И ВЕСНА ПРИХОДИТ

ПРОЛОГ

Темной осенней ночью меня разбудил голос дочери:

— Мама! Мама!

Голос был таким ясным и громким, будто она звала меня из соседней комнаты. Я резко вскочила и села на кровати — и только через несколько секунд вспомнила: дочери здесь нет. Она живёт в другом штате уже почти двадцать пять лет.

Иногда я просыпаюсь с ощущением, будто прожитых лет не было, — она всё ещё маленькая, спит в своей комнате, и я могу в любой момент открыть дверь и проверить, всё ли в порядке. Но реальность давно другая. У неё своя жизнь, свои заботы, о которых я узнаю не всегда и не сразу.

Наверное, поэтому такие сны пугают особенно сильно: в них исчезает расстояние и возвращается чувство ответственности, которое уже не соответствует реальности, но всё равно никуда не исчезает.

Я потёрла лоб, вспоминая сон.

Во сне я видела себя спящей. И вдруг — голос дочери, отчётливый, громкий, тревожный:

— Мама! Мама!

Я встаю с кровати и бегу туда, откуда доносится голос. Открываю одну дверь, потом другую — комнаты пусты.

Бегу вниз по лестнице. Страх сжимает сердце.

— Лора, где ты?

Ответа нет.

Я поднимаюсь наверх, сердце колотится, дыхание сбивается. Открываю дверь в ванную — и замираю.

Ванна полна воды.

— О, Боже…

Я наклоняюсь и вижу на дне маленького котёнка. Он лежит неподвижно. Не дышит.

Опускаю руки в воду, подхватываю его. Он лёгкий, почти невесомый. Держу на ладони, другой рукой тормошу, хлопаю по спине. Ещё. И ещё.

И вдруг он делает вдох.

Котёнок начинает дышать. Я прижимаю его к груди, согреваю своим дыханием — и просыпаюсь.

Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять: это был сон. Тело ещё оставалось в том же состоянии, что и во сне: сердце билось быстро, руки дрожали, дыхание было поверхностным. Такие ощущения не проходят сразу, даже когда разум уже понимает, что опасности нет. Тело продолжает жить своей жизнью, будто не получило сигнала, что всё закончилось.

Я потянулась к телефону: три часа ночи. Слишком рано звонить — но меня трясло от ужаса. Я нажала кнопку быстрого набора телефона дочери, услышала длинные гудки. Написала сообщение: позвони, как только сможешь.

Потом набрала номер её мужа. Тоже тишина. Оставила голосовое.

Было ощущение, будто с дочерью что-то случилось и ей срочно нужна моя помощь. Я понимала, что это, скорее всего, просто страх, но тело не слушалось. Оно дрожало, как будто опасность была настоящей. В таком состоянии я не смогла бы сесть за руль и вести машину восемь часов.

Когда дети маленькие, всё проще. Ты рядом. Ты отвечаешь за них. Ты действуешь. Когда дети взрослые, ответственность никуда не исчезает — пропадает только возможность что-то сделать быстро. И это ощущение беспомощности оказывается тяжелее, чем бессонные ночи, которые были когда-то.

Я спустилась вниз, открыла ноутбук, стала искать рейс в Лас-Вегас. В этот день рейсов не было.

Я села на диван — и вдруг поняла: если что-то случится, я не смогу добраться до дочери быстро. Не так, как если бы она была здесь, в соседней комнате моего дома.

Я не могу быть рядом всегда.

В молодости кажется, что мы всё успеем. Что у нас есть время, силы, возможности, здоровье, деньги, самолёты, телефоны, интернет — всё, чтобы не терять связь друг с другом. Но с возрастом приходит другое понимание: расстояние существует. Время существует. Слабость существует. И есть вещи, которые невозможно контролировать, сколько бы мы ни старались.

Вдруг зазвонил телефон.

Я вздрогнула от неожиданности — его громкий звук был слишком резким в ночной тишине. На секунду сердце сжалось: в такие моменты всегда боишься услышать плохие новости.

