. А девочкам из «русаковского» кружка предстояло даже самим участвовать в проведении благотворительных елок, базаров и лотерей… А взять ту же подготовку – но домашних праздников?

Вот какими насыщенными, яркими и веселыми представлялись нам грядущие недели! Пожалуй, рождественские каникулы все любили не меньше, и то и больше летних, хотя теперь они словно бы попадали не на конец, а на середину года… Немудрено, что оставление на Рождество в институте считалось у нас едва ли не самым суровым и обидным наказанием. К нему прибегали очень редко – и все же в первый же наш институтский год эта участь постигла нескольких «mauvais sujets», в том числе Аню Цесаркину… Впрочем, наряду с наказанными, в казенных стенах обычно оставались сироты (в том числе и практически все вторые классные отделения), и просто те воспитанницы, чьи родные жили далеко и не успевали бы забрать и привезти дочерей. Для остающихся в институте тоже устраивали елку, прогулки, и прочие развлечения, но все же им никто не завидовал перед первыми каникулами.

Что же предстояло нам? Конечно, родители забирали домой на праздники меня с Алечкой и Тоней и братьев. Мы помнили про «детский бал» в прошлом году, а старшие давно разрешили пригласить на каникулы подруг… Но рождение Наденьки, которому мы по-прежнему радовались, заставило нас все же сомневаться… Мы представляли уже, сколько внимания родных требует новорожденный ребенок и как важно беречь его от заразных болезней. Разве можно не понять, если взрослые на этот раз откажутся от гостей? Все равно с малышкой наши свободные дни будут особенными!

Но на спешно написанные и отправленные домой письма все мы получили неожиданные ответы. Да, мол, на домашнем празднике в этом году не будет никого, кроме Стеблинских и Воробьевых, но что они, взрослые, договорились с кем-то из соседей, что те устроят в своем доме большую общую елку, на которую нас специально отвезут… Что сама маленькая Надюша будет на попечении няни – и, конечно, матери, и что мы нисколько не будем мешать друг другу… Но, конечно, не та предстоящая «чужая» елка обрадовала нас больше в этом письме, а разрешение все-таки приглашать друзей и подруг!

У Алечки не было приятельниц, приехавших издалека. Наоборот, ее саму Ланевские и Оля Кленова уговаривали остаться в Петербурге у них дома и принять участие во всех их праздничных развлечениях. Конечно, мы никак не могли согласится на это приглашение, уезжая сами – да и не очень-то приятно было бы мне оказаться на чужом празднике в качестве «бесплатного приложения» к сводной сестричке! Куда лучше осуществить то, что затеяла сама…

…Кого же я могла пригласить к нам домой на рождественские каникулы, как не лучшую свою подругу Милю Вальтер? Их кавказское имение все равно было так далеко от Петербурга…

Вот только сама наша недавняя новенькая колебалась при моем приглашении… Я, конечно, зазывала их вместе с сестренкой Лилей, а старшая Маргарита, оставалась в институте – ей надавали много поручений по подготовке к «казенной» елке. Но как же не хотела отпускать от себя младших племянниц Дарья Алексеевна! Как же долго нам пришлось ее уговаривать!

- Хорошо… Но только ради того, Женя, что вы – близкие подруги! – наконец, уступила она, утешившись тем, что на короткие пасхальные каникулы мы точно останемся…

* * *

Итак, согласие старших со всех сторон было получено. Начались сборы. На последних занятиях в мастерских мы успели нарисовать домашним открытки и вышить несколько книжных обложек и закладок… Все это специально обертывалось и пряталось вглубь чемоданов и саквояжей. И вот наступила та долгожданная минута, когда в украшенный еловыми ветками класс в очередной раз зашел швейцар со словами:

- Барышни Макарова и Пестрова! Папенька приехали!

Мы быстро простились с остающимися одноклассницами, переоделись в порядком уже подзабытые розовые платья, в которых и приехали сюда в августе… И уже «домашними» выбежали к приехавшими за нами отцу и Ане, дождались старшую Тоню… Аделаида Николаевна в тот год ожидала нас дома, занимаясь с Наденькой, и сводных сестричек еще ждала впереди радость встречи с мамой.

Тут же мы вывалили старшим все институтские новости и предупредили, что приглашаем сестер Вальтер… Затем оделись в привезенные ими теплые вещи, среди которых оказалась и подаренная мне на десятилетие зимняя шляпка, и отправились пока впятером ту же гостиницу, где останавливались в августе.

После обеда, переодевшись уже в новые шерстяные платья, мы ездили еще за покупками по городу. Петербург готовился к долгожданным праздникам. Не один елочный базар мы миновали на площадях, не у одной богато украшенной витрины остановились… Но даже вид самих заснеженных улочек и крыш казался каким-то сказочным для нас, трех маленьких институток, не выходивших еще зимой за садовую ограду…

Отец выбирал подарки для Аделаиды Николаевны и братьев, а Аня… О, она немало удивила меня, так много смотрев по сторонам, так много обращая внимание на проходящих мимо модных дам и их спутников, и просто на те самые нарядные улицы и витрины. Что же, подумала я – не одной мне пришлось измениться за прошедший год – несомненно, под влиянием Пестровых? Что же, значит, и моя юная тетя, которую я все время считала подобной себе, то есть «серьезной», начитанной и интересующейся наукой – тоже изменилась? Значит, теперь она тоже интересуется нарядами и прочими занятными вещицами по вкусу «кисейных барышень»?

Теперь я прекрасно понимаю, что в то время Ане исполнился уже двадцать один год. Что это на самом деле означало не только то, что она могла быть нам, девочкам, старшей подружкой и «посредником» между нами и взрослыми. Но и то, что она сама - взрослая. Да, с того момента она не только была совершеннолетней по закону, но давно считалась «девушкой на выданье» - по мнению Аделаиды Николаевны, даже наверняка слишком давно… Конечно, и сама наша юная наставница мечтала тогда о собственной взрослой жизни, о замужестве и своей семье… Это все сейчас вполне понятно. И тогда я слишком любила Аню, чтобы судить ее за «измену нашим идеалам» - но думала: неужели такая трансформация неизбежна для всех девочек? Неужели я тоже стану такой и заброшу свои любимые занятия? Можно ли этого избежать, или это какое-то неотменимое проклятие?

Прикупив напоследок еще новых елочных украшений и тщательно упаковав их, уже вечером мы поехали забирать братьев из корпуса. Конечно, все очень радовались при воссоединении, но отец, как ни странно, отложил наш обмен новостями… Отозвав наших мальчиков в сторонку, он о чем-то долго с ними перешептывался. Потом Леша сбегал за угол длинного коридора, начинавшегося в вестибюле, и с трудом втащил что-то огромное, тяжелое и прямоугольное, завернутое в холстину. На все вопросы мужская часть нашей семьи лишь таинственно отмалчивалась. Тут уже нетрудно было догадаться, что это какой-то сюрприз на Рождество для нас девочек, такой большой и, наверное, общий… Но что именно это окажется, нельзя было заранее и представить.

Только в гостинице нам наконец удалось вволю наговориться. Утром следующего дня предстояло уже ехать домой, но на вокзале сперва надо было дождаться сестер Вальтер. До последнего я боялась, что Соловьева все же не решиться расстаться с племянницами на праздники и не привезет их… Но вот, наконец, вдалеке показались знакомые, очень похожие друг на друга фигурки в «собственных» нарядных шубках.

Пока мы, девочки, радовались друг другу и обнимались, привезшая наших маленьких гостей Дарья Алексеевна оживленно беседовала, должно быть, с отцом… И тут нам передали еще два чемодана и какие-то отдельные свертки, которые велено было не раскрывать до праздничного вечера.

Мне повезло с моим приглашением, а вот братьям, похоже, не очень… К Мише тоже подошел в этот момент толстенький розовощекий кадетик-одноклассник, и я услышала:

- Извини, не могу… Видишь, кто меня не отпускает!

С этими словами мальчик показал на свою сестренку лет пяти, вцепившуюся в его шинель… Конечно! Для такой малышки праздник не будет праздником, если дома не соберутся все родные до одного… Что ж, близким друзьям с разных концов страны всегда приходится мириться с неизбежными разлуками!

О родной географии я думала еще и тогда, когда мы уже простились с Дарьей Алексеевной, расселись по купе, и колеса застучали по рельсам… Вот ведь как у меня получалось? Я рада была вернуться к себе домой, и пожалуй, теперь, после уроков Марины Андреевны, готова была вновь погулять по знакомым уже резным вологодским улочкам – уже более внимательно… Но все же почему-то я почувствовала в тот момент, что все-таки родной край я люблю больше просто потому, что там – наш дом, наши «Кружевницы», что там меня ждут теперь уже две родные сестры… А еще просто принято так – любить свою малую родину… Но вот насколько она моя по духу? Почему-то я не могла определенно сказать этого.

Мне даже жаль было теперь уезжать из Петербурга, хотя я и знала - его еще очень плохо. Те немногие улицы и кварталы, которые мы успели сами пройти и проехать в августе и вот теперь, в декабре, словно «разбегались» в моем представлении далеко друг от друга. Пожалуй, и нет в этом городе, выстроенном как по линейке, одного какого-то главного центра, подобного старым русским кремлям. Зимний дворец – на Дворцовой же площади, Исаакиевский собор и памятник Петру – на Сенатской… Если же ехать от Невы вглубь – где-то будет и наш институт, и корпус братьев, и знакомый нам уже Мариинский театр… А острова? А какая-то еще особенная «Выборгская сторона», которая, оказывается, совсем не то же самое, что отдельный город Выборг?

Но такая «необъятность» вовсе не мешала мне тогда восхищаться… Нет, не одними только роскошными праздничными витринами Невского, но всем образом города. Заснеженного и особенно волшебного перед Рождеством – но и дождливой осенью, как ни странно, не казавшийся мне унылым… Да, тяжелое серое небо смотрелось печальным, но уже тогда я словно прочувствовала уже благородство этих серых оттенков – и над головой, и в городских реках и каналах, и в граните, и в простом булыжнике мостовых… Да, Петербург – он прежде всего благородный город! Со всеми дворцами, набережными и мостами… я успела познакомиться мелком лишь с его «парадной» стороной, но считала городом… Конечно, не только – но в первую очередь для «благородных» во всех смыслах слова.

Может, поэтому он и не «отпускал» меня, но я сама, четче осознав свою принадлежность к «благородным» (пока «девицам» по полному названию института), словно бы слилась именно с ним, созданным в той же культуре и традиции, в которой была воспитана я. И в Петербурге я чувствовала себя уместной и своей на каждой пройденной улице, а дома… «Своя» ли я за оградой нашего сада и пределами дачного поселка? Понятно, я оказалась бы чужой в окрестных деревеньках – ну а на улочках древнего русского города? Придется ли мне вернуться туда насовсем, когда я окончу институт? И не обидным ли мне покажется это возвращение?

Я поделилась с Милей своими мыслями и спросила ее мнения о только что покинутом нами городе.

- А у меня Петербург… Это словно бы и есть все равно, что само слово «город»! Вот как-то… Я Москву и Тифлис видела не раз – но все всегда проездом, … А тут… Это сказка – но и у нас дома сказочно! Только это другая сказка… В ней много намешано и западного, и восточного, и русского… И природного, и человеческого… Мама любит наши края! Но и тетя, и бабушка – все много путешествовали по разным странам, и тоже любят… И папа любил! И я бы вас когда-нибудь обязательно пригласила к нам!

* * *

Дорога запомнилась тем, что в Ярославле сестры Вальтер впервые увидели Волгу, братья по-прежнему суетливо оберегали тот огромный прямоугольный сверток, а, уже подъезжая к нашим Кружевницам в присланном за нами из дома экипаже, я испытывала незнакомое мне до сих пор чувство гордости… Я приезжаю домой на каникулы с учебы – значит, я совсем взрослый и серьезный человек!

Первыми, конечно, нас подбежали встречать остававшиеся дома Ася и Маша.

- Женя-а! – захлебывалась от восторга моя родная сестренка, - Наконец вернулась! У меня снова старшая сестра!

– Но Ася ведь тоже тебя старше! - попыталась дипломатично возразить я.

- Ася не считается! Она совсем не самостоятельная!

…Возможно, младшая Пестрова в наше отсутствие и впрямь не могла и шагу ступить без разрешения старших, но и с приехавшими сестрами и братьями, и с незнакомыми ей еще Милей и Лилей она заговорила первой.

В дом мы, дети, забежали уже все вместе, оставив далеко позади отца и Аню, разбиравшихся с общим багажом… Влекла нас, конечно, гостиная второго этажа, где и ждала нас Аделаида Николаевна, сидя в кресле с трехмесячной Наденькой на руках.

Наша первая общая сестренка, разумеется, показалась нам очаровательной, понравилась она и подруге… Почему-то мне так и казалось еще в институте, что пушок на голове у малышки должен оказаться непременно каштановым – такие были необъяснимые ощущения от самого выбранного родителями имени. Получалось, волосы у нее были с самого начала материнские, «пестровские». «А по фамилии-то она Макарова! Как мы!» - обрадовалась я…

Не знаю, что чувствовали и думали в ту минуту братья, отвыкавшие в корпусе от «нежностей», а вот Маша была чрезвычайно горда! И тем, наверное, что дольше приехавших знакома с Наденькой, и тем, разумеется, что больше не является самой маленькой в нашей огромной семье…

* * *

Конечно, в первые дни после приезда мы проводили много времени, любуясь на младшую сестренку. А когда Аделаида Николаевна или новая няня (одевавшаяся всегда в русский сарафан, а не обычное форменное платье с передником) все-таки отгоняли нас, мы рассыпались по всей усадьбе более мелкими «кучками».

Ася быстро сдружилась с Лилей Вальтер, особенно обрадовавшись тому, что в будущем году им предстоит учиться в одном классе... И все Пестровы всецело завладели сестрой моей подруги. Успев сделать домашним рукодельные подарки еще в институте, они теперь играли вместе в куклы или с благоговением изучали приданое Наденьки. Малышке родители уже успели подготовить особенную детскую на родительской половине. Полностью ее еще не украсили, и я решила, что летом нас непременно засадят за шитье занавесок или постельного белья…

Но пока в нашей комнате царили самые приятные праздничные хлопоты! В этот раз мы мастерили елочные украшения лишь втроем с Машей и Милей. Мальчики же каждый день с раннего утра уходили в свою новую «собственную» мастерскую в нашем старом флигеле и оживленно над чем-то работали, нам же строго-настрого запретили не только заглядывать туда, но даже приближаться. Хотя братья по-прежнему ничего нам не объясняли, мы догадывались, что они готовят нам в подарок что-то грандиозное, и что именно оно, чем бы ни оказалось, и было так тщательно привезено ими из Петербурга. А вот первым праздничным сюрпризом от взрослых стало для нас разрешение поучаствовать в праздничной стряпне. И даже наши приглашенные маленькие баронессы получали удовольствие от возни с пирожками и печеньем…

* * *

Теперь в заветное утро я проснулась уже заранее с совершенно другими чувствами, чем в день своего десятилетия. Почему-то мне не пришла в голову уже никаких мыслей об отстаивании себя и о «компромиссах», когда я окинула первым взглядом придвинутый к кровати столик с подарками. Сперва их было меньше, чем в прошлом юбилейном году… Потом вдруг ко мне забежала Миля – и тоже вручила сверток, пояснив, что все выбирала, конечно, Дарья Алексеевна.

Потом все пошло уже по обычному пути – с поздравлениями и пожеланиями от торжественно вошедших взрослых, братьев и сестричек Пестровых, и рассматривание подарков вместе со всеми. Как и на прошлый мой праздник, я опять получила сборник детского журнала и очередной приключенческий томик от Ани, коробку конфет и множество листов для вырезания. Но наряду с этим, на столике лежала резная деревянная шкатулочка и небольшая записная книжка. Обе они были явно сделаны руками братьев, но кто из них трудился над чем, я уже, конечно, не помню… Я искренне порадовалась этим незамысловатым, конечно, еще поделкам, а вот взрослые считали главными совсем другие сюрпризы…

В большом лакированном деревянном ящике оказались инструменты для изготовления искусственных цветов, и я вспомнила, как спрашивала о них в прошлый сочельник Аделаиду Николаевну. Выходит, уже тогда она успела запомнить мое мимолетное восхищение ими?

Затем последовала белая коробка – точнее, не коробка даже, а аккуратный сундучок, явно из какого-то дорогого столичного магазина. Открыв его под восторженный шепот всех остальных присутствующих девочек, я увидела крошечную куколку… Да, это была одна из тех Mingonette, которыми торговали в лавке Гостиного двора – малышка с золотистыми, чуть рыжеватыми локонами до плеч, как у меня самой, и немного озорным, но все же неглупым личиком. В несколько слоев, разделенных картонными поддонами, было уложено ее приданое… Не знаю, чего тут было больше – совпадения или специального выбора старших, которые помнили, что сама я избегаю холодного розового цвета, считая его признаком ненавистных мне «благовоспитанности» и «кисейности»? Но все эти маленькие вещицы, которые только составляли гардероб Mingonette – платьица, костюмчики и шляпки – все до одного были пошиты или в бирюзовых, или в светлых бежевых с абрикосовым отливом тонах… Действительно ли нарочно для меня? Этот подарок меня тоже растрогал, и я опять вовсе не думала ни о каких «компромиссах» - хотя и не представляла еще, что буду делать с такой крошкой…

Очень бережно я положила ее в ячейку сундучка и занялась еще несколькими книгами, на которые не успела обратить внимание сразу. Эта стопка оказалась на французском языке – но мне не пришлось лишь притворяться, что я рада... Один томик включал две сентиментальные повести, зато два других были научно-популярными со множеством цветных иллюстраций. И пусть даже «маменька» и хотела «подстегнуть» меня в занятиях французским с их помощью! Я пролистала одну из них, посвященную подводным обитателям, а открыв вторую, оторопела… Эта книга была по истории! На нескольких картинках я увидела сражения, рыцарей и замки… Случайно ли это именно сейчас? Прежде Аделаида Николаевна не вдавалась глубоко в самую суть моих познавательных интересов, предпочитая «биться» с ними издалека. Она не могла догадаться, сколь близка мне была долгое время тема подаренной книги, если только… Кто-то не проболтался ей о моей сказке. Но ведь не может быть, чтобы кто-то из братьев меня выдал!

В первый раз в жизни я посмотрела на Арсения так сурово, как только могла – и, услышав ответ, рассмеялась.

- Да, это я ее нашел и выбрал – как-то в увольнении!

Конечно, никакого предательства не было - а только хитрость, чтобы довольны остались и старшие, и я сама... Вот только как ему рассказать, что свою «сказку» я почти забросила?

…В свертке, который вручила мне Миля, тоже оказалось несколько томиков – но уже на английском языке. Тут были «Рождественские истории» Диккенса, неизбежные сентиментальные истории, но и еще две книжки – про животных и по английской истории.

* * *

…Елку, такую же большую, как в прошлом году, мы в этот раз украшали вместе с Милей, а после нас, как обычно, отправили наверх… Но каково же было наше удивление, когда, едва поднявшись, мы услышали из залы шум, стук чего-то большого по полу и голоса братьев! Мы занялись тогда собственными подарками остальным, и едва успели все упаковать, когда мальчики поднялись к нам. И никак нам не удалось выведать ничего о приготовленном нам сюрпризе заранее!

* * *

Как и в прошлом году, нас позвали нарядно одетыми и причесанными в зал, когда на елке уже зажгли свечки, а под ней разложили свертки и коробки… Но не они в первую очередь привлекли наше внимание.

В центре этого вороха подарков стояли два больших – доходивших нам, девочкам, тогда до плеч – сооружения из простой некрашеной фанеры, при виде которых Алечка и Ася растерялись поначалу, а я… тоже не смогла сразу поверить!

Тут же мне вспомнилось, как перед началом учебы мы заходили в игрушечный магазин Гостиного двора и видели там искусно сделанные кукольный домик и игрушечный театр… Как были они самыми привлекательными, но и самыми дорогими – настолько, что я никогда не решалась бы даже мечтать о подобных подарках. Но разве наше восхищение могли не заметить отец и Аня, бывшие тогда с нами? Без сомнения, это они поручили братьям самим подготовить для нас сюрприз к Рождеству…

Да, слева от нас возвышалась деревянная основа для кукольного домика с шестью комнатами и двумя этажами, а справа – сценическая коробка с устроенными раздвигающимися кулисами. На полу был четко очерчен даже поворотный круг, не так давно появившийся на европейской сцене, а подойдя ближе, я нашла еще два меленьких открывающихся люка… Мальчики взяли на себя непосильную для нас «техническую» работу в обоих сооружениях, но оставили и нам вволю творчества. И эта «незавершенность» порадовала меня гораздо больше, чем если бы нам подарили дорогую готовую игрушку…

От души поблагодарив родителей и братьев, мы со сводными сестричками разделили было наши новообретенные сокровища – а Миля, тоже с любопытством разглядывавшая их, предложила, как «договориться». И с тех пор как я помогала мастерить для домика обстановку, так и Пестровы шили мне для театра занавесы и костюмчики… Подаренная мне еще утром крошка Mingonette идеально подходила по размеру к обоим игрушкам, «выступала» на сцене театра и «ходила в гости» в домик, но хранить ее иначе, чем в фирменном сундучке, я никому не доверяла. Впрочем, очень скоро и Алечка получила на свои именины похожую же крошечную куколку –шатенку с розовыми нарядами.

…Конечно, в тот рождественский вечер мы еще обменивались подарками между собой и с взрослыми. Но домик и театр затмили нам тогда и их, и праздничный ужин – и даже когда через день «в мою честь» к нам в гости приехали Стеблинские и Воробьевы, на этот раз все крутилось вокруг этих занятных игрушек... С трудом нас, детей, уговаривали в те каникулы выйти поиграть в саду – хотя, с другой стороны, взрослые не могли не испытывать облегчения от наших отказов, хорошо еще помня, что случилось за год до этого со всеми… А дома, конечно же, все обходилось без происшествий.

* * *

Все мы, дети, съездили на обещанную «общую елку» к одним из наших соседей, нечастым в этих краях по-настоящему богатым помещикам Беклемишевым. Одним их тех, кто раньше не признавал достойным отцовского образа жизни, но с кем сумела наладить отношения Аделаида Николаевна…Было на том детском празднике много как игр, так и танцев, «живых картин» и демонстраций «волшебного фонаря», были горы сластей и фруктов из роскошной собственной оранжереи… Была елка, еще пышнее и нарядней нашей – не случайно найденная в лесу, как мы узнали, а специально выращенная наряду еще со многими своими «сестрами» в собственном же питомнике… Словом – было все, чего, казалось, можно только пожелать – и все-таки не этот вечер оказался для меня главным!

Не знаю, что сыграло тут большую роль – найденные ли в сочельник под елкой сюрпризы, первое «знакомство» с общей маленькой сестренкой Наденькой или неизменное присутствие рядом Мили, помогавшей всем поладить – но именно с тех самых каникул я стала возвращаться из института ДОМОЙ. Да, именно домой – с совсем другими чувствами. Я уже не ожидала от старших никаких каверз, направленных на мое «перевоспитание» и, даже желая оставаться такой, какая я есть, не строила планов какого-то особенного противостояния… Я не смогла, конечно, за это время полюбить «маменьку» и сестричек Пестровых как родных, но долгое время возвращалась в наши Кружевницы, чтобы просто жить, творить – и радоваться времени, проведенному с домашними.

1900 – 1903 г. Новое дома. «Духовное родство».

Часть третья. Первые испытания

1900 – 1903 г. Новое дома. «Духовное родство».

Каким долгим казалось нам, маленьким «седьмушкам», то самое первое полугодие в институте! И как быстро – кажется теперь – пронеслись последовавшие за ним годы учебы и взросления! Но каким бы мирным и уютным нам больше не представлялось потом начало двадцатого века – однообразным оно тоже не было!

В нашей собственной усадьбе провели электричество и установили телефон, а дачный поселок тем временем продолжал разрастаться. На новых домах «кружевную» резьбу вытесняли овальные формы модерна. Несколько участков было выделено для «гостей нашего края» - не перебравшихся на лето горожан, а тех, кто приехал издалека, интересуясь природой и народной культурой русского Севера. Этим-то «гостям» сдавались дачи «с обстановкой» в то время, как «местные» отдыхающие нередко перевозили все свое имущество, чтобы сэкономить на городской квартире… И, как в детстве, мы проводили немало времени с «учеными» гостями.

Не сразу эти преобразования принимала «маменька».

- Ваш поселок так превращается в гостиницу!

- Что ты, Adele? Гостиницы предназначены для тех, кто приезжает по торговым делам… Или по службе… Кому и дела может не быть до самого города! А тут… Не просто ночлег, и не один только свежий воздух…

- Хорошо, если даже назвать это загородным пансионатом… Как это соответствует положению нашей семьи? Я прекрасно понимаю, как сложно в наше время вести настоящее помещичье хозяйство – а уж в этих-то краях… И я сразу смирилась с вашими дачами. Но то, что ты, Владимир, задумываешь сейчас…

- Как ничто другое соответствует нашему положению! Экономическая роль «помещичьих хозяйств» в наше время уменьшается – это верно! Но это не должно обесценивать значение усадеб как очагов просвещения и культуры! Разве же такая перспектива не благородна? И разве привлечение таких… «идейных» дачников, пожалуй…. Тех, кто приезжает в наши края узнавать новое…

- «Идейных»! Каким же идеалистом ты остаешься, Владимир! Я только рада была бы понимать это слово столь же… благонамеренно, как ты! Но ведь ты не хуже меня понимаешь, как по-разному его можно трактовать! В наше-то время…

- Я прекрасно понимаю! И настаиваю, что от нашего времени не нужно самоустраняться! Нужно брать инициативу в свои руки!

…Конечно, в то время я мало что могла понять из этих споров. Аделаида Николаевна боится каких-то идей отца – а каких-то других «идей» еще больше, чем отцовских? Моя собственная принадлежность к служителям «очагов просвещения и культуры» казалась уже бесспорной – а политика и экономика еще были скучными взрослыми вещами. И я поддерживала эти неведомые отцовские «идеи», лишь через несколько лет поняв, какими должны были стать наши «Кружевницы» и как непросто было поддерживать огонь не только в «культурном», но и в простом семейном очаге.

* * *

Как вы уже могли догадаться, наши новые домочадцы не изменились. По-прежнему Аделаида Николаевна настаивала на том, чтобы я все-таки превращалась в «благовоспитанную» барышню, по-прежнему три ее старшие родные дочки изо всех сил пытались соответствовать этой благовоспитанности. И все же мне вовсе не приходилось скучать домой на каникулах. Всегда со мной были братья, всех из которых я давно считала родными – и Лешу с Мишей, и Арсения… Несколько раз с ними приезжал кто-то из корпусных приятелей. Летом к нам присоединялись не только Стеблинские, но и несколько моих прежних дачных приятельниц во главе с Люсей Воробьевой. Братья по-прежнему занимались со мной фехтованием и верховой ездой…

На Рождество к нам всегда приезжали Миля и Лиля Вальтер. И какими же теплыми, и веселыми были всегда эти праздники! «Детские балы» повторялись каждый год, и теперь мы не только клеили игрушки на елку, но еще всегда ставили новую пьесу в том сколоченном мальчиками «театре». И друг другу мы успевали смастерить подарки в продолжение полугодия.

Идиллия, скажете вы? Вот только в отношениях взрослых между собой, как я успела заметить, не все было гладко… Практически перестала бывать у нас дома Зинаида Николаевна, сестра «маменьки», а последняя совсем рассорилась с нашей Аней…

Летом 1900-го та обвенчалась с флотским офицером. Казалось бы, «маменька» должна только радоваться, что нелюбимая ею «родственница» уезжает от нас. Но именно узнав о предстоящей свадьбе, Аделаида Николаевна бушевала сильнее всего…

Как объяснила мне по секрету сама Аня, истинной причиной всего было то, что по мысли Пестровых, тот самый офицер, совершенно случайно оказавшийся в гостях у кого-то из дачников, был «последним шансом» для младшей Стеблинской. Но кто же мог предположить, что ему самому больше придется по душе наша юная тетя?

Мы, племянники, всегда прекрасно осознавали, что Аня не принадлежит нам целиком и полностью. Но как же грустно было расставаться с этой девушкой, заменившей нам некогда не только наемных учителей и воспитателей, но все-таки отчасти и родную маму! В течение нескольких следующих лет мы знали об ее семейной жизни только по письмам к отцу и фотографиям, приходящим из Владивостока, куда она должна была уехать с мужем…

* * *

…Конечно, все мы немало изменились за прошедшие годы. Но отнюдь не все радовались переменам в собственном облике.

Леша, например, взрослел очень неровно. Не успевал он сам как следует вытянуться, как резко непропорционально удлинялись руки и ноги… Стесняясь себя, в то время он резко отдалился ото всех знакомых девочек – даже от родных сестер. Сначала избегал даже фотографироваться вместе со всеми – но потом неожиданно сам увлекся этим искусством… Как я подозревала сперва – чтобы иметь законную причину не попасть самому в кадр…

Арсению повезло больше. Он плавно превратился из симпатичного мальчика в столь же привлекательного юношу. Нет, не в такого броского «байронического» героя, который должен был манить девочек-институток! Если бы меня попросили словами описать внешность моего сводного брата – то я бы честно признала за ним и средний рост, и самые распространенные у нас темно-русые волосы и не менее заурядные серые глаза, и отсутствие модной «аристократической бледности»… И в то же время – как много красоты я в нем тогда видела! Редкую в этом возрасте гармоничность фигуры, как раз моего любимого типа – чего-то среднего между атлетически-спортивным, мускулистым и изысканно-стройным. Аккуратные черты лица. Но в первую очередь – то свойственное только ему выражение этих самых «обычных» серых глаз… Одновременно наивно-восторженное – и чуть насмешливое. На всех сохранившихся юношеских фотографиях у него на губах застыла немного ироничная улыбка, которая, возможно, утомляла и раздражала бы на каком-то другом лице, но в сочетании с именно ТЕМ взглядом… О, без сомнения, она только прибавляла обаяния.

Я даже гордилась, что у меня такой прекрасный сводный брат. А вот мне, самой, казалось, гордиться и нечем…

Я была выше среднего роста – но и «коломенской верстой» меня отнюдь нельзя было дразнить. Тоже не отличалась той самой модной «интересной бледностью», и в тоже время на моих щеках не появлялось пунцового румянца. Я могла бы быть довольна матовым, немного персиковым тоном кожи и гордиться редкими зелеными глазами…

Вот только сама обращала больше внимания в те годы на другое. Я давно понимала, что изменюсь, когда буду превращаться во взрослую девушку – и все-таки моя фигура преподнесла мне неприятный сюрприз. Еще недавно, казалось, я была стройной, но по-мальчишески прямой, как вдруг… Те самые «песочные часы», о которых мечтали бы многие сверстницы – не потому, что уже мечтали ловить мужские взгляды, а потому, что хотели стать взрослее в глазах родных… Те самые грудь и бедра начали полнеть у меня, именно так взрослеть не торопившейся!

«Неужели все кончено?» - думала я. Я, как уже упоминала, давно забросила писать свою сказочную историю – и все-таки была бы не прочь попасть в какое-нибудь настоящее приключение. Но пусть даже без приключений! Пусть только будничная, но настоящая жизнь, насыщенная и интересная! С серьезным чтением, с рисованием… и много еще чем. С возможностью учиться дальше – в Петербурге я узнала больше о знаменитых Бестужевских курсах и, понятно, мечтала на них поступить по окончанию института.

И теперь – все должно было пойти прахом? Все, что я любила, должно было остаться в детстве, а в будущем… «Благовоспитанность», называемая теперь словом «этикет»? Чередование вышивки и танцев? И после замужества ведь ничего не изменится. Детям я должна буду нанимать гувернанток и учителей – и тем самым лишить себя возможности заниматься хотя бы с ними тем, что люблю…

За что мне вынесли такой приговор? Только за то, что я появилась на свет девочкой?

Природа лишила, получается, меня будущего – и пожаловаться некому! Аня на другом конце страны. И нечего думать о том, чтобы говорить с Аделаидой Николаевной! Она и сама не может не видеть, что со мной происходит – но непременно сама радуется этому!

…Волосами я тоже не хвасталась. Густые, они спускались до лопаток крупными волнами – но вот их цвет! У нас в классе были брюнетки и шатенки, были обладательницы белокурых, пепельных и золотистых головок… Были и еще рыженькие – например, Маша Пущина из «русаковского» кружка. Вот только она была темно-рыжей и даже красноватой, точно моток медной проволоки. А мой собственный цвет волос, светло-русый и словно запачканный этой рыжиной, как у лошади пегой масти, мне тогда тоже не нравился…

Я прекрасно понимала, что переживания по поводу внешности достойны кого-то из сестричек Пестровых, но совсем не такого человека, которым хочу быть я – но разве любоваться собой не так же предосудительно? Понимала, что стоит больше заботиться о своих человеческих качествах – но думала: «Почему я не родилась шатенкой, как мама, раз уж оказалась так похожей на нее лицом? Почему изо всех нас повезло только Мише?»

Мише, кстати, действительно повезло. По-прежнему мы были с ним очень похожи, но его я, в отличие от себя, находила очень даже симпатичным – и не в последнюю очередь из-за его крупных каштановых кудрей… И как жаль мне самой было, когда от брата в корпусе требовали стричься коротко…

* * *

В 1901-м году умерла английская королева Виктория. В толстых иллюстрированных журналах появлялось множество ее изображений, в том числе и портреты молодости… И мне тут пришлось удивиться, как похожи на ту, юную королеву мои сводные сестрички – и больше всего Алечка. Тот же тип внешности – с округлым лицом, тщательно уложенными темными волосами, маленьким ротиком и круглыми светлыми глазами под тяжелыми веками… Тип, считавшийся романтичным, милым и скромным полвека назад, не радовал уже саму его представительницу... Несмотря на официальные институтские принципы, кротость отнюдь не считалась среди нас самих желанной добродетелью. Ценили не обязательно даже общительных, но непременно ярких и оригинальных личностей.

…Конечно, Аделаида Николаевна не могла не видеть, что ее любимые родные дочери, на воспитание которых положено столько сил и средств, все же с трудом вписываются в реальную современную жизнь. В ту, в которой на самом деле все меньше оставалось возможностей быть «кисейной барышней»… Но она, конечно, видела, сокрушалась вслух, как трудно будет ее девочкам – но продолжала настаивать на своем. «Неужели только из самолюбия, - думала я, - и нежелания признавать свои ошибки?»

* * *

…В том же, 1901-м году родилась наша вторая общая сестренка Лерочка. Наденька росла, давно превратившись из живого «кукленка» в забавного маленького человечка.

Конечно, ее раннее детство было совсем не таким, как у нас – и не только потому, что рядом были оба родителя. Одновременно находясь на попечении вновь взятой «простой» няньки и нашей гувернантки m-le Эстен, она сразу начала разговаривать и по-русски, и по-французски. Но все же, к счастью, «пестровское» начало не полностью овладело Надей.

«Интерес к окружающему миру» считался взрослыми «вполне оправданным для такого возраста», и мне позволяли много возиться с младшей сестрой, гулять с ней по нашему скромному саду, отвечая на ее бесчисленные вопросы и читать ей книжки – как это делала когда-то с нами Аня... Конечно, я охотно пользовалась этой возможностью хотя бы на каникулах, понимая, что это продлится недолго. Не только потому, что я снова уеду в институт, а и потому, что Аделаида Николаевна, без сомнения, станет воспитывать и «старшую из младших» по своей системе.

Я, безусловно, была рада появлению этих сестренок, но иногда мне приходила в голову весьма небескорыстная мысль… О том, что если в наш дом так и продолжат прибывать новые малыши, то хорошо бы все-таки появился у меня хотя бы один младший братик. Тогда бы, наверное, никто не оспаривал моего влияния на его воспитание… А вместе с тем, конечно, и моих «научных» занятий вместе с ним!

* * *

…Что же можно было бы сказать о «младшей из старших»? Моя единственная родная сестра Маша по возрасту оказалась какой-то одинокой и неприкаянной в нашей «сборной» семье. Ей только наступило время серьезно учиться, когда большинство стало уже подростками.

Сейчас я прекрасно понимаю, что именно Маше, как никому другому из нас, особенно нужны были материнские – да хотя бы и просто женские - участие, забота и нежность. И я ведь на самом деле и тогда прекрасно осознавала: младшая сестра, хоть и становилась со временем все больше похожей на меня внешне, внутренне была совершенно другая. Она – «настоящая» девочка, куда ближе находящаяся к идеалу «кисейной барышни».

По-прежнему она обожала петь, танцевать и вообще всячески «выступать» - что и делала всегда на всех наших семейных праздниках и приемах. Но заметно было: музыка здесь не просто «салонное» развлечение и не обязательное занятие «благовоспитанной барышни», а нечто большее и вполне серьезное.

Впервые привезя ее в Петербург, отец, перед нашим возвращением в институтские стены, снова повел всю семью в Мариинский театр. Конечно, мы не могли позволить себе ложу, но и слушание оперы с более дешевых мест партера произвело на Машу грандиозное впечатление. Конечно, теперь она не могла мечтать ни о чем ином, кроме как оказаться солисткой на этой прославленной сцене! …О том же, как отнесется к профессиональной музыкальной карьере младшей падчерицы «маменька», сестра предпочитала, наверное, не задумываться до поры до времени.

…Да, теперь мне все понятно. Но в то время и сознательный выбор более «девичьих» занятий, и желание наладить по-настоящему теплые взаимоотношения с Аделаидой Николаевной и ее дочерями – все это казалось мне настоящим предательством со стороны сестры. Я действительно воображала себе, что если Маша – родная МНЕ, то она должна противиться нашим новым родственницам и их воспитательной системе, и уж тем более она не должна… нет, она не имеет права звать «маменьку» мамой! И еще думала… Что нашим увлечениям навязали какой-то внешний идейный смысл именно Пестровы – а стало быть, мы, Макаровы, должны принять этот вызов и продолжать жить своей прежней жизнью наперекор всему.

Увы, тогда я частенько обижала Машу, уверяя вслух, что она «продалась за ласку»… Но для того, чтобы мы смогли вновь стать по-настоящему родными, понадобилось еще немало пережить всей семьей.

* * *

Стояло лето 1902 года. Мы с Алечкой закончили четвертый класс института, Ася – третий, а Маша – только первый. Наши самые старшие братья, Леша и Арсений, только что выпустились из корпуса и должны были осенью уже превратиться в юнкеров. Отец не считал их обязанными сознательно продолжать военную службу – но это продолжение казалось им самим чем-то единственно возможным. В кадетских корпусах не преподавали древние языки, и университет был для их выпускников недоступен, зато можно было поступить и в один из «гражданских» технических институтов. Но, думаю, Лешу привлекал даже больше пример не отца с наградами за турецкую кампанию – а скорее новоприобретенного дяди, генерала Стеблинского, с его достатком и возможностями, которые мы видели на каникулах и праздниках…

А вот Арсений… Не потому ли – думаю теперь – он уже после корпуса хотел поступить в Николаевское инженерное училище, что все же немного сомневался в выборе военной стези и хотел сразу получить более «универсальную» профессию? Увы! Он получил недостаточно высокие баллы на экзаменах по точным наукам и должен был продолжать учебу вместе со сводным братом. Об этой его неудаче знали только Леша, Миша и я. Родителям Арсений даже не рассказывал, что планировал поступить в инженерное училище – возможно, ему было неудобно перед отцом, одно время помогавшим ему с математикой, а может быть, не хотелось укреплять мать в ее мнении о «неудаче» с единственным сыном…

Но удивительно – я оказалось все же способной понять сводного брата! А ведь еще недавно сторонилась «дачных» мальчишек-гимназистов, которым нанимали репетиторов для подготовки к осенним переэкзаменовкам… И неудачи на экзаменах считала несмываемым позором. Однако, по-видимому, «своим» по дому и духу я готова была прощать очень многое…

* * *

Как раз именно в те летние каникулы мне захотелось потренироваться в рисовании человека с натуры. В институте в моем распоряжении было несколько десятков головок моих одноклассниц, но должна же была я уметь изображать и мужскую фигуру!

…Сначала я делала только быстрые наброски с отца и всех братьев, стараясь оставаться незамеченной – но так удалось провести только две недели. Леша увидел, что я рисую его – и пришел в бешенство.

- Знаешь что, - кричал он, пытаясь вырвать у меня альбом, - не будь ты девочкой…

О, это было именно то, чего мне ни в коем случае не стоило говорить!

- А ты не смотри! Не смотри, а… Вот возьми и побей меня! Да! Если не боишься получить!

- Ах, та-ак…

Мне не приходило в голову, что брат все же намного сильнее меня, поэтому на вмешавшуюся Аделаиду Николаевну я только обиделась.

- Alexis, - говорила она, - вы же без пяти минут офицер, а ведете себя, как малый ребенок! Эжени, перестань дразнить брата!

- И вовсе я не думала его дразнить… - начала я.

- Это я-то как малый ребенок? А она? Четвертый класс окончила, а возится со своими каракулями! Без разрешения!

- Ты так говоришь «каракули», потому что сам так хорошо рисовать не умеешь! – не осталась в долгу я.

…Все же рисовать «без разрешения» было уже невозможно. Необходимо было выбрать натурщика – и конечно, не Лешу! Как-то само собой получилось, что я пришла с этим предложением именно к Арсению. Во-первых, у него, в отличие от еще подростка Миши, была уже так хорошо сложенная мужская фигура; во-вторых, мне хотелось его отвлечь от неудачи с поступлением в инженерное училище; наконец, в-третьих, его было просто приятно рисовать мне самой…

И сколько я мучила невольно сводного брата в то время! Сколько заставляла его позировать – и в летней форме, и в полной парадной, и, что было, конечно, «романтичнее» всего – в одной белой рубашке и со шпагой в руках… И углем, и сепией, и акварелью! Конечно, сложнее всего ему приходилось, когда я работала над лицом на своем рисунке…

Пока я рисовала фигуру, можно было хотя бы разговаривать. И поначалу говорили о «нейтральном» – например, о книгах, которые читали оба… Да, помня о том, как непросто бывало найти в институте или корпусе время для чтения, мы всегда активно наверстывали упущенное в каникулы. И радовались, что нам, девочкам, пришлось жить и учиться именно в это время, на рубеже XIX-ХХ веков, а не в царствование, скажем, Николая I… Ведь в то время институток вовсе не отпускали на лето домой!

…А я сидела у нас в саду, тщательно вырисовывая чуть ли не каждый волосок и каждую ресничку. Рисовала и любовалась – но больше не плодами своего творчества, а самими чертами сводного брата. Арсений смотрел чаще всего прямо на меня, и на портретах получался известный «эффект слежения»… Но до сих пор мне непонятно: как, потратив столько времени на выписывание тех необыкновенных глаз, я пропустила в них появление все большего любопытства… по отношению к себе? Почему для меня стали неожиданными слова:

- Женя, а можно я спрошу у тебя… Одну очень важную вещь… Раз уж мы сейчас можем побыть одни…

- Спрашивай! – удивилась я, - Вот только что…

- Скажи… Вот мои сестры… Таких девушек изначально воспитывают как «хорошую партию». И они… Сами, видно, только и мечтают замужестве! Но как же… Поверхностно, пожалуй, да… Поверхностно эти их мечты выглядят! Внешне они сентиментальны, но… как-то не ждешь от них никаких глубоких чувств! Мы для них – только призы на ярмарке тщеславия! Но вот ты… Ты же на них совсем не похожа! И хотя этим-то мне и нравишься… Но такие девушки, как ты, Женя… Вы кажетесь более зрелыми! Но что вы сами думаете о нас, юношах? О любви? О браке?

Любовь и брак? Этот разговор не мог не застать меня врасплох. Разумеется, я вовсе не думала о таких вещах в свои четырнадцать лет! Хоть и на свой манер, я оставалась той же «седьмушкой» во всем, что касалось человеческих отношений. Даже превращаясь в юношей, мальчики-ровесники по-прежнему могли стать для меня друзьями, приятелями – или же недругами. То, о чем говорил мой натурщик, было стороной взрослой жизни, которая, казалось, наступит еще очень нескоро – и я вовсе не торопилась взрослеть. Конечно, примешивалась тут все та же изрядная доля протеста против «пестровских» взглядов…

Многие наши девочки заводили на каникулах свои первые «романы». Конечно, пока детские, и едва ли их столь же юные «кавалеры» когда-либо делали им предложения. Но… Видимо, все же иначе я была воспитана. Возможно, слишком идеалистически – но мне казалось кощунственным встречаться с кем-то, осознавая, что это временно. А уж тем более – если это лишь «тренировка» для какой-то ожидаемой в далеком будущем «настоящей» любви, или желание казаться взрослой и быть «как все» сверстницы…

Прогулки «под луной» и прочие шаблонные атрибуты любовных свиданий казались мне тогда глупым и пошлым времяпрепровождением. «Но раз он не одобряет таких, как сестрички, – удивилась я, - и всего такого…зачем же тогда заговорил со мной обо всем этом?»

Разумеется, я высказалась. Призналась, что надеюсь после выпуска продолжить образование на высших курсах – так могут ли меня, мол, волновать «эти глупости»? Да, какой смешной должна была быть для него эта запальчивая «философия» девочки-подростка!

- А почему ты спрашиваешь? Я тебе так надоела, что ты от меня хочешь поскорее избавиться?

- Что ты! Я как раз потому с тобой и разговариваю, что вовсе не хочу расставаться!

- Ты… Ты не хочешь, чтобы я выходила замуж? Хочешь, чтобы я жила в твоей будущей семье? Так…. Мне бы, конечно, не хотелось расставаться с тобой в будущем… Хотелось общаться с тобой по-родственному…

«По-родственному!» Сейчас я понимаю, как эти слова могли разочаровать сводного бата. Но в тот момент не думала ни о чем, кроме того, что… Да, образ старой девы-приживалки в семье брата – подобно Зинаиде Николаевне то у Стеблинских, то у нас – меня вовсе не привлекал, да и делить ЕГО с незнакомой еще будущей женой тоже было бы проблематично. Уедем ли мы все вместе или он приведет нового человека сюда, в «Кружевницы»? Какой она будет – или уже и есть?

- Не то… Лучше прямо, конечно… Но… Ведь все это будет не сейчас, не сразу… Я всегда был уверен, что ты захочешь учиться дальше! Но, Женя… Ты бы вышла замуж… Вот за такого, как я?

- За такого… Да… Пожалуй, такой как ты, был бы лучшим выходом… Для такой, как я.

Я сказала это как можно более спокойно, хотя с каждой минутой все яснее видела: что-то происходит прямо сейчас – пока еще незнакомое, но уже даже немного понятное… Но видела неосознанно, стремясь даже понадежнее спрятать от самой себя…

- А что, ты… Прости, если мое любопытство неуместно, конечно…

- Наоборот, очень даже уместно! – засмеялся он – и тут же смутился своего смеха, посмотрев на меня мельком.

- Ты с кем-то познакомился? – спрашивала я без умолку, - Ты сам хочешь жениться, да? Она на меня похожа? Что, ты приведешь ее к нам? У нас будет…

- Самое большое счастье… Которое только возможно в жизни… Хоть это все, должно быть, так глупо звучит…

- И кто она?

- Да ты-то уж прекрасно ее знаешь! Лучше всех нас!

Странно, о ком это он говорит? Кто из девочек часто бывал у нас дома – кроме Пестровских же сестричек? Это о Миле Вальтер? Но она, хоть и моя подруга, но на меня не очень все же похожа… Хотя… По правде говоря – она были бы очень красивой парой! Может, тогда дачница Люся Воробьева? Но я никогда не замечала какого-то особого интереса к ней!

- А сейчас она… здесь, в Кружевницах? – решила я произвести «разведку боем».

- Сейчас она стоит передо мной!

- Что?

- Да! Женя! Когда мы оба наконец станем взрослыми людьми… Ты согласишься выйти замуж за меня?

…Я давно могла догадаться – и все-таки была не готова к тому, чтобы Арсений прямо сейчас… да и вообще, когда-либо – как мне казалось еще несколько минут назад – сделал мне предложение… Руки и сердца. Быть рядом теперь уже всегда, «в горе и радости, в богатстве и в бедности, в здравии и в болезни… пока смерть не разлучит». Что именно эти сильные, но аккуратные мужские руки смогут обнимать меня каждый день – а не только лишь когда я приеду в гости к родным. Что каждый день я смогу видеть эти одновременно дерзкие и нежные глаза… «Полно, мы и так одна семья, - подсказывал мне один внутренний голос, - и так уже вместе… Мы брат и сестра!» «Сводные! – отвечал второй, - У нас нет ни одного общего родителя… И нам ничто не должно было бы помешать… Пожениться!» Но… Мне только четырнадцать лет! А Арсению – семнадцать… Он почти уже взрослый… Неужели для него все это так серьезно - жениться на мне? Выбрать меня, еще подростка, а не какую-нибудь свою ровесницу…

И тут как бы я не презирала все любовно-романтические шаблоны, а поступила как раз вполне «типично» – отбросив рисунок и карандаши, побежала в беседку.

- Постой! – начал мой сводный брат, еще догоняя меня, - Я, конечно, все понимаю… Ты не можешь ответить вот так сразу… И не можешь быть сейчас уверена…

- А ты сам… уверен?

- Послушай, Женя… Стал бы я говорить, если бы… Ничего не испытывал?

- Да в это-то я как раз верю… Что ты меня не обманываешь. Но… Арсений, ты же… Я хочу сказать… Ты уверен… Что это именно та любовь, которая должна быть… между супругами? Что ты не принимаешь за нее… Простую такую… «Братскую», что ли, привязанность?

Должно быть, я правильно усомнилась – потому что сначала услышала торопливые оправдания:

- Мы, конечно, обязаны знакомству нашим поженившимся родителям… Да… И ты сама не хуже меня помнишь… Я же сразу тебя отличил… В те еще праздники… Когда узнал из маминого письма, что она вышла замуж, и у нас появились новые родственники… Я ожидал встретить подобие моих сестер… А нашел друга. Ты, конечно, младше меня на три года – но ты же лучше всех в семье… Меня понимаешь…

Он не сказал прямо «единственная меня понимаешь», но я сумела это прочесть. И ответила:

- Это я и сейчас понимаю. Но про то и говорю: есть ли что-то большее, чем это «понимание»? А то… Я ведь тоже опасалась, что ты будешь ко мне свысока так относиться, как к «девчонке»… Но ты тоже… Сам меня понимать начал с первого разговора… У снежной крепости, помнишь? Но сейчас-то…

- А что сейчас? Женя, я никогда не думал… Но что же? Если ты стала для меня больше, чем другом… И больше, чем сестрой… Как мне доказать это? Как ухаживать за девушкой, которая презирает «романтические свидания»?

- Да, презираю! Но… не знаю, что значит «ухаживать» как-то… нарочно! Если не так, как хотели бы твои сестры…

- И что же нам делать? Времени впереди много! Ты кажешься настолько взрослее их… И даже странно, что тебе еще нескоро предстоит заканчивать ваш институт …

- И курсы!

- Хорошо, и курсы тоже! И все, что хочешь… Тем лучше для меня - любить такую талантливую невесту! Но для любви тоже надо находить место среди занятий! Может, все-таки попытаешься к следующим… К рождественским каникулам хоть немножечко подумать обо мне серьезнее?

* * *

…Конечно, он не смог просто терпеть до Рождества. В письмах, которые он сам передавал мне в руки, приходя вместе с братьями в приемные часы, я стала обнаруживать очень лирические стихотворения как «хрестоматийных», так и современных поэтов, завершалось же каждое такое письмо длинным рядом вопросительных знаков… И не стоило большого труда догадаться, что же за вопрос скрывался за этой строчкой.

Отвечать было трудно. Не только потому, что требовалось скрывать такую переписку от взрослых, нет, намного сложнее было принять решение, разобравшись в своих чувствах.

Замужество все так же не входило в мои планы на ближайшее время «после выпуска». Я понимала, что служба Арсения неизбежно должна была быть связанной с переездами, возможно, с жизнью в каких-нибудь дальних гарнизонах. Едва ли он может получить вакансию в гвардейские части, чтобы остаться в Петербурге. А раз так… Как же тогда моя учеба? Вдруг он раздумает ждать, пока я окончу курсы, и поставит вопрос ребром?

С другой стороны… Мне повезло встретить того, кто воспринимает меня, как такого же человека… Для которого я всегда буду близким другом, а не каким-то завоеванным трофеем, не только лишь красивой «куклой». Для его уважения мне нужно оставаться самой собой, а не притворяться дурочкой – что бы там не говорила Аделаида Николаевна… Разве же это не может перевесить все возможные недостатки «кочевой жизни»?

Вы удивитесь, что я ничего не говорю о любви? Но все-таки за те несколько месяцев я все больше уверялась, что люблю Арсения на самом деле! Просто…Пожалуй, да – у меня какой-то другой вид любви, что ли… Не «романтический», как это понимают многие одноклассницы, а… Все же «братский»? Возможно…

Когда-то я с негодованием отвергала свой «долг» перед ним после спасения из ледяной воды! Готова была в любую минуту спасти от любой опасности – но не провести всю жизнь рядом… А теперь мне нравилось даже и то, что наш герой, казалось, вовсе забыл о каком-то «долге»…

И все же я написала бы неправду, если бы умолчала о некоторых своих чувствах. Не последнюю, нет, далеко не последнюю роль для меня сыграла его внешняя красота. Были ли у такого юноши шансы, окажись я лишь естествоиспытателем по натуре? Но я была и художницей. Я ценила эту красоту – и потому любила его рисовать… А может быть, и просто ПОЛЮБИЛА – еще раньше? Рискую оказаться для вас ненамного умнее «кисейных барышень» - но, пожалуй, не была бы способна влюбиться в невзрачного молодого человека. Я была счастлива оттого, что эта фигура, эти руки, это лицо, эти глаза и эта улыбка… Все они «выбрали» не кого-нибудь, а меня! Признаться, не самую еще красивую, умную, талантливую… Не с «ангельским» характером, который должен быть у «благовоспитанной» барышни… Но все само плывет МНЕ в руки! Это ли не счастье – самой стать его женой, а значит – получить на все единоличные права? Да даже и не то, что единоличные! Разве не хочу я, чтобы мне стало можно не только переносить эти милые черты на бумагу, но касаться их обладателя, ни на кого не оглядываясь и не смущаясь его самого?

* * *

В октябре, по традиции, воспитанники юнкерских училищ давали присягу, и ради этого торжественного события родители тогда долго оставались в Петербурге.

У многих из нас были старшие братья-юнкера, и, конечно, всем хотелось самим присутствовать на присяге. Увы! Почему-то этого не предполагалось. Из-за «закрытости» ли института? Или наша начальница считала это событие не таким уж важным для нас самих? Но после присяги в училищах давали балы. Обыкновенно, на них приглашали институток-выпускниц, но тут вдруг… Звонарева неожиданно велела собираться и нам с Алечкой – как сестрам, хотя мы были всего лишь третьеклассницами.

…Конечно, мы еще седьмушками присутствовали на «собственных» институтских балах, а класса, кажется, с четвертого могли уже и танцевать с приглашенными кавалерами… Но теперь все это кажется таким детским! Своим первым «взрослым» балом я стала считать именно этот училищный. К сожалению, по правилам этикета я уже не могла отдать все свои танцы Арсению – но два раза мне все-таки это удалось. Я видела, с каким трепетом он ожидает моего ответа на самый главный вопрос – но сочла пока неуместным дать его. Зато успела заметить, что теперь, кружась в вальсе, вовсе не думаю почему-то о том, что на самом деле не умею танцевать. Что не отношусь к балу, как к особенно трудному экзамену по скучному предмету, а, напротив, с нетерпением жду нового танца как возможности воссоединиться с ним…

Потом на одном приеме мы получили от родных фотографии с присяги. Но, конечно, такой момент требовал и более высокого искусства! Не один день я провела за изображением Арсения перед этим училищным знаменем – в цвете. Вот когда пригодились те летние наброски и этюды! Вот когда я мысленно похвалила себя за привычку постоянно перевозить работы из «Кружевниц» в Петербург и обратно, над которой иногда посмеивались старшие!

Акварель должна была быть готова к Рождеству – но все же, конечно, не могла стать для него главным подарком…

* * * Приехав домой на рождественские каникулы, я заговорила о своем согласии первая уже на вокзале.

Мы еще не спрашивали родительского согласия официально – сколько времени предстояло впереди до нашей взрослой жизни после свадьбы! И даже когда я пыталась сама «поговорить по душам со старшими, то понимала, конечно, что они не отнесутся к нашему – а особенно моему – решению серьезно. Арсению – еще семнадцать, мне – почти пятнадцать… Разумеется, мы считались неразумными детьми.

…Что ж, отец вполне оправдал мои ожидания.

- Ты уверена, в конце концов, что по-настоящему его любишь? А не только как…

- Как брата?

- Да, именно! Я сам рад, конечно, что вы тогда подружились… Но для брака этого совсем недостаточно! И я не стал бы говорить, если бы не было… У самого похожего случая в юности…

- Папа, но у вас же не было сводной сестры никакой… Ваша семья была обычной, как у наших соседей… Как у многих наших девочек! Бабушка с дедушкой прожили вместе много лет… Вы сами много раз рассказывали…

- Да, но знаешь… Была лучшая подруга детства… Дочка наших соседей. Мы всегда много времени проводили вместе, но я никогда не представлял ее своей будущей невестой… Да и не думал тогда еще о браке… Но вот прошли годы – и я встретил уже вашу маму… И ее я полюбил уже по-настоящему! И женился на ней…

- Да, про маму Вы тоже говорили… Но та подружка…

- Ты ее видела, кстати… Помнишь, на ваш первый «детский бал» приезжали те наши соседи… Раймеры?

- Помню, конечно! Только с тех пор их же как-то ни разу не видели! Но… Так, значит, это была?

- Да! Вот только… Мне в тот день стало понятно… Что она сама все же хотела быть моей женой! Может быть, это ей родители внушили, я не знаю! Да, признаться, и у нас дома сперва … Предпочитали ее вашей маме… Но я увидел, что и для нее самой наше расставание так и осталось болезненным… И Adele не понравилось ее внимание ко мне… Вот мы с тех пор их не приглашаем на приемы!

- Во-от оно что с вами, папенька! По вам, значит, тайно вздыхают замужние дамы…

- Женя!

- Хорошо-хорошо… Но знайте – у нас-то с Арсением все по-другому! Вы, наверное, в свое время не были откровенны во всем, а мы много говорили и решили…

- Да решения у нас еще тысячу раз могут перемениться!

- А Вы ждете этих перемен? Просто скажите, папа…

На это отец сказал только:

- Что ж, поживем – увидим!

А вот суждения Аделаиды Николаевны… От них я долго была в недоумении.

- Женя, ты уже… Да, действительно, ты уже девушка, если наконец задумалась о замужестве… Но именно поэтому ты должна знать, что можно, а чего – нет.

- А почему же… Вы хотите со мной расстаться после замужества? Я Вас чем-то раздражаю… Или дело в деньгах? Или Вы хотите с кем-то породниться?

- Нет! Но вообще-то… У нас действительно может не найтись столько средств, чтобы решить вашу проблему…

- Средств? Разве венчание стоит так дорого? Я же не прошу устраивать какие-то роскошные торжества … Главное – само венчание…

- «Само венчание»?!? Ты бы меня лучше не перебивала… Именно о законной стороне дела я и говорю! Нам придется подавать прошение… В Синод обращаться, должно быть… Ваш брак против правил, понимаешь? Вы ведь родственники…

- Но у нас же нет ни одного общего родителя! Какие же мы…

- Мы с твоим папой обвенчаны, значит, вы в духовном родстве… Вот у одних моих знакомых сын хотел даже не на дочери, а на племяннице отчима жениться – и то им не разрешили! А тут – вы с Арсением… Тут даже и говорить не приходится! Женя… Тебе не стоит так смущаться этого безрассудного предложения! Тебе нет даже шестнадцати… Не беспокойся! Не засидишься в девушках! Рано еще даже бояться…

- Но я не боюсь! Я согласилась не потому, что это мое первое предложение… Это мой собственный выбор!

- И неправильно! Почему ты не доверяешь нам с отцом? Мы же не какие-то самодуры из романов, чтобы тебе навязывать несимпатичных женихов … Ты в любом случае будешь решать сама…

- Так почему же не одобряете Арсения?

- Знаешь, я не буду лицемерить и говорить, будто обожаю тебя, Женя… Но ты – дочь моего мужа, значит, я обязана с тобой считаться… А тем более – с выбором родного сына! Я была бы не против вашего брака… Но что же делать, если мы – всего лишь Макаровы, а не… Не Победоносцевы же, например! Мы никак не можем влиять на существующие законы по своему усмотрению… Так что лучше бы вам друг о друге сейчас и не думать!

Я могла ожидать от родителей неверия в серьезность наших планов. Могла ожидать, что они нам ищут «подходящих», богатых и знатных, спутников жизни… Но никак не могла представить, что мы не сможем пожениться из-за того, что мой отец женат на матери Арсения. Что в этом такого? Мы не кровные родственники, и можно не бояться, что наши будущие дети пострадают от наследственных болезней… Но женятся же иногда и кровные!

- Вот Юля наша, например, - говорила я потом Миле, - она рассказывала… У них ее брат троюродный воспитывается, вроде Оли Кленовой у Ланевских… Они с ним друг друга любят! А он ей троюродный брат, то есть кровный родственник! Родители их ни против чего не возражают… А ведь мы с Арсением – сводные всего-навсего, без общей крови… И нам почему-то нельзя!

- Женя, Ладыжинские католики, - напомнила подруга, - у них, наверное, правила другие… В Европе даже во многих королевских семьях бывало принято на кузинах жениться…

Так и пришлось мне возвращаться в институт «ни с чем», ограничившись совместными танцами на домашних балах и утешая себя еще многими годами, предстоящими нам до окончания учебы. Вдруг за это время законы пересмотрят, и тогда мы сможем обвенчаться?

1900 – 1903 г. Старшеклассницы. Перемены во внешнем облике. Новые предметы и учителя.

…Конечно, нужно рассказать и о том, что происходило за эти годы в институте. О том, чем же жили мы, укрытые за стенами нашего «песочного замка» от многого прекрасного и ужасного, свойственного нашему времени.

…Съехавшись вновь после наших первых летних каникул, мы узнали одну печальную новость. Аня Цесаркина не вернется к нам учиться! Летом, дорвавшись до столь желанной вольницы, она попыталась как-то самостоятельно повторить один из трюков, подсмотренных некогда в цирке – и упала с лошади, повредив позвоночник. Непонятно было еще, останется ли она прикованной к постели или нет, но в любом случае предстояли еще долгие годы лечения. Мать вынуждена была забрать Аню из института добровольно – чем явно вызвала вздох облегчения у начальницы.

Вообще-то все, конечно, сочувствовали однокласснице, прекрасно понимая, каково ей – такой живой и непоседливой – оставаться в постели на целые месяцы. У многих – да и у меня тоже, как вы помните – был уже опыт долгой болезни. Но мне в свое время скрашивали жизнь книги и другие «тихие» занятия – а ведь Цесаркина читать не любила. Ей должно было быть, конечно, еще тоскливей!

Но все-таки наше сочувствие было каким-то условным. Слишком многих во время совместной учебы смущала Анина «непосредственность», слишком многих раздражала ее привычка поддразнивать «благовоспитанных»… Практически никому она не была близка душевно, ни с кем так и не сумела подружиться за выпавшее нам вместе время… А потому о ней жалели, но не особенно скучали – а вскоре после начала нового учебного года, честно признаться, и вовсе забыли. Ее старшая сестра Вера, кстати, тоже уехала, оставив нас безо всякой возможности поддерживать знакомство заочно…

* * *

Институт со временем стал «семейным» для нас. Сначала одновременно туда поступили младшая сестра Мили Вальтер Лилия – и Ася, самая младшая из пестровских сестричек. А позже и моя родная сестра Маша оказалась в классе, в котором по странному стечению обстоятельств учились «меньшие» многих из нас.

Были там и Соня Ладыжинская, и Лида Матюшина, которые, кстати, в отличие от своих старших сестер, не особенно враждовали. У Лизы Русаковой оказалось даже две сестренки этого возраста, бывших двойняшками. Но, как ни странно, в наш институт отдали только одну из них, Нину, в то время как вторую родители почему-то определили в одну из открытых гимназий – престижную Таганцевскую. Возможно, та девочка была сильнее привязана к семье, а может, старшие Русаковы не были уверены в том, какая же все-таки система образования и воспитания лучше и решили устроить эксперимент? Понятно было одно - что у этих девочек не сложилось дома своего дружного кружка. Вместе с Ниной в институт поступила сестра Иры Черняховской Люда, но обе они нуждались и в новых подружках. Подробно же так я рассказываю о них потому, что одной из этих подружек как раз и стала наша Маша.

Надо сказать, что на самом деле моя младшая сестра не очень-то вписывалась поначалу в институтскую жизнь. Нет, классные дамы не считали ее «мальчишкой», как меня, но постоянно отчитывали за «лишнюю веселость».

- Я слышала, в Смольном подобных воспитанниц исключают, даже если у них баллы хорошие, - часто говорила Анненкова, - а нам… Что ж, мы рангом пониже, потому должны терпеть!

По научным предметам Маша оказалась хорошей, но не отличной ученицей – этому мешала ее неспособность долго сидеть над задачами и переводами. Зато учителя музыки и танцев наперебой восторгались ею. Предрекали «большое будущее на сцене»… Конечно, поскольку сама моя сестренка не мечтала больше ни о чем, кроме Мариинского театра, то в полную силу она занималась прежде всего совершенствованием в пении.

* * *

…Перейдя в четвертый класс, мы не только переехали в новый дортуар, не только пересели уже с цельных парт на настоящие «взрослые» венские стулья на уроках, но и сменили наши зеленые форменные платья на наряды густого синего, «василькового» оттенка. Воспитанницы же выпускного класса у нас традиционно носили бордовые платья, и нередко учителя, увидев институток всех классов вместе, в шутку называли этот шумный рой «полянкой с васильками и маками».

С этого же класса мы должны уже были носить корсеты. В отличие от прочей форменной атрибутики, их можно было заказать у приглашенной мастерицы за свои деньги, и в таком случае считать не казенной, а своей собственностью. Конечно, родители, даже самые необеспеченные, охотно пользовались этой возможностью для нас. Вообще-то наши первые корсеты были еще не настоящими «дамскими», а «подростковыми» - они не изгибали фигуру буквой «S» по тогдашней моде, почти не утягивали талию, но скорее поддерживали правильную осанку. Но все же и к ним надо было привыкнуть – и тратить отныне по утрам время еще и на их зашнуровывание.

Мы прекрасно знали, что многие врачи считают ношение корсетов вредным для здоровья, слышали протесты против них и от сторонников борьбы за женское равноправие. И все же от них нельзя было бы отказаться – не только из-за институтских правил, следовавших тут за обычаями высшего света. Мы еще не знали, как без корсетов справиться с новыми очертаниями своего тела, как не выпустить на всеобщее обозрение то, что казалось тогда крайне уродливым… И я оказывалась ничуть не умнее остальных, когда радовалась, что в корсете моя фигура хоть немного возвращается к привычному полумальчишескому силуэту.

…Мы начали уже оценивать по внешности себя и друг друга. Несмотря на то, что многие в тот период относились очень критично к самим себе, объективно «некрасивых», кажется, и вовсе не было в нашем классе. Однокашниц поделили на «прекрасных», «оригинальных», «миленьких» и «невзрачных». Моя лучшая подруга Миля совершенно заслуженно попала к первым. «Прекрасными» у нас считали особенно красивых, но подчиняющихся неким общим эталонам красоты, а «оригинальными» - тех, у кого к самой красоте прибавлялось что-то необычное, например, редкий оттенок волос или глаз. Наверное, за мои зеленые глаза меня и отнесли к этим «оригинальным», которых, впрочем, было у нас много – и каждая оказывалась своеобразной. Пышная блондиночка Русакова, словно сошедшая с картин эпохи «рококо», романтичная брюнетка Красинская, рыжая Пущина…

Много было и просто «миленьких». А вот «невзрачных» вроде Оли Кленовой как-то недолюбливали. Возможно, дело было в том, что в этой категории оказалось как раз много «примерных» во всех отношениях девочек. Всегда «прилизанные» по форме – и даже порой более «форменно», чем требовалось, они получали от более «mauvais»-ных товарок ярлыки «подлиз». Но если нашему выпуску еще повезло на «мудрых», а точнее, более-менее понимающих наши мысли, желания и обычаи классных дам, то у других наставницы порой весьма неумно и бестактно приводили таких девочек всем в пример, чем, конечно, отнюдь не помогали им поладить со сверстницами.

* * *

Надо сказать, что именно этот самый четвертый класс – в самой «серединке» по нумерации – оказался самым насыщенным и плодотворным в учебе. Сколько новых предметов и новых знаний по ним высыпалось на наши головы в том году!

Теперь мне уже не было так же легко удерживать одно из первых мест на «красной доске», как в младших классах. Я уже не могла «зарабатывать» высокие баллы, пользуясь лишь накопленными дома знаниями – для дальнейшего успеха требовалась осознанная и систематическая умственная работа. Но все же я не страдала особенно из-за этого, а, напротив, радовалась тому, что, наконец узнаю много нового на уроках – и взрослые ценят это!

В том году начались у нас алгебра и геометрия. Конечно, задавали нам по этим предметам много меньше, чем в мужских учебных заведениях – и мы успели порадоваться, что громоздкие задачи в десяток действий и со множеством величин уступили место чему-то более лаконичному, стройному и даже красивому. Все уже вообразили себя вторыми Ковалевскими и гордились, что нам доверяют «настоящую математику», а не только пересчет денег и товаров… Благо, было на это время! В следующем году к нам ненадолго вернулась и арифметика – разве что с официальным определением «коммерческая», а в старших классах этот же вечный «арифметик» засадил нас за счета и прочие деловые бумаги.

- У нас ведь не коммерческое училище! А институт благородных девиц! – вырвалось однажды у… меня.

- Благородная девица должна уметь все! – тут же возразила услышавшая меня классная «немка».

Разумеется! Все педагоги говорят так, когда при них о чьем-то чужом предмете пренебрежительно отзываются – но при этом на самом деле каждый всегда считает свой предмет самым главным!

«Неужели же и Софье Ковалевской тоже приходилось заполнять эти счетные книги?» - с тоской подумала я… И с тех пор окончательно охладела к математике, тем более, что и «настоящие» ее разделы становились все сложнее и абстрактнее. Многие разделяли со мной такое отношение к предмету, но были и те, кто радовался этой коммерческой арифметике, как единственно «полезной». Взять ту же Галю Дольскую, которая всегда понимала, что ей придется помогать бабушке в ее шляпной мастерской после выпуска.

* * *

…Но то было уже в третьем классе. А пока, в четвертом, я все же могла наслаждаться обилием «настоящих» предметов, как я их называла – все, на которых только изучалось что-то реальное и конкретное. Изо всех естественных наук только физика у нас была выделена в отдельный предмет, изучавшийся вплоть до выпуска. Во всех классах ее преподавал один и тот же учитель, а в выпускном классе ему же поручали космографию. Но последней, больше известной теперь как астрономия, уже положен был общий итоговый экзамен с физикой.

Уроки эти всегда проходили в особенном кабинете, потому что обычно сопровождались демонстрацией опытов. Задач нам опять же задавали меньше, чем мальчикам-кадетам – зато на уроки физики шли, как правило, охотно.

Остальные науки, отраженные в нашей программе, проходились каждая в течение одного года, и потом выводилась общая на них всех отметка под названием «естествоведение» в аттестате. Однако при этом различные дисциплины в рамках этого же объединенного предмета преподавали разные же учителя. Так, в том же четвертом классе мы одновременно занимались зоологией с Владимиром Борисовичем Тимофеевым, дававшим уроки еще в двух гимназиях, реальном училище и даже, кажется, еще в одном институте – а также минералогией с тем самым сыном нашей начальницы, Евгением Александровичем Анненковым.

Конечно, они были совершенно разными и как люди, и как преподаватели. Владимир Борисович был намного старше и отпускал короткую славянскую бородку. Неизвестно, имел ли он тогда хотя бы личное дворянство – потому что всегда выглядел скорее разночинцем, на уроки приходил одетым аккуратно, но подчеркнуто просто. Евгений же Александрович… Он сумел полностью оправдать свое не столь уж распространенное имя, прослыв настоящим денди. Не раз институтки поддразнивали его за глаза цитатами из пушкинского романа, а когда ему случалось вызывать к доске Таню Красинскую, в классе слышалось хихиканье.

Но это ведь было действительно странным – приходить на занятия во фраке и в перчатках, а порой даже и в цилиндре… Этого ожидали от учителя танцев или, на худой конец, рисования – но никак не от «минералога» и химика. Анненков-младший не был похож на свою мать внешне, но все же обладал «породистым» лицом и «аристократической» бледностью. Конечно, его длинные и тонкие пальцы идеально подходили для пробирок – но многие предпочли бы им клавиши рояля… Словом – видеть такого человека за скромной институтской кафедрой было странно.

От титулования Евгений Александрович в свое время отказался сам - не обращаться же нам к учителю «Ваше сиятельство»? Далеко не все понимали, зачем он все-таки ушел в науку – но догадывались, что как в свой природный великосветский круг, так и в сообщество естествоиспытателей-ученых, с их зачастую разночинным происхождением и «демократическими» взглядами ему одинаково непросто войти на полных правах.

Конечно, эти преподаватели не могли быть друзьями – но были одинаково сильны с профессиональной точки зрения. Не одна я, как выяснилось, еще до института увлекалась естествознанием и прочла много о растениях и животных. Но уроки Владимира Борисовича были полезны не только систематизацией тех знаний, которые раньше были отрывочными. И годом раньше на ботанике, и теперь на зоологии он не просто сыпал названиями и не застревал на одной только физиологии. Мы узнавали о взаимосвязях в живой природе и о многих других вещах, имеющих уже практическую ценность для отдельного человека и всего людского сообщества.

Как некогда домашние занятия под руководством Ани, наши уроки обходились без резания лягушек и удушения живых мышей под стеклянным колпаком. Но все-таки было отчего посчитать зоологию «зверской» во всех смыслах слова наукой! Мы сидели в специально обустроенном кабинете, заставленном чучелами зверей и птиц, а также прочими «натуральными» коллекциями – и поначалу все умилялись этим пушистым белочкам и ласкам. Но потом… Ко многим все же пришла горькая истина: чтобы мы рассматривали чучело животного тут, в классе – а хотя бы, например, и в витрине музея, это животное должно было… умереть. И что-то подсказывало: умерло оно вовсе не своей смертью! Для того, чтобы поместить под стекло бабочку или жука – их надо перед этим убить. Чтобы сформировать коллекцию птичьих яиц – надо выдуть их содержимое, и тем самым уничтожить невылупившихся птенцов… Что уж говорить об опытах! Считается, что если ты любишь зоологию – значит, конечно, любишь животных. Но какой же любовью можно назвать такое их истребление?

Однажды я набралась смелости и задала этот мучивший меня вопрос прямо на уроке. Кто-то смутился, кто-то ахнул, а кто-то и хихикнул… А Владимир Борисович поблагодарил и начал:

- Что ж, я не стану, знаете ли, говорить громкие слова о науке, о жажде познания… И о том, что смерть одного из этих существ могла бы в конечном итоге обернуться благом для всего их вида… А возможно, и для человека. Но хотя это правда, я сам несколько побаиваюсь рассуждать… в этом масштабе. Так можно ступить на слишком опасный путь. Не буду говорить и о том, что и сами эти животные в дикой природе обыкновенно истребляют друг друга – потому что таковы условия их жизни. И даже для той же учебы… Кошка приносит своим котятам пойманную, но еще живую мышь – чтобы они учились ловить мышей!

- Правда… Но, наверное, Вы хотите сказать что-то другое?

- А то, много ли живых существ погибает в результате деятельности ученого, исследователя? Разве меньше диких зверей и птиц губит такое «благородное» развлечение, как охота? Да-да, ведь даже не из-за пропитания, не для защиты, а только ради забавы! Сколько творений таксидермистов служит вовсе не научному познанию! Они стоят не в школьных кабинетах и музейных залах, но в светских салонах и усадебных кабинетах! И представлены там как доказательство храбрости, даже если зверь был беззащитен! Считаете ли вы это нравственным и гуманным?

На это было, конечно, нечего ответить. Думаю, что не одна из вас припомнила в этот момент «охотничью» комнату в своем родном доме… Да и в наших родных «Кружевницах», в кабинете и библиотеке большого дома - висели шкуры и стояли чучела зверей и птиц! Правда, появились они давным-давно, задолго до нас, и к нашему переселению были уже так потрепаны и проедены местами молью, что не вызвали в свое время познавательного интереса даже у меня.

Тимофеева же было не остановить.

- А посмотрите теперь на ботанику! Любовь к срезанным – то есть также умирающим – цветам в виде букетов считается признаком романтичной и утонченной натуры! А посадить самой… да хотя бы и просто полить этот цветок на клумбе, подвязать своими руками деревце… Это уже слишком черная работа для белых ручек «благородного» человека!

Он попытался вернуться к зоологии и только начал говорить о комнатных собачках, весь «низменный» уход за которыми их великосветские хозяйки перекладывают на слуг, кода его перебила Лиза Русакова:

- Моему папе тоже присвоили потомственное дворянство, - говорила она, - но он вовсе не считает так, как вы рассказываете…И нас не так воспитывает! Мне наоборот даже приятно возиться самой и с цветами, и с животными… Когда мы на лето приезжаем в Аркадьино…

И после рассказа нашей первой ученицы Владимиру Борисовичу уже стало труднее обличать расточительство по отношению к живой природе, только упрекая наше явно нелюбимое им сословие. Очевидно, он все же не хотел, чтобы его предмет так и остался связан лишь с уничтожением в нашей памяти, и поэтому посвятил остаток урока рассказу о первом в нашей стране природном заповеднике Аскания-Нова в Херсонской губернии.

…Да, теперь я уже не обладала тем наивно-созерцательным отношением к живой природе, которое сформировалось у меня дома, когда я все больше гуляла и читала разные книжки, не заучивая их содержание специально – и все-таки многое запоминая… Настало время для более серьезного отношения к науке – да, пожалуй, и ко всей жизни. Мне не удалось разрешить эту дилемму между любовью к живому – и негуманными способами его изучения, но стало видно, какой выбор порой приходится делать «настоящему» исследователю, а не любопытному ребенку… И все-таки я не отступилась от своих прежних увлечений! Испугаться сложного решения – это было, по моему мнению, достойно лишь «кисейных барышень».

Кстати, об этих барышнях… Растения мне были интересны не меньше животных в свое время – не только как равноправная часть окружающего мира, но и как собственный своеобразный микромир живого организма. Но, увы! Цветы и деревья оказались словно единолично присвоены «благовоспитанными» девочками – и, конечно, не для изучения и наблюдения! Только для изображения в акварелях и вышивках, в которых, однако, вся суть живого ускользала. Боясь даже самой у себя быть заподозренной в «кисейности», я брезговала в свое время и пейзажным жанром в рисовании, и цветами… Как вы понимаете, нелюбовь к вышивке я невольно перенесла на то, что вышивалось – и только в пятом классе, с появлением уроков ботаники, растения мысленно опять «поднялись» для меня на «научный этаж».

В четвертом же классе, после той самой речи Владимира Борисовича и ответного рассказа Русаковой я только укрепилась в том, чтобы в будущем, может статься, заниматься и этой наукой серьезно… Что в этом нет ничего зазорного для такого «самостоятельного» и «прогрессивного» человека, каким хочу быть я. Что это, наоборот, даже некий вызов «кисейным барышням»…

…Конечно, еще большим вызовом были занятия с младшим Анненковым – минералогия в том же четвертом классе и потом химия в третьем. Химию могли преподавать у нас в течение лишь одного учебного года – как физику, с немногими расчетами и многими опытами. Но, конечно, куда любопытнее была минералогия, которая оказалась намного шире рассматривания различных «камушков». Мы услышали многое из более широкой науки геологии – о строении Земли и ее рельефе, о горных вершинах и о пещерах, о почвах и о ледниках… Даже со всеми сложными терминами, эти уроки очень захватывали. Каким романтичным и увлекательным многим представлялось вести раскопки и исследовать пещеры!

Евгений Александрович прекрасно понимал, что большинство из нас не будет заниматься его наукой в жизни. Но тем не менее не давал ни скидок, ни уничижительных комментариев по поводу «слабого пола», не отличая нас, должно быть, от студентов своего университета. И все же нам он, как видно, мог рассказать далеко не все, что знал. Мы не касались на уроках научной истории Земли, входившей в опасное столкновение с Ветхим Заветом. Впрочем, сам Анненков не был воинствующим безбожником, а напротив, едва ли не внимательнее всех выслушивал службы в институтской церкви… Возможно, вера каким-то образом уживалась в нем с научным знанием, а может быть, он только пытался нащупать какую-то истину, совместив их?..

Эти уроки тоже порой бывали «страшными» по своему содержанию – но такими их делала не учительская фантазия, а сама жизнь. Чего стоит одно случившееся в том же 1902-м году извержение вулкана на далеком острове Мартиника! Целый город оказался погребен под раскаленной тучей пепла… Целый город наших современников, таких же, как мы, а не древних римлян со знаменитого полотна Брюллова, бегущих или распластавшихся в живописных позах… Их постигла не эпичная, но только страшная смерть! Что же остается человечеству, созерцая подобные трагедии? Неужели нам можно только утешаться тем, что на нашей русской равнине нет вулканов, да и землетрясения едва ли возможны?

* * *

По некоторым предметам у нас от начала и до конца оставались прежние учителя. «Немец» Иоганн Францевич, наконец-то вместе с нами добравшийся до его любимых поэтов-романтиков, наша любимая преподавательница географии Марина Андреевна… Последняя продолжала давать уроки несмотря на то, что успела за это время выйти замуж. Остальные учителя каждый год уговаривали начальницу и инспектора оставить ее на службе – хотя бы до того, как найдут такого же толкового преемника.

Бывало у нас и так, что смена преподавателей по одному и тому же предмету оказывалась запланированной. Когда на уроках французского языка мы закончили положенный курс грамматики, прежнюю учительницу – которой я, надо признать, доставила немало хлопот – заменил monsier Беттанкур, с которым мы взялись за историю родной ему литературы.

Еще чаще менялись учителя русской словесности. С ненавистной мне Еленой Львовной мы расстались только в пятом классе. Наверняка она получила строгий выговор перед тем, как вернуться на работу – и теперь остерегалась самой наказывать за поведение вместо классных дам, да и высмеивать ошибки в письменных работах стала реже... Но получить «12» на ее уроках не стало проще, а забыть о первоначальной вражде было трудно. Тогда мы считали, что эта особа пошла в учительницы только потому, что не нашла – а может быть, просто не знала или не осознавала – другой возможности заработать на жизнь. Не раз мы видели двух наших преподавательниц встретившимися в коридоре – и замечали, с какой неприязнью Елена Львовна смотрела на Марину Андреевну. Как же словесница должна была завидовать коллеге!

Но вот мы наконец закончили «гражданскую» русскую грамматику. Теперь нам в течение года предстояло учиться церковнославянскому языку у другой учительницы – Серафимы Афанасьевны. Не знаю, случалось ли где-то еще, чтобы преподавать взялась «матушка», то есть жена нашего священника, отца Иоанна… Но кому не вести уроки церковнославянского, как не выпускнице епархиального училища? А занятия же с одними четвероклассницами не могли оторвать ее надолго от семьи и домашних дел.

Серафима Афанасьевна оказалась полной противоположностью Елене Львовне - мягкой и доброжелательной по отношению к ученицам… Церковнославянский язык считался важным не только для богослужения, но и для предстоящего изучения древнерусской литературы, которой было тогда много в программе. Он мог быть полезным тем, кто хотел поступить на историко-филологические факультеты, но большинство институток занималось им ради того, чтобы получить хорошую отметку в табеле и не огорчать добрую наставницу.

Переходя в третий класс, мы простились теперь уже с ней и попали на уроки инспектора Павла Михайловича Савицкого. Сперва мы занимались теорией «изящной словесности», в которой было много не только литературы, но и эстетики, и нас заставляли писать много сочинений на «отвлеченные» темы. Не все из них бывали простыми даже для юных сочинительниц, и вновь и вновь мы радовались возможности разъезжаться по домам на каникулы… О чем могли бы писать наши далекие предшественницы, запертые в четырех стенах? Еще вместе с «теорией словесности» нам преподавали логику, не выделенную, как у мальчиков, в особый предмет…

Забегая вперед, скажу, что лишь во втором классе начинался курс истории литературы. В том году мы заканчивали, кажется, Державиным, в выпускном классе – Тургеневым и Гончаровым…

Мы знали, что по той же схеме преподают «везде»... И пожалуй, отдельные уроки современной литературы даже не были нужны тем, кто учился в открытых гимназиях. Тут можно было в любой день зайти в книжную лавку и приобрести понравившейся томик. Но даже девочка из бедной семьи могла бы взять что-то почитать у подруги…

Совсем не так все было у нас, институток. Возле учительской имелась библиотека – небольшая узкая комнатка, заставленная шкафами. По большей части она состояла из «положенных» по программе произведений русской и зарубежной классики на нескольких языках. В отдельный шкаф были собраны немногочисленные научно-популярные книги по всем предметам, выписывали, конечно, и знаменитый детский журнал «Задушевное слово». Ту же «Природу и люди» или «Исторический вестник» перехватить первой было уже куда труднее, а на «общественные» «Вестник Европы» или «Новое время» времени уже не оставалось.

Но приключенческих романов и вообще книг просто для «вольного» чтения в этой библиотеке вовсе нельзя было найти! Не имелось в институте и читального зала. Только у пепиньерок был свой собственный салон в их крыле на спальном этаже, и они могли уединиться там с книгой.

Все, что привозилось для чтения из дома, нужно было сначала показать «своей» классной даме. Помимо безусловно запрещенных во всем институте книг, список которых никогда не был известен заранее полностью, многое зависело еще от личных начитанности и вкуса доставшейся дортуару наставницы. Но если в младших классах к внеурочному чтению относились, как правило, еще более или менее благосклонно – лишь бы не было оно слишком «взрослым» - то в старших… По мнению самой Анненковой, мы были в них так нагружены уроками и приготовлениями к ним, что вроде у нас и не должно было оставаться свободного времени на «собственное» чтение. А если же мы все-таки находим время – не уклоняемся ли от чего-то обязательного? Такое отношение перенимали у начальницы и иные классные дамы.

Правда, я была все-таки лучшей подругой Мили Вальтер и каждый день бывала в апартаментах ее тети Дарьи Алексеевны. Счастливые племянницы имели в своей уютной спаленке не одну только крошечную тумбочку, как мы, «простые смертные», а широкий и вместительный сундук. И вот… Не однажды в этом секретном «ларце» находилось место и привезенным мной с каникул томикам. Соловьева, конечно, не могла не интересоваться нашим чтением – и едва ли пропустила бы в свой кабинет какие-нибудь нелегальные брошюры или прокламации, если бы на моем месте вдруг оказался кто-то погруженный в революционную деятельность. Но… Пока 1905-й год был еще очень далеким. Мы ждали его как год нашего выпуска и были, как нам самим казалось, еще очень аполитичными.

Не оспаривая открыто тот негласный список запрещенных книг, Дарья Алексеевна все же доверяла нам уже после беглого предварительного осмотра наших сокровищ – а никто посторонний не стал бы обыскивать квартиру инспектрисы. Вот почему сундук сестер Вальтер стал настоящей палочкой-выручалочкой сначала для меня, ну а потом и еще для многих девочек нашего дортуара. Конечно, не для всех – потому что иные так боялись нарушить институтские правила, что предпочитали скорее вовсе обходиться без внеклассного чтения. Разъезжаясь после выпуска по разным уголкам России, они закрепляли за институтками нелестную репутацию оторванных от настоящей жизни и неначитанных в современной литературе затворниц. Не раз потом мне самой приходилось сталкиваться с предвзятым отношением к себе, как к закончившей институт, а не гимназию…

У «непокорных» же ограничение внеклассного чтения приносило совсем другие плоды – разумеется, не те, которых ожидало начальство. Во-первых, как я уже упоминала, мы много читали на рождественских и летних каникулах, помня, что сундук в Милиной комнате все же не безразмерен… С чем было только не познакомиться тогда дома! От символистской поэзии до «Воскресения» Толстого и пьес Горького… Для нас были уже доступны «взрослые» литературные журналы – и читать «взрослый» роман было лестно, хотя, конечно, далеко не всегда понятно. Многое оставалось недочитанным и едва начатым…

Во-вторых, в классе стало считаться, что искренне любить можно только современную литературу из тех самых толстых журналов – но никак не те произведения, что включались в хрестоматии. Пушкина было еще можно любить, учась в младших классах – но он же попадал в опалу у воспитанниц, когда начинался курс истории русской литературы. «Mauvais sujets» называли его почитательниц подлизами, а самые начитанные уверяли, что оппонентки кроме Александра Сергеевича просто больше никаких писателей и поэтов не знают... Этим, конечно, мы немало огорчения доставили инспектору… Лишь на немногих классиков, например, близкого по времени Тургенева, общее «пренебрежение» не распространялось, да и Лермонтова признавали достаточно мятежным для девочек-подростков.

Большее внимание на уроках литературы уделялось не прозе, а поэзии. Стихи надо было не просто заучивать наизусть, а декламировать выразительно. Самыми артистичными оказывались, конечно, Ира Черняховская и Катя Покровская из «русаковского» кружка, лелеявшие мечту о драматической сцене. Но и мне самой нельзя было отставать – как одной из первых учениц и претендентке на шифр. Поэтому словесности тоже приходилось уделять много времени… Но в конце концов Савицкий, сначала немного невзлюбивший меня по нелепому, казалось бы, поводу (я показалась ему внешне похожей на одну из заклятых врагов Пушкина – светскую львицу Идалию Полетику), остался мной доволен и не ставил меньше 12.

* * *

Как, должно было быть обидно тем, у кого учителя сводили такой интереснейший предмет, как история, лишь к зубрежке дат и событий! Но уроки Ильи Викторовича Румянцева были совсем не такими и стали заслуженно любимыми у многих.

Как и во всех институтах, большинство наших преподавателей-мужчин были пожилыми, невзрачными внешне – и, конечно, женатыми. Но Румянцев вместе с Анненковым и немцем Дрейзеном, составлял крошечный кружок «красавчиков» и мог бы похвастаться чуть ли не самой многочисленной армией «обожательниц». Мел, лежащий на полочке классной доски, перед его уроком всегда оказывался перевязан яркой атласной ленточкой.

Свою фамилию он полностью оправдывал цветом лица – но это вовсе не делало его хуже в глазах институток, предпочитавших «интересную бледность». Запоминались правильный «античный» профиль, крепка фигура, густая каштановая шевелюра, брови с красивым изломом… А усы не простой «щеточкой», как у Савицкого, а густые и фигурно закрученные на кончиках?

Но привлекательной внешности, достаточной для «обожания», разумеется, не хватило бы для того, чтобы вызвать у воспитанниц искреннее уважение к себе и подлинный интерес к предмету. Поэтому на своих уроках Илья Викторович не ограничивался пересказом глав из учебников – да и открывал книги неохотно. Он всегда читал настоящие лекции и наглядно оживлял их не только «казенными» картами, но и «собственными» иллюстрациями. Спрашивал наш историк только по учебнику – однако не скрывал своей радости, когда кто-то отвечал и рассказанное им. Поэтому пропустившие уроки по болезни стремились все же переписать у подруг все лекции.

Что же было в них особенно? В отличие от Анненкова, Румянцев открыто признавал, что мы – девочки, а потом и девушки… Но не подумайте только, что это выражалось в особой снисходительности или обидных намеках! Нет, просто Илья Викторович рассуждал так, что не войны, дворцовые перевороты и реформы способны больше увлечь его слушательниц, но скорее история «малая». К последней относились широкие и объемные картины культуры быта и нравов изучаемой эпохи, к которым внимательно относились даже наши «кисейные барышни», а также рекомендуемые им порой книги.

У меня же она вызывала смешанные чувства. С одной стороны, в память о своем мальчишеском детстве я должна была по-прежнему интересоваться всем военным. С другой – чем старше я становилась, тем больше меня заинтересовывало, что носили люди в разные времена, в каких домах они жили, как трудились и как проводили свой досуг. И в свободное время я много читала об этом в книгах – и даже делала зарисовки; не раз снова и снова перечитывала соответствующие «описательные» отрывки из повестей и романов, как-то неясно чувствуя, что все это особенно пригодится мне в будущем.

Но разве можно было только ЖДАТЬ будущего? И – еще в институтских стенах – зарисовки превращались в декорации игрушечного театра или выкройки для своеобразных «диорам» - моделей и миниатюрных композиций на исторические темы… Дома, на каникулах, начиналась уже настоящая работа, и мастерскую во флигеле теснили старинные замки, боярские терема и экзотические храмы – а будучи готовыми, они переезжали на полки в комнатах большого дома. Макетному мастерству я отдавалась со всем юношеским максимализмом и внешнего облика было, конечно, мало - стены должны были обязательно раздвигаться, открывая отделанное с мельчайшими деталями внутреннее убранство. Справиться без помощи братьев мне было бы не под силу – а они помогали мне весьма охотно… Разумеется, мальчики предпочитали возводить мощные и суровые крепости, а также дополняли батальные сцены театральных постановок осадными орудиями и моделями парусников. Иногда с удовольствием присоединялся к нам и отец, хотя наши приезды и выпадали то на предрождественские хлопоты, то на разгар дачного сезона…

Мне бывало жаль прерывать полюбившуюся работу – и в то же время я с нетерпением ожидала следующих уроков истории. Какую новую «миниатюрную» идею подскажут мне они?

