Ибо мы слепы
Пролог
Ледяной ветер поздней осени пронизывал Сьюзи до самых костей, заставляя ёжиться и всё увеличивать скорость шага, чтобы хоть как-то согреться и не замёрзнуть до смерти. Что было довольно неудобно делать в туфлях на высоком тонком каблуке, которые входили в неофициально-обязательную униформу на работе. Не согревала ни короткая кожаная курточка, ни тонкая форма официантки, дополненная лишь капроновыми колготками – единственным элементом, оставшимся от её утренней одежды. Если и было хоть что-то положительное в этот момент, так это отсутствие такого же дождя, вернее, даже ливня, который шёл утром. Собственно, из-за него хотя бы чуть-чуть более тёплая одежда Сьюзи теперь сохла в небольшой раздевалке, на двери которой было так церемонно и формально написано большими буквами: «СЛУЖЕБНОЕ ПОМЕЩЕНИЕ». Лишь колготки, в которых она проработала весь вечер, успели высохнуть. Остальное же было почти таким же мокрым, что и до «сушки». Спасибо столь заботящемуся о каждом центе Эрни, владельцу паба и по совместительству бармену, выключившему обогреватель. Даже кроссовки были словно только что вынуты из стиральной машины.
Единственное, что радовало её и согревало, хотя бы мысленно, так это то, что оставалось пройти ещё совсем немного. Сьюзи прекрасно знала эту дорогу. Десять минут на автобусе, последний рейс которого был уже часа три назад, и тридцать, если пешком, учитывая пару быстрых перебежек, срезавших витиеватый автобусный маршрут в черте города по дворам. После чего её ждало блуждание за городом по еле видимым вытоптанным тропкам между участками, огороженными покосившимися по большей части деревянными заборами. Обочину слабо освещали одинокие фонари, располагавшиеся на расстоянии метров двадцати друг от друга, из-за чего пару шагов приходилось делать почти в кромешной тьме. Помимо фонарей на некоторых прилегавших к обочине частных участках стояли домишки – в один, максимум два этажа, – в окнах которых горел какой-никакой свет, а также помогала уже спадающая луна, изредка выплывавшая из-за вихрем закрученных, несущихся куда-то в необъятную даль облаков.
– Почему я не согласилась? – стуча от холода зубами, обрывисто прошептала она, но тут же отмела эту безумную мысль.
Чего можно было ожидать от компании двух уже изрядно выпивших мужчин в машине? Конечно, ей знаком был один из них – Патрик, тот, что поменьше и с чуть более человеческим, в сравнении с остальными, лицом и вечно слегка приподнятым правым уголком губ. Сьюзи знала его почти с самого детства. Они вместе поступили в первый класс, вместе окончили школу. Даже дружили с седьмой по девятый класс, на паре занятий сидели за одной партой. А потом… потом, когда они стали подростками, он предложил ей пойти на свидание. Только уже тогда между ними разверзалась пропасть, расширявшаяся изо дня в день. Она всей душой стремилась вырваться из этого унылого городишки, поэтому всё свободное время проводила за книгами и учебниками, мечтая после школы поступить в юридический колледж и уехать навсегда. Патрика же если и не устраивала жизнь здесь, то он просто-напросто смирился. Тратил своё время на бесконечные брожения по улицам и подъездам, всё чаще прикладываясь к бутылке, вскрывая одну пачку сигарет за другой, и, как ходили слухи, уже баловался дурью покрепче. Её в достаточных размерах всей их компании поставлял парень на пару лет старше, уже с четырнадцати лет стоявший на всевозможных учётах правоохранительных органов. И Сьюзи отказала Патрику. Оскорблённый до глубины души, он начал распускать за её спиной грязные слухи, выставляя всем известную тихоню той ещё развратницей и нимфоманкой, готовой отсосать любому за одно лишь ласковое слово. Разумеется, дружба их была разорвана безвозвратно.
Через пару лет Сьюзи исполнила свою мечту и после окончания школы уехала из города получать высшее образование. Казалось, весь мир был открыт перед ней, но судьба распорядилась иначе. И, как зачастую бывает, распорядилась жестоко. Отец Сьюзи скончался в результате аварии при возвращении с военной службы, а её мать от пережитого при получении известия инсульта стала инвалидом, в результате чего не могла теперь ни помочь дочери получить образование, ни даже прокормить саму себя. Поэтому-то свой двадцать первый день рождения, так и не окончив даже второй курс колледжа, Сьюзи проводила в столь ненавистном ей городишке, устроившись официанткой в не менее ненавистном пабе.
Внезапно из-за поворота выехал автомобиль, осветив лишь одной ярко горевшей фарой Сьюзи. Девушка отошла к дальнему краю обочины и остановилась, не сильно веря в трезвость водителя в столь поздний час, а также не желая быть обрызганной грязной водой из колеи, образовавшейся вдоль всей дороги и усугублявшееся бесчисленными ямками. Сьюзи достала телефон из узкого кармана короткой коричневой юбочки, решив написать сообщение матери о том, что минут через десять она будет дома – ведь мама всегда так волновалась в те дни, когда Сьюзи приходилось столь поздно возвращаться с работы. На часах отобразилось время: 2:49. Сьюзи уже начала набирать первые буквы сообщения, как неожиданно осознала, что свет от фар больше не движется, а машина так и не проехала мимо неё. Девушка подняла голову и увидела фигуру, уверенным шагом направляющуюся к ней. В свете фары она не могла рассмотреть её, да это было и не нужно, ведь Сьюзи уже знала ответ на любую предлагаемую ей помощь от этого человека, кем бы он ни был.
– Спасибо, но мне не нужна помощь! – крикнула она, чтобы человек расслышал её, правда, слегка дрогнувшим и осипшим от холода голосом.
Но фигура продолжила приближаться. Девушка почувствовала нарастающую в ней тревогу и отступила на пару шагов назад. В голове пронеслась мысль развернуться и побежать, но Сьюзи здраво оценила её: в такой неудобной обуви она не убежит, а если незнакомец не желает ей ничего плохого, это будет выглядеть абсурдно. А может быть, это и не незнакомец? Выставив руку вперёд, стараясь закрыть глаза от нещадно лупившего света фары, Сьюзи попыталась разглядеть человека. В какой-то момент он сам своим грузным телом закрыл её от света, и девушка осознала, что, кажется, знает его.
– Джордж?
Произнеся имя, Сьюзи с ужасом заметила, как изменилось лицо этого человека. Теперь она была уверена, что это именно Джордж, безобидный странноватый парень, которого многие считали местным дурачком, никогда не вписывающимся ни в одну компанию. Тот самый, что чуть ли не каждый вечер заходит к ним в паб и может несколько часов тихо сидеть в уголке в одиночестве со стаканом дешёвого виски или же даже просто водки, вперившись взглядом в деревянную столешницу самого дальнего столика в углу. Он всегда был предельно вежлив по отношению к Сьюзи: тихонько благодарил и как-то глупо улыбался, ни разу так и не подняв на неё глаза, когда она подходила принять или же принести заказ.
Но теперь она видела безумный оскал, ожесточивший мягкие, слегка оплывшие черты его лица. Столь же безумный взгляд смотрел прямо на неё. Джордж не моргал, не щурился, его глаза будто застыли. В какой-то момент Сьюзи почувствовала себя слабой и беззащитной перед этим человеком, чья фигура была шире её минимум раза в два, а ростом превосходившая на целые две головы.
Чувствуя захлёстывающую её панику, Сьюзи резко повернулась и побежала прочь от этого человека. Но не успела она сделать и пары шагов, как её нога подвернулась, неудачно угодив в небольшую трещину в асфальте. Неудобная обувь никак не помогла смягчить эту оплошность – резкая боль в голеностопе застелила Сьюзи глаза пеленой слёз. Она упала на землю, схватившись за стопу, но как только увидела, что Джордж тем же мерным шагом приближается к ней, попыталась подняться на ноги и побежать. И снова упала. Чувствуя, как сердце готово вырваться из груди, Сьюзи обернулась к Джорджу и уже хотела сказать, спросить, закричать – она не знала что, в ней лишь теплилась последняя надежда, что он ответит человеческим голосом, а не таким, какой бы соответствовал его звериному оскалу… но не успела она повернуть головы, как получила тяжёлый удар кулаком в районе скулы. Будучи от рождения хрупкой и нежной, а также никогда не получавшей таких ударов, Сьюзи в один миг обмякла, а её сознание провалилась в бездонную пустоту. И лишь сердце продолжало биться в том же безумной ритме, готовое разорваться от страха и боли.
Часть 1. Отрицание
Мне надоело все: опять заботы,
Вся жизнь горит, сиянью вопреки,
Достали вечных дней круговороты,
Лучи вокруг так стали далеки.
Теверовская Е.Г.
Глава 1
За 11 дней до…
Суббота. 6 ноября 2010 года
Потрёпанный годами «фордик» аккуратно вырулил с едва присыпанной гравием грунтовой дороги, подняв напоследок своими шинами, на которых уже почти стёрся протектор, столп пыли. Теперь он медленно полз по уже изрядно износившемуся асфальту, положенному почти пять лет назад в честь столетия города, хоть городом это место (часто именуемое самими же его жителями дырой) было назвать очень и очень сложно. Время расцвета и мнимого величия осталось где-то там, при самом основании. Но даже по такому асфальту двигаться можно было сильно быстрее, чем по грунтовой дороге. Это наконец дало водителю возможность прийти в себя от жары и хотя бы продышаться полной грудью потоком воздуха, забившего теперь в открытое боковое окно и заменяя тем самым отсутствовавший в машине кондиционер. По толстоватому, со слегка оплывшими чертами лицу и уже явно проглядываемому второму подбородку стекали крупные капли пота, которые водитель этой полуразвалившейся колымаги пытался интенсивно смахивать рукавом сильно потёртой и кое-где подштопанной неумелыми неровными стежками холщовой куртки, принадлежавшей когда-то ещё его отцу. Одна из немногих вещей, оставшаяся после отца и оберегаемая мужчиной не меньше, чем этот самый полуразвалившийся «фордик». Но вины водителя в таком состоянии автомобиля не было: он тратил все свободные дни только лишь на то, чтобы полировать своего железного коня, вновь и вновь проходиться тряпочкой, смоченной водой с разведённым в ней хозяйственным мылом, по его бокам, стирая каждое, даже едва заметное пятнышко. И всё это минимум по пять раз. А потом снова придирчиво осматривал кузов сантиметр за сантиметром, чтобы перемыть машину ещё раз, если что-то всё же осталось на уже начавшем ржаветь из-под слоя потрескавшейся краски металле.
Но в этот один из последних радовавших лучами солнца и не менее жарких, чем летние, осенних дней всё могло измениться. Он, Джордж Маллет, надел свой лучший пиджак и брюки, постиранные на днях и выглаженные вечером накануне и, на всякий случай, ещё разок утром, а также пересилил себя и зашёл в давно необитаемую часть дома – в спальню, где когда-то жили его отец с матерью, а потом… потом мать вместе с отчимом. Джордж люто и всем сердцем ненавидел его не меньше, чем свою мать. Он пробыл в этой комнате не более десяти минут, пока не отыскал в давно запылившемся шкафу белую рубашку, принадлежавшую некогда неудачнику-торгашу отчиму, который бы не смог продать и сотню долларов за пятьдесят центов. И всё же после этого Джордж около часа истошно рыдал в ванной, прерываясь лишь на спазмы, сдавливавшие ему горло и не позволявшие выдавить ни звука, вспоминая пугавшие его до сих пор моменты из детства… В одно мгновение воспоминания так сильно охватили его, что – он мог бы поклясться – на мгновение он увидел фигуру отчима в треснутом зеркале, наблюдавшего за ним из-за спины в дверном проёме тем же звериным взглядом, как когда тот был в плохом расположении духа, да ещё и до чёртиков пьян… Джордж интенсивно потряс головой, стараясь выкинуть все эти тяжёлые мысли из головы. Не сегодня! Сегодня у него прекрасное настроение. Ведь он направлялся в полицейский участок, на собеседование к капитану Фостеру. Он ушам своим не поверил, когда три дня назад его домашний телефон, на котором из-за его старости приходилось еле-еле прокручивать колесо пальцем, разразился глуховатым звонком, и милый женский голос сообщил ему о приглашении на собеседование. Джордж не мог поверить в это, как не верил в успех тогда, когда посылал своё резюме по почте, не решившись зайти в полицейский участок, чтобы отдать его лично.
Чтобы успокоиться, Джордж принялся чуть слышно насвистывать себе под нос засевшую у него в голове мелодию из рекламы овсяных медовых хлопьев, прокручиваемую в каждой рекламной вставке когда-то. Чаще всего он слышал её, когда ещё крутили на телевидении обожаемое им вечернее шоу «Поймай меня». В том шоу инсценировали реальные случаи из рабочей практики полицейских со всего мира, а иногда и вставлялись интервью участников тех событий. По большей части полицейских. И пока «фордик» нёс его по четырёхполосной дороге, считавшейся главной в городе и проходившей через центр, соединяя окраины города и вливаясь далее в федеральную трассу, Джордж представлял себя участником этого вечернего шоу. Как бы он рассказывал о своих подвигах, в которых он неминуемо должен был поймать пулю, защитив напарника своим телом, но даже с ранением всё равно довёл бы дело до конца и остановил преступника. После чего передал бы его так поздно подоспевшим на помощь остальным сотрудникам полиции и уже тогда трагично упал бы в обморок от потери крови. Ему всего двадцать семь, а он уже всеми любимый и почитаемый герой!
От всех этих мечтаний на его лице заиграла глупая улыбка, открывавшая слегка кривые желтоватые передние зубы, а взгляд провалился куда-то в пустоту. Это чуть не привело к заносу в кювет, но Джордж вовремя опомнился и резким движением выкрутил руль влево, резко сбросив скорость. Из-за этого в следующую же секунду его «фордик» обогнал огромный пикап, чей верзила-водитель с покрасневшим от злости лицом и надутыми венами осыпал Джорджа массой оскорблений, сочетавших в себе описания умений последнего в вождении и затрагивавших всех его родных и близких, хоть нынче уже и покойных. На всё это Джордж виновато улыбнулся и, густо покраснев, но не от злости, а от стеснения, попытался извиниться, но так и не смог выговорить ни слова, при каждой попытке охватываемый приступами заикания от слишком сильного волнения. Наконец, показав свой длинный и толстый средний палец, разъярённый водитель слегка подрезал Джорджа, после чего двигатель пикапа взревел и унёс его далеко вперёд. Джордж краем рукава куртки в очередной раз протёр свой лоб и, слегка успокоившись, начал набирать скорость, параллельно с этим вновь проваливаясь в свои мысли и мечты. Но теперь они были не об участии в вечернем шоу. Сначала Джордж представил себе, как было бы прекрасно прокрасться к этому верзиле ночью в дом, после чего усыпить его хлороформом, как показывают в фильмах, связать и выволочь куда-нибудь в открытое поле… или же в подвал дома… где тот бы говорил с ним, Джорджем Маллетом, уже иным тоном. Совершенно иным. Представляя себе это, Джордж вновь стал счастливо улыбаться и включил радио, из которого полились тихие нотки джаза, заставившие его влиться в мерный ритм музыки, и начать, хоть и неумело и невпопад, подпевать.
В полицейском участке было на удивление тихо и спокойно для субботнего утра. Всё же вчера была пятница, которую в их городке любили отмечать почти столь же богато и с размахом в плане выбора алкогольных напитков, как и сам Новый год. Из-за чего чаще всего работы у полицейских порядком прибавлялось, и полицейский участок наполнялся самыми яркими отбросами общества, некоторые из которых становились уже постоянными посетителями. Например, Мэтт Пинт и Саймон Ведлит. Казалось, суть их жизни заключалась в попытках проломить кому-либо голову – с поводом или же без. Но сегодня в приёмной ожидал своей участи, сидя на одной из двух секций металлических кресел у стены, лишь один пьяный алкаш, на запястьях которого не было даже наручников. Видимо, патруль привёл его сюда лишь для того, чтобы продемонстрировать хоть какую-то свою деятельность. Все прекрасно знали, что выяснять, кто он и откуда, никто не будет. Просидит полчаса здесь, в приёмной, чуть проспится, придёт в себя и его просто-напросто выкинут из полицейского участка.
Джордж разгладил руками пиджак, обвисший на выдающемся вперёд животе, пригладил этим же универсальным «инструментом» волосы и, стараясь держать походку максимально уверенной, но на самом деле едва переставляя дрожащие от волнения ноги, подошёл к сидевшей за защитой из решётки и стекла тридцатичетырёхлетней Мэгги Филс. Очень часто именно её Джордж представлял в роли своей напарницы, и не только в профессиональном плане. Возможно, это было связано с тем, что в последние года два, когда Джорджа заносило в полицейский участок с его умением и везением попадать в неприятные ситуации, то в приёмной сидела именно Мэгги. А быть может, из-за её длинных ножек, переходивших хоть и не в идеально тонкую талию, но зато подчёркивавшую очень уж аппетитные формы. Вот и теперь Джордж испытал трепетное волнение ниже пояса, стыдливо метнув пару раз взгляд на декольте Мэгги, образованное расстёгнутыми верхними пуговицами официальной формы и заканчивавшееся на последней пуговке, которая, казалось, готова в любую секунду оторваться от постоянного усилия по сдерживанию столь объёмного бюста носительницы этой синей рубашечки. В этот момент Мэгги занималась тем, что активно накладывала третий слой макияжа, довольно эротично приоткрыв свой маленький ротик, что окончательно выбило Джорджа из колеи, и теперь он тупо стоял у окошечка и смотрел на Мэгги, не в силах произнести ни слова.
– Вы что-то хотели? – обратив внимание на посетителя и не отрывая взгляда от небольшого круглого зеркальца, стоявшего на столике, спросила Мэгги.
– З-здрас-сьте. Я Джор-рдж Маллет, вы, н-наверное, помните ме-н-ня, – запинаясь, ответил Джордж.
– Возможно, но что у вас за вопрос?
«Она помнит меня!» – молниеносно пронеслось в голове у Джорджа. Он постарался удержаться от счастливой улыбки, но уголки его губ уже предательски потянулись вверх. Толстой ладонью он прикрыл рукой рот и неумело сделал вид, что закашлялся.
– С вами всё в порядке? – Мэгги взбросила тонкие подкрашенные бровки и сморщила свой маленький носик.
– Д-да. Простите. Я пришёл на собеседование, к к-к… к-капитану Фостеру.
– А-а, да? Двадцать четвёртый кабинет. Это по коридору налево, там не ошибётесь.
– С-сп-спасибо. Большое.
Джордж неуклюже повернулся, запутавшись в своих же ногах, и уже сделал первый шаг, как голос Мэгги заставил его остановиться:
– На-ле-во! – протянула она, выделяя каждый слог так, словно говорит с умственно отсталым. Собственно, Джордж в её представлении, как и многих других, таковым и являлся из-за своей неуклюжести, заторможенности и глуповатой улыбки, что вечно растягивалась на его лице по поводу и без.
Вот и теперь эта идиотская услужливая улыбочка вновь растянула уголки его рта, приоткрывая кривоватые передние зубы, правда, спустя секунд пять после того, как Джордж недоумённо посмотрел на Мэгги, ошарашенный её замечанием. Она могла бы поклясться, что слышала лязг заржавевших шестерёнок, что крутились в этот момент в голове этого странного дурачка, решившего, что ему есть место в полиции. Хоть даже и такого паршивого городка.
Ругая себя на чём свет стоит, Джордж чуть более, чем следовало, широким, будто заедавшим, шагом наконец направился в верном направлении. Испарина вновь выступила у него на лице. Он почувствовал, как от волнения по спине градом покатились капли пота, из-за чего рубашка моментально прилипла к телу. В этот момент Джордж осознал, что забыл утром воспользоваться дезодорантом. Взглянув на свои подмышки, он увидел расползавшиеся там крупные пятна пота, проглядывавшие даже через толстую суконную ткань серого пиджака. Разумеется, это ничуть не добавило ему уверенности. Теперь, плотно прижав руки к бокам, Джордж преодолевал метр за метром обшарпанного коридора. Стены, выкрашенные некогда в тёмный коричневый цвет, теперь потрескались и облупились, а недавняя отделка светлыми бежевыми деревянными панелями лишь усиливала контраст этого и так ужасавшего дизайна, если его можно было так назвать. Вдоль потолка висели четыре длинные люминесцентные лампы, две из которых, потрескивая, раздражающе мигали. Вообще, двухэтажное здание полицейского участка было одно из первых, построенных в городе. Ходили слухи, что изначально в нём планировалось разместить школу. Это объясняло такое количество однотипных комнат, сильно напоминавших своим пространством учебные классы.
Джордж остановился у двадцать пятого кабинета и, шумно втянув ноздрями воздух, наполняя им весь объём лёгких, тихонько постучал костяшками пальцев. Но ответа не последовало. Джордж постучал ещё раз. Ноль реакции изнутри комнаты. Решив, что продолжать стоять на пороге, переминаясь с ноги на ногу, будет глупее, чем всё же войти и извиниться, он задеревеневшей ладонью нажал на ручку двери и потянул на себя. Потом толкнул от себя… но дверь не поддавалась. Закрыта? Мысли в его голове перепутались, Джордж не представлял, что же ему теперь делать. Пойти переспросить номер двери у Мэгги? Нет-нет… Это же безумно глупо. И так стыдно! Джорджу показалось, что кто-то резко выкрутил температуру нагревателя, из-за чего воздух буквально обжигал теперь его лёгкие, обдавая жаром также голову и тело. Внезапно дверь кабинета напротив распахнулась, и на её пороге появился капитан Фостер собственной персоной. Глупо улыбаясь, но уже не только от желания угодить, но и от искренней радости, что он нашёл капитана полиции, Джордж, застыв на месте, смотрел, как руководитель полицейского участка натягивает свою куртку.
– Маллет? Я уж думал, ты решил не приходить, – застёгиваясь, поздоровался Джим Фостер. Заметив, что Джордж стоит у двадцать пятого кабинета, он добавил. – Видимо, Мэгги назвала тебе не тот номер… Не волнуйся, главное, что мы нашлись.
– К-капитан Фос-с-тер, наверное, это я неправильно… понял Мэгги, – вперившись взглядом в пол, пролепетал Джордж.
– Защищаешь её? Это молодец, но в любом случае всё в порядке, – капитан ободряюще похлопал его по плечу. – Слушай, мне тут надо срочно на вызов один важный, но ты не переживай! Парни с тобой поговорят, определят, в какой отдел тебе лучше будет пойти. Главным за меня остаётся лейтенант Рой Лонг, поэтому обратись прямо к нему. Всё, давай, не тушуйся.
С этими словами капитан Фостер пулей пролетел коридор и исчез за поворотом. Джорджу ничего не оставалось, как пройти сквозь оставленную капитаном открытой дверь двадцать четвёртого кабинета. В нём вдоль каждой стены стояли три стола. Один, напротив самой двери, сейчас пустовавший и самый большой, принадлежал некогда самому капитану Фостеру, после получения новой должности переехавшего в собственный кабинет, остальные два – его нынешним помощникам, лейтенанту Рою Лонг и сержанту Шону Зальцбику. Последнего Джордж сразу же узнал: он был довольно частым гостем в столь любимом Джорджем пабе «Андрисон» и нередко принимался цеплять всех вокруг, в том числе и беззащитного Джорджа, особенно когда изрядно напивался. Что, собственно, происходило почти каждый раз. То ему не нравилось, что Джордж слишком тихо сидит, то, что тот слишком много заказал – в общем, Шону явно хотелось как-нибудь разнообразить своё времяпрепровождение. Конечно же, и сержант Зальцбик узнал пришедшего на собеседование потенциального новичка. Его вытянутое узкое лицо расплылось довольной ухмылкой, как только он поднял свои тусклые серые глаза на Джорджа, в которых тут же загорелись не предвещавшие ничего хорошего искорки. Он театрально вскочил со своего рабочего места и подбежал к Джорджу, протягивая ему длинную тонкую руку со столь же длинными тонкими пальцами. После чего сам схватил руку Джорджа, стоявшего в оцепенении в дверном проёме, и, энергично тряся её в экстазе ложного приветствия, утянул новичка за собой вглубь комнаты, не забыв носком берцы левой ноги захлопнуть дверь. На всякий случай.
– Кто пришёл! Смотри, Рой, кто к нам пришёл! Это же… о нет, неужели это сам Джордж Маллет? – приговаривал не умолкая Шон во время своей довольно неубедительной актёрской игры. – Как же мы тебе рады. Как долго мы тебя ждали! Ну, рассказывай.
– Р-рассказывать? – перебирая между пальцами край пиджака, спросил Джордж. Он трясся словно осиновый лист на уже высохшем сучке дерева во время шторма.
– Что угодно, дружище. О себе, о том, кем хочешь стать, почему вообще решил работать полицейским! Откуда у тебя тачка такая крутая, в конце концов! Не тушуйся, ну же.
И Джордж принялся рассказывать. О том, как с детства хотел защищать слабых, так же, как и его отец. На что получил, пропущенное, правда, им мимо ушей, замечание лейтенанта о том, что по его данным отец Джорджа был дальнобойщиком, а никак не правоохранителем. На что последний поведал, что его мама в редкие периоды хорошего настроения рассказывала об отце множество историй: как тот кидался разнимать драки, готов был встать перед толпой за какого-нибудь незнакомого ему паренька на ночной парковке. На это полицейские многозначительно переглянулись, а Шон внезапно решил подбодрить Джорджа:
– Хорошо, ну а дальше? Не тяни, рассказывай!
Далее Джордж решил описать, как обожает ту вечернюю передачу «Поймай меня» и как сильно она мотивировала его решиться попытать счастья в поиске новой работы, а не тухнуть за гроши ночным сторожем никому уже не нужных полузаброшенных складов. Он говорил, говорил и ещё раз говорил, будучи уверенным, что его на самом деле не только слушают, но и слышат. Разумеется, сначала он удивился такому тёплому и дружескому приёму. Глупая улыбка в тот же момент появилась на его лице, а глаза засветились искренней радостью. Иногда сержант Зальцбик прерывал его, всё более вгоняя Джорджа в недоумение своими вопросами:
– А ты девственник вообще? Хочешь, чтобы о тебе сняли кино наподобие «Сорокалетнего девственника»?
– Ч-ч-что?
– Не, забей. Работаешь охранником, значит?
Джордж принимался отвечать, с трудом возвращаясь в ритм повествования, как сержант вновь задавал ему каверзные вопросы:
– Слушай, а ты слышал, что инцест – дело семейное?
А Джордж продолжал рассказывать, всё больше и больше веселя полицейских. Как вдруг он заметил прыскавшего себе в кулак – при каждом его слове, а также брошенной как бы невзначай реплике сержанта – которым старался скрыть свои настоящие эмоции, словно маленький ребёнок, лейтенанта полиции, заместителя капитана Фостера, Роя Лонга. Джордж был доверчивым и многое мог не замечать из-за своей рассеянности, что создавало впечатление для окружавших о его слабости и беззащитности. Никто и представить себе не мог, что если стоявший перед ними растяпа всё же замечал и осознавал, что над ним издеваются, то внутри него просыпался зверь. Зверь беспощадный, расчётливый и мстительный. И теперь, когда Джордж взглядом, полным злости, рассматривал раскрасневшиеся пятнами широкие острые скулы лейтенанта Лонга в совокупности с его подтянутой атлетичной фигурой, которой Джордж в глубине души завидовал, он не смог сдержаться.
– Вам кажется, что я говорю что-то смешное, верно? – чьим-то чужим скрипучим голосом, медленно, без единого заикания процедил сквозь зубы Джордж. На его лице теперь появился жуткий оскал.
Сержант Шон уже было открыл рот, чтобы выдать очередную колкую шутку, но так и остался стоять молча, словно в один миг лишился голоса. Они с Роем от неожиданности остолбенели, в мгновение потеряв контроль над ситуацией. Из-за так резко изменившегося голоса, а также выражения лица человека, которого никогда ни в грош не ставили, они теперь не могли поверить, что перед ними стоит тот же растяпа, неуклюжий дурачок Джордж Маллет. Он был такой же сгорбившийся, всё так же стоял, чуть накренившись на правую ногу, – но теперь казался выше и шире. И много сильнее. Природа не поскупилась ему на габариты, которые он всегда старался прятать, как бы сжимаясь сильнее и сильнее, чтобы быть как можно незаметнее. На самом деле он был выше любого человека не только в этом кабинете, но и во всём полицейском участке вообще.
– Знаете, я помню Питера. Питера Стаффа. Дружка моего отчима. Он вот так же стоял в углу и подсмеивался, одной рукой закрывая лицо, а другой надрачивая свой малюсенький член, наблюдая за тем, как мой отчим драл меня на кровати, не обращая никакого внимания ни на мои крики, ни на мои мольбы. Да-да. Точно так же, как и вы сейчас, лейтенант.
С этими словами Джордж неожиданно резко повернулся и, чуть не выломав ручку двери, вышел в коридор и направился к выходу, не обращая ни на кого внимания по пути. Несмотря на то что внутри у него всё ещё клокотала буря, он понемногу снова становился собой. Шаг становился менее уверенным, руки начали дрожать, а на глазах выступили слёзы – но теперь не от волнения или страха, а от обиды. Обиды на полицейских, на себя… На весь мир.
– Джордж! Уже определился с отделом? – окликнул направлявшегося прямым курсом к своей машине Джорджа капитан Фостер, выводя из машины закованного в наручники спутника, Питера Нильборна, младшего сыночка мэра, что, видимо, и послужило причиной оказания такой чести, как личный выезд на арест руководителя полицейского участка.
Но Джордж, не отвечая, прошёл мимо них буквально в пяти метрах, даже не повернув головы в их сторону.
– Что-то произошло?.. – недоумённо спросил капитан, оставаясь на месте и, нахмурившись, наблюдая за грузной фигурой обычно доброго и приветливого паренька.
– Да ладно тебе, забей. Лучше отпусти меня, ничего плохого я этой сучке не делал! Давай не будем тратить ни моё, ни твоё время на этого рыдающего сопляка?
Джордж неожиданно застыл и обернулся через плечо, вперившись полными звериной злобы глазами в произнёсшего эти слова. Холодок пробежал по спине Питера. Он знал Джорджа - когда-то учился на год старше в той же школе. Но лишь единожды за все годы их знакомства он видел у этого человека такой взгляд. И в тот раз их общий знакомый, Хэнк Сворц, главный заводила десятого класса, в состоянии, близком к отбивной, неделю провалялся в реанимации…
– И что за херню вы вытворили?
Желваки яростно ходили на покрасневших скулах капитана Фостера, когда он распекал своего заместителя Лонга и сержанта Зальцбика, пылая в прямом и переносном смыслах, хоть при этом и умудрялся сохранять тон голоса ровным. Несмотря на то что ростом он был ниже Роя Лонга, а тем более почти касавшегося головой потолка длиннющего сержанта, в этот момент подчинённые чувствовали себя детьми в школе, отвечавшими за очередное хулиганство перед директором.
– Всё, о чём я попросил вас, так это поговорить с Маллетом и помочь выбрать ему работёнку попроще! Это, мать вашу, всё, что вам нужно было сделать! Ладно этот дебил, но ты, Рой?.. Какого хера? – продолжал свою гневную речь капитан.
– Но, сэр! Он же дурачок, совершенно бесполезный… – попытался защититься сержант, но был вынужден в ту же секунду закрыть рот под испепеляющим взглядом капитана Фостера.
– Я смотрю, ты зато до фига полезный!
– Простите, капитан. Я понимаю, что мы вели себя неподобающе, но всё же я хотел бы спросить: почему вы решили устроить его к нам? – наконец подал голос лейтенант.
– Потому что я дружил с его отцом. Я его с раннего детства знаю, в те годы наши семьи были ближе друг к другу, чем к троюродным родственникам, – капитан Фостер сел за свой рабочий стол и, стараясь успокоиться, медленно протёр лицо руками от щёк к носу. Нахлынувшие воспоминания вновь напомнили Джиму Фостеру, что ему уже пятьдесят шесть лет, возраст, когда он всё ещё чувствует себя молодым и сильным, но его врач уже советует из раза в раз перестать так сильно нервничать. Пригладив изрядно поседевшие волосы, Джим посмотрел прямо в глаза своему заместителю. – Я знаю, что Джордж странный и неуклюжий, но когда я увидел его резюме в пачке писем, то почувствовал, что не могу иначе. Сегодня вы оба на ночном дежурстве. А сейчас пошли вон из моего кабинета!