— Алло?

— Мам! Ты звонила? Что случилось?

— Ты в порядке?

— Да. А ты?

— Все хорошо. Извини, что разбудила. Спи, родная. Я тебя люблю.

Нажала «отбой» и только теперь смогла сделать глубокий вдох. И ещё один.

Вернулась в постель, но уснуть уже не могла.

Я лежала и слушала, как постепенно замедляется дыхание. Тело всё ещё оставалось напряжённым, хотя разум понимал, что всё в порядке. В такие моменты особенно ясно чувствуешь, что страх живёт не только в голове. Он живёт в мышцах, в груди, в животе, в горле. И иногда ему нужно гораздо больше времени, чтобы отпустить, чем словам — чтобы объяснить, что опасности нет.

Мне вспомнились два других сна — про мужа и про маму.

Когда моей дочери было десять лет, я проснулась от её крика: — Мама! Мама!

Я побежала в её комнату, включила свет. Она сидела в постели со слезами на щеках.

— Мне папа приснился. Он стоял на облаке, протягивал ко мне руки и звал меня… Мне страшно, мама.

Я обняла её, успокоила, мы попытались снова уснуть.

А буквально через час нам позвонили и сказали, что мой тяжело болевший муж умер.

Несколько лет спустя, когда я уже жила в Америке, мне приснился страшный сон о моей матери. Я проснулась в ужасе и больше не смогла уснуть. Утром позвонил брат и сказал: — Мама умерла.

Я не думаю, что сны что-то предсказывают. Но после тяжёлых потерь человек начинает особенно остро чувствовать тревогу за близких, и иногда она приходит раньше мыслей — во сне, в теле, в ощущениях, которые трудно объяснить.

Прошли годы, но мозг всё ещё помнит. И страх возвращается быстрее, чем успеваешь себя остановить.

И теперь этот сон.

Я медленно приходила в себя после панической атаки — сидела и просто дышала, стараясь почувствовать, что я здесь. Дыхание выравнивалось, но внутри оставалось тяжёлое, давящее чувство — как будто прошлое снова вошло в комнату и осталось в ней.

Пока я искала билеты, мне попалось объявление о гештальт-мастерской в Институте Эсален, в Биг-Суре, Калифорния. Я смотрела на экран и вдруг ясно поняла: мне нужно поехать туда.

Не за ответами.

И даже не за облегчением.

Просто потому, что я больше не могла делать вид, будто понимаю, что со мной происходит. Страх всё чаще приходил раньше мыслей. Тело реагировало быстрее, чем я успевала что-то объяснить себе словами.

Становилось ясно: во мне есть что-то, чего я давно избегаю, но что всё настойчивее требует внимания.

Мне нужно было встретиться с этим.

И, возможно, наконец увидеть, что именно внутри меня так сильно боится, что начинает говорить даже во сне.

Глава 1. ДЕНЬ ПЕРВЫЙ

Я волновалась. Убралась в доме.

«Всегда убирай перед отъездом — после долгого пути так приятно возвращаться в чистый дом». С этим маминым правилом, звучащим в голове её голосом, я живу с юности, с тех времён, когда много ездила по стране.

В те времена жизнь казалась более предсказуемой и верилось, что если всё заранее привести в порядок, то и возвращение будет спокойным. Сейчас я уже не так уверена, что порядок в доме может защитить от того, что происходит внутри, но всё равно продолжаю делать то же самое — как будто чистая кухня и аккуратно заправленная постель могут удержать мир от распада хотя бы на время моего отсутствия.

Скоростная магистраль между Сан-Франциско и Лос-Анджелесом, Highway 1, — серпантин по самому краю земли, на высоте до 180 метров над уровнем моря, с одной полосой в каждую сторону. Для кого-то это одна из самых красивых дорог в Америке, но для меня она всегда была дорогой страха. Здесь нет широты, нет пространства для ошибки, нет возможности отвлечься — только асфальт, линия обрыва и постоянное напряжение, которое не отпускает ни на минуту.