* * *

И при всем при этом… «Большая» история, что все прекрасно осознавали – была скорее трагической для ее участников. Я сочувствовала многим и тогда еще безусловно радовалась, что живу «сейчас», а не во времена, положим, татарского нашествия или Смуты. И все же, сидя на уроках Ильи Викторовича или читая исторические романы, а порой с необычайно жарким интересом ожидала момента, когда в обычную повседневную жизнь врывается что-то разрушительное, но вместе с тем эпическое и грандиозное… Я прекрасно отдавала себе отчет, что нетерпение это не очень гуманно и порядочно; что, пожалуй, оно сродни любопытству какого-нибудь пятилетнего «естествоиспытателя», отрывающему крылья насекомым… Но все-таки было что-то особенно притягательное в том драматизме, в тех крайних человеческих эмоциях, которые, конечно, не хотелось бы испытывать самой…

У многих девочек были свои любимые эпохи. У Юли-«Волчонка» все то же ранее европейское средневековье, у Мили Вальтер, как и еще у нескольких – галантный XVIII век… У меня не было определенного пристрастия. С одной стороны, и после той, недописанной детской повести мне было все еще интересно Возрождение. С другой… Признаться, я завидовала немного поколению наших родителей, чье детство пришлось на шестидесятые годы «нашего» XIX века. Ведь так много было нового! Такой неслыханный общественный подъем! Да даже и мы сами, институтки, можем разъезжаться на каникулы – и так повелось именно в те годы! Я завидовала и отцу, воевавшему под Плевной – хоть и помнила, что там же был убит дядя… Но ведь разве же не благородные цели были у той войны? Впрочем, у нас дома почему-то о тех годах не говорили. И как мне казалось – оттого, что не всем они прошли впрок – как той же Аделаиде Николаевне.

…Будучи свободными еще в чисто «методическом» отношении, уроки истории в казенном учебном заведении не могли при том не следовать официальной формуле «православия-самодержавия-народности» в отношении воспитательном. Большая часть уроков была, конечно, посвящена жизни благородных сословий разных времен, а не простонародью – но едва ли кто из нас задумывался тогда об этом. На уроках всеобщей истории Илья Викторович восхищенно пересказывал античные гражданские идеалы, одобрительно отзывался о самоуправлении средневековых городов и признавал права иных европейских народов на республиканскую форму правления. Но на уроках истории отечественной надо было, конечно, вести себя тем осторожнее, чем ближе мы приближались к нашему времени. XIX век изучался во втором классе, и в его описании не было ничего о восстании декабристов. Когда кто-то задал Румянцеву прямой дерзкий вопрос, тот через несколько секунд нашелся: декабристы, мол, провозглашали отмену крепостного права, а это право все равно в конце концов отменили…

Последнее событие мы все, конечно, считали великим. Не только дочь известного благотворителя и во времена оные еще никак не помещика Лиза Русакова, но даже надменная Вера Матюшина, несомненная вроде бы противница всякой демократии… Каждый год в феврале у нас в институтской церкви проходило особенное торжественное богослужение по случаю очередной годовщины «воли».

Илья Викторович был далек от того, чтобы приписать эту «волю», а также все «прогрессивное», что принесли шестидесятые годы, единолично Александру II – но все же считал последнего своим кумиром. Впрочем, правлением этого императора положенный курс истории уже заканчивался – и любой учитель мог втихомолку остаться при своем мнении о нынешнем положении дел, избегая излишнего подобострастия.

* * *

…Настало время, наверное, мысленно «спуститься» с нашего третьего «учебного» этажа на второй и рассказать немного о том, как обстояло дальше с теми умениями, на развитие которых «маменька» в свое время и надеялась в первую очередь, отправляя меня в институт.

В расписании у нас постоянно были два общих «женских» предмета – рукоделие и домоводство. Только два – но на каждом из них мы поочередно занимались разными ремеслами, за каждое из которых ставилась собственная, отдельная отметка в аттестат. Экзаменов, как по «научным» предметам, здесь не было, но необходимым оказывалось тщательно готовиться к последнему в году занятию, на котором выставлялась годовая отметка, и завершать к этому дню все работы.

На домоводстве чередовались общие теоретические уроки, которые проводила сестра начальницы Елена Дмитриевна, и практические занятия по кулинарии. Они проходили в особенной «образцовой» кухне на первом этаже под руководством старшей кухарки. Конечно, все мы больше любили возиться с тестом, чем варить супы или жарить котлеты… Но зато и первые, и вторые блюда, приготовленные своими руками, дружно съедались.

Вышивать крестиком я худо-бедно, но научилась за тот последний «домашний» год, проведенный под руководством новоприобретенной «тетушки». Но скоро эти безусловно устаревшие для меня занятия окончились. Новый модный стиль, в разных странах Европы известный под именами Модерна, Ар Нуво или Сецессиона, безусловно требовал научиться вышивать и гладью. Ведь не мне одной, наверное, казались «рваными» и неживыми характерные текучие волны и петли, исполненные крестиком… Помимо ковров и прочих бытовых предметов в этом модном стиле мы должны были еще своими руками расшивать золотом убранство для нашей институтской церкви.

Конечно, вышивая гладью, можно было представить себе, что рисуешь пастелью или цветными карандашами... Мне было еще очень далеко до мастерства Мили. Но при этом, осваивая новую технику, я немного радовалась и тому, что Алечка тоже не блистает. Ведь теперь в моде совсем другие мотивы для вышивок, нежели те мелкие цветочки, которым их с сестрами учили дома.

Как-то раз нас засадили за изготовление дамских шляпок – и конечно, больше всех преуспела Дольская. Тут удалось прийти к своеобразному «компромиссу»: пользуясь тем, что уроков ручного труда в институте тогда не было, я помогала всем желающим вырезать из картона шаблоны для полей, за что мне в свою очередь помогали при работе с тканью, и «моя» шляпка тоже оказалась не хуже остальных. Зато искусственные цветы я научилась делать заранее, благодаря подаренному на одиннадцатилетие набору.

А самыми сложными для меня всегда были уроки кройки и шитья. Сперва мне казалось, что строить выкройки будет легко. Сколько разверток я когда-то начертила для своих и елочных бумажных игрушек… Не тут-то было! Сколько припусков, оказывается, нужно сделать, сколько складок и вытачек учесть! Со складками было много возни и при шитье. Работая над одной модной юбкой, я не раз порадовалась, что теперь уже давно не носят турнюров, гарнированных лентами и розетками… И не наворачивают на них еще сверху отдельные «тюники», казавшиеся мне похожими на лошадиные попонки. Давно известно – никакой фасон не кажется нам более нелепым и уродливым, чем предшественник современного! А настоящей швейной машинки я даже боялась, наслышавшись многих страшных историй о безжалостно прошитых насквозь иголкой пальцах…

В учительницы рукоделия отбирали, по всей видимости, не по педагогическим способностям, а по владению тем или иным ремеслом. Я не могу предъявить каких-то особых претензий к «вышивальщице», но та недавняя пепиньерка, которой поручили заниматься с нами шитьем… Она, увы, совсем не обладала таким необходимым каждому учителю даром, как красноречие. Должно быть, еще сидя самой на институтской скамье, она пропустила мимо ушей всю декламацию на уроках нашего инспектора Савицкого – поэтому и не могла, объясняя, при помощи интонации отделить главное от второстепенного. Инструкции давались тихим монотонным голосом, и часто перемежались замечаниями и нотациями. Все это в итоге воспринималось нами не как урок, а как обычная взрослая нотация. Мы пропускали действительно ненужные замечания мимо ушей– но наряду с ними и важные детали, что, конечно, тут же сказывалось на практической части урока.

Словом, если на этих занятиях мы и убеждались на собственном опыте в важности выразительного чтения, то по самому шитью не вылезали из едва удовлетворительных отметок. Совсем же не «скатиться» нам не позволяла только помощь нашей классной «француженки» Валентины Александровны.

* * *

На музыкальных занятиях я по-прежнему не горела энтузиазмом, а вот учитель танцев заметил во мне благотворную перемену после того самого «выездного» бала. Конечно, по своему многолетнему опыту он не мог не догадываться, что теперь мне есть кого представить на месте новой партнерши - Инны Райковской из другого дортуара, и что занимаюсь я теперь больше ради этого кого-то…

…Заканчивать рассказ о наших классных занятиях я хотела бы все-таки своим любимым рисованием. Связанных с ним дисциплин у нас было целых три, и по всем полагались разные учителя и отдельные отметки в аттестате. Но только «основной» предмет Александра Клементьевича Корженевского был отнесен непосредственно к «изящным искусствам», а не к «практическим работам» наряду с рукоделием.

Как человек средних лет, Александр Клементьевич должен быть прекрасно знаком с творчеством Репина и других передвижников – но все-таки был сторонником «чистого» искусства.

- Да, допустим, в свое время все эти «крестные ходы» и дети-водовозы имели свое значение – и писались с благороднейшими намерениями, признаю! – говорил он, - Но теперь-то… Зачем тратить средства живописи на то, что может быстрее, а может быть, даже выразительнее взять на себя фотография? По моему глубокому убеждению, то время и те усилия, которых требует стоящее произведение, стоит не растрачивать «на злобу дня», а претворять в то, что останется на века!

К «эстетическому» же преобразованию окружающей жизни, которому должны были служить те самые «средства живописи», наш рисовальщик отнесся на первый взгляд совершенно традиционно и «академически». Уроки начались еще в седьмом классе с набора простых геометрических тел – не самая интересная тема! Но постепенно мы переходили к более сложным натюрмортам с посудой замысловатой формы и поочередно атласными, бархатными и кружевными драпировками, и от гипсовых бюстов античных богов – к настоящим, живым головкам одноклассниц.

Конечно, все это могло бы показаться скучным для меня, ведь наряду с натурными этюдами я по-прежнему любила работать над сюжетными рисунками «из головы». Последних же было не очень много в общей программе…

Но Александр Клементьевич понял меня. Он как-то сразу разглядел, что мое «дарование» несколько отличается от таланта его родной дочери Лиды, учившейся в нашем же классе и предпочитавшей писать традиционные натюрморты и пейзажи. Никогда не отказывался посмотреть не только заданные им самим этюды, но и «вольные» рисунки, и первый предсказал, что я могу вырасти в хорошего иллюстратора. Многие мои акварельные работы были тогда похожи на произведения знаменитых в то время Самокиш-Судковской или Бем, но сложилась у меня еще и другая манера, больше графическая, чем живописная – с жесткой карандашной прорисовкой контуров и мелких деталей. Корженевский не стал со мной бороться за «живописность», но настаивал на внимательном отношении к теням и перспективе при раскрашивании, и критиковал тех рисовальщиков, у кого мелкие детали словно смешивались в «кашу».

Возможно, кому-то покажется странным уже то, что сторонник «чистого искусства» считает книжную иллюстрацию столь же «достойной», как и «настоящую» живопись по холсту… Но Корженевский не только на словах ценил и «прикладные» изящные искусства, дополняя свою своеобразную философию:

- На то, чтобы перетаскивать из картины в картину «эти бедные селенья», нужны только умелые руки. А вот придумать, какой ДОЛЖНА быть окружающая жизнь – тут и наука, и ремесло, и фантазия!

Очевидно, для того, чтобы еще на институтской скамье приобщать нас к творческому «преображению окружающей жизни», Александр Клементьевич, сам выпускник Академии Художеств, привлек к нам и других преподавателей, окончивших училище барона Штиглица. Так под названием «техническое рисование» у нас проводились уроки черчения – а еще один особенный предмет назывался «Композицией узоров».

На занятиях этой композицией мы сначала только изучали и копировали, а потом стали и самостоятельно составлять орнаменты – как правило, в том же стиле модерн или в духе какого-то народного промысла. Часто сначала нужно было реалистически перерисовать выбранный цветок или животное, а потом превратить его в декоративный элемент. Еще на этих уроках мы могли готовить рисунки и схемы для вышивания. А «техническое рисование» было у нас посвящено не безликим деталям механизмов, а мебели… Копировали мы и архитектурные гравюры – а после копий хотелось придумывать дома и сады своей мечты… Так складывалась наша своеобразная «художественная школа».

…В то время не одна я была готова проводить в рисовальном классе и неурочное время. Если на рояле мы упражняемся и с нашими учительницами, и сами в специальные часы, то почему не можем сами рисовать в мастерской? Но Соловьева, когда мы с Милей в очередной раз зашли к ней, долго объясняла нам, почему такие занятия невозможны.

- Ладно, вы – большие девочки… А вот младшие могут нечаянно что-нибудь сломать или разбить! Их же никак невозможно оставлять одних, без присмотра…

- А почему же не присмотреть?

- Кому – не присмотреть? Классной даме в этом случае придется оставить все отделение из-за нескольких желающих рисовать!

- А разве Александр Клементьевич … Его присмотра недостаточно? Он говорил нам, что сам не против устраивать и дополнительные занятия…

- О-о! Они тем более невозможны…

- Почему же?

- Ну, во-первых, за подобные занятия вашим родителям пришлось бы платить самим. А во-вторых… Я-то хорошо знаю, что Корженевский хочет только хорошего… Поскольку действительно отмечает особенно талантливых… Но вряд ли кто-то еще сможет в это поверить!

Конечно, об уроках рисования тоже появилась легенда... Будто бы, когда в институте училась еще наша «француженка» Звонарева, молодой и неженатый учитель рисования и одна воспитанница выпускного класса полюбили друг друга и каким-то образом смогли бежать. Им вроде бы даже удалось тайно обвенчаться, но отец девушки сумел устроить много неприятностей Анненковой. Она же посчитала главной причиной произошедшего как раз те проводившиеся тогда в отсутствие классной дамы дополнительные занятия… Конечно, теперь о них не могло быть и речи!

Нам же оставалось копировать картинки да набрасывать головки одноклассниц в дортуарах…

1902-1903 гг. Новые увлечения и первые мечты о «настоящей жизни». Разделение институток по дальнейшим жизненным планам и устремлениям. «Русский» костюмированный бал. Хлопоты и сомнения.

…Конечно, не только из уроков в классах и мастерских состояла в то время наша институтская жизнь. К нашим старым увлечениям прибавлялись новые, появлялись первые мечты и планы на будущее… Порой они были вполне реальными для воплощения в жизнь, порой мы сами прекрасно понимали их несбыточность… От некоторых из них мы впоследствии отказались сами, а иные отправила в небытие история.

В это время как раз и оформилось окончательно самое важное разделение классов и дортуаров - на большие группы девочек со схожими планами на будущее. И в средних классах эти кружки казались еще самыми категоричными в постоянных спорах. Конечно, касались эти споры только хорошо учащихся девочек, в то время как слабые ученицы оставались «на обочине». А в старших классах они по-особому подогревали вечное соперничество за шифры и медали…

По-прежнему у нас выделялся круг одноклассниц, воспитанных по принципам, схожим с «пестровскими» - настоящих «кисейных барышень». С самого начала большинство из них пренебрегало общеобразовательными предметами, занимаясь ими ровно настолько, чтобы не получать выговоров от старших и не считаться лентяйками. Все внимание они уделяли светским занятиям, все мечты у них были о светской жизни и о блестящем замужестве… Их идеалы были идеалами еще их бабушек и прабабушек, по ним многие судили потом обо всех институтках как существах, совершенно неприспособленных к реальной жизни… На самом-то деле они просто готовились к жизни вполне определенной, для которой требовалось огромное состояние и высокое положение в обществе. Они хотели стать или оставаться аристократками – даже несмотря на то, что поступили в учебное заведение «второй категории», выпускниц которого не брали фрейлинами ко двору и к которому потому при этом самом дворе не особенно присматривались…

В одном нашем дортуаре была два таких маленьких кружка, а точнее, «триумвирата» - сестер Ланевских с Алечкой и Веры Матюшиной с подругами… Были и у наших «соседок».

Но, конечно, и этих «аристократок», и даже их тянувшихся к ним ближайших подружек не было так много в институте «второй категории».

* * *

Куда многочисленнее была другая категория воспитанниц, тоже четче выявившаяся со временем… Тех, кого взрослые часто называли «хорошими девочками» и «примерными ученицами». Они действительно бы могли завоевать симпатию многих – эти девочки все больше из небогатых семей, часто сироты, стремящиеся сразу после выпуска остаться в пепиньерках или сразу найти место гувернантки, чтобы «своим трудом» содержать себя или даже всех своих родных…

Но увы! Желающих блестяще учиться всегда предостерегает опасность превратиться в корыстную «охотницу» за отличными отметками по всем предметам, поведению и прилежанию… Вести эту охоту ради только того, чтобы классные дамы заносили фамилии на почетную красную» доску и считали «парфетками», а начальница потом распорядилась оставить их в институте уже на службе или нашла место в хорошем доме.

И при этом такие «примерные» девочки боялись, очень боялись не только нарушить одно из многочисленных институтских правил и схлопотать замечание. Чуть ли не хуже формального наказания было для них простое неодобрение взрослых! Они остерегались заводить внеклассные увлечения и избегали читать «необязательные» книги… «По старинке» большинство из них считало возможным для себя поприщем только педагогику, хотя далеко не все любили маленьких детей…

А кто-то был готов и не только зубрить ради получения заветного шифра или медали... В некоторых отделениях и дортуарах процветало доносительство. Классе в третьем мы однажды, войдя в рисовальную мастерскую, застали нескольких второклассниц за утешением одной девушки… Ее почти готовую акварель залила чернилами, как оказалось, отнюдь не местная «mauvais sujets», а «охотница» за медалью! Могла ли она не знать, что успехи в «изящных искусствах» по правилам не влияли на распределение наград? Но их «француженка» не поверила – или лишь только сделала вид, что не поверила – в вину своей любимицы.

Нам не приходилось ждать подлостей друг от друга, но теперь и мы стали тщательно хранить свои работы.

…Иногда духом такой «примерности» и таким соперничеством «заражались» и те девочки, которые ни по положению семьи, ни по своим настоящим способностям вовсе в этом не нуждался... Иных воспитывали так с раннего детства, подобно Оле Кленовой, кузине Ланевских. Здесь мне тоже казалось странным, почему надо было держать в такой строгости племянницу аристократического семейства...

Но было немало и классных дам, похожих на Олину домашнюю наставницу. Как назло, скапливались они все больше в параллельных отделениях, и не оставляли своим подопечным никакой надежды на увлекательное будущее.

Я увидела как-то одну из таких дам, отбиравшую у своих «седьмушек» яркую толстую книжку со словами негодования:

- Нечего вам тут мечтаниям предаваться! Не будет у вас своих семей! Другим служить будете!

- А Вам нечего завидовать! – не сдержалась я. Конечно, меня тут же потащили к начальнице, но хуже выговоров и наказаний казалась тогда невозможность изменить наши порядки и избавить институт от таких «воспитательниц». Там, в «апартаментах», наставница «седьмушек» вышла из себя, когда я ответила утвердительно на вопрос, хочу ли получить потом высшее образование, и гневно выкрикнула:

- Вот все, все из-за таких, как Вы!

* * *

…В младших классах таких «примерных девочек» вполне официально называли «парфетками». Зато никакого названия в ту пору еще не имела та большая группа, к которой принадлежали, несомненно, самые яркие и выдающиеся личности. И кружок Лизы Русаковой в полном составе, и мы с Милей, тянувшиеся также к нему, и Юля-«Волчонок», все же державшаяся особняком, и кое-кто из другого дортуара…

Здесь много читали и классики, и новой беллетристики, и «старых приключений», и научно-популярных книг на четырех языках – и не поклоняясь громким именам слепо, много спорили о героях их произведений. Большинство, как я уже рассказывала, пыталось и самостоятельно сочинять стихи или прозу – а если не сочинять, то хотя бы вести дневник или писать статьи-размышления на волнующие темы. Тут любили и другие виды искусства и творчества – все больше не музыку и танцы, считавшиеся вотчиной «кисейных барышень», а живопись и театр. Пусть драматического искусства не было в нашей программе как специального предмета, мы всегда декламировали стихотворения и репетировали «живые картины» для институтских концертов. И только жалели, что не получалось поставить тут полноценный спектакль. Лавры знаменитой Сары Бернар в роли Гамлета вдохновляли бы и нас играть юношей-героев, но как у Шекспира, так и у русских драматургов оставалось множество возрастных персонажей-мужчин… Конечно, во всех представлениях у нас снова вырывались вперед Ира Черняховская и Катя Покровская.

Лиза Русакова превосходила их в другом – и заразила этим другим как своих ближайших подруг, так и нас с Милей. Не знаю, от кого у нее было больше способностей к наукам и к искусствам, но от отца она унаследовала несомненный талант организатора в области благотворительности и меценатства. Да! Несомненно, на то был в наше время необходим особый талант – не швырять попросту деньги нуждающимся, любуясь собой, а организовывать, а потом направлять и следить за деятельностью открытых тобой «народных» больниц и амбулаторий, приютов, школ, яслей и библиотек-читален, помогать театральным труппам и музеям… Тут нужно было хорошо разбираться и в медицине, и в педагогике, и попросту в жизни «простых людей»… И обо всем этом Лиза читала, и анализировала, и еще тогда, в средних классах, составляла какие-то новые планы и в некоторые посвящала нас…

Кому-то все это могло показаться, конечно, эгоистичными до предосудительности попытками «искать себя» через заботу об «общем благе». Но… Как-то раз нам задали написать сочинение на тему «Чем отличается добрый человек от только порядочного?» - и я написала тогда, что для доброго его благие дела составляют подлинные радость и счастье, воспринимаемые душой – в то время как порядочный может руководствоваться и только лишь рассудочно понимаемым «долгом». К этому я и привела в пример Лизу и ее отца, не назвав фамилии – но все, конечно, догадывались. Впрочем, при такой своей доброте Русакова отнюдь не выглядела наивным и бесхребетным созданием. Она умела быть жесткой и не желала служить в классе всеобщей утешительницей, охотно уступая эту роль то Миле, то Тане Красинской, то еще кому-нибудь… И при всех своих филантропических идеях и проектах не забывала ни развить уже свои «личные» таланты, ни развлечься.

Но в то же время… Несомненно, что Черняховской и Покровской было просто определиться в жизни – у них было одно главное увлечение. Или взять пример из другого дортуара – Надя Белавина. Побывав однажды летом в гостях у своей лучшей подруги Инны Райковской, она сразу же загорелась желанием только и изучать в будущем природу черноморского побережья – и действительно стала впоследствии крупным ученым. А между тем ее же вдохновительница Инна знала, что ей в будущем предстоит помогать отцу в его пансионатах, но все время колебалась, идти ли самой в медицину или заниматься хозяйством.

Сомневалась в выборе курсов для себя и Лиза. Сомневалась и я… Даже среди наук мне сложно было выбрать окончательно между естественными – и историей. Помня и про титанов итальянского Возрождения, и про нашего Ломоносова, я не была уверена, что подобная «универсальность» человеческой натуры будет уместна в наступившем двадцатом веке. Но меня радовало и то, что умение делать зарисовки считалось обязательным для исследователя, хотя в институте доступно было только копирование «научных» иллюстраций. За такими зарисовками я даже чаще представляла себя тогда, чем за микроскопом - но все же не решалась отказаться от идеи Бестужевских курсов и заниматься в будущем только рисованием… Жалко было бы отказываться от того, на что я потратила так много времени и что я так яростно отстаивала в детстве перед новыми домочадцами…

Все время я надеялась, что до выпуска успею еще все-таки разобраться в своей мысленной «кладовой», полной экзотических растений и животных, минералов и археологических находок, старинных костюмов и прочих предметов быта, смахивающей от всего этого на запасники какого-нибудь краеведческого музея.

Даже с изобразительным искусством я не могла бы решить, что хочу, например, заниматься только той же иллюстрацией. И сам игрушечный театр, подаренный нам в первые настоящие рождественские каникулы, и исторические диорамы подогревали мой интерес к искусству оформления спектаклей. И опять я мечтала то попасть художницей непременно в хорошо знакомый Мариинский театр – и чтобы среди возданных мной декораций пела сестра Маша… То объединяться с Черняховской и Покровской, ведь можно было открывать и частную антрепризу… Только бы найти место, где этому можно обучиться!

* * *

…Все эти мечты, все эти планы мне вскоре пришлось согласовывать для себя с другими. Как совместить дальнейшую учебу и работу с жизнью жены офицера? Ведь это будет эгоистично с моей стороны – требовать от Арсения выйти в отставку, едва выпустившись из училища, а служить в Петербурге… Нет! Непременно, увы – он слишком большой идеалист, чтобы хлопотать о «тепленьком местечке» в гвардейском полку. И разве мне в то же время не нравится этот идеализм? Но действительно ли я так нужна ему в жены со своими собственными «современными» и «прогрессивными» планами на жизнь? Или служба одного из нас неизбежно станет препятствием в занятиях другого?

Да, уже третьеклассницей мне пришлось думать сразу о предстоящей семейной жизни, а не о романтических свиданиях, положенных юности… А между тем, со «свиданиями» у нас возникли новые трудности. В первый же приемный день второго полугодия – после тех самых рождественских каникул, на которых мы впервые просили родительского благословения – дежурная пепиньерка зашла в наш класс и почему-то пригласила Алечку увидеться с братом не в большом зале со всеми, а в приемной начальницы. Только Алечку! Меня остановили и сказали, что Аделаида Николаевна в письме Анненковой просила ее не разрешать нам встречаться… Это, конечно, возмутило меня, и я бросилась было вслед за сестричкой, но услышала:

- M-le Макарова! Вы со СВОИМИ братьями можете в зале увидеться… А не то – будете лишены приема, если позволите себе неподобающую выходку!

Этой «неподобающей выходкой» назвали то, чего я, конечно, только и хотела тогда – ворваться в приемную и выступить против вмешательства начальницы… Но я не могла лишиться возможности увидеть Лешу и Мишу – и отправилась в зал, где поделилась всем с братьями. Они поддержали меня и предложили помочь таким образом, чтобы я незамеченной в общей толпе уходящих с приема спустилась на первый этаж… Я быстро сбросила и отдала Миле, спрятавшись за колонной, наши форменные и очень приметные передник с пелеринкой, а потом пристроилась за первой же выхваченной взглядом дамой в синем платье… Напрасно! Я встретила поднимающихся навстречу Пестровых и тут же поняла, что Арсения уже выпроводили из института. Стало очевидно, что в ближайшее время лучше и не пытаться переписываться – а лучше найти другой способ для встречи.

* * *

…И предположить даже нельзя было, что в моем стремлении меня выручит тщеславие нашей начальницы. Но именно этому неумному желанию хоть в чем-нибудь превзойти Смольный я действительно буду обязана…

На Масленичной неделе нам предстоял очередной бал. Конечно, последний перед Великим постом, он соответствовал и сезонному «расписанию» высшего света – и был из тех наших институтских торжеств, которые не имели ежегодной устоявшейся традиции, но следовали порой моде, а их тема почти не повторялась.

И прежде в Петербурге модным было устраивать костюмированные балы в «русском духе». Но в том, 1903-м году, такой бал состоялся в самом Зимнем дворце. Все участники, включая императорскую чету, одевались в наряды допетровского времени. Бал этот, конечно, долго служил главной темой для разговоров, и, наверное, подражать ему решила не одна Анненкова… Ее, тоже загоревшуюся идеей сделать и наш предстоящий институтский вечер «русским», неожиданно поддержали в этот раз и инспектор, и многие учителя, прежде считавшие танцы пустой тратой времени.

Конечно, по-настоящему состязаться с тем грандиозным дворцовым маскарадом было невозможно. Мы не успели бы за отведенное время сшить себе настоящие исторические костюмы из расшитой серебром и золотом парчи, да и стоили бы они очень дорого. Волей-неволей затея упрощалась, и вместо «боярских», которых все же взяли частью напрокат на каких-то театральных складах, нам позволяли также одеться и в народные костюмы, которые нам, провинциалкам, спешно высылали из дома нашедшие их родители – каждый был характерен для своей губернии…Так я получила нарядный красный сарафан и кокошник с волнистым краем, отделанный кружевом.

Чисто «русским» бал у нас все-таки не получился - воспитанницы других национальностей с разрешения начальства надевали свои костюмы. И можно было легко найти среди толпы, собравшейся в намеченный день в нашем зале и яркие украинские венки, и замысловатые немецкие чепчики, и длинные кавказские платья с пышными волнами рукавов и легкими шарфами, спадающими с остроконечных и плоских расшитых шапочек… Кристина и Тереза Оссолинские из другого нашего дортуара оказались обладательницами роскошных черных нарядов по «испанским модам», расшитых золотом.

… Как обычно, на этот маскарад пригласили и «наших» юнкеров – и это давало мне надежду встретиться с Арсением. Масок нам не полагалось – но я рассчитывала, что блеск самих нарядов может отвлечь ненужное внимание от личностей их обладателей.

Все братья приехали вовремя – еще до того, как открыли бал, общая танцевальная программа была, кстати, обыкновенной – из вальсов и мазурок. Лишь особенно талантливые воспитанницы, как всегда, выступали отдельно с русскими танцами.

Удача в тот вечер, несомненно, улыбалась нам, и Арсению удалось ангажировать меня почти на все туры. Мы и не думали следовать запрету на разговоры с кавалерами, но никто нас не поймал…

Да, нам удалось избежать взрослого внимания, хотя, как утверждала потом много раз Миля, посмотреть было на что.

- Вы красиво вместе смотрелись, хоть и пестро, - доказывала она, - у тебя алый сарафан, у него был кафтан такой бирюзовый … Просто картинка для открытки!

В то время на таких модных открытках художника Соломко часто изображались «романтические» сюжеты – и у нас в тот вечер не обошлось без такой романтики. К концу бала мы вдвоем осмелели настолько, что именно в этот раз впервые поцеловались «по-настоящему», а не как брат и сестра…

* * *

Конечно, эта встреча вдохновила меня на то, чтобы действовать решительнее.

Первым делом надо было выяснить, действительно ли церковные законы не позволят нам в будущем обвенчаться, и я вызвалась поговорить с нашим институтским священником – отцом Иоанном. Почему я вообще рассчитывала на какое-то понимание? Для этого прежде надо немного рассказать о самом этом человеке.

Как я уже упоминала, наша семья не была особенно религиозной – хоть нас и знакомили в детстве со многими историями Ветхого и Нового Завета, и добивались знания важнейших молитв…Но в нашей сельской церкви мы, дети, бывали лишь по некоторым большим праздникам, как перед Пасхой, например. Настоятеля этого храма я поэтому знала плохо – и он даже казался мне не личностью, но лишь частью и атрибутом проходящей службы…

И как же я была удивлена на нашем первом институтском уроке Закона Божьего тем, что священник, оказывается, может не только протяжно «петь» молитвы, но и говорить, как обычный человек, четко и отрывисто.

…Отцу Иоанну было около сорока лет, когда мы начали у него учиться – и длинная борода совсем не старила его. Должно быть, из-за возраста к нему так не шло, пожалуй, обращение «батюшка», которого мы избегали. Он был худым – как мы узнали и поняли впоследствии, не только от самого строгого, по убеждению, соблюдения постов…

Не только из слухов, доходивших от старшеклассниц, но из религиозно-философских статей, прочитанных уже потом взрослыми, нам стало ясно многое из его прошлого и настоящего.

В годы, когда обычным было бросать духовную семинарию и штурмовать двери университетских естественных лабораторий – кто мог, напротив, стремиться к такому образованию? Это могло выглядеть даже эксцентрично. Но, должно быть, совсем не о чьих-то впечатлениях думал подросток из зажиточной, но строгой семьи… Там следовали «Домострою» и соблюдали все обряды, но не могли и не хотели, видимо, способствовать детям в таких понятных в юности духовных поисках. И, выбрав вопреки родительской воле путь священника, - вместо того, чтобы «продолжать дело», - один из сыновей даже взял в семинарии новую фамилию «Фаворский».

Не знаю, мечтал ли тогда отец Иоанн о службе и преподавании в светском учебном заведении, или предпочел бы жизнь сельского приходского священника – а может, ближе всего ему было написание тех самых богословских статей… Но точно он не думал о формальной церковной карьере, для которой предпочтительнее было подстричься в монахи. Достаточно было встретить в коридоре третьего этажа его вместе с Серафимой Афанасьевной, достаточно было уловить тот сочувственный взгляд, который он порой кидал в сторону спешащего на свой урок ксендза, обреченного догматами своей веры на одиночество – и ясно становилось, как дорожит этот человек своей семьей, безусловно созданной по любви…

Свободно выбранное признание не могло, конечно, заразить его никаким формализмом. Не знаю, как именно он в начале девяностых годов получил место в нашем институте и какую роль в этом сыграла возможность пристроить сюда же на учебу собственных дочерей. Но своей главной задачей наш священник – как идеалист во всех смыслах слова – посчитал что есть силы удерживать нас в вере, что было, конечно, сложно в те годы, и тем спасти «Святую Русь» от всех возможных потрясений.

Да, для него быть русским не могло не значить быть верующим православным – но странное дело! Те, кто в душе отошел от веры уже на школьной скамье, могли сожалеть о «таких простых вещах, которые не понимает такой образованный человек», но при этом… испытывали лично к нему своеобразное уважение – хотя бы и как к достойному оппоненту. Его уважали, зная – здесь слова с делом не расходятся. Все верили, что наш духовный наставник действительно старается жить, как положено истинному христианину – и не только соблюдая обряды, но следуя всем нравственным законам.

…Хорошо владеющий многими новыми и древними языками, очень начитанный – и не только в богословии, посещавший известные Религиозно-философские собрания, на которых представители интеллигенции и церкви пытались найти общий язык, отец Иоанн, конечно, не мог оставаться примитивным ретроградом. Он вел уроки Закона Божия в строгом соответствии со всеми предписаниями и не отличался особой снисходительностью как педагог. Его как-то не было принято «обожать», подобно историку или немцу, но… Опять-таки, все без исключения признавали его личностью, и при том выдающейся. Все – за особенности его службы помимо уроков…

Многим из нас в тягость были предписанные обязательные исповеди – хотя бы потому, что на них нам следовало каяться в том же непослушании старшим. И насколько всем нам было легче оттого, что мы видели: сам наш духовный наставник на самом деле куда больше ценит те исповеди, те доверительные беседы, с которыми мы приходим сами… А тем и вопросов для таких бесед было у нас всегда много, подкинутых и уроками, и всей окружающей жизнью.

Я не была неверующей – хотя не раз слышала, как говорили с подругами о своем неверии некоторые старшеклассницы. Я хорошо знала истории Ветхого и Нового Завета. Разумеется, как «естествоиспытательница», читавшая научно-популярные книги об истории Земли, не понимала шесть дней сотворения мира буквально – но при этом не оспаривала самого бытия Бога, существования загробного мира и земной жизни Христа. А вот иконы, молитвы, посты, обряды, сама наша институтская церковь – все это казалось мне очень далеким и мало связанным с самим Евангелием. Конечно, очень многим это показалось бы тогда непонятным, но… Когда я смотрела на религиозные картины, например, Иванова или Ге, мне хотелось думать о Боге, а когда я смотрела на иконы… Они были чем-то застывшим, совсем нежизненным. Эта «внешняя», обрядовая сторона так и оставалась мне чужда – да и не только мне, а еще многим девочкам-ровесницам...

Влияние философских идей того времени? Возможно. Но Закон Божий как учебный предмет еще имел программу, по которой младшие классы знакомились со Священной историей, что оказывалось несложным – тем более, что отец Иоанн никогда не отказывался пояснить непонятное… На этих уроках мы узнавали многое и по «гражданской» древней истории, к которой еще не приступали официально… Как жили, например, древние египтяне-язычники, а как ветхозаветные иудеи, и почему они по-разному могли воспринимать те или иные вещи… Легко ли адаптировать философию религии для десятилетних девочек? Но так уроки Закона Божия становились началами еще и философии, и этики…

Только вот в средних классах мы должны были учить катехизис, то есть теорию вероучения – когда по возрасту нам впору сомневаться в том, что говорят старшие, и когда меньше всего хочется зубрежки.

Иногда я с удивлением узнавала, что такие светские в целом семьи, как наша, в чем-то оказывали порой более религиозными, чем иные считающиеся воцерковленными… Например, у некоторых моих одноклассниц дома было принято дарить детям игрушки и приятные, но явно светские вещицы… к Пасхе. И со стороны это, помню, показалось мне таким не соответствующим празднику Воскресения!

Но чаще ко мне приходили другие вопросы. Может ли на самом деле в целом городе, а то и во всем мире быть лишь одна семья праведников, и можно ли и впрямь добиваться свободы своему народу, пользуясь несчастьями другого – в первый же год. В шестом классе - неужели для того, чтобы вывести из ада души праведников, обязательно были нужны пришествие и смерть Христа? Разве же не по Божьей воле эти люди и родились, и умерли до земного пути Спасителя?

Менее серьезным на этом фоне мог показаться вопрос о том, почему европейские художники, рисуя Мадонн с младенцами, действительно изображают грудных малышей, а в нашей православной иконописи просто уменьшают мальчиков постарше – но он тоже возникал у меня, когда я видела репродукции известных полотен в журналах и альбомах.

Я сама порицала себя за «сектанство», но не могла отделаться от ощущения перемен, которые ждут нас, а может быть, и все человечество в ближайшем будущем – перемен в наших религиозных и философских представлениях о мире и о себе. Перемен, которые позволят нам в нашей земной жизни найти ответы на вопросы, которые пока не может дать наша вера – или же убедиться, что в ней и есть истина.

И вроде бы должен был отец Иоанн невзлюбить и меня, и всех, ОСМЕЛИВАЮЩИХСЯ задавать вопросы, сомневаться и размышлять… И сделать любимцами тех, кто лишь молча внимал священным книгам и был демонстративно набожен. Ан нет! Мне было суждено пользоваться его расположением. Видимо, многое он был готов терпеть и тоже идти на компромисс, лишь бы только «удержать», а не «оттолкнуть» меня. «Оттолкнуть» кого-либо от церкви и самой веры значило бы для него неудачу всей жизни. И… терпеливо отвечал на наши вопросы, даже рассуждая на те из них, что оказывались «вечными» - например, тот же Ветхий Завет может казаться нам жестоким именно потому, что мы воспитаны на ценностях Нового.

Мы не слышали даже никогда отговорок от того, чтобы продолжить образование как помеху «главному женскому предназначению». Не могли представить гневных тирад против одноклассниц-иноверок из уст нашего законоучителя. И прекрасно понимали, что если отец Иоанн и излишне даже заботиться о собственном достойном и представительном внешнем виде, то не из жалкого самолюбия, а из опасения «попадать на карикатуры» и тем самым тоже как-то опорочить саму церковь. И этому тоже сочувствовали, даже и подсмеиваясь – в благодарность за понимание…

А чего стоит одна «история с Толстым», да, точнее, и не история даже… В 1901-м – году отлучения Толстого от церкви – мы перешли в четвертый класс и по Закону Божию должны были перейти как раз к катехизису – теории веры. Мы не могли судить сами о волновавшем тогда умы – но многие слышали, должно быть, дома разные суждения… Поэтому слова, сказанные отцом Иоанном инспектору Савицкому, быстро облетели институт:

- Конечно, я не могу проклинать… Я, разумеется, не принимаю его идей, но не считаю допустимым и устраивать судилища в этих стенах! Ведь Вы же сами в то же самое время изучаете на своих уроках его произведения? Что же получится, если мы будем одного и того же человека на уроке литературы восхвалять как гения, а на уроке Закона Божьего – клеймить еретиком? Если он выступает против всякого насилия – то и мы, православные, не должны быть олицетворением злобы и ненависти… Надо не проклинать, а доказывать правоту!

* * *

… Теперь, наверное, вы понимаете, почему я была уверена в том, что институтский священник не начнет читать мне проповедей о послушании родителям и будет говорить лишь о сути дела.

Она оказалась такой, что нормы, о которых говорила Аделаида Николаевна, действительно существовали – так же как были, например, правила не венчать крестных родителей одного и того же ребенка, а еще, например, вдову с деверем и вдовца со свояченицей… Но поскольку в ближайшее время могли быть приняты (а могли бы и нет) важные церковные реформы, к сторонникам которых он, отец Иоанн, и сам на самом деле принадлежит – нельзя было исключить и тут каких-либо изменений. Что уже теперь на самом деле нередко венчают даже двоюродных братьев с сестрами… Но поскольку Арсений сам выбрал военную службу, то его собственное начальство не даст ему разрешения на женитьбу, пока он не будет в состоянии «обеспечить семью», и непременно до двадцати трех лет.

Ожидание и так входило в мои жизненные планы, раз я собиралась учиться на курсах – но мой собеседник, как тут выяснилось, вкладывал в эти слова совсем другое…

- Хорошо, если бы вам действительно была послана настоящая любовь, с которой можно прожить всю жизнь… А то… Вот уверена ли ты и вправду, что вы хотите быть вместе не просто потому, что привыкли друг к другу? По-хорошему вы и должны были стать друг для друга братом и сестрой, если вам было суждено расти в одной семье… Родственниками, а не возлюбленной парой!

А то ведь часто бывает, раз росли вместе, друг друга «хорошо знают», значит, надо венчаться… А потом пишут прошения о разводе… Вот, оказывается, не так уж хорошо знали! И супружеская жизнь не то же самое, что детская дружба… И кажется, что где-то на стороне – подлинные «герои их романов»… А стоило подождать с женитьбой…

Что ж… Я не раз впоследствии размышляла над этими словами. Действительно, я привыкла к Арсению и считала, что он понимает меня лучше всех – но неужели этого мало для настоящей любви? Чего же еще мы должны желать?

- Очень может быть сейчас, что вы еще как следует не подумали… В вашем юном возрасте это немудрено! В вашем возрасте – еще очень велика разница в три года… Ты должна быть готова, что за это время он может переоценить свое отношение к тебе, может встретить девушку постарше тебя… Уже готовую к супружеству. И… Я надеюсь, что тебя и не надо будет предостерегать от поступков, в которых потом пришлось бы каяться всю жизнь?

…Конечно, я была – как хотелось мне верить – не из тех, кто способен потерять человеческий облик от ревности. Но в тоже время хотелось верить, что и Арсений не может оставить меня, лишь потому, что я могу быть еще не готова к супружеству! Если привлечет его к себе другая, думала я, значит, она превосходит меня в каких-то человеческих качествах или окажется способной лучше его понять… И я должна буду отступить, желая ему добра… Зачем вот только заранее меня уверять, что именно так все случится? Неужели же нам не верят только из-за нашей юности?

- Не думайте только, что я вот так исподволь, пытаюсь вас отговорить… Но не могу я не подчеркнуть, какой серьезный шаг – венчание, если Ты сама пришли с этим разговором… И еще… Женя, я надеюсь… Могу я надеяться, что как честная христианка, Ты не будешь пытаться обойти правила обманом или подкупом? Людей-то можно еще купить и обмануть… А вот Бога – никогда!

…Подкупом? Об этом для меня речи никогда и не шло, но какой соблазнительной была мысль найти храм, в котором никто бы не знал о нашем «духовном родстве»! Это был бы именно обман – но пока я не могла даже дать обещание, что не прибегну к нему и положусь только на возможное решение Синода… Я могла пообещать лишь то, что мы с Арсением обязательно зайдем в институтскую церковь, приняв окончательное решение.

* * *

Так я и не поняла из разговора, возможно или нельзя нам будет обвенчаться… Но задумалась над разницей между «супружеской и братской жизнью». А вдруг действительно я не люблю Арсения? Не вообще, а в том смысле, чтобы мечтать о замужестве с ним… Может… Да, «… быть может, это все пустое, обман неопытной души, и суждено совсем иное…» Может, я на самом деле хочу за него замуж только потому, что привыкла? Что не хочется стараться специально знакомиться с кем-нибудь? Но что поделать? Я иногда хотела завести разговор с каким-нибудь мальчиком, когда у нас бывали приемные дни… Но, во-первых, этому мешал строгий контроль классных дам, а во-вторых… Очень многие братья и кузены одноклассниц относились ко всем нам с сочувствием и в то же время свысока. Они считали: раз мы учимся в институте, значит, все мы сентиментальные, наивные, а главное, слабонервные дурочки...

К счастью, Арсений считал меня нормальной современной девушкой и стремился уверить в этом всех своих ровесников, с которыми только приходилось знакомиться… Может быть, мне следовало и самой отвечать на подобные нападки, но… Как не выглядеть при этом самой еще глупее?

Но вот… Если я его люблю – то за что именно? Я не могу ответить, не могу разложить по полочкам все его личностные качества и дать каждому сложное латинское название, как это делают ученые-ботаники, классифицируя растения. Разве можно так поступать, рассуждая о любви? Это кощунство! Я люблю Арсения всего и целиком! Может, это и есть признак настоящей любви? А у тех, кто сидит и «раскладывает», больше расчета?

Я не могла ни с чем сравнить свои чувства. Мне не припоминалась счастливого примера из книг, чтобы герой и героиня вырастали в одной семье, а не знакомились уже взрослыми -чаще всего случайно, в гостях или на балу… Переводными любовными романами я не увлекалась. Обсудить все с другими девочками мне казалось тогда унизительным, даже в кружке Лизы Русаковой… Доверилась бы Миле, но что она могла мне посоветовать? Она-то еще ни разу сама не влюблялась…

В конце концов, я решила: если до окончания института я не влюблюсь сама в кого-нибудь еще сильнее, чем в Арсения – а это-то я точно пойму – тогда, выходит, мое первое чувство возникло только от привычки… Если же он так и останется единственным, если на других представителей мужского пола, кого бы не встретила, я не захочу воспринимать – значит, чувство подлинное… Я ничем не рискую – мы ведь сейчас даже не обручены!

Но что писать в письмах, я не знала… И в конце концов, написала все так, как есть, предоставив и ему подобную «свободу».

Лето 1903 г. «Рай на Земле».

«Девочки, у нас возникло много непредвиденных обстоятельств. Взять вас на лето мы не сможем. Сама я приеду в Петербург на несколько дней к Тониному выпуску и тогда навещу вас…»

Конечно, никто из нас, четверых уроженок Кружевниц, не рад был получению этого письма от Аделаиды Николаевны. Не побывать у себя дома! Не увидится с отцом, не повозиться с младшими сестренками, не повеселиться с родными старшими братьями… И верно - не наговориться вволю со сводным.

А еще остаться в институте на лето было совсем не то же, что остаться на Рождество или на Пасху! В тех случаях нам предстояла бы сперва подготовка к праздникам, а потом балы, театральные представления и выезды в город. А лето? Уедут на дачи учителя, закроется и наша скромная библиотека. Удастся ли нам найти себе занятия на месяцы? Или Звонарева заставит нас заниматься вышивкой с утра до ночи?

И потом, если на короткие каникулы оставались многие девочки из глухой провинции, то на летние – разве что круглые сироты, не имевшие опекунов. А так как «основные» отделения по неписаным законам не «водились» с «сиротскими», то даже общаться нам становилось не с кем!

Миля, конечно, охотно пригласила бы нас всех к себе на Кавказ… Но нетрудно было догадаться, что «маменьке» такое путешествие покажется слишком опасным!

- Что же это за «обстоятельства» у нас дома? – спрашивали мы с Алечкой у нее, приехавшей к нам в приемный день, когда мы вернулись с гуляний в честь двухсотлетнего юбилея Петербурга.

- Только наши взрослые споры по земле, девочки… Вам в этом разбираться совсем необязательно! Но дома у нас все хорошо!

Конечно, я была рада, что «все хорошо», но не очень-то поверила в «споры по земле». Может ли для нас быть «необязательным» разбираться в том, почему мы же не можем поехать домой на лето? Почему эти споры не касаются Тони? Да, она выпускница, и ее в любом случае нужно будет забрать из института… Но тогда я скорее могла поверить, что взрослые просто не хотят наших встреч с Арсением. Как же нам все-таки быть? А если…

- Скажите, Аделаида Николаевна… Вот вы же сейчас все равно в Петербурге… Разве тут не получится похлопотать… Чтобы то, что мы с Арсением, как вы говорили, в духовном родстве…

- Ты все еще настаиваешь на этой свадьбе?

- Что значит «настаиваю»? Я люблю вашего сына… И потому, что люблю, как раз и хочу выйти замуж за него!

- Конечно, Женя… Ты умеешь настоят на своем! Но первая любовь не всегда приносит счастье... Ты уверена, что потом не разочаруешься?

- Пожалуй… Надеюсь, что нет…

- Надеешься – значит, не уверена. Ладно, я попробую обратиться, к кому следует, но прежде еще раз подумай, надо ли это тебе сейчас… И Арсению я уже не раз говорила и писала, чтобы он как следует подумал…

В этот момент Аделаиду Николаевну отозвала к себе нарядно одетая полная дама с вычурной прической из золотых волос – мать Лизы Русаковой, которую мы, конечно, раньше видели в институте и хорошо знали по фотографиям. А потом – перехватил князь Юрий Николаевич Ланевский, отец Али и Лены... По очереди они оба пытались что-то втолковать «маменьке».

- Что у них нам происходит? – спросила я у Лизы.

- Сама как раз хотела первая вам сказать! Родители у меня тебя уже хорошо знают, Женя. Ты говорила, что вы с сестрами домой на это лето поехать не сумеете… Так что они и вас с Машей, и Алю с Асей к себе приглашают.

- А ты?

- Конечно же! Ты же знаешь, что мы все по соседству живем. И наша семья, и Красинские в Аркадьине... И Ирины родители, и Катины, и Машины... Лучше ведь с нами, чем в этих стенах скучать!

- Зачем ты ее у нас отнимаешь? – перебила ее Аля Ланевская, - Наши родители тоже хотят вас пригласить... Наше «Солнечное» совсем не хуже!

- Но… разве мы не помешаем Вам… в этом году? – удивилась я, мельком слышавшая о какой-то недавней трагедии в княжеском семействе, но не бывшая в свое время внимательной.

- Нисколько! В этом году мы все, конечно, скромно будем проводить лето… В узком кругу. Но нам давно хотелось Вас пригласить!

- С вами же еще мальчики наши хотят познакомиться, - прибавила Лена, - Марк, Леня, подойдите!

К нам подошли два кадета лет шестнадцати в форме Николаевского кавалерийского корпуса. На родных братьев они ничем не были похожи…

Один тоненький, с молочно-белой кожей и огромными темными глазами… Он больше даже походил точеными чертами на Милю, если бы она нарядилась мальчиком.

Второй, покрепче и пошире в плечах, понравился мне тогда чуть больше. Слегка загорелые лицо и руки, светло-русые волосы и синие глаза… Портила его только манера слегка выдвигать вперед нижнюю челюсть. «Наверное, считает, что так выглядит мужественнее!» - с усмешкой подумала я.

- Лена, я тебя уже много раз просил: зови меня полностью – Леонид! – заметил он младшей княжне, а мне так полностью и представился:

- Леонид Зайцев!

Затем он – совершенно так же, как если бы я сама была мальчиком, - протянул свою ладонь для рукопожатия и улыбнулся… Можно ли было не оценить такое отношение? И это не то, что его товарищ, который сам был похожий на девочку, но изо всех сил старался выглядеть умнее и значительнее нас, институток…

За оставшийся от приемного времени час я, видимо, успела произвести на Леонида хорошее впечатление. Оказалось, он не был родственником Ланевских, а только воспитанником, сыном умершего управляющего княжеским имением. Был у него еще старший брат Анатолий, перешедший в восьмой класс гимназии.

Леонида Ланевские отдали в корпус вместе с младшим родным сыном Марком – они были ровесниками… А молодой княжич родился «между» своими сестрами Алей и Леной.

Я растерялась. На чье же приглашение соглашаться? С одной стороны – Лиза во главе своего кружка, с которым мне давно хотелось сойтись поближе… Ее знаменитое «образцовое» и «культурное» поместье, и кажущиеся «своими по духу» старшие Русаковы, с другой – эти важные князья Ланевские… и сами наши одноклассницы, бывшие подругами Алечки. Конечно, не все должно выходить только по-моему! Княжны тоже давно хотели нас пригласить, пусть даже ради сестричек, и было бы неудобным отказываться… Вряд ли нам позволили бы «разъехаться» по своему вкусу!

Наконец, нам объявила решение старших Аделаида Николаевна. Первую половину каникул мы вчетвером проведем у Русаковых, вторую – у Ланевских… А еще обе эти семьи – чего прежде не бывало в институте – пригласили и Валентину Александровну, которой тоже негде было провести свой отпуск. Поэтому решили, что ей можно поручить «присматривать» за нами и в пути.

* * *

Итак, через несколько дней после выпуска первоклассниц, в числе которых была в том году наша Тоня, мы прибыли в первое из назначенных нам мест летнего отдыха.

Это и было имение Русаковых в Тверской губернии, носившее название «Аркадьино». Не в честь какого-то реально жившего тут Аркадия, как мы потом узнали, а по древнему значению этого слова – как «райский уголок».

Как видно, еще первые владельцы мечтали превратить это место в такой уголок… К моему удивлению, оказались эти владельцы не кем иным, как предками Маши Пущиной. И непосредственно у ее отца, неспособного уже содержать имение, и купил большую часть земли отец Лизы, Григорий Терентьевич Русаков. Многие усадьбы в ту пору переходили от разорившихся дворян к богатым промышленникам и банкирам. Неожиданным здесь было то, что и Пущины остались в этих краях, отделив себе «малый дом» с садом на окраине и сблизившись с Русаковыми, так что Маша, как вы знаете, на равных входила в Лизин кружок. Григорий Терентьевич практически возродил Аркадьино, но вслух никогда не обвинял Пущиных в его упадке и не позволял никому в усадьбе критиковать прежних хозяев.

* * *

…Владения Русаковых оказались огромными – никакого сравнения с нашими родными Кружевницами. И в первый день мы успели погулять только по парадной части сада…

Мода романтизма на пейзажные парки, не отличавшиеся от первозданных лесов, еще не проходила – а в наших краях даже не нужно было имитировать лес! Лишь в таких больших старинных усадьбах и могли сохраняться французские «регулярные» сады, где все растения размещались по строго очерченным схемам. Тут перед большим домом тоже разворачивались «куртины» из цветов, но уже стричь деревья как шары и конусы хозяева не хотели и лишь немного подравнивали кроны лип и тополей. А дальше от центра сад и здесь переходил в лесной парк и, наверное, нам за все это время даже не удалось обойти его целиком…

…Только приобретя Аркадьино, старший Русаков выстроил большой новый дом как летний для всей своей немаленькой семьи, а совсем недавно отделал его в новейшем стиле модерн. И снаружи, и изнутри стены особняка облепили «водоросли», цветы ирисов и лилий, устроились сказочные и простые лесные животные, «выглянули» женские головки с развевающимися волосами… Окна разукрасились витражами, а с крыльца стекали водопадом перила…

Конечно, я не раз видела в Петербурге только что построенные доходные дома, банки и пассажи, а в нашей Вологде и на дачах Кружевниц модерн старались приспособить к деревянным домикам и добавить туда русских мотивов. Обращала внимание на городские особняки «денежной аристократии» в журналах… Но усадьба родных Лизы оказалась не просто редким примером грандиозного загородного дворца в новом стиле – это был настоящий гимн ему. Он стремился опередить последнюю моду, но, как ни странно, пропитался и аристократической древностью. Как будто и затейливые новые формы достались владельцам от какой-то затерянной таинственной цивилизации…

Пожалуй, парадных комнат тут было немного – по сравнению с дворцом Ланевских, в который мы попадем позже - и их хватало как хозяевам, так и многочисленным гостям.… А может, на первом этаже и вовсе не было деления на салоны для торжественных приемов и «семейные» гостиные? Любой зал мог оказаться переполнен или пустовать, приглашая разглядывать его убранство… Было четыре большие комнаты, отделанные по временам года - фисташковая Весенняя, летняя Salmon, терракотовая Осенняя и бело-голубая Зимняя. Широкие низкие тахты и глубокие угловые диваны сливались в них воедино с овальными рамами настенных панно и зеркал. А середину комнат занимали большие столы, за которыми читали вслух, рукодельничали или играли в настольные игры. Любая гостиная становилась не только музеем или будуаром, но и мастерской или кабинетом, а книжными полочками и этажерками обросли все диваны… И по всему выходило, что никакого разделения на «кисейных барышень» и боевитых интеллектуалов у Русаковых и Красинских вовсе нет!

Запомнилась мне еще меньшая Восточная комната с узорами павлиньих перьев на стенах, зал, в котором размещалась коллекция минералов... А «семейная» столовая, кабинет хозяина, библиотека и бильярдная были обставлены по-русски характерной резной мебелью. Не знаю, были ли то работы знаменитых абрамцевских или талашкинских мастерских, но именно эта самая старая в доме «мужская половина» напоминала о купеческих корнях хозяина и хранила семейные портреты. В отдельной библиотеке хранились только самые ценные старинные фолианты, а еще книги по древнерусской истории и археологии, оживленные народными игрушками на полках… Приключенческие и сентиментальные романы, журналы и газеты появлялись в гостиных и расползались по всем этажам.

Еще на первом этаже жили родители Лизы и мать Тани – но, конечно, мы не ходили в их личные апартаменты... А сколько всего домочадцев проводило здесь лето – ни перечесть, ни хотя бы запомнить, кто кем кому приходится! Родственники, жившие обычно по делам семьи на Урале и столичные знакомые хозяев, такие же одноклассники детей и племянников, как мы… У Лизы было множество и старших, и младших братьев и сестер – но и их было нелегко вычислить в каждой встречной компании.

- И у вас так всегда… многолюдно? Или только летом?

- Всегда, если мы тут, - засмеялись одноклассницы-«хозяйки», - а поедем к кому-то в гости – тоже не до скуки становится! Да и в Петербурге, и в Москве, и в других городах кто-нибудь да приедет!

Для размещения многочисленных гостей в Аркадьине было немало особых флигелей с жилыми комнатами, тоже построенными в разных стилях – нам, например, досталось «альпийское шале»… Но в своих временных спальнях, приятно напомнивших мне нашу старую детскую во флигеле Кружевниц, мы проводили не так уж много времени.

«Мы тут гости, - думала поначалу я, - а есть ли у хозяев возможность побыть одним? Как же самой нашей Лизе удаются все ее увлечения среди этой толпы?» Оказалось, что весь второй этаж был предоставлен подрастающему поколению Русаковых. Дети занимали в одиночку или парами по несколько маленьких комнаток, в обстановке которых прекрасно виден была неповторимый мир каждого владельца…

Теперь мне прекрасно понятно: Григорий Терентьевич не мог не думать о том, кому после него достанутся все его заводы, фабрики и магазины. Не мог не желать видеть своих наследников способными по-настоящему управлять делом, а не только получать от него доход… И все-таки при этом он стремился не только дать всем – и сыновьям, и дочерям – «всестороннее» образование и воспитание, но и позволял каждому выбрать профессию по душе.

Все младшие Русаковы, конечно, любили читать приключенческие романы, но один из старших братьев Лизы, Даниил, стал некогда мечтать о дальних плаваниях всерьез и уговорил отца отдать его в Морской корпус. Мне не довелось тогда увидеть будущего мичмана – возможно, тогда летом у них были учения. Но именно его кабинет, уставленный моделями кораблей и приборами, конечно, запоминался лучше всего.

Свой кабинет, наряду со спальней и маленькой гостиной, устроили и самой Лизе – внешне под стать всему дому, и в то же время словно для человека эпохи Возрождения… Легкий, но вовсе не легкомысленный, и радостно-деловитый. Главными в нем были несколько письменных и рабочих столов, и только сама юная хозяйка всегда знала, чем завален каждый из них – прессом для гербария, макетом декораций для домашнего спектакля или конспектами идей для очередной благотворительной затеи… Конечно, во всех этих покоях тоже стояло на полках множество книг. В гостиной за ажурными перегородками скрывались бюро со множеством потайных ящичков и мольберт для рисования. Висящие на стенах детские рисунки юной хозяйки делали эту комнату повеселее… А недавно одноклассница сама придумала нарисовать для бордюра тех забавных тритончиков-акселей, которые плескались тут же в аквариуме…

Вместе со своими воспитанниками на втором этаже обитали и их ближайшие наставники. Их тоже было очень много - две русские няни, бонна немка, французская и английская гувернантки для старших детей. «Мужское начало» было представлено уже немного устаревшим, но чисто дворянским явлением… Отставной солдат, когда-то встретившийся с отцом Лизы на «турецкой кампании», был привезен им в Аркадьино и теперь, кроме участия непосредственно в воспитании мальчиков, учил еще всех детей гимнастике и плаванию. Но он жил уже отдельно на «служебном» дворе усадьбы – с женой, тоже служившей в доме.

- А ты где живешь, Таня? – спросила Алечка.

Действительно, как мы успели заметить, на втором этаже большого дома обитали только младшие Русаковы…

- О! – засмеялась Красинская, - Для этого нам снова нужно будет пройти в сад!

Что мы ожидали увидеть, спустившись и пройдя в ту часть сада, что была расположена за особняком? Какой-нибудь скромный деревянный флигель? Желтый особнячок с колоннами? Нет, в этой усадьбе, казалось, не было места ничему заурядному!

Этот домик под большим куполом мы прежде приняли за парковый грот из-за множества лепных ракушек, украшавших его стены, скрывал несколько нарядных комнаток. Сплетавшая нынешний модерн со старинным рококо гостиная, «игровая зала» восьмилетней сестренки Олечки были нарочито девичьими… И даже охранять этот маленький дворец могли как будто только три кудрявые болонки… Ведь бегали они за нами, пока незнакомыми гостьями, неотступно!

Конечно, Пестровы пришли в неописуемый восторг, увидев Танины комнаты.

- А это все строили для тебя? - спросили они хозяйку.

- И да, и нет… Тут когда-то был старинный павильончик… Еще постарше бывшей главной усадьбы, где сейчас Пущины живут… Но его пришлось разобрать. Дядя хотел отстраивать заново, но чтобы просто развесить картины, как многие бы сделали… Комнатки получались слишком малы… И это скучно! А нам они очень понравился… А потом и наши мальчишки заявили, что им пора жить «своим домом»! А их дом должен быть их крепостью…

Тут мы перешли к соседнему павильону, которому в детстве порадовались бы мы с братьями, а теперь он, обязательно пришелся бы по душе Юле…

Это здание выглядело, как башни настоящей средневековой крепости с толстыми каменными стенами и башнями… Вот только окна были необычно большими, чтобы наполнить светом игровую и гимнастический зал, кабинетик и спальню… Предназначалось все для двух младших братьев Тани, мальчиков одиннадцати и десяти лет… И убранство комнат тоже было выполнено в духе средневековья.

Позднее я узнала, что на самом деле и дворец-грот, и «замок» были деревянными, а лепнина на потолках – из папье-маше… Так, сами не желая никого обманывать, хозяева играли со старинным искусством «обманок». Слишком дорогие материалы тут считали расточительством – но не найти было и следа какой-то показной аскезы.

* * *

Вся первая неделя, что мы гостили в Аркадьине, ушла на общие экскурсии. Мы гуляли не только по садам, а осматривали и все хозяйственные постройки, что взрослые ЗДЕСЬ считали не только вполне приличным, но и очень важным и полезным для детей… Посещали заводы, фабрики и мастерские, бывшие в поместье. Видели «народные» амбулаторию и читальню – и понимали, что, действительно, это место было «райским» не только для владельцев, но и для всех обитателей.

От прежних хозяев в усадьбе оставалось небольшое каменное здание театра. Конечно, давно тут уже не водилось крепостных актеров и музыкантов, и в наше время семьи Лизы и ее подруг только иногда устраивали домашние спектакли и концерты на этой сцене. Но сохранились еще кое-какие старинные машины и декорации, которые не могли не заинтересовать и меня, и нашу Машу. Конечно, всех своих детей Русаковы учили музыке, пению и танцам, приглашая лучших преподавателей. Но необычным было то, что специально учили и драматическому искусству, и декламации. Мы все тоже познакомились со старенькой преподавательницей, некогда игравшей в настоящих театрах, а теперь перебиравшейся в Аркадьино на все лето и руководившей теми любительскими постановками…

Нашу неизменную старшую спутницу Валентину Александровну больше всего, конечно, интересовали школы, но посетили их и мы... И даже в каникулы это оказалось занятно! «Школьным городком» тут называлась отдельная просторная усадьба, и даже самые маленькие ученики занимали добротный деревянный дом с несколькими классами и комнатами учительниц! Потом они обычно переходили в сельскохозяйственное училище, в котором кроме специальных и обычных школьных предметов обучали еще искусствам и ремеслам. На третьем этаже большого школьного здания зимой жили учителя и ученики из отдаленных деревень; пристроили к обоим крыльям зал и столовую… А еще ряда на дворе были расставлены ремесленные мастерские и теплицы, разбиты сад и огород и устроена даже «образцовая» учебная ферма…

Конечно, такая школа, созданная и содержавшаяся помещиком на свои средства для крестьянских и дворовых детей, привлекала наше внимание своей редкостью. Не только наши, но больше ничьи родители в классе, кажется, ничего подобного не «заводили»…

Но еще сильнее поразил нас тот уголок Аркадьина, что был выделен Русаковым для обучения собственных и соседских «благородных» наследников. Отдельный флигель делился внизу на три комнаты – в большей, именно и называемой «классной», занимались почти всеми уроками с учителями. Вторая называлась «рабочей», и в ней рисовали также под руководством наставника, лепили, вырезали, клеили и переплетали… Вот столярными работами, в отличие от наших братьев, тут мальчики почему-то не занимались – зато в третьей, самой маленькой комнате мы нашли лабораторию, полную физических и химических приборов, природных коллекций и чучел животных. На втором этаже этого «школьного» домика останавливались приезжающие вместе с Русаковыми на теплые дни учителя.

В этой домашней школе летом, конечно, не было занятий, но «вообще», как я узнала, она и теперь не пустовала. Кроме младших братьев и сестер «русаковского» кружка, здесь готовились поступать в гимназии, кадетские корпуса и институты несколько детей иных необеспеченных соседей.

Валентина Александровна без конца восхищалась и повторяла, как, по ее мнению, тут удачно сочетались научные и светские предметы, и даже делала записи в каких-то своих тетрадях. Нет, не случайно именно Лиза была у нас всегда первой ученицей… Благодаря усердной домашней подготовке, она знала наперед очень многое из нашей программы. Но ведь не почивала на лаврах, а всегда охотно и много читала и занималась дальше!

Вот только снова мне пришлось удивляться: зачем Русаковы все-таки определили в наш институт дочерей и племянниц? С таким основательным подходом они бы легко содержали не одну гимназию или пансион, а не то, что осилили бы домашнее обучение всех детей до совершеннолетия! Хотя как же теперь не назвать это решение замечательным? Каким оказался бы наш класс, если бы не пятеро выросших в Аркадьине девочек? А как тусклее бы проходила наша молодость после выпуска?

…Возле школьного флигеля была устроена площадка с гимнастическими снарядами, а поодаль мы увидели все то, о чем Русакова рассказывала некогда на уроке естествоведения и за что ее стал особенно уважать даже наш Тимофеев, недолюбливавший аристократов и помещиков. Маленький отдельный садик со всевозможными деревьями и пестрыми клумбами был выделен из усадьбы не для прогулок – за всеми растениями тут ухаживали сами дети. Учились и у главного садовника, и у кого-то из преподавателей открытого отцом сельскохозяйственного училища… При нем же часто посещали учебную ферму, а в «собственном» садике устроили вольер с птицами. На следующей лужайке разместился крольчатник, полный пушистых комочков всех пород и расцветок.

Еще самые юные Русаковы были счастливыми обладателями собственной конюшни с несколькими пони разных мастей и осликом в белых и коричневых пятнах, которого запрягали в открытую коляску для малышей… Лошади старших братьев и сестер жили уже в общем стойле, но на прогулки часто выезжали все вместе. Удалось дважды прокатиться верхом с «молодыми хозяевами» райского уголка и мне…

* * *

За это время у Русаковых успели отметить именины у трех домочадцев. Съезжались, наряду с вечными Пущиными, Черняховскими и Покровскими и другие, незнакомые нам гости – тоже семьями… Даже если Аркадьину в то лето было далеко до знаменитого Абрамцева, прославленного знаменитыми художниками и писателями, творческая жизнь била тут ключом.

И… Вспомнив об Абрамцеве, стоит, наверное, упомянуть об одной слабости отца Лизы. Таких известных меценатов, как Мамонтов и Морозов, он с легкостью, и даже иронизируя над собой, воспринимал как соперников, и много идей приходило к нему изначально из этого самого «противостояния», хотя даже тогда приносило пользу многим… Не отказал он в помощи и тому же Мамонтову, разоренному после печально известного судебного процесса о железных дорогах. И в то же время мы представляли, как лестно было бы Григорию Терентьевичу перещеголять знаменитый московский «Метрополь» в Петербурге… В шутку или всерьез, но Лиза «подталкивала» отца воплотить тогда первоначальный замысел Саввы Ивановича – с частной оперой и выставочными залами… И тут же начинала колебаться: ей-то хочется создать сцену, на которой будут блистать ее подруги – а примут ли такой широкий жест театральные круги? Примет ли еще публика? Не будет ли такое начинание осмеяно как попытка «купить славу»? Не раз откладывал и менял решения по таким амбициозным замыслам и сам Русаков-старший.

…Праздники у Русаковых устраивались как дома, так и в саду, и были очень похожи на наши домашние... Те же импровизированные концерты с живыми концертами, игры – конечно, мы, старшие, предпочитали волан и крикет… Легкие застолья с неизменными ягодными пирогами и домашним мороженым. Танцы, которых я уже не стеснялась, принимала приглашения – и только жалела, что нет рядом моего самого желанного кавалера…

* * *

И все-таки гораздо важнее были для меня будние дни, которых хватало не только на прогулки и акварельные этюды комнат и многочисленных павильонов в саду. Не только на живописную шутку, когда я рисовала тех маленьких стражей Таниного дворца-грота в позе каменных львов, которых любили устанавливать у крыльца…

Конечно, я восхищалась не только размахом Аркадьина и даже не только вкусом его владельцев… Я страстно мечтала теперь о таком же своем «рае на Земле» - как именно таком «прогрессивном» и «культурном» собственном имении. О местечке, в котором каждому без исключения обитателю будет хорошо жить…

Так что не только Валентина Александровна делала в то лето записи в своих тетрадках. Я тоже использовала свой институтский альбом для того, чтобы записывать идеи своего «райского уголка» и зарисовывать придуманные мной постройки и сады. Конечно, они были тогда еще так наивны, как только могли быть мечты пятнадцатилетней девочки, еще не разбиравшейся толком ни в сельском хозяйстве, ни в архитектуре с садовым искусством, ни в медицине с педагогикой, ни в общественных науках… Но именно тогда, в этих мечтах у меня впервые появился какой-то интерес к более практическим областям человеческого познания, а не отвлеченным и даже экзотическим, как в детстве.

Я представляла, сколькому мне предстоит научиться. Понимала, теперь, чего хотел отец, рассуждая об «очагах просвещения и культуры», и видела, что на такое грандиозное переустройство родных Кружевниц у родителей не хватит ни средств, ни добровольных помощников. Но… «Заживем же мы когда-нибудь своим домом с Арсением – только своим? – думала я, - Одобрит ли он? Захочет ли он свой «райский уголок»? Да… Сможет ли себе его позволить при своей военной службе? Или придется долгие годы дожидаться его отставки… А вдруг сама новая мечта ему не понравится? Вдруг он испугается моего «хозяйственного» интереса? Решит, что я превращаюсь в… Да в то, например, чем стала Наташа Ростова в конце романа? Ведь он-то полюбил меня, когда я еще меньше была похожа на «кисейную барышню»? Но… Сможем ли мы увидеться хотя бы осенью? Чтобы я узнала, что он подумает? А… Как на самом деле? Что, если поездка к тем людям, которых не Пестровы, а я сама ценю за увлечения и взгляды, делает меня такой именно женственной, как хочет «маменька»?»

…Во мне действительно, пожалуй, стало тогда больше девичьего – ведь даже убранство обычных жилых комнат не казалось мне теперь заботой, подходящей лишь для сестричек. Портьеры и скатерти реабилитировались для меня так же, как некогда растения, и на долгие годы я стала приверженкой нового стиля, который заставлял своих мастеров работать надо всем, что окружало человека – от росписи на потолке до диванной подушки… Который, казалось, вовсе не знал деления на «высокое искусство» и «женское ремесло»… Но все же я оставалась верна себе, придумывая будущий усадебный дом своей мечты. Конечно, самой главной его комнатой должен был стать не помпезный танцевальный зал, а просторнейший кабинет с уголками для всех моих любимых занятий…

В усадебном хозяйстве я тоже не видела отныне никакого ограничения, установленного для женщины-помещицы, никакого противопоставления внешнему миру. Прикладное использование науки больше не унижало ее, а объединяло с искусствами и ремеслами… Как и было у людей, чья жизнь не делилась на унылое «дело» и пустую «потеху», а была каждую секунду пронизана радостью творчества.

* * *

Да, жизнь в гостях у Лизы Русаковой и ее семьи во многом изменила меня и подарила одно из главных дел моей будущей жизни. Но как ни жаль было всем расставаться с Аркадьиным, а провести там мы могли только месяц. Следующие наши хозяева, Ланевские, летом жили далеко, в одной из южных черноземных губерний России, и ехать к ним на поезде надо было несколько дней…

Лето 1903 г. В гостях у Ланевских

Сначала мы прибыли в Москву, где у родителей Али и Лены был доходный дом с огромной собственной квартирой в бельэтаже… Сам Юрий Николаевич встретил нас и повез на следующее утро показывать город, в котором жили в свое время Алечка с Асей, но прежде никогда не были мы с Машей.

В тот день мы успели побывать только на Красной площади и в Кремле, увидеть своими глазами лишь хрестоматийные достопримечательности… И все-таки ощущение сложилось. «Моя» Москва не была «белокаменной» - это слово подходило скорее знакомым мне прежде старинным русским городам. Петербург оставался благородно-серым, а древняя столица… Она представлялась похожей на нарядную круглую скатерть, неизменно красную в центре – но и с другими розовато-алыми пятнами в кайме…

Вечером того же дня нам вновь предстояло отправиться в дорогу – и не первым классом… Ведь Ланевские обладали таким невиданным нам прежде чудом, как собственный салон-вагон! Вагон, которым могли пользоваться только хозяева и такие специально приглашенные гости, как мы, прицепляли к обычному поезду, ехавшему нужным маршрутом. Самое большое и роскошное купе играло роль общей столовой и гостиной, а были еще и отдельные спаленки, которые даже не казались маленькими, и в них можно было работать за удобными столиками…

Еще в пути я доверяла бумаге свои мечты и жизненные планы, вдохновленные Аркадьиным, но успевала, конечно, и посматривать в окно… По пути на юг мы не только все сильнее чувствовали июльскую жару. Видно было, как постепенно зеленые поляны сменяются ржаными и пшеничными полями, работа на которых была как раз в самом разгаре, а смешанные леса – светлыми рощами и фруктовыми садами… Чуть позже и крестьянские избушки в окрестных деревеньках стали чередоваться с белеными хатами.

Мы проехали, не выходя из вагона, большой губернский город Воронцов и остановились в уездном Ясеневске. Здесь было уже недалеко до Солнечного - главного летнего владения Ланевских. Это название показалось нам хоть и не самым оригинальным, но милым – и мы устроились в присланном за нами из усадьбы открытом экипаже, предвкушая столь же радостное время, как и то, что мы провели в Аркадьине.

Не прошло и недели, как от наших надежд не осталось и следа.

* * *

Княжеское семейство обладало, пожалуй, таким же состоянием, как и Русаковы, а их владения были намного обширнее... Сперва эта усадьба даже показалась нам похожей – так же приводил английский «пейзажный» парк к роскошным фигурным цветникам и фонтанам… Но тут высаживались некогда только лиственные деревья. Липовые, тополиные, кленовые и каштановые аллеи были залиты солнцем, оправдывая название… Недалеко от парадного въезда они отделяли такие же светлые и цветущие «Елисейские поля», увенчанные мраморными статуями пляшущих муз и купающихся нимф.

По дороге к Большому дворцу мы миновали чистый ухоженный пруд, на волнах которого плавали белые и черные лебеди.

А вот сам дом Ланевских, построенный всего полвека назад – да, дворцом его называли безо всякого преувеличения – тоже не был похож на классическую усадьбу с портиком… Экипажи подъезжали к крыльцу под широкой лоджией, а стены отличались светло-абрикосовым оттенком, выглядывавшим среди обильной белокаменной резьбы и лепнины. Итальянское барокко переходило во французское рококо и обрамляло текучие линии переплетов в недавно переостекленных окнах. С обеих сторон парадный двор с разноцветными клумбами ограничивали протянутые вперед полукруглые крылья. Этажей во дворце было целых три – причем за этаж не считали круглую башенку-бельведер под куполом…

В передней, называвшейся аванзалом, вы не нашли бы помпезной лестницы, подходящей к колоннам с золочеными капителями и помпейским фрескам. Тут сразу же проходили в главную и самую большую гостиную – одну из немногих парадных комнат дома, оформленных в новом стиле. Тут сиреневую обивку стен и диванов дополняли приглушенные сине-зеленые и болотные драпировки с подушками, сделавшие бы хмурым петербургский салон, но тут манившие прохладой… Гостиной эта небольшая поперечная анфилада не завершалась. Лишь фигурная кованая решетка в огромном проеме отделяла ее от зимнего сада, полного диковинных растений, а оттуда можно было выйти во внутренний Итальянский двор…

Это тоже был вовсе не простой дворик! Огромное пространство между длинными задними крыльями дворца, невидимыми от главного входа, оказалось словно еще одним торжественным залом для приемов – только открытым. Там нашлось место и уголкам для бесед, обставленным плетеной мебелью, и просторной танцевальной площадке, и обеденным столикам, отделенным кое-где живыми изгородями и живыми цветами в ажурных подставках… Колоннадой двор отделялся от террас, спускающихся ко второму, огромному пруду, а с внутренней стороны к этой колоннаде примыкала полукруглая площадка – сцена для оркестра.

Именно в этом «наружном зале» днем в хорошую погоду устраивались обычно все летние праздники, так что даже лишним казалось иногда обилие парадных комнат первого этажа. Даже многочисленные Русаковы обходились меньшими…

А Парадных лестниц оказалось на самом деле целых две. Названные «Красной» и «Синей» лишь по цвету ковровых дорожек, они всегда были до блеска начищены, но… Мы ни разу не воспользовались ими за все время, что провели в Солнечном - так Ланевские не спешили показывать свои личные апартаменты гостям. В отличие от Аркадьина, здесь специальный гостевой флигель был пристроен к одному из задних крыльев Дворца. Здесь было множество пышно убранных спален разных цветов – и мы с Машей попали в светло-зеленую, а Алечка с Асей в сиреневую. Но тут я вовсе не почувствовала себя как дома…

* * *

…И для хозяев тот год должен был быть на самом деле вовсе не радостным. Не то в феврале, не то в марте старший сын хозяев, Андрей – в ту пору красивый черноволосый мужчина тридцати лет – потерял свою молодую жену Лидию. Она умерла не в имении – но лето, конечно, вдовец только и мог провести у родителей вместе с тремя своими маленькими детьми. Двухлетний Володя и крошечная Верочка находились на попечении нянек, но старший, четырехлетний Игорек, не отпускал отца ни на шаг. Последний и сам, конечно, хотел бы проводить все время со своими «птенцами» - и глядя на них, я не могла невольно не вспомнить те картины своего далекого детства, которые на самом деле вовсе не хотела бы вспоминать… Те первые дни, недели, месяцы после того, как мы потеряли нашу маму… Нет, мы не могли «просто утешиться» со временем! Мы все отчетливей понимали, что в жизни прекрасные царевны не воскресают…

…Теперь я понимала, как помогали отцу пережить его горе малознакомые нам родные – а что же было тут? В доме не только не было никаких следов траура (наоборот, многие комнаты только что вновь побелили и оклеили обоями), не только пригласили на каникулы нас – не самых близких людей… Прямо при нас было устроено два многолюдных праздника в дни именин. И один из них был устроен для самой старшей, замужней дочери Ланевских Нонны – она тоже приехала на лето к родителям с мужем и двумя маленькими дочерями. Вроде бы она уже могла понять брата и провести торжество хотя бы у себя дома – но не пожелала этого. И Андрею Юрьевичу приходилось не только сидеть за парадным обедом в том самом внутреннем дворе, но и занимать мужскую часть приглашенных в бильярдной и «ломберной». Как он не старался быть любезным, он меня все же не утаилась досада на этих гостей и на сестру…

Увидела я и то, что отец со старшим сыном не во всем понимали друг друга. Так, молодой Ланевский вежливо, но старательно избегал некоторых приятелей Юрия Николаевича, которые вели оживленные дискуссии в «охотничьих» комнатах или библиотечных залах. А хозяйка Солнечного, княгиня Наталья Сергеевна… Она «царила» во внутреннем дворике и многочисленных гостиных – и, казалось, даже не замечала случившегося в семье сына.

…Когда-то, при нашей с ней первой встрече она произвела на меня приятное впечатление – так я рада была тому приглашению в ложу Мариинского театра! Такой щедрой и не зазнавшейся аристократкой казалось, нельзя было не очароваться! Но чем больше я видела ее на приемах в институте, тем больше пропадало этого очарования. А тем летом… Я поняла, что княгиня на самом деле очень похожа на нашу начальницу Анненкову – и любовью к показной роскоши, и постоянной заботой о том, «что скажут люди»…

Старшая дочь Нонна, которую я увидела впервые, была точной копией матери - и характером, и внешностью. У обоих локоны пепельного цвета укладывались в одинаковые прически, у обоих были греческие носы с небольшими горбинками… У обеих тонкая верхняя губа чуть приподнималась посередине, обнажая передние зубы. У обеих огромные серые глаза, даже окаймленные длинными, пушистыми ресницами, казались холодными как льдинки… И даже пенсне в изящной дорогой оправе они носили одинаковые! Пожалуй, у дочери черты лица были резче, и вела она себя требовательнее и капризнее… Но от нее мы, гостьи младших сестер, могли держаться поодаль – а с Натальей Сергеевной как с хозяйкой приходилось общаться, пусть и формально, но вежливо… И только в душе порицать ее за равнодушие к старшему сыну.

* * *

В саду и парке Ланевских было еще немало живописных уголков, и две аллеи даже оканчивались помпезными обелисками, в разное время установленными в честь визитов Екатерины II и Александра II… А по правую сторону от большого дворца виднелась небольшая семейная часовня.

И в то же время – сколько тут, в Солнечном, было в ту пору заброшенных и запущенных местечек! Некоторые из них укрывались за внезапно выраставшими заборами, а некоторые так и оставались дикими пустырями, уже совершенно заросшими… На одной из прогулок я наткнулась на останки передней стены какого-то домика с полуобвалившимися колоннами – и поняла как-то сама сразу, что это не декоративные, а настоящие руины.

Нельзя было сказать, по достоинству ли относятся хозяева к своему гнезду. Но, прожив до приезда туда месяц в Аркадьине, я не могла не чувствовать разницы. У Русаковых многое было сделано специально для детей, у Ланевских главенствовали взрослые. Там были устроены «народные» школы, читальня и амбулатория – здесь мы не увидели за все проведенное время ничего, что бы свидетельствовало о заботе хозяев по отношению к работающим на них людям. Там родители Лизы гордились устроенными в имении заводиками и мастерскими – тут хозяева не горели желанием показывать «грубую прозу жизни», и только похвастались многочисленными просторными оранжереями и «образцовыми» конюшнями. Там тянулись за известными меценатами – здесь состязались с предводителем уездного дворянства… И много еще было этих «там» и «тут»!

* * *

Лучше всего в Солнечном все это время было Алечке с Асей – ведь они-то были в гостях у своих лучших подружек Али, Лены и Оли! Кленова, всегда «прилизанная» в институте, и дома не раскрепощалась. Да и как насладишься тут каникулами! По-прежнему ей не давала спуску особа, которую мы видели некогда в Гостином дворе и приняли за гувернантку. На самом деле, в Солнечном ей удалось закрепить за собой еще множество обязанностей экономки – так что никто не понимал, когда она только находит время на воспитанницу, которой считалась почему-то только Оля. Княжескую племянницу усерднее всех заваливали работами по шитью и удивлялись, как на лето могут задать лишь традиционное сочинение на тему каникул. Все это время с лица наставницы не сходила одергивающая гримаса с неизменно поджатыми губами… Почему это карикатурное создание было наделено такой властью, и почему оно не справлялось еще с одной Кленовой – Ниной?

Младшая сестра Оли училась в Машином классе, но они не дружили - и, понаблюдав за этой девочкой, я сочла такое знакомство и впрямь не очень подходящим. Двенадцатилетний ребенок, весьма развязно кокетничающий с приглашенными кавалерами, как будто не замечал, что взрослые посмеиваются над ним... Но в то же время – можно ли было строго судить саму Нину? Проведя детские годы под руководством той их вечно озлобленной на что-то воспитательницы, она нашла в себе силы не превратиться в безмолвную тень, как старшая сестра – но не нашла хорошего примера для подражания…

Не меньший успех в свете, чем хозяйские дочери, получила тогда наша Маша, которую не раз просили спеть какой-нибудь романс или оперную арию, и охотно приглашали на танец даже взрослые… И праздники, и будни моя младшая сестра проводила с «пестровским» кружком, к которому присоединились соседки Ланевских княжны Белявские, учившиеся в других классах нашего института.

* * *

…На самом деле, не только я в Солнечном изнывала от невозможности и дальше изучать «прозаические» стороны усадебной жизни, что так увлекло меня в Аркадьине. Нашей старшей спутнице Валентине Александровне делать в первое время было тоже нечего. Ланевские не могли неучтиво относиться к классной наставнице своих дочерей – и все-таки, похоже, не считали ее ровней. С жившими в доме француженкой m-le Мейсонье и молоденькой англичанкой мисс Дэвисон, она успела познакомиться, но еще не сойтись… Так у нее оказалось много времени на то, чтобы следить за мной – что с общей взрослой точки зрения было «решительно необходимо».

…Они, эти взрослые, опять показались мне такими странными! Аделаида Николаевна и воспитывавшие дочерей по таким же принципам Ланевские уже считали нас «девушками на выданье» и намекали на необходимость «приманивать» кавалеров. Но при этом любое наше общение с молодыми людьми обязано было, по мнению старших, проходить под их контролем… Даже приятельское общение с кем-то из мальчиков – никто даже как будто и не верил в то, что такое возможно. А ведь я именно тогда поневоле оказалась в центре внимания младшей мужской половины княжеской семьи…

…Тот самый «барчонок», младший сын Ланевских Марк, названный в честь какого-то итальянского родственника, показался мне в домашней обстановке далеко не таким противным. Конечно, в детстве его много баловали и, видимо, воспитывали вместе с сестрами, лишь в последнюю минуту спохватившись, что ему-то поступать не в наш институт, а в корпус… Еле-еле успели «обтесать», и теперь проще стало перенять привычки и «правила товарищества» у однокашников. Но дома он легко находил общий язык и со своими сестрами, и даже с Пестровыми. Здесь-то ему как будто не надо было показывать принятое в мальчишеской среде презрение к институткам…

Тут, в Солнечном, я узнала, что Марк увлекается живописью – и занимается куда серьезнее меня! Он писал уже не только акварелью, но и маслом, и охотно трудился над пейзажами и портретами. Но я не только видела его картины, а впервые в жизни получила приглашение самой быть нарисованной!

Младшему сыну Ланевских дома нравилось во мне все - даже мои рыжеватые волосы, которые, как он утверждал, делали меня похожей на девушек с афиш и плакатов знаменитого парижского художника Альфонса Мухи.

И мне не удалось отказаться от лестного предложения… Раз Марк написал меня в обычном белом платье в парке. Другой – мы отправились в поле, и я была запечатлена в местном народном костюме с красной юбкой, который подобрали Аля и Лена, и с венком маков, васильков и ромашек в волосах… Во время всех этих сеансов непременно должна была присутствовать Валентина Александровна. И конечно, времени рисовать самой у меня почти не оставалось…

Перед отъездом я получила не только два этих портрета, но и целую папку рисунков в стиле тех самых афиш. И не сразу поняла, что вижу именно себя одетой была в какие-то свободные туники, дополненные украшениями замысловатой текучей формы – при том, что сама, конечно, ни разу не обнажила плеч во время рисования… Эти наброски смутили меня, и я долго раздумывала, можно ли будет показать их Арсению, когда мы наконец встретимся? Или, наоборот, лучше показать? И сказать, что, неважно, как видит меня юный живописец, я сама вовсе не увлеклась им?

* * *

Несмотря на все приемы, домашние торжества и уговоры Марка, мне нашли время поговорить и с Зайцевыми, так хотевшими со мной познакомиться… Оказалось, все-таки возможно было ускользнуть от Звонаревой в какой-нибудь свободный библиотечный зал - а было их целых четыре в усадьбе, с книгами по естественным и общественным наукам, беллетристикой и художественными альбомами… Только там можно было поделиться с «младшими мальчиками» своими ощущениями от жизни дома, не кривя душой.

С Ланевским их было трое. Леонид, зазывавший меня весной приехать в Солнечное, познакомил меня со своим братом Толей. Тот оказался старше нас на два года, но не настаивал на полном имени…

Зайцевы были похожими - но вовсе не одинаковыми. Старший мог похвастаться светло-золотистыми вьющимися волосами и глазами нежными и веселыми, как и «положено» небесно-голубым… А глаза младшего в этот момент привлекали необычным, более темным серовато-синим оттенком – как сказали бы у нас в институте, «интересная внешность»… Волосы у Леонида тоже были темнее и отливали рыжиной так же, как мои собственные, но он об этом вообще не беспокоился. Ростом братья сравнялись, у младшего сложение казалось более тонким, но все равно, оба выглядели крепче Марка.

…Старший, Толя, не воспитывался в Николаевском корпусе вместе с другими мальчиками. Как раз тем летом он перешел в выпускной класс известной гимназии Медниковых в Москве, и разве должен был он быть серьезнее всех, стремиться выглядеть взрослым и командовать младшими мальчиками? Но серьезнее всех был как раз Леонид, а брат еще казался ребенком – не избалованным, но жизнерадостным и обаятельным. Он признавался, что не любил тогда читать «серьезную» литературу, предпочитая лишь приключенческие романы – в то время как младший брат «глотал» все, не презирая по-мальчишечьи даже поэзии… Толя был более открытым, Леонид – замкнутым, но оба они не могли нарадоваться на меня как на долгожданную собеседницу. Заранее разглядев мое отношение ко всему происходящему в доме, они справедливо решили, что я могу их понять… Очень скоро мы перешли на «ты».

Толя умел «найти себе место» на семейных праздниках, всегда знал, с кем из гостей у него может найтись какое-нибудь общее увлечение… Приходилось знакомиться с этими людьми и мне – но вернувшись в институт, я тут же забыла о всех этих знакомствах.

Леонид разговаривался только со мной. Ко многому он относился скептически, обо многом судил намного категоричнее брата… Вот только во многом я бывала с ним согласна!

Братья пожалели, что не могут познакомить меня еще с одним своим другом, сыном их приходского священника – как раз в то время та семья уехала куда-то далеко то ли на свадьбу, то ли еще на какой праздник к родственникам. Другом этим все наперебой восхищались.

- Представляешь, Митя перешагнул класс в гимназии, чтобы закончить курс одновременно с нами! – рассказывал Леонид, - Жалко, что… Он, пожалуй, тебе тоже бы понравился… Умнее нас всех, пожалуй! Хочет стать доктором, но еще многим увлекается… Читает тоже много… И спектакли любительские… И… И…

- Второй Чехов вылупляется! – с добродушной усмешкой подытожил младший Ланевский.

- Да… Хватит об этом гении, пожалуй! Расскажите про себя, лучше… Вот вы… Хотите быть офицерами, да?

- Да, пойдем в Николаевское кавалерийское… Между прочим, в нем когда-то Лермонтов учился!

- А я бы, честно признаться… На самом деле хотел бы поступить в Академию Художеств! Но… Старшие мои точно не поймут!

Конечно, Марк был на первый взгляд прав – в княжеской семье вряд ли горели желанием видеть младшего сына профессиональным художником. Но… Стал же наш «минеролог» и «химик» Анненков профессором вопреки матери.

- А мое желание тебе, может быть, скучным покажется, - продолжил откровенный разговор Толя, - но я собираюсь быть управляющим, здесь, в «Солнечном»… Как наш отец в свое время… - У нас династия ведь такая сложилась… И дед еще был управляющим. Я сам, как закончу в будущем году восьмой класс, поступлю в сельскохозяйственную академию в Москве… Окончу, сюда домой приеду и начну это дело…

- А разве это обязательно, Толя?

- Не то, чтобы обязательно… Писаных таких законов и впрямь нет. Но, видишь ли, Женя… Во все то время, что «правили» в этом поместье мои предки – оно процветало. А теперь… Не могу сказать, что все пропадает. Но такой же хороший специалист, каким был наш папа – разве обрадуется временной, а не постоянной работе? Пока не вырастет на смену какой-то мальчишка? Поэтому – люди случайные, и многое было запущено… А я хочу лучшего! И потом, чем бы мне еще заниматься? Кабинетным ученым мне быть просто скучно, а значит, университет не нужен, талантами в изящных искусствах я не наделен… А тут я так хорошо себе представляю, каким все должно быть… Ну да тебе это неинтересно будет, наверное…

- Почему же, очень интересно! – возразила я и поделилась впечатлениями от поездки в Аркадьино, в его пользу сравнивая с ним Солнечное.