Глава 2
Суббота. 6 ноября 2010 года
Остаток дня Джордж провёл в пабе, пропуская один стакан дешёвого алкоголя за другим. Его не покидало чувство опустошения после того, как на «собеседовании», если его можно так назвать, разбились все его мечты и надежды стать полицейским. Ночью ему нужно быть на своём рабочем месте, охранять всё те же бесполезные полузаброшенные склады. Быть на работе, которая, видимо, является единственной, что он заслуживает, и где он проработает все свои никчёмные и жалкие оставшиеся дни, до самой смерти, о которой никто и не будет переживать. Нет, сегодня Джордж не мог заставить себя поехать домой, чтобы надеть свой единственный комплект потёртой формы охранника. Потому в районе шести часов вечера он едва послушными руками набрал начальнику сообщение о том, что плохо себя чувствует, подозревает, что заболевает, и попросил отгул. После чего расплатился, взяв у тучного бармена – аккуратно подстриженная бородка, которая всегда бесила Джорджа, – очередной долг, и, наконец, вывалился из паба на улицу. Почти у самой двери Джорджа вывернуло наизнанку. Хоть теперь во рту чувствовалась неприятная горечь, но ему стало намного легче. Прохладный ветерок приятно обдувал его лицо, раскрасневшееся от духоты и жары в пабе, немалого количества алкоголя и… из-за неё. Из-за Сьюзи, работавшей в пабе «Андрисон» официанткой.
Найдя в себе остатки сил, несмелыми шагами Джордж доплёлся до своей машины. На подкорке сознания теплилась мысль, что садиться за руль в таком состоянии – идея не из лучших. Но только лишь он оказался внутри машины и провернул ключ зажигания, как эта здравая мысль потухла, затмившись размышлениями о Сьюзи. После сегодняшнего дня Джордж был уже почти наверняка уверен, что она без ума от него, ведь она явно вилась вокруг него, всё спрашивала, не желает ли он чего-нибудь ещё, улыбалась ему без остановки, в конце концов… Именно и только ему!
Перед глазами Джорджа пролетали будто в замедленной съёмке тёмные силуэты домов и очертания тротуаров, перемешиваясь со смазанными ореолами слабого света фонарей. Помимо уже привычных Джорджу звуков старой машины, в которой почти половине деталей требовалась срочная замена, добавился новый – теперь обшивка старого «фордика» поскрипывала, заглушаясь лишь выливавшимися бурным потоком нотами из похрипывавших динамиков. Стараясь сосредоточить свой взгляд на дороге, Джордж не замечал клубившихся над его головой чёрных облаков, окутавших землю и освещаемых лишь парой точек зажёгшихся где-то далеко-далеко звёзд. Ночь была тёмная. Такие ночи, обыкновенно, не предвещают ничего хорошего.
Усталость всё сильнее застилала его глаза и разум. Когда Джордж окончательно удостоверился и уверовал, что находится в состоянии полной способности вести машину, мысли его целиком и полностью обратились к Сьюзи. И мечтам о нём и Сьюзи. Джордж представлял себе, как притягивает её к себе в один их тех моментов, когда Сьюзи подходит к нему принять заказ, и страстно целует в губы. Кадр сменяется, и теперь перед глазами Джорджа пролетает видение, как он ловит её, пробегающую мимо него с подносом, и кладёт спиной на стол. Её глаза полны желания и страсти, грудь тяжело вздымается от вожделения, она сама разрывает на себе блузку и тянется руками к ширинке его брюк… И наконец Джордж представляет себе, как поджидает Сьюзи у чёрного выхода паба. Вот она появляется на крыльце, мешкает, ища в сумочке ключи, а он стремительным шагом подходит к ней почти вплотную.
– Джордж?
Её глаза полны удивления, но в них нет страха. Пока что. Джордж зажимает ей левой рукой рот, а правой распахивает дверь паба – он знает, что там никого, а значит, никто не помешает им, – и толкает Сьюзи внутрь. Она рвётся, пытается кричать, машет руками, стремясь сбить хватку насильника, но куда там. Ей не справиться с ним. Она его. Джордж чувствует, как кровь приливает к его низу, плохо тянущаяся ткань брюк теперь давит ему чуть ниже пояса… Скорее домой, он уже представляет, как будет онанировать, воображая эту сцену вновь и вновь, дополняя её деталями и продумывая продолжение…
– Ты же хочешь меня, так зачем строишь из себя недотрогу, шлюшка? – шепчет Джордж на ухо Сьюзи и уже сам разрывает её блузку.
Он рвёт колготки. Она пытается отползти, спрятаться, но он связывает ей руки её же одеждой, порванной на лоскуты. Стаскивает с неё колготки. Наконец она совершенно беззащитна перед ним. Целует её, после чего стягивает с неё стринги и запихивает их ей в рот как кляп. Рука ныряет к ней между ног, ещё чуть-чуть – и его пальцы коснутся её лона…
Из извращённых мечтаний его вырвал человеческий силуэт, в который Джордж чуть не врезался, успев в последний момент дёрнуть руль вправо. «Фордик», лязгнув тормозами, съехал в кювет. Адреналин ударил в голову, теперь уже на твёрдых ногах Джордж пулей вылетел из салона и принялся осматривать машину на возможные повреждения. Вроде ничего страшного, кроме помявшегося пластикового, и так уже треснутого в двух местах переднего бампера. И лишь после он услышал чей-то визгливый голосок, пронзающий тишину вокруг:
– Ты совсем, а?! Совсем дурной, что ли? Я не поняла!
Обернувшись, Джордж почти лицом к лицу столкнулся с женщиной, на первый взгляд лет тридцати пяти. Одета она была вульгарно: короткая юбочка едва прикрывает довольно округлые формы, стянутые толстыми с затяжками колготками; туфли на высоких каблуках; яркий броский макияж. Волосы завязаны резинкой в пучок. Судя по их белеющим кончикам, резко переходившим в чёрный цвет, некогда эта женщина красилась, но то ли решила сменить имидж, то ли ей перестало хватать времени или денег на то, чтобы внимательнее следить за своим внешним видом.
– Я с тобой разговариваю, козёл! Ты чуть не сбил меня!
– Простите меня… я не хотел… – дурацкая улыбочка выплыла на его лице, но он не чувствовал того раболепия, что испытывал обычно, когда общается с людьми. Это одновременно пугало и злило его.
– Не хотел? А за дорогой следить не думал? Фу, так от тебя ещё и несёт, как от алкаша… А я ещё думала тебя останавливать. У тебя и денег-то нет, наверное…
– Останавливать?.. И у меня есть деньги! – зачем-то соврал он, чувствуя, что её слова укололи его гордость: кто она такая, чтобы оценивать его?
Разумеется, Джордж не знал, что перед ним стояла София Нестерн, в довольно широких кругах известная также как Розанна. Он не сильно ошибся при оценке её возраста, всего-то почти на десяток лет – на самом деле ей было двадцать семь. Мешки под глазами и отёкшее лицо подарили ей образ жизни и наркотики. Она не была красавицей, но её всё ещё можно было назвать вполне симпатичной девушкой. Помимо этого, что-то в её раскованности и явной доступности заводило Джорджа, возможно, вследствие совсем недавних мечтаний о Сьюзи.
– Есть деньги, говоришь? – сощурилась София и оценивающе оглядела его с ног до головы. – Тогда десятка. Нет, пятнашка, ты ведь чуть не сбил меня.
– Что? – Джордж искренне не мог понять, о чём идёт речь. Мысли в его голове были затуманены усталостью и алкоголем, хоть адреналин всё ещё бушевал в крови.
– Пятнадцать баксов, и я твоя. Только в киску! Хотя за пятнашку… разрешу тебе кончить мне в ротик, так и быть. Решайся, не пожалеешь!
– Н-нет-т, прос-стите… – Джордж резко отвернулся и потянулся к ручке дверцы, намереваясь сесть в машину и уехать от этой женщины как можно дальше.
Он с самого детства считал проституток чем-то грязным и мерзким, не мог себе и представить, чтобы заниматься с ними таким интимным и важным делом, как секс. Особенно сильно он стал ненавидеть их, когда в школе, классе в седьмом, проституткой начали называть его мать. Он не понимал, что означает это слово, пока не решился спросить мать, находившуюся в тот момент в приходе после изрядной дозы героина. Отчим лежал с ней рядом, пуская слюну на подушку, а один из его дружков, полностью голый, пристроился у подножья кровати, упёршись лбом в пол. Тогда-то его мать и разъяснила ему едва слышимым голосом, что означает это слово, а также взбеленилась, когда узнала, что её так называют за спиной. Правда, она давно об этом знала, но злилась каждый раз как в первый.
– Я так и знала, что у тебя ни гроша за душой. Бомжара.
Этот противный визгливый голос вырвал Джорджа из мыслей. С утра он прочувствовал унижение и варился в нём весь день, забивая чувство собственного достоинства всё глубже, глубже и глубже. И теперь, когда она сжалась так сильно, это невинное оскорбление, целью которого было взять мужчину за его гордость, а никак не унизить, привело к взрывной реакции. Что-то в мозгах Джорджа выстрелило, словно пружина. Он больше не отдавал своим действия отчёта. Его глаза застилала пелена гнева, ярости и желания.
Не произнеся ни единого слова, Джордж в одно мгновение подскочил к женщине и повалил её на землю, усевшись сверху. Она попыталась отбиться, но крепкий удар по лицу заставил её обмякнуть и почти сдаться: теперь она лишь плакала и пыталась позвать на помощь. Это лишь сильнее заводило Джорджа, и его кровь буквально кипела в венах. За волосы он оттащил её в ближайшие кусты, которые помогали скрыть их от ненужных свидетелей, что могли проехать по дороге. Там, сцепив левой рукой её запястья и прижав их над её головой, правой он задрал её юбочку и порвал колготки. После чего расстегнул ширинку и вынул свой пульсировавший от крайнего напряжения член. Следующее мгновение – и он уже внутри неё, всё ускоряет и ускоряет темп, желая лишь насытиться чувством своего превосходства и наслаждения. Он слышит её стоны и слабые мольбы прекратить это, но они лишь сильнее взбудораживают его. Он и не думает останавливаться.
А в бездонном небе всё так же клубятся чёрные облака, полностью закрывая собой звёзды. Тёмная ночь.
Глава 3
Суббота. 6 ноября 2010 года
Капитан Фостер пробежался уставшим взглядом по содержанию последнего документа из толстой кипы, принесённой ему секретаршей. Подмахнул подпись, после чего захлопнул папку и откинулся всем телом на спинку офисного кресла. Простенькие часы, висевшие не стене прямо напротив него, показывали половину восьмого. Тяжёлый день.
В свои пятьдесят шесть он сумел добиться определённого успеха: достиг звания капитана и вот уже пятый год как удостоился места руководителя участка полиции этого, пусть и маленького, городка. Но напряжённая работа и продвижение по службе подарили не только успешную карьеру, но и повышенное давление и всё более частые головные боли, возникавшие в особенности после стресса и усталости – вечных спутников его профессии. Что ж, единственное, что успокаивало капитана, так это мысль, что через полчаса он выйдет из этого здания, въевшегося ему уже в печёнки, сядет в машину и направится домой, прямиком к семье. Наконец-то они соберутся все вместе. Ведь на прошлой неделе младшая дочь родила для четы Фостеров внучку, Лизу, и теперь даже всегда державшийся в стороне от семьи их сын Кайл принял приглашение отпраздновать это событие.
Джим Фостер бросил взгляд на фотографию в тонкой деревянной рамке, стоявшую прямо под монитором компьютера. Сделанная более двадцати лет назад, она хранила в себе воспоминания об их самых счастливых днях: вместе с женой, Зоей, они стоят в обнимку и широко улыбаются, глядя полными любви глазами друг на друга. А Лиза и Кайл – хоть на его лице, собственно, почти как и всегда, недовольное выражение – стоят по бокам и смотрят точно в объектив камеры. А через неё теперь и на капитана Фостера. И Фред на этой фотографии. Ещё совсем маленький, лежит в коляске в самом уголке фото. Никто из семьи в тот момент и представить себе не мог, что спустя семь лет первого сентября их маленького Фреда собьёт пьяный водитель, не справившийся с управлением автомобиля на повороте. Тогда Джим Фостер был гораздо моложе, здоровее и полон решимости сделать этот мир правильнее и спокойнее для своих детей. Он и сейчас предан этой цели, но только уже не совсем верит в возможность её достижения. Особенно после трагедии, отнявшей у него сына и чуть не разбившей всю его семью. Но вместе с Зоей они справились. Их отношения пережили это и последовавшее охлаждение чувств между ними – почти целый год они с женой даже не могли смотреть друг на друга.
Решив, что за последние полчаса всё равно ничего важного не случится, Джим Фостер поднялся с кожаного кресла и, громко хрустнув коленями и вследствие этого выругавшись, подошёл к шкафу. Он раскрыл высокую деревянную дверцу и увидел в зеркале на внутренней её стороне своё лицо, уже покрывавшееся морщинами. Джим причесал свои седеющие волосы и принялся переодеваться к торжественному событию. На нём уже были лакированные чёрные туфли, бежевые брюки и белая рубашка, оставалось лишь повязать галстук и накинуть пиджак. Тут в дверь кабинета постучали.
– Да, слушаю! – выматерившись про себя, откликнулся капитан и поспешил к двери.
Распахнув её, на пороге он увидел лейтенанта Роя Лонга, которому предстояло всю ночь отрабатывать свою промашку и некорректное для столь высокого звания поведение с Джорджем Маллетом. На его красивом уставшем лице явно читались признаки обеспокоенности, брови были нахмурены, а синие глаза полны тревоги – они бегали, словно избегая взгляда капитана.
– Докладывай, – Джим Фостер бросил взгляд на часы. Минутная стрелка приближалась к отметке восемь часов вечера.
– Сэр, там заявилась София Нестерн, кричит и требует отвести к вам…
– Почему не сказали ей, что меня уже нет? У меня нет времени выслушивать её! – сохраняя внешне спокойный вид, ответил капитан.
Внутри же у него всё сжалось – встреча с Софией Нестерн не предвещала ничего хорошего. И как не вовремя! Всё дело в том, что капитан Фостер не был плохим человеком, но и не был совсем святым. Он был знаком с Софией Нестерн, очень близко, хоть и всего лишь какой-то час-два, но это знакомство стоило ему множества нервных клеток. Произошло это три года назад. По небольшому служебному обычаю, празднуя окончание года на корпоративе вместе с ещё парочкой высокопоставленных чинов, включая и лично мэра города, они отправились в сауну, куда уже была заказана группа проституток. В том числе и Розанна. Вечер прошёл хорошо, поздней ночью все разошлись по домам, к своим семьям, как неожиданно им начали поступать письма, в которых некая София Нестерн требовала с них дополнительную плату. По её словам, не только никто не предупреждал её о групповухе, но и не заплатили как за групповуху. Правда, новая цена её услуг составляла тысячу долларов, тогда как сами её услуги вышли в ту ночь в одну сотню. Не от неимения денег, а скорее от жадности и нежелания идти на поводу у какой-то шлюхи, требование Софии капитан Фостер проигнорировал. После он две ночи подряд не мог уснуть, представляя себе надвигающееся унижение и разрушение их с Зоей брака. Да, периодически он изменял своей жене, но это были одиночные случаи. На самом деле он любил её. В изменах же Джим лишь искал то количество секса, которое всё ещё требовал его организм, и которое жена уже не могла обеспечить в силу возраста.
Тогда Розанна решилась на следующий шаг. Капитану Фостеру пришло письмо, в котором девушка предупреждала, что если её условия не будут выполнены, то она расскажет всем газетчикам, блогерам, журналистам и вообще всем-всем-всем о том, что происходило в сауне в ту ночь, а также обратится в суд. Правда, было забавно в этой истории то, что местный судья также присутствовал на вышеописанном мероприятии. Джим Фостер не знал, получили ли такие же сообщения остальные, но в чём он был уверен, так это в том, что мисс Нестерн не успокоится, даже если получит требуемые ею деньги. Он разорвал и это письмо, выкинул его в мусорку и ни с кем ни разу не обсудил его. На этом история и закончилась. То ли журналистов слова проститутки не заинтересовали, то ли София Нестерн не решилась на следующие шаги, но всё это грязное дело так и не получило своего развития. И через несколько месяцев Джим Фостер перестал думать о нём и даже не вспоминал, полностью успокоившись.
Конечно, имя этой женщины всплывало и после в жизни Джима Фостера – она достаточно часто посещала полицейский участок. Чаще София Нестерн была в роли нарушителя: пойманная то с небольшой дозой наркотиков; то за незаконную проституцию на обочине дороги; то за дебош. Но несколько раз она приходила написать заявление на очередного клиента, суммой оплаты которого, по всей видимости, была недовольна, обвиняя его в изнасиловании. Всего было порядка пяти заявлений, по каждому из которых детективы не нашли состава преступления, а опросы ответчика, свидетелей, а также сбивчивые, противоречившие сами себе показания самой заявительницы и, разумеется, личный опыт капитана говорили о клевете Софии Нестерн на своих клиентов.
Именно поэтому капитан Фостер ожидал очередного скандала. Особенно если учесть, что на этот раз Нестерн так жаждала поговорить именно и только лишь с ним. Кто знает, быть может, она решила потянуть за уже запылившуюся ниточку, в надежде на этот раз осуществить свой план?
– Веди её в допросную. Буду ждать там, – после недолгой паузы приказал капитан и, накинув пиджак и опустив отяжелевшую от размышлений голову, направился на место встречи с этой занозой в заднице, виновной не в одном десятке седых волос на его голове.
Допросная представляла собой довольно пугающее помещение, чьё небогатое убранство состояло из железного стола и двух потёртых стульев поставленных друг напротив друга. На потолке висела лампа, освещавшая допросную тусклым желтоватым светом, а в стену было врезано полупрозрачное стекло, или стекло Гезелла, которое выглядело как зеркало внутри допросной и как окно в соседней комнатушке. Эта комната редко использовалась для принятия заявлений и опроса потерпевших, но капитану не хотелось, чтобы во время их разговора рядом были посторонние уши. Соседняя комната для наблюдения пуста, а значит, он сможет сохранить пару лишних нервных клеток при общении с этой чёртовой Розанной. Капитан Фостер пытался абстрагироваться от предыдущего опыта общения с этой девушкой, но не мог.
Дверь распахнулась, и в допросную вошли сначала София Нестерн, а за ней следом – Рой Лонг. Внешний вид девушки представлял собой весьма жалкое зрелище. Взлохмаченные грязные волосы, растёкшийся по некогда довольно милому и симпатичному личику макияж, дорожки от слёз. Одежда вся в грязных пятнах, словно девушку изваляли в грязи, колготки разорваны почти в клочья выше колен. На лице расползлось красное пятно, сильно напоминавшее отпечаток ладони. Несмотря на всё это, а также и на то, что София довольно заметно дрожала всем телом, её голова была высоко поднята, а взгляд, устремлённый на капитана, полон гнева. Лейтенант опёрся плечом о стену за спиной капитана. Тот же уселся на стуле посвободнее и достал пачку сигарет чуть подрагивавшими руками. Кинул взгляд на наручные часы, подаренные ему Зоей на один из его дней рождения. Восемь часов. Ему пора идти. Но надо выяснить, что произошло и почему же эта женщина требовала личной аудиенции с ним, начальником полицейского участка.
– Здравствуйте, мисс… – капитан сделал вид, что не помнит фамилии девушки.
– Нестерн.
– Мисс Нестерн, – закурив, продолжил капитан Фостер. – Мне сказали, что вы хотите что-то сообщить мне. Что ж, я готов вас выслушать.
София смотрела ему прямо в глаза, продолжая горделиво держать голову высоко поднятой. Под взглядом этих карих глаз, в которых всё так же метались искры, капитану стало как-то неуютно, и он скрестил руки на груди, как бы закрываясь от собеседницы.
– Да, чёрт возьми. Я хотела бы написать заявление на одного человека! – слегка надтреснутым сорванным голосом выпалила девушка.
– Вы можете сделать это у дежурного полицейского. Например, у лейтенанта Роя Лонга, – указывая на подчинённого, заметил капитан.
– Н-е-е-т, капитан, – София покачала головой. – Я хочу, чтобы вы лично занялись этим. Лично! Меня изнасиловал этот подонок, эта тварь! Оттрахал меня как грязную шлюху прямо на земле!
«Чёрт возьми, ты же и есть грязная шлюха…» – подумал про себя капитан, чуть подавшись вперёд и крепко сцепив пальцы рук.
– Итак, вы утверждаете, что вас изнасиловали. Где это произошло?
– Около отворота от главного шоссе, примерно в километре после пересечения третьей и пятой улиц…
– Где начинаются частные дома?
– Да… почти. Там небольшой пролесок, а потом идут частные участки.
– Что же вы делали там? В этом достаточно тёмном и неблагополучном месте. Одна столь тёмным вечером?
– Я… шла по обочине дороги, – сначала запнувшись, но затем придавая голосу уверенность, отчеканила София.
– Шли по обочине дороги? Куда же, зачем же?
– РАЗВЕ ЭТО ВАЖНО?! – неожиданно сорвавшись, она визгливо заорала прямо в лицо капитану. – Меня изнасиловали! ИЗНАСИЛОВАЛИ! Понимаешь ты, урод сраный?! Пока она выкрикивала свою тираду, капитан вновь посмотрел на часы. Восемь часов пять минут. Ещё немного, и он опоздает. Джим Фостер почувствовал, что начинает закипать, и притом очень быстро.
– Надеюсь, вы всё сказали, мисс Нестерн. Я не обращу внимания на ваши оскорбления, а вы сейчас встанете, выйдете из допросной, а затем и из полицейского участка.
– Ч… ЧТО?
– Какая это попытка обвинить кого-то в изнасиловании, мисс Нестерн? Пятая? Шестая? И чем закончились расследования по всем предыдущим? – ледяным тоном продолжал свою речь капитан. – Вы работаете проституткой, шлюхой. Хотя я не назвал бы ваше дело работой. Вам не понравилось, что клиент вёл себя слегка чересчур и не оплатил это? Или же вы посчитали, что он мог оставить вам чуть больше чаевых, и решили отомстить ему?
– Да как… как ты смеешь?! Ты, изнасиловавший меня тогда! Я простила тебя, пощадила твою никчёмную карьеру и семейную жизнь! Тебя и тех кобелей, что были с тобой!
Ни один мускул не дёрнулся на лице капитана Фостера. Он почувствовал на себе пронзительный взгляд лейтенанта, но продолжал сидеть в той же позе, делая вид, что ему совершенно безразличны слова этой девушки.
– Вы обвиняете начальника полицейского участка в изнасиловании? Кто же ещё был, не могли бы вы нам сообщить? И как давно это было?
– Да легко! Три года назад. Дэвид Нильборн, Скотт Фрей, Мэтью Старр…
– Это весь ваш список? – перебил её капитан.
– Нет…
– Тем не менее в вашем списке уже я, руководитель полицейского участка, мэр нашего города, судья и бывший главный врач нашей центральной больницы?
– Да, а также…
– Микки Маус? Или, быть может, Том на пару с Джерри? Я устал от ваших сказочек, мисс Нестерн. Я не могу тратить на вас время и силы своих людей. И прошу прощения, мне пора идти. Надеюсь, вы не будете компостировать мозги лейтенанту после моего ухода, а пойдёте домой и подумаете, что вам стоит делать, а чего нет. Всего вам хорошего, до свидания!
С этими словами капитан Джим Фостер поднялся со стула, застегнул пуговицы пиджака и уже повернулся к двери, как София Нестерн накинулась на него, словно мегера.
– АХ ТЫ ПАСКУДА! СУКА! Я ВСЕМ РАССКАЖУ, КАК ВЫ ОТЫМЕЛИ МЕНЯ ТОГДА, А ПОТОМ ЗАПЛАТИЛИ ГРОШИ! ВСЕ УЗНАЮТ, СЛЫШИШЬ МЕНЯ?! СЛЫШИШЬ?!
Лейтенант Рой оттащил Софию от своего начальника и скрутил, ловко надев на её руки наручники. Капитан Фостер, отряхнувшись и приходя в себя от такого неожиданного поворота событий, стоял с пунцовым от гнева лицом, на котором от напряжения даже вздулись вены.
– Лейтенант, занесите произошедшее в протокол и посадите эту чёртову шлюху в камеру на пару дней. Надеюсь, там она начнёт отличать свои выдумки от реальности.
Несколько человек уже бежали к ним на помощь и, даже несмотря на связанные руки Софии, оказались довольно к месту – девушка брыкалась и старалась вырваться изо всех сил. Капитан, не обращая внимания на возню и сдавленные крики Софии, которую теперь волокли по коридору, поправил галстук и направился к выходу из полицейского участка. На часах было одиннадцать минут девятого. Ему нужно торопиться, если он не хочет пропустить семейный ужин.
Глава 4
Воскресенье. 7 ноября 2010 года
Джордж приоткрыл глаза, но тут же зажмурился и крепко зажал их ладонью – лучи солнца, бьющие в раскрытое настежь окно, словно прорезали его мозг, причиняя боль. Во рту был солоновато-горьковатый привкус, а голова гудела и, казалось, была на несколько килограмм тяжелее, чем раньше.
Видимо, он слегка перебрал прошлым вечером. Неимоверным усилием воли перебросив ноги через ручку дивана, Джордж сполз на пол, затем поднялся на четвереньки и на пару минут завис в таком состоянии, готовясь к следующему шагу. Наконец, сделав глубокий вдох, он, словно спортсмен, берущий новый вес, на выдохе полностью поднялся. Тут же покачнулся и чуть не упал – ему повезло, что совсем рядом стоял старый письменный стол, о который он сумел опереться. Джордж подошёл к зеркалу, доставшемуся ему от матери, а ей, скорее всего, – от её матери. В доме вообще почти всё было неимоверно старое, больше похожее на некачественный антиквариат. Джордж посмотрел на своё отражение. Вероятно, он завалился спать сразу же, как пришёл, не успев даже раздеться. И выбор пал на ближайший от входа диванчик, располагавшийся в небольшой гостиной. Но почему его одежда такая грязная? А на лице какие-то следы слегка воспалившихся царапин? Не зная, что и думать, Джордж, опираясь рукой о стены, направился в ванную, чтобы умыться. По дороге он спотыкался обо все вещи, как стоявших на своих местах, так и просто валявшихся то там, то тут. Вообще, этот одноэтажный, уже слегка покосившийся деревянный домишко напоминал теперь скорее заброшенный сарай, набитый всяким никому не нужным хламом и мусором, чем полноценный жилой дом. Толстый слой пыли покрывал здесь почти всё, кроме кровати, застеленной уже восьмимесячным в использовании постельным бельём, и дивана в гостиной, который располагается напротив пузатого старого телевизора, показывающего лишь те каналы, что ловила установленная на крыше антенна. На телевизоре, стоит отметить, также не было ни единой пылинки – тщательно протёрт не только экран, но и даже сам корпус. Ну и небольшая часть кухонного стола была бы вполне пригодна для жизни, если бы не сплошные засохшие и липкие пятна, привлекающие к себе рой мух.
Перешагивая через какую-то непонятно кому нужную коробку с неизвестным содержимым, Джордж чуть не наступил на хвост одному из трёх своих любимцев – полосатой серо-коричневой кошке по кличке Два. Выгнув спину Два в последний момент вылетела из-под ноги хозяина и, с шипением проскочив по коридору, спряталась где-то в бывшей спальной родителей Джорджа. Пока его домашний питомец спасался бегством, Джордж стоял и, не моргая, следил за ним. В этот момент перед его глазами проносились далёкие воспоминания, от которых на лице начала медленно расплываться блаженная улыбка.
***
С самого детства маленького Джорджа влекли животные. Когда он видел кошечку, собачку, даже какого-нибудь простейшего голубя, то тут же срывался с места и бежал к ним. Только вот они почему-то боялись маленького Джорджа и сразу же тоже срывались с места, прячась где-нибудь подальше от этого мальчика. От этого маленькому Джорджу становилось неимоверно обидно, и слёзки разочарования и обиды выступали на глазах. Правда, он всегда плакал безмолвно, в полной тишине, изредка лишь со свистом вдыхая побольше воздуха.
Но в один день ему удалось дотянуться до маленького котёнка, которому не исполнилось и месяца. Джорджу тогда было пять лет. Как обычно, он оставался в детском саду последним, всех остальных детей родители разобрали по домам, а его, чтобы не возиться с ним, воспитательницы отпустили погулять на территории за забором сада. От скуки он бродил вдоль забора, когда услышал тихое мяуканье, доносившееся из кустов в самом углу. Джордж обрадовался и полез через кусты, царапаясь об ветки и даже порвав в районе плеча свою курточку.
Это был маленький котёнок, переползший между прутьев забора. По ту же сторону валялась коробка, из которой доносились ещё писки и мяуканье, но оставшиеся котята там, внутри, видимо, были менее храбрыми и забились поглубже. Джордж не понимал, что здесь делает эта коробка и почему в ней котята, но он решил, что этот ползущий к нему менее чем одномесячный рыженький котёнок — дар от самой судьбы.
Джордж медленно подполз к котёнку, боясь спугнуть его, и пару минут просто наблюдал. Затем очень и очень медленно протянул руку, намереваясь исполнить свою мечту: впервые в жизни прикоснуться к столь милому созданию. Котёнок вновь не убежал от него, а наоборот – уткнулся маленьким носиком в его ладонь. Взбудораженный и ликующий маленький Джордж подполз к нему вплотную и теперь разглядывал его со всех сторон вблизи, в какой-то паре сантиметров от него. Он не мог поверить своему счастью!
Наконец он решился взять котёнка рукой. Джордж только обхватил его и сжал пальцы, как внезапно раздался какой-то неприятный хруст и котёнок начал дико пищать и извиваться. Маленький Джордж, испугавшись, отпрянул. Его глаза были полны одновременно страха и любопытства. Котёнок валялся спинкой по земле, продолжая громко пищать, а Джордж наблюдал за ним, затаив дыхание. В какой-то момент он вытянул свой маленький пальчик и направил его прямо в сторону рёбер котёнка, после чего начал медленно давить, прилагая всё больше и больше усилий. Котёнок пищал и извивался, а маленький Джордж продолжал давить и не остановился, даже когда вновь раздался отвратительный хруст.
В этот момент Джордж услышал, что его зовёт одна из воспитательниц. Он выбрался из кустов, отряхнул колени, чтобы мама не заругала, и побежал к входу, радостный и счастливый.
А на земле в кустах у забора слабо и уже беззвучно бился в агонии маленький рыженький котёнок…
***
Тот случай из детства был лишь началом ужасающей цепочки мучений и издевательств над животными, претворяемой в жизнь Джорджем вплоть до четырнадцати лет. Впервые почувствовав непонятное ему возбуждение от чувства полного превосходства и власти над живым существом, Джордж раз за разом пытался воспроизвести его. Получалось слабее, будто лишь какие-то отголоски того истинного наслаждения. Потому каждый раз он пытался усилить эту совершенно омерзительную «дозу», нанося всё более страшные раны и увечья ни в чём не повинным животным. Спустя год он задушил больного голубя, который был не в силах улететь от ребёнка-живодёра и лишь слабо трепыхал крыльями, пока шестилетний Джордж – уже первоклассник – сжимал свои пальцы на его шее. Ещё через полгода выбил глаз дворовой кошке, когда закидывал её камнями. В восемь он приманил к себе соседскую курицу и сломал ей обе ноги. А когда ему наскучило смотреть на то, как она билась крыльями об землю, не в силах убежать и спрятаться от него, то размозжил ей голову подошвой своего ботиночка. Помимо свершения всех этих «подвигов», он не мог пройти мимо не слишком крупного животного и не сделать какую-либо пакость: пнуть ногой, кинуть камнем или хлестнуть первой подвернувшейся палкой. Разумеется, если рядом не было людей, которые смогли бы остановить его бесчинства. Уже тогда своим ещё неокрепшим сознанием Джордж понимал, что ему нельзя попадаться за своими развлечениями. Его всего трясло, когда он представлял себе, как его ловят с поличным и ведут к матери с отцом. Словно наяву он видел их глаза: слегка удивлённые и отстранённые матери и полные разочарования отцовские.
