Идана Севера.

Начало всего не понятного.

"ИДАНА СЕВЕРА"

Пролог.

Часы тикали оглушительно громко. Ещё громче грохотали набатом удары сердца в моих ушах. Мир поплыл в глазах, но сознание не угасло. А жаль! Самое то было бы сейчас нырнуть в тишину и небытие. Но не сбылось.

Я с глупым выражением лица таращилась на два обнажённых тела на собственной кровати и совершенно не понимала, что мне теперь с увиденным делать. Уйти? Заплакать? Вцепиться в космы любовнице или дать красивую, киношно-звонкую пощёчину изменнику? Оказывается, никаких по умолчанию встроенных схем поведения и подсознательных инструкций нет. Я выдохнула слово «пиздец», развернулась и вышла.

Плохие дни и трудные периоды бывают абсолютно у всех. Хандрить из-за неприятностей на работе, из-за свалившего тебя тяжёлого гриппа или умершей кошечки — это нормально, это жизнь! А вот что делать с начавшимся и набирающим силу личным апокалипсисом — совсем не ясно. Когда не одна, не две, ни три, а сразу все сферы жизни не просто трещат по швам, а натурально летят к чертовой матери, причём так, что ни починить, ни подсунуть подпорку, ни исправить возможные собственные ошибки нет вообще никакой возможности. Ураган «Катрина» нервно курит в сторонке. Только этот Новый Орлеан — это твоё личное пространство, твоя жизнь, самый близкий круг любимых людей. Все остальные вокруг живут себе спокойно. Обсуждают новости, сплетничают, ходят по магазинам, готовят обеды, забирают детей из детских садов, собираются на семейные ужины.

Началось всё со смерти мамы. В принципе, только одно это — поди ещё переживи. И я ещё совсем не пережила! Я ещё была морально растерзана в хлам этой своей потерей. Но потом события стали уплотняться, даря ощущение, что попала в какой-то фильм ужасов, на который не покупала билет, или случайно оказалась в дурацком квесте, проверяющем на психологическую выживаемость.

Неделю назад я похоронила любимого пса, съевшего что-то, наверняка намеренно кем-то отравленное, на прогулке. И всё случилось так стремительно, что до ветклиники его просто не довезли, несмотря на то, что та располагалась буквально в соседнем квартале.

Сегодня я уволилась со скандалом с работы, собственно, почему раньше времени и заявилась домой. А тут — поди ж ты, вишенка на торте!!! По логике вещей, сейчас, не медля, или в лучшем случае через пару часов, меня должен был бы переехать трамвай, тогда картина бы стала полной. Интересно, Аннушка разлила уже масло? Пойду узнаю.

1

Ещё сегодня утром, получив за всех в отделе отборных звездюлей на планёрке, я отчаянно сопротивлялась желанию выпить чего-нибудь, что с утра не пьют. Я не курю, но предоставленная сочувствующими коллегами сигарета подарила пять минут нервной передышки и ощущение осмысленности действий. Выпить на работе, да с утра — мысль так себе. Может, нервам и легче будет, но впереди целый рабочий день. Поэтому пара таблеток успокоительного, что нашлись у одной из коллег в сумочке, стали здоровой альтернативой.

Я впряглась в общую рабочую упряжку, и понеслось. Отмены заказов сыпались как из рога изобилия, причины заказчиками озвучивались такие, что сначала ржали всем отделом. Только развести руками и тихо охренеть — больше ничего не оставалось. Ближе к обеду моё состояние было больше похоже на тихую истерику. Нашей фирме кто-то сделал мощную антирекламу? Или лично мне? Что, мать вашу, происходит?

Один из крупных заказчиков, отменяющих наше сотрудничество, вообще сказал, что не хочет работать со мной как менеджером, потому что у меня юбка синяя.

— Что-что? — только и пролепетала я, а на том конце уже бросили трубку.

Ужас и идиотизм происходящего вокруг креп и набирал обороты. В обеденный перерыв меня вызвало начальство и вывалило на меня и мой отдел такой ушат грязи и в такой неподобающей форме, что я начала психологически тонуть. Там было и обвинение в заваленном плане, и провал проекта, к которому я почти не имела отношения, и реальная подстава, организованная коллегой из соседнего отдела. И разумеется, никакого желания у начальства хотя бы выслушать, не то что понять, и куда уж там с добром, простить.

Наверное, случись всё это в другое время, возможно, я не вспылила бы, до конца пробовала бы объяснить и разрулить ситуацию к обоюдному согласию, максимально быстро исправить, что можно. Наверное. Но не сегодня. Было обидно и несправедливо почти всё сказанное в мою сторону, как в дурном сне, обидно и нелепо, до сведённых судорогой челюстей.

Заявление по собственному желанию легло на стол отдела кадров, и через десять минут я рваными движениями скидывала разную личную мелочёвку с рабочего стола и выдвижных ящиков в свою сумку. Одна только мысль, как в стиральной машинке, крутилась в голове: да пошли вы все, да пошло оно всё!!!

А потом, кому-то наверху в небесной канцелярии и этого показалось мало. И вот он, мой, как говорится, удачный «выход из-за печки» уже дома. Вернее, в том месте, которое я считала своим домом последние три года. Вид сношающихся тел прямо на нашей почти супружеской постели был прекрасным дополнением к уже случившемуся. Лимит на эмоциональную реакцию уже был подрастрачен. Понимание того, что меня подхватило и несёт как сухой листок в каком-то торнадо, было всепоглощающим.

2

Я брела по летней, тёплой улице в сторону дома подруги. Городские звуки и запахи обтекали меня, не задевая, я ничего не чувствовала. Ощущения были очень странные, но я отмечала это какой-то периферией сознания. Сил не было, совсем. Присела на первой попавшейся лавочке. Тупо подумала, что делать-то теперь? Куда? Зачем?

Нет, Татьяну всё же надо хотя бы предупредить, что приду. Снегом на голову у нас было не принято. Достала из сумочки телефон, интересно, работает ли? У ходячего несчастья всё может сломаться в один день — и жизнь, и телефон. Нет, телефон был в порядке.

Татьяна ответила сразу и бодро, судя по доносившимся звукам, она была в своём спортивном центре на тренировке, на заднем фоне гремели железки спортивных снарядов. Сразу по моему голосу, не слушая сути, поняла, что случилось что-то неладное, велела идти к ней и, если её ещё не будет дома, подождать у подъезда, она уже едет.

Настало время осуществить извечное русское лечение души, само пришло в голову почему-то. Я зашла в супермаркет, что подвернулся по дороге к дому подруги, и купила бутылку хорошей водки с названием скандинавской страны и ягодным вкусом. Из крепкого алкоголя могла пить только её, а сейчас надо было что-то покрепче. Чем там закусывают водку обычно? На глаза попалась банка маринованных овощей — ассорти из помидоров, огурцов и патисонов. Взяла. Наверное, ещё что-то надо, но ничего просто не пришло в голову и не попалось на глаза. Есть и вовсе не хотелось совсем.

В обычной жизни пить что-то крепче сухого вина не могла и не любила. Но сегодня! Сегодня, наверное, смогла бы пить неразбавленный спирт половником прямо из бочки спиртзавода. Мне было по-настоящему плохо! Хотелось забытья, хотя бы алкогольного, хоть ненадолго, чтобы всё это кончилось, выключилось! Пусть будет хотя бы сон, а не это вот всё!

Татьяна была уже дома, жила она одна, со своим молодым человеком с полгода как рассталась, поэтому никому я помешать сильно не могла. Она, увидев меня, широко распахнула глаза, видимо, видок у меня был тот ещё. Её глаза ещё несколько раз удивлённо поднимались на меня и смотрели долго и в упор, пока я выставляла на стол бутылку водки и банку маринованных овощей. Она тоже не пила крепкий алкоголь. В принципе, вообще почти не употребляла, ЗОЖница. Но тут поставила рюмку и себе, молча скрутила с банки крышку и выложила на тарелку, достала вилки, холодные паровые котлеты из холодильника сунула в микроволновую печь и достала тонко нарезанный на блюдечке лимон. Оглядела нехитрую снедь, вздохнула: «Чем богаты».

Я безразлично махнула рукой, встала и взяла стоящий вверх дном на мойке чистый стакан, поставила себе вместо рюмки. Налила чуть больше половины и молча выпила как воду, совершенно не ощущая вкуса. Глаза Татьяны распахнулись вновь.

— Лара, ты меня пугаешь! — наконец сказала подруга, нервно сглотнув. — Рассказывай! — потребовала Татьяна.

— Нет, Тань, не сейчас. Сейчас не смогу.

Мысль выпить побольше, но разом, чтобы быстро захмелеть, казалась благом. Если сейчас начать выпивать постепенно, конечно, разговорить меня можно будет, но я боялась, что это перейдёт в настоящий пьяный спектакль-драму со мной в главной роли. И главное: в таком состоянии, наверное, я смогу легко надраться так, что потом будет тошнить, и ещё Татьяне, не дай бог, убирать придётся. Сопли-слюни-слёзы будут непременно и в изобилии. Нет, просто уснуть.

— Тань, можно я переночую у тебя? — Конечно. — Можно я спать лягу прямо сейчас? — Ложись.

Я была уверена, что Таня догадалась женским чутьём, что у нас что-то с Павлом произошло серьёзное. А с чего ещё мне проситься на ночёвку, и так понятно.

Подруга быстро расстелила мне постель на своём шикарном диване, дала чистую хлопчатобумажную футболку. Я разделась, поняла, что нет сил даже умыться, легла и почти сразу провалилась в ласковое, алкогольное забытьё. Хорошая у меня всё-таки подруга!

Я проснулась ни свет ни заря, в несвойственное мне время. На настенных часах в Татьяниной гостиной было без пяти минут пять утра. Я несколько секунд никак не могла сообразить, где нахожусь, но пришлось вспомнить. Было светло, и несколько секунд ушло на то, чтобы понять: вечер или утро за окном. Свет в комнате был явно утренний. Вспомнив, что легла вчера очень рано, удивилась краем сознания, что проспала так долго.

Как только я завозилась, немедленно подскочила Татьяна. Я виновато попробовала отослать её досыпать.

— Да что ты, я уснуть не могла, всю ночь ворочалась. Рассказывай немедленно, какой тут сон!

— Тогда дай мне полотенце, добрая самаритянка, очень помыться хочется.

Я ушла в ванную комнату. Вода, казалось, несла чистоту и облегчение. Хотелось вымыть голову и вообще смыть с себя всю прошлую жизнь, гори она огнём! Нет, что-то всё-таки сон делает волшебное с нашим организмом. Я была почти спокойна и почти полна сил.

Я напомнила себе, что потеряла вчера любимого человека, почти мужа, мужчину, от которого планировала рожать детей и прожить всю жизнь, и умереть в один... Странно, почти ничего не отзывалось внутри, хотя я почти намеренно ковыряла в душевной ране, свежей ране, между прочим. А ещё я теперь безработная, стоя под упругими струями душа, вспомнила я. Фу, фигня какая, подумалось мне тут же. Была бы шея, хомут найдётся, бабушка моя говорила ещё. Вытираясь, думала, что я не замечала ранее за собой такой эмоциональной и психологической живучести, прям птица Феникс какая-то! И почему-то улыбнулась своему отражению в чуть запотевшем зеркале.

Татьяна ловко орудовала в кухне, пахло свежесваренным кофе, шкворчала яичница на плите. Я вошла, села за стол и поняла, что жутко голодна, а за большую кружку горячего, сладкого кофе могла бы даже совершить небольшое преступление.

— Полцарства за коня! В смысле за кружку кофе! — сказала я, войдя в кухню.

— Так, шутим уже? Это хорошо! Напугала ты меня вчера, Лара, до непроизвольного мочеиспускания, знаешь ли! Пришла подруга видом такова, что краше в гроб кладут. Хлещет водку стаканами и ложится спать. И ни гу-гу! Я после того, как ты уснула, подумала, что по закону подлости сейчас как начнёт твой мобильник трезвонить, а он у тебя покойника разбудит. Залезла в твою сумку, думаю, поставлю на беззвучный режим или выключу. Смотрю — от Павла восемнадцать пропущенных, а на беззвучном уже и так стоит. Ну, я поняла всё, что там у вас случилось. Расскажи уже?

И тогда, за утренним кофе, я вывалила уже подруге всё: как с работы ушла, как Павла дома с девицей в нашей же постели застала, как говорят в народе, почти с бабы за ноги стащила. Татьяна умела и слушать, и сопереживать. Но мне почему-то сейчас было почти легко. Как будто произошло что-то такое, что должно было произойти давно, и я знала об этом. Мысль, что мы с Павлом теперь врозь, встроилась в голову как недостающий пазл мозаики. Ни злости, ни обиды не было, боли тоже.

Даже тот факт, что он додумался припереть чужую девку домой, заняться с ней сексом на нашей с ним постели, при этом позволить ей надеть мой домашний шёлковый халат, который валялся на прикроватной тумбочке смятым алым пятном, тогда как я всегда оставляю его утром в ванной комнате на вешалке. Даже на всё это думалось только одно: вот дебил ведь какой оказывается! Вот ведь дурак-то! Ну как можно быть таким дураком?

Татьяна слушала, качала головой и вздыхала. Потом мне подивилась и она.

— Слушай, ты мать сильна! Ты ж ни слезинки не проронила и сейчас рассказываешь так, как будто это лет десять назад всё было. Ты что, Пашку совсем не любишь?

Я пожала плечами: — Сама не знаю, как внутри сломалось что-то, вот так разом. Раньше казалось, любила. То ли в водку какие психотропы, сильнодействующие добавляют?

Мы посмеялись.

— Знаешь, Лара, ты же спишь беспокойно, вертишься как юла во сне. Уж сколько и где только мы вместе не ночевали, а вчера спала как заворожённая, с боку на бок не перевернулась ни разу. Я, когда спать ложилась, заглядывала к тебе, подумала, как ты бок не отлежала? Как легла, так и спишь. Меня это даже напугало. Прислушалась даже, дышишь ли, — ты посапываешь тихонько. Ну и я успокоилась.

— Тань, я теперь не только безработная, но ещё и бездомная. Можно первое время у тебя? Потом придумаю что-нибудь. — Конечно, какой разговор! Я бы и не отпустила тебя никуда.

— Как вещи твои забирать будем? — Танюха и тут была готова подставить дружеское плечо.

— Спасибо тебе, Танюш, — искренне сказала я. — Да за что? — За то, что ты есть у меня и сразу готова делить проблему пополам. — Я грустно улыбнулась. — Люблю тебя, дорогая!

— Ой, ну тебя! — отмахнулась Татьяна. — Я вот сейчас над твоим жилищным вопросом подумала. Что делать-то будешь?

Я усмехнулась: — Не удивительно, что не спала. Задачка-то со звёздочкой!

Я не была, конечно, ни бездомной, ни бесприютной. Большая, светлая, трёхкомнатная квартира в нашем городе в хорошем районе досталась от родителей. Но в ней жили мои дальние родственники. Люба мне была троюродной тёткой что ли, если я правильно трактую родственные хитросплетения. Они жили в маленькой, умирающей деревушке, перебивались собственным хозяйством и случайными заработками. Ничего, жили себе. Потом случилась беда — в одночасье стали погорельцами, благо сами еле спаслись и остались практически в чём были на улице зимой в морозы с тремя малыми детьми: дочкой пяти лет и новорожденными близнецами-мальчишками трёх месяцев отроду.

Сгорел весь нехитрый деревенский скарб, мебель, одежда — всё, что нажито. Даже на пелёнки детям люди деньги собирали, на смену не было ничего. Моя же «трёшка» простаивала. Сдавать в наём и пускать чужих людей не хотелось. Там были дорогие сердцу вещи, купленные родителями, неплохой ремонт. Да и денег на жизнь в общем-то хватало. Разумеется, я погорельцев позвала жить в пустующую квартиру. Не чужие ведь. Сама-то я жила уже пару лет у Павла. А их ситуация была прям аховая. В моей квартире было всё необходимое — вилки, ложки, кастрюли покупать не надо, уже большое облегченье.

Погорельцы стеснялись, благодарили, пытались всунуть деньги. Я решила, что первый год пусть платят только коммунальные платежи и саму квартплату, а мне сверх того ничего не надо, я не бедствую. А там обживутся, работу в городе найдут, на ноги как-то встанут, там посмотрим. На том и порешили. Так вот, было это пять месяцев назад.

Что ж мне, из-за внезапно рухнувшей личной жизни погорельцев в шею гнать? По многим соображениям этот вариант был невозможен для меня. Во-первых, пообещала, люди мне верят, на меня разве что только не молятся. Во-вторых, я видела, как трудно они живут. Люба с мальчишками и дочкой дома сидит, разумеется. Муж её устроился на работу быстро, но какая это работа у деревенского мужика без образования. Зарплата явно не особо большая, а кормить ему пять ртов. В общем, их на выход попросить совесть не позволяет никак. Выходит, только самой снять жильё. Без работы это проблемно, но кое-какие накопления имеются, на первое время хватит. Выкручусь как-нибудь, но погорельцев год трогать не буду, как обещала.

Татьяна хмыкнула: — Да уж, искать съёмный угол, когда есть собственная «трёшка», — это то ещё развлечение.

— Да ладно, не навеки же, — отмахнулась я.

— Живи у меня? — предложила Татьяна, но ты же не согласишься, знаю. — Не соглашусь, — улыбнулась я.

3

— Чем сегодня займёшься? — спросила Татьяна. — Пойду за вещами. — Нет, подожди, что прям сразу сегодня? Мне отъехать надо часов в десять по делам, вернусь к вечеру, свожу тебя на машине, чтобы сразу всё забрать, сама не дотащишь. — Я возьму только необходимое сейчас, всё сразу не унесу, конечно. Зимнюю одежду, книги и прочее во второй заход заберём уже на машине. Сегодня пойду одна.

Почему-то мне была неприятна мысль, что он подумает, что я взяла Татьяну с собой как группу поддержки. Что скажу, если застану его дома, даже не знала. Приходило в голову только собирать вещи с каменным лицом. Слушать от него что-то типа: «Это не то, что ты подумала, и давай я тебе всё объясню», — я даже не собиралась. Ситуация была более чем просто однозначная. Но даже это думалось как-то холодно и отстранённо. Как не со мной происходит!

Я была уверена, что сердце заноет перед дверью в квартиру, в которой было прожито три счастливых года, но ничуть не бывало.

Его дома не оказалось. Как ни странно, и это не принесло какого-то выраженного облегчения. Я достала из платяного шкафа свой чемодан и начала собирать вещи. Сначала все туалетные принадлежности из ванной, затем с туалетного столика. Одежду решила взять только ту, которая нужна была бы сейчас, — летнюю. Обувь, одежда, зарядники, ноутбук. Вроде всё. Как много надо девочкам каждый день, оказывается. Только флаконов, флакончиков, бутыльков и баночек, казалось, было половина чемодана.

Мой красный шёлковый халат был стыдливо перемещён из спальни и повешен на место, где я его оставляла по утрам. Забрала и его. Неужто оставлять щеголять в нём дальше его потаскушке? Надеюсь, отстираю!

Взяла лист бумаги из принтера и написала:

«Ключи оставлю в следующий раз, когда решу вопрос с машиной и заберу остальное. Прошу не беспокоить меня больше звонками и сообщениями».

Подписываться не стала. Звонки и СМС-сообщения утром стёрла не глядя. Номер Павла уже занесён в чёрный список.

Огляделась, ещё раз медленно прошлась по уже ставшей чужой квартире. Вроде из необходимого забрала всё. Увидев сиротливый поводок на дверной ручке кладовки, первый раз больно сжалось сердце. Моего Лесика уже нет. Вот бы он удивился сейчас нашему внезапному переезду. Немедленно вспомнились весёлые, умные глаза, плюшевое пузико, и подкатил ком к горлу. Собака была моя, и я его бы ни за что не оставила, конечно. Как тебе там на Радуге, малыш? Наверняка хорошо. Это мне тут без тебя плохо!

Я вышла из подъезда с чемоданом. Какое прекрасное изобретение человечества — колёсики на чемодане. Очень облегчает физически уход от мужчины твоей мечты!