- Да это нисколько не обидно, - заключил потом старший Зайцев, - что ты все честно рассказываешь… Но… Тогда ты же сама понимаешь лучше, чего я хочу! Не просто сохранять хозяйство доходным, а улучшать жизнь… А что теперь… Просто… «Пир во время чумы» какой-то!

* * *

…С каждым днем я замечала все больше странностей в отношениях обитателей усадьбы. Видела, что братья Зайцевы не просто недолюбливают княгиню, а прямо ненавидят ее. Хозяйка при нас всегда общалась с мальчиками вежливо, но… Стоило мне как-то увидеть их комнату, расположенную в торце одного из крыльев дома на первом этаже! С другой стороны полутемного коридора тянулись буфетные и другие хозяйственные помещения при столовых… Вот, значит, каков был здесь статус воспитанников!

В самой комнате стояла хоть и дорогая, но старая и разномастная мебель; в беспорядке наваливались тут и там книги, рамки с фотографиями, теннисные ракетки и многие другие вещицы… И видно было, что сами юные хозяева вовсе не неряшливы! Сама спальня не показалась постоянным пристанищем, которое можно обжить. Стены, просто окрашенные унылым тускло-бежевым цветом, стояли голыми, несмотря на свою высоту, в то время как на полу, покрытом вылинявшим серым ковром, оставалось очень мало свободного места.

- Наталья Сергеевна не одобряет, чтобы мы тут как-то «всерьез» обустраивались, - пояснил Леонид, - мы ведь должны помнить свое место… И что живем тут…

- Из милости, да? – закончила я, ущипнув поредевшую штору из грубой ткани. – Но как же тогда она согласилась определить тебя в корпус, вместе с Марком? Это же нарушает «субординацию»… да и дорого, наверное?

- Да сначала я должен был и впрямь поступить в гимназию с Толей… Не его московскую теперешнюю, а в нашем Ясеневске… Еще вместе с Митей – мы же про него тебе рассказывали… Но они боялись просто, что Марка там обижать будут, в корпусе – кто постарше и посильнее… И я должен был его защищать в этом случае…

- И ты… согласился? – возмутилась было я и тут же осеклась… Ведь сама в свое время не отказывалась защищать Алечку от Цесаркиной.

- Мне понравилось, что корпус кавалерийский, - признался младший Зайцев, - я… Лошадей очень люблю! А к тому же Петербург… И никакой латыни! Кстати… Может, ты согласишься прокатиться верхом?

Идея слегка приглянулась мне, но все же я не смогла ответить иначе, чем:

- Нет, прости… Наверное, я и так нарушила все правила приличия с этим позированием! Не знаю, поймет ли меня Арсений…

- Ар-се-ний? – на лице Леонида нельзя было не заметить разочарования, - Кто это? Разве у тебя уже есть… жених?

- Есть, - я решила не вдаваться в подробности с нашим «духовным родством».

- И что, он многое тебе запрещает? Он намного тебя старше?

- Он юнкер N-го училища, - засмеялась я, поняв, что собеседник, должно быть, представил себе какого-нибудь богатого и знатного старика, за которого меня сватают насильно, - может, то, что я спрошу, тоже неправильно – но разве у тебя есть причины задавать такие вопросы?

- Я-то… Я ничего… Просто ты казалась мне НЕ ТАКОЙ девочкой…

- Какой это «не такой»?

- Такой… независимой, что ли? «Прогрессивной»… Лена рассказывала, что ты будущая бестужевка…

- Верно…

- Но как же ты тогда впишешься в их среду? Если все время оглядываешься на своего Арсения? Если уже сейчас позволяешь ему командовать, с кем тебе можно отправляться на прогулки, а с кем нет? Даже когда его здесь вообще нет?

- Да нисколько он мной не командует! Я, должно быть… Просто неудачно выразилась, да? Арсений… Он вовсе не тиранит меня, наоборот… Мы договорились, что дадим друг другу знать, если до моего выпуска встретим кого-то другого… И поймем, что этот другой на самом деле…

- И вы разорвете помолвку?

- А у нас никакой помолвки еще и не было!

- Не было? Но… Хорошо же он тебя любит, если готов уступить первому встречному!

- Да, он слишком любит меня для того, чтобы унижать меня пошлой ревностью и унижаться самому!

- А по-моему, уж если любишь – то не уступишь! Во что бы то ни стало, да!

- А если тому, кого ты любишь, и впрямь лучше с другим, чем с тобой?

- Так не надо допускать, чтобы с этим другим было лучше!

- Легко так говорить… Когда бы все было так просто…

- Не труднее и ГОВОРИТЬ «уступи»! А ты сама была бы готова…

Этим вопросом он и в самом деле застал мня врасплох. Действительно, готова ли была я сама уступить Арсения какой-нибудь другой девушке, если бы он признался, что любит ее? И если бы я… Да, если бы я понимала, что она лучше меня… «А чем бы я была хуже? Он сам выбрал меня… Хотя я младше на целых три года!» - тут же мысленно спорила я сама с собой. И, не найдя, что ответить прямо, решила выйти из положения так:

- У нас, у девушек все по-другому!

- Какая же разница?

- Такая, что у мужчин… Вам опаснее соперничать! У Вас больше возможностей навредить друг другу…

- Если бы ты больше знала о Ланевских, то… Это еще вопрос был бы, кто коварнее!

- Да? И кто же? Аля с Леной? Или маленькая Нина?

- Да ты же прекрасно и сама понимаешь, о ком я говорю… Но все же, почему ты так боишься, что твой Арсений узнает о прогулке? Если он такой благородный и неревнивый, что даже готов уступить тебя…

- Вот потому и не хочу, чтобы он воспринял все слишком серьезно! Не хочу разлучиться из-за какого-то недоразумения… И скрываться и обманывать тоже не хочу!

…Тот наш спор прервал Толя, позвав всех к обеду. И хорошо, что так вышло – иначе я еще больше разочаровалась бы в Леониде, который сперва показался мне симпатичным. Почему он стал так рьяно критиковать того, кого даже ни разу в жизни не видел? Почему вообще затеял со мной столь откровенный разговор? Мы же все-таки недостаточно знакомы, чтобы рассуждать друг с другом о любви и ревности…

Потом у меня появились и другие вопросы. Кого младший Зайцев обвинял в коварстве? Явно – и Наталью Сергеевну, или Нонну. Но что именно совершила та из них, о ком идет речь? Мне только почему-то сразу поверилось, что обида тут вовсе не детская…

* * *

…Наверное, это было бы слишком просто, если бы в эти же каникулы мне удалось раскрыть эту тайну княжеского семейства. Если бы мне хотя бы стало ясно, что объединяет братьев Зайцевых не только со своим сверстником Марком, но и с тридцатилетним Андреем Юрьевичем… Да! У него был какой-то общий большой секрет с мальчишками – и он, в отличие от приемов, не был ему в тягость даже сейчас… Да и самые младшие участники этого своеобразного тайного общества выказывали старшему сыну хозяев столь необходимое ему участие.

Но еще удивительнее было, что во всех тайных переговорах принимала участие еще и… Нина. Не родные сестры Аля с Леной, не правильная до зубовного скрежета Оля, а эта развязная кокетка… Она вовсе не казалась тем человеком, которому можно доверить важную тайну. А рядом с ней даже не казалось странным и участие англичанки мисс Дэвисон…

Многое тогда в Солнечном осталось скрытым от меня. Ведь не могла же я так просто взять и заявиться на «собрание»! Только однажды еще Толя попытался мне объяснить, почему княгиня относится к ним, мальчикам, с таким пренебрежением.

- Видишь ли, шесть лет назад… В тот год, когда… Не стало наших родителей… У нас тогда во всей губернии случались вспышки тифа… И других болезней. Болели и мы оба… А у Ланевских… Вот ты учишься с их младшими девочками… И Нонну теперь знаешь. Но у них были еще две средние дочери… Они лишь за год до того из вашего института выпустились. Алина и Наташа… Они были совсем не такими, как старшая. Наташа с нами даже подружиться пыталась… Играть… Алина более закрытой была, правда, но тоже нам нравилась… Но княгиня именно их больше любила, чем Нонну… Несмотря на то, что они были совсем непохожи на нее характером…

- А почему так?

- Они были очень красивыми… И хорошо танцевали… Алина с золотой медалью курс окончила и еще брала уроки пения. Вот мать и рассчитывала на «блестящие партии», понимаешь? Да по-другому все ведь тогда обернулось… Мы с братом остались живы. А Наташа умерла… Ты теперь понимаешь, что Наталья Сергеевна… Почему она нам так не рада?

- Конечно, так бывает… Раз ее дочь умерла… Но у вас же тоже – родители…

- Да, мамы с папой не стало, и нас Ланевским пришлось взять к себе в дом… Это больше Юрий Николаевич настаивал… Она, конечно, сама и слышать не хотела… Но он был за нас, Андрей со своей Лидочкой… Она, кстати, близко дружила с Алиной и Наташей… Но это так, просто к слову… Еще Марк и младшие девочки тоже были за нас… Они с Нонной в меньшинстве оказались, и пришлось уступить… Но насильно мил ведь не будешь? Да ведь лично нам ничего и не было никогда нужно от них…

- Мне очень жаль… Постой! Ты сказал, что Наташа умерла…

- Да, тут на третьем этаже ее комнаты остаются… Так велели. Там все ее фотографии…

- А еще… А что со второй сестрой было? Ты ее не называешь…

- Алина болела, но поправилась… А только вскоре убежала из дома, представляешь? Вообще-то о ней при княгине упоминать даже запрещено!

- А почему сбежала? У нее был жених, который родителям не понравился?

- Да какие еще женихи тогда, после того, как Наташа!.. Впрочем… Сын нашего старшего садовника помогал ей бежать, но там точно не было никакой любви…

- В чем же тогда дело?

- Об этом еще не пришло время рассказывать… Вот придет, и с тобой-то мы обязательно поделимся!

- А чем же я заслужила такое доверие?

- Да мы просто видим, что ты нас точно поймешь! Ты же и сейчас понимаешь, что все то, что мы рассказали – это тоже уже секрет?

* * *

…Конечно, мы много говорили с нашими новыми знакомыми и просто «о жизни». И даже в этих беседах мне приходилось отбиваться от комплиментов – хотя, не скрою, похвалы не внешности, но знаниям, увлечениям и мечтам на будущее начинали мне нравиться…

- Да что вы говорите? Какая я талантливая? В чем? Если и впрямь у меня такие «планы», то еще вовсе не обязательно, что из них что-то получится в жизни…

- А это все равно… Вот то идеальное поместье, которое ты так «маленьким раем на Земле» называешь… Все это… Если что-то и неправильно из этого, то все равно – все это хорошие, полезные дела! А ты… Ты на будущее о пользе людям мечтаешь, а не о развлечениях, о балах и тряпках… Вот почему я и говорю, Женя…

- Леонид, но… В этих планах… А тем более в пользе ничего выдающегося нет! По мне, так об этой пользе всем не мешало бы побольше думать! Я не лучшая какая-то…

- Да я понимаю… Но, Женя… Говорят о пользе многие! Но не все так загораются…Остальные… Встречаются такие, как твои сводные сестры … А то и как Нонна! Это хорошо, Женя, что ты не воображаешь о себе слишком многого – и все-таки, ты – чудо! Правда, Толя?

- Чудо! – повторил старший брат слова младшего, -И если бы только…

- Если бы только это чудо оставалось в наших краях навеки? – закончил Леонид.

- Да, именно... Женя, ты ведь не забудешь про нас, окончив свой институт?

* * *

Со смешанными чувствами я прощалась в положенное время с хозяевами Солнечного. Я негодовала на отношение Натальи Сергеевны к братьям Зайцевым, в тоже время сочувствуя ей из-за смерти любимой дочери…

Я успела, тайком пробравшись по одной из «черных» лестниц на третий этаж, увидеть несколько комнат, в которых были развешены фотографии девушки – моей ровесницы. Хорошенькой и улыбчивой, похожей на младших сестер лицом – но темноволосой, как братья… Это и была конечно, Наташа… Но почему такая несправедливость? Я ее представляла себе милой и жизнерадостной, вроде нашей Маши… И вот она умерла в семнадцать, а противная Нонна наслаждается сейчас жизнью в гостиной, сплетничая с подругами…

Я тщетно пыталась сопоставить все это с образом великолепной дамы, пригласившей нас, седьмушек-провинциалок в ложу Мариинского театра сразу после знакомства… Ради того, чтобы только мы, девочки, побыстрее сплотились. Я поняла, почему тогда княгиня была одета в темное платье – но ведь тогда она, всего через год, не выглядела ни убитой горем, ни обозленной… Законы высшего света располагают к притворству и лицемерию – но может ли быть столько лиц у одного человека?

Неужели столь глубок и разлад у Ланевских? У Андрея Юрьевича словно нет ничего общего с матерью. Но и сама она выглядит равнодушной к нему… И все же отдалились от нее и балованные в свое время Марк и Нина! А князь? Если старший Ланевский настаивал на том, чтобы воспитывать Зайцевых после смерти родителей – то почему он не может настоять на более сносном отношении супруги к ним? Да, тут я, «прогрессивная» будущая бестужевка и, разумеется, противница любого патриархата и Домостроя, искренне желала, чтобы мужская часть семьи «укоротила» жену и мать…

* * *

Мальчики упоминали о имевшихся в доме «секретных» комнатах, лестницах, и даже не то, что подземных ходах, а целой сети катакомб под имением – и все это, конечно, было слишком похоже на приключенческий роман.

- А мы и пытались записывать эти истории от нас! - признавался младший из братьев, и тут же усмехался, - Конечно, получался детский лепет!

- Там ведь всего не на одну толстую книгу хватило бы, но… Что-то стоящее разве что Andre под силу написать, - добавлял Толя, - он лучше всех знает историю и семьи, и усадьбы… И он, в конце концов, будущий хозяин.

Реальной пока стала только «боскетная» - комната рядом с парадной гостиной, расписанная под увитую цветами ажурную беседку, в которой порхали райские птички… Тут, по словам Зайцевых, тоже была какая-то потайная дверь… И сколько же было еще разговоров!

- Знаешь, то Аркадьино, о котором ты рассказывала… Русаковы ведь получили дворянство недавно? Значит, они не владели прежде крепостными! А может быть, и прежние хозяева не плохую память о себе оставили! А тут с этим все очень и очень непросто…

Я слышала в то лето одни полунамеки о «непростой» истории – а ведь она, как окажется позже, была гораздо богаче, чем у увиденного прежде «рая на земле»… И о ней действительно можно будет писать как научные труды, так и приключенческие романы о разных поколениях владельцев и их слуг…

…Мне не очень хотелось вновь бывать в Солнечном. Присутствовать на всех этих «пирах во время чумы» и снова выслушивать нападки Леонида на Арсения. Мне даже хотелось уже поскорее вернуться в институт! А ведь раньше со мной никогда такого не случалось … Когда я проводила лето в родном доме.

Роскошь, которой окружили себя в усадьбе Ланевские, не давала мне радостного вдохновения, и я лишь сожалела о том, чего лишены хозяева… Разве может изменить тут что-нибудь в одиночку Толя, даже если он рос с детства как потомственный управляющий? Как можно было не уважать эти благородные порывы старшеклассника-гимназиста, в то время как тысячи его сверстников даже и не задумываются о своем будущем? А впрочем – была ли в моей собственной жизни какая-то определенная цель до поездки к Русаковым? И получится ли у меня достигнуть хотя бы эту?

Тем временем тайны, на которые так упорно намекали мальчики и которые мне не удалось раскрыть, не давали себя забыть… И оттого мне казалось, что в будущем мне вновь предстоит побывать не в милом Аркадьине, а именно в холодном Солнечном.

1903-1904 гг. Второй класс. Женщина в науке и в обществе. Новое «модное поведение» и домашние мечты. Противоречивость института. Прежние взрослые события в нашей жизни и новые угрозы.

…Начался второй класс – и по старой традиции теперь нас уже безо всяких оговорок считали старшими.

Новым предметом была в том учебном году только анатомия человека в курсе естествознания. Многим она показалась бы скучной после живых и красочных уроков зоологии и ботаники, к тому же мы знали, что и Тимофеев, как любой увлеченный естествоиспытатель, не хотел оставлять занятия с нами до выпуска… Я тоже охотно слушала бы о его любимых «общих закономерностях живой природы» - но вместе со всеми понимала, что утвержденные много лет назад программы не будут перестраиваться под каждого из учителей…

Но стоило нам только узнать о новой преподавательнице… Александра Анатольевна Балобанова оказалась одной из первых русских женщин-врачей – и многие из нас сами первый раз в жизни видели женщину-врача… Видели во плоти человека, давно состоявшегося в избранной профессии, а не героиню какой-нибудь статьи в защиту женского равноправия… Как неожиданно было встретить ее в наших стенах!

Конечно, она очень хотела вдохновить кого-нибудь из институток своим примером. Несколько девочек в нашем классе стали серьезно готовиться к поступлению в Женский Медицинский институт… Мне самой показалось, что врачебную работу было бы сложно совмещать с прочими любимыми занятиями. А новое пристрастие к усадебным преобразованиям заставляло меня тогда на всех уроках выделять прежде всего то, что может пригодиться для возделывания собственного «рая на земле»…

Конечно, мы не просто попадали под влияние новой преподавательницы, но и просто росли - и в том полугодии очень многие серьезно задумались о нашем будущем…

Я обнаружила, что невольно попала в «модные типы». Что желание поступить на какие-либо высшие женские курсы после института очень распространено – и в наше время тут куда меньше протеста против всего мира, да и выглядеть «синим чулком» образованной девушке вовсе не обязательно... Теперь «серьезным» считалось чтение не только научно-популярных, но и доступных нам общественно-политических статей – и, кстати, мы узнавали из них, сколько уже сделала не только для «медичек», но и для всех образованных девушек Александра Анатольевна, сколько лечебниц и благотворительных обществ она основала. Мы решили, что и преподавание в нашем институте для нее тоже было родом общественной деятельности, а значит, добросовестно заниматься анатомией нам нужно хотя бы из уважения к неординарному человеку…

Велись «философские» разговоры, строились еще очень наивные идеи и планы того, как изменить всю окружающую жизнь к лучшему… Да, мы знали эту самую «жизнь» намного скромнее гимназисток тех же лет, и, за редким исключением, не были тогда политизированы… И все-таки тогда мы в очередной раз открылись миру.

* * *

… «В очередной раз»! Такие поветрия бывали и прежде... Взять хотя бы пятый класс, пришедшийся точно на рубеж двух веков. В «большом мире» все гадали, что принесет с собой новое столетие – и наш институт тоже не был исключением… Мечтали, как водится, о прекращении всех войн, об изобретении лекарств от всех болезней и даже о космических путешествиях… Перечитывали журнальные статьи «о будущем» и вырезали оттуда картинки с изображением фантастических городов и видов транспорта… Многие даже пытались сами придумывать их и рисовать, а у признанных классных художниц, в том числе и у меня, накапливались целые папки. Разумеется, наша начальница не смогла пройти мимо «модной темы» и открыла на рождественских каникулах первую тематическую выставку наших рисунков, немало похваставшись ими перед высокими гостями.

…Теперь, в начале второго класса, нас, конечно, больше волновали не чудеса техники… Многим уже исполнилось тогда шестнадцать – а с этого возраста нас можно было считать невестами. Кто-то дерзко заявлял, что вообще не собирается выходить замуж, а кто-то заранее готовился оплакивать свою судьбу «старой девы». Кто-то заигрывал и заводил романы с целью лишь «поупражняться» во флирте, а кто-то уже был уверен, что проживет всю жизнь с тем, кто сейчас кажется самым-самым-самым… И все-таки самые разумные не мечтали только о балах и романтических прогулках, а гадали, как совместить эту замужество с жизнью «прогрессивной» женщины, не замкнутой лишь на быте…

Быт все же появился в моей жизни – но далеко не в таком виде, в каком мне это представляла когда-то Аделаида Николаевна! Хотя сестра нашей начальницы и была безмерно обрадована, что теперь я намного внимательнее слушала ее уроки по теории домоводства – мечтала-то я не просто об «уютном гнездышке», а о такой же прогрессивной и культурной усадьбе, как Аркадьино Русаковых. Даже на уроках рукоделия я уже не считала вышивание скатертей и ковриков подходящим лишь «кисейным барышням» вроде Алечки, а на рисовании охотно трудилась и над природными пейзажами. Помогли мне летние поездки и написать тогда лучшее в классе сочинение о прошедших каникулах. Рассказывала я обо всем увиденном и родным, подчеркивая, что учиться дальше по-прежнему собираюсь – вот только теперь, пожалуй, лучше понимаю, чему…

* * *

Конечно, занятий домоводством и техническим рисованием было бы даже тогда недостаточно для моей новой мечты. Как раз тут стоило, кроме «общих закономерностей», повторить из ботаники все важное для полей, лесов, садов и парков… Даже в нашем огромном институтском саду легко было найти место не только для игр или чинных прогулок, но и для такого учебного уголка, который устроили родители Лизы. Но что, если бы нам всем стали преподавать эти науки и ремесла? Пожалуй, это могло даже показаться обидным многим девочкам, не имевшим ни самой крошечной усадьбы, ни надежды изменить жизнь своей семьи к лучшему в будущем…

И раньше мне порой приходилось задумываться о том, какими же нас хотят видеть после выпуска в институте и все ли в наших порядках подходит к этому неуловимому идеалу… И каждый раз я вновь возвращалась к делению на ярких и тихих, «прогрессивных» и «кисейных», светских и обездоленных… Казалось неминуемым формирование совершенно разных учебных потоков и групп после одного из средних классов. Кто-то готовился бы к научным занятиям на Бестужевских курсах, кто-то в Медицинский институт, а кто-то в гувернантки…

Целиком такое устройство я сама не могла еще себе хорошо представить, и то и дело поддавалась соблазну подстраивать все «улучшения» только под свои интересы… А девочки Русаковского кружка, с которыми я поделилась сомнениями, оказались и тут верны себе… Там, где другие могли лишь смутно мечтать, у них скоро бывала готова целая программа! Им доводилось уже участвовать в жизни народных школ в Аркадьине задолго до того, как мы начали изучать педагогику. И откуда-то они знали, какие дополнительные классы существуют в других петербургских институтах…

Общих классов они предложили оставить шесть. А старшие с поистине купеческим размахом могли бы, как понятно мне теперь, перерасти в полноценную учительскую семинарию, коммерческое, музыкальное и художественное училища. Вместе с ними оставались отделения «научные» и «светские» - тот самый истинно-благородный институт, каким его хотели бы видеть Аделаида Николаевна и Анненкова… И в обоих этих отделениях могли готовиться к обустройству «идеальных» усадеб с хозяйственной, общественной и культурной точек зрения.

Но как бы ни нравился нам собственный план, из начальства мы могли поделиться им только с Дарьей Алексеевной, хотя за учебные программы отвечала не она.

- Что-то разумное здесь, конечно же, есть. - рассудила она, - Думаю, Софья Дмитриевна скорее одобрила бы идею дополнительного коммерческого или рисовально-рукодельного класса, как в Ксенинском институте… Особенно, если бы с устройством коммерческого помог твой отец, Лиза. Но вот остальное… Кто станет менять сейчас общий курс, пока к высшему образованию для женщин относятся еще так неоднозначно? И как его менять? Я и сама прекрасно вижу, как вы непохожи… И можно было бы легко направить Женю и Лизу в один какой-то усиленный в науках класс… Но вот формировать классы «светские»… Меня очень смущает, что вы как будто ставите крест сразу на многих своих одноклассницах! Как воспитанниц, я не могу заставить вас полюбить их… Но если вы взялись предлагать такие существенные перемены – я должна судить вас так же строго, как своих взрослых коллег, а потому я хочу от вас большей терпимости… Куда бы вы отправили нашу Милю?

Да, это было непростительной оплошностью – забыть о лучшей подруге, так любившей готовить светские праздники – но вовсе не похожей на сестричек Пестровых!

- А как же вы сами? – продолжала Соловьева, - Вы же не собираетесь сами учиться в тех дополнительных классах! Не захотите оставаться в институте после выпуска! А пожеланий на будущее у вас, я смотрю, только прибавляется… Как же вы будете выбирать?

Это тоже были справедливые - и очень болезненные для нас высказывания… Мы хотели выбирать себе предметы для изучения, отказываясь от ненужных – но все равно нужных и любимых всегда оказывалось слишком много! А разделиться по разным классам и дортуаром было немыслимо… Ведь в нашем институте это было все равно, что разлучиться насовсем!

И все же теперь я понимаю, почему мы хотели перемен в институте и зачем собирались учиться усадебным преобразованиям. Не только для того, чтобы приложить к чему-то свои личные способности и увлечения, а и для того, чтобы найти какой-то живой, подлинный, новый смысл и для нашего института, а пожалуй, и для всего благородного сословия. В седьмом классе Марина Андреевна искала для нас преимущества в том, что мы съехались в Петербург с разных концов страны, но всем нам казалось, что эта встреча случилась для чего-то большего…

Хотя весь наш план, конечно, не мог быть принят к действию, из приемной инспектрисы мы вышли не разочарованными. На всю жизнь мне запомнятся «картинки» нашей прогулки в солнечный осенний день после того разговора… Тогда мы, счастливые единомышленницы, еще не подозревали, в какие «подлинные» взрослые дела нас совсем уже скоро вовлечет судьба нашей страны…

* * *

Конечно, всеми своими планами и сомнениями о нашей жизни я делилась в письмах с Арсением. Не утаила и о знакомстве с обитателями Солнечного – ни позирования для портретов Марка, ни откровенного разговора с Леонидом. Я заверяла, что в моих чувствах ничего не изменилось – и в то же время обо многом спрашивала… Разумеется, эти письма отправлялись в училище тайно – в «официальных» я интересовалась только домашними новостями, которые, впрочем, и так знала от родителей.

Я ждала, что сводный брат будет хвалить меня за «серьезные» жизненные планы, которые он всегда уважал. Что даже если они покажутся ему наивными или не будут совместимы с его военной службой, он, по крайней мере, пообещает что-нибудь придумать.

Но в первом же своем письме Арсений написал открыто слова «Я не знаю, стоит ли нам теперь вообще связывать свои судьбы навсегда… И получится ли это…»

Судя по дальнейшему тексту, он не мог разозлиться на меня ни за позирование, ни за общение с Зайцевыми, в которых я сама же ему призналась. Я верила, что он честно написал бы, если бы встретил в разлуке от меня какую-то другую девушку – например, какую-нибудь дачницу… Но что же еще, размышляла я, должно было произойти этим летом только потому, что я не приехала вновь домой на каникулы? Впрочем… Могла ли его переубедить Аделаида Николаевна? Внушить, что нам все-таки «рано», что я «слишком маленькая» (хоть это было бы и не похоже на нее) и что это «еще не любовь»? Конечно, он достаточно взрослый, чтобы не сдаться так уж легко…И что могло значить «рано»? Мы ведь все равно не побежали бы тотчас под венец…

«Но может быть, дело и не только в словах старших? – думала я, - Может, я все-таки чем-то его разочаровала? Может, отпугнула изобилием планов, и он решил, что не сможет им соответствовать?»

Тут я с досадой поняла, что мне не с кем посоветоваться. Мне уже не казалось, будто рассказывать о своих чувствах значит показать себя слабой. Но кто в моем окружении мог знать, как совместить семью и профессию, творчество и усадебную жизнь еще и при муже – армейском поручике, обязанном поехать в глушь… Кто-то сказал бы, разумеется, чтобы я «выбросила из головы все свои глупости» и «выполняла главное женское предназначение»… Кто-то, напротив, мог утверждать, что замуж я вообще выходить не должна, раз у меня такие «прогрессивные» взгляды…

Наверняка и самые умные одноклассницы тщетно ломали бы голову над этими вопросами. Не поделиться было и с Милей… Должно быть, из-за меньшего роста я сама зачастую считала ее недостаточно взрослой и не могла себе представить влюбленной даже безответно. Наверное, на самом деле не видели еще в ней «девицы на выданье» и приятели наших братьев. Но тогда судьба лучшей подруги представилась мне вовсе несправедливой!

Я не удивлялась, что, несмотря на все усилия «маменьки», не было еще женихов у сестричек Пестровых. Легко убедила себя в том, что, несмотря на показной аристократизм они не очень-то красивы, талантливы и приятны – и что вообще «кисейные» барышни безнадежно устарели… И Аделаида Николаевна была совсем уже не права, некогда уверяя, что «мужчины не терпят слишком умных женщин»! Теперь все иначе… Но что же будет дальше с такой симпатичной, умной, доброй и хорошо понимающей окружающих Милей, если ей не встретиться никто до самого выпуска? Неужели после выпуска ее увезут из Петербурга и отдадут в жены любому, кто покажется «солидным» и «надежным»? Нет, конечно, ее мать как родная сестра нашей Соловьевой не может не быть вполне современной, развитой женщиной. Но кто знает, как на нее повлияли годы безвыездной жизни на Кавказе – если уж наша «маменька» так отстала от идеалов своего времени?

* * *

В начале ноября наш институт пережил первое на нашей памяти «чрезвычайное происшествие» - в Петербурге в эти дни случилось большое наводнение. К нему подготовились, перетаскивая накануне весь день съестные припасы на чердак; на первом этаже, к большому неудовольствию начальницы, было не протолкнуться из-за перебравшихся туда обитательниц подвала - всех наших «коридорных», «гардеробных» и кухонных девушек, тащивших свои нехитрые сундучки и узлы…

Подвал наш вода все-таки затопила, а мы провели почти весь день в дортуаре, смотря из окон на наш утонувший сад… Семьи большинства наших петербурженок жили в наемных квартирах на средних этажах домов, так что за родных особенно никто не волновался.

Конечно, в тот день не было уроков, но кто-то из взрослых все же выходил на улицу в этот шторм – иначе мы не узнали бы потом из газет и разговоров, сколько районов города было залито водой в тот день – и Васильевский остров, и Петербургская с Выборгской сторонами, и даже центральные площади; Фонтанка и Мойка вышли из берегов…

Уроки наладились на третий день, но бал, который вскоре должен был состояться по случаю именин вдовствующей императрицы Марии Федоровны, у нас пришлось в том году все же отменить вовсе. И я, конечно, была огорчена вовсе не тем, что мы остались без танцев…

* * *

…От рождественских каникул я тоже давно с нетерпением ждала не только подарков и развлечений – но тот раз, во втором классе, был особенным. Радость от предстоящей встречи с Арсением сменялась беспокойством – что-то я узнаю о том, почему он больше не горит желанием «связывать наши судьбы»… Это было страшно – но чем быстрее я поговорю с ним откровенно, тем раньше пойму, как быть дальше…

Только увидев сводного брата в день отъезда, я поняла, что он встревожен не меньше.

- Женя, надеюсь, ты не решила, что… я тебя не люблю больше? Или что обиделся за лето?

- Просто… не могу тебя понять! Раньше ведь в письмах… В них уверенность была какая-то, что мы добьемся разрешения на венчание и убедим родителей, что у нас все получится, а теперь пишешь, что нам, может быть, и не стоит…

- Так об этом надо будет как раз нам с тобой серьезно поговорить!

…Этот действительно серьезный разговор состоялся уже дома при первой возможности остаться наедине.

- Вот ты думаешь, должно быть, что… Да, впрочем, нет, наверное, и сама понимаешь, что добиться разрешения на брак будет еще не самым сложным?

Я пересказала свой давнишний разговор с отцом Иоанном и не удержалась от прямого вопроса:

- Наверное, у твоей maman есть причины не терпеть меня в качестве belle-fille всю жизнь?

- Да-а, тебя она так и не могла перевоспитать в ту же Алечку… Но… Вот интересно! Ты всегда настаивала, что у нас не какие-то «романтические глупости», а «дружеская» и даже «братско-сестринская» любовь… А я в тебе люблю как раз то, чем ты непохожа на моих сестер! Конечно, и их я люблю, и всегда готов им помочь как брат… Но с ними мы ТАК друг друга не понимаем… Будь ты такой же…

-А будь ты… Каким? Нет, я так счастлива, что ты всегда принимал меня всерьез… Безо всех этих предубеждений – «Девчонки!» «Институтки!» - попыталась пошутить я… и тут увидела, как переменился в лице родной собеседник. Как явно он хотел бросить мне то самое «Наивное дитя!», а не посмеяться вместе со мной…

Тут не было ничего обидного. Конечно, я еще дитя по сравнению с ним! Не потому, что я девушка… Потому что я младше на целых три года! Я – еще воспитанница среднего учебного заведения… Закрытого! Что же – неужели правы те, кто говорит, что мы «не знаем настоящей жизни»? Но что значит «знать ее»? Быть готовой зарабатывать своим трудом? Да разве же я не хотела этого?

- Знаешь, мама может быть совершенно непредсказуемой… Но она совсем не глупа настолько, чтобы возражать нам из чистого упрямства! Должна быть причина! И я непременно ее выведаю… Но я о другом хотел бы поговорить, Женя! Не о взрослых… А о взрослом!

- Понимаю… Я сама после того, как получила твое письмо, много думала… Я понимаю, что слишком многим хочу заниматься в жизни… А тебе после училища, должно быть, придется служить где-то в глуши…

- Женя, но ты же не думаешь, что самое худшее в моей военной службе – это наша будущая жизнь в отдаленном гарнизоне?

- Конечно, не думаю, - тут же устыдилась я, - я не такая корыстная… Если ты считаешь службу в гвардии какой-то ненастоящей, что ли, пустой… и тебе претят хлопоты о столичной вакансии…

- Какие тут хлопоты! Ты просто не знаешь правил, по котором живут гвардейские полки! Ланевские могут себе их позволить, но нам-то это точно не по карману! Но все это – не главное… Хотя думать иначе - вполне обычное дело, наверное… Для подданных страны, уже с четверть века не воевавшей…

- Не… воевавшей?

«Почему он вдруг упомянул об этом? Неужели…»

- Вы, конечно, девочки… Далеки от этой политики. Но для нас – юнкеров - это профессия!

- Ты хочешь сказать, что… Скоро… Должна начаться война?

- Точно-то мы, конечно, будущего не знаем… Но все может быть… Вот теперь ты понимаешь, почему я и так тоже… смотрю на нашу взрослую жизнь? Возможно, что и Леша, и я… должны будем идти… Если так получится… И если будет такой приказ!

- Но… Как вас могут мобилизовать? Вы же не окончили еще курса…

- Кто знает? У нас сейчас последний год в училище…

- Послушай, но… Тогда мы тем более должны были бы венчаться как можно скорее! Чтобы непременно успеть… До твоего ухода…

- Вот именно этого я и опасаюсь! Я… На самом деле, сам перед тобой виноват, наверное, что решил пойти в военное училище – тогда же, когда уже сам понимал, что люблю тебя не как сестру… Так что не имею никакого права заставлять тебя о себе беспокоиться!

…Как будто эти слова могли меня успокоить! Как будто то, что он не сомневается в моей верности, могло сейчас мне польстить!

- Я не хочу, чтобы ты… - продолжал Арсений, - В твоем возрасте, чего доброго, осталась бы вдовой… И одна… На всю жизнь! Ты этого не заслуживаешь!

- Не говори так! Я не хочу об этом даже и думать…

- Как будто я горю желанием умереть! Тем более, что есть ты… А тебя… Вот не хочу теперь тебя связывать! Я… Не хочу быть эгоистом все же… Знаешь? Не хочу загадывать, чтобы мы после «жили долго и счастливо» обязательно «умерли в один день»… Если даже я умру лет этак в девяносто пять – не считай себя обязанной! Живи сама дальше сколько хочешь!

Нет, не удалось перевести все в шутку! Какие девяносто пять? Разве можно было смеяться, когда дело было настолько хуже, чем я опасалась еще в институте? Хуже любой соперницы? Хуже бытовой несовместимости?

- Но неужели… нельзя этого как-то избежать? – не могла не спросить я, - Неважно даже, обвенчаемся мы или нет… Тебя все равно не должны же убить!

- Нельзя ли? Может быть… Может быть, еще никакой войны не будет в наше время. Возможно, мы уже успели бы еще послужить. А может, пришлось бы Мише, а не нам…Может быть, даже если она и начнется, то меня и не коснется мобилизация. Ведь и с турками не все сослуживцы наших papa сражались. Но… Если только выйдет приказ – я же обязан буду исполнять свой долг!

- Но кто же может вообще хотеть воевать в наш цивилизованный век?

- Цивилизации бывают разные…

* * *

…Даже попытавшись меня успокоить, Арсений так и оставил меня с невеселыми мыслями – причем мыслями совершенно новыми.

Все мы действительно родились и выросли в стране, воевавшей последний раз «с четверть века назад». В турецкую кампанию сражался наш отец и был убит дядя, имели к ней отношение и отец Лизы Русаковой, и покойный муж нашей инспектрисы… И вообще – родные многих других наших одноклассниц. Но все же само понятие «война» стало для нас лишь термином с уроков истории, а учеба братьев в корпусах и даже училищах была скорее неким особым способом построить карьеру – но, конечно, казалась романтичнее «штатской» служба…

Да, в шестнадцать лет от меня была уже безгранично далека девочка, писавшая сказочную повесть, где героиня с оружием в руках отстаивала княжество отца… В младших классах я мечтала еще одно время – под влиянием приключенческих рассказов из журналов – попасть в Южную Африку, где тогда шла война между англичанами и бурами… К этому, казалось бы, далекому от нас событию было тогда приковано внимание всего общества, наслышаны были как-то и мы. Сам континент представлялся сплошным приключением, а тут еще идеи справедливости… Почему-то очень быстро в институтских стенах набиравшая силу англомания сменилась бойкотом всему английскому. Чуть было не оказался под угрозой роспуска кружок английского языка, которым руководила Соловьева – одноклассницы упрекали занимающихся в нем…

- Зато я могла бы быть разведчиком, если бы понимала по-английски лучше, - обыкновенно отвечала я на такие нападки, - чем я хуже бурских мальчишек?

Но… Даже представляя себя саму затаившейся в зарослях в двух шагах от английской походной палатки, я не могла представить себе в «настоящее время» войну, на которую в самом деле должен был бы отправиться кто-то из братьев, и тем более, что «в наше время» кого-то из них могут убить в бою…

Конечно, потом я узнала и об отправлявшихся в Африку наших русских волонтерах – и не встречала знакомых имен. А «боксерское» восстание в Китае должно было взволновать в 1900-м году родителей своей близостью к Приамурью и обстрелами города Благовещенска… Но и тут наши молодожены благополучно добрались до Владивостока. Супругу Ани не довелось участвовать в Китайском походе и взятии Пекина… Не коснулись те далекие события и никого из родных одноклассниц, и вскоре про них забыли вообще

И ведь еще недавно, в 1899 году, проходила первая мирная конференция в Гааге, на которой были приняты положения о «законах и обычаях войны», запрещены отравляющие газы и разрывные пули… Да, этим требованиям надо было еще следовать всем на практике – но сколько же людей понадеялось, что в наступившем новом веке войн уже словно и быть не может!

И после «серьезного разговора с Арсением – что оставалось мне думать и что делать? Я прекрасно понимала, что значило для него слово «долг». «Он и не подумает даже искать способы обойти мобилизацию, если получит соответствующий приказ… А если бы даже удалось мне выхлопотать что-то – не воспользуется, да еще перестанет уважать. А мой родной брат, Леша? Он, наверное, и вовсе назовет нас, женщин семьи, «глупыми курицами»… Но разве же это важнее всего сейчас – их отношение ко мне? Важнее то, что уберечь братьев против их собственной воли никак не выйдет».

Оставалось только надеяться, что никакой войны в ближайшие годы не случится вообще.

* * *

«Внешне» все рождественские праздники и мои именины прошли у нас в тот раз так же легко и весело, как и всегда. Вместе с сестрами Вальтер и родственниками Пестровых Стеблинскими ездили с визитами к соседям. Дома у нас теперь устраивалась отдельно елка для маленьких Наденьки и Лерочки, и особый танцевальный вечер «для молодежи» в мою честь… Конечно, мне не дарили уже игрушек – «маменька» продолжала подносить предметы туалета, отец и братья по-прежнему баловали хорошими книгами и принадлежностями для рисования. И даже от пятилетней Нади мы получали рисунки и бумажные поделки.

Традиционной радостной «дележкой» домашними гостинцами и впечатлениями ознаменовалось начало второго полугодия. С радостью мы повторяли, что до «вольной» жизни – непременно счастливой, пусть даже полной обычных взрослых забот – осталось всего лишь полтора года…

Однако на самом деле остался лишь месяц жизни, которую знали мы, наивные девочки. И те, у кого рухнули только надежды на мир в наступившем году, еще почувствовали себя счастливыми. И виноватыми за то, что не следили внимательно по газетам за тем, что происходило теперь на другом краю света. Как будто, если бы мы не видели сами никаких упоминаний о крепости Порт-Артур, это могло что-то остановить!

1904 г. Японская война

…Уже спустя несколько лет нас, взрослых девушек, будет изумлять при встрече со многими новыми знакомыми, насколько же мало их самих и их близких затронула недавняя война с Японией. Конечно, она продлилась всего полтора года так далеко от нас и обошлась без всеобщей мобилизации. И следующий, 1905 год, в котором что-то все время случалось по всей стране и который заставил о чем-то задуматься каждого, легко мог вытеснить ее из памяти случайного человека из «большого мира»…

Почему же эта недолгая и далекая война сумела поглотить разом все помыслы и чувства старшеклассниц-институток? Не только таких выросших «мальчишек», вроде меня, но и «кисейных барышень», которые без конца теперь лезли ко мне же с вопросами…

Конечно же потому, что многие из нас были дочерями, сестрами и невестами офицеров! Могли ли оставить нас равнодушными вести с фронта, на который могли отправить кого-то из наших близких?

Сейчас же были отложены нами, девочками, все наши «философские» разговоры и программа преобразования института, казавшаяся теперь такой детской! И я тоже отныне долго не возвращалась к мечтам об «идеальном» поместье… Всех занимали теперь только новости и письма из дома.

Так сложилась судьба нашего замкнутого мирка, что немало наших родных действительно отправилось на войну – кто на суше, а кто – на крейсерах и эсминцах. Большинству посчастливилось вернуться домой – и это большинство не могло не думать иначе о жизни и смерти, о войне и мира… И все же фронтовые будни сменялись домашними, и пережитые испытания сглаживались в семейной памяти – а затем и в общей… Но раны от потерь кровоточить не переставали.

Мы не получали писем с фронта сами – возможно, сами отцы и братья не считали нужным описывать нам кровь, смерть и «прочие ужасы», а может, было какое-то специальное распоряжение начальства не передавать нам таких писем… Ведь и из газетных сообщений, читавшихся нам регулярно, классные дамы считали своей обязанностью исключать при чтении «некоторые подробности»…

Оставались только письма из дома, в которых матери и старшие сестры сообщали, как уходили отцы и братья… И бывало, что очень скоро вслед за этими письмами приходили и другие, где сообщалось уже о гибели родных.

Все чаще белое море форменных передников зияло черными лужицами траурных. В траур же бывали одеты вновь поступающие в разные классы новенькие – дочери погибших военных, принятые к нам на казенные места. В черные платья одевались и некоторые классные дамы.

Кабинет начальницы и раньше не был любим никем, кроме «фавориток» Анненковой, но теперь сразу для многих он стал самым страшным местом в институте. В него вызывали провинившихся – но что теперь были те детские выговоры и наказания перед предчувствием роковой вести с японского фронта?

…Но все это случится, конечно, не сразу.

* * *

Сначала мы стали читать во «взрослых» газетах не об одном женском вопросе, но и о том, что еще так недавно казалось скучными взрослыми делами, а теперь рассказывало о таком важном «театре военных действий»…

Многое было непонятно девочкам, далеким от военного дела – вот почему меня и завалили теперь вопросами. Считалось, что раз у меня не только двое братьев-юнкеров, но и много любимых занятий, считающихся вообще-то «мальчишескими» - то и теперь мне наверняка все понятнее, нежели другим.

Но если бы это было действительно так! Ведь я почти перестала интересоваться хоть какими-то военными искусствами с тех самых пор, как забросила свою детскую сказочную повесть. Чтобы пояснять новости другим, мне сперва во многом надо было разбираться самой. И не всегда мне удавалось разбираться … Названия маньчжурских городов и рек смешивались у меня в голове – что уж говорить о названиях полков и боевых кораблей!

…Еще дома, услышав предупреждение о надвигающейся войне, я меньше всего думала о восточной части нашей страны и о Японии как возможном противнике. Я не очень-то много знала о Японии и Китае, хотя увлекаться ими считалось модным… а теперь мы могли бы подметить, как знакомство с традиционным японским искусством в ту эпоху влияло на европейское. Меня больше интересовали или западные страны с богатой историей и памятниками искусства, или экзотические края вроде Африки, Индии или Австралии, манившие приключениями…

Но теперь настало время отложить и многие прежние научные интересы. Это тоже все чувствовали – и на каждом уроке истории или географии забрасывали учителей вопросами, имеющими отношение к нашим восточным соседям. В журналах тоже стали чаще писать о повседневной жизни японцев. Спешно найденную карту Маньчжурии нам разрешили повесить в классе не временно на одну из досок, а постоянно – на заднюю стену. А рядом с ней раз в месяц или два менялись батальные "листы"-плакаты…

* * *

Война, конечно, затрагивала и другие стороны нашей институтской жизни. Традиционные наши балы, праздники и елки сменились благотворительными концертами и базарами. Все продавали сделанное на уроках рукоделия, а я вместе с некоторыми другими художницами – и акварели. Конечно, я же рисовала еще и афиши с программками. Не всегда сама была довольна качеством такой «поточной» работы – да еще и тем, что важные светские гости покупают наши рисунки и вышивки ради благой цели вечера… Но большего мы пока не могли сделать, находясь за стенами нашего «песочного замка».

Как раз наш класс, наше отделение всегда считалось ответственным за подготовку этих концертов и базаров. Миля – племянница Соловьевой – училась с нами, и ведь именно Дарья Алексеевна и занималась устройством этих вечеров, беря в помощницы только нашу «француженку» Валентину Александровну. Что же до начальницы, то Анненкову, я думаю, мало занимали на самом деле и эти концерты, и благотворительность, и, пожалуй, даже сама война… Никто из ее сыновей и внуков не воевал, но воспитательный долг, да и вечное нежелание плохо выглядеть в обществе заставляли ее не только давать свои личные деньги, но и говорить на таких вечерах пышные речи.

* * *

…Как я удивлялась потом чужому равнодушию к японской войне – так же непонятна была для меня и первоначальная эйфория, о которой вспоминали многие из тех, кто жил в это время «на воле».

Нас, напротив, с самого начала не покидала тревога – потому, должно быть, что действительно уже «с четверть века не воевали». А к неудачам никто и вовсе не был готов… На уроке истории именно той весной нас «настигло» поражение в Крымской войне, горечь которого могли уже помнить лишь наши бабушки и дедушки – у кого они были… И еще за год до этого поражение могло бы «затушеваться» не только героизмом севастопольцев, но и последовавшими вскоре реформами, а теперь нас не оставляло плохое предчувствие.

И мы тоже часто слышали фразу «шапками закидаем», рассуждения, что «Япония – отсталая страна, японцы – дикари, и как же нам их можно не победить?». Не число наших родных, становящихся жертвами войны, заставляло нас беспокоиться об исходе всей кампании - павшие герои победоносного 1812 года тоже были чьими-то близкими… Нет, по газетам и, конечно, всевозможным слухам мы рано поняли, что наши дела вовсе не хороши. А для того, чтобы понять, что Япония вовсе не отсталая, достаточно было даже теперь читать журналы…

И в то же время – как ни мало нам, институткам, были понятны цели и причины этой войны, мы свято верили: наши сражающиеся родные заслуживают не только беспокойства, но и уважения к их пути… Никто особенно не радовался бы «маленькой победоносной войне», но и надеяться на НАШЕ поражение, чтобы, мол, разрешить какие-то «внутренние вопросы»… Такие суждения коробили нас и на уроках новой истории – что уж говорить о сегодняшнем дне! Какие же «внутренние вопросы» могут оправдать потери от поражений? Какие – не обесценят потерь нынешних?

* * *

…К нам в семью несчастье пришло в апреле - с известием о гибели броненосца «Петропавловск». Прочитав нам об этом из очередной газеты, Марта Германовна долго выведывала у меня, приходился ли мне кем-нибудь бывший на этом корабле адмирал Макаров. На это я сперва отмахнулась – не столь уж редкая нам с ним досталась фамилия, да и гораздо больше меня поразила гибель оказавшегося на том же корабле знаменитого художника Верещагина.

Но, разглагольствуя о том, что не только адмиралов, а и вообще никого у нас в семье на японском фронте нет, я совсем забыла про мужа Ани – нашей любимой тети, жившей теперь во Владивостоке. Саму фамилию его я вспомнила, только найдя ее в этой газете – среди многих прочих, «незнаменитых» имен погибших…

Вскоре мы с Алечкой получили по письму из дома, подтверждавшему трагическую весть – и узнали, что Аня с двумя детьми возвращается к нам в Кружевницы – надолго, если даже не навсегда. Конечно, я скучала по ней последние годы, но ведь совсем не такого желала ей возвращения! И письма по-настоящему душевного мне так и не удалось написать…

От слухов о нашей семье мне все же уйти не удалось – и многие упорно считали меня родственницей погибшего адмирала. Многим было бы лестно если не подружиться, то хотя бы учиться вместе с племянницей героя войны и полярного исследователя… Конечно, очень хотелось убедиться в этом и нашей начальнице Анненковой! Прежде я горячо принялась бы опровергать родство, чтобы не чувствовать себя самозванкой…

Но что мог значить любой конфуз перед тем, что теперь Леша и Арсений выпускались из своего юнкерского училища, произведясь в офицеры? И что, должно быть, именно гибель Аниного мужа побудила их добровольно хлопотать об отправке в действующую армию?

«Вот видишь, - говорилось в полученном мной вскоре письме, - как мы и говорили с тобой на Рождество, пока нам рано думать о совместном будущем…

Настало время и для меня исполнить то, для чего я воспитывался. Не сомневаюсь, что ты отнесешься к нашему решению с уважением и понимаешь, что мы вовсе не собираемся гоняться за легкой славой. Нам очень нужна ваша поддержка… И все же неловко, что мы заставляем вас волноваться! Надеюсь, что, когда закончится эта кампания, мне удастся так же поддержать тебя во всех твоих начинаниях… Но, если мне не будет суждено вернуться, помни, что прежде всего я желаю тебе счастья».

Конечно, потом я буду отвергать всякую возможную мысль об этом «если». Какое же еще возможно счастье? Для каких прежних, мирных начинаний сейчас время? Нет, С НИМ ничего случиться не должно – а потому и не может случиться!

Братья не сообщили нам, когда именно отправятся на фронт, не позвали на вокзал проводить их – а вот «среднему», Мише, повезло.

- Как ты мог?!? – накинулась я на него в первый же после отъезда старших приемный день, - Арсений не мог приказать тебе молчать! Он знает, что я не стала бы досаждать им истериками…

- Он знает, что тебе все равно было бы больно… И думал, наверное, что так будет лучше! Женя! Ты думаешь, глупенькая, он вообще захотел бы на тебе жениться, если бы его больше всего волновало впечатление на окружающих?

- Что? Замечательно! И чем же я провинилась перед этими окружающими?

- Может быть, ты кому-то покажешься слишком… эмансипированной для будущей жены офицера? Но сейчас… пожалуй, это и к лучшему? Мы-то помним, как ты играла с нами в детстве… Как сочиняла свою сказку! Ты же не будешь причитать – мол, да зачем эта война… Ты же сама понимаешь, к чему должна быть готова, если собираешься замуж за него…

- Да при чем тут «замуж»? Для меня они оба – ты слышишь, ОБА! – все равно братьями остаются! Как и ты…

- И я их брат, хотя и младший, к сожалению… А не то… Но может быть, пока я буду в юнкерах, война еще не кончится?

Меня сразу поразило и возмутило, что Миша произнес последнюю фразу, даже не пытаясь скрыть надежду.

- Ты что, глупый, совсем не понимаешь, что война… Тебя же… Убить могут! И если не о себе… Ты подумай, что это для меня будет… И для папы… И Ани – она же нас воспитала! И… И для всех нас… Ты… Вы вот в корпусах и училищах сидите… А на деле о войне ничего не понимаете!

- Вот надо же! А ты, что ли, понимаешь?

- Едва ли! – пришлось признаться мне, - Но должна понимать, если они отправились туда! Понимать по-взрослому! А вам, мальчишкам, все забавы!

… Да, теперь война перестала для меня быть только каким-то стихийным бедствием, нарушившим привычную жизнь нашего института… Ломающим жизнь пусть и близким мне людям, но все-таки кому-то другому, а не мне! Все изменилось. Арсений жил теперь войной – потому и я должна была жить ею.

Конечно, никак не могла стать легче та обязанность, которую я же добровольно на себя и взвалила – хорошо разбираться во всем, что происходит сейчас на «театре военных действий». «В конце концов, Арсений нигде тут, в газетах, не упоминается, - решала я иногда, - и из дома мне ничего про него плохого не написали… Про Лешу тоже. Значит, оба они живы… должны быть живы! А разве это не самое главное?» Но главными для кого-то были все…

…Нет, и теперь я не стала похожей на некоторых «француженок» и «немок» других классов, которые, казалось, вечно страдали и ныли только по душевной слабости… Но в мыслях я то и дело переносилась на другой конец страны.

Минуло уже полгода с тех пор, как я окончательно примирилась с нашими уроками рукоделия – а теперь ждала их с нетерпением! Ведь все то, что мы делали на этих занятиях – даже коврики с подушками для благотворительных базаров - должно было идти на пользу нашей армии, а значит, и Арсению, и Леше…

И как бы раньше я ни была равнодушна к церкви, теперь у меня были причины молиться за близких всей душой…

1904г. Тоскливое лето. Неразгаданные намеки. Четыре неудачных побега и один удачный договор.

Наступило лето, которое и до войны ждали отнюдь не с радостью - лето перед выпускным классом… По институтским правилам нас, как новоиспеченных первоклассниц, не полагалось отпускать по домам на каникулы… Это казалось теперь таким же обидным, как в прошлые годы хотя в таком же положении были и все одноклассницы. Провинциалки давно привыкли к жизни в закрытом учебном заведении, если уж было необходимо получать образование в столице – но как раз тем летом впервые чувствовали себя узницами, осужденными безо всякой вины, и никак не могли оправдать этих пунктов устава… И предписанные программой романы и поэмы можно было прочесть дома, и заниматься полезным рукоделием.

- Возьмите нас, - вымаливала Алечка у матери, приехавшей за Машей и Асей, - мы же пойдем с Вами, нас должны будут выпустить!

- Да что же ты говоришь, доченька? Ты что же… Предлагаешь мне выкрасть вас? Помочь вам с побегом? А если Вас не возьмут потом осенью обратно? Я не могу позволить Вам прервать образование и остаться без аттестатов!

- Но почему Асе можно поехать домой, а мне нет?

«Потому что Ася переходит лишь во второй класс» - понимали мы все, и тут же я понимала другое. Сестрички Пестровы некогда оказались в разных классах, потому что в институт решили определить еще и меня… Нельзя было надеяться, что в одном наборе окажется целых три места для девочек из одной семьи. А теперь одну Алечку «маменька» еще могла отпросить, сославшись на «поправку здоровья» - но не нас обеих!

А еще… Если Машу и Асю могли в этом году забрать на лето – выходит, что те непонятые «домашние обстоятельства» нам больше не грозили? Неужели их тоже «списала» война?

* * *

Обычные уроки, конечно, не давались, ведь все учителя по научным предметам ушли в отпуск. Предполагалось заниматься только языками, а также церковным пением… Вот только меня саму в хор не отобрали с самого начала, и я не завидовала обладательницам красивых голосов. А в свободное время… Нет, теперь оно вовсе не было свободным – как и весной, мы больше шили и вышивали, существуя от очередного благотворительного базара до концерта и думая о направленных на восток близких...

Неожиданно для меня нашла новые занятия на время репетиций хора сама начальница. Софья Дмитриевна давно не считала меня такой же неисправимой «мовешкой», как Цесаркину. И даже не раз нарушив правила, я почему-то казалась ей лучшей воспитанницей, чем самая одаренная и яркая Лиза Русакова… Лишь потом я поняла, что лучше всего соответствовала званию «благородной девицы» и изящной фигурой, и происхождением. Да, как бы нашим Кружевницам не было далеко до идейного-культурного Аркадьина, именно нашу провинциальную семью княгиня считала теперь ровней! Да, по-прежнему она ценила роскошь и богатство, и всегда восхваляла Григория Терентьевича за помощь институту – и все-таки все чаще видела в нем выскочку, готового потеснить людей ее круга… Даже круглое лицо и толстые косы настоящей первой ученицы, казалось, вновь напоминали о том, что у нас – не аристократичный Смольный…

Я никогда не мечтала принадлежать к числу тех фавориток, кого приглашали в апартаменты на обед или на прогулку в экипаже… Но теперь оказалась нужна как одна из главных институтских художниц.

Мне предстояло сделать несколько наглядных пособий для ее занятий историей искусств с пепиньерками. Каким ворохом работы обернулось на самом деле это «несколько»! Сначала я еще составляла плакаты, посвященные отдельным стилям и мастерам, из вырезанных картинок на большие листы картона. Потом пришлось много рисовать самой, а еще позже – собирать и раскрашивать заказанные начальницей в какой-то кустарной мастерской деревянные модели знаменитых русских и итальянских соборов.

В мирные годы это было бы намного интереснее шитья – и еще лучше было получить для работы доступ к книгам и альбомам по искусству из «личной библиотеки».

Анненкова была довольна моей работой и не раз спрашивала:

- Макарова, зачем же Вам так непременно нужны Ваши курсы? Вы бы могли поступать в Академию Художеств или в училище барона Штиглица! Туда принимают как юношей, так и девушек…

Она была уже не первой, и потом окажется не последней, кто скажет мне это… Я не знала сама, что ответить на вопросы о курсах, и предпочла перевести разговор на другое. Сказала – не хотели бы историю искусств преподавать нам всем – хотя бы в выпускном классе, а не одним пепиньеркам.

- Знаете, я и сама об этом подумывала… Но у Вас и так будет много новых предметов… И выпускные экзамены не за горами! Учите то, что уже есть в программе!

* * *

Мы слышали тем летом о бушевавшем в Москве урагане, об убийствах финского генерал-губернатора Бобрикова и министра внутренних дел Плеве… Но вовсе не чувствовали здесь никакого пролога ко всему, что будет твориться в следующем году! Нам, изучавшим множество дворцовых переворотов, еще казалось очевидным, что убитые при такой блистательной карьере не могли не нажить врагов… По-прежнему всех куда больше занимали новости с японского фронта.

«Если в будущем году все это еще не кончится, - рассуждали многие девочки, - то мы сразу на медицинские курсы пойдем, чтобы можно было быть сестрами милосердия!» Конечно, на них не могли не повлиять и уроки Александры Анатольевны, начавшиеся еще мирной осенью. А меня, представьте себе, вовсе не пугала тогда необходимость ни помогать докторам во время операций, ни делать перевязки… Я на самом деле почти ничего не знала о работе военного госпиталя – и считала себя готовой ко всему, что напугало бы «кисейную барышню». Была даже уверена в своей способности ехать в далекую Маньчжурию и спасать там людей прямо с поля боя – но понимала, что прямо на войну меня ни за что не отпустили бы родные. Все это казалось мне делом для настоящих героинь нашего времени, достойных подражания. А вот просто сидеть и разговаривать с ранеными, читать им и писать за них письма…Конечно, и такая работа необходима! «Но разве она не подошла бы лучше для девушки, похожей на Милю?» - в очередной раз задавалась вопросом я, и снова убеждалась, что даже «временное» медицинское добровольчество совсем не для меня.

…Случилось и у нас не одно происшествие, о которых нельзя не рассказать.

Сначала в институт сообщили о неудавшемся побеге двух отпущенных на каникулы младшеклассниц. Наверное, ни одна война не обходилась без многочисленных газетных заметок о стремящихся на фронт мальчишках, уже снятых с поездов и еще разыскиваемых родными… Посторонние взрослые могли сколько угодно подсмеиваться или даже ужасаться, что дети подвергаются «милитаристской пропаганде». Но если юные читатели и не верили так наивно в свою способность победить всех японцев, то их могла манить из дома и обычная жажда приключений, и даже охота тоже быть описанными в газете… Вот, видимо, и девочки тоже не захотели отставать. Право же, могла ли я осуждать их или смеяться? Нам с братьями в их возрасте сложнее было бы добраться до городского вокзала из наших Кружевниц. Но я прекрасно понимала теперь, что мы непременно хотели бы бежать на «настоящую войну» - как будто даже неприлично было бы не хотеть этого!

А наши маленькие «константиновки» даже не знали, с какого из наших петербургских вокзалов отправляются воинские эшелоны на Дальний Восток! И прямо об этом и спросили первого встречного извозчика, не догадавшись или не решившись сослаться на проводы родных…

- Хорошо, конечно, что так сразу все и разрешилось! – сетовали взрослые, - Так даже в городе потерялись бы! Что бы они там делали? Если даже не знают, какой вокзал им нужен!

- По-хорошему, коллеги, о таких инцидентах вовсе не стоило бы рассказывать широкой публике… Чтобы никто не вздумал подражать!

- Но я не могу запретить всем своим подопечным разговаривать с беглянками… А они сами наверняка похвастаются!

…Разумеется, мы как выпускницы были слишком взрослыми для таких побегов на фронт. Какими бы сорванцами не были в детстве иные из нас, о каких бы приключениях мы не грезили совсем недавно и как бы сильно нам не хотелось оказаться рядом с нашими братьями и любимыми… Даже те, кого хоть немного учили ездить верхом и фехтовать, готовы были к такому далекому путешествию не больше тех малышек. Поехать теми же сестрами милосердия мы не могли без специальных курсов, а на них не поступили бы без аттестатов.

В институтской церкви мы бывали теперь чаще из-за репетиций хора – но ни разу не слышали архангельских голосов, призывающих на защиту отечества, подобно легендарной Жанне Д’Арк…

* * *

Пожалуй, было бы эгоистично жалеть в этот трудный год, что летом нас не допускали до светских увеселений. Но можете себе представить, каким невыносимым наше «заточение» было для девочек «русаковского» кружка! Они сами давно считали себя взрослыми, как и все мы… А может, и в самом деле были самыми зрелыми из нас – непривычно зрелыми для высокого начальства…Да, я догадываюсь, как представляли себе новоиспеченную выпускницу те, кто лишил нас летнего отпуска домой – той самой «кисейной барышней», сидящей в мезонине за вышиванием и изредка с разрешения взрослых спускающейся в бальную залу. Никто не был готов к любой нашей полезной общественной работе в «большом мире»… Как будто такая работа могла не означать саму «настоящую жизнь» для наших лучших учениц! Словно им мог не казаться игрушечным любой благотворительный базар или концерт в наших стенах! И именно в то лето старшие Русаковы не раз задерживались в Петербурге! Если какое-то институтской событие действительно не могло обойтись без их дочери и племянницы – им было бы вовсе нетрудно приехать из дома… Не знаю, успевали ли хозяева еще и навещать Аркадьино – но я не могла не вспоминать собственную поездку

Этим одноклассницам мы с Милей сочувствовали всей душой, и вовсе не удивились их оживленному спору. Необычайной была еще летом 1904 года та пылкость, с которой обращалась к ним Юля Ладыжинская. Все давно привыкли к одиночеству «Волчонка» - и даже к тому, как мало ее занимала идущая война…

- Пора бы давно это все прекратить! Мы уже не дети! И с этим нужно считаться! И никто, кроме нас, mesdames, не сумеет сейчас отстоять наши права!

- Ты говоришь про всех выпускниц? Но что же мы должны делать? Ты же знаешь, зачем мы делаем все наши рукодельные работы – и значит, не можем бунтовать против них!

- Шить мы можем и дома… Но я же прекрасно понимаю, Русакова, что на самом-то деле ты хочешь намного большего!

- Я не просто хочу! Каждый из нас должен стремиться к большему…А мне почему-то кажется, что времени становится очень мало… И мы его слишком часто теряем! Взрослые сказали бы, что мы просто растем… Но мы же понимаем и чувствуем, сколько всего сейчас происходит в мире!

- Мне тоже так кажется! – пришлось признаться и мне, - Обидно всего лишь читать о чужих заслугах!

- Хорошо, что ты понимаешь нас, Женя! Но я тут, право, и не знаю, стоит ли тебе присоединяться к нам… Ведь мы с Лизой не только первые ученицы! Дело не в том, чтобы нас побоялись исключать… Даже если нас действительно исключат – наши родители будут на нашей стороне и не оставят нас без образования!

- Ты уверена?

- Еще бы! Знаете, мне после каждого учебного года предлагают перевестись в какую-то частную гимназию и говорят, что она «передовая»… А я не хочу с вами расставаться! И сейчас мне даже понятно, для чего я здесь! А уж твоя семья, Лиза… Да она способна сама содержать целый институт! Ты никогда не думала, почему вам всем просто не продолжали нанимать домашних учителей? Многие девушки вашего круга получают аттестаты экстерном!

- Наверное, они не собираются продолжать образование… Ты же знаешь, что на Бестужевские курсы в первую очередь берут медалисток! А оставлять надолго то же Аркадьино ради учебы в Оксфорде или Сорбонне я тоже не могу…

- Но все равно, даже при исключении тебе бояться нечего! Мы ведь действительно не можем подбивать на бунт тех, кому придется служить после выпуска… За Милю вступилась бы тетя. А как у тебя, Макарова?

Я понимала, что совсем без образования и аттестата меня бы тоже не оставили. Но что, если бы меня все-таки определили в какое-нибудь место, не только по названию, но и в самом деле соответствующее всем принципам Аделаиды Николаевны? Да и о высшем образовании мне тогда точно пришлось бы забыть!

- Не можешь к нам присоединиться? А ведь… пожалуй, что тут нам могла бы пригодиться даже твоя фамилия…

- Фамилия?

- Да! Ведь многие даже у нас в институте все еще думают, будто ты племянница того адмирала, что погиб с «Петропавловском»!

- Но я давно сказала madame Анненковой, что это не так! И я вовсе не хочу пользоваться памятью уважаемого человека, к которому не имею никакого отношения! Что ты на самом деле затеяла?

- Нам нужно вырваться отсюда! Не бежать на фронт, конечно, а всего лишь разъехаться по домам до начала учебного года… У нас ведь есть карманные деньги! Ты, Женя, если все-таки присоединишься к нам, выбирай – ко мне или к Русаковым… Вы сможете работать в пользу раненых, помогать… кому еще хотите… Но о нас узнают! И об этом несправедливом правиле – тоже! Все увидят, что мы, современные институтки вовсе не сентиментальные дурочки… И что мы сами знаем, как улучшить наше положение! Лиза, у тебя еще сохранилась ваша прошлогодняя программа, которую вы показывали Соловьевой?

- Все-то ты, оказывается, подмечаешь! Но изначально это была Женина идея…

- Обязательно прихвати ее с собой! Лучше всего было бы, конечно, посоветоваться с Александрой Анатольевной… И я попытаюсь узнать ее адрес с папиной помощью. Эту программу тоже должны узнать…

- Если вы не просто сбежите… а раскритикуете наши порядки публично, вас точно не возьмут обратно! – протянула Миля.

- Это нас-то не возьмут? Первых учениц, о которых теперь будут наслышаны все? Да разве наше исключение не оказалось бы самым скандальным в институтской истории?

- Но может быть, не стоит хотя бы публиковаться? – усомнилась Лиза, - Мы ведь тогда в той программе еще многого не учли… И разве она так важна теперь, когда идет война?

- Но мы же не можем придумать новую стратегию для Куропаткина! А впрочем… Хорошо! Мы оставим журнальную шумиху для крайнего случая! Может быть, твой отец попробует уговорить maman хоть на какие-то изменения? Чтобы распустили до конца каникул хотя бы петербурженок?

* * *

Замысел Юли манил меня все больше и больше с каждой лишней минутой, проходящей на каникулах за стенами нашего «песочного замка». Я не задумывалась, чего на самом деле могла тогда хотеть главная «заговорщица», прежде совсем не часто вмешивавшаяся в жизнь класса. Действительно ли наш побег и наши наивные прошлогодние пожелания могли бы привлечь внимание широкой публики? Но для самого института такое приключение тогда все равно окончилось бы ничем. Недоброжелатели в очередной раз потребовали бы «освободить» всех нас. Начальница, как всегда, сослалась бы на необходимость вырастить обездоленных второотделенок…

Я желала удачи девочкам «русаковского» кружка – но и не хотела ни за что с ними расставаться. Какие бы клятвы в верности не слышались от «Волчонка», я легко могла представить наш класс без нее… да даже и без себя самой! И не мыслила его ни без Лизы и ее подруг, ни без Мили…

Так и не решив ничего для себя, я все-таки присоединилась на следующей же прогулке к девочкам, убежавшим с «нашей» аллеи в поисках какой-нибудь калитки, которую не замечали бы классные дамы… Но за выбранным нам выходом раскинулась лишь еще одна, незнакомая прежде часть большого сада и дворик между старыми хозяйственными постройками… Над густой листвой огромных тополей видна была крыша дома, казавшегося маленьким рядом с институтом.

Не успели мы продолжить поиски выхода на новом месте, как услышали детские голоса:

- Ой, посмотрите, mesdames! Выпускные играют в прятки! – и увидели, что к нам сбегаются любопытные воспитанницы младших классов.

- Нет, нас сейчас раскроют! – с этими словами на обветшавшее крыльцо флигеля тоже выскочили три взволнованные малышки в зеленых форменных платьях. А с главной аллеи нас уже нагоняли остальные девочки во главе с Мартой Германовной…

Конечно, сначала «немка», а потом и Анненкова долго отчитывали нас, лишили прогулок на несколько дней и пригрозили в будущем году снижать баллы за поведение… Ладыжинская сразу же призналась, что первой задумала эту вылазку, но не стала раскрывать «программы» девочек. А потом нам пришлось оправдываться и перед Соловьевой:

- Конечно, вы не так наивны, чтобы тоже бежать на фронт, – выговаривала инспектриса, - или все-таки вы еще слишком маленькие, чтобы не пытаться раскрывать таинственные истории, которые сами же и выдумали? А еще претендуете на шифры и медали! И прежде всего, я от вас с Лизой никак этого не ожидала. Ладыжинская – та хотя бы меня раньше всегда смущала, действительно очень трудная девочка… Но зачем вы ее послушались?

Тут нам показалось неловким рассказывать Дарье Алексеевне про то, как хотела Юля предать огласке институтские порядки.

- От скуки, наверное… Мы случайно наткнулись на ту калитку и этот дворик… Мы же там никогда раньше не были!

- И незачем там бывать! Знайте, что высокий дом тоже принадлежит Ведомству императрицы Марии… но сейчас нам приходится вести судебный спор из-за него. Для вас тут нет ничего интересного… А в заброшенные здания ходить небезопасно. Конечно, к нам в сад не попасть посторонним, но там мог провалиться пол… И мы не знаем, насколько там чисто!

Наверное, о чистоте не очень беспокоились пятиклассницы, встретившие нас в столовой возмущенным топотом и лязгом столовых приборов:

- Вы все нам испортили! – выкрикивали они.

- Мы хотели сделать там секретный уголок!

- А теперь из-за выпускных все сломают или застроят!

«Секретный уголок»! Теперь мы поняли, что своим побегом изменили институтскую жизнь отнюдь не в лучшую сторону. Хотели ли эти младшие устраивать тайные приемы с контрабандными лакомствами или мечтали о таинственных приключениях из прочитанных книг? Мы жалели и о том, что не нашли этот старый дворик в детстве, и о том, что безвозвратно ушло то время, когда нас могла бы всерьез расстроить потеря «секретного уголка»…

* * *

…Нас успели уже простить за переполох в саду, и эта история могла уже скоро забыться – но получила неожиданное продолжение.

Через «коридорную девушку» Лизу вызвали в гардеробную. Уже это показалось нам странным! Гардеробная и смежные с ней комнаты наводнялись институтками в начале и в конце каждой трети – в дни съезда и разъезда. Верхнюю одежду для прогулок нам приносили обычно прямо в класс или дортуар, и было вовсе не нужно каждый день пробираться коридорами первого этажа. Порой девочки сбегали сами потихоньку сменить запачканную пелеринку или передник – но никогда к кастелянше не звали нас по одной.

Вернувшаяся через час одноклассница рассказала, что вопрос оказался не «служебным», но «личным» - хотя и рисковал обернуться «государственным». Вовсе не так легкомысленно, как те две младшеклассницы, а тщательно готовясь, на фронт собрался бежать давний приятель Лизы Паша Карцев.

Прежде мать семейства не замечала за старшим сыном никакого ОСОБОГО интереса к ходу войны – не больше, чем у всей «читающей публики». Паша даже охотно согласился с родительскими доводами и перешел в дополнительный класс реального училища – зачем, если бы давно хотел сбежать? Поэтому сперва никто не обратил внимание ни на быстрое «таяние» хлебных и сахарных запасов в буфете, ни на недостачу белья после стирки… Пока младший, шестилетний отпрыск семейства не просопел обиженно, что-де старший отказывается брать его с собой в Маньчжурию… Надо же было последнему самому ненароком проболтаться за игрой в солдатики – и понадеяться, что младший брат не воспримет все всерьез?

Более чем всерьез восприняла все мать – и сразу заподозрив наше влияние, она потребовала от Лизы прекратить «сбивать сына с толку».

- Представляете, mesdames, - кипела негодованием Русакова, - она все твердит, что не быть нам все равно мол, вместе… И мои родители не обрадуются, и для них у меня вроде «запросы» слишком большие… Они, мол, «люди маленькие» - и у них «свое», а у нас «свое»… Вот при чем здесь все это? Мы с Пашей просто дружим, а не любим друг друга… А она не верит! А раньше ведь не возражала!

Да, взрослые часто не верят в дружбу между девочками и мальчиками, и непременно приписывают в таких случаях «романы», о которых и судят. Но тут всем нам было непонятно – что самих более низких по положению Карцевых могло бы не устраивать, если бы Лиза с Пашей и хотели пожениться? Неужели они испытывают такую же неприязнь к «благородным», как бабушка Гали Дольской?

…Дружба у нашей одноклассницы и без того была секретом от начальства. Думаю, ее могли бы сохранить в тайне и от родителей Паши – если бы они с Лизой не поссорились впервые, после того как поговорили сразу после вмешательства его матери… Поссорились вовсе не из-за взрослых запретов, а напротив – из-за побега.

- Я думала, что он хотел сражаться за Отчизну! – объяснила нам первая ученица, - А он стал рассуждать о том, что мог бы на войне получить дворянство за какой-нибудь подвиг! Карьерист!

Как будто это было даже слишком категорично! И легко было судить нам – дворянкам по рождению... Но мы, как идеалистки, считали, что никакому тщеславию на войне не место, и не сомневались при этом, что все наши воюющие родные – настоящие герои.

* * *

А в следующий приемный день судьба всего нашего отделения переменилась так, как мы уже и не могли надеяться.

Как члены попечительского совета, Русаковы-старшие все же не могли отменять правила, общие для всех институтов. Но и Анненкова не могла обойтись ни без их финансовой поддержки, ни без их растущего влияния – как бы оно ее не задевало, ни без самой первой претендентки на шифр… Расстаться с Лизой, а то и со всеми ее подругами значило бы подтвердить все нелестные суждения о «питомниках благородных девиц».

Начальница посетовала на необходимость подготовить запасную классную комнату и дортуары на случай, если из-за дополнительных вакансий для офицерских дочерей придется сформировать еще одно отделение седьмого класса… И услышала:

- А в дортуарах старшеклассниц стены... не слишком ли давно красили?

Так внезапно "понадобившимся" ремонтом и приготовились объяснить состоявшийся все-таки разъезд выпускниц до конца каникул. Петербурженок прихватывали с собой пришедшие на прием родители, нас с Алечкой, как и в прошлом году, пригласили Русаковы – но на этот раз к ним присоединились и сестры Вальтер.

Конечно, мы не добирались до заветного Аркадьина, а отправились в широко известный столичной публике Сестрорецк. Григорий Терентьевич снимал просторный деревянный дом, украшенный резьбой стиля модерн и очень похожий на дачи в наших «Кружевницах». А в письме домой я смогла описать и увиденные «английские» и «нормандские» коттеджи, и знаменитый курорт с парком и курзалом.

Конечно, мы не могли только гулять, делать визиты и читать толстые журналы. Все еще не было закончено то, что отличало нас тогда от многих дачников. Продолжалось шитье и рисование к очередному базару, хлопотали о каких-то благотворительных вечерах хозяйки… Мы познакомились наконец со старшим братом Лизы Даниилом – и тут же узнали, куда ему предстоит вскоре отправиться в морской поход… Наверняка отец мог избавить его от опасного назначения – но не смог настоять после слов:

- Ты в балканских поездках тогда прославлял нашу семью – я не могу ее теперь обесчестить!

Мы же и вовсе могли только быть рядом – и соглашаться на любой тур вальса в курзале…

Август-сентябрь 1904 г. Выпускной класс. Рождение наследника. «Царственная» новенькая

Вернувшись к началу учебы в выпускном первом классе, мы видели, что и младшеклассницы, и начальница как будто успели забыть обо всех летних побегах… И мы с Милей, и девочки русаковского кружка радовались, что все для всех нас обошлось благополучно, а жалели только о том, что не догадались намекнуть о спасительном ремонте еще в июне. А вот какой же «общественной реакции» так добивалась летом Ладыжинская? Почему так внезапно она взялась нами руководить, как будто не оставалась шесть лет на обочине класса? Тогда мы даже не догадывались и думали, что Юля обиделась на нас из-за неудачи с побегом или из-за того, что никто из провинциалок не поехал потом гостить у нее… Пользуясь знакомствами отца, ей оказалось легко рассказать о наших приключениях Балобановой. Но когда наша «медичка» заглянула при нас на чай к Соловьевой и оставила свежий номер «Женского вестника», для которого и сама писала статьи, мы услышали только:

- Я очень рада, девочки, что согласилась у вас преподавать… Теперь я много знаю о вашей жизни не по слухам, а наблюдая за вами! Разве может кто-то судить со стороны, какие вам нужны перемены?

…Теперь нам казалось, что тех перемен, к которым и взывала «Волчонок», мы точно не дождемся, и новоиспеченные выпускницы все так же будут вынуждены оставаться на лето. А дополнительные классы, которые предлагала когда-то Лиза? Конечно, устраивать их было бы не так просто, как распустить воспитанниц на каникулы. Но разве мы тоже не почувствовали, что время ускоряется, и не хотели уже не идти, а бежать или даже лететь с ним в ногу? Неужели и через сто лет из наших родных стен будут выходить те же сотни гувернанток, которым будут предлагать фантастические вакансии на Луне или на Марсе?

…На самом деле нам предстояло в последнем институтском году множество перемен – но только уже заранее запланированных. Мы снова переселились в новые дортуары, на окнах которых висели тяжелые шторы, а у стен, отделяющих умывальные, стояли трюмо с большими зеркалами. Сменили темно-синие форменные платья на бордовые… Были в нашей внешности и другие новшества. Пелеринки оставались только у парадного шелкового наряда, а к повседневной форме полагался передник с лифом, переходящим в воротник-стойку. «Младшие» и «средние» почти не отличались от далеких предшественниц, а нам позволялось хоть немного последовать моде тех лет со стоечками, кокетками и расширявшимся книзу рукавами… Завиваться по-прежнему не позволялось, но укладки и пучки все же стали более разнообразными. Кое-кто осмеливался даже не «зализываться» гладко, а напротив, сделать волосы на голове пышнее, как требовала та же мода.

Новых предметов, как и говорила мне летом Анненкова, тоже оказалось много. Учитель физики стал вести и «космографию» - так у нас называли астрономию. Появились еще законоведение, педагогика и гигиена – «с уходом за детьми грудного возраста». Последний предмет должен был заменить собой анатомию – но «ввиду военного времени» и она была продолжена. Наша Александра Анатольевна вела теперь занятия еще и для сестер милосердия, и нам стала по возможности преподавать тот же курс – разве что без дежурств в госпиталях, практические занятия были обещаны желающим уже после окончания курса института. Выпускной класс оказывался более «практическим», но не забывали, конечно, и о предстоящих экзаменах по научным предметам. По истории и географии мы теперь повторяли пройденное за прошлые годы, а по литературе наконец «пришли» к началу XIX века – и нужно было теперь усердно читать романы и поэмы классиков.

Софья Дмитриевна все же «решилась» и ввела уроки по истории искусств – хоть и не днем, а вечером, как будто это был тоже «практический» предмет… Пользовались тут как «моими» плакатами и моделями, так и «волшебным фонарем». Преподавателем начальница оказалась, к слову, вполне сносным – хоть и не самым увлекающим. Требовала знания только собственных лекций, к чему и привыкла большая часть наших одноклассниц, и почти никто не имел отметку меньше «12». Конечно, за единственный оставшийся до выпуска год предмет можно было только «пробежать», но эти занятия все равно не оказались бесполезными. Институтские конспекты пригодились даже тем из моих подруг, кто изучал потом искусство более подробно на всевозможных высших курсах.

Мои плакаты имели успех и у других учителей. Марина Андреевна даже заговорила о том, как хорошо было бы их напечатать в настоящей типографии – и тут же продолжала делиться идеями, переходя к своему предмету:

- Мне на самом деле давно хотелось собрать те очерки о ваших родных краях – вы же все помните? Их тоже можно дополнять зарисовками…

…Все это могло бы показаться наивными пустяками из какой-то прошлой жизни, но Ольховская продолжила:

- Тут, в институте, свои настроения, а вот в обществе… Страшно подумать, скольким попросту безразлично все, что происходит на фронте! Как будто не то, что Маньчжурия, но даже Приамурье… Да что там – попросту все, что начинается за Уралом – словно бы уже и не наша страна!

* * *

Вскоре мы узнали и о «радостном для всей России событии – рождении наследника цесаревича Алексея Николаевича». Казалось, все мы с трепетом рассматривали фотографии новорожденного в журналах – единственные дочери и старшие сестры, которых мы уже поздравляли когда-то с появлением новых малышей дома… Надеявшиеся сами стать счастливыми матерями или отчаявшиеся выйти замуж без приданого…

Казалось, что все теперь радуются за царственных родителей. И даже считавшимся «прогрессивными» девушкам как раз припоминалось, как еще совсем недавно радость от появления младших великих княжон сменялась разочарованием «Опять девочка!»… Как же это обидно, оказывается - родиться в императорской семье дочерью, а не сыном!

Как хорошо, что у нас все было не так… Может, только из-за моих старших братьев? Хотелось верить, что нет! Все эти годы я была уверена, что мне очень повезло в жизни не родиться великой княжной! Как скучно было бы учиться во дворце с глазу на глаз с гувернерами и не иметь подруг-одноклассниц! Разве могли бы придворные церемонии заменить научные открытия или радость творчества? И разве не ужасно выходить замуж лишь из каких-то неведомых «политических соображений» старших, как будто только ради такого замужество тебе и позволили жить на свете?

«А если бы павловский Закон о престолонаследии изменился? – задумывалась порой не одна из нас, - Может, при правящей императрице у нас, девушек улучшилось бы положение?» Мы вспоминали знаменитую сподвижницу Екатерины Дашкову – но сестры Ланевские как-то пересказали и слова своей мисс Дэвисон… Оказывалось, что при правящей королеве Виктории англичанки долго не могли распоряжаться своим же приданым после замужества, в Оксфорд и Кембридж девушек стали принимать не так уж давно, и даже светские «приличия» намного строже наших! То есть мы и без того жили в более «передовом» государстве…

Теперь же и вовсе казалось, что спор разрешился сам собой. Когда-нибудь через много лет Алексею Николаевичу настанет время сменить на престоле отца, а пока… Должны же примириться, наконец, со старшими его сестрами и те нетерпеливые верноподданные?

…Я не знаю, определялся ли кто-то ТОГДА в своем отношении к самодержавию как к идее, царской семье, династии – и самому царю… Нет, пожалуй, мы не задумывались о них даже при всех наших человеколюбивых замыслах. И… Нет, никакую «политику», даже войну с Японией – еще не могли связать с «Высочайшим Именем»! По-прежнему ее как будто заслоняли воображаемые картинки придворной жизни, в которой нет места нам – будущим выпускницам института «второй категории». Но кто же мог усомниться в том, что Россия всегда будет империей?

* * *

…За семь лет нашей учебы к нам, да и к другим классам, присоединялись уже порой новые ученицы. Миля Вальтер оказалась лишь первой из них, но еще трое или четверо новеньких были приписаны к другому дортуару, с которым мы общались мало… И это были только те девочки, что остались с нами насовсем. Случалось ведь порой и так, что неких маленьких аристократок родители привозили в институт «на пробу» и вскоре забирали – не приживались те в казенных стенах.

С последнего нашего года новеньких в разных классах заметно прибавилось. Как я уже писала, многие из них были дочерями погибших офицеров, получившими казенные места или стипендии «за отцов». Но принимать сразу в выпускной класс в институте принято не было. Исключения делались редко, и все же к нам присоединились целых две воспитанницы.

Приехавшая в первый учебный день Саша Щербинина была, судя по черному платью сначала и черному переднику потом, из «сирот войны». Она тоже попала во второй дортуар, где подружилась с Инной Райковской и Надей Белавиной – но не привлекла у нас к себе никакого внимания. Совсем не то, что другая новенькая!

Тут сразу всем стало ясно – птица особого полета! О ее скором поступлении нам не только сказали заранее. К нему тщательно готовились и даже открыли вновь одну из тех «особенных спален», которыми давно не пользовались по указанию вдовствующей императрицы… По институту бродили слухи о «заграничной» аристократке, которую называли то герцогиней, то маркизой; рассказывали, будто ее прочат в жены сыну того или другого великого князя… Многое тут было, конечно, преувеличено, ведь поступала она к нам, а не в Смольный. Но чувствовалось: тут будет воспитанница не только из совсем другой жизни, чем наша. Ее не перестанут считать «иностраночкой», как Милю Вальтер в свое время. Она… Точнее, они: поступала и ее сестра, по уже привычному совпадению в класс к Маше и еще многим другим нашим «младшим».

Приехали они сами в сентябре. Старшую новенькую привели на первый урок – литературу – начальница и инспектриса. И она полностью оправдала наши ожидания, оказавшись вовсе не похожей на прежних – робких, еще недавно домашних девочек, беспокоившихся о том, что ждет их на новом месте и с новыми людьми. Эта высокая, но не долговязая девушка с пышными рыжевато-каштановыми волосами смотрела на нас не просто уверенно, а даже немного снисходительно… Как смотрят на детей или непосвященных в какие-нибудь сокровенные тайны.

Но странное дело! Другую воспитанницу, встретившую нас таким взглядом, непременно сочли бы выскочкой и зазнайкой – или в лучшем случае «странной», подобно Юле-«Волчонку» - и избегали бы. Но поведению этой особой новенькой вовсе не возмутились, а тут же признали за ней какое-то прирожденное превосходство. Она оказалась не герцогиней или маркизой, а «всего лишь» княжной – но никого не разочаровал и уже привычный титул. А вот имя не могло не привлечь внимания. Марианна Боретти! Фамилия оказалась не итальянской или французской, а «всего лишь» польской – хоть и не похожей на привычные нам «-Nские».

Должно быть, ее уже экзаменовали по всем предметам до того, как представить нам, если инспектор не задал ей первой вопроса по уроку. Но вместе со всеми, дождавшись своей очереди, она прочла вслух отрывок из поэмы Жуковского «Светлана» - громко и выразительно, хотя и с природным французским акцентом.

* * *

…Уже через несколько дней мы знали о Марианне «все» и поражались ее «доинститутской» жизни - хотя к удивительным судьбам нам и прежде было не привыкать.

Да, отец новенькой «всего лишь» носил княжеский титул, владел крупными поместьями в Польше и Малороссии, а также особняком в Петербурге, где практиковал как юрист, хотя вовсе не нуждался в деньгах… А вот мать, умершая, когда родились младшая сестра и ее брат-близнец, как раз была французской аристократкой из рода, породнившегося и с испанцами. Поэтому и столь изысканное имя старшая дочь получила, и детство вместе с братом и сестрой провела между Испанией, Францией и Италией – так передавали ее друг другу родственники матери. А кто так же долго не пользовался доверием этого влиятельного клана - сам отец любимых внуков и племянников, или его родные края?

Вот почему наша новая товарка оказалась в новой для себя стране и в новой семье лишь в прошлом году. Сразу же поступить в Петербурге в какое-либо учебное заведение она не могла бы – сначала ведь нужно было как следует научиться русскому языку, да еще заняться так же незнакомым прежде немецким. Вот поэтому «заграничная принцесса» присоединилась к нам только на последний, выпускной год… Младшая сестра Инесса поступила, как я уже писала, в четвертый класс, а о брате Энрике в семье еще спорили, что лучше: Пажеский корпус, Лицей или новомодное Тенишевское училище.

* * *

…Новенькая разместилась вместе с сестрой в отдельной комнате, обставленной хоть и старомодно, но уютно, и все же была приписана к нашему дортуару и стала проводить у нас много времени. И нельзя было не чувствовать того ее редкого влияния, которое мы сами стали потом называть… «царственностью» - ни много, ни мало.

Мы готовы были чаще слушать о детстве в далеких краях, знакомых нам только по книгам, любоваться не только яркими волосами и глубокими синими глазами. Даже широкие плечи и талия лишь делали фигуру статной, и не могла уже соперничать со здоровым легким румянцем на щеках никакая «интересная бледность». Но главной все же была та особая система взглядов и жестов, магнетизм которых вовсе нельзя было объяснить…

В учебе Марианна тоже выделилась с первой же своей недели в институте. Она не только говорила на нескольких европейских языках, включая даже латынь, но прекрасно знала также и историю, и естественные науки. Даже такие «практические» предметы, как педагогика, гигиена или домоводство княжна вовсе не считала «низкими» для своего достоинства. Сперва сильные ученицы даже забеспокоились, почуяв опасную соперницу, но тут Дарья Алексеевна успокоила всех. Воспитанницам, проучившимся в институте так мало, награды не были положены – тем более, мол, что «m-le Боретти и безо всякого шифра должно ждать блестящее будущее».

Были, конечно, у новенькой и свои неудачи. Шить она вовсе не умела, а в рисовании и музыке показала себя хорошо выученной, но не гениальной. Не раз мне потом случалось видеть, с какой завистью она рассматривала мои собственные рисунки… И вновь такую «бесталанность» легко прощали, зато успехи в научных предметах считали чем-то самим собой разумеющимся.

* * *

…И все же, если ВЛИЯНИЕ в виде той самой «царственности» Марианны мы все продолжали чувствовать до самого выпуска, но вот восхищение ею у многих очень скоро сменилось разочарованием. Почему же?

Боретти, пожалуй, легко могла бы стать в нашем классе единовластным лидером или душой компании – но вовсе этого не хотела. К большинству она, подтвердив наше первое впечатление, так и относилась снисходительно, как к малым детям – хоть и была старше нас лишь на год. Кто-то, вроде нас с Милей, Лизы Русаковой или – поначалу – Юли Ладыжинской, признавался ею «стоящим», то есть лучшим, чем основная масса институток – но попытки сблизиться с нами она тоже не делала. И все же – всегда привлекала к себе внимание. Всех обычно интересовало, что она подумает и что скажет…

Новенькая присоединилась, а точнее, присоединила к себе компанию Веры Матюшиной, которую, как оказалось, знала давно – с той поры, как только приехала в Петербург. Отцы девочек, видимо, были хорошими приятелями – и поэтому князь определил дочерей к нам, а не в более престижный Смольный или Екатерининский…

Теперь подруги радовались не только самому желанному воссоединению. Вера утверждала, что в их кружке давно не хватало «кого-то вроде Русаковой или Макаровой». Что значило такое лестное для меня сравнение? Что нужен был кто-то, хорошо разбирающийся и увлекающийся научными предметами, особенно естествознанием. Нужен в дополнение к «гению-лирику» вроде Мили или Тани Красинской… Ко всеобщему удивлению, Матюшина безропотно уступила «бразды правления» своей «царственной» подруге – и весь прежний триумвират отныне был известен как свита «заграничной принцессы».

- И каково же Вашему высочеству в придворных дамах? – поддразнивала Юля-«Волчонок».

Ладыжинская терпеть не могла Веру – и потому, конечно, не могла теперь и к Марианне испытывать никакой симпатии. Еще несколько девочек невзлюбило ее по этой же причине – а кто-то, сам было понадеявшись сперва попасть во «фрейлины», кипел теперь ревностью… Обиделись на новенькую даже Кристина и Тереза Оссолинские из другого дортуара, хотевшие сойтись с ней если не как с соотечественницей, то как с такой же католичкой.

