Идальго

Глава 1

Я с огромным интересом смотрел по сторонам, но ничего особо нового как-то не замечал. И интересного тоже: море как море, разве что волны поменьше были. Хотя, возможно, мне и показалось: как-то я на волны раньше особого внимания не обращал. Однако солнце, перепрыгнувшее из зенита к горизонту, намекало на то, что волны сейчас – это не главное, да и писк, издаваемый приборами на пульте управления, говорил о том, что солнышко свое положение на небе поменяло не просто так. И мне что-то вдруг стало тоскливо – а начиналось-то все так хорошо!

То есть началось все обыкновенно, хотя немного и странно: в один прекрасный весенний день зазвонил бабулин телефон. Ответил я, так как бабуля покинула нас уже почти год назад – и мужской, причем довольно молодой голос как-то робко попросил передать ей трубку.

– Кто вы и зачем вам бабуля? – сразу же расстроившись, поинтересовался я. Расстроился я потому, что по этому телефону бабуле редко, очень редко звонили ее старые друзья и подруги, и она специально попросила меня ее телефон не отключать, чтобы сообщить, тем, кто еще не знает, печальную новость – а сообщать такое даже незнакомым старикам как-то… не очень приятно.

– Я звоню из посольства Мексики, – сообщил голос, – мне в вашем МИДе дали этот номер…

– Que suerte, desde pequeño soñé con hablar con el embajador de México! ¿Recibí una herencia enorme? (*)

(*)Какая удача, я с детства мечтал поговорить с мексиканским послом. Мне досталось огромное наследство?

– Нет, – ответил голос, сразу переходя на испанский. – Я не посол, а всего лишь помощник секретаря консульского отдела, да и прадед вполне здоров и, надеюсь, никто еще долго никакого наследства не получит. Прадед – это сын Стефании Пилар… а вы, как я понял, внук Паломы Елены?

– Видимо да.

– Так ей можно передать трубку?

– Увы, уже нет.

– Жаль… а мы с вами можем встретиться? Я могу вас пригласить в консульство? В любое удобное для вас время: у меня есть определенное поручение от прадеда, и он предупредил, что если с Паломой Еленой будет связаться невозможно, то с любым ее потомком… любое удобное для вас время. И не обязательно в консульстве, но там… вы, как я понял, не очень доверяете звонкам с незнакомых номеров.

– Как насчет сегодня вечером? У меня начинается сессия в институте, свободного времени крайне мало…

– Договорились! Вы, когда подойдете к консульству, – он продиктовал адрес, – просто наберите этот номер. Я предупрежу охрану, но вы на всякий случай возьмите какой-нибудь документ… Да, меня зовут Рикардо Кармона, а вас?

На самом деле все началось гораздо раньше. Дело в том, что мой двоюродный прадед Павел был «испанцем» – не испанцем из Испании, а воевал в составе интербригад во время тамошней гражданской войны. И в госпитале он познакомился с одной испанской девушкой по имени Стефания Пилар и с длинной заковыристой фамилией. Активисткой ПОУМ, а в госпиталь она устроилась санитаркой, чтобы ухаживать за раненой сестрой. Прадед с этой Стефанией познакомился очень близко, так что когда он сажал ее на пароход, плывущий в Мексику (однопартийцы решили ее все же эвакуировать, поскольку на нее фалангисты открыли настоящую охоту и даже пообещали огромную премию за ее голову), она во-первых взяла с прадеда обещание, что он позаботится о ее сестре и во-вторых уже поднимаясь по трапу сообщила, что ждет ребенка.

Больше прадед ее никогда в жизни не видел и ничего о ней не слышал, а вот ее сестренку – «малышку Палому Елену» – забрал с собой, когда возвращался в СССР. Как он это проделал, я понятия не имею – но в тридцать восьмом эта девочка появилась в нашей московской квартире. А мать прадеда, чтобы не связываться с советской бюрократией, Палому Елену просто удочерила: девочке было всего-то десять лет. Но когда старшие было сунулись разузнать что-то насчет Стефании, которая была единственной родственницей малышки, им быстро добрые люди объяснили, что ПОУМ – это троцкисты, и связываться с ними – себе дороже.

Двоюродный прадед голову сложил на полях Отечественной войны, так и оставаясь холостяком, а мои родные прадед и прабабушка покинули этот мир в пятьдесят шестом – и деда вместе с двумя его сестрами воспитывала уже Палома Елена. Сама она замуж не вышла: после войны вообще девушкам было очень трудно пару найти, а уж у девушке с искалеченной рукой и вовсе шансов не было – и бабуля всю нерастраченную любовь отдала нашей семье Она же воспитывала и моего отца, а затем и меня – и поэтому для меня испанский был вторым родным языком. Каталанский – которому я научился у бабули, и кастильский, которому меня усиленно обучали в школе. Собственно, поэтому я с мексиканским секретарем на испанском и заговорил.

Парень оказался всего на пару лет меня старше, и он мне и открыл неизвестную историю бабулиной старшей сестры. В Мексике она попала к какой-то дальней родне, там у нее родился сын – как раз мой двоюродный дед, который получил имя Пабло в честь отца. Этот дед рос, хорошо кушал, слушался маму, прилежно учился в школе, с плохими компаниями не связывался – и в возрасте лет так двадцати шести организовал собственную компанию, которая занималась… чем-то очень денежным, вроде как в гостиничном бизнесе. Женился, настрогал кучу детей, те тоже активно позаботились о народной мексиканской демографии – и в результате Рикардо Кармона тоже появился на свет, будучи – как мы с ним выяснили в первый же день – моим двоюродным племянником. Но самому ему до «русской родни» дела не было, однако прадед попросил узнать – он и узнал. И дал ссылку на скайп моего двоюродного деда.

Последнему я позвонил скорее в память о бабуле, но дедок оказался очень шустрым и разговаривать с ним было интересно. А вскоре он пригласил меня в гости. Я было отказался, ссылаясь на занятость, но обдурить его не получилось:

– Алехандро, Рикардо мне про твою семью все рассказал, так что ты не стесняйся. Я за тобой просто пришлю свой самолет и тебе эта поездка вообще ни малейшего убытка не нанесет, а мне все же интересно с родней поближе познакомиться. А еще мать просила при случае кое-что вам передать, вашей семье передать, но она с меня клятву взяла, что я передам это лично в руки. Очень для вашей семьи ценную вещь. Рикардо тебе визу оформит вообще за день, а у тебя, как ты говорил, с завтрашнего для каникулы…

Вообще-то я намекнул на некоторую финансовую несостоятельность вовсе не потому, что денег на полет в Мексику у меня не было. То есть не было, но отец, когда я ему сообщил о поступившем приглашении, сразу сказал, что я могу идти и покупать билет, поскольку как раз у родителей с деньгами особых проблем не было. Еще отцу за ранение выплатили очень немаленькую сумму, а у него и так оклад был не копеечный. Да и у матери: она, когда отца с первый раз ранили, добилась перевода в полевой госпиталь – но ее туда отпустили лишь «в командировку», а зарплаты начальника офтальмологического отделения не лишили. Но я мексиканскому деду про это не рассказывал (да и в МИДе, скорее всего, про то, где работают «потомки Паломы Елены», умолчали), так что дед Пабло вероятно счел меня сыном «бедного советского инженера» и все расходы на поездку взял на себя. Впрочем, человек, способный пригнать в Москву собственный «Фалькон» ради дальнего родственника, точно с голоду после таких трат не помрет…

Прилетел я вовсе не в Мехико, как ожидал, а в небольшой (относительно) город Канкун. Совсем небольшой, там и миллиона жителей не было, а всего-навсего девятьсот тысяч. И в этом «крупнейшем курортном городе Западного полушария» деду Пабло принадлежало два десятка отелей…

Но ему не только отели принадлежали: его старший внук (то есть мой троюродный братец) пригласил меня «прокатиться на семейной яхте». Не просто так прокатиться: примерно в полуторастах километрах от мексиканского берега он с приятелями нашел вроде бы каравеллу или галеон, и сейчас они решили попробовать что-нибудь со дна поднять. С разрешения правительства, конечно – но приключение на самом деле обещало быть интересным. Собственно, оно таким и стало…

На яхту мы прилетели на гидросамолете: она уже неделю как стояла «над каравеллой». И яхта меня с первого взгляда поразила: уж больно не похожа она была на простое средство передвижения по воде. Но Мигель, видя мое удивление, пояснил:

– Это мать такую выстроила, она решила стать настоятельницей монастыря и ее для этого монастыря и строила. Но достроить не успела, а мы, когда она готова была, как-то передумали ее отдавать – но и перекрашивать тоже не стали. Она только снаружи такая странная, а внутри очень даже приличная: все же «Бурмейстер и Вайн».

– Так сколько же ей лет? – удивился я, так как яхта выглядела… в общем, как новая.

– Это только проект был датский, пятидесятых годов прошлого века, но если говорить именно об этой яхте… яхте всего два года. Мать этот проект выбрала, строили яхту уже в Веракрусе. Дядя Альфонсо строил, у него небольшая верфь. Правда там он больше для военных катера разные строил…

– Тогда понятно, – я показал рукой на башенку, возвышающуюся перед рубкой.

– Это не то, что ты думаешь, а основание для подъемного крана. Я хотел яхту для работ по подводной археологии приспособить.

– Хм… а где кран-то?

– Кран еще не поставили, для подводных исследований мы яхту придумали использовать только прошлым летом. Но разрешение на работу с караккой дали только в мае и до конца этого месяца – и если мы что-то интересное найдем, то, возможно, и на следующее лето разрешение получим, а возможно, что и в этом году получится работу продолжить. Но сейчас мы каракку пока поднимать не собираемся, и даже пушки поднимать не станем – так что можно и без крана обойтись. К тому же синоптики сказали, что без шторма ожидается хорошо если еще дней десять, вот мы и поспешили.

– А что собираетесь поднимать? Пиратские клады?

– Клады мы уже успели поднять, вот, держи, – и он сунул мне в руки тяжелый мешочек, – деду потом передашь. Да не волнуйся, тут ничего особо ценного и незаконного нет, это просто сувенир получился, инспектор его уже проверил, сказал, что это мы можем и себе оставить как награду на работу. Пойдем, я тебе все тут покажу…

Яхта мне показалась интересной – то есть как будущему программисту интересной: уровень ее автоматизации вызывал уважение. Этот дядя Альфонсо (меня с ним дед уже познакомил мельком в своем поместье) действительно был неплохим специалистом по части конструирования кораблей. Или команда у него была подобрана отличная, а от старого проекта, как я понял из рассказа Мигеля, тут вообще остались лишь обводы корпуса и два мотора. Потому что третий мотор был явно новым (и вообще китайским), но он всего лишь крутил стояночный электрогенератор, так что большого вреда судну не наносил. Хотя без него вся электронная начинка яхты могла бы проработать часа три, пока аккумуляторы не разрядятся. А с ним – даже специальный винный холодильник в выделенной мне каюте прекрасно работал.

Вот только за осмотром яхты (которой Мигель, очевидно, очень сильно гордился) занял весь день и моя мечта нырнуть и осмотреть найденный кораблик «в естественной среде обитания» так и не сбылась. В первый день не сбылась, а вот на следующий день…

Утром вид с яхты отрывался замечательный: вокруг – море, берегов вообще не видно (поскольку ближайший берег, как мне сказали, был километрах в ста тридцати). Примерно в полукилометре от яхты в море отдыхал совершенно военный катер, на котором на сутки я увидел лишь одного моряка, прошедшегося по палубе, а рядом с яхтой болтался в море небольшой бот, с которого, собственно, водолазы в море и ныряли. И на боте сидел в том числе и упомянутый Мигелем инспектор: государственный служащий из министерства мексиканской культуры, как я понял из рассказа родственника. Простой такой чиновник от культуры, рядом с которым какой-нибудь Шварценеггер хлюпиком покажется. И с простым таким огромным пистолетом в кобуре.

– У вас все культурные чиновники такие? – поинтересовался я у Мигеля.

– Не все, но в море в основном такие ходят. А Игнасио – он вообще был чемпионом в подводном плавании, я с ним в одном отряде служил. То есть он у нас инструктором был, а на второй день экспедиции к каравелле нашей без акваланга донырнул, когда наши парни сказали, что вроде пролом в корпусе нашли, через который внутрь попасть можно. И он на самом деле в старых кораблях хорошо разбирается: именно он сказал, что это каракка, примерно второй половины восемнадцатого века постройки. Не так интересно, как галеон или каравелла, но и здесь можно много интересного найти. И он водолазам пояснил, как лучше внутрь все же попасть, так что все, что мы оттуда достали, было благодаря ему найдено. Так, а что это у них там происходит?

На боте началась какая-то суета, затем на борт быстро влезла парочка водолазов, а через полминуты бот быстренько подошел к яхте:

– Мигель, – обратился в родственнику Игнасио, – там рядом с караккой еще какая-то забавная штучка лежит, не желаешь посмотреть? Только осторожно, парни говорят, что она не очень-то и старая.

– Пусть сфотографируют, я потом посмотрю.

– Она не просто лежит на дне, а дрейфует потихоньку, так что ее хорошо бы к галеону привязать чтобы не потерять – а для этого нужны две пары водолазов. Если это то, что я думаю… я сам пойду, а ты со мной спустишься? Вдвоем мы быстро справимся.

– Алехандро, – Мигель повернулся ко мне, – ты часик за яхтой посмотри, я скоро вернусь. Если нетрудно, еще пару аквалангов перезаряди пока, а то мы приготовленный для тебя сейчас уже используем…

Не знаю, что там была за новая посудина, но сначала парни, оставшиеся в боте, подняли какой-то небольшой, но очевидно тяжелый ящик. А потом… Понятия не имею, что там под водой парни нашли, но нашли они явно что-то очень плохое: море под ботом буквально вскипело, рядом с ним в небо ударил огромный фонтан пара, раздался даже не шум, а рев воды – а потом с неба в этот фонтан ударила молния. Или мне про молнию показалось, просто вода так на солнце сверкнула – но вспышка получилась неслабая, хотя и без грома – а затем и яхту накрыло облаком то ли пара, то ли мелких брызг. И мгновенно все стихло, да и пар куда-то пропал – вот только солнце стояло уже не в зените, а висело над горизонтом, никакого бота рядом с яхтой не было – как не было нигде и военного катера. И вообще до горизонта было одно лишь пустое спокойное море, а в рубке навигационные приборы жалобно пищали, сообщая о том, что не могут найти ни навигационных спутников, ни сигналов береговых маяков…

Интересно устроены наши люди. То есть я думаю, что только наши так устроены, и лишь потому, что книжек у нас очень много народ читает. Первым делом мне в голову пришла мысль вовсе не о том, что же случилось, а лишь о том, что же парни там, внизу, нашли. На ядерный взрыв точно не похоже: фонтан бил из-под воды секунд пятнадцать, не меньше, да шум был… не взрыв, в общем. Затем в голове сами собой прошли какие-то расчеты, и осознание того, что при простом переносе в пространстве если солнце сейчас на востоке, то вокруг был бы Тихий океан, а там вода такой спокойной не бывает. А если яхта повернулась и солнце было бы на западе, то яхта стояла бы где-то посреди Африки – и мгновенно в голове сам собой возник вывод, что перенесло яхту (и меня) во времени. Ну да, я думаю, что каждый второй русский человек уже морально успел подготовиться к такой неприятности: какую книжку не возьми – там это в деталях расписывают. А если кто книжки не читает, то в сети рекламой разных альтернативок с утра до ночи людям мозги промывают – так что «наш народ – всегда готов» в когда-то перенестись. А относительно родственников и друзей…

Я почему-то искренне верю Эверетту: всегда происходят все возможные варианты любого события. И реальность после этого раздвояется. В одной реальности парни ничего в воде не нашли – и я спокойно через пять дней вернусь домой. А в этой – ну да, нашли, вот только если я попал во времена до моего рождения, то родственники моей пропажи вообще не заметят. Так что заботиться мне нужно лишь о себе здесь и сейчас. Про «здесь» всё понятно, а вот про «сейчас»… Радио сейчас точно нет никакого, и спутников нет. Так что и уточнить не у кого, поскольку и горизонт чист. Впрочем, до берега-то тут меньше полутора сотен километров, а с двумя тысячесильными «Бурмейстерами»… или даже без них: яхта была именно яхтой, а не плавучим борделем олигархов, а как парусами управлять, мне Мигель показал. То есть он показал на имитаторе, но я теперь знал и как режим имитации выключить, а солярку тратить, когда неизвестно можно ли будет где-то дозаправиться, было бы опрометчиво.

Но Эверетту я верю, а писателям – нет. Поэтому прежде всего нужно разобраться, что за рояли мне достались – и вместо того, чтобы под парусом мчаться навстречу приключениям, я изучил содержимое яхты. И начал с самой яхты: жуткого чудища, больше похожего на вывернутый наизнанку католический собор. Даже не так, наверное, если вывернуть наизнанку какой-нибудь собор в Кастилии, то и в этом случае получившееся выглядело бы поскромнее: на яхте даже опоры поручней палубы были изготовлены в виде крестов (хорошо, что не распятий с висящим на них Христами – впрочем, с первого взгляда казалось, что опорами поручней именно распятия и служат). А в промежутках между иллюминаторами невысокой рубки были нарисованы копии популярных фресок из Ватикана…

Впрочем, все остальное было как на обычной (но очень хорошей) яхте: тиковая палуба, две мачты из углепластика, корпус… Корпус тоже, по словам Мигеля, был углепластиковый, но снаружи чисто в декоративных целях был покрыт каким-то ценным деревом: да уж, баловал свою старшую дочь дед Пабло… В машинном отделении стояли два тысячесильных двигателя (понять, зачем яхте в сорок тонн водоизмещения такая мощь, я так и не смог), а к этим моторам в двух танках запасено почти четыре тысячи литров солярки. Из приятных довесков – крошечная, буквально одноместная шлюпочка, висящая на корме (Мигель сказал, что она «для высадки на необорудованный берег, усеянный битыми бутылками», потому что рядом в двух рундуках имелись две надувных лодки. То есть уже одна: вторая как раз водолазным ботом и послужила…

В камбузе имелся набитый мороженой готовой едой морозильник – и еды там было на шестерых членов экипажа запасено недели на две, там же в рундуке был и запас быстрорастворимой лапши в пенопластовых стаканчиках, а в холодильнике почему-то одна полудюжина пива и два десятка коробок с соком, причем только яблочным. То есть жить уже можно, а вот оружейный шкафчик, в который Игнасио запихнул свой огромный пистолет, меня разочаровал: кроме этого пистолета из оружия там имелось две бутылки бурбона (ну а что, вполне себе химическое оружие!), а грозно выглядящий пистолет Игнасио оказался вообще не оружием, а ультразвуковой пугалкой для акул, на пистолет даже внешне не похожей: инструкция в том же шкафчике лежала вместе с запасной батареей. Зачем этот Игнасио её с собой таскал, было тоже не ясно: Мишель говорил, что когда работают сонары на яхте, акулы близко не подплывают, а в кобуру положил… наверное ради понта. Но оружия не было, вообще никакого – поэтому жить требовалось ну очень осторожно…

А в шкафчике в «ничьей» каюте почему-то было напихано очень много верхней одежды, причем мужской – и вся она была черного цвета. Еще в ящичке этого же шкафа были… я бы назвал это «блузами», с завязками-бантами вместо воротника, и они были белыми. Я не большой специалист но выглядели они шелковыми.

Список материальных богатств яхты на этом закончился, но еще оставались богатства каракки. И они были уже именно богатствами: в отданном мне Мигелем мешочке лежали двадцать три монетки, серебряные мексиканские песо первых годов девятнадцатого века чеканки. И две монетки золотые, принадлежность и номинал которых я определить не смог – но монетки были по-настоящему мелкие, вряд ли их можно было назвать «златыми горами». В ящике того, что можно было бы назвать «столом» в каюте Мигеля лежал странный свинцовый лист с плотно подогнутыми краями и еще две монетки по одному песо – но на них и список «морских богатств» закончился – и ничего интересного я не обнаружил. Хотя…

Странный свинцовый лист меня заинтересовал, и я как мог аккуратно края его развальцевал. Оказалось, что это был «водонепроницаемый чехол» для какой-то бумажки, даже настоящего пергамента – и бумажка показалась мне интересной. Поэтому что на ней было написано, причем на латыни (а испанцу по крайней мере понять латинские слова не так уж и трудно), что какой-то там Лев, причем двенадцатый по счету, «не пытаясь решать мирские дела» кого-то там куда-то посылает «во славу божью». Детали посыла разобрать было уже невозможно, все же герметичность упаковки слегка подкачала…

Из того, что было у меня с собой, упоминания заслуживала лишь сумка с парой белья (новенького, из местного магазина, стопроцентно хлопкового, «made in Chile». Плавки, тоже новые, ненадеванные. Ну и та одежда, что была на мне.

Ах да, еще у меня в кармане делало то, что бабулина сестра завещала передать нашей семье: документ о крещении бабули. В котором было написано, что звали бабулю полностью не абы как, а «Paloma Elena de Vera y Figueroa de la Vega y Ulloa y Estrella, III Condesa de la Roca». Понятно, почему Стефания требовала реликвию лично в руки передать: сама она в начале девяностых упокоилась, а как в СССР относились к графиням (да хотя бы и к третьим графиням), она знала очень неплохо…

Да, непростая у меня бабуля была: тройная фамилия для испанца – уже редкость невероятная, а уж обе фамилии каталанские, да для графини… хотя ну что я про эту Испанию-то знаю? И про Мексику тоже – а узнать уже очень хочется, причем – по возможности – без риска для жизни. Подумав, я решил плыть не к ближайшему берегу: море очень мелкое и народу живет крайне мало, а сразу в знакомый мне уже Канкун. Да, лишних пара сотен километров – но яхта-то огого какая, Мишель хвастался, что легко и тридцать узлов перекрывает. Так что я, еще раз глубоко вздохнув, отправился в рубку…

Глава 2

Честно говоря, отсутствие какого бы то ни было оружия меня расстроило. А ведь Мигель и этот, Игнасио – служили, как я понял по некоторым намекам, в отряде по борьбе с контрабандой наркотиков и с оружием точно были «на ты». Но, с другой стороны, яхту же не просто так охранял катер береговой охраны, а на нем этого оружия точно хватало.

А вот отсутствие выпивки меня вообще не напрягало: ну не люблю я это дело. Да и Мигель сказал, что «никакой выпивки в море», так что наличие на борту бурбона, да еще в оружейном сейфе, я для себя объяснил как «запас на случай внезапного схода на необорудованный берег». Так что я спокойно позавтракал (размороженным продуктом неизвестного происхождения), посетил гальюн – и отправился в зал управления этим плавучим недоразумением. Спокойно отправился, уже не шарахаясь от изображенных на дверях кают физиономий разных святых. Зашел в зал, плюхнулся в капитанское кресло и принялся вдумчиво изучать пульт управления.

Вообще-то про пульт мне Мигель почти все объяснил, а я почти все сразу и понял: все же будущий «тыжпрограммист», а яхта полностью управлялась бортовыми компьютерами. И интерфейс был вполне себе дружественным, например, чтобы указать желаемый маршрут, требовалось лишь в экран пальцем ткнуть. Ну я и ткнул – а затем, весь из себя гордясь, выбрал опцию «под парусом» и нажал кнопку установки этих самых парусов. А затем – просто смотрел, причем не на экране имитатора, а в окошко, как паруса поднимаются из толстых рей. Два паруса, бермудские, как их назвал Мигель. Они в эти реи просто вкручивались при уборке и раскручивались при выпуске – и происходило это довольно быстро. А когда произошло, то яхта, набирая скорость, сразу же завалилась на бок градусов так на пятнадцать, а на двух экранах комп начал показывать куда мы движемся и как.

И я сначала подумал, что что-то я не туда где-то ткнул – потому что яхта пошла вообще в сторону открытого моря, а вовсе не к берегу, но на экране и планируемый маршрут прорисовался и я сообразил, что программа просто просчитала все нужные маневры и «решила» поменьше лавировать: ветер-то дул прямо на берег, а яхте нужно было примерно двести пятьдесят километров вдоль берега проплыть. Вот программа и выбрала оптимальные углы плаванья по отношению к ветру, а вот насколько оптимальные… Надеюсь, что программу все же не индусы писали.

Вот только эта программа внезапно совершенно человеческим (женским) голосом мне сказала, что «рекомендуется поставить стаксели». Ага, щяззз! То есть что это такое, я знал уже (мне Мигель рассказал): это такие тоже треугольные паруса, которые не к мачте и рее привязаны, а висят на веревках. На двух, которыми мачта к носу привязана и на двух, которые к борту и основанию мачты прикреплены. Вроде тяги от этих стакселей чуть ли не больше, чем от бермудских парусов – но стаксель сам ни в какую рею не сворачивался, его нужно было ручками из рундука вытащить и ручками же к веревке передней прикрепить – а в одиночку это проделать было невозможно в принципе. Мигель сказал, что стаксель нужно втроем ставить, в критической ситуации и вдвоем можно – но я думаю, что для этого потребовались бы два слона вроде того же Игнасио. Потому что этот стаксель весит (я не взвешивал, но слова Мигеля запомнил) чуть больше полутора центнеров. Ну да, передняя мачта у моей (да, уже моей – хотя, возможно, и временно) яхты высотой в тридцать пять метров, тряпка для паруса («штормового», Мигель говорил, что с другими в море ходить нельзя) весил фунт на квадратный метр, потом к парусу всяких крепежных финтифлюшек приделано овердофига – я такой не то, что из рундука ровно не вытащу, я его даже приподнять не смогу… Так что я смело ткнул в появившуюся на экране кнопку «Cancel request» и увидел внизу этого экрана еще одну кнопочку, с надписью «обоснование выбора и корректировка маршрута». То есть человек все же может сам управлять яхтой!

По этой кнопочке я тоже пхнул, а затем спокойно минут пять выслушивал, как незнакомая женщина зачитывает это «обоснование». Оказывается, программа учитывает и длину волн, и расстояние между ними – и сейчас ведет яхту под очень маленьким углом у гребням волн чтобы меньше качка была. Зато потом повернет – и яхта помчится как по булыжной мостовой. Именно помчится: сейчас она летела по волнам со скоростью примерно в тридцать пять километров в час (а со стакселями мчалась бы под полтос), а после поворота, когда ветер подует в корму, скорость еще километров на десять поднимется…

А еще оказалось, что эта дура меня слышит: когда я после очередной ее фразы выдал в пространство вопрос «пор ке эс эсто» (вежливая форма вопроса «какого черта») комп на пару секунд замолк, а потом женский голос сообщил:

– К сожалению, я вас не понимаю. Введите ваш вопрос с клавиатуры.

Ну что, я ввел – и узнал, что могу прослушать техническое описание программы и пользовательского интерфейса, а могу его и прочитать. Ну, читаю-то я быстрее, чем эта дура разговаривает…

Интересное оказалось чтиво: я узнал, что белые ведра, которые висят на распорках мачты – это разнообразные датчики, и яхта постоянно уточняет скорость и направление ветра, абсолютную скорость судна (точно не понял, но вроде бы относительно морского дна, пользуясь данными с сонаров) скорость подводных течений и фигову тучу всякого другого, а так же следит за погодой с помощью радаров и лидаров. И вот последнее оказалось очень кстати…

Уже почти стемнело, когда сидящая в компе тетка радостным голосом сообщила, что «надвигается тропический ураган» и «посоветовала» побыстрее спрятаться от него за Женским островом. До которого, между прочим, еще оставалось километров двести. Лично у меня никаких мыслей о том, как это вообще можно сделать, не было, поэтому я просто молча ткнул кнопку «выполнять». Правда, мне снова пришлось пихать кнопку, отменяющую установку стакселей – зато я сразу понял, на кой черт этой посудинке два тысячесильных движка.

Должен признаться, что скачки по волнам на скорости под сотню километров в час надолго оставляют самые светлые воспоминания (о том моменте, когда они, наконец, заканчиваются). Причем эта дура паруса при этом не убирала, так что сколько реальных сил тащили по волнам яхту, я даже примерно представить не могу. Но за Исла Мухерас яхта спрятаться успела. Конечно, этот курортный островок, над уровнем моря возвышающийся почти на метр, от ветра вообще не защищал – но волны через него все же не перекатывались. И морская болезнь меня не постигла – однако постигла глубочайшая тоска: на острове не то что отелей, там даже какой-нибудь паршивой хижины ни одной не было! И на противоположной стороне пролива тоже ни одного признака жизни человеческой я не увидел: города с почти миллионным населением просто не существовало!

Шторм продолжался двое суток, даже чуть больше. А я за это время решил, что стоит отправиться в места, гарантированно более населенные – однако проклятая железяка сообщила, что в Веракрус придется плыть дней десять, потому что «против ветра лавировать». Зато, кажем, к Гавану – уже всего дня три (это я специально указал, что на одних парусах, потому что если еще шторм случится, а в баках будет пусто, то хрен от него убежишь). Однако когда на пятый день своего пребывания в этом мире я двинулся к Гаване, железяка все тем же равнодушным голосом сказала, что «в сорока двух милях к юго-востоку обнаружено судно», чему я вообще не удивился: ей с верхушки мачты действительно далеко видать. И я, даже особо не раздумывая, задал программу плыть к нему. Подумаешь, лишних сорок миль, с такой яхтой это всего пара часов…

Нужно было сначала все же на проложенную компом трассу посмотреть: яхта до точки рандеву добиралась часов пять очень кривым путем. Впрочем, оно того стоило: в конце этого странного пути я своими глазами увидел «находку». Деревянную лоханку, бывшую – судя по пенькам обломанных мачт, парусником. А теперь ставшую просто полузатопленной лоханкой. Пустой лоханкой, в смысле, без экипажа. Моя железяка, проверив обстановку своими сонарами и прочими датчиками, сообщила, что «снизу ничего не торчит» (на выяснение чего мне потребовалось минут пятнадцать, все же даже письменную речь комп понимал через раз и пришлось долго уточнять формулировки запросов). А когда все уточнил, причалил к посудине и пошел выяснять, что же случилось.

То есть и так было понятно, что случилось: лоханка в шторм попала – и попала. Я думал, что хоть какой-нибудь бортжурнал найду или еще что-то, позволяющее понять, в когда меня занесло – но обломись: никакого журнала я не нашел, а нашел двух полуживых моряков, причем оба были с поломанными конечностями. По счастью, у одного только руки были сломаны (правда, обе сразу), а у второго была сломана нога – но все же одна. И мне удалось их кое-как переправить на яхту: в том, что лоханка еще некоторое время на плаву продержится, уверенности у меня не было ни малейшей.

Что делать с подранками, было в целом понятно: когда мать работает военным хирургом (а хоть бы и офтальмологом, но все равно хирургом, причем именно военным) определенных знаний набираешься даже того и не желая. Правда, с медикаментами на моей яхте было почти никак: все, что мне удалось обнаружить, заключалось в двух больших флаконах с ибупрофеном в капсулах (нераспечатанных еще, по двести сорок капсул в бутылке) и нескольких тюбиков крема от загара. Еще какая-то мазь с бензокаином (если я не путаю, то это вообще-то анестезин, очень помогающий в случаях, если мизинчиком ударился об угол дивана) нашлась – и всё… То есть не совсем всё, еще нашлось – но не в судовой аптечке, а в одной из кают – несколько упаковок неведомого препарата под названием «Sleep Aid», то есть, скорее всего, снотворное какое-то, маленькие таблеточки голубого цвета – но насколько это является медикаментом, я сказать не берусь.

Так что я с подранками сделал все, что мог: так как переломы были не открытыми, я просто наложил шины (сделанные из доски, которую я выломал из фальшборта найденной посудины), примотал доски обрезками найденной там же парусины, скормил пациентам по паре ибупрофеновых пилюль. По счастью, пациенты мне попались испаноязычными, слова мои понимали (хотя их я все же понимал с некоторым трудом), так что даже раздеть их и вымыть мне особого труда не составило. А раздевать и мыть – пришлось, поскольку аромали мужички не по детски – ну а после такой процедуры их и в каютах уложить стало не страшно.

Неприятно было другое: их же теперь кормить нужно, а избытка жракли у меня точно не было. И не будет: я твердо помнил, что есть рыбу, выловленную в южных морях, категорически не рекомендуется: рыбы эти жрут ядовитые водоросли и сами становятся столь же полезными для организма, как плохо приготовленная рыба фугу…

Впрочем, польза от спасения утопающих все равно была, и не только лишь потому, что людей от смерти спасать – дел благое. Хотя особо много мне подранки рассказать не смогли, кое-что стало уже понятно. Благодаря нескольким находкам, и прежде всего найденным в единственной каюте суденышка деньгам. Денег было немного: парочка уже знакомых мне мексиканских песо и полтора десятка кругляшей, которые я идентифицировать вообще не смог. Но вот даты, на монетках проставленные… самая «поздняя» означала тысяча восемьсот двадцать второй год. А если эти денежки сейчас в ходу…

Еще на суденышке я подобрал две каких-то страшных (и очень тяжелых) сабли, а в каюте (вероятно капитанской) я нашел большой пистолет (в дуло которого свободно влезал указательный палец) и плотно закрывающуюся круглую коробочку, в которой скорее всего был совсем не табак. Но на этом мои находки закончились: в трюм я даже не попытался заглянуть, опасаясь, что если я крышку трюма открою, то воздух из него выйдет и посудина камнем на дно пойдет. Да и внешний вид кораблика намекал на то, что вряд ли в трюме что-то ценное…

Так что я закинул снятые с недоутопленников шмотки в стиралку и пошел в зал управления этой шайтан-машиной с целью вернуть ее на курс к Гаване. Без особой спешки чтобы приблизиться к цивилизации, ведь если время сейчас такое, то хрен его знает, что мне от Гаваны-то ждать. И по дороге к залу управления я подумал, что утро – оно ведь вечера мудренее. Потому что уже потихоньку темнеть начало, а плыть, сломя голову, во тьме кромешной… Железяка, конечно, своими датчиками и в темноте все видит, но все равно чувствуешь себя как-то неуютно. А если выспаться – то может и во сне мысль полезная в голову придет, да и с утра на свежую голову сапоги надевать приятнее… Так что я направился в свою каюту спать. То есть все равно в рубку зашел, задал программу «лечь в дрейф», в потом – уже спать пошел. Подранков я особо не опасался: с такими переломами они и в гальюн сами вряд ли доползут. А кроме того я видел, как они истово молились. Не на меня, а на изображения святых и особенно на распятие, прибитое к двери в рубку: даже тот, у которого нога была сломана, попытался на колени бухнуться. А на двери моей каюты вообще дева Мария изображена, так что пока они там перед дверью молиться будут, я проснусь и… придумаю что-нибудь.

Утром меня посетила мысль. А после того, как я мысль воплотил, то до меня дошло, что подранкам я не объяснил все прелести гальюна. Но мне повезло: они двое суток были не жрамши и сутки почти без воды просидели – так что ущерба яхте не нанесли, хотя «безрукий» и был уже к такому повороту событий практически готов. Однако я успел первым, а затем приказал безногому помогать в этом благородном деле безрукому, а заодно их одел в их же выстиранную одежду и покормил. Ну и сам подкормился – и на этом радости бытия закончились. Потому что когда я запустил программу «возвращения в Гавану», бездушная железка очень спокойным голосом сообщила, что у меня «неполадка в системе подъема паруса», поэтому никто никуда не поплывет. Ну да, парус на передней мачте поднялся примерно метра на три с половиной – и застрял. Причем крепко так застрял, при попытке его опустить обратно в рею комп выдал то же самое сообщение…

Но счастье никогда не приходит одно: решив, что черт с ним, с дизелем, и задав программу плаванья до кубинской столицы на моторах, я узнал… ничего нового я не узнал, разве что теперь была «неполадка в системе опускания винтов». Эти винты, в количестве трех штук, при плавании под парусом из воды поднимались и прятались в нишу на корме, которая еще и крышкой закрывалась чтобы аэродинамику улучшить… ну, я так думаю, что для этого. Но сегодня крышка винтового отсека открываться не захотела…

А море-то глубокое, якорь не бросить. Да и ветерок дует не переставая. Не шторм, слава всем богам, но такой свеженький – и яхта под этим ветром куда-то лихо так дрейфует. И не сказать, что дрейфует не спеша – потому что мачты-то на яхте в сечении не круглые, и не прямоугольные, а каплевидные, причем «капля» в них довольно сильно вытянута. То есть каждая мачта – это такое нехилое крыло получается, которое вдобавок еще под ветер поворачивается для лучшей тяги. То есть это комп ее поворачивает, а как ему запретить это делать, я вообще без понятия. Да и нельзя было это желать: вертя мачтами комп яхту доворачивал попом у волне, чтобы ее эти волны не перевернули.

Спустя примерно час после того, как я прочитал о последней «неполадке», я осознал мудрость Мигелевого предупреждения о том, что «в море – ни капли спиртного». То есть была у меня мысль с горя напиться, ведь болтаться в море без руля и ветрил – нестрашно лишь до первого шторма. Но на трезвую голову оказывается думать-то куда как лучше – и я начал думать. Причем мысли в голову приходили довольно умные: например такие, что вряд ли те, кто всю эту автоматику придумывал, не предвидел возможность поломок (раз предупреждения высвечивались, значит точно возможность эту предвидели), а следовательно, были предусмотрены и какие-то способы их исправления. Вот только мне о таких способах почему-то рассказать забыли…

Поскольку нырять за корму быстро плывущей яхты у меня желания не возникло, я начал с паруса. То есть хотел с него начать – но проклятая железяка во-первых рею отклячила так, что до нее не добраться было, а во-вторых что там могло в принципе сломаться, я вообще не представлял. А раз неизвестно, что сломалось – то как чинить-то?

Однако я представил себя на месте неведомого разработчика программы (все же не индуса, индусом себя представить у меня ни фантазии, ни веществ не хватит) и спустя несколько итераций догадался ввести (с клавиатуры, комп меня теперь в упор слышать не хотел) вопрос о том, где находится инструкция по ремонту яхты.

– Здесь, – ответила мне железяка приятным и очень спокойным голосом, и вывела на экран страничку pdf-файла. Страничку под номером четыреста девяносто восемь, с заголовком «типичные неисправности и способы их устранения»… Очень хорошая была инструкция, с детальными картинками и очень подробными описаниями разных неисправностей и способов их исправления. Чтение – исключительно завораживающее и успокаивающее, даже, я бы сказал, усыпляющее…

Борясь со сном, я дочитал документ примерно до тысячи четырехсотой страницы – но чтобы пробежать такую дистанцию, у меня ушло ровно пять дней. В течение которых я ел, пил (сок в основном), выполнял инверсные функции данных мероприятий, периодически вспоминал о попутчиках… На третий день я спросил у компа, как установить будильник – и узнал, что это делается исключительно просто, так что с этого момента я и обед не пропускал, и гостей голодом и жаждой не морил. Последнее приходилось делать лично: мужички явно боялись проявлять хоть какую-то самостоятельность (за исключением, разве что, посещения гальюна). То есть мне так казалось, но оказалось что казалось: на пятый день, когда я нашел описание «первой неисправности», попутчики, подождав меня у двери рубки, спросили, можно ли им как-то приготовить себе пойманную рыбу.

Как и чем они поймали эту селедку-переростка, я даже не пытался понять, но рыбка впечатляла: внешне от селедки неотличима, но вот длиной она была метра полтора. Я правда, все же поинтересовался, не боятся ли они просто сдохнуть, откушав такой рыбки, но оба меня принялись бурно убеждать в том, что эта рыбка (по названием «савало», с неиспанским ударением на первую «а») вполне съедобная и даже вкусная очень, ее тутошние богатеи очень любят. Так что я просто снял с прицепленной на корме лодочки чехол, велел им рыбу на него положить, вручил им захваченную с разбитой лоханки здоровенную саблю и приказал рыбину разделать. То есть порубить на куски, голову с хвостом выкинуть в море, куски распихать по пакетам, чехол вымыть, а пакеты с рыбой принести мне на камбуз. В конце-то концов, мне просто надоело жрать «быстроразмороженный пищевой продукт»!

Оказалось, что рыбка на самом деле неплоха, я ее поджарил на оливковом масле (другого на камбузе не было), посолил-поперчил – и получилось очень даже съедобно. Правда, даже втроем получилось съесть от силы килограмма три этой рыбешки, а всего (без головы и хвоста, и уже без съеденной части) рыбка потянула на семьдесят килограмм! Впрочем, в холодильнике (куда я запихал килограмм десять) и в морозилке рыбина долго нас без еды не оставит. А вот насколько долго – я еще не знал, так как прочитать, как «неисправность» исправить, еще не успел. А когда прочитал…

Выяснилось, что парус поправить несложно, вот только подразумевалось, что для такой работенки требуются три человека. Однако жить захочешь – еще не так раскорячишься: безрукий помочь, конечно, вообще ничем не мог, а вот с безногим мы вдвоем за два дня справились. Я просто велел компу поставить мачту и рею в нейтральное положение и отключить управляющие моторы – а потом обычной рукояткой (напоминающей кривой стартер, только никелированный) мы (то есть я и безногий пассажир) потихоньку парус то поднимали, то опускали на несколько сантиметров, одновременно ручками разравнивая складки возле щели в рее. И в конце концов парус поднялся!

А я решил уточнить у компа, куда же нас занесло. И оказалось, что эта зараза со всеми своими датчиками даже в волнующемся море сумела определить истинный полдень с точностью буквально до нескольких секунд, по высоте солнца в этот полдень вычислила дату (день, не год все же) и после этого при чистом небе днем могла выдавать текущие координаты с точностью до полукилометра! Хвала мексиканским программистам (или кто там еще был, но уж точно не индусы)! А вот мне – все же не хвала, надо было быстрее инструкцию читать. Потому что пока мы болтались в море без руля, но с экзотическими ветрилами, яхту унесло довольно далеко, и когда я задал свой вопрос, то яхта как раз проплывала между Тринидадом и Тобаго.

Первой мыслью было немедленно зайти в Порт-оф-Спейн, но спустя уже несколько минут эта мысль меня покинула: английский я, конечно, в институте учил, но недостаточно хорошо, чтобы прикинуться англичанином или американцем, а судя по той же «Одиссее капитана Блада», у англичан к испанцем было… некоторое предубеждение. Возникла так же мысль повернуть в сторону Каракаса – но она ушла еще быстрее: по данным с компа сезон штормов в Мексиканском заливе только начинался и тот, в который я попал, был вообще «довольно незначительным» – а без моторов попасть в значительный шторм стало бы слишком уж адреналиновым приключением. Так что внимательно посмотрев на карту, я решил двигаться дальше – хотя в целом и «против ветра», то есть почти против, но комп подсчитал, что даже галсами средняя путевая скорость составит километров двадцать в час, то есть до цели я дойду где-нибудь за пять суток. А в качестве цели я наметил бразильский Сан-Луис. Потому что бразильский португальский – это все же португальский, а португальский от испанского отличается примерно так же, как и белорусский от русского: произношение немножко отличается, слова незнакомые попадаются – но все равно можно общаться даже без переводчика. Но главным я посчитал вовсе не языковые преимущества, а то, что бразильцы были католиками, причем католиками ревностными.

До меня очень не сразу дошло, почему мои подранки мне каждый раз при встрече кланяются и обращаются ко мне… странно: «Su Eminencia». А если переводить буквально, то «Су Эминенсия» – это «ваше высокопреосвященство» вообще-то, и я лишь поначалу (все же не родной не только язык должен быть, но и менталитет) не сообразил, что это совсем даже не «Су Экселенсия», то есть совсем не «превосходительство». А вот почему они ко мне так обращались, я только сейчас понял.

После шторма стало слегка прохладно для хождения в тропических шортах и футболке – и я позаимствовал из шкафа плотную шелковою блузу и полотняные штаны, а выходя на палубу еще и какой-то плащик накидывал. Черный, и подранки меня, похоже, приняли за священника. Тем более что мирские люди, легко управляющие кораблями, матросов скорее бы за борт выкинули, чем их мыть, лечить и кормить чуть ли не с рук стали – а вот священникам это как бы положено делать. Так что среди ревностных католиков был шанс не оказаться ограбленным и выкинутым в канаву, подобно Остапу Бендеру. Конечно, священник из меня, тем более католический – с моей-то двадцатилетней рожей – примерно такой же получится, как оперная певица, но у меня ведь есть бумажка на бланке Ватикана! То есть пергамент с красной сургучной печатью, а что ее прочитать невозможно, так оно и к лучшему. Ватикан-то может не только священников на край света посылать. А вот кого именно тот самый Лев с номером мог послать, время подумать у меня еще будет. И я – точно об этом подумаю. И обязательно что-то придумаю, ведь деваться-то мне точно некуда…

Глава 3

Оказывается, очень полезно очень внимательно читать то, что пишет бездушная железяка. Примерно через неделю путешествия от Тринидада я – чисто из любопытства – поинтересовался, а где же этот самый Сан-Луис, и узнал, что комп под средней путевой подразумевает не среднюю скорость на дороге из пункта А в пункт Б, а скорость, с которой яхта бороздит. Ну а так как она бороздила страшными зигзагами, то перспективы добраться до означенной цели к середине августа меня сильно не обрадовали.

Впрочем, чуть погодя комп сделал предложение, от которого было трудно отказаться: если бороздить не совсем уж возле берега, а слегка так мористее взять, то яхта попадет в какое-то бразильское течение и путь сократится почти на неделю. А уж если поставить стаксели…

Вообще-то к этому времени у Пепе – это «безрукий» пассажир – кости уже почти срослись. По крайней мере руками он уже нормально двигал и от боли не выл. А у Рико (который «безногий») все было не так хорошо, но он тоже уже почти самостоятельно передвигался по яхте. А руки у него изначально целые были – и я решил рискнуть. Ну решил – и решил, в конце-то концов плыли же мы без стакселей, так что хуже не будет.

А насколько будет лучше – об этом я уже через час узнал. Потому что тот, кто проектировал яхту, был, по моему глубочайшему убеждению, гениальным лентяем. То есть гениальным изобретателем всего, что позволяло лениться: когда я подошел к правому рундуку, в котором лежал больший стаксель, я обратил внимание на то, что никакого запора с ручкой на рундуке нет. А есть большая кнопка (правда, изначально спрятанная как раз под ручкой) – и когда я кнопку эту нажал (разумно предположив, что вряд ли эта кнопка инициирует систему самоуничтожения), то рундук приподнялся над палубой и быстренько так перекатился поближе к правой веревке, которой мачта к яхте была привязана. А когда перекатился, в нем открылась крышка – под которой виднелся кусок паруса с карабином, а на самой крышке было нарисовано, за что этот карабин цеплять. Ну я зацепил карабин куда указано, и нажал на другую кнопку, на которую стрелочка на рисунке указывала. А потом минут пять со слегка удивленной рожей смотрел, как хитрая механизма вытягивает парус из ящика, цепляет висящие на нем какие-то зацепки, ловко их зацепляет за основную веревку… А явно обалдевающие от такого зрелища пассажиры молча наблюдали за моими действиями (или бездействиями), стоя (пригнувшись) у кормы.

Через десять минут уже оба стакселя, красиво надуваемые ветром, потянули кораблик вперед, а морячки поспешили скрыться с глаз моих в своих каютах. Они вообще на меня смотрели… можно сказать с подозрением еще с тех пор, когда я на третий день после первого рыбного стейка я достал кусок абсолютно непротухшей рыбы и начал ее жарить. А когда такая же, вполне себе свежая рыба возникла на столе через неделю после ее поимки и разделки, молиться они стали часа уже по три в день…

Зато я узнал, как они эту рыбину поймали: оказывается, они просто сперли какую-то веревку с висящей на корме лодочки, привязали к ней крючок, согнутый из пряжки ремня (их ремня), в качестве наживки использовали обрывок тряпки… А из воды пойманную рыбину они вытащили пожарным багром. Обо всем этом я узнал, когда предложил им еще рыбной ловлей заняться: у меня закралось подозрение, что еще на полтора месяца все же мороженой рыбки может и не хватить. Ну что, рыбу они поймали, и даже не одну – но рыбы были совсем другие: две каких-то очень уж больших макрели и одного очень небольшого тунца. Этих-то рыб я знал, да и тунец был небольшим именно для тунца: потянул он в неразделанном виде едва килограммов на двадцать.

А стаксели потянули яхту, причем вперед – и через три недели после того, как Тринидад скрылся за горизонтом, на этом горизонте возник Сан-Луис.

За время путешествия у меня что-то желания познакомиться с этим славным городишкой поубавилось, но когда расписанная, словно собор, яхта бросила якорь и бухте, желание познакомиться внезапно возникло у местного населения. То есть сначала к яхте подплыли на лодке какие-то совершенно гражданские товарищи – но они только издали на яхту посмотрели и убрались восвояси. Затем уже на большой лодке (там только весел было по четыре штуки с каждой стороны) подплыли граждане уже в форме – но и они ближе, чем на полста метров подплывать не стали.

А затем к яхте подошла большая лодка с балдахином, и Пепе проорал (к рубке я им вообще приблизаться запретил, а сам в это время читал инструкцию о том, как закрывается ниша для винтов), что какое-то «высокопреосвященство» просит разрешения подняться на борт. Ну я что – разрешил, конечно. И высокопреосвященство на борт поднялось…

Почему его понесло ко мне в гости, я сообразил очень не сразу, но в ответ на приветствие сказал, что я вообще не священник, а простой мирянин. Что зовут меня всего лишь Алехандро Базилио де Вера-и-Фигероа де ла Вега-и-Уйоа-и-Эстелья, третий граф де ла Рока. И что папа меня послал вовсе не в Сан-Луис, а гораздо дальше, а сюда мне пришлось зайти из-за мелкой поломки моего кораблика. А на последовавший вопрос, почему у меня на флагштоке висит папский флаг, я честно ответил, что раз меня папа послал, причем на своем собственном судне, то ему виднее, какие флаги надлежит вешать, а я всего лишь выполняю поручение.

Флаг этот вообще-то валялся на дне ящика с одеждой, которую моряки приняли за священническую, а я решил, что вешать флаг современной (мне) Мексики скорее всего не стоит: кто знает, какой сейчас у них флаг? А этот – раз мать Мигеля его сюда положила, то уж наверное он тоже на какие-то католические мотивы был сделан. И оказалось, что я не ошибся: на корме яхты болтался, как оказалось, торговый флаг папского государства…

Ну болтался – и болтался. А этот главный поп в городе еще внимательно прочитал (ну, то что было можно разобрать) найденный на дне моря пергамент, посетовал, конечно, что там только пару строк разобрать можно – но сказал, что если мне вдруг помощь какая-то потребуется, то мне нужно будет лишь к нему обратиться, и помощь мне окажут. Когда-нибудь окажут…

Да, с португальцами у меня подружиться точно не выйдет, зато я узнал уже точно, в когда я попал. А попал я в год аж тысяча восемьсот двадцать восьмой – и вот что мне теперь с этим делать, я не знал совершенно. Зато я теперь точно знал, что мне делать с заклинившим люком, за которым прятались винты. Оказалось все просто до невозможности: где-то (скорее всего возле тонущей лоханки) винты зацепили какую-то болтающуюся в море веревку, а створку люка просто концом веревки немного перекосило. Правда, чтобы ее открыть, мне пришлось раз пять подниматься в рубку, чтобы подать команду на открытие этого чертова люка, а потом снова на веревках за борт спускаться, чтобы выковырять ножом очередной кусок проклятой веревки, но в конце концов я справился. И, предварительно убедившись, что уже всё на яхте работает правильно, покинул не особо гостеприимный городок.

Хотя негостеприимным только начальство было, а простой народ – после того, как лодка с балдахином уплыла, начал массово вокруг яхты плавать и просить… нет, не милостыню, а моего благословления. Потому что ладно, я не священник, но раз меня послал в путь сам папа, то наверняка кусочек его святости и мне обломился. Ну, мне не жалко, особенно после того, как я с веревкой разобрался, а сразу-то все равно отплыть не получилось: мы ждали, пока нам привезут пресную воду. Потому что в соленом океане без пресной воды…

Понятно, что на яхте отдельного танка с водой, которой хватило бы экипажу хотя бы на пару недель, не было. Но там стоял опреснитель, работающий на «лишнем» тепле от мотора, крутящего генератор. И этот опреснитель выдавал в сутки литров двести совершенно дистиллированной воды. В принципе, и такую пить можно – но в кухне на полочке стояла здоровенная банка с маленькими быстрорастворимыми таблетками, и если одну такую кинуть в ведро воды дистиллированной, то получится вода уже питьевая. Еще один трюк с водой мне в свое время мама подсказала: если воду перед использованием заморозить, то пользы от нее будет больше. Или вреда меньше, не помню уже – но морозильник-то на яхте имелся!

Но у меня не было особого желания своим попутчикам о способе получения живительной влаги рассказывать, да и таблеток водяных хотя и много, но количество их все же не бесконечно. Да и генератор с большой нагрузкой гонять – сплошной расход солярки, так что лучше водичку по простому запасти, в бочках. Водяные бочки какие-то особые были, и не очень-то и дешевые, но за пять таких анкерков литров по семьдесят каждый я отдал всего две так и неопознанных мною монетки…

А вот пополнить топливные танки у меня не получилось. Понятно, что про дизель я даже не заикался, но моторы (особенно не самые новые и тем более морские, способные вообще на мазуте крутиться) прекрасно работают и на растительном масле. Воняют, конечно, при этом – но работают. Но работают, если масло есть, а тут… Тут масло было, оливковое, и вроде не особо дефицитное. Однако цена этого масла меня сильно смутила. То есть не то, чтобы смутила, я просто понял, что всех моих богатств не хватит даже на заполнение «аварийного» танка, так что пришлось обойтись парой кувшинов, взятых для кухни. А после определенного напряжения мозговых извилин у меня проклюнулись смутные воспоминания. Которые очень скоро определили следующую цель моего путешествия. Нашего путешествия: и Пепе, и Рико сходить в Сан-Луисе на берег категорически не захотели. Ну что же, по дороге мне будет не так скучно…

Мысль у меня была проста, как три копейки: в далекой Восточной Республике массово выращивают хлопок, а хлопковое масло во все времена стоило почти ничего. А пять с половиной тысяч километров ради заполнения топливных танков проплыть – разве это много? Немало, конечно, но со стакселями… я рассказам про «среднюю путевую» уже не поверил, но пять километров в час яхте добавит Бразильское течение, пассат ожидается попутный, комп приятным женским голосом буквально поклялся, что за пару недель нас куда надо доставит…

И доставил, причем вообще за двенадцать суток. Хотя легкий такой шторм по дороге он вообще своими датчиками заранее не заметил и массу новых ощущений я все же получил. Никогда в жизни не думал, что в человека влезает столько всякой дряни, а когда вся эта дрянь вылезает наружу… Так что я сильно порадовался, что можно было даже в рубке не сидеть. И даже не следить за тем, что происходит вокруг: я нашел кнопочку, которая позволяет россказни компа и в каюте слушать.

Зато в Монтевидео мы зашли как белые люди. Спокойно, неторопливо, с важным видом. Местному попику я представился так же, как и в Сан-Луисе, но говорящий уже на испанском товарищ не выразил ни тени презрения или неудовольства, а с большим любопытсвом принялся расспрашивать, кто я такой и за что меня сюда сослали. Пришлось напрячь фантазию, и у меня вроде получилась довольно складная сказка про папского инженера, которого послали искупать мелкие грешки. А на вопрос о сути грехов (судя по тому, как попик напрягся, это было очень важно) я ответил первым, что пришло в голову:

– Поддался на соблазны персоны, которую соблазнять не рекомендовалось.

– И за это вас послали к нам?!

– Очень не рекомендовалось которую соблазнять.

– А… понятно. А папский инженер… каковы ваши обязанности?

– Простые обязанности: всячески способствовать процветанию верных рабов божьих. Помогать им словом и делом в обеспечении себя и господ хлебом насущным, мешать им сотворять деяния богопротивные. Не хладным железом мешать, а научным пасторским напутствием. А конкретно – первым делом оказать людям помощь в обретении одеяний, дабы стыд они могли свой прикрыть без усилий чрезмерных. Проще говоря, помощь оказать в переработке хлопка.

– Хлопка? В наших краях некоторые землевладельцы хлопок уже выращивают, но не сказать, чтобы это было распространенным занятием.

– То есть как? В Риме мне сказали, что Восточная республика славится своим хлопком…

– Восточная провинция, – резко поправил меня священник, но дальше отповедь свою продолжать не стал. А задумавшись, внимательно на меня посмотрел – и вдруг выдал с радостной улыбкой на лице:

– Значит папа поддерживает идеи о независимости Восточной провинции? И вы сюда направлены чтобы…

– Я вам такого не говорил. И откуда я знаю, что папа поддерживает и что нет? Он вообще мирскими делами старается не заниматься, а я – вы постарайтесь это запомнить и нигде не сказать что-то иное – сюда направлен развивать выращивание хлопка.

– Ну да, конечно хлопка! Дон Диего в этом году приготовил четыреста тюков для продажи…

– Но это же очень мало!

– Да-да, конечно. Я думаю, что церковь поможет вам получить земли, для выращивания хлопка годные. С пеонами… некоторую помощь мы тоже окажем… посильную помощь. А вы будете этим сами лично заниматься?

– У вас есть готовые помощники? Я бы с радостью… – но попик договорить мне не дал.

– Понимаю, понимаю… мы этот вопрос обсудим. Но кроме дона Диего и, пожалуй, дона Бенито хлопком у нас никто и не занимался, так что если вы сами обучите несколько молодых людей… поверьте, это будут лучшие люди про… республики!

Ну да, вляпался я по полной. Оказывается, нет еще никакой Восточной республики. А теперь еще и местные попы считают, что меня папа прислал такую тут организовать – и ведь деваться точно некуда, без полных баков и еще полностью уставленной бочками с маслом палубой я до Европы просто не доплыву: эта железяка мне очень наглядно нарисовала господствующие ветра и течения. Благодаря которым в этой заднице мира… то есть в потру Монтевидео стоит только два небольших кораблика – да и то шныряющие, по словам моего странного собеседника, между Монтенвидео и Буэнос-Айресом.

Так что придется, похоже, мне этим хлопком всерьез так заняться. А вот насчет республики – тут надо очень сильно подумать. Впрочем, черт с ней, с республикой, мне о масле думать нужно, и думать очень быстро!

Думать быстро про масло получилось не очень: уже на следующее утро ко мне приперлась целая делегация местных господ во главе с тем самым священником, которого звали Дамасо Антонио Ларраньяга Пирес, и начали со мной обсуждать провозглашение какой-то Восточной банды независимой республикой. То есть я знал, как переводится испанское слово «banda», но русский-то язык я не забыл!

Беседовали мы в небольшом помещении, которое я решил считать «кают-компанией»: это были первые две каюты яхты после рубки, но в Мексике их, вероятно, решили не огораживать, но койки убирать не стали – и получилась комнатка во всю ширину суденышка с двумя большими… скажем, диванами по краям. Проходная такая комнатка, но впятером там оказалось довольно не тесно. А ко мне вся эта банда приперлась потому, что разговор был строго «антигосударственной направленности». Молчать в такой ситуации мне было как-то неловко, так что я кое-какие вопросы позадавал (и узнал, что территория, занимаемая этой «бандой» раза в два больше известного мне Уругвая). Причем заметную часть уже успели отъесть подданные португальского короля – и именно это не нравилась всем моим гостям.

Мне тоже это не нравилось. То есть не то, что португальцы что-то отъели, а то, что эти парни ко мне пришли политические вопросы решать. Но приходилось сидеть и делать заинтересованное лицо. Однако когда этот Антонио Ларраньяга решил задать мне прямой вопрос, внезапно «проснулась» железяка и приятным голосом сообщила, что «со стороны Буэнос-Айреса на расстоянии в сто шесть миль в Монтевидео направляется крупное судно со скоростью семь с четвертью узлов и ее прибытие в порт ожидается через пятнадцать с половиной часов». Ну забыл я функцию оповещения отключить!

Ну забыл – и забыл, в такой ситуации нужно просто сделать морду кирпичом и притвориться, что ничего не случилось. И я притворился, а вот гости вскочили – причем все, и один – видимо не придумав ничего более умного – спросил:

– А откуда она знает, что до корабля что шесть миль? И что он большой?

– Ей сверху далеко видно, а я специально попросил информировать обо всех судах, которые она поблизости заметит. Вот сейчас заметила – и проинформировала.

– Кто заметил? – по-настоящему дрожащим голосом поинтересовался священник, нервно оглядываясь: ведь вокруг никого не было, да и я предупредил, что на борту, кроме меня, только два подранка на палубе загорают.

– Дева Мария, – невольно сорвался с моих губ самый идиотский в данной ситуации ответ. Но, судя по реакции визитеров, не самый глупый: все пятеро просто плюхнулись на колени и принялись истово молиться.

– Так, господа, вставайте, она вас не слышит. И не видит, так что пол коленями напрасно протирать точно не стоит.

– А вас она видит? Слышит? – уже относительно спокойным голосом уточнил попик.

– Сейчас – точно нет, – совершенно честно ответил я. Потому что проклятая железяка воспринимала некоторые обращенные к ней слова лишь тогда, когда я сидел в капитанском кресле, да и то чаще всего на вопросы отвечала стандартным «К сожалению, я вас не понимаю. Введите ваш вопрос с клавиатуры». Впрочем, ее распознавалка голоса потихоньку обучалась…

– А вы могли бы попросить у Неё покровительства в нашем деле? – выделив голосом «неё», поинтересовался один из визитеров. Очень деловой поход проявил, что уж там.

– Попросить – могу. А вот получите ли вы его… давайте этот вопрос обсудим… дня через три. А сейчас… мне же нужно заниматься хлопком, если вы забыли.

– Да, конечно, хлопок для нас – это самое важное. Я думаю, что у дона Диего осталось немало семян этого замечательного растения…

Вообще-то комп на яхте оказался довольно интересным. То есть это был не один комп, а пара дюжин блейд-серверов, объединенных в единую локальную сеть. С выходом на глобальную – но этот выход сейчас стал бесполезен, но и внутри нашлось много интересного. Правда, в базе данных кроме кучи инструкций по ремонту всего, что могло на яхте и вокруг нее сломаться, ничего не было важного (если важными не считать сборники католических молитв на все случаи жизни, которые я запускал на прослушивание, когда мне не спалось) и кучи карт погоды и течений вообще ничего не было. Но были инструменты для отладки программ, да и сами программы (заметной частью с исходными кодами) для меня лишними не были. По крайней мере я сумел слегка так функциональность железяки расширить (просто сняв запрет на выполнение отдельных модулей), так что она теперь и тексты мне вслух читала, и фильмы показывала.

То есть фильмы были, мягко говоря, вообще не художественными: в компе нашлась знакомая мне программа, выполняющая анимацию картин. Да и картин мать Мигеля (или он сам, в память о матери) на компе собрал немало, так что пришлось мне слегка так поработать художником. В фотошопе поработать, убирая «лишних персонажей» с Сикстинской мадонны Рафаэля. А потом привязывая точки на портрете к фреймам аниматора. Работенка, вообще говоря, занудливая и скучная, но ведь жизнь во все времена, похоже, идет по простому принципу: если ты не занимаешься политикой, то политика займется тобой. А мне было нужно масло, много масла – но по всему выходило, что просто так масло получить не выйдет.

Насчет «трех дней» я все же погорячился, покорячиться и повыделываться мне пришлось пять суток, присеем практически без сна – и хорошо еще, что с едой теперь проблем не было, мне с берега таскали «лучшие блюда» в таких количествах, что я опасался, уж не зажрутся ли Пепе и Рико. Но получилось терпимо, к тому же я смог привязать распознавалку моего голоса в микрофону, установленному в кают-компании. И после всего этого я снова пригласил уже знакомых мне товарищей в гости.

Каюта немного преобразилась: я вытащил наружу ранее спрятанный в нишу под потолком телевизор на пятьдесят два дюйма, вывел на него в качестве заставки ту самую мадонну (в исходном виде) – в общем, выглядело все как будто в двери в рубку появился новый витраж. И когда все собрались, началось представление. Впрочем, особо нагнетать я не стал, а просто – когда все расселись на диванчиках, повернулся к монитору и «произнес кодовое слово»:

– Пресвятая дева Мария, друзья, от имени которых я тебя вчера задал вопрос, теперь у меня в гостях. Могут ли они услышать твой ответ?

Честно говоря, я боялся, что у меня голос от волнения сорвется и программа команду не распознает – но все получилось в лучшем виде. Мария (на экране) передала ребенка Сиксту, Сикст вместе с Варварой быстренько вышли из кадра, занавески тоже раздернулись. А ангелы изначально в кадр не попали, так что…

Паршивенькая все же получилась анимация, на маленьком экране она еще смотрелась неплохо, но на большом артефакты мне просто в глаза бросались. Но то мне, а хроноаборигены сидели буквально не дыша, да и они больше слушали, чем смотрели. И услышали они то, что я имел в виду им сообщить: что дева так же не любит португальского короля и недовольна тем, что он отбирает земли у честных католиков – которые могут остаться и подданными его католического величества, а могут – ибо человек в своих деяниях должен руководствоваться лишь благородными порывами собственной души – и стать гражданами совершенно независимого государства. Лишь бы они – эти граждане – не забывали о боге и заботе о благе других таких же граждан. И вот если они об этом не забудут, то деяния их товарищу Христу покажутся богоугодными, а дева Мария такими делами занимающихся людей на подвиги во славу и так далее благословит. Так же, как и деяния Алехандро Базилио де Вера-и-Фигероа де ла Вега-и-Уйоа-и-Эстелья, третьего графа де ла Рока…

Откровенно говоря, я надеялся, что после такой рекламы парни скинутся и как-то мне добудут тонн так пять масла, можно даже оливкового, которое может быть вообще не Экстра Вирджин, а хотя бы третьего сорта. Но – обломись, отойдя от полученного шока эти козлы пошли выращивать хлопок! И до меня дошло, что заполнить баки яхты у меня получится не очень-то и скоро…

Глава 4

За две недели мне пришлось познакомиться со всеми сторонниками независимости Восточной провинции – их и было-то всего пара десятков человек. Люди все оказались весьма образованными (один, например, священник, специально для знакомства со мной приехавший из Канелонеса – это два дня пути от Монтевидео) прекрасно (для нынешнего времени) разбирался в математике и юриспруденции, а Антонио Ларраньяга – первый священник, с которым я тут познакомился – еще и физику изучал, разбирался в химии на уровне, мне кажется, лучших нынешних ученых, а диссертацию защитил вообще по астрономии, географии и химии (и ни малейших сомнений по поводу того, что Земля крутится вокруг Солнца, у него не было). Вдобавок все, с кем меня тут познакомили, обладали обширными знаниями в области сельского хозяйства… проблемой было лишь то, что эти два десятка человек представляли собой почти половину относительно грамотных жителей провинции.

Еще, по их словам, в Буэнос-Айресе было заметно больше полусотни образованных товарищей, а основную массу населения составляли абсолютно безграмотные крестьяне. Но размер этой «массы» борцуны за свободу тоже представляли себе… очень примерно: на мой прямой вопрос они, долго совещаясь и споря, ответили, что в провинции всего народу «много», в пределах от ста до двухсот тысяч человек. Я позадавал им еще несколько вопросов, получил столь же расплывчатые ответы – и решил, что с политикой они пусть сами разбираются. У них тут, оказывается, уже почти лет двадцать идет война всех со всеми: то есть с португальцами (и с бразильцами в качестве их наследников), с Соединенными провинциями (то есть с Аргентиной), какие-то постоянные драчки между собой – а я воевать за всех этих донов точно не собираюсь. Так что, пообещав, что при возможности буду отвечать на сугубо технические вопросы, занялся, наконец, изучением собственного «наследства». То есть яхты и всего, что на ней находилось.

И в процессе изучения понял, что же с яхтой было не так – точенее, почему на ней не было очень многих необходимых, по моему мнению, вещей: яхта была просто недостроена. Или, как Мигель мне мимоходом сообщил, недоперестроена. Отсюда и не вписывающаяся в дизайн будка подъемного крана без самого крана, и кое-как принайтованные на палубе водолазные боты, и рундуки-роботы со стакселями, явно не входящие в комплект оборудования яхты. Просто, как говорил Мигель, они получили разрешение на подводные работы в мае, перед самым началом сезона штормов – и решили доделать яхту потом, а пока просто накупили «быстрорастворимой» жратвы в ближайшем супермаркете и помчались к затонувшей каракке…

Подтверждением этого умозаключения был и крошечный станочек, воткнутый в уголок машинного отделения, и стоящий на столе, явно сколоченном из досок от грузового поддона, и большой ящик с разнообразными слесарными железяками, на судне явно излишними. И привязанный просто веревками к лееру бензиновый насос для заправки аквалангов с двумя канистрами с бензином (то есть одной канистрой, вторая была почти пустой уже). А еще – контракт с какой-то мариной на размещение яхты в ней начиная с ноября текущего года. То есть там текущего…

Стало понятно мне и обилие совершенно ненужного софта в бортовой вычислительной системе: очевидно же, что ее просто «на месте допиливали» под какие-то новые задачи, а всякие игрушки «пилильщики» доставили чтобы в свободное от работы время поразвлекаться. Точно именно поразвлекаться, потому что для серьезных дел никто не будет использовать для входа в систему логин-пароль вида «admin-admin». Мне про это Мигель сказал, когда показывал, как из режима имитации в рабочий переходить…

Ну а то, что яхту именно переделывали, доказывало наличие на борту множества вещей явно религиозной направленности, и вещей вполне материальных вроде монашеской, как я понимаю, одежды, и вещей виртуальных – вроде базы данных всех значимых католических событий. Кстати, я узнал, что теперь могу на папу вались все, что мне в голову придет: этот Лев Двенадцатый буквально со дня на день помрет, а до Европы с нынешними кораблями вряд ли кто-то успеет добраться раньше следующей весны и уточнить, что за хмыря он послал в Южную Америку. А следующий папа про «посланца» имеет полное право и не знать…

Здесь же всякие священники пользовались огромным уважением – в том числе и потому, что во всякие заварушки не лезли, ну и мне отсветы этого уважения обломились. И я вообще мог что угодно тут вытворять, с определенными, конечно, ограничениями, и, скорее всего, лишь до тех пор, пока весть о грядущей смерти папы до этого забытого богом уголка планеты не доползет – но примерно год… скорее, месяцев девять у меня в запасе есть. И нужно постараться за это время выжать их Уругвая все, что только возможно.

Хотя что тут возможно-то? В Восточной провинции ничего полезного нет, и даже во всей Банде Ориенталь… хотя в той части, которую сейчас бразильцы отвоевали, есть уголек. Причем много уголька, но, если мне память не изменяет, самого что ни на есть паршивого. Ну а здесь – здесь вообще ничего нет. В смысле, еще нет. Когда-то, под напором бабули, я изучал в том числе и историю Мексики, а так как бабуля не была уверена, что сестра в этой Мексике осталась, то заодно и историю всей Латинской Америки. По верхам, конечно, но что-то в памяти осталось. И уже сейчас до меня стало доходить, что и память у меня неважная была, и в учебниках очень много опускалось. Например, с тем же хлопком: учебники (да и книжки разные художественные) утверждали, что в Уругвае сосредоточена чуть ли не треть латиноамериканского его производства – а оказалось, что на двадцать восьмой год здесь всего два худосочных дона его начали выращивать, причем совершенно без фанатизма.

Хотя, если бы я пораньше голову включил, то и сам бы до этого допёр: вырастить в таком климате хлопок нетрудно – а девать-то его куда? Пока в море не появятся настоящие пароходы, возить отсюда любые грузы смысла просто не будет. Да и с пароходами: обычно их углем топят, а в Южной Америке от Уругвая и на юг угля нет. То есть имеется на самом юге Аргентины, но его и обнаружат-то лишь лет так через сто, а сейчас земли, где его обнаружат, пока вообще считались ничьими. То есть если у Бразилии прежнюю территорию отвоевать… Впрочем, это дело уж точно не моё, я себе другое придумал. Совсем другое.

Но пока до совсем другого было так же далеко, как до Китая в известной позе, я думал над тем, чем же мне здесь-то заняться. При условии, что ничего у меня нет. И у местной «элиты» тоже практически ничего нет, даже денег: как мне рассказали, главный борец за свободу Уругвая, главнокомандующий всеми тутошними войсками, получал зарплату в размере половины песо в день – и жил, по местным меркам, практически в роскоши! А в казне Монтевидео (в городской казне) имелся финансовый запас в безумные полсотни тысяч песо – и все «элитарии» считали, что этих денег хватит и на обеспечение армии, и на всякие прочие благие дела. Так что шансов залезть в казну с целью что-то приличное приобрести у меня не было: некуда залезать-то! Но вот если эту казну пополнить…

Интересно мне было общаться лишь с товарищем Ларраньягой: он действительно много чего интересного знал. И, кроме всего прочего, у него и влияние было на местное общество более чем значительным – так что к началу октября, когда у меня все же мысль о том, как резко пополнить казну, сформировалась, он мне очень много про нынешнюю территорию рассказал. В том числе и о том, что с Бразилией все территориальные споры, наконец, были улажены, а сейчас местная знать бурно обсуждает, объединяться ли с Буэнос-Айресом или остаться отдельным государством. И при этом рассказал очень много про то, что в Уругвае все же имеется.

Из полезных ископаемых, я имею в виду: они, оказывается, все же имелись. Имелся мрамор и просто известняк, глины сколько угодно (очень для производства кирпичей подходящей), были огромные залежи аметистов, вроде бы даже где-то на западе и золото нашли. Но я услышал лишь два важных слова, или все же три: гипс, известь и глина. Ведь имея эти три вещи, можно делать настоящий цемент! Правда, для этого еще и топливо требовалось – а здесь с топливом было более чем грустно, даже дрова возили из Аргентины. Собственно, гражданин Ларраньяга усиленно насаживал (не буквально, а все же через проповеди свои) культуру белой акации как «быстрорастущих национальных дров», он вообще это дерево сюда завез из Буэнос-Айреса – но пока акацию сажали лишь на улицах Монтевидео и всерьез на такие дрова рассчитывать не приходилось. И на добывающую промышленность – тоже, хотя падре и сказал, что аметисты могли бы изрядно казну пополнить, но англичане их скупают буквально за гроши. Но у англичан есть корабли, а у Уругвая их нет…

То есть у Уругвая ничего нет, и долго еще ничего не будет – так что надеяться, что здесь мне что-то в ближайшее время обломится, было бесполезно. А в не ближайшее – а своими словами пересказал священнику, какую пользу нанесет стране в будущем хлопок, отдельно подчеркнул, что реальную пользу он нанесет только если в Уругвае свой собственный флот появится, причем желательно паровой. И сам не понял, как согласился поучаствовать в постройке парохода.

То есть просто со скуки согласился, ну и немного из любопытства: мне стало до жути интересно, из чего же местные умельцы собираются паровую машину делать. И как они собираются это делать при полном отсутствии какой-либо промышленности. К тому же любая металлургия отсутствовала как класс не только в Уругвае, но и в Аргентине, а какие-то зачатки промышленности стали появляться лишь в Парагвае. Но оказалось, что все не так уж и плохо, и если про металлургию черную говорить даже не приходилось, то с цветной было гораздо веселее. Причем вся эта металлургия принадлежала как раз церкви: не очень большое мастерские весьма успешно занимались изготовлением бронзовых колоколов – и падре Дамасо решил изготовить паровую машину из бронзы!

Ну мне осталось лишь повторить за товарищем Чацким «блажен, кто верует – тепло ему на свете» – но я не повторил. Потому что падре Дамасо Антонио решил верить в то, что моя подружка в лице девы Марии поможет мне добиться невероятного успеха в этом более чем сомнительном деле. И пришлось деву эту несчастную не посрамить…

Про паровые машины я твердо знал, что они есть. То есть уже есть, и их на разных судах уже даже ставить научились. А еще я учил в школе физику, арифметику, книжки разные читал, про попаданцев в том числе – и где-то недели через две придумал паровичок. Не особо сложный: прямоточник с цилиндрами литров так по пятьдесят. То есть пятьдесят литров на каждую половинку цилиндра. Колокольщики у местной церкви оказались весьма профессиональными, все детали отлили по сделанным мною деревянным моделям довольно точно, так что я лишь внутреннюю поверхность цилиндра отшлифовал. Ну и вал обточил (на станочке, который на яхте нашелся) Нарезал нужные гайки, а котел (паротрубный) мне все же из железа кузнецы сделали – и в начале января на свет появился паровичок мощностью, по первым прикидкам, сил так на двадцать. Еще три таких же цилиндра местные умельцы сами сделали – и когда паровик приобрел окончательные очертания, из Парагвая пришел заказанный там корабль. То есть по местным меркам все же не самый большой, но даже побольше моей яхты. Сильно побольше, хотя и у меня яхта все же не крошкой какой в порту казалась, ведь она, как ни крути, была даже побольше колумбовой «Ниньи». Затем этот кораблик уже в Монтевидео прилично так модернизировали, поставив на него и паровую машину, и – главное – привод на пароходные колеса. Я понимал, что изготовить конические шестерни у меня не получился, а «придумать» паралеллограммный механизм, поворачивающий лопасти колеса, труда не составило – и пароходик вышел именно «классический», на котором и проблем с герметичностью дейдвуда не возникало.

Ну а в начале апреля кораблик отправился в первое плавание – и произвел фурор: он днем из Монтевидео до Буэнос-Айреса добрался всего за десять с чем-то часов. Если учесть, то парусники днем ходили строго в обратном направлении (ветер с суши дул), то впечатление получилось довольно сильным.

Правда, пока машину работала только на дровах (топлива другого не было), и дрова эти она жрала как не в себя – однако местные власти, среди которых людей, знающих основы арифметики было все же немало, что-то там посчитали – и заказали в Парагвае уже судно тонн так на восемьсот водоизмещением. Которое, по их расчетам, могло за месяц спокойно доплыть до того же Сан-Луиса даже в отсутствие ветра, а при попутном ветре за это время имело теоретическую возможность и до Флориды добраться.

Откровенно говоря, я слегка обалдел от планов уругвайских властей по судостроению: они собирались заказывать корпуса судов в Парагвае, затем у себя ставить на них паровые машины, после этого отправлять кораблики в Порт-оф-Спейн, где их должны были просмолить с использованием местного асфальта – а затем отправлять корабли с разными полезными грузами (вроде того же хлопка) в США. План, конечно, надежный как швейцарские часы: у янки-то хлопка острая нехватка, с руками его оторвут за огромные деньги…

На мое счастье у уругвайцев пока не было денег, чтобы заказать в Парагвае кораблик побольше, да и запасы бронзы у них практически иссякли. А я, все еще раз тщательно обдумав, решил временно передислоцироваться как раз в Парагвай: если там за три месяца в состоянии изваять суденышко на сотню тонн, то какая-то там промышленность уже есть. А промышленность без развитого сельского хозяйства все же не бывает – так вдруг нам найдется то, что мне нужно?

На самом деле я так задержался вовсе не ради «пароходного прогрессорства», паровиком я именно что со скуки занимался. А всерьез я занимался освоением латыни, ведь по местным меркам человек, латынью не владеющий, к церкви серьезного отношения иметь не мог. Ну с «папским инженером» я как-то выкрутился, но это в убогом по всем меркам Уругвае, а вот с более развитой стране могло и не прокатить. Опять же, «документ» у меня очень даже непонятный…

Был непонятный: латынь все же освоив (а для испанца латынь – это всего лишь «древнеиспанский»), я слегка так «поправил» смывшиеся буквочки на пергаменте. Все равно было видно, что документ изрядно попорчен, но все же мою легенду он подтверждал гораздо достовернее. И я надеялся, что в Асунсьоне меня с ним примут достаточно благосклонно.

А еще я хотел все же опробовать работу основного мотора на масле. За изготовление паровика мне уругвайцы отсыпали огромные (по их мнению) деньги: почти две тысячи песо – и тысячу я потратил на приобретение этого очень ценного для меня продукта. Правда, в самом Уругвая столько масла (оливкового) просто не нашлось, но мне его из Буэнос-Айреса привезли. А бочонках литров на семьдесят каждый. То, что мотор работать будет, я уже проверил, а теперь мне хотелось точно узнать, сколько его потребуется чтобы доплыть до хотя бы Испании (а там уж точно с маслом проблем я не предвидел). Так что я горячо поблагодарил товарища Ларраньягу за содействие, сказал ему, что все поручения для Уругвая я уже выполнил – и, распрощавшись, отправился вверх по Ла-Плате.

Мое счастье, что у священника возникло какое-то дело в Буэной-Айресе, и я согласился его туда подбросить. Потому что по дороге, занявшей весь световой день, я узнал очень много нового и интересного. Например то, что на самом деле Парагвай – самая нищая территория в обозримой окрестности, единственным из экспортным товаром является мате, а корабли у них заказали и собрались еще заказывать вовсе не потому, что они их строят быстро. Они их вообще не строят, а сами покупают в Бразилии, куда это матэ возят.

А еще я узнал, что нынешний диктатор Парагвая (и «диктатор» было не характеристикой, а официальным названием должности) своим указом запретил любые контакты с «европейцами» по церковной части, а особенно – контакты с Мадридом и Римом. То есть я со своей «запиской от папы» имел неиллюзорный шанс прямо на причале лишиться головы – причем тоже отнюдь не в переносном смысле.

Да уж, блин, историю нам в школе преподавали… своеобразно. А какой-то сельский попик из самой жопы мира за полчаса сумел мозги на место вправить. Да и вообще он мне много чего интересного успел рассказать: я же сам ручками вообще ничего не делал, и даже на карту смотреть не приходилось. То есть не на что смотреть было, я приказал железяке экраны все выключить, лишних слов не говорить и отзываться только на прямые мои голосовые команды. А так как в качестве «кодового слова» я установил «дева Мария», то по приезду в столицу Аргентины авторитет мой среди церковников вознесся до небес: когда мы еще до отплытия с попиком уселись в зале управления, в очень вежливо «попросил» железяку:

– Дева Мария, помоги мне довести мой корабли до Буэнос-Айреса, не привлекая к этому криворуких матросов, – а после этого гражданин Ларраньяга примерно полчаса вообще на внешние раздражители не реагировал. Зато когда зареагировал, он мне всё про Парагвай и вывалил во всех деталях…

На обратном пути я все же попробовал моторы на масле (один только мотор) и выяснил, что на половинной мощности этот двигатель выжирает чуть больше сотни литров в час (при скорости яхты в районе тридцати узлов). Дальнейшую арифметику я отложил «на потом», то есть не вовсе «на потом», а просто начал прикидывать сразу две вещи: на какие шиши мне купить минимум двадцать тонн масла и куда можно столько масла на яхте запихнуть.

Впрочем, тут уже до меня дошло, что своими силами я этот ребус не решу: попик мне сказал, что лет двенадцать назад случилась настоящая война между Асунсьоном и Буэнос-Айресом из-за груза мате стоимостью всего в пятьдесят тысяч песо. А если за такие деньги тут войны начинают, то за десять тысяч одинокого инженера просто убьют где-нибудь в уголке…

То есть для меня сейчас единственным приемлемым вариантом было создание какого-нибудь самого сильного в районе государства, которое мои интересы все же сможет защитить. А государств таких, если все внимательно оценить, было ровно одно: то, в котором все властьпридержащие в курсе, что мне помогает лично дева Мария…

Правда, с могучестью у этого государства было ой как неважно, да и англичане везде лезут – но если хорошо подумать… С такими мыслями я поставил яхту точно на то е место, где она стояла до моего отплытия (железяка рельеф координаты с точностью до метра в бухте определяла) и отправился спать. А утром увидел, что мысли – материальны: совсем рядом стоял английский корабль, причем на торговое судно вообще не похожий…

Слава богу, ко не англичане вообще не полезли: у них какие-то дела были на берегу и они там весь день их решали. Что решили – я не знаю, но утром они отвалили и отправились (как железяка… то есть дева Мария сказала) в сторону Буэнос-Айреса. А еще я теперь знал, что власти и Уругвая, и Аргентины (и Парагвая тоже) англичан терпеть ненавидели, но все равно терпели – понимая, что если англичане снова навалятся, то будет очень плохо. Причем всем, и даже независимо от того, на чьей стороне они будут воевать. Так что у меня родилась мысль, что на этой всеобщей неприязни можно будет как-нибудь сыграть, усилия «противоборствующих сторон» объединить и таким образом совместными усилиями оказать мне неоценимую помощь.

А проделать это, с моей точки зрения, было возможно только на религиозной основе (то есть если пока на Парагвай болт забив: я, еще раз повспоминав историю, сообразил, что Карлос Лопес только году так в сороковом там ураганить начнет). Но его опытом не воспользоваться было бы глупо, а внушить убежденным католикам, что именно это и будет полезным для их стран, я уже знал как. Вот только для этого нужно было всех главных священников как-то в гости заманить – а дон Ларраньяга вернуться обещал хорошо, если через месяц. Но он же не единственны священник в этом углу шарика, есть и другие, причем уже «уверовавшие» – и я пригласил на встречу молодого парня из Канелонеса. Парня по имени Лоренцо Фернандес.

Этот попик мне был интересен в том числе и потому, что он медицину изучал, и вроде бы каких-то успехов в ней достиг. Ну, по нынешним временам это можно было успехами назвать – однако я надеялся, что силой своего убеждения (с помощью, конечно, девы Марии) даже я смогу ему кое-что новое и полезное преподать. Про микробов, про пользу мытья рук например, еще кое-что по мелочи. Совсем по мелочи: как упорный читатель соответствующей литературы, я, например, знал, как сделать аспирин. То есть не из попаданческих книжек я про это знал: мне мать – после моих фантазий на тему – прилично так мозги поправить смогла. Правда, я пока не знал, водится ли в этих краях хотя бы осина – но кто, кроме местных товарищей, об этом рассказать сможет? Однако для меня тот же аспирин был лишь предлогом, а дав церковнику такой могучи инструмент, я, скорее всего, смогу ему и прочие идеи в голову вложить. Поскольку идеи может вложить лишь тот, кому учащийся верит. Да, он сейчас истово верит деве Марии – а надо, чтобы он поверил мне. Чтобы уверовал в меня…

Глава 5

Говоря откровенно, я эту дыру в качестве временного пристанища выбрал практически неосознанно, но еще раз все тщательно обдумав, решил, что выбрал я ее правильно. Потому что историю Мексики я – стараниями бабули – учил довольно глубоко, и у меня не было ни малейших сомнений в том, что в любом другом времени, кроме разве что последних лет пятидесяти перед переносом жить мне там с такой яхтой оставалось бы считанные дни. Никому неизвестный чужак – и весь из себя такой богатенький… кому какое дело, куда он делся? Вышел куда-то и не вернулся.

Не было у меня и сомнений в отношении США, разве что там убивать, может и не стали бы – но гарантированно обобрали бы до нитки. То есть во второй половине века двадцатого обобрали бы, а в нынешние времена судьба моя была бы весьма печальна: американские буржуи конкурентов за гроши убивали (вспомнить того же Рокфеллера), хотя и не лично – но мне-то какая разница, капиталист меня прихлопнет или нанятый им бандит? Что же до какой-нибудь Венесуэлы – то там еще и желтая лихорадка, в Бразилии отношение к испаноязычным я на себе прочувствовал. А вот здесь, да еще примазавшись к Ватикану шансы выжить были довольно высоки, все же высочайшая религиозность местного общества давала неиллюзорную защиту от покушений как на меня, так и на мое очень даже быстро движимое имущество. Из разговоров с местными я узнал, что священников даже бандиты не трогали, и во времена любых войн они оставались в полной безопасности. Правда в мирное время отдельные диктаторы могли себе позволить определенные вольности, но и их получилось избежать.

А то, что пристанище оказалось не особо богатым, то это как посмотреть: на Аргентину и Парагвай британцы нападать не стеснялись, а вот Уругвай они вроде особо и не трогали: нечего тут взять. Пока нечего, но тут уж от меня уже многое зависит. Правда, народу вокруг маловато: в Уругвае сто тысяч (я все же склонен считать пессимистическую оценку верной), в Аргентине – тысяч шестьсот. Мало народу – поэтому и войны тут были смешными: в самой великой и самой эпической битве между Аргентиной и Бразилией в Уругвае с обеих сторон участвовало около трех тысяч человек, а потерпевшая полный разгром Аргентина потеряла убитыми коло сотни солдат. Тоже люди живые были, но я только о масштабе событий говорю. И понятно, почему все тут англичан боятся: те ведь могут солдат пригнать уже тысяч пять…

А мне здесь англичане не нужны. И вообще они мне нигде не нужны. У меня к ним отношение особое, личное, можно сказать. Семейное.

Но чтобы не было англичан, нужно, чтобы в них нужды у местной элиты не было – и я, пожалуй, знаю как этого добиться. Но для этого мне нужно, чтобы тут народ просто перестал друг с другом воевать. Просто потому, что когда люди воюют – они не работают, а чтобы заработать – нужно, оказывается, работать, и от работы людей отрывать категорически не стоит. Так что для начала нужно будет договориться о мире во всем мире. Ну, хотя бы в землях сгинувшего Королевства Ла-Платы. А чтобы разговоры увенчались хоть каким-то успехом… да, священники тут имеют огромный потенциал, и если они за это дело возьмутся, то перспективы будут довольно радужными. А чтобы они взялись…

С Лоренцо Антонио Фернандесом мне повезло, то есть повезло с тем, что на второй день наших с ним разговоров он, сославшись на головную боль, решил с яхты свалить. А я ему просто подсунул таблеточку – и через полчаса буквально отбивался от его вопросов. Ну а так как лучшая защита – это нападение, на каждый его вопрос я отвечал тремя своими, и уже к вечеру я знал, что осины полно уже непосредственно в Буэнос-Айресе, там она просто на улицах растет. В лесах – он насчет лесов осиновых вроде не слышал. А вот ива мало что растет в несметных колдичествах, так ее еще крестьяне и специально сажают потому что древесина из нее получается очень для всякого разного подходящая. И если людям за ивовые ветки посулить мелкую денежку…

Вероятно, когда он про денежку заговорил, морда лица моего приобрела уж очень легко читающееся выражение, и он тут же уточнил:

– Я попрошу у себя в приходе крестьян принести ивовых веток в качестве епитимьи за мелкие грешки – а грешат они много. На исповеди о них не рассказывают, но в душе-то они знают, что грешны, так что, дон Алехандро Базилио, веток у вас скоро будет столько, что куча выше вашей мачты поднимется.

– Тогда сразу им скажите, что дева Мария простит им грешки не за ветки, а за снятую с веток кору: мне только кора нужна, причем желательно содранная по весне, еще полная сока древесного.

– Тогда я немедленно отъеду в Канелонес, ведь совсем уже скоро лето настанет, а к вам вернусь чтобы разговор продолжить дней через пять.

Ну да, привыкнуть к тому, что ноябрь – это месяц, когда уже лето наступает, мне пока не удалось, но падре Лоренцо был прав: время не ждет. Правда, насчет горы выше мачты у меня были все же некоторые сомнения: во всем округе Канелонес жителей хорошо если тысяч пять наберется, считая с грудными младенцами. Но и я не собирался налаживать выпуск аспирина тоннами, а для демонстрационных целей мне и пары ведер ивовой коры хватит. Вот только одной коры мне будет маловато – хотя и ром, и уксус здесь тоже не казались дефицитом. А о всем остальном я поговорю уже с товарищем Ларраньягой, когда он в Монтевидео вернется. С ним, потому что других уругвайцев, имеющих хотя бы смутные знания химии, я не знал.

Но поскольку главного священника в Монтевидео не было, мне пришлось искать себе другое занятие – и я занялся «знакомством с окружающей действительностью». То есть ходил к местным донам в гости, расспрашивал их о том, как они дошли до жизни такой… и до какой именно. Сам город меня удивил тем, что он был, как бы помягче выразиться, очень чистым. Потому что погода тут большей частью дождливая «по-тропически», и те, кто этот город еще основывал, озаботились о том, чтобы падающая с неба вода дома в городе не смывала в бухту. Просто озаботились: вдоль всех улиц в городе была проложена ливневая канализация – довольно глубокие выложенные камнем канавы, сверху прикрытые каменными же плитами. А дожди шли часто, да и люди быстро заметили, что все, что в эту ливневку попадает, почти мгновенно смывается водой в море – так что ливневая канализация мгновенно превратилась в обычную. Но город такая ароматами не наполняла, потому что кто-то древний (и умный) прикинул, что если вода там будет течь только во время дождя, то скоро канавы забьются смываемой с улиц грязью – и этот кто-то пустил по канализации воду их ближайшей речки.

Еще из этой же речки шла вода и в городском водопроводе, правда в него она попадала не прямиком из реки, а проходя через классический «медленный фильтр». То есть не совсем классический: этот фильтр тут был не под крышей, так что в него и дождь попадал, и много прочего всего – но в трубах (глиняных) вода текла все же довольно чистая. Правда, по домам она не разводилась, народ воду из многочисленных фонтанов брал – однако уровень местной цивилизации сильно радовал. И со всем этим хозяйством управлялся один-единственный человек: городской инженер (так эта должность официально называлась) дон Альваро де Кардона. Получавший за свою работу жалование в размере четырех тысяч песо в год и – как он сам со смехом мне рассказал – это была единственная постоянная статья расхода местного бюджета, на которую никто из руководства не покушался. Потому что никто другой разобраться с городским водным хозяйством был, похоже, не в состоянии, а сам дон Альваро свою должность вообще получил по наследству: у него и отец, и дед занимались тем же самым. Впрочем, звание «инженер» он носил вполне заслуженно, поскольку закончил университет в Кадисе и за последние несколько лет многое, по его словам, в системе усовершенствовал.

Думаю, что не врал: у меня на яхте он после посещения гальюна долго думал, а потом долго расспрашивал про устройство унитаза. Мы с ним очень обстоятельно тему обсудили, ведь тема-то во все времена была животрепещущей – и через пару дней он сообщил, что «к Рождеству у вас будет с дюжину квинталов каучука». А сам отправился пытаться изваять унитаз из глины: на яхте-то они из нержавейки были, но я ему и про керамический довольно подробно рассказал, а нержавейки у него точно не было.

Монтевидео городом был небольшим, там всего тысяч тридцать жителей было – так что, по нашим совместным прикидкам, перестроить в нем водопровод можно было без сверхусилий и с приемлемыми затратами. Так что если у него получится, что он захотел сделать после разговоров со мной, то столица Уругвая станет самым комфортным городом на планете. Ну, на некоторое время станет, на что я все же сильно рассчитывал. И даже если меня ждет эпический провал в своих начинаниях, то уж всяко предложенные новинки по миру расползутся и что-то и до дому когда-то доползет…

А шансов на провал с каждым днем становилось все больше. Потому что мотор генератора работал без перерывов и каждый божий день он сжигал по пятьдесят литров солярки. То есть раньше сжигал, теперь я его полностью перевел на оливковое масло (и вокруг яхты распространялся аромат подгоревшего бифштекса), но у меня из-за этого очень быстро заканчивались воистину драгоценные песо – а я пока источника пополнения личной казны так и не нашел. Попытка заняться давкой масла из хлопковых семян успеха не принесла: все наличные семена окружающие меня благородные доны уже закопали в землю, так что просто давить стало нечего, а оливковые рощи в обозримых окрестностях Монтевидео мало того, что порадовать урожаем обещали хорошо если к марту, так еще и урожай с этой жалкой сотни деревцев размерами нагонял тоску. Еще этот урожай не вырос – а тоска уже на меня навалилась…

И продолжалась эта тоска примерно до середины ноября, пока в город не вернулся дон Ларраньяга – и после этого мне вообще не до тоски стало. На первый вопрос святой отец ответил просто: да, что такое купоросное масло, он прекрасно знает. И даже знает, где его можно приобрести, даже не совершая плаванье в США: по слухам его для чего-то используют в Порт-оф-Спейне. Зато на второй вопрос его ответ оказался более радостным: пирита и здесь найти можно горы, а если особо большие горы не требуются, то его вполне несложно привезти из… он назвал какой-то уругвайский городишко, о котором я никогда не слышал и сразу же название его забыл – за ненадобностью, Дамасо Антонио пообещал сам доставить в Монтевидео сто квинталов пирита. Сразу после того, как я объяснил, что пирит – это всего лишь сернокислое железо, и серную кислоту из него можно довольно несложным образом «выжать обратно».

Но это было во-первых, делом будущего, а во-вторых, намечались дела более срочные. Ларраньяга в Буэной-Айрес ездил не со скуки: там начался очередной религиозный срач и он поехал в нем поучаствовать и поддержать своего школьного (или институтского, я тут не разобрался) приятеля. И дело было очень серьезным: в Аргентине, оказывается, всего пять лет назад из-за такого срача случилась даже настоящая «Апостольская революция», которую тоглашние правители мгновенно подавили, кучу народа казнили, а этот приятель моего собеседника, революцию и возглавивший, тогда смог слинять в Монтевидео. А теперь он стал уже видным членом тамошнего Апелляционного суда и очень авторитетным товарищем – и изо всех сил старался как-то прекратить уже идущую внутри страны гражданскую войну. Война, конечно, была – с моей точки зрения – почти игрушечной, но на ней все равно гибли люди. А люди были нужны живыми, чтобы наносить мне непоправимую пользу – так что нам было о чем поговорить.

Ну и поговорили, неделю почти говорили, обсуждая различные варианты «светлого будущего». То есть мне попик об этом светлом будущем рассказывал – в смысле, как он себе его представляет, а я в основном слушал. И его вариант мне что-то не особо и нравился, поскольку у меня относительно грядущей «светлости» были совершенно иные соображения – однако их заранее выкладывать этому апостольскому викарию я не собрался. Хотя бы потому, что не было у меня полной уверенности в технике – да и в том, смогу ли я эту технику должным образом подготовить.

Честно говоря, я эту технику на яхте вообще впервые в жизни увидел – когда Мигель мне эту яхту показывал. Прозрачный телевизор с размером экрана в сто десять дюймов предназначался, как я понял, для проведения вечеринок на палубе – и «в мирное время» он убирался под крышу рубки. А при нужде – он сам оттуда выдвигался, поворачивался мордой к корме и показывал то, что хотели граждане отдыхающие. Или – специально приглашенные гости, и вот для таких гостей я заготовил специальную программу. Правда, пришлось вспомнить все мои профессиональные навыки, перепрограммировать модуль связи компа с внешними устройствами – зато теперь железяка «слышала» мои команды через лежащий в кармане телефон. И она уже успела «выучить» больше полутысячи произносимых мною слов, причем произносимых мною, с моим, скорее всего, ужасным акцентом, но на латыни. И по-испански она тоже очень много уже «понимала», так что всегда оставалась опция воспользоваться тем языком, которым я все же владел в совершенстве.

Еще пришлось немного покорячится, чтобы картинка правильно показывалась на вертикально повернутом экране – но это было проблемой вообще мелкой, много времени ее решение не заняло, так что для шоу было практически все готово. Правда, во всем этом оставалась одна мелкая заковыка, которая могла «всё испортить»: проведенные эксперименты показали, что железяка отлично отличает мой голос от прочих – однако в качестве подопытных кроликов у меня получилось использовать лишь Филиппе и Энрико (то есть Пепе и Рико), а вот различит ли она иные голоса, было совершенно непонятно. И тем более было непонятно, как она отреагирует на «непредвиденные вопросы», поэтому я целую неделю занимался лишь тем, что программировал «уклончивые ответы», но вот насколько я в этом преуспел, ясности ни малейшей не было. Так что оставалось лишь надеяться на лучшее – ну и на то, что здесь пока священников убивать не принято…

Первую (и последнюю) «репетицию» я провел в ночь перед Рождеством, и закончилась она оглушительным провалом Вот только провал был все же не мой, а апостольского викария: на его рождественскую службу пришло очень мало народу. Потому что всем было не до какой0то там церкви, в городе все обсуждали «чудо», причем не какое-то там паршивое чудо вроде хождения по воде или накормления толпы голодных граждан пятью хлебами и парой рыбок, а чудо явления народу пресвятой девы Марии. А дева Мария, как каждому известно, является этому народу далеко не каждый день…

А все получилось очень просто: я к вечеру аккуратно переставил яхту к одному и двух каменных причалов и группа местных тружеников довольно быстро загрузила мне на палубу очередной десяток бочонков с маслом (купленных буквально на последние деньги). Потому что праздник – праздником, а кушать очень хоцца, а я работягам кроме мелкой копеечки посулил еще и хороший рождественский ужин. Вот с ужином у меня здесь проблем вообще не было, мне жратву в огромных количествах местные доны приносили, так что граждан я кормил не какими-то хлебами с рыбой, а очень даже приличным жареным мясом. И вот когда грузчики радостно принимали продукты внутрь (Пепе и Рико не смогли удержаться от того, чтобы к мужикам не присоединиться в этом славном деле – на что я, собственно, и рассчитывал) железяка аккуратно выдвинула наружу телевизор и поставила его в вертикальном положении над рубкой.

Монтевидео, если кто не в курсе – он на широте Москвы, только с другой стороны шарика, и вечера там вовсе не тропические, а практически «подмосковные». С учетом того, конечно, что конец декабря в тех краях – это середина лета. И в густых сумерках практически прозрачный экран было трудно даже с пяти метров разглядеть, а уж с берега это в принципе заметить было невозможно. То есть погасший экран было разглядеть невозможно, а вот когда он зажегся…

Картинку я выставил правильно, казалось, что дева просто стоит на крыше рубки. Но ведь она не просто стояла, а говорила! Сначала меня назвала полным именем, затем обратилась по именам к «верным помощникам благородного идальго из Барселоны Фелипе и Энрико», потом – скопом – ко всем «прочим его помощникам, славным жителям прекрасного города Монтевидео, даже в такой день не отказавшим идальго в помощи», а после этого для всех прочитала какую-то рождественскую молитву. На латыни прочитала, а затем, сказав, что «я знаю, что далеко не все верные католики владеют латынью», прочитала ее же по-испански. То есть, строго говоря, нарушила все католические каноны – но деве Марии виднее, что можно делать, а что нельзя.

Монтевидео – город, как я уже упоминал, не очень большой, а «являлась народу» пресвятая дева чуть меньше получаса – так что когда она закончила, экран медленно погас и железяка тихонько убрала его обратно под крышку рубки, на берегу уже стояла немаленькая такая толпа. И у меня возникло подозрение, что расходиться эта толпа не собиралась…

Я буквально пинками загнал Пепе и Рико на яхту, в полнейшей тишине (собравшиеся на берегу люди казались статуями) отвел ее на обычное место стоянки, мужиков напоил снотворными пилюлями – а сам занялся работой. Потому что праздник – праздником, а мотор без масла работать не будет. И на том масле, которое мне привезли, тоже не будет, его нужно сначала обязательно очистить. Очистку я делал самую примитивную, водяную – но и она сильно способствовала, а так же помогала. То есть помогала мотору не сдохнуть раньше времени…

А о результатах своей «репетиции» я узнал только ближе к следующему полудню, когда продрав глаза я решил посмотреть, что же вкусненького дают на обеде у дона Альваро, который, собственно, меня на этот обед и пригласил. Ну да, такого эффекта я в принципе не ожидал: все, абсолютно все встречные мне как минимум кланялись, а довольно многие и на колени передо мной бухались. И сначала я даже решил, что слегка переборщил в своем рвении, но чуть позже все же пришел к выводу, что все сделал правильно. И даже не потому, что на колени бухнулся даже дон Альваро – его я быстро все же на ноги поставил. А потому, что если в деву Марию вложить правильные слова, то слова эти вообще никто не забудет и станет делать то, что сказано. Вот только понять, насколько мои слова окажутся правильными, я заранее не мог. Впрочем, даже если здесь народ просто перестанет убивать друг друга, то работа уже того стоила. А что еще из всего этого получится – будем посмотреть…

Смотреть я начал уже в середине января, когда отправился на яхте – захватив с собой полтора десятка человек из руководства Восточной (уже) республики – в Город Хорошего Воздуха. От моего приглашения посетить соседский городишко не отказался ни один человек, а вот на месте собрать получилось не всех. Впрочем, и тех, кто пришел, было достаточно. Все же забавно тут воюют: где-то в провинции под руководством некоторых из собравшихся товарищей люди друг в друга стреляют, саблями друг друга увечат – а эти тут расселись рядышком и мило так беседуют. Ну тот, конечно, следует отдать должное товарищу товарища Ларраньяги по имени Грегорио Гарсиа де Тагле: именно он всех сюда пригласил и рассадил в ожидании грядущей дискуссии.

Сюда – это на причал Буэной-Айреса, где был поставлен большой шатер, а то, что дискутировать собрались на причале, объяснялось просто: порт был «экстерриториальной площадкой» (по крайней мере формально), к тому же дискуссия вроде бы намечалась на тему правил движения судов по Ла-Плате. Обычная такая дискуссия, просто стороны были готовы друг другу глотки перерезать – а рядом с папским флагом делать это было бы крайне невежливо…

То есть резать друг другу глотки было бы невежливо, а вот орать – это всегда пожалуйста, так что собрание началось довольно шумно. И когда «высокие договаривающиеся стороны» были уже готовы все же невежливость проявить, я встал и громко, чтобы всем было слышно, произнес:

– Пресвятая дева Мария, верни этим людям разум и спокойствие, чтобы за словами своими они не перешли к делам неправедным…

Ну а дальше все пошло по программе. То есть вопли замолкли секунды через три, какие-либо телодвижения прекратились секунд через пять, а дева Мария, стоя на крыше рубки, здоровенных мужиков уговаривала как детей малых и неразумных вести себя хорошо. И очень подробно объясняла, что такое хорошо и что такое плохо:

– На бескрайних просторах провинции Рио-де-ла-Плата хороших людей и верных католиков проживает меньше, чем в богопротивном городе Лондоне. Но вы, в гордыне своей, даже это столь невеликое число уменьшаете. Я знаю, что вас попутали бесы в людском обличье, именуемые англичанами – но вы же не протестанты богомерзские, а славные католики! А каждый знает: католик католику друг и брат, католик католику помогает и в радости, и в горе. И только так, объединившись в одну семью, пусть даже и проживающую в разных государствах, вы обретете счастье и процветание. Я прошу вас, как представителей двух независимых, но единых государств пожать друг другу руки и поклясться в вечной братской любви. Пусть и Аргентина, и Уругвай вечно живут в мире и спокойствии, помогая друг другу в трудную годину – и этот союз еще при вашей жизни объединит не только вас, но и всех верных католиков континента. Однако кое-чьи мысли мне не нравятся, поэтому скажу особо: вы не можете судить Хосе Гаспара Родригеса де Франсия и Веласко, ибо мысли его вам неведомы. Мне – ведомы, и я знаю, за что его скоро постигнет божья кара. Но кара божья, не людская, и в Парагвае уже растет то, кто исправит все зло, которое во недомыслию совершает этот диктатор, вам же вмешиваться не следует. Но помощь божьему промыслу вы и мирно можете оказать: разбейте плантации мате в Аргентинской Месопотамии – и у диктатора не останется денег для будущих злодеяний.

– Де Франсия не разрешает вывозить саженцы из Парагвая! – кто-то из «приглашенных товарищей» сорвался на крик, наверное уже пытался «нарушить монополию» с пользой для кармана. А в Парагвае действительно за вывоз саженцев по закону полагалась смертная казнь. Но я об этом знал, как знал и кое-что еще: один из родственников деда Педро на вечеринке мне рассказал, у него такая плантация была где-то в Венесуэле, так что я и ответ заготовил. Ну а чтобы ответ прозвучал, спросил:

– Пресвятая дева Мария, как нам прорастить семена мате?

– Семена должны съесть птицы. Скормите их курам, а когда куры их извергнут, они прорастут. Еще вопросы есть?

По идее – по моей идее – сама мысль о том, что можно задать вопрос лично деве Марии, должна была вогнать истовых католиков в ступор, но оказалось, что идея была не совсем верна. Один из донов все же ступор преодолел:

– Почему вы стоите на палубе этого судна? Потому что оно принадлежит папе?

Я уже подумал, что шоу провалилось, потому что железяка вопрос разобрала! Но разобрала его, похоже, все же не целиком, и ее ответ меня успокоил. Ответ, который я не программировал:

– Судно принадлежит дону Алехандро Базилио де Вера-и-Фигероа де ла Вега-и-Уйоа-и-Эстелья, третьему графу де ла Рока. Папа Лев двенадцатый благословил его и молил меня о покровительстве благородному идальго из Барселоны, и я помогаю ему в его начинаниях, ибо мысли благородного дона чисты, благородны и богоугодны. Вы выслушали мои заповеди, идите и исполняйте их. Кто же мои сегодняшние заповеди нарушит сам, поможет или не помешает нарушить их другим людям, тот будет проклят. Я прокляну и его, и родню его до четвертого колена, тех же, кто верно им будет следовать, я благословляю. Всем спасибо, все свободны…

Ну да, не удержался я… но на мою мелкую подколку никто ни малейшего внимания не обратил. Зато главное я сделал – а вот что из этого получится… надеюсь, что увижу это уже скоро. Очень скоро…

Глава 6

Первый результат я увидел сразу же по возвращении в Монтевидео: падре Ларраньяга мне его показал. То есть он мне показал здоровенную чугунную бутыль, в которой плескалась – по его словам – серная кислота. Полученная из пирита. Вот чем отличаются малограмотные ученые начала девятнадцатого века от высокообразованных программистов века двадцать первого, так это тем, что они ко всем вопросам подходят очень конкретно. Я просто сказал, что кислоту можно как-то сделать из пирита, падре тут же где-то нашел книжку какого-то химика, в которой было описано, как это сделать (а конкретно – книжку Дель Рио, который в Латинской Америке считался очень известным химиком), почесал в затылке, нарисовал схему установки, погнал местных мужиков строить пиритовую печь и – когда обещанный пирит привезли в город – он в ней все нужные процессы провел. С учетом моего замечания о том, что газ нужно растворять в уже довольно крепкой кислоте – и результат почти сразу и получил. Но мало того, он изрядную часть кислоты немедленно и потратил на изготовление из паршивого винного уксуса и извести ледяной уксусной кислоты. А затем – из этой кислоты сумел сделать и уксусный ангидрид (как это сделать, я ему рассказал – так, как я запомнил это по рассказу матери). А так как сушеной ивовой коры Антонио Фернандес мне тоже уже успел притащить пару центнеров, то я приступил к таинству изготовления аспирина. То есть сначала я еще пару раз перегнал бурду, которую здесь именовали «белым ромом» – то есть самогонку из сахарного тростника, и получил достаточно чистый спирт, причем довольно крепкий. А потом и к таинству приступил…

Спиртовую вытяжку салициловой кислоты я собственными ручками произвел – один раз. А все остальное «по инструкции» сделали лично уважаемые католические доны Дамасо Антонио и Лоренцо Антонио. И получили в первом же подходе к снаряду граммов, наверное, пятнадцать товарного продукта. А дальше все было просто… то есть для нынешних химиков все было просто, я же только слова правильные произносил, а они сами все делали. Стеарин – его у церковников вообще было попой жуй: из него же свечки делались, и отщипнуть кусочек ценного сырья килограммов на двадцать они смогли, скорее всего, без особо ущерба для собственного бизнеса. Столько, конечно, никому нафиг не нужно булла – но раз принесли, то пусть полежит в расчете на то самое светлое будущее. Соды тоже у товарищей запасец имелся, так что быстренько (буквально за пару дней) они сделали из обычной каустическую соду, стеариновую кислоту им обработали (раствор свечки в горячем спирте то есть), продукт реакции смешали с английской солью, собрали выпавшие кристаллы стеарата магния. Смешали его с крахмалом, в ранее сделанную ацетилсалициловую кислоту шепотку небольшую добавили (для слипаемости порошка), а потом в изготовленном моими трудолюбивыми ручками рычажный пресс запихнули – и вуаля!

То есть раз тридцать подряд вуаля – и потом сырье закончилось. А началось обсуждение того, что же у нас получилось. И обсуждалось все довольно недолго: тот, который Лоренцо Антонио снова пожаловался на то, что голова у него болит, а я его с места не сходя обсмеял, поинтересовавшись, а какого же хрена он тут четверо суток корячился. И младший попик меня вообще не обругал! А примерно через пятнадцать минут обсуждение пошло по гораздо более приземленному пути: святые отцы принялись решать, почем они эти таблетки продавать будут.

– Благородные доны, мне будет позволено изложить свои соображения? – не скрывая ехидства поинтересовался я, когда цены (пока еще сугубо умозрительные) перевалили за песо за каждую таблетку.

– Извините, дог Алехандро, – с виноватым видом ответил старший, – мы несколько… увлеклись. Безусловно, мы с огромным вниманием выслушаем вас.

– Благородные доны, я думаю, что не надо быть жадным, а надо быть экономным. А еще я думаю, что если мы будем продавать бутылочку с парой дюжин таких таблеток за песо, то их смогут купить уже не два десятка человек, а пара миллионов – если их продавать тем же англичанам или американцам.

– Купить они смогут, – хмыкнул младший церковник, – но мы втроем за неделю трех дюжин таблеток не сделали.

– И это естественно: мы занимались отладкой технологии. Но теперь, когда мы точно знаем, как их сделать… скажите, сколько человек потребуется, чтобы произвести, допустим, квинтал уксусного ангидрида? Я имею ввиду, за день произвести.

Мои партнеры по намечающемуся бизнесу задумались, а затем старший ответил:

– Но нам потребуется еще и очень много уксуса…

– Я спрашиваю только про людей, считая, что все сырье у нас уже есть.

– Тогда… три взрослых здоровых мужчины и, наверное, один молодой парень.

– Хорошо, допустим, что каждому мы положим жалование в песо за день работы. Сколько людей будет нужно, чтобы изготовить пять квинталов серной кислоты?

– Двое, они уже ее делают.

– Итак, еще два песо. Допустим – только допустим, что еще трое будут нам перегонять ром на чистый спирт, трое – экстрагировать салициловую кислоту из коры, и пусть даже пятеро… нет, пятеро сделают стеарата магния за неделю не меньше квинтала, а нам столько хватит за пару месяцев производства таблеток. Итак, за работу по изготовлению квинтала препарата мы заплатим рабочим двенадцать песо. Пусть еще трое на таких прессах уже таблетки прессуют, итого пятнадцать песо за квинтал таблеток – а это уже сто тысяч таблеток! Так что производство ограничивается количеством коры, которую нам могут собрать крестьяне… падре Лоренцо, сколько мужиков мне собирали полквинтала коры? И сколько они потратили на это времени?

– Ну… да. Но мы же тогда просто вырубим все ивы в стране!

– Не вырубим. Прирост ивы за год на одной кабальерии составит примерно пятнадцать тысяч квинталов, и из этой величины одна десятая составит кора. Полторы тысячи квинталов, из которых мы довольно легко добудем тридцать квинталов салициловой кислоты, или получим полсотни квинталов препарата. То есть с одной кабальерии ивового леса за год получается пять миллионов таблеток. Ладно, будем, для простоты подсчета, в пузырек класть по двадцать штук за песо, и получается что с кабальерии леса мы получим четверть миллиона песо. С десяти кабальерий – два с половиной миллиона, и чтобы все это сделать, мы заплатим пятнадцати работникам меньше пяти с половиной тысяч этих самых песо. Спрашивается вопрос: стоит ли нам делать дорогущие таблетки, чтобы выручить ну пусть даже десять тысяч песо или продавать их дешево чтобы грести миллионы?

– Хм…

– Но все это у нас получится только в случае, если никто не будет знать, как делается препарат. Пусть ледяную уксусную кислоту делают в одном месте, салициловую экстрагирует в другом, ацетируют ее в третьем, со связующими ее мешают в четвертом, а сами связующие делают еще с совершенно другом месте. Главное, чтобы о процессах не узнали англичане с американцами, да и вообще никто из иностранцев, а поэтому даже друзьям своим об этом рассказывать нельзя: они могут проговориться случайно – и страна окажется с голым задом.

– Интересно вы рассуждаете, дон Алехандро…

– Я сюда послан чтобы сделать жизнь верных католиков счастливой, а вовсе не для того, чтобы облагодетельствовать гнусных протестантов и англиканцев! Но я же должен заботиться и о том, чтобы эти католики даже случайно не нанесли вред католичнской стране – а другого способа я просто не вижу.

– Вы… вы вовремя напомнили о заповедях девы Марии, и вы совершенно правы. Но… вас действительно нам послало небо: два с половиной миллиона песо…

– С десяти кабальерий. А если спрос будет выше моих, прямо скажем, довольно скромных предположений, кто зам запретит увеличить производство? И на вырученные деньги выстроить, скажем, завод по выплавке стали?

– У нас в Восточной республике нет железной руды.

– Есть, вы же привезли мне пирит. Да, она довольно плохая… но в Аргентине есть и хорошая, причем ее там очень много. А у нас с Аргентиной, если кто забыл, братские отношения…

– Но у нас нет и угля! Нет лесов!

– Пятнадцать тысяч квиталов древесины, с которой содрали кору, можно просто выкинуть. А можно и иначе использовать. И ведь я считал только на одну кабальерию…

– Достопочтенный идальго из Барселоны, – чуть ли не дрожащим от волнения голосом произнес, встав передо мной, Лоренцо, – я теперь начинаю понимать, почему вам благоволит мадонна Вы так ловко все связываете вместе, буквально каждым помыслом своим увеличивая блага для народа…

– Я всего лишь инженер, и это – моя работа. Но вы правы: пресвятая дева помогает мне… не делать ошибок. А я стараюсь помочь другим людям. Но тогда я попрошу и мне помочь: для моих инженерных дел мне нужно откуда-то брать примерно два квинтала масла, каждый день два квинтала. Но у меня уже закончились деньги…

– Я заметил, что вы очень часто и очень помногу покупаете масло, но не знал, что это для вашей инженерной работы необходимо. Однако теперь можете не беспокоиться: масла у вас отныне всегда будет в достатке, Восточная республика об этом позаботится…

Когда Артур Кларк говорил, что любая достаточно развитая технология неотличима от магии, он намеренно убрал продолжение этой фразы: «в глазах тех людей, кто недостаточно образован для восприятия технологии». Ведь если на глазах средневекового крестьянина плеснуть фенолфталеинчика в раствор щелочи, то крестьянин искренне поверит, что узрел чудо превращение воды в вино. А если лично товарищ Христос на глазах современного человека, который хотя бы в школе химию учил, на самом деле превратит воду в вино, то современный человек подумает, что пить это все же не стоит так как фенолфталеин иначе именуется пургеном. Однако и уровень понимания технологий у людей разный: человек со школьными знаниями не стал бы пить пурген, а уже со знаниями институтскими – не стал бы пить щелочь.

Кроме того, в технологиях важно знать что, но еще важнее знать как. Я знал, как сделать аспирин, и, скорее всего, один бы я его получал может полгода, а может быть и год. А вот Ларраньяга – не знал, но он знал и умел делать всяческие химические эксперименты – и получив от меня знания теоретические изготовил аспирин меньше чем за две недели. И уже был готов наладить поточное его производство за следующие пару месяцев!

Хотя и я теперь тоже смог бы его так же быстро сделать, потому что внимательно наблюдал и все процессы подробно для себя описывал. Но я теперь могу сделать аспирин – но общего понимания химических технологий у меня как не было, так и не появилось. По сути – Ларраньяга владел технологией, но просто не знал, как ей правильно воспользоваться. Точно так же и с девой Марией: я понятия не имею, какие алгоритмы работают при распознавании голоса и при генерации движущихся картинок – но я знал, как их можно использовать. А для чего использовать – да, это я сам придумал, но придумал-то, зная, какие возможности эта технология предоставляет. И придумал, вероятно, не лучший способ их применения – но в текущих обстоятелствах…

А так – обстоятельства работали на меня. Например, в начале марта очередной английский корабль привез какие-то товары в Монтевидео – а Лоренцо подсунул ему, мающемуся головной болью с бодуна, таблеточку аспирина – и успешно толкнул англичанину сразу сотню пузырьков (да, по двадцать таблеток в каждой). А так как теперь этот аспирин продавался и в недавно открытой аптеке, причем по той же цене в песо за пузырек, аптечный фонд пришлось после отплытия британца к себе на родину срочно пополнять.

Тогда же, в марте некоторые особо нетерпеливые доны получили первые ростки мате. Конечно, уже осень наступала, но хотя Уругвай и на широте Москвы, зима тут совсем не московская, ведь рядом течет теплое бразильское течение и всякие растения и зимой себя неплохо чувствуют. Понятно, что до первых урожаев должно было еще минимум три года пройти – однако доверие к «заветам пресвятой девы» выросло до абсолютного, и в результате между Аргентиной и Уругваем отношения действительно стали не просто мирными, но и в значительной мере братскими. Это, конечно, совсем не значило, что стороны стали друг с другом всякими секретами делиться – но все это шло в рамках обычных торговых отношений, а все внутренние распри как-то быстро угасли. А внутренние «индустриальные проекты» разгорелись…

Вообще-то обе страны были, с моей точки зрения, нищими – но отдельные товарищи не самой мелкой денежкой все же располагали. Не особо и большой, но на разные приятные мелочи денег – после того, как местные богатенькие буратины скинулись (по моему совету), они послали своего представителя аж в Германию на предмет найти человека, который выстроит металлургический завод. Германия была выбрана не мной, просто страны лишь недавно освободились от испанского владычества и едва отбились от вторжения англичан (а заодно и к американцам даже зачатки прежней симпатии куда-то пропали), а с французами у них терки еще с давних времен были более чем серьезные – так что они просто выбрали «нейтральную страну». Ну, это их дело, я тут вообще не вмешивался. Почти не вмешивался, все же сказал, что на южных, еще «ничьих» территориях можно найти много каменного угля.

Про пароходы местные доны уже знали. А еще я им рассказал, что паровые машины можно ставить и на транспорт совершенно наземный. И даже нарисовал им картинку с паровозом. Правда, паровоз у меня получился довольно сложный: рассчитанный на уже изготовленный прямоточник, который «крутился» со скоростью за шестьсот оборотов в минуту, он был снабжен двухступенчатым редуктором – но по мощности зато он всяко превосходил любой из современных паровозов. И моим словам про то, что такой паровоз по рельсам легко перевезет сотню тонн груза со скоростью «не менее пяти лиг за час» доны поверили настолько сильно, что тут же бросились этот паровоз строить. Причем даже не задумываясь о том, где они вообще возьмут рельсы…

То есть все же задумались, но решили, что рельсы они отольют из чугуна, который будет выплавляться на будущем металлургическом заводе. Мысль довольно интересная, но я им на эту тему ничего нового рассказывать не стал: самому пригодится, если я все же отсюда выберусь когда-нибудь. То есть когда я отсюда выберусь – но чтобы выбраться, предстояло еще дофига чего сделать.

Очень дофига нужно было всякого сделать. Потому что эксперименты показали, что моторы (на линии, скажем, из Монтевидео к Буэнос-Айресу) сжигают по сто литров масла в час – и при этом яхта прет со скоростью около пятидесяти километров за этот же час. От Монтевидео до Испании плыть кратчайшим маршрутом десять тысяч километров – а это уже двести часов, и моторам на такой маршрут потребуется восемьдесят тонн масла! А в яхту я больше десяти тонн вообще никак не впихну – так что нужно придумать какую-то баржу-танкер, которую я потащу на прицепе и буду с нее масло переливать. Две баржи на восемьдесят-сто тонн масла каждая, ведь яхта с этими прицепами поплывет гораздо медленнее…

Сильно медленнее, так что мне внезапно пришло в голову, что было бы неплохо воспользоваться, кроме парусов и моторов, еще и попутными течениями. Ведь если здесь течение идет на юг, то в районе Африки оно наверняка должно течь уже на север, поскольку арктические моря не переполняются и лишняя вода куда-то девается. Да и на севере «вечного источника воды» тоже ведь нет, туда вода именно с юга и должна поступать. А у железяки ведь хранятся подробнейшие карты всех ветров и течений!

Так что этот вопрос я точно решу, но это не к спеху, ведь барж-танкеров у меня еще не было. К тому же еще одна неприятная проблема выяснилась: моторы-то на масле работали прекрасно, но вот запускаться на масле они не желали. То есть можно их было все же запустить, после довольно утомительных плясок с бубном – а что делать, если моторы заглохнут где-то в море? Например, если я не успею вовремя масло с баржи в баки яхты перелить?

Вопрос тоже был уже решаемый, так как я знал про биодизель. То есть знал, как его изготовить и из чего: нужен лишь спирт и калийная щелочь. Впрочем, и натриевая тоже подходит: я провел эксперимент и ведро биодизеля сделал, а испытания показали, что на этой жуткой смеси моторы заводятся без особых проблем. Сырье… массовое производство аспирина меня сырьем точно обеспечит, мне и надо-то относительно немного: для прогрева мотора хватало как раз ведра этого топлива, а я вовсе не собирался в море отключать моторы на ночь, так что пары тонн его мне точно хватит – вот только оно долго не хранится, и делать его нужно уже непосредственно перед отплытием. Однако небольшой запас стоит уже сейчас изготовить: если внезапно потребуется сгонять в тот же Буэнос-Айрес, то шаманить в моторном отсеке было крайне неблагоразумно: местные могут подумать, что мне дева Мария помогать перестала – а без этого где я столько масла-то возьму?

А мотаться между столицами мне приходилось все чаще: руководители обеих стран придумывали все больше «совместных проектов», и мне было просто выгоднее, чтобы все вопросы по ним решались как можно быстрее. В том числе и потому, что единственная приличная верфь здесь была в Буэнос-Айресе, а выдать им приоритетный заказ для меня, любимого сейчас могли лишь эти самые руководители, «осознавшие важность помощи мне». Так что я поставил на производство биодизеля Пепе и Рико (они оба уже остепенились, даже жен себе здесь нашли и подзаработать были категорически не против), а работа была несложной – и парни мне уже в сутки литров по двести биодизеля выдавали. По стольку в том числе и потому, что мне масло приводили уже после водоочистки: я священникам рассказал, что от этого масло дольше не портится – а деве Марии подсовывать «третий сорт» они считали для себя неприемлемым. Хотя, насколько я заметил, они теперь собирались вообще все производимое масло так очищать: после такой очистки даже совершенно паршивое масло «третьего отжима», которое раньше только на освещение шло, стало вполне годным и для использования на кухне – а это заметно повышало его цену…

В результате уже к середине апреля один бак яхты оказался целиком заполнен биодизелем (а железяка сообщила, что и расход топлива при использовании его несколько сократился) – я и у девы поинтересовался наконец, сколько мне потребуется масла, чтобы добраться до Испании по оптимальному маршруту. Поставив в качестве критерия именно минимальный расход топлива…

Да уж, если бы я задал железяки такой вопрос еще в Мексиканском заливе, то здесь я бы точно не оказался: пресвятая дева что-то там пошебуршала по базам данных и своим равнодушным тоном сообщила, что на оптимальном в нынешний сезон маршруте мне потребуется семь тонн топлива и на его прохождение я потрачу «примерно двадцать два дня». Понятное дело, что я не удержался – и узнал, что из Мексиканского залива мог за восемнадцать суток доплыть до Петербурга с имеющимся на тот момент запасом солярки…

Семь тонн я и на яхту запихнуть легко смогу. Не сразу – но точно смогу. Но хотя и не сразу, времени у меня оставалось очень мало: железяка сообщила, что отплывать мне (чтобы не попасть под штормовую раздачу) следует не позднее двадцатого мая. Так что мне нужно было за месяц наделать емкостей для масла (точнее, для очень экологичного дизеля), причем таких, которые поместятся в пустые каюты, собственно дизель этот произвести – ради этого пришлось сделать Пепе и Рико начальниками и нанять еще с дюжину человек на переработку масла. Ну и с местными хотелось нормально распрощаться: возникли у меня на них определенные планы. Очень такие конкретные планы – но на не самое близкое будущее.

На будущее, скажем, отдаленное: я очень подробно объяснил местным священникам (причем не только двоим, ставшими уже близкими приятелями, а целой толпе, включавшей в себя почти всех даже сельских попиков), что народное образование – рулит, что грамотный мужик приносит на порядки дольше дохода (стране, естественно, а уж поделить эти доходы они и без меня неплохо сумеют), что бесплатная медицина для народа тоже быстро окупается и дальше только прибыль генерирует, и что одного университета на две страны будет явно маловато. А так как у местных товарищей уже проклюнулись довольно мощные источники денег, то власти решили сразу два университета основать, в каждой из столиц по штуке… для начала.

А закончилось мое прощание (все же, надеюсь, временное) с уругвайцами и аргентинцами тем, что я получил две шикарные грамоты. Не почетные – хотя в них почета было куда больше, чем даже от папской (филькиной) грамоты: меня оба правительства назначили полномочным послом каждой из стран в Европе. То есть в любой европейской стране, а на яхте поднялись сразу два флага. Потому что весть о том, что прежний папа уже помер, дошла и до Ла-Платы и мне теперь папский флаг поднимать было «не по чину».

И в пятницу двадцать девятого мая яхта (получившая, наконец, официальное имя «Дева Мария»), провожаемая толпой важных господ, представляющих руководство двух стран, покинула привычную уже стоянку на рейде Монтевидео. Но оправилась она уже не в Испанию (ее я лишь в качестве «аварийной опции» теперь рассматривал), а прямиком в Санкт-Петербург…

Глава 7

В плаванье я отправился не один, со мной на яхте разместились еще семь человек. Один – «казначей», назначенный одновременно Ларраньягой и де Тагле (и, понятное дело, он был представителем церкви), по одному «секретарю» от Монтевидео и Буэнос-Айреса (вообще-то мальчики на побегушках, сыновья каких-то местных представителей знати, возрастом лет по пятнадцать) и по два вояки от Уругвая и Аргентины, изображавших мою охрану. Причем вояки все имели неплохой такой опыт морских плаваний – и для них, все же с картами, видимо, знакомых, стало потрясением то, что «Дева Мария», выйдя из Ла-Платы, устремилась на юго-восток.

Я бы тоже удивился, но маршрут изучил еще до выхода и знал, что комп рассчитал трассу с использованием так называемых «западных ветров» и соответствующего морского течения – а чтобы его подхватить, нужно было спуститься как раз на юго-восток на полторы тысячи километров. Вроде бы далековато, да и «строго на юг» это от Петербурга было как бы на тысячу с лишним километров дальше – зато следующие четыре тысячи километров до Африки яхта должна была проплыть только под парусами, причем быстро. Очень быстро: если не повезет, то скорость на этом отрезке пути будет под полсотни километров, а повезет – так и вовсе шестьдесят пять. А если уж совсем не повезет… про плохое лучше вообще не думать.

Ни один из моих нынешних попутчиков раньше на яхте не катался, так что пришлось среди них провести «вводный инструктаж», заключающийся в том, что им запрещалось выходить на палубу дальне огороженной площадки у задней двери рубки, запрещалось спускаться в трюм, заходить на камбуз и в рубку без явного моего приглашения. И первое ограничение было вызвано тем, что я точно знал: если человек свалится за борт, то выуживать его из моря будет уже бесполезно. Потому что вода, в которую упадет на полной скорости товарищ, покажется ему не мягче бетонной плиты – и последствия будут аналогичные. Инструктаж я проводил как раз пока яхта из залива не спеша выходила и он был встречен, как я успел заметить, весьма скептически, но когда Ла-Плата осталась позади и «Дева Мария» на всех парусах помчалась у одной ей ведомой цели, народ притих.

Я подозреваю, что ни один из пассажиров в жизни с такой скоростью никогда не передвигался – а ведь под парусами яхта шла едва лишь с восемнадцатью узлами. Сейчас шла – но и это ввергало пассажиров в священный ужас. Казначей, обладающий чином викария, за обедом еще спросил, почему никто не стоит за штурвалом и я не гоняю моряков работать с парусами – и получил честный ответ, что судном управляет по моей просьбу лично дева Мария, а мешать ей просто неприлично, после чего вообще все вопросы отпали. Почти все: уже за ужином он так же поинтересовался, почему приготовлением пищи для всех именно я занимаюсь, ведь это вроде не совместимо с дворянской честью.

– Дон Пастор (вот такое имя у викария было), на этом судне много чудес, обычному человеку непонятных, но из-за непонимания их человек несведущий может что-то сделать не так и все испортится. Я обучался тому, что можно в камбузе делать, довольно долго и способен по крайней мере не нарушить наставления Девы, а остаться в море без горячей пищи желания у меня нет. Так что мне проще самому приготовить всем еду следуя наставления Мадонны, а исполнение ее заветов ущерба дворянской чести нанести не может. А вас я вот о чем спросить хотел: сеньор де Тагле сказал, что вы оплатите любые мои покупки в Европе, но мне хотелось бы знать, на какие суммы я вообще могу рассчитывать. Сами понимаете: попытка купить что-то, что окажешься не в состоянии оплатить нанесет как раз большой ущерб чести…

Вопрос был совершенно не праздный. Во-первых, я даже примерно не знал, сколько денег священники выдали казначею – так что было бы крайне неприятно оказаться в описанной мною ситуации. А во-вторых…

Я уже совершенно точно знал, что церковь в «провинциях Рио-де-Ла-Плата» была куда как богаче всех тамошних государств. Хотя бы потому, что церковную десятину там платили абсолютно все (кроме, разве что, парагвайцев после установления там диктатуры) и церковники большую часть полученного просто складывали в свои загашники. В разговоре с Ларраньягой я совершенно случайно узнал, что два основных собора (в Буэнос-Айресе и в Монтевидео) хранят в своих подвалах золота, например, больше, чем его имеется у всех «гражданских» жителей этих территорий. Но это золото составляло лишь небольшую часть накопленных богатства, так что мне два самых важных церковника двух стран могли с легкостью отсыпать всякого ну очень много. Но могли и не отсыпать, ведь им сейчас предстояли огромные траты: те же заводы новые выстроить, да и два университета должны были в очень немаленькую копеечку обойтись.

А с университетами было вообще очень интересно: де Тагле мало что решил выстроить «лучший университет в католических странах», так еще решил привлечь в качестве преподавателей самых лучших современных ученых. Кого именно, я не очень представлял (он говорил, но имена оказались мне совершенно незнакомыми). То есть не представлял за исключением планируемого декана химического факультета: на эту должность гонцы де Тагле уже отправились смаривать самого Дель Рио. А это был действительно знатный химик, я у попа его книжку взял почитать и в ней уже много полезного для себя вычитал. То есть книжку я просто «скормил» компу (дорогие сейчас были книжки, эту мне де Тагле с трудом дал на недельку всего), а потом время от времени ее почитывал. То есть раньше почитывал, просто чтобы быть в курсе нынешних научных достижений – а сейчас я просто сидел (в рубке или, чаще, просто в своей каюте) и думал над тем, как бы получше (и побыстрее) применить с большой пользой описанное в книге Дель Рио «новое» вещество, придуманное всего тридцать лет назад Эдвардом Ховардом…

Если мои пассажиры и думали, что яхта плывет осень быстро, через два дня мнение свое они поменяли. Железяка верно рассчитала маршрут, да и вероятностные ее прикидки оказались вполне обоснованными – и утром тридцать первого паруса поймали краешек раскинувшегося над всей Южной Атлантикой циклона. Самый-самый краешек, железяка своим ровным голосом сообщила, что скорость ветра составляет всего-то шестьдесят пять километров в час. А скорость самой «Девы Марии», идущей под заметных таким углом к ветру, была уже в районе семидесяти…

Следующие двое суток мои пассажиры питались исключительно мате с сахаром (сахара, кстати, мне погрузили чуть ли не полтонны), а мате я не заваривал как положено, а просто засыпал его в бортовую кофе-машину. Ну а я – меня даже от этой бурды мутило не по детски, однако я все же старался побороть свой непослушный организм и мелкими порциями все же ел паровой рис. И в результате все выжили, хотя вид абсолютно у всех был очень бледный. Бледный, но совершенно не испуганный: католикам даже в голову не могло придти, что с яхтой, управляемой «лично Девой», может что-то нехорошее случится, а безумная качка – это всего лишь испытание твердости из духа…

Из циклона яхта вышла примерно в тысяче километров от Африки, на широте границы между Анголой и Намибией, и потом десять дней мы неспешно (со скоростью в районе тридцати километров в час) добирались до Островов Зеленого Мыса. Пару раз на этом маршруте включались моторы, но ненадолго, а вот после этого моторы не выключались до самого Лиссабона (куда мы, правда, заходить не стали). Ну а последние четыре с половиной тысячи километров яхта прошла ровно за две недели, и на этом пути дважды, причем оба раза на Балтике, пришлось оба мотора на полную мощность запускать: какие-то корабли с пушками почему-то очень захотели нас остановить. Наверное, расспросить хотели нас о дальних странах…

И я очень сильно пожалел о том, что башенка подъемного крана не была оснащена так, как я это представил, впервые ее увидев. Но, надеюсь, это дело наживное – главное, что яхта все же добралась туда, куда я так долго стремился. Ну а то, что путешествие заняло полтора месяца вместо «обещанных» железякой трех недель – это пустяк. Я же сам указал использовать «наиболее экономичный режим плавания», а когда я увидел через окно зала управления яхтой Кронштадт, в баках плескалось хорошо если тонны полторы топлива…

Федор Красиков внимательно смотрел за проходящими в Санкт-Петербург судами: работа у него была такая. Каждое судно, подходящее с моря к Котлину, останавливалось, на него высаживалась команда солдат под командой караульного офицера, сам Федор проверял судовые документы – и если ничего не вызывало у него подозрений, судно продолжало свой пусть к столице, но уже под руководством крепостного лоцмана. Со времен Петра случилось лишь одно изменение: теперь шкиперов в караулке не держали и караульные не ждали, пока шкипер к форту на шлюпке приплывет, а сами на борт поднимались. Император приказал особо следить за судами аглицкими и французскими, но поди разбери, откуда какой судно идет и что на борту везет – так что проверке подвергались все корабли. А сами солдатики, не привлекая к этому делу офицеров, проверяли даже лодки рыбацкие.

Но «караульциков» Кронштадта перевозимые грузы вообще не интересовали, их, грузы эти, мытари на берегу все проверят – а крепостной гарнизон сейчас следил за тем, чтобы на кораблях никаких пушек не было. Если ты мирный торговец – то иди своей дорогой, а если у тебя на борту хотя бы и раньше имелся даже фальконет, то тут уж изволь доказать, что судно твое ныне не вооружено и никаких подлостей от тебя ждать не надо. Однако основным назначением «морского караула» было все же распределение судов между причалами порта: иногда их столько в город набегало, что им и причалить было негде, и чтобы в Неве не устраивать заторы, еще у Котлина их распределяли по свободным причалам – а если таковых не было, то просто задерживали на внешнем рейде. И как раз сегодня все городские причалы были заняты, так что Федор больше раздумывал над тем, куда поставить появившиеся на горизонте суда. И эти мысли отвлекли его от наблюдения за морем – так что он снова повернул свой взор на запад только после удивленного крика караульного солдатика:

– Нет, ты глянь, как летит-то!

Федор сам с огромным удивлением смотрел на изрядно наклонившийся кораблик, идущий с одними латинскими парусами с просто невероятной скоростью: ветер-то дул с берега и любой иной корабль с того момента, как караульные паруса замечали до острова доходил хорошо если за пару часов – а этот был уже не далее чем в миле. И останавливаться явно не собирался, так что Федор отдал приказ дать предупредительный выстрел из пушки. Команда пушкарей была натренирована, пушка стояла заряженной – но когда прозвучал выстрел, до судна оставалось как бы не меньше полумили…

Но на выстрел на корабле отреагировали, Паруса все как-то разом спустили (и Федор вообще не понял, как они это так быстро сделали) – правда, на скорость судна это вроде и не повлияло. Или оно разогналось так, что полмили до форта без парусов протии смогло. А затем судно – вообще без единого паруса и без весел – подошло к причалу, но не причалило, а вышедший на палубе какой-то человек проорал в трубу (громко так проорал): «Какого черта вы из пушки стреляете, так же людей напугать можно!»

Федор Красиков не услышал, что ответил дежуривший у причала солдат. А вот слова человека с корабля он расслышал более чем хорошо:

– Вызови мне суда дежурного старшего офицера! Бегом!

Ждать солдата Федор не стал, сам спустился на причал – не по требованию неизвестно кого, а, скорее, из любопытства: на суденышке размеров крайне невеликих мачта стояла как бы не выше адмиралтейского шпица. И ванты на суденышке отсутствовали, так что понять, как наверх матросы поднимаются, было бы интересно…

– Вы почему не соизволили остановиться в виду форта? – первым делом поинтересовался Красиков и единственного стоящего на палубе человека в странном камзоле. По-русски поинтересовался, ведь хотя судно было явно иностранным (Федор Иванович сразу увидел сияющие золотом буквы на носу судна, явно его название обозначающие, но орал-то этот человек на солдата именно на русском языке).

– Допустим, я вообще первый раз слышу о том, что у форта судам останавливаться положено, но из пушки-то зачем палить? Могли бы флагом, например, помахать или еще что. А если бы я в ответ на выстрел ваш форт просто снес?

– Интересно, чем бы вы его снесли? – искренне удивился капитан артиллерии, не видя на палубе вообще никаких признаков оружия.

Из двери в задней части надстройки вышел еще какой-то человек в черной одежде и что-то спросил на незнакомом языке. Первый – молодой еще парень – ему что-то ответил, а затем снова повернулся к Федору:

– Значит так, мы здесь представляем посольство Уругвая и Аргентины, и вы посольское судно вообще задерживать права не имеете. Так что идите и занимайтесь своими делами, а мы дальше поплывем, побыстрее все же на берег сойдем. А то, знаете ли, полтора месяца в море болтаться грустновато.

– Подождите, пока лоцман не придет. Но ждать придется долго, сейчас все причалы в порту заняты.

– А зачем нам лоцман? И, мне кажется, что Дворцовый причал точно свободен…

– Иностранным судам приказано швартоваться только в торговом порту.

– Парень, ты уши-то протри! Тебе русским языком говорят: здесь, на яхте, посольства двух государств, Аргентины и Восточной Республики Уругвай, так что к торговцам мы отношения не имеем.

– Как вы смеете! Я капитан…

– А я – адмирал флота.

– Но по уставу без караула…

– Та в форте единственный сейчас офицер?

– Нет, я дежурный…

– Значит так: у тебя есть пять минут. Назначаешь другого офицера дежурным… а солдаты у тебя – это караульные?

– Да.

– Грузишь ко мне на борт десяток солдат – они как раз яхту покараулят пока ты меня отведешь к вашему генерал-губернатору. Ведь негоже посольству на яхте ютиться, надеюсь, что… кто сейчас генерал-губернатором здесь работает?

– Военным генерал-губернатором является князь Голеницев-Кутузов Павел Васильевич.

– Вот, надеюсь, что Павел Васильевич нам какой-нибудь особнячок под посольство и подберет. Ну что стоишь? Беги уже, исполняй службу…

Федор Иванович сам не очень понял, почему он выполнил распоряжение этого иностранца, но через десять минут на палубе суденышка стоял десяток солдат, а сам он сел рядом с этим… адмиралом на удобный диван, стоящий под навесом позади надстройки. А затем этот… человек сто-то негромко сказал на иностранном языке, паруса очень быстро поднялись – сами поднялись! – и яхта, почему-то издавая низкий, едва слышный рык, с невероятной скоростью помчалась вперед. И капитану артиллерии стало понятно, что день у него сегодня будет очень насыщенным и интересным…

Наверное, я очень соскучился по Родине, и поэтому, когда с форта ударила пушка, явно намекающая, что дальше плыть не стоит, я сильно рассердился. И в сердцах наорал на спустившегося на причал офицера. Но в целом все получилось не так уж и плохо: офицер согласился проводить нас в столицу, даже охрану для яхты захватить согласился. Вот только в Дворцовому причалу нам подойти не удалось: поперек реки – как раз перед причалом – оказался мост, причем не разводной, а вообще наплавной. Но перед мостом тоже нашлось место, где причалить – а посланный офицером солдатик уже через пять минут подогнал к месту нашей высадки экипаж и мы отправились в гости к генерал-губернатору. Мы – это я, викарий-казначей и соответственно этот офицер, которого звали Федор Иванович.

По дороге я Федору Ивановичу вкратце рассказал про две великие южноамериканские державы, особо в ненужные детали не углубляясь дабы его не смущать – и уж не знаю, что он там Павлу Васильевичу пересказать успел, но нас (с викарием) глава Санкт-Петербурга принял буквально через пятнадцать минут. Очень вежливый оказался товарищ:

– Я раз, что высокие гости из столь дальних стран посетили нашу столицу. Но из слов капитана Красикова я не совсем понял, по какой нужде вы решили ко мне обратиться.

– Нужда у нас простая: мы представляем посольство… два посольства заокеанских держав, и нам было бы неудобно ютиться на судне в ожидании аудиенции у императора. Смею надеяться, что вы, как глава города, можете нам поспособствовать в приобретении, хотя бы на время, какого-либо особняка.

– Так вы квартирмейстер посольства? – с легкой усмешкой спросил Павел Васильевич.

– Как раз нет, – едва удерживаясь от того, чтобы не расхохотаться, ответил я и повернулся к викарию:

– Дон Пастор, передайте господину губернатору мои грамоты.

– Что-то я не разберу… – пробурчал Кутузов, вглядываясь в буквы на украшенной золотыми гербами бумаге.

– Это по-испански, а если у вас нет толмача под рукой, то… вы какими языками владеете? Латынь, французский?

– Пожалуй, лучше французский… а вы этот язык что ли не знаете?

– Знаю, но уж лучше вам переведет этот документ секретарь посольства. А я французский не знаю, так что он не будет стараться сказать что-то лично мне приятное.

Викарий французский знал вероятно даже лучше, чем князь Голеницев-Кутузов, но затык случился не из-за языка:

– А где этот идальго и граф? Ждет на корабле нашего ответа? – и князь тут же повторил вопрос по-французски. А после довольно долгого и излишне, ответа Пастора, он, глядя на меня, несколько ошарашено спросил:

– Этот господин сказал, что вы назначены послом обеих стран… потому что пресвятая дева Мария лично вам покровительствует и в делах всех помогает, и что пресвятая дева с вами разговаривает, по вашему зову является народу… он что, сумасшедший?

– Нет. В смысле, он не сумасшедший, и при одном явлении Мадонны он лично присутствовал. И не он один, там тысяч двадцать человек было – но дева не по моему зову является, а когда сама считает это необходимым. А разговаривать… этот корабль выстроила – и посвятила Деве моя тетка-испанка, двоюродная тетка, в Веракрусе – это в Мексике – построила. А недавно усопший папа Римский ее благословил и попросил у пресвятой девы защиты для меня, поэтому, вероятно, пресвятая дева иногда со мной на корабле и разговаривает. Но на самом деле она просто следит, чтобы я исполнил свои обеты и при необходимости направляет меня на путь истинный, следя, чтобы я не свернул с праведного пути…

– Так вы католик?

– Я – точно нет, но мы, я думаю, сейчас этот вопрос обсуждать не будем. Давайте сначала решим вопрос с особняком для посольства.

– Вероятно, подобрать такой в столице было бы нетрудно, но хватит ли у вашего посольства средств для его приобретения?

Я повернулся и задал этот вопрос викарию, на что тот просто сунул руку в карман и вытащил забавную побрякушку. Честно говоря, у меня челюсть отвисла: в оправе из белого металла на довольно толстой цепи висел изумруд размером чуть ли не с грецкий орех. А попик пояснил, сначала по-французски для князя, а потом и по-испански для меня:

– Этот изумруд стоит немногим дороже, чем Собор Непорочного Зачатия Пресвятой Девы Марии и Святых Филиппа и Иакова…

– Это главный столичный собор Уругвая, – тут же пояснил князю я. А викарий продолжил:

– Мы желали бы подарить его вашему императору и надеемся, что небольшой особняк в качестве ответного дара…

– Граф, – не дал викарию договорить князь, – я не уверен, что подобрать должный особняк у меня выйдет уже сегодня, но я с радостью приму ваше посольства у себя дома. А завтра, или в крайнем случае послезавтра вы обретете то, что делаете.

– Спасибо за приглашение, но мы, пожалуй, еще некоторое время пробудем на нашем корабле. И прошу не обижаться, я всего лишь исполняю обет, а пресвятая дева скорее всего не обрадуется, если я его нарушу. Поэтому мы вас сейчас покинем… а если вы найдете способ ускорить мою аудиенцию с императором…

– Безусловно, безусловно, я сделаю все, что будет в моих силах. Единственное, о чем я вас хочу попросить, так это переставить ваш корабль к Дворцовой пристани.

– Так мост мешает.

– Мост ночами разводится, я распоряжусь сегодня его пораньше развести…

Ну да, ради огромного изумруда можно и мост развести, и даже особнячок у кого-то забрать: про особняк мне гонец от князя сообщил уже на следующее утро часам к десяти, причем особо подчеркнул, что освободят его «нынче же к вечеру». Нехилый такой особнячок, трехэтажный – и к нему можно вплотную яхту мою по каналам каким-то подвести. Но это было лишь мелким достижением моей дипломатии (а точнее, изумрудной дипломатии викария Пастора). А по-настоящему важным было то, что Павел Васильевич сообщил, что «император меня ожидает» уже послезавтра. Поэтому спать я отправился, прияв «снотворную таблетку»: очень уж переволновался. От разговора с Николаем зависело, получится ли у меня то, что я задумал – а опыта разговоров с русскими императорами у меня не было ни малейшего, так что если я облажаюсь…

Но я все же не облажался, хотя разговор прошел совсем не так, как я ожидал. Впрочем, все всегда случается не так, как планируется, так что я даже и не расстроился особо. Просто уже некогда расстраиваться: нужно начинать работать. И работать уже по-настоящему…

Глава 8

Встреча с русским царем прошла именно так, как я ожидал: в большом зале собралась толпа высокопоставленных граждан, из которых лично я знал только Карла Нессельроде. Не в лицо знал, а просто фамилия была знакомая – но, когда мне его представили, лицо его мне очень не понравилось. Затем Пастор меня официально представил (и для царя уже нашли переводчика), после этого уже я выступил с краткой речью на тему того, что три могучих державы имеют много общих интересов и могут в ближайшее время много чем взаимовыгодным заняться, для чего, собственно, я в России и приехал. Николай тоже выступил (кратенько так, как я понял, ему весь этот цирк изначально не нравился и он вообще не понимал, какая польза может быть от связей с государствами, о которых здесь вообще никто раньше не слышал), и наконец наступил торжественный момент вручения императору верительных грамот. Об этом как раз Нессельроде и сообщил, Николай милостиво так кивнул – и я, изображая из себя настоящего идальго, подошел в нему и протянул бумажку. Тихо при этом сказав уже по-русски:

– У нас действительно есть темы для сотрудничества, но об этом есть смысл говорить только без лишних ушей.

– И о чем же?

– А вы спросите у капитана Красикова, за сколько минут моя яхта дошла от Кронштадта до Дворцовой пристани…

Вероятно, царю уже об этом кто-то успел рассказать, поэтому он так же тихо спросил:

– Где и когда?

– Император здесь вы…

Если Николай и удивился тому, что я говорю с ним по-русски, то он ничем этого не выдал, а когда официальная церемония закончилась. Он – как бы мимоходом – предложил:

– Граф, я о ваших странах почти и не знаю ничего. Вы не откажете мне в любезности рассказать мне о том, как у вас люди живут, какая природа… например, за чаем? Не стесняя себя всеми этими церемониями? Я был бы не против сейчас с вами чаю выпить…

– Сочту за честь!

– Ну и отлично.

Когда мы остались в небольшой комнатке у столика, уставленном разными вкусняшками и двумя большими чашками именно с чаем, Николай конкретизировал свой вопрос:

– Господин Нессельроде сообщил мне, что представляемые вами страны довольно невелики и, уж извините, крайне бедны. Надеюсь, вы все же приехали не за тем, чтобы побираться, – Николай явно проверял, насколько я русский язык знаю, – но я не очень представляю, чем вы можете меня заинтересовать. Хотя ваше судно… мне сказали, что оно при совершенно неблагоприятном ветре шло со скоростью свыше двадцати узлов. У вас все суда так ходят?

– Вы, ваше величество, правы в одном: страны, которые мне выпала честь представлять, действительно малы. Население всего Уругвая меньше, чем население Санкт-Петербурга, да и Аргентина вряд ли по численности переплюнет Москву. Однако у нас есть то, чего нет ни в одной стране Европы, а у вас есть то, чего нет у нас – и если мы объединим усилия, то союз наших держав мощью своей превзойдет все прочие страны мира… вместе взятые.

– Очень громкое заявление! И чем же мы все страны превзойти можем?

– Промышленной мощью, ваше величество, а на базе промышленности и силой армии и флота, если угодно.

– Ну, насчет флота… Ваше судно и в океане может ходить на двадцати узлах?

– Моя яхта на текущий момент – вообще самое быстрое средство передвижения в мире. Когда мы шли сюда, то почти двое суток мы плыли со скоростью свыше ста десяти верст в час. Да, в шторм с такой скоростью шли, но и по спокойной воде ее можно разогнать до девяноста верст. Правда, ненадолго, примерно на десять часов, а при особых условиях – и довольно тяжко при этом работая – до суток. При полном штиле… я думаю, что вам все же стоит лично в том убедиться, поскольку врать все мы горазды.

– Насчет вранья вы, конечно, правы. Но даже если вы соврали только вполовину… а сколько стоит ваш корабль?

– Корабль стоит дорого, очень дорого. И, особо подчеркну, это мой личный корабль, а послом меня оба государства направили в том числе и потому, что руководители обоих государств знают, что моя яхта стоит дороже каждой из столиц во всеми их зданиями… и жителями. Но речь вовсе не о кораблях…

– А что иное вы тогда можете предложить?

– У нас есть знания. Например, у нас последний бедняк сочтет бедой невероятной, если урожай соберет менее ста двадцати пудов зерна с десятины. И мы знаем, как такие урожаи обеспечить. Мы знаем, как выстроить паровоз, который пятнадцать тысяч пудов груза повезет по железной дороге со скоростью в полста верст в час. У нас очень много подобных знаний – но у нас мало людей, которые знания эти применить могут – а в России людей много.

– Россия не торгует своими людьми! И вообще людьми торговать…

– А мы и не предлагаем вам людей продавать. Мы хотим предложить вам наши знание у себя применить, и часть малую из того, что ваши люди сделают, передать нам. Скажем, часть, пропорциональную населению: у нас населения хорошо если полтора миллиона в обеих странах, в России – скоро уж за пятьдесят миллионов народа будет. Так что если три процента из того, что Россия с нашими знаниями сделает, она нам передаст, то это будет честно. Конечно, народ в странах всяко приумножается, так что и процент правильно будет пересчитывать… скажем, раз в два года или раз в пять лет…

– То есть вы хотите брать даже меньше, чем ростовщики европейские… однако, полагаю, вы же нам предложите за… воплощение ваших знаний средства из нашей казны получать?

– Не получать, а тратить. Мы же вам скажем, научим ваших инженеров, как то или иное делать, какие машины для этого потребны будут – но ведь заводы эти будут вашими, так с чего бы нам постройку их оплачивать? Хотя и иной вариант я готов рассмотреть: заводы я за свой счет выстрою, плату вашим рабочим сам выплачивать буду – но произведенное я же и продавать вам стану. Вам и это выгодно будет, не потребуется платить за перевозку товаров из других стран. А вы сэкономленные на закупке таких товаров деньги потом уже потратите на постройку своих уже заводов.

– И какие же заводы вы строить предполагаете?

– Для начала – железноделательные. – Я внезапно вспомнил кое-что из уже русской истории, а викарий после определенного на него воздействия слегка приоткрыл мне «тайну своей казны», так что, по моим прикидкам, кое-что можно было уже сейчас начинать. – Но тут как раз речь пойдет о том, почему нас интересует именно Россия в качестве партнера в делах. Мы можем выстроить завод, который через два года будет выпускать стали больше, чем это делает сейчас Англия. Но чтобы мы этот завод строить начали, нам нужна уверенность, что ни один англичанин… вообще ни один иностранец не сможет увидеть, как завод работает – иначе они просто сделают это у себя и гораздо быстрее. У нас такой завод строится в такой глуши, что иностранцы туда просто живыми не доберутся, а в России… Вы – император, вы в состоянии окружить завод… да хоть бы казаками, которые никого чужого туда просто не пропустят.

– А свои, вы считаете, иностранцам, да за деньги…

– Вы в состоянии сделать так, чтобы и своим продавать иностранцам секреты было крайне невыгодно. Смертельно невыгодно.

– А иностранцы, думаете, глупее вас? Если вы придумали…

– Они тоже придумают, но лет через десять – если мы их специально на заводы не приведем и все им показывать не будем, поясняя всё непонятное. Но через десять лет русская металлургия разовьется настолько, что ее уже никто в мире просто не догонит.

– Но вы же у себя такие заводы строите, зачем вам вообще Россия?

– Вероятно, я плохо объяснил, вы уж извините. У нас очень мало людей. Мы завод выстроим, но если о нем узнают британцы, они не станут пытаться украсть у нас секреты производства. Они просто пришлют двадцать тысяч солдат, или пятьдесят тысяч – и просто все отнимут. А если завод будет в России, то во-первых, к вам они с солдатами не придут… просто так не придут. А во-вторых, они даже не узнают, что и у нас такой завод есть: мы просто будем всем говорить, что сталь мы в России покупаем. И да, покупать ее мы тоже будем: у вас есть руды, которых у нас просто нет, но без которых отличную сталь не сделать. Хорошую – да, ее можно делать сколько угодно, но вот отличную – например такую, из которой моя яхта построена – мы не сделаем. Точнее, не сможем сделать столько, чтобы дать армии лучшее в мире оружие.

– И вы вот прямо сейчас готовы выстроить такой завод? За свои, как я понимаю, деньги?

– Извините, ваше величество, наверное мой русский не так хорош, как хотелось бы… Вы построите такой завод. Ваши люди выстроят, ваши инженеры и ваши рабочие. Но да, за мои деньги и по нашему проекту.

– Я подумаю над вашим предложением…

– Да, такие вещи с кондачка решать не стоит. А чтобы вам лучше думалось, я хочу вам предложить проект попроще. В Англии, если вы не знаете, сейчас начали строить железные дороги… рельсовые дороги.

– Я это знаю, и даже прокатился как-то на их паровой машине.

– Отлично. Я хочу вам предложить постройку – за мой счет, естественно, в качестве демонстрации наших технических возможностей, строительство такой дороги от Петербурга и до, скажем, Царского села. Так вы убедитесь, что мы действительно кое-что умеем, а иностранцам мы скажем – и покажем тоже обязательно – что Россия сама такие дороги строить может, причем не хуже британских.

– И как вы это покажете?

– Вы – я имею в виду русские инженеры и рабочие – сами построят паровоз…

– Пароход рельсовый?

– Ну да. А как его построить, причем довольно недорого, я им покажу. Назначьте двух-трех толковых инженеров на это дело, я их быстренько свожу в Уругвай…

– Быстренько – это как? До Рио-де-Жанейро из Петербурга идти хорошо если три месяца, насколько мне известно, да еще там до вашего Монтевидео сколько, недели две? Три?

– Месяц.

– Вот видите!

– Месяц от Петербурга до Монтевидео, на моей яхте месяц. И обратно – столько же. Я в этот раз, оказывается, в худшее время отплыл, в Южной Атлантике с мая по ноябрь сезон штормов, и мы из-за шторма ушли аж до самого юга Африки сначала. А сейчас, в конце лета, я дойду за две недели до Карибского моря, и оттуда до Монтевидео тоже за пару недель. А в Уругвае, точнее в Аргентине ваши люди месяца за три все, что нужно будет, изучат – и обратно я их в лучший сезон повезу, когда на всем маршруте ветры будут исключительно попутными. Сейчас у нас конец июля, если мы выйдем в начале августа, то я их обратно уже к Рождеству привезу, полных новых знаний привезу. А с остальным вы, ваше величество, лично мне поможете.

– И чем же я вам лично помогать буду? – Николай переключился в режим откровенного сарказма.

– Я думаю, что до завершения всех работ по завоеванию мирового господства нам не стоит светить как источники финансирования проектов, так и наше сотрудничество вообще.

– Что не надо делать?

– Ну, не надо, чтобы об этом все знали. Вам граф Голенищев-Кутузов презент наш передал?

– Это вы про эсмеральд?

– Изумрудов и на Урале немало, так что если вы – не лично, а через доверенных людей – горстку изумрудов толкнете, скажем, амстердамским ювелирам… задорого…

– Что сделаю?

– Ну, продадите. У аргентинских епископов с золотом отношения… странные, они предпочитают, скажем, более компактные формы хранения денег. Я вам для финансирования работ по железной дороге хотел бы передать горсть как раз изумрудов… по моим оценкам, примерно на полмиллиона рублей. Но сам я их продавать не хотел бы, мне только нападений на мою яхту и не хватало…

– Я понял. То есть у вас с собой изумрудов на полмиллиона?!

– Нет, что вы! Я столько изумрудов хочу лишь поменять на деньги для того, чтобы у посольства были средства на содержание… и на оплату всего, то для железной дороги потребуется.

– Хм… я вам в этом помогу. А… а когда… а вы мне можете показать ваше судно в плавании? В небольшом, не более чем на день.

– Завтра устроит? В восемь утра, к восьми вечера вернемся обратно в Санкт-Петербург.

– Завтра? Вы пойдете от вашего… посольства?

– Давайте так договоримся: в восемь я вас буду ждать у Дворцового причала. То есть перед мостом, он же с рассветом реку перекрывает?

– Хорошо, я принимаю ваше приглашение.

На причале, когда к нему подошла яхта, толпилась уже приличная кучка народу. Я ее оглядел и сообщим Николаю, что на борт готов взять не более шести человек:

– Ваше величество, по ряду причин, в которых вы сами разберетесь, когда мы будем уже в море, больше людей я взять просто не могу. И внутрь корабля я их не пущу – а о причинах этого я вам лишь скажу. Так что советую взять лишь тех, кто не успел еще позавтракать… у меня нет ни малейшего желания еще и палубу после вашего визита мыть, да и вам будет неприятно.

Николай лишь хмыкнул и распорядился, так что на борт поднялись лишь четверо из «и сопровождающих его лиц». После чего яхта неторопливо отошла от причала и устремилась к морю. А когда она вышла на простор, «неторопливо полетела» к Кронштадту.

– Действительно, – повернулся ко мне Николай, – ход у корабля вашего весьма неплох.

– И если мы обо всем договоримся… Примерно половину каждого года ветра и течения благоприятствуют судовождению между Балтикой и Ла-Платой, большое грузовое судно с двумя сотнями тысяч пудов груза легко совершит рейс в один конец менее чем за два месяца. И вы в России такие суда выстроить сможете.

– По вашим проектам?

– По вашим, я лишь расскажу, как их нужно будет проектировать.

– Будет, вероятно, очень интересно: я даже подумать не мог, что можно строить суда, на которых сотню тысяч пудов груза погрузить возможно.

– Это несложно, и мне кажется, что основными судами на этом маршруте будут суда, перевозящие уже по три сотне тысяч пудов.

– А строить их нужно будет из ваших уругвайских деревьев? Поскольку сдается мне, что даже дуб для столь больших судов…

– Их нужно будет строить из стали, как моя яхта выстроена: вы правы в том, что никакое дерево не позволит хотя бы мачты потребные поставить. И реи нужные изготовить: здесь, как вы, вероятно заметили, это не просто палки струганные, а весьма сложные инженерные конструкции.

– Я заметил… а как же вы экипаж управлению всем этим обучить смогли?

– Это тоже не особо сложно, – я едва смог скрыть торжествующую улыбку.

– А что же вы матросов своих не выпускаете? Изнутри, поди, парусами-то управлять куда как сложнее…

– Матросов… Ваше величество, мы уже к Кронштадту подходим, так я предлагаю вашу свиту там высадить – и тогда я смогу вам, но исключительно вам одному показать, как управления сим кораблем происходит. Поверьте, вы узнаете многое, что позволит вам принимать самые лучшие решения и в управлении державой вашей.

– А вы меня не похитить решили?

– Уж не настолько я и идиот, да и свита ваша, если бы я похищение задумал, всяко помешать мне в злом умысле была бы не в состоянии. Я просто хотел бы вам показать истинные возможности «Девы Марии», на что потребуется часа четыре. Может, чуть больше – тут уж от погоды зависит.

– Ну хорошо. Эй, постойте, а как ваш корабль так ловко в причалу-то подходит, когда ни одного моряка на палубе нет? Окна-то не особо велики…

– Ну что, ссаживаем попутчиков?

Когда яхта все так же неторопливо отвалила от причала Кронштадского порта (оставив на берегу очень недовольных случившимся офицеров свиты), я пригласил Николая в рубку. Правда, экраны системы управления были погашены (незачем русских царей смущать «иностранными технологическими достижениями»):

– Вот это, ваше величество, зал управления яхтой. Собственно, именно отсюда все управление и ведется… ну, я так думаю.

– Думаете? А где же рулевой?

– Здесь. Вы пока присядьте в это кресло, и я попрошу вас пристегнуться: на высокой скорости яхту ну очень сильно мотает, посему эти ремни и называются «ремнями безопасности». Вот, тут вот так ремень застегивается… я тоже пристегиваюсь – потому что совсем не хочу головой проверять прочность пола или стекол. А теперь поподробнее поясняю: рулевой именно здесь и находится, а вообще весь экипаж яхты здесь размешается. Сейчас кроме нас двоих на яхте больше и нет никого… из людей. – Я перешел на испанский и отдал команду железяке, голосовую: – Экономичным ходом у Гогланду под парусами и мотором, приоритет отдавать скорости линейного хода.

– Вы что… – начал было император, но замолк: железяка мне ответила. Своим обычным спокойно-равнодушным тоном:

– Ожидаемая линейная скорость пятьдесят два километра в час, ожидаемое время в пути три часа двадцать минут…

– Это кто? – испуганно дернулся Николай, нервно оглядываясь. – Вы же сказали, что на судне никого вообще нет… или вы баб за людей не считаете?

– Женщин я людьми считаю, но людей на яхте кроме нас двоих действительно нет. А управляет яхтой дева Мария, она же мне и ответила, когда я попросил ее яхту в желаемое место направить. Она сказала, что скорость в пути ожидается… Дева Мария, уточни скорость в узлах, – поинтересовался я у железяки. – Вот, она говорит, что скорость будет двадцать восемь узлов и плыть нам три часа с небольшим.

– Куда?

– Небольшое путешествие до Гогланда. Думаю, что до Ревеля можно было бы часов за шесть дойти, но что мы там забыли?

– А вы… интересно, где вы русский язык учили?

– Дома, у мамы с папой. В детстве меня звали Александром Васильевичем, и фамилию я носил Смирнов. Русские у меня предки… в основном, но не подданные Российской империи, и фамилия моя от города Смирна происходит. Но я не самозванец, если вы о нынешнем моем титуле подумали, просто были у меня в роду и испанские дворяне, а так как сейчас я вообще единственный из семьи на свете белом остался, фамилию и титул мне специальным указом и передали.

– А вы… эта ваша дева Мария что, и лавировать умеет?

– Это не моя Дева, она мне лишь благоволение свое проявляет. К просьбам моим прислушивается… иногда.

– А вы с ней на латыни говорите? Я вроде латынь изучал, но понять ваш разговор не смог. – Голос у Николая был все же еще испуганный, но царь страх проявлять права не имеет, и русский император его довольно успешно скрывал.

– Древняя латынь звучит иначе, чем нам в гимназиях рассказывают, мне ее тоже понять непросто. Но я ее попросил со мной по-испански говорить, и она смилостивилась. Но я другое хотел сказать: судно это выстроено моим дядей, точнее говоря, кузеном, который меня старше лет на двадцать пять… был. О том, как здесь все сделано, я, ко стыду моему, знаю не очень много. Но яхта эта – творение рук человеческих, и раз уж одни люди ее придумали, другие разобраться в ее устройстве сумеют, и если не превзойти, то хотя бы повторить механизмы смогут. И применить их должным образом. Но в Аргентине и Уругвае просто нет умов потребных для такой работы в должном числе – а в России наверняка есть. Они, конечно, и в других странах тоже есть, но…

– Я вас внимательно слушаю, продолжайте, граф… Александр Васильевич.

– Дева Мария считает, что вполне сообразно мыслям уже моим, что истинная вера христианская от церкви зависит мало, она в душах людей спрятана. Но души эти на пусть истинный направляют лишь священники католические…

– Вы желаете Россию в католицизм направить? Не выйдет!

– Лишь священники католические на юге Америки, к тому же далеко еще не все, и церковь православная. Деве безразлично, какие обряды люди проводят, на каких языках молятся, ей важно лишь то, что люди с пути праведного не сходят. Ближнему своему в благотворительности не отказывают, сам не грешат… А вот британцы истинную веру со своим англиканством предали, мамоне молятся они – а потому не давать им власть свою по миру распространять – дело святое.

– Но если вам благоволит сама Дева Мария, то зачем вам… мы?

– Дева благоволит лишь ко мне одному, да и то только не дает мне свернуть с пути истинного. А счастье людям лишь сами люди принести могут, вот я и стараюсь всех тех, кто на пути праведном мне попутчиком стать может, собрать. Работать, конечно, придется много – но ряди святого дела…

– Вы когда в Монтевидео отплыть собираетесь? Трех инженеров вам достаточно будет?

– Собираюсь когда смогу купить масла восемьсот пудов: машины на яхте на масле работают. Вот продадите вы изумруды, у меня деньги появятся…

– Масло вы можете хоть завтра получить со складов.

– Тогда… через десять дней: нужно будет еще масло это немного улучшить. Кстати, вы интендантов мне тоже пришлите: масло после должной обработки год прогоркать уже не будет. А если еще и спирту ведер двести… впрочем, это как раз необязательно. А сейчас… раз мы уже договорились… начать вместе работать, пойдемте, я вам яхту покажу. Машины… ну, те, которые не спрятаны в местах недоступных, разные другие приятные механизмы. Вам точно понравится!

Когда яхта обошла вокруг Гогланда (а с момента старта путешествия от Дворцовой пристани прошло уже полных четыре часа), вы вернулись обратно в зал управления и опять пристегнулись к креслам. Я спросил у железяки, сколько в баках осталось топлива, уточнил, хватит ли его на обратную дорогу и дал команду возвращаться на полной скорости. Нет, я прекрасно знаю, как работают программы (не навигационные, а вообще), и о принципах работы ИИ тоже знаю немало – но все равно мне показалось, что железяка мне ехидно язык показала. А затем моторы действительно взревели и яхта, поднявшись над водой (две тысячи сил ее жалких сорок тонн из воды выталкивали более чем легко) на самом деле полетела над морем. Над морскими волнами, каждая из которых воспринималась как огромная колдобина на вымощенной булыжником мостовой…

Но все же сорок тонн болтанку немного сглаживали, так что и на обратном пути мы с Николаем многое обсудить успели – даже несмотря на то, что вид у императора был довольно бледный. Но все, что я хотел, обсудить мы не успели: через два часа Николай осознал, что еще немного – и царственное достоинство он сможет несколько… уронить, а потому предложил все же зайти в Кронштадт и забрать оставленных там свитских. А когда все уже сходили на берег в Петербурге, он тихо заметил:

– Граф, мне кажется, что у нас очень многое осталось недоговоренным. Вы не сможете посвятить мне некоторое время для прояснения… определенных вопросов?

– Безусловно, ваше величество. Заливать масло в баки мои люди и без моего участия смогут. Когда вам будет удобно?

– Следующие десять дней до вашего отплытия. Скажем, с восьми утра и до вечера… а если вам еще что-то потребуется для плавания…

– Да, конечно я вам сообщу об этом. Значит, до завтра?

Глава 9

Два дня я с утра и до вечера разговаривал с Николаем наедине. А все оставшиеся до отплытия дни – в основном общался с различными «специалистами», которых на встречи приглашал сам Николай. Практически все эти специалисты носили погоны (точнее, эполеты), и никого из них не было в чине младше капитана. Но они встречались со мной лишь один день, редко два – и только один из «приглашенных товарищей» присутствовал на всех моих встречах. Очень важный товарищ, по имени Александр Христофорович Бенкендорф.

Бенкендорф – в отличие от остальных – вопросов никаких не задавал, а просто слушал то, что я говорил приглашенным Николаем офицерам. То есть один раз он вопрос задал, но к моему рассказу отношения не имеющий:

– Господин Алехандро Базилио, вот вы постоянно говорите, что раскрытие этой информации иностранцам нанесет России большой ущерб… зачем вы постоянно это подчеркиваете?

– Не зачем, а почему. Потому что это нанесет России большой ущерб, но с которым Россия справится. Но это же нанесет куда как больший ущерб Аргентине и Уругваю, и мои страны в силу малости своей могут с подобным ущербом уже не справиться – поэтому я крайне заинтересован и в том, чтобы и Россия ущерба не претерпела.

– Понятно, спасибо. Продолжайте…

Ну я и продолжал. Продолжал рассказывать о том, что потребуется для постройки железной дороги, что потребуется для строительства металлургического завода, еще многое другое рассказывал – по большому счету, ничего принципиально нового (в смысле, тут еще неизвестного) я, собственно, и не говорил – но нынешнее образование было столь избирательным, что многие слушатели даже не подозревали о существовании каких-то уже довольно известных технологий. И, что важнее, даже не догадывались о том, как эти технологии можно использовать…

Николай тоже больше слушал – но каждый вечер, когда приглашенные уже расходились, он меня еще где-то на полчасика задерживал – и тогда уже вопросами просто меня засыпал. А сидящий (всегда) рядом Александр Христофорович так и продолжал молчать. Что меня немного все же напрягало – но именно что немного: про нынешний дипломатический этикет я уже очень много узнал от викария. И практически не верил, что мне главжандарм даже хотя бы попытается сделать какую-либо неприятность.

Но все хорошее обязательно заканчивается, и третьего августа «Дева Мария» отправилась в очередное плавание, правда на борту, кроме меня, было уже двенадцать русских офицеров. Только двенадцать все же недолго было: двоих пришлось ссадить на берег уже в Копенгагене, поскольку их так укачало за пару дней при не особо сильном волнении, что даже мне стало ясно: переход через океан они просто не переживут…

Николай с любопытством посмотрел на сидевшего напротив него шефа жандармов:

– Что думаешь об этом идальго, Александр Христофорович?

– Думаю я, Николай Павлович, что человек он весьма странный. Но – искренний, тому что говорит, он верит. А насчет знаний невероятных… не знаю, по крайней мере в географии он точно не силен. С другой стороны, ему это, видеть и не нужно особо, он своей яхтой управляет вовсе не по географии.

– А я не об этом спрашиваю.

– Одно могу сказать: британцев он ненавидит искренне, и – если мы с ними столкнемся – помощь оказать не задержится. Опять же, предложения его по заводам всяким весьма интересны, и в делах заводских он точно смыслит. За новостями в делах технических следит внимательно, всякую новинку тут же придумывает как к пользе применить. Но тут-то как раз и самое странное для меня: к пользе он норовит все приспособить не своей, а государственной. Я тут с людьми его поговорил – не лично, конечно, люди мои их порасспрашивали – так все они твердо убеждены, что стоит ему захотеть – и все страны в Америке Южной с радостью его хоть президентом, хоть королем выберут. Потому как верят они, что ему дева Мария покровительствует. И многие голос ее, с идальго разговаривающей, слышали…

– Я ее сам слышал.

– Не знаю, кого ты там слышал, но что на корабле женщин нет – в это я, пожалуй, и сам поверить могу. Одлнако если в Вене когда еще сделали автомат, в шахматы играть способный, то почему бы нынче не сделать автомат, способный женским голосом говорить? Хотя… пятеро из семи его посольских поклясться готовы, что явление пресвятой Богородицы своими глазами видели… так я не об этом: он может все те страны своей вотчиной сделать – а старается не себе все забрать, а людям тамошним жизнь счастливой сделать. И то, что он нашим инженерам говорил – все предлагаемое больше простым людям на пользу пойдет. Но почему я ему верить склонен, так это потому, что он особо оговаривает, что все заводы, по его проектам выстраиваемые, должны быть исключительно казенными.

– Так разворуют же всё!

– А купцы наши – они что, сами все работы у себя делают? Управляющих нанимают – вот и казна может управляющих честных подыскать.

– Самому не смешно?

– Так он и способы приведения людей к честности предлагает… действенные, по моему мнению. А даже если и своруют, как и у купцов оно случается – то лишь толику малую, а доход весь в казну пойдет. И опять же: всё, что нынче мы обустраивать начнем, будет выстроено за деньги, что он на это дело выделил, так что России, даже если и не выйдет из его затей ничего, всяко прибыток будет. А вот числа, что сей господин по образованию мужиков приводил, все же изрядное сомнение у меня вызывают.

– Согласен, сказочные у него расчеты получаются… но даже если он не вдвое, а вчетверо проврался…

– И снова скажу: казна трат не понесет, а увидеть, насколько расчеты его на правду похожи будут, нам всяко полезно. Ведь есть в его словах резоны, я тут специально попросил людей знающих вызнать кое-что. Ответ я, конечно, не так уж и скоро получить рассчитываю, но уже узнал, что в Дептфорде англичане на работу берут лишь тех, кто сам прошение напишет, причем в присутствии чиновника – а прошение там не простое, на трех страницах составляется…

– То есть…

– То есть я думаю, что пусть в новом городке на Кальмиусе он все обустраивает как хочет, вреда России дела его точно не нанесут.

– А этот, тайный его городок…

– Снова я с людьми знающими поговорил, и думаю, что если его печь секретная силами двадцати мужиков по семьсот пудов стали за час выделывать будет, то городок сей и стеной втрое против стен Кремля московского обнести за расход излишний не сочту. Что же до прокатной его машины…

– Александровский завод ее выделать до Рождества сможет?

– С такой-то премией, что он назначить успел, и раньше сподобятся. Только вот думаю я… он же сам цену каменьям своим назначил в полмиллиона, и не напрасно ли ты, Николай Павлович, ему и выручку свыше суммы сей отдать решил? В России тоже денег не хватает.

– Не стыдно тебе, Александр Христофорович, говорить-то такое? Граф сей просил эсмеральды продать по наибольшей возможной цене, лишь бы в срок до оплаты работ его успеть. Продали дороже – и хорошо, но поскольку деньги сии он на благо России тратить задумал, то ему их полностью не отдать – это как у себя же воровать получается. Это даже если о чести нашей не вспоминать…

– Не стыдно, я все думаю, из каких средств в городках его церкви поднимать: викарий-то его на церкви православные денег давать никак не хочет…

До Копенгагена яхта добежала меньше чем за двое суток, а затем за четверо суток добралась до Виго ­– и там еще сутки простояла. Мне еще в Буэнос-Айресе тамошние торговцы говорили, что в Виго самые низкие цены на масло с августа и до ноября, так что – хотя оно и стоила раза в три дороже конопляного, залитого в баки в Петербурге – его я там закупил почти три тонны. То есть три тонны сверх полутора тонн, уже сожженных по дороге: рисковать выходом из строя мотора электрического генератора я не хотел, а его уже на оливковом масле я в работе проверил и остался доволен.

Из Виго за неделю яхта доплыла до Барбадоса, причем при работе всего одного мотора в экономичном режиме, затем – после двух суток хода без парусов (потому что «против ветра») «Дева Мария» добралась до Бразильского течения – и уже совсем не спеша (и только под парусами) за неделю пришла в Монтевидео. Все же правильный выбор попутных ветров и течений сильно помогает не тратить время зря…

И не тратить уже подошедшие к концу продукты. Я очень не зря, как оказалось, не выкинул коробки из-под сока: в них я напихал тушеного мяса, заморозил, а потом бруски мороженой тушенки завернул в вощеную бумагу – и таким манером запихнул в морозильник почти полтораста кил ценного (и не требующего долгого приготовления) продукта. Но в день каждый «яхтсмен» тушенки потреблял минимум по фунту, так что на последнюю неделю пути ее уже просто не осталось. Но в порту Монтевидео я надеялся запасец быстро восполнить.

И порт меня порадовал, хотя и удивил изрядно: в нем одновременно находилось уже десятка два разных кораблей. Половина была бразильскими «нау» – то есть все теми же каракками, хотя и сильно осовремененными (то есть вообще без каких бы то ни было украшений), а еще половина была судами вполне себе «европейскими»: сразу три шхуны стояли с болтающимися британскими флагами, пять разномастных довольно больших судов несли на флагштоках «матрасы», а еще три судна, причем три самых больших в порту, свою национальную принадлежность не демонстрировали.

Ну а меня радостно встретил Лоренцо Фернандес – младший попик из «аспиринового картеля» – который, как оказалось, в порту и болтался из-за того, что большинство кораблей именно за аспирином и пришли.

– Дон Алехандро, – первым делом восторженно прокричал он, перебравшись на яхту с лодки, – ты был абсолютно прав: эти пилюли британцы и американцы покупают все, что мы изготовить успеваем!

– Здравствуй, Лоренцо.

– Да, здравствуй, Алехандро, извини за невежливость, но я так обрадовался, увидев «Деву Марию»! Надеюсь, путешествие твое было благополучным?

– Вполне. Но почему тут все эти лоханки болтаются, неужели им не хочется поспешить и продать пилюли у себя?

– А мы не успеваем изготавливать их столько, сколько они хотят купить, вот и ждут, когда мы их сделаем. Тут, – он махнул рукой в сторону стоящих судов, – некоторые уже больше месяца ждут, и готовы и больше ждать, чтобы товар наш получить.

– А увеличить производство?

– Мы пробовали, но весна только наступила, а из того, что мы собирали зимой, препарата получается втрое меньше. И у нас уже просто не хватает рома. Бразильцы в основном как раз с грузом патоки к нам пришли, падре Ларраньяга предложил цену заметно выше, чем в Рио… но все равно рома у нас не хватает. Но скоро все в рост быстро пойдет, тогда уже и пилюль у нас будет больше.

– Это радует. А это – познакомься – наши гости из России, инженеры. Они нас кое-чему научат, мы им кое-что покажем… ты сильно занят? Мне хотелось бы обсудить некоторые вопросы с де Тагле… но сначала хотелось бы разместить этих достойных господ.

– Тогда тебе лучше отправиться в Буэнос-Айрес, у нас все гостиницы забиты торговцами иностранными: пилюли мы только в Монтевидео продаем, вот у нас суда все и стоят – а сами торговцы предпочитают не в трюмах спать, а в домах на суше. А еще мне поручено следить за постройкой университета и я не успеваю следить за тем, что еще в городе происходит, так что я просто не знаю, что этим господам можно достаточно достойного предложить. Ты извини, но так уж получается… Но если тебе нужна свежая еда или вино, то я распоряжусь, через два часа все нужное тебе доставят.

– Тогда распорядись доставить тушеное мясо с овощами, мы здесь пообедаем и отправимся, как ты советуешь, в Буэнос-Айрес. То есть еще двадцать квинталов очищенного масла, если оно есть уже на складах в порту. А падре Ларраньяга где? Было бы невежливым не посетить его…

– Он тоже в Аргентине, там обсуждают постройку нового завода. Очень дорогого… но больше я про это ничего тебе не скажу. И побегу: дел очень много. Обед вам привезут не позднее, чем через час. А масло… Дон Энрико хранит для тебя уже почти сто квинталов специально подготовленного для «Девы» масла, может, тебе оно лучше будет?

– Рико уже дон? – усмехнулся я.

– Ну да, он и дон Филиппе на земле, которую им выделил алькальд, посадили оливковые деревья. Три кабальерии оливковых деревьев, это же больше, чем у всех прочих помещиков! Вот алькальд и решил, что люди они достойные… их алькальд назначил управляющими городской плантацией.

– И когда они успели-то? За это время, да еще зимой, даже семена прорасти не успеют.

– Рико сказал, что в детстве он помогал отцу на оливковой плантации, и сажал не семена, а уже ветки… обещал, что больше половины деревьями станут. Не врал: уже сейчас много этих веток новые листья выпустили. Если тебе интересно… когда вернешься из Буэнос-Айреса, сам его расспроси: земля эта в трех лигах от города, а ты спешишь сейчас…

В Буэнос-Айресе местные власти приличное жилье для русских «инженеров» нашли почти сразу, а затем я с этими «властями» обсудил дальнейшую «увеселительную программу» гостей. Двоих отправили на заводик, где строился паровоз, а остальные на следующий день отправились в Кордову, где относительно неподалеку (всего в сотне километров от города) потихоньку начали копать железную руду и рядом с копями уже строился небольшой металлургический завод. Вообще-то им там делать было особо и нечего, я им поручил только ознакомиться с конструкцией возводимой там германской домны, уточнить, какие машины для ее работы нужны были (и кто такие машины изготавливает), а так же посмотреть, как тут руду добывают. Конечно, все это можно было и поближе увидеть, в той же Германии например – но у меня были совсем иные намерения относительно данной командировки.

Вообще-то все «командированные» были вообще не инженерами (в обычном понимании слова или «горными»), их Николай (а, скорее, все же Бенкендорф) выбрал по параметрам «преданности царю» и исходя из знаний языка. Четверо (а изначально шестеро, но двое Европу так и не покинули) довольно терпимо могли изъясняться по-испански, пятеро владели немецким и вообще все французский знали не хуже, чем русский. Что же касается именно «горных» знаний (в которые здесь и теперь включались и знания в металлургии и машиностроении), но трое были «пушкарями» – то есть даже успели поработать на производстве пушек, а остальные… Николай относительно них сказал, что «люди они упорные, научаться».

Ну, они и учились, по дороге в Монтевидео почти без перерывов учились. А по поводу того, что яхта сама по себе куда-то плывет, они уже на третий день беспокоиться перестали – сразу после того, как яхта «сама прошла» через Датские проливы. Правда, после этого они на меня стали посматривать… специфически – зато у них усердия в изучении наук изрядно добавилось. В особенности усердия в изучении науки физики: я им показал, как работает электромотор, рассказал, что парусами управляют такие же моторы, сообщил, что моторы бывают разные и чтобы самому такой сделать, как раз физика и нужна…

А так же нужны материалы соответствующие и много другое – после чего предложил им самим выбирать, чему они научиться хотят, но указал и на то, что для углубленного изучения любой инженерной науки им всяко потребуются основы знаний физики и математики – а того, что они в военном училище получили, им не хватит. Поэтому тяга к знаниям у них проклюнулась просто необыкновенная. То есть еще до того, как мы в Аргентину попали, проклюнулась – а вот потом…

Потом было потом, а я занялся делами рутинными и скучными. Потому что большинство дел в жизни именно такие: скучные и рутинные – но абсолютно необходимые.

На то, чтобы прицепить запасной генератор к паровой машине, у меня ушло три недели, в течение которых я вообще не разгибался, и со мною не разгибались сразу несколько человек: с десяток местных кузнецов, а так же два инженера – аргентинец дон Карлос Серрано и уругваец дон Пио Мора. Два дона изготовили редуктор, превращающие шестьсот оборотов в нужные генератору семьсот пятьдесят, еще дон Альваро, который уже начал делать резиновые клапана для бачка унитаза, изготовил мне полсотни метров медного кабеля в резиновой изоляции – и я, внутренне холодея от страха, отключил «штатный» генератор и подал на яхту ток от паровой времянки. Ну что, очень вовремя я это проделал: мотор, который проработал пятнадцать месяцев без перерыва, причем последние полгода вообще на постном масле, изрядно закоксовался внутри, так что чистка отказалась более чем своевременной.

На самом деле я больше всего опасался, что просто не успею переключиться на «резервный источник»: вообще-то бортовые аккумуляторы, через которые запитывались все системы яхты, «по паспорту» должны были продержаться несколько часов – но ведь много чего где написано, а как оно в реальной жизни будет, никто предсказать не мог. Но с другой стороны в порту электричество на управление парусами не тратилось… так что все успел. И замеры показали, что аккумуляторы разрядились процентов всего на десять.

Разбирать и собирать мотор мне тоже доны очень активно помогали – но от них я его секретить вообще не собирался: а вдруг они сами сумеют что-то подобное изготовить, а мне запасной мотор явно не помешает. Правда у них пока даже малейших шансов где-то разжиться парой центнеров алюминия не было – но ведь мотор можно и чугунный сделать. Если придумать, как на современной технологической базе изготовить топливные форсунки – но в любом случае это был «проект на будущее», так что у меня и надежд особых на это не было. А «почти новый» мотор уже был.

С моторами ходовыми все оказалось куда как лучше: они и проработали не очень много, и вообще их делали в расчете на то, что работать им придется на чем угодно, включая мазут – так что мы лишь один открыли, посмотрели на него и закрыли обратно. Но на все это у меня ушло почти три месяца – а когда я решил, что яхта еще пару раз до Питера и обратно прокатиться без особых проблем сможет, из Кордовы вернулись «командировочные». С некоторым опозданием против ранее намеченного графика вернулись, но я вообще по этому поводу не переживал, поскольку едва ППР закончил.

Еще неделя ушла на подготовку к поездке в Петербург: все доступные емкости были заполнены «биодизелем», огромный морозильник был загружен продуктами (главным образом – все той же тушенкой), риса было погружено несколько мешков – и основной проблемой стало решение вопроса «куда все это распихать». Потому что в рундуках кают стояли бачки с топливом, на кухне (крошечной) места вообще свободного не было – так что все закончилось тем, что четыре мешка с рисом были просто положены в «аварийную шлюпку». Правда, засеем она вообще было нужна, я уже не понимал: на ней едва могли разместиться пара человек, а в Петербург, кроме «командировочных», отправилось еще три человека: два дона инженера и выбранный «официальным постоянным послом» доном Мигелем Барейро. Причем этот дон хотел с собой еще и жену взять, но донья Габриела все же вняла голосу разума и решила добираться до Петербурга более «традиционными» путями.

Просто потому, что на большой американской шхуне она могла и слуг с собой взять, и не тесниться в чуланчике размером в два квадратных метра – а сезон штормов в «южных марях» уже закончился и по крайней мере до Портсмута добираться морем было не страшно. А вот дальше…

Для обратного пути железяка маршрут выбрала с моей точки зрения не самый хороший: она решила, что есть шанс проскочить до Виго практически по прямой. В целом это было не особо и плохо – вот только когда в южном полушарии было спокойное лето, в северном стояла довольно штормовая зима и последние два дня из десяти, потраченных на этот путь наглядно показали всем, почему моряки во все времена боялись зимой плавать в этих краях. То есть до Виго мы дошли еще достаточно спокойно – а вот потом, чтобы обойти настоящие шторма, пришлось уйти очень далеко от побережья – так что в том же Копенгагене все на берег просто сползли едва живые. И там в себя приходили два дня – а потом отправились дальше, в Ревель: все же «Дева Мария» ледоколом не была и шансов до конца апреля придти на ней в Петербург не имелось ни малейших.

Поскольку такой вариант был заранее обговорен, в Ревеле нас уже ждали – и все пассажиров быстро погрузили в кареты и повезли в столицу. А я – поскольку оставлять яхту без присмотра вообще не собирался – остался на ней и нанялся тем, чем собирался заняться уже почти полгода: подготовкой к использованию изобретения британца Ховарда. То есть само изобретение мне Ларраньяга воспроизвел в должных количествах – но любая вещь требует и инструментов, которые позволяют вещи себя проявить. Поэтому я достал заготовленные железяки и включил небольшой универсальный станочек. И простоял возле этого станка целых три месяца…

Простоял, конечно, с перерывами на еду и сон – но простоял не зря: когда гонцы сообщили, что водный путь к Кронштадту открылся, у меня было что показать… не царю, а все же Александру Христофоровичу. То есть царю я тоже эту замечательную штуку покажу – но потом. Когда мы вместе с Бенкендорфом решим, что же на самом деле можно с этой штукой наделать…

Глава 10

Когда есть электрическая розетка, а в ней двести двадцать вольт (или сто десять, как в мексиканской яхте), то можно сотворить довольно много разного и очень полезного. Вообще наличие электричества дает человеку такие огромные возможности, что просто дух захватывает – и большинство людей этого просто не ощущают. Потому что для этого большинства электричество – такая же «естественная» вещь, как воздух вокруг нас – и к тому, что происходит вокруг с его применением привыкают с детства. Но это и хорошо – когда у тебя это электричество есть.

Детское увлечение гальванопластикой лично для меня сделало многие вещи именно «привычными». Так что я просто взял зарядку от телефона, утюг (в качестве балластного сопротивления), купил пуд медного купороса. То есть не сам купил, а сказал начальнику приехавшей из Петербурга охраны – и он откуда-то его приволок, но приволок все же за деньги. Он же отсыпал мне свинца кусочек граммов так на пятьдесят (когда пули для оружия военные сами льют, свинец найти вообще не проблема). А еще я купил (на этот раз уже лично сам) фаянсовый тазик – и установка для гальванопластики была готова. Я еще с детства помнил, что гальваническая медь не прилипает в полированной нержавейки, так что эту медь из купороса как раз на нержавеющей кастрюле осадил – и получил кусочек медной фольги. Не совсем все же фольги, но кусочек получился довольно тонким, не больше четверти миллиметра – как раз то, что мне и требовалось.

Потом уже на обрывке этой фольги я переосадил медь, извлеченную из нескольких медных пятаков: знание о том, что чем чище медь, тем она пластичнее после отжига, я тоже в детстве получил. Ну и эстетическое наслаждение определенное получил: свежая электролизная медь – она очень красивого розового цвета. А толстая, миллиметра в четыре, медяшка после отжига еще и мягкой становится, как пластилин. То есть все же попрочнее, но если у человека руки очень сильные, то из нее можно буквально «слепить» что-то интересное. То есть выгнуть, выдавить – все же медь, в отличие от пластилина, не слипается – но мне этого и не надо было. Правда руки у меня не настолько сильные, чтобы медь мять, даже отожженную – но про Архимеда с его рычагом я еще в младшей школе учил, так что небольшой рычажный пресс мне недостаток силы и твердости рук компенсировал.

Из толстой меди я изваял с полсотни «больших» игрушек, а из тонкой – то есть их «почти фольги» – я наштамповал маленьких красивых колпачков. И потом их – с помощью той же гальванопластики, только не с серной кислотой, а с соляной – облудил изнутри. Так как у меня в памяти отложилось – еще со времен юношества – что изобретение товарища Ховарда смедью как-то очень нервно взаимодействует.

Хороший, наверное, был мужик этот Ховард, но так он и не узнал, что именно ему удалось изобрести: когда я предложил Ларраньяге Ховарда пригласить профессором в университет Монтевидео, он лих засмеялся и сказал, что британец уже помер лет пятнадцать как. Ну помер – и помер, изобретение-то его «осталось в народной памяти». А еще – в небольшом пузырьке: мне этот апостольский викарий его граммов так пятнадцать схимичил «для опытов». Пятнадцать граммов гремучей ртути…

На то, чтобы научиться запрессовывать гремучую ртуть в капсюли, у меня ушло чуть больше одного дня (и с дюжину взорвавшихся в процессе «изделий»), но в конце концов у меня вышло их сделать полсотни – ровно столько же, столько я изготовил гильз и пуль в медной оболочке. С порохом я вообще не заморачивался – просто попросил у охранников, приставленных к яхте, и получил столько, сколько мне было нужно. А вот пистолет я делал почти две недели – но я особо и не спешил. В Уругвае я заранее сказал, что вернусь примерно через год, в Петербург по льду яхту всяко было не провести, так что я старался все сделать получше, а не побыстрее. И пистодет делал именно «получше». Странный такой пистолет: так как из современного (мне) оружия я был знаком лишь с конструкцией калаша, то и пистолет у меня в чем-то был его «упрощенной копией», то есть с запиранием ствола такой же железякой – но без какой бы то ни было автоматики. Ствол у пистолета получился сантиметров двадцать, пять калибр – восемь миллиметров (просто у меня только такое сверло достаточно длинное нашлось) – но он стрелял неплохо. Очень неплохо – и в конце апреля, перегнав яхту в Петербург, я пригласил Александра Христофоровича на «морскую прогулку».

Скажу честно: Бенкендорф очень был впечатлен демонстрацией нового оружия – я ему это в открытом море продемонстрировал, стреляя по припасенной дубовой доске. Дюймовой дубовой доске, которую пули с расстояния в два десятка шагов навылет пробивали. Но вдохновился он, конечно, не убойной силой, а тем, как легко было оружие перезаряжать и с какой скоростью стрелять из него по врагу. И сначала он задал всего два вопроса: можно ли сделать орудие меньше (для ношения, например, в кармане) и можно ли сделать его больше – чтобы получился уже не пистолет, а ружье. А когда я показал, как эта замечательная игрушка сделана, он задал еще несколько вопросов:

– Вы думаете, что рабочие на заводе такие вот… детали смогут в изрядных количествах выделывать? – спросил он, показывая пальцем на затвор.

– Конечно смогут, просто станки им будут нужны соответствующие. У меня такой станок есть, я вам больше скажу: можно завод выстроить, на котором подобные же станки выделывать будет можно. Пойдемте, я вам станок этот покажу, он в трюме у меня стоит, – разговор наш велся на яхте, которая дрейфовала в открытом море. То есть в Финском заливе, но вокруг до горизонта никого видно не было. – На моем станке один такой затвор можно изготовить часа за два… правда, рабочий, на нем работать способный, должен иметь минимум семь классов школьного образования.

– И где нам подобных рабочих взять прикажете? Впрочем… неважно. А во что вам обошлись вот эти штучки? – он показал рукой на оставшиеся несколько патронов.

– Патроны? Откровенно говоря, я не считал, но думаю, что не дороже рубля. А если их выделывать многими тысячами… в день, то цена получится, скорее всего, копеек в пять.

– Что-то дороговато получается… выходит, мы мне сейчас пистоль ваш показывая, на ветер пустили рублей не меньше тридцати-сорока?

– Опытное производство всегда получается дорогим. Когда мы аспирин придумывали как делать, то у нас одна пилюля вышла как бы не в червонец золотой. А нынче и в пятачок она не обходится…

– Но даже если пятак за выстрел, то солдат, получается, за минуту боя больше рубля потратит?

– Да, но хорошо обученный солдат за эту минуту и пяток врагов в землю положит.

– И опять же: где нам хорошо обученных-то взять?

– Да я вам еще в том году говорил, что учить мужиков надо: хорошо обученный мужик наработает в двадцать два раза больше неграмотного, а средства, в обучение вложенные, за полтора года окупятся. А если про промышленных рабочих говорить, то рабочий, семь лет в школе проучившийся, продукции даст уже в сорок восемь раз больше необученного!

– Так деньги-то нужно будет семь лет тратить, но гарантий вашим словам… Нет, я не говорю, что вам я не верю, однако показать вы такое не можете просто потому, что и в ваших республиках американских самое большое год мужики учились. И тамошние католики вам, насколько я знаю, просто не могут не верить – но в России люди, финансами распоряжающиеся… Я вам, Александр Васильевич, просто скажу: не поверит вам у нас никто. Разве что император склонен думать, что вы все же за слова свои ответить готовы, я… я, скорее, просто склонен вашей уверенности в том, что вы делаете, поверить. Но вот прочие все… Вот вы говорите, что мужик за четыре года в школе станет настолько мудр и умел, что в двадцать… давайте все же скромнее быть, в десять раз больше наработает. Я готов поспособствовать вам в начинаниях ваших, и если вы через четыре года здесь, на земле нашей, покажете, что слова ваши – не пустой звук, то…

– То что?

– Я готов, то есть лично я готов вам в начинаниях ваших помощь оказать. В основном деньгами, конечно, поскольку знаний ваших у меня нет – но некоторую сумму… Республики ваши небогаты, ваш дон Барейро сказал, что в развитие торговли Аргентина готова вложить не более сотни тысяч песо, да и то года за три. А личных средств у вас, насколько мне известно, немного, так что сто тысяч рублей серебром в… как вы говорите, опытное производство всегда дорогим выходит? Так вот, сто тысяч в ваше опытное производство я, пожалуй, вложить готов, причем не ожидая быстрой отдачи. Вам этих средств хватит чтобы за четыре года устроить то, что вы именуете «демонстрацией»?

– Александр Христофорович, я очень ценю ваше доверие, но мне бы желательна была помощь от вас иного рода. Давайте иначе поступим: я уже знаю, что вы тайный завод в Арзамасе строить начали – так попробуйте мне в распоряжение – в демонстрационных целях – и весь Арзамасский уезд передать, как раз на четыре года. Что же до денег – вы мне лучше помогите поменять на звонкую монету кое-какие мелочи, которые мне аргентинские священники на развитие наших отношений отсыпали – это раз. Два – уговорите Николая, чтобы он весь Апшерон объявил государственными землями, ни при каких условиях не подлежащих приватизации.

– Не подлежащих чему?

– Чтобы никакие земли там никому в собственность не продавались и не передавались. Земли там, конечно, совершенно бесплодные – но немного позже, лет, наверное, через пять уже, именно Апшерон будет кормить всю Россию. И все доходы с земли этой должны идти только в Российскую казну.

– Это где такие земли бесплодные, что всю Россию прокормят?

– На Каспии. Там город небольшой сейчас стоит, Баку называется. Сейчас, подождите минутку, я на карте покажу. Дева Мария, покажи на центральном экране кару Апшеронского полуострова… физическую, без городов и дорог, – последнюю фразу я произнес уже по-испански. И Бенкендорф все же испугался, когда железяка своим спокойным голосом ответила:

– Карта Апшеронского полуострова подготовлена, сообщите масштаб демонстрации.

– Во весь экран, а на левом выведи полную карту Каспия, с отметками только Астрахани и Баку.

– Я… я думаю, что вам лучше самому обратиться с этой просьбой к императору, – заметно дрожащим голосом ответил на это Александр Христофорович, – если… вы ведь к пресвятой деве обращались чтобы карту мне показать? – Император вам точно не откажет, увидев сие. А по поводу Арзамасского уезда могу вас уверить, что вы его еще до лета в распоряжение получите. А если вам помощь в людях…

– Мы это в рабочем порядке решим. Дева Мария, домой, экономичным ходом…

Николаю мне ничего показывать не пришлось: уж не знаю, чего ему наплел Бенкендорф, но два указа (о передаче всех земель Арзамасского в «государственное управление» и о неотторжимости земель Апшерона) Николай выпустил меньше чем за неделю. А вот по поводу пистолета моего я получил «строгий отказ»: штука, как пояснил Александр Христофорович, у меня получилась забавная, но империи совершенно ненужная из-за очевидной дороговизны и невозможности ее производства на заводах.

Насчет финансового участия в моих проектах больше никаких разговоров не поднималось, но тот же Бенкендорф как бы мимоходом шепнул, что выкуп всех земель под Арзамасом Николай провел из своих средств. Строительство «тайного завода» финансировалось их выручки от аргентинских изумрудов (которая оказалась раза в полтора выше ожидаемой мною), а вот завод (и городок) на Кальмиусе поднимался уже за счет казны. Но поднимался именно там, куда я указал – а где все нужно строить, я прекрасно знал. Потому что именно под Красноармейском мой отец получил пулю от английского снайпера – и я карту от Донецка до Красноармейска перед мысленным взором мог и в пьяном бреду воспроизвести. Так что я знал где, знал что нужно строить – и знал, как именно строить нужно. То есть очень в общих чертах знал…

А вот как именно строить – знали совсем другие люди. И на месте будущего Красноармейска рядом с шахтой коксовые батареи строили нанятые англичане. Не думаю, что были они «лучшими в мире», наверняка британцы не вкладывали в строительство душу (и все имеющиеся у них знания), но в начале июня первая батарея заработала. Домны на месте понимающегося Донецка строили вообще какие-то бельгийцы, и были эти домны откровенно паршивыми: маленькие (шесть тысяч кубических футов) и в плане механизации убогие, воздуходувки там вообще с конным приводом ставились. Зато строили эти домны бельгийцы очень быстро, так что в начале осени должна были заработать. Шахты там уже отечественные специалисты строили (военные «горные инженеры»), и строили неплохо (хотя и народу на стройку нагнали очень немало), так что в начале сентября все было готово к массовому производству металла. То есть чугуна: строители завода меня послушались (то есть не меня лично, а императора Николая, издавшего соответствующий указ) и никаких печей по переработке чугуна в сталь даже строить не начали. А начали строить (причем когда металл уже пошел) хитрые кирпичные башни и все же паровую воздуходувку. В направленный Николаем туда полк в полном составе приступил к постройке трехметровой кирпичной стены вокруг завода. И за постройкой этого забора внимательно следил Александр Христофорович – просто потому, что данный конкретный забор должен был стать «основой современных секретных предприятий».

Не, не сам забор, а предложенная мною система допуска на секретные заводы. Оказывается, в Петербурге был еще вполне живой и совершенно русский химик по имени Константин Сигизмундович, носивший при этом абсолютно нерусскую фамилии Киркгоф. И я – поскольку мне особо в столице делать было нечего – пообщался с ним, поделился моими обширнейшими химическими знаниями…

Не сказать, что я Константина Сигизмундовича этими знаниями поразил, про существования бромида серебра он и без меня знал. Но вот как его правильно применить – даже не догадывался. Но когда я поделился с ним «тайным знанием», он тут де привлек к работе несколько своих студентов (Киркгоф работал академиком и время от времени обучал недорослей интересной науке) – и буквально через несколько недель эта молодежь изобрела довольно приличную фотоэмульсию. Причем недорогую, а я – вытащив линзу их подвернувшейся под руку подзорной трубы – наглядно продемонстрировал, куда эти эмульсию следует употребить.Николай, получив собственный портрет, был просто в восторге (и университет получило от него пять тысяч на «продолжение исследований), а Бенкендорф – сразу после того, как я ему изложил свое видение наносимой фотографией пользы – тут же вложил поначалу предложенные мне сто тысяч в постройку завода по выпуску фотоматериалов. Думаю, что завод этот у него окупится еще до завершения строительства: за одну фотографию довольно посредственного качества поначалу местная знать смело отдавала пять рублей серебром, а два нанятых на работу студента-химика за день успевали до полусотни фоток изготовить. И это при том, что все затраты на изготовление одной фотографии составляли от силы гривенник даже при кустарном их изготовлении.

Уж не знаю, насколько правильно в сохранившейся у меня альтернативно-одаренной книжке были описаны процессы получения гидрохинона и гипосульфита, но результат радовал, причем настолько, что Александр Христофорович признал идею изготовления пропусков с фотографией рабочего вполне заслуживающей внимания, а среди русских химиков я получил репутацию «специалиста». Особенно эту репутацию укрепила информация о том, что и аспирин я тоже «лично изобрел», а информация просочилась с первого торгового корабля Восточной республики, добравшегося к сентябрю до Петербурга с грузом как раз таблеток.

Правда, информация пришла в виде, который мы согласовали с двумя отцами тамошней церкви и звучала она так: таблетки эти – специально обработанный по древней индейской технологии экстракт сугубо аргентинского (и очень редкого) растения, а восстановить эту технологию только достопочтенный идальго дон Алехандро Базилио де Вера-и-Фигероа де ла Вега-и-Уйоа-и-Эстелья, третий граф де ла Рока с помощью особо расположенной к нему в делах его благословившей пресвятой девы Марии…

Мне пришедший на этом корабле судовой священник (и специальный посол Объединенной церкви Аргентины, Уругвая и Парагвая) передал толстый конверт с «отчетом» о проделанной в Южной Америке работе, где говорилось в частности и о том, что первая домна в Кордове заработала и даже выдала немного чугуна. Но очень немного – после чего «сломалась», поэтому святые отцы и совершенно светские тамошние руководители просили меня попросить деву Марию о помощи. Дева Мария, насколько я был в курсе, металлургией сроду не занималась – о чем я просителям и отписал. Но так же указал, что если люди, этой самой девой благословленные могут такую помощь оказать, то они ее окажут – и для оказания такой помощи я выбил (у Николая) командировку в дальние края не кому-нибудь, а лично Василию Васильевичу Любарскому, который руководил (согласно моим советам) постройкой «хитрых кирпичных башен» в Донецке (я именно такое название новому городу и придумал).

Что же до Парагвая… люди – они очень мнительные. Когда до Хосе Гаспара Родригеса де Франсия дошла информация о том, что сама Мадонна пообещала ему неминуемую небесную кару, он как-то резко свои диктаторские замашки притормозил – но все равно вскорости помер. А так как я – совершенно случайно – проговорился, как зовут того, кто «исправит все зло», то Карлос Антонио Лопес безальтернативно стал консулом этой славной страны, на десять лет раньше того, что случилось в моей «прошлой истории». Правда, я еще не знал, хорошо это или плохо – но раз уж страны объединились (в борьбе с британской гегемонией объединились, хотя сами они даже не подозревали об этом), то не помочь им было бы совершенно неправильно.

Вообще-то выдернуть товарища со стройки было тоже делом совсем не быстрым – но я просто не смог придумать, кто еще может заокеанцам в деле развития металлургии реальную помощь оказать. А помощь требовалась все же срочная – настолько срочная, что все мои мечты «годик отдохнуть на Родине» пошли прахом. Потому что мне было очень важно, чтобы и здесь, и там промышленность стала развиваться исключительно быстро, причем настолько быстро, чтобы британцы и американцы просто не успели бы что-либо мерзкое предпринять.

Так что пришлось бедной «Деве Марии» снова отправляться по знакомому маршруту. Правда, на этот раз в баках яхты (и в канистрах, запихнутых во все возможные места) плескалось уже больше двенадцати тонн «биодизеля», так что путешествие обещало стать гораздо более веселым. Тем более что пока товарища Любарского я ожидал в столице, в Копенгаген отправился бриг с еще двумя тоннами топлива, а ушедшая еще в начале сентября уругвайская шхуна тоже пять тонн переработанного масла тащила, так что был шанс при необходимости и на Барбадосе дозаправиться…

Дозаправиться все же не получилось, то есть «фирменным топливом» баки залить не вышло: яхта, похоже, шхуну эту просто обогнала. Зато посаженный на острове «представитель Аргентинского торгового дома» успел запасти обычного масла тонн десять – так что измученного постоянной скорее тряской, чем качкой полковника и профессора я высадил в Буэнос-Айресе ровно через три недели после отплытия из Петербурга. Высадил – и тут же (то есть все же через день) отправился обратно…

Но и во время путешествия «туда» я узнал много нового и интересного. О «деве Марии» узнал, то есть о железяке. Просто когда еще в Балтике Василий Васильевич (как и все, впервые на яхте отправившиеся) немного удивился тому, что я судном управлять даже не собираюсь, и поинтересовался, не стоит ли мне уделить управлению хоть какое-то внимание, я ему совершенно машинально ответил, что яхтой управляет высшая сила и не мое дело в этот процесс вмешиваться. А он, будучи все же весьма образованным ученым, мне соизволил не поверить…

В общем, когда на мой вопрос «где мы сейчас находимся» железяка ответила, указав точные координаты, товарищ Любарский сокрушенно сообщил, что испанским он, к великому сожалению, не владеет. Но он знал латынь – и по моей просьбу железяка это же и на латыни повторила. Вот только «гимназическая русская» латынь оказалась все же далека от «мексиканской классической», и, хотя профессор железяку понял, но все же с трудом. А я, когда он, изрядно ошарашенный, отправился спать, я поинтересовался какие еще языки может железяка использовать. И внезапно выяснил, что «говорить» она может аж на тридцати шести языках (хотя «воспринимать со слуха» в состоянии далеко не все). То есть совершенно внезапно: насчет латыни я думал, что ее – эту латынь – в железяку специально впихнули «под религиозные нужды», а оказалось, что в базу была загружена какая-то навороченная языковая библиотека (может, даже из Гугла, уточнить не удалось). Любарскому я об этом говорить не стал, но для себя отметочку сделал, а профессора всю дорогу обучал основам испанского: человек, латынью (в любом виде) владеющий, испанский может очень быстро освоить.

А вот на обратном пути я почти все время посвящал попыткам обнаружить еще что-то интересное в базах железяки, и кое-что даже там нашел. Не «все знания мира, конечно, но шансов на то, что британцам (и американцам) скоро станет хуже, проявилось уже довольно много. И мне осталось этими шансами лишь воспользоваться правильно. А вот насколько это у меня получится – будем посмотреть…