Солнце бьёт бликами в заднее стекло машины впереди и ослепляет. Я опускаю взгляд вниз, на белую линию дороги, и вдруг перестаю её видеть — в глазах темнеет. Я притормаживаю.

Так уже было.

Я ехала одна, на маленькой Toyota Echo через всю Америку — с Атлантического побережья, из Северной Каролины, в Калифорнию, к Тихому океану. Одна. Через всю страну. Тогда казалось, что я сильнее, чем есть на самом деле, что если очень нужно, можно просто сесть в машину и доехать куда угодно, не думая о страхе, усталости или о том, что впереди тысячи миль неизвестности. Если бы не новенький навигатор, только появившийся тогда на рынке и стоивший почти столько же, что и мой компьютер, наверное, не доехала бы вовсе — или приехала в Канаду вместо Калифорнии.

Я доехала. Но уже в конце пути, когда моя старенькая машина едва плелась по извилистой горной дороге, за мной выстроилась длинная вереница машин. Нажала на газ, чтобы ускориться. И сразу после поворота солнце так ослепило дорогу передо мной, что я, не видя очередного изгиба, продолжала ехать прямо… Только оградительные перила спасли меня тогда от смертельного нырка в пропасть.

С тех пор я знаю, как мало нужно, чтобы всё пошло не так, и как быстро тело это вспоминает, даже если разум пытается убедить себя, что всё в порядке.

Здесь всё повторялось.

Узкая дорога. Узкий мост. Машины идут вплотную, некоторые съезжают на обочину, люди выходят из них, любуются морем. Я туда даже не смотрю — вода слишком ярко блестит, и от этого становится тревожно, как будто взгляд не сможет оторваться от этой красоты, и водитель нырнет вместе с машиной вниз.

Дорога извилистая, поворот за поворотом, ехать страшно. Машины начинают скапливаться позади меня. Я чувствую их нетерпение, хотя никто не сигналит. Само ощущение, что ты едешь медленнее других, заставляет нервничать сильнее, чем высокий обрыв за окном.

Я выехала на обочину, пропустила машины и пристроилась за последней. Она ехала очень медленно, и я была этому благодарна.

Снова образовалась длинная череда машин, но теперь я была спокойна: это уже не я задерживала движение, а тот, кто ехал впереди меня. И нервы у него, наверное, были покрепче моих. Иногда достаточно перестать быть центром внимания, чтобы выдохнуть и снова почувствовать, что можешь дышать.

Ремонт на этой дороге продолжается с 2021 года. Тогда произошёл массивный селевой оползень, гора обрушилась и завалила дорогу. Highway 1 был закрыт, но сейчас открыли одну сторону, и я могу доехать до Института Эсален. Уже в миле от него проезд в сторону Лос-Анджелеса полностью закрыт.

Позже, уже в Эсалене, одна женщина рассказала, что ей из Лос-Анджелеса пришлось ехать на север, в Монтерей, где я живу, по Highway 101, а уже оттуда по Highway 1 обратно — объезд получился почти в три раза длиннее прямого пути. Я слушала её и думала, что иногда и в жизни приходится двигаться в обход, потому что прямой путь оказывается закрыт, и никакое усилие не может его открыть раньше времени.

Я еду и вслух бормочу детские стишки, вспоминаю какие-то песенки, а между ними шепчу молитвы. Мне очень страшно вести машину, но я стараюсь концентрироваться, возвращая себя в «здесь и сейчас», как учили на курсах осознанности, которые я проходила когда-то больше из любопытства, чем из необходимости. Теперь это уже не теория — я буквально чувствую, как страх блокирует моё внимание, делает его узким, как тоннель, и всё существование в этот миг сводится к рулю в руках и к белой линии дороги, которую нельзя пересекать.

Слава Богу, я доехала.