…У меня вроде бы не было никаких причин относиться к Боретти с неприязнью. Вместе со всеми, я покорялась ее «царственности» и, как художница – восхищалась внешней красотой… У меня мелькала идея – нарисовать календарь в модном стиле, где времена года олицетворяли бы наши девочки. «Зимой» была бы, конечно, Вера, и «Осенью» - Марианна… А можно было взять не сезоны, а месяцы – и изобразить больше одноклассниц. И если бы эта аристократка присоединилась к нам годом раньше – я сразу бы начала творить, вдохновившись и «собственными» портретами Марка Ланевского… Но до такого ли календаря было теперь, когда «Январь» был отмечен нападением на Порт-Артур, а «Март» - крушением «Петропавловска»?

А новенькую, казалось, совсем не волновала текущая на ее новой родине война с Японией – хоть она и слушала вместе с нами газеты, и участвовала в концертах… Разве что не шила вещи для благотворительных базаров, потому что не умела. Мы понимали, что у нее не могло быть никого из близких на «театре военных действий» - но все же такое равнодушие смущало нас. Внешне эту «принцессу» так же мало тронуло и наше сентябрьское поражение при Лаояне... Но вслух ее не особенно порицали, продолжая считать «иностранкой».

Ноябрь 1904 г. Отчаяние и новая надежда

…Последний институтский год! Все мы давным-давно ждали его и в то же время побаивались. Даже для девочек из обеспеченных семей выпуск означал и разлуку с одноклассницами… Кто знает, исполнятся ли даже самые пылкие клятвы в вечной дружбе? Получится ли у Мили бывать в Петербурге во взрослой жизни? А с девочками «русаковского» кружка мы, пожалуй, все еще не успели сойтись на равных… Неужели и в будущем нам не выпадет шанса хотя бы поприсутствовать при их великих деяниях? И, должно быть, уже вовсе не успеем мы «разгадать» Юлю-«Волчонка»!

…Приехав впервые в наш «песочный замок» маленькой седьмушкой, я надеялась разделить с кем-то свои мальчишеские увлечения. Потом волновалась, согласятся ли родители на мою учебу на курсах и жизнь в столице… Потом – одобрят ли они все-таки наш брак с Арсением…

Еще недавно мне казались очень важными наши последние рождественские каникулы. Я не ждала дорогих подарков – только бы никакие непрошеные домашние сюрпризы не могли омрачить нашего будущего! Во всем нужно будет разобраться заранее, чтобы быть готовой… хотя бы и вовсе не ехать домой после выпуска! И если даже мне не удастся поступить на курсы без разрешения старших, все рано не отказываться от самостоятельности. Сначала остановиться у кого-нибудь из наших петербурженок, а потом снимать комнату и искать место. И все же стараться не забрасывать ни науки, ни искусства… Какой прогрессивной я казалась когда-то сама себе, строя эти планы! Но разве можно было предположить, что большой мир не всегда будет тем, к которому мы готовились? И что наше будущее может вершиться вовсе не в родном доме, а на другом конце страны?

* * *

В настоящем наши уроки все так же чередовались с рукодельными работами к очередному благотворительному базару. Я замечала за собой, что давно не презираю ни шитья, ни вышивания… но, конечно, теперь вовсе не боялась оказаться все-таки «исправленной»! Я видела здесь то самое «настоящее дело», о которых мечтала после поездки в Аркадьино… То, ради чего мы с девочками русаковского кружка хотели так недавно перемен в институтской жизни… Но неужели для того, чтобы нас допустили к «настоящему делу», обязательно должна была разразиться общая беда?

Так проходила наша жизнь до одного злосчастного ноябрьского дня, когда я получила первое «настоящее» письмо с фронта, точнее из прифронтового госпиталя – от брата Леши.

«За меня не стоит беспокоиться, - писал он, - ведь не случилось ничего непоправимого… Это всего лишь ранение в живот… Обидно, что на этом кампания для меня закончена, и меня отправляют домой… И даже стыдно перед остающимися. Но все же мне повезло, что руки-ноги целы. Но вообще-то я пишу не о себе...

Женя, я перед самой атакой видел Арсения, мы едва успели словом перекинуться… Жаль, что с его новыми поручениями нам редко выпадало увидеться и в свободные минуты. Потом… Когда все началось, потеряли друг друга из виду. А только потом, уже тут, в госпитале… Я узнал про него, что … скорее всего, Женя, его в плен взяли, как многих у нас тогда… Что с ним сейчас, я, понятно, не знаю… Да и никто из нас не может знать.

Только ты сама помни теперь всегда: плен – это еще не смертный приговор! Может, ему самому удастся сбежать, а может… Когда война окончится, эти японцы сами вернут своих пленных, а мы им - своих…

Я сам на это очень надеюсь, он же родной нам все-таки… И мне был другом… А… вам ведь мало – быть только сводными. Если вы по-настоящему любите друг друга, то я должен надеяться и на твое счастье.

Родителям я уже обо всем написал осторожно… Пока ответа еще не получал».

…Разве можно было читать и тем более перечитывать такое письмо разом? Нет, только кусками, между которыми земля уходила из-под ног, а перед глазами представали ужасные картины, знакомые по газетным очеркам и иллюстрациям… Атаки, рукопашные схватки, плен… Даже если бы речь шла о каком-то чужом человеке – все равно было бы страшно. Что говорить о нем… Об Арсении! И почему с ним непременно должно было случиться что-то ужасное?.. Нет, не должно было! Но беспощадный листок бумаги не таял в воздухе по одному моему желанию.

Не замечая ничего вокруг, я выбежала из класса и забралась с ногами на подоконник в дальнем углу пустовавшей рекреационной залы. Это, конечно, всем строго запрещалось – но какое мне было тогда дело до правил приличия?

Плакать, как ни странно, не хотелось… Должно быть, уже тогда я все-таки верила, что Арсений жив. Верила – и тут же пыталась себя убедить… «Конечно, Леша прав! Пропасть без вести, даже попасть в плен – это же еще не значит погибнуть!» Но тут же возражала самой себе - написано, мол, «ничего не знаю о том, что с ним сейчас»… Еще до того, как мой родной брат узнал обо всем в госпитале, со сводным могло случиться все, что угодно! А то время, пока шло страшное письмо…

Что же, выходит, он сам был прав, когда мы в последний раз увиделись на рождественских каникулах… Когда объяснял, что не хочет, чтобы я «в мои годы» осталась вдовой… А ведь… Ведь мы так хотели быть вместе! И он хотел – никак не меньше меня… Сам же сделал мне тогда предложение, после которого я только и задумалась…

Да, и ведь много думала! Боже мой, о какой чепухе! Неужели я когда-то переживала о том, что не смогу заниматься из-за его службы! Неужели я действительно думала, что худшее в военной службе – это наша будущая жизнь в гарнизоне? Неужели я могла быть такой эгоисткой? Что же, то, что теперь случилось – поделом мне? Но ему-то – за что?

Конечно, мой сводный брат – офицер. Конечно, раз так, то он должен был, наверное, отправиться на войну? Но… это разве же значит, что он должен был пропасть? Что его должны были взять в плен японцы? Что-то они делают с нашими пленными? Да, всем известно их помешательство на своей «чести». Но какое же представление о чести воина у того, кто мог напасть без предупреждения? Какое представление о нравственности там, где самоубийцы не считаются грешниками, а пользуются почетом и уважением? Если они до такой степени не жалеют себя и готовы вспарывать самим себе животы, едва застыдившись – как им пожалеть наших любимых? Вот что теперь значат его слова «цивилизации бывают разные»!

…Передо мной проносились годы, прожитые нами в одной семье. Все мои приезды домой на каникулы… Я видела, как холодна Аделаида Николаевна к старшему сыну – и видела, как он старался не подавать виду, что огорчен этим… Из гордости? Да, Арсений – гордый… Но тем унизительнее для него будет то, что происходит, наверное, сейчас… Быть в плену, даже если враги все же будут обращаться с ними пристойно, если не будут издеваться… А вдруг он не вынесет этого унижения, и… Если не сделает что-то над собой сам, то внезапной выходкой спровоцирует японца на выстрел?

…А если сводный брат и не в плену? Но… Считается же он сейчас пропавшим без вести. Что это еще может означать? Жив ли он? Я задавалась этим вопросом – и перед глазами снова представали страшные картины…

* * *

…Уже давно для меня не существовало ни института, ни одноклассниц. И только когда кто-то покровительственно обнял меня за плечи – как могла это сделать, пожалуй, лишь «царственная» Боретти, а кто-то еще дотронулся до рук и ойкнул:

- Какие холодные! Может, в лазарет надо? - только тогда я увидела рядом толпу наших девочек. Увидела стоявшую в центре Милю, которая взволнованно заговорила:

- Женя, мы… Я… Не знаю, могу ли я чем-то помочь, но… Слушай, ведь ты же не плакала! Да? Значит…

- Он пропал без вести, а не погиб! Леша пишет… А если пропал, значит, может и найтись, верно? А значит, он жив… И вернется!

Все это я поначалу говорила, чтобы успокоить подругу. Но странно ли, что и сама я с каждым словом все больше успокаивалась? «Зачем это я… Буду так заживо хоронить? Ведь не о самом страшном мне написали!» - уже думала я. Он должен быть жив! И должен вернуться к нам домой! Неважно, как именно и когда это случиться – главное, чтобы случилось!

Я готова уже была идти вместе со всеми в класс, когда к нам подошла опечаленная Звонарева.

- Женя, мне очень жаль, но Вам следует спуститься к madameАнненковой…

Мне представилось, что нашей начальнице прислали какую-то еще худшую новость об Алечкином родном и моем сводном брате – и я сразу же побежала в ужасе на первый этаж в «апартаменты»… Сестричка обнаружилась уже там – вот почему ее не было рядом ни в классе, ни в коридоре.

- Женя-а-а, ты уже знаешь?!? Арсений…– протянула она.

- Знаю… Он пропал без вести… Может быть, в плен попал… Или… Maman, - мне редко до этого приходилось обращаться к Анненковой так, как предписывалось многолетними институтскими традициями, - Вы вызвали меня… Вам стало известно что-то еще?

- Non, m-le Макарова… Очень хорошо, что Вы знаете, из письма? Я не одобряю такой переписки, но не в этом случае… Пожалуйста, примите мои искренние…

-Соболезнования? – перебила ее тут я, - Excuses moi, но не стоит хоронить его раньше времени!

- Ах, Эжени, дорогая… Я понимаю, что Вы хотите верить в лучшее… Это весьма похвально! И как воспитатель я должна была бы желать, чтобы и другие воспитанницы, которым пришлось получить подобные известия от родных, брали пример с Вас! Но как человек, я не могу не призвать вас, mesdames, быть реалистками… На войне может случиться, что угодно…И весьма вероятно, что ваш брат так и не вернется. Эжени, я знаю, что вас связывал не только брак ваших родителей, но что вы сами собирались обвенчаться…. Вам, конечно, сейчас особенно тяжело! Но не всегда нам, m-le, удается воссоединиться с любимыми… Но…. Право же, Вам ни в коем случае не стоит отчаиваться и хоронить себя! Вы хороши собой и умны… Могли бы рассчитывать на хорошую партию… Хотя, к сожалению, Вы не петербурженка, и по выпуску Вас должны отвезти домой…

- Вот чего я точно не буду делать, так это искать «хорошую партию»! – возмутилась я. Какое право она имеет так рассуждать? А ведь еще летом мне казалось, что во время работы над «учебными пособиями» я смогла узнать начальницу с лучшей стороны…

- Эжени, я понимаю, что в Вас сейчас говорят эмоции… Но разве я, говоря эти, возможно, неприятные Вам слова, не желаю Вам лучшего? Мне-то, быть может, только выгоднее было бы оставить Вас потом в качестве классной наставницы? А знаете… Среди них немало я таких видела на своем веку… Решивших хранить эту верность погибшим женихам! А ведь многих из них вы же, mesdames, порой третируете!

- Сейчас незамужней девушке вовсе необязательно устраиваться именно классной дамой, madame Анненкова! Летом Вы сами, помнится, уговаривали меня поступать в училище Штиглица…

- Да, я беседовала с Вами о Вашем будущем… Но не понимаю, к чему сейчас весь этот разговор! Я вижу, что Вы сторонница равноправия женщин…. Об этом нетрудно было догадаться с самого Вашего поступления! Но… Мне казалось, что мы достаточно делаем для того, чтобы наш институт не выглядел сейчас пережитком прошлого! Возьмите хотя бы ваши уроки анатомии и гигиены…

- Было бы еще лучше, если бы они не дополнялись уроками предательства! – выпалила я и пробежала прочь, не желая слушать дальнейших рассуждений начальницы, которые я уже ненавидела заранее, и вовсе не думая о том, что эту «выходку» мне могут припомнить при распределении наград.

Как же потрясло меня все услышанное! Только что мне казалось таким естественным – верить в то, что с Арсением все окажется хорошо… Я думала, что меня поддержат не только Миля, не только другие наши девочки, но и старшие… Нас же воспитывали в этих идеалах! А теперь! Анненкова советует мне найти «хорошую партию» - и ведь она искренне считает это благом для меня! «На войне может случиться, что угодно…» Может! Но… Малодушие ли это? Я вовсе не хочу думать о «чем угодно»… Не то, что не хочу – мне и подумать страшно о том, что он может не вернуться… Как человек, столько поживший на свете, может такого не понимать? Она… Она вдова, наша начальница. Кем был ее покойный супруг – военным или «статским»? Да мало ли что может и со «статским» случиться! Но нет… Похоже, не любила она его вовсе, раз советовала мне такое…

А может, и вовсе не способна любить? Да даже если и так! Я думала уже не только о ней… Я вспоминала, как княгиня дорожит мнением света, как старается теперь, чтобы не обвинили ее в недостатке патриотизма… И тут велит мне не ждать возвращения… пусть только поручика, но офицера – с идущей нынче войны. Она не высказала бы этого вслух, если бы не была уверена, что ее не осудят. Что же, значит… Позиция высшего света принимает такие слова? Значит, верность ничего там не значит? Значит, герой войны не считается теперь «хорошей партией»?

Что же это все тогда значит? Меня саму не очень-то волновало мнение великосветского «общества», к которому я отнюдь не стремилась принадлежать. Но если оно будет преобладать? С какими чувствами наши родные будут сражаться против японцев?Разве тогда можно будет победить?

«Конечно, на нашей начальнице свет клином не сошелся» - спорила с самой собой я. Думала, что даже и в институте непременно найдутся те, кто меня поддержит… И они нашлись. Сколько теплых слов я услышала от одноклассниц! Все наперебой твердили, что тоже надеются – мой сводный брат вернется… Подходили с утешениями даже те, с кем я толком и не была знакома. И уж точно не напрасно я была уверена в девочках «русаковского» кружка…

* * *

…Состоялся у меня вскоре, впрочем, и еще один неприятный разговор.

Я никогда не была высокого мнения о постоянных спутницах Юли Ладыжинской, и про себя даже окрестила их «рыбами-прилипалами». И не стала бы вовсе говорить с ними об Арсении, если бы не узнала, что у Наташи Нефедовой совсем недавно тоже пропал без вести на фронте старший брат…И разве родной брат, с которым ты провела все свое детство, значит меньше, чем суженый? Мне казалось, что Наташа точно также должна надеяться на лучшее. На то, что брат или сам как можно скорее вернется домой, или хотя бы напишет о себе… Но не успела я расспросить одноклассницу, как услышала от нее:

- Не знаю, что и лучше, может, легче было бы получить известие, что, мол, «пал смертью храбрых за веру, царя и отечество», чем неизвестностью мучиться!

- Лучше? – возмутилась Юля, - Да ты подумай только, что сказала!

- А что же?

- У тебя же выходит… Что ты своего брата любила, когда он к тебе на приемы приходил в красивой форме и конфеты приносил! А теперь – страшно сказать! Ты же сама ему сейчас смерти пожелала!

Сначала я не поняла Ладыжинскую, но потом… А ведь правда! Что, по сути, сказала Наташа? «Пусть лучше он погибнет, но я точно буду знать об этом, чем останется жив, но в недоступности для меня!» Вот так! Но разве же можно считать это нормальным – поставить свое душевное спокойствие выше жизни близкого?!? Да пусть и не близкого, а просто любого другого человека?!? Впрочем… А если Нефедова не за брата беспокоится на самом деле, а за свой статус – носить ли траур, отказываться ли от развлечений? Но тогда… Наверное, ведь и Анненкова разговаривала со мной так, словно я была опечалена лишь своим будущим!

Вот если бы только… Если бы только мне тогда кто-то предложил: «Арсений останется жив, но вы с ним больше никогда не встретитесь и ничего друг про друга знать не будете… Но иначе он непременно погибнет!», разве бы я не согласилась? Да я, пожалуй, на все тогда была готова, только бы…

Конечно, я вовсе не перестала волноваться за любимого, но теперь это волнение было уже совсем не таким отчаянным… Как он может не вернуться, если я его так люблю… А Наташин брат… Как бы ему понравилось сейчас то, что сказала любимая младшая сестричка? А ведь брат – это даже не жених, с ним не связано никаких обязательств и клятв, так что же мешает его ждать?

Конечно, и в книгах, и в театре не один раз уже встречалась такая история: женщине сообщают о смерти мужа, через некоторое время она повторно выходит замуж… И вот тут-то и обнаруживается, что когда-то была допущена чудовищная ошибка и на самом деле жив сейчас и тот самый первый супруг… Да, тут, конечно, все очень непросто – и я сама предпочитала уверять себя, что ни за что не окажусь на месте подобной героини. Но я-то получила известие не о смерти!

…Как я узнала уже через несколько лет, все те наши институтки, которые только потеряли кого-то на этой войне – ни у кого, к несчастью, не было случая подобного «воскрешения»! Погиб, как оказалось, и брат Нефедовой…

* * *

…На этой ноте закончились самые тяжелые дни институтской жизни в том году... Теперь, когда я думала об Арсении – а ведь о нем я по-прежнему думала почти постоянно – картины, которые только рисовало мое воображение, были уже не такими страшными… Насколько об этом можно было вообще, конечно, говорить! Я не представляла себе теперь пыток и казней из исторических романов, как раньше…

И все-таки… Грязный сарай за колючей проволокой, конвойные… и он, мой любимый… Все-таки, это ужасное зрелище! Страшное хотя бы одной своей неестественностью! Вот почему такое произошло именно с ним?

Переводя взгляд на иных одноклассниц, я думала «Арсений хотя бы жив, а их близким куда меньше повезло»! И ведь все равно, ведь у кого-то отцы или братья уже благополучно вернулись домой, или продолжают сражаться… Случайно ли там, на фронте, кому-то «везет» больше, а кому-то нет?

Тут Ланевские рассказали очередную историю «от гувернантки». Брат мисс Дэвисон был военным врачом и считался одно время пропавшим без вести во время англо-бурской войны. Но вернулся и теперь даже был женат, хотя в то время долго лечился… Получив тяжелую контузию, он потерял память – поэтому его и не могли так долго найти…

Конечно, не очень-то лестно было сравнивать офицера русской армии с этим англичанином, участвовавшим, пусть и в качестве врача, но в неправедной на наш взгляд войне на неправой стороне… Но все равно, могло же с ним случиться что-то подобное? И если так – вспомнит ли он меня? Вспомнит ли, что любит?

Нет, уж точно не об этом надо думать! Ведь лучше потерять память, чем руку или ногу, а о любви… Если не удастся напомнить, то, может быть, получится познакомиться заново?

Ноябрь-декабрь 1904 г. Попытки возвращать долги. Тайна Мили Вальтер

…Должно быть, вы, мои читатели, не поверите, что я так скоро успокоилась, воображая себе картины счастливого возвращения любимого, и решила просто ждать новых вестей о нем? Я, так мечтавшая о настоящих приключениях, и сама сочинявшая сказку про княжну-воительницу?

Вы окажетесь совершенно правы! Я не смогла не вернуться мыслями к своей полузабытой героине – и не подумать о том, что тот мой литературный опыт был, возможно, вовсе не случайным. Нет, я не могла вновь смотреть на войну так по-детски, как бежавшие летом седьмушки… Вспоминала погибших на «Петропавловске» - и легендарных адмирала Макарова и художника Верещагина, и почти незнакомого, незнаменитого мужа нашей Ани… И не переставала думать о старших братьях. Пожалуй, нам самим было бы намного легче, если бы эта кампания закончилась теперь, когда ничто не предвещает побед. Пожалуй… Да, мне приходится радоваться и Лешиному скорому возвращению!

Но… Как на самом деле видят происходящее на «театре военных действий» они, непосредственные участники событий? Не оскорбит ли их то отчаяние, в которое так часто впадаем мы? Не решили бы ли они сами сражаться до последнего, чтобы даже потери были не напрасны?

Наших братьев и любимых нельзя было уберечь, находясь в институтских стенах. Но и победить им не могли помочь никакие благотворительные концерты и базары!

И именно теперь я уже серьезно задумалась… Что, если мое домашнее «мальчишеское» детство было мне дано для того, чтобы я теперь сама отправилась на войну? Мне, взрослой девушке, не впору питать иллюзии о том, что я смогу в одиночку победить всех врагов. Я, всего лишь институтка выпускного класса, не смогу в нынешней войне потягаться с настоящими боевыми офицерами. Но… Что, если как раз там, на месте, я смогу узнать о судьбе Арсения? Что, если я сумею помочь ему делом?

Всю ночь мне снились сражения. Атаки и засады, в которых уже лично я спасала жизнь сводному брату – ни больше, ни меньше. То я вытаскивала его из-под обстрела, то раскапывала завалы из рухнувших стен крепости, то перевязывала раны… То я пробиралась в тыл к японцам и устраивала побег нашим воинам, оказавшимся в плену… И ведь каким реальным казалось мне все это, когда я проснулась! Я вспоминала, как в свое время Арсений бросился под лед, чтобы вытащить меня – и думала теперь, что время вернуть долг как раз настало. И смешно вспоминать, как отчаянно я боялась пойти под венец в счет того же долга!

Как же мне можно было попасть на фронт? Критически осмотрев себя в зеркале, я поняла: мне едва ли удастся, подобно знаменитой кавалерист-девице Надежде Дуровой, выдать себя за юношу. Это в детстве было достаточно коротко подстричь волосы, а теперь мне вряд ли удалось бы замаскировать фигуру… Очень сомневалась я и в том, чтобы меня взяли корреспонденткой или художницей в журнал, пишущий о «действующей армии». Редактор наверняка скажет, что это «не женское дело», и уж точно не одобрит мой предстоящий побег из института! Пусть недавно Александра Анатольевна рассказала нам об одной женщине-переводчице… Но один только ее пример не помог бы мне выучить японский язык в несколько дней!

Оставалось… Да, оставалось то, чего я раньше совсем даже не хотела – стать сестрой милосердия. Теперь мне казалось глупым стесняться форменного головного убора и пренебрежительно думать об утешении раненых как о чем-то недостойном современной девушки. Где тут думать о том, как сказал бы кто-то со стороны?!? Где тут волноваться о «прогрессивности» моего решения?!? Если звание сестры милосердия поможет мне попасть на войну? Вдруг на этой службе я скорее сумею найти любимого?

С каждой минутой лишь крепло мое решение бежать. Конечно, надо было все продумать – как выбраться из институтских стен, как проехать сперва от Петербурга до Владивостока, должно быть… И то не шутка, проехать через всю страну, по Сибири, где уже наступила зима… А потом как-то попасть в Маньчжурию. Где лучше присоединиться к другим сестрам – здесь, в дороге или уже на месте? Кто-то должен был помочь мне все устроить – и я с трудом дождалась следующего приемного дня, чтобы попросить о помощи брата Мишу…

* * *

…Да, эти мальчики юнкера, приходившие к нам в институт только в назначенные часы, были уже другими. Прошло каких-то два года – а трудно было поверить, что мы ездили на бал после присяги младших братьев, и что я рисовала Арсения перед знаменем… Вместо бала и юнкера, и институтки побывали в новом музее Суворова.

По нашим гостям бывало видно, что они так же живут войной, как мы – но, конечно, понимают в ней намного больше. Они, поступившие в училище в военный год, не могли не вызывать у нас уважения – но ТОЛЬКО восхищаться могли уже лишь младшеклассницы. Нам же приходилось каждую минуту думать о том, как не задеть, не оскорбить будущих офицеров своим сочувствием, своей тревогой о том, что война не успеет окончиться к их выпуску… В них была еще прежняя решимость исполнять свой долг, но мы же не видели той легкости, того желания «нагуляться» за оставшееся время учебы в столице, которое было у старших братьев. Братьев… Да, многие юнкера обсуждали со своими сестрами вести от воюющих родных. И наш Миша не стал исключением, сообщив, что родители уже должны были отправить запрос о судьбе Арсения, и прибавив, что и он тоже постарается все узнать…

- Но я не могу только сидеть и ждать! – заявила я, - Я… я должна ехать туда… В Маньчжурию! И как можно скорее!

- Прости, Женя, что… Ехать ТУДА? Но зачем?

- Мне нужно, пойми… Может быть… Я же там буду ближе к нему! Я там, наверное, большим смогу помочь…

- Послушай, но в этом нет никакой необходимости! В качестве кого ты туда поедешь? Женя, пожалуйста, не думай, что мне все равно… Но ведь не один Арсений пропал там без вести! И что будет, если у всех родственники туда поедут? Пойми, это война идет!

- Да разве же я не понимаю? Как раз на войну я и еду!

- Воображаешь себя новой Жанной Д’Арк?

- У Жанны не было жениха… Скорее, кто-то вроде Василисы Микулишны из былин. А если наша «маменька» точно не станет Элеонорой Аквитанской... Хватит! Я же на самом деле собиралась ехать сестрой милосердия. Я не думала об этом раньше, но… Пожалуй, это ведь лучший способ не быть там обузой и приносить пользу… Но и узнать о нем!

- Но ты не окончила институт! Ты хочешь бросить учебу? Но ты же сама претендовала на шифр…

- Какой тут шифр? Японцы не станут ждать, пока я его получу!

- Женя! Ты что, собираешься бежать? Но я н могу тебе этого позволить! И не могу позволить тебе ехать одной!

- По-твоему, я маленькая и несамостоятельная? – выходила из себя я, совершенно забыв, как летом проявила несамостоятельность во всей красе, побежав на прогулке за Ладыжинской.

- Я прекрасно знаю, какая ты! Но тут не детские игры! Я не могу допустить, чтобы с тобой что-нибудь случилось по дороге! И Арсений никогда бы не позволил…

- Но ведь ты же не сможешь сам со мной поехать!

- Конечно! Нельзя уехать из училища просто так… Я ведь принес уже присягу! Значит, я должен закончить учебу, если иных приказов не было…

- Значит, ты ничем мне не поможешь?

- Да, я не поддерживаю тебя в этом сумасбродстве! И надеюсь, что ты и сама выкинешь все из головы! А ведь еще одна из первых учениц!

- Ты говоришь совсем как взрослый!

- А я и есть взрослый! Я старше тебя на год! И ты обязана меня слушаться!

- А в детстве ты так не говорил!

- В детстве я просто был ничуть не умнее тебя ! А теперь… Я понимаю, почему у нас в печати так критикуют ваши институты! Потому что вы ничего не понимаете!

* * *

…Я вовсе не раздумала бежать после первого же неудачного разговора с братом – а только обиделась на него. И за то, что отказался помочь мне, и за то, что посчитал маленькой и глупой, и за то, что согласился с критикой институток… «Разве отправиться на войну – типичный поступок для «кисейной барышни», которыми мы задуманы? – думала я, все больше распаляясь, - Да та же Аделаида Николаевна… Чуть только узнает!..»

О домашних я на самом деле судила тогда весьма эгоистично. Делила их лишь по тому, «за» нас с Арсением они или «против»… И в «маменьке» я видела прежде всего ту, что настаивала на моем «женственном» воспитании, но никак не мать пропавшего без вести офицера… Ту, что не отправиться, подобно Элеоноре Аквитанской, самой выручать его из плена. «Но не может же она не волноваться за него, если знает о случившемся? Хоть он и нелюбимый сын – но сын же все-таки! Она ведь беспокоилась, когда он простудился, спасая меня… И сама же сказала тогда, что я ему теперь обязана…»

Чуть ли не каждый день теперь я писала Мише тайные письма, в которых снова настаивала и требовала, умоляла и угрожала, что все равно сбегу без его помощи – но в этом случае и не подумаю даже известить его о том, где нахожусь, и не напишу домой ни строчки. Должно быть, угроза подействовала, и вскоре брат прислал мне совсем другой ответ… Написал, что семья одного его давнего приятеля по корпусу и училищу как раз занимается организацией отрядов сестер милосердия – и что я смогу как раз присоединиться к ним…

…Вскоре нам удалось разработать план, по которому я должна была выскользнуть из института в приемный воскресный день вместе с Мишей – и он отвез бы меня на квартиру к этому семейству. Пора было готовиться. Конечно, мне было куда сложнее сохранить в тайне свои сборы, чем тому же Паше Карцеву – ведь мы почти постоянно были на виду что в классе, что в дортуарах, что в мастерских… Даже с Милей я не могла поделиться, а потому не получала доступа к сундукам в ее комнате. И все-таки я собрала свой нехитрый багаж, главным в котором был учебник анатомии – ведь предстоящей дальней дорогой мне казалось необходимым повторять все, что нужно сестре милосердия.

Мы с братом должны были бежать, спустившись по лестнице пустовавшего в приемный час «музыкального» коридора. В заветный день мне удалось забросить уложенный чемодан в свою комнатку для занятий по фортепиано, и я вернулась в большой зал. Ждать родных нам полагалось в классе или дортуаре, но мне не хотелось терять ни минуты…

Уже половина отведенного времени прошла, а Миша не приходил! Не смог? Забыл? Но забыть, конечно, не мог… Значит, обманул? Не стал все же мне помогать? Но если мне не удастся бежать сейчас – выпадет ли еще возможность? Если родной брат не хочет мне помочь – то кто поможет?

Я уже совсем отчаялась, когда ко мне бросился плотный розовощекий юнкер. В нем без труда можно было узнать толстенького мальчика, так и не приехавшего к нам в 1898-м на Рождество, но гостившего позже…

- Женя, я от Миши… пожалуй, можно сказать так, - взволнованно заговорил юноша, - Вот Ваша верхняя одежда – не знаю, зачем она Вам так срочно понадобилась, но… Он не смог… Неприятности у него… У всех нас… Даже беда, можно сказать…

Я не успела толком ничего расспросить, а только схватить и припрятать переданное пальто, как перед нами точно назло нарисовалась дежурная классная дама.

- Monsier, у нас не полагается разговаривать с посторонними воспитанницами!

* * *

…Торопливо попрощавшись с другом брата, я кинулась в музыкальный коридор, надела пальто, оказавшееся чуть большим по размеру, но, к счастью, длинным – как раз чтобы полностью скрыть форменный передник, вытащила собранный багаж… и тут же вернула его в крошечную комнатку, нацепив только уже «казенную» шляпку и перчатки. Ведь понятно было, что теперь мне не удастся поехать ни на какой фронт… Что нужно мчаться к юнкерскому училищу и выяснять, что случилось у Миши. К счастью, я прекрасно знала дорогу…

Мне удалось проскользнуть незамеченной по лестнице – учительницы музыки гостили у родственников и друзей в свой выходной. Удалось уже во дворе смешаться с уходящей толпой…

Улицы! Как радовались мы им, когда нам выпадала редкая прогулка по городу! Обрадовались бы даже тихим деревянным улочкам маленьких провинциальных городов – а находились в Петербурге! Нас возили по главным проспектам - мимо всех роскошных дворцов и нарядных витрин, мимо ажурных мостов через каналы, мимо каменных львов и сфинксов… Да, мы познавали столицу лишь с парадной стороны – и любили ее не за положение, а за красоту. И не жаловались в ненастную погоду – любить город осенью, в дождь, считалось признаком «утонченной натуры».

Но в тот день я не видела вокруг ничего «утонченного», пока бежала в училище. Я видела низкое серое небо и серые же мостовые – и цвет вовсе не казался мне благородным. Стены домов тоже представлялись мне грязными пятнами, а витрины мутными аквариумами. Я мало замечала даже, насколько далек этот город от гремящей где-то далеко войны – только гадала, что за беда могла стрястись со средним братом. Сперва мне казалось, что кто-то мог узнать о готовящемся для меня побеге – и теперь юнкеру Макарову-второму грозило исключение. Получалось, что именно я подвела его, и это было отвратительно… «Но не смертельно же! – тут же оправдывалась я, - Если и нельзя поступить в другое училище… Он смог бы пойти в какой-нибудь штатский институт!»... И тут же, вспоминал слова о присяге, понимала, что не все так просто… Что, если бы в наказание Мишу разжаловали бы в рядовые? Если бы отправили притом в действующую армию? Он мог бы погибнуть… И все из-за меня!..

Но… кто бы мог узнать о побеге? Разве тогда училищное начальство не связалось бы с нашим? Разве я не была бы уже в этот день наказана Анненковой и лишена приема?

Верно, случилось что-то другое! Но… Что же? Тогда все только страшнее! Мало ли какой «несчастный случай» мог произойти на занятиях в военном училище?

Случилось действительно что-то «из ряда вон выходящее», потому что дежурный офицер не стал со мной препираться. Услышав, что я прихожусь сестрой юнкеру Макарову, он направил меня в лазарет…

Меня окликнули сзади – и я увидела того самого крепыша, который приходил в институт.

- Женя, разве так можно? Я Вас едва нагнал… Разве можно было бежать сюда?

- А что же мне надо было делать? Вы являетесь ко мне, говорите, что с братом беда…

- Я не думал, что Вы так… вдруг… Да еще пешком! Вы в городе заблудиться могли… Или простудиться по дороге!

- Неважно! Скажите же… Что с Мишей?!?

- Да… Право же, пусть Вам лучше доктор все подробнее расскажет!

* * *

…От доктора – тоже, конечно, военного – я узнала, что случилось в училище за день до готовившегося побега.

Большинство преподавателей жило со своими семействами на квартирах по соседству – и юнкера, особенно провинциалы, давно привыкли бывать по выходным в гостях у своих наставников. Они были кумирами маленьких сыновей и предметами обожания дочерей, и многих даже это детское ухаживание приводило потом к венцу… Так постепенно учебное заведение превратилось словно в большую семью.

И юноши, конечно, не могли остаться равнодушными, внезапно увидев клубы дыма, вырывающиеся из окон «офицерского» дома… Не могли не кинуться на пожар, вспыхнувший в подвальной прачечной. Огонь быстро потушили – но оказалось несколько обожженных. А Миша еще и простудился – так, что теперь доктор опасался воспаления легких:

- Я ведь еще из корпуса знаю, что он плохо переносит жар… Да Вы и сами знаете, должно быть!

Увы, это было правдой… Мне вспомнилось, как наш средний брат в детстве переносил скарлатину хуже нас.

- Странное же дело, знаете ли! Алексея, Вашего старшего, я помню плохо… Стало быть, здоровяк!

«Знает ли он, что этого «здоровяка» по ранению отпускают насовсем теперь домой с фронта?» - подумалось мне.

- А вот сводный Ваш… Арсений… Он сперва болезненным казался… Признаться, я даже был против его военной службы… Против поступления в училище… Но не могу не уважать такой целеустремленности!

Целеустремленности? Я помнила по каникулам, что военная служба все не была для Арсения единственным смыслом существования до войны… Должно быть, просто самолюбие не позволило ему тогда уйти, ссылаясь на слабое здоровье…

- И представьте себе! Ни разу за два года ко мне не обращался! А Михаил, напротив…

- Могу я его увидеть?

- Не знаю, стоит ли… Бредит он… Никого не узнает. А только… Вы ведь Женя?

- Да, я…

- Так это Ваше имя он повторял? Да еще про какой-то побег твердил? Что же Вы вздумали? Что же в Вашем институте… так плохо за дисциплиной следят?

- Это мы говорили… Нет, я говорила… Что хотела бы быть ближе к нашим старшим… В действующей армии…- уклончиво призналась я.

- Глупость несусветная! Вы подумайте… Если все, у кого там «старшие», поедут на восток… Так, чего доброго, весь наш Транссибирский путь встанет! Ни пополнения подвезти, ни снарядов, ни санитарных вагонов… С опытными сестрами милосердия, знаете ли, а не сбежавшими институтками! Впрочем… Вы теперь все равно уже бежали… И к брату не отпроситесь потом больше… Сегодня я разрешаю повидаться! Только не волнуйте его… Да… Вашим родителям уже послали телеграмму!

…Наконец я смогла влететь в этот лазарет, оказавшийся одним просторным светлым залом, и опуститься на колени около брата… Он услышал меня и растерянно захлопал своими длинными ресницами.

- Прости меня! – пролепетала я. Нет - вышло, что все же взволновала! Если услышала с трудом выталкивающиеся слова:

- Не стоит… Ты же… тут… не виновата! Только… пожалуйста… больше… не убегай!..

* * * …Как раз в это время домой к нам вернулся Леша – и потому родители не поехали сразу же в Петербург. Мне, как только я вернулась тем вечером в училищном экипаже, запретили даже прогулки… И нечего было отпрашиваться, чтобы навестить брата!

Поэтому вышло так, что больше всего о Мише хлопотали однокашники – и семейство преподавателя математики… Оно было благодарно за спасение дочери на пожаре.

Какой эгоисткой я чувствовала себя тогда – теперь уже по отношению к родному брату! Да и к прочим домочадцам - тоже…

…Это действительно оказалось воспаление легких. Больному грозила смертельная опасность не на полях Маньчжурии, а в городе, ставшем почти родным… Я мучительно думала о нем – но не упрекала… Если бы мне выпало быть рядом, то… Что же? Как должна была поступить любящая и заботливая сестра? Не пускать? Удерживать? Но… Как говорят в таких случаях – «он не мог поступить иначе»! А я… Хотелось бы верить, что я не струшу перед тем, чтобы и войти в горящую избу, и коня на скаку остановить. Но как же я сомневалась в себе!..

«А не могло все так случиться из-за меня? – вдруг пришло мне в голову, - вдруг, как раз из-за того, что я беспокоюсь только за Арсения! С подругами только о нем и говорю, даже с Милей… Может быть, это неправильно, даже если идет война… Но я не знаю даже, чем только теперь Маша, родная сестра живет! Мишу заставляла помогать с побегом, и еще сердилась… Смотрела на него, только как на помощника! Узнала, что брат тоже настоящий герой – когда он сейчас так болен… Да и – как только могла я забыть, что Леша был ранен! Тяжело, наверное, если насовсем отпускают домой! А я-то, наивная, обрадовалась… Вдруг все происходит специально для меня, чтобы теперь я думала и о других?»

И как же хотелось верить, что от меня хоть что-то зависит! Потому что, если в несчастьях с моими близкими виновата только я – значит, я могу все сама и исправить, искупить свою вину перед всеми, а значит, и перед Арсением…

* * *

Первой из тех, кем я решила теперь «заняться», оказалась Миля. Я заметила, что еще с начала этого учебного года она стала гораздо больше времени проводить не с девочками «русаковского» кружка, а с княжнами Ланевскими … И это оказалось совсем неслучайным!

- Знаешь, Женя, - вдруг покраснела и замялась она, - я сама к тебе хотела подойти с этим… Но думала – тебе не до того сейчас… Вот и…

- Ну почему же, Миля, если нужен тебе какой-то мой совет – подошла бы! С Арсением или с Мишей… С ними-то ты же все равно мне ничем не поможешь!

- Тогда… Ты ведь помнишь, как вы ездили к Ланевским в прошлом году?

Еще бы! Как можно не помнить этой моей поездки в «Солнечное», наряду с «Аркадьиным» Русаковых во многом определившей мои взгляды на жизнь? Знакомства с братьями Зайцевыми и позирования Марку, «пира во время чумы», несчастья старшего брата Андрея Юрьевича и неразгаданного мной тогда «тайного общества»?

Да, теперь все это казалось бывшим в какой-то иной жизни, но разве могло так просто забыться?

- Помню, конечно, а что?

- Значит, помнишь и Андрея Юрьевича, старшего брата Али и Лены… Каким он тебе показался?

- Андрей Юрьевич? Пожалуй, о нем сложно судить… Я ведь его застала недавно похоронившим жену… И даже не думала с ним заговаривать! И ведь он взрослый для нас… Но мне кажется, он очень заботливый отец для своих малышей. И хорошо ладит с Марком, хотя тот намного младше… И с Зайцевыми – ты же должна была слышать про их воспитанников! Этим тоже очень приятен… - конечно, на самом деле мне хотелось тогда прибавить «из приятной половины семейства»… - Красивый, пожалуй, в своем итальянском типе… А еще несчастный и загадочный.

Рассуждая, я все больше понимала, что старший брат Ланевских во всем выглядел настоящим байроническим героем, и что в него непременно должны были влюбляться институтки. Нет, я вовсе не смеялась! Разве не схожие черты я находила в Арсении?

- Так вот, Женя, зимой все Ланевские тут же, в Петербурге, и живут… Он служит в кавалергардах… Нас Аля с Леной и познакомили в один приемный день.

Да, я, конечно, все понимаю… Миля и этот самый Андрей Юрьевич теперь не просто хорошо знакомы. Очевидно, что они понравились друг другу – ведь иначе бы Вальтер вряд ли рассказала бы мне о знакомстве… Но как-то очень уж быстро все у них сложилось… Быстро, и, главное, тихо – я, лучшая подруга, так ничего и не заметила!

- И тебя правильно понимаю? Ты знаешь, Миля… Я-то всегда хотела, чтобы для тебя нашелся любимый человек! Только думала, в младших классах, что с тобой все это будет происходить раньше, чем со мной… Потому что такие девочки, как ты, больше подходят для подобной романтики… А вышло почему-то все совсем наоборот! Мы с Арсением уже обручиться собирались, а ты только познакомилась…

Конечно, меня очень смущала не только та очередность, с которой выпадали перемены в нашей личной жизни. Пятнадцать лет разницы совсем не помеха для влюбленных… Но что выйдет из этого знакомства? Я понимала, что моя подруга никогда не стала бы флиртовать только ради забавы или «тренировки», что если она ждала любви – то только подлинной… Вот только нам, девушкам, не дано решить «будь что будет» после объяснения. Мы обязаны сразу смотреть на любимого, как на будущего супруга… А собирается ли Вальтер стать новой княгиней Ланевской? И стать сразу же после выпуска? Я всегда была уверена, что из нашей маленькой баронессы легко может выйти и вдохновительница столичного салона, и хозяйка роскошного имения… Но когда это еще могло случиться? Я надеялась, что сначала мы вместе продолжим учебу на курсах…

А сам молодой князь? Красавец и блестящий офицер, заботливый старший брат… и при этом вдовец с тремя маленькими детьми. Достаточно ли прошло времени, чтобы он стал готов вновь попытать счастья? Или… Нет, если он сам ищет маму для своих малышей, или если на него давят с новой женитьбой родители… Разве разумно для этого ухаживать за девушкой, даже не окончившей института? Мы сами считаем себя такими взрослыми – но разве кто-то из нас готов взять на себя ответственность за чужую семью?

Если бы мне нужно было знакомить теперь Андрея Юрьевича с кем-нибудь, то, наверное, мне стоило бы воспользоваться родственными связями и порекомендовать нашу Аню… Хотя нет – и тете я не пожелала бы получить в свекрови Наталью Сергеевну, да и в золовки эгоистичную Нонну… Не думаю, чтобы они понравились и подруге!

- Миля,– осторожно начала я, - вот если у него серьезные намерения… Ты понимаешь, что после свадьбы вам сразу пришлось бы жить не только вдвоем?

- Женя, а тебе что… Ты мой выбор не одобряешь? Потому что он меня старше и… Потому что у него свои малыши есть уже, да?

- Да, это меня смущает… Я все-таки скорее представила бы с тобой юнкера или студента. Ты-то сама уверена, что сможешь сейчас не создать новую, а войти в такую, сложную семью?

- Я? Смогу, конечно! Мы ведь… Да я же вот, когда размышляла на эту тему… Вдруг все это как раз и может получиться именно у меня? Да, Андрей Юрьевич не тот завидный жених, которого все представляют… И я понимаю, что со всеми его родными поладить будет непросто… Но разве всегда надо делать только то, что просто?

Что ж, в этом, по-моему, Миля была совершенно права… Но я никогда прежде не ожидала, что она будет так рассуждать… Странное дело! Уже больше шести лет я считаю ее своей лучшей подругой и все же, выходит, не знала ее по-настоящему до сих пор! Раз она, Вальтер, находит общий язык с княжнами Ланевскими и нашей благовоспитанной Алечкой, считала я, то, значит, она намного мягче и нерешительнее меня… И ведь Миля вполне соответствовала этому моему мнению до нашего разговора об Андрее Юрьевиче… А тут… Видимо, она все-таки сильно в него влюблена, раз так усердно отстаивает свою позицию!

- Ведь и тебе с Арсением нужно будет еще добиться разрешения на брак… У вас и сама история тоже нетипична! И неизвестно, как все сложится с его службой… Но теперь-то нам главное – чтобы он благополучно вернулся с войны! А ты сама видишь, что не все так же надеются на его возвращение, как ты… И придумывают какие-то разумные причины, чтобы не надеяться… Как будто тоже для твоего же блага! Вот только я такого вот блага тоже тебе не хочу!

Да, даже в беседе о своем личном будущем подруга не могла не поддержать меня… И я была ей благодарна – но все еще озадачена. Обсуждала ли она это знакомство с тетей? Неужели Соловьеву не смутит ничего в Андрее Юрьевиче – или с взрослой точки зрения он как раз завидный жених?

- А почему я с тобой сама хотела поговорить? - продолжала Миля, - То есть не только потому, конечно, но… Я не знала, как мне с этими будущими каникулами быть. Я ведь и тебе нужна, наверное…

- Да что там «наверное»! Мы же вам с Лилей всегда рады… Родители у меня всегда говорят…

- Да я знаю… Я говорю о том, чтобы… Думала, что понадоблюсь тебе рядом сейчас… Из-за Арсения… А теперь еще из-за Миши… А только ведь… Меня Ланевские к себе пригласили на Рождество. Так что я смогла бы видеться с Андреем Юрьевичем каждый день без нарушения приличий! И как раз познакомиться с его малышами…

- Что ж, я поняла уже все, Миля… Выбирай уж сама, как хочешь. Где и кому ты себя считаешь нужнее – с тем и оставайся! Судьба наших мальчиков от тебя никак не зависит…

…Со стороны я до конца полугодия могла казаться всем той же отличницей, рукодельничающей для очередного базара и рисующей «для души». Но на самом деле все мои мысли были тогда то на другом конце нашей страны, там, где оставался мой Арсений, то в лазарете юнкерского училища с Мишей…

Зима 1904 – 1905 гг. Последние каникулы. Неприятные открытия. «Домашняя война».

…К счастью, слабость брата оказалась обманчивой. Он плохо переносил жар – но благополучно пережил кризис и стал так быстро поправляться, что приехавшему перед самыми рождественскими каникулами отцу позволили взять сына домой…

Да, отец тогда действительно приехал в Петербург один – и как мне показалось, с облегчением… На расспросы о Леше и приехавшей к нам Ане с детьми отвечал успокаивающими дежурными фразами, но я уже тогда поняла, что дома творится что-то неладное. «Хорошо, положим, Аделаида Николаевна и не может сама ничего сделать, - размышляла я, - пусть Арсений для нее все тот же непонятый и не самый любимый старший сын, но все же сын! Конечно, ей сейчас должно быть тяжело!» Между тем, разговор зашел о праздничных покупках – и это значило, что ничего непоправимого не происходило. Об Арсении совсем не было новых известий.

…В прежние годы воспитанниц выпускного класса неохотно распускали домой, но теперь было решено, что «девочкам лучше побыть с близкими». Не планировалось никаких маскарадов у елки, а сами праздничные деревца наряжали младшие – старшеклассницы по-прежнему были заняты шитьем для фронта и благотворительных базаров.

И в это же время мы, четыре девочки из одной семьи, ходили по лавкам Гостиного двора и выбирали подарки друг другу и домашним… Покупки мы совершали парами – мы с Машей и Алечка с Асей, и отдельно – отец… Да, впервые я оказывалась в магазине без взрослых.

- Но разве maman разрешает? - всплеснула руками сводная сестричка, только услышав предложение разделиться… И отец, как ни странно, только пожал плечами. Он не сказал ничего – ведь недаром всегда считал омерзительной пошлостью «сговариваться с ребенком вместе против другого родителя». Теперь… Ясно было, что родители перестали быть едины - и едва ли только в нашем воспитании … Управлять нашей семьей оказалось только труднее!

Но нашим самостоятельным путешествием за подарками все вовсе не ограничивалось…Уже то, что мы положим под домашнюю елку готовые, а не самодельные вещицы, совсем не напоминало прежние годы. Мы не успели бы на этот раз смастерить презенты, потому что были заняты другой работой и на уроках рукоделия, и в свободные часы…

Я вспомнила, как шесть лет назад, в такой же предпраздничный день, сердилась на Аню за ее пробудившееся внимание к «дамским штучкам»… А ведь как же хотелось ей всего-то встретить и полюбить… А как же мечталось, уезжая с найденным на другой конец страны, что будут они теперь жить «долго и счастливо»…

А братья? Как мастерили они в тот год для нас домик и театр? Подсказал им, конечно, отец, но… Интересно, кто делал больше? Велико ли было искушение закончить все самим? И как они сумели удержаться от него, чтобы не лишать нас удовольствия обустроить все по своему вкусу?.. Как охотно они потом помогали нам, сестрам, в этих игрушечных «театральных постановках» на каникулах! Все – и Леша, и Арсений, хотя им было бы впору посчитать себя слишком взрослыми для наших игр и постесняться!

А теперь и мы сами выросли... Как давно мне не приходилось придумывать новых декораций! Кто знает, когда мне вновь выпадет время для творчества! Но театрик еще мог бы пригодиться Маше, а вот домик поступил в полное распоряжение нашей маленькой Наденьки. И я была уверена: будь Арсений дома – он с удовольствием возился бы и с сестренками, и с Аниными детьми… Если бы он только мог приехать!

А вот теперь – где только предстоит ему встретить Рождество? В осажденном Порт-Артуре? Нет – как будто там они с Лешей не были… Во всяком случае, брат не упоминал ни о какой крепости в злополучном письме. Но что тогда – тоже в госпитале? Или… в плену? А позволят ли еще японцы отмечать наши христианские праздники? Невыносимо то, что я могу только гадать о судьбе любимого – но еще хуже быть не в силах никак ее изменить!

* * *

…Дорогой отец, конечно, больше всего хлопотал над Мишей, выделил ему лучшее место в купе и все время предлагал прилечь… Брат вяло отказывался – и я понимала, что волнует его вовсе не свое самочувствие… Но что же? Переживал ли он, что подвел меня с побегом? Тут я сразу сказала, что совсем не рассержена – да ведь и сорвался план при поистине героических обстоятельствах… И на пожаре, как я тогда узнала, никто серьезнее не пострадал – разве что погорельцам приходилось гостить у родных. Но мало ли что могло еще томить восемнадцатилетнего юнкера?

* * *

Дома первыми нас встретили Леша и Тоня. Я очень рада была вновь увидеть старшего брата, но боялась, что он окажется таким же слабым, как Миша, и подавленным от пережитого на фронте….Но старший из моих братьев остался, казалось, таким же, как прежде – слегка загорелая кожа, пусть не богатырская, но вполне крепкая фигура, отросшие усы… И все же он будто вовсе не отдыхал душой в родном доме, и что-то томило его больше всех отступлений.

Зато старшая из сестричек Пестровых уже совсем не напоминала юную институтку, которую я застала в прошлые рождественские каникулы… Все выдавало в ней не девочку, а женщину – и слегка пополневшая фигура, и домашнее платье «взрослого» фасона, и модная прическа, а главное – взгляд, совсем лишенный наивности. Видно было, что она хочет казаться умнее и солиднее нас как настоящая старшая сестра.

- О, как хорошо – вы все в сборе! – воскликнула она, - Как раз, чтобы… Papa, конечно, Вы ничего не рассказывали им?

- Это вас касается в первую очередь… Вот вы и признавайтесь! – бросил отец и вышел обратно из гостиной в переднюю, словно бы только для того, чтобы распорядиться нашими петербургскими покупками.

Тоня тут закатила глаза так, точно не в первый раз слышала сегодня замечания. А Леша глубоко вздохнул и выпалил:

- Дело в том, что совсем скоро… Мы с Тоней собираемся пожениться!

- Что… простите?!?

Да, поверить услышанному было сразу невозможно. Пожениться – Леше и Тоне? Нашему старшему родному брату – со старшей же сводной сестрой? Нет, это совершеннейшая нелепость! Какая-то дурная насмешка над нами! Нет, сами они никогда не были для нас смешны и нелепы… Все мы всегда предвидели, что по любой честной очередности им предстоит соединиться со спутниками жизни раньше нас. Но разве прежде они обращали друг на друга хоть какое-то внимание? Даром что прожили немало лет в одном доме! Нет, мы все, конечно, расставались на время учебы, но каникулы-то проводили вместе! И вот теперь вдруг… Теперь… Позвольте! Разве настоящие влюбленные так ведут себя? Я вовсе не видела и теперь никакой взаимной нежности…

- Мы женимся, - повторил брат, - а что же, вы с Мишей… не рады за нас? Я вижу… Да знаете… Мне и не нужны фальшивые поздравления! Но все же решено… бесповоротно! А вопрос с венчанием родители уладят!

«Какой еще «вопрос с венчанием»? – удивилась я, - Ах, да… Ведь Леша с Тоней оказываются в таком же родстве, как и мы с Арсением… И им точно так же нужно будет запрашивать разрешение на брак!» Тут же вскипела обида:

- Что же, вам, значит, родители помогают? А что же нас тогда не благословили?!? Какая же тут разница?

- Разница есть, - сделала серьезное лицо Тоня, - мы оба взрослые люди, а не капризные дети!

Тут меня опередил уже Миша:

- Не смейте так о них говорить! Что вам сделали плохого? Каприз тут скорее уж ваш – и именно вы мешаете Жене и Арсению!

- Чем же? Не уживемся вместе в таком большом доме? Или вы боитесь, что нам не удастся справить оба торжества?

- Какие еще торжества? Вы же по закону… упрочиваете родство в нашей семье! Им могут не разрешить венчаться еще и из-за вас – вы об этом подумали? А они ведь друг друга любят!

- Мало ли кто друг друга любит, - продолжала нравоучение сестра, - это все еще так непрочно… А надо думать не только о себе, о и о других!

- И ради каких же «других» вы женитесь? – спросила я, - Не ради же… Арсения? Когда он вернется…

- Это еще неизвестно, когда… А нам надо действовать в интересах всей нашей семьи уже сейчас! А он… Я надеюсь, будет мне за это благодарен! Ваш брак может пойти на пользу только вам двоим, если он еще состоится! – вскипел брат.

- Леша?!? Что ты такое говоришь?!? Ведь ты же сам писал мне…

- Да, я сам писал… Сто лет назад! Из какой-то другой жизни, кажется… И я не меньше тебя беспокоюсь… Да только теперь я прекрасно ощутил, что в тылу может быть не лучше, чем на фронте! И теперь у нас есть заботы поважнее!

- Важнее судьбы сводного брата? Вот этого я… уже никогда тебе не прощу! – выкрикнула я, и мы с Мишей побежали по лестнице наверх.

* * *

…Замечательно начались наши последние институтские каникулы! Не успела войти, как уже поссорилась со старшими братом и сестрой!

Немногим лучше закончился разговор с Аделаидой Николаевной. Присев за круглый стол в верхней розовой гостиной, она долго смотрела куда-то перед собой, схватившись за виски пальцами:

- Эжени! Ты даже не представляешь… Арсений – мой сын, верно… Мой первенец! И я… Не могу не признать, что прежде часто бывала несправедлива к нему… Не понимала… Да я просто не представляла себе, что делать с ним, с мальчиком… Когда его отец ушел из жизни… Но я и теперь не могу о нем не думать… Хотя мне и страшно представить, что быть может… Как раз… В эту самую минуту… Ты, Эжени, не имеешь понятия о том, что такое война! А я… Ты не думай! Мне о турецкой кампании рассказывал и брат, и твой отец… И мне трудно верить в благополучный исход… Да и не имею я права думать только о нем! Я должна заботиться обо всей семье!

«Но неужели Арсений… так мешает всей семье? – недоумевала я, - И этот брак… он настолько сейчас нужен?»

После слов Тони о неких «других» я, конечно, сразу поняла, что готовился брак «по расчету», который иные взрослые только и считают разумным. Но какой тут мог быть расчет в одной и той же семье? Неужели всего за полтора года после выпуска старшей дочери «маменька» уже отчаялась найти для нее «выгодную партию»? А Лешу тем более можно было не торопить… Не привязывать так поспешно к сводной сестре вместо того, чтобы искать богатую невесту…

- Да, эти хлопоты… Мне и самой, представь себе, не доставляют никакой радости. Я мечтала… нет, вовсе не о такой судьбе для дочери!

А ведь действительно! Моей старшей собеседнице явно были не по душе разговоры о свадьбе Леши и Тони… Как будто что-то связанное с ней ее очень мучило, но поделиться со мной было нельзя…

- Мы с отцом действуем в интересах всей семьи! Надеюсь, что когда-нибудь и ты поймешь меня…

Увы! Единственным, что я могла понять, было то, что - как ни ужасно это звучит - но выходит, что старшим просто удобно считать Арсения если не погибшим, то пропавшим без следа – они ведь знают, что мы никогда не отступимся от своего решения… Неудивительно – ведь я и раньше не видела у Аделаиды Николаевны особенной любви к сыну, каких бы красивых слов она не говорила сейчас… Вот и теперь она принесла его в жертву старшей из дочерей.

Почему же так произошло, что из всей семьи, похоже, жду его только я одна? Меня – пока мы не обручены – нельзя, наверное, считать даже его невестой… Но что делать с теми, кто должен был быть ближе ему?

Все мы знали стихотворение Некрасова с такими словами:

Увы, утешится жена,

И друга лучший друг забудет,

Но где-то есть душа одна –

Она до гроба помнить будет!

Средь лицемерных наших дел

И всякой пошлости и прозы

Одни я в мире подсмотрел

Святые, искренние слезы, -

То слезы бедных матерей!

Им не забыть своих детей,

Погибших на кровавой ниве…

Неужели же классик фатально ошибался в том, что нам раньше казалось таким естественным?

* * *

Тот, самый первый, разговор закончился. И сколько бы я ни пыталась вновь напомнить родителям о сводном брате, они сразу же, не отвечая, начинали обсуждать такие бесконечно далекие от меня вещи, как, например, что будет у нас на праздничном рождественском столе, что положить под елку Наде и Лерочке… Я же вообще тогда уже не думала о празднике. Да и как было о нем думать, когда…

Нет, не время было волноваться и о том, что из-за намеченного брака Леши и Тони возникнут новые препятствия для нашего собственного венчания… Но какими несправедливыми к Арсению оказались старшие! Никогда прежде я не могла себе представить, что счастливое возвращение сына с войны может быть как будто даже вовсе «неудобным» для семьи!

Между самими молодоженами я все каникулы не видела никакой особенной теплоты. О будущем Леша и Тоня говорили не как о великом счастье для себя, как мы когда-то, а как о чем-то давно решенном и потому уже ставшем обыденным. Может быть, конечно, они говорили о «сокровенном» наедине, но все равно…

Родители не в восторге от их брака, и тем не менее, даже не сомневаются в его необходимости, стремятся обойти побыстрее препятствие, которое невольно когда-то устроили сами… Оказывается, все очень даже просто? А для нас они даже и не обещали этого сделать…

Однажды за закрытыми дверями я подслушала очередную ссору моих братьев, а ведь они теперь ссорились постоянно – ведь Миша по-прежнему был предан мне…

- А я ведь еще сам убедил ее, что он вернется! – негодовал Леша… - Как она может теперь упрекать? А еще воображает себя «современной» и «прогрессивной»! Стремится на свои курсы… Так надо же, чтобы весь мир клином теперь сошелся на этом Арсении!

На «этом»! Как можно так пренебрежительно говорить! Ведь когда-то они были близкими друзьями! Да и… При чем же тут эта моя «современность»? Неужели «прогрессивной» девушке нельзя полюбить кого-то? Неужели ей нельзя беспокоиться за кого-то близкого?

- Так по-твоему, его лучше хоронить заживо?!?

- Да полно, брат, что с вами обоими?!? Никто никого не хоронит! Просто всем сейчас очень тяжело… Maman не так давно была больна от всех этих несчастий… И ты сам видишь, как они с отцом ладить перестали! А мне и в госпитале, и в дороге было неловко, что возвращаюсь… Как будто меня не хватит, чтобы переломить ход кампании… А оказалось, что я нужен тут, дома! А Арсений… Что, если бы он еще влюбился, скажем, в какую-то сестру милосердия… Скажем, из того же Владивостока? Да и не стал вовсе домой возвращаться? Нашей Жене легко было бы оставить свои детские фантазии! Разве я как старший и для нее лучшей доли не хочу?

«Фантазии»! Неужели бы, получив ТАКОЕ письмо от родного брата, я не написала бы Арсению тотчас сама? Неужели стала бы что-то решать, не выяснив всей правды?

Это признание, видимо, ошеломило не только меня, но и Мишу, потому что больше из-за двери не доносилось ни звука… Тут я и ворвалась в комнату, произнеся:

- Вот после того, что я сейчас услышала – не ждите от меня ничего хорошего!

…Уже не помню, что именно смог ответить в свое оправдание брат – помню, что было это маловразумительным... Помню, что у Миши было в тот момент точно такое же лицо, как и в первый день приезда, когда мы услышали о предстоящей свадьбе, и он так же в негодовании сжимал пальцами краешек стола…

В тот момент я поняла: в семье у нас не просто размолвка, не просто какое-то взаимное недопонимание… Нет, дома идет самая настоящая война – и пожалуй, даже, не менее серьезная, чем та настоящая на востоке, а потому, наверное, кое-кто и решился на принцип «все средства хороши»!

Понятно было также, что старшие, кроме только одного Миши, стоят за брак Леши с Тоней, а значит, объединены против нас с Арсением… Единственное – можно было бы понадеяться на Аню. Но хорошо ли приставать к ней со своими проблемами и отвлекать от ее собственных детей, когда она так еще переживает потерю мужа?

И еще… Я была тогда точно уверена, что с той минуты и на всю дальнейшую жизнь старший из моих братьев останется совершенно чужим мне человеком. Пусть иные «доброжелатели» упрекнут меня за это, говоря, что я веду себя «не по-христиански»! Но кто бы в чем упрекнул Лешу?

* * *

…Разумеется, моя любимая двоюродная тетя повела себя совершенно иначе! Она знала, что значит по-настоящему потерять любимого человека – когда не остается совсем никакой надежды. И поэтому никак не могла заявлять, что, мол, лучше горькая правда, чем неизвестность.

А ведь уехала Аня с мужем во Владивосток задолго до того, как я услышала признание в любви. Ей тоже впору было бы посчитать наши чувства «детскими фантазиями»! А важнее показалась их искренность…

- Да в том разве дело, кто на ком женится? – в конце концов всплеснула она руками, - Арсений всегда останется членом нашей семьи. А родных у нас никогда не забывали! И всегда дожидались!

Да, Ане единственной из взрослых домашних я была искренне рада в эти каникулы. Впервые я увидела ее детей – моих троюродных брата и сестру, которым сама по возрасту годилась скорее в тети, годовалую Сашеньку и ровесника нашей Лерочки Колю. Эти малыши быстро подружились с и все больше возились вместе в детской, а вот с Наденькой, оставшейся так без компании, мы занялись елочными украшениями. За этой работой и застало, кажется, меня известие о сдаче Порт-Артура…

Зима 1904-1905 гг. Праздники. Многое проясняется. Соседство

…Разумеется, не забывала я в эти дни и про среднего брата. Догадывалась, что он подавлен не только происходящим у нас дома, но долго не решалась расспросить…

Только ночью перед самим же сочельником и одновременно моими же именинами я не могла уснуть. Считая себя, семнадцатилетнюю, вполне взрослой, я раздумывала о том, что ждет меня после окончания института – ведь до него оставалось уже только полгода. Успеет ли к этому времени окончиться война? Вернется ли Арсений? Приезжать летом сюда, в дом, где его не ждут, мне казалось невозможным. Значит, обращаться за помощью к Русаковым?..

…Вдруг я услышала, как кто-то вышел из комнаты мальчиков, остановился на лестнице и закашлялся. Конечно, Леше тоже могли тогда не давать покоя раздумья о будущей супружеской жизни, но все-таки я порадовалась, встретив в коридоре Мишу… Вот как раз и время с ним поговорить!

- Тоже не спится? Что случилось? – поинтересовалась я, присаживаясь рядом на ступеньки и обнимая брата за плечи. - Да не смущайся! Я тебя вовсе не упрекаю… Но только волнуюсь!

- Много чего случилось… Женя, я… Я же и перед тобой… сильно… очень виноват…

- Так это ты из-за нашего «побега»? Так… право же, не стоит… Я понимаю, из-за чего он сорвался… Ты и не мог иначе!

- Нет! Послушай… Я же обманул тебя! Я по-прежнему считал твой побег глупостью! И я действительно… хотел тебя познакомить с тем семейством… Но для того только, чтобы они смогли тебя отговорить! Я надеялся, что уж тех, кто собирает сестер милосердия, ты точно послушаешь! Если уж протестуешь перед моей братской опеки… Но получилось… Что же?.. Я предал тебя?..

Нет, это неожиданное признание вовсе не потрясло меня так, как опасался Миша. Я была еще не готова считать свой побег глупостью – но разве жалела о его неудаче?

- Нет, что ты! Все равно же ничего не вышло… Возможно… Мне к лучшему даже… В Петербурге оставаться. Я не знаю, что делать, но там ведь и военное министерство, и Главный штаб… Возможно, мы там узнаем… И… ты только из-за этого?..

- Не только из-за этого! Женя, ты же не хуже меня видишь… У нас дома не из-за Арсения неладно!

- Это верно… Вот отец даже один за нами приехал... И Аделаида Николаевна для него точно больше не авторитет! А Леша и Тоня… Ведь они друг в друга совсем не влюблены! Это видно… А родители только и говорят, будто это брак «ради всей семьи»!

- Да… Брат, женится, а я ему даже… Знаешь, почему-то не завидую! Даже если у меня пока ничего не складывается…

- И кто же та дурочка, что тебя отвергла?

- Вовсе даже и не дурочка! – наиграно обиделся брат, - Это дочь нашего математика…

- Та самая, которую ты… во время пожара спас? – сообразила я.

- Да, Ирочка… Но она сказала мне, что благодарна за спасение, но… Это «не значит»! Скажи, Женя… Вы, девушки… девочки, что ли… действительно так считаете?

Тут я смутилась. В соответствии с «прогрессивными» взглядами мне, конечно, вовсе не впору было считать, что девушка ОБЯЗАНА идти замуж за своего спасителя. Благодарность… Она скорее требует готовности вернуть этот бесценный долг при необходимости, и… Ведь я сама решила пробираться к действующей армии, помня, как в детстве Арсений нырнул за мной в ледяную воду… Но… Ведь полюбила я его не только поэтому! Пожалуй, еще раньше – сначала как друга… И в то же время… У нас вышло так, что мы выросли в одной семье. Совсем не частый случай! Может ли быть он примером для остальных? И… Мало ли что ждет меня в будущем? Случится кому-то другому спасти мне жизнь – или мне самой спасти кого-то… При чем же здесь окажется любовь? Но за брата мне было, конечно обидно… А ведь и в нашем классе многие девочки ему симпатизировали!

- А раньше ты Ирочке признавался? – наконец решила спросить я.

- Нет еще… Не успевал как-то… Но… Может быть, как раз это и скверно… Что я теперь решил?

- Может быть… Но ведь тебе еще полтора года предстоит учиться! Мало ли что еще поменяется…

За этим задушевным разговором мы не заметили, как наступило утро – еще по-декабрьски темное. Но из комнат уже потянулась процессия домашних с подарками для меня. Не дойдя до лестницы, они не заметили нас – но все же мы поняли, что пора и нам расходиться… Услышали, как родители вошли в нашу с Машей спальню и не обнаружили меня в постели…

- Где же наша именинница? – удивился отец, - Маша, ты не знаешь?

- Я-то? Нет, - позевывая, ответила сестра, - И не знаю даже, куда бы она выйти могла…

Послышался топот чьих-то маленьких ножек, прошуршало что-то бумажное…

- Наденька! Ты зачем сюда прибежала? Иди-ка спать ложиться!– начала «маменька».

- Но я не хо-о-очу! – протянула младшая сестренка, - Я хочу сама! Положить! Свой подарок! Жене!

Родители похвалили ее работу и начали умиляться, а дальше… не стали почему-то требовать у меня показаться и удалились. Только этого нам и было надо, чтобы остаться незамеченными!

Перед тем, как самому лечь в постель, Миша сказал:

- У меня для тебя тоже кое-что есть! – и протянул мне что-то большое, завернутое еще в коричневую магазинную бумагу.

- Довольно обо мне! Возвращайся же к себе в комнату… Именинница!

* * *

Светало. Совсем недавно, в мирные годы отрочества это было бы временем, проснувшись, с удовольствием развернуть все подарки, но… Разве теперь мне могло быть В тот день все это я проделывала больше из чувства вежливости и благодарности к родным.

Так… Сначала, конечно, сверток, полученный от Миши. Большой, прямоугольный, с твердой гладкой поверхностью там, под бумагой… Должно быть, книга. Но какая! Известная и естествоиспытателям, и художникам-иллюстраторам «Красота форм в природе» Геккеля! Бегло рассматривая картинки с ажурными кораллами и экзотическими рыбками, я представляла, что можно просто украшать стены их копиями в рамочках, можно составлять с ними орнаменты на занятиях по «Композиции узоров» или смастерить какую-нибудь реальную вещицу для интерьера… А наш детский театрик? Возможно, когда-нибудь я вновь до него доберусь…

Я искренне обрадовалась такому подарку, но не могла не вздохнуть: брат все-таки не забыл о моем празднике и, верно, еще до болезни нашел эту книгу, в то время как я так эгоистично требовала устроить мне побег!

Тяжело вздохнув, я отложила этот альбом и перешла к нашему письменному столу. Деревянный ящичек, в котором оказались тюбики с масляными красками и еще некоторые принадлежности для рисования ими – это от отца. Прежде я никогда еще не пробовала писать маслом – а он, видимо, считал, что пора начать… Кружевной веер с привязанной на цепочке маленькой записной книжкой-carnetом, со страничками из слоновой кости… Ну кто же еще мог так жаждать, чтобы я в будущем стала-таки светской барышней? Конечно, Аделаида Николаевна!

Вот несколько томиков стихов от Ани. Дежурная коробка конфет от Леши, настенный коврик, вышитый Тоней… Какая-то ажурная шкатулочка от Маши… А вот и та свернутая поделка Нади.

И для моей младшей сестренки наступило время сказок о принцессах, но рисовала она не только самих пышных разодетых красавиц. Оказалось, что все в нашей семье уже получили в подарок на день собственных именин по старинному замку.

Для своей работы она перегибала большой лист бумаги пополам так, чтобы одна часть лежала на столе, а другая тянулась вверх… На горизонтальной половине вырастал сад или парк, видимый сверху, на вертикальной – устраивались в несколько этажей богато украшенные комнаты «в разрезе», а крыша вырезалась так, что получался силуэт с башенками. Наверняка маленькой выдумщице помогали Аня или m-le Эстен, и конечно, она видела где-то похожие поделки – и все-таки подавала куда большие надежды, чем я! Я сама в детстве непременно замахнулась бы на «настоящий», объемный замок, но разве разобралась бы сама с нарисованным планом и разрезом?

Самое же главное – в этих «покоях» и в «саду» Надя сразу по нескольку раз изображала и подписывала самого именинника… Я сразу узнала себя на поделке, и мне очень понравилось, что сестра изобразила меня не «классической» принцессой, как Пестровых, а какой-то девушкой-воительницей, так похожей на героиню моей детской повести. И рядом со мной был нарисован Арсений…

* * *

Дальше… Пожелания и поздравления родных, их крепкие объятия. Утреннее чаепитие с ними же и украшение елки. Обычный рождественский ужин, которому младшие были искренне рады, а старшие в то же время старались казаться счастливыми и скрыть все свои раздоры.

Я оделяла других привезенными из Петербурга вещицами и сама, как всегда, вновь получила несколько подарков. От отца были две исторические книги: одна о сподвижнице Екатерины II княгине Дашковой, женщине, бывшей президентом Академии наук и Академии художеств; другая – об архитекторе той же эпохе Львове.

На следующий же день я узнала, что этот неизвестный мне прежде человек в свое время преуспел не только в зодчестве, но также и в истории и археологии, поэзии и музыке… И подумала: если отец дарит мне книги о таких людях… Живущих такой насыщенной творческой жизнью, которой всегда хотела жить я… Что же – значит, он совсем разочаровался в пестровских образовательных идеалах? Мне это только на пользу, разумеется… Но ведь не в этом главная причина разлада между родителями?

* * *

В один из тех праздничных дней у нас состоялось сразу два приема – детская елка «для Наденьки» и «молодежная вечеринка», которая считалась устроенной в мою честь. Но в этот раз со мной не было тех, кому я бы обрадовалась больше всего. Миля гостила в петербургском дворце Ланевских, а подружка детства Люся Воробьева, как назло, не так давно простудилась – и родители, конечно, не решились отпускать ее нашей северной зимой в загородную усадьбу.

Многие гости оставались на обоих торжествах. Были это и неизменные Стеблинские, и Беклемишевы, к которым мы раньше тоже ездили на праздники, и еще несколько знакомых родителям семей.

Соседские сыновья, конечно, приглашали меня на танец, но я подпускала к себе только Мишу и отца… Аделаида Николаевна была от этого вовсе не в восторге – но, как ни странно, не пыталась со мной бороться. Не раз она при мне говорила Тоне:

- Не думала я, что мне когда-нибудь придется так сказать – но, право же… лучше бы было, если бы моя старшая дочь была похожей на Эжени!

Да, поистине серьезно «маменька» охладела к родной старшей дочери – а ведь должна была с ней сблизиться за предстоящими свадебными хлопотами!

Вечером подъехало еще несколько приглашенных, а с ними в залу вошел еще один визитер, которому родители вовсе не были рады…

Что могло им не нравится в этом тридцатилетнем на вид мужчине чуть выше среднего роста, стройном, но широкоплечем? Темно-серый костюм, скромный на вид, но вполне приличный? Или же короткая славянская бородка – в то время, как все прочие кавалеры пришли гладко выбритыми или только усатыми? Или та уверенность, с которой он держал себя? Нет, она не могла показаться собравшимся неслыханной дерзостью. А я, признаться, даже позавидовала, как легко этому незваному гостю удается не обращать внимание на чужие негодующие взгляды. Сама же сколько глупостей делала в институте, переживая за свою репутацию в классе – достаточно вспомнить только один наш побег… А оказывается, нет ничего трудного в личной независимости от того, «что будет говорить княгиня Марья Алексевна!»

Меня он едва заметил, зато после дежурных любезностей хозяевам направился к Тоне. С ней визитер поболтал немного о каких-то светских пустяках по-французски. Говорил свободно, не задумываясь – но вовсе не утруждал себя подлинным произношением. С трудом скрывали раздражение родители, опасался посторонних взглядов Леша… Сводная сестра смущалась – окружающих, но вовсе не собеседника, которому как будто была даже рада…

«Она любит этого человека, - поняла тогда я, - и он ее… А он, наверное, «нам не ровня» - хотя вовсе не смущается… Но вот Аделаида Николаевна и хочет быстрее дочь замуж выдать, чтобы они ничего не успели затеять, а кроме вернувшегося кстати Леши, женихов не оказалось…»

Всего этого не могли, конечно, не замечать наши гости… Вскоре я услышала в одном из уголков комнаты:

- Нет, право же, mon chere… Нынешние девочки меня просто поражают! Вот, дочерей Макаровых отдали в петербургский институт, и что же? Одна стремится на курсы… О! Вы не хуже меня знаете, кого они выпускают… А старшая… Нет, это немыслимо даже! На глазах у родителей… Флиртовать с этим выскочкой Пахомовым! Да! Я тысячу раз была права, когда впервые супругу своему возразила и не повезла Танечку в Петербург. Пусть она лучше в этих мудреных науках не преуспеет, зато… Зато чистая, честная, неиспорченная, послушная! Вот найдем ей жениха хорошего, прикажем – и пойдет за него, и нас, родителей поблагодарит!

Не успела я возмутиться таким диким представлением об институтках и тем самым выдать себя, как говорившей возразила другая, «добренькая» наша гостья:

- Зачем же заставлять их, дорогая? Слава богу, мы живем все не в домостроевские времена! Люди должны только по любви искать себе пару – я так считаю! И наши дети… Я своим девочкам только счастья хочу! Пусть они сами выберут…

- Что они там могут выбрать? Молоды еще выбирать да рассуждать! Что же, у вас выходит, что ли, что мы, родители им не нужны? А воспитывать тоже не надо? Вот, например, хотя бы Макарова эта наша… Любит, наверное, свою Антонину, как ты говоришь… И считает уже взрослой и разумной, а доверяет выбор самой… Но разве это выбор?

- Выбор, конечно, не из лучших… Но много ли надо, чтобы очаровать институтку? И наверняка Антонине хочется замуж как можно скорее! Может, Аделаида слишком торопила… Или наоборот – затянула сватовство?

Я была совсем не лестного мнения о дамах, сплетничающих о нашей семье у нас же дома. Но они же ненароком обратили мое внимание на фамилию Тониного гостя.

«Пахомов! Слывет выскочкой – так, возможно, он не из дворян? – рассуждала я, - Этим он, конечно, проигрывает брату! Но есть ли это дворянство, например, у многих наших дачников, с которыми наши родители проводят лето? Взять отца той же Люси Воробьевой. Преподавать в городских гимназиях русский язык, как он, может и разночинец... Пахомов выглядит по-европейски, а не по-мужицки – значит, он тоже или из разночинцев… А может, и из «современных» купцов. Вот Русаковы тоже ведь отнюдь не персонажи Островского. Но он, похоже, не настолько богат и известен… Вряд ли пожалуют дворянство… Может, родители тоже считают его «выскочкой»? Но разве его нынешняя «неблагородность» помешает ему… Дать Тоне после замужества вести ту же светскую жизнь, к которой ее готовили у нас?»

* * *

…«Вечеринка» шла своим чередом. «Молодежь» веселилась в зале, матери семейств сплетничали в гостиной, отцы уединились в кабинете и спорили, конечно, о сдаче Порт-Артура и о дальнейшем ходе войны. Пахомова явно не приглашали в эту компанию – но все же он стоял в дверях библиотеки и слушал всех выступавших… Наконец, на него вновь обратили внимание:

- А что скажет представитель деловых кругов?

- Он скажет, что все наши неудачи – лучшее подтверждение того, что вашему благородному сословию, в его нынешнем состоянии, пора покинуть историческую сцену! С полвека прошло, как мы вступили в новую эпоху! А вы по-прежнему не желаете нас видеть даже на своих домашних приемах – что уж говорить о политике государства!

- Допусти вас до политики – вы, того и гляди, еще где-нибудь войну развяжете! Лишь бы получить побольше денег за пушки!

- Пушки?!? Полно вам! Не каждый из нас снаряжает армию… А вот в вашем благородном сословии военная карьера поголовно считается престижней «статской»! Вам война приносит чины и ордена… А эти назначения – не по способностям, а по родству и по знакомствам?!? Нет, наш брат, конечно, тоже может неосторожно доверить дело какому-нибудь прохвосту… Но ведь и ответит за ошибку всем нажитым капиталом, а не одной должностью, как это водится у вас!

…Никому не было по душе выслушивать такую отповедь – и все же ее невольно слушали.

- Поверьте, мы свои недостатки и сами прекрасно осознаем! – выступил тут брат Аделаиды Николаевны, - Да и о Вас знаем не так мало, чтобы не представлять Ваших взглядов!

- Вы будете приписывать мне те или иные взгляды на основе услышанных сплетен?

…Так ни к чему и не привел этот спор до конца вечера. Я поняла, что Пахомов никогда не станет своим в окружении нашей семьи – не только происхождение, но и взгляды на жизнь у него совсем другие. И сам он как будто больше не думал о Тоне – но не раз намекал в разговоре отцу, мол – Вам «как никому» стоило бы лучше «оценивать перспективы» и заняться «серьезным делом». Ведь «Вы все равно уже много лет как не являетесь настоящим помещиком»… И неизменно слышал в ответ, что его советы вовсе не нужны.

Да, кабинет был в тот вечер местом намного важнее танцевального зала. Я, вместе с присевшим рядом Мишей, вовсе не сожалела о том, что слышала... Скверно было только, что нас как «еще детей» не допускают к таким беседам и не рассказывают о них.

На праздничном ужине нежеланного гостя уже не было, а утром мы с братом решили непременно расспросить отца о нем – да и обо всем, что происходило у нас дома за последний год.

* * *

Да, мы мало понимали тогда, каково вести такой разговор главе семьи, переживающей нелегкое время.

- Будь моя воля – в нашем доме бы вовсе не было ноги этого проходимца… Увы! Он действительно не дворянин… И я не могу его вызвать!

- Это Вы из-за тех его «взглядов», papa? Но разве это так плохо – хотеть той же большей влиятельности?

- Это отвратительно, Женя! Отвратительно, когда рвется наверх тот, кто… не ценит в жизни ничего, кроме наживы! Для кого служение Отечеству, а не золотому тельцу достойно лишь насмешки!

- Но разве Отечеству можно служить только на поле боя? Papa! Возьмите хотя бы Русаковых, к которым Вы сами же отправляли меня прошлым летом…

Я долго напоминала отцу и Мише об увиденном мной в Аркадьине и о поездках старшего Русакова на ту же турецкую войну – пусть и не офицером…

- Papa, Вы вспомните еще, - подхватил брат, - ведь и Ваши родители торговали лесом… И благодаря этому не разорились после освобождения крестьян…

- Я помню об этом! И о благих делах Русаковых наслышан… Мы с Adele были бы только рады, если бы к Антонине посватался кто-то из их семьи… Сословие здесь не при чем! Но Пахомов… Он словно служит воплощением худшего, что есть в их кругу! Он тоже торгует лесом, и только поэтому его еще допускают у нас в приличные дома… Но их семья разбогатела на винных откупах – да и теперь еще… Содержит питейные заведения, а кто несет туда последнюю копейку? Да самые бедные! Не просвещают народ, как те же Русаковы, а совсем наоборот! И это я сказал только о том, что ненаказуемо законом и… Известно в точности! А слухи ходят еще о многих темных делах… Довольно ли вам этого?

- Довольно, - вздохнула я, - Так поэтому Вы с maman отвергли его… предложение?

- Не только поэтому! Если бы мы породнились с Пахомовыми – то, может быть, не только достоинство утратили… А по миру бы пошли! Два года назад они сами в наших краях вновь объявились, после долгого отсутствия - и сразу купили Каргопольское у Раймеров… Те так спешно, помню, уехали, ни с кем не попрощались… Их несомненно запугивали! А этот мерзавец сейчас как раз уже к нашим бывшим лесопилкам присматривается… Кто знает, зачем ему мы? И ведь… Прав же во многом! Какой же я помещик? На земле не работаем, а все доходы получаем от дачной аренды… Но я жалею, что не получил такой специальности, чтобы кормить вас своим трудом – как те же дачники… А в его темных делах участвовать не хочу! И вы сами, конечно, не захотите…

- Не захотим! – подтвердил Миша, - Papa, но почему же Вы тогда впускаете его к нам домой? Почему терпите?

- Потому что иначе непременно выйдет скандал! Подлец ведь угрожал скомпроментировать всю нашу семью, если ему откажут от дома… Вот почему нам всем так необходим этот брак! Чтобы для всех не вышло большой беды из-за пустячного девичьего каприза… Ведь нигде, кроме родного дома, не найти рук надежнее! Да, должно быть, мы как родители виноваты перед Антониной, что прошлый год ей мало занимались за хозяйственными заботами и упустили целый сезон… А уж как теперь перед Лешей виноваты! Я вас обоих прошу – будьте помягче к брату!

Январь 1905 г. Моя прежняя «философия». Обратные стороны деревенской жизни. Важный гость

…Поскольку отец показал себя человеком, не подверженным предрассудкам, мне теперь легко было с ним согласиться насчет Пахомова. Меня больше не восхищала та «уверенность», с которой он держался в «обществе» и отстаивал интересы «своего круга». Я оставила все фантазии о том, чтобы помочь Тоне воссоединиться с симпатичным ей соседом – а заодно отменить этим же и новое препятствие для нас с Арсением…

«Отец сказал, что этот новоиспеченный сосед вернулся в наши края два года назад, - запомнила я, - а год назад родители не смогли забрать нас на лето… Не он ли доставил те неприятности? Не из-за него ли упустили первый Тонин сезон?» Сезон… Могла ли старшая сестричка не запаниковать, что останется старой девой, если «маменька» всегда хотела выдавать дочерей замуж как можно скорее после выпуска?

А чем мог привлечь сводную сестру сам этот лесоторговец? Аделаида Николаевна мечтала о женихе из высшей аристократии для нее – а что аристократичного в этом кандидате на руку и сердце? Неужели лишь из-за той самой самоуверенности она вообразила его живыми Онегиным и Печориным сразу? Может быть, представила героем с неким трагическим, но захватывающим прошлым, которого только она сама и может понять и оценить по достоинству?

И не из-за выбора ли старшей падчерицы отец отдалился от супруги? Посчитал ли такое увлечение недостойным человеком за результат типичного «пестровского» воспитания?

Он сожалел о том, что не имеет «специальности» - «штатской», конечно, ведь из армии в свое время пришлось уйти. Это, вместе с подаренными на Рождество книгами, укрепило надежду на курсы. Но значило ли это «прозрение» еще какие-то перемены в нашей домашней жизни?

…Текли мои мысли и в другую сторону. Отец хорошо относился к Русаковым. И теперь-то я прекрасно понимала, что, рассуждая о роли усадеб в культуре, он хотел следовать для наших Кружевниц примерам, похожим на Аркадьино. Конечно, состояние наших семей несравнимо. Могли ли мы содержать, например, такое же сельскохозяйственное училище – ради того самого «просвещения народа»?

А о «народе»… Конечно, многие после некоторых признаний наверняка подумают теперь обо мне хуже, но вот так, вплоть до выпускного класса, я практически не обращала внимания на «простых» людей. Домашняя прислуга, институтские «гардеробные» и «дортуарные», то есть приводившие в порядок наши спальни девушки…Многое ли, в сущности, отличало их от нас – Макаровых, Пестровых, Вальтер, Русаковых, Ланевских, Зайцевых, Ладыжинских?

Конечно, я никогда не смотрела на «простых» сверху вниз так, как делала это Вера Матюшина, и тем более никогда бы не позволила себе оскорбить словом или делом того, кто трудится для меня. Если бы такой человек обратился ко мне за помощью, а я могла бы помочь – помогла бы и не видела бы в этом особой заслуги… Как я не подумала ни о каких сословиях в детстве у обрушившегося моста, а видела лишь попавших в беду малышей. И даже не представляла, как это можно – поступать по-другому…

Так же, как и вы, мои читатели, я возмущалась, читая у Некрасова, Тургенева или иных бесчисленных авторов «народнического» направления об ужасах эпохи крепостничества. Все, начиная от того, что один человек может принадлежать другому как вещь, а потому хозяин может обойтись с ним, как только захочет… Дико, отвратительно, безнравственно – да называйте, как хотите! Но ведь все это было давным-давно, неправда ли? Давно, и никогда уже не повториться!

Но… Кое-кто из наших одноклассниц временами пытался подружиться с девушками из прислуги, а Лиза Русакова, как вы знаете, завела знакомство с Пашей Карцевым...

Мне же подобное даже в голову никогда не приходило! Нет, не потому, что эти люди чем-то хуже нас, а просто потому, что они другие… Совершенно другие!

Из рассказов одноклассниц об их домашней жизни я знала, что кое-кто из них в детстве пытался дружить и играть с крестьянскими девочками – это, конечно, больше такие же небогатые провинциалки, как и я… Но у меня никогда не было ничего подобного.

Да, простые люди действительно казались мне тогда другими. Не людьми всего лишь другого сословия или «класса», а людьми иной культуры и цивилизации… А впрочем, и книжные герои из былых эпох и далеких стран были мне ближе и понятнее, чем современники – жильцы «задних комнат» родного дома или полуподвального этажа института.

А интересовались ли сами люди «снизу» нами, воспитанницами? Стремились ли они «просвещаться» так, как понимали это в Аркадьине? Читали ли даже грамотные служители что-то посерьезнее копеечных газет и бульварных романов? Мы не знали ничего об их жизни, и только старались лишний раз не подводить своими шалостями…

Начальство тоже почти не обращало на них внимания – когда только не был нужен их труд. Наивно было бы предполагать, что наша Анненкова с ее снобизмом, делившим на различные «сословия» даже нас самих, будет замечать представителей такого «низкого» рода! Мы помнили, как в 1903-м, во время наводнения в городе наш полуподвал затопило, и всех его обитателей временно разместили по служебным комнатам первого этажа. Так ведь даже в эти несколько дней Софья Дмитриевна была раздражена – ей приходилось теперь жить по соседству с прислугой, и даже не своей собственной, а казенной институтской!

…Я планировала быть «полезной обществу». Мечтая об идеальном поместье по образцу русаковского, я предусматривала также и амбулаторию, и школы, и читальню… Но думала о них совсем идеалистически – ради абстрактных «гармонии» и «общего блага».

…Я воображала усадьбу, которой мы с Арсением, возможно, обзаведемся через много лет – и наверное, где-то далеко от дома, в котором мы выросли. Никогда не планировала всерьез преобразовать по русаковскому образцу наши же родные Кружевницы. Не вписывались уже в представления об «идеальном» ни небольшой сад, ни особняк, хоть и выкрашенный в нетипичный небесно-голубой цвет, но не имевший никаких следов модного стиля… И то верно – как бы согласовались мои фантазии с желаниями прочих домашних? Казалось более правильным уехать вдвоем от родителей.

Я планировала жизнь нашего будущего окружения – и не думала вовсе о будущем родных краев, о жизни людей, которые сейчас уже существуют рядом с нами… И как мне казалось – об этом не думал никто из нашей семьи.

Вот, после того же случая с мостом… Даже смотря на новую переправу, я вспоминала больше то, как спас меня сводный брат. А родители и Аня… Наверное, они были сильно напуганы скарлатиной, которую мы подхватили тогда после «благотворительной миссии» и не хотели возвращаться мыслями в те тяжелые дни…

…Теперь, после разговора с отцом, мне и пришла мысль об «экскурсии» в ту деревню на другом берегу реки… Я хотела узнать, как там живут люди, и разобраться, надо ли что-то делать «здесь и сейчас» - и как делать.

А как интересно было бы встретить тех самых ребят, что приходили к нам звать доктора к младшему брату! Тогда у нас все были потрясены и восхищены их недалеким, но опасным путешествием – и я тоже считала их настоящими героями. Ну а потом? Все осталось в прошлом – после той же нашей болезни. И если бы мне в детстве захотелось с ними встретиться… Старшие, пожалуй, не стали бы возмущаться – но и не поняли бы меня. Аня тогда могла найти это даже бестактным – словно «напрашиваться на благодарность»… Но едва ли возразила бы теперь, через столько лет.

Те брат с сестрой были нашего возраста – и теперь, конечно, такие же взрослые. Неважно, помнят ли они меня – важно, какие окажутся сами… Старший, Егор – надо же, я помнила еще имена – дома ли он теперь? Его могли уже и в армию забрать… В армию! Что, если же он – в действующей? Отразилась ли как-нибудь на жизни «нашей» деревни та далекая японская война?

* * *

Утро, которое я выбрала для своей «экскурсии», оказалось морозным, но солнечным. Двор был завален сверкающим снегом, а если бы кто-то в это время ехал к нам в «Кружевницы» из города – решил бы, что попал в сказку, только лишь взглянув на серебристые от инея деревья.

Всю эту красоту стоило запечатлеть не на одном этюде – но мне казалось, что время не для живописи. И странное дело: стоило мне перейти на другой берег реки, как сказка пропала! Само небо тут уже казалось пасмурным, точно на дворе стоял не январь, а ноябрь. И при этом не было здесь, конечно, никакой столичной благородной «утонченности».

К реке спускались покосившиеся крыши серых избушек и сараюшек. Такой ветоши точно не нашлось бы места возле того же Аркадьина - но она была настоящей, и этим привлекла бы внимание художника-передвижника или публициста-«народника». Я смотрела на эти домики без какого-то отвращения. Своей простотой они напоминали даже наш старый флигель - дом моего детства… И в то же время я прекрасно понимала, что жизнь их обитателей вовсе не такая беззаботная, как была тогда у нас.

Это была обычная деревня нечерноземных краев, пережившая – как я узнала позже – не слишком урожайное лето. И никак не следовало списывать ее бедность на «обычные русские пороки» вроде лени и пьянства. Но все же с другой стороны я нашла и избы, которыми залюбовалась. Огромные, типично северные дома в несколько этажей на высоких подклетах оказались обильно украшены ажурной резьбой.

Пусть не было тогда в этой деревне ни школы, ни читальни – но меня порадовало, что не было и тех «питейных заведений», которые отец приписывал ненавистному Пахомову.