Около подъезда стояла большая чёрная машина прямо напротив подъезда, почти загораживая проход к центральной асфальтированной дорожке. Явно не за мной, подумала я и завозилась с чемоданом, выдвигая слегка заклинивающую ручку и придавая чемодану нужный угол наклона, чтобы двинуться в путь.

Двери машины медленно открылись, и из неё извлёкся мужчина весьма представительного вида — как ростом, так и выражением лица. Оглядев меня внимательно и с явным интересом, спросил: — Простите, вы Никольская Лариса Андреевна? — Да, я. А что такое?

Мужчина немного помялся. — У меня к вам важное дело, касаемое вопроса наследования. Всё сугубо в ваших интересах, поверьте, хотя, несомненно, будет для вас несколько, эээ, неожиданным.

В моей голове пронёсся целый вихрь мыслей. Я почему-то начала оправдываться: — Мама умерла, времени прошло ещё всего... я просто ещё не успела оформить документы, вступить в наследство. Насколько помню, на это даётся полгода, так что...

— Нет-нет, вы неверно поняли, это не наследство ваших родителей. Вам оставила некую наследственную массу Антонина Романовна Мошкова, и я, как её представитель и душеприказчик, хотел бы выполнить свой долг.

— Фух, напугал, — подумала я. — Он ошибся, конечно. Я понятия не имею, кто эта женщина.

О чём тут же сказала загадочному мужчине. Он почему-то ничуть не смутился фактом моего незнания наследодателя. Я же продолжала лепетать, что эту самую Мошкову Антонину я ни разу и в глаза не видела, ни имени не слышала, и родственников таких у меня нет, даже дальних.

Мужчина выслушал мою сумбурную речь, сказал, что ошибки нет никакой и это определённо так! Прям припечатал этим словечком — «определённо»! Вложил в мою ладонь золотистую визитку и сказал, что потратил несколько часов, чтобы найти меня по этому адресу, поскольку по месту прописки я не проживаю, и был бы премного благодарен, если бы я завтра в двенадцать соблаговолила быть в его конторе по указанному на визитке адресу, выслушала завещание, а уж там бы решала, вступать в наследство или нет. Его дело — закон, поскольку он нотариус. На том откланялся, запрыгнул в машину и был таков.

Сказать, что этот загадочный мужчина оставил меня в замешательстве, — ничего не сказать. Простояв с минуту, я разглядывала золотистый прямоугольник, лежащий на моей ладони, и провожала машину глазами, пока та не скрылась за углом.

Расставание с Павлом как бы само собой задвигалось на другой план реальности. Интересно было наблюдать за этим как бы извне. Думая обо всём этом, я незаметно для себя дошла с чемоданом до дома Татьяны. Устроила чемодан в углу прихожей, распакую позже. Отправилась в магазин за продуктами. В Танином холодильнике было пустовато.

Долгие годы дружбы дают массу бонусов. Например, ты как минимум точно знаешь, что этот человек любит есть, что ни за что есть не будет и чем его можно подкупить или даже шантажировать. Я набрала того, что любит Татьяна и что мы любим обе. Посидела в ноутбуке, просматривая рынок съёмного жилья в нашем городе, кое-что выписала и пошла готовить нормальную еду. Пусть злостная ЗОЖница немного откормится, пока я у неё живу.

Глава 2 Знакомство.

Татьяна приехала ближе к пяти вечера. Я ждала её с нетерпением. С порога огорошила её рассказом о каком-то неведомом наследстве и ждала от неё вердикта, потому что Татьяна образование имела юридическое и работала адвокатом.

— Ну, допустим, контору я эту знаю, она точно давно существует. Но много ли на свете нотариусов, бегающих за наследниками по городу? Нотариус — особенная юридическая шишка, что сидит в конторе и пишет всё на гербовой бумаге с водяными знаками и в гроссбухи, что прошнурованы, пронумерованы и опломбированы. Это ж государев человек вообще-то. Информацию собрать, конечно, не помешает. Но это не страшно, выведаем всё. Хорошо иметь юридическое образование, даже если вдруг не работаешь юристом — одногруппников и однокашников, работающих в разнообразных местах, пруд пруди. Если это какая-то разновидность мошенников, мы выведем их на чистую воду, даже не сомневайся!

Я и не сомневалась. Сейчас Татьяна построит и выдвинет полки, и в бой пойдёт тяжёлая артиллерия, спасайся кто может.

— А чем это так вкусно пахнет?

Сразу после ужина, во время которого я ей подробно рассказывала и о том, как собирала вещи, и о встрече и разговоре с незнакомцем. Впрочем, незнакомец представился посредством визитки. На ней значилось: Желябин Владимир Александрович. Нотариус. Адрес конторы с неплохим логотипом.

Татьяна, сгорая от нетерпения прояснить загадочное дело, после ужина кинулась к своему компьютеру, ещё держа в руке кружку с компотом, попутно набирая чей-то номер на мобильном телефоне. Не успела я перемыть посуду и как следует навести порядок в кухне, как Татьяна уже явилась и уверенно заявила, что во всех положенных местах наш нотариус зарегистрирован, контора официальнее некуда. Нашлись даже знакомые знакомых, которые уже осуществляли там различные сделки, которые он нотариально сопровождал. Кто-то вступал в наследство, кто-то писал дарственные.

— Надо завтра туда идти, на месте выясним, что за наследство свалилось на твою голову. Наследство оно, знаешь, дело такое, там нюансов много. С наследством вместе ты принимаешь и наследственные отягощения. А бывают такие наследственные отягощения, что всё наследство их не перекрывает. Например, были кредиты у этой самой Мошкиной миллионов на несколько, а в наследство тебе оставили однокомнатную халупку с тараканами на окраине города или домик в деревне, что как сарай — ударь кулаком — развалится, и на краю обитаемой географии. Начерта оно тогда? Мы всё проверим, тогда решать будешь, что делать. Кота в мешке нам не всучат, не на тех нарвались.

На следующий день в полдень мы с Татьяной сидели по указанному адресу в маленьком, официозно неуютном «предбаннике» нотариальной конторы господина Желябина. Пожилая секретарша внимательно оглядела нас поверх очков и по-деловому суховато предложила подождать. Пригласили нас пройти в кабинет нотариуса всего через несколько минут.

— Добрый день, Лариса Андреевна, — Желябин чуть растерянно улыбнулся. — Присаживайтесь, — указал рукой на стулья с противоположной стороны его большого стола, заваленного бумагами.

Я представила Татьяну как мою подругу и поверенного юридического консультанта. Чуть улыбнувшись, Желябин понимающе кивнул, и, по-моему, в его взгляде даже промелькнуло уважение. Если не вдаваться в подробности, то ведь статус Татьяны можно сказать верен по сути.

Владимир Александрович достал из ящика стола стопку каких-то бумаг и бодро сказал: — Предлагаю перейти к делу! Вот завещание Мошкиной Антонины Романовны 1920 года рождения. Тут указано, что всё, чем она владеет, — движимое, недвижимое имущество, а также банковские счета после её смерти переходят в единоличное и полное владение Никольской Ларисы Андреевны 1992 года рождения. В наследственную массу входит: дом в деревне Ивановское с прилегающей территорией 10 соток с хозяйственными постройками, расположенный по улице Приозерной, 17. Так же денежная сумма на счёте в банке.

Мы с Татьяной дружно хлопали глазами. Немного откашлявшись, я спросила: — Вы понимаете, что я в полном замешательстве и в связи с этим наследством у меня масса вопросов? — Понимаю.

Желябин изобразил улыбку. — Я могу в некотором смысле прояснить ситуацию, но всё же, уверен, до конца ваше любопытство я не смогу удовлетворить. Но, как говорится, чем могу.

Нотариус немного засмущался, снял очки, принялся, как бы вспоминая что-то, немного нервными движениями протирать стёкла. — Чтобы стало понятно, я как бы... эээ... зайду издалека и расскажу вам, с чего началась эта история.

Владимир Александрович глубоко вздохнул и начал рассказывать.

— У меня есть сын. Когда ему было восемь лет, сын заболел раком крови — лейкозом. Форма была быстро прогрессирующая, агрессивная, ребёнок увядал просто на глазах. А ребёнок у нас единственный, других уже не будет — у жены были роды с большими осложнениями. Ну да я не об этом. В общем, на консилиуме доктора сказали, что есть единственная надежда на пересадку костного мозга. Нужен донор.

Мы не считали себя бедными людьми. Продали машину, искали донора по всему миру. У нашего Димки четвёртая отрицательная группа крови и ещё какие-то там иммунологические и генетические особенности в совместимости. Нас сразу предупреждали, что донора и так найти сложно, а уж для нашего случая, так и вовсе почти чудо. Так же осторожно предупреждали, что и пересадка не панацея, так как помогает не в ста процентах случаев, но у нас всё-таки была надежда!

Но чудо случилось — нашли донора в Израиле. Мы уже оформляли документы для выезда в Израиль, продали и квартиру жены, чтобы всё оплатить, но выехать нам не довелось. Тот молодой человек, что являлся нашей последней надеждой, погиб в жутком ДТП чуть менее чем за месяц до нашего отбытия в Израиль. Его машина слетела в пропасть на горном серпантине, его труп не могли достать со дна ущелья дня три. В общем, последняя надежда сгинула вместе с ним.

Мы были в абсолютном отчаянье. Я плохо помню, как в тот день, когда мне сообщили о смерти донора, я брёл по улице и присел на лавочку в парке. Помню, был тёплый майский денёк, я смотрел вокруг как помешанный. В книжках, наверное, это называется «был убит горем». Такое ощущение бессилия и бессмысленности.

И вот тут рядом со мной на лавочку села пожилая женщина. Не просто села, она села рядом и взяла мою руку и сказала: — Я знаю, что ваш сын очень болен и умирает. Я могу его вылечить.

Вот так вот просто, представляете? Могу, говорит, его вылечить, привозите его ко мне.

Думаете, я ей поверил? Нет, конечно. Но, поговорив с ней минут пять, всё как-то поменялось. Она продолжала держать мою руку, я этого даже не замечал, но куда-то стало исчезать давящее отчаянье, в мир вернулись звуки и запахи. Моя сильная душевная боль как будто всасывалась через её руку. Я заметил вокруг бегающую, визжащую ребятню — ведь рядом была детская площадка. Что-то такое исходило от неё... не знаю, что. И я поверил.

Конечно, я понимал, это свойство психики человека в беде — схватиться за любую соломинку. Иначе утонешь. Наверное, и это сработало. Женщина назвалась Антониной Романовной, всунула мне вырванную страничку из записной книжки с её адресом и велела привезти ребёнка послезавтра утром. Не завтра и не через три дня, а именно послезавтра. Да так сказала, что понятно было — ослушаться её нельзя.

Она вообще была женщина значительная. Не знаю, как вам описать её лучше. Роста небольшого, сухонькая такая. Но вот как встанет, сядет, как скажет, как поглядит... значительная, понимаете?

Мы с Татьяной слушали не шевелясь, дружно закивали. Я совершенно не понимала, какое отношение вся эта пронзительная история имеет ко мне, но нужно было дослушать, конечно, до конца.

Пришёл домой, рассказал жене. Та, как будто каким-то материнским чутьём чуяла, поверила сразу и полностью. В течение пары часов ожила, успокоилась, в глазах появилась жизнь. Сразу стала собирать вещи и планировать, что взять. В тот день первый раз за несколько месяцев не плакала ночью и сразу уснула. Я удивлялся этому, конечно. Но в женщинах, видимо, встроена какая-то, ну... ээ, опция что ли, какой у мужчин нет. Жена как будто предчувствовала что-то.

Ну и значит через день, как велено, везём мы нашего Димку в эту деревню. Добрались, нашли без проблем. Антонина Романовна нас уже ждала. Осмотрела полупрозрачного Димку, вздохнула, покачала головой. Пробубнила что-то вроде: «Хоть на месяцок бы раньше. Да ладно, что теперь!» И принялась лечить.

Что да как делала, не могу сказать. Мы не подглядывать, ни подслушивать не смели. Помню только, что отварами всё какими-то поила его, шептала над ними что-то. То в бане что-то с ним делала, то дома. И в лес на заре водила его — то каждый день, то через день. Бывало, идут оттуда, а Димку аж шатает от бессилья, а иной раз она и на руках его приносила.

Дней пять мы жили у неё, а потом она говорит: — Езжайте домой, мешаете. Сын ваш не умрёт уже, — и так рукой на выход махнула. Мол, убирайтесь. Сказала приезжать забирать сына, как народится новая Луна, пока, мол, убывающая, она лечить его будет.

Мы, ясное дело, поперёк и слова сказать не смели. Сели в машину и уехали в город. Но на душе было покойно. Как когда точно знаешь, что всё будет хорошо. Жена спать начала и есть, а то чёрная от горя была, я-то хоть на работе немного отвлекался. А она при Димке день и ночь. Ей стократ тяжелее было.

В общем, нашли мы лунный календарь, и, стало быть, через одиннадцать дней нам Димку ехать забирать надо было. Мы и приехали. Как вошли, так, ей-богу, глаза протереть захотелось. Димка сидел за столом, уписывал гречневую кашу с мясной подливой, да оладушками с вареньем заедал, да в рот чуть не по два оладья пихал, аж щёки ходуном ходили.

Тут надо пояснить, что Димку в последние пару месяцев накормить почти невозможно было. Рвало почти постоянно. От всего тошнило. То ли от таблеток, что горстями пил, то ли от болезни, а мясо есть не мог вообще — запах мяса не переносил, даже когда в доме бульон варили. Мы и не варили. А тут мясной гуляш уписывает! Да и поправился на взгляд килограмма на три, не меньше.

Антонина Романовна хлопотала тут же на кухне. Посмотрела на нас, улыбнулась и, поняв, почему мы онемели, сказала просто так: — Да отощал парень просто, а ныне вжиль потянул. Вот тело своё и возвращает.

Да, на нас смотрел здоровый ребёнок, это было без докторов ясно. Когда уезжали, ещё тени под глазами были, кожа да кости. Но уже тогда начал понемногу есть, и его перестало постоянно тошнить. Но ел неохотно. А тут!

Словом, как благодарить Антонину Романовну, мы просто не знали. Но поговорить об этом, по моему пониманию, было необходимо. Я и сказал тогда, что мы жизнью сына только ей обязаны, деньги у нас есть, мы, мол, к операции в Израиле готовились, готовы отблагодарить щедро. Скажите только сколько и как.

И тут началось самое интересное. Антонина Романовна от денег отказалась, а от благодарности нет. Сказала так: — Знаю, что ты, Владимир, нотариус. Так вот, возьми на себя душеприказчество по мне и делам моим посмертным. Это и будет твоей благодарностью, и другой мне не надобно.

Объяснила, что надо завещание составить и после её смерти через девять лет, да, вот так и сказала — через девять лет, надо найти одну девушку и ввести её в наследование. Всё просто, официально и честь по чести, как по моей профессии и положено.

Я сказал ей, что это я и так с удовольствием для неё сделаю, но какая это благодарность, такая незначительная услуга? — Для тебя, — говорит, — не значительная, для меня очень важная. Да ты не понял, милок, что значит душеприказчиком быть. Это не просто нотариусом. Это ты берёшь на себя и Род свой ответственность передо мной и Родом моим сделать то дело, о чём я прошу, и отступа назад не бывает. А невыполнение обещанного на Род твой клятвопреступлением ложится. А это такая разновидность проклятия. Но дело твоё не сложное, легко выполнимое. Не обременит тебя сильно. Но объяснила тебе всё честно, чтобы ответственность свою знал и сделал всё в свой срок. Сделаешь?

Она строго посмотрела мне в глаза. — Сделаю, обещаю!

Антонина Романовна первый раз мне протянула руку, и мы пожали их. Потом меня осенила поздняя мысль: а что будет, если я сам не доживу? Мало ли, люди, как известно, иногда, что называется, не просто смертны, а внезапно смертны. И я уже набрал в грудь воздуха спросить об этом, как Антонина Романовна мне ответила с улыбкой: — Ты доживёшь, не сомневайся.

Развернулась и вошла в дом, оставив меня с открытым ртом. Мысли она читать умела, что ли? Или догадалась? По сей день не знаю.

Общались мы с Антониной Романовной и после. С Димкой они накрепко подружились, он её бабушкой называть стал, бабой Тоней, но только за глаза. В глаза только по имени-отчеству. На праздники разные с подарками к ней ездили. Принимала, но как-то нехотя. Один раз сказала, что, мол, напрасно ты себя сильно обязанным чувствуешь, сделай потом обещанное, и будет с тебя. Я сказал, что мы от чистого сердца, не подумайте чего. Она и говорит: «Ну ладно тогда».

Жила скромно, еда у неё всегда была очень вкусная, но простая. Мы сначала деликатесы разные гостинцами возили, но поняли со временем, что она равнодушна к ним. Заметили только, что икру красную она очень любит, возить стали её побольше. Остальное — простыми продуктами. Димка у неё бывало на каникулах, на выходные оставался. Тянулся к ней, говорил, очень с ней интересно было, всё-то она знала и рассказывала интересно. Он рвался быть чаще, но мы сдерживали. Потому что видели — чем-то она всегда занята, всё время люди к ней ходят. Мешался Димка ей, наверное. Но она ни слова ни разу не сказала, но мы сами чувствовали.

Так девять лет и прошли. Я всё думал, как же это — знать год или время, когда умрёшь? Антонина Романовна же знала, наверное, даже дату и время. После всего, что я видел и слышал от неё и других, сомневаться в этом не приходилось.

А пятого июня, рано утром, это была суббота, Антонина Романовна мне позвонила и попросила срочно приехать к ней сегодня. Я привык, что она не особо разговорчива, сказал, что к обеду буду. Приехал, а дом полон соседей. Антонина Романовна умерла. Лежала чистая и прибранная на диване, будто спит. Соседи сказали, что так её и нашли.

Поговорив с односельчанами, понял, что не я один от неё знал про год её смерти. На столе рядом записка лежала мне адресованная. Так и было написано: «Владимиру». В записке, кроме её прощания со мной, было написано, чтобы я похороны урядил не пышные, что в тумбочке у кровати деньги взял на её похороны и поминки. Если что останется — раздал соседям или любому, кому они нужнее, на моё усмотрение.

Про похороны мы с ней не раз говорили. Антонина Романовна категорически не хотела быть похороненной на кладбище, желала только кремацию и сводила в лес и на реку меня пару раз, показала, где развеять её прах. Я уже хорошо знал её к тому времени и был твёрдо настроен сделать всё, как мне было сказано. Даже не в отдачу того неоплатного долга перед ней, а из большого человеческого уважения и почтения.

Ну и найти и ввести вас в наследство её — это последняя часть нашего с ней договора.

5

Мы с Татьяной дружно выдохнули. Вот так история! Но я не могла не задать, может быть, глупый, но так мучивший меня вопрос: — Владимир Александрович, а почему я? Почему мне наследство она отписала? Откуда, от кого она про меня вообще знала? — Не знаю, — честно ответил Желябин. — Имею несколько предположений, но не более того. — Какие? — мы спросили почти хором.

Желябин нахмурился, снова снял и начал протирать очки медленно и задумчиво. — Сначала, когда она приехала сюда и мы составили завещание, я тогда первый раз узнал ваше имя, отчество, фамилию. Это было девять лет назад. Я сначала думал, что вы её родственница какая-то дальняя. Впрочем, задал этот вопрос и самой Антонине Романовне, спросил, кто эта девушка вам, кем приходится? Она ответила только одно: «Наследница». И более к этому вопросу мы не возвращались. Возможно, вы и правда её какая-то дальняя-дальняя родственница? Вы вполне можете не знать её. Генеалогическое древо иногда бывает весьма причудливо разветвляется. А может быть... эээ, — Желябин помялся смущённо, — может быть, она видела в вас наследницу её ведьмовского ремесла что ли. Я как-то подумал об этом, когда мы к вашей персоне иногда возвращались в разговоре. Я понимал, что Антонина Романовна каким-то образом издалека наблюдает за вами и вашей жизнью, что ждёт вас в дом и как бы место своё готовит для вас. Причём не сомневаясь ни на секунду, что вы в нужный час приедете и непременно останетесь жить в её доме и ремесло её править будете. Вот так она однажды выразилась.