В офисе купила две книги, потом пообедала и, оставив чемодан в машине, пошла искать свою комнату. Открыла дверь — три двухъярусные кровати и моя, нижняя, уже занята. Положила на неё пакет с книгами и вышла — никого не было, да и выяснять отношения не хотелось. Полезу наверх, если что.

В голове мелькнула тревожная мысль, что я могу мешать другим спать, сопеть, случайно разбудить. Словно мне важно было заранее занять меньше места и не создавать никому неудобств, даже если никто ничего не сказал.

Первое занятие начиналось в 19:15 и длилось до 21:00. Я сняла обувь у входа и открыла дверь в большую комнату —тонкие матрацы, сложенные в углу и несколько стульев вдоль стены.

В группе было тридцать человек плюс команда из четырёх: Давид, его жена, сын и помощница. Все сидели на полу, опираясь на подушки для медитации. Я попросила стул — мне было трудно так сидеть.

Просить всегда неловко, даже когда понимаешь, что имеешь на это право.

Началось знакомство. Давид задал вопрос: "What is true about you right now?" — и попросил каждого ответить.

Что обо мне правда прямо сейчас? А разве что-то может быть неправдой? Я задумалась.

Потом ответила: родилась в России, сейчас живу в США, часто испытываю панические атаки, изучаю психологию в гештальт-подходе и приехала на мастер-класс в надежде узнать что-то новое для себя.

Говоря это, поймала себя на том, что рассказываю факты — но не говорю, как на самом деле себя чувствую. Словно даже здесь, среди людей, которые тоже приехали со своими проблемами, мне всё равно трудно было занять своё место полностью.

Участники продолжали говорить, а я смотрела на Давида и его семью — жену и сына. С первого взгляда эти люди внушали доверие. В описании к мастер-классу я прочла, что Давид был учеником самого Фредерика (Фрица) Перлза — выдающегося психотерапевта и создателя гештальт-терапии, — и уже одно это придавало ему авторитет в наших глазах. Он был невысоким, худощавым, очень подвижным, с удивительно внимательными глазами и всецело покоряющим голосом, который мог меняться от тихого, располагающего тембра до громкого, решительного и требующего, одновременно повелевающего и усыпляющего.

Его жена, Линда — примерно одного с Давидом, средних лет возраста, но выглядевшая на 20 лет моложе. Стройная, с гибкой фигурой, которой обладают бывшие гимнастки или танцовщицы, так и не оставившие привычку ежедневных тренировок, ставших неотъемлемой частью их ежедневной рутины. Она развивала своё собственное направление танцевальной терапии, которое пользовалось большой популярностью.

Их сын, Антон, как я позже узнала, недавно закончил факультет предпринимательства в престижном университете, жил в Лос Анджелесе и развивал свой собственный бизнес. На мастер-класс к родителям приехал по их приглашению, чтобы помочь в проведении занятий с нашей группой. Антону было 25 лет, высокий, хорошо сложенный молодой человек, с неизменно доброй улыбкой на губах и готовностью помочь каждому, кто поднимет руку и позовёт его.

А их помощница, Тина, как она сама сказала, была многолетним членом команды, следила за логистикой, контактами, и постоянно передвигалась с мастерами во всех их путешествиях как в США, так и за рубежом. Она также была готова прийти на помощь и ответить на любые наши вопросы.

Когда все представились, Давид предложил нам сделать глубокий вдох и выдохнуть со звуком «Уууу».

Я почувствовала резонанс — свой голос среди других, вибрацию в теле, общее звучание. Было ощущение единения, как будто энергия группы действительно собирается вместе, и в этом было что-то одновременно странное и притягательное, словно на секунду перестаёшь быть отдельным человеком и становишься частью общего дыхания.

Потом мы двигались по залу хаотично, не встречаясь взглядами. Люди размахивали руками, раскачивались, занимали пространство. Мне было неловко — не знала, как двигаться, чувствовала себя скованной. Другие были свободны, пластичны, артистичны, как рыбы в океане, а я всё время думала, правильно ли двигаюсь и как выгляжу со стороны.