…Теперь все казалось намного отстающим от Аркадьина - но вовсе не безнадежным. Работать, без сомнения, предстояло бы еще очень много – но поработать как будто стоило. И только одно смущало меня тогда: тот, то решил бы здесь и заняться той «просветительской» деятельностью – должен был бы оставаться в Кружевницах безвыездно. А ведь я собиралась учиться на курсах в Петербурге! И если даже посчитать эгоистичной и тщеславной мою надежду не оставлять «чистые» науки и искусства… Все равно – сколько надо знать по той же агрономии, по педагогике и медицине! Как мало пользы было бы на месте от меня, окончившей лишь институт – хоть и дополняли наш курс «практическими» предметами, это были лишь начатки… И даже если бы я могла перемещаться со скоростью света из столицы в родную усадьбу, а оттуда в экспедицию по далеким краям – у меня не хватало бы времени на все мои замыслы!

Устраивать «рай на Земле» стоило, конечно, ученому и опытному человеку. Но нашелся бы такой человек в нашей семье? Бессмысленно было подходить к такими идеями к Аделаиде Николаевне, вовсе не хотелось разговаривать с Лешей и Тоней... Я не подумала тогда, что общие дела могли вновь сблизить нас и что они пришлись бы кстати брату, вынужденному теперь еще и оставить армию… Отец? Мне казалось, что то, что мешало ему самому заниматься столь грандиозными усадебными преобразованиями все эти годы, никуда не уйдет теперь. У Ани двое маленьких детей, а значит, точно не найдется времени… А больше как будто никого и не было.

* * *

Моя экскурсия пришлась на святочные дни. Как восторженно рассказывали некоторые мои одноклассницы, разъезжавшиеся на рождественские каникулы по загородным имениям, обо всех праздничных гуляниях в деревне, о колядках и гаданиях. У нас же… Стоило насторожиться, когда в этот раз крестьянские мальчишки не пришли к нам «славить Христа» со звездой!

Я не увидела никаких следов праздника – ни «процессий» ряженых, ни просто даже какой-нибудь веселящейся компании. Точно все сидели по своим домам! Мне попалось по пути несколько женщин, с недоумением посмотревших на меня… Женщин! Ни зрелых мужиков, ни молодых парней тут как будто вовсе не было. «В чем дело? – думала я, - Ведь не может же быть, чтобы всех забрали на войну с японцами!»

Наконец я встретила двух оживленно болтавших девушек-ровесниц в ярких цветастых платках. Они заметили меня и поначалу весело поинтересовались:

- Чего Вам угодно, барышня?

- Я посмотреть хотела, как вы живете тут… В деревне…

Тут мои собеседницы звонко расхохотались – и я удивилась, как скоро их смех из дружелюбного превратился в едкий:

- Как живем? Ясно, что не по-вашему, не по-барски!

- Вы из Кружевниц ведь? От наших же… От Макаровых-то?

- Верно!

- То-то и оно! Вы что летом гуляете, что зимой бездельничаете!

- Но… Вы же зимой тоже… в поле не выходите! – выпалила я, и тут же раскаялась, потому что услышала:

- Зимой мы, барышня, все шьем да кружева плетем… Хоть вы наше и не жалуете!

Действительно, у нас Аделаида Николаевна предпочитала кружева не местные, а выписанные. Верно – живя при этом в усадьбе с говорящим названием… Но ведь «маменька» не была уроженкой Вологодчины…

Но если бы только в этом девушки оказались правы! Увы, тут же я поняла, что в нашей «барской» семье все и впрямь должны выглядеть вечными бездельниками в глазах деревенского люда. Ведь мы не только не ходим сами за плугом – мы, как признавал отец, и помещиками настоящими не являемся! Ничего не выращиваем, а живем лишь на доходы от дачной аренды… Разве труд это в глазах моих сверстниц, с детства проводящих лето в поле, а зиму – за рукоделием? Да… А пожалуй, что и не назовешь рукоделием все их шитье и плетение! Разве они значат для них то же, что для нас то же вышивание? Многие из нас рукодельничают, только чтобы считаться «благовоспитанными барышнями» и хорошими хозяйками. А для них это – заработок на жизнь…

А если бы эти девушки даже попали к нам в дом и увидели своими глазами, что мы не только «гуляем»? Разве мое чтение и рисование сделало бы из меня не белоручку и бездельницу?

- Может быть, мы… можем… что-то для вас сделать? – вновь сделала я попытку «навести мосты», - Чего вы хотите?

- Ясно, чего! Чтобы хлеба больше поспело, да чтобы брат мой с войны вернулся… Да вы же войну эту не закончите!

- Этого мы не можем, - вздохнула я, почувствовав «родственную душу», - от вас много-то на войну забрали?

- Платона только! – ответила другая девушка, - Наш Егор тоже в армии… Да не там! Под Москвой самой полк стоит!

«Егор! Неужели… Нет, мало ли у них тут Егоров? Слишком невероятное совпадение!»

- Отчего же ваших мужиков тогда не видно?

- Мужиков? Они у нас, барышня, зимой завсегда «отходят». Кто в Вологду уйдет заработать, кто в Тотьму… А кто в самом Питере вашем живет, при заводе-то!

«Отходят!» Конечно! Как сразу я не подумала, что на нашей земле не проживешь одним скудным урожаем! Понятно, что зимой наш сосед-крестьянин постарается найти работу на заводе или стройке в городе…

- …еня! Домой! – послышалось со двора одного большого резного дома. Я не разобрала первого слова и машинально обернулась, как будто звали меня…

Тут сестра воюющего солдата Платона повторила своей подружке:

- Феня! Тебя зовут…

И девушка убежала, не успела я понять, что никаких совпадений: именно они с братом Егором приходили к нам домой семь лет назад… Но разве такой встречи и такого разговора я хотела?

…Не было, должно быть, случайного совпадения и в том, что на эту «экскурсию» я сходила именно в первые дни 1905 года. Эта идея появилась, чтобы показать мне же всю наивность фантазий об «идеальном» имении. Чтобы я поняла, какая пропасть лежит между мной и Феней с подружкой.

Даже в крепостническую эпоху мои предки вовсе не славились самодурством – а казалось бы, чего нам делить теперь, когда мы не заставляем никого трудиться на себя даром? Усадьба и деревня существовали независимо друг от друга по обе стороны реки – кроме разве что того случая с мостом.

Но оказывается, этим девушкам есть за что нас не любить. Мы как будто «бездельничаем» и развлекаемся круглый год – а греха хуже праздности для них нет. И при этом наши родители намного богаче их родных! И ведь деньги у нас летом появятся непременно, раз есть только желающие дачники… И хлеб на столе будет всегда, какой бы неурожай не случился в наших краях. Мы покупаем еду на деньги, полученные от сдачи земли… Да! Земли не заработанной, а полученной даром в наследство…

Им все покажется несправедливым… А вот как на самом деле относятся к тем же Русаковым «ИХ» местные крестьяне? Мне-то, наивной институтке, понравилось все, что только ни сделано в Аркадьине «для людей», да и Лиза не может не восхищаться трудами своего отца… А ценно ли это все в глазах САМИХ людей? И изменится ли отношение к нам, если мы действительно последуем примеру семьи одноклассницы и начнем преобразования в Кружевницах?

Эгоистично – думать о том, будут ли любить нас, а не впрямь о чужом благе? Но хотят ли они сами того Аркадьина? Те же школы… Та же читальня… Да грамотны ли хотя бы эти девушки? Хотели бы они учиться серьезно? Позволили бы им родители? Вдруг мать Фени считает, что место дочери – лишь за тем плетением кружев? Это даже похоже немного на Аделаиду Николаевну, хотя… Что бы говорила последняя, если бы ее дочери стали вышивать на продажу? Хвалила бы их за трудолюбие, усерднее следила бы за качеством работы? Или наседала бы на отца, требуя, чтобы он поскорее достал денег другим путем?

Отец жалел, что не имеет «специальности»… А если бы имел? Едва ли расстался бы ради городской и даже столичной жизни с Кружевницами, к которым так привязан, едва ли забросил бы их! Но, став прославленным ученым или популярным писателем, мог бы он не нуждаться в съемщиках дач? А стали бы тогда иначе относиться к нему жители деревни? Ведь наших дачников-«специалистов» они как будто в безделье не упрекали… Правда ведь, и поинтересоваться «народной жизнью» к ним подошла не дачница!

Что нужно от жизни этим людям? Фенина подружка сказала – чтобы оказался хорошим урожай и чтобы вернулся с японского фронта ее брат Платон… Но что тут изменится от преобразований в нашем имении? Разве закончится быстрее война – чего я жду не меньше их? Леша вернулся живым, хотя наши Кружевницы сейчас совсем не Аркадьино - так же, как независимо от этого вернутся обязательно и их Платон, и наш Арсений…

Я не рассказала никому из старших о своей неудачной «экскурсии» - и больше не раздумывала об «общем благе» до конца рождественских каникул. «Мало ли что происходит теперь у Русаковых? - думала я, - Вдруг там на войну ушло больше людей? Вдруг кто-то погиб – и не утешит вдов и сирот прогрессивная школа в «идеальной» усадьбе?»

* * *

Перед самым отъездом в нашем доме состоялся еще один прием. И быть бы ему прескучным, если бы все те же наши соседи Беклемишевы не притащили с собой заезжего усатого господина, в котором я узнала издателя модного журнала по искусству Д. Столичного журнала! От которого был в восторге наш учитель Корженевский – журнала сторонников «чистого искусства», но который выписывали и «прогрессивные» Русаковы… Я никак не ожидала, что встречу его издателя и тем более не думала, что эта встреча состоится у нас дома… Ведь столичные деятели искусств так редко оказывались в наших краях!

…Д., оказывается, устраивал теперь в Петербурге выставку старинного русского портрета, и ездил теперь по провинциальным усадьбам, одалживая у владельцев фамильные полотна. Вот почему соседи привезли его к нам – и не без колебаний отец согласился снять со стены зала парадный портрет нашего уже далекого предка – наместника края.

Я никогда не замечала в этой картине художественной, а не только семейной ценности – и как в детстве, еще предпочитала бытовые и исторические полотна со множеством деталей. Но все же, казалось мне, показала себя перед Д. с хорошей стороны, когда все говорили в гостиной об искусстве академическом, «передвижном» и современном. И даже когда не удержалась от того, чтобы похвастаться рисунками и архитектурными моделями…

* * *

Все следующее утро я собирала свои вещи, а вечером нас – девочек и Мишу – уже провожали. До выпуска оставалось всего полгода. И, конечно, тогда никто не мог предполагать, что эти полгода из всех семи институтских лет станут самыми главными для нашего и для нескольких последующих выпусков… Самыми яркими и самыми драматичными. А для кого-то и окажутся трагедией…

Все потому, что никогда прежде тот мир, который обыкновенно существовал только снаружи, тот «мир больших» - не только мир вне институтских стен, а именно мир больших, то есть взрослых людей, больших политики и экономики… Никогда прежде он не врывался так резко, так громко и агрессивно в наши классы и дортуары. С этим нельзя было сравнить даже войну – все-таки сама она шла где-то далеко, а не под нашими окнами…

Я слышала, как родители переговаривались между собой, еще только отправляя нас:

- Говорят, сейчас ведь не очень-то и спокойно к ним туда, в Петербург, ехать… Забастовки же уже проходили какие-то! Совсем недавно…

- Ну предположим, те заводы, о которых говорят, находятся от них далеко… А если бы даже это было и не так? Мы ведь их все-таки учиться отправляем, а не заседать в Государственном Совете! Если бы было опасно – разве их начальство само не велело бы никого не привозить?

Январь 1905 г. Первое воскресенье в институте. Предсказание поэта

Часть четвертая. Мятежный семестр Январь 1905 г. Первое воскресенье в институте. Предсказание поэта

В институт мы приехали утром 8-го числа. В этот раз впереди оказалось два свободных дня, обрадовавших многих девочек и девушек – сколько времени, чтобы обсудить все, переговорить, кто как провел каникулы!

Мне было жаль расставаться с Мишей, но уже знакомые песочные стены заставили вспомнить о другом. Скоро я увижу Милю и узнаю, как обстоят ее личные дела. Полна ли она по-прежнему решимости выйти замуж за старшего сына Ланевских? Или же вдруг у них что-то разладилось?

То, что обсуждали перед нашим отъездом родители, в дороге мало волновало меня. Забастовки и для меня тоже касались только заводов и фабрик, а о работающих там людях я знала еще меньше, чем о крестьянах. С деревенскими-то жителями я еще должна была соприкасаться как будущая «прогрессивная» помещица! Конечно, в газетах можно было вычитать какие-то общеизвестные вопросы вроде восьмичасового рабочего дня – но такое чтение вовсе не приближало этот промышленный «Питер» к нашему светскому Петербургу… «Нашему»! А ведь на самом деле я еще не знала, удастся ли мне когда-нибудь назвать этот город своим по праву…

В самом же центре меня поразило, что мы дорогой почему-то встречали много военных и полицейских. Часто видели, как они о чем-то между собой переговариваются… Едва взглянув на всю эту стражу, можно было сразу понять, что они готовятся не чествовать героев войны или встречать приехавших с официальным визитом европейских монарших особ… И вообще никто из них не ждет ничего хорошего.

Нечего было и думать, чтобы война заканчивалась после сдачи Порт-Артура. Но чего же могла опасаться столица? Что могло произойти на святочных неделях? Предпочитая приключенческие романы «скучным» взрослым газетам, я вновь представляла себе не заводскую забастовку, а дворцовый заговор или диверсию японских шпионов…

* * *

…Институт показался мне таким же, каким всегда и встречал нас в дни приезда с каникул раньше. Заставляющим попеременно то мечтать о выпуске, то опасаться расставания с подругами… Скрашивающим начало учебы свежими воспоминаниями о домашних праздниках. Но все так же мало касались его любые уличные треволнения! И поэтому в тот день я еще не догадалась расспросить заранее одноклассниц-петербурженок, вспоминая лишь о таких же провинциалках, как я… И, даже простившись с младшей сестрой и побежав к Миле, я не вспомнила о том, что, оставаясь на каникулах у Ланевских, она как раз оставалась в столице!

Слишком много всего случилось у меня самой дома, слишком многое происходило теперь и в ее жизни… Я догадывалась, что близкое знакомство с княжеским семейством окажется не самым радужным – но не ожидала увидеть маленькую баронессу такой негодующей.

- Что случилось? – спросила я, - Кто же так огорчил тебя? Наталья Сергеевна? Или Нонна?

Мне было больше некого «подозревать» в той семье, но Вальтер выпалила:

- О, эти мужчины… Их без присмотра просто нельзя оставлять! Все одно – что старый, что малый…

- Да кто там малый-то? Марк? Ведь не твой же Андрей Юрьевич? У него самого трое детей…

- Вот и я ему все о том же говорила… что о детях надо думать…

Оказалось, что за два дня до нашего съезда братья Ланевские, раззадорившись, устроили «шуточный» поединок на шпагах – и старший, Андрей Юрьевич, был ранен… Опасности для жизни вовсе не оказалось – но нужно было лежать несколько дней в постели, и еще дольше не выходить на службу. Но в полку все равно требовали выйти как можно скорее – «в связи с положением в городе». Конечно, Миля ухаживала за возлюбленным вместе с его сестрами, хоть и упрекала его за легкомыслие. Зато княгиня, сперва и впрямь бывшая не в восторге от не самой знатной и богатой будущей невестки, теперь оценила ее «разумность» и «серьезность»...

- А Юрий Николаевич?

- Да тоже все не «camme it fault»… Ходил на какой-то прием со своими приятелями - я не поняла, почему, но это и княгине, и Andre очень не нравилось… Они все спрашивали «разве эти банкеты вновь разрешили?» и ссорились. Тот спросил у Натальи Сергеевны, не ревнует ли она – а сын тут напомнил – знаешь же? Фразу Чехова про жену-изменщицу и Отечество… Вот князь и рассердился, кричал, что если бы не родство – вызвал бы… А Andre возражал, что именно отцу следовало бы считать дуэли предрассудком, если уж быть последовательным… Неловко было присутствовать при всех этих ссорах, и я их так толком и не поняла…

И мне тоже эти ссоры в тот день еще казались непонятными… Но и с самого лето в Солнечном я помнила, каким одиноким среди своих родных был Андрей Юрьевич. Вот только раньше все мои новые знакомые были как будто настроены в первую очередь против княгини со старшей дочерью, а тут находились разногласия уже между сыном и отцом…

- У нас и самих обед торжественный был… Не знаю, что может быть плохого в еще одном приглашении? И бал в Новый год устроили… Знаешь, Ланевские всегда по традиции дают «цветные» сезонные балы! Этот белоснежно-серебряный, с декорациями зимнего леса…

Я поняла, что подруга тоже не прошла мимо подготовки этого торжества, и что занималась им наверняка женская половина семейства… Так что если молодой князь считал неуместным устраивать балы в военное время – ему стоило бы спорить не с отцом, а с матерью и сестрами…

- У наших младших мальчиков своя компания… У Али и Лены кузины и великосветские подружки не из института – они нас всех знакомили… А все вместе еще балет смотрели в Мариинском…Но главное, что малыши меня приняли, похоже… А у тебя?

Она все-таки смогла выведать все, что было у нас в доме на каникулах. И ужаснулась, услышав, как равнодушно относится теперь к возвращению Арсения Аделаида Николаевна.

- У меня-то самой, слава Богу, ни жениха, ни брата на войне нет, - говорила она, - но если бы мы были в том же положении, что и твоя семья, Женя… Да мама только бы и думала о том, как бы сын вернулся… Пожалуй, даже сообщению о смерти не поверила бы сама!

…Разве же можно было сомневаться в том, что Вальтер меня поймет?

Пока не начались уроки, мы должны были опять заниматься шитьем и вышиванием «в пользу фронта и раненых». И за этой работой все так же обсуждали прошедшие семейные праздники, описывали увиденные спектакли, делились домашними гостинцами… Посмеиваясь, пересказывали подсмотренные у горничных гадания «на суженого»… Словно вновь возвращались в детство - и завидовали взрослым, для которых бальный сезон еще не должен был закончиться.

* * *

Праздничное настроение не спешило покидать наши дортуары и на следующий день – как вдруг мы поняли, что на улице гремят вовсе не последние святочные гуляния… Слышали и отчаянные крики, и топот лошадей, и звон разбитого стекла… Потом поняли, что грохотали и выстрелы. Но увидеть своими глазами никто еще ничего не успел до того, как дежурившая в тот день Звонарева велела отойти от окон…

Для института, где, как раньше казалось, расписаны на много лет вперед все минуты и секунды, весь этот день оказался сумасшедшим.

…А со стороны? Мог ли кому-то наш «песочный замок» показаться островком спокойствия, оттого что у нас внутри, конечно, не стреляли, не били стекол и не строили баррикад?

Чего же теперь ждали все девочки и их наставницы, толпившиеся в полутемных коридорах? Мне вспоминалось, как «седьмушками» мы ночью тайно «дежурили» тут, приняв вызов Цесаркиной – какими мы были смешными! Как не одна из нас рисовала после уроков отца Иоанна Ноев ковчег, «расставляя» на палубах пары экзотических животных – а теперь сам наш институт походил на такой ковчег… Как мы пережили не так давно наводнение – и каким пустячным оно казалось теперь!

Я вспомнила вчерашние городские улицы – и поняла, что вся эта усиленная охрана была прологом к дню сегодняшнему… Но чего же боятся внутри у нас? Почему так растеряны провинциалки и взволнованы петербурженки? Что они представляют себе, слыша от классных дам найденное на скорую руку: «В городе сейчас беспорядки»? Только ли беспокоятся из-за родных? Или… Да разве нам самим может что-то угрожать так далеко и высоко - на четвертом этаже? Но от кого же?

Только тут я и вспомнила, что, если Миля тоже оставалась на каникулах в Петербурге, она наверняка что-то могла знать! Андрея Юрьевича вызывали на службу как раз из-за «положения в городе»!

- Ты… понимаешь? – только и спросила я, выразительно посмотрев то на одну, то на другую «столичную» одноклассницу, и лучшая подруга тотчас же кивнула… Но каким же тяжким было это понимание!

- Я, конечно… не совсем… интересовалась…

Лишь теперь мне понятно, почему эти сказанные полушепотом слова так не понравились Ладыжинской, тотчас же переместившейся ближе к нам.

- Andre больше знает, - продолжала искать слова Миля, - как и его отец… Но подумать только! Я же ведь еще вчера на них злилась… Из-за того поединка! А сейчас радуюсь, что так вышло… И что он дома…

- Дома! У маменьки и папеньки под крылышком! – резко перебила Юля, - Конечно! Ведь весь мир против твоего бедненького разлюбезного Andre!

- Нет.. Я не то…

- Что «не то»?

- А что тебя-то не устраивает?

- То, что твой жених служит в гвардии, как я поняла? И теперь…

- Кавалергарды, - подтвердила Миля, - а что гвардия?

- А то, что стыдно «не интересоваться», в чем состоит служба твоего жениха! Andre опасно идти! А ты думала, каково будет… принимать руку и сердце, когда та рука… в чужой крови?

- В… крови? Но разве же мне хочется… чтобы там, на улице… убивали?

- Да о чем вы все говорите-то? Кого убивали? – не выдержала я, по-прежнему мало понимая спорящих одноклассниц.

…«Беспорядки», о которых говорили старшие, еще представлялись мне картинами из почитанных исторических романов, а этот разговор – точно разыгранной пьесой. Как же я сожалела порой раньше, что живу в «слишком спокойное», а значит, «неинтересное» время! И вот, на наших глазах, оно становится «интересным» - только мы не можем листать полюбившиеся страницы, полулежа на садовых качелях, как не можем и сами выбирать между «галеркой» и «партером». Их попросту нет у этой «сцены», на которую нас вытолкнули неведомые драматурги, не спросив нашего желания.

Хорошо ли я знала тогда Андрея Юрьевича? Нет, конечно – этого никак нельзя было сказать после одних–единственных каникул в усадьбе его родителей. Но даже если бы наше знакомство не должно было вскоре стать близким из-за Мили – он оставался бы живым человеком. И таким же живым был, конечно, и тот неизвестный, в чьей пролитой крови готовы были упрекнуть возлюбленного подруги…

…Как же я гордилась когда-то сперва «мальчишескими» играми и занятиями, потом своей начитанностью и знанием естественных наук, а еще позже – мечтой о «прогрессивном» поместье!.. С каким негодованием отвергала упреки в «институтском незнании настоящей жизни» - и что же теперь? Неужели наши критики оказывались правы и мимо нас все же проходило много важного? Неужели я осталась чужда городу, в котором прожила несколько лет – если не представляю, чем он жил последние недели?

…Разумеется, никто из нас не остался прежним, пережив тот год. Не раз мне придется осознать свою политическую неграмотность - и все равно порой воображать, что именно я лучше всех знаю, «что есть истина»… Когда окружающие словно вновь будут играть какие-то роли, не понимая, что все происходит по-настоящему, мне будет хотеться встряхнуть каждого и прикрикнуть – осознает ли он, что делает? Но… Нет, пожалуй, только к лучшему, что я могла так мало!

- Да это же война! Самая настоящая! – доносились до меня разговоры незнакомых воспитанниц-петербурженок.

- Как – война? Разве же это возможно, mesdames? Не в Маньчжурии, а тут, у нас? В столице?

- Да, тут! И не с японцами, а со своими же…

«Кто же эти «свои»? – я не рассуждала о классах и сословиях, а поняла последнюю фразу буквально – и она стала только страшнее… «Неужели и мы окажемся врагами друг для друга?»

- Нас ведь учат, как оказывать первую помощь… Мы бы не были бесполезными… ни для кого, так ведь, mesdames?

- Да это и сейчас следовало бы делать, а не отсиживаться тут без толку! Ведь наверняка там есть раненые!

«Помогать раненым… Да, наверное… Нет, это единственно верное – помогать раненым, кем бы они не были! Но никто нас не пустит на улицу! Как меня никто не отпустил бы на фронт в ноябре!»

- Ты спрашивала про то, что… может случиться в городе? – выступила тут Лиза Русакова, - На улицах? Это я знаю… Но… Возможно, я бы могла объяснить… вам всем, если бы не…

- Если бы не боялась? – подскочила Ладыжинская.

- Да! Но я же не классных дам боюсь… Мне разочаровываться не хочется ни в ком! Знали бы вы, mesdames, в скольких знакомых мне пришлось разочароваться за эти каникулы!

«Что ж… За каникулы и мне было в ком разочароваться! – подумала я, - Но что имеет в виду Лиза? Вот наши столичные жительницы… Они явно знают больше…Похоже, они весь город рассматривают как-то цельно – и им как будто есть дело до ВСЕГО…».

* * *

Позже нас все-таки развели опять по дортуарам, решив, что «все успокоилось». Окна по-прежнему были запретны, и все-таки, когда мы услышали совсем близко от нас выстрел, а затем чей-то крик, все прильнули к подоконнику и увидели мужчину средних лет, неподвижно лежащего на мостовой, и даже смогли разглядеть несколько темных пятен у самой его головы и кипы разбросанных вокруг бумажек…

Через несколько минут к нему уже бежали какие-то люди из нашего института, все больше жильцы полуподвального этажа. И в бывшем среди этой толпы нашем ровеснике все мы сразу же узнали Пашу Карцева. Больше всех, конечно, заволновалась Русакова, которая сразу же побежала вниз. Тем временем во дворе раненого подняли и понесли куда-то…

Только когда нас уже заставляли укладываться спать, Лиза вернулась подавленной и произнесла:

- Увы, mesdames, эта беда нас все же не обошла… Он умер.

- Что? Кто? Это кто умер? Что случилось?

- А вы не узнали? Хотя… Это же Карцев, отец Паши… Сама я сейчас ничего не понимаю. Там старшие все по-разному говорят – одни, что просто недоразумение вышло, другие – мол, слишком подозрительно… Зачем только он вышел теперь на улицу?!?

Мы были потрясены. Как будто уже успокоились, а в это время на улице, оказывается, еще легко можно было погибнуть… Теперь уже казались глупыми все наши дневные споры и страхи. Ведь у нас-то внутри было все в порядке…

А еще… ведь для многих из нас это была первая смерть, свидетелями которой мы почти что оказались сами. А кто повинен в ней и почему – узнаем ли мы когда-нибудь?

Конечно, потрясены будем не только мы, а и весь институт. Старший Карцев по своей работе секретаря не имел отношения к самим воспитанницам, да и в причине его смерти Анненкова, естественно, увидит нечто «скандальное». Никто не обяжет нас присутствовать при отпевании, а все необходимые ритуалы велено будет «справить» как можно незаметнее для нас. Конечно, Лиза будет всей душой стремиться к другу, и мысленно сразу станет подбирать его родным места для службы у ее отца, если им придется оставить институт… Но и мы не останемся безразличны.

… Пока все стали молча наводить порядок в дортуаре. Томик стихов Лермонтова валялся раскрытым на полу, мы подняли его и обомлели, прочитав:

…Настанет год, России черный год,

Когда царей корона упадет…

* * *

Стоит ли много говорить о той первой ночи после воскресенья? Разве мы могли спокойно уснуть, едва не оказавшись свидетелями убийства? И могли не видеть во сне кровавых пятен на снегу?

Выходит, началась и другая война – рядом с нами, на столичных улицах? Между с в о и м и? Но кто же должен был быть нам сегодня «своим»? Карцев-старший, служивший в нашем институте? Или молодой князь Андрей Юрьевич – тоже отец семейства, который, если бы ему пришлось выйти на службу… Отдал бы он убийственный приказ подчиненным? Или еще раньше оказался бы сам жертвой озлобленной толпы? Нет, тысячу раз права Миля, радующаяся теперь тому глупому поединку! А я… Неужели и я должна радоваться тому, что Арсений сейчас на японском фронте?

…Вновь я вспомнила и разницу между нами, недоумевающими провинциалками и петербурженками, знавшими куда больше… Теперь я тоже чувствовала этот сковывающий липкий страх – отнюдь не за себя! У каждой столичной одноклассницы могли быть родные и знакомые по обе стороны... А если и не оказалось причастных к самим вчерашним событиям, что-то о них непременно подумали! И всем нам - о чем еще днем говорила Русакова – «не хотелось ни в ком разочаровываться»! Право же – все ли могли быть уверены в своих близких? Все ли могли знать, что и наше потрясение, и наше сочувствие неизвестным пострадавшим будет принято? Что взрослый собеседник – родственник ли, учитель или классная дама – не станет злиться на нас за то, что мы «не тем забиваем головы»? Не начнет утверждать, что в того, кто показался подозрительным, стрелять можно и нужно? Или наоборот – не будет упрекать нас в пресловутом «незнании настоящей жизни» и непонимании того, «что творится»» Не будет обвинять нас в нашей безопасности и «сытости», во имя которых происходит все дурное? И еще – не попытается побыстрее прекратить разговор, прикидываясь добреньким, но оставаясь равнодушным?

…По обрывкам каких-то взрослых фраз нам удавалось узнать о том, что происходило в эти январские дни в столице, и я порой слышала разговоры все те же более осведомленных одноклассниц-петербурженок о том, кто виновен в расстреле демонстраций, и хотел ли именно такого устроитель злополучного шествия Гапон… А я только тогда и услышала впервые эту фамилию. И понимала, почему эти разговоры ведутся так осторожно… Те «разочарования» в любимых наставницах, которых боялись больше формальных наказаний.

* * *

Так начался для нас тот год совершенно другой жизни. Год, в который не раз приходилось по-новому смотреть на самые неожиданные вещи…

Вот, например – часто ли мы представляли себе, как всего за какие-нибудь пятьдесят лет до нас наши сверстницы готовили уроки при свечах? Для нас ведь тогда уже и электричество было неотъемлемой частью технического прогресса, а не малопонятной диковинкой с физических уроков… А воспоминания о «ледяной воде с корочкой сверху» для умывания давно уходили в легенды. Нас тоже стремились закалять, но ведь современный водопровод в наших умывальных уже имелся! Мы учились в начале нашего двадцатого века – «цивилизованного», каким его все называли. Читали в умных книгах разные научно-технические прогнозы, вроде путешествий на другие планеты и избавления от всех известных болезней…

Но вот… Вот эта самая ледяная вода для умывания. Вот те самые свечи для повторения уроков по вечерам… Ведь оказывалось, что не только бастовали фабрики и заводы – не работали и городские службы.

Теперь я уже никак не могла думать, что мне не должно быть никакого дела до заводских забастовок. Осталось ли еще что-то на свете, до чего не должно быть дела нам?

…Мы замечали перемены в нашем быте – и все же стыдились жаловаться на трудности. Еще бы! Нелепо сожалеть о холодной воде, когда, оказывается, прямо под нашими окнами могут убить человека… Да когда еще «Лермонтов» открылся на таком ужасном предсказании! Все были уверены, что в нем говорится о нас…

* * *

Все так же, по обрывкам чужих разговоров мне вновь, как и на каникулах, открылся целый новый мир, который я прежде не замечала… Целый город, существовавший на том же месте, что и наш благородно-сказочный Петербург… Город тех, кто «отходил» на зимние заработки и из «нашей» деревни. Кто знает, не пострадал ли в воскресенье кто-нибудь из наших земляков?

Наша первая ученица, конечно, лучше всех знала этот мир, завладевавший теперь мыслями многих. И волновалась не только из-за Карцевых…

- Вашим-то людям, конечно, протестовать не с чего! – говорили ей, - Твоего отца уж точно не в чем упрекать!

- Упрекать-то не в чем… И мы ведь убеждали всех, кого только знаем, оставаться дома в воскресенье! Но ведь у каждого мог найтись кто-то близкий, кого мы не знаем! И если вот этот кто-то решил во что бы то ни стало пойти на демонстрацию… И его пришлось бы выручать, рискуя собой! Нет! Ведь прекрасно понимаю, что мое… наше дело и теперь – учиться! Но всегда находилось, чем утешиться, если что-то пропускаю за пределами института! А теперь как будто и дома надо быть, и на фабриках, и в Аркадьино! А приемные дни наверняка отменят! А такие письма… наверняка не пропустят!

«Да даже если бы наши письма родным не проверяли! – подумала я, - Стоит ли писать родителям о том, что происходит в Петербурге? Нет, наверняка, они уже знают – как знали о забастовках… И наверное, хорошо, что решились повезти нас… Повремени мы день-другой – и не добраться бы до института! Но… наверняка надо подтвердить, что сами мы в безопасности!»

На самом деле, я уже не могла быть уверена ни в чем… Но, в отличие от Лизы, опасалась, чтобы Аделаида Николаевна не запаниковала и не решила срочно забрать нас домой, не дожидаясь выпуска.

* * *

…И все же у большей части наших институток не было ни родных среди промышленников, ни знакомых среди рабочих – а были офицеры и юнкера. И никакие столичные новости не могли заставить нас забыть о продолжающейся войне с Японией.

По-прежнему мы всей душой желали победы своим отцам, братьям и любимым – и в то же время знали, что ни в чем не упрекнем их, случись им вернуться побежденными. Но этого поражения из нас никто не желал… А скольким петербурженкам довелось на каникулах слышать возмутительные для нас речи о «пользе» поражения России для внутренней политики! Как будто поражению дипломатическому не предшествуют проигранные сражения с сотнями новых жертв!

Для меня даже слова нашего циничного соседа Пахомова казались теперь достойнее… И разве они не были хотя бы отчасти справедливы? Любой из нас доводилось встречать пустых людей, вовсе не заслуживавших никаких дворянских привилегий…

* * *

…Да, внешнюю политику нельзя было все же не объединять с внутренней, а Нева и далекая Ляохэ словно впадали для нас друг в друга.

Из-за той же «закрытости» института мы, конечно, отличались от гимназисток. Очень мало понимали тогда, что в действительности происходило в нашей стране и не могли иметь «взрослых» убеждений по поводу того, как все «должно быть». Вряд ли большинство из нас могло отнести себя к какому-то определенному политическому «лагерю» - да и не знали мы толком, какие лагеря вообще существуют в наше время. Но уже на каникулах слишком многие поняли, что даже в одной семье может не быть согласия – как у тех же Ланевских…

Все чувствовали, что назревают какие-то грандиозные перемены – и они уже отражаются на нашей жизни.

…Еще недавно всем показалось бы, что политика – это слово откуда-то из учебника истории, то, что делали и делают монархи и их приближенные... Или то, о чем пишут на самых скучных страницах взрослых газет! Оказалось, что мало с кем говорили об этих серьезных вещах дома… Но нет, все же наша аполитичность оказалась далека и до идейного монархизма! Возможно, устои нашего государства из «православия – самодержавия – народности» казались начальству слишком непоколебимыми, чтобы твердить нам о них все усерднее? Или мы считались преданными престолу просто потому, что были «благородными девицами» от рождения? Да только никто не усомнится, например, в происхождении того же «старшего» князя Юрия Николаевича! А он бывал на банкетах, где, оказывается, не столько ели, сколько говорили речи о необходимости ограничить самодержавие… Вот почему эти приглашения так не нравились его домашним! Но если можно было устраивать такие банкеты – значит, у него много единомышленников среди знати! И происхождение ничего не гарантирует… или в самом деле не обязывает ни к чему?

…Теперь мне кажется, что любые рассуждения о «престоле» или «династии» - и даже сама императорская семья – были прежде для многих из нас частью не политической, а придворной жизни, какого-то церемониала… Мечта? Игра? Или лишь «осколок» прошлого, к которому принадлежали наши «кисейные барышни» и которому нет места в мире «современных» и «прогрессивных» людей?

Еще недавно эти «миры» и мне казались несовместимыми. Я не задумывалась о своем дворянстве как о какой-то политической привилегии – но представляла себя в будущем за любимыми занятиями, а не пустыми «светскими» беседами. Но как же изменила меня поездка в Аркадьино! Я увидела в домашнем усадебном хозяйстве не ограничение, а применение своих знаний. Поняла его по-отцовски как «очаг культуры»…

Да! Все же и моя реальная девичья, и желанная будущая жизнь протекала в дворянской среде, где как-то находилось место и старому, и новому… И можно ли было теперь надеяться, что такие на первый взгляд далекие «политические события» не разрушат эту среду? Разве могли бы мы существовать вне ее? Разве удалось бы не отказываться от своих планов? Но… Имеем ли мы право беспокоиться о нашем «личном» будущем? Не эгоистично ли это?

Слишком о многом мы знали очень мало, но теперь чувствовали необходимость говорить. И, едва отлучались классные дамы, принимались обсуждать немногие вести о происходящем во внешнем мире…

* * *

Как мы узнали потом от родных, в то время в Петербурге не работали многие гимназии и училища. Но им было легко отменить уроки, а у нас… Большинство девочек было, как и я, провинциалками, поэтому все мы так и оставались в институтских стенах. Официально уроки не отменялись, но на самом деле приходили и работали только некоторые из учителей. Поэтому последнее полугодие, которое должно было быть самым важным в нашей учебе, началось так несерьезно. Поэтому у нас и оказывалось много времени на наши обсуждения…

Только один из отсутствующих, «естествовед» Тимофеев, сначала объявил себя забастовщиком. Некоторые сказались больными. Математик сообщил, что беспокоится о родительском домике на окраине города – как бы его не разграбили мародеры.

- Я тоже беспокоюсь! – выходила из себя Анненкова, - У меня тоже есть дача… Есть имения! Но я должна отвечать за весь институт! Да что тут посторонние, когда родной сын…

Об очередном споре матери с сыном мы узнали от инспектрисы.

- Maman, я понимаю, как Вам сейчас непросто, - оправдывался Евгений Александрович, - но и Вы поймите – каково мне идти против нашего университетского сообщества! Как же я, когда везде идут забастовки и профессоров, и студентов, веду уроки в женском институте? Ведь они как раз и считаются оплотом…

- Ретроградства и мракобесия? Говори уже, не стесняйся! Мало мне ваших банкетов… Ваших обращений! Может, ты хотел бы, чтобы меня из-за твоих идей сняли с должности?

Некоторых учителей решила не вызывать сама начальница – точнее, все больше учительниц русского и французского… Но и немца Дрейзена.

- Мало ли что будет дальше твориться на улицах? Не хватало потом полдня в чувство это оранжерейное растение приводить!

Не вызывали и Марину Андреевну – как выяснилось, «в ее положении тем более следует сидеть дома». Мы обрадовались за нее – и то была единственная хорошая новость в эти дни! И в то же время она значила, что больше мы не сможем сидеть на уроках любимой учительницы.

…Инспектор, живший в самом институте, как оказалось, был в злополучное воскресенье в городе – и вернувшись к вечеру, долго не мог успокоиться… А сразу после всех уличных потрясений на него обрушились все хлопоты об уроках отсутствующих учителей.

И не заставили себя ждать новые события, заставлявшие надолго забывать и о научных занятиях, и о наших наивных попытках «политического просвещения».

Январь 1905 г. Первое «политическое» противостояние

Кончилась всеобщая забастовка, и, хотя и теперь никто не мог сказать, что будет со всеми нами дальше, у нас все же состоялся первый приемный день. Моего брата Мишу не отпустили из училища, а вот поправившийся Андрей Юрьевич Ланевский смог не только навестить сестер, но и даже перекинуться взглядами с Милей.

Как раз в этот момент в зал вошел Анненков. Обычно учителя не никогда не появлялись на приемах! И никогда прежде нам не приходилось видеть нашего минералога таким бледным и взволнованным с трясущимся от негодования подбородком… В небрежно накинутом на плечи пальто он решительно подошел к молодому князю и выпалил:

- Это неслыханно! Вы ходите, как ни в чем ни бывало по улицам! И осмеливаетесь заявляться сюда!

- А почему же, позвольте спросить, я не имею права ходить по улицам моего родного города?

- Ах, так Вы, оказывается, и не подозреваете, что творят на этих улицах Ваши люди! Но надеюсь, Вы не против с этим познакомиться? Прошу последовать в мой кабинет!

И вроде бы Евгений Александрович произнес это совсем не командным голосом – но Андрей Юрьевич подчинился! Пожал плечами, пробормотав «Какие еще мои люди?» - но извинился перед Вальтер и вышел из зала вслед за своим обвинителем…

Тут мы с Милей сразу же поняли, что не должны остаться в стороне от этой ссоры – и, тоже побежав на третий этаж, спрятались там возле кабинета естествоведения… Нам даже не пришлось подслушивать – так громко «беседовали» младший Анненков и старший Ланевский.

По словам нашего учителя, утром солдаты некого гвардейского полка избили на улице нескольких студентов, крича, что те «сеют смуту»… Среди пострадавших оказался и старший сын Евгения Александровича, двадцатилетний Витя – причем его существование поразило нас чуть ли не больше, чем само происшествие. Анненков прежде представлялся нам каким-то «человеком без возраста», а уже взрослой мне не раз хотелось в шутку спросить, не прячет ли он дома портрет, стареющий вместо него, как у Дориана Грея…

Оправдываясь, Андрей Юрьевич рассуждал о том, что не знает, о каком гвардейском полке идет речь – может, о Преображенском? Но точно не о Кавалергардах… И не собирается отвечать за «всякий сброд».

На что сын нашей начальницы снова возразил, что этот «сброд» теперь специально натравили на образованную публику. А уж девятого-то января «прославились» все полки, а значит, все офицеры равно виновны в том, что происходило в Петербурге дальше…

- Уж не меньшая ответственность на вас! – мы поняли, что имелись в виду некие единомышленники Анненкова, - Кто подсовывал рабочим петиции с политическими требованиями?

- Это, простите, не Вам решать - какие требования кем подсунуты! Вы их все равно не признаете! Для Вас есть лишь одна свобода – кутить в ресторанах!

Все дальше уходил этот разговор от избиения студентов. Злободневные политические распри только обостряли старые взаимные предубеждения офицеров и «штатских»… Неудивительно, что в конце концов двое хорошо знакомых нам людей обвинили друг друга в государственной измене. Но как же не вязалось то, что последовало вскоре, с тем, из-за чего ссорились! Как внезапно январь 1905 года оказался коркой льда, который треснул и разломился – и обнажил «Атлантиду», казалось, давно прошедшей эпохи!

Дуэль! Да – ни много, ни мало… Дуэль – «поединок дворянской чести» времен Пушкина и Дантеса, Лермонтова и Мартынова… Дуэль не из-за женщины – из-за политики. Дуэль между верноподданным офицером и либеральным профессором, которые оба носят княжеский титул. Дуэль между женихом Мили и одним из наших же преподавателей…

Евгений Александрович вышел из кабинета, не заметив нас, а вот Андрей Юрьевич… поскольку прежде о дуэлях я только читала, меня и поразило, наверное, выражение его лица. Он злился от всего того, что наговорил ему будущий противник – но словно вовсе не волновался из-за предстоящего поединка. Увидев Милю, он только вздохнул и спросил:

- Дорогая, ты веришь, что я не совершил бы ничего, позорящего достоинство русского офицера?

- Конечно, верю… И… Знаешь, но я уже, как ни странно, готова благодарить твоего братца! Ты же ведь из-за его удара был дома девятого января…

- Да, может быть, это вышло и не зря… Но не оправдываться же перед НИМ! – мы поняли, что речь уже не о Марке, - Я ведь не гимназист какой-нибудь!

- Andre! Я не буду заставлять тебя оправдываться! Но… Ты же… Вы же все это не серьезно… С дуэлью? – волновалась подруга.

- Как раз очень даже серьезно! Вы обе, конечно… Только выпускаться из института теперь будете… Вы не можете до конца понять, о каких вещах мы только говорили… Как это отражается на судьбе Отечества!

- Нет, я понимаю, что сейчас ты слишком раздражен, чтобы рассуждать здраво! И я надеюсь, что ты скоро поймешь… То, что у вас различные убеждения… Ведь рано или поздно все эти распри… все равно кончатся! Я знаю, о чем говорю… Ветви моего рода, Вальтеров, враждовали между собой во времена религиозных войн… Но все равно же потом примирились! И… все это не стоит ведь того, чтобы рисковать жизнью! И того, чтобы отнять жизнь у другого!

- Миля! Знаешь же… Это хорошо, что ты знаешь историю своего рода! Но вот тебе случалось читать пушкинскую «Историю Пугачева»? А о якобинском терроре вам много рассказывали? И ты спрашиваешь меня, стоит ли рисковать своей жизнью, чтобы такого больше не происходило на свете? Да… Знаешь ли, я готов пока не связывать тебя никакими обязательствами… Но от убеждений не отступлюсь и мириться из трусости не стану!

- Из трусости? Боже мой! Да… не преувеличиваешь ли ты, Andre?!?

- Еще под Рождество преувеличивал бы, но теперь – нет!

- Но… Послушай… Вот мы с Женей два года проучились у Анненкова…

- Понятно! Выходит, и вы под его влиянием. Что он вам проповедовал?

- Ничего «политического»! А только не стоит его воображать новым Пугачевым или Робеспьером – не та фигура!

- Но у него есть, по крайней мере, единомышленники! Он говорил «мы», а значит, нам предстоит не просто дуэль, а политический акт! Она состоится – и я требую: не ищите с ним примирения сами! Не то я вновь вызову его лично!

* * *

С самого седьмого класса мне не доводилось видеть Милю плачущей – но теперь…

- Женя, - всхлипывала она, - почему так выходит? Я ведь… Извини, если это тебя оскорбит, но… я так была счастлива, что Andre служит тут, в Петербурге… В гвардии! Что на войну его только в крайнем случае пошлют…

- Да он и без гвардии ведь… Вдовец с тремя детьми!

- Да… Но теперь… Ведь что же выходит? Что же вообще происходит? Живем все в столице, а… Все равно, тут как на войне! И не кто-то чужой напал, чтобы обороняться – как в Порт-Артуре… И не как в той твоей сказке… Ведь между собой воюем! И ведь сами под пули лезут! А о детях – тоже сами не думают!

- Но… Анненков же говорил, что он как раз из-за сына…

- А лучше, что ли, сыну теперь будет из-за этой дуэли?

- Нет, конечно… Да и не виноват ведь твой Андрей Юрьевич ни в чем на самом деле!

- А раз не виноват – зачем тогда… так? Нет, я такая же дворянка, как и все мы… Мне не надо рассказывать, что такое честь! Я прекрасно понимаю желание наказать какого-нибудь подлеца! И… Право же, если бы нам, девушкам, было дозволено принимать участие в поединках… Я сама бы не струсила! Но… почему теперь все оказывается так… невыносимо?

Мне было понятно, почему. Дуэль представала для нас благородным и романтическим делом, когда речь шла о книжных или исторических персонажах – да и себя лестно было представлять опытным бретером… А когда дуэль – вот она, настоящая, и стреляться или драться на шпагах предстоит близкому тебе человеку – как далеки от тебя оказываются любые велеречивые рассуждения о чести!

Но ответить что-либо я не могла, не задев подругу. Ведь и я была ничем не лучше! Я, некогда считавшая романтичными не только дуэли, но и войны… Считавшая – до того, как отправился на войну Арсений… Теперь у нас с лучшей подругой общая беда… Кто-то сказал бы «женская»?

Но… Неужели это значит, что мы, девушки и женщины – и впрямь невозможные трусихи? Или мы в самом деле «глупые курицы», неспособные понять, что такое «честь», что значит для офицера присяга? Но почему мы все равно так беспокоимся о наших любимых? Их не спрячешь, конечно, под юбкой – да и они оба не допустили бы этого сами… Но как же тогда их беречь?

- И… ведь я совсем-совсем не знаю, как… как мне поступить! – подтверждая мои мысли, воскликнула Миля, - Andre же запретил вмешиваться… Да ведь и дуэль эта – не из-за меня!

- А ты бы хотела, чтобы из-за тебя? – нервно засмеялась я.

- Тогда бы я могла как-то помешать им! Внезапно появилась бы там, на месте… Между ними… Как в романах! И все бы разрешилось без крови!..

* * *

К кому из взрослых могли обратиться за помощью мы, институтки? Было нетрудно догадаться, что думает о дуэлях отец Иоанн. Ведь даже в руководствах по светскому этикету, которые нам порой читали классные дамы, подчеркивалось противоречие этих поединков с христианством. Но сможет ли наш священник подсказать нам нужные слова для примирения сторон? Тем более в такой нетривиальной дуэли – не из-за «дамы сердца», а по «политической» причине… Если по мнению церкви молодой Ланевский в то же время обязан быть верноподданным – будет ли осуждено его решение стреляться с «возмутителем спокойствия»?

…В конце концов, мы решили прежде всего обратиться к Соловьевой. Дарья Алексеевна пришла в ужас – но волновалась не только за суженого племянницы.

- Выходит, в Петербурге сейчас и учиться небезопасно! Слава Богу, сейчас вы обе тут, в институте… Но успокоятся ли все к осени? Вы мечтаете о курсах – но как бы и вам, девочки, не повторить судьбу Вити!

- Auntie, но лучше ли этому Вите будет, - спрашивала Миля, - если его отец погибнет на дуэли? Или если Евгения Александровича посадят в тюрьму… за убийство?

- Не лучше, разумеется! Но… Анненков – преподаватель, а я по своей должности руковожу классными дамами… Могу ли я ему приказывать что-то о том, что даже не касается воспитанниц? Надо убедить его иначе…

- Но Andre запретил нам вмешиваться и подходить к учителю…

- Но он не запрещал вам обратиться ко мне и уж тем более не запрещал мне действовать по своему усмотрению! И… Пожалуй, я бы прямо сейчас поехала к нему на квартиру – проведать сына и… Могу взять вас с собой! Вы должны проявить участие… В первую очередь ты, Миля, если ты оказываешься невестой противника… И ты, Женя, если ты все равно уже вовлечена… Со мной вас отпустят куда угодно! Можно даже не спрашиваться у начальницы… И… Да лучше, чтобы она пока не знала.

* * *

Дорогу я помню плохо – и теперь не могу верно судить, что изменилось в городе с той минуты, когда я вернулась в институт на последнее полугодие. Но не могу не признаться в том, что приходило мне тогда в голову. Я представляла себе картины, в которых мы с Милей ОТБИВАЛИ какого-нибудь еще студента или гимназиста от разъяренной толпы, чем завоевывали уважение Анненкова – и это как-то непременно приводило к отмене злополучной дуэли… И мне действительно казалось, что мы выйдем победительницами в таком уличном бою – мы, две институтки выпускного класса!

Наконец мы приехали на квартиру, оказавшуюся на самом деле квартирой нашей начальницы, отданной той в распоряжение семье «не умного, а ученого» сына – с условием лишь оставить в неприкосновенности старые парадные комнаты. Но из просторной прихожей мы свернули не в эту анфиладу с раззолоченными дверями, а в другую, жилую половину, обставленную и современной мебелью в модном стиле, но намного скромнее, чем в том же Аркадьине Русаковых… Я сказала бы даже – нарочито аскетичнее, со строгими прямыми линиями вместо завитушек.

Как то, что мы увидели в «семейной гостиной», отличалось от прежних наших представлений о квартире с тяжелобольным, навеянных журнальными повестями! Никаких затемненных комнат, никаких запуганных, прячущихся по своим углам домочадцев, причитающих нянюшек и кухарок…

В этом ярко освещенном зале было много народу. Мы с Милей очень обрадовались, увидев и нашу любимую Марину Андреевну – встретившая нас хозяйка оказалась ее необычайно похожей старшей сестрой… И мы поняли, почему все же слишком «вольная» по институтским меркам бестужевка Ольховская не только поступила к нам в свое время учительницей, но сохраняла место и после замужества… Все благодаря родству с сыном начальницы.

Дарья Алексеевна выразила сочувствие и предложила всю возможную помощь хозяйке, Нине Андреевне – и обе они ушли разговаривать в одну из дальних комнат. Мы остались в компании молодежи, бывшей все больше однокурсниками пострадавшего Вити – и прочими студентами. Они приходили справиться о его здоровье, хоть к нему самому по-прежнему не пускали – и как-то выходило, что каждый новый визитер тут же вовлекался в ту или другую беседовавшую компанию – и оставался в квартире, которую они называли «профессорской», до вечера. Обнаружилось по компании и в «малой столовой», и в длинном кабинете Анненкова.

Видимо, повторить судьбу однокашника опасались – и потому лишь несколько человек были в студенческой форме, а больше в «штатских» костюмах или широких темных рубахах «под мастеровых». Что хотели последние - слиться на улице с толпой или продемонстрировать «близость к народу»? Но, конечно, тут могли быть студенты и простого происхождения, для которых такой наряд был привычным.

Присмотревшись, мы увидели и девушек – явно бестужевок. Но как непохожи были они на тех, кого я встретила когда-то в театре перед нашим поступлением в институт! Лишь две или три курсистки пришли в известных нарочито-строгих платьях, а у остальных даже зимние повседневные наряды не были лишены изящества. Увидели мы визитерок и в светлых костюмах с жакетиками, и в белых блузках с пышными рукавами… Головки можно было найти и стриженые, и с простыми, но модными прическами.

До нашего появления вся эта молодежь, конечно, успела вволю наговориться и по своим учебным, и по «политическим» вопросам – хотя все же любые разговоры непременно возвращались к Вите. Тревога за больного не «висела» здесь в воздухе постоянно, как пишут в тех же романах – а скорее уж начинала порой метаться по комнатам, как шаровая молния… В такие минуты все обращались с вопросами и предложениями помочь к сестре Вити, тоже бестужевке-первокурснице, которая только и ходила к брату.

Но увидев нас с Милей, многие застыли в недоумении. «Что здесь надо этим благородным девицам?» - было написано на их лицах. О, все эти предрассудки об институтках были нам прекрасно знакомы! Я считала себя, как и многих одноклассниц, слишком неподходящими под такие карикатурные описания, чтобы даже оправдываться перед этими студентами – и, чувствуя, что от меня ждут каких-то слов, выступила:

- Мы тоже ученицы Евгения Александровича… Он и у нас в институте преподает!

…Возможно, стоило сказать эти слова более непринужденным тоном, чем они получились… Пожалуй, излишне высокомерно? Но я так не хотела, чтобы меня посчитали наивной и восторженной дурочкой – и особенно эти девушки… Ведь если я тоже окажусь на этих курсах осенью – мне придется общаться и со «старшими»!

- А вы… все с физико-математического факультета? – решила я тут же загладить на всякий случай впечатление.

- Вот я в какой-то мере такая же институтка, как вы! – засмеялся один из юношей, - Поскольку в Лесном институте обучаюсь! Так что, mesdames, право же, не тушуйтесь…

Нас забросали названиями многих учебных заведений столицы – казенных и частных мужских и женских…. Чтобы поддержать беседу, мы с Милей стали расспрашивать о курсах бестужевских.

- Институтки на курсах! – вдруг фыркнула одна из «аскетичных» девушек, - Их давно следует ожидать!

«Неужели нас все-таки тоже признали прогрессивными!» - обрадовалась было я, но тут же услышала дальше:

- Отступаете вы от наших идеалов, бестужевки! Да-да! Даже тут, я посмотрю, много «белоподкладочных»! Вот о нашем Лесгафте эти благородные наверняка и не слышали!

К счастью, тут двое студентов, явно частенько бывавших у своего профессора дома, выручили нас, вызвавшись показать нам коллекции в кабинете – и мы вышли туда вместе с младшей Анненковой и Мариной Андреевной. Все эти минералы и палеонтологические находки были довольно любопытны, но в эту минуту не только Милю, но и меня больше всего волновал исход предприятия Дарьи Алексеевны.

Вскоре в гостиной все разом оживились и зашумели – это пришел сам Евгений Александрович. Пришел, как оказалось, еще с кем-то, с кем спорил по пути о «политике». Наши студенты тоже вернулись, заинтересовавшись разговором, а за ними и мы с Вальтер…

- Да, я категорически отрицаю Ваши методы! – кипятился наш преподаватель, - Я могу еще понять одиночку, который в припадке гнева схватился за пистолет… Я ведь и сам в молодости не был кроткой овечкой!..

При этих словах я невольно усмехнулась – и увидела, что опять думаю с подругой об одном и том же. Разве Анненков так уж изменился?

- Но организовывать банды, которые Вы зовете «боевыми группами», и заранее – заранее! – планировать покушения… готовить бомбы… Ведь это уму непостижимо для любой нормальной человеческой натуры! И я решительно не понимаю, как только Вы, Адам Ольгердович, взрослый разумный человек, можете их поддерживать!

- Вот именно как взрослый разумный человек я обладаю профессией и горжусь ею! Я хирург – и хирургия научила меня иссекать пораженные органы или ткани – чтобы спасти организм в целом! И я не могу не видеть в общественном устройстве…

- Понятно… Известное дело - хирургам только бы ножичком орудовать… Недаром их столько веков не считали настоящими медиками!

- А вы, палеонтологи… Собирать скелетики давно умерших тварей – отличный выбор «естествоиспытателя», который не выносит вида крови! А только если вдруг Вам, либералу, по-настоящему придется худо… Я не знаю, за ваши ли петиции, за «богопротивную» науку или за переделку с Вашим сыном – кто пойдет за Вас на каторгу или на эшафот?!? Явно будет тот, кому Вы отказали в «человеческой натуре»!

- Не надо на эшафот, - почти простонал тут Евгений Александрович, - у меня свои методы, как я и говорил…

- Вы все-таки о Вашей дуэли? Вот уж что и в самом деле неслыханно!

Анненков и его оппонент прошли дальше по коридору, не заметив нас. Мне этот революционный хирург показался смутно знакомым. Но где я могла его видеть?

- Адам Ольгердович… Имя польское… То есть… - я не заметила, как начала рассуждать вслух.

- Ты разве не узнаешь? Это же Ладыжинский был! Отец нашей Юли… «Волчонка»!

- Он тоже был учеником Петра Францевича! – восхищенно вставила тут недавняя обличительница.

- И что же, он... считает допустимым делать бомбы и… идти с ними убивать кого-нибудь?

- Но Евгений Александрович как раз против! Я же говорила, что он никакой не якобинец… И… ты знаешь, Женя? Я сегодня же напишу Andre… Может, он согласится примириться, если узнает, что Анненков против насилия и против тех «боевых групп», о которых он говорил…

Тут к нам, наконец, вышла Дарья Алексеевна.

- Миля, мы с Ниной Андреевной договорились о том, как будем действовать… Я только прошу, девочки – не надо с Мариной Андреевной об этом всем говорить сейчас… Я тоже была рада снова увидеть ее, но…

- Да, ma tante, я понимаю, что ей нельзя волноваться…

- Ты понимаешь, а ведь Анненков… должен был почти наверняка пригласить именно ее мужа в секунданты! Как лучшего своего ученика… И родственника теперь… Не знаю, положено ли по дуэльному кодексу, но…

Миля почему-то не поделилась тогда с тетей решением написать жениху об истинных убеждениях противника. Настало время проститься со всей собравшейся студенческой компанией и возвращаться в институт.

В передней мы вновь встретились со старшим Ладыжинским. Сам хозяин, видимо, оставался у постели сына – но Адам Ольгердович как будто не заметил этого, вновь увлекшись спором.

- По-моему, теперь совершенно очевидно, что мои политические убеждения вовсе не противоречат профессиональному долгу!

- А если бы Вам предложили… То есть если бы Вас позвали лечить…- начал кто-то из курсисток.

- Полноте, пани, вокруг царской фамилии и так тьма лейб-медиков…

- Зачем же брать так высоко? Вот, например, жандарм, раненый Вашими эсерами… Привезут его в клинику, где Вы как раз дежурите… И как – Вы?

«Неужели он прежде не задумывался о такой возможности?» - удивилась я, потому что Ладыжинского, безо всякого сомнения, последний вопрос изрядно смутил.

- Н-надеюсь, что такого не случится! – ответил, наконец, он, и вышел, ни с кем не простившись и даже негромко хлопнув дверью.

…Почему ТОГДА, на обратном пути, мы с Милей думали только о том, как передать Андрею Юрьевичу слова Анненкова? Почему не придали значения тому, о чем говорил отец «Волчонка»? Все потому, что несмотря на все наши дискуссии в институте, начавшиеся с этого полугодия, в политике мы на деле разбирались очень мало, и даже услышанные теперь слова «эсеры», «боевые группы» были еще далеки... Мы только что осознали, что есть сторонники насильственных и ненасильственных методов – и обрадовались, и даже уже немного возгордились, что мы этот понимаем, а «средний» Ланевский, который старше нас на целых пятнадцать лет – не понимает!

Тогда нельзя было и подумать, каким важным для всего нашего института окажется последний услышанный нами разговор…

* * *

Нам представлялось, что хоть Милиного суженого мы легко сможем выручить – достаточно отправить письмо об убеждениях Евгения Александровича, и Ланевский сам сделает первый шаг к примирению… Но ответ мы получили совсем не тот, которого ожидали.

«Миля! Едва познакомившись с тобой, я понимал, что ты всегда будешь видеть в любом человеке в первую очередь хорошее. Я готов поверить, что и Анненков был у вас в институте неплохим преподавателем, и понимаю, что твоя подруга Женя как «естественница» не может относиться к нему вовсе без пиетета.

Но ты, наверное, и представить себе не можешь, дорогая, в скольких людях мне пришлось разочароваться за последние несколько недель! Я не знаю, чего следует ожидать от родного отца… и порой даже сожалею, что поспешил сделать тебе предложение… Возможно, ты слишком совершенна для того, чтобы присоединяться к нашему – такому непростому! – семейству.

Тем более я не могу быть уверен в человеке, о котором даже от сестер почти ничего не слышал… Ты пишешь, что Анненков при тебе выступал против «насильственных методов борьбы», против революционного террора. Но что он будет говорить, если некое политическое убийство действительно произойдет?.. Не будет ли тогда называть его исполнителей кем-то вроде «мучеников революции»? Их разрушительная энергия весьма заразительна! С кем он будет, если все пойдет по худшему из путей?

…Сейчас ваш профессор может сколько угодно выступать против насилия – как Толстой, о моем неприязненном отношении к которому ты уже прекрасно знаешь… Но он служит в университете, преподаватели которого поддерживают забастовки своих студентов. Он общается с публикой, которая в свое время вынесла оправдательный приговор террористке Засулич. С публикой, которая умоляла покойного государя Александра III помиловать убийц его отца… Которая не считалась не только с великими деяниями последнего, но и с гибелью совершенно случайных людей во время покушений… Взять хотя бы гвардейцев Зимнего Дворца – «плевенских» георгиевских кавалеров!

…Возможно, что мне, как бывшему юнкеру, и впрямь не понять нынешнего студента. Поверь, Миля, я вовсе не из тех, кто готов закрывать глаза на недостатки нашей политики в области просвещения – и по многим другим болезненным вопросам. Мне вовсе не к лицу быть противником необходимых реформ – но только лишь в том случае, если на них решит пойти Государь, которому я принес присягу…»

Когда подруга дочитала до этих строк, я только и заметила, что предыдущие страницы были размашисто перечеркнуты… Тут же Андрей Юрьевич объяснялся:

«Извини, что посылаю тебе такое… испорченное письмо. Сперва я погорячился, а потом решил – пусть ты и это прочтешь и, конечно, поймешь меня…

Но не знаю теперь, что больше меня возмущает – сторона, на которой стоит мой противник, или то, что он назвал меня, русского офицера – изменником… Последнего я не могу и не должен простить!»

Январь 1905 г. Наша «история с географией». Поединок в институте и его последствия

…Как я уже когда-то упоминала, во времена нашей учебы в институте классы разного возраста сосуществовали изолированно друг от друга. Родные сестры и кузины, конечно, общались и знали ближайших приятельниц друг друга – но и только. И даже нам с Милей наша Маша могла бы рассказать многое – но зачем бы мы заинтересовались, например, жизнью «седьмушек»? Однако вот этим-то малышкам и выпало сыграть весьма значительную роль в судьбах наших близких и «общественной жизни» всего института.

Началось все в понедельник – с того, что начальница убедила сына не только продолжить вести собственные уроки, но взять на себя пока вообще все естествоведение вместо Тимофеева, и даже соответствующие разделы географии вместо Марины Андреевны. И Анненков согласился! Хотел ли он таким образом скрыть от матери готовящуюся дуэль или выполнить «последний сыновний долг»?

У нас в тот день не было его уроков даже по расписанию – а вместо положенных, но не проводившихся мы занимались шитьем в мастерской второго этажа. Вдруг к нам забежала крошечная фигурка в зеленом платье. Она сразу бросилась к Кристине и Терезе Оссолинским из другого нашего дортуара – и начала им взволнованно что-то рассказывать. По-польски мы, конечно, ничего не понимали, но услышав имя «Евгений Александрович» не смогли остаться равнодушными… Сестры вместе с младшей девочкой поспешно вышли, благо наша «рукодельная дама» возилась в кладовой за дверью.

Лиза Русакова, заметив наше удивление, пояснила:

- Это их сестренка… Таня, давай тоже попробуем наверх пробраться… Может, наша Оля расскажет?

Вышли и они – и не возвращались очень долго… я только и успела сообразить, что эта Оля была, в свою очередь, сестрой Красинской, и я должна была ее видеть, когда гостила у Русаковых в «Аркадьино». Татьяна и Ольга – как у Пушкина в «Евгении Онегине». Евгении!.. Казалось, даже классика Анненков брал в союзники, чтобы неустанно напоминать теперь о себе…

К нам заглянула незнакомая классная дама – и возмутилась, что с нами в мастерской не было ни нашей «француженки» Валентины Александровны, ни нашей «немки» Марты Германовны – хоть и сидели мы все тихо.

- Оставят воспитанниц без присмотра, а они, того и гляди, весь мир с ног на голову перевернут! – проворчала она.

- Про что это она? – удивилась оставленная за старшую в «русаковском кружке» Маша Пущина, как только дверь за «незваной гостьей» захлопнулась, - Какой это мир мы можем перевернуть?

- Так вот и сбывается! – донеслось из другого угла.

- Что – сбывается?

- Предсказание Лермонтова… Что мы же говорили… «Когда царей корона упадет»…

- И.. что же? Она считает, что мы сейчас все - революционерки? Но… если бы и так – какой «мир» мы можем перевернуть в институте? Это просто нелепо!

«Нелепо, но ведь о чем только всю неделю не говорили в дортуарах! – подумала я, - После того, что было в воскресенье! Может, кто-то что-то подслушал… Или…»

- Послушайте, mesdames, а может быть… Это с чьими-то родными вышла какая-то история… «Политическая»?!?

- Да, именно! Вот может быть, как раз с Оссолинскими…

- Очень возможно! Они польки… Наверняка там назревает новое восстание…

- Да странно было бы, mesdames, если бы не назревало! Сейчас-то…

Все гадали очень громко – но почему-то именно тихие слова Мили:

- Но при чем тут Евгений Александрович? Разве он может быть… и к этому причастен?.. - услышала Вера Матюшина.

- Очень любопытно, Вальтер… «И к этому»? Что значит «И»? Я, конечно, наслышана об убеждениях Анненкова… Но, может быть, мне еще неизвестно что-то более важное?

Нам не пришлось судорожно искать ответ, который бы не мог никому навредить. Как раз в этот момент в мастерскую вбежала другая «седьмушка» - и по ее беленькой головке сразу было видно, чьей очередной младшей сестренкой она является.

- Вера, сходи к нам, посмотри! – трещала она, - Я не знаю, надо папе говорить, или еще не стоит…

- Сейчас, Томочка! – неожиданно ласково отвечала обыкновенно холодная одноклассница. И тут, как и должно было, наверное, случиться, выступила Юля Ладыжинская. До того она, как обычно, не вмешивалась – даже в спор о возможном польском восстании.

- Надо же! С виду ангелочек, а на деле уже мерзавка! У вас, седьмушек, что – доносчиц не «накрывают»?

- НЕ СМЕЙ. Трогать. Мою. Сестру! – не медлила с ответом Вера, - И других… Имей в виду… если только я узнаю, что у кого-нибудь из них неприятности…

- То что? Папеньке побежишь фискалить?

…Как я уже когда-то упоминала, во времена нашей учебы в институте классы разного возраста сосуществовали изолированно друг от друга. Родные сестры и кузины, конечно, общались и знали ближайших приятельниц друг друга – но и только. И даже нам с Милей наша Маша могла бы рассказать многое – но зачем бы мы заинтересовались, например, жизнью «седьмушек»? Однако вот этим-то малышкам и выпало сыграть весьма значительную роль в судьбах наших близких и «общественной жизни» всего института.

Началось все в понедельник – с того, что начальница убедила сына не только продолжить вести собственные уроки, но взять на себя пока вообще все естествоведение вместо Тимофеева, и даже соответствующие разделы географии вместо Марины Андреевны. И Анненков согласился! Хотел ли он таким образом скрыть от матери готовящуюся дуэль или выполнить «последний сыновний долг»?

У нас в тот день не было его уроков даже по расписанию – а вместо положенных, но не проводившихся мы занимались шитьем в мастерской второго этажа. Вдруг к нам забежала крошечная фигурка в зеленом платье. Она сразу бросилась к Кристине и Терезе Оссолинским из другого нашего дортуара – и начала им взволнованно что-то рассказывать. По-польски мы, конечно, ничего не понимали, но услышав имя «Евгений Александрович» не смогли остаться равнодушными… Сестры вместе с младшей девочкой поспешно вышли, благо наша «рукодельная дама» возилась в кладовой за дверью.

Лиза Русакова, заметив наше удивление, пояснила:

- Это их сестренка… Таня, давай тоже попробуем наверх пробраться… Может, наша Оля расскажет?

Вышли и они – и не возвращались очень долго… я только и успела сообразить, что эта Оля была, в свою очередь, сестрой Красинской, и я должна была ее видеть, когда гостила у Русаковых в «Аркадьино». Татьяна и Ольга – как у Пушкина в «Евгении Онегине». Евгении!.. Казалось, даже классика Анненков брал в союзники, чтобы неустанно напоминать теперь о себе…

К нам заглянула незнакомая классная дама – и возмутилась, что с нами в мастерской не было ни нашей «француженки» Валентины Александровны, ни нашей «немки» Марты Германовны – хоть и сидели мы все тихо.

- Оставят воспитанниц без присмотра, а они, того и гляди, весь мир с ног на голову перевернут! – проворчала она.

- Про что это она? – удивилась оставленная за старшую в «русаковском кружке» Маша Пущина, как только дверь за «незваной гостьей» захлопнулась, - Какой это мир мы можем перевернуть?

- Так вот и сбывается! – донеслось из другого угла.

- Что – сбывается?

- Предсказание Лермонтова… Что мы же говорили… «Когда царей корона упадет»…

- И.. что же? Она считает, что мы сейчас все - революционерки? Но… если бы и так – какой «мир» мы можем перевернуть в институте? Это просто нелепо!

«Нелепо, но ведь о чем только всю неделю не говорили в дортуарах! – подумала я, - После того, что было в воскресенье! Может, кто-то что-то подслушал… Или…»

- Послушайте, mesdames, а может быть… Это с чьими-то родными вышла какая-то история… «Политическая»?!?

- Да, именно! Вот может быть, как раз с Оссолинскими…

- Очень возможно! Они польки… Наверняка там назревает новое восстание…

- Да странно было бы, mesdames, если бы не назревало! Сейчас-то…

Все гадали очень громко – но почему-то именно тихие слова Мили:

- Но при чем тут Евгений Александрович? Разве он может быть… и к этому причастен?.. - услышала Вера Матюшина.

- Очень любопытно, Вальтер… «И к этому»? Что значит «И»? Я, конечно, наслышана об убеждениях Анненкова… Но, может быть, мне еще неизвестно что-то более важное?

Нам не пришлось судорожно искать ответ, который бы не мог никому навредить. Как раз в этот момент в мастерскую вбежала другая «седьмушка» - и по ее беленькой головке сразу было видно, чьей очередной младшей сестренкой она является.

- Вера, сходи к нам, посмотри! – трещала она, - Я не знаю, надо папе говорить, или еще не стоит…

- Сейчас, Томочка! – неожиданно ласково отвечала обыкновенно холодная одноклассница. И тут, как и должно было, наверное, случиться, выступила Юля Ладыжинская. До того она, как обычно, не вмешивалась – даже в спор о возможном польском восстании.

- Надо же! С виду ангелочек, а на деле уже мерзавка! У вас, седьмушек, что – доносчиц не «накрывают»?

- НЕ СМЕЙ. Трогать. Мою. Сестру! – не медлила с ответом Вера, - И других… Имей в виду… если только я узнаю, что у кого-нибудь из них неприятности…

- То что? Папеньке побежишь фискалить?

- Юлечка, Юлечка! – попискивали Нефедова и Киреева, - Ты точно уверена… Оставь их сейчас…

- Сейчас… Да… Хотя… и впрямь неважно! – неожиданно легко остыла их предводительница, - Но Анненков…Русакова убежала… Ничего! Может, сами… с Карцевым…

Едва дверь захлопнулась за «Волчонком», мы се посмотрели на обеих Матюшиных, забыв на время последние слова их гонительницы.

- Пойдем, Ве’очка, к седьмушкам, - подошла к ним Марианна, - узнаем, что за «ми’» пе’ево’ачивают… Я с тобой… Потом мне ’асскажешь, за что на вас так напала эта Ладыжинская? Неужели? Elle… est…

- C’est le fils de Adam, - подтвердила ее сомнения Вера, - Ты, конечно, слышала дома… Слушай, у тебя и так из-за нас неприятности…

- Non… Ты… Mon premier ami тут, в Peterbourg… Я не могу не быть с тобой…

…Ушли и они. Никто не вернулся до конца урока – а в перемену нечего было выжидать и нам с Милей.

* * *

На третьем «учебном» этаже мы сразу заметили настоящее столптворение – и у учительской, и в «рекреационной зале» младшеклассниц. В одном из отделений подопечным громко читала нотацию только «собственная» классная дама, из другого доносились сразу несколько взрослых голосов, третье заняла начальница – чтобы быть ближе к месту «событий», и «седьмушки», которым принадлежал этот класс, тоже толпились в коридоре.

- Не надо вам сюда, девочки, - перехватила нас Соловьева, - если хотите, вам Русакова все может рассказать… Идите в свой класс.

Лиза и Таня уже ждали там, Матюшину и Боретти мы встретили в коридоре, а вот Юли-«Волчонка» нигде не было видно – и Анненкова тоже не находилось среди учителей. И это показалось нам самым странным во всем происходящем – ведь «началось», как подтвердили одноклассницы, на его уроке.

- У «седьмушек» прошла одна география – по расписанию, и должна была быть вторая, потому что математик не пришел. Им на каникулы, оказывается, задавали скопировать из атласа и начертить карту Европы – и вот как раз сегодня они их сдавали, потому что получался только первый после каникул урок географии…

- И… что? Дело в какой-то карте? Поэтому та «синявка» говорила, что мы «мир переворачиваем»? – уточнила я.

- Да, была одна карта… Какая-то странная… И похожая, и нет… И… если бы она была физической, это было еще не сразу заметили. Но эта карта по странам раскрашена… Анненков это сразу заметил. И… Я не знаю. Может быть, он подумал, что ему «бенефис» закатывают? И отругал этих девочек… Там даже три фамилии было! Сказал, что не для того взялся сейчас за уроки, чтобы терпеть издевательства… И их классной даме карту отдал! А уж они всю эту историю и устроили! Углядели «политику»! Евгений Александрович теперь и сам не рад, наверное… Что так вышло…

- Погоди… Ты говоришь – «политику»… - первой удивилась Миля, - Но это «седьмушки»! В каких заговорах или переворотах они могут быть замешаны? Я вот просто уверена, что это какое-то недоразумение… Может быть, какая-то игра?

- Твоя тетя… Наверное, лучше будет, если она с теми тремя поговорит! – предложила я, - Если их выслушают…

- Да их уже кто только не допрашивал! – перебила меня Русакова, - Даже сама Анненкова… Это была и впрямь игра! Но знаете ли, девочки… «Синявок» именно это и взбесило… А тут еще польский вопрос… Тут он действительно «при чем». Тут одна из этих трех – как раз Эльжбета Оссолинская! И…

- Она отметила Польшу… как независимую страну? – сообразила я, - Не как Царство Польское в составе Российской Империи?

- Именно! То есть, раз Европой то, что они нарисовали, назвать нельзя точно – то и Польшей, наверное, эту страну тоже не назвать… Но она похожа… Но если до этого злополучного урока, mesdames… Это была игра только трех девочек, только их карта… Теперь же и весь класс знает! И… у них у самих, «седьмушек», тоже раздоры, представляете? Одна генеральская дочка… больше всех возмущается. Называет их шпионками… А Томочка Матюшина… Потому к нашей Вере и побежала… Конечно, у Оссолинских – у взрослых, разумеется… Могли бы быть неприятности… Но не с их состоянием!

- А Анненков? – не могла не спросить Миля, - Если такое вышло на его уроке… Что, если… Он же может совсем бросить наш институт!

- Да, может… Конечно, некрасивая вышла история. Мы-то с вами знаем, что учитель он вовсе не плохой – и совершенно не заслуживает никаких «бенефисов». И… Я знаю, что у них сейчас… с сыном беда. Но почему вас его уход так беспокоит? Ведь мы сами… Уже у него отучились… И сдали уже и минералогию, и химию.

…Я, конечно, сразу поняла, почему так беспокоится лучшая подруга. Если бы Евгений Александрович отказался вести уроки и не стал бы появляться в институте – у нас попала бы всякая связь с ним. Пропала бы – как казалось тогда – всякая возможность остановить поединок, о котором и не подозревали девочки «русаковского кружка».

- Возможно, нам следовало бы поговорить с «седьмушками», - рассуждала Вальтер, - рассказать им про него…

- Ты поговоришь?

- Но… Мне, наверное, как раз и не стоит…

- Почему же?

Мы не успели подумать, стоит ли посвящать наших одноклассниц в историю с дуэлью или сослаться лишь на то, что Миля – племянница инспектрисы. Сам Анненков буквально влетел в наш класс и втолкнул при этом сюда Юлю Ладыжинскую, которую секундой раньше тащил чуть ли не подмышкой. Конечно, мы застали «Волчонка» в бешенстве.

- Вы… Вы превосходно знаете, что любого другого учителя сразу бы… И Вы себе позволяете… - продолжила она явно начатую еще по пути тираду.

- Нет, я лишь не позволял Вам испортить жизнь мальчику и его близким!

- Испортить? Да как Вы… можете? Я хотела помочь ВАМ! Думала… Что Вас теперь… могут арестовать… Если Матюшины узнают…

- Лучше уж пусть арестуют МЕНЯ! – резко перебил ее наш «минералог», и тут только заметил, что они не одни в классе… Миля меньше всего ожидала, что при виде ее он пролепечет сдавленным голосом «Только Вас тут не хватало!» и, закатив глаза, начнет медленно съезжать по стенке – а вот Ладыжинская казалась вовсе не удивленной.

- Как и все они! – фыркнула она.

- Тебе не стыдно?!? – возмутилась Лиза, - Поискала бы лучше в шкафу… Там ни у кого флакона с нюхательными солями не найдется?..

- Да это в дортуаре проще найти… у кого-нибудь! - покачала я головой.

- А у меня, знаете ли, этих штучек вовсе не бывает! – отнюдь не угомонилась Юля, - Падать в обмороки – привычка таких… Вот, например, как твоя сводная сестрица, Женя!

…Мне самой когда-то казалось, что упасть в обморок – значит выказать себя слабонервной истеричкой. Втайне я гордилась, что такого со мной никогда не случалось – и очень боялась, что случится при ком-то… Но с началом японской войны слишком многим приходили о родных страшные вести. А вспомнить только, что у нас творилось девятого января!

Я невольно произнесла последнюю фразу вслух, и «Волчонок» не остался в долгу:

- Да, это позорище останется на нас надолго! Это же надо! На улицах людей убивают, а тут некоторых волнует безопасность их палачей!

Что сказать? Нельзя было не признать, что девятого января на улицах творились ужасные вещи… Как, впрочем, и то, что Андрей Юрьевич, за которого и волновалась Миля, никак не был в них виноват... Но спорить было некогда. Никто из нас не решался похлопать по щекам учителя, и оставалось только позвать старших.

* * *

…Наша начальница не могла не признавать самого своего сына виновным в этом «небольшом происшествии». Виновным во всем – от поступления в университет до подписания каких-то непонятных нам «петиций»… Но все-таки нас пятерых допрашивали в одном из седьмых классов, превратившемся в какой-то военный штаб.

«Может быть, стоит сказать ей про дуэль? – думала я, - Вдруг она сможет ее остановить? Матерью ведь ему приходится… Но вдруг еще хуже получится? Подстегнет его действовать против родительской воли – совсем по-мальчишески… Если он… Когда такое несчастье с сыном – о «чести» думает – то способен повторно напроситься на дуэль, как и Андрей Юрьевич угрожал… Или, не приведи Господи – застрелится сам… И… Нас же Дарья Алексеевна просила не рассказывать… Я подведу и ее, и подругу».

Тут опять в мои рассуждения о дуэли вмешалась ненароком Ладыжинская.

- Отпустите их, madame Анненкова…Это я повздорила с Евгением Александровичем. А девочки, наоборот, пытались ему помочь…

- «Повздорила»! Вы осмеливаетесь называть это так! Да если бы я довела кого-нибудь из учителей до обморока, когда сама имела честь принадлежать к воспитанницам Смольного… Нет! Ладыжинская, Вы даже не представляете себе, с каким удовольствием я бы вышвырнула Вас из института! К большому сожалению, мы обязаны Вас терпеть до выпуска, и я думаю, Вы сами прекрасно понимаете, почему!

- А если я не понимаю! Скажите же всем, madame! Ведь не из-за того, что я претендую на шифр?

- Конечно же нет! Хотя будь это моя личная воля, я бы сделала все для того, чтобы Вы не были удостоены этой награды! В Смольном и других институтах первой категории выпускница, удостоенная шифра, может быть приглашена фрейлиной к Ее Величеству… Но с Вами я даже рада, что мы к этой категории не отнесены! И… Возможно… Да, теперь уже бесполезно отрицать: Вы - наше педагогическое Ватерлоо. Но я считаю своим долгом, чтобы Вы, Ладыжинская – особенно в нынешних внутриполитических обстоятельствах – оставались под нашим надзором!

…Сейчас я прекрасно понимаю, что этим хотела сказать Софья Дмитриевна. Она, зная уже об убеждениях Адама Ольгердовича, хотела удержать Юлю от влияния родных. Будучи исключенной, та, по мнению начальницы, сразу оказалась бы в среде революционеров. Но неужели начальница не понимала, что, высказав эти соображения вслух, она уже открыто позволяла «Волчонку» относиться к институту, как к тюрьме? Что создает этим почву для тех самых «скандалов», которые так стремилась избежать?

А скандал не заставил себя долго ждать. Выйдя от начальницы, мы тотчас же наткнулись на ссору между нашими одноклассницами. Кристина и Тереза Оссолинские наперебой кричали по-польски на Марианну Боретти, а та отвечала, по привычке вставляя в речь французские слова.

- Как ты смеешь говорить по-французски?!? – возмутилась одна из сестер, не найдя, очевидно, что возразить по существу, - Liberteне значит ничего не для тебя, ни для твоего отца!

Тут Ладыжинская решительно подошла к спорящим и, указывая на нашу новенькую вместе со стоящей рядом Верой Матюшиной, заявила:

- Пани, оставьте нас… Это мне стоит с ними разобраться в первую очередь!

- Тебе? Но ты должна поддерживать нас! – возразила Кристина, - Ты… хоть и странная, но… Полька, как мы! И именно сейчас…

- Почему же я должна вас поддерживать? Ваше Liberte… C’est non Egalite et non Fraternite! Вы ведь мечтаете не о народном восстании… А только о своих былых привилегиях! Впрочем, не о Вас сейчас речь. Вы – аристократки и помещицы по рождению. Вы, по крайней мере, никого не предавали! А вот твой отец, Боретти… Если он дружит с Вериным – он именно предатель!

Не сказав в ответ ни слова, Марианна ударила «Волчонка» по лицу. Все оказавшиеся рядом институтки заахали.

- Что, неприятно слышать правду?

- Я же тебя предупреждала! – вздохнула Вера, - Опять из-за нас…

- Не вас, non… То ЕЕ неп’иятности…

- Угрожаешь мне? – кипела Юля, - Что, побежите жаловаться?

- Нет, такой радости мы тебе не доставим!

- Да разве вы можете иначе? Честно…

- Честно? Ты хотела бы дуэль? – озадачила противницу Боретти, - Поединок? Я готова… Вече’ом… Salle de gymnastic. Не захочешь опозо‘иться - п‘идешь.

* * *

Никто не понимал, о каком поединке может идти речь в институтских стенах – но это лишь подстегивало всеобщий интерес. Никому не могло прийти в голову и донести об этой «дуэли» старшим.

- Будешь моим секундантом? – допытывалась Ладыжинская у… Мили. Если бы только она понимала, чем являлось для моей подруги тогда это предложение! Но… Понятно, не Нефедову же или Кирееву было приглашать!

- Зачем это тебе? – чуть не плача, спрашивала в первую очередь Вальтер.

- Ты про дуэль? Я-то их, конечно, считаю предрассудком и дикостью… Но ты же слышала, что эта наша «герцогиня» сказала? Не хватало еще, чтобы меня посчитали трусихой!

- Я вообще про все… Зачем ты сама затеваешь с ними ссоры?

- Что ж, не понимаешь… А ты, Женя? Тебе все равно?

- Не все… Но я тоже не понимаю, почему ты так ту же Матюшину… С седьмого класса ненавидишь! А теперь и Боретти… Объясни же нам!

- Объяснить? Это, право же… Пожалуй, сложно будет тебе понять… Ты ведь никогда раньше не интересовалась политикой… И даже теперь все больше молчишь, когда другие спорят…

- Не тяни! Что такого ТЕПЕРЬ в этой «политике» сделал отец Веры?

- Он не теперь… Он давно сделал! Когда перешел из армии в Корпус жандармов!

… Вот оно что! Перед моими глазами сразу же встал старший Ладыжинский, которого мы встретили на квартире Анненковых. Вспомнились его слова об обществе, которому нужны «хирурги»… Конечно! Может ли теперь семейство, не только не поддерживающее устои самодержавия, но одобряющее террор как средство борьбы с ним – не презирать семейство же «душителя свободы»?

Поняла я теперь и почему Вера с сестрами была определена в институт – отец, видимо, опасался за их безопасность. Поняла, почему были у нее и другие недоброжелательницы в классе…

- Ясно, но… Он кого-то из вас… - я запнулась, не зная тогда, в чем именно заключались служебные полномочия старшего Матюшина, - То есть… У вас в семье кто-то был уже осужден за «политику»?

- Были… И еще… Я не могу сказать, что этого в будущем больше никогда не случится. А отец Марианны… Ты и сама понимаешь – «Скажи мне кто твой друг, и я скажу, кто ты»!

…«Волчонку» все же пришлось идти на «дуэль» без секунданта. Но оставаться в стороне не могли ни мы с Милей, ни девочки «русаковского кружка». И в назначенное Боретти время, когда старшие продолжали допрашивать уже только «седьмушек», а прочих любопытствующих разогнали, мы все спустились на первый этаж к гимнастическому залу.

В женском институте, конечно, неоткуда было взяться настоящему оружию. Но это отнюдь не остановило Марианну, предложившую фехтовать палками для гимнастических упражнений вместо шпаг… И все тогда это приняли! Палки с гладкими круглыми концами показались абсолютно не опасной вещью – тем более, что условиями поединка тут же было оговорено не целиться в лицо.

И вот он начался, с первых же секунд заставив забыть все раздумья о том, кто же из дуэлянток более прав, а кто более виноват… Так всех поразила новая одноклассница. Оказалось, она умела фехтовать лучше всех. Куда лучше меня с моим «мальчишеским» детством – ее явно учил профессиональный наставник… А ведь прежде эта княжна казалась только женственной. Более уверенной в себе, чем наши «кисейные барышни», но – женственной… Все мы, зрительницы, были просто поражены. Даже Вера Матюшина, назначенная Марианной секундантом, но оставшаяся не у дел без подручного противной стороны…

- Никогда же мне не говорила! – выдохнула она, - Нет…. Непременно попрошу и меня научить… Сразу после выпуска…

- Ты хочешь попросить ЕЕ? – удивилась Миля, - А почему же… Разве твой отец не может?..

- Ты что? Он слишком беспокоится за меня, чтобы такое разрешить!

Мы любовались Боретти – и, наверное, поэтому она и позволила всем смотреть на поединок. Ладыжинская проигрывала, хотя лучшего владения оружием ждали больше от нее… И сама она уже поняла свое поражение, когда мы услышали из коридора хорошо знакомый голос:

- Позвольте узнать, что здесь происходит?

Надо же было устроить эту злополучную дуэль так недалеко от апартаментов начальницы! Зрительницы растерялись и заметались, но соперницы в азарте как будто ничего не замечали…

Все происходило так быстро, что я едва успела заметить, как Миля с криком «Да прекратите же! Остановитесь!» бросилась к Юле и Марианне. Еще секунда – и она уже вынырнула между ними, еще мгновение – и мы услышали новый, уже не решительный, а жалобный вскрик… Увидели, как Вальтер осела сперва на колени, а потом на пол, ухватившись рукой за правый бок.

Не заметив ни появившуюся начальницу, ни наконец бросивших оружие дуэлянток, я подбежала к подруге, уже потерявшей сознание.

- Лучше не тряси ее, - заметила мне Матюшина, - может быть, ребра сломаны…

Вера, скорее всего, не хотела осудить меня, но этот холодный и суровый голос мог породить только такие мысли: «Это ты ее погубила… Ты в детстве учила ее «фехтовать» в классе линейками – и она теперь решила, что справится… В то время, как ТЫ должна была их остановить! Ты, ты, ты!» Это последнее «Ты-ы-ы!» долго звенело у меня в ушах, а потом превратилась в монотонный гул, заставивший стены гимнастического зала сначала закружиться, а потом опрокинуться на меня, отправив в казавшуюся бездонной пропасть под полом…

* * *

…Очнулась я, почувствовав, как дежурная фельдшерица стаскивает с меня корсет.

- О, я вижу, нашатырь не нужен! – обрадовалась женщина, - Ты же ведь у нас из самых здоровых девочек… Хоть твой отец и просил за тобой приглядывать… И гляди же ты – никогда за шесть лет у нас не бывала! А теперь… Возьми воды!

Я сделала несколько глотков – и тотчас же огляделась по сторонам… Мили не было ни на одной из соседних коек этой лазаретной палаты.

«Где она? Не может же быть…» - мелькнуло у меня в голове.

- То подружка твоя? Ею сейчас в маленькой процедурной занимаются…

Я испуганно ойкнула. Всем в институте было прекрасно известно, что в этом помещении лазарета проводились все сколько-нибудь трудные и болезненные процедуры. Конечно, то, что в ней сейчас «занимаются» Вальтер, значило уже, что та жива… И все же подруге никак нельзя было позавидовать.

- Я не могу сейчас точно сказать, - перешла на шепот моя собеседница, - кроме того, что у нее два ребра точно сломано… Наш доктор опасается, что с той стороны, между ними, могло быть повреждено легкое… Если так, то… Не исключено, что даже операцию придется делать!

- Опе… ра.. цию? – еще больше испугалась я, - Но как так могло… получиться? Из-за какой-то гимнастической палки… И… Ведь Миля тоже была в корсете!

- Эх, девочки… Ваши-то корсеты ведь не настоящие дамские… Не такие жесткие. Но настоящий… Он, может быть, и защитил бы от такого удара. Но, как пишут в журналах – те же легкие загубил бы вам и безо всяких драк! А еще… Будет ли операция или нет – пока неизвестно… Там еще докторов хотят позвать. Но подружку Вашу надо будет поберечь от простуды – а как сейчас? У нас просто катастрофа с отоплением! Впрочем… Может, я Вас уже утомила? Пойду приготовлю маленькую палату… Отдохните пока!

…Могла ли я «отдыхать» в эту минуту? Зная, что комната, в которую удалилась фельдшерица, предназначена для особенно тяжелых больных, и догадываясь, что «готовить» ее нужно для Мили? Потихоньку я поднялась с койки и выскользнула из палаты. Конечно, меня не пустили бы к подруге, я рассчитывала только узнать о ней больше – но столкнулась по пути в лазаретной столовой с тем, о ком за время «дуэли» старшеклассниц совершенно забыла. Пришлось в одной моей нижней сорочке выскочить обратно в палату.

- Не смущайтесь, - кивнул мне Анненков из-за двери, - это мне уже давно пора идти.

- Как Вы себя чувствуете? – спросила я, припоминая, что предшествовало злополучному поединку.

- Очень жаль, что даже Ваша подруга пострадала! Я не мог и подумать, что все может так кончится… Ведь это даже не касалось Вашего класса! Зачем только упомянул о какой-то политике… из-за каких-то детских шалостей!

…Надо же было такому случиться, что именно в этот момент дверь из «приемного покоя» лазарета в столовую распахнулась, и к нам нагрянула целая процессия. Мили здесь не было – но «коридорная девушка» тащила на руках маленькую девочку, по виду «седьмушку». Ее внесли в палату для младшеклассниц, в которой только на одной из коек виднелась еще одна фигурка.

- А это кто? – спросила появившаяся следом начальница, - Я не помню ее среди воспитанниц…

- Эта маленькая Карцева болеет после смерти своего отца, - объясняла фельдшерица, - нельзя оставлять ее на квартире родителей без присмотра… И мы разрешили бабушке держать внучку при себе!

- Но это… неслыханно! Это прежде всего негигиенично! Вы служите в лазарете института благородных девиц, а не в больнице для бедных… Родители наших воспитанниц определяют их в закрытое учебное заведение не для того, чтобы те заводили тут знакомство с кем попало! Как только ваша лазаретная начальница освободится, я распоряжусь, чтобы… Макарова! Как Вы смеете подслушивать?!?