Мы с Татьяной уставились друг на друга ошарашенно. Это была почти немая сцена из «Ревизора». — Больше ничего, милые дамы, вам рассказать не могу. Всё рассказал, что знал.

Я вас специально пригласил сегодня, в день, когда мы работаем с документами и не принимаем посетителей. Я хотел бы вас свозить и показать непосредственно сам дом и приусадебный участок в деревне. После этого думайте, подписывать ли бумаги, вступать ли в наследство. Могу дать и время на раздумье, если нужно. В принципе, на раздумье есть почти полгода, нет, уже чуть меньше.

Мне жутко хотелось почему-то как можно быстрее оказаться в этом доме. — Тань, ты со мной съездишь? Или у тебя дела какие-то были на сегодня?

Татьяна сказала, что да, дела были, но она легко их перенесёт, надо сделать только пару звонков. Чем немедленно и занялась, направляясь к выходу из кабинета. Мы остались с нотариусом вдвоём.

Я подняла глаза на Желябина. — Владимир Александрович, вы понимаете, что ситуация очень необычная? Если честно, когда я выслушала вас там на улице, первая мысль была, что это какая-то разновидность мошенничества. Выслушав вашу историю, понимаю, что такое не придумаешь. Но всё-таки, есть ли какой-то во всём этом подвох? Я всё время ощущаю себя участницей передачи «Вас снимает скрытая камера».

Желябин рассмеялся. Он красиво смеялся — мелодично, раскатисто и по-доброму. — Нет, Лариса Андреевна. Что ситуация странная — это да, я вас понимаю. Так и есть. А вот подводных камней нет никаких. Я проверял, тут уж доверьтесь мне как профессионалу. Я за сопровождение сделок и актов гражданского состояния несу ответственность перед государством. Поэтому не сомневайтесь.

Мы помолчали, задумавшись каждый о своём. Потом, немного опять смущаясь, Владимир Александрович спросил: — Простите, если мой вопрос покажется странным. Скажите, вы, Лариса Андреевна, какого вероисповедания?

Я немного удивилась. — Да... в общем-то никакого. — Атеистка? — Нет, скорее агностик. — Понятно. Я вот почему спросил. Антонина Романовна была самый необычный человек, с которым когда-либо меня сводила судьба. Когда оказываешься в избах деревенских знахарок, всегда видишь иконы, свечи и прочие атрибуты... ну вы понимаете! А у Антонины Романовны дома в закутке столик такой был, она алтарём его называла. На нём были красивые такие статуэтки разных Богов. Язычницей была Антонина Романовна. Никаких церковных праздников она не справляла, свои праздновала.

Однажды перед Новым годом мы с женой и Димкой решили поехать поздравить её с наступающим, да подарок ей купили — платок оренбургский пуховый. Она вышла нарядная, стол у неё накрыт, и вижу — хмельного немного выпила. Дома и во дворе гости, костёр большой жгут, гомонят, веселятся. Нас за стол садит, наливает, угощает. Мы сидим удивлённые. Нас ждала что ли? Так понятно, что нет. Спрашиваю тихонько её: что сегодня празднуете? До Нового года ещё десять дней вроде, а день рождения у неё летом. А она смеётся, говорит, что Новый год как раз сегодня, а тот, что с тридцать первого на первое число, люди придумали. Сегодня день зимнего солнцестояния, двадцать первого декабря. Ночь самая длинная, после которой Солнышко на лето повернётся, день прирастать начнёт, и начнётся новый годовой цикл. Карачун его славяне звали, а скандинавы — Йоль. И надо это праздновать, именно этот Новый год и есть настоящий.

Мы тогда славно попраздновали, и выпили, и закусили. Веселиться она умела, оказывается. Кто все эти люди были, не знаю, но несколько соседей там было, я их знал уже. Вот так.

Я почему-то думал, что не удивлюсь, если вы скажете, что, мол, я язычница, ну раз она вас выбрала. Но нет, не совпало.

Я вообще после знакомства с Антониной Романовной и после выздоровления Димки, возвращения его фактически с края могилы... Это же чудо, которое своими глазами видел. Обо всём таком задумываться стал, читать, изучать. Что-то у неё самой спрашивал, бывало и такое. Очень мои взгляды изменились. Раньше всё отрицал, это было естественно, как дышать. Я же человек образованный. А тут как новый мир открылся со своими законами. Сначала чудно было всё, потом втянулся, многие вещи понимать стал.

Димку много раз расспрашивал, что он помнит, куда его баба Тоня водила, что делала. Он помнил немного. В лесу она его росой умывала, шептала что-то, ногами босыми стоять на земле велела. Иногда костёр разводила, у костра садила, палочкой горящей водила рядом с телом, заговоры шептала. Но больше всего он запомнил, как на кладбище она его привела поздно вечером, на могилу с таким же именем — Дмитрий. Рядом посадила, куриными яйцами по телу катала с головы до ног, потом в могиле ямку небольшую выкопала и яйца там зарыла. Димка говорит, что страшно не было, баба Тоня велела глаза закрыть, но когда он чуть подглядывал, говорил, видел быстро мелькающие тени, рассмотреть их пытался, но не мог. А перед тем кланялась кому-то, разрешения какие-то испрашивала, еду какую-то оставляла да спиртное — прям на землю лила, и в бутылке на земле оставляла. Димке конфеты и пряники давала и велела, как помин, на все встречные могилки класть и благодарить, когда уходили уже.

Таким образом я понял, что Антонина Романовна была той, кого ведьмой называют в народе. Мне это всё уже так интересно было, что я даже частично понял смысл ритуалов, которые она проводила. На кладбище — это она болезнь Димкину через яйца перекладывала и на могильную землю. Как типа этот больной Дмитрий и тот, который умер, тоже Дмитрий, тому-то уже всё равно, второй раз не умирать. Вот она и просит покойного вместо него как бы болеть и себе болезнь забрать. А потом ведьма должна что-то для покойного хорошего сделать, там это как обмен должен быть. Как уж они узнают, чего мёртвым надо? Того мне не узнать. Это называется работать с миром мёртвых, и баба Тоня умела, видимо, это хорошо.

А ещё как-то она про Димку вскользь так сказала, что, мол, раздолбай будет, детей смолоду наплодит кучу, пока ума не будет, но потом остепенится. И что вы думаете? Димке было семнадцать, когда его девушка случайно забеременела, одноклассница его. Женился, как это в народе говорят, по залёту. Родили дочек, двойняшки. Молодые, ума нету, а тут семейная жизнь, дети, быт. Нервы мотали друг другу, на чём свет стоит ругались. Но потом закончил Дима институт, остепенился, работу хорошую нашёл по специальности, и вроде на лад всё пошло. Недавно ещё сына родили, а теперь четвёртого внука ждём. Так что как и предсказала Антонина Романовна, так всё и сталось. Я счастливый дед троих внуков, несмотря на то, что мне всего-то сорок четыре года. Вот и думай теперь, что она такое была, Антонина Романовна Мошкина.

6

Мы ехали на север от города часа полтора по довольно хорошей дороге, когда въехали в Ивановское. Немного покружили по деревне, я с первого раза не запомнила дорогу. Дом стоял чуть на отшибе, на окраине села, совсем близко начиналась кромка леса. Если смотреть в другую сторону, вдали чуть виднелись кресты местного деревенского кладбища. «Хорошее место, тихое, и соседи не шумные», — улыбнулась я про себя старому анекдоту.

Какой я ждала увидеть дом? Сама не знаю. Наверное, деревянный сруб, классическую такую избу-пятистенок. Но это был кирпичный дом на высоком фундаменте — не заглянешь по-соседски в окошко. Большой, добротный и ухоженный с довольно высоким деревянным крыльцом. Изгородь была кованой, с замысловатыми завитушками, калитка тяжёлая, деловито скрипнула, когда открывали-входили.

Калитку открыл Владимир Александрович и сразу передал ключи мне, чтобы дом открывала хозяйка. Мы огляделись. Дворик просторный, слева, видимо, деревянная, брусчатая баня. За домом большое пространство, наверное, огород, потом посмотрю.

Желябин вложил мне в руки ключи. Я всунула ключ в отверстие замка. Рука сразу и бесшумно повернула ключ куда надо, мягкий двойной щелчок — и дверь немного приоткрылась. Я вошла первая. В коридоре был полумрак. Откуда я знала, где расположен выключатель? Наверное, просто логично было бы расположить его тут прямо под рукой вошедшего. Включила свет. Я скинула босоножки у порога, почему-то казалось невежливым проходить в обуви даже в пустующий дом.

В просторной, квадратной гостиной пахло травами — мелиссой, тысячелистником, чем-то ещё знакомым и приятным. Различные ощущения навалились скопом, сначала я ничего не понимала, совсем ничего. Но откровенно сильно поражало только одно ощущение — ощущение дома. Моего дома.

Примерно такое же я улавливала только в родительской квартире, в которой родилась и выросла и прожила всю жизнь, за исключением последних трёх лет. Где знала каждую царапинку на известке стен, каждую скрипящую половицу, выбитую моими голыми пятками с детства. А потом сама делала ремонт, вернее, рабочие делали, под моим пристальным наблюдением. Все стройматериалы выбирала и ощупывала — подойдут ли они моей квартире? А мне самой?

С этим домом было что-то примерно такое же. Нет, я тут первый раз оказалась, но я каким-то шестым чувством его чувствовала. Это было примерно так же, как с человеком каким-то встречаешься первый раз и потом ловишь ощущение, что как будто давно-давно его знаешь. Так бывает не часто, но когда бывает, понимаешь сразу: как минимум дружбе быть точно. Понимаешь его с полуслова, шутите одними шутками. Вот и с этим домом оказывается примерно так же.

Я ходила из комнаты в комнату, осматривала шкафы, полки, просторные сени и просторную кладовую с множеством полок. В доме было чисто, до странности чисто, как будто хорошая хозяйка убиралась сегодня утром. Никаких признаков заброшенности. Я провела ладошкой по столу, по подоконнику — чисто! Ни намёка на пыль!

В кладовой меня поразил стройный ряд вымытых до хрустального блеска банок разного размера, стоявших дружно на чистых, снежно-белых льняных полотенцах донышками вверх, чтобы не запылились. В кухне открывался люк в подпол, который можно было бы назвать, наверное, цокольным этажом, если бы там было окно. Стены подпола выложены кирпичом, там было очень прохладно даже сейчас, в жару. Когда мы спустились с Татьяной по добротной деревянной лестнице, а это была полноценная лестница с перилами, а не две жерди с набитыми перекладинами, я оценила размер своего «хозяйства». Мда, мне и голод не грозил на две-три ближайшие зимы точно. Толстые деревянные полки были заставлены прошлогодними соленьями-вареньями так, что я оторопела. Консервированные помидоры, огурцы, варенье разных цветов и компоты подмигивали нам блестящими боками. В углу, отгороженная деревянным бортиком, лежала приличной горкой прошлогодняя картошка. Которая, конечно, уже хорошо проросла, это понятно, лето же!

Хорошей хозяюшкой была Антонина Романовна. Всё сделано по уму, всё добротно и удобно, по-деревенски рачительно. Я вздохнула грустно. Как я-то буду? Совершенно урбанистическое дитя города. Вспомнилось сразу, как ездила в юности в гости к подруге, живущей в пригороде, и та, занятая делами, попросила меня затопить баню, и как она потом долго, заливисто смеялась над моей неуклюжестью и пыталась научить, как правильно растопить печь. Да ладно, я мысленно махнула рукой, тоже мне наука великая. Руки-ноги есть, голова тоже, на месте научусь.

Баня была брусчатая, видимо, даже новая. Предбанник, мне показалось, хранил ещё запах свежеспиленного дерева. В парилке пахло травами и хвоей. Всё было массивное, хорошо и крепко сделанное, как будто строили на века. Была и пристроена открытая терраса тёмного дерева, почему-то с видом на кладбище. Я предпочла думать, что с видом на лес.

От всего дома веяло именно этим — добротностью и основательностью. Это был не просто какой то деревенский дом, а большой дом, основательного и зажиточного хозяина дом. Огород тоже был довольно большой, но уже прилично заросший сорняками и первыми признаками заброшенности. Я, как абсолютная горожанка, вообще плохо представляла, что с ним следует делать. Ну да ладно. Придётся руководствоваться принципом Портоса: главное ввязаться в драку, а там разберёмся по ходу. В крайнем случае заасфальтирую.

По двору медленно прохаживался Желябин, судя по рассеянному взгляду, был погружён в воспоминания. Я окликнула его, он немедленно встрепенулся. — Ну, в общем, я всё посмотрела. Думаю, я готова подписать все нужные бумаги, — сказала я немного смущённо. — Да я особо и не сомневался, — улыбнулся мне нотариус.

Мы засобирались ехать назад в контору. Выходя и закрывая калитку, мы обнаружили, что недалеко от нашей машины кучками по два-три человека стоят соседи и с интересом разглядывают нас, делая вид, что не очень-то им интересно. Видимо, они отчаянно гадали, кто именно наследница — я или Татьяна. Желябина же многие знали. Он кивал, здоровался, кому-то махал рукой пару раз. Отошёл немного, пожал руку и перекинулся с крепким бородатым мужчиной несколькими словами, оглянулся на меня через плечо.

На меня, ещё не успевшую сесть в машину, немедленно уставилось несколько десятков любопытных глаз. Они что-то знали. Они все что-то знали про меня, такого, что я про себя не знала. И не просто не знала, а представления не имела! Это неожиданное открытие меня немного ошеломило. Но то, что во взглядах читалось довольно явное уважение и неподдельный интерес, немного уравновешивало это неприятное, внезапно возникшее чувство. Я как можно быстрее, чувствуя себя голой, прошла до машины и спряталась в её глубине, на заднем сиденье.

Татьяна тоже всё поняла и принялась беззлобно хихикать надо мной. — Ты теперь местная ведьма, Ларка, слышишь? Вон как таращатся. Знали бы раньше, что приедешь сегодня, поди вся деревня бы припёрлась. Могли бы и дары какие-нибудь принести. Что там принято дарить ведьмам? Чёрных козлов или куриц? — Ну тебя, — отмахнулась я. — Скажи ещё кровь некрещёных младенцев.

Мы посмеялись. Меня опять одолело беспокойство, что всё это какая-то ошибка или розыгрыш. Но нет, нет! Всё теперь было не так, как раньше. Что-то изменилось. Во мне и в пространстве. Это мой дом, он ждал меня и был предназначен мне. Откуда взялась эта железобетонная уверенность — понятия не имею. Но это было так, и точка. И я быстро как-то внутренне успокоилась. Если дом мой, значит, и деревня моя, и соседи мои. И тут я с удивлением обнаружила, что внутренне я уже как бы живу в этом доме. Не думая об этом, я уже решила перебраться туда. Проблема жилья решилась удивительным образом сама собой. Улыбаясь, подумала, что в последние дни не перестаю себе удивляться вновь и вновь.

7

Мы доехали до нотариальной конторы. Формальности заняли буквально пять минут. На прощание Желябин протянул мне руку, поздравил и, внимательно глядя в глаза, сказал: — Я сделал всё, что обещал! — Да, — кивнула я головой. — Вы сделали всё, что обещали, и больше никому ничего не должны.

Он заметно расслабился и тепло улыбнулся после моих слов. — Знаете, Лариса, мне Антонина Романовна сказала, что вы примерно так должны мне ответить. Прямо как пароль-отзыв в шпионском романе.

Вскоре мы с Татьяной выходили оттуда, я прижимала к груди бумаги с гербовыми печатями, до конца не осознав наследство, свалившееся мне на голову невесть откуда и непонятно почему. — Ну, подружка, надо бы отпраздновать это дело, даже необходимо! Проставляйся!

Я была не против, и мы направились в ближайший магазин.

Мы с Татьяной расположились на её мягком, большом диване в гостиной, накрыли журнальный столик немудрёными вкусностями и уже почти «приговорили» на двоих бутылку шампанского, когда Татьяна, немного помолчав, уверенно заявила: — Знаешь, Лариса, а ведь всегда в тебе какой-то этакий дар чуяла. — В смысле? — удивилась я. — Ну, помнишь, как ты нам на картах гадала? Ведь у всех всё сбывалось, помнишь?

Я не очень-то помнила, если честно. Что на картах гадала — помню, а что у всех сбывалось — нет.

Мы с Татьяной подруги с детства. Сколько мы дружим, мы даже не помним. Вернее, сколько помним, мы всегда друг у друга были. Родители Татьяны жили и сейчас в доме, где была квартира моих родителей, там прошло наше детство! Выросли, что называется, в одной песочнице. Потом учились в одном классе. Но профессии выбрали разные. Она поступила на юридический факультет в университет, я — в медицинский, но связь, конечно, не прервалась. Как-то так складывалось по судьбе, что обе были обделены чувством зависти и соперничества, так же не случалось влюбляться в одних и тех же парней. Очень уж разные мужчины нам нравились. Мы мало задумывались над этим, но обе с возрастом стали ценить нашу дружбу только сильнее. Это ценно, мы обе это понимали!

Татьяна ударилась в воспоминания. — А помнишь историю с Лешкой Смаргиным?

История была из детства и крайне неприятной. Наш одноклассник, подбив сбежать с последнего урока географии всех в кино, сам туда не пошёл, а зачинщицей указал меня, что называется, настучав заранее. Весь класс знал, кто был инициатором, и дружно встал на мою сторону, все, кроме взрослых. Леша был крупным и широкоплечим, поэтому о том, чтобы что-то сделать ему физически, мне, двенадцатилетней девчонке, нечего было и мечтать. Но обида и несправедливость была такой жгучей, что я задыхалась от бессильной ярости. Первый раз в жизни отчётливо пожелала смерти обидчику. Я не помню слов и даже образы, я ничего не говорила вслух, я только помню, что очень этого хотела и мысленно это представила.

Когда на внеплановом классном часе стояла у доски как у позорного столба с пылающими щеками и ушами и классная руководительница клеймила позором моё поведение. Я помню, что я с ненавистью смотрела на этого мальчика, которому думала, что нравлюсь, и просто хотела, чтобы его не стало. Сейчас понимаю, что это был скорее какая-то мыслеформа, чем слова или визуализация.

Потом, в плане мести, я удовольствовалась тем, что в столовой на следующий день при всех вылила стакан компота прямо ему на голову, за что Леша, не заморачиваясь, двинул мне прибольно кулаком в спину. Продолжить ему не дали одноклассники. Заступились. Девочек в наше время было обижать не принято. Потом я мстительно наблюдала, как одноклассники подшучивали над ним, спрашивая, не обоссался ли он. Часть компота пропитала зону паха, и мой обидчик не стерпел, пошёл отпрашиваться с уроков, попутно, разумеется, не преминув нажаловаться на меня. Но учителя уже что-то поняли, и меня почему-то никто не ругал, даже слова не сказал. Он ушёл домой приводить себя и школьную форму в порядок. Его подсохшие волосы в сладком компоте смешно топорщились во все стороны, Леша, озираясь, пытался их нервно разделить пальцами на пряди и пригладить ладонью, от этого они топорщились ещё сильнее. Все вокруг хихикали. Он ушёл домой, но это было похоже больше на позорное бегство. Я почувствовала небольшое удовлетворение этой сатисфакцией.

Летом того же года, в августе, Леша утонул на местном озере. Я долго не связывала эти события между собой. Когда стала уже совсем взрослой, то подобные мысли иногда приходили в голову, но как-то не явно, в качестве предположения.

— А помнишь, — не унималась Татьяна, — когда Надька заболела раком, когда я тебе об этом сказала, ты так задумалась и говоришь, так уверенно: «Не так, мол, всё, не умрёт она, всё как-то пройдёт быстро». Мы все в шоке были: у молодой, здоровой девки и уже какая-то предпоследняя стадия. А потом выяснялось, что у неё какая-то киста редкая, на опухоль похожая, и лимфоузлы воспалены, но это не рак вообще. Ошибка врачебная. Вовремя выяснили, ни химию делать не начали, ни операцию не успели. — Помню, — сказала я рассеянно. — Ну вот, откуда ты знала, откуда? — Не знаю, откуда. Просто знала, и всё. Какая-то уверенность есть внутри, что это так. — Вот-вот, — не унималась Татьяна. — А как мы у тебя перед экзаменами всегда спрашивали, какой билет попадётся, помнишь? — Помню, но это же как прикол был тогда. — Ага, прикол. Всегда так и было, как ты сказала. Правда, ты номера билетов не называла, ты говорила, какие темы надо учить, вот они и были в билете. Помнишь, когда я в универе сессию сдавала, я тебе темы, наши, юридические, зачитывала по телефону? Ты мало что понимала в юридической специфике, но как только слышала название, сразу говорила, что, мол, да, вот эту учи, и ни разу не ошиблась. Потому и говорю: дар какой-то ведьмачий у тебя точно есть. Ты как-то саму себя всерьёз не воспринимаешь, почему-то.