Когда мы случайно встречались с кем-то взглядами, у меня возникали странные чувства — смущение, напряжение, уязвимость, будто меня видят слишком близко, хотя ничего особенного не происходило.

Мы дышали, поднимали и разводили руки, наклонялись, будто зачерпывая энергию земли и выплёскивая её к солнцу. Я старалась следовать движениям, но всё время ловила себя на том, что наблюдаю, как другие выполняют это упражнение: точно ли я это делаю, вместо того чтобы чувствовать — и от этого становилось ещё более неловко, словно опять навёрстываю что-то, что у других получается само собой.

Потом нас попросили лечь на пол; я взяла подушки и легла. Звучала медленная, гипнотизирующая музыка. После дыхательных упражнений тело ощущалось странным — тяжёлым и пустым одновременно, голова слегка плыла. Я лежала и прислушивалась к себе.

Нам сказали подняться. Люди стали садиться на пол — я тоже села, не стала брать стул. Сказала тем, кто был рядом, что мне неудобно сидеть так низко, не привыкла, — в теле появляется напряжение, будто я всё время должна удерживать равновесие.

Давид предложил разбиться на тройки. Задание было простым: в течение пяти минут каждый по очереди говорил, что чувствует в теле, а двое других молча слушали.

В этот момент я вдруг почувствовала себя маленьким ребёнком, сдавленным где-то глубоко внутри живота. Это ощущение возникло неожиданно, без связи с происходящим вокруг, словно внутри меня есть кто-то гораздо меньше и слабее, чем я, и ей там тесно, тяжело, нечем дышать.

Было чувство, будто внизу живота слишком мало места, словно что-то сжимает изнутри, не даёт расправиться, не даёт сделать полный вдох, и от этого напряжение начинает подниматься выше, к груди, к горлу, превращаясь в знакомое ощущение, когда хочется вдохнуть глубже, но воздух не проходит.

Я сидела, прислушиваясь к своему состоянию. Старалась не шевелиться, чтобы не потерять это странное ощущение. Одновременно внутри поднималось смущение — вокруг всё было спокойно, люди просто выполняли упражнение, а во мне происходило что-то слишком сильное для такой простой ситуации.

Когда подошла моя очередь говорить, я поделилась тем, что мне очень неудобно сидеть на полу, в теле появляется напряжение, и я чувствую внутри маленькую девочку, которой страшно и тесно, — она словно сжимается, стараясь занять как можно меньше места. Добавила, что ей трудно дышать и ощущение поднимается вверх, к горлу, словно я должна всё время сдерживать дыхание, чтобы не расплакаться, хотя причин для слёз вроде бы нет.

Я вспомнила, что во время упражнения на сжатие мышц таза поймала себя на мысли: забыла, как это делается — словно тело не хочет выполнять то, что нужно. Парень, сидевший напротив, понимающе улыбнулся. Стало немного спокойнее: происходящее со мной, видимо, не выглядело странным со стороны.

Мысли перескакивали с одной на другую: кто-то занял мою кровать и не хочется ни с кем выяснять отношения, проще лечь на верхнюю полку или вообще сделать вид, будто мне всё равно. Говоря это, вдруг вспомнила: ехать по извилистой дороге было очень страшно, но я всё-таки доехала. И что сейчас во мне одновременно есть и страх, и любопытство, потому что совсем не понимаю, что со мной будет дальше на этом мастер-классе.

Про себя я отметила, что всё время стараюсь говорить спокойно, почти ровно, будто рассказываю не о себе, а о ком-то другом. И только тело остается напряжённым, словно не верит, что можно просто сидеть среди людей и ничего не контролировать.

В этот момент мне стало особенно ясно, как трудно бывает просто быть, не стараясь выглядеть сильнее, спокойнее или удобнее, чем на самом деле.