Когда Джорджу почти исполнилось десять лет, из жизни ушёл его отец, Робин Маллет. Мать совершенно забыла о существовании сына, меняя хахалей, словно перчатки, пока не нашла того самого и единственного, с которым и прожила остатки своих дней. Тем не менее у десятилетнего Джорджа сразу же после смерти отца окончательно перестали хоть как-то работать муки совести. Теперь он отрезал дворовым собакам и кошкам уши и хвосты, вырезал на их тельцах различные надписи – чаще всего «смерть», – душил и пропарывал перочинным ножичком соседских птиц, ломал животным лапы и забивал ногами. Но ничто не могло принести ему то будоражащее чувство, что он испытал в пять лет в кустах в углу территории детского сада, жестоко лишив жизни маленького рыженького котёнка.
И вот настал день, который должен был стать триумфальным для уже четырнадцатилетнего Джорджа. На мусорке он наткнулся на проржавевший обугленный походный котелок, и в больном воображении подростка сразу же возникла идея, как использовать его. Джордж чувствовал, что не может позволить себе не реализовать эту идею.
***
Утром двадцать девятого августа Джордж стащил с обеденного стола кусок копчёного куриного мяса. Он знал, что после обеда его безработная мать и её перебивающийся ночными сменами хахаль будут заниматься своими, неведомыми Джорджу, делами в спальне, а значит, как и всегда, никто не заметит его отсутствия, он тихонько выскользнул из дома и уверенным шагом направился к заброшенному деревянному домику, располагавшемуся на самом краю частных участков на границе леса. В пропахшем запахом гнилой древесины и плесени коридоре покосившегося домика Джордж соорудил из собранного в лесу хвороста и нескольких валяющихся досок костёр. После чего поджёг его и, залив котелок до самых краёв колодезной водой, принялся кипятить её. Когда первые пузырьки начали лопаться на поверхности, Джордж отправился на охоту, прихватив импровизированный универсальный намордник из верёвок. Его целью было любое некрупное животное. Такое, чтобы он мог с ним справиться.
Поиски увенчались успехом спустя буквально минут десять. Удача отвернулась от небольшой дворняги, почти что щенка, серо-бурой расцветки и с белым пятном вокруг левого глаза. Откликнувшись на свист неизвестного ему подростка, пёсик, виляя хвостиком и быстро перебирая лапками, но сохраняя некоторую осторожность, приблизился к живодёру. Он принюхался, двигая своим большим кожаным носиком. Обычно животные боялись Джорджа, видимо, чувствуя исходящую от него угрозу, но пёсик либо не распознал предупреждающие запахи, либо был одурманен ароматом копчёной курятины, что протягивал ему Джордж. Животное вступило в опасную игру. Лишь только его носик оказывался в паре сантиметров от заветной еды и язык уже сам тянулся навстречу лакомству, как паренёк ловким движением уводил руку и отступал на шаг. Потом ещё на шаг. Наконец Джордж оторвал маленький-маленький кусочек и позволил пёсику резким движением слизнуть его у себя с руки. После чего он развернулся и направился прямиком в злополучный полуразвалившийся дом. Пёсик, окончательно доверившись мальчику, побежал за ним следом нога в ногу, не переставая энергично помахивать своим пушистым с белым наконечником хвостиком.
Счастью пёсика не было предела, когда паренёк протянул ему огромный кусок мяса целиком, буквально коснувшись его носа. Пёсик аккуратно, чтобы не зацепить руку человека, зубками сжал этот сочный кусочек, как вдруг парень одним ловким движением накинул ему на пасть какие-то верёвки и туго-туго сжал их. Пёсик пытался лязгать челюстью, даже попробовал вцепиться пареньку в руку, но у него ничего не получалось. А крепкий удар в районе уха сбил несчастное животное с ног. Теперь пёсик боялся лязгать зубами и лишь скулил, низко опустив голову и вжав её в шею. Он не понимал, за что с ним так поступают, что он такого сделал? Теперь паренёк пугал щенка - особенно его сменивший человеческое выражение лица звериный оскал. Помимо этого, пёсик почувствовал витающий в воздухе странный запах, исходивший от человека, и он не предвещал ничего хорошего.
Джордж обхватил пёсика двумя руками и, прижав его голову под мышкой, вытянул одну из лапок, направляя её прямо в центр уже бурлящего котелка. Пёсик извивался и скулил, но живодёр и не думал останавливаться. Сантиметр за сантиметром он приближался к своей цели, в его голове пульсировало воображение, рисовавшее желаемый результат. Он чувствовал, как кровь словно горела в его венах. Но кроме этого он чувствовал и что-то новое – какое-то странное возбуждение, готовое разорвать его член на части. Он ощущал себя властелином мира, которому подвластно всё, чего бы он только пожелал. Подчинять… вот его страсть!
– Ты чего, блядь, творишь, тварь?!
От этого неожиданного гулкого баса, раздавшегося у проёма уже давно отсутствующей двери, Джордж отпустил пёсика, который тут же забился в дальний угол. Теперь уже иного рода адреналин наполнял его тело. Адреналин от страха.
– А ну-ка иди сюда, паскуда мелкая!
С этими словами человек ринулся на Джорджа. Стараясь не показывать незнакомцу лицо, Джордж нырнул в соседнюю комнату и, пользуясь своей худобой, в одно движение выпрыгнул сквозь разбитое окно. Он приземлился на коленки, но даже не обратил внимания на резкую боль и что было сил рванул в сторону леса. Крупный мужчина, по всей видимости, не смог так быстро и ловко преодолеть это препятствие, а потому вслед убегавшему Джорджу неслись только проклятия.
Наконец, когда Джордж окончательно выбился из сил, задыхаясь, он упал прямо в высокую траву и, широко раскинув руки, часто задышал, лёжа на спине. Он смотрел на пролетавшие где-то высоко-высоко над кронами деревьев перистые облака.
После Джордж очень много думал о произошедшем. Не мог не думать. Встречая дома, как и всегда, подпитых мать и отчима, проходя мимо незнакомых и знакомых ему людей на улице, каждый раз он чувствовал, как его сердце замирало. Джордж был уверен, что о его грязных делах уже прознали и вот-вот его ждёт наказание. Тогда он решил, что больше никогда не будет мучить животных. Ведь теперь он так сильно боялся быть пойманным…
***
Вынырнув из окутавших его воспоминаний, Джордж сорвался с места, не замечая ужасного похмелья и остальных последствий довольно сильного алкогольного опьянения после вечера прошлого дня. Он по очереди подбежал к каждой из кошек и расцеловал каждую не менее сотни раз, повторяя их клички и бормоча что-то совершенно бессвязное под нос елейным полушёпотом. В этот момент в его глазах стояли слёзы от умиления и любви к своим домашним питомцам.
– Ты моя любимая Раз! Никому в обиду тебя не дам… И тебя, ты моя любименькая Два! Не обижайся, Раз, я люблю вас всех одинаково, иди ко мне, моя кошечка, моя миленькая. Моя хорошенькая. А ты чего спряталась под диван, мисс Три? Иди к своему папочке, папочка в обиду не даст, да? Не даст, не даст – вы знаете! Вы мои любименькие, мои самые лучшие! Вы-то знаете, что я не такой, что я хороший!..
Дав волю чувствам в полной мере, Джордж закончил этот неожиданный ритуал и, ощущая себя снова просто невообразимо фигово, поковылял в ванную, еле сдерживая после этой беготни и охватившего его волнения рвотные позывы. Сама ванная комната представляла собой крохотную комнатку, в которой вся в пятнах и царапинах проржавевшая ванна занимала если не две трети пространства, то как минимум половину. У противоположной от неё стены ютился не менее древний унитаз, внешнему виду которого позавидовали бы декораторы любого трешового хоррора. При этом он почти что упирался в небольшую стиральную машину, из-за чего сидеть на нём можно было только извернувшись боком. От резко включенного Джорджем света стайка тараканов бросилась в рассыпную по заляпанной стене, выкрашенной побелкой последний раз уже с два десятка лет назад, и никогда не знавшей бережного отношения.
Открыв кран с холодной водой посильнее, Джордж засунул под него голову, надеясь тем самым остановить пульсировавшую в висках боль. В какой-то момент это ему почти удалось, как внезапно резкое воспоминание возникло перед его глазами: он волочит за волосы плачущую и молящую его остановиться женщину в кусты…
– Н… Н-нет… нет-нет-н-нет…
Его словно парализовало. Он стоял, обхватив пальцами края раковины так, что его костяшки побелели, и без перерыва повторял только слово «нет». Наконец он поднял голову и взглянул прямо на отражение своего лица в зеркале, по диагонали которого пролегала тонкая трещина. Глаза – безумные и полны страха, нижняя губа слегка трясётся, вены на широком мокром лбу вспухли и пульсируют в такт губе. Джордж ощущал то же самое чувство, как когда его застукали за попыткой обварить заживо щенка в заброшенном доме. В голове пролетали мысли о том, что уж теперь точно все знают о том, что совершил он, Джордж Маллет. Полиция наверняка ищет его, возможно, к работе подключены и детективы… а значит, они скоро будут здесь. Они придут, чтобы заставить его заплатить сполна! Джордж забегал по коридору из одной стороны в другую, нервно кусая губы и заламывая пальцы.
– Нет… Ч-что же я… что же я наделал! Меня поймают. Теперь точно поймают! М-моя жиз-з-знь кончена!
С пришедшим к нему осознанием он кинулся в пустовавшую спальню матери, отогнул одну из половиц и вынул на поверхность деревянную шкатулку с каймой по краям, покрытую металлом. Продолжавшей дрожать рукой откинул крышку и извлёк из шкатулки блеснувший в лучах солнца кольт модели М1911. Когда-то он принадлежал его отцу, Генри Маллету. Джордж заворожено рассматривал пистолет, его резкие грани, отсвет металла. Холод и вес оружия придали ему уверенности. Джордж перезарядил пистолет, снял с предохранителя и прижал дуло к виску с такой силой, что, казалось, ещё чуть-чуть, и его височная кость треснет под натиском металла. Крепко стиснув зубы, он зажмурил что есть сил глаза и попытался заставить себя надавить на спусковой крючок…
Но у него не получилось сделать этого. Ненавидя себя за трусость, Джордж кинул пистолет на пол, но тут же спохватился и принялся протирать его, после чего аккуратно положил в шкатулку и вновь спрятал под половицей.
– Что ж, я буду ждать их. Пусть делают со мной что хотят!
Глава 5
Воскресенье. 7 ноября 2010 года
Джордж сидел на старой деревянной банкетке в коридоре, прислонившись к холодной стене, и, не отрывая взгляда, даже почти не моргая, смотрел на входную дверь, ожидая, что вот-вот её, как в боевиках, выбьет отряд спецназа и скрутит его прямо здесь на полном грязи, мусора и песка ковре. Секунды тянулись как минуты, минуты как часы, но всё же время неумолимо текло вперёд, а единственные правильно работающие в доме часы – будильник в комнате Джорджа – отсчитывали час за часом, пока не наступило шесть вечера. И тогда будильник разорвал гробовую тишину громким звоном, приведшим Джорджа в чувство. Ему пора было собираться на работу.
Быстренько переодевшись в форму охранника, Джордж стремглав бросился сначала в туалет, а потом чистить зубы, вспомнив, как ему наказывала мать не забывать делать это каждое утро и вечер. Осознав, что он пропустил утреннюю процедуру, Джордж выдавил из тюбика самую дешевую зубную пасту на щётку и быстренько прошёлся ею по зубам, прополоскал рот водой, после чего сделал то же самое второй раз, выполняя уже как бы вечернюю чистку зубов. Почувствовав дикий голод и услышав недовольное, очень громкое бурчание желудка, Джордж покидал какую-то оставшуюся ещё с позавчера еду в контейнер, составив в итоге себе на вечер блюдо из слегка заветренных макарон вперемешку с фасолью, парой кусков колбасы и ломтика хлеба. И уже выбегая с пахнущей, как и весь дом, плесенью кухни, вспомнил о яблоке, забытом им ещё утром прошлого дня перед собеседованием в полицейском участке. Парочку особо смелых насекомых, также присмотревших этот лакомый кусочек, Джордж на бегу стряхнул рукой, после чего спрятал яблоко в карман своей форменной куртки. И наконец, покинул этот худший кошмар любого риелтора.
В спешке собираясь на работу, Джордж немного отвлёкся от своих мыслей о том, что он личность номер один, разыскиваемая полицией. Но как только двигатель его «фордика заревел», пару раз перед этим побулькав, они – эти самые мысли – вновь завладели его сознанием. Теперь Джордж напряжённо всматривался в каждый автомобиль, встречавшийся ему по дороге, ехавший за ним или же обгонявший его. В каждом он до последнего момента видел полицейских под прикрытием, следивших за тем, чтобы Джордж ехал точно в расставленную ими ловушку. Или они хотят давить на него психологически, чтобы заставить самого признаться? После бедного райончика, состоявшего из частных покосившихся хибар, в котором находился дом родителей Джорджа, простиралась узкая полоса пролеска, отделявшая более дорогие и ухоженные участки с большей частью двухэтажными кирпичными домиками, спрятанными за высокими невзрачными заборами, собранными из однотипных профлистов. А уже эти участки прилегали к спальным окраинам города, состоявшим из домов трёх, пяти, большее – десяти этажей, кроме парочки самых новых и дорогих восемнадцатиэтажных домов в элитном районе. Они окаймляли исторический, если его можно было так назвать, центр города, утыканный уже наперебой двухэтажными, трёхэтажными, пятиэтажными домами и даже парочкой огороженных частных участков, принадлежавших самым богатым семьям города.
В том месте, от которого начинали простираться спальные районы, стояла патрульная машина. Приметив её издалека, Джордж стиснул пальцами руль, снизил на всякий случай скорость до сорока километров в час вместо разрешённых шестидесяти и, выпрямив до хруста спину и шею, аккуратно стал проезжать мимо. Его одновременно и радовало, что на обочине не стояли сотрудники полиции и никого не останавливали, но вместе с тем напрягало – вдруг это подставная машина? Которая должна была заставить его занервничать и понаделать глупостей и ошибок?! Джордж кинул взгляд на зеркало заднего вида и не удержался от вскрика:
– Чёрт возьми!
Ему в зад дышал коричневый седан, точь-в-точь как в фильмах у детективов, работающих под прикрытием. Подозрительный автомобиль словно приклеился к нему, не спешил ни обгонять, ни сворачивать где-либо. Чувствуя, как часто бьётся его сердце, Джордж решил проверить – на следующем же перекрёстке он, не включая поворотник, резко завернул руль вправо. Украдкой вновь посмотрел в зеркало – коричневый седан медленно вползал на перекрёсток, входя в поворот и продолжая движение за его «фордиком». «Неужели я всё же прав?!» – пронеслось в голове у Джорджа. Чувствуя, что он не выдержит всего этого, Джордж включил аварийку и плавно съехал на обочину, стараясь не нанести ни одной лишней царапинки от летевшего из-под колёс гравия своей обожаемой машине, которую иногда ласково называл «мой пони». Теперь какие-то считаные метры отделяли его от седана. Джордж продолжал сидеть, выпрямив спину и сжимая руль машины. Помимо лёгкого дрожания каждой мышцы, он чувствовал, как от столь сильного волнения по телу начал стекать градом пот, а футболка прилипла к спине. Вот нос машины уже поравнялся с его задним бампером. Теперь и с задней дверцей. Передней… Ещё секунда, и машина заворачивает на следующем же перекрёстке на дорогу, уходившую за стоявшие плотной стеной дома, во дворы. Не веря своему счастью, Джордж начал истерически смеяться. Он не мог остановиться. От бессилия сделать глубокий вдох, он жадно ловил воздух ртом, выдавливая из себя обрывающиеся звуки, отдалённо похожие на смех. В какой-то момент его взгляд упал на часы, расположенные рядом со спидометром. Он опаздывал на работу! Резко оборвав смех, Джордж вывернул обратно на дорогу, развернул машину и вернулся на знакомый и привычный для него маршрут. Теперь его лицо было абсолютно серьёзно, челюсти плотно сжаты, а глаза вновь искали намёки облавы и слежки в каждой проезжавшей мимо машине.
И тут до Джорджа дошло: полиция готовит ему засаду на его рабочем месте… Они арестуют его прямо при его коллеге, пожилом охраннике Фрэнке, когда он будет передавать ему ключи? Или же сразу же, как Джордж останется один? Чувство безысходности охватило его с ног до головы. Безысходности и страха. Поэтому на небольшую стояночку, расположенную на охраняемой по ночам Джорджем территории за уже крошащимся белым бетонным забором, «фордик» заезжал резко, дёргано и даже пару раз заглох, пока пожираемый своими мыслями водитель пытался припарковаться задом.
– Ну вот и всё, я готов… – выдохнул Джордж и, чтобы быть при полном параде, натянул на голову кепку охранника. Он махом открыл водительскую дверь и с тяжёлым сердцем, затаив дыхание, грузно выбрался из машины.
Но никто не бросился на Джорджа со всех сторон, колошматя его дубинками и электрошокерами. Никто не бежал к нему с наручниками наперевес. Никто даже не кричал его имя и не требовал лечь лицом на землю. Никто. «Неужели всё же при Фрэнке?» – подумал Джордж и, украдкой бросая взгляд по сторонам, но и стараясь держать голову прямо, он направился в первый корпус складов, в котором располагался пост охраны. Вообще, этот пост представлял собой небольшую комнатушку, спрятанную за железной дверью у самого входа в первый корпус складов и напоминавшую больше какую-то подсобку. На коротком столе, который простирался вдоль всей стены, громоздились с десяток мониторов, постоянно вызывавшие у Джорджа ассоциацию с глазами огромного паука, неотрывно следившими за ним каждую его смену. На эти мониторы выдавалась картинка с камер наблюдения, которыми этот богом забытый склад был утыкан, видимо, по старой памяти. К слову, Джордж не мог вспомнить ни дня, чтобы все камеры работали при его заступлении на пост или хотя бы одна из них не отключилась уже во время его смены. Дополнял же интерьер комнатки охраны одинокий стул с высокой спинкой и пятью колёсиками, два из которых уже давным-давно треснули. В эту самую комнатушку и зашёл, постучав предварительно по железному косяку двери, Джордж. Он был уже настолько уверен, что там его ждут представители полиции, что даже удивился тому факту, что на стуле одиноко подрёмывал Фрэнк, один-одинёшенек.
– А? Что? Кто? – дёрнулся он, когда Джордж легонько потряс его за плечо, после того как несколько минут робким полушёпотом пытался разбудить его вербально на расстоянии. – А-а. Это ты, Джордж. Привет. Немного прикорнул под конец смены, надеюсь, не сдашь меня?
Джордж раболепно улыбнулся, весь сжавшись, и отрицательно покачал головой.
– Вот и славненько. Хороший ты парень, Джордж! Вот, держи ключи, – встав со стула, Фрэнк потянулся, хрустнув, наверное, каждой косточкой своего тела, протёр руками лицо и поправил свои седые пышные усы. Лишь после этого отстегнул от пояса связку ключей и передал их своему преемнику.
Джордж уважал Фрэнка и любил его как старшего брата. Он был единственным человеком, кто никогда не отмахивался от Джорджа и не посылал куда подальше спустя пару минут местонахождения с ним в одной комнате. Он и Сьюзи… Что безумно расстраивало Джорджа, так это то, что Фрэнку было уже семьдесят пять. И хоть он с самого трудоустройства Джорджа охранником на этих чёртовых складах – а этой его работе шёл уже третий год – любил говаривать, что ещё чуть-чуть и уйдёт на пенсию. А в последнее время эти фразы и разговоры происходили всё чаще и чаще. Джордж чувствовал, что Фрэнк в скором времени выполнит своё обещание.
– Затекла у меня спина, конечно, о-ох… Я каждый час старался проходы делать, разминался. Но всё равно онемела, так онемела. Наверное, намекает, что пора бы уже мне и честь знать, пора на пенсию и лежать на кровати уже! – С этими словами Фрэнк улыбнулся так искренне и широко, что его глубокие морщины вокруг глаз разгладились, а сами глаза в противовес уже обыденной фразе, загорелись искорками. – Будешь тогда тут самый старший. Молодых обучать станешь. Что делать можно, чего нельзя. Что ж, ладненько, Джордж, хорошей тебе и спокойной смены. Поеду домой отсыпаться.
– Спасибо, с-сэр. Спокойной ночи, – ответил ему Джордж.
– Да не за что, сынок. Всё, пошёл я.
– Сэр… п-простит-те. Хотел с… спросить у вас… одну… вещь, – спохватился Джордж.
– Да, конечно! Без проблем, парень, – Фрэнк повернулся к нему и теперь смотрел своими ясными, несмотря на возраст, яркими карими глазами прямо в глаза Джорджу, явно заинтересовавшись тем, о чём же его хотят спросить.
– Как-к бы… как бы с-сформулировать… – начал Джордж. Фрэнк не перебивал его, а лишь терпеливо ждал. – Никто не с-спрашивал… обо мне?
– Меня о тебе? – Фрэнк, явно удивлённый, почесал затылок. – А-а, ты, наверное, паришься, что о тебе там думает Стивен? Так вот что я тебе скажу: в жопу этого Стивена. Он там нормальные деньги получает за то, что мы тут с тобой свои спины гробим и здоровье в принципе. А нам гроши отсыпает. Поэтому не парься. Просто помни: в жопу Стивена.
С этими словами его сухой невысокий силуэт исчез за дверью, оставив Джорджа один на один со своими мыслями и смотревшими на него экранами мониторов. «Неужели никто не разыскивает меня? И никто не готовится арестовывать меня? Но… почему? Может быть, они выжидают, когда я расслаблюсь?» – такие вопросы пульсировали в голове Джорджа. Он уселся в кресло и, пытаясь отвлечься, принялся рассматривать статичные картинки на экранах – на складах никого не было и ничего не происходило. На этот раз не работали камеры, выводившие изображения на первый и шестой мониторы.
Время шло, но никто так и не вломился к нему на пост охраны. Начало понемногу светать. Джордж в один из обходов не сдержался и встал как истукан, любуясь на алеющий над кронами деревьев и верхушками видневшихся высоток города постепенно выплывавшего из-за горизонта круг восходящего солнца. Красивый пейзаж в совокупности с мягкой тишиной, нарушаемой лишь пением рано пробудившихся и теперь встречающих радостным щебетанием восход птиц, подействовали на Джорджа успокаивающе. Он шумно втянул ноздрями холодный воздух, делая глубокий вдох. «А что, если я не виноват?» Медленный выдох через рот. Снова вдох. «Ведь она сама хотела секса». Выдох. Полминуты отдых. Вдох. «Видимо, ей были важны не деньги – она хотела переспать со мной, но не знала как». Джордж прикрыл рукой глаза от уже слепившего его солнца, разливавшего свои лучи по стволам деревьев, по их корням, по траве и цветам, которые пробивались даже на территории склада тут и там сквозь трещины в асфальте. «И вообще, а что плохого я сделал? Она проститутка, она шлюха! Она должна любить секс, в конце же концов!»
– Я просто помог ей удовлетворить её желание, – растягивая слова вполголоса, проговорил себе под нос Джордж, чувствуя, как внутри у него растекается тепло от осознания того, что он всё сделал правильно, что он не плохой, а наоборот, хороший.
«А что, если это дар судьбы? Дар мне за то всё плохое, что происходило со мной вообще и в особенности позавчерашним утром?» Джордж побарабанил пальцами по перилам, окаймлявшим лестницу у входа. Эта мысль крепко зацепила его разум, он не мог отделаться от неё. «Да! Точно! Жизнь решила отблагодарить меня за все невзгоды! Что, если теперь я могу делать что захочу? Что, если теперь я безнаказанный?» Джордж начал воображать, как он делает абсолютно что захочет: заходит в магазин и берёт не те продукты и товары, на которые ему хватит денег, а сметает с полок всё, что только лишь приглянется его сердцу и желудку; покупает, вернее, берёт себе тот самый огромный телевизор, что видел пару недель назад в витрине магазина. Или же… У него была мечта много более заветная, чем все эти, даже вместе взятые.
«Стоит ли разбазаривать безнаказанность на эти мелочи?» – говорит один его внутренний голос.
«А почему бы не взять всё, что я хочу?» – спорит с ним другой.
Но Джордж уже принял решение. Он исполнит свою главную мечту. И он не имеет права рисковать!
После окончания смены Джордж долетел до дома за считаные минут двадцать, тогда как обычно дорога занимала у него не менее чем сорок минут. Он уже не выискивал глазами притаившихся в кустах или же переодетых в гражданских полицейских. Ведь его уверенность в том, что он невиновен, а также в то, что жизнь наконец-то на его стороне, была теперь очень крепка.
Обычно Джордж мог парковаться и десять, и двадцать минут, стараясь поставить машину идеально перпендикулярно забору, отделявшую его небольшую неухоженную лужайку от внешнего мира, посреди которой скромно располагался его одноэтажный покосившийся и весь облупившийся домишко, но теперь он бросил «фордик» прямо вдоль забора. Подогреваемый бурлившими в его крови чувствами во всю ту довольно мало имевшуюся у него прыть, усугублявшуюся ещё и его грузной фигурой, Джордж почти что влетел в свой дом. Несколько раз споткнувшись о какие-то разбросанные вещи и больно врезавшись в уже прогнивший дверной косяк плечом так, что тот даже слетел с удерживавших его снизу гвоздиков и теперь раскачивался из стороны в сторону, словно маятник, Джордж всё же достиг своей цели. Он распахнул дверь, за которой уходила вниз, в подвал, покатая деревянная лестница, покрытая слоем пыли и скрипевшая от каждого дуновения ветра. Джордж нажал кнопку выключателя света. С некоторым запозданием сначала зажглась лампочка над самой дверью, осветив помигивающим светом баррикады из хлама возникшие перед Джорджем внизу лестницы целые баррикады из хлама, а затем загорелась и лампочка в самом центре подвала. Он был весь завален какими-то полуразвалившимися и подгнивавшими шкафами и тумбочками, стульями и досками, матрасами, детскими игрушками, обрывками каких-то тканей. Всё покрыто толстым слоем пыли и рваной паутиной. Состояние и внешний вид подвала тем не менее не сбил уверенности Джорджа.
Размяв шею, а затем сцепив руки и вытянув их как можно сильнее вперёд, он хрустнул пальцами и, даже не переодеваясь, принялся за работу – для исполнения мечты ему было необходимо расчистить подвал.
***
Одиннадцатилетний мальчик по имени Джордж сидел в полном одиночестве, елозя из стороны в сторону фломастером по бумаге. Рисунок уже превратился в сплошную измалёванную кляксу ядовито-зелёного цвета, но Джордж не прекращал своего занятия. Ему строго-настрого запретили выходить из комнаты, пока не сообщат обратное. А больше он и не знал, чем себя занять, да на самом деле было особо и нечем. Чувствуя, как уже затекает нога, Джордж поднялся, решив хоть чуть-чуть размяться. Он прошёлся вдоль всего периметра своей маленькой комнатки и остановился у двери. Ему так сильно хотелось протянуть руку, провернуть ручку двери и выйти из этой комнаты! Просто выйти, неважно, что делать дальше там, за дверью, и куда идти. Джордж приложил ухо к небольшой прорези между косяком проёма и краем двери. При этом его патлатые, давно не мытые и уже довольно длинные волосы закрыли ему ухо, отчего пришлось одёрнуть их рукой. Джорджа волосы безумно бесили: лезли то в глаза, то в уши, а также, учитывая редкую периодичность помывки в целях экономии воды, сильно грязнились. Даже принюхавшийся к запаху своего давно не мытого тела мальчик всё равно чувствовал исходивший от него неприятный аромат. Но сказать об этом матери он боялся – она обреет его голову машинкой почти под ноль, как это уже было в конце прошлого года. Новой череды издевательств от одноклассников Джорджу не хотелось. Ему и так довольно часто доставалось в компаниях сверстников, и не только в школе.
Прислушавшись, мальчик различил визгливые стоны его матери и напоминавшие звериные рыки мужские выкрики, раздававшиеся из её спальни. Джордж не совсем понимал, что там происходит, но ему стало мерзко и противно. Мальчик отстранился от двери и вновь сел на пол, вернувшись к своему занятию по превращению раскраски в однотонный зелёный слой. Он старался сдерживать чувства, но они внезапно прорвались, захватывая его целиком и с болью сжимая сердце. Больше не в силах сопротивляться лезущим в голову мыслям, он думал о том, почему же умер его отец, а не мать… Ей всегда было плевать на него, с самого его детства. Еле-еле она справлялась с необходимостью забирать его вечером из детского садика, пока отец работал в очередном рейсе, что же говорить о других обязанностях этой женщины в роли матери? А отец всегда поддерживал Джорджа, старался побыть с ним даже тогда, когда возвращался сильно уставший, со слипавшимися каждую секунду глазами. И вот теперь Джордж сидит здесь, одинокий и всеми покинутый, запертый, словно в тюрьме, в своей же комнате, пока мать что-то там делает в постели с очередным хахалем, который на удивление не смылся как многие другие после первого визита к вдове и её сыну.
…Внезапно дверь распахивается и в комнату вваливается «бойфренд», как любила называть его мать. На нём надеты заляпанные семейные трусы и белая майка с рыжими пятнами пота под мышками, натянутая на довольно объёмное пузо, выдающееся вперёд.
– Привет, парень. Чем тут маешься? – спрашивает мужчина, потирая рукой буйную щетину на подбородке. – Рисуешь?
Он подходит поближе и всматривается в заполненный зелёным лист бумаги.
– Хрень какая-то. Но прикольно.
– А где мама? – боясь тишины, выдавливает из себя Джордж слегка надорвавшимся голосом.
– Спит твоя м-а-а-м-а. Неплохо я её оприходовал, если понимаешь о чём я. Гы-гы-гы, – мужчина хлопает Джорджа по плечу, не переставая подхихикивать своим скрежещущим голосом.
Мальчик смотрит на раскраску и молчит. После чего вновь берёт фломастер и начинает елозить им по листу. В это время мужчина, насвистывая, медленно обходит комнату, пробегая пустым взглядом по вещам Джорджа. На самом деле он даже не видит «интерьер» – его мысли заняты совершенно иным. В какой-то момент мужчина плюхается рядом с Джорджем почти вплотную и некоторое время смотрит на ставшие неуклюжими от волнения движения мальчика. В этой же самой тишине он вдруг кладёт руку на голову Джорджа и начинает гладить его, после чего скользит ладонью по напрягшейся спине мальчика вниз. Джордж молча отстраняется и быстро, хоть и скованно, вскакивает на ноги. После чего, даже не поднимая глаз на мужчину, направляется к двери. Хочет открыть её, но пара цепких рук оттаскивает его назад. Джорджу хочется закричать, но голос словно исчез внутри него, он не может выдавить ни звука.
– Тихо, мальчик, – елейным тоном произносит мужчина, медленно, но твёрдо увлекая Джорджа к его же кровати. – Будешь умницей, и всё у нас будет хорошо.
С этими словами он начинает раздевать Джорджа, всё ускоряя темп, и уже чуть ли не разрывает его футболку, пытаясь стащить её через голову мальчика. Абсолютно голого он бросает его на кровать, стаскивает с себя свои заляпанные трусы и ложится на Джорджа. Мальчик чувствует тяжёлое дыхание мужчины, наполненное смрадом перегара. Тот что-то шепчет ему на ухо, но Джордж уже не слышит, буквально парализованный страхом. А в следующую секунду он чувствует ужасную боль…
Джордж не спал весь остаток ночи. От боли и унижения на его глазах, не высыхая, стояли слёзы.
Когда наступило утро, обозначаемое звеневшим из спальни матери будильником, Джордж не знал, что ему делать: оставаться лежать на кровати или же пойти к матери? Рассказать ли ей о том, что произошло ночью? Поверит ли она ему? К тому же на кухне наверняка будет он… Что же ему делать?
За дверью заслышалась суета – сонный голос, перемежавшийся со взвизгами, его матери и глубокий довольный бас мужчины. Затем загремела посуда на кухне. Джордж, так и не решив, что же ему делать, продолжал лежать на своей кровати и, почти не моргая, смотреть на потолок с порядком обсыпавшейся штукатуркой. Ему нужно было собираться в школу, но он не мог заставить себя сдвинуться с места.
– Джо-о-рдж! – раздался тонкий крик матери с кухни.
Мальчик не мог не подчиниться. Он сел на кровати, вновь почувствовав сильную боль ниже спины, затем поднялся на трясущиеся слабые ноги.
– Я КОМУ КРИЧУ! – последовал ещё один немногословный клич матери.