Я впервые задумалась: может быть, Татьяна и права? Когда у тебя что-то есть, всё равно что — красота, ум, талант, ты не считаешь это чем-то уникальным. Это же так сказать, как в гаджете каком-либо, заводские настройки по умолчанию. Думаешь, что у всех так, до тех пор, пока явно не упираешься в то, что так не у всех. Но почему-то я считала, что интуиция и связанные с ней спонтанные, подчас нелогичные решения и поступки, которые потом оказываются абсолютно верными, это свойственно каждому. Что тут такого сверхъестественного?

В общем, Татьяна пару часов меня убеждала в моей исключительности, вспоминая кучу подобных случаев, но немного в этом преуспела. Всё было вроде так и вместе с тем не так. Мне казалось невозможно не видеть, не чувствовать в себе Дар или Силу.

На фоне всего происходящего прошедшие неприятности как будто сами собой задвинулись на второй план. С удивлением обнаружила, что о расставании с гражданским мужем сегодня не вспомнила ни разу, до этого момента. Очень захотелось забрать остальные вещи, оставить ключи, поставить точку и перевернуть страницу. А ещё, ещё захотелось как можно быстрее переехать в новый дом.

Вместе с домом я унаследовала неплохую сумму денег. Не миллионы, нет, но сумма достаточная, чтобы, например, не особо торгуясь, купить хороший подержанный автомобиль. И эта сумма, свалившаяся на голову нежданно-негаданно, казалась колоссальной. У Антонины Романовны были накопления, что перешли мне. Откуда у пенсионерки были такие деньги, мне не узнать. Может, годами копила? В общем, я теперь ещё и с работой могу не торопиться особо, есть на что жить. По крайней мере, за первую попавшуюся хвататься не буду точно.

— Тань, давай завтра вещи мои из квартиры заберём и сразу в дом отвезём? — Давай. Я утром по работе скатаюсь и тебе позвоню, как освобожусь, будь готова. Да оденься понаряднее, вдруг гадёныш дома окажется. Пусть видит, что потерял!

Я улыбнулась незамысловатой Татьяниной мести, мне же было всё равно. Мы допивали холодное шардоне, и было весело и легко. Ощущение, что вот-вот начнётся что-то новое в жизни, было необычайно сильным. Но примешивалась небольшая тревога, как будто мне надо будет идти по канату над пропастью, и все смотрят и уверены, что я это делала сотню раз, а я на самом деле первый раз. Что-то будет настолько необычное! Я интуитивно была права. Я даже не представляла, насколько необычно это будет!

Татьяна задерживалась по работе и освободилась ближе к обеденному времени. Приехав, отказалась обедать и, критически осмотрев меня, безапелляционно приговорила меня к «голому» сарафану. Она сама придумала ему такое прозвище. Это был мой батистовый сарафан цвета топлёного молока, облегающий фигуру, как говорится, по самый «немогу». При этом, будучи исполненным из тончайшего батиста, несмотря на то, что имел подклад из того же батиста, что называется, не оставлял места для воображения. Если приглядеться, можно было разглядеть кружева на трусиках. Это давало такой затейливый эффект! Я была вроде бы прилично одета и при этом почти голая. Сарафан был натурально полупрозрачный.

Татьяна была непреклонна и даже намеревалась устроить небольшой женский скандал. Я помялась и пошла переодеваться. — Давай-давай, вон жарища какая, он будет в самый раз. И духов побольше не забудь! — наставляла меня в спину непреклонная подруга.

Я понимала, откуда ветер дует. Татьяна была обижена на Павла за меня и планировала «голым» сарафаном утереть ему нос. Вернее, мною в «голом» сарафане! Ибо нефиг!

На приказ-пожелание накрасить губы яркой помадой я уже не сдалась. По мне, так не шло это к нежному цвету сарафана и выдавало слишком явно намеренье показать: «Вот я какова, зацени, что потерял!» Была в этом даже некая истеричность что ли. Поэтому только блеск для губ «а-ля жидкое стекло» — и достаточно.

В общем, во втором раунде наши победили! Осмотрев меня ещё раз, Татьяна удовлетворённо кивнула: — Хороша чертовка!

Это был высший Татьянин комплимент.

Павла мы опять не застали, пропали втуне Татьянины мстительные планы. Я похихикала над разрушенными Татьяниными планами из серии «Я мщу, и мстя моя ужасна», и вдвоём мы довольно быстро собрали остатки моих вещей. Вещей было неожиданно много. Вернее, они просто были более габаритными. Разные там шубы-шапки-сапоги, книг одних только сколько. Чтобы вынести, пришлось делать несколько ходок. Но за каких-то полчаса мы управились. Одна я копалась бы, конечно, гораздо дольше.

Мы основательно нагрузили Татьянину машину: сначала забили багажник, затем заднее сиденье. Экая я барахольщица, подумала я. Когда всё, чем ты пользуешься в течение года, лежит разложенное по полочкам шкафов, тебе кажется, что всего этого мало и всегда хочется купить что-то ещё. Но если всё это когда-нибудь увидеть сложенным в одну кучу, поистине можно ужаснуться! Начинаешь понимать реально, почему мы сами себя называем обществом потребления.

Когда я переезжала к Павлу, это происходило как-то постепенно. Мне что-то нужно было, и мы ехали в родительскую квартиру и забирали оттуда мои вещи, которые нужны. Примерно за год-полтора я перевезла к нему всё, что было нужно. Это было постепенно и необременительно. Сейчас же было всё наоборот! Количество вещей меня неприятно поразило! Я мысленно представила красивый, большой костёр, сжигающий всё лишнее, и слегка успокоилась.

Сибирь-матушка, в которой мы располагались географически, накладывала кучу своих условий на существование. Тёплая сибирская зима — это почти европейская зимняя температура — требовала одной одежды, холодная же — совсем другой. В наших широтах случалось и то и другое, поди угадай! Но настоящий сибиряк, как у нас говорят, это не тот, кто мороза не боится, а тот, кто правильно одевается! И правильность этой поговорки каждый сибиряк проверил на себе много раз. Поэтому уменьшать количество одежды сразу показалось плохой идеей. Нет, я не собиралась ничего сжигать, разумеется. Но осознание чего-то нового и непривычного, что ждёт впереди, осталось, и что-то старое, ненужное и отжившее хотелось оставить.

В этот раз я внимательно смотрела на дорогу, стараясь запомнить её. В общем-то, это было не сложно. Татьяна же, как опытная автоледи, запомнила дорогу с первого раза без проблем. Мы домчали по почти пустой трассе за каких-то сорок минут. В этот раз на нас никто не таращился из соседей и не сбегался народ поглазеть на меня как на двухголовую. Я открыла калитку, и мы с Татьяной принялись переносить в дом мои пожитки.

Я несла в обеих руках пакеты с книгами, когда увидела его. Он сидел около угла бани, в тенечке, частично сливаясь с этой самой тенью — большущий чёрный котяра! Я поставила пакеты, повернулась к нему лицом, и мы друг друга с минуту рассматривали. Большущие зелёные изумруды буравили меня почему-то весьма неприветливо. Не знаю, как я поняла это, но чувствовалось по какому-то неуловимому выражению кошачьей морды, чуть прищуренным глазам и кончику хвоста, что нервно дёргался как змея в эпилептическом припадке. Интересно, болеют ли змеи эпилепсией? — Что? Я тебе не нравлюсь? — задала я вопрос коту. — Так и я тебя вроде не приглашала, что ты тут забыл?

Котище оглядел меня с головы до ног абсолютно по-человечески, громко, презрительно фыркнув, встал, сделал длиннющий, пушистый хвост трубой и с большим достоинством, не спеша пошёл по дорожке к распахнутой калитке.

Почти у самой калитки на него наткнулась Татьяна, что шла с каким-то очередным пакетом. Остановилась и вытаращенными глазами проводила важно шествующего мимо неё кота. — Вот это котище! — выдохнула Татьяна с восхищением. — Интересно, чей он? — Может, соседский? — пожав плечами, предположила я. — Слушай, Лара, может, и он твоё наследство тоже? Где ведьма, там и чёрный кот. Что за ведьма без кота? — Тоже верно, — согласилась я, и мы рассмеялись.

Перетаскав мой скарб в дом, мы сложили всё посреди большой комнаты и присели на кресла в гостиной, глядя на немалую кучу. — Вещи сама разложишь, помогать не буду, — сказала Татьяна. — А то потом не найдёшь ничего. Самой надо помнить, что и где положила. — Конечно, — кивнула я.

Мы затеяли с Татьяной чаепитие. Вместе спустились в подпол взять и попробовать какое-нибудь варенье, больше у нас ничего не было. Чай и тот нашли в хозяйских запасах на полупустующих полках старинного,красивого буфета. Нашли заварочный чайник, чашки-ложки и даже изящные розетки под варенье. Варенье нам попалось вишнёвое и сливовое, да такое вкусное, душистое и не очень сладкое, как мы обе любили, что за разговором уплели чуть не по половине литровой банки от того и другого.

Татьяна медлила уезжать. — Как тебя тут одну сразу ночевать оставить? Не страшно тебе будет?

Я прислушалась к себе и твёрдо сказала: — Нет, я дома, мне уютно и спокойно.

И про себя подумала: даже не знаю, почему мне тут так уютно и спокойно. Это был мой дом, и ничего тут со мной случиться не могло, я точно знала.

Татьяна, немного посидев, уехала. Я раскладывала свои вещи по полкам шкафа, одновременно вытаскивая и перебирая вещи Антонины Романовны. Что с ними делать, я понятия не имела. Надо будет спросить у соседей, может, кому что приглянется? Раньше бабушки в деревне всегда так делали: выбрасывать хорошую, годную одежду было не принято. Выбрасывали только ту, в которой человек умер, а ту, которую живой носил, разбирали охотно. Память опять же. Это я знала от своей бабушки.

Вскоре я добралась до книжного шкафа, оценила богатство, что мне досталось. В библиотеке Антонины Романовны было много энциклопедий, самых разных, книг по травничеству и травам, хиромантии, астрологии, нумерологии, по картам Таро и Рунам. Всё ясно — ведьмин наборчик, я не удивилась. Надо начать читать.

Перебирая книги, мой взгляд несколько раз останавливался на одной в заднем ряду, высоко. Я бы не поверила, если бы кто-то мне подобное рассказывал. Книга как будто имела собственную подсветку. В том ряду стояли сплошь какие-то тома энциклопедии, форматом сильно больше обычной книги, этакие амбарные книги, только энциклопедии. А эта такого же размера между ними чем-то сильно выделялась. Во-первых, не была одной из них, имела явно кожаную обложку и как бы на меня смотрела в упор. Это было непередаваемое ощущение. Дрожащей рукой, встав на цыпочки, я постаралась выудить её из ряда, но дотягивалась до неё только кончиками пальцев — не поддалась. Пришлось сходить за табуретом в кухню.

— Так вот ты какая, девонька! — сказал надтреснутый старческий голос.

Я вздрогнула всем телом, так неожидан он был в той деревенской тишине, к которой я ещё совсем не привыкла. Я резко обернулась. В дверях стояла сухонькая старушка, сгорбленная, вся в морщинах и в белом платочке на седых густых волосах. И как вошла-то, так неслышно! Как сова ночью, надо же! Пасторальная такая старушка, благообразная. — Эээ, зд... здравствуйте, — смущённо поздоровалась я.

Бабуля подошла ко мне и не сильно, но твёрдо взяла меня за плечи и подтянула за собой меня поближе к окну. — Дай рассмотреть тебя, девонька, а то глазами-то я слаба нонеча. — Вот ты какая красавица нам досталась.

Бабуля цепким взглядом довольно бесцеремонно оглядела меня с ног до головы. — Антонина-то не чаяла тебя дождаться, так и померла, сердешная! Всё кручинилась, как ты без ученичества-то да наставничества заступишь Чертов Глаз охранять, сдюжишь ли! Да что она без попечения своего тебя одну на каторгу эту оставила. Но ничего-ничего, тебя свои-то не оставят, вспомошника какого ни есть тебе отправят, ты не кручинься, девонька.

— Так, — сказала я и отстранилась от бабули. — Верите ли, но я ни слова не понимаю из того, что вы сказали. Кого охранять, какого «вспомошника», кто отправит, кто не сдюжит???

— Ой, прости меня, заполошенную, прости, девонька, дуру старую. Я соседка твоя, Глафира Матвеевна, баба Глаша, значит. Мы с Антониной-то с молодости подруженьками были, как её прежняя Хранительница-то отыскала, да в дом взяла, тут мы и жили сперва. Я-то у Марьи просто приживалкой жила. Осиротела рано: батюшка на войне погиб, это считай ещё на Первой мировой, а матушка от тифа. Вот и пригрела меня Марья. Помогала по хозяйству, чем могла. Добрая она была, Марья-то. А Тоньку откуда-то привезла, специально за нею ездила.

— Подождите, Глафира Матвеевна, подождите, — остановила я словоохотливую старушку. — Вы мне по порядку всё расскажите. Я ж ничего не знаю, кроме того, что Антонина Романовна мне ни с того ни с сего наследство оставила. Мне это как обухом по голове, не знаю, что и думать. Всё время кажется, что это шутка какая-то. — Да уж какая шутка! Абы кого сюда не занесёт никогда, тут ты не сумлевайся. — И ещё я вижу, что люди вокруг как-то смотрят на меня, будто всё что-то знают или ждут, а я одна не знаю ничего. Расскажите мне?

Тут я сообразила, что по-соседски надо чаем бабушку напоить, да и для разговора это будет лучше. — Давайте-ка чайку попьём, Глафира Матвеевна? — Да бабой Глашей зови, что ты, милая, как на параде. — А меня Ларисой зовут.

Тут баба Глаша резво вскочила и поклонилась мне земно, сказав: — Здравия и силы тебе, Хранительница.

На мою отвалившуюся челюсть и распахнутые глаза она поцыкала и важно сказала: — Положено так! Привыкай!

Пока я заваривала чай и вновь наполняла вазочки вареньем, во мне зрел какой-то подспудный, утробный страх. Жизненный опыт подсказывал, что с того, кому априори большой почёт и уважение, много спрашивается в своё время. По-другому уважение обычно заслуживают делами и годами. А я даже примерно не знала, чем расплачиваться буду. Ох не нравится мне всё это! Ох не нравится!

Разговаривали мы не особо долго, с полчаса, может быть. Неспешно потягивали чай вприкуску со вкусным вареньем. И из сбивчивого, перескакивающего туда-сюда повествования старушки-соседки я узнала не так уж много. Но уже кое-что!

В Ивановском с давних времён, вернее даже сказать с древности незапамятной, есть некая поляна в лесу, что недалеко от деревни. Чертов Глаз зовётся. Трава там растёт хилая, никчёмная. Те, что ходили когда-нибудь её косить, завсегда кончали плохо: либо скотина у них потом с той травы дохла, либо с ними самими всегда что-то дурное приключалось. Деревня помнила и некого Гаврилу, что презрел предупреждения матери и умер накануне собственной свадьбы странной смертью — повесился в сарае ни с того ни с сего. И девку Матрёну, что пошла на той поляне землянику собирать, да тем же вечером сиганула вниз головой в деревенский колодец, когда за водой пошла. Место-то не чистое, дурное. И в деревне всегда ведьма жила и то место «блюла». Что значит «блюла», я до конца не понимала. Охраняла? Защищала? Я переспросила у Глафиры Матвеевны, но иного толкования мне не было дано.

Главное я услышала, что блюсти то место мне надо пуще всего с начала ноября по середину декабря и прежде всего ночами с полуночи и до первых петухов. А если этого не делать, то беда начинается повсеместно во всей округе. Бродят по деревне и не только, всякая нечисть: мавки, аспиды в реках и озёрах, кикиморы, полудницы и другие. Лезут через Чертов Глаз в наш мир как к себе домой. И начинается окрест такой экшн, что успевай поворачиваться. И скотина дохнет, и дети, особенно новорожденные и малые, умирают. Или кто в лес идёт — тот и сгинет. Купаться и в реке, и в озере боятся летом даже в сильную жару, если в этот год нечисть разгулялась. Родители детям строго-настрого запрещают даже к воде подходить, если с весны люди в лесу пропадали. Приплода у скотины нет, хоть плачь. Представить только, что у всей деревни разом не беременеют коровы в один и тот же год. То есть все почти на год без молока, масла, творога остаются. Свиньи и куры мрут как осенние мухи. Это сейчас не страшно, а раньше это голод! Тогда винят местную Хранительницу. Было дело, что и дом ей пытались жечь, правда, давно это было, прабабки нынешних долгожительниц сказывали. Обычно Хранительницы хорошо справлялись.

Я мрачно слушала, что вещала мне старушка-соседка, и представляла себя бродящей со старой берданкой в руках по зимнему лесу и стреляющей из неё во внезапно возникшее хрен пойми что! Да твою же мать, — выругалась я про себя. — Всё интереснее и интереснее, как в страшной сказке! По-моему, я крупно влипла!

Рассказав всё это, бабуля допила чай, быстренько раскланялась и юркнула в дверь, оставив меня в самых смятенных чувствах.

Но первый интересный вечер в деревне на этом вовсе не закончился. Помыв чайные чашки, я, обернувшись, увидела здорового чёрного кота, что больше походил на медведя. Того, что приходил, когда мы заносили с Татьяной вещи. Он сам вошёл в дом и скромно присел на порожке в дверях, при том наглости и презрительности на его морде не уменьшилось. Мне не нравился его взгляд. И я, несколько раздражённая массой непонятного, что навалилось на меня, запальчиво сказала ему: — Ну что, блохастый, а тебе что нужно? Чего припёрся?

Кот раздражённо стал выписывать хвостом сложные фигуры. — Я тебе не нравлюсь? Да? Ты мне тоже не очень. Иди отсюда, пока я веник не взяла!

Котище нагло, с прищуром смотрел на меня в упор. А в следующую секунду опрометью, быстрой стрелой, кинулся мне под ноги и пребольно укусил меня прямо в голень и тут же кинулся прочь. По ноге приличной струёй потекла кровь. Я от неожиданной обиды, не замечая этого, схватила веник, что стоял у печи, и кинулась вдогонку. Очень хотелось задать хорошую трёпку засранцу. Выскочив на крыльцо, я увидела кота, что чёрной тенью скользнул на забор и издали смотрел на меня, облизывая усы. Я поняла, что он с тех усов слизывал мою кровь! И тут я услышала в голове кошачий голос: — Дуууурррраааа! Дууууррррааа!

Я присела на крыльце с веником в руках, реально офигев на минуту от ясного кошачьего голоса в моей голове. — Так, голоса в голове — признак шизофрении, так учили на кафедре психиатрии, определённо, это я помню хорошо. По психиатрии у меня была пятёрка!

И ещё, ещё я ощущала эмоции кота прямо сейчас. Он был на меня обижен, не понимал, недоумевал и... надеялся. Что это? Что???

Посидев с минуту на крыльце с обалдевшим видом, я побрела в дом, пачкая пол стекающей с голени на пятку кровью. Надо найти чем обработать и перевязать рану. Аптечкой хоть какой-то я не озаботилась, просто не подумала. Но, кажется, в моей сумочке должен быть маленький лейкопластырь, которым заклеивают натёртые тесными туфлями пятки.

Я нашла пластырь в своей сумке, потом сделала попытку поискать аптечку прежней владелицы. Обычно хоть что-то, но есть в любом доме. И немедленно её нашла! Там было всё и на любой привередливый вкус медицинской души: антисептики нескольких видов, вата, бинты, йод, зелёнка, неплохой набор таблетированных медикаментов в основном для всяческих острых состояний: сердечное, желудочное, обезболивающее, регидрирующее. Как человек с высшим медицинским образованием, я оценила запасливость владелицы. Но мне сразу подумалось, что держала всё это она не для себя, для односельчан. Это ясно так чувствовалось, как будто с детства знала. Вот знаю, и всё тут!