- Maman, - попытался успокоить Анненкову сын, - поблагодарите лучше Бога за то, что сказанное Вами сейчас услышала только Макарова, а не Ладыжинская!

Январь 1905 г. Карцевы. Постижение мира «седьмушек». Необходимость преобразований в институте. Болезнь Мили и исход дуэли

…Как все же решил наскоро собранный консилиум, следующим утром Миле делали операцию. Я сама чувствовала себя вполне сносно, но, конечно, и не подумала просто вернуться в класс. Да, могла только ждать в лазаретной приемной, а потом, с разрешения Дарьи Алексеевны, проникнуть в «маленькую» палату и быть рядом, когда Вальтер очнулась…

- Это я должна была их остановить… Разнять, прости… - торопливо говорила я, держа ее за руку.

- Оставь, - утешала подруга, - это ведь все равно… у нас так повелось… Что я всех мирю!

Да, так повелось… Но обе мы понимали, что наступило время отнюдь не обычных школьных ссор.

…Не я одна была готова посвятить все время уходу за больной. Не могла остаться в стороне и ее родная сестра-погодка Лиля. Кроме того, было в лазарете еще несколько девочек из разных классов, считавшихся «слабенькими». Они постоянно ночевали и обедали в скромно обставленных, но по-домашнему теплых комнатах, присоединяясь к остальным лишь на занятиях и прогулках. Этим воспитанницам, среди которых была и «наша» тихая Соня Сергиева, и раньше доводилось помогать в уходе за заболевшими – кроме «заразных», помещавшихся всегда изолированно в отдельные палаты на втором этаже.

Соловьева, как бы не была она теперь занята, тоже проводила у племянницы много времени. Ее присутствие никого не смущало, а вот пришедшую просить прощения Боретти я прогнала со словами:

- Мне, знаете ли, абсолютно все равно, кто именно из Вас ранил Вальтер. Да, Ладыжинская оскорбила твоего отца, но именно ты затеяла эту дуэль – значит, вы обе одинаково виноваты.

Мы не знали, что происходит теперь в нашем классе, но понимали, что если не такой «важной птице», как Марианна, то уж «Волчонку» точно не поздоровится из-за поединка.

В лазарете все уже успокоилось к вечеру, когда неожиданно появилась наша институтская кастелянша Карцева. А ведь мы стали уже забывать об этом несчастном семействе… И надо было посочувствовать, вот только разговора об усопшем никакого не складывалось – мы, воспитанницы, не могли хорошо знать служащих конторы.

- Не тушуйтесь вы, девочки, - утешала вдова, - вот, знаете, что скажу… Мы с мамой женщины простые, а вы благородные барышни… И вроде бы у нас с вами не должно быть ничего общего, кроме службы моей… А некоторые ведь говорят даже, что мы друг друга прямо ненавидеть должны… По каким-то «классовым» законам. Но почему-то именно с вами мне теперь спокойней становится – а на всех этих поминках… Слышать уже не могу этот бабий вой!

Что же, выходит, больше для Пашиной матери не осталось никаких «нас» и «их», как было еще летом, когда она требовала от Лизы «оставить сына в покое»?

- Не могу знать, кто больше всех виноват… - услышали мы позже, - Кто выстрелил и кто приказ этот – стрелять – отдал. Но… Аркаша ведь не из любопытства праздного на улицу вышел! Отправили его с поручением! Вот тот, кто нашел же время…

- Ты думаешь… - начала бабушка семейства и тут же осеклась, посмотрев на нас.

- Нет, не она… Начальницы-то ведь в тот день и в институте, оказывается, не было еще… А только, эконом наш… двадцать лет тут прослужил, а вчера взял да уволился. И ровнехонько после того, как я это же про Аркашу говорила!

Что же такого могло понадобиться этому самому эконому в злополучное воскресенье, чтобы отправлять кого-то под пули?

- Гриневич?!? – всплеснула руками фельдшерица, - Нашел тоже время увольняться! У нас топить нечем! Кто сейчас… Хотя… Вот тебя бы – и на его место, да?

- Меня? Скажешь тоже! Тут чины нужно сначала выслужить! Даже Паша, говорят, слишком молод, чтобы занять отцовское место… Нас бы всех теперь совсем из института не выкинули – это уже забота!

- Выкинули? – возмутилась я, - Но за что же?

- За то же девятое, получается… Вот только… Евгений-то Александрович со мной сегодня днем говорил… Настаивал, чтобы теперь я не препятствовала Паше с Лизой Русаковой водиться – «впечатление» мой старший, оказывается, произвел! И вообще говорил, чтобы мы Русаковых держались – они смогут со службой подсобить, а не то – сам займется через кого-нибудь из приятелей… Но Лизе разрешить, а вот другую выпускницу велел к сыну на пушечный выстрел не подпускать… Ладыжинская ее фамилия! Вот только что в ней особенно плохого?.. Веры она, конечно, не нашей, но… Не расскажете?

Что стоило тут рассказать, никому не повредив? Что Анненков как-то пытается не дать Юле «испортить жизнь Карцевым»? Я сразу же припомнила и укор Миле девятого января, и давнюю вражду с Верой Матюшиной, и слова Ладыжинского-старшего о необходимости «хирургических мер» для общества… Нет, ни к чему из этого мы не были подготовлены ни пунктами институтского устава, ни неписаными «правилами товарищества»!

- Я не уверена, что правильно понимаю Евгения Александровича, - после долгих раздумий выдавила я, - но вот про Русаковых могу точно сказать – вам неплохо у них будет. И… Знаете, как называется их имение? Аркадьино!

* * *

Наших одноклассниц, конечно, в первую очередь волновало сейчас здоровье Мили – но мы видели, что заходя в лазарет, девочки из «русаковского кружка» то и дело посматривают в сторону палаты младшеклассниц. «Из-за Пашиной сестренки» - подумала сперва я – но вскоре оказалась посвящена во все подробности «истории с географией» «седьмушек», поступившей для меня на второй план после институтского поединка… Для меня – но, выходит, не для Лизы и Тани, выяснивших все у Оли Красинской.

…Началась эта история с поступления неизвестной нам еще девочки – Таси Кречетовой. Не знаю, была ли она тогда таким же «мальчишкой», как я в десять лет, или чуть больше напоминала «кисейных барышень». Зато точно явилась в седьмой класс такая же маленькая всезнайка, битком набитая детскими энциклопедиями по естественным наукам, истории и географии. В институте ей удалось сдружиться сперва с младшей Оссолинской – Эльжбетой, а потом они вместе выручили третью свою одноклассницу – Полину Стрельницкую. Именно ее тогда внесли к нам в лазарет…

Эта белокурая малышка была не такой «ученой». Она продолжала играть в куклы и читать сказки – и, конечно, оказалась совсем не готова к жизни в закрытом учебном заведении. Да мать, пожалуй, и не отдала бы ее вовсе сюда – если бы не получила весной горькую весть о гибели мужа в одном из первых сражений с японцами. Как многих взрослых, старшую Стрельницкую институт привлек положенной бесплатной вакансией для дочери. И вот дочь не пришлась ко двору двум маленьким, но препротивным уже по описанию особам – Даше Быковской и Ане Соколовой.

Казалось бы, «бедная сиротка» Быковская, определенная к нам не очень-то радивыми опекунами, никак не могла подружиться с «аристократкой» Аней Соколовой – но ведь и у той нашлась своя причина завидовать Полине. У нее самой мать была исключительно светской женщиной, редко поднимавшейся в детскую. Она сразу заметила, что одноклассницу дома любили больше - и на пару с новой товаркой стала дразнить ее как «маменькину дочку».

Тася и Эльжбета защитили от них Стрельницкую – и подружек стало трое. Но на уроках им по-прежнему было скучно – ведь, как и в наше время, большую часть программы седьмого класса составляли арифметические задачи и грамматические упражнения на трех языках, а начал той же истории предстояло ждать еще долго. Полгода девочки перебивались привезенными из дома книжками, а когда по географии на каникулы оказалась задана та самая карта…

Оссолинские в те праздники устроили бал-маскарад, на который дочери тоже приглашали своих институтских подруг. Одной общей темы у вечера не было: кто-то из гостей изображал сказочных персонажей, а кто предпочитал экзотические национальные или исторические костюмы. А еще утром того же дня на одной книжной полке в библиотеке хозяев нашлось несколько выдранных страничек из какого-то старинного атласа. И уже после праздника к девочкам, насмотревшимся на забавляющихся разномастных «персонажей», пришла мысль о том, как интересно было бы путешествовать не только в пространстве, но и во времени… Подружки решили нарисовать еще и карту такого путешествия – и у них получился целый вымышленный мир, на который словно «собралось» все самое интересное из мировой истории и географии.

«Мир» наших «седьмушек», конечно, отталкивался от нашего – и в то же время… Все, что они выбрали, могло бы поместиться лишь на планете в несколько раз больше настоящей Земли. У многих стран просто оказывались двойники, когда девочки не могли определиться, какая эпоха интереснее. В «Средиземное море» врезались не только «Балканский» и «Аппенинский», а и еще несколько похожих полуостровов, растущих из необычно растянутого побережья. В середине моря обнаруживался большой овальный остров – и как раз на нем была отмечена столица огромной «античной» империи, включающей и те полуострова, и даже «Турцию». Сколько же еще «Илиад», «Одиссей» и «Энеид» могло здесь развернуться!

Часть «Атлантического» океана по ту сторону от «Гибралтарского» пролива была обозначена как Атлантида – и эта древняя цивилизация сосуществовала одновременно с «Францией», на которой была нарисована женская фигурка в широком кринолине. «Англий» оказалось две – современная нам и «легендарная» времен короля Артура… А сколько новых романов мог бы посвятить материку, скрытому подо льдами Арктики вместо океана, Жюль Верн!

Теперь, в таком «новом и старом» мире, уже вовсе не смущала Речь Посполита - неразделенная и независимая Польша века XVII-го вместе с Великим княжеством Литовским. Ее, конечно, предложила Оссолинская, знавшая немало об истории своей родины.

* * *

Чертили девочки втайне от прочих одноклассниц и не собирались показывать своей фантазии даже Марине Андреевне, преподававшей у них в первом полугодии. Каково же было их недоумение, когда заветная карта попала к Анненкову вместо нарисованной по заданию «настоящей» Европы! Мы, выпускницы, сразу же решили, что это дело рук Быковской и Соколовой, пожелавших насолить девочкам.

Как уже рассказывала Лиза, от такой «дикой» карты Евгений Александрович вышел из себя – и передал ее классной даме. И вот последняя увидела в рисунке не просто «формальное несоответствие». Детскую игру она представила коллегам как чуть ли не реальные планы переустройства мира путем захватнических войн, революций и переворотов – так, видимо, напугали ее происходящие в «большом мире» события и споры о них. А поскольку карта у девочек была не «физической», то злополучная «Польша» бросалась в глаза прежде «средиземноморских» полуостровов.

Обо всем узнали теперь не только прочие классные дамы, но и начальница, и инспектор с инспектрисой… Да, все эти люди были слишком умны, чтобы бояться «революционерок» из седьмого класса всерьез. Но Анненкова по своему обыкновению не могла не опасаться «скандала», в то время как Соловьева, конечно, не хотела неприятностей ни девочкам, ни их родителям.

В классе все тоже было неспокойно. «Француженка», затеявшая все, говорила «седьмушкам» о слишком взрослых непонятных вещах, чтобы они легко поддались ее влиянию и все вместе бойкотировали трех неудачливых фантазерок. Но одна из одноклассниц, Оленина – та самая «генеральская дочка» - успела запомнить уже унесенную начальству карту куда лучше других. Очевидно, ее отец дома уделял много внимания патриотическому воспитанию детей как никто иной из наших родителей – и его одиннадцатилетней дочери сразу бросилось в глаза, что Польша есть, причем Польша XVII века! Времени, о котором мы были наслышаны задолго до институтских уроков истории, когда даже по детским рассказам узнавали героические имена Минина, Пожарского и Сусанина…

И вот эта не раз воевавшая с нашими предками страна опять «растеклась» по материку, в то время как нашей Российской империи… нет вовсе! Ни в XVII-м, ни в ХХ-м – вообще ни в каком веке! Недолго думая, Оленина окрестила «картографисток» изменницами и шпионками, взывая и к памяти отца Полины – погибшего боевого офицера.

…Почему России не оказалось на карте? Возможно, девочки слишком растянули западную часть континента вдоль «Средиземного» моря – и уже не хватило на восточную места. Возможно, они еще не успели выбрать «самый интересный век» в отечественной истории или не смогли о нем договориться. Возможно, как и меня в детстве, их куда больше манили экзотические края… Но уже в отличие от меня, Кречетова и Стрельницкая еще и были петербурженками, пока ни разу не побывавшими в старинных русских городах. Да, в наших глазах тут не было ничего «непатриотичного» - а были только недоработки.

Мы, выпускницы, уже могли найти что-то загадочное и даже трагическое в судьбах Дмитрия Самозванца и Марины Мишек, и гоголевская повесть о Тарасе Бульбе многим казалась слишком жестокой… Пожалуй, никто из моих русских одноклассниц не задумывался всерьез о «польском вопросе». Сверстниц-полек можно было встретить в каждом дортуаре, и делить было нечего даже с теми, что казались слишком заносчивыми. А ведь последнее большое восстание на их малой родине гремело не так уж давно – когда были детьми наши родители… Кто знает, не находились ли наши домашние по разные стороны баррикад? А могло ли получиться так у …Олениных и Оссолинских?

«Седьмушки» теперь взволновались уже сильно – и Эльжбета кинулась за помощью к сестрам Кристине и Терезе, а учившаяся в этом же классе Томочка Матюшина – к Вере. И только теперь я узнала, что Оленина пошла дальше – и обратила внимание начальницы на все, что заметила на карте. Мы не могли бы сказать, что она наушничала ради личной выгоды – но понимали, в какое положение эта «седьмушка» поставила Дарью Алексеевну, защищавшую девочек.

…Дальше, как вы знаете, общее внимание перешло к выпускному классу – сперва из-за Анненкова, потом из-за злополучной дуэли между Ладыжинской и Боретти … А в «действо» на третьем этаже вступили те, на кого раньше никто как будто и не обращал внимания.

* * *

…Вот когда мы узнали, как жилось в параллельных отделениях нашего института с печальным прозвищем «сиротских»! Да, в них по такой же программе вели уроки те же учителя, что и у нас. Вот только среди приставленных к ним классным дамам в наше время оказалось множество настоящими фанатичками «подготовки к настоящей жизни». И подготовку эту они понимали весьма своеобразно…

Их подопечным внушали, что в будущем их не ждет ничего хорошего, потому что за пределами институтских стен они «никому не нужны» - разве что как гувернантки, если не «посчастливится» остаться на службе здесь. А если и есть у кого родные – то они сами ждут помощи взрослых дочерей... Поэтому чуть ли не вся жизнь этих воспитанниц должна была состоять из зубрежки сперва ради шифров и медалей, а потом места... И если с тем, что «детям нужно двигаться для здоровья» такие наставницы еще скрепя сердце соглашались, то любые искренние внеклассные увлечения нещадно преследовали. Предаваться «пустым мечтаниям», по их мнению, имели право лишь «аристократки» из первых отделений.

К кругу таких именно воспитательниц принадлежала и «синявка» «седьмушек». Услышав обо всем произошедшем в первом «основном» отделении, она строго-настрого запретила собственным подопечным общаться с «осрамившимися» сверстницами. Несколько самых отчаянных все же решились отправиться на разведку – и наткнулись как раз на Полину Стрельницкую. Обрадовавшись их вниманию, она так увлеченно рассказывала историю создания злополучной карты, что не заметила приближения обеих классных дам – своей и «сиротской»… Кто-то них и перепугал так девочку, что, кинувшись бежать, она поскользнулась и даже ударилась головой.

- …И разве же, mesdames, - кипела Русакова, - нам не надо тут что-то делать?

Мы были ошеломлены не меньше первой ученицы. Какими незаслуженно счастливыми показались нам теперь собственные институтские годы! Пусть и не всем из нас, «аристократок», было легко привыкнуть к новым правилам и новым людям, пусть не сразу удалось «укротить» первую словесницу… А все-таки нам необычайно повезло и с «француженкой», и с «немкой», с которыми мы проводили почти все время! Обернись дело иначе… Что бы я чувствовала, если бы у меня отняли в седьмом классе мою сказочную повесть?

А ведь наше распределение никак не зависело от знаний – только от положения наших родителей! И если мы могли только предполагать, что могли бы появиться на свет и в бедных семьях, то как же повезло попасть к нам и Соне Сергиевой! Заставляй ее зубрить сутками, тверди без устали о беспросветном будущем – кто знает, не развилась бы у нее и в самом деле «семейная» чахотка?

…«Подготовка к настоящей жизни»! Верят ли сами эти «реалистки», что искренне заботятся о своих воспитанницах? Или осознают, что лишь вымещают на них свои неудачи? Но неужели в «большом мире» кто-то посчитает именно этих классных наставниц «прогрессивными» за их громкие слова? Неужели наш институт все это время был для кого-то тюрьмой? Что ж, если так – кому, как не нам, сделать что-то для ее узниц?!?

- С седьмушками? Я думала, что ты теперь о Карцевых будешь хлопотать…

- Конечно, буду! Но… Пока что их никто не выгоняет, а отца им никто не вернет… и я даже не знаю, чем тут можно помочь! А вот младшие… Ведь это неслыханно! Изгонять все живое ради «настоящей жизни»!

- И ты хочешь изгнать их «синявок»? Но ведь над ними… прежде всего Соловьева начальствует! Разве она сама не накажет их? И если уж не уволит, то уж точно хотя бы отстранит!

- Их отстранить мало… Не одни же ведь они так думают! Надо вообще обо всех классах позаботиться… Да! А «седьмушек» надо помирить не только с Анненковым, но и между собой! Этим уж точно надо заняться нам, выпускницам! И не только потому, что там тоже наши младшие сестры или кузины учатся… У меня есть один план, так это можно сделать! Или я не первая ученица?

* * *

…Дарья Алексеевна действительно отстранила обеих провинившихся классных дам и назначила вместо них пепиньерок. Выслушав пылкие речи девочек «русаковского» кружка, она даже согласилась с тем, что с «сиротскими» отделениями «надо что-то делать» - но посетовала на нехватку времени… И все мы прекрасно понимали, чем вызвана эта нехватка.

- Мы могли бы помочь Вам, - предлагала Лиза, - например, речь для совета подготовить… Только достать бы побольше книг… Чтобы процитировать кого-то авторитетного!

Такое заседание педагогического совета казалось тогда возможным только в безвозвратно ушедшей эпохе. Но все же Соловьева отправила девочек за книгами по педагогике к инспектору, по традиции еще и заведовавшему библиотекой. О каких-то общих «преобразованиях» с ним пока говорить не решились и сослались на случившееся в седьмом классе.

- Действовать здесь, конечно, необходимо! – согласился Савицкий, - От этого класса, знаете ли, господин Анненков категорически отказывается… Но, mesdames! Я прекрасно понимаю, почему вас волнует произошедшее – но не забывайте, что вы сами учитесь в выпускном классе! Даже если мы не можем сейчас вести все уроки, как полагается – экзамены пока еще никто не отменял! Новых предметов и учебников у вас в этом полугодии нет, так что вы можете приступить к занятиям сами!

И вместо «авторитетных источников» наши «преобразовательницы» вернулись нагруженные заданиями. Им предстояло самим рассказать всему классу о том, какие стихотворения Лермонтова нужно выучить и какие сочинения по его творчеству написать… И за это выслушать много упреков от слабых учениц.

- Прошу только, избавьте нас от этого «Предсказания»… Уж лучше «Демон», который всегда так вам, девочкам, нравится!

Однако наши приятельницы долго не огорчались своей неудаче. Полине Стрельницкой уже стало лучше, сумела прорваться к подружке и Кречетова. Оссолинскую, возможно, оградили старшие сестры, но к «седьмушкам» неожиданно присоединилась и лежавшая тут же в палате Симочка Карцева. Теперь можно было заняться «международной дипломатией».

Лиза обратила внимание, что «белых пятен» на карте девочек даже больше, чем заметили и взрослые, и одноклассницы. Вовсе отсутствовал Скандинавский полуостров – и за это-то и зацепились с разрешения малышек пятеро выпускниц. Начав с «Балтийского моря», сначала они развернули между «Европой» и «Северным полюсом» целый новый материк, а потом прикрепили с востока еще лист бумаги. Теперь в этом вымышленном мире нашлось место и «Московскому царству» XVII-го же века, и более ранней «Новгородской республике» уже на новой части континента… Республика была, несомненно, «веянием времени», но ее давно узаконили уроки истории. Вдаль на северо-восток простирались земли совсем древних славянских племен…

Пока девочки «русаковского» кружка вносили свои поправки в задумку «седьмушек», нам с Милей не могла не вспомниться моя старая заброшенная «сказка». Я подумала, что работая в свои десять лет над сюжетом, не так уж много внимания уделяла миру, в котором он разворачивается. Наверное, потому, что чертить те же карты тайком было бы куда сложнее, чем писать в небольшой тетрадке… Я не собиралась теперь всерьез возвращаться к своей истории, но тоже внесла лепту в общую работу, разместив на месте реальной Швейцарии такое же небольшое герцогство «эпохи Возрождения». А еще на полуостровах «Средиземного» моря удалось возродить Византийскую империю…

Все мы, выпускницы, скопировали получившуюся карту – и долго еще сохраняли эти рисунки… Что можно было придумать на основе этого «путешествия»? Организовывать историко-этнографические выставки? Украшать маскарадные залы? Или писать приключенческие романы про похожие на настоящие, но все же вымышленные страны, где никакая реальность не сковывала бы фантазию? Но уж если фантазировать – то почему бы не последовать примеру Уэллса с его «Машиной времени»?

Тася Кречетова набралась смелости и вывесила в классе нашу теперь уже общую, «исправленную и дополненную», карту – и, обнаружив теперь даже несколько «Русских царств», остальные девочки во главе с Олениной понемногу успокоились и уже хвалили недавних «шпионок» за фантазию. К Эльжбете у генеральской дочки так и осталось весьма прохладное отношение, зато сестренку Веры она допустила в «свиту» своих подружек.

…Но совсем не такой была атмосфера в нашем собственном дортуаре! Хотя новых столкновений между Ладыжинской и Матюшиной с Боретти пока не было, все понимали, что долго такое затишье продлиться не может. А остальным было некогда раздумывать, возьмутся ли они еще когда-нибудь за «открытый» младшими мир…

* * *

…Вскоре в лазарете наконец стало так же тепло, как обычно, все же Милю не смогли уберечь от воспаления легких. Болезнь она переносила так же тяжело, как незадолго до этого мой брат Миша – и нам опять пришлось пережить немало страшных минут. Совсем некстати мне вновь вспоминались нашумевшие повести Чарской и трагическая участь маленькой княжны Джавахи.

«А рядом со мной это уже третий случай, - напряженно повторяла я про себя, - что же это такое?» Но сетовать на судьбу было рано, потому что пока «рядом со мной» болели, но благополучно выздоравливали. Стала поправляться и подруга.

- Доктор говорил, что, возможно, лучше пораньше отправить ее домой, как только станет теплее, - делилась со мной Соловьева, - на Кавказе выздоравливать лучше.

- Что же, тогда она… не закончит институт?

- Институты есть не только в Петербурге, Женя… В том же Тифлисе как раз один находится. Софья Дмитриевна обещала написать его начальнице, чтобы Миле разрешили держать экзамены там… А может, они с матерью решат весь учебный год повторить и получить медаль. Все равно – какая уж тут сейчас учеба!

Сама Вальтер, разумеется, не думала тогда об уроках – и как бы нам всем хотелось, чтобы не приходилось думать и о предстоящей дуэли! Дарья Алексеевна не допускала Андрея Юрьевича в лазарет, ведь тогда он еще не считался официальным женихом. О Миле Ланевский мог узнавать от Али и Лены – и все-таки приходил в институт сам.

В который раз я попыталась уговорить его примириться с противником, опять взывая к отцовским чувствам.

- Но ведь именно ради своих детей я во многом и иду на это! – почти вскричал офицер, - Возможно, мне придется пожертвовать собой, но я сделаю то, что смогу, чтобы сберечь для них остальной мир! Сберечь страну, в которой им будет место!

- И что же… Это стоит, по-Вашему, и того, чтобы не только погибнуть самому, но и… убить другого человека?

- Поверьте, мне самому это вовсе не доставляет никакой радости! Но послушайте меня, Женя... Я знаю от Мили про Арсения. Не думаете ли Вы, что руки Вашего любимого не «запачканы» вражеской кровью?

- Но… Это совсем… другое! Это война!

- А разве тут у нас, в столице, сейчас мир? Ваш Анненков не какой-нибудь японец по ту сторону окопа и… Не буду отрицать, что мне его немного жаль. Но кто, скажите, тянул его за язык? Кто мешал ему самому думать о собственном сыне вместо того, чтобы искать виноватых среди тех, кто первый попадется на пути?

- Во многом Вы правы, Андрей Юрьевич. Но… Может ли тот спасенный «мир», о котором Вы говорите, заменить Вашим детям родного отца? Заменить Вас Миле?

- Милю я уже освободил от данного мне согласия. Желаю ей счастья от всей души, и пожалуй… На самом деле, наверное, ей лучше будет с человеком какой-нибудь «свободной профессии» - который притом считает дуэли «предрассудком». А детей в худшем случае воспитают мои родители… Они должны быть готовы к такому исходу, если в свое время определили мою службу… Ведь могли же меня и на войну отправить!

- Но Ваш отец… Насколько я о нем знаю… Он не воспитает их верноподданными!

Об этом Ланевский, пожалуй, не думал, и я уже успела мысленно похвалить себя за убедительный довод, прежде чем услышала:

- Меня не убедите!.. Я не хотел Вам говорить, Женя, но… Место и время дуэли уже назначены! Я не могу опозорить себя трусостью – как русского офицера! Не могу позволить, чтобы ОНИ вообразили себя сильнее НАС!

…Теперь нам оставалось только надеяться на «благополучный» исход дуэли. Но в чем было то «благополучие»? Для Мили оно было бы, конечно, в том, чтобы любимый остался невредим. А для него самого – с собственным-то фанатизмом? Выйти победителем – путем убийства – и слышать проклятия от идейных противников? Да разве ему грозили бы только проклятия? А при другом исходе Андрей Юрьевич готов был погибнуть сам – и остаться в новейшей истории мучеником, верным присяге?

Стоило ли уважать такую решимость? Бесспорно – ее МОЖНО было уважать. Но… Почему же не оставляла меня равнодушной и судьба Анненкова? Потому ли, что я знала его лучше – как собственного учителя? Потому ли, что признавала его некую большую «историческую правоту»? Или же скорее – потому что представляла, как он тоже жалеет об обвинении, брошенном жениху Мили и обо всей этой истории с дуэлью? Ведь тоже как взрослый и разумный человек не может не понимать, что нужен и тому самому пострадавшему сыну, и всем прочим домочадцам живым? Но тоже не может повернуть назад и опозорить себя и своих единомышленников?

* * *

Два дня спустя бабушка Карцевых вызвала меня из маленькой палаты, шепотом пояснив, что какой-то кадет или юнкер прорывается в лазарет, чтобы сообщить что-то «очень важное». С эти «очень важным» к нам тогда мог прийти или Миша – об Арсении, или Марк – об Андрее Юрьевиче; любая из этих вестей могла быть радостной или горькой… Не теряя ни секунды, я побежала в приемную и увидела там младшего Ланевского.

- Утром все состоялось, - выпалил он с томительно спокойным лицом, - на пистолетах… Но кто же, интересно, это сделал?

- Сделал что? Говорите же быстрее! Андрей Юрьевич…

- Жив и здоров, как и этот ваш Анненков…Хоть и недоволен, конечно… Говорит, что все обернулось фарсом!

- Но чего же еще надо, если никто не пострадал?

- Никто не смог выстрелить… Им нарочно подсунули такие пистолеты!

- Значит… все обошлось?!? - я поняла, что с пистолетами могли постараться домочадцы Евгения Александровича – должен же был быть толк от нашего визита!

- Можно сказать! Брат его, конечно, отнюдь не простил на самом деле… Но… Знаете ли, такое… формальное примирение, которое полагается по дуэльному кодексу – состоялось! Уж не знаю, образумились наконец, или «перегорели», но только нового поединка не будет! И никто посторонний не узнает…

…Разумеется, Миля не была посторонней, и я могла все рассказать ей – теперь уже с «легким сердцем».

- Они абсолютно невозможны! – наконец, выдохнула она, - Женя, теперь ты не будешь отрицать, что я необходима этой семье?

С этим я не пыталась спорить – но вот были ли сами Ланевские так необходимы подруге? Или именно эта возможность быть нужной тянула ее тогда к ним?

Февраль 1905 г. Отголоски московских событий. Легенды западного крыла. Новый учитель словесности. Рождение общества «созидательниц».

…Миле становилось лучше – а потому было решено, что мне вовсе не нужно сидеть в лазарете целыми днями. Инспектор велел как можно скорее вернуться в класс и вновь заняться уроками всерьез. Но недолго нам опять пришлось сосредотачиваться на творчестве Лермонтова или «уходе за детьми».

Всех институток спешно собрали в большом зале, чтобы прочитать им царский манифест. Война все еще не заканчивалась, но пока не было и новых больших катастроф… И понятно было, что даже через юнкерское училище Мише теперь будет лишь труднее узнавать о судьбе Арсения…

Возможно, еще кто-нибудь и понадеялся, что нам скажут о каких-нибудь принятых реформах, но увы – срочные новости редко бывают добры... От взрыва бомбы, брошенной в карету, в Москве был убит великий князь Сергей Александрович.

«Вот, значит, что имел в виду тогда старший Ладыжинский! – поняла я, - Вот какова эта «хирургия» для общественного блага! Что же, значит, они… Нет, конечно, может быть, и непричастны… Все в Москве случилось, а Адам Ольгредович мог и не выезжать вовсе из Петербурга в последнее время… Но ведь наверняка он одобряет это убийство!»

Как петербурженки, мы не знали московскую великокняжескую чету и не могли судить, лучше ли стало жить при генерал-губернаторстве покойного. А вот Анненковы, наверное, могли быть знакомы – и наш «минералог», совсем недавно обличавший и кровопролитие девятого января, и нападения на студентов, и гвардейские кутежи в ресторанах… лично отправился в древнюю столицу «почтить память»! Мать одобрила это решение, к каким бы «осложнениям для учебного процесса» оно не приводило.

Искать замену пришлось, разумеется, Савицкому, и он обратился… к нам, выпускницам.

- Вы, кажется, претендовали на то, что лучше всех знаете, какими должны быть наши порядки! – сказал он Лизе Русаковой, - Докажите же это! Тот самый седьмой класс, с которым у нас было столько хлопот… Возьмитесь с ними сами за географию!

Первой ученице предстояло рассказывать нашим маленьким знакомым об азиатской части России и «наших ближайших соседях» - что теперь касалось и войны с Японией... А мне предложили взять «постоянные» уроки Евгения Александровича по естествоведению – и я охотно согласилась, успев соскучиться по этим наукам. С третьеклассницами мне надо было говорить о металлах, а со «строением земной коры» идти в четвертый, где училась и Маша, и еще несколько других «наших» младших сестер… Чтобы никто не сомневался в моей беспристрастности, я решила не спрашивать никого устно. Только рассказывала и показывала нарисованные на красочных плакатах схемы. Потом дала письменную работу – а ее проверку уже оставила на самого Анненкова.

* * *

За нашими старыми учебниками мне некогда было раздумывать о политике, которая так быстро превратилась из скучного занятия в страшное. А вот для Юли-«Волчонка» как для истинной дочери своего отца истинным героем должен был стать убийца великого князя Каляев…

Даже теперь трудно представить эсеровские лозунги прямо в институтских стенах. Но кто и когда мог представить в них девушку из такой идейной семьи? Кто и когда мог допустить, чтобы ее одноклассницей оказалась дочь жандармского полковника?

Все чаще я слышала обрывки споров:

- Это не стоит человеческой жизни? А может ли стоить жизни кружка?

- Какая еще кружка?

- Коронационная! Разве вы не знаете, что на Ходынке больше тысячи человек погибло за эти кружки со сладостями? А ведь в их память никто не прекращал торжеств!

Все это тоже было горькой правдой, но теперь в ней громче всего слышались упреки и самому убитому, и императорской чете…

А другой раз мы впервые увидели чем-то встревоженной Марианну. И на ее вопрос:

- Ах, Ве’очка, но должно же быть что-то… на что даже эти ужасные мятежники не пойдут? – услышали от Ладыжинской:

- Должно ли, не должно – а есть! Взять хотя бы ваше дражайшее семейство, Ве’очка, – все целы и невредимы! А ты сама готовишься к уроку истории, а не связана в каком-нибудь подвале с мешком на голове…

- Ты… что же… угро…жаешь… нам? – закашлялась Матюшина, - Или тебя еще… поблагодарить?

- Вовсе не меня! Это все наши детские игры в разбойников! А теперь дети выросли и поумнели… И могут найти достойные цели и верные средства! Уж нас было кому научить… Вот только откуда у Ваших предков появились такие богатства? Может, это они были ужасными кровопийцами?

Как ни старалась вынести этот разговор светловолосая красавица, а все-таки подругам пришлось ненадолго ее увести. Конечно, она восприняла угрозы своим близким совершенно серьезно! И нас эта новая перепалка потрясла не меньше всего, что успело случиться в январе… «Неужели Волчонок действительно может повредить семье одноклассницы? Но… обязаны ли мы все вмешаться?» - колебались тут все, - «Можем ли мы как-то остановить эти угрозы? Они же не седьмушки-фантазерки! Тут давняя семейная вражда, как будто прямо со страниц Шекспира… И сейчас она не могла не обостриться, если и началась из-за политики!» Никто еще не успел забыть, что недавно в поединке между «Волчонком» и Боретти пострадала как раз пытавшаяся их разнять Миля. А тут уж нам грозят не гимнастические палки…

Многие уже готовы были отступиться от «правил товарищества» и искать помощи у взрослых… Но к кому мы могли пойти, если никто из учителей и классных дам не заговаривал с нами о происходящем в Петербурге? Если даже в секретных письмах к близким мы не решались делиться всем, что нас волновало и писали только об учебных буднях? Я по-прежнему опасалась, что, узнав все о нашей нынешней жизни, родители заберут нас досрочно. И почему-то не вспомнила о той важной роли, которую недавно сыграла в счастливой развязке дуэли Дарья Алексеевна…

Сама Вера вскоре все-таки сумела оправиться и вернулась в класс, бросив Ладыжинской:

- Что ж, ты сама не оставляешь мне выбора… A la guerre comme a la guerre!

Разумеется, она сразу же написала об услышанной угрозе отцу, а еще рассказала и начальнице… Однако никто пока не заявлялся в институт в сияющем голубом мундире, и Анненкова не встречалась вновь со своим «педагогическим Ватерлоо». Видимо, исключить Юлю еще считали более опасным для всех… Сестры Матюшины ходили на уроки вместе со всеми, но из общих дортуаров перебрались в старые «апартаменты» по соседству с княжнами Боретти.

* * *

Между тем все сильнее сгущались тучи над сыном начальницы… Ни от кого не могла укрыться его поездка – и, конечно, Ладыжинская не могла еще больше не возненавидеть преподавателя, «показавшего, на какой он стороне» и «оплакивающего царского сатрапа».

Мы не раз замечали полный ненависти взгляд в сторону «естественного» кабинета – и понимали, что мирно возвращение Евгения Александровича не пройдет. Ни револьвера, ни бомбы Юле тут взять было неоткуда – но выжить учителя с места оказаться могло не так сложно. Если его смогли ненароком вывести из себя даже три маленькие «седьмушки» со своей картой – то на что же окажется способной выпускница?

Мы узнали об этом в первый же день возвращения нашего «временного» географа. Хотя у нас и был в это время урок литературы в классе – а все-таки нельзя было не заметить ни резкого запаха серы, ни едкого дыма, стелившегося по коридору… И снова всем занятиям на третьем этаже пришлось прекратиться.

Поначалу мы ждали, что нас всех будут допрашивать о такой популярной в те годы «химической обструкции». Все понимали, что эта выходка – не обычный в наших стенах «бенефис» против учительской несправедливости, что вызвана она политическими разногласиями. Но чей-то ехидный вопрос «И кто же это у нас так вырос и поумнел?» развеселил нас, и мы понадеялись, что наоборот, хоть немного вернулись к прежней мирной жизни с институтскими шалостями… Во всяком случае, «минерологу» от нашей местной революционерки грозила меньшая опасность…

Никто не собирался выпытывать у нас имя виновницы – оно было прекрасно известно и начальнице… Для «Волчонка» все закончилось очередным выговором, а посещений родных в приемные часы ее лишили раньше. Из кабинетов естествоведения изъяли все химикаты. Но дух непослушания бродил и по младшим классам, причем срывались не только уроки Анненкова. «Средние» ожесточенно доказывали своим классным дамам, что те не имеют никакого права заставлять их заниматься по предметам не выходящих на службу учителей…

* * *

Девочек из параллельных отделений по-прежнему старались держать в стороне – но их жизнь отныне не была секретом ни для нас, ни для «большого мира». Кое-какие воспоминания прежних выпускниц были опубликованы в одном из толстых журналов – и «прогрессивные» педагогические круги негодовали, вновь требуя разрушить наш «песочный замок».

Подробности институтского быта в этих мемуарах удивительно похожи на прежнюю жизнь нашего класса… И тут же пересказывались сплетни, анекдоты и легенды, слишком многими со стороны принимавшиеся за чистую монету.

…Наверное, Вам может показаться, что уж в 1905 году всем точно должно было стать не до «таинственных историй»? Что нам следовало объединяться с замеченными наконец сверстницами и бороться за перемены к лучшему?

Но, видимо, не только мы порой уставали от обрушивавшихся на нас потрясений и хотели снова стать теми же любопытными и наивными «седьмушками», пробирающимися ночью на чердак…Да и многие наши предшественницы наверняка ждали вольной взрослой жизни после выпуска с тревогой! Вот почему прежде даже самые мрачные легенды делали институт уютным и родным… Даже те, кто только что услышал историю с несчастливым концом, расходились уверенными, что сами вышли бы победителями!

Когда именно девочки начинали сочинять – и тут же верить в свои выдумки? Вот мы, выпускницы обнаружили минувшим летом прежде незнакомую часть сада со старыми флигелями. Обосновались там «средние» - и может быть, они что-то придумали про свой тайный уголок – но туда не началось массового паломничества. А вот зимой почему-то всех очень взволновали вечно запертые коридоры на третьем и четвертом этажах западного крыла… Прежде всех устраивали объяснения про «второй свет большого зала», ведь восточной части хватало на все нужные классные комнаты и дортуары.

Видимо, теперь, когда после скандала с географической картой «седьмушек» воспитанницы обеих параллелей наконец-то заметили друг друга, всем хотелось понять, почему раньше-то не замечали! Но многие поверили, что в запертых крыльях от нас прячут еще кого-то… И версий того, кто это мог бы быть, тоже хватило бы на толстый журнал. Птицы такого высокого полета, что им и показываться на глаза простым смертным нельзя? Томящиеся теперь в кухонном рабстве проказницы, которых объявили исключенными? Похищенные наследницы огромных состояний?

Не обошлось, конечно, и без приведений… Говорили про появившуюся однажды на четвертом этаже неизвестную институтку, закрывавшую лицо еще одной форменной пелеринкой. Одни видели маленькую фигурку в зеленом платье, другие – выпускницу в красном, третьи сразу обеих, четвертые утверждали, что младшая утаскивала кого-то в запертое крыло… Так его стали бояться – и все же думали и гадали.

Да, как видите, той зимой легенды стали куда страшнее – а может, это мы так выросли, что не могли ими развлечься… А политика проникла даже в них – и западные коридоры становились то нашим собственным «Алексеевским равелином» для «неблагонадежных», то, наоборот, надежным укрытием для тех, кому угрожали расправой вроде тех же Матюшиных… Рассказывали, что еще в дореформенную эпоху у нас будто бы было собственное Мещанское отделение, как и в Смольном, но его то ли расформировали из-за нехватки денег, то ли сама Анненкова не захотела терпеть сирот-простолюдинок и пристроила их по швейным мастерским…

- Нет, с ними случилось что-то страшное! – утверждали самые отчаянные, - От нас что-то скрывают!

Сами эти новые истории поначалу так усердно скрывали от взрослых, что никто бы не догадался просто отворить двери настежь и позволить всем самим убедиться, что даже в этих заброшенных комнатах нет никаких тайн.

* * *

Вновь «отличились» «седьмушки». Томочку Матюшину и двух ее подружек заподозрили в доносительстве и «накрыли». Эта расправа происходила в гимнастическом зале, и некоторые «отчаянные» взялись даже за те злополучные палки, которыми у нас фехтовали Юля и Марианна… Вера, конечно, обвинила во всем свою давнюю неприятельницу Кто при этом не помнил, что в седьмом классе именно Ладыжинская настаивала на «накрытии» тех, кто нарушил «правила товарищества»? И кто не слышал теперь новых угроз?

Я только радовалась, что оказались не замешаны наши подопечные «картографистки» - да и тому, что дело было на первом этаже. Выше не было доступа Паше Карцеву, который как раз и разогнал дерущихся. Юноша не думал, кого спасает – но все Матюшины без труда о нем узнали. Старшая из всех сестер-институток считала себя в долгу за самую младшую – и больше не удивлялась «странной» дружбе Русаковой.

* * *

…Через неделю учебный процесс вновь наладился серьезнее. Уроки французского и немецкого языков из-за «особых обстоятельств» было разрешено вести в «свои дни» классным дамам. У нас, выпускниц, не было лекций о творчестве зарубежных писателей, но мы учили наизусть стихи… Продолжались занятия музыкой и рукоделием, преподавательницы которых жили в самом институте.

Из «настоящих» учителей физик взял на себя и математику в старших классах. Продолжала учить первой помощи с «гигиеническим» уходом за детьми Александра Анатольевна.

- Именно теперь это и необходимо! – сказала она нам на первом уроке после каникул, - Если все, что происходит у нас в стране, выльется во всеобщую смуту – вам тем более следует знать, как помочь себе и друг другу… Вам может понадобиться взять на себя многое, что делают обычно аттестованные сестры милосердия! И о детях тоже кто-то должен заботиться, как бы вокруг все не складывалось!

Теперь я понимаю, что именно эта преподавательница могла бы рассказать нам многое о происходящем за институтскими стенами. Но теперь говорить было нелегко даже о вполне дозволявшемся «женском вопросе»…

Мало кто из нас и в «мирные времена» вспоминал про учителей, с которыми мы уже расстались. А уж по не появлявшейся с января в институте Елене Львовне и вовсе никто не скучал… Но как же много ее везде стало после возвращения! На эту особу Лиза натыкалась на первом этаже, пытаясь увидеться с Пашей Карцевым. Много времени она проводила в салоне пепиньерок – и однажды мы даже услышали их оживленную перепалку с кем-то из «старших»… Застигнутая врасплох девушка упорно отрицала какой-то «побег» - но это почему-то не успокаивало нашу прежнюю словесницу. Прежде многих могло удивить ее равнодушие к церкви – при прочих всем известных «старомодных» взглядах! А теперь она зачастила и в садовый флигель к отцу Иоанну… И что оказалось неприятнее всего для нас – стала сближаться с нашей Валентиной Александровной!

- Вы мало знаете ее как человека, mesdames, - оправдывалась «француженка», - допустим, не всем из вас она подходила тогда в качестве наставницы… Но сейчас я не вижу причин вам враждовать… Всем нам приходится нелегко!

Как раз в это время, несмотря на «совершенно невозможную занятость», продолжал преподавать и инспектор Савицкий – но в то же время не раз просил, чтобы за ним оставили одну педагогику, а «литератора» пригласили другого – нового. Зато законоведение было совсем отменено – «мало ли что изменится и чем все закончится?», и в этот единственный час мы повторяли общую историю. А свои уроки истории «изящной» Анненковой теперь удалось перенести на первую половину дня.

…Теперь все мы волновались – не отдадут ли и наши занятия по литературе той же ненавистной Елене Львовне? Кто из заядлых читательниц и тем более сочинительниц не помнил былых неприятностей? Кого в выпускном классе не могла страшить несправедливая отметка в аттестат? А если в те бурные месяцы доставалось вовсе не придирчивому «естественнику», то наша старая неприятельница не отделалась бы «бенефисом»!

…К счастью, вскоре у нас действительно появился новый словесник – как объяснили, «временно» и «на замену». Зачислить в штат молодого и неженатого учителя значило бы нарушить все устои института, но все же Сергей Иванович Кайсаров продержался в институте до нашего выпуска.

Он не был особенно красив внешне, как «немец» или историк – и все же брюнета с решительным лицом тоже записали в романтические герои. Излишней строгостью тоже не отличался, но и не позволял бездельничать, как иные «временные». Сергей Иванович решил пользоваться любой возможностью для продвижения идей, которых считал «передовыми».

«График» изучения русской прозы и поэзии стал у нас очень плотным – так что прочитывать «толстые» романы целиком мы не успевали. Кайсаров стремился за отведенное ему время прочесть побольше лекций – а новым оказывалось то, что на каждое произведение цитировалось не одно, а несколько разных высказываний критиков. У нас состоялось даже несколько уроков по творчеству Льва Толстого, а перед самим выпуском «разбирались» положения сторонников «новейших течений» вроде символистов…

Мы понимали, что наше литературное образование оказалось не вполне законченным, и что потом нужно будет много читать самим. Но на экзамене большинство получило отличные отметки, дающие возможность идти на курсы или устраиваться на службу. И мы сходились на том, что со «словесностью» нам повезло – гораздо хуже было бы получить ретрограда с диктаторскими замашками, немилосердно карающего тех, кто осмелиться судить о авторах и персонажах иначе, чем он сам… Такой тоже считал бы знание своих лекций важнее знания самих произведений, но разве обратился бы он к нам подобно нашему «временному» преподавателю:

- Вы и не представляете себе сейчас, сколько книг вам еще предстоит прочесть! У вас ведь впереди целая жизнь!

- Но разве Вы можете быть уверены, что они действительно прочтут все романы того же Тургенева? – возразил ему однажды, как мы узнали потом, инспектор, - Можете так вот заранее знать, как сложится жизнь этих девушек? Наша жизнь? Конечно, у нас так повелось, что «поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан», но ведь Вы не поэт, а педагог! И подменять просветительскую задачу политической… Стоит ли рисковать утвержденной программой ради эфемерных надежд? Строить в классах баррикады?

- Во всяком случае, я не строю баррикад между собой и воспитанницами! - отвечал Сергей Иванович, - Я считаю себя обязанным доверять им, раз уж мне выпало их учить… Что будет дальше – я, верно, не знаю… Но хочу верить в лучшее! И верю в то, что рано или поздно многие из наших современников тоже станут классиками и войдут в программы!

Возможно, с последним в глубине души был согласен сам Савицкий – поэтому и не возразил больше подчиненному.

…И можно ли умолчать о том, как я была счастлива слышать от Кайсарова – подумайте только: учителя словесности! – слова о том, что для него «нет хороших и плохих жанров, а только талантливые или бездарные произведения»! На том уроке я пожалела вслух, что наша литература отстает по части приключений – и принялась доказывать, что этот жанр может быть не менее патриотичен, чем романы «высокой прозы» и эпические поэмы… Снова вспомнила рассуждения Марины Андреевны о Дальнем Востоке…

Сергей Иванович назвал мои рассуждения небезынтересными – но тут уже усомнился:

- Сейчас едва ли кто-то решиться отвлечься от недавних событий и самых злободневных тем. Но кто знает – вдруг именно вам, нынешним ученицам, предстоит вдохнуть новую жизнь в забытые мотивы? Пожалуй, и в самом деле рано списывать вас со счетов!

Думал наш преподаватель сразу обо всех наших ровесницах по городам и весям? Или ему было бы лестно отыскать зачатки писательского таланта прямо на «временной» службе? Я не приняла бы тогда эти слова за «благословление», потому что давно ничего не сочиняла. Не выпадало ни подходящих идей для сюжета, ни времени – а теперь и нам самим было не миновать «злободневных тем», переходивших в «вечные вопросы».

* * *

…Очевидно, совсем не случайно появление Кайсарова в институте совпало с новым оживлением нашей общественной жизни. Мы сразу же почувствовали, как непохожи его «передовые идеи» на те, которые исповедывала Ладыжинская, и на какое-то время снова поверили, что «большой мир» примет нас с радостью.

У нас не вели «политических» дискуссий – что стоящего можно было тогда предложить? А вот то, что напрямую касалось нашей институтской жизни и учебы…

Какими же детскими играми – на фоне того, что происходило в «большом мире»! – могут показаться теперь наши затеи! Но мы не разграничивали одно от другого. Мы знали, что полвека назад, во времена Великих реформ, существенно изменились порядки в институтах, подобных нашему. Мы думали, что и теперь на смену уже этим порядкам обязательно придут другие – и считали, что сами должны сделать их наилучшими для себя, да и для будущих выпускниц. Мы хотели воспользоваться грядущими переменами, чтобы можно было решить хоть какие-то из казавшихся раньше неразрешимыми споров и противоречий.

Взрослые, конечно, сказали бы, что нам следовало бы думать в первую очередь о надвигающихся экзаменах и будущей жизни после выпуска… Но одно только грядущее распределение шифров и медалей бросало нам новые вызовы! Было понятно, что и самой блистательной ученице не так-то просто будет получить заслуженную награду, ведь их число строго ограничивали общие правила…

И вновь сталкивались интересы девочек, учившихся из «чистой» тяги к знаниям и любви к наукам, желавших продолжать свое образование и после института, а дальше… Хотевших сделать непременно что-то «большое», «настоящее» и «великое» - и понимавших это по-разному, но раньше никак определенно себя не называвших… И напротив - тех отличниц, кто учился усердно ради того, чтобы получить медаль, рекомендацию в пепиньерки, а со временем – и в гувернантки или классные дамы…

Казалось бы, симпатиями всех взрослых должны пользоваться ученицы, искренне любившие науку… Но «примерных девочек» поощряли не только те классные дамы, что прежде всего ценили послушание, но многие из наших учителей – и притом учителей не худших! Не равнодушных «чтецов» своего курса, но энтузиастов своего дела… Почему они могли так заблуждаться?

Мы уже понимали, что большинство «примерных», как я уже рассказывала, происходило из бедных семей и скапливалось по желанию начальницы в «сиротских» отделениях. И в какое же положение они ставили учителей? Как не помочь несчастным и обездоленным? Как не поспособствовать благородному стремлению жить своим трудом и получать, а то и содержать свою семью, получив-таки заветные награды? В то же время большинство воспитанниц первой группы происходило из «средних» по положению семей, к которым причисляли и нашу. Дочь «миллионщика» Лиза Русакова была почти единственным исключением – но исключением очень заметным…

Вот почему в старших классах уже не все учителя так же благосклонно относились к нам, первым ученицам. Считалось, что у нас нет необходимости зарабатывать на хлеб – а потому и шифры, и медали нам вроде и ни к чему… То, что прием на высшие курсы тоже происходил в то время по конкурсу аттестатов, они не учитывали – и это казалось нам обидным. Считали, наверное, что мы учимся хорошо из-за честолюбия – и только… Но такие педагоги сами сделали получение наград вопросом этого самого честолюбия.

И вот тут было только одно из многих противоречий. Разве взгляды этих учителей, считавших своим моральным долгом поддержать «бедных» выпускниц, не были близки к социалистическим? Но этот самый «долг» у таких «социалистов» находился в полном соответствии… с «официальной» позицией высшего начальства, консервативного по своей сути! Несмотря на то, что на деле учебная программа усложнилась в соответствии с требованиями времени, на словах от институтов все еще требовалось нацеливать воспитанниц или на семейную жизнь, или на учительский труд. От поступления на высшие курсы начальница и инспектор никого не отговаривали – но это поступление считалось нашей личной проблемой.

Конечно, сторонники среди учителей были и у нас. Так, «естествовед» Владимир Борисович при всей своей репутации главного вольнодумца симпатизировал именно увлеченным. Он уже не имел прямого отношения к выпускному классу, но вел агитацию среди других преподавателей естественных наук.

- Зачем придерживать шифры и медали для тех, кто остается в институте? – можно было услышать от него, - Как будто мы сами без этих побрякушек забудем тотчас после выпуска, как кто учился! Вот с высшим образованием для женщин дело обстоит еще совсем не просто… Поэтому, если те, в ком видно не одно прилежание, но интерес к науке, захотят пойти на существующие курсы – у меня они получат полную поддержку! Для меня… Нет, не для меня одного, а для науки, коллеги, для науки и для нашего Отечества нужны таланты!

Я уже рассказывала, как Тимофеев на деле «поощрял таланты» на своих уроках. Но как же обижались на него отличницы, не умевшие рассуждать и оттого сбитые с толку каверзными вопросами:

- И что же показалось Вам здесь самым интересным? А наиболее важным? Чем может это быть важным для человека?

Они тут же тушевались, начинали мямлить что-то непонятное – и получали неизменные десять баллов. Отличную, но не высшую отметку… А она, если девочки не исправляли ее на экзамене, понижала потом и общую отметку по естествоведению, которую и выставляли в аттестат, и которая уже влияла на распределение шифров и медалей. И как только не называли нашего «естествоведа» за глаза! «Он режет нас, как лягушек!» - не раз доводилось слышать мне самой.

Сейчас мне трудно судить, были ли уроки Владимира Борисовича интересными благодаря его мастерству, или же мы просто развивали свой детский интерес к природе и милым зверушкам. Но верность своей «философии» не могла привести нас в стан неприятелей этого учителя, и в то же время неписаные «правила товарищества» не позволяли стать его защитницами. Тем более странным казалось, что его неприязнь к аристократии должна была как будто непременно привести его в другой преподавательский лагерь.

«Естествовед» был, конечно, исключением. Но и менее суровые, и более «честные» учительские методы протекции той или иной стороне усугубляли антагонизм. «Примерных учениц» в нашем отделении было несколько, а в дортуаре и вовсе только одна – Оля Кленова. Вроде, как двоюродная сестра княжон Али и Лены, она не нуждалась в месте после выпуска – и все же была «охотницей» за отметками.

Эти «охотницы» так же, как «их» учителя, обвиняли своих соперниц в честолюбии. Последние, защищаясь, в ответ упрекали оппоненток в том, что за усердной зубрежкой те скрывают равнодушие к любому делу…

Отдавая должное состоянию наших родителей, давших нам превосходное начальное образование, мы раньше недоумевали: неужели бедность и сиротство сами по себе могут помешать любить какое-то дело хотя бы и в институтских стенах?

* * *

…Конечно же, вопрос о медалях был непрост не только для учителей, но и для нас самих. Можно было уступить свою награду нуждающейся. Положим – мне самой можно было даже пожертвовать местом на Бестужевских курсах и ограничиться только рисованием в училище барона Штиглица…

И все же – как не хотелось прощаться с научными занятиями! Стыдно было проступаться не интересами, но идеалами! Обидно, если тебя не признают «прогрессивной»…

А ради чего нужно было принести такую жертву? Только ради того, чтобы могла получить место классной дамы для будущих «седьмушек» сверстница? Подойдет ли ей еще воспитание детей в качестве работы и справится ли она с ней? Что, если это тоже окажется место в «сиротском» отделении? Не будет ли тогда бездушное колесо «подготовки к настоящей жизни» крутиться вечно?

* * *

Итак, в год «первой русской революции», незадолго до появления нового словесника все обратили внимание на воспитанниц «сиротских» отделений… Теперь девочки «русаковского» кружка горели желанием хоть немного поменять то, что нам решительно не нравилось в институтских порядках – и, конечно, в том числе решить наконец давний спор.

По-прежнему у нас недолюбливали «примерных», но теперь не осуждали их столь категорично, как раньше. После истории с картой «седьмушек» они представлялись нам скорее жертвами не самых мудрых взрослых, внушивших им мысли о необходимости добросовестной зубрежки, но не прививших притом интереса к самим наукам и искусствам… Да и вообще, придерживающихся того устаревшего мнения, что «благородная» девушка может зарабатывать на хлеб только лишь педагогическим трудом. Тех самых фанатичек «подготовки к настоящей жизни»...

Конечно, мы уже понимали, что не в одном нашем институте, вовсе не самом косном, тут дело – а дело во всем обществе той поры. И наше движение, вышедшее на деле за рамки институтского, было по сути женским.

Мы хотели уже, чтобы для нас, девушек, становилось доступно все больше высших учебных заведений – и специальностей. Нам не приходилось уже бороться за САМО высшее образование (хотя и до его официального признания оставались годы), но нужно много было еще сделать, чтобы к нему поменяло отношение общество… Чтобы не только в мещанско-разночинной среде, но и в том кругу, к которому выпало принадлежать нам – официально уже стало нормой высшее образование и серьезное, а не из «баловства», занятие. И чтобы те, кому судьба не оставила возможности не работать, воспринимали нас всерьез, а не возмущались «отбиранием» мест. Конечно, и мест этих должно было хватать на всех – и это мы тоже уже понимали.

…Вот так и сформировалось уже более отчетливо наше – тогда еще такое крошечное – общество. Но представьте только: между собой мы громко называли его уже… «партией» - едва познакомившись с самим этим словом! Называться «партией» казалось совершенно «прогрессивным» и в то же время авантюрным…

А выбранное нами, шестью девочками, название… Конечно, оно ни подходило для партии, и едва ли – даже для объединения или движения. Скорее, оно было даже не названием, а лозунгом – «Образование ради Созидания». Но благодаря ему мы смогли, наконец, получить неофициальное прозвище, противопоставленное «примерным». Мы стали представляться «созидательницами».

Официально «членами партии» стало только четверо девочек – мы с Лизой Русаковой, претендовавшие на шифры, Маша Пущина, рассчитывающая получить золотую медаль, и Миля, от которой мы ничего не стали скрывать – хотя в ее «серебре» мы не могли быть теперь уверены. Но остальные пока оставались «беспартийными» единомышленницами и не должны были выполнять «представительских» обязанностей. Мы же не хотели обвинений в зависти со стороны «примерных», хотя и надеялись со временем привлечь медалисток из других отделений и классов, а потом, после выпуска, вывести нашу «партию» из институтских стен в большой мир и расширить, принимая уже всех желающих.

...Мы называли то «Уставом», то «Манифестом» тетрадку, в которую собирались писать как отдельные тезисы, так и целые сочинения-рассуждения на темы женских образования, труда и роли в обществе. Прежде всего «педагогика должна быть призванием, а не единственным и вынужденным оттого занятием для образованной девушки и женщины, желающей трудиться».

Все же, конечно, к этим сочинениям относились как к черновику, из которого должны со временем вырасти настоящие статьи и обращения. О последних планировалось заявить открыто – и не только Соловьевой, но даже и начальнице, прибавив для нее аргументов на тему «чести института».

Наверное, Лиза хотела теперь вновь вернуться к своей программе преобразований института, а может, и переосмыслить ее. Но пока нашей первой ученице приходилось оправдываться и за учебу среди нас, и за желание поступить на курсы… Не раз звучало тут слово «репутация», уже вытеснявшее «честь».

А те самые шифры и медали, с которых все формально и началось, приобрели для нас, «созидательниц», и совершенно новое значение. Уже было не так важно, кому именно какая награда достанется – всех больше волновало, чтобы они вообще оказывались у нас, а не у «примерных». Занятие почетных мест в выпуске казалось нам в тот момент ничуть не менее важным, чем некоторым из взрослых год спустя – занятие кресел в Государственной Думе, и «партийная» солидарность оказывалась важнее личного успеха.

Тут, разумеется, и у нас не обходилось без противоречия – так как сами науки и искусства отступали перед идейными задачами. Но мы отвечали на это противоречие и тем, что «все равно сейчас всех, и нас в том числе, больше волнуют вести из действующей армии, нежели науки», но что «это в любом случае временно и сиюминутно», а мы объединяемся не только ради нашего выпуска, но всерьез. Говорили, что «этап организации неизбежен в любом движении, а развернувшись как следует, мы сами сможем понемногу от организаторских дел и отойти».

…Но в ближайшее время нам не пришлось ни решать это и многие другие противоречия, ни нести петиции начальству. От «созидательных» дел нас отвлекло не «словесное», а настоящее серьезное происшествие, вновь коснувшееся «второй из вторых» наших учениц – Юли Ладыжинской.

Конечно, Юля всегда особенно интересовалась историей, а преуспевала еще и в немецком языке, поэтому ее никак нельзя было приписать к несимпатичным нам «примерным ученицам», но теперь даже ее свирепое честолюбие казалось меньшим грехом… да и со стороны «Волчонка» не было видно особого желания присоединиться. Только со стороны наша бунтарка наблюдала за нами и, конечно, знала, что мы обсуждаем.

Но прошло несколько дней, и нам пришлось убедиться, что она не могла тогда не относиться к нашей полудетской «партии» снисходительно и насмешливо. По-семейному с ней оставалось связано куда больше политики – и политики безжалостно взрослой!

Февраль 1905 г. Две семьи, несчастливые по-своему

…Сначала к Анненковой неожиданно вызвали Веру Матюшину. «Она же из вечных фавориток! – удивились мы, - Разве Софья Дмитриевна будет ее за что-то отчитывать?» Во всплеске нашей «общественной деятельности» многие успели забыть об угрозах семье одноклассницы…

Но прошел час, другой – а «фаворитка» все не возвращалась к нам... Вскоре вызвали и Марианну, которая, наверное, о чем-то уже догадывалась – но расспросить мы тогда еще не успели.

А вот когда следующей стала Ладыжинская… Сколько чувств мы увидели на ее лице одновременно, как только увидели ее снова: и беспокойство, и гордость, и презрение!

- Юлечка, Юлечка, что случилось? – пищали ее вечные спутницы.

- Случилось! – возвестила она, сверкая глазами, - Точнее, свершилось! Мой кузен Борислав Ладыжинский… Он все-таки сделал то, что единственно и считал теперь справедливым! Совершил покушение…

- На отца Веры?!? – сразу же догадались мы.

- Да. вышло все так… Но… Он на самом деле просто был на пути! Подстрелена должна быть птица поважнее!

- Подстрелена? Да как же это можно-то, mesdames? – ахнула Алечка.

- Порой бывает не только можно, но и нужно! Хотя… Разве тебе понять? – услышали мы от «Волчонка», - Тебе… будуарной кукле!

* * *

Вере и Марианне начальница позволила поехать в клинику Военно-медицинской академии, чтобы быть около Матюшина-старшего.

Не знаю, о чем старшие на этот раз говорили тогда Ладыжинской, но никто поначалу не собирался изолировать ее от остальных воспитанниц – и ничто поэтому не мешало ей рассказывать нам свою версию произошедшего. Нам – то есть всему «русаковскому» кружку и мне, собравшимся в умывальной… И вскоре мы не знали, что и думать о ТАКОМ доверии к нам!

…Какое место родные Юли на самом деле занимали в Боевой Организации эсеров? Возможно, что та компания студентов-техников, к которой принадлежал Борислав, с самого начала и сложилась из членов этой партии, но в то же время приятели могли еще только мечтать выйти на нее…

Но имя великого князя Владимира Александровича было на слуху. Многие винили именно его в расстреле демонстраций девятого января – и уж конечно, не один революционер питал надежду убить его собственноручно. И именно это кузен Юли – как мы теперь знали – собирался предложить всему этому кружку.

Куда следовало отнести этот план по той своеобразной классификации Анненкова? К «вспышке гнева» или «покушению организованной банды»? Юноша явно был слишком возбужден, чтобы ждать, когда кто-то сделает бомбу – и пришел на квартиру, в которой все обычно собирались, со своим револьвером… Но не подозревал, что именно в эти минуты там происходил обыск… А дальше – «оказал сопротивление при аресте» и, сопротивляясь, как раз и выстрелил в старшего Матюшина.

…Борислав Ладыжинский стрелял в старшего Матюшина. Троюродный брат и жених Юли чуть не убил отца Веры… В который уже раз в наступившем году жизнь «большого мира» роковым образом отражалась на судьбах наших одноклассниц! И в то же время мы помнили о той давней семейной вражде… Видимо, это «чеховское ружье» обречено было рано или поздно выстрелить! И все просто не могли долго оставаться «целы и невредимы»…

Что теперь с ними всеми будет? Если случится так, что отец Веры умрет от полученных ран… Для нее, «аристократки» нашего института, «фаворитки» начальницы это будет не только личным горем. Если не найдется родственников, готовых стать опекунами, то, окончив курс, она вынуждена будет идти служить гувернанткой или классной дамой, чтобы содержать себя и младших сестер. Конечно, воспитательский труд приносит не такие уж большие деньги. И каково ей самой будет идти служить другим, если совсем еще недавно, напротив, все служили ей!

Если же опекуны и найдутся… Кто знает, какими они окажутся? Вот ведь, никто не стал по-настоящему заботиться о нашей Валентине Александровне, когда она, будучи сама институткой, осталась без родителей… А Вера-то сейчас уже взрослая! Ее за кого угодно можно будет насильно выдать замуж, если она помешает в чем-нибудь старшим.

Это – Матюшины, ну а что же теперь ждет Ладыжинских? Мне сложно было это даже представить. Сложно было поверить, что все это могло происходить на самом деле, в семьях хорошо знакомых мне девушек…

Но сама одноклассница по-прежнему рассуждала упрямо:

- Конечно, с Великим Князем все так… Даже глупо вышло! Но ведь не совсем зря! Хоть до кого-то, но дотянулись! Я не знаю… Может быть, Матюшин и выживет… Но хотя бы просто в отставку ушел!

- Но с кузеном-то что твоим? – перебила совершенно растерявшаяся Русакова, - Ты же говорила раньше, что вы любите друг друга… Что венчаться собирались… А ведь теперь из-за этого покушения…

- Все арестованы, конечно! Из Борислава делают главного злодея… Он ведь открыто признался, что хотел застрелить Великого Князя!

- Боже мой, зачем?

- Пусть боятся!

- Но ведь теперь… Тебя что, совсем не пугает, что твоего же жениха… Могут… Казнить?

- Едва ли могут, он еще несовершеннолетний! И не убил же он… Как в Москве!

- А если как раз из-за Сергея Александровича судьи будут особенно суровы?

- Но должны же они хотя бы за себя бояться? Нет! Вот если Борислава приговорят, например, к заключению в Шлиссельбургской крепости… Ему не позавидуешь, но… Не так уж это и далеко!

- И ты будешь его ждать? А если так придется… всю жизнь?

- Жизнь так жизнь… Ты же не предлагаешь мне его бросить, верно? А ты, Женя? Ты-то уж точно должна меня понять…Ты же сама ждешь… Из действующей армии…

Да, я не переставала ждать – хотя очень многое мешало мне теперь думать о любимом. И если раньше я еще могла жалеть о нашей с Арсением судьбе, то теперь… Да ведь война не может продлиться столько! Пройдет, может быть, год или два, и он вернется… У нас ничего еще не будет потеряно! А у них? Срок наказания для Борислава в любом случае будет велик… Но…Разве не кощунственно это – сравнивать наших суженых?

Я не бралась судить о том, что знает и думает о нынешней внутренней политике мой – но помнила его слова о воинской присяге, сказанные прошлым Рождеством… Какая уж тот может быть Боевая Организация?

А еще… Понятно, почему Ладыжинскую все это время так мало занимали вести с далекой Маньчжурии. Несомненно, она из тех, кто считает, что Россия должна проиграть эту войну ради «общего блага»!

Но даже если и можно найти что-то похожее в наших судьбах… Нет, и в любви мне сложно было понять нашу бунтарку. О будущем своем долгом одиночестве она говорила, как о чем-то уже давно решенном!

Как можно так быстро успокоиться, поняв, что любимому грозит тюрьма? Сразу же принять решение – как относиться к тому, что он совершил, сразу же смириться с тем, что долгожданное венчание откладывается на неопределенный срок, с тем, что ближайшие годы – те, что должны были быть самыми счастливыми, - пройдут так, как не хотелось бы пожелать никому…

«Да если бы случилось такое с Арсением, разве бы я могла оставаться спокойной?» – рассуждала я – но тут же вновь напоминала себе, что ТАКОЕ с ним не могло произойти точно. А если даже ему и пришлось бы выступить против власти… Можно представить себе, как при этом не нарушить присяги, а как раз следовать ей! Допустим, случился новый дворцовый переворот, и новая власть оказалась властью узурпатора и самозванца… И престол нужно вернуть законному наследнику… Все равно! Он, убеждавший меня отложить венчание из-за возможной войны… Разве не подумал бы о том, как отразится его поступок на НАШЕЙ жизни? Разве заставил бы меня прожить долгие годы в разлуке с заключенным?

Я не знаю, что с ним сейчас, на японском фронте, но верю – если ему суждено вернуться, то вернется скоро… И все же, разве была я такой же в тот страшный вечер? И если даже успокоилась слишком уж быстро, то ведь это только потому, что получила – как получается – вести о неизвестности… А если бы мне написали, что еще в лучшем случае он вернется лишь через десять лет? Разве было бы мне легко?»

Конечно, семья Ладыжинских несчастлива уже совсем по-своему. Если все они сторонники «хирургии», о которой говорил Адам Ольгердович, а не только этот Борислав и сам наш «Волчонок»… Наверняка там детям с самого начала внушали совсем не то, чему учили дома нас… А потому весьма вероятно, что к такому повороту судьбы были готовы с самого начала и заранее продумали свои действия. Вот почему двоюродный племянник вообще воспитывался в их семье? Может, его родители и были теми осужденными родственниками, которых уже упоминала Юля? А такими уж детскими были их «игры в разбойников»?

Тут мне пришлось удивиться и тому, почему же такая «идейная» семья сама же решила воспользоваться своими дворянскими привилегиями и определить дочерей к нам в институт, а родного сына и племянника – того самого Борислава – в кадетский корпус? Ведь по мнению их круга в институте могли воспитать только ту самую «будуарную куклу», а в корпусе – «цепного пса самодержавия»…

* * *

…Ночью – в тот момент, когда только ушла Валентина Александровна – как раз и состоялся один из самых главных разговоров в нашей жизни… Таким он остается для меня и сейчас.

Возможно, тогда Юля все-таки опасалась расставания с нами в любой момент – неважно, вышлют ли всю семью из Петербурга в глубинку или наоборот, им предстоит эмигрировать за границу. И уже нельзя было не попытаться еще раз сагитировать нас…

Нас, еще не изучавших толком общественных наук и лишь отдаленно слышавших о различных версиях бессословного и бесклассового устройства, нельзя было запросто познакомить с любыми теориями. Но как же много о нас самих оказалось известно обычно замкнутому «Волчонку»! И теперь по ее словам выходило, будто у любой из нас есть немало причин, не мешкая, вступать прямо в Боевую Организацию…

- Вот ты, Лиза… Твоего отца все знают, как филантропа и мецената… И ты сама раньше все время какие-то просветительские затеи придумывала… Даже для нашего института целую программу намечала! А теперь что я слышу? Партию они создали! И все лишь ради того, чтобы на ваши шифры и медали никто больше не позарился!

- Но ты ведь тоже из первых учениц! И тебе тоже известно, что на курсах преимущество будет у медалисток! А курсы мне нужны не только для себя… Как и это движение!

- Ваша семья сама способна основать хоть целый университетский город!

- Может быть, и способна! Только ведь тут не все так просто…

Наверняка Русакова хотела сказать, что чувствовала бы себя неловко в учебном заведении, устроенном отцом, и что ей важно поступить наравне с другими абитуриентками на давно основанные высшие курсы «с репутацией»… Но Ладыжинская опять перехватила разговор:

- Конечно, непросто! И ты должна прекрасно знать, почему – если давно вовлечена! Университетский вопрос – это уже политический вопрос! И женский тоже, а уж вместе… Вам пришлось бы просить разрешение! А то мечтаете... Знаю прекрасно о всех ваших мечтах! Знаю о вашем Аркадьине! О том, скольких вы им соблазнили! Вот Женю, например! – резко повернулась она ко мне, - Вот признайся, Макарова: ты бы хотела ведь, чтобы дома у тебя все было, как у Русаковых?

- Разумеется!

- Жить в собственном «раю на Земле», где каждый сосуществует с другими в гармонии и в довольстве?

- Конечно, я в жизни мечтала еще о многом… Но и об этом тоже! – призналась я.

- Когда ты приезжала в Аркадьино, Лиза тебе все показывала и всем хвалилась?

- Не мне же одной!

- Но ведь и… не все, верно? Тебе не говорили, что помимо больших денег, на все, - да, на все эти благородные начинания нужно получать раз-ре-ше-ни-я?

- Разрешения? Позволь, но… Ведь Григорию Терентьевичу… То же дворянство в том числе и за благотворительность дали! И уважают за это!

- Тут другое… Попечитель в «богоугодном заведении»! «Свадебный генерал» на всех этих елках, лотереях и концертах… Да, здесь будут и звания, и ордена с лентами! Но стоит вам заняться делом серьезно… Вот ты, Женя… решишь завести в своем имении школу, например. Захочешь расширить программу, внедрить передовые методы обучения – и велят тебе прекратить. Какой-нибудь местный «Матюшин», в глазах которого ты сразу «неблагонадежной» окажешься. Для которого любое «специальное знание» сверх положенного – это на самом деле противоправительственная агитация!

- Какая еще агитация, позволь? Я же ведь не посторонний человек, который приехал в деревню ниоткуда и затеял школу… Я дочь помещика… И что же, не могу в нашем же имении…

- А помещичьим дочкам этого не положено! Положено читать французские романы и танцевать на балах. Это для самодержавия вполне безопасно!.. Еще о тебе, Женя…Ты из Вологодской губернии… Можешь ли ты не знать, что это один из главных центров политической ссылки?

Возможно, кому-то это покажется теперь невероятным, но я действительно не слышала ни о каких ссыльных дома, и даже не представляла теперь, как могут жить эти люди… Мне казалось, что в провинциальном городе им должно быть не до дачного отдыха, а значит, и не добраться до наших Кружевниц… Но может быть, поэтому мы и жили так уединенно до появления Пестровых и Стеблинских? Отец вряд ли хотел заводить знакомства среди «неблагонадежной» публики, а может, она сама его не принимала – как многие теперь не принимают Евгения Александровича…

- А твой Арсений? Нет, если он сам выбрал военную карьеру, то не стоит и спрашивать, за что он воюет сейчас… Но почему вы, вовсе не родные по крови друг другу, должны добиваться разрешения на брак?

Нет, я вовсе не была признательна нашей оппонентке за то, что она так поспешно «свернула» с тропы войны! Но вот наше личное будущее… Снова звучали как будто справедливые слова! Если бы кто-то решился пересмотреть в этом нелегком году канонические правила для венчания… Но, видимо, слишком мало тех, кому это так же нужно, как нам?

- Нам нужно быть вместе… Но чем же тут могут помочь твои… единомышленники? Что же, такое разрешение следовало бы выбить под дулом пистолета?

- Выбить? Из Победоносцева? Весьма любопытно! – тут Ладыжинская рассмеялась, но ей, конечно, было бы мало просто напугать обер-прокурора Синода…

- Ты его, конечно, ненавидишь за укрепление самодержавия…

- Он еще и противник высшего образования для женщин! Но вам э т о г о, конечно, никто не доверит… Достойным ученицам этого труса Анненкова!

- Вот уж трусом он точно не является! – возразила я, - Он поехал в Москву по своим внутренним убеждениям! И трус бы ни за что не решился на шаг, который привел в бешенство твоих единомышленников!

- «Убеждения»! Чего стоят эти «свои внутренние убеждения», если они таковы, каких хочет власть? В то же самое время, когда за другие убеждения ссылают и заключают в тюрьмы! И после этого - говорить о нашем бешенстве? Да разве ему же у нас не сочувствовали, когда вышло несчастье с сыном?

Тут внезапно выяснилось, что девочки «русаковского кружка» не были знакомы с этой историей… Мне пришлось тут же вводить их в курс дела – но о дуэли с Андреем Юрьевичем я не стала упоминать… Юля, конечно, должна была ненавидеть князя Ланевского еще сильнее, чем нашего преподавателя, но даже в сравнении не простила бы последнего. За скольких же еще знакомых нам следовало теперь опасаться? Впрочем, о поединке ей наверняка должен был рассказать после памятного спора отец!

- А ты сочувствовала Вите только как жертве произвола ваших противников?

- Ты все-таки признаешь здесь произвол! Отлично! Но разве мы все не были свидетелями произвола намного страшнее?!? Кому как не тебе, Русакова, об этом помнить?

«Карцевы!»- разом подумали мы – и вспомнили требование Анненкова «не портить жизнь мальчику и его близким!» Мы понимали, что сын отца, убитого девятого января, еще привлекательнее для любой революционной партии…

- Надеюсь, что ты больше не вспомнишь ничьих ран, чтобы их растравлять!

- Не надо было их причинять!

- Но кто-то должен остановиться и не ранить никого в ответ! Так мы потеряем все…

- Нет, все-таки я не могу понять! Многие наши товарищи считают всех институток ни к чему непригодными пустышками… Но я-то знаю, что вы вовсе не такие! Вы хотите быть полезными – но все ваши благие намерения могут воплотиться только в мире, которому неизбежно придет конец! В мире, построенном на незаслуженных привилегиях!

- Этих привилегий многие из наших предков заслужили храбростью в сражениях! Неужели же это ничего не должно значить? – недоумевала Маша Пущина.

- Так ведь добились-то они сами! Мы сами никакого отношения не имеем к этим подвигам! Нашей заслуги нет никакой в том, что мы родились в дворянских семьях!

- Да! Но от нас зависит, как мы пользуемся этими привилегиями! И ведь ты сама тоже ими пользуешься! Ты учишься в дворянском институте!

- Да, учусь! Но я и отрабатываю свою учебу! Наша семья помогла многим людям! Даже если я пока сама могу только провести чтения с «волшебным фонарем» или повозиться с малышами…

- Но наши родные занимаются всем этим без того, чтобы назначать кого-то врагами!– напомнила Лиза.

- Что ж, видимо, занимаетесь недостаточно, если ты ни разу не столкнулась с настоящей несправедливостью! С настоящим злом! Если тебе никогда не хотелось кого-то убить!

- А летом ты всех приглашала к себе, чтобы с малышами возиться? Когда всех подговаривала сбежать? Или?..

- Вы так боитесь даже слова «террор»? Но наша партия не разбойничья шайка! И я вовсе не отрицаю «малых дел»… Мы могли бы славно работать вместе! Если бы вы способны были понять, что неизбежно придется поступиться… Знаете, вот Оссолинские думают, что мне безразлична судьба нашей родины… А она не исчезла бы с карты, если бы чьих-то предков больше волновало общее благо! Если бы они согласились поступиться своими личными! И вы тоже куда скорее «потеряете все», если ничего не изменится!

- Но что значит это «общее благо» и что – «личные»? Нас, например, всегда воспитывали так, что владеть чем-то - не столько привилегия, сколько ответственность! Хорошо, что у тебя бывали благие дела! Но понимаешь ли ты, что такое… вот то же усадебное хозяйство? Наверняка ты скажешь, что землю нужно раздавать крестьянам – и разделить и наше «Аркадьино»…

- Зачем разделять? Это в тебе, Русакова, собственница говорит! Землей можно владеть сообща…

- И вы из этого сообщества, конечно, исключите нашу семью? Разгоните всех, кто «запятнал» себя, работая на нас? А найдете ли вы столько же толковых людей им на смену? Твой отец, Юля… Он захочет заведовать сельской амбулаторией вместо Маши? Ты захочешь всю жизнь преподавать свои общественные теории в земледельческом училище?

- «Исключим», «разгоним»… Ты так говоришь, Лиза, как будто я нападаю на вас и ваше Аркадьино с револьвером! Будто я вижу в вас только врагов и забыла, с кем проучилась бок о бок семь лет! И не только проучилась, а и жила в том же дортуаре! Будто не ради вас я все эти годы отказывалась переходить в хваленые гимназии!

- Но ты же никогда не стремилась сойтись с нами поближе! Только со стороны за нами наблюдала… Изучала, словно каких-нибудь насекомых!

- Да, мои мотыльки, изучала! И потому знаю все о вас! И очень жалею, что вы не можете осознать нашу правоту! И боюсь, что вам придется ощутить ее на своих опаленных крылышках, когда разрушатся все ваши мечты! Когда сами убедитесь в том, что нынешняя власть стоит на куда большей крови!

- А ты не боишься, что разобьются именно ваши мечты, Волчонок? Что, если не наступят эти «Liberte, Fraternite и Egalite»? – я вновь вступила в разговор неожиданно для себя. А ведь обдумывала по-детски наивные примеры с институтскими медалями от нас, «созидательниц»!

- Да, что, если вас снова раздавят, как двадцать лет назад? – поддержала меня Русакова, - Думаешь, что мы хотим этого? Но разве нам самим приятно добиваться разрешений на свои «просветительские затеи»? Разве нас радует, что лишь немногим способным девушкам хватает мест на курсах? И… разве мы не боимся… за не менее способную девушку из одного с нами дортуара, которую могут и саму отправить на каторгу… или даже повесить?

- Пока что это я боюсь, что придется вас оберегать! А иначе… тоже не могу!

За нашей революционеркой осталось последнее слово, но торжествовать как будто мешало слишком многое… Что-то зародившееся задолго до того, как наш разговор стала внимательно слушать одна из давних подруг Матюшиной Зина Глинская.

* * *

Мы, слушательницы, даже судорожно ныряя обратно под одеяла в дортуаре, не думали, что исключение с «волчьим билетом» могло теперь грозить не только «Волчонку». Сколько тянулся этот спор – час или два? Даже не всю ночь, как нам показалось! Но старше мы стали словно на несколько лет…

…Обе наши классные наставницы давно подмечали, что «что-то происходит со всеми девочками» - и не ругали нас, проспавших и звонок к подъему, и все утренние процедуры… Но снова «француженка» Звонарева казалась слишком юной и беззащитной, а «немку» все-таки считали начальством, перед которым не стоит раскрывать душу.

- Что же с ними со всеми делать? – сетовала последняя перед Дарьей Алексеевной, - Они ведь не маленькие «седьмушки», чтобы задарить их сладостями и дать лишний час поиграть! Среди них, должно быть, любая считает себя спасительницей Отечества – только вот каждая по-своему!

До «спасения Отечества» нам было, конечно, еще очень далеко. Но точно все больше неприступных некогда стен нашего «песочного замка» день за днем переплавлялись стеклом, за которым всем были видны бушевавшие снаружи грозы и ураганы… И все больше стекол осыпалось внутрь острыми осколками.

Воспитанницам «сиротских» отделений внушали, что они никому не нужны – а теперь ненужными большому миру должны были себя почувствовать мы, «основные», со всеми нашими мечтами и надеждами… Представители нынешней власти будут разрешать или запрещать наши «просветительские затеи»… Но те же замыслы кажутся ненужными и их противникам, если мы не учитываем их «общего блага»!

Нашей семье, пожалуй, мои замыслы будут не по средствам… Но что же – выходит, и будущее Лизы не такое уж безоблачное? Если для нее так важны «репутации»… Конечно, она хочет, чтобы уважали и любили ее саму, а не только богатства ее семьи! И как назло, ей ведь мало быть просто активным организатором-меценатом! Пусть даже широте ее интересов недостает той глубины, как у тех, кто давно избрал себе лишь одну специальность… Все равно мы верим, что свои собственные открытия и шедевры нашей первой ученицы непременно ждут впереди! Но с большими деньгами ширится и круг недоброжелателей… И конечно, намного проще было бы жить на широкую ногу, но без особых «затей», как те же Ланевские или Оссолинские… Не спрашивая ни у кого разрешения проводить роскошные маскарады.

Или не проще? Вот, например, отец Кристины, Терезы и «седьмушки» Эльжбеты. По словам Ладыжинской, для своей вновь обретшей бы независимость родины он хотел бы не равенства и братства, а реставрации всех былых шляхетских привилегий! Значит, чего-то ему не может дать и нынешнее богатство! Власть?

Но если политической карьеры и нельзя построить поляку и католику Оссолинскому - почему князь Юрий Николаевич Ланевский, считающий себя русским человеком, ходил на оппозиционные банкеты и ссорился со старшим сыном? Выходит, и ему недостает каких-то свобод?

Наверняка он сказал бы, что деятельность его единомышленников поможет и нам воплотить в жизнь наши замыслы. А ведь для того же «влияния» решился перейти в дворянское сословие Григорий Терентьевич Русаков! Но… Вот Анненкова отдает предпочтение мне, а не Лизе. Может быть, и в будущем мои достижения дворянки средней руки будут встречаться всеми спокойнее, чем успехи дочери миллионщика? Нет, так было бы уместно думать в прошлом… Пожалуй, еще до войны, когда наша юная меценатка наверняка увлеклась бы по-детски тем самым университетским городком… Но разве в то время потянуло бы на откровенности Юлю? И что принесет нам время нынешнее?

…Нет, я никогда не смогу оправдать ничьего убийства ни собственным высшим образованием, ни отменой препятствий к браку… И у меня нет сомнений, что Арсений поддержал бы меня. Но… могу ли я от чистого сердца поклясться в том, что мне никогда не захочется никого убить? Пожалуй, я могу лишь надеяться, что это никогда не станет неизбежным!

Нельзя было не припомнить и совершенно справедливых слов «Волчонка». И, увы – были среди них страшные… Ведь все мы видели смерть старшего Карцева, который всего лишь не вовремя вышел на улицу. Если в тот день солдатам и впрямь приказывали убивать… Боюсь, что я не могла с уверенностью сказать, что совсем не понимаю чувства Борислава! Мы знали о случившемся очень мало. Точно ли Владимир Александрович отдавал такой приказ? Можно было бы выступить за открытый и справедливый суд – но кто осмелился бы судить члена царской фамилии? Как современная и прогрессивная девушка, такими привилегиями я уж точно должна возмущаться! Но… кто из нас самих отдал бы своего родственника на суд толпы? Кто из нас не спасал бы своих близких, как бы неправы исторически они ни были? Разве не то же самое делала наша Вера – и в сущности, ее отец?

И все же… Если нет надежды на правосудие – можно ли избежать самосуда? Что бы я чувствовала теперь, если бы была дочерью не далекого вологодского помещика, а секретаря столичного института? А смогла бы я вырасти такой же щепетильной в вопросах кровопролития, если бы оказалась родной сестрой Ладыжинских? С каким же «настоящим злом» пришлось некогда столкнуться членам этой семьи, что они не нашли против него иных мер, кроме «хирургических»?

* * *

Раны старшего Матюшина были тяжелыми, но он выжил, и через несколько дней Вера и Марианна вернулись в институт.

Нельзя было не заметить непривычно красных глаз дочери жандармского полковника. Но при нас она не причитала и даже не набросилась сразу же с обвинениями на Ладыжинскую… Как будто не обращала поначалу внимания на давнего, а теперь и кровного врага! Но пришло же Вере в голову при всех поблагодарить саму Боретти и ее семью за помощь с отцом, а Марианне ответить:

- Не стоит… Ты же знаешь, что мы бы вас никогда не оставили!

Если бы такой разговор остался дома – может быть, и другой дортуар, не присутствовавший при ночном споре, сочувствовал бы именно Матюшиной, а не Юле. Но выходило именно так, будто для Веры самое страшное было «уже позади», а для «Волчонка» только начиналось… Никто не заявлял вслух, что одобряет террор вообще и поступок Борислава в частности. Но верность арестованному жениху для многих делала Ладыжинскую героиней, подобной легендарным княгиням-декабристкам Волконской и Трубецкой.

Обе девочки, вовлеченные в новую «политическую историю», могли раньше казаться другим институткам холодными и не слишком дружелюбными. Но какой бы странной не была Юля… Ее неприятельница оставалась чуждой не только из-за презираемой в обществе службы отца. Она была аристократкой и не брезговала привилегиями непопулярной начальницы. Она с удовольствием училась играть на арфе – и этого, конечно, не могли понять те, кто тяготился и обязательными уроками по фортепиано.

Возможно, отец и впрямь слишком избаловал дочерей, как «растущих без матери». Возможно, что, опасаясь за них, он описывал слишком враждебным окружающий мир…

Но сколько девочек в одном только нашем дортуаре вовсе не имело отцов! У скольких отцы понимали свои обязанности только как обязанности СОДЕРЖАТЬ дочерей! Скольким воспитанницам – при живых ли, при умерших родителях – предстояло после выпуска самим обеспечивать младших сестер и братьев! Как тут не отмахнуться, услышав про Боретти, которые «никогда бы не оставили Матюшиных» - не оставили бы, даже если бы полковник не выжил после покушения? Будущее его дочерей представлялось всем обеспеченным – и что до того, что им отец мог быть не только кормильцем, но и самым близким человеком?

Больше внимания все уделили тому, что опять сказала Ладыжинской Анненкова.

- Вы можете радоваться, Лиза, Женя… Вам станет проще выпуститься первыми ученицами! «Сама»-то… Я, мол, кавалерственная дама такого-то ордена, при императорском дворе частая и желанная гостья… и как же я допущу, мол, чтобы шифр или медаль вверенного мне института получила столь «неблагонадежная» кузина опасного преступника?

- Пустое же! Ты ведь прекрасно все знаешь… Что она может сделать?

- Не знаю… Да лучше остаться вовсе без награды, чем стать на колени!

«Если правда на их стороне, - думала я про известных мне верноподданных, - то… Боже мой, почему же они тогда совершают столько ошибок? А если – нет? Что – тогда, если мы так и не будем готовы убивать во имя неведомого «общего блага»?»

Март 1905 г. Достойные цели и верные средства. Тяжелые дни. Судьбы наших предшественниц и драмы современности.

Время шло, а новые беды были уже не за горами… Вера все-таки узнала от подслушавшей Зины о нашем ночном разговоре с Юлей. Нас, так и не воодушевившихся ее «общим благом», никто не вызывал к начальнице… Но очередным утром, еще до общего подъема, нас разбудил шум потасовки, давно непривычной для выпускниц.

Мы не сразу поняли, зачем это у нас в дортуаре сейчас оказались Матюшина и кто пытается выпутаться из одеяла на кровати, которую они обступили… Но кто это мог оказаться, кроме «Волчонка»?

- Что вы делаете? – подскочила я, - Мы ведь давно не «седьмушки», чтобы пытаться «накрывать»… Это даже как-то… ничтожно для всего, что произошло!

- Вот именно! – неожиданно согласилась наша классная «Снежная королева», теперь непривычно разгоряченная, - Maman наконец согласилась, что настало время для любых средств, чтобы обезвредить таких смутьянок!

- И драться вам разрешила?

- Да не драться! Мы хотели ее изолировать… Вытащить и запереть! А вам всем стоит хорошенько подумать…

- Чем вы лучше нас! – выкрикнула Ладыжинская, бросаясь в новую атаку и сбивая с ног противницу. Тут-то дело и вступила наша «дортуарная» девушка-служанка Варя, выплеснув на дерущихся холодную воду. Мы давно уже вновь пользовались своими умывальными, но тазы все еще оставляли наготове на случай новых городских происшествий…

Нужно сказать, что у нас издавна богатые и знатные родители приплачивали «дортуарным» девушкам за мелкие бытовые услуги своим дочерям. Помощь с прической или починка белья были официально разрешены, на помощь с одеванием или застилание постелей - самостоятельные по институтским правилам – тоже нередко закрывали глаза… А вот за тайные покупки сладостей или «неофициальные» письма могло серьезно достаться и воспитаннице, и служанке – и все-таки они передавались…

Платил, конечно, «нашей» Варе и старший Матюшин. Так Варя любила Веру и за эту плату, и за «аристократизм», о котором даже и мечтать не могла сама… и просто потому, что одинокой выпускнице Воспитательного дома нужно было кого-то любить. Своей юной «госпоже» она была всегда готова помочь и «по-человечески» - например, за кем-то проследить… Тосковала, когда той пришлось сперва перебраться из общего дортуара в апартаменты, а потом и вовсе отлучиться. Вот и теперь как будто «охладила» двух одинаково виноватых в драке девушек… Но случайно ли больше воды вылилось на Юлю, чей жених покушался на «благодетеля» и отца обожаемой подопечной? Или бойкую служанку заранее вовлекли в этот нелепый заговор? Ее сильные руки были бы весьма кстати, если бы «Волчонка» пришлось вытаскивать силой…

Где же ее хотели «изолировать» - в западном крыле, сделав былью версию о «неблагонадежных арестантках»? Можно еще подумать, что Софья Дмитриевна могла окончательно согласиться со своей «фавориткой» в том, что «такая смутьянка» собьет с пути истинного прочих воспитанниц и все же решила выделить карцер… Но – чтобы тащить завернутой в одеяло, а не просто отправить под «конвоем» дежурной классной дамы? Когда любой скандал с девушкой из «идейного» семейства рисковал обернуться чем-то намного хуже скандала? Нет, конечно, это сама Матюшина вспомнила недавние угрозы и воспылала местью!

Если эта холодная «аристократка», в которой мы никогда раньше не нашли бы ничего «мальчишеского», принялась собственноручно «обезвреживать» дочь заклятых врагов… Каким же будет ответный ход этой дочери, считающей террор «верным средством» для «достойных целей»? Можно ли надеяться, что они обе не убьют друг друга еще до выпуска?

Нет, не успел окончиться в тот день первый урок, как все словно забыли об этом последнем происшествии, а в том числе, наверное, и сама наша бунтарка… Забыли – но лишь до следующего утра.