Шатаясь, Джордж вышел из комнаты и направился в сторону кухни. Там уже сидел за столом тот самый мужчина, сделавший ему так больно этой ночью. Он беззаботно пил кофе, заедая его подносимыми матерью Джорджа бутербродами. Каждый раз, когда она проходила мимо, он хлёстко шлёпал её по заднице, что вызывало довольные смешки с её стороны. Мать бросала полный желания взгляд в сторону мужчины в сочетании с быстро хлопающими ресницами. Джордж остановился по другую от мужчины сторону стола, опустив глаза в пол и густо покраснев. Его сердце гулко стучало в груди, полное волнения и страха. Внезапно мужчина перегнулся через стол и дружески похлопал его по плечу:
– Зайка моя, кажется, мальчик плохо себя чувствует. Наверное, ему не стоит идти сегодня в школу. Пусть полежит, отдохнёт, – с этими словами мужчина весело подмигнул Джорджу.
– А-а, правда? Хорошо, – даже не посмотрев в сторону своего сына, бросила через плечо мать. – Иди в свою комнату.
– Да ладно тебе, пусть позавтракает, конфетка ты моя, – мужчина поднялся со стула и прижался к матери Джорджа, в тот же момент облапывая её руками и щипая за задницу.
– Билл! Ну ты хулиган… – игриво стала сопротивляться она, обхватив его руки своими, но даже не пытаясь оттолкнуть от себя или же хотя бы отстраниться.
И Билл с чавкающим звуком оставил ей синюшный засос на шее чуть выше ключицы.
А спустя месяц Билл Дохгоф официально стал отчимом Джорджа.
Часть 2. Торг
Любовь - она взаимной не бывает:
Младенец с луком метко не стреляет,
Лишь тень в плаще задумчиво играет
На струнах рвущихся пылающей души.
Натянет тетиву Амур беспечный,
Стрела то в цель, то мимо цели полетит –
И вот теряет голову Увечный:
Пробита грудь, и сломлен крепкий щит.
Теверовская Е.Г.
Глава 1
Понедельник. 8 ноября 2010 года
Три человека в полицейской форме сидели полукругом на высоких барных стульях за небольшим столиком в пабе «Андрисон». Из динамиков играла заводная музыка, напоминающая необычную смесь кантри и попсы. Был вечер субботы, что означало даже для этого не слишком популярного заведения обильный наплыв клиентов. Собственно, вследствие этого фактора, а также из-за небольшого помещения паба эти трое и сидели на барных стульях, а не развалившись в мягких креслах за большим деревянным столом. Ну и, разумеется, в связи с ошибкой одного из участников их компании – из-за этой самой ошибки до сих пор полыхал крайним раздражением сержант полиции Том Фолк, о чём он не уставал повторять. И сейчас Том вновь бросил очередную недовольную реплику в сторону ошибившегося:
– Всю жопу себе отдавил… а у тебя как там дела, а, Брэд? – пробурчал он.
Брэд Гройс закатил глаза и что-то бросил в ответ, сильно напоминавшее аналог фразы «Как же ты меня достал», правда, в более грубой форме. Несмотря на то что Том был званием повыше, возраст с Брэдом у них был почти одинаковый: тридцать пять стукнуло Тому в прошлом месяце, а тридцать четвёртый день рождения уже раздумывал, как отпраздновать, через неделю Брэд. И даже то, что он в самом деле забыл заказать столик днём, не способствовало зарождению чувства вины у Брэда.
– Что-то наш лейтенант затих совсем, – не дождавшись ответной реакции от Брэда, а также поддержки со стороны Роя Лонга, заметил Том. – Ты там как, Рой? Живой ещё?
С этими словами он увесисто по-отечески хлопнул по спине лейтенанта, всматривавшегося куда-то поверх плеча сидевшего напротив него Брэда. Лейтенанту было всего двадцать девять лет, его отличало от напарников высшее образование и пара неплохих связей, организованных ему дядей – начальником полицейского участка одного из довольно крупных городов на юге. Разумеется, карьерный рост молодому человеку был обеспечен ещё как только он закончил полицейскую академию и начал патрулировать улицы, осваивая первую ступень профессии, что не могло не вызывать довольно грязные замечания в его адрес за спиной. В компаниях же он всегда был «своим» и никогда не выпячивал своё звание, что немного сглаживало отношение к нему коллег. Но в этот вечер он почти не участвовал в разговорах, лишь всё время посматривая куда-то. Том лишь глянул в том же направлении и сразу же понял, в чём дело.
– Да ла-а-адно, Рой! Ножки неплохие, это да! – хохотнул Том и присвистнул.
Рой слегка вздрогнул и непонимающе посмотрел на своих напарников, которые теперь оба пялились в сторону официантки, только что принявшую заказ у столика возле дальней стены. Её рабочая форма интригующе подчёркивала тонкую талию, а длинные ровные ножки ступали мягко и элегантно даже на длинных каблуках.
– Сорри, парни! Опять с бумагами заставил меня возиться… старый пердун, мать его! – к ним подскочил ещё один полицейский, сержант Шон Зальцбик. – Не понимаю, то ли он в меня влюбился, то ли в того аутиста. Но в любом случае страдаю я.
Он, даже не спросив разрешения у соседнего столика, пододвинул к напарникам такой же высокий барный стул и сразу же плюхнулся на него.
– Эй! Официант! ОФИЦИАНТ! – звучно гаркнул он, повернувшись к барной стойке.
Бармен Эрни, по совместительству владелец паба, увидев его, жестом извинился и тут же заорал на ту самую официантку, которой весь вечер любовался Рой. Девушка вмиг покраснела, а лицо её приняло обиженный вид, ничуть не потеряв в симпатичности и миловидности. Ничего не ответив, она направилась к сидевшим за столом полицейским.
– Простите за ожидание, что бы вы хотели зака…
– Меню мне. Не со столешницы же мне заказ выдумывать, – недовольным тоном высказал ей Шон.
– Да, сейчас. Простите.
Официантка уже повернулась к барной стойке, как подал голос Том:
– Нет, девушка, это вы простите моего друга. Он сегодня не в духе – проблемы на работе. Не могли ли бы вы дополнительно к меню принести нам четыре светлых пива? Надеюсь, это расслабит… моего друга.
– Мне не надо, – тихим голосом сказал Рой и добавил в ответ на удивлённые взгляды напарников. – Мне на дежурство же потом.
– Тогда, девушка, нам три пива, – изменил заказ Том. – И ещё раз просим прощения.
Официантка кивнула, поблагодарила их за заказ и поспешила к барной стойке. По опыту она понимала, что с этими клиентами, вернее, с добавившимся к их компании последним участником компании лучше не затягивать. Такие всегда были всем недовольны и стремились закатить скандал по любому пустяку. А если ещё учесть и полицейскую форму, что была на него надета… В общем, вечер ожидался не из лёгких.
– А ты что, Том, немец, что ли? – неожиданно спросил Шон.
– Чего? Шон, ищи себе другую цель для подцепов. Мне на твои шутки – что твоей матери до члена твоего отца. Никогда не цепляли.
Брэд довольно хрюкнул. Не испортил ему настроение даже сощуренный и полный злобы взгляд Шона, кинутый в его сторону.
– Ну вот, назвал меня ублюдком, а я всего лишь удивился твоему жесту и хотел уточнить. Вот спрашивай после этого хоть что-то нормально, – то ли всерьёз обиженно, то ли всё же шутливо ответил Шон. А возможно, и всё разом.
– Ты не пытайся меня разжалобить тут. Чем жест-то мой не понравился?
– Да не не понравился! Блин, задолбал. Короче, ты «три» показал, используя большой палец, указательный и средний. Так немцы показывают. «Бесславные ублюдки» смотрел ведь?
– Ну так, давненько было дело. Не помню уже, что там. Ну и?
– Давненько? Он всего год назад вышел! Короче, не суть. Там в пабе на немецкой территории гестапо раскрыл английского шпиона, когда он «три» по-нашему показал, – пояснил Шон. – Указательным, средним и безымянным.
– Что ж, отличная история, но мне всё равно насрать. Показываю как и что хочу, – отмахнулся Том, пододвигая к себе поднесённое официанткой пиво.
Пока его напарники общались и подкалывали друг друга, Рой чувствовал себя будто в ином пространстве. Он не мог воспринимать их слова, шутки и голоса. Целиком и полностью его разум, да и весь он сам, были подчинены незнакомой ему официантке, которая словно изящный и прекрасный белый лебедь проплывала между столами и людьми. Они, по мнению Роя, не стоили и её ногтя, какого уж там еще внимания с её стороны. Тем не менее, это самое внимание она была обязана проявлять к каждому представителю собирающегося здесь изо дня в день отребья. Каждое её движение, каждый взгляд и шевеление губ заставляли что-то вспыхивать в груди у Роя, перетекая после мягким теплом по сосудам и венам всего его тела. Разумеется, он, как довольно частый гость всевозможных баров, пабов и ресторанов этого города, видел и раньше эту прекрасную беловолосую официантку и нередко кидал на неё взгляды, полные желания, подогреваемые лишними порциями алкоголя, но сегодня она просто-напросто околдовала его, заставляя не видеть ничего в этом мире, кроме неё одной…
– Эй-й! Ты чего, красавчик? Зырь, ещё чуть-чуть, и слюна потечёт!
Рой встрепенулся, выдёргиваемый чьими-то смешками в самое ухо и толчками в бок из обволакивающего его наваждения. Разумеется, как только он вернулся к реальности, то увидел зубоскалящегося во все тридцать один имеющийся у него зуб, узколицего, тонкого и такого же склизкого по характеру, словно угорь, Шона.
– О, очнулся, по ходу. Хэй, Рой, дам тебе двадцатку, если отымеешь её прямо сейчас в туалете. Уверен, она не устоит перед твоим обаянием и полицейской формой. Ты ж у нас красавчик. Ну а если что не так пойдёт – ну накинешь ей доллар. Два, если решит, что ты слишком похож на овощ сегодня.
С этими словами он загоготал. Ему аккомпанировал смешками, переходившими во вскхрюкивания, Брэд. Рой же, ещё не окончательно придя в себя, отвечал им смущёнными улыбками, хоть глаза и не выражали ни капли веселья.
– Всё сказал, Шон? – неожиданно грубым и недовольным тоном, вскинув одну из нахмуренных кустистых бровей, поинтересовался Том.
– Да что ты такой напряж… – после секундной паузы удивлённо попытался парировать Шон.
– Если всё, то завались теперь. Эта девушка тебе не даст и за тысячу баксов, поэтому не старайся скрыть свою импотенцию в этом деле, правда, как и в любом другом, за россыпью шуток, – железным голосом перебил его Том.
– Да ладно тебе, мы же просто отдыхаем и шутим! – влез в разговор Брэд.
– Оба рты закрыли! – увидев приближавшуюся к их столику официантку, командирским тоном приказал Том.
– Вы готовы сделать заказ? – слегка усталым и осипшим, но столь же милым голосом задала вопрос официантка, приготовив блокнотик и карандаш.
Том назвал выбранные закуски первым, давая тем самым время своим напарникам, отвлечённым от меню той или иной причиной, правда, обязательно сходившейся к ничего не подозревавшей официантке, хоть что-нибудь выкроить из предлагаемых пабом блюд из меню. Хорошо ещё, что они знали его почти наизусть. Разумеется, они могли бы попросить официантку подойти ещё попозже, но по какой-то причине, будто стая, признавшая вожака, они повиновались настрою Тома и принялись судорожно делать каждый свой заказ.
– А чего ты взбеленился-то так? – спустя пару минут тяжёлого молчания после того, как официантка отошла от их столика, озадаченно спросил Шон – реакция Тома явно не давала ему покоя.
– Ты реально такой тупой или просто прикидываешься? Окей, как ты думаешь, каковы будут шансы нашего Роя познакомиться с ней, если она хотя бы краем уха услышит то, что вы устроили тут орали во всё горло? И да, её шансы услышать, как Рой доблестно заступается за неё, равны нулю. Уж без обид, дружище.
Лейтенант густо покраснел и пробормотал что-то невнятное, отдалённо напоминавшее нелепое оправдание. Вновь за столиком образовалась гробовая тишина, нарушаемая лишь нервными отхлёбываниями пива из огромных стаканов. Только сам Том сидел насупившись, ковыряя пальцем уже разорвавшуюся салфетку и сосредоточенно буря её взглядом. Так что из-за чего именно образовались рванины, от взгляда или же от пальца, оставалось загадкой.
– Ладно, не обижайся, Шон, – неожиданно прервал молчание Том и угрюмо добавил. – У меня просто была ситуация такая, в школе ещё. И главным участником был я сам. Теперь как только чувствую, что нечто подобное приближается, меня прямо воротить начинает.
– Ты же у нас почти святоша по правильности, как же так? – зацепился за ниточку Шон.
– Ей богу, ты как бабка на лавочке у подъезда. Где какая сплетня или история чьей-то неудачи, тут же вынь ему да положь.
– Ну, зато я не занимаю первое место по ворчливости и всемнедовольности, – кольнул в ответ уже столь много раз уязвлённый в этот вечер Шон.
– Слушай, Рой, – не обратив внимание на последнюю фразу, повернулся Том к лейтенанту, – это дело надо решать. Нельзя вот просто так оставлять.
Том сделал глоток пива и протёр рукой рот, стряхнув пену со своих буйных усов. Немного помолчал, выискивая взглядом пассию напарника в зале и, как только убедился, что она находится далеко от их столика, продолжил. Всё это время Рой недоумённо смотрел на него в оба глаза, не моргая и пытаясь сообразить, к чему же тот клонит.
– Короче, план таков: мы тебе все деньги за заказы скидываем в общак и уходим. Будем на улице ждать. Не бойся, всё равно ты единственный из нас, получается, кто может подкинуть по домам. Шон ведь, я так понимаю, сюда на служебной приехал, иначе никак, уверен, – Том посмотрел на Шона и, не получив отрицательного ответа, поковырялся в зубах и принялся излагать план дальше, поглядывая на всё время перемещающуюся по залу официантку. – Расплачиваешься, значит, с ней, ну и зовёшь на свиданку. Вот и всё. И не смотри на меня такими глазами. Мальчик большой, уж выговорить «Не против как-нибудь сходить куда-нибудь вдвоём?» сможешь. Или придумай фразу получше, дело твоё, в конце концов.
Время шло, компания уже расправлялась с последними остатками пива и съестными припасами, и Рой чувствовал, что чем ближе конец их застолья, тем сильнее у него подсасывает под ложечкой и отдаёт куда-то в руки и ноги, делая их слабыми и даже какими-то чужими. Он понимал, что его напарники по работе и по столу не отступятся. Не дадут ему просто так выйти с ними вместе. Да и выглядеть это будет не особенно хорошо – четверо полицейских в форме со всеми опознавательными знаками разом встают из-за стола и, не оплачивая свои заказы, уходят восвояси. Не просто будет плохо выглядеть, грозит ещё и проблемами, вплоть до потери работы. Это означало, что ему в любом случае придётся переброситься с официанткой парой слов. Но вот сможет ли он сказать ту самую заветную фразу? А если у неё уже есть парень? В конце концов, а если он ей на самом деле мерзок настолько, что, услышав эту фразу, она при всех вмажет ему по лицу и убежит жаловаться владельцу паба о приставаниях? Все эти мысли, словно маленькие червячки, разъедали сознание Роя, при этом они росли и усиливались с каждой утекавшей минутой.
– Ну всё, парень. Ни пуха, ни пера!
Том тяжеловато соскочил с барного стула и, покачиваясь, направился к выходу. За ним последовали и Шон с Брэдом. Единственная заминка случилась в связи с тем, что, не услышав принятые в ответ на фразу «ни пуха, ни пера» слова «к чёрту!», Том обернулся через плечо и посмотрел на оцепеневшего Роя. Хотел напомнить тому, что он должен сказать пресловутое «к чёрту», но внезапно передумал и продолжил свой путь к выходу, нечаянно цепляя широкими плечами через одного других посетителей и бросая за это обращённое в пустоту «извиняюсь!».
– Мэм… не могли ли бы вы рассчитать меня и моих друзей? – понимая, что деваться некуда, во время третьего прохода мимо официантки надтреснутым голосом попросил Рой.
– Да, конечно. Наличными или картой?
– Наличными…
– Хорошо, буквально одна секундочка!
«Сказать или не сказать? Стоит ли? Может быть, лучше просто расплатиться и пойти к выходу? А там просто сказать парням, что она отшила его? Или всё же попробовать?» Эти вопросы пульсировали в голове Роя так активно, что та у него аж начала понемногу закипать. Рой почувствовал тянущую боль в районе висков. А ведь впереди ещё целое ночное дежурство, притом в роли старшего в участке, так какого чёрта он позволил себе из-за дурацкого волнения чуть ли из строя себя не вывести.
– Ваш чек, – официантка принесла стакан, в котором лежал чек и в котором, по желанию клиента, могли быть оставлены чаевые.
В этот момент один из посетителей пьяным голосом гаркнул «Официант!» и девушка, извинившись, всё тем же мягким и изящным шагом направилась к орущему. Коря себя на чём свет стоит – за свою нерасторопность, тупость и вообще никчёмность – Рой положил нужную сумму с довольно неплохими чаевыми сверху и уже собирался раздосадованный уходить, как ему в голову пришла гениальная, как Рою в тот момент показалось, идея. Из грудного кармана он извлёк обыкновенную шариковую ручку и написал на салфетке следующее: «Хотел сказать лично, но тебя отвлекли, даже имя не успел узнать. Может быть, сходим куда-нибудь вдвоём, когда у тебя будет время?» Ниже он аккуратно вывел цифры своего номера телефона и подписался: «Лейтенант Рой, человек, отказавшийся от кружки пива». После чего сунул салфетку в стаканчик вместе с оплатой и чаевыми и быстрым шагом выскочил из паба, где его уже ждали напарники. Разумеется, они не очень обрадовались принятому Роем решению. Том – по-доброму, тогда как Шон и Брэд засмеяли его нерешительность, хоть Рой и пытался оправдаться неудачно сложившимися обстоятельствами.
Теперь Рой ждал сообщения, проверяя экран телефона, – когда они шли к машине, когда садились в неё и даже когда выезжали с парковки паба. Шутки напарников и недовольное бурчание Тома продолжались, Рой уже и сам был уверен, что поступил по-идиотски и совершенно глупо. Вера в то, что она ответит, угасала в нём с каждым ударом всё ещё надевшегося сердца. Вот они подъезжают к дому Шона. Рой тормозит у самого подъезда, Шон уже открывает пассажирскую дверь, как телефон Роя разносит по салону автомобиля долгожданное «бзынь». Быстрым движением Рой снимает блокировку телефона и читает слегка дрожащим голосом вслух сообщение с незнакомого номера: «Да. Только куда? И когда вы можете? Кстати, меня зовут Сьюзи». И в конце улыбающийся смайлик, повторяющий эмоции счастья, взрывающиеся в душе лейтенанта Роя Лонга, словно новогодний фейерверк.
Глава 2
Понедельник. 8 ноября 2010 года
Из телевизора раздавался искусственный громкий смех, воспроизводимый то ли присутствовавшей в снимаемой передаче массовкой, то ли просто подставляемой звукорежиссёром уже на постпродакшн. Тем не менее, каждый раз ему вторил заливистый, отдалённо напоминавший короткий лай хохот Джорджа. Он выдавливал его из себя даже тогда, когда совершенно не понимал, над чем же смеётся этот закадровый «зал», потому что боялся быть непохожим на них, быть каким-то чужим, даже сидя в одиночестве на промятом облезлом диване. По той же причине он во весь голос выкрикивал ответы на задаваемые вопросы и задачки в передаче после юмористического шоу по тому же каналу, единственному ловившемуся почти без помех старой, покосившейся антенной на крыше. Несмотря на столь «активное» участие, Джордж ни разу не позвонил по высвечиваемому на экране номеру, когда начиналась игра в угадайку со зрителями. И даже не собирался этого делать. В эти моменты Джордж двигался к самому краешку дивана, наклонялся вперёд, чтобы точно не прослушать вопрос, и играл, по сути, сам с собой.
Несколько больших пачек чипсов уже валялись на полу, рассыпав вокруг себя крошки, которые терялись на фоне своих собратьев, нашедших здесь, у дивана, своё пристанище очень и очень давно. Амбре от их химического запаха бекона, лука, сметаны и ещё много чего, перемешиваясь с исходившим от с неделю не мытого тела Джорджа запашка, накрепко висело в комнате, закупоренное плотно закрытыми деревянными окнами и дополнительно прикрытыми шторами так, что едва тянувший ветерок из щелей никак не мог помочь, завязая в этих «оборонительных линиях» смрада. Это амбре заставило бы даже самого крепкого нервами человека в первую же секунду зажать нос и выбежать из этого дома на улицу, чтобы полной грудью глотнуть свежего воздуха. Но Джордж, проводивший в такой атмосфере каждый свой вечер – а если смена была ночная, то и день – уже привык ко всему этому. Потому он в приподнятом настроении духа погасил телевизор, на экране которого прокручивались какие-то мало кому интересные титры подошедшего к концу шоу, и, почесав вываливающееся из-под заляпанной майки довольно объёмное пузико, стряхнул скопившиеся и на нём крошки от чипсов вдогонку к уже расположившимся на полу. Покряхтев, он тяжеловато поднялся на ноги, отчего в его коленях, как и всегда, что-то щёлкнуло. После чего, зевнув и потянувшись, Джордж осмотрел теперь ещё сильнее захламлённую комнату. Если раньше вещи были разбросаны по ней более-менее равномерно и для привыкшего к их местоположению Джорджу казались каждый на своём единственно верном месте, то теперь вдоль стен были навалены кучи, к которым ему только предстояло привыкать.
Но в этом были и свои плюсы – подвал стал почти полностью свободен от этих самых, - теперь, правда, наваленных по всему дому - вещей. А значит, ещё чуть-чуть, и он сможет исполнить задуманное. Довольно улыбнувшись правой частью губ, Джордж отхлебнул последний глоток пива из бутылки, стоявшей на подлокотнике дивана, и откинул её куда-то к стене в одну из куч. Раздался звон битого стекла – бутылка неудачно угодила прямо в уголок одной из старых тумбочек матери Джорджа. Джордж стремглав бросился на кухню за совком и веником, вспоминая нагоняи от матери за разбитую посуду и её слова о том, что если он не уберёт всё немедленно, то вполне вероятно, что она наступит на один из осколков ногой, и тот пронесётся по всем её сосудам и вонзится в самое сердце.
Тем не менее, даже это не омрачило его настроение. Убрав осколки, он доковылял до своей спальни и завалился на кровать в той же майке и трусах. Внезапно его поразило, словно молнией, воспоминание. Воспоминание о том, что завтра ему необходимо явиться к психологу, к которому он был прикреплён после срыва, связанного с единовременной смертью матери и отчима. Каким же образом скрыть от психолога свою идею? Ведь если он, Джордж, проболтается, то ему могут помешать… Но он боится врать психологу, ведь его столько раз предупреждали: если он будет говорить неправду и не следовать рекомендациям, то его могут отправить в психбольницу! А ведь он уже врёт. И врёт очень давно. О том, что принимает весь тот длиннющий список таблеток, что были ему выписаны. Но ведь от них он чувствует такую слабость и будто помутнение рассудка! Всё вокруг становится медленным, тягучим, а сам Джордж после них не может вспомнить, в какую сторону открывается его входная дверь. Всё время ему хочется спать, спать и ещё раз спать… И это всего лишь шалость, по сравнению с тем секретом, что он хранит уже долгие годы.
– Ничего, ничего… Не бойся, Джордж. Ты справишься. Просто веди себя естественно, и она ничего не поймёт. В конце концов, ты же всегда гадаешь, слушает ли она тебя вообще? И если да, то ведь наверняка только лишь вполуха! – шёпотом попытался успокоить себя Джордж.
– Н-но… но она… он-на т… так смотрит н-на м… меня. Ког-гда я вру. П-про таб-блетки… – парировал он сам себе ещё более тихим и забитым голосом.
– Не смотрит она на тебя. Ей плевать на тебя. Всем плевать, ты же знаешь. Поэтому не дёргайся, и всё будет хорошо. Слышишь меня? – тон звучал уже чуть громче.
– С-с… слыш-шу…
– Что ты там бормочешь? Ну-ка ответь мне так, чтобы я услышал! Слышишь. Ты. Меня?
– Да! Я СЛЫШУ!
С таким теперь уже уверенным настроением Джордж, сжимая крепко-накрепко в объятиях подушку, и уснул, хоть и тревожным сном. Всю ночь его мучили кошмары, в которых сменяли друг друга отец, мать, отчим и… официантка Сьюзи.
Глава 3
Вторник. 9 ноября 2010 года
Джордж припарковал свой старенький «фордик» почти что на самом краю города, так как не очень любил, да и боялся ездить через центр с его сумасшедшим по скорости и агрессивности движением, от которого у Джорджа потом весь день дико раскалывалась голова. Потому теперь он тихонько сидел и неотрывно смотрел в окошко на одном из обитых когда-то давным-давно, а теперь облезших сидениях в автобусе, в котором от каждого движения дребезжало буквально всё: от поручней до стёкол. И эта поездка была бы вполне комфортна для него – в автобусе почти не было людей, водитель за рулём ехал довольно медленно и спокойно – если бы не одно «но». И это «но» сидело в самом начале автобуса и тихонько счастливо перешёптывалось и посмеивалось, обжималось и целовалось. Молодые парень с девушкой словно излучали теплоту и любовь, которые царили между ними. Слыша иногда едва уловимые слова и видя краем глаза, как либо он, либо она произносит их нежно прямо на ушко своему партнёру и после целует в щёчку или обнимает ещё крепче, Джордж чувствовал, как закипает изнутри жгучей ненавистью. Он не понимал, какое право эта парочка имеет показывать свои чувства так вульгарно, при всех… При нём! Ведь у него нет девушки, которая так же сидела бы рядышком, прижимаясь к нему, и взглядом, полным любви, заглядывала ему в глаза. Почему же он должен смотреть на них и чувствовать себя столь одиноким и несчастным? Разве он заслужил этого? И как бы Джордж ни старался занять свои мысли, считая количество проезжающих мимо автобуса машин или же щурясь, чтобы прочесть, что же написано на рекламных билбордах, установленных вдоль улицы, он не мог не отвлекаться на эту сладкую парочку. Наконец, когда его терпение достигло предела, Джордж выскочил на следующей же остановке, молча протиснувшись мимо парня с девушкой и даже не подняв на них глаза. Хотя в своих мыслях он представлял, как говорит им нечто такое, что заставляет их перестать обниматься и зардеться алой краской, виновато опустив головы и извиняясь перед уязвлённым ими Джорджем!
До офиса психолога оставалось пройти каких-то два квартала, и Джордж торопливым шагом, иногда срываясь на перебежки, следовал по направлению исчезавшего вдали автобуса, чтобы не заблудиться и не опоздать в итоге на сеанс. На самом деле времени у Джорджа было ещё предостаточно: он всегда так боялся опоздать, что выходил почти за час до того времени, как выходят из дома обычно люди, рассчитывая необходимое им время для того, чтобы добраться до пункта назначения. И даже всё равно приходя вовремя или даже чуть раньше. Все его мысли теперь были заняты той обжимавшейся парочкой. Но, если будучи в автобусе он ненавидел их, то теперь представлял себе, как оказывается на месте того парня… как прижимается своей щекой к щеке той девушки, как целует её тёплые нежные губы. И от этих мыслей Джордж проваливался всё глубже и глубже в своё воображение, чувствуя, как словно острые иголочки рассыпаются по всему его телу…
Внезапный рёв пронёсшегося мимо автобуса заставил его подскочить на месте и вынырнуть из тех сцен, что рисовались воображением. Джордж посмотрел на экран своего старенького кнопочного телефона. Он простоял на одном месте порядка десяти минут. Джордж стеснительно и рывками от охватившей неуверенности огляделся: не смотрят ли на него как на ненормального прохожие? Буквально в полуметре прошёл какой-то мужчина с аккуратно подстриженной бородой и с туннелями в ушах, каждую секунду отвлекавшийся на свои огромные серебряные наручные часы, – он даже не взглянул в сторону Джорджа. За тем мужчиной шла молоденькая девушка, активно что-то набиравшая на своём смартфоне и загадочно улыбавшаяся. Навстречу им прошёл парень, резко говоривший какие-то слишком заумные для Джорджа слова как будто в пустоту. Лишь когда они поравнялись, Джордж заметил вставленные в его уши блютуз-наушники. Значит, видимо, никто не заметил этой ужасной оплошности! Выдохнув, Джордж, стараясь теперь двигаться более естественной, чем своей обычной слегка будто одновременно пружинящей и подзастревающей походкой с чрезмерно длинным шагом, продолжил свой путь. Правда, вышло это у него не очень ловко: из-за того, что Джордж всё своё внимание переключил на «правильность» своих шагов, он столкнулся плечами с шедшей ему навстречу женщиной, за что получил довольно длинную и обидную фразу, в ответ на которую лишь стеснительно и заискивающе улыбался, повторяя лишь слово «простите».
Джордж никогда не мог понять, почему он не вливается в компании других людей. Даже тех, с кем видится, контактирует день изо дня – по работе ли или в том же пабе, в который Джордж захаживал как минимум пару раз в неделю. И ведь так завелось с самого детского сада, когда все дети играли друг с другом, а маленький Джордж тихонько сидел в уголочке, играя последними неразобранными в этот день, чаще всего сломанными или порванными игрушками. Что способствовало этому? То, что других детей мамы приводили в садик и забирали вовремя? Тогда как мать Джорджа вполне могла притащить его и к двенадцати часам дня, если отец был в рейсе, а она сама страдала от похмелья с самого утра, как только открывала глаза. Или даже и не от похмелья, а просто позабыв о том, что у неё есть маленький сын, ведь он всегда был такой тихий, почти не издавал звуков. А забрать могла спустя два или даже три часа после закрытия сада – воспитательницы сначала пытались с ней бороться, но, в конце концов, просто стали оставлять маленького Джорджа под присмотром охранницы, заступавшей на ночное дежурство. Могло ли всё исправиться в школе? Ведь когда его ровесников отправили в школу и, соответственно, решался вопрос судьбы самого Джорджа, его отец находился в очередном рейсе за тысячу километров от дома. И, несмотря на то что по телефону он всячески уговаривал свою жену отправить Джорджа учиться, та осталась непреклонна – ей не хотелось, как она говорила, «мучиться» с Джорджем, ведь теперь нужно было бы не только отводить его в школу, но и забирать сильно раньше, думать, чем накормить. И мало ли, учителя заставят водить его на дополнительные занятия, которые будут обязательны для маленького Джорджа? Она считала своего сына глупым от самого рождения, несмотря на то, что воспитательницы отмечали довольно острый ум и сообразительность ребёнка, соседствовавшие с его некоторой отстранённостью и замкнутостью, которая, по их мнению, должна была пройти в школе, где всё совершенно иначе, чем в детском саду. Но по единоличному решению матери, Джордж повременил со школой ещё на год. И мог бы на два, если бы не ярость вернувшегося из рейса отца, который сделал всё, чтобы его сын пошёл в школу, даже если ему придётся вновь быть вне дома во время подачи документов и урегулирования всех вопросов.
Итак, Джордж пошёл в первый класс, когда ему было уже почти восемь лет. Те дети, которые знали его из детского сада, были уже на год старше и, разумеется, относились теперь к нему или как к первоклашке-несмышлёнышу или же как к слабоумному. А его одноклассники просто считали Джорджа слабоумным, ведь он был старше их, но с ними в классе, и, как они были уверены, сильно глупее. Дело в том, что Джордж никогда не отвечал на вопросы учительницы, даже когда она задавала их лично ему. Не спасало и то, что она была очень доброй и явно любила детей, что, к сожалению, в последнее время довольно нечастое явление. На самом деле он знал ответы если не на все, то на многие вопросы. Вполне вероятно, на много большее количество вопросов, чем его одноклассники. Но после тех довольно редких моментов, когда мать всё же решалась поговорить с сыном, хотя бы бросить ему пару слов, Джордж был совершенно не уверен не только в правильности того ответа, что был в его мыслях, но даже сомневался в собственном голосе. Ведь в эти самые пару слов чаще всего укладывались такие, как «никчёмный», «тупой», «отсталый», «дурной» и многие другие, не лучше вышеперечисленных. А если он позволял себе ещё и похвалиться чем-то перед матерью: рисунком ли, написанными красивым, чуть ли не каллиграфическим почерком буковками алфавита или же правильно посчитанным количеством яблок в задачке, – то его мать непременно закатывала глаза и, помимо яростного сетования на непонимание того, за что ей достался опять же такой «никчёмный», «тупой», «отсталый», «дурной» сын, все те достижения, которыми Джордж так гордился и хотел позже преподнести отцу, рвались в клочья или же сразу же просто-напросто отправлялись в мусорку. Второй вариант был для Джорджа предпочтительнее. Он дожидался, когда мать уходила в другую комнату, и лез выгребать помятые и грязные листочки, после чего пытался разровнять их своими маленькими ладошками и хотя бы чуть-чуть отчистить, чтобы всё же показать их отцу, когда появится такая возможность. Тот всегда хвалил его и протягивал неизвестно откуда появлявшуюся в его большой тёплой ладони конфетку – сколько Джордж ни старался, но так и не смог разгадать этот столь впечатлявший его фокус.