Когда я нашла блестящий стерилизатор с хирургическим инструментом, в котором кипятили инструментарий в полевых условиях, забыв про кровящую ногу, зависла над ним в оцепенении. Там на меня смотрел стройный, блестящий ряд зажимов для сосудов, зонды раневых каналов, расширители ран, пара корцангов и допотопные стеклянные шприцы и металлические иглы к ним, которые перед использованием следовало кипятить. Вот это да! В силу образования я знала, что это, зачем и куда, и сколько раз, но Антонина Романовна-то откуда? Ай да бабуля! Впрочем, я предчувствовала, что она преподнесёт мне ещё не один подарок. Слишком много неочевидного и невероятного для одного вечера. Прямо скажем, передоз !

Я обработала перекисью водорода покус, вяло подумав про возможное бешенство. Что-то внутри меня в лице присутствующего внутри головы кота слегка оскорбилось моему собственному предположению. Нет никакого бешенства, и точка. И фу, про такое думать!

Отмыв от крови голень, я подумала, что следует отмыть и пол в доме, где кровью обозначился каждый мой шаг, но на меня навалилась такая усталость, что даже планы пойти ополоснуться в баню, почистить зубы, умыться и всё такое показались просто нереальными. Я дохромала до дивана, попутно прихватив из шкафа толстый, пушистый плед, упала на диван, накрылась им и уснула.

Я шла по заснеженному лесу, одетая в какое-то одеяние из шкур животных, я шла быстро, меня ждали. Вышла на круглую поляну, деревья в величественных, снежных шапках расступились. Посреди поляны стояла женщина, не молодая, не старая, небольшого роста, но стояла прямо, осанка почти царственная, взгляд тёмных глаз был цепким и внимательным. Я немного робела. Знала, она ждёт именно меня. Я подошла к ней и поклонилась в пояс, так же как накануне мне кланялась бабуля-соседка, и она поклонилась мне в ответ.

— Здравия тебе, молодая идана! Я та, которая должна была научить тебя всему, но не сложилось. То ли я родилась рано, то ли ты поздно. Впрочем, так бывает. Долго тебя искала, да никак найти не могла. Прости меня, недомысленную!

Я увидела неподдельную боль и сожаление в её глазах. Я кивнула, как бы прощая её, соглашаясь с тем, что меня было сложно найти.

Женщина печально вздохнула. — Найди скорее книгу мою, для тебя писанную, начни обучение. У тебя очень мало времени.

Я кивнула ещё раз. — Вот знак, который надобно начертать на своём челе перед сном, коли увидеть во сне меня захочешь или совета испросить.

Женщина указательным пальцем в воздухе начертала знак, и он повис в воздухе тонким узором изморози, как на оконном стекле в морозный день. — Но не зови меня часто, внученька. Испросилась я помогать тебе только до первого раза, и Темная Мати Морена не отказала...

Проснулась я, тяжело дыша, как после забега на скорость, глядя в темноту и отчётливо помня сон, что приснился мне. За окном заря только собиралась, горизонт слегка розовел, предчувствуя рассвет, но была ещё ночь. Поскольку сейчас июнь, кое-какие птицы уже приветствовали Солнце. Я подумала, что времени три — половина четвёртого, не более. Но время не особо занимало меня. Сон!!!

Я немедленно встала, нашла ручку в сумочке и нарисовала знак, что во сне был мне показан. Вроде всё в точности.

Как я, человек, живущий в мире компьютеров, гаджетов, вайфая и доказательной медицины, могла оказаться в мире говорящих в моей голове котов??? Мне серьёзно следует записаться к психиатру? Да, я должна серьёзно об этом подумать, но думалось только о той заснеженной поляне и миловидной, темноволосой женщине с королевской осанкой и пронзительными глазами, что смотрели на меня с щемящей нежностью виноватой, оставившей нежно любимую внучку в момент опасности бабушки.

Мысль о чашке кофе стала навязчивой. Я уснула, наверное, часов в восемь-девять вечера, может, и раньше, и если сейчас четыре утра, то уже выспалась вполне. По крайней мере, я так себя чувствовала. Я чувствовала себя полной сил и желания что-то делать, неважно что, хоть расчищать Авгиевы конюшни! Немного подивилась сама себе и... пошла топить баню!

Странное это занятие — топить баню в четыре утра, согласна. Вода в околопечной ёмкости была ржавая. Я вычерпав негодную воду, долила свежей и стала ждать прогрева бани. Кому-то будет наверняка смешно. Но тому, кто всю жизнь мылся в ванной и душе, а в баню приезжал максимум к родственникам или друзьям, это та ещё задача. Любому умению, знанию или ремеслу надо учиться! И не спрашивать с самого себя втридорога, хотя бы в первые разы!

С баней как-то споро получилось, и через пару-тройку часов она во всю уже пыхтела, выдавая приличную температуру в парилке. Я взяла всякие мыльно-рыльные принадлежности, полотенце, чистое бельё и предалась неге в парилке примерно на час. Берёзовые веники висели прямо в предбаннике. Весенние, духовитые! Сама Антонина Романовна позаботилась, не иначе!

Домываясь в бане, я осмотрела собственную ногу со вчерашним укусом, не обнаружила под лейкопластырем никаких следов, как будто по собственной дури я налепила его на здоровое место на ноге. Он смотрелся как абсолютно ненужный элемент. Сорвала и выбросила его в топку банной печи. Удивилась ли? Это уже не то, чему теперь я удивляюсь или могу удивляться. Жизнь встала на совсем иные рельсы, и были эти рельсы волшебными на всю голову.

Я вдруг подумала про Павла. Ещё буквально несколько дней назад или неделю этот мужчина составлял если не весь, то точно половину моего смысла жизни. Его отношение ко мне, наша какая-то любовь и семейная жизнь были значимы просто невероятно! Что он подумает? Купить платье такое, чтобы нравилось ему. Сделать подарок на его день рождения, чтобы тот был незабываемым. Всё это так много значило ещё неделю назад! Поразительно! Я сейчас с трудом, сидя в парилке и с удовольствием нахлёстываясь берёзовым веником, вспоминала его лицо. Со мной ли это было? Точно со мной?

Он и я! Мы же посторонние люди в этой жизни! Разные вкусы во всём: в еде, в режиме, в кино, искусстве, в приоритетах и дружбе, общении и сферах деятельности. Как мы вообще могли быть вместе? И даже не противоположности, которые притягиваются! Нет! Просто разные, без противоположности. И опять мысль об этом мелькнула и исчезла. Не болело ничего! Совсем. Ни обиды, ни сожаления. Как будто не было ни Павла, ни этих трёх, вернее почти почти четырёх лет с ним. Не было! Белое пятно и белый шум вместо них...

Сидя в бане, я предвкушала, как напьюсь чаю из трав, которые в изобилии висели пахнущими вениками в кладовке. И ещё поесть чего-нибудь надо, наверное. Кое-какие продукты мы вчера привезли с собой. Помню, была там пара каких-то консервов. Картошка в погребе наверняка ещё съедобна, что-нибудь придумаю. Но в магазин сходить сегодня надо непременно.

Закончив с банькой, я быстро соорудила себе немудрёный завтрак, выпила чашку кофе и чашку чая, оглядела новым взглядом своё новое, ещё не привычное, но такое уже до боли моё жилище и принялась с дотошностью оперативника, проводящего обыск, осматривать дом. Каждую полочку, каждый закуток. Я чувствовала спинным мозгом, что это нужно и важно. Было ещё и просто интересно: если я в доме хозяйка, то необходимо знать, где лежат хотя бы хозяйственные и иные нужные мелочи, а то вот как вчера: нужен был бинт и лейкопластырь, а где находится аптечка — понятия не имею, металась по дому с окровавленной ногой, искала, поэтому сейчас вот пол отмывать буду.

Я не торопилась, обошла почти весь дом, кроме подпола. Шкаф с книгами оставила «на вкусное». Книжный шкаф, возможно, займёт целый день. Я увидела её сразу! Вернее, одномоментно и вспомнила сон, и увидела её. Вспомнила,что хотела ее вчера достать, но не успела, а потом забыла. Не могу сказать как именно она выделялась на фоне остальных каким-то непостижимым образом. Была она и остальные книги. Тут же всплыло в памяти слова из моего сна про книгу. И как это я про них не вспомнила до этого момента?

Книга была толстая, страниц на 500–600, но написана от руки, значит, объём информации вполовину меньше, как минимум. Кожаный, красивый переплёт, тёмно-коричневого цвета. Я открыла книгу и начала читать.

«Здравия тебе, молодая идана! Здравствуй, внученька. Нет, мы не родственники по крови, а по духу и ремеслу, поэтому позволь тебя так называть. По летам моим ты мне внучка, как раз, если не правнучка.

Всё рассказать и научить тебя всему мне следовало, конечно, лично, но бывают сбои в наследовании, и случилось так, что ты и я — мы и есть тот самый сбой. Я долго искала тебя, очень долго. Начала искать ещё до твоего рождения, думала, что не могу найти по неопытности своей, по нечувствительности, но нет. Твоё рождение я почувствовала. Я приходила на тебя посмотреть издали, да вряд ли ты вспомнишь это, на глаза я не лезла. Было тебе тогда пять лет, ты играла с подружками во дворе.

Но отвлекусь от воспоминаний. Запомни несколько важных вещей в прочтении этой написанной мною инструкции.

1. Не забегай вперёд того, что прочла и сделала! Это не просто моя рукопись, это инструкция, обязательная к выполнению, если хочешь живой остаться».

Я ошалело подняла голову от рукописи: — В смысле? Если хочу остаться живой? А если я сейчас отложу эту книгу и не буду читать, что тогда, умру? Это почему, интересно?

И как будто услышав меня, Антонина Романовна продолжила:

«Знаю, что у тебя тысяча вопросов роится в голове, и все удивительные и даже абсурдные события, что произошли с тобой в последнее время, выбили тебя из привычной колеи или даже изменили твои представления об этой реальности».

«Знала бы ты, Антонина Романовна, насколько сильно! Одни говорящие в моей голове кусачие коты чего стоят!»

«Так вот, всё это было запрограммировано и предрешено этой самой реальностью и сделано по большей части моими руками. По тому самому сбою, про который я писала ранее: ты родилась позднее, чем нужно, мама твоя уходила из жизни позднее, чем нужно, а её уход был отправной точкой, и торопить её уход я не имела права. И не делала этого, не думай лишнего! Потом же должно произойти всё так, что всяческим стечением обстоятельств ты оказалась на том месте, где сейчас начинаешь обучение.

Ты следующая Идана Севера, внученька. Моя приемница и наследница. Расскажу подробнее. Нашу реальность так устроили Боги-создатели, что есть у неё несколько точек соприкосновения с соседними реальностями. Располагаются они по сторонам света: Север, Юг, Запад, Восток. Северная в России, вот здесь в Сибири, в селе Ивановское. Южная в Африке, Западная в США, Восточная на Тибете. Есть и другие, но о них тебе расскажут в своё время.

Вселенная имеет много реальностей и устроена она в виде кристалла. В тех местах, где перекрещиваются силовые линии реальностей, образуется некая точка, где существа из своих реальностей могут проникать в другую реальность. Знаю, это сложно уразуметь сразу, но ты попробуй.

Есть реальности более высоковибрационные и более низковибрационные, чем наша с тобой. Пользуясь околохристианскими понятиями — более райские и более адские, чем наша. И так же, как и в мире людей, из страны победнее всякий норовит уехать жить и работать в страну побогаче, так и в нашу реальность в основном лезут те сущи, кто из низковибрационных, адских миров. В фольклоре этот мир зовут Навью, но это не совсем так. Навь — мир мёртвых, там души не остаются надолго. Но можно по привычке называть Навью любой адский мир.

Высоковибрационные сущности могут, но разумеется не хотят приходить к нам. Бывает, что приходят, но крайне-крайне редко, по ритуалу какому-нибудь или особой миссии. А так, зачем им это? А вот адские сущи, для которых наш мир наполнен халявной энергией глупых людей, пьющих, принимающих наркотики и прочих безвольных или одурманенных, — вот те для них пир желанный, повышение энергопотенциала и прочий «карьерный» рост.

Причём, чем из более низкого мира сущь лезет, тем более рьяная, подлая и сильная она, другие-то не решаются. Тем больший вред она может принести человеку, тем разрушительнее её действие.

Бывает, что знающие и смелые, тех кого в народе называют ведьмами, вызывают из других реальностей сущей, заключая с ними договор «ты — мне, я — тебе», но то случай особый. Такой человек сам несёт ответственность за всё, что делает, и сущь та у ведьмы как на поводке привязана, потому что кормит её она сама. Беда только, если ведьма та молодая да дурная. Но то её проблемы. Бывает, что такую сущь и тебе упокоить доведётся, но только если уж совсем разгуляется, все договоры нарушит, а ведьма, что звала в наш мир, как правило, уже не жива будет.

А ты, идана, ты есть страж прохода и соединения с другими реальностями и окрестностей, а вернее всего условного Севера. Ты страж, следователь, судья и, если надо, то и палач всем незваным гостям. У нас его «Чертов Глаз» зовут. Место это недалеко от дома, сходи как-нибудь, посмотри.

Как обойдёшь наше кладбище по дорожке, иди к лесу по тропе. Как опушку пройдёшь, влево сворачивай, да на деревья и траву поглядывай, место приметное. Деревья пойдут хилые да больные, а ближе к месту вообще исчезнут. Трава там маленькая да пожухлая даже посреди лета. Да попахивает там в тёплое время года. Животные и птицы разные старые или больные из лесу и не только, умирать туда приходят. Вся живность и люди обходят стороной, про то место всяк в селе знает.

Прислушайся к своим ощущениям, когда будешь ходить там, тренируй чуйку сразу. Попробуй определить границы места, ты с ним сонастроиться должна. Слушай ощущения в теле и слушай внутри себя. Вот это будет первый твой урок.

Закрывай мою писанину, отдохни, осмысли прочитанное».

Я закрыла книгу и как будто вывалилась из её реальности в свою. Я несколько минут сидела, смотря в одну точку. Написанное не укладывалось в голове, не укладывалось в то, как я привыкла думать об устройстве мира и о себе в этом мире. Идана! Я Идана? Слово то какое интересное! Призрак меня, бродящий вокруг полянки в лесу с берданкой в руках, был всё реальнее. Я поморгала. Эээ, ну не из ружья же я буду демонов расстреливать? У меня будет какое-то оружие? От астральной пушки я бы не отказалась или от волшебной палочки с «авадакедаврой» какой-нибудь! Или я голыми руками нечисть давить должна... «Мы их душили-душили, душили-душили...» Тьфу ты, лезет в голову классика, хоть убейся! Всё время на языке крутится какая-то литературно-фантастическая хрень!

Так и подмывало читать дальше, было страшно интересно, но нет, меня предупредили. Было чёткое понимание, что для моего же блага. Я глянула на часы: день только что перевалил за полдень. Но не могла же Антонина Романовна знать, что я встану сегодня ни свет ни заря и пойду искать моё место ответственности перед человечеством! Я вздохнула: «Ох ты ж... как в том анекдоте, «чем дальше в лес, тем толще партизаны».

Я быстро собралась, летом это пять секунд. Натянула платье, сунула ноги в босоножки. И сочла благом опрыскаться репеллентом — в лес же иду. Взяла солнечные очки. Я твёрдо была намерена найти место, что зовётся Чертов Глаз.

«Так, обойти кладбище, к лесу тропой, как опушку пройду — свернуть влево».

Погода была чудесная, полуденное солнце прилично припекало. Поскольку дом стоял на окраине, от самой калитки были видны особенно высокие кресты и памятники, и сразу за кладбищем начинавшийся лес — не заплутаешь. Я обошла кладбище с указанной в книге стороны и вошла в лес.

Сразу стало прохладнее. Лес был летне-праздничный, почти оглушительно пели, свистели и кричали птицы на все лады, солнце крутыми световыми столбцами тут и там пробивалось сквозь кроны деревьев. Увидела тропинку, порядком заросшую, но вполне отчётливую.

Я шла уже минут десять легко и охотно, когда почувствовала это. Его, то есть это Место. В животе появилось холодно-липкое неприятное ощущение — ни то опасности, ни то страха. Я теперь чувствовала его и знала, куда идти. Минут через пять-семь вышла на небольшую поляну с большущим овальным пятном пожухлой травы метров двадцать длиной. Неприятные ощущения в животе усилились, хотелось бежать отсюда без оглядки. Но я не для того пришла. Впрочем, я и сама не знала толком, для чего я пришла, но посмотреть на него было нужно, это я понимала точно. Если я предназначена охранять Это, значит, я потенциально могу это делать. Да, сейчас не знаю как, но не позволю себе бояться ни за что на свете!

Я постояла, собираясь с духом, на самом краю этого места, где трава ещё была живая и зелёная, и шагнула внутрь круга. Ничего не произошло. Я прошла вдоль и поперёк. Неприятно, но не более. Пришла мысль успокоиться и посидеть внутри этого круга. Попробовать уловить максимум ощущений, чтобы потом подумать и проанализировать их на досуге, может быть, разобраться в них и понять что-то. Чуть левее самой середины из земли торчала какая-то коряга, на неё я и уселась. Огляделась, попробовала успокоить сильно стучащее сердце и мечущиеся мысли. Вдох-выдох, ещё, ещё.

Закрыла глаза — ледяной комок в животе достиг максимально низкой температуры, но я его контролировала. Спасибо моим занятиям йогой и медитациям, у меня был навык самоконтроля. Ощущения стали острее. Нехорошее место с тяжёлой, гиблой атмосферой. Медитировать в таком месте хочется меньше всего. Но я не планировала расслабляться, только успокоиться, чтобы, может быть, что-то больше понять. Что понять, я не знала сама.

Это странное место как будто одновременно притягивало меня и отталкивало, к тому же как будто глушило летний лес вокруг — почти не слышно было лесных певуний и стрекота кузнечиков. Сквозь прикрытые веки я уловила чуть заметное движение, вздрогнув, моментально открыла глаза. И сразу же мягкий, говорящий немного нараспев, тянущий гласные голос заговорил внутри моей головы: — Плохааая идея, плохааая!

Большущий, чёрный наглец сидел метрах в пяти напротив меня и таращил в упор свои ярко-зелёные глаза.

Однозначно, говорящие прямо в моей голове коты меня волновали гораздо сильнее мест с нехорошей энергетикой. Мои брови сами поползли к переносице, а руки встали на бёдра кулаками. — Ты зачем меня вчера покусал, гад? — рявкнула я в полный голос. — Ммммррр, не поняла ещё? Не дотуууумкала?

Кот встал и начал беспокойно ходить справа налево и назад. — С Доброжилом Никадимычем поди ещё не познакоооомилась? — Чего? С кем-с кем? — Ох... понаберут как по объявлееению в газееете, а я мууучайся потом. Кабы не сама Антонина искала, так и не повеееерил бы! — заявил кот.

Я ничего не понимала, но отчётливо чувствовала, что мерзавец меня оскорбил! — Слушай ты, коврик блохастый... — и пошла прямо на него.

Кот порскнул моментально в заросли травы рядом, но тут же оттуда вышел, сел на безопасном расстоянии и продолжил: — Как от нееечисти будем отбиваться, умааа не приложу. Что мне с тобой такой дееелать-то?

Я, закипая, пригрозила: — Сейчас возьму палку, догоню тебя и поясню на раз, кто с кем и что делать будет!

Кот безмятежно принялся чесать задней лапой под нижней челюстью, смешно вытянув голову вперёд. — Не догоооонишь, — сказал уверенно и вальяжно. — Быстро говори, почему в моей голове тебя слышу?!! — А ты хотела, чтобы я как в мультике ртом слова выговаривал? — Я вообще не хотела, чтобы ты в моей голове что-то выговаривал. — Поооооздно, — отрезал кот. — Кстати, можешь не орать, я тоже твои мысли слышу. — И что, ты теперь будешь все мои мысли всегда слышать? Мне теперь одной даже внутри собственной головы не остаться?