* * *

В тот день институт посетило несколько очень влиятельных лиц, причем не только из ведомства императрицы Марии. Как говорили – эта наша начальница находилась в смятении, не зная, как всеми руководить в «сложившейся политической обстановке», вот и попросила помощи «наверху»… Но могла ли она не устроить потемкинские деревни и в этих условиях? Наоборот, в ответ на вновь зазвучавшие громкие призывы ликвидировать закрытые учебные заведения, были приглашены и чиновники из министерства просвещения… Перед ними Анненкова похвалялась нашими успехами «даже в таких непростых условиях». Но уже то, что у нас продолжала проводиться большая часть положенных уроков, должно было говорить в пользу женских институтов!

Мы сидели на уроке физики в нашей отдельной «лаборатории», поэтому к нам, а не к тем, кто занимался в своих классных комнатах, пришли в последнюю очередь.

- Ах, в этом нашем выпускном отделении сразу несколько воспитанниц могут претендовать на шифр! Вот если говорить о m-le Русаковой… Она и сама – настоящий бриллиант!

Ода учебным и человеческим достоинствам Лизы казалась бесконечной – но сколько же могли прибавить мы! Потом речь зашла обо мне… И быстро повернула совсем не к тому, о чем я хотела бы слышать от педагога!

- Представьте только, каких успехов у нас добиваются и те, чьи родные совершают сегодня свой ратный подвиг… И все мы ждем триумфального возвращения наших героев!

Как будто не сама же maman осенью разубеждала меня, что Арсений вернется! Как будто она действительно верила в грядущие триумфы сильнее нас! Как будто «высокие гости» не старались скрыть перед нами досаду из-за военных неудач…

Но Софье Дмитриевне по всем заслугам надо было говорить и о Юле Ладыжинской… И надо было видеть ее лицо, когда она начала:

- А еще…

И сразу смолкла – точно наткнулась на непроходимую стену поперек пути… Надо же было такому случиться, чтобы следующей претенденткой на шифр оказалось то самое «педагогическое Ватерлоо»! Воспитанница, не только бывшая кузиной опасного политического преступника, но и сама со злосчастного января будоражившая весь институт… Доставлявшая столько неприятностей именно ее, начальницы, сыну! Все она – одна из лучших по успеваемости выпускниц!

Как было бы проще теперь взрослым, если бы наш «Волчонок» не выгрызал свои «12» так свирепо! А… Право же, разве не проще было нам, если бы начинающая революционерка противостояла нам из-за своей неспособности стать настоящей аристократкой? Да только никто и не обещал нам этого «проще»!

Анненкову, конечно, волновало в ту минуту, как избежать скандала с Ладыжинскими. Мы видели, как, не дойдя до Юлиного пюпитра (парты), она вдруг вздрогнула и отступила назад, к учительской кафедре, нечаянно слегка толкнула ее… Упала на пол и со звоном разбилась неосторожно поставленная на самый край широкая стеклянная колба для опытов.

И почему-то нас всех сразу удивило, что от этого безобидного звука наш «Волчонок» тоже вздрогнул, резко побледнел и схватился руками за виски… Да, ей, конечно, приходилось трудно сейчас, но пугливой истеричкой она никогда не казалась!

Начальница же поняла ее по-своему. И для виду поспешила «успокоить» шепотом:

- Не надо нервничать! Не думаете ли Вы, что из-за Вашей семейки я стану позориться перед этими людьми?

- Я понимаю – Вы, Софья Дмитриевна, и само мое пребывание в институте на самом деле считаете позором для себя… А я как раз это считаю для себя ЧЕСТЬЮ! – столь же тихо ответила Юля. А дальше… Я и сейчас ясно вижу, как по лицу одноклассницы проходит новая волна смертельной бледности. Потом она глубоко вздыхает, тут же прикусывает нижнюю губу… и бежит из класса.

Не знаю, какая сила заставила и меня сорваться с места и, игнорируя всех находящихся здесь взрослых – учителя, Звонареву, Анненкову и «гостей» - последовать за ней, но именно так я и поступила, не заметив в ту секунду, что «подруги» Нефедова и Киреева остаются на своих местах… Зато вскакивают девочки «русаковского» кружка и растерянно оглядываются даже Вера с Марианной.

Одноклассницу мы нашли в дальнем «тупичке» коридора нашего этажа лежащей на боку, ногами на полу, головой на низенькой скамеечке… Странной была вся ее поза – тело выгнуто вперед, лопатки сведены… Никогда прежде мы не видели таких судорог и конечно, очень испугались, но мало что могли объяснить подбежавшей следом Валентине Александровне…

* * *

Ладыжинскую унесли в лазарет, и сначала его поспешило навестить все институтское начальство. Вечером приехал Юлин отец, которому до этого было запрещено навещать дочерей в приемные дни, и теперь уже все сразу поняли, что ее состояние очень тяжело… И нет, сейчас я, конечно, не видела в нем сторонника «хирургических мер»…

- Пока точно сказать ничего не могут. Но у одного моего приятеля была похожая болезнь, оказавшаяся воспалением мозговых оболочек, - выдавил он, - за что только нам это?

- Что? Это очень опасно? Юля может умереть? – наперебой спрашивали все члены компании, собравшейся у лазаретных дверей – «подруги», девочки «русаковского» кружка и мы с неожиданно примкнувшей Алечкой.

- Как она вообще сейчас? Никого видеть не желает?

- Да как она может чего-то желать, девочки? Сама в сознание еще не приходила… и хорошо, если еще придет! А то…

* * *

Так началось очередное из свалившихся на нас за последние месяцы «настоящих происшествий»… Так продолжилась давняя история. Опять мы услышали страшные слова по отношению к одной из нас – «может умереть».

Ни о чем больше не думали в те дни, кроме как о Юле. Ни в какие новости не вникали, кроме как новости из лазарета, по-прежнему остававшиеся неутешительными.

Получать их было отнюдь не просто, потому что «Волчонка» поместили не к Миле, а в одну из изолированных палат на втором этаже, пригласили к ней особую сиделку из общины сестер милосердия, а нам строго запретили даже приближаться. Но навещая Вальтер, можно было узнать и о Ладыжинской… Поскольку все видели неприязнь начальницы к однокласснице, никто не сомневался, что ее специально прячут от нас – и никто не думал, может ли ее болезнь быть заразной.

Многие теперь винили в новой беде Веру с ее сумасбродным «обезвреживанием» и Варю с ее «остужением» из тазика. Но, конечно, никто не мог забыть и о судьбе Борислава. Как бы не гордилась арестованным его кузина и невеста – могла ли она не переживать за него, да и за прочих домочадцев?

Конечно, было больно тогда, по два раза в день сбегая вниз, неизменно слышать от лазаретных служащих «Нет, в себя так и не приходила еще…» Худшие опасения Юлиного отца сбылись: менингит. Вот только… Самого названия боялись взрослые – а девочки видели здесь и «нервную горячку» из сентиментальных романов. Как будоражила их возможность «почти умереть», словно доказывая этим исключительность своей натуры - и все же «воскреснуть»!

Матюшина не стала отрицать, что выбранное ей средство могло быть слишком радикальным для благих целей – но никто не мог понять, раскаивается ли она? Позднее мы узнали, что Анненкова не поскупилась тогда на выговор даже своей даже своей любимице:

- Неизвестно, отчего на самом деле заболела эта несчастная… Но своей выходкой Вы не только осложнили собственное положение в институте! Многим действительно могло показаться, что мы ничем не лучше них!

Пожалуй, не до заклятых врагов было Вере, когда сообщили из дома, что наконец отцу стало заметно лучше – вот она и радовалась, вовсе не заботясь, что скажут одноклассницы.

Однажды она тихо проговорила своим подругам, насмешливо поглядывая на остальных:

- Все это неудивительно… Если в их семье не в первом поколении женятся на кузинах, наследственного безумия не избежать!

- Ве’а, не стоит! – попыталась возразить Марианна.

- А что? Вот ее кузена поймали при отце – но про Великого Князя он мог вовсе не упоминать! А он и на допросах лозунгами разговаривает, всех сатрапами и кровопийцами зовет! Так осложнять себе положение – и все только ради того, чтобы запугать нас?

- Но ведь для многих этот фанатизм будет выглядеть героизмом! – задумчиво протянула Зина Глинская, - Если подумать, то и наши институтские «правила товарищества» устроены так, словно мы все, девочки, попали в плен к врагам-взрослым… И нам следует им дерзить… И не следует выдавать друг друга… Но ведь мы-то понимаем, что Ладыжинская не проказница-седьмушка! Она была вредна по-настоящему…

- Но как знать, mesdames, - призналась «царственная» собеседница, - могли бы мы быть так же ве’ны своим убеждениям, как о н и?

Увы – этот разговор слышали не только подруги Лизы, но и девочки второго дортуара, сочувствовавшие Юле... И даже тем, кто побаивался ее единомышленников, первые слова показались бездушными – да и с «вредностью» нового кумира было нельзя согласиться.

А для ее противницы – совсем как недавно для Андрея Юрьевича – это был не только личный, но и политический спор. «Контрпропагандой» она не стремилась тогда заниматься, но часто демонстративно усаживалась с «Повестью о двух городах» Диккенса, «Девяносто третьим годом» Гюго, а еще чаще с «Алым первоцветом» - недавно написанной пьесой об англичанине, во времена Французской революции спасающем семейства аристократов от гильотины… Несомненно, сама Вера только и мечтала теперь быть похожей на главного героя, а неприязнь со стороны многих ровесниц ее, казалось, совсем не беспокоила – и в этом я даже не могла ей не позавидовать.

«А если бы это Матюшина сейчас лежала при смерти? – подумалось мне, - Волновались ли бы так за нее? А на ее месте волновалась бы я за Юлю – если бы ранили моего отца?»

* * *

…А тем временем «быть верными своим убеждениям» оказалось нелегко и нашим «высоким гостям». Никто не порицал нашу начальницу за то, что она до последнего удерживала наравне с нами «неблагонадежную» воспитанницу. Романтизацию революционного террора среди молодежи считали общей бедой – и задавались риторическим вопросом, к такой ли «настоящей жизни» нас следует готовить? Но и оказавшемуся в смертельной опасности «Волчонку» теперь тоже не грозил «волчий билет»! Все ее выходки даже в нашем родном ведомстве объясняли «тяжелейшими семейными обстоятельствами» и развивавшейся болезнью, сокрушаясь, что «уже, видимо, поздно выводить бедную девочку из-под влияния родных»…

* * *

Конечно, нам было совсем не до масленичного веселья. Нас не вывозили в каретах на традиционные народные гуляния – да я и не помню, устраивались ли они в тот год в Петербурге. Их трудно было даже представить после всего случившегося в январе…

Каждый день мы ели на завтрак блины – и надеялись, что они не окажутся и поминальными. Что не придет новая горькая весть ни из нашего лазарета, ни из-под столь далекого Мукдена, где тогда шли бои… Сражение было проиграно – но в нем, к счастью, никто из нашего класса не потерял близких.

…Вместо обычного музея Александра III нас привезли в Таврический дворец – на ту же выставку, устроенную тем самым столичным гостем наших соседей Беклемишевых Д... Оказалось – не только из наших «Кружевниц» он позаимствовал фамильные портреты! Своих близких или далеких предков узнала не одна институтка – и, узнавая, мы не могли не спрашивать себя: что подумали бы эти давно покинувшие нас люди о нас и нашей жизни, о год как идущей войне и недавно вспыхнувших политических противостояниях – они, свидетели, а то и участники дворцовых переворотов?

Были на выставке и изображения наших современников – в большом Зимнем саду; а Екатерининский колонный зал, обставленный старинной дворцовой мебелью, наоборот, сам был оформлен как зимний сад, где кроме шубинских бюстов и парадного портрета Павла I кисти Боровиковского мы увидели и знаменитых «Смолянок» Левицкого.

Конечно, институтки екатерининской эпохи сразу же заинтересовали нас – и мы надолго задержались у этих полотен, пытаясь еще наскоро прочесть пояснения, кто же такие эти Глафира Алымова, Надежда Борщова и Екатерина Нелидова. Мы представляли себе, как жил этот первый выпуск в стенах нарядно-голубого Смольного монастыря, когда кто-то произнес:

- А вы знаете, что я читала, mesdames? Такого нам точно не расскажут!

- Что же?

- В том же выпуске шифр еще получила Елизавета Рубановская! А потом она стала женой Радищева…

- Того самого с «Путешествием…»? «Бунтовщика хуже Пугачева»?

- Да, именно его! И поехала с ним в ссылку в Сибирь! Задолго до декабристок!

Так неожиданно нас «вернули» из прошлого не просто в наше время – в «наш» год. Мы не могли не вспомнить желания отсутствующей одноклассницы тоже ехать за ее любимым, если его только приговорят к каторге и ссылке – и не гадать, случайно ли Рубановская оказалась без портрета. Но вскоре мы нашли на выставке… изображение самого Радищева, наряду с другими знаменитыми вольнодумцами Чаадаевым и Герценом.

* * *

Вскоре к нам пришла печальная весть и из Франции. Умер Жюль Верн, романами которого зачитывались в детстве такие же «мальчишки», как я – и для многих с ним окончательно ушло и само детство.

Никто из нас не считал тогда, что «живых писателей не бывает» - но те, чьих новых книг ждали с нетерпением, словно превращались в каких-то неземных существ. И тем сильнее их смерть не только печалила, но и поражала.

Я сама в ту пору не могла бы назвать Верна своим любимым автором – а какой-то явной настольной книги у меня и вовсе не было. Но он оказывался для меня, пожалуй, не столько литератором, сколько воплощенной идеей той жизни, на которую я надеялась еще сама… Жизни, посвященной «настоящим» наукам.

…Ему бы, наверное, хотелось верить, что наступивший двадцатый век будет веком научного и технического прогресса. И как обидно даже и горько, что он умер в самом его начале!

…Как глупо еще, возможно, что я, со всеми своими знаниями и какой-никакой, а склонностью к сочинительству… Я, охотно фантазировавшая вместе со всеми на рубеже веков, каким будет наступивший – не отличилась в его жанре, жанре научной фантастики?

Возможно, я точно принялась бы за какую-нибудь повесть в память об одном из ушедших кумиров детства, и стала бы лихорадочно искать сюжет… Если бы только его смерть пришла ко мне единственной горькой вестью за последний год!

…Зато теперь я и вовсе не жалею о ненаписанном тогда. Ведь было бы даже кощунством указать такое великое имя в посвящении перед детской подражательной поделкой!..

* * *

…Разве таким должно было быть возвращение в класс Мили? Еще недавно все мы за нее волновались – а теперь многие совершенно забыли после несчастья с Ладыжинской…

Вальтер все же решила продолжить учебу уже в этом полугодии. Не только потому, что соскучилась по всем нам, и не из одного лишь любопытства к урокам нового словесника Кайсарова.

- Не стоило тогда и поступать сюда, в петербургский институт, чтобы окончить тифлисский! – рассуждала она при других одноклассницах, а мне добавляла: - Не хочу оставлять Ланевских на целый год… Конечно, Andre меня не забудет… Но вот малыши отвыкнут!

- Ты же говорила, что они хорошо приняли тебя на Рождество… - и я не могла в который раз не переспросить: - Ты все же абсолютно уверена, что это тебе нужно?

Тогда я сомневалась в желании подруги уже не только из-за детей Андрея Юрьевича. Я не могла забыть историю с дуэлью и не поражаться снова и снова тому, как легко он был готов пожертвовать своей жизнью. По-прежнему я не могла не уважать такую верность своим убеждениям – а теперь видела не только эту верность, но даже своеобразное благородство. Ланевский был готов к честному поединку, в то время как на его месте многие строчили бы донос за доносом на Анненкова… Но сколько же еще может быть на его пути подобных случаев! Неужели когда-нибудь убеждения окажутся важнее… теперь уже и моей подруги?

- А у меня ведь была даже идея… то есть у нас обоих, - признавалась Миля, - чтобы с детьми скорее сойтись… Поселиться у них в доме и заняться с ними вместо гувернантки… Но так ведь не получится! Я на курсы хочу пойти, как и ты… А год терять вовсе не хочу!

- И Andre разрешит тебе? – удивилась я, - С его убеждениями ведь… Он должен считать всех бестужевок… такими же, как наш «Волчонок»!.. А его родители… Ведь Аля и Лена… Они, насколько я знаю, не собираются дальше учиться!

- Так я, конечно, спрошу разрешения…

- Но Миля… Слушай же! Я сама, наверное, с самого начала привязала тебя к обществу тех, кому высшее образование необходимо… Кто поистине живет наукой или искусством! А Ланевские… Они вращаются в высшем свете, и скорее всего, будут требовать, чтобы и ты жила такой же жизнью! И если ты будешь вместе с ними присутствовать на всех этих приемах и балах… У тебя не останется времени для занятий! Я знаю, что такие торжества тебе – не ради тщеславия… Что для тебя это то же творчество! Но может быть, лучше выбрать… Может быть, тебе стоит сначала окончить курсы… А потом уже выйти замуж… И не зубрить между балами учебники?

- Возможно, так и впрямь было бы правильнее! – отвечала подруга, - Но у меня так, увы, не получится! Мама не сможет перебраться в Петербург на все четыре года и в то же время не допустит оставить меня здесь одну. Если я так надолго поселюсь у Ланевских одна, это покажется неприличным, а если Andre возьмется содержать наш дом – еще неприличнее! Значит, мне придется самой зарабатывать не только на курсы, но и на дом, и на жизнь… А это так же отняло бы время от занятий – и снова по-маминому бы вышло, что я тут одна… Зато ТЕПЕРЬ я окажусь замужней дамой… И буду учиться с официального разрешения мужа!

Март 1905 г. «Первая история Русаковой» и первые разгадки институтских тайн. Вести из дома.

…А тем временем Нефедовой и Киреевой, конечно, было мало того, что против Матюшиной настроилась половина класса.

Теперь, когда перед очередным уроком географии к начальнице вызвали Лизу, все ужасно заволновались. Уже третий месяц мы все чаще получали нерадостные известия о наших близких… Но миновали и география, и французский, и педагогика, а внизу, в апартаментах, все еще продолжалась беседа, которая не могла быть приятной… И на первой же перемене забушевали страсти.

- Слушайте, mesdames! – возвестила с кафедры Нефедова, впервые высунувшаяся из-за спины подруги-бунтарки, - Вы знаете, какой у нас замечательный класс! Большое везение и великая честь для любой институтки – попасть в такое здоровое товарищество! Но стоит ли гордиться тем, что «синявки» считают нас благоразумными? Стоит ли забывать о неписаных правилах товарищества, которые передаются из поколения в поколения? А некоторые из нас, оказывается, их отвергают! Да-да, все мы знаем, кто из нас решил, что доносить начальству отныне в порядке вещей! А теперь не только решил, но и донес! И Софья Дмитриевна узнала про Лизу и Пашу!

Тут сначала все обрадовались, что больше ни с кем не случилось ничего непоправимого. И лишь следом подумали, что такая дружба между мальчиками и девочками немыслима никакими пунктами нашего устава. Теперь мы и сами удивлялись, что приятели не разу не попались в закоулках служебных коридоров… Ведь даже в приемные дни, даже на балах сложно было и перекинуться словом с посторонним юным кавалером! Даже Миля, наверное, не обходилась с Андреем Юрьевичем без тетушкиного покровительства…

Любую воспитанницу, уличенную в тайных встречах, ждало бы неминуемое исключение. Но грозило ли это первой ученице, уже зарекомендованной как «настоящий бриллиант»? Должен ли был обозлить Анненкову новый скандал – или показаться сущим пустяком по сравнению со всем, что происходило вокруг?

Но даже крайние меры не обернулись бы катастрофой для Русаковой. Мы так далеко ушли от времен Островского, что были твердо уверены: ее родители не усомнятся в дочери. Не прогонят и не отошлют из дома, и не выдадут насильно замуж, чтобы пресечь слухи. И даже если теперь окажутся недоступными высшие курсы – кто же не допустит дочь до отцовских «просветительских затей»?

А вот дальнейшая служба семьи Карцевых в институте точно повисла на волоске! Скандала начальница в этом случае не побоится – служащие, в отличие от представленных медалисток, едва ли волнуют кого-то из высшего начальства…

Это взволновало четырех подружек даже больше, чем судьба их предводительницы – и она только порадовалась бы этому… И для нас с Милей это тоже была настоящая «взрослая» проблема из той самой «настоящей жизни». Но добрая половина класса видела лишь школьную историю, подошедшую бы для нового романа Чарской – и жаждала покарать виновных…

- Смотрите, что мы нашли! – размахивала выдранным тетрадным листком Киреева, - Это черновик доноса! Вот что тут написано: «Начальнице Константиновского института, княгине Анненковой Софье Дмитриевне.

Считаю необходимым уведомить Вас, как лицо, в первую очередь ответственное за нравственное воспитание вверенных Вам молодых девиц, что во внеурочное время воспитанница I отделения выпускного класса Елизавета Русакова – выдвинутая, между тем, на шифр, как первая ученица класса, - общается с сыном служителей института Карцевых Павлом.

Как мне удалось выяснить, встречаются они на самом деле с седьмого класса! Все это время Русакова также снабжала Карцева книгами подозрительного содержания. А между тем, как известно, отец Карцева был 9-го января замечен на улице за подбиранием антиправительственных листовок, почему и был застрелен. Не рискую утверждать точно, что в семье Карцевых преобладают подобные настроения, но все равно думаю, что на них все-таки надо обратить Ваше внимание.

С глубочайшим почтением к Вам,

Воспитанница I отделения выпускного класса Вера Матюшина».

- Но ведь это тут у Вас!.. – раздались среди общего смятения робкие голоса. – Как же тогда?..

- Потому что это черновик! – нам снова показывали листок, исписанный витиеватым аристократическим почерком, но пестрый от исправлений, - А переписанный текст у maman!

Негодующие одноклассницы уже обступали Веру и ее подруг. А ведь еще несколько минут назад таким «здоровым товариществом», как наше отделение, действительно можно было гордиться!

- Это наглая провокация! Мы ничего подобного не писали!

- Нагло обвинять погибшего Карцева! Кто же еще мог такое написать, как не дочь… своего отца!

- Нет, кто же еще мог донести! Мы же все слышали своими ушами… Мол, «Ладыжинская опасна!»

- Все слышали! – подхватила Нефедова, - И мы знаем, для чего вы это затеяли! Не пожалели Карцевых для того, чтобы навредить Лизе!

- Зачем нам вредить ей?

- Не притворяйтесь! Русакова первая ученица! Да ведь и наша Юленька могла претендовать на шифр! А тебе, Верочка, достается сейчас лишь серебряная медаль! А ты ведь фаворитка maman… Тебе должно быть обидно, да? А теперь Юленька страдает из-за тебя… Лизу должны исключить… Кто теперь на очереди? Женя Макарова?

Моя фамилия прозвучала, а значит, от меня тоже чего-то ждали… Конечно, кое-что было похоже на Матюшину. Если ее всегда считали холодной и высокомерной, то как не винить теперь во всех неприятностях у одноклассниц? Но почему-то мне все-таки не хотелось верить, что ради высшей награды она навредила тому, кто выручил ее младшую сестренку! До наград ли ей теперь?

* * *

Вернувшись ко французскому уроку, дежурная m-le Звонарева сразу же почуяла неладное – и больше не покидала нас, буквально с рук на руки передавая инспектору… Увы, по-настоящему я оценила эту чуткость нашей классной наставницы намного позже!

После урока Савицкого нам нужно было спуститься на второй этаж – и у самой рукодельной мастерской с нами воссоединилась Лиза.

- Что она сказала? Что с тобой будет? – спрашивали мы.

- Да она так толком ничем и не сказала, только покричала, что я позорю институт… Вот за Пашу боюсь, и за его родных... Как ни относись к тому, что случилось девятого января, его отец все-таки был жертвой, а мы-то сами нарушали правила… Но мы не оставим Карцевых!

- А тетя точно поддержит вас, - сказала Миля, - хоть вы и нарушали правила, но на самом-то деле ничего дурного не делали…

- В ней я не сомневалась, Миля… Но кого же я должна благодарить за столь приятную беседу?

- Как? Неужели ты не знаешь? – воскликнула Инна Райковская из второго дортуара, - Тебе не показали эту записку Матюшиной? Вот нам Киреева прочитала черновик…

- Нет, только не Матюшина! Как же вы не понимаете! Вера, ты же и так любимица начальницы! Каждый день бываешь в ее апартаментах! И…

- Зачем же мне писать какие-то письма? - подтвердила обвиняемая, - Если бы даже я захотела кому-то навредить, я всегда могла бы просто сказать maman за обедом все, что нужно! Но я никогда не хотела вредить тебе!

- И я тебе верю! Просто кто-то очень хотел навредить тебе и поссорить нас… Но повредили еще и Пашиной семье! – резко подошла Русакова к Нефедовой и Киреевой, - Семье погибшего девятого января! Как отнеслась бы к этому ваша несравненная Юленька?

Да, «Волчонок» могла считать, что «цель оправдывает средства», но… Разве она не должна была в то же время, как социалистка, поддерживать репутацию «защитницы обездоленных»?

* * *

…Поссорить «кружки» Веры и Лизы из-за подброшенного доноса так и не вышло, но до спокойствия в классе было еще далеко… Нам всем пришлось переоценить наше незнакомство с девочками из другого дортуара – тех, с которыми мы прежде только обменивались дежурными фразами и тех, кого я не могу сейчас даже вспомнить поименно. А там, конечно, кипела своя собственная жизнь… Были и свои собственные претендентки на награды, которым даже выгодно было бы исключение Русаковой. Но некоторые наши одноклассницы не только казались себе «прогрессивными», презирая Матюшину даже без повода, но и нашли в новом скандале романтические мотивы.

- Если из нас хотят сделать образцовых невест, то и не должны мешать нам видеться с будущими женихами, верно, mesdames? Мы уже давно не дети!

Я тоже готова была считать себя по-настоящему взрослым человеком… И как же далеко осталось то время, когда лишь институтские правила мешали видеться нам с Арсением!

- Разве это жених? – недоумевали Оссолинские, - Он же не ровня ей… Как и всем нам!

- Так ведь в этом и есть настоящий вызов времени!

Да, я не была похожа на этих собеседниц и никогда не думала прежде о Лизе и Паше именно как о влюбленной паре. Только ли потому, что он был «не ровней»? Или я просто привыкла к их детской дружбе, за которой не может таиться ничего большего?

«Не ровня» здесь – он. Мальчик. Будущий мужчина, который может служить – и службой которого будут определять положение его семьи. А возьмут ли его еще на эту службу, дающую чины? А готов ли он теперь, после гибели отца, к такой службе? Или наш «минералог» все-таки недаром вытаскивал Ладыжинскую из служебного коридора и предостерегал Карцеву-старшую? Тогда, в ночном разговоре, она приберегла аргумент о венчании для меня, с Русаковой говорила о «просветительских затеях»… Может быть, уже кто-то ступал раньше на опасный путь из-за невозможности быть вместе?

…Нашлись и те, кто винил саму нашу первую ученицу в неприятностях «бедной семьи». Кому-то, конечно, казалось несправедливым, что столько талантов, столько внимания взрослых и столько подруг досталось той, что купалась с рождения в золоте… А кто-то запоздало провозглашал, что собирается по-своему бороться за перемены к лучшему хотя бы в институте.

* * *

… Теперь я понимаю, что в тот год старшие Русаковы больше всего беспокоились о том самом сыне Данииле, который после Морского корпуса отправился на «театр военных действий». Потом, уже в январе – о безопасности знакомых в злополучное воскресенье и о всем своем «деле» в дни забастовок... С какими только взрослыми проблемами не сталкивала тогда жизнь эту большую семью! Сложно было себе представить, что даже при известной репутации там найдется время на приятеля дочери, из-за которого ее притом едва не исключили! А между тем Софья Дмитриевна еще не решила, что делать с семейством Карцевых, разом «отличившихся» - и «подозрительной» кончиной отца, и встречами Паши и Лизы…Больше того – при желании можно было легко устроить так, чтобы его исключили и из училища.

- Я тоже постоянно сейчас прошу не выгонять их… - признавалась нам Дарья Алексеевна, - но все-таки надежды мало…

Уже пущенная слава «настоящего бриллианта» оставила в институте саму нарушительницу устоев – но не восстановила ее авторитета в глазах начальницы. Тут не могло быть и речи ни о каком заступничестве… И ни о каком бунте.

Просить за кого-то, как казалось нам с Милей, могли в то время лишь Вера и Марианна… А обращаться к ним самим тоже представлялось немалым риском. Многие сочли бы это унизительным… Как и сама «провинившаяся» парочка! И по всем правилам изгнание нашего сверстника было совершенно справедливым… Мы были уверены, что эта ледяная красавица должна придерживаться самых консервативных взглядов на наше общение с мальчиками. Сложно было представить ее саму или кого-то из ее подруг пробирающимися на тайную встречу… Нет, у такой «образцовой» воспитанницы все должно было быть, разумеется, по правилам хорошего тона!

«Образцовой!» Каким бесконечно далеким казалось теперь время, когда я делила всех знакомых ровесниц на «кисейных барышень» и таких же сорванцов… И вот наша «царственная» новенькая замечательно фехтует. Вот нам теперь сложно представить ее подругу с арфой на сцене – вместо этого мы видим будущие яростные схватки с нашей бунтаркой. Несомненно, Матюшина хотела бы служить под началом отца… Несомненно, это невозможно. Да и для нашего института немыслимо – при всей верности престолу, которой от нас ждали…

…Казалось, все было против того, чтобы просить этих «фавориток» помочь в нашем деле милосердия! Мы только и могли вспомнить о том, как раньше Паша выручил младшую из сестер… И не могли себе представить, что это окажется излишним! Ведь все это время Вера убеждала свою покровительницу, что слава «гонительницы влюбленных» в придачу к «мучительнице непокорных» той вовсе ни к чему. А еще хуже выйдет, если к потрясению из-за гибели отца у юноши добавится обида на произвол всего лишь институтского, но начальства… Хотелось ли ей самой только лучше поладить с «русаковским кружком»? Или это была самая настоящая идейная борьба всех за одного?

И формально это дело закончилось тогда напоминанием, что по выпуску из реального училища Карцеву придется найти себе жилье в городе – а ни на какое «место» в канцелярии института теперь и подавно не стоило надеяться... Но тут как раз могли помочь старшие Русаковы. Поскольку съезжал «возмутитель спокойствия» - старший сын, проще становилось сохранить места его матери и бабушке. Да и не могло институтское хозяйство обойтись еще и без кастелянши после бегства эконома…

* * *

Строгий устав нарушался не в первый раз, но на месте с трудом погашенного скандала вскоре вспыхивал новый – или вновь разгорался один из уже было позабытых…

Карикатуры на нашу внутреннюю «злобу дня» давно ходили по институту – и для вдохновения анонимному рисовальщику порой хватало одной брошенной фразы… Предпочел наш инспектор лермонтовского «Демона» лермонтовскому же «Предсказанию» - и вот на одном из попавших к нам рисунков демон, срисованный у Врубеля, уговаривал Савицкого лететь с ним подальше от возбужденной толпы с факелами в окне… Анненкова тоже не оставили в покое и изобразили его с двумя золотисто-рыжими болонками на руках. Только заметив и выглядывающую из-за его длинных ног изящную серебристо-белую борзую, я догадалась, что она обозначает Веру Матюшину, большая и толстая болонка – Лизу Русакову, а меньшая – меня саму… Обе мы в собачьем обличье решительно облаивали тень на стене, в которой угадывалась полуоткрытая волчья пасть.

«Значит, про нас думают, что мы во всем заодно с Матюшиной! – размышляла я, - Но так ли это? Мы все уже привыкли к тому, что с нами и нашими близкими все чаще случаются вещи, которые еще недавно казались безнадежно далекими от нашей жизни… Грозит ли нам всерьез какая-то опасность от соратников Ладыжинской? Или все-таки более вероятны те препоны нашим «просветительским затеям», которые она предрекала? Но кому будут нужны эти затеи, если к нам прилипнет репутация доносчиц, и тем более – если в любом нашем благом начинании будут подозревать кровавую провокацию?»

Некоторые карикатуры наводняли рекреационные залы и коридоры «невидимыми» институтками, скрывающими лица подобно мифической обитательнице западного крыла. То воспитанниц «сиротских» отделений делали незаметными для ровесниц из «основных», то, наоборот, самим юным аристократкам не позволяли видеть несчастий и несправедливостей «настоящей жизни»… Как будто и наша классная революционерка пострадала только за то, что в прямом смысле «открывала всем глаза»! Было проиллюстрировано еще множество историй о потайных классах и дортуарах, и в них оба запретных коридора разрастались до огромных таинственных лабиринтов. И вот теперь эти истории уже не могли не дойти до взрослых…

С третьим этажом Анненкова неожиданно решила прислушаться к инспектору, всегда призывавшему к «открытости». За огромными остекленными дверями вспыхнул свет, и они распахнулись, показывая шесть точно таких же классов, как у нас, по одну сторону… Выяснилось, что Мещанское отделение у нас действительно существовало еще до Великих Реформ и тем более – до назначения Софьи Дмитриевны. И никто не выбрасывал на улицу никаких сирот! Наоборот, несколько купцов из Попечительского совета все усерднее добивались, чтобы у их дочерей и образование ни в чем не отставало от «благородных», и относились к ним так же… Эти требования еще опережали свое время, и после неудачного запроса в Ведомство целое отделение, где почти не нашлось «казенных» воспитанниц, мирно пустилось в самостоятельное плавание.

Не обитало здесь, конечно, ни узниц, ни привидений… Никто не сгорал в пожаре и не становился жертвой смертоносной эпидемии. Почему же эти классы не использовали? В шестидесятые институт был не очень популярен, и mamanопасалась, что пустеющее громадное здание кто-то найдет незаслуженной роскошью для нас, «константиновок»… Но все понимали, что ей очень не хочется и навязанных параллельных отделений, которые, конечно, отвели бы для небогатых девочек. Все знали, что она сама скорее разбила бы пополам имеющиеся классы и многие годы добивалась этого вопреки традициям… Учителям было бы удобнее иметь больше уроков в одном и том же учебном заведении – а еще удобнее преподавать не сорока, а двадцати ученицам за раз.

Теперь, показав всем вновь найденные комнаты, необходимо было начать самое грандиозное «переселение народов»… Не хотели даже дожидаться следующего учебного года, чтобы «занять» нас. Но Савицкий настаивал на переводе в западное крыло младшеклассниц, а верная себе Анненкова хотела разместить там всю «сиротскую» параллель… «Она все-таки не хочет, чтобы мы видели друг друга!» - роптали девочки и «русаковского» кружка, и второго дортуара. Видимо, нашей главной «созидательнице» вспомнилась ее старая «программа» с разделением старших… И радостно было вдруг увидеть свободные классы для «своих» преобразований - и обидно тут же попрощаться с ними!

А по другую сторону коридора тоже был устроен не только балкон большого зала, но и еще два просторных помещения… И перед следующим уроком педагогики мы доказывали Павлу Михайловичу, что хотя бы в одном из их можно обустроить большую библиотеку – но только если параллели не разлучатся навеки.

Младших огорчила было не новая разлука с «найденными» сверстницами, а то, что ни одна из легенд западного крыла пока не оказалась былью… Никого так и не увенчали лавры гениальной сыщицы и отважной освободительницы! Но вскоре девочки вспомнили уже о четвертом этаже, где, скорее всего, скрывались такие же пустые дортуары. Взрослые почему-то не стали ими заниматься, хотя расселить нас просторней было бы еще проще…

А когда фантазеркам становилось мало одного четвертого этажа…

- Вы только п’едставьте, mesdames! – смеялась над очередным слухом Марианна, - Вся наша семья, оказывается – самозванцы! А истинного князя Бо’етти papa Ве’ы сослал на като’гу в Сиби’! Словно в ’омане Дюма!’

* * *

Нам, выпускницам, не нужны были выдуманные «страшные истории» - их было предостаточно и в реальной жизни. И одна из них разворачивалась в палате на втором этаже, куда поместили Юлю Ладыжинскую.

Безрезультатно возвращаясь в очередной раз из передней лазарета, мы с Милей услышали такой разговор, доносящийся из комнаты лазаретной же старшей надзирательницы:

- Нет, разумеется, я очень рада, что все обходится лучше, чем… чем могло быть… И как воспитательница, и как христианка! Что те страшные последствия, которые предрекали врачи, не состоятся… Но увы… С нашей подопечной этот разговор уместен! Можем ли мы быть уверены, что пережитое не отразиться на ее душевном здоровье… в худшую сторону?

- Вы имеете в виду умственные способности, Ваше сиятельство?

- Нет! Те чудовищные убеждения, в которых она воспитывалась в семье и которые она уже пыталась прививать одноклассницам… Они имеют не столько политический, сколько нравственный характер! Как хотите… Я никак не могу представить, чтобы их мог разделять нормальный человек! И если бы от такого недуга могли помочь какие-то медицинские средства – я пошла бы на них!

- Да разве найдется лечебница, способная вместить всех подобных? Вы сами заговорили о душевном, а не телесном здоровье… О душе…

- Это дело церкви, Вы хотите сказать? Но они не веруют! И в монастырь не пострижешь насильно… И судить строго - жестоко, а мягко - бесполезно… Все так некстати! И ее болезнь… Даже при наилучшем исходе потом придется относиться бережно… А она должна была выпускаться в этом году! И по уставу мы не можем оставить ее повторно в первом классе! Можем только принять потом экстерном экзамены… Но мы же обе понимаем, что именно эту воспитанницу никак нельзя оставить на целый год без надзора! А кто бы согласился опекать? Слышала я об одной попытке лет двадцать назад – да, жаль, закончилась бесславно! Если и есть соответствующее воспитательное заведение – ведь им не хватило бы года! Как пришлось бы потом? Неужели нам остается только молиться о том, чтобы никогда не пожалеть о своем милосердии?

…Казалось, Анненкова выступала в своем обычном репертуаре. И раньше мы сразу же решили, что она на самом-то деле готова и записать нашу бунтарку в умалишенные, и заточить ее в монастыре, чтобы только замять скандал. И неписаные правила товарищества заставили бы нас поспешить на выручку однокласснице! Но… теперь, пожалуй, и мы не могли быть уверены, что никогда не пожалеем даже о простом знакомстве с ней? Мы видели, что взрослых точно так же не готовили к тому, что происходит в «большом мире», как и нас…

- Но что же нам делать сейчас, Ваше сиятельство? Ведь страшновато дальше говорить, что состояние девочки тяжелое… Вдруг еще сбудется!

- Тогда ничего и не говорите, если так боитесь! Потому что как только мы объявим, что опасность миновала – к ней в палату тотчас же начнется паломничество. А уж этого никак нельзя допускать в верхних палатах… Вы и сами понимаете!

- Эта Ладыжинская… Едва очнулась, о кузене том своем, конечно, беспокоилась… Да, все так поняли… Хоть спрашивала тихо и так… отрывочно, точно не разобрать было… - говорила дальше лазаретная дама, и эти слова, конечно, не могли прийтись по душе ее собеседнице, - О том самом, который как раз в Матюшина стрелял…Боится теперь, что родных подвела!

Но тут память о покушении не смогла заслонить для нас обнадеживающие вести. Выходит, Юле лучше… Она уже очнулась… Значит, должна жить! И только чудом мы воздержались от того, чтобы выдать свое присутствие в передней…

Тотчас же передать эту волнующую новость всем в классе не удалось. Сначала пришлось посвятить только «русаковский» кружок, и девочки не стали подводить нас и затевать «паломничество». А узнай про Юлю ее недалекие «подружки» - они могли бы нас выдать или выкинуть еще какую-нибудь глупость…

* * *

Покажется вам это странным или нет, но я была тогда абсолютно уверена, что скоро получу хорошие вести и про Арсения. Быть может, его исчезновение – «дела давно минувших дней», и он благополучно вернулся в строй… А если уже едет домой через всю Россию? Такой огромный путь и раньше был долог, а теперь стал еще труднее и опаснее… Но тогда мы что-то бы знали! Снова вспоминала историю брата гувернантки Ланевских, потерявшего память – и тут же понимала, что его должны были узнавать сослуживцы, а еще кто-то должен был известить родных…

И на самом деле в тот же день мы получили по письму из дома. Что же оказалось важнее, чем родительский приезд в Петербург в мае к нашему выпуску? Нас не наставляли усерднее готовиться к экзаменам и, к счастью, не расспрашивали ни о чем серьезнее обычных институтских будней.

Но почему-то Алечка, первой завладевшая письмами, долго не решалась отдать мне мое, а наконец отдавая, сначала сказала:

- Я знаю, для тебя это будет неприятно…

«Неприятно»! Все же не «тяжело» или «больно»! Да и сводная сестричка не выглядела опечаленной… Что это могло значить?

Леша и Тоня… Уже обвенчаны! Не откладывая на лето, не дожидаясь ни Миши-юнкера, ни нас, институток! Да, на Рождество мне еще сперва казалось, что можно смешаться и воссоединить старшую сестричку с этим дерзким, но чем-то симпатичным ей Пахомовым… А теперь больше ничего исправить нельзя!

Боялись, что мы можем им что-то испортить? Как-то насолить им, чтобы устранить новую угрозу моему личному будущему? Но неужели лишь в этом поспешном бракосочетании, якобы нужном в интересах всей семьи, для меня таилась главная несправедливость на минувших каникулах? Разве не в том, что по всему выходило – в нашем доме только я одна жду Арсения?

…Чем дольше я теперь думала о домашних, тем темнее представлялись мне картины. Поневоле я убеждалась, что они не только «не ждут», выходит, им даже выгоднее… Об этом страшно даже подумать, не то, что говорить, но им выгодна его смерть. Всем. Сестре. Бывшему когда-то лучшему другу, который не так давно сам обнадеживал меня в письме… Да даже родной матери! Но почему все так? Чем любимый мог заслужить такое предательство?

И что же мне было теперь делать? Как я могу считать теперь членами своей семьи Аделаиду Николаевну или Тоню, даже если мне придется жить с ними под одной крышей? И вообще, стоит ли… имею ли я моральное право вернуться в дом, в котором хозяйничают Пестровы? Не слишком ли много общего у наших Кружевниц с Солнечным Ланевских, где не чувствует себя родным Андрей Юрьевич, а одну из старших дочерей вовсе вычеркнули из памяти? Неужели и мне остается только последовать ее примеру?

Выходит, не случайно я всегда раздумывала, как остаться в столице, если почему-либо мне нельзя будет поехать домой! Не случайно я вспомнила теперь о будущих родственниках Мили!

* * *

Совсем недавно она поведала мне о грядущих изменениях в собственной жизни. Оказалось, что венчаться с Андреем Юрьевичем они будут не в родовых имениях Ланевских или Вальтеров, а здесь же, в Петербурге! Хоть и «неспокойно» тут еще, по словам взрослых, но, может быть, новобрачного не могли отпустить со службы в то время… И выбран был не городской собор, а наша же институтская церковь, в которой венчались и классные дамы, которым посчастливилось выйти замуж, и, живущие в столице выпускницы … Хлопотала обо всем, конечно, Соловьева.

Специально для предстоящей свадьбы в Петербург впервые за семь прошедших лет прибыла с младшими детьми и Мария Алексеевна, мать Мили.

Все обряды и торжества только и должны были состояться летом. Мало сказать, что я была приглашена – я должна была стать на этой свадьбе официальной «подружкой невесты», как все называли мои обязанности на европейский манер… Пригласила Миля и тех моих родных, что приедут к нам на выпуск. Мы должны были летом, в ожидании свадьбы, оставаться в старом доме Вальтеров на Большой Морской, который несколько лет сдавался…

И если к грядущему празднику моей лучшей подруги в нашей собственной семье ничего не изменится к лучшему… Придется просить помощи у кого-нибудь из петербургских одноклассниц.

Возможно, в столице я даже смогу помочь Арсению много большим – ведь разве не тут, в конечном итоге, решается судьба наших воинов? Надо только знать, кому и куда писать. Может быть, конечно, и так, что война затянется… Но и тогда я не буду зря терять времени. Даже если без разрешения родителей мне останутся недоступны курсы, в моей жизни останется рисование. Наверное, придется в таком случае все же давать уроки или искать другую подработку, доступную с моим институтским аттестатом… Не буду же я сидеть ни у кого на шее!

А в наши Кружевницы нам с НИМ можно будет возвратиться только вместе – и так непременно и будет!

…Разумеется, Миля сочувствовала мне и безоговорочно приняла мой план, как будто даже забыв о переменах в собственной жизни. А ведь после свадьбы даже подружке невесты нельзя было навязывать свою компанию молодым… Что будет дальше с особняком ее родных? А княжнам Але и Лене я не настолько близка, чтобы так загоститься! Подруга раздумывала, не заменять ли ей гувернантку детей молодого князя… А не возьмет ли он на эту службу меня?

Сводной сестричке, конечно, не стоило знать о моем предстоящем бегстве… Но я прямо сказала:

- Относись как хочешь, тем более, твоя мама все решила… А только я Лешу с Тоней не прощу и от своего решения тоже не отступлюсь! Мы рано или поздно вновь будем вместе и обвенчаемся, нравится ли это кому-то или нет!

Зато я поделилась своим возможным будущим с родной сестрой – и, к счастью, Маша тоже приняла мою сторону. Девочке-подростку моя затея не могла не показаться захватывающим приключением из романов…

И какие бы резкие слова в адрес «маменьки» мне не просились на язык, я не хотела ссориться в письме с отцом и Аней. Вновь написала в ответе лишь о повседневных институтских делах и передала приглашения лучшей подруги. Но разве тогда было легко отделить «повседневное» от «чрезвычайного»?

Март 1905 г. Неизменные убеждения. Месть истинных доносчиц и крах полузабытого общества.

…В те дни нас, как воспитанниц закрытого учебного заведения, вроде бы не должны были касаться забастовки и манифестации гимназистов и реалистов. А когда я встречала уже после выпуска окончивших другие института, то оказывалось, что они как будто и вовсе не заметили никакой революции. Может быть, и они тоже оставались без света и воды в дни забастовки, но потом обычные будни продолжались как ни в чем не бывало… «Видимо, у них никто не пострадал девятого января», - решили тогда мы, «константиновки», - «у нас все началось с гибели старшего Карцева»… Воюющие родные были у многих… Кто знает, редкая ли птица Ладыжинская… Так, чтобы в семье оказывались… представители подобных убеждений. Но разве же можно было после того убийства прямо под нашими окнами оставаться безучастными? И не интересоваться политикой?»

Так из наших стен не спешил выходить бунтарский дух. Среднеклассницы продолжали дерзить классным дамам и «закатывать бенефисы» учителям. Анненкову срывали почти все уроки – и дело было давно уже не в злополучной поездке на похороны Великого Князя. Девочки просто «знали», что минералога надо «извести» - но уже не задумывались, почему.

Сам Евгений Александрович, казалось, не боялся ничего – и мало того, что он продолжал выходить на службу, мало того, что на срывающихся уроках совершенно спокойно читал толстые научные журналы и пил чай; мало того, что больше не жаловался никому из начальства на выходки институток… Еще в день 1 марта он отправился к часовне при Екатерининском канале, устроенной на месте убийства Александра II народовольцами, на что не решился даже давний поклонник покойного императора историк Румянцев. Негодовали в университете, просочилась новость и в наши стены... Но и сочувствующие коллеги по-прежнему слышали в ответ:

- Да, я все равно нахожу бесчестным жаловаться… Ведь мы же все, надеюсь, хорошо понимаем, что не всякая срывающая урок «мовешка» - революционерка по убеждениям! Даже сейчас большинство просто следует этим неписаным «правилам товарищества»… А кто из нас самих, скажите, им не следовал? Кто виноват, что это «товарищество» ученики понимают, как вечное противостояние взрослым? Мы же, взрослые, и виноваты! И те писатели и публицисты, которые такое «товарищество» пропагандируют… Да даже если не говорить о современных! Если есть примеры даже из классики … Вот Гоголь, Николай Васильевич…

- Вы говорите о «Тарасе Бульбе»? Но Гоголь говорил о БОЕВЫХ товарищах! – возразил инспектор.

- Об этом товариществе можно долго спорить… Но мимоходом и другие мотивы есть… На первых же страницах заглавный герой встречает сыновей – и ругает науки, которым они учились! У него прилежный ученик бурсы Андрий становится предателем, а сбегавший с уроков Остап героем!

- Что-то в этом, конечно, есть… Но не делать же ровно наоборот! – доказывал Кайсаров, - Никому не понравится герой, безупречный во всем… И Вы, Ваше сиятельство… Вы же не будете отрицать то множество проблем, которое накопилось в нашей русской школе!

- Верно, не буду! Вы совершено правы в том, что и мы, педагоги, много раз бывали виноваты, когда затевали противостояние с учениками по пустякам! И я сам вовсе не безгрешен! Но все же есть разница – показывать проблемы, о которых вы говорите… Конфликты с отдельными учителями… Это естественно! Но не очернять старательную учебу как таковую! И не становиться бездумно на сторону толпы!

…Но все же, что делать с бесконечными «бенефисами», пока оставалось неясным, и единственно, к чему привело это спонтанное собрание «прогрессивной педагогической общественности», о котором мы узнали после выпуска - к тому, что наш словесник «от греха подальше» предпочел не «разбирать» с нами «Тараса Бульбу» среди других произведений Гоголя.

* * *

…Мы, выпускницы, со стороны могли показаться кому благоразумными, а кому – омерзительно расчетливыми. Кто-то не учил «принципиально» теперь географии, кто-то – Закона Божия или какого-то другого предмета – но не устраивалось никаких «бенефисов». Не то чтобы мы считали себя слишком взрослыми и умными, чтобы бунтовать «вообще» - просто не видели проблем, которые мы могли бы решить бунтом... Даром, что именно у нас, выпускниц, форменные платья были темно-красными!

…Одно происшествие сменяло другое – и, пожалуй, должна была остаться в далеком прошлом так и не состоявшаяся дуэль между нашим преподавателем и Андреем Юрьевичем. Узнал ли когда-нибудь молодой князь Ланевский о том, кому он обязан неспособными стрелять пистолетами?

Вот от нашей начальницы эта история не смогла укрыться. Мы с Милей были как раз в комнатах Дарьи Алексеевны, когда Анненкова лично пришла к нам благодарить за спасение сына. Она не относилась к «дворянской чести» по-мужски – но, хорошо зная эти законы, была уверена в своем собственном бессилии. «Мы, женщины, сами в дуэлях не участвуем, - подумала я, - так может быть, поэтому и могло только сложиться другое мнение о них? Но… Если это и впрямь лишь старый варварский пережиток… Есть ли другой способ? Ведь нет же… Иначе бы и мой отец не сожалел, что ненавистный ему сосед Пахомов не имеет дворянства и потому не может быть вызван!»

- Но ведь мы на самом деле в первую очередь… - призналась подруга.

-…спасали Вашего жениха? Я прекрасно это понимаю! Но это вовсе не принижает того, что Вы сделали! И… если бы только все наши воспитанницы были так же благоразумны, как Вы, Вальтер! Нам бы даже теперь было намного легче справляться со всеми испытаниями! А были бы благоразумны не только воспитанницы… Что говорить! Мне же еще когда-то казалось… что я пришла в наш институт в непростые времена! Казалось, что это сложно – разбираться, чему в первую очередь стоит учить современниц и к какой жизни готовить! И ведь как будто со всеми вызовами справлялись! Мы и наводнение пережили, но… Переживем ли еще ЭТУ бурю? Тут ведь словно уже ни в чем нельзя быть уверенной – ни на службе, ни в семье! И на кого положиться? Ждешь удара с одной стороны, а получаешь с другой! Да разве к такой «настоящей жизни» мы должны вас готовить?

…Мы понимали, что это за стороны, с которых на тех же Анненковых сыпались удары. Сами прекрасно видели, как трудно Евгению Александровичу найти общий язык с верноподданными – но и поладить с сочувствующими революционному террору явно не удастся…

Но Миля хотела непременно помирить их с Андреем Юрьевичем по-настоящему – и не замедлила отправить в дом Ланевских новое письмо:

- Andre следует знать о том, что происходит вокруг противника теперь!

С преподавателем, казалось, можно просто поговорить – но что мы услышали, найдя, наконец, место и время:

- Почему я должен идти с поклоном? Мои убеждения остались неизменными! Я был бы весьма признателен Вам, m-le Вальтер, если Ваши убеждения позволят Ланевскому взглянуть на меня шире и судить обо мне по моим истинным делам и словам, а не по своим собственным фантазиям! Что же, я пойду к нему – и как он сам истолкует мое решение? Будто я простил за сына? Будто оправдываю убийство несчастного Карцева? Я с этим мириться должен? Нет, никогда! Если бы он смог раскрыться для меня так же широко, как Вы раскрыли меня ему… Если бы я был уверен, что мы одинаково смотрим хотя бы на эти вопросы… Тогда и можно было бы еще встретиться!

А от любимого подруги вскоре пришла короткая записка: «Миля! Я прекрасно понимаю, что ты хочешь только хорошего… Но, пожалуйста, не проси меня больше о разговорах с вашим профессором! После твоего письма он улучшил свою репутацию в моих глазах… Но кто знает, что еще может произойти до нашей встречи? Я не могу поручиться, что в будущем у нас не окажется нового повода для поединка… И, чтобы не возмущать друг друга, нам лучше не оказываться поблизости одновременно».

…Да, пытаться не то, что унять «бурю», но даже навести порядок, дождавшись затишья, было тогда нелегко!

* * *

…Без сомнения, Анненков тоже считал, что многое «еще может произойти» - и тогда его «прегрешения» забудутся сами собой, а может быть, ему еще доведется предстать перед сочувствующими революции с лучшей стороны… «А если студенты меня так больше и не примут, что ж – значит, буду заниматься наукой!» - передала нам тогда его слова Дарья Алексеевна, - надеюсь, что хотя бы в этой науке его не отвергнут… И что найдется еще время ею заниматься!

…Мать нашего «никуда не вписывающегося» преподавателя снова продолжила принимать на себя «удары со всех сторон» - или только верить, что принимает их лично… Высокое начальство все больше забывало о ее главном «педагогическом Ватерлоо», но размышляло об итогах учебного года и тоже не могло совсем не прислушиваться к критике…

Тем временем и некоторые петербургские родители решили добровольно забрать дочерей. Кто-то прислушался к девочкам, тяготившимся строгими правилами или страдавшим от нападок одноклассниц. Кто-то пересмотрел свои взгляды на обучение и воспитание и предпочел популярные гимназии, а кто-то упрекал отсутствующих учителей и их случайных заместителей.

Отчисленных оказалось не так много, чтобы обмелело море белых пелеринок на общей молитве в церкви или за обедом в столовой – но достаточно, чтобы остающиеся и сами задумались… Не только о роли института в своей жизни, но порой и о родителях: «Не решат ли меня забрать? А если бы я сама попросила – взяли бы? А если бы попросила остаться?» И видно было, что за каждой размышляющей, каждой сомневающейся воспитанницей и своя семейная история, и свои мысли обо всем, что происходит вокруг…

Все это касалось, конечно, средних классов – а нам предстояло вскоре и так покинуть наш «песочный замок» привычным путем выпуска. До нас порой доносились панические слухи о якобы готовящемся упразднении всех привилегированных учебных заведений – а некоторые, наоборот, опасались, как бы не ужесточили правила… Как бы не перестали распускать всех на каникулы, как в дореформенное время – из-за одной Ладыжинской: ведь из-за «влияния семьи» она сочувствовала кузену – государственному преступнику… Что, если, из-под «влияния семей» захотят вывести всех? А что, если Софьей Дмитриевной все же останутся недовольны и сменят ее на кого-то другого? А вдруг эта новая начальница окажется худшей?

Все же нам, первоклассницам, важнее было думать не о будущем института, а о собственной жизни после выпуска. Какая она – эта «настоящая жизнь», к которой нас должны были готовить? Не может же быть, чтобы эта жизнь была лишь в… смерти любого, показавшегося помехой для благородной цели!

* * *

…Конечно, после всего, что случилось с нами за последний месяц, немудрено было забыть о рожденном в феврале обществе «созидательниц» - наверное, даже девочки «русаковского» кружка. И если мы сами отнеслись так несерьезно тогда к своей «партии», должны ли были к ней относиться серьезно случайные взрослые?

Но через несколько дней нас семерых вызвали прямо к начальнице, гневно потрясавшей толстой тетрадкой. О, как хорошо все мы знали эту тетрадь!

- Что это такое?!? Разве для того я оставляла ту, что следовало сразу же исключить?!?

- Простите, maman… Вы говорите о Ладыжинской…

- О ней именно! Пригрела змею на груди! Надеялась, что вне семьи, вне своих… неблагонадежных знакомых она в одиночку не будет опасной! А она… Прямо в институте – и даже не пропагандировать! Создавать революционную организацию…

- Какую еще… революционную?!?

- Вы еще смеете притворяться! У вас же на обложке эти три буквы: «О.Р.С.»! Что они могут значить, кроме «организации»… или «отряда»… «революционеров-социалистов»?

- Madame Анненкова! – выступила Лиза, - «О.Р.С.» означает «Образование ради созидания»… Ладыжинская здесь не при чем! Мы даже не предлагали ей вступить в нашу организацию… А возглавляла ее лично я! Maman… Вы же должны были прочесть эту тетрадку… И должны были сами видеть… Что там нет никаких призывов к революции!

- У вас вырвано много страниц! Кто знает, что на них было написано!

- Это были черновики! Неудачные идеи и варианты того, что написано дальше!

- Хорошо, допустим… m-le Русакова, но что же делать, если даже говорить только о том, что есть! Я не понимаю, к чему вам всем беспокоиться о шифрах и медалях? Мы никогда не скрывали от вас то, что вы являетесь главными претендентками на них!

- Сейчас нам не удается быть ни в чем уверенными! Многие находят, что мы должны просто уступить…

- Вздор! Распределение наград, согласно общим правилам, производится независимо в каждом отделении! Вам не придется никому ничего уступать… И это только доказывает, что мой подход к формированию классов абсолютно верен!

…Новое общее правило? Мы никогда не слышали о нем раньше! Оказывается, мы напрасно опасались старательных соперниц из второго отделения и теперь должны радоваться, что наверняка получим заветные шифры… Но… Что же, если бы не «особый подход» начальницы – нас могли «придерживать» в тени? И ценой наших будущих успехов стали детские страдания сверстниц?

- Вот только знаете, как ваши переживания могут увидеть со стороны? – словно угадывая наши мысли, продолжала maman, - Будто вы жалеете своих медалей для девушек, которым они необходимы, чтобы кормиться своим трудом! В первую очередь осудят именно Вас, Русакова… Дочь промышленника-миллионщика, которой не нужно искать места после выпуска! А я не могу сеять такую рознь! Мне самой было бы немного приятнее отвечать за воспитание… исключительно девушек из лучших аристократических семейств! Но… Я вынуждена быть реалисткой! А не предаваться благодушным мечтаниям избалованных наследниц!..

- Никакие мы не избалованные! – Русакова опять возмутилась такому попреку, - И не хотим никого обирать! Рознь сеете именно Вы! А мы, наоборот, хотим лучшего для всех выпускниц, в том числе и для второотделенок! И для всех, кто должен идти служить после выпуска! Мы не можем позволять, чтобы их судьбы ломались!

- Ломались? Чем? Тем, что мы предоставляем им после выпуска стол и кров?

- Этот «стол и кров» заранее положен кому-то по уставу! А их заставляют оплачивать втридорога зубрежкой! Всего лишь ради места классной дамы когда-нибудь потом… Как будто сейчас у образованной девушки не может быть других возможностей!

- Но разве мы не понимаем, какие знания нужны девушкам? Разве вам мало анатомии… или, например, работы на пишущих машинках?

- Нет, не мало! И мы… благодарны институту за них! Но… Maman, Вы же сами относитесь к этим урокам лишь как к уступке современности! И многие классные дамы относятся так же…

- Довольно, Русакова! Мне все про Вас теперь ясно… Из Ваших тетрадок… Из Ваших слов! Ваши родители совершили большую ошибку, поместив Вас в наш институт! Ведь могли же оплатить обучение в любом неправительственном учебном заведении… Нанять Вам лучших преподавателей домой… Отправить Вас учиться за границу… Полно! Вот с другой стороны… Вам не кажется, что если Ваш отец в свое время принял именно такое решение – значит, его устраивали наши педагогические принципы? И он привез Вас сюда не для того, чтобы Вы переворачивали с ног на голову наши устои… И разве Вы можете нас упрекнуть в какой-то несправедливости по отношению к Вам? Разве мы не были к Вам снисходительны? Не прощали Вам Ваши выходки? Все побеги, Ваше же, Русакова, общение с Карцевым – о котором Вы не могли не знать как о категорически запрещенном в наших стенах! Да, Вы достойная ученица господина Тимофеева…

- Владимир Борисович здесь не при чем!

- Как же «не при чем»? Ведь именно он видит здесь исключительно питомник юных дарований… А Вы… Нет, все вы! Вас, конечно, мы не можем, да и не собираемся исключать! Но и потакать любому вашему желанию никто не станет. Не воображайте, что если учитесь в выпускном классе и можете претендовать на шифры, то вам все дозволено!

* * *

Никто из нас в свое время не ждал, что Анненкова сразу же проникнется нашими идеями и начнет снова реформировать институт. Мы обрадовались, что никого не только не исключат, но даже не лишат наград. Но много после этой стычки нам разрешили… переговорить с воспитанницами второго отделения нашего же выпускного класса. Самые «благоразумные» из них должны были «спустить нас с небес на землю».

- Вам легко рассуждать о «возможностях», - действительно говорили они, - ваши родители разрешили вам поступать на всевозможные высшие курсы – и вы успокоились! И вовсе не задумываетесь о том, что за эти курсы нужно платить… Что вам надо будет где-то жить, что-то есть и одеваться… У вас все есть – а нам, поступи мы даже на эти курсы, придется одновременно учиться и работать! Переходя в пепиньерки, мы остаемся в институте… А Вы со своими идеями… предлагаете есть пирожные, когда нет хлеба! Вы не понимаете…

- Нет, хорошо… Мы… Начинаем вас понимать! – согласилась Русакова, - У вас нет возможности оставить институт… Но разве учеба в педагогическом классе означает лишь зубрежку? Разве у вас не останется времени на то, чтобы самим развиваться? Читать книги, и…

- А где нам их брать? – посыпались вопросы, - Сами знаете, какая у нас маленькая библиотека!

- Вы снова не понимаете! Нам нужно иметь отличные отметки, чтобы тебя наметили в будущие домашние учительницы, а не только в классные дамы… Таковы правила! А станешь гувернанткой – как раз и сможешь на волю выйти! Но если учитель лишь за зубрежку «12» ставит – ничего тут не поделаешь!

* * *

Да, совсем не такой представлялась нам судьба нашей маленькой «партии» - и уже вовсе не потому, что ее «раскрыла» начальница.

Мы действительно были легкомысленны и наивны. Действительно создали общество для самих себя – «развитых», «талантливых» и «прогрессивных» - думая, что только своего собственного желания и мудрости родителей достаточно, чтобы быть такими. Не понимая, что нет никакой нашей заслуги в том, что нам не придется самим зарабатывать на жизнь после института…

Со стороны и впрямь могло казаться, что мы лишь беспокоимся о своих собственных шифрах и медалях. Но что можно было бы сделать для тех, кому мы так задолжали? Если не отступаться при этом от прежних принципов, а лишь считаться с жизнью? Теперь, когда у Анненковой был не один повод сердиться на нашу первую ученицу, не могло быть и речи о новых дополнительных классах, которых бы с лихвой хватило на всех второотделенок… А нам казалось, что такими классами стоило бы заняться для других, пусть мы сами и не собирались проводить в институте лишние годы…

- Лиза, но ты же не жалеешь на самом деле, что отец вас сюда определил? – спрашивала Миля, - Нам всем очень повезло, что мы учимся вместе с вами… Но может, вы действительно… Лучше подходите для какой-нибудь частной гимназии?

- Что ж… Может быть, где-то нам было бы проще… Может быть, где-то труднее, но интереснее... Но я не жалею, что я здесь! Я узнала настоящую институтскую жизнь… И если придется – то буду разумнее подходить к переменам!

…И все-таки встреча, устыдившая нас, чуть не закончилась скандалом. Только от нас девушки из «сиротского» отделения и узнали про особое распределение наград…

- Что вы наделали! – всплеснула руками их классная дама, - Положим, в вас они теперь не будут видеть соперниц… А между собой как быть?

Выходило, что их сплачивали против нас, только чтобы сгладить соперничество между ними самими? Взрослых так пугала вражда примерных учениц? Но разве не те же самые взрослые порицали наши «благодушные мечтания»? Неужели они не боялись сплотившегося бы против них «товарищества»? Неужели просто не допускали, что мы можем влиять друг на друга и по-хорошему?

* * *

…Мы не знали, что нам делать дальше как «созидательницам». Но не пришлось долго гадать, кто именно отнес тетрадку с нашим «манифестом» начальнице и выдал нас.

- Что, влетело вам? Теперь всем будет видно, что вы не лучше Юлечки! – злорадствовала Киреева, -Тоже бунтарки!

Мы долго думали, кого должно было сильнее оскорбить это глупое сравнение – единомышленников Ладыжинской или нас самих?

И в то же время… Можно было много рассуждать о том, что ограничений в выдаче заслуженных наград вообще не должно быть, что девушкам должно быть доступно больше высших учебных заведений, а нуждающимся в заработке – больше мест…

Снова я вспоминала, как боялась в детстве превратиться в «кисейную барышню»… А теперь часто приходилось раздумывать, не превращаемся ли мы в революционерок.

Апрель 1905 г. Еще одно происшествие с «седьмушками» и еще одно движение. Новые взгляды и новые вызовы.

…Сложно было поверить, что девочки «русаковского» кружка смирятся с новой неудачей и не попытаются помочь ровесницам, и что теперь в этом с ними не станет соперничать второй дортуар. Но вскоре нам вновь пришлось забыть о неумолимо приближающемся собственном выпуске, когда-то долгожданном, а теперь тревожном… Может быть, кто-то даже остался бы тогда в институте на год-другой – лишь бы не прилежными проводницами нынешних порядков, а вдохновительницами перемен к лучшему… Как нам хотелось верить, что уж в стенах нашего «песочного замка» эти перемены состоятся без кровопролития! Или все же просто не хотелось расставаться с детством?

Мы спускались всем классом со второго этажа, где занимались музыкой, в столовую, когда вдруг замешкались на ступеньках… Сначала прямо к задним парам съехала по перилам наша давняя маленькая знакомая Тася Кречетова, а вот Полине Стрельницкой… Нет, ей невероятно повезло оказаться в тот момент не на парадной лестнице с широким пролетом, а на узкой церковной! Иначе никто не смог бы перехватить ее на соседнем марше…

И мне даже толком не удалось понять, что произошло. Помню, как на нас опрокинулось что-то очень большое и тяжелое, оттягивая руки, как я в следующую же секунду споткнулась в толпе, как налетела сначала боком, а потом грудью на перила… и больше ничего.

* * *

…Все обошлось для меня вывихом левой руки, парой треснувших ребер и синяками… Чудом удалось не впечататься головой в какую-нибудь верхнюю ступеньку, наступившей весной обошлось без воспаления легких, как у Мили… Подруга рассказала мне, что ей помогли вытащить меня из толпы наши самые сильные девочки – Марианна и Инна Райковская. А взрослые считали героинями всех нас троих… Что ж, в детстве я смогла никому помочь на замерзшей реке, но теперь и в самом деле спасала «седьмушку» Полину вместе со всеми!

На этот раз мне не велели вставать с лазаретной постели целую неделю. Меня навещали и сестра Маша, и одноклассницы, наши классные дамы и Дарья Алексеевна… Наперебой заваливали лакомствами, новыми журналами и книгами. Конечно, болтала со мной и постоянная местная обитательница Соня Сергиева…

На второй этаж лазарета подниматься по-прежнему строго запрещали, и все-таки по секрету от всех старших я наконец-то увидела Юлю Ладыжинскую сквозь остекленную дверь. Да, сильно похудевшую, бледную, коротко стриженую… Еще не выздоравливающую. Но как настоящую героиню романа, «воскресшую» - и благополучно не лишившуюся ни рассудка, ни зрения или слуха… Да, в те дни, находясь недалеко от нее, я искренне радовалась. Ведь легко могло случиться и так, что мы вовсе не увиделись бы больше…

* * *

…Маленькая Стрельницкая каким-то чудом и вовсе отделалась лишь ссадинами, но они с Тасей очень расстроились из-за меня…

- Мы не шалили! Мы хотели оторваться от Соколовой и Быковской… Опять они за старое!

Эти «старые» нападки были совсем не пустяковыми, если даже втроем нашим знакомым так не хотелось возвращаться в класс… И Полине пришлось постараться в теплые дни, чтобы промочить на прогулке ноги и вернуться в лазарет на законных основаниях.

Нетрудно было рассказать инспектрисе об истинных виновницах несчастного случая на лестнице. Но как можно было бы вновь выручить «седьмушек»? Над этим опять пришлось раздумывать выпускницам, никогда не собиравшимся быть гувернантками и спустя рукава учившими теоретическую педагогику Савицкого… Многие видели в самом этом предмете не возможность, но лишь спущенное для девушек ограничение, а уж в этом полугодии наверняка предпочли бы любые общественные науки... Даже Русакову тогда легко было представить и в будущем организатором какой-нибудь «просветительской затеи» - но не воспитательницей, которая сама занимается с детьми.

Опять нам пришлось посмотреть на наш институт другими глазами. Только ли с набором класса нам так повезло в далеком 1898-м году? Или же с обеими классными дамами? Много ли незаметных нам усилий им на самом деле приходилось прикладывать для того, чтобы мы - такие разные и порой непростые – все-таки дожили мирно до начала 1905-го?

Да, теперь мы порой не знали, как быть с заклятыми идейными противницами – Матюшиной и Ладыжинской. А ведь когда-то обе они казались нам одинаково загадочными, но чересчур заносчивыми девочками!

Я поступила, собираясь выделить одноклассниц по совсем другим «идеям» - но что-то ведь заставило меня в первую же ночь защищать нелюбимую сводную сестричку! Неужели я могла бы преследовать таких «кисейных барышень», таких «домашних» девочек только из обиды на взрослых? Неужели я должна была посчитать честью звание «mauvais sujets» и, чтобы подтвердить репутацию бесстрашной бунтарки, срывала бы сейчас уроки Анненкова?

Тогда мы не раз слышали от «Волчонка» призывы расправляться с доносчицами… Никто бы не мог предугадать, что помешанная на «чести класса» девочка будет набиваться нам же в «классовые враги»! Хотя… разве не та же детская категоричность оставалась с ней и в политике?

Нет, те истории, которые нам пересказывали Тася и Полина, никак нельзя было представить в нашем классе! У нас так никогда и не устраивали серьезных гонений даже тем, кто и в самом деле навредил одноклассницам… Да, доносительства все так же никто не одобрял, но худшее, что могло ждать виновную – молчаливое осуждение, уход от разговора, неодобрительные взгляды… С ней могли поссориться подруги, не одобрявшие проступка, только со стороны ни них никто не давил! И все как-то понимали разницу между тем, чтобы выдать взрослым никому не помешавшую нерадивую ученицу или нарушительницу формального правила – и тем, чтобы искать у тех же взрослых защиты от обидчиц… Что говорить о тех, кто просто «не пришелся бы ко двору» без какой-то вины?

У нас были одиночки – и кто-то из них сам не хотел заводить новых подруг… А кто-то, может быть, просто почему-то не умел – и тщетно ждал встречного шага от понравившейся одноклассницы. Случались ссоры, а порой чуть не доходило и до драки… Но чтобы несколько озлобленных девочек избрали себе постоянную мишень для издевательств – и никто даже не попытался бы вступиться?

У тех «седьмушек» было опасно жаловаться. И те же самые Соколова и Быковская легко выставляли неугодных им девочек в дурном свете перед теми же взрослыми, порча письменные работы и рисунки… Нашим маленьким знакомым не впервые приходилось спасаться бегством. Как-то раз их еще зимой загнали в западное крыло третьего этажа, оказавшееся открытым для уборки… Только никому в классе не хотелось расставаться с полюбившимися страшными историями и поверить в обыкновенные пустые комнаты!

* * *

…Да, пожалуй, никто не предполагал проводить в нашем институте какую-либо «воспитательную работу» специально для того, чтобы как-то повлиять на взаимоотношения одноклассниц. Да, многие наши «француженки» и «немки» в первую очередь ценили показные хорошие манеры…

Но ведь даже нам, первоклассницам-дилетанткам, удалось примирить наших подопечных с кружком той генеральской дочки Олениной – наверняка, любимицы взрослых… Эти взрослые просто не могут быть бессильны, когда виноватыми оказываются настоящие «mauvais sujets»!

При этом и мы знали, что после «истории с географией» у «седьмушек» оставалась лишь одна постоянная классная дама. Наверняка она была рассержена, частенько оставаясь без выходных, и не горела желанием проводить все перемены с подопечными…

«Когда же те взрослые люди, что пишут эти уставы, поймут, что бороться надо не с завитыми локонами или приключенческими романами?» - спрашивали мы у Дарьи Алексеевны, и ей самой приходилось проводить много времени у младших. Она прекрасно понимала, что и теперь останется для этих воспитанниц только начальством, а не наставницей… Могло ли быть иначе сразу для четырех десятков девочек?

- Знаешь, Женя, вот мы всегда посмеивались над «обожанием» в других институтах, - слышала я от Мили, - а теперь я даже жалею, что у нас не сложилось этой традиции! Если бы эти малышки «обожали» нас… Может, мы за кого-то могли бы вступаться… А на кого-то повлиять! И пожаловаться своей «душке» не считалось бы фискальством…

- Может быть… Но теперь-то что можно сделать? Мы вот-вот выпустимся!

- Но ведь остаются наши сестры! И все равно… Нужно как-то ближе сойтись разным классам! А вот еще средние…

- Средние! Ты же знаешь, какие они… Как Анненкову уроки срывали…

- Так может, если они уж так хотят бунтовать… Если Евгений Александрович прав, и это просто действительно такой возраст… Им стоит как-то подбросить достойную цель! Выступить против этой непонятной изоляции… Против того, чтобы обижать «домашних» девочек!

«Такой возраст?» - думала я, и мне поневоле приходилось ворчать по-старушечьи «Мы такими не были!»… Но ведь нам и в четвертом, и в третьем классе как-то не случалось бунтовать. Вновь получалось, что «средними» мы больше фантазировали о будущей взрослой жизни, а как раз теперь, выпускницами, вынуждены были окунуться во внутреннюю жизнь института…

- Во-от что у вас тут за дела, оказывается! – протянул брат Миша, тоже навещавший меня, - А мы-то, мальчишки, над вами еще посмеиваемся… Выходит, это вашим «mauvais sujets» впору считать нас неженками… Потому что у нас такого даже не было, ни в кадетах, ни теперь в юнкерах! Хотя… Вот про Николаевский и про Пажеский много нелестного говорят…

Тот самый Николаевский кавалерийский корпус, который должен теперь заканчивать наш старый знакомый Леонид Зайцев? Но он был как будто доволен, что учится именно там… Да, может, ему лучше там, чем у Ланевских, так и не сумевших заменить мальчикам любящих родителей… Но стоит ли судить лишь по нелестным слухам? Сколько же их распускают и про институток в «большом мире»! А сколько придумывают в наших же стенах! Не удивлюсь, если отныне в еще запертом крыле четвертого этажа «поселились» некогда замученные одноклассницами…

- Может быть, дело и в том, что у нас офицеры-воспитатели – семейные люди… Вот все и выходит по-семейному даже в военной среде! А если назначать воспитательниц, которые своей-то незамужней жизнью недовольны, то они и к девочкам не будут подходить со всей душой…

Что же, выходило, что наши порядки никак нельзя было улучшить просто потому, что они свойственны закрытому учебному заведению? Институтов даже в одном Петербурге было столько, что сложно было бы найти во все классы множество незамужних женщин, которые действительно подходили бы с душой и к маленьким девочкам, и к ершистым подросткам, и к считающим себя взрослым девушкам…

Миша надеялся, что хотя бы ему в нашей семье удастся закрепиться в армии – и, конечно, меня пугала мысль о том, что и к его производству война с Японией может еще не окончиться… А ведь, пожалуй, из брата тоже вышел бы замечательный офицер-воспитатель – или преподаватель какого-нибудь предмета в корпусе… Даже в детстве к нему всегда радостно тянулись дачные малыши, а потом наши младшие сестренки и новоиспеченные родственники Стеблинские…

Наши младшие!.. Собираются ли родители в будущем определить в наш Константиновский институт Надю и Леру? И разве тогда нам, старшим, не стоит постараться ради них?

* * *

…Тем временем сестры Вальтер решительно взялись за дело. В этот раз решили не привлекать и без того «проштрафившихся» девочек их «русаковского кружка». Племянницы инспектрисы, до сих пор считавшиеся примерными девочками, стали записывать тех, кто решился вступаться за угнетенных, в число девушек по-настоящему прогрессивных и передовых…

Конечно, слова подсказывало время. И оно же вновь взволновало начальницу… От второклассниц она тогда тоже только что получила «петицию» об отпуске на лето, а еще кто-то настаивал на том, чтобы в западное крыло переселили всех младшеклассниц вместо того, чтобы разлучать параллели…

- Что это такое? – спросила она как будто сама себя, войдя ко мне в палату, - Все лучшие воспитанницы, идущие на шифры медали – и с каждой какие-то недоразумения! Я так на Вас, m-le Макарова, надеялась после всего – и что же?

- Но как же я Вас могла подвести, если…

- Да не подвести… Тем, что Вы помогали спасти m-le Стрельницкую, мы все можем только гордиться! Но то, что затеяла Ваша подруга… Без сомнения, это Вы так влияете на m-le Вальтер, что и она собирается менять наши порядки!

- Это какие же порядки позволяют воспитанницам изводить друг друга? – возмутилась я, - Разве их не следует отменить?

- Изводите вы друг друга, да и ваших педагогов потому, что мы слишком вас разбаловали! Нарушали общие правила, идя вам навстречу… Когда я сама училась в Смольном, нас держали в строгости! И у нас ничего подобного никогда не случалось! За какие же грехи мне выпало вновь руководить в такие времена?

Тогда мне наивно казалось, что под старыми «такими временами» Анненкова подразумевает лишь шестидесятые и сетует только на необходимость перемен в наших порядках и непопулярность институтов в обществе… На то, что и не могло, наверное, не повторяться теперь… Но это и впрямь скверно, что она ностальгирует по дореформенному времени! Неужели и в самом деле нашим младшим грозит «закрепощение» на все каникулы?

- Мало мне было одной Ладыжинской… Давно советуюсь о ее дальнейшей судьбе, но пока не получила толкового совета! А еще и вы… Неужели мы так мало занимаем наших выпускниц, что у нас еще остается время вмешиваться в дела чужих классов? И вы все думаете, что мы сами не видим тех недостатков, о которых вы так громко кричите? Да разве я не для того предусмотрела то ненавистное Вам разделение, чтобы никого не попрекали бедностью? И в ваших же интересах я отступилась от своих принципов и зачислила к вам наугад взятую m-le Сергиеву!

- В наших интересах?

- Да! В отделении должно насчитываться ровно сорок человек! Вы знаете эти формулы - по шифру и по золотой медали на каждые пятнадцать воспитанниц, и по серебряной медали на каждые десять! Но если бы вы настроились против бедной девочки – я была бы вынуждена перевести ее от вас!

Перевести в «сиротское отделение» под гнет «подготовки к настоящей жизни»? Да, у машей сверстницы мог быть выбор только из худших вариантов! Вот только… Конечно, просто немыслимо, чтобы наследница знаменитого филантропа Русакова могла попрекать кого-то бедностью… Но ведь не настроились против Сони ни княжны Ланевские, ни Вера Матюшина с подругами, ни сестры Оссолинские…

- А теперь, так и быть, слушайте! Соколову уже решено отчислить. Учебный год этот скоро, слава Богу, закончится, поставим на экзаменах баллы повыше и она, будем надеяться, нас покинет… Я уже описала матери все положение. Остается беда с Быковской – ее некуда исключать…

- Но дело ведь не только в двух этих Соколовой и Быковской, правда? Вот Вы же и сами признаете, maman, что когда мы сами учились… Когда еще такими же «седьмушками» были, у нас ничего подобного не случалось!

Надо же было не только заговорить с начальницей, как с подружкой, но еще и невольно перефразировать ее сожаления! Теперь она, без сомнения, решила, будто я хотела дразнить ее… и не замедлила дать отпор!

- Значит, Вы, m-le Макарова, утверждаете, что мы разучились воспитывать детей только за время Вашего тут пребывания?

- Не утверждаю… Но ведь, за отделение класса в первую очередь отвечают классные дамы. Вот у нас Валентина Александровна и Марта Германовна… А у седьмого…

- А вы, выпускницы, можете сделать их отношения человеческими, так?

- Не знаю… Можем, конечно, начать… пытаться – если Вы нам поручите…

Я лишь смутно представляла себе какое-то шефство, которое бы могли тогда ввести разве что в маленьком частном пансионе… И не за два месяца до выпуска старших!

- Тогда вам следовало бы оставаться в нашем пепиньерском классе! И нести за младших ответственность!

- Но, maman… Вы же недавно сами говорили, что мы должны учитывать интересы выпускниц из бедных семей! Если мы будем оставаться в пепиньерках, то отберем у них даже не награды, а сами места!

- Ради такого благого дела не грех оформить дополнительные стипендии!

Дополнительные стипендии? Что это могло бы значить? Сама Анненкова была вольна оставить нас в институте еще на два года? Но тогда выходило, что те же места могли достаться и «сиротскому» отделению… Что, если их могло хватить на всех? Но если будущее каждой нуждающейся воспитанницы уже обеспечено, тогда им нечего делить и между собой! Почему же тогда их растили в таком жестоком соперничестве?!?

- Нет, нам это вовсе не нужно!

- Я знаю… Вы все мечтаете о всевозможных высших курсах. Но, значит, и сами должны понимать, какие там огромные конкурсы среди поступающих… И в ваших же интересах спокойно доучиться два месяца, а не устраивать тут переворотов! Иначе мне придется хорошенько поразмыслить, можно ли выпускать вас во взрослую жизнь!

На этом княгиня сочла возможным удалиться… И что же оставалось нам, вмешавшимся в дела седьмого класса незадолго до разъезда по домам?

Пепиньерки, оставленные в институте только потому, что их сочли невозможным «выпускать во взрослую жизнь»! Неслыханное дело!

Нет, предположим, никто не может оставить нас тут насильно, когда к выпуску съедутся родители… Даже если бы я сама предпочла лишние годы в нашем «песочном замке» возвращению в дом, где не ждут сына и брата – Аделаида Николаевна ни за что не уехала бы с одной Алечкой!

Нельзя будет и сорвать торжественное вручение аттестатов и наград. Но если все-таки за эти два месяца нам что-то подстроят? И… Выходит, нам и без «переворотов» есть о чем беспокоиться с такими огромными конкурсами?

* * *

…Мне не сразу удалось заметить, что весь наш разговор с начальницей был хорошо слышен и на втором этаже… И что слушает его не обитательница того потустороннего мира, о котором сочиняют страшные легенды младшеклассницы. Во плоти и крови эта была та наша соседка по дортуару, за которую мы все волновались – но которой, увы, теперь приходилось и опасаться… Осталась ли она все так же «по ту сторону добра и зла»? Или не могла не измениться, чудом избежав смертельной опасности?

Как же все-таки мне стало теперь неловко, что я только что критиковала наши порядки! На самом-то деле положение «созидательниц» и самозваных реформаторш, чем-то схоже с начальственным! Слишком многие недоброжелатели институтов враждебны ко всему нашему привычному миру… Анненковой лишь удобнее противиться любым новым предложениям. Но с точки зрения Ладыжинской, любые наши неприятности должны доказывать нам, что мирные перемены невозможны…

- Поверьте же, что я хочу только добра! – уверяла она теперь через ту же остекленную дверь на лестнице, - И для вас, и для младших! И всегда хотела!

И почему-то у меня не вышло просто отвергнуть это неведомое «добро»…

- Говорят, ты очень переживала, что как-то подвела своих домашних… Они не смогли куда-то поехать… когда ты заболела?

- Нет, им как раз пришлось! Матюшина написала отцу, будто я угрожала тогда их семье… Папу и Борислава хотели арестовать, но их, к счастью, заранее предупредили… Только нам пришлось срочно съезжать с квартиры!

- А разве ты и в самом деле…

- Нет, поверь, я даже им с сестрами плохого не желала! Это в детстве… Когда нам все читали эти сентиментальные истории про потерянных наследниц… Я представляла, как бы им пришлось выживать, окажись они в городских трущобах… Но когда это еще было? Я лишь хотела показать, что даже для них есть угрозы опасней наших товарищей… Возможно, и среди тех, кого так охраняет их отец!

…Теперь я вовсе не знала, можно ли верить однокласснице… Не желала плохого сестрам Матюшиным! А как же покушение на их отца, которое она так горячо приветствовала? Оно больше не выглядит простым «сопротивлением при аресте»! И в интересах подсудимого было бы молчать обо всем, что касалось их семьи… Но он, видимо, вовсе не думал о своих собственных интересах, когда заявлял о цели куда серьезнее, чем жандармский полковник!.. И что же за более опасные угрозы могла иметь в виду его кузина и невеста? Не может же быть, чтобы они исходили от князей Боретти, что бы ни сплетничали у нас о последних!

- Мы все читали такие романы, Юля… Меня не надо убеждать, что в высшем свете встречаются негодяи, а в трущобах благородные люди! Но, видимо, мы совсем по-разному… понимаем, что такое благородство!

Я надеялась, что моя собеседница все-таки тоже не хотела бы новых страданий нашим близким из-за этой разницы… Не знала, как завершить этот разговор к лучшему для нас обеих – и не хотела, чтобы он оказался последним. Какой же «толковый совет» о судьбе Ладыжинской получит наконец Анненкова? Не сомневаюсь, что с точки зрения «Волчонка», наша начальница просто боится когда-нибудь ответить за свое «педагогическое Ватерлоо»!

Как раз в этот момент Юлю стала разыскивать наверху дежурная фельдшерица – и меня не только согнали с лестницы, но и решили выписать тем же вечером… Но, к счастью, не рассказали о нашей беседе никому за пределами лазарета.

Апрель 1905 г. Пасхальные каникулы. Предстоящие экзамены. Наши огорчения, примирения и радости

…Пасхальные каникулы в те времена бывали длинными, но иногородние девочки и раньше не успевали побывать домой – а теперь и петербурженок распускали очень неохотно… Из нашего класса уехали только сестры Ланевские и Миля, которой предстояла еще и помолвка с Андреем Юрьевичем.

Досадно было нам слышать сетования взрослых, что и городские праздничные гуляния на Семеновском плацу совсем не те, что некогда устраивались на Марсовом поле, а как-то их еще устроят нынешней весной? Уже на Вербную ярмарку нас не стали вывозить – и оттого очередной наш собственный благотворительный базар казался всем самой тоскливой затеей. А ведь еще недавно я сама придумала вышить морских звезд и медуз из подаренной Мишей «Красоты природных форм»! Да, так легко оказалось примирить с рукоделием и других наших естествоиспытательниц…

«Коридорные» и «дортуарные» девушки разносили нежные веточки по подоконникам, безделушки и восточные сладости от родных немного утешили на воскресном приеме младших. Но когда-то давно нас самих баловали вернувшиеся с гуляний выпускные – а мы не смогли порадовать своих подопечных «седьмушек» и лишний раз проведать их…

…Еще совсем недавно Ладыжинская казалась многим мученицей за общее благо… Зато, когда ей наконец удалось настоять на выписке, эти обожательницы тут же сменили восхищение досадой. Кого же, как не собственную институтскую революционерку, следовало винить во всеобщем заточении на праздниках? Даже провинциалки, проходя мимо «Волчонка» на переменах, не удерживались, чтобы не затянуть:

Не для меня в стране родной

Семья вкруг Пасхи соберётся,

«Христос воскрес» — из уст польётся,

День Пасхи, нет, не для меня.

Негодовали теперь и те среднеклассницы, которым уже грозили наказания за «бенефисы» учителям… Легко было согласиться с начальницей и приписать все сорванные уроки влиянию недавнего кумира. Вспомнили опять и нашу летнюю вылазку, после которой «накрылся» чей-то тайный уголок в старом флигеле…

…Я помнила, что тоже была замешана в той истории. И для чего бы тогда на самом деле Юля не предлагала нам бежать, насколько серьезные вещи не разделяли бы нас теперь – а все-таки нападавшие на нее казались мне отнюдь не умнее «седьмушек» Соколовой и Быковской. Никто не понимал раньше политических убеждений нашей одноклассницы, значит, никто не мог и отступиться от них! Кто-то будет опять говорить о «трудном возрасте». Кто-то – жалеть нас всех как соскучившихся в неволе… Снова и снова мне приходилось переоценивать и нашу собственную жизнь – и каждый раз стесняться этих мыслей.

Сам ли институт дарил нам новые мечты о будущем – или одноклассницы приносили его из своих семей? А мы все просто успевали напитываться духом нашего времени на каникулах? Но если даже и так… Где еще мы могли бы встретить Лизу Русакову и ее близких подруг? Мы счастливее ровесниц-«второотделенок» тем, что нам позволяли мечтать… Но как все-таки часто наши уроки казались нам досадной помехой! Как мы сердились, что нас не считают взрослыми – и чем для нас уже не раз обернулась взрослая жизнь… И так понятно теперь, что все это и значит быть выпускницей 1905 года.

…А были в старших классах и те, кто остался на этих первых каникулах «нового времени» с облегчением! Они по-прежнему опасались услышать от домашних что-то «ужасно бесчеловечное» или самим не найти ответа на каверзный вопрос…

* * *

В то же самое время над нашими порядками не могли не раздумывать ни инспектор, н инспектриса… До самого нашего выпуска на втором этаже будет собираться за обедом большая компания – сама Дарья Алексеевна, Миля и Лиля, я сама, Полина с теми самыми своими подружками-«картографистками» Тасей Кречетовой и Эльжбетой Оссолинской, и… Даша Быковская, которую решили уже теперь удерживать подальше от Соколовой.

- Возможно, что я плохая воспитательница на самом деле, и не смогу избавить эту девочку от свойственных ей недостатков. - сокрушалась в разговорах с нами Соловьева, - Но я могу, к счастью, хоть немного улучшить ее жизнь… Может быть, тогда у нее не будет лишних поводов кому-нибудь завидовать? И вообще, во многом, что они вытворяют, есть и наша вина… Да, девочки, я сама прекрасно вижу все наши взрослые ошибки!

- Но мы нисколько не хотим Вас винить! Вы вовсе не похожи на… других взрослых! Вы и умнее…

- Что Вы, mesdames! Мне просто повезло родиться не в бедной семье и хотя бы немного пожить сознательной взрослой жизнью за пределами института… Повезло больше, чем многим нашим служащим! Поэтому мне действительно удается посмотреть на какие-то вещи иначе… Нам действительно не следует ограничиваться одной формальной дисциплиной! Намного важнее человеческие качества! Особенно потому, что у нас закрытое учебное заведение… А вы, выпускные, считаете себя взрослыми… Это хорошо, что вы проявляете такое участие к младшим! И я прекрасно понимаю, что сейчас вы не можете не желать по-настоящему больших дел… Но как же вас много! А нас так мало…

…Хотя Савицкий и отвечал за общее образование, он вовсе не умалял наши «человеческие качества» и снова штудировал «передовые» педагогические журналы. Опыт открытых учебных заведений порой казался ему не неприменимым, а особенно важным для нас… А знаменитая «рознь семьи и школы» оборачивалась рознью общества и институтов, и потому Павел Михайлович то хотел собирать хотя бы петербургских родителей, то порывался писать в журналы сам… Даже наши уроки педагогики все же стали тогда более живыми.

В это время он тоже получал «петиции» от разных классов с требованиями то снять любые ограничения по числу наград для выпускниц, то оставить нового словесника Кайсарова «насовсем», то разрешать больше необязательных кружков и мастерских и выделять на них время в расписании… Увы, не все пожелания зависели лишь от воли нашего начальства, но все казались нам разумными. А мы сами в свое время не додумались, например, занять теми же «усадебными преобразованиями» только желающих!

Однажды мы увидели, что очередную записку кто-то налепил прямо на двери учительской.

- О, взяли пример с Лютера! – заметил подошедший herrДрейзен, - Но следует помнить, что впереди была Тридцатилетняя война! Можем ли мы надеяться, что вы не хотите новых жертв?

Однако религиозные распри нам, похоже, не грозили… Даже теперь не находилось «протестанток» против обязательных богослужений и никто бы не позволил себе «бенефисов» на уроке отца Иоанна. Кто-то, конечно, задавался «польским вопросом», а почти все – «женским», но знакомство с ними смиренно оставляли на каникулы… Вот почему было видно, что никто не влиял на новых «реформаторш» извне и что все их требования самостоятельны. Даже нашу главную бунтарку взрослые больше ни в чем не обвиняли…

* * *

…Много ли мы думали о духовном смысле праздника Христова Воскресения? Пожалуй, немного. И в прежние годы нам выпадало слишком мало ярких впечатлений в будни, чтобы не ждать с нетерпением сладостей и подарков от родных... Теперь мы не знали, удавалось ли чему-то порадоваться «второотделенкам», которых обрекали на вечную аскезу.