Годы шли, Джордж перешёл сначала во второй, а потом и в третий класс. Хоть общение с одноклассниками у мальчика и не выходило, но оценки он получал хорошие, чем раздражал остальных детей, продолжавших считать его слабоумным. Так было до середины третьего класса. Со смертью отца Джордж потерял единственную мотивацию получать эти самые хорошие оценки. Тем более вопросы о его успеваемости от отчима и его наигранная похвала с дружеским хлопаньем по плечу и затем ласковым недвусмысленным прикосновением к щеке, лишь сильнее и сильнее отвращали мальчика от учёбы, что и привело его к резкому, буквально мгновенному снижению успеваемости. И так шло дальше и дальше, как бы учительница ни боролась с этим, как бы ни пыталась достучаться до мальчика, а потом и до его матери, что привело лишь к обратному эффекту. Джордж получил такой нагоняй, что не хотел больше никогда-никогда идти в школу, поэтому на следующее утро мать в буквальном смысле тащила его на уроки за волосы. На отношения с одноклассниками ухудшение оценок также не повлияло положительно. Джордж уже считался изгоем, и по мере взросления детей ужесточались и их шутки над ним, переходившие теперь в самые настоящие издевательства.
Всё это продолжалось до тех пор, пока Джордж не получил школьное образование, во время которого каждый год для него был лишь новым кругом мучений. Понимая, что никакой колледж не примет его с такими оценками, Джордж решил отправиться служить по контракту в армию, чтобы после пройти полицейскую академию и исполнить свою заветную мечту – стать офицером полиции. Но жизнь распорядилась иначе. В один день оборвалась жизнь и его матери, и его отчима. По материалам дела значилось, что отчим в состоянии алкогольного и наркотического опьянения напал на сожительницу и её сына, вследствие чего Джордж Маллет, применяя самооборону и защищая близкого ему человека, в ходе драки убил своего отчима. Его же мать скончалась, не дождавшись приезда полиции и скорой. Она умерла на полу кухни в лужи крови, вытекавшей из десяти колотых ран, нанесённых ей её же кухонным ножом. К сожалению, выводы, сделанные при расследовании этого дела, были в корне неверными…
Солнце стояло высоко в почти что безоблачном небе, разливая свои яркие, хоть и едва тёплые лучи по серым улочкам города. Настолько яркие, что Джорджу приходилось жмуриться каждый раз, как он поднимал голову и отрывал взгляд от земли, чтобы не врезаться в очередного человека, шедшего ему навстречу. Тем не менее уже совсем типичная погода глубокой осени заставляла ёжиться каждый раз, когда леденящий открытые участки кожи ветер проносился по улицам города, срывая первую пожухлую листву с высаженных вдоль проспекта кустов и деревьев и крутя её в одному лишь ветру известном ритме до того, как она опадёт на землю.
Стрелки часов показывали половину второго, когда Джордж оказался прямо перед дверью, что была ему уже столь знакома. Зайти пораньше он не решился, а потому отошёл чуть в сторонку и принялся ждать наступления времени своего приёма. Пытаясь одновременно развлечься и не дать себе расслабиться, Джордж решил прокрутить в голове свой предыдущий визит – нельзя попасться психологу на лжи, а значит, необходимо быть, прежде всего, последовательным. И говорить всё же правду. Пусть и далеко не всю правду. Джордж стал вспоминать с самого начала.
Он проснулся тем утром, проспав буквально пару часов из-за ночной смены, собрался и вышел из дома. Он точно помнил, что поехал по уже привычному маршруту к той же самой парковке, на которой и сегодня оставил свой фордик… Хотя нет! Джордж вдруг осознал, что по пути заехал на заправку, чтобы залить пустеющий бак на полученные за смену деньги. А также не сдержался и купил себе кофе у достаточно привлекательной, пусть и выглядевшей слегка вызывающе женщины, чьи чёрные как смоль волосы были сбриты с правой части головы, а носовая перегородка пробита массивным кольцом… Джордж поёжился – он всегда испытывал какой-то невольный страх перед этими всеми дырками в теле, начиная от элементарных серёжек и заканчивая пирсингом. Осознав, что он теряет время на лишние размышления, Джордж перенёс своё сознание на полчаса вперёд своих воспоминаний и очутился перед дверью офиса психолога. Что ж, в тот день он точно так же пришёл сильно раньше, хоть и задержался на заправке. Перенёсшись ещё на час вперёд, Джордж оказался в кабинете психолога… Мало времени, слишком мало времени!
Он сел напротив неё в предложенное мягкое низкое кресло, в котором можно было скорее полулежать, чем сидеть. Психолог задала ему всё тот же, что и все разы до этого, первый вопрос о его настроении и спросила, чем он хотел бы поделиться с ней. Джордж не очень хотел, но так как выбора у него, по его мнению, не было, то сначала он рассказал ей о проведённых часах на работе, о любимых передачах по телевизору, о том, что ел накануне и как спал. После совершенно безобидных и абсолютно безучастно произнесённых, как ему казалось, вопросов психолога Джордж всё же немного раскрылся и поведал об ощущениях того, что ему всё чаще становится грустно, как он сам предполагал, из-за гнетущего его чувства одиночества. Джордж признался, что ему иногда кажется, что он больше никому не нужен в этом мире, а потому, обречён на то, чтобы до самой смерти приходить в дом, где его будут ждать только лишь Раз, Два и Три. Когда он закончил свою недлинную тираду, психолог продолжала ещё что-то дописывать в свой блокнотик, как делала это на протяжении всего времени их общения на сеансах. Джордж был уверен, что записи никак не относятся к тому, что он говорил. Психолог посмотрела на Джорджа своими тёплыми зелёными глазами и сказала, что это всё является следствием той трагедии, когда он потерял дорогого ему человека – свою мать. И спросила, вспоминает ли он о матери. На что Джордж ответил, что да, а потом добавил, что в последнее время это происходит всё чаще и чаще. Ведь и вправду каждая вещь в доме напоминала ему о ней… и об отчиме. А буквально за неделю до сеанса ему приснился сон, в котором он вновь переживал события того дня, когда произошла трагедия. Не кошмар, именно сон – ведь Джордж наслаждался каждой его секундой. Правда, об этом он не упомянул… Тогда психолог посоветовала ему пить две таблетки в день, утром и вечером, вместо одной на ночь того же лекарства, что прописала ещё с месяц назад, и выписала новый рецепт для аптеки, черканув название на справке и расписавшись, так как из-за увеличенной дозы, по её словам, лекарство должно было быстрее закончиться. Джордж лишь с грустью подумал о том, что теперь ему придётся дважды смывать эти таблетки в унитаз…
Внезапно дверь распахнулась, и Джордж увидел прямо перед собой добрые и спокойные глаза своего психолога. Он слегка вздрогнул, испугавшись не резкого появления доктора, а того, не поймёт ли она, что творится в его голове? Не прочтёт ли в его глазах воспоминания о том, как он поступал с лекарством на самом деле? Если уже не прочла! Чтобы не допустить этого, Джордж опустил глаза и стеснительно заулыбался, как это было свойственно его поведению.
– Опять ждёшь меня тут, вместо того чтобы зайти, как настанет время сеанса? – мягко спросила она и, не дожидаясь ответа, отошла чуть в сторону, пропуская Джорджа. – Уже пять минут третьего, и мне не терпится побеседовать с тобой!
– П-простите, миссис Стив-венсон… Я слегка з-задум-мался, – раскаивающимся тоном ответил Джордж, подумав про себя о том, что он ведь знает, что ей плевать на него и его проблемы. Хорошо, что он сам придумал выход! Главное, чтобы она не узнала о его плане, а потому Джордж постарался поскорее выбросить эти мысли из головы.
Миновав невзрачный коридор с чередой однотипных дверей, они вошли в одну из них, ничем не отличавшуюся от других, кроме таблички с профессией и именем миссис Стивенсон – и не примечательную более абсолютно ничем. Но так было лишь снаружи. В кабинете психолога Лесли Стивенсон Джорджу всегда казалось, что он попадает совершенно в иной мир. Из строгого невзрачного минимализма всего здания, имевшего в своей палитре лишь тусклые серые цвета, происходил внезапный переход в цвет пёстрого гламура, напоминавшего переход в кукольный домик для Барби. Стены были выкрашены в мягкий розовый цвет, дверь же изнутри – в фиолетовый. Пол мог быть любой расцветки, но она была не видна под слоем мягкого пружинящего розового ковра, на который можно заходить только надев пушистые тапочки, стоящие у самого входа на будто игрушечной банкетке. Следующим элементом этого интерьера был большой деревянный стол кремового цвета с мягкими округлыми углами и массивными ножками, упирающимися в ковёр. То, что он деревянный, а не пластмассовый, Джордж понял лишь во время своего третьего посещения, когда, не сдержавшись, позволил себе легонько постучать по нему костяшками пальцев. В тот момент он ожидал, что миссис Стивенсон спросит его, в чём суть этого движения, но она с тем же невозмутимым видом и тогда продолжала неспешно что-то строчить в свой блокнотик. За столом же вдоль стены располагался узенький шкафчик, полный каких-то книг по психологии, вазочек с цветами и тарелочек, которые, видимо, то ли не поместились на стену, то ли были предназначены именно для подставок. По всем стенам в ровный ряд были развешены остальные тарелочки и фотографии, на которых изображались совершенно разных пород, окрасов и размеров кошечки. Джорджу иногда казалось, что стоит лишь сказать «кис-кис», как они выпрыгнут из своих изображений и побегут к нему, мурлыча и выгибая спинки. Что его удивляло больше всего, так это то, что как-то раз он попытался завести с миссис Стивенсон разговор о кошках, хвалясь своими домашними любимцами, но психолог прервала его, предложив вернуться к обсуждаемым ими чувствам и эмоциям Джорджа.
– Присаживайся, Джордж.
Лесли Стивенсон направилась к своему креслу по другую сторону стола, протиснувшись мимо Джорджа. Она была на головы три ниже его, достаточно полновата, из-за чего, проходя, чуть не сбила одну из висевших на стене тарелочек, которая теперь мерно покачивалась из стороны в сторону. Изображённая на ней серая британка, видимо, была не очень этим довольна, и Джордж мог бы поклясться, что видит на рисунке недовольные глаза кошечки, теперь буравившие миссис Стивенсон гневным взглядом. Та же, не обращая на замешкавшегося Джорджа, который не мог отвести от картинки взгляда, уселась в своё кресло, предварительно одёрнув связанный фиолетовый, под стать кабинета, свитер, и сцепила свои толстые короткие, напоминавшие сардельки, пальчики замком. Она посмотрела своими маленькими зелёными глазками прямо в глаза Джорджу. Он впервые задумался, сколько же ей лет? Пятьдесят? Шестьдесят? Или же она сильно моложе, но ей просто не повезло с кожей, которая теперь была испещрена морщинами и изошла сплошными складками?
– Итак, Джордж, как ты себя чувствуешь себя сегодня? Какие эмоции проявлялись у тебя за время перерыва между нашими сеансами? – психолог явно направилась по тому же списку вопросов, задаваемых Джорджу и в прошлый, и позапрошлый раз, да и позапозапрошлый.
– Вс-сё хорошо, миссис Стивенсон, – следуя этому обычаю, ответил Джордж.
– Точно, Джордж? Ты выглядишь усталым. От прописанных мною в прошлый раз антидепрессантов никаких побочных явлений не возникало, надеюсь?
Миссис Стивенсон теперь перевела всё внимание на свой излюбленный блокнотик, не сводя с него взгляда и что-то записывая в него каждую секунду. Джордж внутренне вскипел, понимая, что теперь она больше ни разу не обратит на него внимания за весь остаток их сеанса. С другой стороны, ему было на руку, что она не пытается залезть к нему в мозги с наскока. Он почувствовал, что может вполне контролировать их диалог, а значит, скрыть от неё свои тайные мысли. Правда, по части заинтересованности лишь одним блокнотом, Джордж почти сразу же осознал, что ошибся: он только открыл было рот, чтобы ответить, как психолог шумно пригубила испускавший пар чай из небольшой розово-золотистой чашечки, после чего сразу же вернула её на блюдце той же расцветки.
– Н-ну… иногда я не могу уснуть. Хотя в последнее время, наоборот, чувствую сонливость. Но… иногда… иногда лежу на кровати и чувствую, будто никогда не смогу уснуть. Совсем. Минута тянется за минутой, словно час за часом. Мне становится страшно, что теперь я буду вечно вот так лежать в ожидании утра, которое никогда не наступит… П-понимает-те, о чём я?
– А что именно пугает тебя в этом ожидании утра? – делая в блокнотике пометку за пометкой, спросила психолог, не поднимая взгляда на Джорджа.
– Что я б-буду лежать так один… Од-дин во всём мире. И никто никогда не узнает, что я один где-то там, в своём доме лежу и не могу дождаться утра. Пожалуй, это мой самый большой страх, – нахмурившись и медленно почёсывая складки на шее, оставляя ногтями краснеющие отметины, честно признался Джордж.
– Всё так же боишься одиночества… Учитывая, что ты пережил, это вполне нормально.
– Иногда мне кажется, что я смогу перестать быть одиноким, только если похищу кого-нибудь и запру у себя в подвале! – неожиданно для самого себя выпалил, даже не заикаясь, Джордж и тут же замкнулся, осознав, что за слова слетели у него с языка.
Миссис Стивенсон подняла на него свои зелёные глаза и несколько секунд буравила взглядом, будто старалась сделать в Джордже сквозное отверстие, через которое она смогла бы пробраться в самые потаённые участки мозга своего пациента, чтобы раскрыть все те мысли, что он прячет от неё. Но в её глазах не было ненависти или испуга, которые, как ожидал Джордж, должны последовать после его слов. В них были лишь сострадание и сочувствие.
– Ты считаешь, что для того, чтобы перестать быть одиноким, тебе необходимо похитить кого-то конкретного?
– Нет, – соврал, не раздумывая ни секунды, Джордж.
– Я так и думала… – выражение её глаз стало ещё более сострадающим. – Чувство постоянного одиночества вводит тебя в депрессию. Нам надо из неё выбираться. Настраивать себя на положительные эмоции. Старайся ходить чаще по городу, да и вообще на свежем воздухе, знакомься с новыми людьми. И не смотри на меня так, общение поможет тебе, поверь. Не замыкайся в своём лишь домике и в себе самом. А таблетки, наверное, лучше будет использовать другие. Думаю, проблема твоих случаев бессонницы заключается в прописанных мною лекарствах. Ты чувствуешь сонливость весь день, не напрягаешься, и организм отдыхает. А потом, когда ты решаешь, что пора уже и спать ложиться, то полон сил и энергии, из-за чего ты и не можешь заснуть.
Миссис Стивенсон вновь отхлебнула чаю и быстрым росчерком руки написала что-то малопонятное Джорджу на листочке, после чего откинулась на спинку кресла и продолжила делать пометки в блокнотике.
– Это твой рецепт. В случае чего ты всегда знаешь, где меня найти. Если возникнут какие-то сложности с аптеками или появятся побочные эффекты с новыми лекарствами, сразу же обращайся ко мне, не терпи ни в коем случае!
– С-спасиб-бо…
После этого они ещё поговорили на тему смерти матери Джорджа и его отчима – миссис Стивенсон вновь попросила Джорджа описать те чувства и эмоции, что он испытывает, когда думает о них, – а также о том «трагическом и разрывающем душу», как сказала психолог, дне, когда их не стало. Джордж почти слово в слово повторил ту же сочинённую им байку, сотканную из его реальных чувств и выдуманных воспоминаний.
– Я чувствую, что перестаю ненавидеть его, миссис Стивенсон. За то, что он делал со мной и то… что сделал с моей мамой.
– Ты, наверное, удивишься, но как психолога, с профессиональной точки зрения, твои слова не могут не радовать меня. Это значит, что ты, наконец, начал отпускать чёрную полосу своей жизни. Прошло уже почти пять лет, и вот я вижу, что ещё немного, и ты будешь готов начать жизнь заново, с чистого листа. Тебе всего лишь двадцать пять лет, у тебя всё ещё впереди, помни об этом!
– Я верю вам… спасибо…
Джордж почувствовал, как футболка прилипла к его спине. Воспоминания о матери, а тем более об отчиме, вскипятили кровь в его венах, он чувствовал, как внутри всё клокочет от ярости. Джорджу пришлось взять всю свою волю в кулак, чтобы удержать дрожание рук от фонтаном выплёскивавшегося в кровь адреналина. Помимо этого, в кабинете, как ему теперь казалось, было слишком жарко, а попросить открыть окно или включить кондиционер ему не хватало храбрости. Потому единственное, что он желал в этот момент, так это чтобы сеанс быстрее закончился.
– Хорошо, Джордж. Ты правда большой молодец, и я горжусь тобой. Всем сердцем. На сегодня наш сеанс окончен, жду тебя через месяц. Повторюсь: если будут ухудшения от таблеток или вообще ухудшение твоего состояния, то тут же приходи, постараемся их решить. Уверена, у тебя всё получится.
С этими словами миссис Стивенсон хотя бы под конец сеанса удостоила Джорджа ещё одним взглядом своих зелёных глаз, полных спокойствия и какой-то неведомой ему теплоты. Джордж неловко вскочил на ноги, едва не сбив при этом оставшийся позади него стул, и спиной, чуть ли не кланяясь, повторял одно и то же, делая шаг за шагом в сторону двери:
– В-вам… с-спас-сибо… Д-до св-видания…
У самой двери он развернулся, но чуть переборщил – теперь он стоял почти впритык не к двери, а к крайней к ней по левую сторону фотографии, на которой была изображён кот, безумно похожий, словно брат-близнец, мордочкой и полосатым серо-коричневым раскрасом на кошку Два. Джордж понимал головой, что ему нужно как можно скорее выбраться из этого чёртового кабинета, но ничего не мог с собой поделать:
– В-ваш к-ко… кот? – задал Джордж довольной странный вопрос, ведь если бы все изображённые на картинках питомцы на самом деле принадлежали миссис Стивенсон, то вряд ли ей хватило и трёхэтажного особняка, чтобы содержать в нём такой обширный зверинец.
– Нет-нет. Я вообще, признаться, кошек и котов не особо люблю. В принципе, вообще не люблю домашних питомцев, – мило улыбнувшись, призналась психолог.
«Не любит кошек? Домашних животных? Как же так?» – думал сбитый с толку Джордж, пока преодолевал серый коридор, казавшийся ещё более мрачным и безликим на контрасте с кабинетом миссис Стивенсон. Он никак не мог понять, как же она может не любить этих милых животных, что единственные во всём мире дарили ему, Джорджу, теплоту и хоть какое-то минимальное ощущение его нужности кому-нибудь. Учитывая, что кошек у него было целых три сразу, то и это приятное чувство пропорционально увеличивалось втрое. Внезапно одна мысль заставила Джорджа остановиться посередине своего пути и после довольно продолжительных метаний всё же направиться широким шагом обратно в кабинет миссис Стивенсон.
– Что-то забыл, Джордж, или какой-то вопрос возник? – мило улыбнувшись, без капли удивления или, как ожидал Джордж, раздражения, спросила миссис Стивенсон. Она так и продолжала сидеть в своём кресле, как и на протяжении всего их сеанса.
– Я-я х-х… хотел б-бы спрос-сить вас… одну вещь. Сегод-дня ут-т-ром, когда я встретился с Два, т-то вдруг всп-помнил… как позв-волял себ-б-е…
Наступила пауза, во время которой миссис Стивенсон продолжала неотрывно смотреть на Джорджа, лишь изредка моргая, тогда как сам он не знал, куда деть глаза. А потому его взгляд бегал по всему кабинету, оставляя нетронутым ту область, которую занимала собой психолог.
– Не волнуйся, Джордж, ты же знаешь, что можешь мне доверять. Что же ты позволял себе в детстве?
– Я… Я-я… Я. Мучил. М-мучить… живот… ных…
– Я правильно поняла, что тебя волнует тот факт, что в детстве ты мучил животных?
– Д-да…
Джордж потупил глаза в пол, уже сто раз жалея о своём решении вернуться в кабинет. Он был уверен, что если бы он только взглянул миссис Стивенсон в глаза, то увидел бы там отвращение и ненависть.
– В каком возрасте, не подскажешь мне, Джордж? – всё тем же мягким тоном, спросила миссис Стивенсон.
– М-мн… мне… был-ло лет дес… дес-сять… – солгал Джордж, почему-то решив занизить свой возраст во время последней попытки причинить боль животному.
– Джордж, достаточно большой процент людей в детстве причиняли животным боль. Такое поведение может быть вызвано множеством факторов. Например, чисто исследовательский интерес «а что же будет, если». Чаще всего к этой группе относятся дети лет до пяти-шести. Зная те ужасные эпизоды из твоей биографии, что тебе пришлось пережить по вине далеко не самого хорошего человека, отчима, если конкретизировать, а также после стольких проведённых с тобой сеансов психотерапии, предполагаю, что твоя агрессия к животным была вызвана испытываемыми тобой как психологических, так и физических страданий. Раз уже столько лет ты не причиняешь вреда и боли животным, а также видя твою любовь к своим домашним питомцам, уверена, что ты прошёл тот этап своей жизни. И уверяю тебя, что хоть это было и нехорошо, но на данный момент времени у тебя нет склонности к живодёрству. Оно осталось далеко позади, в прошлом. Главное, что ты не делаешь это сейчас, когда осознаёшь свои действия. Надеюсь, я ответила на мучавший тебя вопрос и успокоила твою совесть.
Уверяя, что так оно и есть, а также миллион раз извинившись, поблагодарив и попрощавшись с миссис Стивенсон уже второй раз за день, Джордж, наконец, вышел из этого столь ненавидимого им здания. Ему на самом деле стало легко на душе. Он невиновен. А значит, никакого наказания за то, что он творил, будучи ребёнком! Безнаказанность? Что, если он на самом деле безнаказанный? В конце концов, за то, что он проучил ту шлюху, его также не постигло никакое наказание… Быть может, он на самом деле может и имеет право делать то, что хочет и когда хочет? От этих мыслей, словно опьянённый ими, Джордж почувствовал, что у него слегка закружилась голова. Ведь это вновь подтверждало, что он сможет осуществить задуманное! Неужели он не будет больше одинок? Неужели это наконец произойдёт? Столько мечтаний, столько придуманных сцен и картинок в воображении… Таких манящих, будоражащих и возбуждающих. Настолько, что Джордж почувствовал, как ему стало тесно в штанах в районе паха. Ничего, ещё немного… совсем чуть-чуть!
– …Вы же «за»? Подпишете?
Джордж не сразу осознал, что низенькая девушка лет восемнадцати-двадцати в очках с большой круглой оправой и толстыми линзами, в странной слегка мешковатой одежде обращается именно к нему. Погруженный в свои счастливые мысли, он не заметил, что бредёт по улице в сторону аптеки, и не помнил, как остановился перед этой девушкой, прослушав абсолютно всё то, что она безрезультатно пыталась донести до проходящих мимо людей. Будучи уверенным, что всё время её речи он стоял и смотрел на неё пустым взглядом, вернее, даже сквозь неё, Джордж застеснялся и залился пунцовой краской. И теперь стоял напротив неё, опустив глаза в брусчатку тротуара и чувствуя, как от волнения холодный пот уже какой раз стекает по его спине.
– Вам что, мистер, плевать? Ведь это природа! Вы хоть понимаете, что дышите воздухом, едите и вообще живёте на нашей планете Земля именно благодаря природе?! – противно-визгливым тоном тараторила девушка. – Если мы не защитим природу сейчас, то нашим потомкам уже не будет что защищать! Если, конечно, наши потомки вообще смогу существовать на той планете, что мы оставим после себя!
Заметив в руках девушки сумочку, на которую была прилеплена бумажка с надписью «пожертвования», Джордж наконец сообразил, в чём же дело. Стеснительно улыбаясь, он принялся судорожно рыться по карманам в поисках наличных.
– Правильно, мистер! Защитим лес от вырубки, ведь если пострадают деревья, то пострадают и животные!
Джордж отыскал кошелёк, из которого извлёк несколько монет, не открывая потайной кармашек с пусть и малой, но бумажной наличкой, и опустил их девушке в сумку, которую та настойчиво тянула к нему.
– Благодарю вас, мистер! Не подпишете ещё петицию о запрете на вырубку леса, которую планируют начать для строительства новых домов? Как будто и так мало места для строительства!
Джордж кивнул, продолжая всё так же улыбаться, и потянулся за ручкой, предлагаемой ему девушкой. Правда, теперь он улыбался не от испытываемого им стеснения. Перед его глазами возникла сцена мучающегося в агонии рыжего котёнка. И чем ярче становились воспоминания, пробуждая давно забытые чувства наслаждения, тем шире расплывалась улыбка на лице Джорджа.
Глава 4
Вторник. 9 ноября 2010 года
Остаток дня Джордж провёл, то слоняясь по дому из комнаты в комнату совершенно без дела, то проваливаясь в сон на потрёпанном пыльном диване перед не замолкавшим ни на секунду телевизором. В какой-то момент он кинулся убираться, сбивая в одну единую кучу разбросанные по полу старые вещи, коробки, какие-то бумажки и не подошедшие в его коллекцию фантики. Но, натолкнувшись на груду выволоченного из подвала хлама, бросил своё занятие, оставив вещи в ещё более разбросанном состоянии. Единственное, что хотя бы чуть-чуть подняло ему настроение и отвлекло от невесёлых размышлений, так это то, что среди разбросанных фантиков оказался один, который Джордж всё же умудрился пропустить и лишь теперь удостоил его «законного» места в потрёпанном увесистом фотоальбоме, заполненном вместо фотокарточек коллекцией различных фантиков от конфет, пирожных и печенья. Обнаружил его Джордж в тот момент, когда разозлённый чувством невозможности избавиться от всего этого мусора, пнул только что сформированную им же кучу и, скользнув взглядом по её наполнению, осознал, что видневшийся где-то в её середине фантик буквально на полтона отличается от того, который уже занял своё место на сто пятьдесят четвёртой странице альбома, в самой верхней её части. Всё дело было в том, что компания-производитель, по всей видимости, то ли временно ошиблась с краской, то ли нарочно, по одной лишь ей ведомым причинам, временно внесла такое изменение в дизайн обёртки своих конфет.
Это хобби «коллекционирования» началось у Джорджа ещё в детстве – он просто обожал всё сладкое и уж, понятное дело, прежде всего, конфеты, к тому же ассоциирующиеся у него с отцом и его тем самым недостижимым для разума ребёнка фокусом. Тем не менее, в связи с не самым хорошим материальным положением их шаткой семьи, усиливавшимся также полным равнодушия отношением матери к своему сыну, сладости для Джорджа были настоящей редкостью и становились чуть ли не праздничным событием в его жизни. Потому Джордж и начал откладывать фантики, чтобы хотя бы иногда мысленно возвращаться – рассматривая коллекцию – к тем самым моментам, когда он наслаждался той или иной сладостью. Сначала он всей кучей клал их под подушку, выделяя в отдельную стопку обёртки от тех конфет, что дарил отец за его детские достижения – рисунки, пятёрку в школе и тому подобное – и хранил их там, осуществляя ежевечерний просмотр всей своей коллекции перед сном в проникавшей с улицы узенькой полосочке света. Когда же элементов коллекции стало слишком много, Джордж начал выискивать и отсеивать дубликаты, сохраняя каждый фантик по одному-единственному экземпляру, при этом, разумеется, не трогая отдельную неприкасаемую часть коллекции, полученную от отца.
В один из дней, уже после смерти отца Джорджа, когда очередной бойфренд матери бросил её наутро после их ночных развлечений, она влетела в комнату сына разбитая и пьяная, с горящими безумными глазами, разбрасывая по комнате всё, что попадалось ей под руку, и обвиняя его, Джорджа, в том, что теперь она обречена до конца жизни прозябать в одиночестве и тянуть его, такого неблагодарного выродка, который весь пошёл в своего отца. В этот момент её очередного безумства Джордж лежал на кровати, заткнув ладошками уши, чтобы не слышать её крики, срывавшиеся на визг, и оскорбления, и вообще всё то, что происходило в его комнатушке в тот день. Возможно, это и спасло его коллекцию, которая наверняка была бы как минимум разбросана и перемешана. Возможно, он даже потерял бы некоторые свои экземпляры во всём этом бардаке и скандале. Поэтому после того дня Джордж хранил все свои сокровища под расшатанной половицей, часть которой при применении к ней достаточного усилия довольно сильно отходила от пола. И лишь после одновременной смерти матери и отчима Джордж тщательно и с глубокой любовью разложил все свои фантики в фотоальбоме, храня его теперь открыто прямо на тумбочке около кровати.
После пополнения своей коллекции Джордж, довольный собой, уселся в любимое кресло и, вскрыв очередную пачку чипсов и банку пива, включил какой-то канал, по которому бесконечно чередовались дешёвые проходные сериалы и столь же дешёвые и некачественные передачи, ток-шоу и вообще шоу. И, разумеется, столь обожаемое им шоу «Поймай меня», снова крутящееся по ТВ. Оно сразу же омрачило настроение Джорджа воспоминанием о неудачном собеседовании в полицейском участке, а также его мечтах и стараниях после школы поступить в полицейскую академию. Помрачнев, Джордж отбросил очередную бутылку пива, которая при падении издала звон, чокнувшись со вчерашней или позавчерашней «родственницей». Телевизор Джордж выключил, в раздражении чуть не вдавив кнопку на пульте, после чего дал себе слово больше никогда не смотреть треклятое шоу «Поймай меня».
Зазвонил будильник. Джордж тяжело поднялся с дивана и направился в коридор, где на тумбочке лежала куртка его отца, которую он носил каждый день, независимо от того, какая была за окном погода. В кармане он отыскал упаковку таблеток, прописанных миссис Стивенсон. Пару мгновений Джордж рассматривал баночку, о чём-то сосредоточенно размышляя. В ней при каждом движении издавали звук, похожий на звук маракасов, маленькие круглые таблеточки. Внезапно, неожиданно даже для самого себя, он уверенным шагом пересёк коридор, рванул дверь туалета и вошёл внутрь. Бессмысленно осмотрелся вокруг и плотно прикрыл дверь, затворив её на засов. Сердце в груди Джорджа начало стучать громче, но ритм замедлило. Он ещё никогда не чувствовал такой уверенности в планируемых им действиях, которые нарушали бы предписанные ему кем-то правила. И это не могло не радовать его, не наполнять чувством собственной свободы и власти! Прошло всего полгода с тех пор, как он перестал пить все эти кучи таблеток, которыми его засыпала эта дура миссис Стивенсон и другие идиоты врачи. От злости Джордж сжал кулаки с такой силой, что теперь левая рука саднила в том месте, где ногти впились до крови в ладонь, а в правой – смялась баночка с таблетками, издав негромкий хлопок. Мысли метались в его голове, заставляя кровь вскипать. Хотя не-е-ет, наверняка они знали… знали, что эти таблетки лишь вредят ему. Высасывают из него силу воли, жизненную энергию! Из-за них он неделями бродил, словно зомби, ничего не чувствуя и не ощущая. Пока он не отказался от них – не чувствовал вкус жизни. А они небось радовались, потирали ручки от мысли о том, что он, Джордж, всё равно придёт к ним, будет приходить снова и снова за новой порцией, как грёбаный наркоман! Несите нам, мистер Джордж, свои денежки на чудесные таблеточки! Несите-несите! А мы будем дёргать за ниточки, управляя вашей жизнью. Так?
«Нет уж, простите, уважаемые докторишки. Теперь я буду делать то, что я захочу. Я! Жить как захочу и с кем захочу!» Перед глазами Джорджа предстали сцены его мечтаний о Сьюзи: как она страстно целует его, как дрожит от желания в ожидании того удовольствия, которое может подарить ей лишь он… Она целиком и полностью принадлежит ему! Одно его слово – и вот она уже опускается перед ним на колени, послушно расстёгивая ширинку брюк… «Этого они хотели лишить меня?! А ведь ещё полгода назад я не мог даже мечтать о чём-нибудь в таком роде. Как написано на их долбанных этикетках? Возможны нарушения эрекции? Возможно снижение потенции?»