Кот, казалось, тяжело вздохнул: мол, всё этой дуре объяснять надо. — Нет, я слышу мысли, направленные мне, ну или обо мне... эээ, немного. — По-че-му? — спросила я. — Кто ты и почему меня слышишь, ну и я тебя? — Я твой фетч, — сказал кот почти гордо. — Чего??? Ты мой кто? — Ммммррр, предполагал, что ты не знаешь. Откуууда ж в жопе алмааазы? Такое счастье и всё мне одному! — язвил кот.

Мне почему-то стало смешно. Я перестала говорить голосом и стала думать, отправляя мысли коту. У нас сразу всё отлично получалось.

— Пошли домой, — строго сказал кот. — Тебе нельзя тут пока что быть долго. Ты ещё голая-босая как ведьма. — В каком смысле? — В карамыыыысле, — ругался котяра. — Выходи из круга,быстро, пошли домой!

Я и сама почувствовала облегчение, сделав шаг на зелёную траву. Я поняла, что кот может мне помочь разобраться во многом, и его нагловатый, менторский тон стал больше смешить, чем раздражать. Кот, судя по всему, жил ранее у самой Антонины Романовны. Если даже игнорировать тот факт, что он говорящий, что само по себе даже не знаю — невидаль, чудо, аномалия? В общем, я поняла, что нуждаюсь в его присутствии больше, чем он в моём. — А где ты живёшь? — спросила я. — Знамо где, — сказал спокойно кот. — В нашем доме!

Глава 3 Посвящение.

Пока мы шли, познакомились. Кот представился Сильвером. Снизойдя до моей необразованности, объяснил, что фетч — это по сути моя охрана, мой первый и незаменимый помощник, незамысловато выпендриваясь, добавил: «И много чего ещё». Я попыталась подколоть кота: — Ну, скажи, как Матроскин, что ты ещё вышивать умеешь!

Он невозмутимо пояснил, что нет, с этим обращаться следует к Никадимычу, а он по другой части.

По пути невозможно было не любоваться этим брюзжащим чудом. Кошачья грация походки и гордо вздыбленный кверху пушистый хвост, чёрная, блестящая, переливающаяся на солнце роскошная шуба, два большущих изумруда глаз и вместо морды — лицо, отягощённое недюжинным интеллектом. Сильвер был красив как кошачий Аполлон.

Мда, мы были странной гуляющей парочкой — я и большой чёрный кот. Но по дороге никто не встретился, все жители деревни занимались своими обыденными делами. Издали мелькали люди, копающиеся в огородах и собственных подворьях, но и тех мало — было жарко.

Мы дошли до дома, и я открыла калитку, посторонилась, пропуская Сильвера. Он гордо пронёс себя и свой хвост через калитку, обернулся и спросил: — Вчера, когда укусиииил тебя, твоя кровь хоть кааапля осталась в доме? — В каком смысле? — не поняла очередной раз я. — Ну, кровь из ноги бежала? — Бежала. — Испачкала чего? Пол там или стееену, может на крыльцо каааапнула?

Я задумалась и вспомнила: — Ну да, на полу наследила, пока искала, чем рану обработать. — Ясно, значит, сейчас с Никадимычем и познакомлю. — С кем? — Да с домовым нашим, с домовым! — раздражённо тряхнув хвостом, сказал кот, направляясь в дом. — У меня есть домовой? А причём тут кровь?

Сильвер запрыгнул на крыльцо, обернулся ко мне, и его голова оказалась почти напротив моего лица. — Чтооо праааавда не понимаешь? — Ничегошеньки, — честно призналась я.

Кот по-человечески глубоко и тяжко вздохнул. — Если бы я не попробовал твоей крови, сейчас бы с тобой не разговаривал, не слышала бы ты меня. А домового чтобы увидеть и слышать его, тоже надо кровью дом пометить. Соединиться с ним как бы, понимаешь? Ну так эта реальность устроена, метафизика этого мира такова. Положено над входной дверью нанести несколько капель крови, но это условности, по сути хоть куда можно.

— Да уж, про метафизику этой реальности выходит, я мало что знаю, — сказала я. — Вот уже дня три, как эта самая метафизика не просто сильно изменилась для меня, а полетела вся к чертовой матери. В той прежней реальности я не предполагала наличия говорящих котов, рассуждающих о метафизике реальности. Я жила в мире науки, вай-фая, мобильных телефонов и компьютеров. — Ничего, привыыыкнешь! — уверенно заявил пушистый нахал.

Даже не знаю, его покровительственный тон меня больше смешил или раздражал. Мы вошли в дом! Войдя в комнату, Сильвер гаркнул в моей голове: — Никадимыч, покажись!!!

И ничего не произошло. Совсем ничего. Только тихо тикали часы на стене. — Ой, надо, чтобы ты сама его позвала. Он у нас жутко старорежимный, консерваааатор магический. — А как позвать? — я недоуменно оглядывала дом.

Кот нарезал круги вокруг меня. — Ну как, поклонись печке и скажи: «Выходи, покажись, хозяин Доброжил Никадимыч!» А то эта консерва магическая и не почешется!

Я была готова и не к такому. Поклонилась и сказала дословно, как Сильвер велел. И... опять ничего не произошло. Впрочем, нет: секунд через 15–20 что-то стало перестраиваться в окружающем пространстве — не чувствуя этого, и не объяснишь толком. В одном месте комнаты, около нетопленной по случаю лета за окном, печки, прямо над ней стало сгущаться что-то. Сначала как движение воздуха, что видишь в мороз около распахнутой форточки. Потом раздался глухой хлопок, и я увидела сидящего прямо на печке небольшого мужичка с окладистой седой бородой, пропорционально сложенного, одетого в русскую косоворотку с вышивкой по горловине, но ростом едва ли с метр, а вот руки были больше похожи на лопаты. Ладони были много больше моих, да и, пожалуй, сами руки длиннее, чем положено человеку. Он ловко соскочил с печки и поклонился мне в ответ и довольно низким, мужским голосом сказал: — Здрава буди, хозяюшка. Служить тебе призван, дом охранять и хозяйство в порядке и чести держать.

— Здарова, чесотошный! — поздоровался он с котом!

Кот на это картинно закатил глаза и сделал вид, что не услышал. — Меня Лариса зовут, можно Лара. А как к вам обращаться, по имени-отчеству?

Домовой хмыкнул. — За вежество благодарствую, хозяйка. Никадимычем меня зовут. У нас, домовиков, отчество это главное, как у людей имя. — Хорошо, запомню, — улыбнулась я. — А что ты умеешь, Никадимыч?

Домовой распрямился, осанился и не без гордости негромко сказал: — Всё! — Что и вышивать бисером? Домовой кивнул: — И не только бисером. Чем угодно! — Надо же, как интересно! Это что, мне в доме ничего и делать не надо?

Домовой почесал затылок. — Я люблю, когда хозяйка что-то делает. Любой домовой любит. Дык я не простой домовой-то, а при ведьме. У меня и умений поболее, и полномочий, и дом этот не простой. А ты, хозяйка, должна править своё ремесло, нелёгкое оно у тебя. Ежели ничего делать не будешь, так я сам, мне свычно! — А обед приготовишь сейчас? — А то! — сказал уверенно домовой. — Из запасов наших чего придумать или ино как? А запасы наши невелики, пустовато в доме. И огород ныне не сажен, и скотины мы не держим. Чем жить будем, ума не приложу, — стал жаловаться домовой. — Ну начинаааается!!! — прогундосил в моей голове Сильвер. — Ой, забыла совсем, я ж в магазин собиралась. Сейчас и пойду!

Я пошла взять сумку в спальню, где оставила её накануне, и немедленно отправилась в местный сельмаг, который в итоге оказался вполне вменяемым современным минимаркетом со стандартным выбором товаров.

Разглядывая ещё не вполне знакомую мне деревню, я думала, что, судя по тому, что я уже видела, отношения между мною и неожиданно обретёнными домашними, которыми являются мой фетч и мой домовой, довольно интересные. Похоже, этим отношениям ни одна сотня лет, но я лично ничего в этом не понимаю. Было явно видно, что они не прочь друг друга подначить и подколоть, но буквально интуитивно и, что называется, спинным мозгом я чувствовала их безоговорочное уважение и даже почтение друг к другу. Не думаю, что ошибаюсь, — всегда доверяла своей интуиции и, как выяснилось, не зря.

Я зашла в магазин. По нему неспешно бродили пара-тройка человек, должно быть из местных, но на меня немедленно уставились все присутствующие. Сделала вид, что ничего не заметила, и пошла по продуктовым рядам, стала сгружать в корзинку продукты: крупы, макароны, мясо и молочные продукты. Я задумалась, что ест Сильвер? Тело кота наверняка требовало белков. Я постеснялась взять ему кошачьего корма, не знаю почему. Возможно, потому, что в полном смысле слова он не был котом, а спросить, что он ест, я не догадалась. А что едят домовые? Если вообще что-то едят? Вдруг вспомнилось: где-то слышала или читала, что домовым наливают молоко и оставляют разные сласти-выпечку. Взяла несколько булочек, пряников и печенье и, конечно, молоко.

Обратная дорога не была так легка и весела — пакеты были тяжёлыми, но, переступив через порог калитки, случилось чудо: они стали невесомыми. Не знаю, как это работает, сразу поняла, что это работа домового. Его же владения тут начинаются! Да уж, чудеса всё быстрее становятся для меня нормой жизни.

Никадимыч, несмотря на лопатообразные ручищи, был необыкновенно проворен даже в самой тонкой работе. Быстро разобрал сумки, всё прибрал по полкам и минут за 15–20 каким-то чудом успел сделать вкуснейших котлет и овощное рагу. Заварил духовитого чая с травами и сделал морс из замороженной брусники.

Я, когда ела всю эту вкуснятину, поглядывала на Никадимыча и раздумывала. Как это он всё приготовил так, как именно я люблю? Я видела, как в процессе готовки он взял в руки кинзу — единственную зелень, которую я не особо люблю, — оглянулся на меня и отложил подальше, не стал добавлять в рагу. Откуда он знает, что я люблю, чтобы овощи были с небольшой сыринкой, так сказать альденте? Сладости в морсе было ровно столько, сколько сделала бы я сама, сильно сладко я не любила. А котлеты были щедро сдобрены чесноком, тоже как я люблю, другому бы показалось, пожалуй, многовато.

Я решила спросить об этом у самого Никадимыча. Тот, в который раз, неспешно почесал в затылке и объяснил: — Тык эта, хозяйка, мне это всё знать положено, вот я и знаю, чуйкой чую. Я ж домовой! — Видишь ли, Никадимыч, — решила пояснить я. — Я ещё неделю назад была уверена, что домовые существуют только в сказках, так же как и говорящие коты. Всё для меня изменилось так, как будто я в Нарнию попала. — Отличная сказка, — улыбнулся домовой. — Ого, домовые смотрят телевизор? — Так нешто мы, чай не в лесу живём, хозяйка. Телевизер вещь полезная. Раньше я все книги читал. — По домоводству? — решила подтрунить я. — Пошто только по домоводству, разные! Страсть как читать люблю. — И что, любимые писатели есть? А жанры какие любишь? — Да все люблю! Никакой разницы не вижу!

Меня это несколько озадачило. — А где ты книги берёшь? Те, что есть в доме, наверное, читаны-перечитаны? — поинтересовалась я.

Никадимыч потупился как школьник, застигнутый завучем в туалете за курением. — Ну... беру в разных местах. — В каких это разных местах? — поинтересовалась я. — Ворует он, ворует! — влез в разговор Сильвер. — Не ворую, а одалживаю на время, — пробурчал Никадимыч. — У кого же? — мне правда было интересно. — Да больше в библиотеке нашей, школьной. — Праааавду говори, прааааавду, — подначивал Сильвер. — Он и в других домах берёт, с домовыми договаривается, где есть, а где нет, так выносит. Энергетический двойник слепит, да заклинание ненужности сверху — и берёт. — Брехло чесотошное, — пробурчал Никадимыч.

Судя по реакции домового, это был небольшой запрещённый приём с точки зрения этики домовых. Никадимыч покосился на меня, мол, что ещё я на это скажу? А я и не подумала ничего говорить, уж тем более выговаривать. Тягу к знаниям можно и нужно только поощрять, не только у людей, но и у домовых. О чём немедленно ему и сказала, что, мол, «Scientia potentia est». Никадимыч расплылся в теплейшей, благодарной улыбке. Ему ни переводить, ни пояснять не надо было. Знает латынь, отметила я про себя!

Только потом, спустя время, я узнала, что мой домовой был запойным книгочеем. Он мог читать с одинаковым интересом и низкопробный бульварный дамский роман, и большую советскую энциклопедию, и учебник сопромата. Как я поняла, он получал удовольствие от самого факта получения информации, а что это за информация и какого качества — было не важно абсолютно. Но в его голове, или чем там думают магические существа, всё откладывалось, как будто было закачано в компьютер. Я представила, сколько наверное знает Никадимыч. Да такой начитанный домовой под рукой — это ж большое счастье, решила я. Когда-нибудь точно пригодится, а может, и ни раз.

Последующие дни наполнились стремительно прибывающей, как снежный ком, разнообразной магической информацией. С каждым днём мысли «да ну нафиг» и «быть этого не может» посещали меня всё реже. Моя маленькая магическая семья взялась за меня, засучив рукава. Домовой и кот на самом деле отлично ладили, они были что-то вроде супругов, что прожили вместе всю сознательную жизнь и почти до смерти друг другу надоели, а если их разлучить, то тут же понимают, что не могут долго врозь. А эти двое прожили вместе, как оказалось, около четырёх веков, надоешь тут. Служили вместе практически со времён Ивана Грозного. История их возникновения и знакомства прилично разнилась в пересказе каждого, превознося собственные умения, заслуги и качества и принижая другого в чём только можно было. Где была истина, я не допытывалась, бестолку!

Но веселили этим они меня до хохота. Сильвер припоминал Никадимычу застиранные до дыр от усердия любимые панталоны ведьмы Авигеи Никитичны. Тот каждый раз мрачнел и насупливался. В ответ Сильверу летели упрёки, что как фетч он не лучше какой-нибудь обычной ,подвальной кошки и двух идан по его вине чуть не ухайдакали насмерть, пока он себе кое-что между ног вылизывал. Кот же только презрительно фыркал в ответ, а богатству гримас кошачьей морды в такие моменты позавидовала бы великая Сара Бернар.

Мои помощники довольно сильно обеспокоили меня информацией о неком скором моём Посвящении и что, мол, только после него для меня и начнётся всё самое интересное. Как ни допытывалась я, что да как, так толком не рассказал ни один. Я поняла только, что моя чувствительность после него сильно повысится, может быть, таланты какие откроются. Оба рассказывали без конкретики. Никадимыч потом, смущаясь, обронил, что на самом деле они толком-то и не знают, им на шабашах быть не положено, это дело чисто ведьминское.

Никадимыч рассказал, что придут за мной в день Летнего Солнцестояния, в этом году, как бывало чаще всего, он приходился на 21 июня. Ждать осталось буквально три дня. Раздрайв в душе нарастал. К чему надо быть готовой, я понятия не имела, поэтому буду решать проблемы по мере поступления и в случае чего применять незаменимую тактику Портоса: главное — ввязаться в драку, а там разберёмся! Что ещё мне оставалось? Кто эти « они», что должны были прийти? Наверняка эти «они» знали о моём абсолютном неведении во всём, что касалось Магии. Неделю назад я ещё жила обычную, среднестатистическую жизнь молодой горожанки, имела работу, друзей и почти сложившуюся семью, а сегодня сижу в деревенском доме и веду разговоры о моём предназначении с говорящим в моей голове котом и домовым. И как оказалось, я была предназначена для этого места и этого ремесла. И самое главное, почему-то эта мысль упала в моё сознание как вода в сухую землю, никак не потревожив моего свободолюбия и ощущения, что мне не оставили, по сути, выбора! Может быть, так и ощущается оно, Предназначение?

Эти «они», что придут за мной, будут вынуждены ответить на многие мои вопросы. Книга Теней Антонины Романовны тоже задавала мне задачек, с которыми моё бедное сознание силилось разобраться как могло и по мере разумения. В основном это была теория о магическом мироустройстве, некая магическая азбука для человека, ещё вчера не подозревающего о существовании параллельного мира внутри его мира. Повествование было системным и от простого к сложному, как в добротном учебнике, это немного облегчало мою задачу. Я была несказанно благодарна Антонине Романовне — она приложила немало труда и времени, чтобы оставить мне понятные инструкции.

Мы целыми днями, когда я не читала Книгу, были втроём и довольно быстро привыкали друг к другу. Я шустро смекнула, что иметь такого домового — это выигрыш в лотерею или джекпот, не меньше! Это как иметь все бытовые приборы разом, причём запрограммированные сразу на твой вкус и потребности. Грязное бельё само исчезало и становилось чистым, обеды и ужины всегда соответствовали моим желаниям и вкусам, дом содержался в идеальной чистоте, как будто грязи и пыли не существовало в природе в принципе. Делал всё это Никадимыч в невидимом режиме, но стоило его позвать, как появлялся с лёгким хлопком там,где был больше всего нужен. Причём материализовывался он всегда с какой-то книгой в руках. Что и когда делал по дому — непонятно. Наверное, был ряд магических умений и ухищрений. Самые взыскательные английские лорды о такой прислуге могли только мечтать. 8

Как-то мы отправились с Сильвером знакомиться с окрестностями и местными жителями. Кот знал всё и про всех. Я просила показать мне место, где рассыпали прах Антонины Романовны, и Сильвер мне прояснил мою связь с домовым. К слову сказать, домовой был связан не столько со мной, сколько с домом, а ещё вернее — с местом. Домовым-то он стал тогда, когда дом на этом месте построили и в дом жить позвали. Дальше уж каждая ведьма вкладывала в него своеобразное магическое воспитание и опции, если можно так выразиться. Понятно, что обычные домовые, которые в деревенских домах, как правило, есть, тебе бельё не постирают и обед не приготовят, но в определённом смысле за хозяйством следят. Если хозяйка дома догадывается хоть изредка потчевать своего домового, то многие замечают, что продукты хорошо сохраняются, мыши-тараканы не лютуют, тесто всегда поднимается и пирог в духовке она никогда не забудет — как в бок кто толкнёт, она и вспомнит. А ещё дети в таких домах спят хорошо и ведут себя тихо, спокойными растут, позволяя маме заниматься домашним хозяйством и переделать кучу дел, как будто нянька невидимая рядом сидит. А бывает, и смеются детки, находясь одни. Все знают, что это домовой с ним играет или ещё говорят — щекочет. И семьи в таких домах крепкие. Если домовой хороший, то вот — недовольна хозяйка своим мужем, злится за что-то, а тот с работы пришёл, там проблемы или выговор от начальства, оба раздражённые, так домовой их студит, каждому работу в доме срочную найдёт, которую не отложишь, прям сейчас иди и делай, — одной в доме, другому в сарае или стайке. Не позволит им сойтись, поругаться, а там глядишь — и оттаяли, запал исчез, а бывало и тут же придёт весть какая приятная или человек. И нет скандала! А уж про то, как скотину могут холить-лелеять, косы лошадям заплетать, про то, наверное, каждый хоть раз да слышал от старых людей.

Когда повсеместно топили избы русскими печками, очень важно было не закрывать заслонку-вытяжку, пока дрова до углей не прогорят. Поэтому печь топили всегда утром. Русская печь нагревается долго, да отдаёт тепло потом до двух дней, потому обычно приспосабливались, люди жили спокойно, но в жизни-то бывает всякое. И если закрыть вытяжку раньше, пожадничать тепла, что улетает в трубу, можно угореть всей семьёй. В каждой деревне вам расскажут о семьях, что спас домовой. Как начнёт заслонкой греметь, да посудой или ещё чем, кто-нибудь да проснётся, а то и все сразу, а там глянь — вся изба в дыму, а кто-нибудь уже немного угореть успел.