С началом японской войны мы, конечно, молились о защите наших родных и любимых, не отделяя праздничных дней от постных. А с начала этого непростого года у нас было множество вопросов, которые тоже можно было считать и духовными… Но если не все могли довериться родным – то как тогда спросить священника о спасении души одноклассницы, даже не принадлежащей к его пастве? Той самой души, которая уже несколько месяцев заставляла нас думать не о церковных обрядах, а о нравоучении. Нам предписано любить своих врагов – но относится ли это и к врагам не личным, а «идейным»? И если нам все-таки небезразлична судьба «нашей» революционерки – потакаем ли мы ей… или как раз по-христиански любим?

…А на саму Юлю навалилось множество мирских забот. После каникул оставались всего две учебные недели – не учебные даже, а повторительные, потом сразу же начинались выпускные экзамены. Сдавать их ей теперь казалось всем немыслимым. Во время болезни нельзя было заниматься, и очень многое оказывалось пропущено... И даже воссоединившись с нами, она еще не окрепла для того, чтобы зубрить целыми днями билеты!

- Нельзя попросить, чтобы тебе так оценки из прошлого полугодия в аттестат и поставили? – предложил кто-то из девочек, - Ты же одна из первых учениц…

- Когда это было! Я ведь говорила с Софьей Дмитриевной. Она сказала – будь я в младшем или среднем классе, меня бы просто оставили на второй год – и все… А я в выпускном! Тут нельзя оставаться, можно было бы разве что сидеть год дома и потом сдавать на аттестат экстерном! Можно было бы… Если бы я сама, и вся наша семья была благонадежной и верноподданной! Если бы Борислава не судили теперь как «политического»! Меня maman ни за что не оставит на целый год без надзора! Значит, ничего не остается, как держать экзамены вместе с вами! И как одна из первых учениц, я имею право на свою положенную награду!

- Странно… А мне же зимой предлагали… Перевестись в Тифлисский институт и там повторить год, - удивилась Миля, - тогда медаль не пропала бы…

- А может, не стоит? – робко возразила Алечка, - Зачем она нужна… Если тяжело и так будет?

- Тебе-то, Пестрова, и учиться никогда не нужно было… Только бы маменька могла похвалиться, что дочка окончила петербургский институт! А я не могу дать никому усомниться в том, что хоть я и «Волчонок», хоть мой кузен… Я все равно одна из первых учениц! Именно здесь, у нас!

- Разве твои… единомышленники не презирают нас, институток? – пришлось удивиться нам, «созидательницам».

- Конечно же, презирают! Знали бы вы, чего мне стоит хоть кого-то разубеждать… Да только, когда школьные… да и вообще, любые порядки критикует отстающий ученик – его легко попрекнуть оценками! А если недовольны первые ученицы, награжденные медалями – значит, у них-то точно есть причины! Но прежде всего… Нельзя быть передовой девушкой без высшего образования! А к нему не приступить без награды…

…Я, конечно, не могла не уважать по-своему такое решение. Но разве же возможно будет Ладыжинской догнать нас теперь?!?

Хорошо, по некоторым предметам, например, по истории, курс выпускного класса состоял в повторении пройденного за прошедшие годы. Но вот, например, все наши «словесности»… Конечно, наша гордая одноклассница не хотела повторять слово в слово учительские лекции. Для того же, чтобы можно было писать действительно самостоятельные сочинения, пришлось бы за оставшееся время успеть как-то прочесть сразу несколько объемных произведений классиков. А точные науки? И в математические задачи, и в физические законы нужно глубоко вникать даже при нашей упрощенной программе.

«Изящные искусства» можно было бы на время отложить, если они не влияли на распределение наград. Но эта бунтарка и тут не хотела никаких послаблений – а может, рисование и рукоделие давали ей отдых от зубрежки.

Еще нас убивало нежелание «Волчонка» пользоваться шпаргалками. Представьте себе – мятежница, допускавшая «политические» убийства, тут захотела следовать писаным правилам!

- Пойми же, - уговаривала Лиза, - ведь кто может здесь сказать что-то против? Дарья Алексеевна – она всегда на нашей стороне, ну а начальница на все глаза закроет – лишь бы побыстрее от тебя избавиться… Зачем же тогда ей оставлять тебя на переэкзаменовку?

- А мне вовсе не нужна их снисходительность! Я хочу получить то, что сама заслужила! И я ДОЛЖНА заслужить!

Сойтись удалось лишь на одном – на незаметном обмене билетами, если вдруг какого-то из них не будет знать твердо Юля. Впрочем, у нас как будто оставалось время на то, чтобы помогать друг другу «честно» и делиться записями с уроков…

* * *

Но ждали нас все-таки и приятные предпраздничные хлопоты! Несколько лучших рукодельниц занимались золотым шитьем для церкви, а меня определили к тем, кто украшал залы цветочными гирляндами. Немало появилось на подоконниках гиацинтов в горшках и корзин с цветущей сиренью. Рисовались акварельные открытки в альбомах подруг, обивались атласом бонбоньерки в форме яйца… Ждали сладких посылок от родных, возились на «образцовой» кухне сами – и за лепкой барашков из сливочного масла, за окраской яиц по народным рецептам, за вырезанием пряников узнавали, что творожные пасхи заказаны в кондитерской почетными опекунами, что праздничный стол для нас, выпускниц, будет накрыт в фойе большого зала на втором этаже… Самый настоящий светский прием теперь предстоял не только «фавориткам» начальницы, а всем. Такими важными птицами мы наконец стали! И в те же самые недели мы словно опять возвращались в мирные годы, и так же следовали всем давним институтским традициям…

От нас для выступлений репетировали лучшие танцовщицы и музыкантши, а декламацией стихотворений и «живыми картинами» на этот раз решено было отвлечь недавно бунтовавших по любому поводу среднеклассниц. И теперь нашим младшим сестрам тоже удалось немного позаниматься с новым словесником Кайсаровым.

…И за всеми приготовлениями, и на праздничной службе в церкви, и за столом между воспитанницами двух отделений и взрослыми отступили недавние распри. Ни на минуту нам не удавалось забыть о воюющих близких и, конечно, хотелось бы провести это время с ними дома… Но внутренние неурядицы все же отступили, точно каждой из нас хотелось любить весь белый свет! Не только формально, по старому обычаю, мы целовались друг с другом в тот раз… Были «как дети» - и даже суровая классная дама «второотделенок» еще не решалась сдерживать эту детскую радость.

Стол тоже был украшен живыми тюльпанами и нарциссами, и полон изысканных деликатесов, с которыми мы еще не справились бы сами… Мои соседки посмеивались – не нарочно ли под цвет глаз мне досталось место возле фисташковой пасхи? Но и за ними, «по-взрослому» решающимися отведать некогда нелюбимые зеленые салаты, было так же смешно наблюдать!

* * *

Мы не догадывались, что наши учителя ждали праздничные дни с тревогой. В Петербурге кто-то пускал слух о якобы готовящихся нападениях на квартиры представителей интеллигенции, которым было достаточно показаться кому-то «крамольниками»… Тут и такому «реакционеру», как Анненков, пришлось снова обернуться отцом пострадавшего от произвола студента и всем семейством перебраться в институтские апартаменты матери.

Так рядом с нами оказался и тот самый студент Витя, унаследовавший аристократическую красоту отца… Юноша из «неблагонадежного» университета и вместе с тем внук начальницы, как будто явившийся с традиционным пасхальным визитом! Одевавшийся в штатские костюмы вместо формы, он проводил время с кем-то из старших детей инспектора Савицкого, охотно последовал просьбе сойтись с Пашей Карцевым… и стал самым желанным кавалером на танцах после концерта. Впервые многие из нас завидовали «фавориткам», обедавшим у mamanкаждый день… Но все-таки, видимо, ухаживать за Верой Матюшиной сверх положенного этикетом было для передового студента немыслимо.

Но на самом деле никаких погромов на Светлой седмице не случилось. Видимо, не только наивным институткам в глубине души хотелось всеобщего мира и согласия… И как раз в эти дни был опубликован императорский указ о веротерпимости. Вроде бы как дворянок, нас не затрагивали отмененные ограничения для старообрядческих церквей… Но Лиза Русакова нашла, что теперь их обласканная властями «никонианская» семья наконец-то поладит с кем-то из давних полуопальных знакомых, а историк Румянцев, несомненно, уже перетолковывал наш будущий экзаменационный билет из семнадцатого века.

Вновь по старой традиции за «собственным» концертом последовал прием родных, с которыми мы обменивались сюрпризами – и светские подарки уже не казались мне слишком легкомысленными, а только заставляли подивиться чужой изобретательности. Впрочем, кому-то из младших доставались картинки, которые нужно было складывать из множества кусочков, c видами святых мест. Нам, старшим – серьезные книги… А в дортуарах мы менялись только что полученными сладостями и продолжали делиться присланными из провинциальных усадеб куличами. Даже сестры Оссолинские и Марианна, справившие католическую Пасху раньше, уговорили домашних вновь испечь пироги «мазурки» специально для одноклассниц, так что даже мы смогли последовать новому указу.

* * *

…Но успело случиться на наших последних институтских каникулах и то, чего уже никто из нас не ожидал…

Кому из детей нашего «минеролога» довелось сыграть тут главную роль – тому же Вите, его сестре-бестужевке Тамаре или незнакомым мне младшим? Но вскоре все узнали, что, оказывается, среднеклассницам их «тайный уголок» раньше служил не только для игр… Порой им удавалось приютить там уличную кошку с котятами или выходить выпавшего из гнезда птенца. Недавно сами юные «самаритянки» узнали, что зимой одна их полосатая любимица вернулась в наш сад, и ее приютили в служебном крыле. А знакомство Анненковых и Карцевых уже сейчас заканчивалось так, что домой княжеское семейство возвращалось с огромной корзиной, из которой слышалось уютное мурлыканье… Сперва несколько третьеклассниц все же возмутились разлукой, но быстро поняли, что в казенном институте ее было не избежать. И счастливая судьба будущих котят, которым тоже со временем предстояло попасть в лучшие дома Петербурга, заставила девочек наконец найти что-то хорошее в еще недавно отверженном преподавателе…

* * *

Удалось нам побывать и в «большом мире». Обычно нас вывозили на спектакли Императорских театров – Мариинского или Александринского…. Но в этом, непохожем ни на какие минувшие году, нам предстояло слушать оперу «Евгений Онегин» в Народном доме Николая II… Так и начало, и конец моих институтских лет оказались положены на музыку Чайковского.

Мы понимали, что это представление на такой неожиданной для нас сцене было выбрано в честь грядущего выпускного экзамена по русской словесности… Минувшей осенью пушкинский роман показался многим скучным и подходящим современной девушке разве что для того, чтобы вворачивать в разговор известные цитаты. Еще так по-детски мы ждали от книги захватывающего сюжета в «необычайных» обстоятельствах! Прогрессивно предпочитали самых самостоятельных и решительных героинь, и та же «барышня-крестьянка» Лиза Муромская для меня точно выигрывала у Татьяны Лариной. И, представьте, обе эти книжные сверстницы представлялись мне взрослыми девушками – ведь им в наши годы не приходилось учить уроки…

Но, конечно, мы радовались любому выезду – и настоящие театралки, и юные светские красавицы! Уже сам путь на Петербургскую сторону в Александровский парк казался настоящим путешествием, которое могли доверить только «большим»… Младшеклассницы довольствовались прогулкой на «празднике весны» в Михайловском манеже.

Еще недавно, наверное, такие «общедоступные» гуляния казались слишком мещанскими и Аделаиде Николаевне, и Анненковой – и нам еще не приходилось здесь бывать ни семьей, ни с институтом. Но в дни оперных представлений публика была интеллигентной – точно такой, как наши родные и учителя... И само это огромное здание под огромным стеклянным куполом выглядело таким же представительным, как Императорские театры, а мне даже показалось немного знакомым…

Потом я прочту, что его перестроили из павильона Нижегородской выставки, где мне повезло побывать в детстве. Как же это было давно – еще в прошлом веке! Но так же, как тогда, в этих просторных фойе с угольчатыми металлическими арками, словно сбежавшими с парижской Эйфелевой башни, я чувствовала в себе наступивший двадцатый век...

Огромной Народной Аудитории для оперы еще не существовало в те первые годы, и музыкальные спектакли чередовались с драматическими в одном зале, балконы которого отделялись такими же геометрическими арками… Наверное, они и заставляли меня весь вечер сравнивать пушкинскую эпоху с нашей. Теперь казалось, что с тех осенних уроков мы повзрослели на многие годы. И во многих наших семьях, и в стенах «песочного замка» еще было немыслимо, чтобы девушка затевала переписку с молодым человеком – но «большому миру» вовсе не было дела до наших признаний. Еще и теперь, оказывается, стрелялись на дуэлях… Почему же никто не решился подменить пистолеты Онегину с Ленским?

Думала я и о сестре Маше… Как важно было для ее заветной артистической карьеры появление новых оперных трупп!

Снова задавалась вопросом, могут ли допустить женщину к работе театрального художника, а если могут – стоит ли такая работа курсов? Но… В то же время - разве научные знания не пригодились бы для нее? Даже некогда злободневные мотивы наших классиков становятся для нас историческими и требуют «изысканий». А полюбившаяся многим фантастика?.. Разве не подошли бы для вот этих, словно подчеркнуто «инженерных» залов сюжеты Жюля Верна или Герберта Уэллса?.. Да, для меня еще продолжалась та светлая неделя, возвращавшая детские мечты…

Апрель-май 1905 г. «Вторая история» Русаковой. Любовь и Дружба. Надежды на будущее. Перемены во втором отделении

…Но все-таки это счастье не могло продолжаться бесконечно.

Последний приемный день на пасхальных каникулах… Ко мне, как и всегда, пришел брат Миша – вновь со сладостями и новыми журналами, но без самых главных новостей, которых мы ждали из действующей армии. Конечно, я ждала каждого визита с нетерпением, но не боялась вестей трагических – ради них вызывали к начальнице, а не в большой зал… И вновь радовалась, когда кто-нибудь из девочек пытался хотя бы перекинуться взглядом с братом.

Не в первый раз приезжала в институт семья князей Белявских. И раньше их, одетых по последней моде, можно было часто увидеть рядом со старшими Ланевскими… А побывав на каникулах в Солнечном, я узнавала в отце семейства того самого предводителя уездного дворянства, чьего внимания хозяева так добивались и кого хотели перещеголять… У этих аристократов тоже учились в нашем институте дочери, только в других классах.

Но никто из нас никогда прежде не замечал в наших стенах этого восемнадцатилетнего юношу в мундире Пажеского корпуса… Он-то как раз и заинтересовал каким-то разговором Лизу Русакову. Нашу первую ученицу, которую одни считали слишком серьезной для флирта, а другие давно «сосватали» с Пашей Карцевым!

Вообще-то, мальчиков-пажей любили у нас немногие. Их учебное заведение было одним из самых привилегированных – и потому, казалось, его воспитанники просто не могли не важничать, даже вырастая и переставая презирать всех «девчонок»… Они часто приезжали кавалерами на наши балы, но мало кто из нас, институток «второй категории», имел в этом корпусе братьев.

Словом, от этого визитера мы не должны были бы ждать ничего хорошего. И как нарочно, он отличался настоящей «аристократической бледностью» лица, оттененного темно-каштановыми волосами, носом с такой же «аристократической» горбинкой, тонкими губами, изящными тонкими пальцами с «отполированными» ногтями…

Но оказалось, что сына Белявских никак не коснулось высокомерие его однокашников. Ему приглянулась Лиза, а не давно знакомые сестры Ланевские, не «поэтичная» Таня Красинская… А ей, «демократически» воспитанной родителями, конечно, понравилась его открытость. Но даже приятельская беседа с посторонним молодым человеком строго запрещалась на приеме – а она становилась уже совсем не приятельской… Вот он узнает у Русаковой, как можно писать ей, вот целует руку на прощание – но ласково смотрит на круглые щечки нашей подруги и, наконец, не выдерживает…

Целоваться в зале, переполненном воспитанницами всех классов и их родными… В присутствии не только нашей «немецкой» дамы Марты Германовны, но и прочих… В последний день Светлой седьмицы, когда уже поздно ссылаться на старую традицию «христосоваться»… Немыслимо!

К счастью, наших незадачливых «голубков» все-таки не заметил никто из классных дам… Но к несчастью, увидела сама Анненкова, проходившая мимо выпускниц и, должно быть, заранее приметившая слишком вольные беседы…

Всего лишь за несколько месяцев 1905-го года уже, казалось, случилось все, что только могло свести нашу начальницу с ума.

…День «кровавого воскресенья», проходивший в тревоге за всех и кончившийся гибелью старшего Карцева.

…Дни забастовки без отопления и горячей воды, но с необходимостью искать замены преподавателям.

…«История с географией» у «седьмушек», чудом разрешившаяся дуэль сына и нелепая дуэль выпускниц, закончившаяся тяжелой болезнью Мили.

…Срывы уроков в средних классах и наше движение «созидательниц».

…Покушение на Матюшина, совершенное кузеном Юли-«Волчонка», ее роковые признания – и опасность теперь уже для ее жизни…

…Скандальные газетные статьи, легенды и карикатуры… и множество родителей, решивших перевести дочерей в другие учебные заведения.

…Скандальные встречи той же самой Русаковой – первой ученицы! – и Паши.

…Новое происшествие на лестнице, вынудившее опять заниматься «седьмушками».

…Наконец, продолжающаяся чехарда с учителями (некоторые из них оставались «временно» - только для того, чтобы выпустить нас)… И новые требования воспитанниц.

Но что же? Словно бы и не было вовсе этих последних месяцев! Как будто нашу maman ничего не могло потрясти больше злополучного поцелуя!

Как уговаривали ее, Софью Дмитриевну оставить без последствий недавнюю историю Лизы… Не становиться на пути у юных влюбленных… Но какие уж тут были чистые чувства?!? Теперь видно было все. Русакова, которую семь лет всем ставили в пример – никакая не сентиментальная героиня…

…Наша одноклассница успела только воскликнуть – совершенно по-книжному:

- Что Вы делаете? Вы, верно, решили совсем погубить меня?

- Я… Простите, я не подумал, но…

- Какая трогательная сцена! – фальшиво умилилась начальница, - А знаете ли Вы, m-le Русакова, что на самом деле я должна была бы сию же минуту исключить Вас? Ваше счастье, что Вы и без того сейчас выпускаетесь… Но все равно Вы будете наказаны!

Самым подходящим наказанием Анненкова в ту минуту, посчитала, видимо, сорвать с Лизы передник – все мы знали, что это значит – и потянуть ее из зала за собой…

- А как Ваша фамилия? – обратилась она к Белявскому, - Сегодня же… Сейчас же свяжусь с начальником Вашего корпуса! А сколько привилегий…

Но вот юного пажа выручили родители и присоединившийся тут Юрий Николаевич Ланевский.

- Лизу тоже не наказывайте! – не помню уже, кто это пискнул, Аля или Лена…

- Но мне, надеюсь, хотя бы разрешат разобраться в том, что происходит? И почему?

Начальница сама замолчала на минуту – потому все мы услышали слова:

- Софья Дмитриевна! Действительно, пусть Лиза всем расскажет, что тут было… Я тоже хочу понять!

Из-за толстой колонны скользнула в собравшуюся толпу фигура в форме реалиста – и был это, конечно, Паша Карцев.

- Лиза, что ты делаешь? – обратился он к подруге.

- А Вы почему спрашиваете? Какое Вам дело?

Снова всех удивило, что Белявский-младший обратился к реалисту на «Вы»!

- Какое мне? Мы с Русаковой дружим с седьмого же класса… Но… Да, Вам-то, наверное, не понять! Зато… Зато я все понял! Неужели ты меня обманывала?

- Неправда это! Ты не понимаешь…

- Понимаю! Это как раз мне теперь понятно, что я на самом деле, оказывается — да ничто!

- Карцев, вы забываетесь, я вижу! Наш институт — не место для сцен ревности! – вмешалась Анненкова.

- Да похоже, что он вообще — не место для всего человеческого, этот Ваш институт!

На этих словах Паша выбежал из зала.

Прием в то время уже закончился. Сочла нужным удалиться и семья Белявских.

- Никогда я не предполагала, mesdames, что он может устроить такое! – говорила нам Лиза.

- Что ж, надеюсь, что сегодняшний день научит Вас, m-le Русакова, задумываться о последствиях своих поступков! Вы обманывали не только своего приятеля, но и меня… А я устала нарушать ради Вас положенные всем правила!

Больше начальница не стала ничего выговаривать нам и удалилась – но, конечно, сердилась на себя за обещание никого не наказывать…

- А ты про кого из них говорила, Лиза? – спрашивали мы у вновь «попавшей в историю» первой ученицы.

- Про Пашу, конечно! Он никогда не был таким… собственником!

Ни одна из нас не могла бы рассчитывать, что сможет окончить институт без неприятностей после такого скандала, и не беспокоиться о своем личном будущем…

- Но ты, конечно, никогда и не целовалась!

- Это верно! Но я вовсе не боялась взрослых! Тут, наверное, нас всех как-то обманули… Или это мы сами обманываем себя? Когда нам кажется, что умной и передовой девушке как будто… вовсе не нужна любовь! Словно думать о спутнике жизни может только такая…

- Такая же глупая, как я? – обиженно протянула Алечка.

- Да, получается, что мы считаем любовь глупостью! А если мы влюбились – значит, на самом-то деле никакие мы не умные, а даже заурядные… И все наши убеждения вовсе не самостоятельны! И вот – я первая ученица в институте! И даже если знаю «большой мир» лучше многих… То ничего не знаю о любви! А те, из нас, кому уже удалось ее встретить – мучаются, опасаясь изменить своим идеалам! Правда, Женя?

- Не знаю! – задумалась я, - Мне тоже так когда-то казалось… Но я сразу услышала от Арсения и признание, и предложение! Пришлось скоро думать не об идеалах, а о нашей взрослой жизни… Может, для кого-то это и измена… Но я ведь не отказывалась ни от курсов, ни от каких полезных занятий!

- А я, выходит, вовсе не думала… О том, что он для меня значит… И что я для него! Тут нам даже и дружить с мальчиками запрещают…

- А я думаю, что они, мальчики, дружбы вообще не понимают! – доказывала моя сводная сестричка, - Как только мы вырастаем, в нас могут только влюбляться, mesdames!

- Всегда только влюбляться? – усомнилась я.

- Так… Женя, ты вспомни, как мы гостили у Ланевских… как Зайцевы подскочили, услышав только о том, что ты уже невеста Арсения… Все потому, что ты им понравилась!

* * *

Зайцевы?.. Два года мне почти не доводилось их вспоминать. Так мало мирного времени нам выпало по возращению из Солнечного! Мы обменялись адресами, вот только они на деле ни разу не написали мне… Леонид учился в корпусе вместе с Марком Ланевским, но не вызывался сопровождать друга, когда он приходил навещать Алю и Лену.

Что же – теперь понятно, почему? Все после того, как я рассказала про Арсения… Но разве он был бы преградой к тому, чтобы написать мне… если бы то была дружба? А если чувства ко мне — другие, значит, с их точки зрения… Я не свободна, а мой суженый — соперник им обоим?

Так все дело, оказывается, было в том, что я им понравилась? Неужели? Оба — Толя и Леонид – влюблены в меня? Но это ведь еще означает, что я невольно встала между родными братьями! Между юношами, у которых, наверное, больше нет родных – ведь иначе им не пришлось бы расти у Ланевских?

Получается, что я не должна буду с ними никогда встречаться — так лучше для всех нас… Может быть, они и сами поняли это, а потому и не пишут?

Но… почему же мне так не хочется, чтобы Алечка оказалась в чем-то права? Если дружба между девушками и юношами невозможна, как наверняка считает Аделаида Николаевна… Что же – Пестровы могут быть правы и в том, что «мужчины не терпят женщин умнее себя»? А значит, все наши любимые занятия лишь напрасно нас отвлекали?

…Мне самой повезло – первое призвание в любви я услышала вопреки этим обидным принципам – и раньше знакомых «благовоспитанных» сверстниц. Может, потому оно так раздосадовало «маменьку» три года назад? И должно быть, ее неодобрение оказалось только к лучшему для меня! Ведь если я полюбила вопреки воле старших – то и не предавала никаких идеалов!

Я вовсе не хочу напрасно обнадеживать Зайцевых – если все-таки они еще хотят новой встречи со мной… Но и не была бы против настоящей дружбы. А если бы она только могла завязаться между нами, это тоже подтверждало бы мою правоту!

…Да, я из тех немногих, кому уже давно знакомы заветные чувства… Зимой и Миля услышала долгожданные слова – и мне ничего не остается, как смириться с ее решением. Даже Юля Ладыжинская любит своего кузена – ныне «государственного преступника» Борислава. Но Лиза Русакова! Любой из нас было легко представить нашу первую ученицу слушательницей множества высших курсов и школ сразу. Во взрослой жизни все мы были готовы увидеть ее ученой, писательницей, художницей и артисткой… Продолжающей дела отца и в торговле, и в благотворительности и меценатстве… Даже произносящей торжественную речь в парламенте, которого у нас нет. Хозяйкой такого же «идеального» имения, как ее родное Аркадьино. Конечно – любящей женой и заботливой матерью… Вот только почему-то это уже были сцены из далекого будущего! До этого наша гениальная подруга должна была стать чьей-то возлюбленной… Но нам никак не рисовались «романтичные» картинки с ней.

Сама Лиза нарушала институтские правила ради дружбы с Пашей… Так ведь не может быть, чтобы она не была готова рисковать ради настоящей любви! И нельзя представить, чтобы родители что-то запретили своей любимице… Выходит, что сильнее взрослых угроз были… наши же собственные предрассудки о том, что достойно умной и передовой девушки? Да, как и я сама, Русакова сторонилась разговоров о кавалерах. Случалось ли уже ей отвергнуть из принципов чьи-то чувства? Или просто «просветительские затеи» ради общего блага не оставляли времени на личное счастье?

А взрослые, пожалуй, и сами не знают, чего хотят от нас… Правы были те одноклассницы: нас стремятся выдавать замуж – и чинят нам всевозможные препятствия к тому, чтобы искать женихов! Наставницы второотделенок как будто и вовсе не допускают, что их подопечные могли бы свить когда-нибудь семейные гнезда… И по-прежнему кто-то со стороны сочтет «прогрессивным», что девочек «приучают жить своим трудом»! Словно когда-то передовые идеи шестидесятых годов входили в наши институтские порядки – но их изуродовали до неузнаваемости…

…Опять нам не подходят никакие готовые идеи. Опять мы мечтаем обо всем сразу одновременно… И порой чем больше мы учимся – тем сложнее нам понять, чего же мы хотим!

* * *

…Оказалось, пока я переоценивала себя и своих знакомых, Лиза уже отправилась разыскивать приятеля.

- Он же не захочет тебя сейчас видеть, это ведь понятно, - задерживала ее Маша Пущина.

- Но должна же я, девочки, быть уверенной… Но… Что он сделает теперь… Мало ли… Раз уж я действительно перед ним виновата, получается…

- Нет, ты не ты виновата, что бы он себе ни вообразил!

Девочки «русаковского» кружка, конечно, не могли остаться в стороне – но отчего-то и мы с Милей пустились тогда вслед за всеми… Словно у этой ссоры непременно должны быть такие же нелепые, но роковые последствия. Как назло – именно «седьмушка» Полина Стрельницкая встретилась нам в коридоре и крикнула:

- Он на лестницу побежал!

Мы сразу припомнили недавнее происшествие на другой лестнице – и мрачные легенды об институтках, якобы бросавшихся много лет назад в пролет от несчастной любви…

Пашу увидели на лестничной площадке совсем не спокойным – но беседующим по-дружески с Витей Анненковым. Как же всем повезло, что княжеское семейство еще не успело вернуться домой!

-…отчаиваться из-за такого недоразумения!

- А если у этого «недоразумения» есть все, чего я, должно быть, никогда не смогу добиться?

Слушать дальше такой личный разговор было некрасиво… И мы уже успели понять самое главное.

Все эти годы никакое «положение» не мешало детской дружбе… Лишь после летних неудачных побегов Карцева-старшая разозлилась на нашу подругу и твердила, что у их семей разные пути-дороги. И выходит, уже тогда она поняла, что на самом-то деле ее сын влюблен в дочь миллионщика и потомственного дворянина…

Да, влюблен! Мы нисколько не хотели сомневаться в искренности юноши. Нет, все-таки, его избранница не только первая ученица в институте… Она с малых лет вовлечена в общественную деятельность родителей и, конечно, понимает, что ей может встретиться аферист… За эти годы Паша давно заслужил ее доверие! И разве такие подозрения не обидны и для самой Лизы? Неужели ее не за что полюбить, кроме богатого приданого?

…И если Русакова теперь находит, что любить вовсе не глупо…

…Если она допускает, что детская дружба может обернуться любовью…

Смог бы сам друг детства добиться взаимности?

Их редкие встречи и записки нравились нам своей секретностью, но вот на самого мальчика все мало обращали внимание… Теперь мы смотрели пристально – и видели обычного русского парня, которого можно встретить на любой городской улице… Темно-русый и сероглазый, он выглядел еще проще, чем братья Зайцевы. Крепкая фигура не делала его смешным рядом с пышнотелой подругой… Но что, если ее оживленный разговор с тем лощеным красавчиком-пажом обернется не просто флиртом? Он может пожалеть о минутной шалости, а может и понадеяться на новую встречу…

«Бриллиантовой» выпускнице предстоит завести множество новых знакомств и на курсах, и в свете… А возможно, что влюбиться еще в кого-нибудь! Карцеву скоро придется искать себе места, и найдется ли у него время для свиданий? А может быть, найдется еще кто-то?

Паша всегда бывал на праздниках в петербургском доме Русаковых, а значит, Григорий Терентьевич не возражал против дружбы… Но все-таки для него, добившегося дворянства для своих детей, будущий зять-простолюдин – дело намного серьезнее! Для родителей его положение может быть важнее, чем для дочери…

…Всем нам казалось, что шансы совсем невелики, а сегодняшний скандал на приеме был и вовсе некстати! Не открывать своих истинных чувств так хорошо знакомой девушке, и при этом устроить сцену ревности! И ее же саму обвинить в обмане! Наверняка даже моя недалекая сводная сестричка не захотела бы попасть в такое положение!..

Конечно, и юный Белявский вел себя не лучше. Он не старше нас – но скольких незадачливых ухажеров заставили жениться, чтобы погасить скандал! Что может решить отец нашей подруги, если начальница расскажет ему о случившемся на приеме?

…Но вот младший Анненков зазвал нового приятеля с собой в инспекторскую квартиру Савицкого, «уж если все равно мы на третьем этаже»… А когда он уже стал прощаться с ее обитателями в дверях, мы поняли, что беседа закончилась благополучно.

- Что Вы ему сказали? – подскочила Лиза.

- Что ни титулы, ни богатство не могут сравниться с тем, чего он добился сам – с семью годами Вашей дружбы! Что такой незаурядной личности, как Вы, будут нужны верные помощники в любых Ваших начинаниях… И неизвестно еще, может ли отнестись к ним серьезно тот паж. Но, конечно, перед Вами нужно будет извиниться! А со мной его пустят туда, где предстоит бывать Вам…

Все это время в глазах студента ясно читалось «Какие же вы еще дети!»… Он, конечно, считал себя взрослым и солидным человеком рядом с нами! А многие взрослые сказали бы, что в «нашем возрасте» рано еще и думать всерьез о таких вещах, как любовь, брак и семья… Но если бы наши «детские» первые чувства не обставлялись бесконечными запретами, мы сами посмеялись бы над разыгравшейся сейчас «драмой»!

- Я, конечно, понимаю, что Вы не можете решать что-то прямо сейчас… И теперь Ваше знакомство уже не будет таким, как прежде! Но у вас впереди еще много лет! Знаете, у меня самого еще нет невесты, но из-за этого переживает только бабушка!

- Она сватает Вас? – засмеялись мы.

- Да, и представьте себе, за вас, институток! Но пока что все интересные личности оказываются чьими-то невестами!

…Как «интересные личности», мы вовсе не стремились оказаться чьими-то невестами раньше «кисейных барышень» - но все же их было лестно опередить!

И уже после отъезда профессорской семьи я поняла серьезный смысл Витиных слов. Оказывается, его сватали за кого-то из нас! Разумеется, наша начальница хотела бы, чтобы внук женился на «благовоспитанной» и «благонадежной» выпускнице института… Потому, должно быть, она была в этом году так разочарована в первой ученице! Потому же она так старались поближе сойтись со мной летом, а осенью… так пылко убеждала меня не надеяться на возвращение Арсения!

* * *

- Да, мне следовало давно сообразить… Два года назад мы думали, куда Паше пойти после училища… Он сам сперва склонялся к Горному институту, но согласился со мной, что после Лесного проще будет найти работу поближе… Это ведь значит – быть ближе ко мне, mesdames, хоть даже в нашем Аркадьине! И.. может быть, нам рано даже задумываться о браке! – рассуждала в дортуаре Лиза, когда вечером ей все же удалось поговорить с самим другом детства, - Но никто ведь из нас, mesdames, не может заранее думать о любви без того, чтобы потом появилась семья… Я теперь не знаю, смогу ли полюбить его… не только как друга! Витя абсолютно прав в том, что мне понадобится помощник… Но если Паша будет таким ревнивым после женитьбы… Как же я смогу учиться и заниматься полезными делами? Нет, пусть ждет хотя бы четыре года курсов! А если я полюблю другого, то сама буду откровенна! Но сейчас… Я не смогла бы и бросить его, после того, что случилось в январе….

* * *

Вновь потянулись учебные будни. Большей частью мы в последний раз повторяли пройденное, но историк Румянцев рассказывал по-новому, с «разных точек зрения» об иных событиях вроде церковного раскола, а на уроках географии «чужестранку» Марианну просили рассказывать всем нам о ее жизни в Испании и Франции…

А на меня неожиданно свалились и «учительские» заботы.

- Если вы хотите мне помочь, то лучше сама мне расскажи, объясни, как мы что делаем, - предложила позаниматься Юля Ладыжинская.

И… Как претендентке на шифр, мне было неловко отказывать в помощи сопернице. Тем более, что мне пока тоже не разрешали возвращаться к занятиям гимнастикой и танцами, и у нас обеих оказывались общие свободные часы.

«Куда же делись Юлины подруги Нефедова и Киреева?» - возможно, подумали сейчас вы. А они все это время сидели тихонечко в углу, но, услышав только лишь, что кто-то кому-то собирается помогать с экзаменами, заголосили:

- А нам? Нам? С экзаменами? Поможете? Поможете?

На секунду мы обе растерялись, а потом возмутились:

- Вам-то в чем помогать надо? Вы на уроках были… Вы все, что говорили, прослушали…

- Да, действительно! Они все ПРОСЛУШАЛИ! Вот только при чем…

- А что? – оправдывалась Киреева, - Вы же ведь знаете, что я ничего в математике не понимаю! Юлечка, ты ведь не очень-то… Несколько месяцев только пропустила… Помоги мне, пожалуйста!

Большей наглости в тот момент нельзя было себе и представить.

- Мы будем заниматься с Юлей сами! – отрезала я, - А вы нам мешать не посмеете…

И все же, когда мы на самом деле садились заниматься, две эти «лучшие подруги» то и дело подбегали к нам и даже не просили, а требовали разъяснить какую-нибудь теорему… По мере сил я старалась не отвлекаться:

- Если у вас нет чего-то в тетрадях, я дам свою, как только закончим!

Иногда это помогало. А иногда они принимались хныкать:

- Да есть это у нас, есть, да что толку, если мы ничего не знаем!

- К сожалению, мы не можем выучить эти теоремы ЗА ВАС! – отвечала Ладыжинская.

- Юлечка, ну как же тебе не совестно, мы же все-таки подруги… А тебя, Макарова, мы неужели тяготим? Какая разница – одна ученица или три?

- Да, есть большая разница! Просто рассказывать человеку, который пропустил уроки, но знать хочет… Или впихивать в головы лентяек!

- Ах, ты так! Коне-e-ечно – учительские любимицы…

- Зачем вам вообще нужна я? Семерки вам в любом случае поставят – ведь в первом классе не может быть второгодниц!

- Затем, что… Иначе нечестно получается! Мы из одного дортуара и должны помогать друг другу! Если заниматься – то со всеми!

…Они скулили еще долго – но все-таки я сумела отбиться от таких «учениц». И неожиданно услышала:

- Знала бы ты, как мне самой надоели эти дурочки! Но не могу я сейчас с ними ссориться, увы! Так надо!

Сложно было понять, зачем кому-то была так нужна эта неравная дружба. Зато я была уверена, что сама Юля тоже всегда хотела присоединиться к «русаковскому» кружку… Увы! За какие-то четыре месяцы нас разделило слишком многое…

- Вот только не надо меня жалеть! У меня есть настоящие друзья, с которыми мы выросли по соседству… Может быть, когда-нибудь я расскажу про наши детские приключения!

- А может быть, напишешь? Я помню, ты раньше что-то сочиняла…

- Сейчас мне сочинять некогда, к сожалению… Я имела в виду, что не всем удается, как Лизе, поступить учиться всей детской компанией… Не всех ведь могут принять в институт!

Должно быть, соседки моей ученицы были из совсем простых по положению семей… И наверняка среди ее друзей детства найдется немало мальчишек!

- Одной из моих лучших подруг удалось пройти в театральное училище… Мы все так завидовали, что она уже выходит на сцену Мариинского театра! Знаешь, у маленьких балерин похожи и форма, и дортуары… Они мало занимаются науками, зато у них понятная цель! А у многих из нас ее нет!

- А у тебя самой она есть, кроме вашего… «светлого будущего»? Вот твоя собственная, личная цель?

- Я их не могу разделять! Была бы я старше и выпускалась бы в прошлом году, я отправилась бы в Париж – там знаменитая школа общественных наук… А теперь просто безответственно уезжать из Петербурга! Но ты сама, Женя… все так же надеешься улучшить все мирным путем?

… И без «идейных» разногласий помогать Ладыжинской было совсем не то, что заменять зимой уроки естествоведения в средних классах. Тогда от меня требовалось только рассказывать и показывать; теперь – тренироваться с казавшимися бесконечными формулами и теоремами, да еще и нести ответственность за успех ученицы на экзамене. Но вскоре на новые трудности я стала смотреть с азартом – как на вызовы… А потом поняла, что и мне самой наши занятия лишь помогали готовиться.

Я видела неподдельную благодарность «Волчонка» за наши занятия – и в то же время она не могла полностью скрыть от меня глухое отчаяние. И переживала, оказывается не только из-за Борислава и прочих домочадцев…

- Выходит, что я как будто опять всех подвожу! – услышала я, перелистывая учебник космографии.

- Ты про экзамены? Будет тебе еще переживать! Мы-то все сидели на уроках…

- Я про жизнь… Скажи, пожалуйста – вот почему вы с Милей… Почему Лизины подруги… Почему вы все… такие…

- Какие же?

- Идеальные… да! Настоящие идеалистки! Собрались тут… Почему вы так хороши… Да, слишком хороши… Для этой жизни!

* * *

Да, безусловно, я была слишком наивна и слишком хороша… У меня накопилось множество идей, желаний и надежд на будущее, но какую же из них стоило избрать главной целью? На носу были выпускные экзамены, а я не понимала, как мне будет правильнее поступить, навсегда покидая институт…

А еще раньше, в мирные годы? Когда я могла надеяться на свои научные изыскания, на рисование – может быть, и на возвращение к писательству, на любительские спектакли – и на обустройство собственного «рая на Земле»…

Вновь я перебирала наших девочек, «понявших свою цель». Маша Пущина хотела стать врачом, неразлучные Ира Черняховская и Катя Покровская мечтали о сцене… Миля и «романтичная» Татьяна Красинская выбрали историко-филологическое отделение Бестужевских курсов. Они не нуждались в заработке, но, выходит, не считали возможным не учится дальше! Приятно становилось мне сознавать, что милых одноклассниц вовсе не прельстил пестровский идеал – одно только замужество…

Алечка, как вы уже, наверное, догадались, не собиралась учиться дальше вообще, как и ее подруги – княжны Ланевские. Одна Оля Кленова из этой компании, как говорили, почему-то должна была продолжить учебу, но только не на Бестужевских, как мы, а в Педагогическом институте. Так уж их воспитали, что кроме семьи – учительство естественнее всего для женщин… Но выходило, что и они тоже определились на свой лад!

Неужели я оставалась единственной, кто не смог бы выбрать для себя основное занятие?

…История была мне интересна с детства. Я вспоминала и свою недописанную сказку, и макеты для игрушечного театра, и прочитанные романы… Да, теперь жить самой в эпоху общих потрясений казалось вовсе не захватывающим! И все-таки кроме грандиозных событий существовала повседневность разных эпох, народов и сословий…

Но до чего же скучными казались языковые предметы, которых наверняка должно было преподаваться много на историко-филологическом отделении! Я совершенно не представляла, что еще стоит делать четыре года с языком, которым свободно владеешь… И даже не думала, что изучение литературы на студенческой скамье помогло бы написать что-то свое. Лишь потом я поняла, что такой же словесный факультет университета окончили не только ученые-филологи и журнальные критики, но и множество писателей и поэтов… и что замшелый ретроград, не признающий талантов среди молодежи, вряд ли стал бы преподавать на курсах с репутаций прогрессивных. Наш Кайсаров мог заинтересовать чтением романа или поэмы, но ему явно не хватало времени, чтобы «заразить» нас литературоведением как наукой…

«Необязательно ведь посещать специальные лекции, чтобы читать и обсуждать книги!» – рассуждала я. Все-таки настоящая научная работа проходит в лабораториях и в экспедициях, а не за пыльными фолиантами! Живая природа и ее «общие закономерности», о которых не удалось нам рассказать Тимофееву. Природа, бывшая живой в доисторические времена, чем больше всего любит заниматься Анненков… Ботаника, которая непременно пригодится мне в усадьбе… Ради этого, конечно, стоило бы учиться на другом отделении, где изучаются естественные науки. Но… Как же тогда история? Выходит, от нее мне нужно отказаться?

…Мне недолго пришлось раздумывать над своей целью. Первая ученица сообщила нам:

- Вы слышали об Археологическом институте, mesdames? Туда, оказывается, принимают и женщин – но тех, кто уже имеет высшее образование…

- Так у нас ведь и одного еще нет!

- Да, зато так можно выучиться большему! Не все ведь могут сейчас решить, что им больше нравится – естествоведение или история, например… Я сама все никак не могла выбрать, на какое отделение курсов поступать! А теперь вижу, что можно сперва заниматься естественными науками, а потом учиться в Археологическом институте, связанном с древней историей… А если в новой случится что-то интересное, Миля и Таня с нами обязательно поделятся, правда?

- Конечно! – подтвердила подруга, - Так же, как и вы, естествоиспытательницы, правда?

Да, это было бы замечательным решением не только для Лизы, но и для меня – сперва поступать на физико-математическое отделение Бестужевских курсов, где изучали тогда вообще все естественные науки… А потом заняться археологией, ради истории… Но и откопать где-нибудь свою «Трою», подобно знаменитому Шлиману, тоже казалось заманчивым!

…И все так же в любой науке я могла бы найти место творчеству, а в любом виде искусства – использовать знания, полученные и в детстве, и в институте, и на курсах! Делать зарисовки находок в экспедициях и иллюстрировать научные книги… Может быть, все же когда-нибудь написать приключенческий, исторический или даже фантастический роман… Оформлять театральные постановки в этих жанрах… Наполнить свой будущий усадебный дом коллекциями, разводить в саду редкие растения и наблюдать за жизнью животных… Приглашать ученых и энтузиастов-любителей…

Вот только никто из будущих абитуриенток не мог забыть слов начальницы об огромном конкурсе и не тревожиться даже за одно-единственное высшее образование… А я вовсе не знала, где и как мне теперь придется жить после выпуска! Нельзя было отступаться от заветного шифра – и на продолжение учебы рассчитывать не стоило… Как будто сам мой отказ от комфорта и даже от своих собственных давних целей за счет родителей мог уберечь любимого! Как будто в новой истории не случалось ничего «интересного» прямо на наших глазах – и порой руками наших близких!

Все же я не решилась тогда обратиться за помощью к Русаковым… И была совершенно права, потому что нуждающихся в помощи этого семейства даже в нашем институте хватало и без меня.

* * *

…Мы уже давно привыкли, что тут, в институте, бунтом могут посчитать и такое скромные предложения что-то поменять, какие мы писали в давно забытую тетрадку «Манифеста». Узнали, что воспитанницам «сиротских» отделений позволялось куда меньше, чем нам, «аристократкам»… Как же могли бунтовать эти тихие девушки, не верившие, что мы можем им помочь?

Оказалось, что многое изменилось для них после спектакля в Народном доме… Вольно нам было внимать самому творению Пушкина и Чайковского, как хотели взрослые! Мы проходили в саду мимо каруселей и открытой эстрады, где устраивались тогда представления для публики попроще, взглянув лишь мельком. Марши и вальсы военного оркестра сменяли акробатические номера и «живые картины»… Некоторые горожанки из нашего класса в детстве бывали на праздничных представлениях в балаганах и «народных театрах» чуть побольше и посолиднее. «Тряхнем стариной в следующем году! – посмеивались они над слишком «утонченными» наставницами, - Нарядимся в народные костюмы для маскировки и будем веселиться, как хотим!» А я сама тоже охотно присоединилась бы к такой компании – изучала бы оформление сказочных и батальных пьес или писала бы потом картины гуляний…

Но то, что для нас было бы карнавальной шуткой, для сверстниц из второго отделения предстало… «настоящей жизнью». Не той, к которой их не покладая рук готовили, а той, к которой словно изо всех сил старались не допустить!

Вернувшись в институт, они делились своими детскими воспоминаниями о домашних и уличных праздниках, о тем, кем мечтали стать… О тех далеких временах, когда-то еще никто не запрещал бы «укрощать» плюшевых зверей, а кукольным «портнихам» и «поварихам» родные только умилялись. Кто-то вскоре высказался, что уличная артистка или ярмарочная торговка сладостями могут быть в «большом мире» куда счастливее гувернантки, пусть они и необразованны… И классным дамам эти слова показались не наивностью, а самой черной неблагодарностью.

«Сейчас или никогда!» - решили после яростной перепалки самые бойкие. Те, кто несмотря на хорошие отметки, и прежде не хотели на самом-то деле оставаться в пепиньерках, а теперь и вовсе жаждали вечного праздника… Даже если им самим придется трудиться, устраивая его для других. - «Неважно, как примет «общество»! Оно все равно не принимает нас, бесприданниц, как равных! Кому будут нужны эти сословные предрассудки?!?»

Тут эти второотделенки, недавно спорившие с Лизой, вновь вспомнили про нее и сообразили, что ее отец, даже выйдя в дворяне, продолжал заниматься разнообразными коммерческими делами и, может быть, взял бы кого-то из них, выпускниц, на более увлекательную работу?.. А сама юная меценатка, говорят, хотела открыть прямо в нашем институте какие-то новые дополнительные классы?..

* * *

Мы никогда не думали, что однажды опять соберемся на институтском чердаке – и на этот раз, конечно, не для того, чтобы драться друг с другом или доказывать свою храбрость… А она по-настоящему была сейчас нужна нашим незнакомым сверстницам. Ведь теперь и подавно считалось, что мы плохо на них влияем!

Старые парты и доски давно разнесли по классам вновь открытого западного крыла, а кровати кто-то успел задрапировать как кушетки… Может быть, среднеклассницы все еще хотели устроить тайный уголок? Теперь, незадолго до выпуска, мы хорошо их понимали!

Места в этом маленьком салоне хватило бы на прием для целого класса, но теперь собралось только семеро институток – Русакова и Маша Пущина, мы с Милей и три второотделенки… Оказалось, одна из них представляла пятерых однокашниц, надеявшихся связать свою жизнь с медициной – и мы были уверены, что тут охотно пойдет навстречу Александра Анатольевна.

Другая была весьма необычной «тихой бунтаркой» - из тех, кто не думал ни о какой научной или общественной деятельности, кому было достаточно своей семьи и своего дома… Но даже такие «благовоспитанные» желания в «сиротских» отделениях порицались. Их «француженки» и «немки» никак не были готовы к тому, что подопечным может выпасть в будущем больше счастья и что кого-то может не смутить «приданое» из бедных родственников, долгов и заложенного имения…

…Да, выходило, что иные наши ровесницы еще должны были побороться за то, что многим из нас совсем недавно казалось глупостью!

…Что было бы, если бы нас не разделили когда-то на «аристократок» и воспитывающихся «из милости»? Пожалуй, кто-то мог бы знакомиться с нашими братьями и кузенами… Наши родители не возражали бы против такого «неравного» брака Леши или Миши. Андрей Юрьевич хотел теперь жениться во второй раз, будучи отцом троих детей – и ради внуков княгиня Ланевская смирилась с тем, что Миля небогата… Но одобрила бы она, если бы бесприданницу привел в их дом Марк?

Многие взрослые все равно посоветовали бы этим девушкам приобрести какую-то специальность… А Лиза пока решила пригласить трех «тихих бунтарок» из второго отделения на лето в Аркадьино. Наверное, ей хотелось всего сразу – и самой сойтись с ними поближе, и познакомить их с передовым усадебным хозяйством – а может быть, с кем-то из родственников и друзей семьи…

Тут к нам поднялся Паша Карцев. Решил он лишь помогать возлюбленной в ее будущих великих делах или не удержался от искушения насолить Анненковой, но сумел добыть распоряжение о пепиньерских классах на будущий учебный год. И двадцати-то казенных мест еще недавно показалось много обеспокоенным первоклассницам, а теперь, когда половина устремилась на волю…

- Видите, теперь вам и между собой соперничать необязательно! Даже этих вакансий все равно больше, чем ваших медалисток! – радовались мы.

Но наряду с пятерыми будущими медичками и тремя «хозяюшками» на попечении у нашего «общества созидательниц» оказывалось еще полтора десятка девушек, которым только предстояло найти свое призвание.

- Пусть в институте нам не удалось толком ничего поменять! – говорила наша бессменная предводительница, - После выпуска нам ничего не помешает!

- Не забывайте, m-le Русакова, что Вы сами пока еще не взрослый человек! – услышали мы вдруг слишком знакомый голос. Что ж, если, вновь собравшись на чердаке, мы обращались к своему первому институтскому году, то враг из далекого прошлого тоже должен был оказаться неподалеку!

Наша ненавистная словесница Елена Львовна Котельникова как будто совсем не изменилась внешне… И, несмотря на приятельство с нашей «француженкой» Звонаревой, мы совсем не ждали от нее и внутренних перемен. Разве можно было забыть те насмешки над нашими детскими мечтами? Теперь и подавно никто не ждал снисхождения к «бунтовщицам» из второго отделения. Мы знали, что Лиза остается в институте только из-за нелюбви нашей начальницы к скандалам – но кто мог теперь поручиться, не станет ли наше собрание той самой последней каплей?

- Знаете ли вы, что ваши классные дамы просили меня сделать вам строгое внушение? – обратилась она к нашим подопечным, - И я просто не могу сейчас позволить вам манкировать своим происхождением и стремиться в мир, об изнанке которого вы пока счастливо не подозреваете!

Это, конечно, говорилось о тех самых эстрадных дивертисментах в саду Народного дома… Карьера такой уличной артистки и нам самим казалось немыслимой для выпускницы «благородного» института, и мы были уверены, что второотделенки бросили эти фразы сгоряча. И увеселительные сады для «чистой» публики, и «народные» театры на праздничных гуляньях… Все эти развлечения, недалеко ушедшие от цирка, вряд ли покажутся взрослым такими же «высокими», как Мариинская или Александринская сцены… Но даже при разумных словах бывшей учительницы во мне вновь просыпалась та же упрямая седьмушка. Я вспоминала недавний рассказ Ладыжинской про подругу детства, происхождением не подошедшую в гувернантки, но, выходит, годящуюся блистать в партиях Одетты и Жизели… Что, если когда-нибудь после ухода со сцены она выйдет замуж, и кому-то из наших выпускниц доведется воспитывать ее детей?

Я легко представила себе, что у нашей неприятельницы в юности когда-то не задалась собственная артистическая карьера – вот она и озлобилась, но сохранила привычки вычурно одеваться и всегда быть в центре внимания. Строгий отбор при поступлении на службу мог преодолеть прежний сценический псевдоним… Вот только в эту версию, увы, не могли вписаться годы учебы словесницы в Педагогическом институте.

- Против медицины или усадебного хозяйства я возразить не могу… - неожиданно услышали мы, - Но такие серьезные решения и вы сами… Да и мы, ваши педагоги, обязаны непременно обсудить с вашими родными! Это относится и к Вам, m-le Русакова! Ведь Вы, конечно, рассчитывали, что все эти благие начинания обеспечат Ваши достопочтенные родители? Пожалуй, я сама извещу их!

* * *

…В эти весенние недели мы и не подозревали, что юный князь Белявский приходил каяться домой к Русаковым и был прощен уже за саму честность и за юные лета, благо публичного скандала не случилось… Все больше нуждаясь в поддержке попечителей, наша начальница так и не пожаловалась на «вторую историю». Конечно, на будущее пажу напомнили о взрослой ответственности, о том, что его собственные родители могут не одобрить недостаточно родовитую невесту даже с большим приданым… и о том, что сама Лиза тоже не так проста и не ответит на чувства пустого щеголя. Мало держаться с девушками и «простыми» сверстниками на равных! Надо разделять увлечения и быть интересным самому…

Конечно, родителям нашей первой ученицы предстоял еще серьезный разговор со средней дочерью, еще недавно казавшейся им лишь одаренным подростком… И как раз поэтому не так-то просто оказывалось объяснить, что они готовы к ее замужеству – но и не настаивают на нем… Что вообще никаких противоречий между семейной и общественной жизнью для них не существует! При этом приходилось и напоминать, что даже в этом невообразимом году высший свет не готов прощать юным девушкам оплошностей в любви…

…Думал Григорий Терентьевич и о том, где Лизе лучше будет учиться дальше. Можно было гордиться ее нежеланием надолго уезжать из России, и быть уже уверенным в заветном шифре… Но огромный конкурс среди абитуриенток Бестужевских курсов был хорошо известен и нашим родителям. А на тайной встрече с кем-то из профессоров и вовсе выяснилось, что будущее этого учебного заведения туманно. Если бы «обстановка» менялась к лучшему, девушек могли допустить в университеты. А при новых забастовках и беспорядках в будущем учебном году курсы могли вообще закрыть, как это уже бывало… И как будто бесполезно становилось и строить новые здания, и добиваться в высоких кабинетах расширения приема. Приходилось признать, что наше высшее образование действительно стало «политическим вопросом», как доказывала нам Ладыжинская.

Узнай об этих беседах сама Русакова – она, разумеется, нашла бы, что так существенно помогать курсам следовало уже давно, прославляя всю семью как поборников просвещения. Тогда, поступив туда учиться, она тоже подтверждала бы эту достойную репутацию, а вот запоздалые предложения уж слишком напоминали покупку места. Может быть, и поэтому ее отец встретил не так много сочувствия?

- Множество родителей убеждают нас, что их дети самые одаренные, - сказали ему напоследок, - но таких одаренных едут со всех концов России тысячи! У Вашей дочери широкий круг интересов, но достаточно ли они глубоки? Готова ли она сама к кропотливой научной работе?

Мы знали, что наша подруга легко подтвердила бы свою готовность на любом вступительном устном экзамене, даже если бы там предстояло демонстрировать опыты. Но поступающих было слишком много, и самые прекрасные аттестаты мало о чем говорили. А ведь пригласить этих профессоров на выпускные испытания к нам в институт было бы тоже нечестно по отношению к провинциалкам!

Русакову-старшему пришлось вновь задуматься - не ошибся ли он семь лет назад, согласившись по настоянию родни не разлучать двоюродных сестер и определив Лизу вместе с Таней в закрытый институт? Быть может, стоило уже давно серьезнее отнестись к ее будущей «научной работе»? Неужели на самом деле им сделано слишком мало для собственных детей? Но может быть, еще не поздно что-то предпринять самому?

Озадаченный отец семейства тоже не знал тогда, что ученица с «широким кругом интересов» уже подумывала об Археологическом институте после курсов, а совсем скоро ему предстояло принять участие в судьбе двух десятков выпускниц из второго отделения.

…И вовсе никто не мог тогда предположить, что уже скоро членам этой уважаемой и любимой всеми нами семьи станет не до помощи ближним.

Май 1905 г. Экзамены. Цусимская катастрофа. Споры о выпускном бале. Приговор Ладыжинскому.

…Еще в былые мирные годы взрослые частенько сравнивали наши выпускные экзамены с генеральным сражением - а теперь и вовсе не могли без военных метафор… Так, нас часто называли «необстрелянными». По новым ведомственным правилам, еще недавно всех хороших учениц переводили по полугодовым отметкам и лишь во втором классе вновь устроили устные испытания. И все равно у каждой из нас должны были быть выработаны свои стратегия и тактика подготовки… Не обходилось, конечно, и без «военных хитростей».

Но все-таки нашему выпускному году суждено было оказаться особенным! Почти никому не хотелось видеть в учителях противников, а в других институтках соперниц… И выпавшие нам пропуски уроков, когда приходилось заниматься самим и учить друг друга, и «взрослые» идейные противостояния сплотили нас вовсе не по-школьному. Экзаменаторы старались идти навстречу всем, но вынуждены были помнить о строгих правилах награждения.

Стыдным казалась нам не отблагодарить блестящей подготовкой нового словесника Кайсарова и прежнюю преподавательницу географии Ольховскую – даже тем, кто не ладил со сменившим ее Анненковым… Он сам был признателен всем, кто не «закатывал бенефисов», а также сочувствовал будущим «бестужевкам».

- Неужели ты действительно хочешь пополнить нашими выпускницами ту самую среду, в которой сам не так давно стал изгоем? – спрашивала его мать.

- Нет, maman, я, напротив, пытаюсь разбавить ее здравомыслящими элементами!

Нельзя было дать повод усомниться в девичьих умственных способностях на математике… И тем более подвести Балобанову с ее прогрессивной медицинской подготовкой.

…К этому времени уже закончились уроки в младших классах, и всех, кого могли забрать родители, начали отпускать на летние каникулы. Уехали и наши подопечные «картографистки» - но и их былые обидчицы… Вся жизнь в пустеющем институте теперь подстраивалась под нас.

По давней традиции, первым всегда сдавали экзамен по Закону Божию… И каким теперь кажется правильным, что в выпускных классах изучалась тогда история церкви! Все находили ее хоть в какой-то мере объективной и позволяющей быть искренними – не то, что катехизис, который мог вызывать у кого слишком глубокие раздумья, а у кого и протест… А еще церковная история во множестве билетов пересекалась со светской отечественной.

Потом стали чередовать «словесные» и «точные» предметы. На самом деле наш курс математики был не очень сложным. Я хорошо почувствовала это, когда как-то раз на каникулах сравнила наш учебник с корпусным учебником братьев. Боже мой! У нас и времени было заметно меньше, и некоторые разделы – как про все синусы и косинусы, например – «прошли» мы урывками. Логарифмов мы на уроках и вовсе не коснулись, все старшие классы прозанимавшись в основном решением уравнений и неравенств, вычислением площадей и объемов фигур и тел...

Математику мне выпало отвечать первой, но я вовсе не боялась… А получив собственные «12», успела незаметно решить задачу Алечке, но сперва отказала в помощи Нефедовой и Киреевой… «Нет, если я не подскажу им, то, чего доброго, к Ладыжинской полезут - как «лучшие подруги»!» - пришлось спохватиться позже и выручать этих лентяек. Так, к счастью, пугавший многих экзамен обошелся без происшествий. Моя усердная, но такая непростая ученица не вспылила ни от лишних придирок, ни от снисходительности старших.

На смену уравнениям и теоремам приходили пушкинские поэмы и тургеневские стихотворения в прозе, которые просил декламировать Савицкий, а с ними свободные темы сочинений-рассуждений для Кайсарова. Как радовались мы возможности делиться собственными мыслями и как было неловко присочинять о тех книгах, которые не удалось прочесть полностью! В который раз мы жалели, что нам выпало так мало времени вместе с новым словесником… Многие стремились подкреплять литературными примерами собственные идеи и предпочитали описывать сильных, деятельных героинь. А кто-то отступал от своих прежних подростковых взглядов и находил сильной прежде непримечательную «Капитанскую дочку» Машу Миронову… И как огорчили «Волчонка» неуместность Некрасова для доставшейся ей темы! Но если у нас просто пересказывали учебник лишь слабенькие ученицы, то во втором отделении оставалось немало нерешительных отличниц.

Никто не мог предположить, что день столь любимой нами географии окажется страшным. Что сразу покажутся кощунственными все «военные» выражения и даже слишком благополучными – наши личные судьбы после выпуска…

* * *

В тот день мы узнали о катастрофе нашего флота в Цусимском проливе. Нет, никакой, даже самый суровый экзамен мы не назвали бы «избиением младенцев» после этого неравного боя!

Вскоре выяснилось, сколько было затоплено броненосцев и крейсеров – и начались взрослые разговоры о том, что теперь у России нет флота и споры, не лучше ли окончить войну сейчас… А для нас, девочек, каждый утраченный корабль прежде всего означал сотни погибших, раненых и пленных офицеров и матросов. И все, кто останавливался летом в Сестрорецке у Русаковых, помнили юношу, с которым танцевали в курзале и который убеждал отца:

- Ты в балканских поездках тогда прославлял нашу семью – я не могу ее теперь обесчестить!

Да, один из старших братьев Лизы, Даниил, участвовал в злополучном походе второй тихоокеанской эскадры. И как это было наивно - забывать о ее боевой задаче и вспоминать только дальнее плавание, о котором когда-то мечтал выпускник Морского корпуса!

Его не находили среди выживших – и выходило, что родные никогда не смогут потом навестить дорогую могилу… Такая гибель в морской пучине еще больше ужасала своей безысходностью. Оказаться за бортом в пылу схватки на палубе или идти на дно вместе с кораблем – все казалось невыносимым даже тем из нас, кто мечтал о научных открытиях, а значит, и о морских путешествиях… Однажды чуть не утонув в детстве, я не успела толком испугаться, а теперь, думая о судьбе недавнего знакомого… Но все-таки прежде всего это был брат нашей подруги!

Сложно было теперь узнать и прежнюю милую резвушку, и уверенную предводительницу в этой растерянной и напуганной девушке. Как и мы, она сама еще недавно считала свою семью неуязвимой даже для нынешних всеобщих испытаний. И как-то заметила, что про кого-то из наших домочадцев можно писать авантюрный роман, про кого-то сентиментальную повесть, а вот про них, Русаковых – разве что детскую книжку с картинками… И вот теперь далекая война напомнила, что не все приключения заканчиваются счастливо и справедливо! «Большая» История неумолимо ворвалась в дом владельцев райского Аркадьина и подвижников многих «просветительских затей». Все понимали, что Лиза ни в чем не виновата – но ее саму это вовсе не успокаивало. Кто мог теперь быть уверен, что после гибели Дани уже не случится новых потерь? А вот плакать оказалось легче Тане …

Лучшие подруги окружили двоюродных сестер неприступной стеной – и так оказалось легче для нас всех… Казались ничтожными те слова сочувствия, которые мы говорили. Но никаким делом нельзя было помочь этому горю тех, кто всегда был готов помогать другим... Семья Русаковых не лишилась кормильца и не осталась без крова. И к счастью, ни у кого не повернулся язык попрекнуть их ни богатством, ни множеством оставшихся детей. Девятьсот пятый год успел научить, что свое несчастье может случиться и со скромными институтскими служащими в Петербурге, и с великокняжеской четой в Москве…

В то время сын этих служащих не думал ни о каких знатных соперниках и хотел только поддержать подругу, как бы ни сложно им стало теперь видеться… И не могло быть иначе, если после гибели старшего Карцева правила не раз нарушались ради дружбы! Тактично не спешили напомнить о себе и тоже переживали из-за невозможности помочь воспитанницы второго отделения. От них мы и не ожидали такой чуткости! Но вот из начальства никто не был готов ни отпустить Лизу ненадолго домой к родителям, ни освободить ее от оставшихся экзаменов… Студенты и курсистки могли откладывать выпускные испытания – а институтки нет. И прежние поблажки для претенденток на шифры и медали теперь должны были смениться особой строгостью к ним.

* * *

Больше никто из нашего дортуара, к счастью, не увидел знакомых фамилий в скорбных списках… А вот среди второотделенок и во вторых классах нашлись и другие родственницы погибших. В очередной раз наш институт оделся в траур… А ведь еще недавно казалось, что все несчастья отхлынули от нас вместе с последним растаявшим сугробом в саду! И мы так беспечно веселились на пасхальных каникулах…

У каждой добавился повод для серьезных раздумий и опасений. Те, у кого в действующей армии был кто-то из родных, начинали еще серьезнее беспокоиться за них. Потерявшие кого-то раньше – вновь горько переживали свою утрату…, так же тяжело, как и тогда, когда только получили известие о ней. Опасались и влюбленные в юнкеров… Успеет ли война окончиться к их выпуску, если высшее командование будет настаивать на новых сражениях ради реванша?

Я тоже не знала, чего нужно ждать и что делать… Продолжала верить, что Арсений вернется, и в то же время, конечно, боялась, что случилось непоправимое, а может быть, даже, случилось уже давно… Но если бы взрослые и показывали больше участия к судьбе сына - разве будет легче узнать о ней? После этой катастрофы наверняка посыпятся отставки. Кому среди этих перестановок будет дело до моего любимого… и до, может быть, тысяч таких же, как он?

Мне трудно было верить в возможность нашей победы, но по-прежнему я ни за что не взялась бы судить, стоит ли продолжать войну… И еще дальше от меня оказывалась та маленькая княжна-воительница из моей детской сказки.

Все сложнее становилось понять тех, что сознательно выбирал военную службу, находя в ней свое призвание… Да, многих влекло тщеславие, а не долг перед семьей, как у моих братьев или несчастного Дани Русакова. Возможно, теперь Григорий Терентьевич не раз сокрушался о том, что согласился в свое время на учебу сына в Морском корпусе? Обучившись той же коммерции и сидя сейчас в отцовской конторе, тот, может быть, и изнывал бы от скуки – но оставался бы в живых… Я вспоминала морской кабинет в Аркадьине и не хотела представлять, каково будет теперь домашним заходить в эту комнату. И… нет, не время было думать о том, что все-таки собирается делать после выпуска Лиза и позволит ли ей отец рисковать ради познания?

* * *

…Наши классные «француженка» и «немка» спорили о том, не чрезмерна ли та сдержанность, с которой, казалось, переносила свое горе первая ученица.

- Нет, конечно, в таких случаях, как у Карцевых… Если не стало кормильца и на родных сваливается много забот уже ради самого выживания семьи – тут не до сантиментов! Но разве того стоят экзамены? – недоумевала Валентина Александровна.

- А по-моему, экзамены тут вовсе не при чем… M-le Русакова просто ведет себя так, как ей и свойственно… Мы ведь обе прекрасно знаем ее деятельную натуру! Наверняка она предпочтет почтить память брата каким-то благим делом… А слезами горю все равно не поможешь!

- Да разве я о том, как почитать память, fräulein? Я только о чувствах…

- А тут и не может быть никаких правил, дорогая!

…В коридоре третьего этажа можно было услышать обрывки других разговоров.

- Нет, как только совести хватает так рассуждать! – кипятилась обычно добродушная Серафима Афанасьева, - Мы учим девочек, чьи родные пали смертью храбрых… Да, нам тут всем становится тяжело, когда приходит такая беда! А эти пораженцы… Неужто ни у кого из них нет знакомых в армии, чтобы растолковать?

- Может быть, и нет! – рассуждал инспектор, - И может быть, мы тоже виноваты со своей вековечной закрытостью… Мы тоже не можем влиять на общество! Прячем от него дочерей офицеров, а теперь сами же не знаем, как выпускать их во взрослую жизнь…

Но спором всех споров стал вопрос о том, как теперь проводить выпускные торжества.

…Когда-то выпуск из института бывал обыкновенно «трехактным». После окончания «настоящих» экзаменов по научным предметам, на которых выставлялись итоговые оценки и распределялись награды, выпускницам предстоял еще особенный, публичный экзамен. На нем уже не проверялись знания – заранее выдавали по билету, в которых задавались по три или четыре вопроса из разных наук… Участвовали в этом мероприятии не все подряд, а только хорошие ученицы, в первую очередь медалистки. Для чего же нужно было такое представление? Дело в том, что на публичный экзамен всегда приезжали почетные гости – мог прибыть даже кто-то из царствующего дома. Институт как бы демонстрировал столичной знати, чему же научил воспитанниц за семь лет – и, конечно, хотел предстать в наилучшем свете.

Экзамен продолжался музыкально-литературным вечером, на котором выступали опять же не все, а только самые талантливые воспитанницы – а в коридорах все это время выставлялись рисунки и рукодельные работы.

Через день-другой устраивали сам бал, на котором воспитанницам следовало надевать те же форменные парадные шелковые платья без пелеринок и рукавчиков. Но от предыдущих, что давались регулярно по случаю именин членов царской фамилии и других праздников, он отличался тем, что устраивался исключительно для выпускниц, и традицией, по которой можно было приглашать на танец и кого-то из педагогов-мужчин. Кроме того, открывался он знаменитым «танцем с шалью», который исполняли медалистки.

В сам же день выпуска лишь служили торжественный молебен в церкви и проводили церемонию вручения аттестатов, шифров и медалей, после которой девушки разъезжались по домам.

Но при всем тщеславии Анненковой, традицию публичных экзаменов пришлось упразднить… Никто не желал верить, что сперва проводятся и самые настоящие устные испытания, а им, в свою очередь, предшествуют отнюдь не бутафорские уроки. И, как бы ни хотелось Савицкому сделать институт более открытым для общества, в год нашего выпуска были невозможны никакие лишние церемонии. Взрослые объясняли это «политической обстановкой», которая может помешать высоким гостям прибыть к нам.

В последний год из-за японской войны вместо «сезонных» балов обычно устраивались благотворительные базары и вечера… Но выпускные торжества казались всем делом особенным и все-таки должным состояться. И тут как раз – трагедия Цусимы…

- Вот как же так? – сокрушались молодые классные дамы, - Самой лучшей ученице не будет места на выпускном балу?

Да, даже наш институтский праздник воспринимался взрослыми как великосветский, и потому на всех должны были распространяться светские траурные ограничения. Кто-то, может, и сетовал на них просто потому, что хотелось танцевать с кавалером из юнкеров или «обожаемым» учителем… Но кто в юности мог стерпеть кем-то навязанные правила для живых человеческих чувств, если восставала даже классная «немка»? Кто из нас не подмечал, как девочки в черном переднике сторонились вместо того, чтобы выказать ей участие? Так даже те, кого сильнее одолевали «тягостные раздумья о судьбах родины», находили тут несправедливость… И речь шла не просто о каком-то торжестве.

Никто не знал, как правильнее вести себя – и первые, и последние ученицы… Опять, как назло, мы опасались спрашивать взрослых… Снова боялись, что не сможем ответить на их вопрос, и в то же время негодовали, что нашим мнением не интересуются…

И даже без морских катастроф тут всплывали новые противоречия в нашем воспитании. Умная девушка прогрессивных взглядов должна предпочитать бальной зале библиотеку и лабораторию? Что же, быть может, мы недостаточно прогрессивны… но не можем приравнять танцевальный вечер к пустой светской болтовне за чашкой чая! Не каждый же день у нас устраиваются балы… А разве подготовка к празднику для хозяйки не похожа хоть немного на постановку спектакля?

В институте нас усердно обучали танцам и этикету – но часто ставили в пример скромниц и «будущих тружениц», которым ни любить, ни даже мечтать о балах не полагалось… В то же время все пышные церемонии выпуска считались нашей общей наградой за учебу и были все-таки дозволены даже примерным воспитанницам.

И в который раз мы слишком много думали о том, как будем выглядеть со стороны… Но есть ли хоть какая-то истина «на самом деле», а не только чьи-то суждения? И последуем ли мы ей, если она покажется слишком суровой?

- Нам родители дома все равно праздник устроят по случаю выпуска! – говорили некоторые аристократки.

Да, у них дома будут и праздники, и другие удовольствия… А нас самих с Милей… Ожидает ее свадьба! Так что и для нас, пожалуй, выпускной бал не так уж и важен.

- А вы только о себе не думайте! – возражали «счастливицам», - подумайте о второотделенках! Для них выпускной бал может быть последним в жизни! Что же – и того не устраивать?

- Все равно нехорошо как-то получается…

- Главное – не бал, главное – аттестат!

- Ой, какая же ты, душка, скучная!

- Но сейчас…

- Перестаньте же вы, mesdames! – кричала Красинская, - Пусть бал будет! Никто не оскорбит нас с Лизой тем, что повеселится… Помните, как Даня танцевал с вами летом в Сестрорецке?

Сами двоюродные сестры были бесконечно далеки от нашей суеты – но даже тяготились лишним вниманием и не хотели заставлять кого-то горевать вместе с ними … В конце концов, вопросы о бале даже стали их злить.

- Неужели никто не верит, что если я чего и хочу теперь - то лучшего для всех? – выступала юная меценатка, - Но я и в самом деле не знаю, как будет лучше!

А следом и остальным уже хотелось, чтобы взрослые наконец запретили то, чего не хотят сами, от своего имени…

- Устраивайте, девочки, все, что захотите… Почему вы страдать должны? Не будем мы танцевать, и что с того?

- Но как же мы плясать будем, если первая ученица не может?

- При чем тут «первая – не первая»? Это на экзаменах важно, а бал – это же праздник… Для всех, для первых, для последних…

- Все бы вам праздновать!

- И то верно, девочки! Вот лучше давайте подумаем, - заговорила тут Миля, - на экзаменационных неделях выставку наших работ должны же были устраивать, как всегда… Может быть, лучше бы было, если бы снова устроили базар…

- Верно говоришь! – тут же воодушевилась Лиза, - Надо нам всем классом к Анненковой идти… Чтобы работы наши не пылить бесцельно, а продать на новом благотворительном базаре… Да, так и объявить – в пользу сирот моряков, погибших в Цусимском бою… Наверняка же родные у них были… Или еще что-нибудь придумать… Но сделать что-то…

Против такого предложения никто не стал возражать… Нет, в 1904-году всегда исправно трудились девочки из всего нашего отделения – неважно, был ли кто-то из их родных в действующей армии или нет. Никому не хотелось оказаться непатриотичной! Но сколько же ссор у нас случалось последние полгода по глупейшим «принципиальным» поводам! И наивно было бы ждать от нашей революционерки Ладыжинской сочувствия к погибшим «За Веру, Царя и Отечество»… А только разве не она летом уговаривала нас с Русаковой бежать на войну? Неужели, только чтобы опять доказывать что-то, едва понятное ей самой? Мы не могли предугадать, что сделает наша одноклассница – но не услышали теперь ни лозунгов, ни насмешек.

* * *

«Будет ли Анненкова еще и этим сейчас заниматься? – думала я, в составе выбранной «делегации» направляясь в апартаменты начальницы, - Надо было сперва к Дарье Алексеевне сходить и договориться!»

Но оказалось, что за дверями приемной как раз в то время совещались учителя и классные дамы выпускных отделений… Совещались как раз о бале! И так громко, что все было прекрасно слышно нам в коридоре…

- Государь император венчался, соблюдая траур по отцу! – произнес там, за дверями, математик.

- Венчание все-таки семейное дело, я так полагаю, - возразил «естествовед» Тимофеев, - а вот после Ходынской катастрофы не лучше ли было поумерить коронационные торжества?

- Коронация – это не просто торжество! Нельзя было бросать тень на едва начавшееся царствование! – убеждал историк Румянцев.

- Тень Ваша все равно легла… И что-то светлее, как мы видим, не становится! И я решительно не понимаю, каких таких слухов Вы, madame Анненкова, боитесь? Я уверен, что уж наше высочайшее начальство прекрасно все поймет!

- Нет, это возмутительно! Вы, господин Тимофеев, насколько я помню, не преподаете в выпускных классах? – уточнила начальница.

- Увы, не преподаю! Но отметки по естествоведению переносятся в аттестат! И я как раз давно собирался ходатайствовать о возможности провести дополнительный экзамен для желающих повысить итоговый балл!

- Очень интересно! Вы наконец прислушались к недовольным воспитанницам? И я должна поверить, что эта замена кнута на пряник никак не связана с нынешней непростой политической обстановкой?

- В такой обстановке нам неизбежно придется приспосабливаться к переменам… как и всякому живому организму, Ваше сиятельство! И я пришел не ради политических диспутов – да, виноват, коллеги… но трудно сейчас сдерживаться! Ведь все мы хотим позаботиться не только о праздниках для наших выпускниц, но и о буднях их взрослой жизни!

Тут мы не могли не вспомнить о том, сколько еще недавно хотела сделать наша Лиза для взрослой жизни наших подопечных сверстниц. Никто и не сомневался, что главный «вольнодумец» среди учителей пренебрежительно отнесется к любым светским забавам. Но когда взяла слово классная дама второго отделения… Ее, конечно, вряд ли волновали павшие в Цусимском бою моряки, а семью Русаковых она и вовсе невзлюбила за влияние на своих воспитанниц! Посыпались вопросы «Зачем выпускной бал тем, кто по-настоящему и не выпускается, а остается в институте?» и упреки в том, что «наши девицы и так слишком разбалованы праздниками».

- Мы все прекрасно знаем, что происходило после каникул… Их развеселые фантазии говорят, во что они ставят полученное в нашем институте воспитание!

На этом противостояние науки и любых передовых идей с аристократическими торжествами прекратилось. Выпускной бал сам стал частью той настоящей, интересной, яркой жизни, которой мы хотели делиться и с другими… И никто не мог бы нам доказать, что это наше желание непрогрессивно!

Но никуда не исчезло и наше нежелание веселиться без наших подруг. Разве лишь траурный этикет запрещал им что-то? Нет, им самим было не до праздника, а мы не могли помочь их горю… И также оставались неготовыми что-то решать, когда дверь в приемную неожиданно распахнулась.

- О, да тут к нам целая делегация!

- Зачем вы здесь? – без всякого предисловия спросила Анненкова. И Лиза начала выкладывать наши мысли о рукодельной выставке и о базаре.

- Знаете, Софья Дмитриевна, - обратилась наша инспектриса, когда Русакова закончила речь, - То, что вот девочки наши предлагают… Так ведь и я что-то такое обдумывала последние дни… Послушайте! А не совместить ли нам все?

- Все – и новый базар, про который девочки говорят… И бал. Если все это сделать благотворительным, как и те вечера, которые проходили у нас весь год… Уверена, это не оскорбит ничьих чувств! Пусть танцует тот, кто может и хочет… А те, кто не танцует – продают работы свои и подруг… Да, тогда же, чередовать концертные номера и танцы!

Никто не смог предложить ничего лучшего. Только учитель рисования Корженевский напомнил, что для будущего базара у нас не так много работ и признался, что хотел бы сохранить в институте память о нашем выпуске... Но между последним из «научных» экзаменов и вечером с выставкой и раньше всегда оставляли время. А еще кто-то вспомнил детскую повесть Чарской и предложил приобрести альбом, в котором написать что-нибудь в благодарность каждому учителю…

* * *

Пока мы снова подчинились неотвратимому расписанию. Но как же изменился всего за несколько дней наш класс! Я осталась единственной претенденткой на высшую награду, кому не надо было никаких поблажек. Не потому, что была умнее или прилежнее прочих, а просто потому, что со мной не случалось ничего, мешавшего сосредоточиться на учебе. А если бы кто-то вспомнил о неизвестной судьбе Арсения… Нет, мне и подавно не было нужно ничье сочувствие, ради которого уже пришлось бы мысленно похоронить любимого!

И за такое-то благополучие мне пришлось с лихвой расплачиваться каждый раз, когда очередной учитель уже после рассказа по билету засыпал меня дополнительными вопросами… Все оказалось ради того, чтобы коллеги-ассистенты могли «вытянуть» Лизу и Юлю на заветные «12», не привлекая лишнего внимания начальницы. С такой же пристрастностью расспрашивали то Машу Пущину, то Милю, то отличниц из второго дортуара… И лишь Вера Матюшина была недовольна «спасением» своей извечной неприятельницы.

За французской словесностью с комедиями Мольера и такими близкими теперь историческими романами Виктора Гюго следовал экзамен по физике, на котором для большей зрелищности в ход пошли все приборы. Любимых немецким учителем поэтов-романтиков сменили анатомия с гигиеной и уходом за детьми…

Как ни странно, но самые сильные ученицы успевали и что-то потихоньку мастерить для будущего базара, а еще в это же время нас всех фотографировали.

* * *

Заучивая билеты по древней, новой и отечественной истории, мы получили еще одну новость. Вряд ли можно было назвать счастливой ее, вновь напомнившую всем, какое непростое время на дворе… Такую неподходящую для института благородных девиц – и немыслимую во многих наших семьях.

Но… Посудите сами, можно ли было назвать трагической эту весть о судьбе Борислава Ладыжинского, кузена и несостоявшегося жениха «Волчонка»?

Ему могло грозить на самом деле, все что угодно – и не только за старшего Матюшина, сколько за то, в каких своих намерениях он признался… Шутка ли, подумайте – подготовка покушения на члена царской фамилии? И обвиняемый – из давно числящегося в «неблагонадежных» семейства…

Но… Я сама хорошо помнила слова Анненковой о Юле, которую, мол, следовало вывести из-под влияния семьи еще в детстве, а теперь и «судить строго – жестоко». Возможно, так считала не только наша начальница.

Этому «политическому» обвиняемому еще не исполнился двадцать один год. Он «чистосердечно» признался во всем, хоть и считал себя при этом не виновным, а только правым. Реального покушения на великого князя все же не совершал, и с давно известными Охранному отделению членами Боевой организации не успел встретиться. Быть может, еще не решались дать революции еще одного мученика, за которого захотели бы мстить единомышленники… Так или иначе, а виселица Бориславу не грозила. Его приговорили к десяти годам каторги и вечному поселению.

Конечно, никто и тогда не мог бы позавидовать Юле. Даже самые любознательные из нас допускали, что окажутся когда-нибудь в глуши Сибири с научной экспедицией, а вот надолго остаться там жить никто не был готов… Но все-таки она могла воссоединиться с любимым, а не вынашивать планы отмщения за казненного… И полученные известия, казалось, совсем не потрясли ее, а только воодушевили!

Все понимали, что каторжные работы тяжелы, а соседство с «лихими людьми» опасно. Только так уж переплетались в те годы события из внешней и внутренней политики, что наши верноподданные близкие могли оказаться еще дальше от Петербурга – и для них все опасности грядущих битв были предписаны заранее. И… может быть, дальняя ссылка все же лучше заключения в Петропавловской или Шлиссельбургской крепости?

«Вечное поселение» означало, что с этой нашей одноклассницей мы, скорее всего, не увидимся никогда после ее отъезда вслед за женихом. По-прежнему нас ужасала жестокость убеждений, которые в семье Ладыжинских прививались детям. И все-таки нельзя было просто отшатнуться брезгливо от классной революционерки и расставаться навсегда с облегчением! Все же мешали этому и тяжелая болезнь, которую она перенесла, и воспетая классиком верность осужденному.

А еще… Я помнила тот рассказ «Волчонка» о детстве – таком же, какое могло быть у каждой из наших петербурженок. Ее сожаления о каких-то «малых делах» семьи, к которым она собиралась приобщить нас летом – и которым помешали неосторожные угрозы… Опасения, что придется самой «оберегать» нас… От чего же? Нет, все-таки всем нам хотелось верить, что наша одноклассница не какой-то мифический дух разрушения, а человек из плоти и крови, с разумом и душой. Она и внешне не прекрасна - но ведь и не уродлива. Чуть раскосые глаза, слегка вздернутый нос, а теперь и коротко остриженные волосы – все это не портит ее лица, а лишь делает его живым. И никто не мог бы сказать, что она, Ладыжинская, заинтересовалась «политикой» и ввязалась в революцию оттого только, что не надеялась на мужское внимание… Должно быть, с кузеном они мечтали не расставаться с самых юных лет, и никакие наши бальные кавалеры были ни к чему - безо всякой «политики».

Юля любит Борислава. Любит, конечно и других своих родных… Тех друзей детства. Из них ли теперь состоит ее кружок единомышленников? Уж юную балерину там не представить. Она непременно должна быть такой же «воздушной», как, например, Таня Красинская. Но если наша бунтарка действительно сохранила дружбу с такой непохожей на себя девушкой… что же, она все-таки может любить и нас, так же не способных признать ее правоту?

Выходит, на самом деле та нелюдимая, но суровая к доносчицам и самозваным диктаторшам «седьмушка» все-таки хотела подружиться со мной и девочками «русаковского кружка»? Но уже тогда все-таки не могла сойтись ближе с нами, богатыми помещичьими дочками? А теперь, даже после всех потрясений, мы остаемся для нее «несознательными» и неспособными отказаться от своих привилегий… Поддерживаем «реакционера» Анненкова. Осуждаем террор вообще – и персонально ее любимого. Хотя… Что, если, не боясь высказываться, мы все-таки кажемся смелее и как раз этим симпатичны? А уж то, что мы умнее кем-то навязанных Нефедовой и Киреевой, было давно очевидно!

Да, пока мы не можем ее переубедить и отвести от опасной черты… А теперь у нас и подавно не получится никаких «малых дел» вместе… Но как же всем нам хочется верить, что через годы мы сможем не сожалеть, а радоваться нашему институтскому знакомству? Только не так, чтобы Ладыжинской в самом деле пришлось нас от чего-то оберегать! Пусть это была бы нашумевшая повесть о ее «домашнем» детстве! Или, например, исторический роман… Да хотя бы и научный труд – но такой, который можно открыто поставить на полку!

…Мы не сомневались, что подобно знаменитым княгиням Волконской и Трубецкой, Юля начнет хлопотать о своем отъезде в Сибирь сразу же после нашего выпуска – или венчания тут, в столице. Никто из наших родителей не одобрил бы такого опасного путешествия чудом выжившей дочери – только те, кто давно был готов к собственному аресту, должны были и тут рассуждать иначе…

И тут мы узнали, что все-таки возможная медалистка вовсе не отказывается от высшего образования, о котором не могли и подумать легендарные декабристки! А значит, задержится в Петербурге еще на четыре года?

Меня удивило, что она как будто вовсе не старается приспособиться к будущей жизни в ссылке и не собирается учиться чему-то, что понадобится на новом месте... Да, предположим, в Горный, Лесной или «путевой» институты не принимали девушек. Но везде нужны были доктора и учителя!

- Что же теперь мне делать? – услышали мы, - Разве не общественные науки сейчас важнее всего? Но в Петербурге придется, видимо, идти на курсы…

Сказать «придется»… о Бестужевских курсах»! На которых стремятся учиться тысячи девушек со всей России! Куда и мы, первые ученицы, еще запросто можем не попасть!

- Что же, пойдешь тогда на историко-филологическое отделение к нам? – спросила растерянная Миля, - Ты же лучше к нему готова!

- Пожалуй, лучше… Хотя папа настаивает на лаборатории Лесгафта… Ох, вы, наверное, считаете меня капризной! Но ведь не мы установили все эти ограничения!

- Конечно, ведь вы никогда не признаете своей вины в этом! – вступила тут наконец в спор Вера Матюшина, - И я не верю, что ты остаешься в Петербурге лишь ради учебы!

- А разве ты сама пойдешь в Консерваторию? Или надеешься, что папочка все-таки примет твою помощь?

- Не смей говорить о моем отце!

…Как много схожего было видно в ту минуту у обеих неприятельниц!

* * *

- Ве‘очка, быть может, не стоило? – убеждала подругу Марианна, - Если они так опасны…

- И не только для тебя, а и для твоих младших! – добавляла Зина Глинская, - Если ты и после выпуска собираешься противостоять «Волчонку»…

- А я и сама надеюсь, что драться нам не придется… Хоть и продолжу заниматься фехтованием!

«Продолжу»… Наша ледяная красавица загорелась этим искусством лишь после того, как увидела Боретти в злополучной дуэли. И значит, они с подругой тренировались тут, в институте? Да, хорошо иметь свои апартаменты! Плохо, что они утаили свои занятия от меня, прекрасно зная мою натуру… А впрочем… Я никогда не была их подругой. Решилась бы я напроситься в эту компанию теперь, зная, как это обозлит Ладыжинскую? А стала бы мне доверять Матюшина?

- Мне придется изыскивать иные пути, доступные нам, девушкам! – рассуждала последняя, - Хотелось бы понять, что ими движет… Откуда вообще происходит эта самоубийственная тяга к разрушению? Общественные науки, конечно, тоже пригодились бы, но что, если смотреть и с точки зрения естественных… Вот медицина…

- Ты имеешь в виду психиатрию? – не смогла не вступить в разговор Маша Пущина, - Но… Знаешь, я-то могу поверить, что ты не хочешь объявлять кого-то душевнобольным и запирать в лечебницах из мести или даже ради общего блага… Ты и в самом деле допускаешь, что все это может быть болезнью! Но, думаю, Александре Анатольевне твое намерение точно не понравится! Тут ведь… и много злоупотреблений может быть!

А я вновь не смогла не вспомнить рассуждений нашей начальницы о дальнейшей судьбе ее «педагогического Ватерлоо»… Вот от кого должна была подхватить идею Вера, никогда раньше не интересовавшаяся медициной! Все мы были уверены, что после выпуска она продолжит заниматься музыкой… А рассуждения, пожалуй, не понравились большинству из нас. Нет, как ни пугали порой Юлины рассуждения, а все-таки на буйную сумасшедшую она вовсе не была похожа. И еще сложно было представить, чтобы полковник разрешил дочери такую опасную работу…

- Да я понимаю, что все намного сложнее! Не в том, чтобы просто запереть всех ее единомышленников! И вовсе не собираюсь сама работать в психиатрической клинике! Просто хочу попасть в Медицинский институт, хотя бы на какие-то занятия… и надеюсь, мои знания будут полезны отцу! А пока… Ты сама знаешь, что туда принимают только с двадцати лет?

- Знаю… Выходит, мне три года надо как-то заниматься… Но мы это все уже обсуждали с Александрой Анатольевной!

- Только к Лесгафту в лабораторию не идите, хорошо? Если ее отец Ладыжинской рекомендует, то вы сами понимаете… какие там нужно иметь взгляды! Впрочем… Я вам и про курсы настоятельно советую: держитесь от нее подальше… И от тех, с кем она будет вас знакомить! Это я говорю не из личной мести! Папа вовсе не велел ненавидеть их семью из-за своего ранения… Меня беспокоит уже не прошлое, а будущее! Несомненно, Юля хочет продолжить дело своего ненаглядного «Славчика»! А потому и не хлопочет о поездке в Сибирь, как те княгини-декабристки…

- А ты бы за любимым поехала, окажись в таком положении? – поинтересовалась романтичная Таня Красинская – и тут же поправилась, поймав недоуменный взгляд, - Конечно, я имею в виду… Если бы революция все-таки случилась, и это сторонникам Вашей семьи грозило бы преследование?

- Тогда бы… Еще в лучшем случае… пришлось бы уезжать самой нашей семье. При чем же тут любимый? Я не уверена, будет ли он вообще у меня… И почему вообще все восхищаются только женами бунтовщиков? Множество женщин едет в глушь за мужьями-офицерами… Или сопровождает первооткрывателей в экспедициях! Вот кстати ты, Макарова, спрашивала Кайсарова о приключенческих романах из русской жизни… Так тебе бы и писать! – неожиданно обратилась ко мне Матюшина, - Но сейчас не до этой романтики! Ладыжинская остается теперь в Петербурге как центре революционной борьбы! А вас в этих кругах не ждет ничего хорошего!

- А ты сама, Вера? Значит, не будешь делать музыкальную карьеру? – спросила Миля.

- Да разве мне до нее сейчас? Если папа одобрит, я сначала пойду на Фребелевские курсы, чтобы начать с детской психологии… Или в Соляном городке поискать… Если там учат воспитателей для кадет, значит, там собираются патриоты! Томочке я уже посоветовала ближе сойтись с Олениными… У их-то семьи верные настроения! Я хочу быть полезной…

…Да, выходило, что эта наша одноклассница выбрала путь еще похитрее нашего! Не заканчивать целиком по очереди те или иные курсы, а самой составлять себе программу для избранного пути…

- Полезной тем, кто тебя же не примет на службу только потому, что ты девушка? – не смогла не обратить внимание я.

- Даже если и так! Вы не думайте, что своими полезными делами сможете расположить к себе бунтовщиков! Если понадобится, они так же легко разрушат все ваши мечты!

* * *

Конечно, Юля не могла не узнать об этом разговоре – и не могла им не возмущаться.

- Мы «не признаем своей вины»! А они?!? Разве Матюшина хоть раз посочувствовала тем же Карцевым?!? Мы «разрушаем мечты»! Разве они ничего не разрушают, требуя на все разрешения?

Увы – и эти слова были по-своему справедливыми… От Веры и ее подруг вряд ли можно было ждать теплоты и участия к ближнему за пределами их «круга». И какой обидной представлялась нам сама необходимость добиваться разрешений для наших будущих «просветительских затей»!

Две стороны пытались переманить нас и сулили спасение… И от каждой хотелось держаться как можно дальше.