– ПОШЛИ НА ХЕР, СУКИ!
Джордж взревел и ударил кулаком по кафельной плитке, которой была облицована ванная комната. Та изошла паутинкой трещин, а маленькие осколочки посыпались на пол. «Добились, чего хотели? Мрази…»
Последние полгода Джордж если и выполнял предписания своего психолога, то только в плане соблюдения временных интервалов между «приёмами» таблеток. Каждое утро, вечер, каждые двенадцать или пять часов – в зависимости от того, как было указано в инструкции по применению тех или иных препаратов – Джордж в точно необходимое время запирался в туалете, на работе ли, дома ли, и смывал отмеренное количество по прописанной ему дозе в туалет. Все эти полгода он до последней клеточки своего мозга боялся того, что за ним следят: увидят, что он делает с лекарством, и заставят его ответить перед законом за содеянное, вплоть до смертной казни! Поэтому-то он и устраивал всю эту театральщину: покупал таблетки в аптеке, после чего смывал в туалет строго определённую дозу, чтобы не навести на себя лишних подозрений. Но теперь Джордж чувствовал, что готов. Он открутил крышку помятой баночки и, не колеблясь больше ни мгновения, высыпал их все в унитаз, после чего сразу же нажал на кнопку смыва воды, не давая себе шанса передумать. Дело было сделано. Он свободен. Отныне и навсегда. И безнаказан – никто не накажет его. Джордж чувствовал это, даже почти что знал. И это знание давало ему силы действовать дальше, реализовывать свой план. Но сейчас он понимал, что ему необходимо перевести дыхание, выпустить пар. Прямо в той же одежде, в которой он ходил по дому всю последнюю неделю, Джордж выехал со своего участка на пофыркивающем «фордике» и направился в свой самый любимый паб.
Глава 5
Вечер вторника. 9 ноября 2010 года
– Поверить не могу, что твоя записка на салфетке сработала, – неожиданно заявил Шон Зальцбик, проводив взглядом только что принявшую у них заказ Сьюзи.
– Сам до сих пор не могу поверить в это… – мечтательно и тихо ответил ему лейтенант Рой Лонг, покраснев.
Они сидели за большим столиком, рассчитанным на компанию минимум из четырёх человек, у самой стены паба, на которой были невпопад развешаны фотографии, с изображёнными на них тихими улочками средневекового европейского города и шумными, кипящими жизнью кварталами современных мегаполисов. На некоторых красовались эмблемы и составы спортивных команд из разных видов спорта. Шон развалился в мягком, обитом тканью диванчике, закинув на него свои тонкие длинные ноги, помимо лишь стоп, свисавших теперь с края, обутых в какие-то дешёвые кроссовки-подделки под известный бренд. Подделку выдавали как неровные швы и проклейка, так и слегка искалеченные эмблемы этого самого бренда. Рой же сидел в замкнутой позе на деревянном, обитым тканью стуле, опираясь локтями на столешницу и держа пальцы сцепленными в замке. У него уже порядком затекла левая нога, но Рой боялся как-нибудь не так пересесть, да и вообще лишний раз пошевелиться, ведь в любой момент с напитками или же даже с самим заказом к их столику могла подойти Сьюзи, в чьих глубоких синих глазах он утопал в одно лишь мгновение, сразу же теряя всю уверенность. Поэтому он и не был против того, что Шон сидел лицом в зал, тогда как он сам смотрел, по сути, в стену. Кроме них посетителей было не так и много, человек семь от силы. Пока они двигались к указанному им столику, Рой успел разглядеть некоторых посетителей. Двоих мужчин средних лет у стойки, сильно напоминавших своей одеждой прошлый век – один уже седоватый и с залысинами, а другой обритый на голову с длинной, почти до подбородка, седой бородой. Молодую пару, расположившуюся за одним из столиков, который Рою и Шону пришлось обойти. Они тихонько о чём-то щебетали друг с другом, почти соприкасаясь носами, несмотря на то, что музыка в этот вечер была спокойная и довольно тихая. И наконец, одетого по-ковбойски довольно странного мужика, идущего от туалета к своему столику с таким пафосом, словно он был актёром какого-нибудь спагетти-вестерна, а вокруг него находились камеры, снимающие очередной дубль. Остальных посетителей Рой рассмотреть не успел, но всё же надеялся, что среди них не так много его знакомых, которые могли бы как-нибудь испоганить этот вечер. Правда, с ним был сам Шон Зальцбик…
На самом деле Рой не хотел идти в паб этим вечером своего выходного дня. Тем более с Шоном, который в любую секунду мог выкинуть что-нибудь такое, из-за чего Сьюзи поменяла бы своё мнение о Рое, если оно уже было сформировано, и уж точно отказалась бы идти с ним на свидание. А ведь Рой уже всё распланировал у себя в голове и теперь буквально жил одним лишь ожиданием шести часов вечера пятницы. И боялся всё испортить. Но Шон выволок его из постели, когда нагрянул к нему даже без предупредительного звонка, и отказался выслушать отнекивания и оправдания Роя, почему он не может пойти. Короче говоря, у Роя не было ни единого шанса противостоять напору своего коллеги, сержанта Шона Зальцбика.
– В любом случае зачёт, брат. Задница у неё отменная. Да и ножки… Ух-х, я бы ей вдул. Да хоть прямо на том столе, который стоит посередине!
Шон даже не понизил голоса, более того – добавил к своему выступлению характерное движение, иллюстрировавшее его слова, привстав со стула и активно двигая тазом. Внутри Роя всё похолодело, а от лица отхлынула кровь, но он не сказал коллеге ни слова, лишь застенчиво оглянулся через плечо, чтобы успокоить себя хотя бы тем, что Сьюзи этого не видела.
– А вообще, как думаешь, она скромница или оторва? В любом случае захвати с собой парочку презервативов. Буду ждать вашего отчёта в субботу, лейтенант! Смотри не разочаруй.
То ли Шон специально издевался над Роем, и потому Сьюзи принесла им кофе для Роя и стакан виски для Шона в тот момент, когда последний молчал, то ли Рою сильно везло в этот вечер. Но в любом случае сидел он как на иголках, молясь о том, чтобы Шон как можно реже открывал свой рот.
– Чего-то ты сегодня тихий какой-то слишком. Всё хорошо? Нормально себя чувствуешь?
– Да, всё отлично. Слушай, не слышал что-нибудь о том, как продвигается дело Тима… как там его фамилия… – Рой решил, что лучше всего перевести тему разговора на рабочую.
– Ты о Кристенсене? Или Кристенсен… Я хрен знает, как точно произносится.
– Да, о нём.
– А что может быть нового в его деле? Устроил пьяный дебош, нанеся парочке человек побои. Если бы на этом остановился, то отделался бы административкой, учитывая, что нанесения тяжкого вреда здоровью не было, пара синяков всего. А вот то, что он резанул по плечу приехавшего на вызов Стивена… А так… Если годик дадут посидеть, то пусть несёт все свои деньги в церковь или адвокатам, по его уж выбору.
– Это да, но ведь защищает его Вотсон. И я уже слышал, что он нарыл записи с камер видеонаблюдения, на которых видно, что Стивен не попытался успокоить его, даже не представился, а сразу накинулся, ещё и со спины, пытаясь скрутить…
– Чё? Брехня! Грёбаная брехня, ты кого слушаешь вообще? Стивен что, идиот? Жахнул бы тогда уж его из тазера. Да и стал бы он при свидетелях такой фигней заниматься? – чуть ли не во всё горло почти орал Шон, брызгая слюной и привлекая внимание немногочисленных посетителей паба к своей персоне и Рою заодно. В какой-то момент он даже чуть было не опрокинул стакан с дозаказанным пивом, войдя в раж. – В переулке где-нибудь я, может, и сам какому-нибудь гондону лицо начистил бы. Короче, харе распространять этот идиотизм. Может, Стив ещё и награду получит какую за самоотверженность. Так кто это сказал? А?!
– Чего ты так завёлся, Шон? Давай тише, мы же…
– Ты затыкаешь, что ли, меня?! В смысле, тише?
– Всё, закрыли тему.
– Нет! Пока не скажешь, кто распускает эти идиотские слухи! Чёрт возьми, ума не приложу, что это за крыса у нас завелась такая, придушил бы на хрен!
– Ну разумеется. Души, бей. Вот он, лучший представитель наших правоохранительных органов. Браво! – раздался уверенный и буквально пузырившийся ядом голос из другой части зала, сопровождаемый саркастичными медленными аплодисментами одной пары рук.
Шон в тот же момент замолчал, но успокаиваться намерен не был. Пара стаканов виски и пива уже ударили ему в голову, наложившись на мерзкое настроение, преследовавшее его большую часть недели, в особенности утром. Он водил налившимися кровью глазами по залу, стараясь выискать того, кто произнёс эти слова. Поиски его были недолгими, ведь тот человек продолжал громко хлопать, хоть теперь и молча. Атмосфера будто наэлектризовалась, каждый в пабе понимал, что сейчас что-то будет. И это «что-то» не нравилось лишь трём людям: Рою, Сьюзи и владельцу паба Эрни, уже представлявшего себе возможную потасовку, разрушения и далее разбирательства с полицией, а, вполне возможно, и со скорой медицинской помощью. Остальные же посетители с любопытством теперь следили за этими двумя, сцепившимися пока что только взглядами, и с нетерпением ждали последующего за этой репликой развлечения, каким бы уж оно бы ни было.
– Джордж Маллет? Серьёзно? Дурачок решил высказать свои мысли на публику? Потрясающе. У тебя уже случился инсульт от волнения? – сузив глаза и теперь ещё более став похожим на тонкую извивающуюся змею, попытался ответить Шон, но не дождался ожидаемых оваций своей реплике.
– Возможно, я не такой уверенный в себе, как ты. Правда, на чём строится твоя уверенность, а? На издевательствах над окружающими и использовании своего якобы заслуженного звания сержанта полиции. Приятно пинать людей ногами и быть при этом правым по вашему панибратскому закону, да, сержант? – Джордж говорил уверенным и размеренным тоном, ни разу не заикнувшись. Сам он не замечал этого, будучи полон ненависти и желания отомстить за то полное издевательств и унижений собеседование в прошлую субботу. Помимо этого, уже шестая рюмка водки подогревала его изнутри, поддерживая вместе с тем и уверенность тона его голоса.
– Да пошёл ты, урод. Завались и сиди в своём уголке тихо, если не хочешь остаток дня, а может быть, и недели, провести в тюремной камере. Обмудок.
– Всё-всё, тише, Шон, забей на него… – попытался утихомирить его Рой, но конфликт близился к своей кульминационной точке, а потому Шон отмахнулся от него и уже вставал с уютного диванчика, грозно сверля обидчика взглядом.
– Правда? А что же я нарушил, не подскажете мне, дяденька полицейский? Или законы нынче пишутся вами под вас же? Неплохо ты устроился, конченый сукин сын! – сорвался Джордж на крик, потеряв хотя бы внешнее самообладание.
– Это оскорбление офицера полиции! – взревел Шон, весь напрягшись так, что вены теперь пульсировали на его лбу и шее, и тыча указательным пальцем в оппонента.
– Ой, как же удобно. Не напомните, сержант Зальцбик… ну и дурацкая фамилия, боже!.. вы при исполнении? Чтобы я в данный момент оскорблял офицера полиции, а не тупого никчёмного Шона Зальцбика? Но где же ваша форма, офицер? Нету у тебя формы, понял, гондон?!
Джордж вскочил со стула. Казалось, что любая искра теперь уж точно приведёт к потасовке этих двоих. Они стояли друг напротив друга – тонкий и обычно всегда уверенный в себе сержант полиции Шон и полноватый, вечно потеющий и заикающийся Джордж, – в этот момент похожие друг на друга, словно зеркальные отражения, с побагровевшими лицами и полными ярости горящими глазами. Каждый из них хотел вцепиться в горло другому и разорвать его на части. Да, в этот момент они были безумно похожи. Только благодаря своей комплекции Джордж Маллет выглядел куда более грозно.
– Всё, Шон, пошли отсюда, – одёргивая того за плечо, теперь уже уверенным голосом сказал Рой. И добавил громче, обращаясь к остальным посетителям паба и его сотрудникам: – Прошу прощения за эту неприятную сцену, парни перебрали и решили выплеснуть накопившиеся обиды. Сохраняйте спокойствие, никакой драки не будет, мы с моим другом лучше уйдём, чтобы не провоцировать мистера Маллета.
С этими словами Рой положил на барную стойку сумму, сполна покрывавшую их заказ и содержавшую неплохие чаевые для Сьюзи, и, уже почти применяя силу, выволок из паба пару раз постаравшегося вырваться и продолжавшего сыпать оскорблениями в адрес Джорджа Шона. Рой уже успел позвонить в службу такси, как дверь паба открылась и к ним присоединился слегка покачивавшийся Джордж – красный и не сводивший с сержанта взгляда, полного отвращения и ненависти.
– Джордж, я прошу тебя, пережди буквально несколько минут в пабе, мы скоро уедем, – обратился к нему Рой спокойным, но жёстким тоном, вспоминая прошедшие им курсы по психологии.
Но Джордж не обратил на его слова ни малейшего внимания. Он опёрся плечом о каменную стену паба и молча наблюдал за ними, сведя брови, тяжело дыша и о чём-то раздумывая. Его била мелкая дрожь, проходя по всему телу, вызываемая смесью нервного напряжения и излишне выпитого алкоголя.
– А ты, Рой, видимо, считаешь себя лучше него, да? Лейтенант Рой – как же гордо звучит. Только объясни мне такую вещь, лейтенант: почему тобой потакает этот ублюдочный выродок? Ты должен был провести собеседование, а в итоге стоял и посмеивался как подросток, пока Шон травил свои уж очень «смешные» шуточки. А-а, ведь ты и сам всё это понимаешь, вижу-вижу по твоему лицу. Пример-то не единственный, верно?
Джордж оттолкнулся плечом от стены и подошёл к самому краю крыльца паба. Он стоял на пять ступенек выше своих обидчиков и смотрел на них презрительно, засунув руки в карманы куртки и слегка покачиваясь. Роя зацепили слова Джорджа за живое, но он постарался не подать виду, сконцентрировавшись на удержании от глупости Шона, который после слов Джорджа вновь взбеленился и теперь принимал отчаянные попытки добраться до обидчика, сотрясая параллельно с этим воздух проклятиями, угрозами и ответными оскорблениями. Наконец приехало такси. Рой поспешил открыть заднюю пассажирскую дверцу и почти с силой запихнул в машину коллегу, после резко захлопнул дверь.
– Можешь думать что угодно, Джордж. Но перед тем как осуждать других, посмотри-ка на себя, – бросил напоследок Рой.
Быстрым шагом Рой уже начал огибать машину, чтобы сесть рядом с Шоном, как начавшиеся странные звуки остановили его. Не сразу осознав, что происходит, он остановился и повернулся к источнику звука – Джорджу. Тот стоял на прежнем месте и разражался смехом, вызывавшим внутри Роя чувство какого-то ужаса и страха и заставлявшим каждый волосок его тела встать дыбом. Истерический, приглушённый, со странными хрипами, скрипучий… Лицо Роя перекосило от омерзения, и он поспешил поскорее сесть в машину и оказаться в тишине её салона, надеясь, что звукоизоляция полностью поглотит издаваемые Джорджем звуки. А Джордж стоял на краю крыльца паба и смеялся, смеялся и смеялся, сотрясаясь всем телом и не до конца отдавая отчёта своему смеху. По его щекам струились слёзы, капая с подбородка на верхнюю ступеньку и носки его потёртых туфель.
***
Уже давно сошёл снег, и теперь вместо него буйно разрослись травой газоны и переливавшиеся всеми цветами радуги клумбы. Деревья обросли яркими зелёными листьями и шумели ими тихо и мелодично, слегка покачиваясь под напором уже совсем редких прохладных порывов ветерка. Они отбрасывали на лужайку тени, защищая от палящих лучей солнца примостившихся под их кронами студентов. Шёл последний месяц весны, и уже совсем скоро в свои законные права должно было вступить лето, которое Сьюзи обожала более всего из четырёх времён года. Она помнила с самого детства это время как самое свободное и счастливое в её жизни: благодаря отсутствию учебных занятий она, наконец, могла чаще видеть свою маму, работавшую с сознательного возраста дочери по вечерним и ночным сменам. Из-за этого их встречи во время учёбы Сьюзи происходили либо утром, когда та уходила в школу и целовала маму аккуратно и нежно, чтобы не разбудить, в щёку или лоб, либо ближе к вечеру, когда они пересекались в коридоре их квартиры буквально на пять минуток, за которые мама успевала спросить, как у дочери дела с учёбой, хорошо ли она себя чувствует, и проинструктировать по поводу приготовленной еды на вечер. С отцом Сьюзи также удавалось летом провести больше времени, чем обычно, если только он не был вынужден отправляться в командировку на пару месяцев и больше, из которой мог и не вернуться вообще никогда – но таковы были его обязательства службы в армии по контракту. На самом деле чета Роузенов, Мэри и Питер, души не чаяла в навсегда оставшейся для них маленькой и прелестной дочурке Сьюзи. Долгое время у них не получалось завести ребёнка, но после продолжительных обследований и курсов – Мэри было уже сорок два, а Питеру сорок пять, – тест на беременность показал положительный результат. Они и сами хотели бы проводить с дочерью больше времени, но у них не было выбора – Роузены работали не покладая рук, чтобы обеспечить жизнь хоть в каком-то достатке для Сьюзи, а также старались откладывать на поддержку её в получении образования, хоть ежегодно и выходили совсем уж гроши. Когда пришло письмо из колледжа, в который Сьюзи стремилась поступить последние три года своей учёбы, сообщавшее о приёме девушки и выделении ей учебной стипендии, то Мэри даже взяла отгул на работе и проплакала порядка двух часов. Питер старался всячески успокоить её, ведь слёзы жены были вызваны не радостью за дочь, хоть, разумеется, она и была горда и счастлива за неё в глубине души. В тот момент Мэри понимала, что письмо означает близившееся расставание с малышкой Сьюзи, которая, правда, была уже на полголовы выше её самой. Когда же вечером замок входной двери повернулся два раза и из коридора до Мэри донёсся голос дочери, она быстро смыла слёзы в ванной комнате и попыталась не только привести себя в порядок, но и изобразить на лице то счастье, которое она обязана была продемонстрировать. Но как она ни старалась, улыбка выглядела скорее печальной. Лишь голос мужа, звавшего её побыстрее объявить дочери кое-что важное, заставил её выйти встречать Сьюзи.
И вот теперь Сьюзи Роузен сидела, подогнув под себя ноги, на расстеленном пледе на лужайке меж ровно высаженных рядов аллеи клёнов. Рядом с ней были разложены буквально горы книг, три из которых были уже раскрыты на страницах, помеченных закладками. Сьюзи что-то сверяла в них и торопливо выписывала себе в объёмную тетрадь, уже на самых её последних страницах. Ей было сложно заставить себя сидеть здесь и учиться, тогда как её мобильный, переведённый на беззвучный режим, буквально разрывался от звонков и сообщений от друзей. Они звали её провести эти тёплые дни не за очередным штудированием учебников, а погрузиться в отдых и развлечения студенческой жизни. Её самые близкие друзья, влюблённая парочка Кит и Элиот, вообще всю последнюю неделю предлагали Сьюзи на выходных рвануть на машине Кита на юг, на море, на солнечные пляжи. Но Сьюзи, понимала, что через месяц начнутся финальные экзамены, а также то, что ей надо закрыть ещё и выбранные дополнительные предметы – ведь это не только поспособствует поступлению в университет, дорога в которой почти открыта, но и облегчит получение стипендии. А также освободит время для какой-нибудь работы, которая позволит Сьюзи реализовать свои амбиции, а возможно, и поможет удовлетворить некоторые желания и потребности чуть большие, чем просто нужды для выживания. Ведь в глубине души ей так давно хотелось прикупить себе пару новых туфель, вместо хоть и удобных, но скорее мальчишеских кроссовок, или сменить эти широкие неудобные брюки на элегантные юбки и даже платья. В конце концов, позволить себе нормальную косметичку вместо одной самой дешёвой помады и туши, имеющую свойство растекаться от первой же капельки воды. И тогда, быть может, и Генри наконец посмотрит в её сторону не только для того, чтобы попросить поделиться с ним лекцией, но и с желанием… её самой. От этих мыслей её обычно бледные щёки покрывались пунцовой краской, что она старалась сразу же скрыть под длинными прядями всегда растрёпанных светлых волос.
Лишь под самый вечер, когда солнце начало заходить за горизонт и стало довольно прохладно, Сьюзи вернулась в свою комнатку в общежитии и упала на кровать. Из соседней комнаты раздавались громкая рок-музыка и крики, в комнате наверху, судя по доносившимся звукам, играли в карты, потому что каждую минуту кто-то недовольно отбивал ногами и выкрикивал нецензурные реплики. Сьюзи уже привыкла ко всему этому гомону студенческой жизни, но предпочитала готовиться как к парам, так и к экзаменам в тишине. Либо, как в этот день, на лужайке, если позволяла погода, либо же в библиотеке. Или в присмотренном ею уже довольно давно кафе буквально в паре километров от общежития, где из звуков была лишь негромкая музыка и голоса редких покупателей, заказывающих себе еду, притом частенько с собой. Её там уже знали, и милая смуглая официантка Нэнси, всего на пару лет старше Сьюзи, интуитивно понимала, когда нужно тихонько принести кофе, а когда можно перекинуться парой фраз или даже поболтать, если Сьюзи уже окончательно вымоталась и закончила учёбу на этот день или хотя бы на оставшееся время её пребывания в кафе.
Сьюзи пролежала на животе минут двадцать, повернув голову набок и смотря отсутствующим взглядом на пустующую кровать своей сокамерницы-однокурсницы, которая наверняка в этот момент отрывалась где-нибудь на вечеринке, пожираемая как минимум пятью парами глаз парней. Вдруг взгляд Сьюзи привлёк странный бумажный уголок, нависший с края тумбочки и по совместительству стола Сьюзи, видневшийся девушке из её горизонтального положения. Нехотя Сьюзи приподнялась, подтащив ноги под себя, и посмотрела на почтовый конверт недоумённым взглядом. Кто бы мог написать ей? Да ещё и настоящее письмо, в конверте… Быть может, это розыгрыш? Сьюзи перевернула конверт и увидела строгую печать, на которой была изображена эмблема Министерства обороны. Девушка почувствовала, что сердце будто провалилось внутри груди, оставив там пульсирующую пустоту. Кончики её пальцев онемели, а руки начали легонько трястись. Она одновременно хотела разорвать этот чёртов конверт и прочесть, что же за послание спрятано в нём, и просто выкинуть его куда-нибудь, сжечь, уничтожить – лишь бы никогда не узнать того, что в нём хранится. Сьюзи понимала, что такое письмо не может нести хорошие вести. Наконец, пересилив себя, она медленно оторвала полоску и будто бы чужими пальцами развернула сложенный по идеально ровной линии белоснежный лист бумаги, посередине которого были напечатаны следующие строчки:
«Уважаемая Сьюзи Роузен, вынужден сообщить, что Ваш отец, Питер Роузен, погиб десятого мая в аэропорту по возвращении на Родину после честной службы за её рубежом в результате несчастного случая. Мне, как человеку, знавшему Вашего отца лично много лет и прошедшего с ним огонь и воду, безумно больно осознавать, что, преодолев столько испытаний и смертельных ситуаций, Питер Роузен скончался от полученных травм в результате произошедшего при выходе из аэропорта ДТП. Соболезную Вам и Вашей утрате».
Капитан Д. Прайс
Будто парализованная, Сьюзи сидела на краю кровати, не в силах не только пошевелиться, но и даже вдохнуть. Она была настолько ошарашена, что ни единая слезинка не стекла по её щеке. Чувство гнетущей пустоты и комок в горле не давали ей вдохнуть, и потому она могла дышать лишь коротко, тяжело и часто, будто в истерическом припадке. В какой-то момент она резко вскочила, словно в ней порвалась пружина, и начала метаться по комнате, продолжая держать злосчастное письмо в руке. Затем схватилась за телефон и позвонила матери. Ответом ей были лишь долгие гудки, после чего монотонный голос сообщил то, что она и сама понимала: «Абонент не отвечает…» Сьюзи бросила мобильник на кровать, потом вновь схватила его и набрала тётю Мэйв, лучшую подругу матери. Та приняла звонок, но на вопрос Сьюзи о том, не знает ли она, почему мама не берёт трубку, удивлённо ответила, что нет, не знает и что, наверное, Мэри просто занята. И посоветовала Сьюзи не волноваться. Гонимая бурлящим в крови адреналином, Сьюзи быстро похватала вещи первой необходимости и последние оставшиеся у неё сбережения и быстрым шагом, перебивавшимся на бег, направилась на автобусную остановку. Оттуда она планировала добраться до железнодорожного вокзала, сесть на поезд и через какие-то двадцать два часа быть дома, в ненавистном ей городке, в котором теперь никогда не увидит своего отца. Единственное, о чём она молилась в те моменты, это чтобы были билеты и чтобы мама наконец ответила на вновь и вновь набираемые звонки.
С билетами ей повезло – буквально через полчаса отправлялся поезд, в котором была ещё пара свободных мест. А вот со звонками… Уже в поезде её телефон разразился песней группы «Битлз» «Рок-н-ролл». Номер телефона был незнакомым, но Сьюзи в ту же секунду приняла вызов и произнесла взволнованно:
– Алло!
– Я говорю со Сьюзи Роузен, дочерью Мэри Роузен? – спросил из трубки мягкий женский голос.
– Да! Да, это я, Сьюзи Роузен! Что-то случилось с мамой?! – все внутренности Сьюзи сжались. Ей казалось, что она сейчас упадёт от волнения и усталости в обморок, но она не в силах была остановиться и продолжала тараторить в трубку. – С ней всё в прядке? Я уже еду на поезде, буквально через сутки я буду в городе, куда мне ехать?.. Простите, что всё же произошло?
– Мисс, успокойтесь, Мэри Роузен в данный момент находится в больнице «Святое сердце». Её состояние стабильное, но она ещё слишком слаба, чтобы позвонить вам лично. Скорая доставила её из торгового центра «Европа», нам позвонила охрана. У вашей матери был инсульт, но самое страшное уже позади.
– Я… я поняла, спасибо… очень скоро я приеду… спасибо вам.
– Не беспокойтесь, наши врачи очень внимательно следят за её состоянием. Всего вам доброго.
Вызов завершился, а Сьюзи продолжала сидеть, держа мобильный телефон у уха, и невидящим взглядом смотреть куда-то сквозь пролетавшие мимо окна пейзажи. А через несколько минут из неё выхлестнулись все те горе и боль, что сдерживались столь долго. Она рыдала в подушку, сотрясаясь всем телом, не в силах остановиться. И смогла немного взять себя в руки лишь тогда, когда уже казалось, что в ней не осталось слёз. Которые, тем не менее, продолжали струиться по её щекам.
Часть 3. Гнев
Ее плечи прекрасны и чужды,
Ее волосы - жгучий янтарь,
Ее кожа красавицы южной,
Но глаза ее - серая сталь.
Теверовская Е.Г.
Глава 1
Четверг. 11 ноября 2010 года
Джордж сидел в углу паба «Андрисон» уже порядка четырёх часов подряд. С десяти вечера: он точно засёк время на входе, открыв дверь лишь в тот момент, когда секундная стрелка прошла отметку «12», начав новый круг уже первой минуты одиннадцати часов вечера. Каждые полчаса он заказывал какое-либо из самых дешёвых блюд: маленький кофе, вазочку чипсов, сухарики к пиву. Никто не гнал Джорджа – свободные места в зале ещё были. Даже несмотря на то, что таким образом он проводил своё свободное время со вторника – когда произошла его стычка с этими выскочками полицейскими. При воспоминании о них Джорджу захотелось сплюнуть, пусть и прямо на пол, но он сдержался, ведь нельзя было привлекать к себе лишнего внимания. Ни в коем случае нельзя.
Таким образом, каждый день Джордж, как только возвращался со смены, сразу же отправлялся в паб. Одеваться он старался каждый раз по-разному, чтобы опять же не вызывать лишних подозрений. А одинаковая одежда вполне могла бы их вызвать, Джордж чувствовал это на интуитивном уровне. Сегодня он был одет в длинный потасканный шерстяной свитер, рукава которого висели, полностью закрывая кисти рук Джорджа и создавая видимость, будто его руки непропорционально длинные. На ноги он обул одни из кроссовок своего отчима, чьи стопы были на размер больше, из-за чего уже по пути к машине, пересекая собственную лужайку, поросшую сорняками и высокой травой, Джордж натёр болезненно пульсировавшую теперь на пятке мозоль.
Его глаза слипались, но он не имел права сдаваться, ведь уже во вторник он будет обязан совершить задуманное. Если не получится, тогда в четверг, ведь распорядок смены Сьюзи в среду он не смог разведать из-за своей работы. Конечно, про среду он узнал, что Сьюзи не работает утром, ведь он просидел до двенадцати дня, а она так и не появилась, но такого количества информации ему было недостаточно. Просто катастрофически недостаточно. У четверга, конечно, тоже была своя проблема. И заключалась она в том, что Сьюзи ушла вместе с этим тупоголовым барменом последними, а значит, если Джордж просидит слишком долго, то вполне может запомниться тому же бармену. А этого нельзя допустить. Да, разумеется, это было в предыдущий четверг. Но Джордж осознавал, что больше не сможет терпеть, а потому был полон решимости действовать, пусть и с такой слабой «разведкой». А вот вторник… во вторник Сьюзи в одиночку покинула паб в три часа восемь минут.
Джордж фиксировал все её шаги по минутам в маленький блокнотик едва пишущим не заточенным огрызком карандаша. После чего всю дорогу так же в одиночестве прошла пешком. Он порядка двенадцати раз, замедляясь, чтобы увидеть как можно больше, проехал мимо неё, разворачивая свой потрёпанный «фордик» на новый круг так, чтобы Сьюзи не видела его манёвра, а также с соблюдением всех правил дорожного движения, потому что нельзя было привлекать к себе внимание. По итогу той безумно сложной для него ночи, во время которой лишь близость исполнения его мечты поддерживала в нём силы и хоть какую-то энергию, Джордж узнал её маршрут домой в столь поздний час. А дополнив утром среды некоторую недостающую информацию, теперь он досконально знал все знаки на этой дороге, разметку, места установки камеры для замера скорости и – что наиболее важно для осуществления его плана – самые пустые и тёмные участки дороги.
Незаметно для Джорджа, погрязшего в своих размышлениях, Сьюзи подошла к столику узнать, не будет ли он ещё что-либо заказывать. Джордж почувствовал, как под взглядом её пронзительных синих глаз он словно тонет. Его мышцы одеревенели, язык заплёлся – он не мог выговорить ни слова, лишь смотрел куда-то чуть влево и вбок от Сьюзи, не в силах даже пошевелиться.
– Эй, красавица! Лучше нас обслужи! – раздался пьяный голос из-за одного из столиков, сопровождавшийся таким же пьяным хохотом сразу трёх человек.
Сьюзи жестом показала им ожидать одну минутку, тем самым давая время уже пришедшей ей на смену полноватой и довольно жёсткой по характеру Лизе подойти к тому столику и недовольным голосом спросить: «Чё вы ещё хотели?» Оцепенение с Джорджа немного спало, и он сумел едва заметно отрицательно мотнуть головой. Тогда Сьюзи, сославшись на то, что её смена уже заканчивается, попросила его оплатить заказ и, когда Джордж кивнул уже положительно и более уверенно, назвала сумму. Джордж попытался скрыть охватившую его панику: он, конечно, старался делать заказы как можно меньше и дешевле, но в его кошельке оставались буквально несколько купюр, а до зарплаты было ещё далеко… Конечно, у него были некоторые сбережения, состоявшие из денег матери и отчима, которые он в день их смерти, боясь, что полиция всё изымет и отберёт, спрятал в стеклянной банке под половицей в своей комнате. Под той самой, под которой в детстве скрывал свою коллекцию фантиков. Джордж почему-то боялся этой банки. Сумма там была не то что бы огромная, но весьма внушительная для него. Но он боялся её не поэтому. Дело в том, что Джорджу казалось, что в ней сохранились частички души этих двух самых ненавидимых им в жизни людей. Что, если они решат отомстить ему?