С домовым лучше дружить, конечно, любому человеку. А вот квартиры они очень не любят, любые человейники обходят стороной. Потому что сила их от Земли. А какая сила Земли на условном десятом этаже небоскрёба? Заманить их туда, конечно, можно, но надо знать как, хоть начальными знаниями ведовства владеть необходимо. Но наш Никадимыч простым домовым не чета. Он и дом от любой Магии защищает, и всех, кто в доме. Если я не захочу, то дорогу ко мне никто не найдёт, даже если хорошо знают, где живу, кругами ходить будут, да не найдут. А ещё меня мой дом вылечит от любой хвори, заживит любые раны очень быстро. Я вспомнила, как удивилась заживлению ранки от укуса Сильвера уже к утру.

— Хорошая лекция о домовых, — сказала я Сильверу. — Теперь давай о фетчах? — Дааааа, тут и расскааааазывать особо нечего. Моя цель — охрана тебя и твоей жизни. Могуууу информацию добыть любуууую, могу в развеееедку сходить, ну и посовеееетовать что необбходиииимо! Я твои глазаааа и ушиии, а иногда и нооооги! Из любой беды выыыыручу! — Хмм, а ещё скромный, — поддела я.

Сильвер не обиделся. 9

21 июня, утром меня собирали как Золушку на бал. Домовой и кот буквально бегали вокруг меня и спорили, как меня одеть, давали разные малопонятные намёки и советы. Поскольку мне уже миллион раз сказали, что придут за мной ближе к закату, я вслух послала их к чертовой бабушке и удалилась с Книгой на терассу. Они мне немного начинали действовать на нервы. Обо всём было уже переговорено, они оба толком ничего не знали. Попутно я отметила, что меня они слушаются беспрекословно, но только если говорю определённым тоном. Мне уже приходилось приструнивать этих вечных спорщиков, иначе этой суете, перепирательствам и галдежу не будет конца. Хотя уверена, что они оба чувствовали, что я внутренне собрана и напряжена как струна.

Было ли мне страшно? — спрашивала я себя. В общем и целом — нет, но было напряжённое ожидание неизвестности. Возможно, это тоже некая разновидность страха. За советами и ответами я решила пойти к Антонине Романовне, вернее, к её рукописи. Я все дни восхищалась её изложением, системностью, этапностью, подробностью. Не может быть, чтобы она ничего не написала про то, что меня ждёт, или оставила без своего наставления или совета. Я исправно читала каждый день её рукопись и выполняла некое подобие домашнего задания, вернее, больше самостоятельную работу. Учёба потихоньку шла. Раньше прочесть то, что нужно было прочесть сегодня, я не смела, так как уже убедилась в том, что рекомендации мне были даны не просто так. Я твёрдо пообещала себе следовать этим правилам неукоснительно.

Я забралась с ногами на удобное кресло, что стояло на терассе, и с внутренним трепетом открыла Книгу.

«Если всё делаешь правильно, внученька, сегодня день Летнего Солнцестояния, или Купайло. Сегодня проснётся последняя Стихия в этом коловрате — Огонь! Сегодня, скорее всего, к вечеру, но будь готова заранее, за тобою придёт тот, кто поведёт тебя короткой дорогой на Посвящение. Не пугайся, тебя попросят закрыть глаза или завяжут глаза. Так надо. Ходить короткими дорогами не каждой ведующей дано, это особое искусство. Объясню просто: вы пойдёте пешком, преодолеете, очень-очень большое расстояние за какие-то минуты. С непривычки, если приоткроешь глаза специально или нечаянно, то потом может долго кружиться голова и надо будет отлёживаться, а то и тошнить будет. Поэтому делай, как скажут, чтобы не испортить себе праздник.

Сегодня тебе предстоит Посвящение. Будь спокойна и сосредоточена. Посвящение — это знакомство тебя со своею собственной Силой. Она у тебя уже есть, но та, кто будет проводить обряд, будет выступать как бы магическим резонатором для тебя, чтобы почуяла и узрела ты Силу свою. А еще она проложит внутри тебя канал для твоей же Силы. Это на десятки лет, а может и на целые жизни убыстрит и облегчит твой ведовской путь, спрямит его максимально. Ощущения твои обострятся, начнёшь видеть и слышать то, что ранее не видела и не слышала. Чувствовать то, что не чувствовала. Что именно — сказать не могу, у каждой ведьмы свои дары и таланты. Это большой дар, который ты оценишь лишь с годами. Другие ведьмы вынуждены всё нарабатывать сами, годами практики, поиска, тяжёлых ошибок и потерь, многих магических ломок и магических войн. Ну и тебе этот дар не просто так, а за тяжкое ремесло, которое ты править будешь до конца дней своих. Зато Силу имать будешь столько, сколько способна унести и сколько надобно. Повторяю, это дар великий!

Так же посвящена будешь Стихиям, это второй великий дар. Общаться со Стихиями напрямую значит никогда не быть обесточенной, уметь восстанавливать Силу свою при едином соприкосновении с ними, сколько бы ни потратила накануне. Одна из Стихий станет твоей основной, она сама выберет тебя и заряжать будет твоё тело и сознание, и Силу быстрее всех. Её даже не нужно физически касаться, достаточно научиться возбуждать её в себе визуализацией. Позже расскажу, как это делать, попрактикуешься. Жаль только не узнаю какая Стихия тебя выбрала. Поэтому более точных инструкций дать не смогу.

Основное твоё обучение мы начнём как раз после Посвящения. Хочу предупредить тебя вот о чём: Силушка станет вливаться в тебя с этого дня полноводной рекой, а до Посвящения это была струйка, как из плохо закрытого крана. Это требует довольно быстрой перестройки энергетических каналов. На это будет реагировать и тело. Ты можешь приболеть немного после Посвящения. Как это будет проходить, сказать точно не могу, очень по-разному бывает. Чаще всего — недомогание и повышается температура. Бывали и те, кто блевал и поносил, но редко. Чем хуже тебе будет, тем сильнее перестройка, тем больше Силы. Не пугайся, врачи не помогут, не зови никого. Но обезболивающее выпить можно, чтобы тело утихомирить. Просто переждать надобно. Чаще всего за три дня все справляются. Никадимычу скажи — он отвар целебный сварит, он знает, где я травки эти для тебя оставила. Отвар этот немного помогает пройти процессу мягче.

Да, будут ещё пара-тройка более мелких Посвящений, это скорее бонус в довесок. Посвящение в травничество — после него, взяв просто травку любую в руки, будешь чуять, для чего её употребить можно и какую хворь она исцеляет. Кладбищенское Посвящение — чтобы с погостом и Миром Мёртвых работать научилась быстро и легко. Не прогонит тебя после него никакая Хозяйка кладбища, ни Хозяин. Могилы рабочие, неупокоенных чуйкой чуять будешь, да охранников бояться не придётся. Их крещёные бесами семиотрядными обозвали. Впрочем, у крещёных все и все бесы да демоны, даже многие вполне благие и светлые Боги.

Может, ещё какое Посвящение кто из ведьм подкинет? Потому что суть Посвящения — это как будто тебя, никому не знакомую, привели за ручку в высокое общество и представили, попросили любить и жаловать и помогать по надобности, да, возможно, ещё поручились за тебя. Отдельно к Посвящению прикладывается усиление твоего взаимодействия с этой Силой, но это возможно только если посвящающий это может и умеет. Два основных будут точно. Без остальных можно легко обойтись. Коли захочешь с травками общаться и с Мёртвыми, Сила сама научит, просто чуть больше попрактиковать нужно будет.

Вот основное, что надобно знать, я поведала. Удачного ведьмовского рождения тебе, наследница! Начинай читать далее не ранее, чем восстановишься и здоровой себя почувствуешь».

Я отложила Книгу и мысленно поблагодарила Антонину Романовну за наставления. Теперь я знала если не всё, то многое, и внутри воцарилось спокойствие и даже ощущение чего-то торжественного, что ожидало меня. Осталось возбуждение, но ушла тревога. Я улыбнулась себе.

Сказала вслух Никадимычу, чтобы уже сейчас затопил баню. Начну-ка я «чистить перышки» заранее, как советовали. Бездействие тяготило. Домовой в своём доме слышал всё так, как будто стоял подле меня. Даже кричать не надо, у себя дома он везде сразу. Как его блюда готовились нереально быстро — борщ за десять минут, это легко и просто, а уж чайник вскипал и вовсе за секунд тридцать, хоть в электрочайнике, хоть на плите. Так и баня: если ею занимался Никадимыч, за тридцать минут могла нагреться так, что в ней без шапки стоять можно было только на коленях. Я упредила домового, чтобы не старался мне там делать филиал ада, не до парилки сегодня.

Баня была готова уже минут через десять. Все женские священнодействия я закончила уже к четырём часам дня. Ну, разве что платье не надела. Одно из любимых платьев, синее, шёлковое, в мелкий белый горох, с пышной длинной юбкой и открытыми плечами, висело на плечиках на ручке антресолей платяного шкафа.

Солнце садиться ещё и не думало, за окном стоял самый длинный день в году как никак. Я не знала, куда себя деть, и, чтобы отвлечься, Никадимыч с Сильвером рассказали, как переживала Посвящение Антонина Романовна. По их словам, она была очень сильной ведьмой: первую ночь её трясло и лихорадило, в следующие ночи чуть полегче было. Никадимыч сказал, что как я уйду, так начнёт отвар делать, ибо тому настояться надо — чем дольше, тем лучше. А как это со мной будет, неизвестно, вдруг сильно плохо, а отвар не настоян как подобает. И что ему тогда со мной делать? Не порядок!

Я нервно посмеивалась, мол, с такими помощниками поди не помру, что бы там ни было. Про себя я подумала, что хорошо бы, чтобы я ощутила вообще хоть что-нибудь, а то, может быть, два раза высморкаюсь — вот и вся Силушка пришла. Впервые, наверное, боялась больше совсем не болеть. Это было странно, впрочем, как и всё остальное в моей жизни в последнее время.

Пришли за мной и впрямь аккурат на вечерней зорьке. Прямо за окном пылал малиновый закат во всё небо, и Солнце спелым яблоком валилось за верхушки деревьев. Ещё секунду назад было тихо и маетно, но вдруг слышу, что Сильвер мурлычет как трактор, а Никадимыч с кем-то разговаривает почтительно и в полголоса, поэтому явно не с Сильвером. Интересно, откуда она появилась? Что это была она, я слышала отчётливо. Я пошла встретить гостью.

Это была небольшая, довольно пожилая женщина с голубыми, молодыми глазами. Я вошла в кухню, где та устроилась на краю табуретки, поздоровалась. Взгляды наши встретились, она улыбнулась мне одними глазами и краешками губ. — Здравия тебе, молодая идана. Уверена, ты уже знаешь, куда и зачем мы пойдём?

Я поздоровалась в ответ и кивнула. — Ты готова отправиться в путь? — Готова, — кивнула я. И решила уточнить: — Мне что-то нужно взять с собой? — Только себя, больше ничего, — ответила незнакомка. — Меня зовут Анна, можешь так меня называть. — Очень приятно, Лара, — представилась я. — Тогда пойдём, не будем медлить, Солнце садится. Тебе лучше надеть это.

Анна достала из кармана и протянула мне штуку, которую надевают на глаза, когда ложатся спать, чтобы свет не мешал. На этой штуке было написано «Аэрофлот», явно взятая когда-то из какого-то путешествия. Я улыбнулась, разглядывая её. Анна тоже улыбнулась, наверное, ей показалось, что я не хочу закрывать глаза, и попробовала пояснить: — Это удобнее, чем завязывать глаза каким-нибудь шарфом или полотенцем. А что первый раз — лучше подстраховаться, а не просто зажмуриться, уж поверь на слово. — Да, я кое-что прочла про наше путешествие. Я надену эту штуку, без проблем.

Гостья встала, и тут я обратила внимание, что всё это время она держала Сильвера на руках и поглаживала его как самого обычного кота. Меня это немного обескуражило. Анна на мой удивлённый взгляд ответила: — Мой давний знакомец. Жизнь мне спас как-то, — тихо проговорила Анна.

Мне почему-то не приходило в голову, что Сильвер вообще-то, телом по крайней мере, обычный кот. Он такой гордый, независимый и красивый, даже если не учитывать, что умный и говорящий. Мне не доводилось взять его на руки и потискать его как обычную кошку. Судя по всему, ему таки приятно, когда его чешут за ушком. Ну что ж, запомним.

Анна вопросительно взглянула на меня, мол, готова ли? Я, оглядев присутствующих и не заставляя более ждать себя, быстрым движением натянула на глаза эту штуку и поправила, чтобы плотнее сидела. — Дай мне руку, — попросила Анна.

Я протянула руку. Она взяла сначала мою ладонь, затем ловко перехватила меня под руку, крепко взяла под локоток и попросила не разгибать руку, пока не придём, и легонько потянула меня вперёд. Я сделала шаг. Что-то стало меняться вокруг сразу же. Передать это ощущение очень сложно. Шли мы по ровному, температура вокруг была явно ниже, чем летним вечером сейчас, но холодно не было. Было интересное чувство, что что-то сопротивляется моим шагам, как идти под водой, только по суше. Я ничего не видела, разумеется, но почему-то мне казалось, что вокруг всё мелькает так, как будто едешь на скорости 280 километров в час. Не знаю как, но я это чувствовала.

За весь путь Анна не сказала ни слова — не хотела или не могла, я не знала. Молчала и я. Шли мы не менее пятнадцати минут, может и больше. Всё закончилось так же быстро, как началось. Вдруг воздух стал обычным, запахло луговыми травами, близким присутствием воды, где-то рядом стрекотали кузнечики. — Пришли, можно открыть глаза, — вымолвила Анна и потянула повязку с моих глаз, помогая мне снять её.

Я, немного щурясь, огляделась. Мы стояли и впрямь на полянке, вдалеке была тёмная кромка леса. — Мы почти на месте, тут рядом.

И мы пошли дальше. Минут через пять Анна вывела меня на потрясающе красивое место. Это был высокий берег какой-то большой реки, которая в этом месте делала широкий изгиб и открывала захватывающий дух обзор на свою гладь вдаль на много-много километров в обе стороны. Здесь закат только начинался, и Солнце золотило воду, ещё не скатившись за горизонт. Я застыла, рассматривая нереальной красоты пейзаж. — Что это за река? — спросила я у своей проводницы, не отрывая глаз от созерцания. — Волга, — тихо и обыденно пояснила Анна.

Моя челюсть слегка отвалилась, но глупый вопрос «как мы здесь очутились» так и не сорвался с моих губ. Я задала другой вопрос: — Можно ли научиться так передвигаться в пространстве? — Узнаем это вместе, — прикрыв глаза и чуть улыбаясь, ответила моя провожатая. — Пойдём, тебя ждут.

Анна вела меня в большую, высокую, но вполне обычную палатку-шатёр, поставленную недалеко от того места, где мы любовались закатом. Вокруг было с десяток человек, они натягивали полог другого большого и красивого шатра, я видела такие на летних свадьбах, ставили столы и переносили разные вещи. На нас никто не обращал внимания. Это был обслуживающий персонал, понятно сразу.

В палатке нас ожидала женщина. Анна с ней обменялась взглядами, женщина сказала моей попутчице: — Благодарю, Нюра.

Та кивнула и вышла, оставив нас наедине. Я поздоровалась.

Женщина эта была весьма примечательна. Если представить себе Бабу Ягу, только молодой, цветущей и довольно красивой лет так около сорока, портрет будет вполне точным. Но самым примечательными были её глаза. Серые и пронзительные настолько, что казалось, смотрели в тебя до самого дна. И ещё, от неё исходило что-то, фонило вполне внятно силой, энергией — не знаю, как сказать, но ощущалось около неё какое-то нечто, что она излучала. — Меня зовут Ксения Викентьевна. Я глава ковена Хранителей. — Лариса, — представилась я.

Она кивнула, явно зная, кто я, и, тепло мне улыбнувшись, рукой показала на раскладное кресло рядом: — Устраивайся поудобнее, у нас долгий разговор. У тебя наверняка много вопросов. Я на все отвечу. Ты не всё поймёшь сегодня, но попозже всё уляжется в голове. Тебе придётся тяжелее, чем прочим. Обычно приемниц мы успеваем приготовить и обучить, но бывают вот такие накладки. Обычный сбой алгоритма, как вирус в компьютере. Тоня искала, ждала. Она была одна из лучших, не проглядела бы. Но ты родилась, когда ей уже семьдесят два стукнуло. Она сразу твой приход почувствовала, и ничего не осталось, кроме как инструкцию тебе написать. Её ты нашла, знаю.

— Но начну я своё повествование сначала, чтобы много вопросов исчезло само по себе. Знаю, что воспринимать тяжеловато будет. До недавнего времени ты жила совсем в другом мире, теперь же приходится узнавать настоящее его устройство.

После крещения Руси в 988 году начались гонения на всё языческое. Время было кровавое. Наверное, знаешь выражение, что Русь крестили огнём и мечом? — Я кивнула. — Так вот, это было так в самом прямом смысле. Утверждение новой религии шло медленно. Волхвов отлавливали и убивали, потому что они не предавали своих Богов, глядя на них, и простые люди отказывались переходить в христианство. Многие уходили в леса, жили в крепи лесной.

В конце XI века зачистки были особенно массовыми, особенно кровавыми. Жрецы славянских Богов были на грани исчезновения, и случилось так, что в такой же день Летнего Солнцестояния собрались несколько самых уважаемых и сильных волхвов из тех, что ещё оставались живы, жили удалённо и готовили учеников. Что да как решали, точно никто не скажет. Но решили они страшное дело сделать. Тогда другими словами всё называли, но я скажу нашими понятиями.

Собравшись в круг Силы, они совершили определённый ритуал, отворили энергетические центры Земли для прохода в наше измерение одного из высших демонов, призывали его, можно сказать, дорожку красную постелили. А уж вместе с этим разных сущей поменьше, тех, кого в народе нечистью называют, так и вовсе хлынуло видимо-невидимо.

Ксения Викентьевна вздохнула. — Вы осуждаете этот ритуал? Я правильно понимаю, что бед принёс он много больше, чем какой-то пользы? — спросила я. — Кто я, чтобы осуждать их? — горько улыбнулась рассказчица. — Эти люди владели такими сакральными знаниями и умениями, что куда нам! К тому же мы не жили в то время, не жили в страхе и гонениях, не видели, как рушилось всё, чему они посвятили всю жизнь, а так же сотни лет жизни их пращуров. Не видели, как в муках умирают наши ученики и намоленные веками капища родных Богов горят, а поверх капищ потом строят новые храмы нового, еврейского бога.

Целью того ритуала было остановить распространение религии, порабощающей сознание людей и их свободную волю, и отъем времени и кормление новой религии энергией страданий. Знаешь же, как христианство пестует мученичество и возвеличивает любых страдальцев — мука там благо, потому что именно эта энергия для этого эгрегора самая вкусная.

Но в Магии есть один непреложный закон, который они явно преступили: «Сначала Знания, потом Сила». Это магическая аксиома, соблюдая которую никогда не натворишь бед. Это был жест отчаянья, всеобщего отчаянья, если быть точной, потому что все ведающие знали, что погибают. Чего точно хотели — то нам неведомо. Дошло до нас только, что хотели воздействия на формирующуюся на родной земле новую религию, формирования церкви и её институций. Ослабить воздействие на сознание людей тоже. Хотели сформировать какое-то магическое сопротивление и вытеснить это с родных земель. Точно не просто навредить всем и вся — они для этого были слишком умны.

Но Силы у них было больше, чем Знаний на тот исторический момент. Приход и утверждение авраамистических религий с её монотеизмом был нужен этой реальности для развития. Язычество в тот момент своё отработало. Поэтому же молчали и мало защищали их добротно наработанные каналы связи с их Богами. Они ничего бы всё равно не могли сделать, разве что только обеспечить им физическую безопасность и дать уйти с физического плана мирно в своё время. Но там собрались мятежные души, готовые умереть, но не сдаться!

Ритуал делался сильнейшими магами тех времён, были принесены кровавые жертвы, и врата были раскрыты. Знания о том ритуале канули в Лету вместе с ними. Да, собственно, почти все сакральные славянские знания канули. На Руси считалось, что эти знания передавать можно только изустно. Отбирали тщательно учеников, долго учили, передавалось сакральное от учителя ученику, и никак иначе. Записывать воспрещалось — всё сразу учили наизусть. Исчезли люди, исчезли знания.