На выходе я спросила, нужно ли приносить блокнот для записей. Мне ответили, что у них всё есть, и можно ничего не брать с собой. Когда надевала кроссовки, жена Давида поинтересовалась, когда я приехала в Америку, где живу, есть ли у меня семья. Вопросы были обычные, вежливые, такие, какие задают при знакомстве, но я заметила, что начала отвечать слишком откровенно, будто внутри уже не было привычной защиты, которая обычно помогает говорить только то, что нужно.

Я сказала, что живу в Монтерее, приехала из России много лет назад. У меня есть дочь, которая живёт с мужем в Лас-Вегасе. И почти сразу добавила, что у неё депрессия, она почти не выходит из дома и в последнее время избегает меня. Сказав это, я сама удивилась, зачем рассказала так много лишнего человеку, которого вижу впервые. Но остановиться уже не могла, как будто во мне накопилось слишком много тревоги, и она, будто прорвавшийся сквозь сломанную плотину поток воды, хлынула наружу при первом же доброжелательном вопросе.

Мне посочувствовали — спокойно, без лишних слов, и от этого стало немного легче. Но вместе с облегчением появилось и знакомое чувство неловкости, будто я снова сказала о себе больше, чем следовало, и заняла пространство, которое мне не было отведено.

Когда вышла из зала, поймала себя на мысли, что уже в первый вечер чувствую себя здесь более уязвимой, чем ожидала, словно это место не даёт спрятаться за привычными словами и ролями и очень быстро заставляет говорить о том, что обычно остаётся внутри.

После занятия я долго сидела в столовой и делала записи. Было состояние незащищённости и облегчения одновременно.

В комнату вернулась поздно, около половины двенадцатого. Свет был погашен, кто-то спал, кто-то тихо шуршал вещами. Моя постель всё-таки была занята, и я легла на ту, что оставалась свободной, стараясь не шуметь, не задевать чужие вещи.

Пришло осознание, как непривычно мне быть в одной комнате с незнакомыми людьми. Я не помнила, когда в последний раз спала не одна. Наверное, ещё в молодости, в общежитии или в летнем лагере, когда это казалось естественным и не вызывало никакого напряжения. Сейчас же каждое движение ощущалось слишком заметным, будто я вторглась в чужое пространство и должна всё время следить, чтобы никого не побеспокоить.

Поймала себя на беспокойстве о том, как буду спать, не буду ли храпеть, ворочаться, не помешаю ли другим. Эти мысли казались мелкими и даже смешными, но тело реагировало на них всерьёз, будто от того, насколько тихо я лежу, зависит, примут меня здесь или нет.

Состояние было странным — усталость и возбуждение одновременно. Внутри всё ещё продолжалось то, что началось на занятии, и не хотело останавливаться. Мысли возвращались к дороге, к упражнениям, к ощущению маленькой девочки внутри, к тому, что я оказалась здесь, в месте, о котором столько слышала, и теперь не знаю, что со мной будет дальше.

Само место тоже действовало на меня необычно. В Эсалене всё казалось чуть более настоящим, чем в обычной жизни. Будто здесь снимается привычная оболочка, и остаётся только то, что есть на самом деле. От этого становилось одновременно интересно и тревожно, словно я приехала не просто на мастер-класс, а в какое-то пространство, где от меня может потребоваться больше, чем я готова дать.

Я лежала и слушала дыхание людей вокруг, тихие звуки в темноте, шум ветра за окном. И вдруг почувствовала, как трудно мне просто быть — без роли, без привычных объяснений, без возможности закрыть дверь и остаться одной.

Даже здесь, среди людей, которые приехали за тем же, что и я, мне всё равно хотелось занять как можно меньше места, не привлекать внимания, не мешать, не быть слишком громкой, слишком заметной, слишком неудобной.

Только под утро я наконец заснула. Сон был неглубокий, тревожный, словно внутри всё ещё продолжался какой-то процесс, который не закончился вместе с первым днём.

И где-то на границе сна и бодрствования у меня мелькнула мысль, что, возможно, именно поэтому я и приехала сюда — потому что больше не могу жить так, всё время стараясь быть меньше, тише и осторожнее, чем я есть на самом деле.