Тем не менее, делать было нечего. Одной изрядно вспотевшей рукой он протянул Сьюзи деньги, а другой протёр выступивший на лбу и изошедшем красными пятнами лице пот, стесняясь в этот момент себя самого и своего сильно подводившего тела. Но ему было чем успокоить себя. Ведь совсем скоро она будет целиком и полностью принадлежать ему. Он заслужил, он знает и верит в это. Джордж представил, как она извивается всем телом от наслаждения и страсти, когда он проникает в неё своим пульсирующим членом, как стонет и тянется поцеловать его… своего господина… Джордж вновь вернулся к реальности, не осознавая, сколько же он провёл в своих мечтаниях, ведь он не заметил, как Сьюзи отсчитала ему сдачу, положила перед ним и уже даже ушла из зала паба. В этот момент его взгляд пересёкся с одним из мужчин, сидевших за тем громким столиком. Тот смотрел на него и шевелил ртом, скрываемым густой бородой, о чём-то говоря своим друзьям. Те вмиг обернулись, чтобы посмотреть на Джорджа, и начали заливаться пьяным гоготом. Джордж, стянув пониже свитер, чтобы они не заметили возникший у него стояк, неуклюже и держась к ним спиной, словно краб, поплёлся к выходу, что вызвало ещё больший взрыв смеха. Бурля яростью – ему хотелось развернуться и переломать им шеи, – он продолжал идти на полусогнутых ногах и стеснительно улыбаться. Только в машине он, наконец, сумел расслабиться и, достав из кармана блокнотик, вычеркнул четверг из запасного плана: смена Сьюзи заканчивается рано. Слишком рано.
Через полчаса Джордж был дома. Первым же делом он спустился в подвал, чтобы в сотый раз убедиться, что всё готово. Единственный выход из подвала, деревянную дверь, Джордж укрепил найденным среди хлама металлическим листом. К одной из стен было вбито кольцо, в которое уже была продета длинная и толстая, почти что с канат, верёвка, также обнаруженная при чистке подвала. Рядом были разложены две тонкие верёвки для рук и для ног. Наконец, у самой стены стояли две миски, купленные когда-то для обожаемых котиков. Правда, когда Два попыталась проникнуть в подвал прямо перед Джорджем, заинтересовавшись, что же там делает её хозяин, то он пнул ее так сильно, что кошка отлетела к стене. Ударившись боком, она вся сжалась, после чего пулей пронеслась по коридору и спряталась за своей сестрой по кличке Один. Джордж долго после этого гладил Два и умолял простить его, но также и сетовал на то, что Два не доверяет ему и хотела проникнуть в его тайну.
Удостоверившись, что всё на месте и всё есть, он закрыл дверь подвала на амбарный замок, а также задвинул щеколду, приучая себя на будущее никогда не забывать об этих действиях.
Глава 2
Пятница. 12 ноября 2010 года
Рой, наверное, уже в сотый раз оправил свой костюм, каждый раз вместе с тем перепроверяя, нет ли на нём какого-либо нового пятна. Ведь ему всегда так сильно «везло». Вот, например, пока он добирался до условленного им со Сьюзи места встречи под аркой главного входа в центральный парк, его чуть не окатило с головой из-под колёс пронёсшихся мимо него, казалось, со скоростью света машин – вода из образовавшихся в асфальте ямок выплеснулась на тротуар буквально в расстоянии полуметра от него. Дважды! А ведь на нём были элегантные бежевые брюки в клеточку и лёгкое расстёгнутое пальто, под которым виднелся в тон брюкам пиджак и светло-голубая рубашка. В этом наряде Рой чувствовал себя совершенно неуверенно и скованно, ведь он привык к более простым и удобным вещам. Но они договорились отправиться из парка прямиком в небольшой городской театр, на сцене которого в тот день незнакомая для него, собственно, как и все остальные, гастролирующая труппа всего лишь как неделю ставила новый мюзикл «Монте-Кристо». Когда-то давным-давно, ещё будучи подростком, Рой читал этот приключенческий роман Александра Дюма, но сюжет его помнил лишь в общих чертах. Рой слегка вздёрнул рукав левой руки пальто и пиджака и вгляделся в циферблат своих громоздких наручных механических часов. Ему их подарил отец на восемнадцатилетие, как было принято в их семье. Часы были тяжёлые и, возможно, внешне не слишком изящные и эргономичные, но зато за столько лет ни разу не подвели Роя, несмотря даже на то, что их механизм был с автоподзаводом. А ведь часы такой конструкции обычно менее надёжны в сравнении с простыми механическими собратьями.
– Шесть двадцать четыре… – одними губами произнёс Рой, посматривая по сторонам. Они договорились на шесть тридцать, но Рой уже переживал – а вдруг она не придёт?
Особенно после всех выходок этого идиота Шона… Со вторника Рой никак не мог отделаться от лезших в голову мыслей, что Сьюзи отвечает ему на сообщения совершенно иначе, словно ей больше не хочется искать знакомства с ним. Единственное, что успокаивало Роя, так это то, что Сьюзи не отменила их свидание. Пока что… ведь она всё ещё не пришла.
Рой хотел ещё раз осмотреть свою одежду, но одёрнул себя. Нельзя же настолько сходить с ума! В конце концов, он умён, он лейтенант полиции, девушки со школы толпами бегали за ним. Рой закрыл глаза, распрямил плечи и сделал глубокий вдох. И почувствовал, как его сердце начало замедлять свой ритм…
– Привет! Прости, если опоздала, автобус приехал не по расписанию… тоже опоздал… немного.
Всё обретённое Роем спокойствие как рукой сняло. Сердце забилось пуще прежнего, отдавая глухим гулом в ушах. Инстинктивно Рой посмотрел на часы и тут же осознал, каким идиотом, должно быть, показался в этот момент!
– Привет, – мозг Роя судорожно соображал, ведь он тонул в синих ясных глазах, так похожих на его собственные. – Ещё минута до назначенного времени. Поэтому я пока постою, а ты сделай ещё кружок.
Нависла пауза. Рой пытался не отвести взгляд и не начать часто-часто моргать. Ему хотелось улыбнуться, но он постарался сохранить серьёзное выражение лица. Тем не менее, уголки его губ начали понемногу подниматься, и Сьюзи всё поняла. Она волновалась ничуть не меньше Роя, но он даже не догадывался об этом. Сьюзи рассмеялась красивым приятным смехом, и Рой наконец смог выдохнуть вместе с упавшим с сердца камнем.
– Дай угадаю, в семье кто-то военный. Кто бы это мог быть… – Сьюзи игриво задумалась, вздёрнув свой маленький изящный носик. – Отец. Точно отец!
– Да, верно… Как ты угадала? – восхищённо спросил Рой.
– Наверное, это самый простой вариант ответа. Да и твои часы. У моего отца были похожие.
– Да тебе надо идти работать в полицию. Прямо Шерлок Холмс, – улыбнулся Рой.
– Э-эй! Мне всего двадцать три! Не лучший комплимент для девушки, между прочим.
– Я… я имел в виду… – смутился Рой.
– Шучу, – Сьюзи ободряюще улыбнулась и театрально протянула ему руку. – Наверное, надо уже познакомиться, чтобы не было таких недопониманий. Меня зовут Сьюзи!
– А меня Рой… Как у тебя сегодня настроение?
Они пошли рядом друг с другом по направлению в театр, не замолкая ни на секунду. Уже буквально через пять минут Рою казалось, что он может говорить со Сьюзи обо всём на свете, не боясь показаться излишне занудливым или же, наоборот, ограниченным тупоголовым полицейским, которого ничего не интересует, кроме спорта и пива.
Пройдя насквозь парк, они оказались через дорогу от довольно унылого для столь громкого слова, как «театр», здания, напоминавшего больше прямоугольную коробку с небольшим наклонным срезом по крыше и высокими окнами над входом, образовывавшими полукругом нечто, похожее на стеклянную апсиду. Всё остальное – глухая стена из тусклого серого кирпича. Несколько минут, пролетевших для Роя как пара мгновений, – и они уже предъявляли билеты на входе. Затем сдали в даже имевшийся в этом провинциальном театре небольшой гардероб верхнюю одежду и теперь ожидали, медленно прохаживаясь по длинным коридорам здания и рассматривая вывешенные картины художников-любителей, пока прозвенит первый звонок, чтобы проследовать в зал на представление.
– Тебе нравятся картины? – спросил Рой, когда Сьюзи в очередной раз остановилась у одного из полотен и теперь внимательно рассматривала его.
– Вообще да, но эти… Если честно, не совсем понимаю смысл постмодернизма. Вернее, понимаю самовыражение художников, их попытку передать через всю эту хаотичность линий, фигур и красок, через эти странные образы какую-то идею, с помощью которой мы должны понять нечто… важное. Понимаешь? Не могу подобрать нужных слов.
Рой молча подошёл поближе и теперь пытался понять идеи, которые могли быть сокрыты в этой картине, которая, судя по надписи, называлась «Ибо мы слепы». На ней грубыми угловатыми линиями была изображена нагая девушка, свернувшаяся калачиком и схватившаяся руками за голову. Она находилась в небольшом круге посреди безликих, бредущих в неопределённом направлении тёмных фигур, не обращающих на неё никакого внимания, лишь обходящих стороной. Столь же грубые, словно вытесанные неумелой рукой из камня, черты её лица выражали боль и ужас, сочившиеся из широко распахнутых пустых глаз. Большие хлопья то ли снега, то ли пепла, медленно кружась, осыпали её, понемногу прикрывая тело…
– Как думаешь, что хотел сказать художник этой картиной? – тихо спросил Рой, с трепетом наблюдая, как Сьюзи, задумавшись, легонько перебирает пальцами левой руки по своей нежной ключице, открываемой элегантным чёрным платьем.
– Мне кажется, что он хотел показать… показать, что мы многое не замечаем в людях, которые находятся совсем рядом с нами. Их проблем на работе, проблем в отношениях… в конце концов, проблем у них самих в головах и мыслях. Мы слепы… слепы к чувствам других, так как слишком эгоистичны, вечно зарываемся в желании пожалеть себя. Погружаемся в бесконечное, зачастую ненужное и разрушительное самокопание. А ты как считаешь?
– Наверное…
Роя спас так вовремя прозвеневший первый звонок. Он уже успел почувствовать себя, словно вновь вернулся в академию на сдачу очередного экзамена, только когда ты не просто не готов, но у тебя и не было ни единого шанса подготовиться.
– Думаю, ты права. Или, быть может, что этими самокопаниями мы сводим себя с ума сами? Ладно, пойдём занимать места? – протараторил Рой. Он аккуратно взял Сьюзи за руку и потянул в сторону входа в партер.
– Возможно… Да, конечно. А то мало ли, места ещё закончатся! – она мило улыбнулась и позволила Рою увести себя.
– …А как они сделали такой потрясающий звук? В совокупности с их голосами… Боже! Судя по буклету, Монте-Кристо играл сам Зак Дюваль! Неужели не знаешь его? Это же один из самых известных! Он и в кино в паре фильмов снимался. Наверное, вся труппа из столицы! Ой, прости меня, я просто так давно не была в театре, а тут ещё и такое офигенное… такая офигенная постановка!
Рой и Сьюзи сушились и грелись в небольшом кафе в паре сотен метров от театра. Всё дело в том, что когда они распаренные и полные впечатлений, не замечая ничего и никого вокруг себя, вышли на улицу, то их тут же окатил с ног до головы успевший начаться ливень. Рою пришлось резко менять свой продуманный до мелочей план – чего он ужасно не любил делать. Вместо тихого ресторанчика со всегда приятной музыкой и мягкими глубокими креслами, они теперь сидели в какой-то забегаловке на жёстких пластиковых стульях за пластиковым же столом. Хоть это и было решение Сьюзи - Рой уговаривал её подождать, пока он вызовет такси, но она уже разглядела вывеску. Девушка предложила Рою пробежаться из-под козырька до кафе наперегонки и, выкрикнув «раз, два, три!», после чего помчалась, стуча по брусчатке своими довольно высокими каблуками. Рою ничего не оставалось, как последовать за ней, уже сто раз прокляв себя, что он не догадался взять зонт с этой ежеминутно меняющейся погодой. Сначала он сильно волновался, что не получится той романтичной атмосферы, о которой он так мечтал, но теперь, видя, как Сьюзи счастлива, Рой расслабился и начал и сам получать удовольствие от неожиданного для него поворота в свидании. Да и не ему было роптать: это кафе, по сравнению с запланированным им рестораном, буквально спасало его месячную зарплату полицейского.
– Всё в порядке. Я рад, что тебе понравилось, – произнёс спокойно Рой. – Ты уже выбрала, что хочешь заказать?
– Ой, сейчас, быстренько посмотрю меню… Наверное, маленький латте с мятным сиропом…
Рой подозвал официанта и заказал что-то наспех выбранное из второго, кусочек торта «Наполеон» и глясе. Из-за волнений о грядущем свидании он не ел с самого утра, а потому был жутко голоден теперь, когда нервы слегка успокоились, ведь всё шло просто замечательно. Когда официантка обратилась к Сьюзи, та заказала один лишь маленький латте.
– Неужели ты заставишь меня тут сидеть и кушать в одиночестве? Ты не можешь так поступить со мной.
– Что поделать, я не голодна. Вот такая вот судьба жестокая вещь! – весело заявила Сьюзи.
– Не-е-ет. Так не пойдёт. Нам, пожалуйста, ещё салат «Цезарь» и вот «Брауни» с мороженым, – дополнил заказ Рой и лишь после этого отпустил официанта.
– Ну вот, теперь я стану толстой и буду никому не нужна, – игриво надула губки Сьюзи. – Я с тобой не разговариваю!
– Правда? А что ты скажешь по поводу сделанных ими декораций корабля? Там же почти полностью палуба была прямо…
Устоять против такого Сьюзи не могла, и теперь они вместе наперебой обсуждали просмотренный ими мюзикл…
…Рой и Сьюзи приступили к уничтожению принесённого им заказа, когда Рой задал вопрос, слегка расстроивший спутницу, несмотря на то что прошло уже более двух лет с тех пор, как ей пришлось отказаться от своей мечты:
– Помимо работы в пабе учишься где-нибудь?
– Я… Недавно закончила образовательные курсы по экономике и финансам. Быть может, выданный мне сертификат пригодится, если его примут, конечно… хоть где-то, – опустив глаза, ответила ему Сьюзи.
– Ты хотела стать финансистом? – продолжал Рой неудобную тему, не подозревая об этом. Он лишь старался поддержать беседу.
– Нет… Нет, моей мечтой был юридический. После школы мне удалось поступить в колледж со стипендией, – Сьюзи потёрла руками лицо и, собравшись, продолжила тихим голосом. – В конце второго курса у меня были все шансы перевестись в университет. Оставалось лишь не провалиться на финальных экзаменах.
Рой не знал, каким задать следующий вопрос, но ему было безумно интересно, что же не сложилось с мечтой у этой прекрасной девушки, в которой он видел ангела. Спросить, провалилась ли она на экзаменах? Как-то грубо и неэтично. Задать вопрос напрямую, что же случилось? Не слишком ли нетерпеливо? Но Сьюзи понимала, что Рой хочет узнать продолжение. А потому после недолгой паузы она сама продолжила рассказывать историю своей несбывшейся мечты:
– В конце весны мне пришло письмо о гибели папы. Его сбила машина при выходе из аэропорта. Он был уже не на службе, поэтому единственное, как нас решило поддержать Министерство обороны после смерти любимого нами человека, так это добрыми словами о том, какой он был честный солдат и что страна гордится им… Тогда я этого ещё не знала, когда только увидела то письмо. Попыталась дозвониться до мамы, но она не отвечала, и я, схватив вещи на первое время, вернулась сюда, в наш любимый город. Уже в поезде я узнала, что маме позвонили с почты. Одна её знакомая, не знаю зачем, решила поскорее сообщить о письме с эмблемами военных. Разумеется, мама сразу же поняла, о чём ей оно сообщит… И у неё случился инсульт. Благодаря охранникам, позвонившим в скорую, её успели спасти. Я застала её в больничной палате, слабую и едва понимающую, кто она, где она и что вообще происходит… Да, врачи спасли её. Но нижнюю часть её тела парализовало. Страховка не покрывала и десятой части сложных и долгих процедур физиотерапии, а военные за смерть папы уже на гражданке не выдали нам ни гроша. Ведь он погиб не на службе. Как будто нам должно было стать легче от этого.
Капли дождя непрерывным потоком стекали по окнам кафе, создавая собой хаотичный рисунок, сразу же стираемый другими каплями, творящими уже свой, столь же непродолжительный. Сьюзи собиралась с мыслями и пыталась подавить подбирающийся к горлу комок, не дававший ей нормально вдохнуть и за которым неминуемо последовали бы слёзы. Рой водил указательным пальцем по краю керамической чашки с уже почти допитым кофе. Он не знал, как себя вести. Что говорить? Как успокоить? Или же лучше предоставить Сьюзи возможность выговориться, не сбивая её сентиментальными сожалениями и абсолютно типовыми и клишированными словами поддержки? За окном уже давно сошедший с ума мир выливал своё сумасшествие в буре, а здесь, в уютном тихом кафе, Сьюзи открывала Рою себя настоящую, вливая в душу Роя всё горе того печального момента её жизни, перечеркнувшего, как ей тогда казалось, всё её будущее.
– Так я и вернулась в этот городишко. Мама не могла работать и тем самым помогать мне, какое там. Она не могла о себе-то позаботиться в том её состоянии. Я не имела права её бросить.
Сьюзи закрыла глаза: ей было безумно стыдно за мысли, что иногда посещали её в ту пору. Мысли о том, что она может вернуться к обучению, карьере, мечтам. Может… если оставит маму. Оставит её в таком состоянии на милость каких-нибудь знакомых, которые будут ей помогать. Каждый раз борясь с этим соблазном, Сьюзи всё же удавалось запирать эти мысли где-то глубоко внутри. И она ещё долго терзала себя за то, что посмела даже подумать о таком.
– Первые месяцы я перебивалась подработками, но не могла найти постоянную работу. Пока меня не позвал Эрни. Он, конечно, та ещё заноза в заднице… ой… В общем, с ним бывает сложно. Но я благодарна ему. Пусть работа официанткой в его пабе и не сделала меня миллионершей, но она дала мне шанс выжить и помочь маме. Вот такая вот невесёлая история.
Рой очень хотел сказать Сьюзи, что у неё всё ещё впереди, что она может попробовать получить образование, ведь она ещё молода, время ещё есть! Но он лишь протянул к её руке свою руку и нежно обхватил пальцами её ладонь. Этот жест значил много больше, чем все те слова, что он мог бы произнести. Сьюзи с благодарностью в глазах посмотрела на него, после чего бросила взгляд на не утихавшую за окном стихию.
– Погода решила испортиться именно сегодня. Моя удача, приятно познакомиться! – пошутила Сьюзи.
– Ничего, мне она совершенно не мешает. Зато я узнал о существовании такого приятного кафе. Удивительно, но еда здесь безумно вкусная, никогда бы не поверил, – тихонько шепнул Рой и наконец позволил себе ободряюще улыбнуться. – Правда, я сделал бы обогреватель потеплее. Или, быть может, это потому что одежда всё никак не хочет высохнуть, кто ж его знает.
– А что-о-о… что, если это дементоры? – заговорщицки предположила Сьюзи, сощурив глаза, в которых теперь блестели искорки.
– Тогда я ещё больше жалею, что оставил дома зонт. Поверишь мне, если скажу, что сделал, как Хагрид? Но только с не сломанной волшебной палочкой – пауков-то я ненавижу, уж точно не держал бы такое у себя в сундучке, – сказал Рой и подмигнул Сьюзи, после чего они рассмеялись.
– Ничего себе, ты понял! Прости, но это просто офигеть можно! Я очень боялась, что ты решишь, что я несу какую-то ерунду, но я не могла не попробовать, – призналась обрадованная Сьюзи.
Остаток вечера они проболтали про книги, особенно про «Гарри Поттера», которого, как оказалось, оба просто обожали. Вспомнили и о других захватывающих дух фэнтезийных вселенных, потом перешли к книгам других жанров, выискивая в них те, что читали оба. С приключенческого романа Жюля Верна «Вокруг света за восемьдесят дней» они перешли на обсуждения путешествий – как уже совершённых, где с огромным отрывом выигрывал Рой, так и тех, о которых когда-либо мечтали. И их беседа летела дальше и дальше, раскрывая многое из того, в чём они были очень близки. И лишь неугомонное время неслось ничуть не медленнее, отсчитывая час за часом, пока не стало совсем уж поздно – в половине первого кафе собиралось закрываться, – и Рой вызвал такси, на котором вместе они доехали до дома Сьюзи.
Рой попросил водителя подождать, а сам вызвался проводить Сьюзи прямо до двери её квартиры, ссылаясь на то, что раз он позвал её на свидание, то просто обязан проследить, чтобы с ней было всё в порядке, пока входная дверь не закроется за ней. На что Сьюзи не преминула шутливо спросить, будет ли его волновать, если что-то произойдёт уже внутри квартиры. На что получила резонный ответ, что, разумеется, не будет никоим образом. Пока они шли к подъезду и поднимались в лифте на десятый этаж, Рой не мог заставить себя прекратить думать о том, что ведь Сьюзи может пригласить его зайти к ней. На всеми так называемую «чашечку кофе». Эта мысль разгоняла кровь в его венах, возбуждая всего его до самых кончиков пальцев и заставляя сердце отбивать безумную чечётку. Он представил, как расстёгивает её платье, кладёт её на кровать, целуя губы, шею…
– Это был прекрасный вечер, спасибо тебе.
Голос Сьюзи вернул Роя к реальности не до конца. Физиологическая надежда продолжала теплиться в его сознании, хоть чувство вины и стыда уже накрывали его с головой.
– И тебе спасибо. Я рад, что ты откликнулась на то моё письмо. На салфетке. Надеюсь, это наше первое, но далеко не последнее свидание… Ведь так?
– Напиши мне и узнаешь. Но уже не на салфетке, – флиртуя, ответила ему Сьюзи и искренне улыбнулась.
Рой видел её белокурые локоны, спадавшие на нежный высокий лоб, видел её пронзительный взгляд – что он таит? – видел милые ямочки на щеках и пышущие жаром губы, такие изящные… как и всё в ней. Не в силах сдержаться, Рой сделал шаг вперёд, обнял Сьюзи руками за талию и сомкнул её губы своими в страстном поцелуе, в который вложил все свои чувства. Она не сопротивлялась. Наоборот, прижалась к нему и отвечала движениям его головы и губ. После чего они одновременно вдруг отпрянули друг от друга, каждый смущённый своими действиями и одновременно счастливый от действий другого.
– Если хочешь знать мой ответ на твоё следующее приглашение меня на свидание, то это «да», – пряча глаза под длинными ресницами, шёпотом произнесла Сьюзи. – Спасибо и за то, что проводил, надеюсь, мама не сильно обо мне волновалась. Обычно она старается дождаться моего возвращения… Спасибо ещё раз… Напиши мне, как сам доберёшься до дома. Пока.
С этими словами она скрылась за дверью, оставив чувствовавшего себя полным идиотом и последним мудаком за свои мысли о её приглашении к себе Роя. Как он мог забыть о её матери? Продолжая терзать себя, Рой вернулся к такси и назвал адрес, где его ждала одинокая постель и оставшиеся несколько часов сна перед новым рабочим днём.
Одновременно будучи безумно уставшим, ведь его часы показывали полвторого ночи, и разрываемым миллионом оттенков эмоций, Рой провернул выданным ему на входе портье ключом ручку двери и, войдя в принадлежавшую ему – благодаря отцу – четырёхкомнатную квартиру, опёрся спиной на стену прямо в коридоре. Закрыл глаза, прокручивая в голове все моменты их свидания со Сьюзи. На его лице играла лёгкая счастливая улыбка, особенно при воспоминании об их поцелуе… о её нежных губах, полных сводящей с ума скромности, даже некоего целомудрия.
Наконец он вернулся в реальность, открыл глаза и с грустью осмотрел пустую квартиру. В глубине души он понимал, что должен быть счастлив и ценить каждый её метр, ведь далеко не каждый может позволить себе раз в неделю менять комнату, в которой спишь, при этом побывав в каждой за месяц ровно по неделе. И всё же в этой громоздкой квартире ему было так одиноко… Своей огромной площадью, особенно во время хандры и лёгкой депрессии Роя, случавшимся у него довольно часто, квартира буквально давила на него, сжимала своими стенами рассудок. И тогда его бесило всё – этот минимализм с его обстановкой комнаты лишь самыми необходимыми вещами, соседствовавший с однотипностью. В каждой комнате обязательно стоял диван, рядом с ним находился небольшой стеклянный столик, а напротив висели одинаковые телевизоры. Где-то интерьер дополнялся узким шкафом во всю стену, скрывавшим за своими дверцами всю одежду Роя, приученного к такой аккуратности отцом-военным; где-то стоял с широкими стеклянными вставками книжный шкаф с идеально в ряд располагавшимися книгами абсолютно разных жанров и направлений. В условном рабочем кабинете был письменный стол с моноблоком и достаточно дорогим кожаным креслом, в котором Рой вместо уюта чувствовал, будто тонет, проваливаясь и проваливаясь куда-то. В конце концов, иногда Роя бесила и эта унылая расцветка, имевшая в арсенале всего два цвета: лёгкий бежевый и благородный тёмно-коричневый. И если бы Роя попросили объединить вещи по некому признаку, то ему легко бы это было сделать: стены – бежевые, мебель – тёмно-коричневая. Просто, элегантно и надоедливо.
Смартфон Роя завибрировал в кармане бежевых, пусть и слегка загрязнившихся за этот безумно насыщенный вечер, под стать стенам, брюк. Он в то же мгновение дёрнулся посмотреть, не Сьюзи ли написала ему? Что-то хорошее или плохое? Но прочитав высветившееся уведомление, Рой разочарованно откинул телефон на коридорную банкетку и аккуратно стянул с себя туфли, не переставая думать о Сьюзи и гадать, какое же впечатление она составила о нём. И в самом деле состоится ли их следующее свидание?
А на экране так и висело сообщение от сержанта Шона Зальцбика, в котором он в своём стиле задавал больше всего интересующий его вопрос: «Ну как прошло? Вдул ей?»
Глава 3
Ночь со вторника на среду. 17 ноября 2010 года
Близился второй час ночи. Ещё полчаса назад веки Джорджа едва удерживались от того, чтобы не закрыться, а он сам от того, чтобы не уснуть. Но теперь… Теперь он чувствовал, что по его венам вместо крови течёт ток, заряжавший каждую клеточку его организма. Конечно, по прикидкам Джорджа, у него был ещё минимум целый час перед принятием окончательного решения, но он был готов уже сейчас. Утром его бросало в хандру, и он думал, а стоит ли ему делать это? Но вспомнив всё то, что выпало, скорее даже вылилось на него в жизни, перебрав в памяти все те унижения и издевательства, которые он был вынужден терпеть с самого детства – Джордж всё же решился.
Вечером он надел очередной новый наряд: теперь это были рваные от времени на левой коленке синие джинсы, сильно напоминавшие по форме клёш из-за своей широты снизу; одна из самых новых его вещей – купленные полгода назад непромокаемые, как обещал продавец, кеды, ведь с самого утра шёл не прекращавшийся дождь; хлопковая, в мелкую клеточку, плотная рубашка и та самая куртка, что когда-то принадлежала отцу. Джордж взял её как талисман, хоть до последнего отговаривал себя, ведь в ней он следил за Сьюзи в воскресенье. Сколько же дней он просидел, выбирая наиболее подходящий день! И всё же остановился на вторнике. Джордж почувствовал гордость за свою аккуратность и дотошность, ведь не каждый пойдёт на такую скрупулёзность ради исполнения своей мечты.
– Вы будете что-нибудь заказывать?
– Не-е, спасибо. А чё?
– Моя смена заканчивается, вы не против, если я принесу вам чек? Или передать его моему сменщику?
– Да неси, чё уж там.
Джордж резко поднял голову. Этот диалог Сьюзи с компанией двух подвыпивших парней, которые, тем не менее, выглядели вполне адекватно, в один миг взволновал Джорджа. Правда, Сьюзи отвечал тот, что был слегка повыше. Коренастый же несколько раз с глупым выражением лица открывал и закрывал рот, норовя что-то произнести, и в тот же момент передумывая. Он не сводил с неё взгляда, его веко слегка подрагивало, а тело было явно напряжено и будто вытянуто в струнку, несмотря на медленное едва различимое покачивание из стороны в сторону. Джордж сделал глубокий вдох, стараясь успокоить стучавшие в ушах потоки крови, наполненные теперь хлещущим адреналином. Едва хоть что-то чувствовавшими пальцами он сжал уже приготовленный кошелёк. Джордж не хотел дёргано искать его по всем карманам, тем самым задерживая на себе внимание кого-либо. Более того: в кошельке уже лежала заранее приготовленная сумма, ведь он тщательно подсчитывал стоимость заказа по меню, как и всегда, без чаевых. В этот момент к нему подошла Сьюзи.
– Вы будете ещё что-нибудь заказывать? – мягко улыбнувшись, спросила она, отчего по всему телу Джорджа пробежали мурашки.
– Н-нет… с… спасибо, – со своей обыкновенной стеснительной улыбочкой ответил Джордж, что уже было неплохо, ведь ещё каких-то три дня назад он лишь мотал головой, давая ответы, а заказ делал, тыкая пальцем в меню.
– Я принесу вам чек? Моя смена уже почти закончилась…
– Д-д… да, конеч-ч-но.
– Спасибо вам.
С этими словами Сьюзи, как и всегда, подошла к барной стойке, взяла чеки и направилась к клиентам паба, которых обслуживала в этот вечер. Первыми были те самые два парня, один из которых сильно не понравился Джорджу. Они, к удивлению Джорджа, расплатились спокойно, без споров и приставаний к официантке. Сьюзи уже отвернулась от столика – счастливый Джордж даже прикрыл, расслабившись, глаза, ведь всего секунду назад он был абсолютно уверен, что возникнут какие-нибудь проблемы, из-за которых его план покатится в тартарары, – как внезапно тот, что был пониже, всё же сумел выговорить несколько слов, которые Джордж с удовольствием запихнул бы ему обратно в глотку, но был вынужден лишь сжать до посинения кулаки, вцепившись в ладони давно нестриженными ногтями:
– Это… Сьюзи… Мы тоже собираемся уходить, если хочешь, можем подвезти тебя, – тоном, полным надежды, спросил он, после чего, спохватившись, добавил. – Ты же меня знаешь.
– Спасибо за предложение, Патрик, но я сама, – не размышляя и секунды, ответила Сьюзи, смягчив свой ответ кивком головы и обворожительной улыбкой. – Спасибо ещё раз.
Наконец очередь дошла и до порядком вспотевшего, с начавшей разбаливаться от нервов и переживаний головой Джорджа. Он готов был уже проклясть весь мир, будучи уверенным, что Сьюзи ответит согласием, а теперь сидел сбитый с толку, иногда посмеиваясь сам над собой из-за взыгравших нервов. Окружающие если и слышали это, то не обращали внимания, уверенные, что он просто-напросто перебрал спиртного покрепче. Но когда Сьюзи подошла к нему, Джордж более-менее сумел взять себя в руки. Пока она не протянула ему чек, на котором сумма была чуть больше той, которую насчитал сам Джордж. Он сразу понял, что ошибся в своих расчётах, не приплюсовав к общей сумме заказанный им мятный сироп в кофе, но это не помогло ему ловко добавить нужное количество денег. Его толстые короткие, похожие на сардельки пальцы сначала не могли протиснуться в небольшой кармашек кошелька с мелочью, а затем и застряли там таким образом, что он мог либо касаться монеток, либо вынуть свои пальцы без всего, но вот чтобы ухватить монетки – это у него никак не выходило. В итоге Джордж настолько запаниковал, что сделал надрыв края кармашка, сопровождавшийся резким и громким треском ниток. Тяжело отдуваясь и – в какой уже раз при их коротких встречах со Сьюзи – промакивая пот, обильно покрывавший теперь всё его лицо и шею, Джордж протянул ей нужную сумму, стараясь вновь напустить маску застенчивой улыбки.
– Спасибо вам и хорошей ночи, – пожелала ему Сьюзи, принимая деньги.