А вот ответственность за содеянное до сих пор на нас. В определённые дни года врата активируются, и лезет в нашу реальность всякая низковибрационная гадость, от мелких лярв до демонов. Если быть краткой, мы все солдаты этой магической войны. Я сама, страж Великих Врат, того места, где вершился ритуал. По четырём частям света — Север, Юг, Запад, Восток — открыты Большие Врата, там проходы поменьше, чем главный, но тоже только держись. И много мелких, разбросанных в основном по местам отрицательной Силы. Там гораздо легче, но пригляд нужен. В каждом известном нам месте есть та, что следит за тем, чтобы не лезло в наш мир то, чего быть в нём не должно.

— Ты, дорогая, Хранительница Северных Врат. Таких ведьм издавна называют иданами, по имени первой Хранительницы главных врат. Первую Хранительницу Великих Врат звали Идана, но теперь это не имя, а скорее должность. Самое тяжёлое время для всех нас — это отрезок года с 1 ноября до Зимнего Солнцестояния, оно обычно 21 декабря, плюс-минус день. — Почему? — спросила я. — Почему именно в этот отрезок времени? — Слышала, наверное, праздник есть такой, сейчас его обычно Хэллоуин называют? А мы зовём его по-другому: Велесова ночь или Самайн, по славянской или скандинавской традиции, кому какая милей. В ночь с 31 октября на 1 ноября истончаются грани реальности, и становится проще всего перейти из одного измерения в другое. И Мир Мёртвых ближе и слышнее становится, и другие пограничные миры.

Для идан это ночь открытия Врат и самая наша работа. С той стороны нечисть уже в очередь выстроилась, не сомневайся. Ты этот процесс обязана контролировать и вверенную тебе пробоину в реальности закрытой держать. А если случилось так, что кого-то пропустила — на месте ликвидировать. А если этот кто-то настолько силен и ловок и понимаешь,что не успеваешь поймать — успеть пометить, позже догнать и ликвидировать. — А если не получится? Бывает такое, что прошёл и сумел сбежать кто-то? — поинтересовалась я. — К сожалению, бывает, — со вздохом ответила Ксения Викентьевна. — Тогда жди беды, большой или маленькой. Людям это сильно жизнь отравляет. И людям, и животным, всем! Поэтому мы всегда этих «бегунов» зачищаем. Выявить, выследить и упокоить как можно быстрее — наша работа потом на весь следующий год, поскольку сразу догонять по свежему следу не бросишься — врата не оставишь. Но чем лучше идана свой КПП держит, тем беззаботнее и счастливее вокруг простой люд живёт. — А я смогу это сделать? Ведь я ничего не понимаю и не умею, — засомневалась я. Мне впервые стало по-настоящему страшно. — Мы успеем подготовить тебя. Твоими навыками буду заниматься я лично, да и Тоня тебя своим попечением не оставит. Книгу Теней свою она для тебя долго писала, да и в сны твои она наведается ни раз и ни два. Но, так сказать, практической части буду учить тебя лично. К сожалению, быть с тобой рядом на Чертовом Глазе твоём я не смогу — на мне мой КПП, Великие Врата, и я при них неотлучно всё это время, как ты на своих. Поэтому одной управляться надо будет. Ну а если напустишь нечисти — селяне твои тебе спасибо, конечно, не скажут, но то полбеды. На первый раз поможем тебе разбежавшихся отследить и отловить, придём на подмогу, как «страда» закончится, одну не оставим.

Я посмотрела Ксении Викентьевне прямо в глаза и спросила: — Вы уверены, что я смогу?

Та улыбнулась краешками губ и, прищурившись, тихо сказала: — Если и без всякого Посвящения от тебя Силушкой веет, сдаётся мне, ты будешь одной из сильных. На Севере всегда так. С климатом это, что ли, связано, не знаю. Но слабых идан там не бывало никогда, сколько ковен себя помнит. Впрочем, посмотрим! Как ещё Стихии воспримешь, да какая твоей рабочей станет. — А какая лучше? — спросила я. — Любая, дело в мастерстве владения и только в нём. Но самая нужная в нашем деле, потому что удобная и быстрая, — Огонь. Но северным иданам редко даётся Огонь, всё чаще Земля.

— Скажите, пожалуйста, — решила прояснить я вопрос, что долго тяготил меня. — Почему Антонина Романовна выбрала меня? И связано ли с этим то, что всё и все вокруг как сошли с ума незадолго до этого? — Да, дорогая, связано. Выбрала тебя, потому что, — Ксения замешкалась, раздумывая, как сказать, — можно назвать это явление избитым словом «избранность». В общем и целом мы это явление ещё исследуем. Рождение наследницы идана чувствует почти как рождение собственного ребёнка. Но чтобы изъять тебя из обычного мира, много сложностей встаёт на пути. Человеку свойственно обрастать социальными связями и обязанностями, работой, имуществом, друзьями. Особенно, когда он уже взрослый, как ты.

Если всё происходит как всегда и как правильно, то о твоём предназначении рассказывает сама наставница и медленно готовит и шаг за шагом освобождает новенькую от всех мирских связей, обычно лет с четырнадцати. В вашем с Антониной случае этого не случилось. Пришлось ей заниматься программированием многих событий. Это энергозатратно,долго и хлопотно, но выбора не было. Вмешиваться в жизнь другого человека по типу слона в посудной лавке магически не этично. Ускорять уход из жизни родных и близких для освобождения избранной нельзя, перекраивать чужую карму запрещено. Вот и навешивается программа выталкивания избранной из мира людей на определённое триггерное событие. В твоём случае, по-моему, это была смерть матери. Все остальные твои связи были не значимыми. Всё вокруг само тебя из мира людей должно было вытолкнуть.

Не удивляйся так же тому, что тебя перестанут узнавать друзья и знакомые. Они просто забудут о тебе.

И тут я вспомнила, что Татьяна ни разу не звонила мне за целых две недели и даже больше. Да и я сама словно забыла о её существовании. Не могу сказать, что меня это очень обрадовало, но я решила поразмышлять об этом позже на досуге.

Ксения Викентьевна взглянула на наручные часики и спросила, есть ли у меня ещё вопросы, на которые я непременно хотела бы знать ответы прямо сейчас. В голове был сумбур. Наверное, такие вопросы были и много, но ничего в голову прямо сейчас не приходило. — Тогда настало время принять Посвящение. Надо управиться с основной частью, скоро начнут ведьмочки собираться на шабаш!

Я кивнула, изображая готовность, и решила спросить, как это будет и что для Посвящения нужно. — Только ты и я, проводящий и принимающий.

Я удивлённо подняла брови. Ксения Викентьевна рассмеялась: — Ты наверняка представляла какое-то действо с шаманскими плясками с бубном или омывание тебя человеческой кровью?

Я смущённо пожала плечами. — Сама не знаю, что представляла, но слово «Посвящение» звучит довольно пафосно само по себе, — сказала я, тоже нервно рассмеявшись. — Согласна, — кивнула Ксения Викентьевна, ставя передо мной стул. — Но давай приступим?

Я опустилась на стул. — Закрой глаза, расскажешь потом, что чувствовала. Главное — молчи и не прерывай меня.

На моё темя легла её прохладная ладонь, я закрыла глаза. Первую минуту не происходило ничего. Затем я почувствовала, что через мои стопы и промежность входит упругий тёплый поток, наполняя меня энергией и силой. Затем в районе темени и затылка будто стали дуть прохладным воздухом и слегка покалывать голову, шею, вдоль позвоночника. Потоки устремились навстречу друг другу, это было приятно.

Через какое-то время прямо в темя, в то место, где у детей родничок, устремился другой поток, сразу горячий, который стал медленно раскаляться. Это уже не было приятно, но до ощущения боли не доходило. Немного закружилась голова. Через какое-то время стало немного подташнивать. Я потеряла счёт времени — сознание то куда-то погружалось, то выныривало. Мне казалось, что прошло уже несколько часов.

Я услышала, что Ксения Викентьевна что-то тихо зашептала и убрала руку. Тут же заглянула мне в глаза и спросила, как я. Я пересказала свои ощущения и видела, что она напряжённо слушает, и то, что она услышала, ей нравится. Голова немного кружилась и сейчас, но других неприятностей не было. — Отдохни немного, я пойду проверю, всё ли готово к знакомству со Стихиями.

Я сочла за благо принять полулежачее положение в кресле. Я оставалась одна минут пятнадцать, головокружение прошло, я была вновь готова к подвигам.

Вошла Анна, держа в руках какой-то плащ чёрного цвета. — Лариса, тебе надо раздеться и надеть вот это. Только раздеться совсем, понимаешь? — Зачем? — несколько смутилась я. — Так Стихиям легче будет контактировать с твоим телом. Надо принимать их каждой клеточкой, каждым сантиметром тела. В первый раз это важно. Украшения все тоже сними — серьги, цепочки, ничего нельзя. Волосы распусти и расчеши — вон там гребень старинный лежит, видишь? Вот им. Чтобы не смущать тебя, я выйду. Пяти минут тебе раздеться хватит? — Вполне! — ответила я уверенно. Во мне прибывала какая-то бодрость и даже азарт.

Анна вышла. Я быстро скинула босоножки, стянула через голову платье, освободилась от бюстгальтера и трусиков. Чуть больше времени ушло на то, чтобы снять украшения — одна из застёжек на серёжках никак не хотела расстёгиваться. Накинула на плечи чёрный плащ, как у любой приличной ведьмы, с капюшоном, затянула шнурок под ним, вынула из волос три шпильки, изображающих причёску на моей голове, и выпустила свои рыже-каштановые кудри на волю. Взяла гребень и хорошенько, уже не торопясь, расчесала волосы. Закончив, вышла из шатра сама.

Анна была неподалёку, давала какие-то указания. Поляна сильно преобразилась за короткое время моего пребывания в шатре Ксении Викентьевны. Пахло едой, были почти что сервированы столы.

Анна повела меня в сторону реки. Скоро исчезли звуки суеты на летней поляне, и снова стало слышно вечерних птиц и стрекот кузнечиков. Мы вернулись на тот берег с потрясающим видом на реку и пошли дальше, огибая самую возвышенную часть берега. Оказывается, несмотря на кажущуюся крутизну берега, тут был спуск к воде, вполне пологий, который выводил на довольно широкую песчаную полоску пляжа. Анна не стала спускаться со мной, указала мне в сторону горевшего костра, велела идти к нему. Судя по силуэту, там уже меня ждала Ксения Викентьевна в одиночестве.

Меня не пугало, что надо было быть голой, место было глухое и уже темнело. В этот раз Ксения Викентьевна даже не прикасалась ко мне, не клала на голову ладонь. Но кое-что требовалось и от меня самой. Это называлось возбудить в себе определённую Стихию. Ксения Викентьевна рассказала, что необходимо визуализировать в самом процессе. Мы немного потренировались даже.

Ксения дала мне в руку небольшой камешек чёрного цвета. Погружение в Стихию Земли проходило стоя босыми ногами на земле. Когда я мысленно погружалась в Землю, Ксения Викентьевна пару раз с тревогой в голосе спрашивала, нет ли у меня ощущения погружения в могилу, нет ли страха. Страха не было, было ощущение лона матери, ощущение себя ребёнком. — Правильно, всё правильно, — говорила Ксения.

Она пристально смотрела на меня и что-то делала, потому что между нами, казалось, искрилось пространство. Потом я голышом вошла в воды Волги с камешком голубого цвета в руке. Вода была приятно тёплая, и я вбирала в себя Силу Воды и качества, что она несёт. Затем мы взобрались на тот холм, и моё мокрое тело и волосы обдувал почти ночной прохладный ветерок. Я принимала Стихию Воздуха, визуализируя себя летящей птицей над глубокими ущельями с камешком нежно-зелёного цвета, что зажимала в ладони. Парила в потоках Воздуха, и я приняла эту Стихию.

Затем мы вернулись к костру на берегу, и мне надо было визуализировать себя не в Огне, а Огнём, возжигая его в себе до мощности всепожирающего пожара, зажимая в ладошке рыже-коричневый с золотыми проблесками авантюрин.

Огонь — Стихия самая яркая. Ощущения были самые необычные. Мне стало жарко, тело наполнилось энергией, и мне почему-то так захотелось войти прямо в костёр. Поленья полусгоревшие так ярко светились и переливались как драгоценные камни, так манили к себе, и я пошла прямо в него, потянулась руками. Я хотела Огня, жаждала его, быть в нём, быть с ним, жить в нём и умереть. Шагнуть в костёр мне не дала твёрдая рука Ксении Викентьевны — она перехватила меня рукой сзади за талию и немного оттащила от костра. Морок спал. Я хлопала в недоумении глазами, ничего не понимая, отчётливо помня, что только что сама чуть не залезла в костёр. Ксения накинула мне на плечи плащ, закутала и посадила рядом с собой около костра. — Тебя выбрал Огонь, девочка, — сказала Ксения, улыбнувшись. — Это очень хорошая новость! Твоя работа будет проще и удобнее. Теперь я почти не волнуюсь за твоё первое стояние, ты справишься. — Почему мне хотелось зайти в костёр? — спросила я. — Это нормально. Всегда хочется немедленно самоубиться той Стихией, которая потом подчинится тебе больше остальных. Первое соприкосновение с ней гипнотизирует.

Мне становилось все интереснее: — По какому принципу Стихии выбирают? Это что, сродство какое-то к нему надо иметь? — Нет. Это та Стихия, которой в тебе меньше всего. Чем больше ты в себя её можешь вобрать, тем проще ею управлять. Тренироваться надо будет основательно. Пожалуй, это самая трудная часть ведьминого искусства. Стихии — энергии первозданные, могучие и непокорные, но и неиссякаемый источник большой силы и энергии. Покорить Стихии невозможно, даже слова такого не употребляй в отношении Стихий, чтобы никогда не возникло даже отдалённой иллюзии в сознании о том, что это возможно. Мы с ними работаем, или, если хочешь, сотрудничаем.

— А теперь пошли праздновать, нас уже заждались, наверное. Сегодня рождается Огонь, последняя Стихия этого года. Все Стихии максимально активны сегодня. Жизнь бьёт ключом, отпразднуем это!

И мы пошли взбираться на холм, с которого недавно спустились. Меня немного пошатывало. Пока мы шли, Ксения Викентьевна пару раз покосилась на мою неровную походку и сказала: — Никаких посвящений сегодня больше. Потом сделаем, если понадобятся. По моим ощущениям, силы в тебя зашло очень много. Ты знаешь, что плохо чувствовать себя можешь пару дней? — Да, я читала у Антонины Романовны.

Ксения кивнула. — Посмотрим, как пройдёт. Думаю, добавлять что-то ещё будет не разумно. Для более узкоспециализированных Посвящений особые дни не нужны, как сегодня. Это проще.

Поляна вся светилась разложенными большим кругом костров, я насчитала в круге их аж двенадцать. Уже почти стемнело, и круг из огней ярко выхватывал из ночной тьмы освещённый круг поляны. Народу было примерно человек двадцать пять–тридцать.

Это было странное, очень странное зрелище. Посреди большого летнего луга, чуть в стороне серебрилась большой змеёй спокойная река. В круге огней весело щебечут, смеются и, кажется, выпивают много празднично одетых, красивых женщин. Я засмотрелась на самую весёлую компанию, где одна из ведьмочек в пышном цветочно-травяном венке на голове, уже явно навеселе, отдав фужер с шампанским подругам, высоко задрала подол, сгребя его в кулак, под одобрительный хохот прыгала как молодая козочка через один из костров, а остальные хором считали, хохоча.

Пахло жаренным на углях мясом. Всеобщее веселье стало передаваться и мне. Нас увидели, лица повернулись в нашу сторону. Ксения Викентьевна взяла меня за руку и, громко поздоровавшись с присутствующими, представила меня: — Сёстры, знакомьтесь, новая идана Северных врат. В миру Никольская Лариса, наследница Антонины.

Всё было неформально, как в старой, доброй компании. Ко мне просто подходили и просто знакомились, пожимая руки. В голове немного шумело, я была уверена, что не запомню ни одного имени. Кто-то спросил, что я предпочитаю пить в такую прекрасную летнюю ночь. Пока я думала, в моей руке будто сам собой возник тонкий, высокий бокал ледяного шампанского. Впрочем, я не была против шампанского, хотя и не сказала бы, что очень его любила, но сейчас прохладный, пощипывающий пузырьками газа напиток пришёлся очень кстати. Я вдруг поняла, как хочу пить, а ещё больше — есть. Сегодня утром Никадимыч смог затолкать в меня только пару бутербродов. Я внешне сохраняла спокойствие, но на самом деле пребывала в нервном напряжении — не лезло ничего в горло.

Я с кем-то говорила, даже шутила, но как будто всё крутилось какой-то цветной каруселью, и я всё вспоминала о том, что надо пойти надеть наконец платье, а то среди красивых нарядов выделяюсь чёрной вороной и стою босая.

Через какое-то время все расселись за столы, расставленные прямо на земле под красивыми балдахинами белых шатров, и Ксения Викентьевна просто и незатейливо поздравила всех с рождением Огня, и все подняли бокалы во славу Богов. Я уже не удивлялась. Тут все по умолчанию язычницы, я уже это знала.

Дальше мы просто ели и пили. Еда была вкусна, напитки прекрасны. Куда-то испарились все те, кто накрывал на столы, сервировал их и жарил на мангалах мясо и рыбу. Это была вечеринка для своих во всех смыслах.

Познакомившись поближе с соседками по столу, они принялись меня расспрашивать, как прошло Посвящение и как я себя чувствую. Я прислушалась к себе: голова шумит, немного неясно в голове, а вот аппетит был бешеный. Я сказала им об этом, подшутив над собой. Они понимающе переглянулись. — Это нормально, — пояснила та, которую звали Мэрил. Женщина была явно метиской с доброй примесью африканской крови. Оказалось, что Мэрил — Хранительница Южных врат, которые находятся в Африке, в Тунисе. — Ешь побольше, — сказала Мэрил на ломаном русском с интересным акцентом, пододвигая ко мне блюдо с шашлыком. — Перестройка уже началась, много энергии надо, много еды надо. Ешь.

И я с удовольствием положила себе на тарелку ещё пару кусков какого-то сочного мяса. Стала расспрашивать соседок, что будет дальше, или всё ограничится праздником живота и общения?

Нет, ритуальная часть будет, но только на восходе Солнца. А до восхода ещё купаться в реке пойдём, а потом через костры прыгать. Ночь эта самая короткая в году — темно всего три с половиной часа, поэтому даже устать не успеем. А как поприветствуем новое Солнце, так образуем Круг Силы, взявшись за руки, и каждая загадает желание: одно для себя, одно для всех. И какое-то время все ведьмы Круга будут накачивать энергией желание этой ведьмы. Все очень любят этот ритуал и ждут Купайло, потому что эти желания сбываются легко и быстро. Вот такой вот подарок перепадает каждой ведьмочке.

Костры ярко освещали ночную поляну. Кто-то подходил, кто-то уходил. Моя голова соображала всё меньше. Не знаю, то ли усталость сказывалась, то ли Посвящения. Я решительно отставила второй бокал шампанского, успев сделать из него один глоток, и пила только минеральную воду.

Мэрил, что-то заметив в моём состоянии, вдруг отошла и вернулась уже с Ксенией Викентьевной. Та заглянула мне в глаза и материнским жестом приложила прохладную ладонь к моему лбу, озабоченно сказала: — Уже горит вся. Надо её домой отправить прямо сейчас. Где Нюра?

Анна отыскалась тут же. Мне стало жаль уходить так рано, хотелось поучаствовать хотя бы в купальском ритуале. Я же тут первый раз и ещё ничего не видела. Но когда я начала вставать из-за стола, голова закружилась так сильно, что я почти упала, но несколько пар сильных женских рук подхватили меня. И вместо одной Анны с нами пошла ещё и Мэрил.

Мне надели, как и ранее, что-то на глаза, подхватили под руки с обеих сторон, и я сама не заметила, как мы уже шли в тихом, прохладном пространстве молча. Мы шли и шли, мне казалось, что гораздо дольше, чем сегодня же вечером, или это потому, что силы покидали меня.