– И вам. И вам…
Провожая её глазами, Джордж посмотрел на часы. 2:22. Всё обдумав, он решил не спешить. Сделать вид, что он никуда не торопится, тем самым сбить со следа возможное в будущем расследование. Как ни в чём не бывало Джордж принялся водить карандашом по странице блокнота, держа его на самом деле чуть выше поверхности листа. Прошло десять секунд, двадцать. Минута, потом другая. Ещё немного! Джордж больше не ощущал ни сомнений, ни страха. Правда на его стороне. Он прав. Ведь он имеет это самое право. Это был уже словно другой Джордж, проявлявшийся в последнее время всё чаще и чаще. Хладнокровный, расчётливый, уверенный в каждом своём шаге. 2:38. Джордж поднялся со стула, едва протиснулся между ним и столом, втянув для этого свой порядком обвисший животик, и направился неторопливой походкой к выходу. Очутившись на улице, он ускорил шаг и буквально вприпрыжку, выдыхая клубы пара от холодного воздуха, добрался до своей машины. В этот момент он волновался лишь о том, чтобы Сьюзи не сменила маршрут…
Джордж буквально летел на крыльях, не забывая, тем не менее, об ограничениях скорости, но соблюдая их ровно по верхней границе. Он сосредоточенно поглядывал на спидометр, хоть обычно редко разгонялся быстрее шестидесяти километров в час. Жёлтые листья, высвечиваясь в свете редких фонарей и края света фар фордика Джорджа, бились об стекло, сразу же отбрасываемые во тьму яростно работающими в максимально возможном темпе дворниками, ведь Джордж так боялся не заметить Сьюзи, идущую по обочине. А она должна была идти по обочине! 2:42, 2:45… Где же она? Неужели выбрала другой маршрут? Или вызвала такси? Должна быть где-то здесь! Или же… Джордж заметил одинокую фигуру, скрывшуюся за поворотом в метрах трёхстах от него. Он замедлил скорость. Прошёл поворот, напрягая зрение и стараясь рассмотреть любое движение, боясь при этом даже моргнуть. И вот он увидел её. Это было идеальное место. Неосвещённое, безлюдное: дорога и тянущийся пустырь по одну сторону и стена деревьев чуть поодаль по другую. Джордж свернул на обочину и, медленно остановившись, дёрнул ручник, не глуша двигатель и не выключая фар. После чего, не размышляя ни секунды, выпрыгнул из машины и направился прямо к Сьюзи.
Он ещё не знал, что именно собирается сделать, знал только, что через какие-то пару минут она будет принадлежать лишь ему одному.
– Спасибо, но мне не нужна помощь! – услышал Джордж сильно приглушённый голос Сьюзи откуда-то издалека.
Он не остановил его, наоборот, лишь добавил Джорджу ещё больше желания. Теперь его движения стали ещё более быстрыми и отточенными, он был словно зверь, охотившийся на добычу. Спокойный и уверенный.
– Джордж?
Сьюзи приложила к глазам руку, стараясь отстраниться от слепящего света фар из-за приближающегося к ней и не отвечающего Джорджа. Голос девушки заметно задрожал. После чего она сначала отступила на несколько шагов назад, а потом развернулась и попыталась убежать…
Несколько тяжёлых капель разбились об асфальт, когда старый «фордик», взревев мотором, выехал с обочины, разбросав потёртыми шинами песок и гравий. Казалось, вот-вот разверзнется настоящий ливень: воздух стал тяжёлым и давящим, а птицы, невидимые в ночи и спешащие до начала заморозков добраться до юга, летели уж слишком низко, из-за чего возникало ощущение, что они едва ли не цепляют верхушки деревьев. Но ливень не начался. Ещё несколько капель разбились на мелкие осколки, отражавшие лишь чёрную темноту, и всё затихло, погрузившись в ночную тишину и покой.
Сьюзи несколько раз приоткрывала глаза, видя перед собой лишь мягкую обивку кресел какой-то машины, едва различимых в свете редких пролетавших мимо фонарей и фар машин, и чувствуя странное покачивание, как будто её куда-то везут, с накладывающейся давящей головной болью и неприятным комком в горле. Но лишь она начинала собирать в голове весь пазл и старалась понять, что с ней происходит, и вспомнить, что же с ней вообще произошло – как вновь провалилась в забвение.
Наконец машина остановилась. Сьюзи была уверена в этом, хоть и, вновь очнувшись, чувствовала, будто плывёт: перед глазами всё кружилось и ходило ходуном. Боль в голове хоть и не отступала, но теперь не накатывала с большей силой при новом толчке. Девушка постаралась опереться на руки, но с ужасом поняла, что они не слушаются её. Усилием воли она смогла лишь подтянуть их под себя, такие слабые и вялые, будто бы совершенно не принадлежавшие ей. Раздался резкий приглушённый, будто бы откуда-то издалека, звук открывающейся двери машины, и в следующую секунду Сьюзи почувствовала, как чья-то пара рук обхватила её тело и тащит. Она попробовала повернуть голову, чтобы сказать человеку, кем бы он ни был, чтобы он убрал свои руки, но как только девушка попыталась это сделать, шум в её голове начал резко возрастать, будто бы кто-то одним движением выкрутил громкость на магнитофоне на максимальное значение, и Сьюзи вновь потеряла сознание…
…Сьюзи с неимоверным усилием открыла тяжёлые веки. Во рту неприятный привкус железа и крови. Почему она так высоко над землёй? Словно плывёт по воздуху… Чем больше к ней возвращается сознание, тем сильнее проступает эта чёртова боль в голове! Внезапно Сьюзи осознала, что не летит, нет – кто-то грузный несёт её на плече, а каждый его шаг отдаётся во всём её теле болью и тошнотой, дополняемые неприятной резью где-то в самом низу ноги. В нос ударил резкий запах пота от давно не мытого тела, напрочь забывшего или никогда и не знавшего о такой вещи, как дезодорант. Сьюзи отмела эти мысли, посетовав на себя, что её вообще это волнует в момент, когда она не осознаёт, что с ней происходит. Что, если она попала в лапы какого-нибудь маньяка? Нет, такого не может быть. Нет, нет и нет! Ведь она обычная девушка, не сделавшая никому ничего плохого. Наверняка у всего, что происходит, есть самое простое, даже банальное объяснение, узнав которое, она будет смеяться до колик в животе! Сьюзи попыталась улыбнуться, но рвотный позыв вернул её к реальности. Нет, определённо происходит что-то не то, что-то неправильное… Что это за дом? Почему здесь так сильно пахнет плесенью и лежалым мусором? Хотя на второй вопрос ответ был прямо у неё перед глазами: вдоль стен, да и по всему полу были разбросаны вперемешку различные вещи, начиная от одежды и заканчивая пакетами, обёрткой, коробками, а в углу Сьюзи успела выцепить глазами и ссохшийся огрызок. В этот момент человек, нёсший её, тяжело вздохнул, протёр рукой пот на лице – это движение показалось Сьюзи знакомым – и подбросил её на плече, отчего девушку снова оглушило прорезавшей её голову болью. Оглушило… Сьюзи вспомнила удар, нанесённый ей кулаком. Ей захотелось начать кричать и брыкаться, но она лишь вновь провалилась куда-то во тьму…
…Странное поскрипывание… и чьё-то тяжёлое звериное дыхание, перемежавшееся с басовитым постаныванием. Она лежит на левом боку, упираясь плечом в старые деревянные доски, из-за чего плечо уже начинает тянуть, а в руке неприятно покалывает в районе локтя. Ей страшно. И холодно… Сьюзи попыталась свернуться калачиком и обхватить колени, но с ужасом осознала, что её руки и ноги связаны. Шею также стягивала толстая верёвка, которая при каждом движении неприятно проскальзывала по шее, царапая и раздражая её. В нескольких шагах от неё раздался звук падающих на пол штанов вместе со звяканьем бляшки ремня. Забыв о боли и слабости, Сьюзи резко перевернулась. В тусклом холодном свете одиноко висящей лампочки без люстры и любого иного украшения, вкрученной напрямую в плафон, она увидела стоящего рядом с ней голого мужчину. Она знала его, но не могла вспомнить откуда – образы то возникали у неё перед глазами, то разбивались на миллионы осколков, растворяясь внутри её сознания. Сьюзи хотелось спрятаться, хотя бы отползти в угол с центра этого жуткого помещения, забиться в него… Но она не могла. Её руки и ноги не слушались её. Она могла только наблюдать за тем, как этот толстый, с обвисшим брюшком и телом, покрытым то там, то тут волосами, перебивающимися проплешинами, мужчина, не сводя с неё взгляда, держался рукой за свой напряжённый корявый член, быстро-быстро дёргая его, открывая и закрывая головку. Его лицо не похоже на человеческое, нет – это звериное выражение: разведённые губы открывали оскал его передних зубов, взгляд жёсткий и холодный. Это он тяжело дышал и иногда постанывал…
И тут произошло страшное – мужчина сорвался с места и в два шага оказался рядом со Сьюзи. Она кричала, пыталась увернуться от тянущихся к ней жаждущих рук, но всё тщетно. Он одним движением расстегнул молнию её кожаной курточки, нащупал пальцами пуговицы на её рубашке из комплекта униформы, сорвал лишь одну верхнюю, а в следующий же момент разорвал все остальные. Сьюзи кричала, пыталась ударить его связанными руками, но он легко завёл ей их над головой одной левой, а правой уже стягивал колготки, которые трещали от его грубых движений. После чего навалился на неё всем своим телом и поцеловал в губы, обдавая зловонным дыханием. Его рука нырнула ей в трусики, причиняя лишь боль своей беспощадностью и жестокостью. И Сьюзи предприняла единственное, что может в этот момент, – она взбрыкнула головой, попытавшись разбить нос насильнику, но ей едва удалось это. Лишь только её лоб соприкоснулся с его массивной челюстью, как разум в последний раз за эту ночь покинул её тело, оставляя его на растерзание даже не замечающего потерю сознания девушки Джорджа, для которого важно в эти мгновения лишь одно – то, что его мечта исполнена. Сьюзи всецело принадлежала ему…
– Б-боже… что… что я наделал? П-прост-ти… прости меня, пожал… пожалуйста…
Сьюзи едва разбирала слова, расплывающиеся за всхлипываниями и рыданиями, исходящими от человека, который похитил её, который делал с ней всё, что захочет… который надругался над ней. Насильника, теперь льющего слёзы. Но чем они вызваны? Раскаянием? Или жалостью к себе?
Девушка пыталась понять, наступило ли уже утро или ещё продолжается эта бесконечная ужасная ночь? Часов у неё не было, телефон в кармане юбочки она не чувствовала, да и даже если бы чувствовала, то уж точно не хотела бы доставать его на глазах у этого мужчины. Он сидел абсолютно голый, поджав ноги к груди и обхватив их руками, его голова упиралась в колени, а по рукам и ногам на пол стекают струйками слёзы. Возможно, он и не заметил бы телефона, но Сьюзи боится рисковать. Потом…
Сьюзи вновь закрыла глаза и постаралась восстановить последовательность происходившего с ней кошмара. Ей и довольно сложно удавалось сделать это, ведь головная боль никуда не исчезла, как и головокружение, тошнота и другие признаки сотрясения мозга, ей оставалось лишь надеяться, что лёгкой степени… Тем не менее Сьюзи уже полностью осознала, что она в беде, и теперь судорожно пыталась придумать, как ей отсюда выбраться. Конечно, наверняка её мама уже волнуется и обзвонила как минимум всех знакомых. А быть может, уже обратилась и в полицию. Если же нет, то не пройдёт и пары часов, как позвонит. И тогда её найдут. Сьюзи верила в это всей душой. Ведь не мог этот увалень без мозгов замести все следы!
Даже будучи полностью уверенной в своём скором спасении, девушка не могла позволить себе просто лежать вот так: на голом полу, в разорванной одежде, с неприятным жжением где-то внутри себя. И ничего не предпринимать. У неё в голове возникла идея. Сьюзи решила постараться воспользоваться состоянием этого грёбаного психа Джорджа. И как бы ей ни хотелось заорать на него, чтобы он развязал и отпустил её, Сьюзи понимала, что надо действовать спокойно, медленно и постепенно. Для начала она приняла сидячее положение, оперевшись спиной на стену, к которой была привязана верёвка, опутывающая её шею. Затем подождала, пока шум в ушах снова понизится, параллельно борясь с усиливающимся головокружением, потемнением в глазах и ноющей болью в подвёрнутом голеностопе. Ей нельзя было больше терять сознание, ведь тогда она упустит шанс спастись. А Джордж продолжал раскачиваться в той же позе, повторяя одни и те же несвязные слова.
– Джордж… Я понимаю, что ты не хотел навредить мне. Ты хотел… хотел, чтобы всё было иначе. Я понимаю, правда… – мягким тоном, стараясь удерживать дыхание ровным, несмотря на клокочущие чувства в сердце, обратилась Сьюзи к похитившему её человеку. – И я прощаю тебя, Джордж. Прощаю. Правда, Джордж, верь мне…
Сьюзи старалась применить все те крохи знаний по психологии общения с психопатами, что у неё были: мягкий растянутый тон, обращение к человеку как можно чаще по имени, чтобы наладить взаимодействие. Она держала зрительный контакт и редко-редко моргала. И не замолкала ни на секунду, продолжая говорить и говорить что-то, что могло бы, по её мнению, успокоить и расположить к себе этого психопата. В какой-то момент она была уже почти уверена, что ей удаётся достучаться до чего-то человеческого в нём. Джордж перестал рыдать, лишь иногда всхлипывал, сотрясаясь мелкой дрожью. Он поднял голову, уводя взгляд вбок от Сьюзи, как бы она ни пыталась наладить с ним зрительный контакт – ведь она была уверена, что это тот самый последний и важный шаг к её победе над ним. Её голос креп, становился увереннее, а нужные слова сами вплетались в предложения.
– Я всё понимаю, мы все, бывает, срываемся. Чувствуем себя никому не нужными, покинутыми и одинокими. Это абсолютно нормально, ведь все мы люди. И нам свойственно ошибаться! Я не держу на тебя зла, ни в коем случае. Повторюсь: я прощаю тебя. И была бы тебе признательна, если бы ты для начала развязал меня…
Глаза Джорджа вдруг резко дёрнулись, ответив на её взгляд, и теперь буквально пронзали Сьюзи насквозь, полные уверенности, превосходства и безжалостности. Он перестал дрожать, но продолжал сидеть в той же странной позе, прижимая колени груди. Но теперь это была поза не разбитого страдающего человека, нет. Уголок его рта улыбался, глаза слегка сощурились. Сьюзи опешила от столь резкой смены настроения Джорджа, она совершенно не знала, что же ей делать. Ей вновь хотелось спрятаться, но уже от этого самодовольного взгляда, неотрывно смотрящего на неё.
– Д… Джордж… Развяжи меня… Пожалуйста… – теряя надежду, попросила Сьюзи, чувствуя, как по её щеке проскользнула слеза. Силы и воля покидали её.
Но ответом ей была лишь тишина. Джордж продолжал молча смотреть на неё, улыбаясь всё шире и увереннее. Сьюзи поняла: теперь он наслаждается моментом. Пытается запомнить её страх и слабость, ведь ему явно нравилось, что она целиком и полностью в его власти. Сьюзи читала всё это по его глазам, словно строчки текста в открытой книге. Ещё одна слезинка из её глаз упала на пол. Девушка протянула связанные руки к насильнику и повторила свою просьбу:
– Развяжи… Я прошу тебя, Джордж…
Джордж вскочил на ноги, а Сьюзи, испугавшись, вся сжалась. Но он направился не к ней. Резким движением Джордж отвернулся от неё и, бойко взбежав по лестнице, щёлкнул выключателем, погасив свет единственной лампочки. После чего он вышел из подвала, ни разу не оглянувшись. Дверь за ним захлопнулась, отозвавшись в Сьюзи болью и утратой последней надежды, раздался звук замка и задвижки. Затем девушка услышала размеренные тяжёлые шаги, и всё стихло.
Она осталась одна посередине этого холодного подвала в полной темноте, в разорванной одежде, изнасилованная и слабая, с пульсировавшей головной болью и тошнотой. И тогда Сьюзи не смогла больше сдерживаться. Слёзы градом потекли у неё из глаз, она буквально захлёбывалась ими. Упав на пол и свернувшись калачиком, Сьюзи ещё долго сотрясалась беззвучными рыданиями, а потом забылась тревожным сном, полным кошмаров.
***
Как и всегда, он пугливо семенит вдоль стенки, буквально вжимаясь в неё. Джордж не смотрит на проходящих мимо него людей, только лишь себе под ноги, изредка метая взгляд вперёд, чтобы сориентироваться относительно своего местоположения в здании школы. И сразу же вновь принимается разглядывать пол, по которому хаотично передвигаются десятки пар ног. С тех пор как у их класса началась химия, он воображает себе, что эти ноги – молекулы, что хаотично перемещаются в пространстве, пусть и двумерном: сходятся, расходятся, движутся в одном направлении… влево, вправо, наискось, прямо. Он уверен, что ему никогда не надоест эта его воображаемая игра. Ведь так он чувствует себя хотя бы чуть-чуть уверенно, чувствует себя личностью, особенным, а не изгоем в толпе учеников, как будто разом сговорившихся ненавидеть его. Все десять лет учёбы в школе он не мог понять за что. А ещё день назад он был уверен, что никогда не поймёт. Всего лишь день назад… Джордж попытался сжать кулаки, но они были синие и сильно опухли, так что даже через боль не удалось коснуться кончиками пальцев ладоней.
Внезапно он осознал, что идёт по коридорам школы уже как минимум пять минут, а никто не толкнул его, не сказал ему обидного слова, не плюнул в него бумажкой из пустой ручки. В конце концов, никто даже не преградил ему путь! У него возникло ощущение, что другие ученики просто расходятся перед ним, освобождая ему путь. Сердце радостно подпрыгнуло в груди, на лице застыла, хоть и будто стесняющаяся причины своего возникновения, но довольная улыбка. Он был счастлив! Неужели они наконец-то боятся его? Джордж и не ожидал, что чувствовать чей-то страх и преклонение перед собой так приятно! С вызовом он поднял глаза и оглядел учеников, находившихся рядом с ним. Мимо прошли высоченные и широкоплечие Говард и Ник, как всегда в бомберах расцветки их школьной сборной по футболу, в компании неизвестного ему старшеклассника. Навстречу им, обогнав Джорджа, сильно замедлившего шаг, в привычно быстром темпе пронеслись Зои и Элис, чьи фотографии уже висели на доске лучших учеников школы. В метре от него, у синих шкафчиков, стояла Кэйтлин Рот – они вместе ходили на уроки математики, физики и биологии. На лабораторных работах по биологии даже сидели за одной партой, распределённые по принципу формирования групп по фамилиям. Следовательно, выполняли аж целый курс лабораторных заданий вместе. Правда, каждое занятие приносило Джорджу ужасный дискомфорт, так как Кэйтлин ещё с седьмого класса приобрела формы взрослой женщины. Из-за этого Джорджу приходилось после окончания занятия бежать в туалет мастурбировать, иначе весь оставшийся день он только и мог что думать о ней… В один из таких дней Питер Найт заметил у него стояк и сфотографировал Джорджа в таком виде в коридоре перед началом одного из занятий, из-за чего целый месяц почти все издевались, называя его «мистер стоячок». Смутившись, он вновь начал разглядывать пол, но мысль о том, что его никто не задирает, не давала ему покоя. Эту теорию подкрепило ещё и полное отсутствие реакции от Говарда, который уж точно не преминул бы бросить в адрес Джорджа хотя бы одно не особо поднимающее настроение слово, чаще всего что-нибудь аналогичное слову «недоумок». А тут он лишь скользнул по нему взглядом, вернее, даже будто сквозь него…
Джордж подошёл к своему шкафчику и с трудом попытался открыть его маленьким ключом, пытаясь то так, то этак ухватить его покрепче непослушными и ноющими от боли пальцами и провернуть в замке. Наконец ему это удалось, и он отворил створку, за которой скрывались абсолютно стандартные для ученика вещи: книги, ручки и карандаши, спортивная форма. Ни одного постера или какого-нибудь магнитика, хоть Джордж очень долго думал, чем же украсить свой шкафчик, ведь почти все остальные ученики так делали. Но он так и не решился, боясь, что над ним начнут насмехаться из-за слишком крутой машины на постере или фотографии футболиста, которых Джордж даже и не знал – но так он бы сделал, как и крутой Ник. Был бы хоть чем-то похож на него, такого самоуверенного, всегда правильного… и единственного, кто мог одёргивать Говарда без печальных после этого последствий… Правда, на самом деле Джорджу хотелось повесить постер, на котором было бы изображено какое-нибудь милое животное, но он тщательно прятал эту мечту в глубине своей души. В любом случае теперь это всё неважно. Джордж вынул скомканный платочек из кармана и, положив его на одну из полок, медленно развернул, разлепляя слипшуюся ткань. Перед ним лежал настоящий человеческий зуб, грязный и окровавленный. Джордж уже потянулся протереть его пальцем, но передумал – ведь так даже лучше. Это будет теперь его талисманом, оберегом от всех невзгод и неудач.
– Он защищает меня… – благоговейно прошептал Джордж, обрадовавшись неожиданно возникшей в его голове мысли.
И ведь всё говорило о её правоте! Что, если талисман уже оберегает его? Быть может, поэтому сегодня в школе ему столь спокойно и хорошо?
Джордж быстренько побросал нужные учебники и тетради в свой рюкзачок и, радостно пружиня и почти подрыгивая на каждом шаге, много более уверенный в себе направился в кабинет, в котором у его группы через пару минут должен был начаться урок по обществознанию. Перед дверью кабинета уже собралась толпа одноклассников Джорджа, заспанные и понурые, тогда как Джорджу, казалось, ничто не могло испортить настроение. Он расправил плечи, счастливо, хоть и глуповато улыбался во всю ширину рта, в нетерпении расхаживая из стороны в сторону между расположившихся у стен учеников. Ровесники провожали его молчаливыми взглядами. Как только он подошёл, стихли все разговоры и в коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь проходившими мимо учениками других классов.
Ровно со звонком, прогремевшим так, что у Джорджа заложило левое ухо, к классу присоединилась и преподавательница, миссис Ловерн Стедворд. Это была полноватая женщина сорока пяти лет, с неизменно убранными кое-как в пучок русыми волосами, толстой круглой оправой очков на глазах и одетая всё то время, что её знал Джордж, будто в один и тот же костюм, обязательно мятый и измазанный мелом. В том числе и в этот день, даже несмотря на то, что было ещё утро, и звонок прозвенел лишь на первый урок. Она открыла кабинет и вошла вслед за своими учениками. По своему обыкновению, Джордж сел на первую парту – так он чувствовал себя под защитой учителя, да и, как это заведено, задние парты уже давно принадлежали самым главным заводилам и хулиганам. От них-то Джордж старался держаться подальше.
– Джордж, что ты здесь делаешь?
Джордж застыл, уронив при этом пенал обратно в сумку, удивлённый и испуганный. А ведь он так долго выковыривал этот пенал, стараясь заглушать ощущение нестерпимой боли опухших рук.
– Джордж, ты не слышал моего вопроса?
Джордж медленно, вжав в плечи шею, поднял голову и посмотрел заискивающим взглядом на преподавательницу. Он не знал, что ответить, да и не смог бы, если бы знал – как часто бывало с ним в стрессовой ситуации, его словно парализовало. Эта сцена, быть может, длилась бы вечность, если бы миссис Стедворд вновь не прервала молчание своим спокойным низким голосом, несмотря на то, что её брови были нахмурены и образовывали в совокупности с длинным крючковатым носом профиль хищной птицы, готовой разорвать попавшуюся добычу на мелкие кусочки:
– Я знаю, что тебя отстранили от уроков на две недели за… за драку с Хэнком из параллельной группы. Я не могу допустить тебя к занятию, Джордж. Возьми свои вещи и выйди в коридор. Урок уже начался, и я хотела бы успеть всё, что приготовила на него для класса.
Дрожащими руками и непослушными пальцами, сдерживая образовавшийся от обиды комок в горле и чувствуя себя так, словно его выбрасывают из кабинета, словно паршивого котёнка, Джордж закинул рюкзак на плечи и выметнулся в коридор. Ему хотелось разрыдаться прямо здесь, под дверью кабинета, но он не мог себе этого позволить, ведь, даже несмотря на прозвеневший звонок, в коридоре были ученики, пусть и не такие многочисленные, как на перемене. Джордж не понимал, за что с ним так поступают. Конечно же, он помнил слова директора школы, мистера Зака Бриджеса, сказанные им в присутствии родителей Хэнка и самого Джорджа. Должны были быть и отчим с матерью Джорджа, но они не отвечали на звонки. Мистер Бриджес предупредил Джорджа, что школа будет рассматривать вопрос о его исключении, а пока решение не принято, его отстраняют от занятий. После чего директор, наказав Джорджу ждать его в кабинете, лично проводил не прекращавшую плакать миссис Сворд и всё это время не проронившего ни звука огроменного, будто бы размером с немалый шкаф мистера Сворда, чьи эмоции выдавали лишь крепко сжатые на протяжении всего разговора в кабинете директора кулаки и пульсировавшие вены на бритом и отполированном черепе головы. Вернувшись же к Джорджу в кабинет, мистер Бриджес попытался выяснить у парня, в чём же была причина драки. Вновь не получив от него внятного ответа, директор сказал, что так как раньше Джордж не был замечен в каких-либо нарушениях правил школы и законов вообще, то на первый раз, быть может, это сойдёт ему с рук. Но пообещал, что если нечто подобное произойдёт ещё раз, то он лично подпишет документы об отчислении Джорджа в ту же секунду, как узнает об этом. После чего попросил Джорджа покинуть кабинет и передать его матери, чтобы она позвонила в школу как можно скорее.
И за что ему только это всё? Почему его все так ненавидят? Ведь он всегда старается быть со всеми обходительным и услужливым… Конечно, буквально вчера произошёл тот неприятный инцидент. Но разве Джордж был виноват в нём? Не он первый начал… Из мыслей Джорджа вырвал звонкий голос ученицы у противоположной стены коридора, что-то шепчущей почти на самое ухо своей подружке. Она, в отличие от своей подруги, стояла к нему лицом и старалась незаметно поглядывать на Джорджа полными ужаса глазами.
– Эй, это же тот псих, который чуть не убил Хэнка, слышала об этом? – она пыталась шептать, но из-за высокого тона Джордж прекрасно расслышал её слова в отдающем эхом почти пустом коридоре.
– Правда?!
– Да не оборачивайся, Зои! Он смотрит на нас… Пойдём-ка лучше отсюда…
И тут Джордж понял, почему никто не задирал его этим утром. Его боялись. Боялись за то, что он сделал с этим придурком Хэнком. Сначала Джордж расстроился, почувствовав себя ещё более одиноким, чем прежде. Но чем больше он замечал испуганных взглядов и буквально расступающихся перед ним детей, тем сильнее в нём крепли иные чувства. Теперь он ощущал себя по-настоящему особенным. Гордость начала взыгрывать в нём, принося ему и чувство счастья. Пусть все боятся его, Джорджа Маллета. Боятся и преклоняются перед ним.
Правда, хоть Джордж и считал себя абсолютно правым в случившемся, но даже для него самого было загадкой то, почему он решил так поквитаться с Хэнком. Ведь ситуация была вполне привычная для Джорджа – после окончания занятий на крыльце Хэнк окликнул его, назвав дурачком, после чего начал всячески изгаляться. Как и всегда в таких ситуациях, Джордж лишь стоял и смотрел под ноги Хэнку, глупо и льстиво улыбаясь, будто бы ему и самому забавны те потоки шуток, что выдаёт Хэнк. И после насмешек по поводу внешнего вида, ума, поведения и странности Джорджа они бы и разошлись каждый по своим делам. Хэнк даже – сам чувствуя уже, что идеи кончаются, а Джордж никак не реагирует, а также упрашиваемый своим другом Льюисом пойти в дом всем известного тусовщика, где, разумеется, намечалась очередная вечеринка – уже отвернулся от Джорджа и сделал шаг, как бросил через плечо те самые слова, которые пеленой застелили сознание Джорджа, вмиг сделав его просто машиной для избиения, не слышавшего никого вокруг, не чувствовавшего ни боли, ни усталости. Да и мать-то твоя та ещё шлюха, чего тут удивляться, что ты такой. Наверняка непонятно даже, кто твой настоящий отец! Что придурок – только это вот точно!
Сначала Джорджа пытался оттащить Люьис, потом к нему присоединились ещё пара парней из их компании, и всё это происходило под аккомпанемент визгов и криков девчонок, до этого подхихикивающих над издёвками Хэнка. Но ничто не останавливало Джорджа. Он не дружил со спортом, но был крупнее их всех, да и уже потолще: отсутствие спорта и плохой метаболизм делали своё дело. Драка, которую сложно было назвать дракой, в связи с тем, что первый же удар Джорджа в скулу обидчику полностью вывел из строя последнего, не только психологически, но и физически. Да и Хэнк был сильно ниже ростом, а весом так и подавно, так что сидевший на нём сверху Джордж и наносивший ему удар за ударом был целиком и полностью победителем этой самой драки. Остановить эту мерзкую сцену удалось лишь охраннику, пусть и не очень молодому и ловкому, но зато превосходившему по габаритам даже Джорджа. Он же вызвал скорую и отвёл «победителя» в кабинет директора.
Итак, Джордж не мог для себя понять, что же так сильно вывело его из себя в сказанном Хэнком. Что он затронул его родителей? По идее, особенно сильно досталось матери, но ведь он и сам ненавидел её всеми фибрами души. Или дело в том, что Хэнк позволил усомниться в отцовстве Генри Маллета, единственного человека, который всегда любил и поддерживал Джорджа, хоть они и мало времени провели вместе из-за вечных разъездов отца и его столь ранней кончины… Или же Джорджа зацепило то, что Хэнк врал? Ведь он прекрасно знал, как мать любит отчима. Сколько раз она закатывала дома истерики на почве ревности, а потом сама же бросалась в ноги своему любимому, моля о прощении и уверяя его, что все её страхи и домысли лишь от огромной любви к нему. Конечно, дружки отчима часто занимались с ней сексом, но только когда этого хотел сам отчим, устраивая оргии или же просто желая полюбоваться на «любимую» со стороны. Или же всё в совокупности? Что ж, это было уже неважно. Зато у Джорджа теперь в шкафчике был его новый талисман – зуб Хэнка, который застрял во время драки между костяшек его правого кулака.
Тем не менее, наказание ждало Джорджа впереди. Вечером прошлого дня его мать и отчим были пьяны в стельку и, разумеется, ни слова не поняли из рассказанного им Джорджом, если вообще были в состоянии слушать, сидя на табуретках рядом друг с другом и положив головы на стол и храпя. По подбородку отчима стекала тонкая слюнка, наполняя всё увеличивающуюся лужу на скатерти. Сегодня же директор школы, мистер Зак Бриджес, не дождавшись за сутки реакции от матери Джорджа и его отчима, сам позвонил им домой. После льстивого, хоть и сильно прокуренного и с нотками недовольства голоса, которым мать Джорджа разговаривала с директором по телефону, теперь она, нечеловечески вопя о том, за что у неё уродилась такая тварь и мразь, ворвалась к сыну в комнату с кожаным ремнём в руках и отстегала сначала им, а потом и его железной пряжкой, добавив несколько оплеух свернувшемуся калачиком и боявшемуся даже всхлипнуть Джорджу. А также поддала ему ногой по рёбрам, отчего потом ещё две недели у Джорджа был синюшный бок и ему было больно совершать резкие движения и повороты туловища. Когда мать ушла, Джордж продолжал лежать на полу, трясясь и беззвучно плача. Он слышал с кухни её стоны и звериные рыки отчима, видимо, перевозбудившегося от произошедшего и взявшего её прямо на кухонном столе. Потом всё стихло, свет в доме погас, а Джордж продолжал лежать в том же положении, только теперь закрыв глаза и пребывая в тревожной дрёме.
А через ещё некоторое время дверь его комнаты скрипнула, и Джордж, открыв глаза, в слабом лунном свете, пробивающемся сквозь зазоры и дырки перештопанных старых штор, увидел босые волосатые ноги отчима, стоявшего прямо над ним в одних лишь семейных трусах. Он помог Джорджу встать и усадил на кровати, после чего и сам сел рядом.
– Расстроил ты нас, конечно, Джордж… Эх, расстроил. Мама твоя совсем, конечно, огорчилась. Но ничего, всё образуется, – с этими словами отчим по-отечески похлопал Джорджа по спине. – Тем не менее, Джордж, мальчик ты уже не маленький, и я уверен, что понимаешь, что должен отработать то, что сделал.
После чего отчим поднялся с кровати, одним движением стянул с себя трусы и отбросил их в сторону…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге