И тысячу лет спустя. Трэлл.

Пролог

«Мальчик опустил голову, но его заставили смотреть. Взяли за рыжие длинные волосы, намотали их на кулак и дернули. Они подняли его голову так, что из шеи мальчишки чуть не вылетел кадык, и заставили смотреть. Его отец умер сразу. Конечно, было бы странно, если бы человек мог прожить хотя бы минуту без головы. Хотя мальчик надеялся, что его отец снова встанет и побежит, как та курица, которую они обезглавили накануне, чтобы наварить бульона. Но отец не встал, и мальчик не понимал почему. Он никогда не видел мертвых людей прежде. Голова отца как раз была в ногах его матери. Мать же еще была жива. Она была там, у стола, на котором еще оставалась миска вчерашнего бульона, но мальчик свою мать не видел. Тучное тело чужака, размером с медведя, нависло над его матерью, и отчего-то стол содрогался, шатался, стучал о стену, а вот мать… молчала. А потом, когда все с ней было кончено, пришла очередь старшей сестры. Медведь отошел от стола, взревел, зачем-то засучил рукав, вынул нож и сделал легкий надрез чуть выше обратной стороны локтя. Когда он убрал нож, следующую жертву, рыжеволосую сестрицу, потащили за ноги из угла к столу. Зверь оскалился и снова вернулся к столу спокойной походкой, будто насиловать женщин было обычным и бытовым для него делом, как рубка деревьев или заточка меча. И тогда мальчик, уже не в силах этого выносить, начал молиться.

— Отче наш… сущий на небесах… — мальчик сложил ладони вместе, потому как руки его были свободны — его держали за длинные волосы. — Да святится имя Твое…

— Эй! Ты! — тот, кто держал его сзади, резким движением руки повернул мальчика к себе. — Не смей говорить со своим ложным богом при нас!

— Да приидет Царствие Твое… — протянул мальчишка, глотая и сопли, и слюни, и слезы. Краем уха он слышал, как Маккенна, в отличие от матери, не жалела своего голоса и груди. Он слышал, как миска перевернулась на столе и куриный бульон полился на пол. Затылком он чувствовал и видел, как его сестре больно. — Да будет… да бу… дет… воля Твоя…

— Думаешь, он поможет тебе? Тогда молись! Молись, щенок! Да погромче! Чтобы твой бог пришел и спас твою сестрицу! Ну, где же твой Иисус?

Мальчик замолчал, пытаясь проглотить ком в горле, что мешал ему дышать. Его волосы натягивали все дальше, и кадык, который еще не до конца сформировался и не подарил мальчишке томного голоса, казалось, вот-вот порубит шею надвое. Мальчик чувствовал запах крови, пота, мочи и куриного бульона, что они варили с матерью накануне.

— Я закончил, — послышалось впереди, у стола. — Берите, пока она еще жива и хороша. Девственница. Повезло! А после — покончите с ней как с ее христианской шлюхой-мамашей.

— Кажется, твой бог не пришел, малец? Почему же ты не спас ее? Смотри на меня, мальчик! Почему не спас? Слышишь меня? Это ты виноват, — последние слова мужчина пропел и просмаковал будто сладкую песнь. — Ты-ы-ы винова-а-ат.

Мальчишка хотел освободиться, рванул вперед, оставив клок своих рыжих волос в руке насильника, но кто-то третий ударил его в затылок. А после он не помнил ничего. Только то, что больше он не Райан. Не Райан МакДауэлл и не сын ирландского судьи. Раб. Трэлл, — так звали его новые хозяева.»

отрывок из книги Мирославы Новиковой «Трэлл»

Глава 1. Поводок

27 марта 2020

Ленинградская область

Последнее, что она видела, перед тем как лед треснул и вода проглотила ее тело, — это желтые глаза ее пса, тонущего вместе с ней. Последнее, что она слышала, — голос мужа, где-то вдалеке зовущий ее по имени. Намокшее зимнее пальто тянуло вниз, будто камень, привязанный к ноге утопленника. Девушка отчаянно пыталась плыть вверх, болтала ногами и поднимала руки, но они предательски упирались в толстый и неприступный слой скользкого льда. Как только она смогла нащупать отверстие, поводок обвился вокруг ее ног и связал их между собой. Ошейник душил, и пес сдался первым. Сорок килограмм мокрого меха повисли на ее ногах, и она, наглотавшись воды, сдалась второй.

Ее муж подоспел к берегу реки, когда уже все закончилось. Стояла идеальная мертвая тишина, будто пару минут назад никто не уходил под лед, не кричал в воде, пуская пузыри, и не боролся за жизнь. Вода была спокойной и гладкой — ничто ее не тревожило. Мужчина сбросил с себя верхнюю одежду и сел на колени перед прорубью. Вода была чернее ночи, казалась вязкой и липкой.

— Мирослава! Бруни!

Никаких признаков жизни или присутствия жены и пса. Чем больше он смотрел в черную дыру, тем больше она казалась бесконечной и бездонной. Голова кружилась. Страх воды парализовывал. Александр никогда не умел плавать. Он начал считать пальцы. Раз. Он коснулся большим пальцем мизинца. Два. Безымянного. Три. Среднего.

Прежде чем нырнуть в воду, он попытался увеличить прорубь, ломая лед руками, но пальцы не слушались, а лишь краснели от невыносимого холода. Александр стянул с себя ботинки и отбросил их в сторону. С громким стоном, полным ужаса, он солдатиком прыгнул в прорубь. Внутри было темно. Тишина давила. Александр открыл глаза, но и это не помогло. Тогда мужчина зацепился левой рукой за кромку льда, чтобы не потеряться, поворачивался из стороны в сторону. Правой рукой он пытался нащупать жену или пса. Но все его попытки оказались тщетными. Тела словно исчезли, растворились, были проглочены жадными языками воды. Даже полицейским водолазам не удалось их позже отыскать.

Ноги начали неметь. Александр изо всех сил подтянулся и наполовину вылез из воды. Казалось, сердце вот-вот выпрыгнет из груди и сломает ребра. Синие губы жадно ловили холодный мартовский воздух. Мужчина сделал последний рывок и полностью выбрался на поверхность, ударившись головой об лед. Его тело забилось в конвульсиях. Началась паническая атака.

Он не помнил, сколько так пролежал. Два рыбака, шедших к реке, бросили ведра и удочки и помогли Александру подняться на ноги, подхватив его под обе руки.

— Там моя жена... — едва слышно прошептал он, сплевывая воду и слюни.

— Что-что говорите?.. — один из рыбаков похлопал его по лицу приводя в чувства.

— Моя жена… — повторил Александр и упал на колени. — Вот видишь, Мира, я прыгнул за тобой… — он обернулся и прошептал в жуткую прорубь, проглотившую его жену. — Я все-таки прыгнул… Я прыгнул…

Его тошнило, он ничего не ел с прошлого дня, и оттого становилось только хуже и больнее: ничего не выходило наружу, кроме воды. Желудок сводило и царапало.

— Дружище… течение у Волхова нынче сильное. Если твоя жена упала, то она уже давно не здесь… не к чему было нырять… Понятно, что ты ее не нашел, — посочувствовал один из рыбаков Александру, а на деле сделал только хуже.

— Ну да, ну да, — подхватил второй. — Я вон слыхал, одна дама как-то бросилась в прорубь с головой, ее тут и унесло… водой-то. Аж в километре тело нашли.

Глаза Александра блеснули. Он молчал, но смотрел на рыбаков с ненавистью. Как они смели не то что говорить, но думать о подобном? Его жена? Умерла? Утонула? И ее тело где-то в километре отсюда? Ну уж нет. Не бывать этому! Только не сейчас! Она жива! Она должна вернуться! Она должна знать, что он прыгнул за ней, должна знать, какой он смелый и сильный!

Рыбаки вызвали полицию и скорую. Александр до их приезда так и не проронил ни слова. Из Петербурга был приглашен оперуполномоченный тридцатипятилетний Марк Аристов. Он прибыл с напарником, точнее стажером, — мужичком вдвое толще и вдвое короче самого Аристова. Их приезда в деревню, где произошел несчастный случай с Мирославой Новиковой, пришлось ждать целых десять часов. Они говорили в узкой комнатке, обустроенной на время под допросную, уже после заката. Было около шести вечера. Стажер занимался документами в соседнем помещении.

— Я не видел, как они падают... под лед... — Александр сидел с бледным лицом и отвечал на вопросы так сухо и равнодушно, будто он был лишь свидетелем. Шок давал о себе знать.

— То есть вы не уверены, что ваша жена вообще утонула? Вы же понимаете... — следователь небрежно затушил сигарету о стеклянную пепельницу, — понимаете, на что это все похоже? Вы приезжаете с женой якобы на отдых к черту на куличках в самый что ни на есть нетуристический сезон и…

— Нет, не понимаю, — Александр поднял на следователя свои черные глаза, настолько черные, что в них нельзя было разглядеть зрачки. — Я повторюсь... Мы гуляли вдоль реки... наверное, в километре или двух от крепости. Там есть что-то вроде рощи… возле Танечкиной пещеры. Мы были на противоположном берегу. Я шел позади, говорил по телефону, а Мирослава с Бруни были впереди. Пес вдруг вырвался, залаял, побежал в самый центр реки как сумасшедший, будто кого-то увидел... Моя жена сорвалась и побежала за ним... Я сначала помедлил, закончил разговор, а потом побежал следом и услышал ее крик... очень короткий, звонкий, испуганный... Вероятно, они выбежали на реку, и лед треснул.

— Ага, — следователь достал новую сигаретку и закурил. — Будете?

— Я не курю, — Александр опустил глаза и сжал челюсти.

— С кем говорили по телефону?

— Эм-м… ну по работе… — взгляд Александра вернулся на полицейского.

— С кем именно?

— С риелтором… договаривался о встрече на следующий понедельник. Можете проверить, — фыркнул тот.

— Знаете, что странно, — Аристов сжал зубами сигаретку во рту и вдруг сменил тему. — Рыбаки, нашедшие вас, сказали, что лед в этом году очень толстый.

— На что вы намекаете?

— Я не намекаю. Напротив. Я говорю очень прямо. В этом году лед на реке толщиной как минимум двенадцать сантиметров.

— Мне это ни о чем не говорит, — Александр начал хрустеть пальцами рук. — Хотя я не удивлен. В воде была кромешная темнота — выколи глаз.

— Любой рыбак знает, что при такой толщине льда по реке могут безопасно передвигаться снегоходы, квадроциклы…

— Видимо, рыбаки ошибаются, — съязвил Александр. — Ведь моя жена не может быть тяжелее снегохода, верно?

— Вопрос в том, как лед мог вдруг треснуть под ней?

— Вы следователь или я? Что, если она упала уже в…

— Прорубь, сделанную другими рыбаками? Была такая версия.

Аристов откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Вы видели эту дыру? Любому рыбаку станет стыдно. Прорубь делается круглой и аккуратной, — он повторил свои слова руками, соединив пальцы в круг. — То, куда упала ваша жена... я не знаю... из такой дыры только китов доставать или устраивать в ней крещенские купания.

— Полагаю, вам нужно найти другую версию? — Александр продолжал отражать удар.

— Это будет звучать безумно, но такая дыра могла быть сделана только искусственно, и делали ее очень варварскими методами. Ковыряли чем только могли. Ломом, например, или железной палкой.

— Вы только еще раз подтверждаете теорию, что она упала в уже готовую прорубь. Не ковыряла же она ее сама, чтобы утопить себя? Быть может, это проделки детей или плохого рыбака.

Следователь ничего не ответил, затянулся еще раз дымом и посмотрел в окно. Он и сам не знал, как ответить на все эти вопросы. Мысли хаотично проносились в голове одна за другой, так и не складываясь в единую картину.

— Быть может, она вообще… не там… я не видел, чтобы она упала. Не видел, — добавил шепотом Александр, будто говорил уже сам с собой. — Но тогда где? Что случилось с ней?..

— Собака-то какая была? — Аристов заговорил не поворачивая к Александру головы.

— Это тут сейчас самое важное? — резко съязвил опрашиваемый и облизнул нижнюю губу от вылетевшей слюны. — Собака?

— Ну, я думаю, если мы найдем утонувшую собаку, то это будет нам на руку... Ну знаете, чтобы понять... А может, мы просто найдем собаку, и она будет живой, и это тоже хорошо.

Опер говорил очень невнятно и тихо, жуя сигарету и перекидывая ее языком с одной стороны губ на другую.

— Это был... была... это волчья собака, — произнес Александр и пожал плечами.

— Чего? — Аристов не смог сдержать улыбку.

— Порода такая. Служебная. Немецкая овчарка, скрещенная с волком.

Презрительная улыбка тут же пропала с лица следователя. Ему не понравилось, что он ничего не знал об этой породе. Ему вообще не нравилось чего-то не знать, и маленький нарцисс внутри него недовольно топал ножками.

— Фотография есть? Пса. — продолжил он уже более суровым голосом. — Чтобы знать, что ищем.

Александр кивнул, достал телефон, сделал несколько медленных движений большим пальцем и показал следователю фотографию. Незнающий человек действительно не смог бы отличить эту собаку от волка. Высокий и худой кобель с волчьей мордой смотрел на следователя желтыми, почти янтарными глазами. Его окрас был самым простым: немного серого, немного белого, коричневого и черная полоска, идущая по хребту до самого кончика хвоста, который свисал вниз, как у обычной дворняжки. Тем не менее вид у пса был суровый. Такую собаку не хотелось бы встретить ночью в подворотне.

— А что вообще можно делать в Старой Ладоге в такое время года? — с искренним любопытством поинтересовался полицейский, возвращая телефон подозреваемому. — Я бы понял, если бы летние каникулы... но конец марта? Да тут в принципе нечего делать. Это ж деревня…

— Село, — едва слышно поправил Александр себе под нос.

— Что? — следователь поморщился, снова затягиваясь дымом, будто увидел нечто неприятное.

Александр отвел глаза в сторону. Его все еще синие губы слегка дрогнули в усмешке, когда он вспомнил последнюю ночь с женой, перед тем как она утонула. «Нет, не утонула — исчезла», — поправил себя мысленно Александр.

***

На веснушчатом лице Мирославы играл огонек от догорающей свечи. Она сидела на краю кровати и перебирала рыжие кудри перед сном. Вечерами после ванной девушка любила зажигать свечи. Под полупрозрачной ночной рубашкой беспокойно то поднималась, то опускалась грудь. Александр подошел сбоку, поцеловал ее в тонкую белую шею и ласково провел рукой по вставшим от холода соскам. Он удивился тому, что сделал это. Было непривычно и странно, но что-то заставило Александра коснуться своей жены именно так.

— Я ожидал большего от этой деревушки. Здесь абсолютно скучно. Ты была права. Из всего, что можно посмотреть, — одна только крепость. Но, быть может, все-таки дела пойдут лучше, и мы найдем здесь подходящую землю для моего…

— Это село, — игривым голосом перебила его девушка и повела плечом.

— В чем же разница?

— В деревнях нет церквей, — она также игриво закатила глаза, а затем посмотрела на руку мужа на своей груди. Мирослава и сама удивилась этому жесту. Он никогда прежде не касался своей жены так. Но было уже слишком поздно.

Александр опустил руки на ее живот, и она, стиснув зубы, простонала.

— Еще болит?..

— Немного.

— Выздоравливай, — Александр отдернул руку и помял пальцы: слишком долго она лежала на плече его жены, и касание то было невыносимым.

— Саш?

— Что?

— Я… я хочу развода.

***

— В деревнях нет церквей, — повторил Александр и уставился на следователя.

— Так... — Аристов провел языком по передним зубам, сдерживая себя от язвительного комментария. — Вы не думали о версии самоубийства?

Александр засмеялся, и это была первая яркая эмоция, которую он проявил за последний час допроса.

— С собакой? Вы издеваетесь? Вы бы стали убивать себя, прихватив кошку, собаку, дочь например? Я не понимаю... не понимаю, как вы здесь работаете? Вы пытаетесь найти удачную версию, я не знаю... чтобы там... закрыть дело? Слиться? — глаза Александра бегали и метали молнии. — Так не получится, господин полицейский, дознаватель, следователь или кто вы там? Вы закроете это дело только тогда, когда я увижу ее. Живую или... Живую. Я увижу ее живую.

Он постучал указательным пальцем по деревянному столу, который был старше его самого и шатался, словно маятник, от каждого движения то следователя, то Александра.

— Как скажете, — молодой следователь прочистил горло покашляв. Он не ожидал такой резкости со стороны Александра. — Хорошо, давайте дальше. Так зачем вы с женой сюда приехали?

Александр почесал бровь, вздохнул, чтобы собраться с мыслями, но ничего не вышло. Он вдруг закрыл глаза дрожащей рукой и тяжело застонал.

— Вот, держите воды, — следователь протянул граненый стакан, но подозреваемый отказался.

Через минуту-другую Александр смог взять себя в руки и продолжить.

— Моя жена пишет книгу.

— Разве она… не преподает в университете? — Марк небрежно копался в документах.

— Верно. Историю.

— Если не секрет... о чем писала ваша жена?

— Про викингов там всяких… Ну… как в том сериале… про Рагнара. Разве Ладогу не он основал? Потому мы и приехали... — Александр нервничал, но хорошо это скрывал. Он пытался казаться умником в том, в чем на самом деле был профаном. Он ничего не знал. Ни про варягов. Ни про славян. Ни про Рагнара, который Ладогу вовсе не основывал. Александр орудовал лишь теми фразами, что краем уха слышал от жены, когда она пыталась добиться его внимания своими пылкими рассказами. — В последние месяцы дела шли из ряда вон плохо. Она искала… вдохновение.

Вдохновение. Очень удобное слово для тех, кто не хочет, чтобы другие знали правду. В той поездке Александр преследовал собственную выгоду, лишь прикрываясь заботой о вдохновении его жены. Скажи он правду — это никак бы не повлияло на следствие, но — как! — на его самолюбие.

— Неплохо для женщины.

Александр лишь презрительно ухмыльнулся и взглянул на экран своего телефона. На заставке стояла ее фотография. Девушка широко улыбалась, обнажив два ряда белых ровных и крупных зубов. Локоны рыжих волос падали на веснушчатое лицо. Ее брови были совсем светлые, потому она подводила их ярким карандашом. От этого ее зеленые глаза казались еще зеленее. «Два изумруда», — говорил Александр, хвастаясь перед другими красотой женщины, которая ему досталась.

Марк Аристов краем глаза заметил заставку. Можно было подумать, что убийца собственной жены не стал бы ставить ее фотографию на телефон. Или стал бы? Или это был плохо продуманный трюк, чтобы отвести подозрения, и Александр поставил фотографию перед самым допросом?

— Фотография жены? — уточнил он натуженно невинным голосом.

Александр тут же заблокировал экран и положил телефон на колени.

— Да.

— Давно стоит?

— Всегда, — прошептал допрашиваемый и поменял положение тела в кресле.

Марк догадался сразу: фотографию Александр действительно поставил только сегодня. Следователь еще не видел пропавшую (его стажер только готовил документы в соседнем кабинете и запрашивал их из Петербурга), но не стал просить телефон у Александра — он лишь мысленно удивился, как похожа была девушка на ту, что он водил несколько недель назад на свидание. Впрочем, рыжие волосы и веснушки всех людей делают похожими друг на друга.

— Если бы вас услышала моя жена, то, в отличие от меня, она бы знала, что вам ответить.

— Очередная феминистка? — следователь не стал ждать ответа на свою колкость и продолжил копаться в документах, небрежно перекладывая их с места на место. Теперь Марку было не по себе, после того как он мельком увидел фотографию. «Она или не она?» — вертелось у него в голове.

— Скорее, настоящая ирландка.

— Даже так... по имени и не скажешь, — лицо следователя на мгновение стало по-человечески сочувствующим, а голос мягким. — Как так вышло?

— Ее удочерила русская пара в Лимерике.

— Лимерик? Где это? — тихо задал вопрос Аристов, мысленно ругая себя за то, что снова чего-то не знал.

— В Ирландии, очевидно, — допрашиваемый заметил смущение опера и не упустил возможности поддеть его. Хотя до встречи со своей женой Александр и сам ничего не знал об Ирландии. — Ее удочерили еще в младенчестве. Биологическая мать подбросила Мирославу на порог.

— И они, конечно, сочли нужным ей об этом рассказать, чтобы травмировать на всю оставшуюся жизнь? — ухмыльнулся Аристов, возвращая «мяч».

— Трудно лгать, когда дочь рыжая и в веснушках у родителей-брюнетов.

— Как она попала в Россию?

— Приехала учиться.

— Из Ирландии? Сюда. Ну и ну.

— А вы что… страну свою не любите, которой служите?

— Я… вовсе…

Аристов многозначительно посмотрел на допрашиваемого, помедлил, будто подбирая новый ответ для удара, но в последний момент что-то заставило его передумать.

— Рыбаки сказали, вам стало плохо у воды?

— Я не умею плавать, — произнес Александр и пожал плечами. — И вообще, я боюсь воды, — решил признаться он, хоть и далось это нелегко. Он решил, что такая подробность будет ему на руку: тот, кто боится воды, не будет топить в ней другого.

— С чем это связано? — облизнул губы Аристов, откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди.

— Сестра моей бабки утонула, когда была ребенком. Во время блокады Ленинграда, когда детей вывозили через Ладожское озеро. Потому моя бабка сама не подходила больше к воде и не пускала к ней своих детей. А если те шли, устраивала им хорошую взбучку. Так воды стали бояться в семье абсолютно все. Это, так сказать, передается по наследству.

— Но вы все же прыгнули?

— А вы бы не прыгнули? За своей женой?

Аристов только покачал головой, вздохнул и еще раз осмотрел Александра. Мужчину, который сам себе боялся признаться в том, что прыгнул он в первую очередь не для того, чтобы спасти жену, а для того, чтобы показать ей и доказать ей, что она теряет и с кем вздумала развестись.

— Последний вопрос. Я так и не понял. Вы приехали сюда, потому что жена искала вдохновение, или все же… встретиться с риелтором?

— И то, и другое, — Александр поджал нижнюю губу и немного вскинул брови, как бы удивляясь заданному вопросу и раздумывая над ответом.

— Что было первой причиной?

— Даже не знаю. Все как-то сложилось. Моя жена пишет об этом месте, а я… гостиничным бизнесом занимаюсь, и мы решили съездить сюда отдохнуть, землю посмотреть под будущий отель.

— В марте?

Александр медленно моргнул, затем показательно перевел взгляд куда-то за спину Аристова. Там был бумажный настенный календарь.

— Да, кажется, в марте… если я не разучился читать после купания в проруби.

Опер натянуто улыбнулся, засчитывая очередную издевку как удавшуюся.

— Понял, понял… Наверное, на сегодня я могу вас отпустить. Вам нужно прийти в себя. Водолазы продолжат работу завтра. Будем искать ближе к Новой Ладоге. Волхов впадает в озеро. По нашим расчетам, если тела унесло течение, то стоит начать оттуда. Конечно, сами знаете, никуда не уезжаем, сидим в домике… Вы же дом сняли? Никого самостоятельно не ищем...

— Знаю, — Александр встал со стула и натянул зимнюю шапку на растрепанные черные волосы.

Потенциальный подозреваемый пошел к двери не оглянувшись и не попрощавшись. Выходя, он лишь незаметно покачал головой. Следователь ему не нравился и не внушал доверия. Александру было досадно от того, что он стал подозреваемым, когда не меньше своей жены являлся жертвой. И вот это он получает вместо жалости и сочувствия?

Марк вдруг встал из-за стола и догнал его в душном узком коридоре, застеленном дырявым линолеумом.

— Простите, если был резок. Это всего лишь моя работа. Если хотите, я могу заехать к вам завтра-послезавтра, и мы побеседуем в более дружеской обстановке. Оставайтесь пока здесь.

Аристов протянул руку.

— Я подумаю, — Александр нехотя пожал ее.

— Подумаете? У вас же в любом случае в понедельник встреча с риелтором? — Аристов выгнул левую бровь и не отпустил руку собеседника, он проверял его.

— Боюсь представить, каким вы можете быть мужем, если считаете, что я побегу решать свои дела… как ни в чем не бывало… после того, что случилось сегодня… — покачал головой Александр, выдернул руку из цепких пальцев опера и вышел из здания.

Аристов не знал, что ответить и как съязвить в этот раз. Зрачки его расширились. Он поджал губы и прикусил их с внутренней стороны. Вспомнил о своей бывшей жене и возненавидел Александра за то, что тот будто всегда знал, где у Марка самые больные и уязвимые места.

Из соседнего кабинета показался другой полицейский. Он лениво почесал живот, на котором едва сходились пуговицы пиджака, и отпил из грязной чашки растворимый кофе.

— Марк Алексеич, ну что там?

Молодой опер перевел глаза с двери на коллегу. Вид у него был обеспокоенный.

— Он что-то недоговаривает. Чертов ублюдок с раздутым эго!

— Думаете, это он? Я вам, кстати, скинул ее фотку, посмотрите. Тут принтер даже не работает. Красотка! Жалко, если и вправду утонула.

Швыркая кофе, толстый полицейский сделал еще один глоток. Марк достал телефон из левого кармана, сделал пару ловких движений большим пальцем и открыл сообщения.

— Вот черт…

— Что случилось?

— Ее точно зовут Мирослава?

Глаза Марка нервно забегали. Вся его напускная уверенность и холодность мгновенно улетучились.

— Точно-точно, — толстый полицейский зажевал творожную слойку и стряхнул крошки с груди. — А что? Вы ее знаете?

— Не уверен, но тут нечто странное, — Марк заблокировал экран и поднес телефон к губам, будто пытался что-то вспомнить. — Что скажешь про ее мужа? Что нарыл?

Стажер махнул рукой, зазывая Марка в свой кабинет. Он с трудом сел в кожаное потертое кресло и начал рыться в бумагах на столе.

— Александр Анатольевич Новиков. Тридцать два года. Есть свой бизнес в Питере. Тут у него и хостел, и пятизвездочная гостиница недалеко от Площади Восстания, и жилой комплекс у залива… Предприниматель, короче. Даже больше. Настоящая шишка. О нем много чего можно почитать в интернете. Кажется, он…

Александр был не самым симпатичным молодым человеком из тех, с кем его жене приходилось встречаться. Он был выше ее на полголовы, и потому в его присутствии она никогда не носила каблуки. Густая кучерявая борода и морщины в области глаз прибавляли возраст. Однако он был не по годам умен и серьезен. Выходец из бедной семьи, он сам поднялся с колен, усердно работал и к тридцати двум годам нажил себе квартиру в центре Петербурга, машину, прибыльный бизнес и жену-красавицу. Рос без отца и потому стал опорой для собственной матери и бабушки, которым построил немаленький загородный дом с баней и садом, чтобы тем было чем заняться.

Александр не был мыслителем. Скорее, исполнителем. Он не умел вести беседы, философствовать и не верил в то, что душа есть и что она умеет болеть. Он никогда не задавался вопросом, почему возникла проблема. Он просто решал ее и пытался сделать это с наименьшими потерями. Особенно финансовыми.

Но только не сегодня. Не двадцать седьмого марта две тысячи двадцатого года… Впервые настал тот день, когда никакие деньги не могли успокоить Александра, не могли заткнуть дыру в его душе, в существование которой он не верил. Как она могла уйти вот так? Уйти, когда ее последние слова были словами о разводе?

— Ладно, неинтересно, — Аристов махнул рукой и, опершись подбородком на руку, уставился куда-то на стену за спиной стажера. — Мне надо знать все о пропавшей. Где она была, что делала весь последний месяц, с кем встречалась…

— Почему так сразу? — хмыкнул толстячок. — Вы подозреваете… что это преступление? Думаете, муж?

Аристов медленно перевел взгляд на стажера, сфокусировался на нем, несколько раз хлопнул ресницами, будто думая, какой ответ выдать, чтобы его напарник перестал задавать лишние вопросы.

— Меньше знаешь — крепче спишь! — отшутился опер и встал с кресла.

— Вот совсем не так, Марк Алексеевич! — простонал с обидой мужчина. — Чем больше не знаешь — тем меньше спишь и больше додумываешь!

— У тебя тут… — опер улыбнулся и ткнул пальцем себе в подбородок, — творог… от слойки. Все, я ушел спать.

— Марк Алексеич?

— Ну что?

— А вам когда-нибудь говорили, что вы похожи на этого… как его там… актера…

— Макконахи? Да. Только вот ты вовсе не Мартин. Работай давай. Я ушел.

Аристов всегда раздраженно реагировал на подобное сравнение, скрывая то, как на самом деле ему это льстило. Даже от самого себя.

В следующую ночь Марк вовсе не спал. Он все думал и думал: «Она или не она? Она или не она?..»

***

Александр неторопливо вернулся в туристический деревенский домик, в котором они были с женой последние два дня. На кровати до сих пор лежало нетронутое смятое одеяло, пахнущее ее духами, и открытый ноутбук. Чашка недопитого кофе стояла на столе. Они так и не позавтракали с утра: Александр торопился по своим делам, по которым они и приехали в Старую Ладогу. Он вспомнил, как в очередной раз отказал ей в занятии любовью и стиснул зубы. А после она сообщила о том, что хочет развестись. Что это? Вина? Неужели он впервые ее чувствовал? Или все же задетое эго? Александр осторожно нажал на клавишу, и на экране засиял лист документа, испещренный строками.

Александр по привычке насыпал в миску собачий корм и позвал Бруни. Никто не пришел, хотя на мгновение он даже зажмурил глаза: вдруг это все сон? вдруг чудеса существуют? вдруг она сейчас откроет дверь? Вся замерзшая, заплаканная, что потеряла дорогу домой, и бросится на шею, а Бруни будет лезть на руки виляя хвостом. Нет, тогда бы все было иначе. Пусть она только вернется. Он сделает все, чтобы стать хорошим мужем. Так ему казалось.

Александр открыл глаза, но комната оставалась по-прежнему предательски пустой и тихой. Тогда он забрался на кровать, поставил ноутбук на колени и долго изучал текст, никак не решаясь начать читать.

На самом деле Александр никогда прежде не читал ее работ. Он часто слушал ее рассказы, идеи и монологи и потому знал, о чем пишет жена, но не знал того, как она пишет.

«Я обязательно посмотрел бы такой сериал», — это была его дежурная фраза, и ему казалось, что она работала.

«Я не читаю не потому, что считаю, что ты плохо пишешь... Я просто вообще не читаю. Я не люблю книги, а не... не тебя! Вот!» — а эта фраза была второй.

«Зачем ты просишь у меня совета, а потом обижаешься?.. Я же не литературный критик», — и третьей.

Таких фраз было много. Теперь, перебирая их в голове, он ненавидел себя. Он ненавидел себя еще больше, когда не смог остановиться читать. Ему хотелось, чтобы Мирослава видела его сейчас и гордилась им. Он с трудом мог поверить в то, что читал, в то, что вообще было возможно так описывать и изящно сформулировать. Слова звучали как мелодия. Звучали так, будто каждая фраза была подобрана к другой с особой тщательностью. Словно клавиши под ее руками были клавишами фортепиано, а не клавиатуры.

Он стал читать вслух. Он читал потеряв счет времени. Правда, к рассвету уже утомился. Он познакомился с жадными и жестокими викингами, со славянскими девушками, язычниками и их обычаями. Он побывал в холодных морях и древнерусских городах. Во Франкии и Уэссексе. Он видел князей и рабов. Он видел богов. Он видел ее. В каждой строке, в каждом слове он ловил себя на мысли, что слышит и чувствует ее. Мирославу.

Александр познакомился с Ним. С тем самым идеальным, несуществующим мужчиной, которого каждая писательница, дав волю желаниям и фантазиям, оживляет в своих романах, чтобы отчаянно любить, пока под боком храпит неидеальный, но существующий муж.

Что ж, его звали Райан. Чистокровный ирландец и христианин с головы до пят. С копной огненных кудрявых волос, жгучими зелеными глазами и веснушками, рассыпанными по всему лицу.

— Так похож на тебя, — отметил вслух Александр.

Но о Райане позже.

28 марта 2020

Всю субботу (а Мирослава пропала в пятницу) Александр не выходил из домика и не переставал читать новости о своей жене, пока в дверь не постучали. Книгу он все же осилить не смог дальше первых пяти страниц. Чтиво с его именем было куда интереснее, и тогда вдруг навыки чтения у Александра обострялись. Он больше не считал себя не литературным критиком. Пресса бывает быстрее скорости света, когда погибает или тонет некто значимый. О нет, утонула вовсе не известная писательница или аспирантка исторического факультета. Утонула жена Александра Новикова. И разрывался вовсе не ее телефон, а его.

Александр отбросил ноутбук и в панике выскочил наружу не одевшись. На улице стоял холодный мартовский вечер.

— А, это вы…

Не скрывая недовольства, Александр взглянул на молодого следователя, а затем пригласил его в домик.

— Спасибо, — Марк протянул руку. — Вы не отвечали на мои звонки весь день. Я рад, что вы остались здесь. Вас еще не атаковали журналисты? Не говорите с ними.

— Простите, я... — Александр покашлял и растерялся. — Я немного выпал из жизни.

Марк осмотрел домик. Тут была одна комната, в которой стояла просторная деревянная кровать, старый почерневший от сажи камин, обеденный стол с облупившейся от времени краской и переносной гудящий холодильник.

— Это ее? — Аристов указал на смятую простынь, где лежал небольшой ноутбук из серого металла. — Мне придется взять его.

— Разве это не должно делаться как-то иначе? — Александр был обеспокоен. — Может, вы должны показать какие-то документы? Я просто не знаю…

Марк суровым взглядом дал понять, что не поменяет решения и подождал, пока Александр упакует ноутбук в сумку и передаст ему в руки.

— Я пришел сюда как друг, а не как опер. Поэтому про ноутбук лучше никому не знать. Видно, вы его спрятали, когда наряд приходил на обыск? — в его голосе звучала ирония.

Марк улыбнулся, заметив растерянность Александра, но не стал вынуждать его отвечать.

— Ваша жена — писательница. Значит, все ответы должны быть здесь. Все ее мысли, чувства, — он приподнял сумку перед собой. — Вам ведь это известно? Обычно девушки обо всем жалуются в своих социальных сетях. Наша «социальная сеть» — ее книга. Если она не в воде, значит, здесь, в книге, и мы ее найдем.

Очередная издевка. Александр на мгновение почувствовал себя оскорбленным. Он едва открыл рот, собираясь что-то возразить, как услышал снаружи знакомый лай и выскочил из домика. Марк последовал за ним. Желтоглазый пес, мокрый от ушей до хвоста, носился возле ограды. Александр подбежал к воротам, открыл их и упал перед псом на колени.

— Бруни! Дружище!

Дыхание перехватило. Александр осмотрелся, пытаясь взглядом найти свою жену Мирославу.

— Где твоя хозяйка?!

— Это ваша собака? — Марк подошел сзади и присвистнул, разглядев в темноте не то пса, не то волка. Глаза следователя округлились от удивления.

— Да, это Бруни, пес жены.

Александр потрепал собаку за ушами и снял с Бруни тяжелый мокрый ошейник.

— Где твой поводок? А это что еще…

Хозяин приподнял пса и осмотрел его лапу, перевязанную бинтом. Марк и Александр переглянулись. У каждого были вопросы друг к другу. Следователь взял у Александра ошейник и покрутил его в руках. В свете уличного фонаря блеснул серебряный медальон с арабской вязью на обеих сторонах.

— Поводок срезан, — он указал на кусок материала, болтающийся на ошейнике. — Судя по рваному краю, резали ножом, причем не очень хорошим.

— Я ничего не понимаю, — в отчаянии прошептал Александр. Его глаза заблестели. — У него тут кровоточащая рана под бинтом… И здесь еще одна. Под ошейником. Он поранил грудь.

— Пес явно был в воде. Он промок до ниточки, — рассуждал Марк. — Но была ли там ваша жена? Если да, то почему пес здесь один и куда исчезло тело? Но самое странное, — Марк прикусил нижнюю губу и повертел ошейником в воздухе, — кто-то намеренно срезал поводок с пса. Кто-то намеренно ранил его, а затем…

— Намеренно?

— Конечно. Посмотрите на рану. У нее острый конец. Будто ножевое ранение. Кто-то ранил пса намеренно, а затем кто-то перевязал его лапу… Теперь у меня еще больше вопросов.

— Думаете, у меня их нет? И с чего вы взяли, что кто-то ранил его? Быть может, он порезался, когда упал… упал на что-то острое. Чего только не бывает в этих реках! — Александр повысил голос и зашел с Бруни в дом, хлопнув дверью и не пригласив следователя за собой.

Марк вышел из дворика и наткнулся на машину с включенными фарами в переулке. Оттуда же сразу вышла женщина с телефоном в руках.

— Никаких интервью! Пойдите прочь! В дом тоже не заходить! Это запрещено!

Глава 2. Cеребряный дирхам

20 февраля 2020

за месяц до исчезновения

Мирослава зашла в аудиторию уверенным шагом, так, будто она вовсе не опоздала на свою первую лекцию в этом семестре. Стук каблуков по старому деревянному полу заставил студентов вернуться на свои места и сделать вид, что они с нетерпением ждали преподавателя.

— Всем привет, — она заговорила спокойно и медленно, как в озвучке кинофильмов. — Меня зовут Мирослава Евгеньевна. Здесь должна быть вступительная речь о том, кто я, кто вы и как история важна для всех нас. Но давайте приступим сразу к делу. Я предлагаю вам поучаствовать в одном расследовании.

Молодая аспирантка развернулась на каблуках, подошла к единственному окну в узкой аудитории и зашторила его, оставив лишь тонкую струйку солнечного февральского света. Клубы пыли поднялись в тесном кабинете.

— Только обещайте никому не выдавать наш секрет.

Мирослава вернулась к столу и принялась что-то искать в сумке.

— В августе прошлого года мне удалось побывать на раскопках в одном селе неподалеку. Оно называется Старая Ладога и находится в ста километрах отсюда. Богом забытое место, — она посмеялась и на мгновение остановилась, будто что-то вспоминая и все еще держа руки в сумке. — ... и скучное! Но крепость стоит того! О, вот же она!

Мирослава вновь вернулась к окну и поднесла руку к струе света, льющейся меж штор. В ее пальцах сверкнула серебряная монета.

— Вы наверняка будете удивлены, но это настоящий арабский дирхам.

Она покрутила монетку, помолчала, а затем отдала ее одному из студентов, который сидел за первым столом.

— Можете посмотреть, передать друг другу, но в конце лекции верните мне. Итак, этот самый дирхам я нашла в Старой Ладоге, потому что именно через это маленькое село монеты кочевали от арабов к скандинавам. Путь из варяг в греки, помните? Иначе он еще называется путь из варяг в арабы. В Старой Ладоге были найдены и бусы, и ткани, и рабыни... Сложно представить, верно? В таком скучном местечке! Работорговля…

Мирослава сделала еще один круг по кабинету. Все двенадцать студентов с замиранием сердца ждали, что она скажет дальше.

— Это означает, что скандинавам уже были доступны путешествия до самой Византии. Как тебя зовут? Мария? Хорошо. Маша, что такое Византия и где она находилась? — призывая к ответу, аспирантка кивнула в сторону одной из девушек, сидящих за первой партой.

— Эм… Современная Турция?

— Верно! Но вот вопрос: почему викинги, или они же варяги, никогда не нападали на будущую Русь? Мы ведь помним, что тогда Руси еще не существовало?

— Но ведь мы сами призвали варягов, чтобы они правили нами! Племена, раскиданные по будущей Руси, враждовали и… — донеслось с последней парты.

— Верно. Это одна из теорий. Но вы сами, молодой человек, поверили бы в то, что эти племена отдали бы власть кому-то иноземному? Даже если так, то все же почему призванные варяги во главе с конунгом не воспользовались ситуацией и не подчинили себе слабый и разрозненный народ? К тому же, наша земля была настоящей золотой жилой, а ни одно племя тех времен не сравнилось бы с силой и могуществом викингов! Они кровожадно убивали христиан, вырезали ирландцев и… — Мирослава вдруг запнулась, произнеся последнее слово, и немного помолчала.

Она подошла к доске и потянула за веревочку над ней. Проекционный экран развернулся. Аспирантка взяла пульт и щелкнула. Синий луч разрезал комнату и превратился на экране в карту. Затем Мирослава взяла со стола карандаш, перевернула его не пишущим кончиком и указала на одну из точек на карте.

— Вот здесь находится Старая Ладога. Тогда она называлась просто Ладогой. Да-да, та самая Ладога, первая столица Руси. Идем южнее… — Мирослава провела карандашом ниже по карте. — Ладога. Новгород. Смоленск. Киев. Черное мо-о-о-ре… Константинополь. Вот и наш путь из варяг в греки. Варяги — на севере. Греки — на юге, в Византии. А на наших территориях обитали племена. В каждом городе — разное племя. Например, — Мирослава снова ткнула карандашом в карту, — Новгород был столицей ильменских словен. Смоленск — это кривичи, а Киев — поляне. Разрозненные племена, враждующие между собой и не имеющие единой государственности, — легкая добыча для норманнов, не так ли? Тогда почему викинги не нападали и не грабили? Неужели было нечего? Мы видим, — она указала карандашом на монетку неправильной формы в руках студентки, — что было, и было много. Бог с этими монетами и с этими мехами! Сам торговый путь — вот где настоящая золотая жила! Второй вопрос — это…

Мирослава сделала интригующую паузу и улыбнулась.

— Рюрик. Нет ни одного западного или арабского источника, доказывающего его существование или существование его братьев — Синеуса и Трувора.

— А как же «Повесть временных лет»? — спросил студент, сидящий за вторым столом.

— Что ж, во-первых, это не западный источник, а наш, — Мирослава сложила ладони на животе. — Во-вторых, всем давно известно, что в «Повести временных лет» все факты сфальсифицированы. Тем более, что писалась «ПВЛ», когда Русь — уже была христианской землей, а значит, нужно было сделать все, чтобы осрамить язычество, показать, как мне при нем все было дурно, и как теперь хорошо, когда Русь-матушка нашла своего истинного и единого Бога.

Студенты переглянулись. Соседи за партами уставились друг на друга и несколько раз моргнули. Кто-то начал недовольно шептаться.

— А вот в западных источниках, — продолжала уверенно аспирантка, — мы очень часто встречаем кое-какого загадочного викинга, датского вождя, по имени Рёрик. Все еще неинтересно? А что если… Ты, скажи, пожалуйста, как тебя зовут? — она подмигнула одному из студентов на задней парте, который был занят перепиской в телефоне.

— Я… Владимир, — промямлил он смущенно, поднимая голову и пряча телефон.

— Вова, ты когда-нибудь смотрел сериал про викингов?

— Конечно! — он вмиг оживился. Его соседи также подняли головы, вытянули шеи и с сияющими глазами принялись глядеть на преподавателя.

— Рагнара любишь?

— У меня заставка на телефоне с ним, — Владимир горделиво продемонстрировал свой телефон Мирославе и остальным.

— Чем же конунг Рёрик Ютландский хуже? Они, между прочим, с Рагнаром Лодброком даже родственники!

— Вау-у-у! — прокатилось по аудитории.

— Вот именно. У них была одна прабабка. И эти два товарища были даже родом с одной земли. Заинтриговала? Супер! А пока… вернемся к карте…

— А расскажите, пожалуйста, еще про Рёрика. Нам в школе такого не рассказывали… — парень в очках, натянутых до самых бровей, пискляво крикнул с последней парты. — У Карамзина написано совсем другое! И вообще… мы же не на сериалы должны опираться. Нам экзамены сдавать.

Мира кивнула, подавив в себе насмешливую улыбку, и все же убрала карту, чтобы освободить доску и черкнуть мелом на ней несколько замысловатых и непонятных никому букв: «Hrørek».

— Так выглядит его имя на древнескандинавском…

— Вы знаете язык викингов? — недоверчиво протянул все тот же паренек, уже приспустив оправу очков.

— Нет, — мягко посмеялась Мирослава. — Конечно нет. Но пару слов и имен запомнила. Я свободно говорю на английском и ирландском, поэтому иностранные слова мне даются легко.

— А откуда вы знаете ирландский?

Все студенты захлопали ресницами и уставились на аспирантку, готовые внимать каждому ее слову. Но она вдруг смутилась, покраснела и, помолчав пару секунд, ответила.

— Я родилась в Ирландии… Давайте, пожалуйста, продолжим. Сейчас не время болтать обо мне, — быстро заговорила она отшучиваясь и возвращаясь к доске. — Итак, Рёрик Ютландский. Один из наиболее успешных датских конунгов. Есть теория, что именно этот самый Рёрик, родившийся в Дании, стал прародителем Руси. Многие историки поддерживают эту теорию, но… Но судя по западным источникам, Рёрик так много сражался за престол в Дании, так много был занят междоусобицами с собственными родственниками, попытками вернуть свои земли, что вряд ли у него нашлось бы время на княжение здесь. Причем целых семнадцать лет… Да и тогда не было самолетов, чтобы он успевал бегать между Ладогой и Скандинавскими странами туда-сюда и решать свои дела.

Аудитория наполнилась смехом. Студенты довольно переглянулись между собой. Их взгляды будто бы говорили: «Кажется, это единственная пара, которую мы никогда не будем пропускать!»

«А почему его звали Ютландским?», «А кто же тогда на самом деле был здесь?», «Все же есть еще один Рюрик?». На Мирославу посыпались вопросы, и она только довольно улыбалась, запоминая их, чтобы ответить на каждый.

Она любила свое дело. Она писала книгу о Рёрике, о датском конунге, и теперь, слыша его имя из уст совсем молодых ребят, чувствовала себя самым нужным человеком на земле.

— Ютландия — это часть современной Дании, полуостров. А о том, кто же такой был Рюрик и существовал ли он… до сих все спорят и гадают. Проще говоря, ребята, правильного ответа у нас нет и долго еще не будет.

— А какой версии придерживаетесь вы?

— Я… — прошептала Мирослава, не ожидая такого вопроса. — Что ж… Я очень доверяю скандинавским источникам. Еще есть анналы…

— Аналы?

— Ну прекратите, — Мирослава улыбнулась осуждающе, но все же ей было смешно. — Анналы — это летописи, где по годам расписаны события определенного города или страны. И пока наши с вами предки бегали с топорами по лесам, в Англии и Европе уже хоть что-то записывали. Только благодаря им мы хоть что-то теперь знаем о викингах. И да… викинги никогда не носили шлемов с рогами.

Мирослава вернулась за стол, села и скрестила руки на груди. Ответ на вопрос, заданный студенткой, ее действительно тревожил. Она посвятила ему последние три года своей жизни, писала об этом, читала и чувствовала ответственность за то, что скажет. Голос ее теперь стал серьезным и тихим.

— Любая скандинавская сага всегда начинается с описания действующих лиц и обязательно их родословной. Это очень важная часть, и порой ей уделялась чуть ли не половина самого сказания. И представьте себе, ни в одной саге не существует никакого Рюрика, никакого Синеуса и Трувора. Значит, их никогда и не существовало, либо Рюрик не был варягом, как сказано в «Повести временных лет». А вот Рёрик…

Мирослава почувствовала, как в кармане завибрировал телефон.

— Рёрик Ютландский — единственный человек, более-менее похожий на Рюрика, но…

Телефон продолжал нагло вибрировать. Она вынула его из кармана, взглянула на экран, и ее руки задрожали. Звонили из издательства, ответ которого она ждала около пяти месяцев. Номер каждого из них, расположенного и в Москве, и в Петербурге, был у нее в записной книжке.

— Прошу прощения. Важный звонок. Сидим тихо.

Мирослава вышла в коридор, но прежде чем поднять трубку, сделала глубокий вдох.

— Мирослава Евгеньевна? Я посмотрел вашу работу. Сможете подъехать в течение часа? — послышался грубый мужской голос на том конце трубки. Редактор явно торопился.

— Простите, я сейчас на работе, но кто…

Мирослава была не на шутку удивлена. Конечно, ей неоткуда было знать, как именно издательства связываются с авторами, но она и представить не могла, что они звонят вот так напрямую. Разве звонят? И откуда у них ее номер?

— Ваша подруга и так знатно досадила мне, чтобы я, наконец, принял вас. У меня нет другого времени. Это вам надо или мне?

— Подруга? Какая подруга? — протянула Мирослава полушепотом.

— Приедете или нет? — мужчина явно нервничал.

— Я поняла. Скоро буду, — закивала Мирослава и мысленно посмеялась над собой, ведь редактор не мог видеть ее лица и по-щенячьи умоляющих глаз.

Вот это да. Подруга! Видимо, кто-то решил похлопотать за нее. Все же связи работают, кто бы что ни говорил о таланте. Или это все же Александр решил вмешаться?

Аспирантка вернулась в кабинет. В этот раз студенты на удивление сидели тихо и неподвижно. Что ж, вероятно, ей удалось увлечь их, и они с нетерпением ждали продолжения.

— Да… Рюрик… Рёрик Ютландский… Я хочу, чтобы вы подумали об этом дома... Изучите, пожалуйста, все статьи и ссылки, которые я отправлю вам в наш чат. На следующем занятии жду ваши теории о том, кто такой был этот Рюрик и почему викинги не нападали на наши земли и якобы пришли с миром, — быстро проговорила Мирослава запинаясь и перешла на шепот. — Из кабинета до конца пары не выходим, сидим тихо... Можете заниматься чем хотите, но никому не слова, что я отменила занятие, окей? У меня тут вопрос жизни и смерти.

Она подмигнула студентам, схватила сумку, быстрым шагом вышла из кабинета, на ходу вызвала такси и, направляясь к машине, перебежала дорогу в неположенном месте.

— Торопитесь? — добродушно поинтересовался водитель, разглядывая аспирантку в зеркало заднего вида.

— Что, простите? — она пятерней расчесала взъерошенные от бега волосы и подула на прядки, упавшие на губы. — А, да… если можно, давайте побыстрее. Спасибо! — и широко дружелюбно улыбнулась.

— Будет, — кивнул паренек и включил радио.

Мирослава уставилась в окно и принялась считать людей в черных одеждах, чтобы успокоиться и унять тревогу. Этому ее учил психолог. Черных одежд, курток и шапок было так много, что ей подумалось: почему люди не носят яркие цвета? Потому ли, что это практично в дождливой литературной столице или потому, что люди хотят быть незаметными? Она и сама не носила ядовитые оттенки и избегала их во всем — будь то одежда или домашний интерьер, и объясняла это огненными волосами, которые и так бросались всем в глаза.

Тогда она стала искать людей и машины красных цветов, но громкая музыка в такси то и дело отвлекала:

Я бы прыгнула в эту реку,

Если бы не было человека,

Который утонет,

Если прыгнет за мной…

***

Мирослава помнила эту песню. Из-за того, что она часто играла на повторе у мужа в машине, Мирослава ее ненавидела. Так уж случалось, что они с мужем ругались каждый раз именно в машине. У Александра не было другого времени, чтобы поговорить, или точнее, «поговорить с женой» не было в списке его дел, и тогда, в машине, он оказывался в ловушке. Жена засыпала его вопросами, и, будто ледяной водой, окатывала потоком эмоциональных речей и признаний. А он все равно молчал. И только песня продолжала играть, отвечая Мирославе вместо ее мужа.

— А я бы прыгнула, — сказала она однажды, отворачиваясь к окну.

— Что? — произнес Александр.

— Она поет, что прыгнула бы, если бы не было человека, который прыгнул бы следом. Я и говорю. Я бы прыгнула за тобой. А ты?

— Почему ты любишь задавать такие глупые вопросы? — выворачивая руль, ядовито прошептал Александр себе под нос. — Ты будто ребенок, который застрял в теле женщины. Я так устал от тебя. Честно. Или это все писатели слегка шизанутые?

— Так, прыгнул бы или нет?

— Зачем мне это делать?

— Чтобы спасти меня? — Мирослава ответила почти шепотом и посмотрела на мужа большими глазами: она уже и сама не понимала, кто из них монстр.

— Спасти человека, который сам решил умереть? Нет. Это его выбор.

— Поняла, — Мира отстегнула ремень, готовясь выйти. — Прости. Я просто через эту метафору пыталась сказать, что люблю тебя.

Александр припарковался.

— Через метафору… ты ведь специально вставляешь эти словечки, чтобы показать, что ты здесь всех умнее?

Мирослава только помолчала немного, но все же не уступила и не дала мужу выйти из машины, не удовлетворившись его ответом.

— Ну… а если бы я просто упала?

— Это другое. И вообще, ты же знаешь, что я не умею плавать. И ненавижу воду. Я бы вызвал спасателей. Может, хватит? Или это гормоны? Или ты опять своих книг начиталась? Может, тебе следует выйти замуж за своего Райли, а не за меня?

— Кто это?

— Герой твой главный этот.

— Райан…

— Все равно.

— Я не могу не выйти за тебя. Я беременна.

— А! Вот оно что! Всегда можно сделать аборт, если ты так этого хочешь. Ты не в заложниках.

— Я… хочу? Ты же знаешь, что я никогда подобного не сделаю. Я не хочу быть как моя мать.

Александр, наконец, посмотрел на свою жену, и его черные глаза сверкнули.

— Ты и не будешь как твоя мать. Лучше убить ребенка еще в утробе, чем выкидывать его на улицу. Ты опаздываешь. Прием уже начался.

— Ты думаешь, было бы лучше, если бы она убила меня?

— Что?.. Господи! Как же умеешь все это выворачивать! Сколько можно вести себя, как сиротка? Я тоже рос без отца и что? И что, Мира? Разве я распускаю нюни при каждом удобном случае?

Мирослава поджала губы. Она и сама ненавидела упоминания о своей матери и о том, что она сделала. Александр ловко пользовался этим каждый раз и в каждом споре, чтобы легко и быстро обезоружить жену. На войне все средства хороши. Так он говорил.

Они приехали тогда на первое УЗИ после положительного теста на беременность.

— Ты не пойдешь со мной? — ласково прошептала Мира, даже еще тише, чем прежде. Она была сторонником того популярного мнения: «Если хочешь, чтобы тебя слушали, говори с ними шепотом, а не кричи».

— Здесь нельзя стоять, — Александр медленным движением руки указал через лобовое стекло на знак, под которым они припарковались и встали на аварийку. — Я останусь в машине. Если найду другое место, то поднимусь. Но не обещаю.

— Хорошо, — Мирослава тихо вышла из машины, сдержав порыв хлопнуть дверью.

Когда же она вернулась, Александра уже не было на парковке.

— У меня срочное дело в хостеле, возьми такси, я оплачу тебе бизнес. Мы квиты? — так он ответил ей на звонок и положил трубку, не дождавшись ответа.

Через месяц Александр и Мирослава зарегистрировались, чтобы ребенок, которого она ждала, появился в семье. Так с Ковалевой она стала Новиковой и даже не удосужилась сообщить радостные новости приемным родителям. Ни первую, ни вторую.

Что ж, она никогда не была счастлива в любви. Возможно, потому, что как творческий человек была слишком требовательна и многого ждала от этого чувства. Возможно, потому, что эмоционально была нестабильна и не готова. В любом случае к двадцати пяти годам, изрядно помучавшись, она приняла решение выйти замуж не из любви к мужчине, а из уважения к нему. Тем самым «счастливчиком» стал Александр: в меру холодный, рассудительный, ответственный, малословный. Полная противоположность ей самой, будто вторая чаша весов, которая привела их, наконец, в баланс. Если она была огнем, то он — несомненно, водой, что тушил пожары, которые она оставляла после себя. Правда, водой очень холодной. И пресной.

— Пропадешь без меня, — вторил он ей, и она соглашалась.

А еще она вышла за него просто потому, что под ее сердцем стало биться еще одно, но поменьше.

— Я не поступлю с тобой, как моя мать поступила со мной, — Мирослава клала руки на свой живот и говорила с едва зародившейся жизнью. — Я не имею на это права. И все же прости за то, что ты выбрала меня. Или выбрал.

— А еще попроси его простить за то, что выбрала ему такого отца, — ерничал Александр, случайно подслушав интимный разговор жены со своим животом. — Теперь у меня будет двое детей.

— Двое?

— Ты и твой ребенок.

***

— Можете, пожалуйста, переключить песню? — попросила Мирослава таксиста и заерзала на месте, устыдившись своей просьбы.

— Конечно! У вас есть любимая группа?

— Да. Ария.

— Ого! Неожиданно. А песня?

— Потерянный рай.

— Включаю!

Мирослава уже сбилась со счета, в какой раз она переступала двери очередного издательства. Месяц за месяцем она получала либо отказы, либо полнейшую тишину в ответ на ее многочисленные сообщения главным редакторам. Александр видел в жене лишь неудачницу, однако она была не из тех женщин, которые быстро сдаются. Возможно, такое упорство присуще многим детям, которых когда-то оставили родители. У них нет другого выбора, кроме как доказать, что они не хуже тех детей, которым, в отличие от них самих, повезло испытать безусловную родительскую любовь. Возможно, своему упорству она была обязана и горячим ирландским корням. Так или иначе, она с гордо поднятой головой заходила в кабинет, чтобы выслушать очередные причины отказа.

— Что ж, должен признать, вы отлично владеете словом, — лысый мужчина по другую сторону массивного стола причмокнул языком.

Мирослава почувствовала, как ее ладошки вспотели.

— Но мы не в девятнадцатом веке, Мирослава Евгеньевна. Людям нужны пикантности, события, секреты, интриги, эмоции, секс, в конце концов!.. — он вздохнул и перешел почти на шепот. — Не предложения с километр, понимаете? Зачем так сложно писать? Это учебник Карамзина по истории?

— Но... это литература, — Мирослава пожала плечами.

— Вот именно. То, чем вы занимаетесь, — это литература. То, чем занимаемся здесь мы, — это бизнес. Простите за честность. Кто купит эту книгу? Домохозяйка? Нет. Может быть, подросток? Нет. Я? Точно нет. Покажите мне хоть одного неленивого современного человека, которому хватит терпения на ваш талмуд. Вас бы оценил разве что Достоевский! Не у него учились писать?

— У него, — грустно усмехнулась Мирослава и подняла глаза к потолку, пытаясь сдержать слезы.

— Кому есть дело до того, Рюрик все-таки это был или Рёрик? Вы посвящаете философским размышлениям об этом чуть ли не целую главу! — продолжил мужчина. — Кому есть дело до викингов, если они не насилуют женщин в каждой главе? Кому есть дело, черт возьми, до вашего красавца Райана, если он так и остался девственником? Почему у главного героя нет женщины? Действительно, это роман или учебник по истории?

— Потому что… он… христианин… впрочем… вы можете не продолжать, — прошептала Мирослава. — Я только хочу знать одну вещь: да или нет?

Она чувствовала, как слезы вот-вот хлынут. Было сложно держать себя в руках. Мужчина в галстуке медлил.

— Я давно не встречал таких талантливых людей. Молодых женщин — тем более, — его голос стал мягче и спокойнее. — Но когда я читал ваш текст, у меня сложилось впечатление, что для вас важнее то, как вы пишете, а не то, о чем вы пишете. Мирослава Евгеньевна, вы понимаете, что я имею в виду? Давайте будем честными, мы все здесь сидим, чтобы заработать денег. Так, давайте поможем друг другу?

— Деньги… мне все равно на деньги, — ее голос дрожал. — Как я уже сказала, я занимаюсь литературой. И вы понятия не имеете, как, черт возьми, это сложно... собирать эти проклятые слова, как пазл... читать сотни раз вслух, чтобы они звучали! — ее голос сорвался. — Да и разве литература для денег? Разве не для того, чтобы делать наши умы гибкими? Не для того, чтобы находить успокоение для наших душ?!

— Я вчера... — она едва могла говорить, задыхаясь от слез, — я вчера писала одно предложение около двух часов... крутила его и так и этак... — она повторяла свои слова руками, — ...никак не могла подобрать нужного слова... и, кажется, это длится уже целую вечность. Чертов замкнутый круг... петля. А вы знаете, сколько ночей я провела в библиотеках? Сколько дней в окопах, роясь в земле? Деньги! Боже мой… Я отказываюсь верить, что все всегда должно сводиться только к деньгам!

— Не нужно здесь плакать, — мужчина пододвинул к ней графин с водой. — Я не сказал нет. Но с таким отношением вам нужно писать песни, а не романы. И да. Деньги решают все. Вам, писателям, это не понять. Но если книга не продается, издательство уходит в огромный минус. А ведь нам типографии заплатить надо. Аренду заплатить надо. Зарплату заплатить. Вам роялти. Как же я устал все это объяснять!

— Вы говорите, как мой муж. Он тоже считает, что миром правят деньги и все за деньги можно купить.

— У вас отличный муж, Мирослава Евгеньевна! И… знаете… ваша подруга мне весь мозг выела. Уж лучше я дам вам еще один шанс, чем еще раз с ней поговорю.

Мирослава небрежно вытерла слезы рукавом, будто оставила все манеры в пределах университета.

— Какая подруга?.. Я не просила никого…

— Не знаю. Некая Анна. Это имя вам ни о чем не говорит?

Мирослава помотала головой. Она перебрала в уме всех знакомых, но никого не нашла с таким именем. Но, кажется, редактора этого не особо волновало. Он продолжал учить ее.

— Сделайте меньше слов и больше движений. Ваши герои словно в замедленной съемке. Пока читаешь лирические отступления, ваши размышления, бесконечные сравнения и метафоры, забываешь, о чем читал на предыдущей странице, куда там шел ваш Райан и кого убивал. Жизнь! Мне нужна жизнь! Дам последний совет, если перестанете плакать.

Мирослава шмыгнула носом и кивнула.

— Какой? — ее голос звучал сипло, нос заложило.

— Сделайте счастливый конец. Вы действительно хотите убить Райана в конце? Мы итак в грустное время живем, а еще и это.

— Но это… логично. И… правдоподобно.

— Вы можете оставаться при своем мнении сколько угодно, но читательницам нужен хэппи-энд. И любовная линия. Люди любят такие пикантности. Если ваша книга не вызывает у них эмоции, то это не книга, а, повторюсь, учебник по истории. Уж я-то знаю, о чем говорю. Я здесь двадцать лет сижу. Думаете, штаны здесь протираю?

Мужчина потер руки и налил себе воды.

— Давайте поступим так: сейчас вы пойдете домой, сделаете себе хороший чай, откроете ноутбук и... начнете все сначала.

— Сначала?..

— Представьте, что... — он громко вздохнул, пытаясь подобрать нужные слова, — вам теперь нужно написать сценарий к вашей же книге. Сократите его до минимума. Покажите движение. Представьте, что по вашей книге будут снимать сериал, и у вас есть право всего на десять эпизодов. Какими они будут? Оставьте главное. Сделайте так, чтобы зритель не смог остановиться после первой серии и провел у экрана всю ночь. Не знаю, черт возьми! Представьте, что вы вовсе не писательница, а героиня, попавшая в эту историю! Если справитесь…

— Я поняла вас, — пошатываясь, Мирослава вышла из-за стола. — Извините, я что-то нехорошо себя чувствую... Позволите, я…

— И оставьте Райана в живых! Запомните. Если вы хотите кого-то убить, это должен быть второстепенный герой, который вызовет у читателей чувства, но смерть его будет также напрасной, а светлой. Возможно, он спасет главного героя. И… еще… сжимайте текст, пожалуйста. Ваши талмуды печатать дорого и невыгодно! Потому что…

Редактор не успел договорить, как Мирослава погрузилась в темноту. Голос мужчины, подбежавшего к ней в испуге, звучал где-то вдалеке, и нельзя было разобрать слов. Резкая спазматическая боль пронзила живот, и Мирослава подошла к стене, чтобы опереться о нее рукой.

— У вас кровь! — мужчина в панике засуетился и закричал, аккуратно усаживая Мирославу обратно на стул.

Она опустила голову вниз. На прежде белой шелковой юбке расползалось алое пятнышко крови.

— Ну что за день, — простонал редактор.

***

Ночь, проведенная в частной клинике. Бесконечные счета с шестизначными числами и нескончаемые звонки. Непринятие. Отчаяние. Гнев. Смирение. Букет красных роз на холодном подоконнике. Белый халат в горошек на завязках. Одноразовые тапочки и одноразовое белье. Бред, сказанный под наркозом. Муж в коридоре. Ноутбук.

— Ты его принес?

Мирослава приподнялась и оперлась на локти.

— Ты про это? — Александр поднял в воздух черную сумку и аккуратно положил на тумбочку подле ее кровати. — Я оплатил тебе самую лучшую и дорогую палату.

— Меня продержат здесь неделю, будут капать, займусь делом.

Мирослава тут же открыла сумку и достала ноутбук, не обращая внимания на мужа.

— Ты не хочешь обсудить то, что случилось? Или хотя бы поблагодарить меня за мои старания?

Александр пододвинул к кровати стул и сел сгорбившись так, будто стул ему был совсем мал и неудобен.

— Да... мне сказали, что у меня есть шанс, если я перестану писать километровые предложения, — она радостно, но не без самоиронии сообщила новость. Она знала, что Александр совсем имел ввиду не это.

— Что?.. Нет, Мира, — он поперхнулся от удивления. — Как ты себя чувствуешь? Что сказали врачи? Что вообще случилось? Ребенка больше нет?

— Почему ты меня больше не любишь? — она вдруг захлопнула ноутбук. — Или ты никогда не любил? Зачем я тебе?

Голос ее звучал неестественно весело. Она играла, и Александр явно ей проигрывал. Губы Мирославы растянулись в широкой победной улыбке. Она ждала, что муж возразит, скажет, как сильно он ее любит, но он молчал.

— Вуаля! — она хлопнула в ладоши, Александр вздрогнул. — Ты же рад, что я потеряла его, верно? Мы все тут рады. Какое облегчение! И зачем мы только женились?

— Ты же знаешь, что я…

— Почему Райан убил Синеуса? — перебила она его.

Александр был растерян, и Мирославе это нравилось. Она выскочила из-под одеяла и уселась посередине кровати, закинув под себя ноги.

— Не начинай... Опять книга? Твоя работа не имеет никакого отноше…

— Ха! — она вновь перебила его рассмеявшись.

— Ты не в себе после наркоза, у тебя нервный срыв. Пожалуйста, успокойся. Я тебя понимаю. После того, что ты пережила вчера…

— Я? Не мы?! Я?.. И вообще… Ты не ответил на мой вопрос!

— Какой?

— Почему он убил его? — она повторила вопрос с такой жестокостью и злостью в голосе, будто ее собственный муж был у нее на допросе. — Ты не знаешь, да? Ты ничего не знаешь, верно? Я буквально неделю назад рассказывала тебе об этом! Почему он убил…

— Пожалуйста, успокойся…

Александр выставил перед собой руки, будто его вот-вот атакуют.

— Я три года пишу ее... да какие три! С самого детства! Пишу и бесконечно переписываю! Просыпаюсь с ноутбуком в руках и засыпаю на нем... — она перешла на шепот. — Скажи, что любишь меня. Ты любишь меня?

— Ты не в себе. Это всего лишь какая-то книга! Которой даже нет! — выкрикнул он, резко вскочил со стула, и тот упал на пол. — Которая... к тому же доводит тебя до таких состояний! Посмотри на себя! Довела себя до выкидыша! А, может, это и к лучшему. Ты права! Я и сам не знаю, зачем ты мне? Зачем, Мирослава? Я устал от этих детских выходок!

Александр попятился назад к двери. Ему стало стыдно от сказанных в гневе слов. Он не хотел ранить ее. Или не хотел выглядеть подонком.

— Не смей винить меня в том, что случилось! Даже не пытайся! — она перешла на крик. — Ты даже не пошел со мной на УЗИ!

— Я серьезно! Да, я не читал твою книгу! Потому что мне это неинтересно! Неужели ты хочешь, чтобы я притворялся? Разве тебе интересен мой бизнес? Разве я насилую тебя своими отчетами и документами? Ты... ты…

— Давай, скажи это!

— Эгоистка!

— Пошел вон!

Он вышел из палаты и хлопнул дверью. Еще около минуты Мирослава не сводила с нее глаз, надеясь, что он вернется. Но он не вернулся. Когда шаги в коридоре совсем затихли, она выпила воды, привела волосы в порядок, сделала глубокий вдох и положила ноутбук на колени.

— Итак, пикантности им захотелось, верно? Ну что, мой дорогой Райан, в кого ты хочешь влюбиться?.. Быть может, тот редактор прав, и хотя бы одному из нас нужен счастливый конец? Вот бы я могла и свою историю написать… как пишу ее для тебя.

Она пыталась писать, но слова не шли. Удалось лишь переписать пролог, сократить его, сделать жестче.

— Хотя мальчик надеялся, что его отец снова встанет и побежит, как та курица, которую они обезглавили накануне, чтобы наварить бульона, — шептала писательница себе под нос, лениво выстукивая слова на клавиатуре. — И это то, что им нужно? Где же здесь литература? Где здесь музыка слова…

Чувство вины разъедало изнутри. За ссору ли с мужем? Отнюдь. Мирослава ненавидела себя за то, что ничего не чувствовала. Пыталась скорбеть, но не могла, будто потеряла нечто, что никогда ей и так не принадлежало, и испытала облегчение. Она не желала ребенка, но вместе с тем еще больше не желала ему смерти. И потому сама не знала, какое чувство было настоящим.

— Кажется, я монстр… — вздохнула Мирослава и вытерла единственную слезу, скатившуюся на левую щеку. — Я говорила, что не буду как моя мать, но я избавилась от ребенка еще до того, как он успел появиться на свет…

Самопроизвольный выкидыш случился на десятой неделе, хотя сердце у малыша не билось уже две. Доктора говорили, что это нормально и всего лишь естественный отбор. Лучше пережить выкидыш, чем родить нездорового малыша, мучиться с ним всю жизнь и мучить его.

— Природа неидеальна, но и не совсем глупа, — успокаивал ее хирург, когда вводил в наркоз.

Ближе к вечеру и окончанию приема в палату постучали. Мирослава вздрогнула и посмотрела на наручные часы. Она не отрывалась от клавиатуры, с тех пор как ушел Александр, но так и не закончила текст. Все, на что ее хватило, — это придумать девушку для Райана, назвать ее Марной (потому как она была датчанкой, а Марна на датском значило «из моря»), влюбить их друг в друга, чем вызвать настоящую катастрофу. Райан — варяжский раб. Марна — сестра варяжского князя.

— Да? — Мира крикнула, но изо рта вырвался только неуклюжий хрип.

Дверь приоткрылась. Держа в руках цветы, в палату зашла худенькая девушка.

— Мирослава Евгеньевна, здравствуйте.

— Привет... прости, я не знаю твоего имени.

Мирослава отложила ноутбук, прикрыла грудь одеялом и рассмотрела девушку. На ее голове был повязан платок в африканском стиле. Он напоминал тюрбан, что никак не сочетался с бледным худым лицом самой девушки.

— Меня зовут Марина, — ее голос звучал бодро. — Я ваша студентка.

— О… — Мирослава грустно вздохнула, но улыбнулась. — Так, значит, в университете уже знают?

— Нет, знаю только я. Хотя… о вас написано так много новостей.

— Новостей? Обо мне?...

— Да, что жена Александра Новикова…

— Не продолжай, — Мира грустно усмехнулась и махнула рукой.

Марина зашла в палату и положила цветы на тумбу у окна.

— Это хризантемы, но они красивые.

И действительно, те белые хризантемы были пышными, мягкими и походили на пионы.

— Это мои любимые цветы, — удивленно протянула Мирослава. — Откуда ты узнала?

— Хризантемы?

— Да, но именно белые.

— Прочла на вашей страничке. Я тоже такие люблю. Белые и простые. И больше всех ненавижу красные розы.

— И я! — рассмеялась Мирослава, и они обе посмотрели на подоконник, на котором красовался самый дорогущий букет, что Александр нашел в лавке. Он так и сказал с порога: «Заверните мне здесь самые дорогие!»

— Но мне кажется, это идеальный букет на похороны! — подметила Мира.

Марина посмеялась в ответ. Мирославе удалось рассмотреть ее лицо в свете настольной лампы.

— Нечасто встретишь таких же веснушчатых, как я. Мы случайно не родственники? Еще и цветы одинаковые любим.

— Вы еще моих волос не видели, — Марина улыбнулась так, будто ждала этих слов.

Мирослава сощурилась, разглядывая девушку.

— Я не встречала тебя раньше?..

— Я же говорю… Я ваша студентка… на парах где-нибудь да видели.

— Нет, еще раньше…

— Не думаю… — помотала головой Марина и опустила глаза. — На самом деле я пришла вернуть вам это.

Студентка подошла к кровати и протянула руку. На ее ладони лежал серебряный дирхам. Мирослава искренне поблагодарила девушку, взяла монетку и сжала ее в своем кулаке.

— Мне кажется, она очень ценная. Не оставляйте ее больше так.

Мирослава расслышала в голосе Марины нотки укора.

— О нет, ей почти совсем нет цены. Мой муж первым делом проверил это, — преподавательница рассмеялась, разжала кулак и взглянула на монетку. — В интернете такую можно найти не больше, чем за пять тысяч. Да и в музеях таких пруд пруди.

Марина покачала головой, и ее губы чуть искривились в неискренней улыбке. В носу сверкнуло золотое кольцо. Мирослава снова поморщилась, словно что-то вспоминая и глядя на украшение студентки.

— Мы точно не виделись раньше?..

— Нет… И я… я не о той цене говорю, — голос Марины вдруг стал взрослым и серьезным, будто преподавателем теперь была она.

Мирослава растерялась, не зная что ответить. Девушка казалась ей все более странной. Однако где-то глубоко внутри она хотела присутствия Марины здесь и сейчас.

— Рюрика действительно не было, — вдруг Марина продолжила говорить все более удивительные вещи.

— Что?.. А... ты о домашнем задании?

Мирослава попыталась восстановить в памяти вчерашнюю лекцию, но рыжая девушка никак не появлялась в ее воспоминаниях.

— Да. Его на самом деле звали Рёрик, и он сбежал из Фризии в 860 году, когда там поднялось очередное восстание против него. Бежать было некуда, кроме как на Русь, будущую Русь, извиняюсь... ведь это плодородное место, но, между тем, очень слабое из-за междоусобиц местных племен. Ему нужно было безопасное место, чтобы набраться сил и вернуться домой со своей армией.

— Он действительно был здесь, но не семнадцать лет… — закончила шепотом Мирослава очевидную вещь и отвела глаза, пытаясь переварить услышанное. — Это удивительно. Но откуда он знал, куда плыть?

— В Ладоге уже бывали норманны. Еще до Рёрика. Говорят, там даже бывал сам Рагнар. Впрочем, место популярное, сами знаете. Торговля, серебро, рабы. Датчане сами часто торговали именно там с арабами и евреями. Кто его все-таки пригласил? Или он приехал сам? На это у меня нет ответа. Быть может, однажды узнать его удастся вам самой…

— Просто потрясающе! У меня были об этом догадки, но никогда не хватало источников! Где ты это прочла?

— У меня свои источники, — Марина пожала плечами, сделала серьезное лицо, а затем улыбнулась. — Шучу, конечно. Доводилось очень много читать. Например, Холлмана.

— Холлмана и я читала, — вздохнула Мирослава. — Но на любую подобную теорию найдется свое опровержение. Этого мало.

— Земли здесь плодородные, как я и сказала. А Новгород — еще та золотая жила, место, через которое проходили лучшие и самые богатые купцы и торговцы, — продолжала Марина, осматривая палату. — Самое то для данов, которые временно не могут воевать. Хотя викинг — не викинг, если сможет прожить, не проливая кровь, хотя бы год. Вы и сами догадаетесь, что было после. Кто устоит перед плодородной и богатой дарами землей, люди которой сами-то враждуют между собой? Вы ведь пишете книгу, верно? — она кивнула в сторону открытого ноутбука.

— Да, но…

Мирослава сощурилась и посмотрела на Марину еще внимательнее, чем прежде. Осведомленность студентки о ее личной жизни пугала. Больничная кровать вдруг стала неудобной, и Мира заерзала на месте.

— Не пугайтесь. Просто в новостях было сказано, что жена Александра Новикова — писательница.

— А… как обычно.

— Марна вовсе не сестра варяжского князя. И вы правда хотите убить Райана?

Ком подкатил к горлу. Мирослава почувствовала, как начинает нервничать.

— Это все еще наркоз и мне кажется? — она нервно посмеялась.

Она осторожно закрыла ноутбук, который лежал рядом.

— Скажи, пожалуйста… Ты из издательства?

Мирослава вдруг вспомнила о подруге по имени Анна, о которой говорил редактор.

— Как тебя зовут?

— Марина… Нет, — тихо ответила девушка, будто не замечала того, как Мирослава выходит из себя. — Если вы вернетесь туда, где нашли эту монету, то все поймете.

— Объясни по-человечески! — Мирослава перешла на тон выше, но все еще была вежлива. — Голова идет кругом, я…

— Я знаю, — голос Марины вдруг стал сочувствующим, она сдвинула брови. — Вы не должны винить себя в том, что случилось. Я уверена, однажды, когда придет время, вы станете прекрасной мамой. И сможете все исправить.

— Исправить?.. Или это какой-то розыгрыш моего мужа, чтобы меня проучить?.. Что происходит? — Мирослава рассмеялась, но ей было вовсе не смешно, скорее, неловко и страшно.

Она встала с кровати, пьяной походкой подошла к двери и открыла ее.

— Марина, спасибо за то, что вернула монету. Теперь уходи, пожалуйста. Это, правда, все странно. Спасибо за цветы и дирхам. Прости, я, кажется… Мне стало плохо, и мне нужен отдых.

Она указала рукой в коридор.

— Говорят, когда у женщин случается выкидыш, их дети просто уходят к другим родителям или выбирают другое время, чтобы родиться, — Марина в последний раз взглянула на Мирославу, нежно улыбнулась, будто была ее давней подругой, и послушно вышла в коридор.

Мирослава закрыла дверь и поднесла руки к лицу. Их била мелкая дрожь. Она набрала мужа, но номер был недоступен. В голове крутились слова девушки и ее несвязный, как показалось Мирославе, бред. Она опустилась на колени, прижалась спиной к стене и беззвучно заплакала. Слезы текли сами по себе, а Мирослава только с презрением их утирала. По ту сторону стены плакала и Марина, снимая платок с головы и вытаскивая из носа золотое колечко. И как она могла о нем забыть? Или все же где-то внутри хотела, чтобы Мирослава ее вспомнила?

Глава 3. Факел

день исчезновения

Если бы она не чувствовала мучительной боли в легких, если бы ей не казалось, что ее ребра ломают, она бы думала, что всего лишь засыпает от наркоза. Она пыталась дотянуться рукой до Бруни, чтобы отстегнуть поводок от ошейника, но пальцы уже не слушались. Последнее, о чем она подумала — почему вдруг вода остановилась и почему ее злые волны проходят мимо, не утягивая за собой дальше под лед? Последнее, что она видела, перед тем как отключиться, — это яркий золотой свет, вдруг осветивший черную воду. Она смогла разглядеть своего пса, лед над головой и людей, суетно ходивших по нему. И откуда им было взяться?

Но то было не солнце. То был свет неестественный, неприродный, слишком яркий, и у него не было единого источника. Казалось, вся вода подо льдом вдруг начала равномерно светиться и нагреваться, будто в ней поселилась стая светлячков. «Вот и все», — подумала она, и ее глаза закрылись.

Двое мужчин с легкостью вытащили тела из воды, словно это были крупные рыбешки, попавшиеся на удочку. Мира пробыла подо льдом меньше минуты, но эта минута показалась ей вечностью. Мужчины сняли с нее мокрое пальто и сапоги, с любопытством их рассматривая, будто никогда прежде не видели обуви. К проруби подбежал еще десяток крепких мужчин и плотных женщин. Они небрежно и по-варварски отрезали поводок от ошейника, чтобы отпустить пса, так и не разобравшись, как работает застежка. Женщины раздели Мирославу до нижнего белья, с удивлением и осторожностью пощупав его пальцами, завернули в сухое покрывало и положили на сани рядом с собакой.

— Чьто зверь сь? — одна из женщин махнула рукой в сторону пса. — Чи ли вълкъ?

Мирослава открыла глаза. Впереди нехотя шла кобыла и тащила за собой сани. Три женщины, закутанные в шали, с любопытством нависали над ее лицом. Они что-то спрашивали, кричали, бранились между собой, но Мира не понимала слов и не различала звуков. Тело ныло, пальцы не слушались. Она могла лишь смотреть в одну точку, тяжело дышать и видеть, как изо рта идет густой пар и в воздухе становится почти льдом. Когда стало так холодно? И почему этого холода она совсем не чувствует? Бруни лежал рядом не двигаясь. Она не знала, жив он или мертв. Впрочем, она не знала, жива ли она сама. Мирослава снова провалилась в темноту.

Ее уложили в хорошо натопленной земляной избе, накрыли медвежьей шкурой и до красноты натерли тело настойкой из душистых трав и браги. Местные дети с любопытством рассматривали ее лицо, трогали руки, тянули за волосы. Она казалась им какой-то ненастоящей, непохожей на них, слишком красивой и одновременно пугающей. Некоторые из поселения уже выдвинули мысль о том, что они спасли ведьму или русалку-утопленницу. Другие клялись, что спасенная ими девушка — настоящая Лада, богиня любви, красоты и семейного очага, ведь спасли они ее под самое тридцатое марта, в день, когда словене вспоминали Ладу и подносили ей подарки и жертвоприношения. И только третьи просили ждать ее пробуждения, чтобы узнать правду.

Одна из старух внимательно изучала вещи, снятые с Мирославы. Она вертела в руках ее наручные часы на кожаном ремешке, а затем, увидев себя в их отражении, от испуга выронила их на пол и разбила. Другая женщина рассматривала ее необычно огненные волосы. Она обратилась к соседкам на своем языке:

— Волосы, точно солнце, боюсь, как бы не обжечься!

— Неужто это сама богиня Лада, маменька? — заговорил ее младший сын.

— А батька говорит, что это русалка и лучше бы ее обратно в воду вернуть, пока ночь не пришла! — перечила ему его старшая сестра.

Высокий, широкоплечий, бородатый мужчина отворил дверь в избу и вошел внутрь уверенным шагом. На его руках лежала собака. Женщины звали его Глебом.

— Глупые бабы, — он опустил собаку на деревянный пол. — Не приходило ли вам в голову, что это просто женщина, которая утонула?

— Просто женщина! — передразнила его толстая старуха, сидящая за столом, и сморщилась. — Иди погляди, какая там просто женщина! Как она подо льдом оказалась, скажи мне? И что за зверя ты сюда притащил к нашим детям? Что за волчара?

— Олег вон сказал, он пришел с Глебом рыбачить, — недовольно покачала головой другая женщина, — только лед разломил, а она в воде как ниоткуда взялась! Руки тянет! Осмотрели всю реку — другой проруби не нашли! Утопленница она! Притащили в дом смерть! Глеб, ты же был там? Чего не соглашаешься?

— А если это впрямь… сама богиня? Или боги нас проверяют?

Мирослава открыла глаза и попыталась подняться. Жаркий громкий спор в избе привел ее в чувства. Мальчик, все это время тянущий ее за волосы, в испуге отскочил и запищал. Она оглядела людей вокруг, их серые рубахи с красными воротами, длинные русые косы, затем попыталась встать с лавки, но люди испуганно сделали несколько шагов назад.

— Что случилось? — Мирослава обернулась, пытаясь найти причину того, что так напугало окружающих. — Простите, пожалуйста, где я сейчас нахожусь? Который час? Сколько я проспала?

Бруни жалобно застонал, с трудом поднялся на лапы и подошел к хозяйке, виновато поджав мокрый хвост, ставший совсем тонким, как веревка. Старуха, сидящая за столом, выпалила что-то на своем и схватилась за голову.

— Простите, я вас не понимаю... — Мирослава ощупала себя и взглянула на расшитые красными нитями рукава своей рубахи. — Это что... польский? Финский? На каком языке вы говорите со мной? — она жалобно взглянула на мужчину, которого звали Глебом, в поисках помощи и сострадания в его глазах. — Точно не украинский. Хотя похож, но украинский я понимаю.

Мира рассмеялась, но почувствовала, что вот-вот заплачет от страха, и потому начала судорожно рассматривать избу, в которой находилась, чтобы найти выход и мысленно построить план побега. То не представлялось возможным. Чужаков в избе было слишком много, а в проеме узкой двери стоял широкоплечий мужчина, почти подпирая потолок своей головой.

— Ишь, чего на своем балакает! — воскликнула старуха. — Небось, уже прокляла нас, и к утру все передохнем! Тьфу!

— Не говори так с ней! Разгневаешь богов!

Мужчина, которого звали Олег, набравшись смелости, подошел поближе к незнакомке и стал внимательно рассматривать ее лицо в свете горящей лучины. Мирослава была очень красива, но красота — понятие относительное. Он был удивлен ее худобе и выступающим ключицам. Ее зеленые глаза молили о помощи, искали ответы, и он пытался дать их ей.

— Мы нашли тебя на реке... и это было чудо... Ты оказалась там как по волшебству. Диву даемся. Мы пытались пробить дыру во льду, чтобы напоить лошадей и порыбачить. Как только мы вскрыли лед, мы увидели чьи-то руки, тянущиеся к свету... Ты оказалась подо льдом без всякой на то причины... Возможно, ты не из наших земель... и потому не понимаешь нас... Только ты сама знаешь ответы, кто ты и откуда, из какого племени. В русалок я не верю. Не слушай этих девок. Но если ты сама богиня… я готов склониться перед тобою немедля.

Мирослава закрыла лицо руками, стараясь сдержать слезы и не показать, как ей было страшно.

— Я не понимаю вас... совсем плохо, — девушка в последний раз обвела взглядом каждого недоумевающего и напуганного, словно они все увидели в ней беса. — Где мои вещи? Моя одежда? Телефон? — голос Мирославы сорвался и задрожал.

— Она ведет себя, как какая-то древлянка! — обиженно протянул мальчуган, стоящий за юбкой своей матери.

— Какие древляне? Тьфу! — приструнила его бабка. — Они же черные и дикие, как зверье! Да и куда тебе! Ты коли их хоть раз видел? Древлян-то? Или опять Олега наслушался? А эта, поглядите… Может, она из южных? — бабка обратилась уже к остальным. — Будто солнцем целованная!

— А по мне — северная! Кожа бледная, почти синяя! — кто-то вставил свои пять копеек.

— Может, она из этих… из варягов? Олежа, а ну, спроси ее чего-нибудь на варяжском! У них же в крепости есть один такой же!

Землянка снова наполнилась жаркими спорами. Мужчина сел рядом с Мирославой и протянул деревянную кружку с горячим напитком.

— Выпей, тебе станет легче, — он и впрямь попробовал обратиться к ней на еще одном языке, на варяжском, но она не уловила разницы.

Мирослава послушно взяла сосуд из его рук и жадно прильнула к нему губами, прежде понюхав и убедившись, что напиток безопасен. То был сбитень, сваренный из меда, пряностей и трав. В животе стало тепло и уютно. Мужчина по имени Олег был единственным, кто вызывал у нее не только доверие, но и симпатию, хотя был одет не менее странно и говорил на чужом языке. Он был также физически привлекателен, а мы, люди, склонны доверять тем, у кого приятная и шуршащая обертка. Впрочем, Мирослава решила, что и другие не сделают ей ничего дурного. Они же спасли ее и отогрели.

— Олежа, — обратилась к нему одна из женщин. — Мне кажется, что эта девушка чем-то обеспокоена. Не ищет ли ее кто?

— Твоя правда, моя Алинка. Я поскачу до крепости и спрошу у Ефанды. Может, она чего знает.

— Ты поди сходи до сестры, голубчик, — женщина похлопала Олега по плечу. — А мы пока отогреем ее да откормим. И вправду, чего богов гневить.

Женщины так и сделали. Отогрели, накормили, напоили незнакомку и оставили одну в землянке, чтобы та отоспалась и пропотела. Однако Мирослава спать не стала. Как только женщины ушли, она выглянула в единственное крошечное оконце, которое было вровень с землей. Оглядевшись, она поняла, что находится в небольшой бедной деревне. Участок был огорожен высоким забором, собранным из прутьев. По участку было разбросано шесть вытянутых низких построек, расположенных вокруг колодца. Они напоминали амбары и бараки, но не были ни тем, ни другим. Их было немного, но если они были больше той, в которой находилась Мирослава, значит, в деревне могло находиться как минимум человек сорок-пятьдесят. У дальней полуземлянки несколько худых кобыл лениво жевали сено, а маленькая девочка доила корову.

— Похоже на реконструкцию какой-то славянской общины, — прошептала Мира вслух. — Мне нужно вернуться к реке: так я смогу выйти на крепость и наш гостиничный домик. Что скажешь, Бруни?

Мирослава собрала свои до сих пор мокрые вещи, которые сушились на грязной печи, с усилием натянула сапоги на босые ноги (носки куда-то запропастились), накинула на плечи пальто. Ноги предательски мерзли и едва слушались. Чувство было просто омерзительным. Мирослава, решив дать этому месту второй шанс, вышла из избы и подошла к девочке, доившей корову.

— Здравствуйте... Вы… можете мне помочь?

— Сдорв?.. — помотало головой дитя. — Гой еси?

— Ну понятно, — с губ Мирославы слетел смешок. — Если ты один нормальный среди сумасшедших, то сумасшедшим становишься уже ты... — она посмотрела на своего пса и вздохнула. — Жаль, что ты не умеешь разговаривать. Может, хотя бы ты объяснил бы мне, что здесь происходит и где мы. Так...

Мирослава села на колени перед псом и почесала его за ухом, осмотрела со всех сторон, чтобы убедиться, что Бруни в полном порядке после падения в ледяную воду. Она заметила монетку, сверкнувшую на его ошейнике.

— Вот тебе и путь из варяг в греки. Только тут, скорее, из России в Русь. Без паники. Вероятно, меня просто перетащили на другой берег реки, поскольку такого музея я не помню, — она продолжила свои размышления вслух, поглаживая дирхам пальцами, чтобы сосредоточиться. — Значит, мне просто нужно перейти реку обратно... на этот раз без падений. До крепости километра полтора… два… Пешком дойти можно... главное, не умереть от холода.

Девочка, все это время наблюдавшая за ней и доившая корову, подошла к Мирославе и осторожно потрогала рукав ее пальто. Ее глаза почти выкатились наружу, когда она ощупала ткань, а затем меховой воротник, пытаясь понять, какому животному он принадлежит, и рассмотрела пластмассовые пуговки и карманы.

— Нравится? Держи! — Мирослава протянула девушке пальто. — Я новое куплю, а тебе, наверное, и есть нечего.

Девочка несколько секунд смотрела в глаза Мирославы, пытаясь понять, враждебна ли она, а затем сняла свой грязный и скромный овчинный тулуп и протянула Мирославе в ответ.

— Хотя бы не мокрый, — Мира ласково, но грустно улыбнулась и натянула на себя тулуп.

Все местные отвлеклись от своих дел и окружили Мирославу, рассматривая ее с опаской. В основном это были женщины и дети. В общине почти не было мужчин, вероятно, потому, что они были заняты работой в такой час: охотились, рыбачили и уходили в лес за дровами. Братья Олег и Глеб ускакали в крепость к своей сестре Ефанде за подмогой. Только тогда Мирослава заметила, как плохо выглядела на местных одежда и как плохо они выглядели сами. Лица детей были совсем не детские. Детские ножки, ручки, детское тельце переходили к состарившимся серым лицам. Волосы были не расчесаны, зубы — не чищены, ногти — не стрижены. Женщины выглядели болезненно и даже уродливо, а те, что показались ей прежде старухами, оказались на вид не старше сорока. То было видно по их шеям.

Снаружи пахло гнилью. По двору лениво ходили курицы. У забора кто-то разделывал тушу животного, и Бруни не мог усидеть на месте. Мирослава держала его за ошейник, слегка согнувшись в спине.

— Вероятно, я не должна здесь быть, но спасибо за то, что вы мне спасли жизнь, — она заговорила первая. — Я непременно вас отблагодарю, как только вернусь домой. У меня нет с собой ни денег, ни телефона, хотя вы, наверное, и не знаете, что это такое.

Она вдруг рассмеялась, но тут же замолчала, потому что остальные не смеялись вместе с ней.

— Простите. Это было грубо с моей стороны. Мне часто говорят, что я не умею шутить.

Люди вокруг нее продолжали образовывать круг. Какая-то девушка привела в поселение мужчин. Они спешили снимая шапки. Мирослава, отступая от давящей на нее толпы, сделала шаг назад и уперлась спиной в длинный обледенелый столб. Она обернулась и перестала дышать: то был самый настоящий языческий идол.

— Лада, — проронила Мирослава вслух и вдруг вспомнила о своей книге. На мгновение ей показалось, что она пережила дежавю, что прежде она бывала в этом месте и видела это лицо, небрежно вырезанное на деревянном столбе.

«Я в секте...» — подумала Мирослава, но не посмела произнести эту мысль вслух. К горлу подкатил ком. Стало трудно дышать. — «Или, быть может, это община староверов? Совсем как та деревня в Сибири, куда мы ездили по учебе? Нет, не может быть, это просто реконструкция... просто музей... Но почему они меня не понимают? Да и у славян вовсе не было никакой богини Лады в пантеоне! Это же не больше, чем поздняя выдумка или фольклор! Я и сама пошла на хитрость, рассказав о Ладе в своей книге!»

Мирослава сделала глубокий вдох и попыталась быть смелой. Она подняла глаза: солнце, рыжея, уже катилось за горизонт, и его длинный огненный хвост лениво тянулся за ним по белому снегу. Белый-белый снег. Откуда ему тут взяться? Когда он успел навалить? Как долго лежала она в землянке? Как давно ее ищут?

«У них совсем нет электричества. Как только сядет солнце, темень будет хоть глаза выколи. Уж лучше здесь переждать ночь, чем потеряться в лесу. Может, и Саша найдет меня и приедет. Полиция уж точно найдет. Да и они не кажутся опасными…»

Ее внимание неожиданно привлек уже знакомый мужчина, въехавший в ворота поселения верхом. Олег. Именно он угостил ее горячим напитком в землянке. Его брата с ним не было. Олег был не то взволнован, не то напуган и не отводил глаз от Мирославы. Мужчина спрыгнул с коня, подбежал к чужеземке и схватил ее за руку чуть выше локтя.

— Идем! Быстрее! — он пытался тащить ее за собой.

Мира запищала от неожиданности.

— Больно!

Народ тут же расступился, давая Олегу дорогу. Мирославе никогда прежде не было так страшно. Она чувствовала отчаяние, обиду, слабость. Едва она решила, что все самое худшее позади и, переждав ночь, она вернется к мужу, как к ней применили насилие.

Она злилась на Александра за то, что его не был рядом, и одновременно она хотела видеть его сейчас как никогда. Сильная рука мужчины давила больно, из глаз Мирославы сыпались слезы и обжигали ее обветренное и сухое лицо. Что он собирался сделать с ней? Неужели надругаться?

Одна из женщин, Алинка, подбежала к ним суетясь. Она кричала ему что-то на своем, и не менее громко он кричал ей в ответ.

— Что стряслось, Олежа? Куда ты потащил эту деваху?

— От беды подальше, Алинка!

— Что сказала тебе сестра?! Что сказала Ефанда?!

— Что из крепости сбежала рабыня!

— Так вернуть ее надо бы!

— Сбежала, потому что эти проклятые варяги... — Олег споткнулся, не найдя подходящих слов, чтобы описать тот ужас, о котором ему пришлось услышать в крепости. — Одни боги знают, когда явятся за ней сюда! Нет! Я не позволю этому случиться! Только не из моих рук и не на моих глазах! Как же я устал от них всех! Сил моих больше нет!

Мирослава не понимала, о чем те говорили, продолжала сопротивляться и так сильно упираться в землю пятками, что из-под слоя снега начала показываться липкая земля, смешанная с сеном. Мужчина был слишком силен, хоть и невысок, и каждая попытка освободиться доставляла Мирославе еще большую боль. Она чуть не вывихнула себе руку!

Бруни бегал кругами вокруг хозяйки, рычал и, наконец, вцепился пастью в икру мужчины. Олег простонал от боли, но Мирославу не выпустил. Алинка пыталась отогнать пса, чтобы спасти друга, но Бруни и ее цапнул за пальцы.

— Пожалуйста, отпустите! За что?! За что?! Мой муж уже ищет меня... Он где-то рядом! Вы все сядете в тюрьму!

Олег продолжал тащить ее в сторону одной из избушек, что выглядела лучше остальных, и спорить с женщиной, пока та облизывала пальцы от крови. Пса схватили другие мужчины и прижали к земле. Один из них сел на Бруни всем своим весом и отпустил только тогда, когда Олег и Мирослава уже зашли в землянку.

— Тебе не сносить головы, если правда вскроется! Что ты упрятал ее! — причитала Алинка, все еще следуя за Олегом и Мирославой.

— Он не тронет меня, — сжав челюсти, бросил Олег и вошел в землянку, пропуская пленницу вперед. — Не посмеет! Иначе нашему перемирию придет конец! И надо бы уже! Сколько можно!

— Ты уводишь чужую рабыню! Да, у них другие боги, но неужели и ты позволил бы кому-то осквернить своих? Эта девушка принадлежит их богам, Олег! О каком перемирии ты говоришь? Как только мы вякнем, нам всем перережут глотки! Вот и все наше перемирие! Признай уже, что мы и сами их рабы!

Он хлопнул дверцей прямо перед носом своей соседки, не желая больше ее слушать, и оставил Алинку вместе с псом снаружи, который по-прежнему то скулил, то скалился, но уже никого не трогал. Как только Олег освободил Мирославу из своей сильной медвежьей хватки, она зажалась в углу и заплакала еще сильнее. У нее случился срыв.

— Пожалуйста, умоляю... не трогайте меня… Просите все, что хотите… только не трогайте. Я совсем недавно потеряла ребенка. Вам не понравится.

Ее бледное веснушчатое лицо покрылось красными пятнами. Мокрый нос и глаза опухли. Она умоляла. Мирослава забилась в угол избы, опустилась на пол и прижала к себе колени, будто это спасло бы ее от насилия. Все последние годы жизни с мужем пробежали перед ее глазами. Она думала, что уже и не так несчастна, как ей тогда казалось. Как она вообще могла быть недовольна своей жизнью?! Как она могла быть недовольна мужем, таким родным Александром?! Как она смела просить развода?! Вот и карма не заставила себя ждать!

— Саша! — она закричала так громко, что Бруни перестал скулить снаружи. — Саша!

Ее голос был больше похож на рык или на вой, и даже если бы Саша был рядом, он бы не узнал своего имени — таким отчаянным и горьким был этот крик. Однако Олег был напуган не меньше. Вытянув руки вперед, он сделал шаг навстречу незнакомке, чтобы показать, что он не опасен.

— Если будешь продолжать так верещать, то тебя тут же сыщут. Тебя и в крепости, наверное, слыхать!

Он сделал еще два шага вперед.

— Ах! — Мирослава громко воскликнула и, теряя сознание, завалилась на бок.

Олег тут же поднял ее на ноги, потряс и слегка ударил по щекам. Веки Мирославы едва дрогнули, но так и не открылись. Она была в сознании, но слишком истощена. В ушах свистело.

Олег уложил девушку на скамью и укутал. Снаружи снова донесся вой не то собаки, не то волка. Олег вовремя опомнился и запустил зверя внутрь, чтобы тот не привлекал лишнего внимания. Бруни вскочил на лавку к хозяйке и принялся лизать ее лицо. Мужчина сел на лавку напротив и тяжело вздохнул. Он смотрел на девушку и удивлялся ее красоте.

— И как такое можно отдать огню? Все боги восстанут и прогневаются... вся земля тогда станет для нас общим пожаром… Алинка говорит про их и наших богов, что похожи они… Но только я не верю, что мои боги приняли бы такую жертву… Мои боги мудры…

Он сидел так с полчаса, смотрел на незнакомку и думал о том, откуда ей было взяться в воде. Если незнакомка впрямь была рабыней и сбежала из крепости, неужели она решила утопиться? Упала ли случайно?

Минут десять погодя в избу все же вбежала Алинка. Она сообщила, что из крепости приехали всадники.

— Говорят, ты сказал Ефанде, что видел девчонку, вот и пришли по твою душу! Не гневи богов! Отдай ее! Иначе они всех нас перережут! Забыл, что было прошлой весной? Мало тебе было?

— Тише ты, Алинка! — рявкнул Олег. — Я же сказал, он не тронет меня. А значит, не тронет и моих людей. Я слишком высокую цену заплатил за нашу свободу!

— Да этот варяг только и ждет повода, чтобы перерезать нас всех! Прошу тебя, открой глаза!

— Ефанда сказала, он в Новгороде, — противился Олег. — Поехал на переговоры. Это значит, все воины сейчас с ним, а те, что остались — слабы. Они не возьмут оружие. Не сей смуту попусту.

— Так, возвращается… — вздохнула Алинка, потерявшая силы спорить с Олегом. — Сегодня-завтра возвращается, потому и надо бы ее вернуть...

Его лицо помрачнело. Брови сдвинулись.

— А что если… она и впрямь… Лада? И боги нас проверяют? Проверяют, не предали ли мы их, променяв на варяжских?

Алинка и не знала, что ответить. Что-то было в его словах. Олег приказал Алинке следить за гостьей, а сам вышел из избы, чтобы встретить всадников, прибывших из крепости за рабыней.

Мирослава приходила в себя медленно. Последний раз она так чувствовала себя в тот день, когда отходила от наркоза в больнице. Тело было неподвластно ей. От малейшего движения голова шла кругом. Она чувствовала, как долгое время над ней стояла женщина, жгла какие-то травы и говорила сама с собой шепотом, возможно, молилась или читала заговоры. Спустя час Мира осталась совсем одна в полной темноте. Хороший сон помог прийти в себя. Олег так и не вернулся.

Мирослава нащупала Бруни. Он послушно лежал в ее ногах, согревая их в мартовский холод. Она с трудом слезла с лавки, взяла тулуп, что получила в обмен от девушки, и выскользнула из избы, держа Бруни за ошейник. Во дворе стояла гробовая тишина. В окнах некоторых жилищ был свет: видимо, жгли лучины. Во дворе никого. Хороший шанс, чтобы сбежать. Пришлось дать глазам привыкнуть к кромешной тьме, чтобы хоть что-то разглядеть. Как портится человеческое зрение, привыкшее к электричеству! Она схватила один из факелов, воткнутых в хрустящий снег у деревянного идола.

— Ну и техника безопасности…

Мирослава уже подходила к воротам, ведущим из деревушки, как вдруг Бруни чего-то испугался и громко завыл. В соседней избе послышались шаги.

— Бруни! — заругалась Мирослава, пытаясь открыть засов дрожащими руками.

Щелчок. Свобода.

— Бежим, малыш!

До реки оставалось метров сто.

— Как и любые другие племена, славяне всегда строили общины рядом с источником воды. Вероятно, это все-таки была одна из тех необычных современных общин, что сохранила обычаи и язычество... Странно, что мы с Сашей упустили этот момент, когда строили свой маршрут. Не славяне, а сектанты, ей-богу! — объясняла она Бруни на ходу, будто пес мог понять хоть словечко.

Мирослава стояла на берегу Волхова. Она с опаской смотрела на реку, освещая ее факелом. Лед еще даже не начал таять, а берега можно было отличить только по пологим склонам — так сильно они были припорошены снегом.

— Как можно было провалиться под лед?.. Он же... Ладно, тут метров двести перебежать... Ты справишься.

И она справилась. Лед был твердый, плотный и абсолютно безопасный. Бруни верно бежал за хозяйкой, но посреди реки вдруг остановился, завыл и заскреб лапами по льду. Мирослава пригляделась, опустила факел и увидела ту самую прорубь, из которой ее достали. В глазах снова потемнело.

— Ко мне!

Пес продолжал скулить и скрести лед когтями так, будто там кто-то прятался.

— Бруни! Ко мне!

Мирослава перешла на тот берег и обернулась. Бруни до сих пор стоял у проруби и пристально, почти по-человечески, смотрел на хозяйку. Наконец, он сдался, медленно и, опустив голову, нехотя пошел вперед.

Тогда ей вдруг подумалось: как она могла упасть под лед, если сейчас он даже и не думал трещать под ее ногами? Она ясно помнила, как бежала за Бруни по этой самой реке, на этом самом месте, а поймав его, села рядом, чтобы пристегнуть поводок к ошейнику. Тогда-то лед вдруг и затрещал, завыл, и вода проглотила ее, как маленькую рыбешку, даже не дав возможности опомниться. Разве толстый лед ломается от веса тела так быстро? Разве не должны трещины поползти паутиной, как это бывает в фильмах, а главная героиня бежать и бежать, чтобы спасти свою жизнь?

Они шли около двадцати минут, когда Мирослава, теряясь в догадках, снова остановилась.

— Где-то здесь должна быть могила князя Олега... Пещеру тоже не могу найти... возле которой я упала...

Она пощупала свои карманы в поисках телефона.

— Ужасная привычка!

Они бродили еще полчаса вдоль реки, но ничего похожего из того, что она искала, не было. Ни домика, в котором они остановились с мужем, ни могилы Вещего Олега, ни намека на село. По ее замерзшему лицу посыпались горячие слезы. Отчаяние, обида, усталость, страх, непонимание — все чувства смешались и давили изнутри. Она горько и громко плакала, не стесняясь своих слез, ведь никто ее не мог услышать, и продолжала идти вдоль берега уверенным шагом. Тогда ей стало стыдно от самой себя. Столько дети не плачут, сколько она пролила слез за последний день.

— Не переживай, малыш, — она утерла нос рукавом своего полушубка и заметила, как неприятно он пахнет. — Через десять минут или через десять часов... река все равно приведет нас к людям. Волхов идет от Новгорода к Ладожскому озеру… Так что куда-нибудь мы точно придем! Без течения не могу определить, в какую сторону… Так, Бруни! Думай со мной! Солнце садится на западе…

Она остановилась, чтобы вспомнить, где именно было солнце, когда она была окружена сектантами.

— Там, где солнце, там и запад... по левый берег реки... Ладожское озеро находится на севере... а значит... сейчас мы идем в обратную сторону. Когда мы упали в воду, мы были недалеко от нашего домика, но когда вернулись к проруби, село словно исчезло.

Мирослава села на колени и опустила голову.

— Я что-то упускаю... Может, нас вытащили из другой проруби? Нет, невозможно... мы были под водой недолго, иначе бы... Как можно потеряться в трех соснах?! Что за топографический кретинизм! Твою мать, соберись! Так, нужно снова вернуться к проруби и начать все сначала... Я просто пошла не в ту сторону... Село же не могло исчезнуть, верно? Наверняка Саша уже вовсю ищет меня вместе с полицией.

Сердце бешено забилось в груди. Ей казалось, что оно вот-вот вырвется. Больше не было сил плакать, и ее рыдания переходили то в истерический смех, то в удушающий кашель. Хотелось домой, хотелось есть и пить, хотелось залезть в теплую постель и прижаться к мужу.

— Поехали! Поехали! Вдруг ты найдешь вдохновение! Боже! — она громко кричала в сторону леса, пародируя мужа, но даже эхо не соизволило вернуться к ней. — Саша… ты ведь был всегда прав… Я пропаду без тебя…

Вокруг не было ни единого намека на фонарь или источник света. Стояла немая, но такая оглушающая тишина. Удивительно, но российский Север не отличается суровыми зимами как Сибирь. Однако ветра здесь самые злые, мокрые, холодные и пронзающие насквозь.

Мирославе вдруг стало стыдно от того, что она винила мужа в его холодности ко всему кроме денег. Как-никак, но он впервые старался сделать хоть что-то, чтобы спасти их отношения. Нет, Александр не повез ее в Старую Ладогу ради встречи с риелтором. Это было лишь всего удачное совпадение. Он повез ее туда ради ее книги. Не иначе. Она так решила. Она так хотела думать. На том Мирослава успокоилась и смогла найти в себе силы идти дальше. Медленно. Шаг за шагом. Прислушиваясь к скрипу снега и каждому шороху и выставляя руки перед собой, чтобы никуда не упасть и не оступиться. Факел давно потух. Ее удивило, как много снега появилось в лесу за один только день. Неужели его насыпало, пока она спала в землянке? Будто март сменился декабрем.

Бруни послушно шел рядом. Казалось, ему самому было страшно и холодно. Мокрая шкурка покрылась льдом. Хвост опустился и дрожал.

Спустя пару часов Мирослава не выдержала и нашла ближайшее дерево, чтобы возле него помассировать околевшие ноги. Было сыро и жутко. Пальцы онемели от холода и сырых сапог и почти не двигались. От нервов скрутило живот. Она вдруг громко и протяжно рассмеялась. Если бы кто-то мог слышать ее в тот момент, то посчитал бы умалишенной.

— Как легко писать книжки! — не переставая смеяться, она говорила сама с собой. — Делаешь этого смелым, того красивым, а другого богатым! Пишешь так, как тебе удобно, красиво и интересно... и людям нравится, они читают. Но оказались бы они сейчас на моем месте, тогда больше не брали бы эти чертовы книги в руки... Все ложь... Ложь! А еще вот эта… ложная смелость! Я бы никогда не написала, что мой герой распустил нюни из-за того, что упал в воду и потерялся в лесу! А если бы написала — читатели бы с отвращением бы закрыли эту книгу и обвинили моего героя в трусости и тупости! Но черт возьми! Нет и нет! Это чертовски… страшно... и больно. Даже просто упасть в ледяную речную воду… страшно…

Мирослава закрыла глаза, опустилась вниз и, обняв себя за колени, прижалась к стволу березы еще сильнее. Затем она обняла Бруни.

— Держись, малыш. Согревайся. Забирай мое тепло. Уж лучше я сама замерзну.

На некоторое время она уснула от истощения. То могло стоить ей жизни, и она больше бы никогда не проснулась. Если бы не Бруни, который, защищая хозяйку, вдруг начал лаять куда-то в темноту.

Мирослава вздрогнула, осмотрелась и покрутила головой.

— Что случилось, дружок? Что там? На кого ты лаешь? Кто там?

Ей стало страшно от мысли, что она могла уснуть навсегда. Тогда она потянулась к ногам, которых больше не чувствовала. Сняла все еще влажные ботинки и принялась массировать пальцы.

Где-то вдалеке зашевелились кусты. Бруни залаял еще громче. Через несколько мгновений звук и вовсе усилился. Снег скрипел все сильнее и сильнее, а шаги становились все ближе. Мира протерла глаза и увидела тусклый круг света, приближающийся к ней. Она закричала о помощи, но изо рта вырвался лишь неуклюжий хрип. Она кричала еще и еще, пока голос, наконец, не начал прорезаться. Круг остановился на месте, а затем еще с большей скоростью начал убегать от нее.

— Пожалуйста! Стойте!

Мирослава на скорую руку обулась, побежала за светом и вскоре поняла, что кто-то намеренно бежал от нее прочь. Возможно, этот кто-то был такой же напуганный, как и она сама. Бруни следовал за хозяйкой. Свет привел их обратно к реке, и благодаря полной луне видеть стало проще. Человек, бегущий от нее, упал, выронил факел и скатился вниз по склону к реке. Это дало Мирославе время, чтобы нагнать его и перехватить свет. Бежала она как могла, даже, скорее, ковыляла, потому как больше не чувствовала пальцев на ногах. Мирослава подняла факел и аккуратно спустилась вниз, осветив себе путь.

Беглецом оказалась молодая девушка. Она была почти раздета, ее босые стопы горели от снега. Сорочка была разорвана в нескольких местах и едва прикрывала вздымающуюся от тяжелого дыхания грудь. Либо ее кто-то насиловал, либо она сбежала откуда-то, даже не успевши одеться. Увидев Мирославу, девушка немного успокоилась, засмотрелась, но держалась в стороне, изучая ее и не собираясь подходить ближе, будто зверек, загнанный охотником в угол.

— Ты... ты тоже попала в беду? — Мирослава сделала шаг навстречу, но девушка попятилась от нее и всмотрелась вдаль, за спину Миры, словно выискивая кого-то.

— За тобой кто-то гонится? Эй? Ты такая же как я? Не молчи, пожалуйста. Давай поможем друг другу. Кто эти люди? Ты знаешь их?

Вдруг беглянка соскочила с места, толкнула Миру, сбив ее с ног, и, не забрав огня, побежала прочь. Позади послышались мужские крики и лошадиное ржание. Бруни лаял как не в себя, только привлекая и направляя всадников еще больше.

Через несколько мгновений мужчины, словно молнии, подлетели к Мирославе. Не желая разговаривать, они связали ее и бросили к четвертому наезднику в сани, который был медленнее всех и как раз подоспел, когда мужчины закончили с веревками.

Бруни, защищая хозяйку, накинулся на одного из мужчин. Тот ловким движением руки достал из-за пояса нож и ткнул пса в грудь чуть выше левой лапы, ударил локтем по черепу, и пес, взвизгнув, упал на спину и скатился в овраг.

Мужчины громко говорили между собой на своем языке, и хотя Мира не понимала слов, она чувствовала, что происходит нечто неправильное. Ей настолько хотелось спать, есть и пить, что даже если это было похищение, то оно давало ей больше шансов на выживание, чем суровая ночь в лесу. Однако она не могла найти взглядом Бруни и не знала, возьмут ли мужчины его с собой, пойдет ли он рядом. Она попыталась пошевелиться, чтобы осмотреться и убедиться, что пес в порядке, но не смогла: веревки оказались слишком тугими.

Всадники развернули лошадей в обратную сторону и тронулись в путь. Один из них поравнялся с санями на минуту-другую, и Мирослава узнала мужчину из деревушки. Олег вел свою лошадь рядом и не переставал смотреть в лицо Мирославы.

— Как же так, дева? Разве я не оставил тебя в землянке в сохранности, глупая… — прошептал он, чтобы не слышали другие.

Мирослава почувствовала на себе его взгляд. Связанная, она едва могла двигаться и дышать. Однако одного ее взгляда было достаточно, чтобы Олег мог понять: она не просто боится его, он мерзок ей и отвратителен. Она не могла знать, что именно он отвел этих всадников подальше от поселения, солгал, что девушка сбежала, и заставил их выйти в лес на поиски. Олег рисковал своей головой, чтобы отвести от нее беду, которую она сама же к себе притянула, последовав за факелом, как мотылек за огнем.

— Где мой пес? Мой пес… Ты… животное… — прошипела она, но Олег, не понимая слов, только покачал головой и подстегнул лошадь. — Какие же вы все животные… будто… варвары… будто… — и тут она осеклась, не решаясь сказать вслух то, о чем подумала.

Когда Мирослава смогла отогреть ноги в санях, сил прибавилось. Она кричала и звала на помощь, звала Бруни. Она кричала еще больше, когда всадники подъезжали к знакомой крепости. Ее главная башня виделась в лунном свете. Хоть кто-то из деревни должен был услышать… Хоть кто-нибудь…

— Олег! Натяни ей мешок на голову! — еще один голос оказался ей знаком.

Глеб развернулся к брату, идущему позади, достал из тряпичной сумки на поясе мешок и кинул его Олегу. Мешок попал точно ему в руки.

— Не буду, — покачал головой Олег и с жалостью посмотрел на девушку, которая держалась за бочину саней и хрипела, пытаясь выдавить из себя еще один крик о помощи.

— Ты? Трэлл? — Глеб обратился к четвертому всаднику, что был со стороны варягов, живущих в крепости, и как раз тащил сани. — Заткнешь ей рот? Нет? Какие мы все нежные! Словно бабенки!

К третьему всаднику Глеб обращаться не стал: то был один из варяжских дружинников, посланный командовать, и нарываться на него было опасно. Глеб забрал мешок у Олега, спешился, подошел к Мирославе и затолкал ей в рот кусок ткани из своего кармана. Затем последовал сам мешок. Он затянул его на шее потуже, чтобы девушке точно не хватило воздуха на крики, и она не тратила его зря.

— Всегда было интересно, отчего ты так ненавидишь женщин? Или боишься их? — вздохнул Олег, глядя на своего младшего брата, пока тот завязывал мешок. — Иль варягам теперь тебе одно удовольствие служить?

Глеб ничего не ответил, только опустил глаза, будто от стыда, сел обратно на лошадь и подстегнул ее. Уже у ворот он шепнул брату:

— Ты хоть попроси за нее немного монет, пушнины или, может, еще какого добра. Конунг наградит нас за девушку щедро. Зима холодной была. Подумай о своих людях. Ты слишком мягок, и твое большое сердце никого не прокормит. Иначе скоро все перейдут на сторону варягов, и мы вовсе без людей останемся. Я слышал, что за красивую белую рабыню можно семьдесят, а то и восемьдесят серебряных дирхамов получить!

— Конунга нет в крепости, — ответил Олег, сглотнув ком в горле. Он и не знал, что еще сказать. Не знал, как брать монеты или пушнину за девушку, которую отдает на верную смерть, отдает огню. — И я не могу продать конунгу его же рабыню.

— Завтра или послезавтра он будет здесь, — вставил четвертый всадник, варяжский раб, аккуратно вынимая девушку из саней и придерживая ее за талию. — Из Хольмгарда он привезет немало добра. Попросите, Олег. Линн была дорогой женщиной для его покойного друга. А значит, и для конунга. Я пока отведу ее к ярлу Харальду.

— Линн? Значит, так ее зовут? — прошептал Олег, но так тихо, что никто и не услышал его вопроса.

— Кстати, — трэлл с мягкой улыбкой на лице уже обращался к Глебу, — Здесь вы действительно получите за рабыню монет семьдесят… пять… а вот на юге их продают по две тысячи! — и сказал он это вовсе не потому, что поддерживал торговлю рабами, а потому что любил говорить о том, что знает лучше всех.

— Кажется, теперь я знаю, как разбогатеть! — отшутился Глеб. — А, Олежа! Слыхал? Нам пора самим купцами становиться! К черту этих варягов! Поедем-ка с тобой, куда глаза глядят? А?

Олег знал, что Глеб в жизни не покинул бы Ладоги. Нечто держало его здесь. И это был не старший брат. Глеб спешился, чтобы последовать за трэллом в крепость.

— Ты куда? — Олег окликнул его, с любопытством рассматривая. — Разве были еще какие-то поручения?

— Я… — Глеб обернулся на крепость, будто выигрывал время, чтобы собраться с ответом. — С нашей сестрой повидаться.

— Она уж спит в такой час… — протянул Олег и принялся ждать, какое еще оправдание найдет брат для своих странных тайных дел, по каким он часто пропадал во вражеской крепости. — Да и разве не виделся ты с ней днем?

— К чему эти вопросы, брат? — не собираясь менять своего решения, Глеб рявкнул и взялся за поводья, чтобы отвести коня в стойло.

— Уж не заделался ли ты сам варяжским другом? — Олег только слегка улыбнулся и погладил лошадь по шее. — Ты же знаешь, что бывает за предательство? И то, что от богов ничего не утаить?

— Уж не ты ли сам отдал собственную сестру в жены варягу? — последовал колкий ответ.

Олег только вздернул подбородок, улыбнулся и мягко кивнул. На этот раз он признал поражение в словесном споре.

В крепость вошли все, кроме Олега: его брат Глеб, варяжский дружинник и трэлл. Сам же Олег немного погодя помчался галопом к месту, где остался раненый пес, но не нашел ничего, кроме красных капель на снегу, ведущих к проруби, из которой и появилась таинственная дева.

— Кто ты такая?.. — прошептал Олег, наматывая круги вокруг черной дыры. Лед был крепким и безопасным.

Он спешился, чтобы напоить лошадь, провел рукой по кромке льда и нащупал кусочек шерсти, который, вероятно, зацепился, когда пса доставали…

— Или когда он прыгнул обратно, — закончил Олег свою мысль вслух.

Глава 4. Заячья губа

Ярл Харальд еще отхлебнул эля и стукнул кубком о стол, возвращая его на место тяжелой неуклюжей рукой. Он смотрел на ребенка уже второй час, но так и не смог принять решение. Голубоглазая девочка лежала перед ним на столе, и ее маленькое красное тельце разрывалось от слез. Она родилась еще утром, но ее матери так и не удалось подержать ее на руках.

— Иттан этого не переживет, — Утред битый час пытался отговорить брата от убийства младенца, и только этими уговорами девочка до сих пор была жива.

— Пока Рёрика нет в крепости, я здесь принимаю решения! — Харальд рявкнул в ответ, но от выпитого эля голос его звучал неуверенно. — Ларс отказался от девочки! У меня разве есть другой выбор?

— Так дождись Рёрика! Он конунг! И… почему бы Ларсу самому и не убить свое дитя? Неужто трусит?

Крик ребенка усиливался до тех пор, пока не превратился в хрип и кашель. Казалось, тонкое горлышко младенца вот-вот надорвется и лопнет. Утред ходил кругами.

— Она тебя не простит, — он покачал головой и, скрывшись в тени, сел в дальний угол. — Сестра не простит тебя, брат.

— Почему ты так глуп? — процедил сквозь зубы средний брат. — Кто будет кормить и воспитывать эту девчонку? Помрет сама, если я этого не сделаю! Посмотри на ее уродливое лицо! Только лучше сделать это сейчас, чем дождаться, когда Иттан приложит ее к груди, а потом мы эту девчонку от этой груди же и оторвем! А если она выживет? Кто женится на такой?

— Конечно, — тихо ответил Утред. — Ты прав. Ты всегда прав. И мне никогда не быть тебе равным. Ни в твоей правоте, ни в твоей жестокости. А ты помнишь, как родился я? Наша мать носила меня в чреве всего семь месяцев, и вот я здесь!

— И вот ты здесь. Совершенно бесполезный и трусливый.

Харальд и Утред всегда хорошо ладили, но все же часто спорили, хотя никто не сходился характерами с первым. Единственное, что между ними было общего, — старший брат Рёрик. Тридцатилетний Харальд, которого на самом деле все здесь звали Синеусом, был викингом сильным и телом, и духом. Синеусом его стали звать местные славяне за густую черную бороду, отдающую синевой даже в солнечных лучах. Так новое имя и прижилось. Рёрик стал звать Харальда Синеусом в шутку, поддевая его хорошими отношениями со славянами, а Харальд стал представляться Синеусом, чтобы насолить Рёрику.

Синеус был выше остальных воинов на целую голову и потому смотрел на остальных сверху вниз не только в переносном смысле. Также многих удивляла его смуглая кожа — такой не то что среди викингов было не сыскать, а во всей Франкии. Он не был красив собой и потому брал умом и силой все, что ему было необходимо. Однако, он не был уродлив, и даже в его медвежьем лице таились некая своеобразная красота и харизма.

Двадцатилетний Утред уродился викингом хоть и красивым, но неудачливым. Он был нежен и мягок по своей натуре, не любил ходить в бои, не спал с женщинами, и потому за его спиной о нем говорили как о трусе. Харальд оберегал младшего брата, потому как знал, что если он пустит его в бой, то тому не протянуть и часу: слишком слаб он был и ничему не обучен. Потому Утред с самого детства занимался ремеслом: мастерил и чинил лодки, оружие и другие мелкие вещицы. Руки у него были ловкие, пальцы длинные, тонкие и шустрые. Теперь, пока их старший брат, конунг Рёрик был в отъезде, Утреду жилось легче: не приходилось терпеть бесконечные упреки, издевки и грубость, которая часто не имела границ. Особенно если Рёрик прикладывался к бутылке, а зимой он делал это чаще обычного.

Синеус сделал еще глоток эля, вытер усы, положил свою огромную руку на шею младенца, но помедлил, так и не решившись сжать пальцы. Он взглянул на ее лицо. Девочка родилась с заячьей губой. Глубокая расщелина шла от левой части верхней губы до самой ноздри, и оттого крошечный носик казался вывернутым наружу. Она никогда не сможет самостоятельно есть и пить, и уж тем более выйти замуж или стать хорошим воином.

— Отнеси ее к реке, — Харальд повернулся к брату, сидящему в углу. — Оставишь там... главное, чтобы Иттан об этом не знала. А то пойдет за ней…

— Харальд, если даже тебе такое не под силу, то я уж тем более… — Утред не успел договорить, как в дверь постучали и, не дождавшись приглашения, зашли внутрь.

То был правая рука Харальда и его личный трэлл по совместительству. Молодой парень вспотел и запыхался, словно только что вернулся с охоты. Копна рыжих волос прилипла ко лбу. Щеки вспыхнули румянцем.

— Ее нашли, — не отрывая горящих глаз от вопящего ребенка на столе, он обратился к Синеусу. — Линн здесь.

— Веди ее сюда.

Парень нырнул обратно во двор и через мгновение вернулся с девушкой под руку. С ее головы сдернули серый мешок, и кудрявые огненные волосы рассыпались по плечам. Увидев двух бородатых мужчин перед собой, облаченных в одежды викингов, Мирослава на мгновение подумала, что теряет рассудок. По пути сюда у нее было достаточно времени, чтобы подумать обо всем, что с ней произошло за последние сутки с момента падения в воду.

Первой догадкой было то, что она попала в какую-то историческую реконструкцию, но жестокость мужчин, доставивших ее в крепость, опровергала эту догадку. Теперь Мирослава была почти уверена в том, что она не в своем уме и, возможно, уже давно лежит в больничной палате, подключенная к аппарату. Викинги, люди, говорящие на древних языках, — все это лишь одержимость книгой и кома в одном коктейле.

— Вы ненастоящие. Верно? — Мирослава вдруг смело заговорила, и весь ее страх куда-то пропал.

Она повернулась к парню, который держал ее за локоть, и ахнула, подскочив на месте.

— Ты… Ты же…

Она смотрела в глаза своего захватчика и не могла договорить то, что казалось таким очевидным. Он выглядел таким, каким она его создала когда-то в своем воображении. Волосы того же цвета, что и у нее самой. Глубокие зеленые глаза. Острые скулы. Широкая мужественная челюсть и щетина, что так неестественна для викингов, ведь все они носили бороды.

— Райан... — прошептала она, убрав ладонь ото рта.

Услышав свое имя, парень перепугался, ослабил пальцы и выпустил девушку. Райан был совсем потерян: девушка, которую он привел сюда с мешком на голове, была точно не Линн. В темноте лесов он не мог ее рассмотреть, а после вел ее в крепость уже с мешком на голове. Она прочла это в его глазах и лишь убедилась в правдивости своих догадок. Мира была в коме. Все увиденное и услышанное было лишь плодом ее воображения.

«Если это все в моей голове, может, я тогда могу управлять тем, что происходит?»

Мирослава зажмурилась и представила, как в комнату входит ее муж. Ничего не вышло. Еще раз, а потом еще и еще. Ничего. Остальные мужчины смотрели на нее как на призрака, который вместо того, чтобы пугать других, устроил целое представление, будто королевский шут. Во Франкии таких любили.

— Довольно! — Харальд ударил кулаком по столу, где до сих пор лежал охрипший ребенок. — Это не она! Что за полоумную девку ты сюда привел?! Где Линн? Ты что, слеп? Она же рыжая, как ты! Разве Линн рыжая? Разве тут есть хоть кто-то рыжий, кроме тебя?

Мирослава не понимала, о чем спорили мужчины между собой. Все ее внимание привлек плачущий ребенок. Она подошла к столу, чтобы взглянуть на младенца, и девочка тут же замолчала. Харальд, Утред и Райан обратили на это внимание. Уродливое лицо младенца не удивляло ее, не вызывало отвращения. Она знала, чей это ребенок. Она также знала, кто сделал этого ребенка таковым, и если и чувствовала отвращение, то только к самой себе. Мирослава вспомнила, как поздней ночью листала толстый и уже пожелтевший от старости медицинский справочник по болезням. Ей нужно было выбрать ту, что вызовет у читателя отвращение, а также будет веской причиной для викингов убить едва рожденное дитя.

— О, заячья губа, — она довольно ткнула пальцем в страницу, взяла карандаш и обвела название. — Или все-таки оставить ее без конечностей?

Как легко и весело она решила ее судьбу прежде, а теперь смотрела в красное и заплаканное лицо этой девочки. Она казалась такой живой и настоящей, будто Мирослава вовсе не была в коме и все это ей не снилось.

— Прости меня, — прошептала она. — Прости меня, Брита.

— Брита? — ухо Синеуса выхватило это слово из непонятной речи чужестранки. — Что за Брита? — он посмотрел на Утреда, но тот пожал плечами.

— Она бы так назвала ее, если бы я… если бы ребенок… Ее мать хотела назвать свою девочку Бритой.

Конечно, никто из мужчин не понял ее. Иттан, мать девочки, была одной из самых любимых женских персонажей у писательницы, пусть и второстепенным. Мирослава вложила в нее все самые достойные качества, какими бы хотела обладать сама: истинная женская красота, за которой прятались еще и мужество, и мудрость. Мирославе всегда казалось, что без мужа она теперь ничто. Он, или она сама, или они оба убедили ее, что Мира — лишь неспособный ни на что, жалкий и трусливый ребенок, застрявший в теле женщины, с которым она и сама не знает, как обращаться и как мужчину возбуждать, и даже как выносить дитя.

Мира поднесла ладонь к своим губам. Ужас овладевал ею. Девочка смотрела на нее большими и такими неподвижными голубыми глазами, будто спрашивала: «За что ты так со мной?»

— Она успокоилась, — удивился младший брат и вышел из темного угла.

Мирослава протянула руки, собираясь взять младенца, но Харальд преградил ей путь.

— Не смей! Она еще не стала человеком! И не станет!

Мирослава судорожно пыталась вспомнить отрывки из своей книги, чтобы предугадать его следующие шаги, и все, что она помнила, звучало так:

«Иттан, сестра Рёрика, не могла вынести горя: ее едва родившееся с заячьей губой дитя оторвали от груди и забрали на верную смерть. Ее муж Ларс отказался от ребенка, от ее Бриты, еще до того, как Иттан перерезали пуповину. Впрочем, Иттан была уверена, что даже имея самую красивую дочь с самыми прекрасными губами, созданными для будущих поцелуев, она бы не смогла удовлетворить Ларса. Ведь это был не сын».

Райан не сводил глаз с Мирославы, застывшей в пространстве. В его ушах все еще звенело имя, произнесенное ею с акцентом.

— Райан! — Харальд позвал своего трэлла. — Возьми этого детеныша и утопи. Сейчас же! — и хотя Синеус кричал, чтобы казаться сильным, всем было понятно, как ему тяжело. — Отнеси волкам! Что угодно!

— Я не могу это сделать, — не сомневаясь ни минуты, твердо ответил ирландец, хотя перед ним стоял его хозяин. — Господь не простит мне этого греха.

Он знал, что Харальд не посмеет наказать его, так как трэлл был слишком дорог ему. И пусть Харальд был заносчив в обществе других, он любил Райана и прикипел к нему душой за десять лет, что тот у него служил. Но Райан исповедовал христианство с самого рождения, и потому его ответ был…

— Нет? — Харальд выходил из себя.

— Нет, — повторил Райан.

— А ведь… я накануне думал, что готов сделать тебя свободным человеком. Спасибо, что дал мне возможность передумать и больше не терзать себя мыслями об этом, — Харальд выпалил со злости.

Мирослава продолжала смотреть в пустоту. Ее зеленые глаза стали красными от слез. В голове продолжали пробегать строчки: «Синеус выдернул из-за пояса огромный нож и подошел к младенцу…»

Мирослава вздрогнула. Опомнившись, она бросилась к викингу, чтобы остановить его, но было уже слишком поздно. Длинное рваное лезвие вошло в живот девочки, будто в тушку животного, по самую рукоять. Кровь потекла ручейками во все стороны, впитываясь в серые простыни на столе, пока не образовалось огромное алое пятно. В комнате повисла оглушающая тишина.

Мирослава сделала несколько шагов назад и столкнулась спиной с Райаном. Он поймал ее за локоть.

— Почему это в моей голове? — прошептала она вслух. — Еще никогда я не ощущала себя реальнее, чем сейчас. Пожалуйста, проснись…

Мирослава начала щипать кожу на запястьях до тех пор, пока не появились кровоподтеки, но ребенок никуда не исчезал. Он был настоящим. Кровь была настоящей. Хотелось накинуться на убийцу, закричать, заплакать, но тело перестало слушаться и просто застыло в пространстве. В ушах звенело.

Синеус выдернул из тельца нож и вытер лезвие простыней.

— Уберите здесь все, — строго произнес он и в последний раз взглянул на Мирославу. — С этой делайте что хотите: верните туда, откуда взяли, оставьте себе... но чтобы завтра же Линн была здесь. Мне отвечать перед Рёриком.

Детоубийца вышел в дверь напротив и скрылся в других комнатах. Утред еще раз взглянул на малышку, уже ничем не отличающуюся от разделанной тушки кролика или петуха, что лежали у кухарки на столе, покачал головой и последовал за братом. Мирослава смотрела на окровавленное тельце и задавала себе один и тот же вопрос: «Кто здесь все-таки убийца?»

Райан завернул младенца в чистые ткани, но они тут же снова пропитались кровью и стали алыми. Он что-то сказал Мирославе, вероятно, просил подождать его, и вышел с ребенком наружу. Его не было около получаса. По крайней мере, так показалось Мирославе. Какая-либо связь со временем давно была потеряна, и она не ориентировалась ни в днях, ни в часах. Мира села на лавку, на которой прежде сидел Утред и прятался в тени.

— Я только что видела Райана... Я только что видела этого ребенка... ребенка, которого я убила сама... своими руками... которые это написали...

Она рукавом утерла слезы и вздохнула, чтобы собраться с мыслями.

— Они существуют лишь в твоей голове... Это все нереально… не правда… не правда…

Мирослава соскочила с лавки в поисках того, что можно было бы проверить на вкус и запах. Она металась из стороны в сторону, трогая то один, то другой предмет. На глаза попалась кружка с недопитым элем Синеуса. Она жадно сделала несколько глотков, поморщилась и закашляла. Начались рвотные позывы, но Мирослава сдержалась.

Она вернула кружку на место, сделала еще несколько кругов по жилищу, попыталась открыть двери, но они оказались заперты снаружи на засов. Тогда Мира вернулась к столу и снова посмотрела на кружку.

— Это слишком мерзко на вкус, чтобы быть только сном…

Когда Райан вернулся, Мирослава уже еле стояла на ногах. Он многозначительно посмотрел на нее и снова задал какой-то вопрос на своем языке.

— Райан, — Мирослава подошла к ирландцу и посмотрела в его лицо. На его лбу еще остались капли крови. — Райан. Ты ли это, сын ирландского судьи?..

Она улыбнулась той самой защитной улыбкой, и ее глаза заблестели от слез.

Ирландец отошел к столу, чтобы прибрать на нем следы недавнего убийства.

— Или не Райан ты вовсе? Или я сошла с ума?.. — прошептала она ему в спину и так и осталась стоять посреди комнаты, словно призрак или брошенный ребенок.

Мирослава смотрела, как Райан равнодушно оттирает стол, будто на нем всего лишь готовили мясо к обеду. Ей было непонятно то равнодушие. Наконец, он закончил со столом и повернулся к девушке.

— Откуда ты знаешь мое имя?

Мира ничего не ответила. Только взяла ладони Райана в свои, чтобы посмотреть на его шрамы. Он тут же сжал кулаки и вырвал свои руки из ее.

— Я знаю, как тебе было больно, Райан, — и тогда, наконец, слезы оставили ее глаза. — Прости меня. За то, что я сделала это. С тобой… с Бритой… я… я чудовище…

— Откуда ты знаешь про них? — Райан говорил о шрамах, и его глаза тоже блестели. Только от гнева. — Откуда? Кто ты?..

Она убрала слезы со своих щек.

— Если все это сон, то почему я не понимаю тебя? Как мне проснуться?

Мирослава говорила медленно. Язык заплетался, и она глотала многие слова.

— Как же ты много разговариваешь, — Райан бросил окровавленную тряпку в угол комнаты и почесал лоб.

— Ты чем-то озадачен. Я знаю, — грустно подметила она, голос ее был подавленным. — Ты всегда так делаешь. Я имею в виду, чешешь свой лоб, когда чего-то не понимаешь.

Мирослава снова принялась ходить по комнате и ломать пальцы рук. Она была похожа на обезумевшего человека. Ее глаза были округлены и блестели, как два изумруда. Каждый раз, когда Райан бросал на нее взгляд, ему казалось, что девушка одержима бесами. Ей было тяжело дышать, воздуха не хватало. Мирослава напоминала щенка, которого бросили хозяева на холодном дворе, а он только и грустит о хозяевах, а не о том, что вскоре замерзнет насмерть.

Она вдруг подошла к Райану вплотную, почти касаясь головой его груди, и ощутила его ровное горячее дыхание. Мирослава вдруг сделалась спокойной и умиротворенной.

— Могу я еще раз прикоснуться к тебе? — не дожидаясь ответа, она осторожно коснулась кончиком указательного пальца его груди и тут же отдернула руку. — Ты живой! И впрямь живой…

— Ты что, напилась эля? — трэлл сморщил нос, ощутив ее горький хмельной запах изо рта.

Его дыхание участилось. Грудь начала вздыматься. Можно было услышать, как бьется его большое сильное сердце.

— Ну конечно... — подавленно прошептала Мирослава. — Ты никогда не был с девушкой. Христианская моя ты душа… И не будешь, пока не встретишь Марну… Я всегда любила тебя, Райан. И если бы я знала, какую боль тебе причиняла всеми этими словами… Прости меня, пожалуйста...

— Марна? — повторил Райан с акцентом.

— Марна. Да.

— Марна... У тебя очень красивое имя. На языке норманнов оно значит «из моря»... Откуда у тебя такое имя? Ты не похожа на датчанку… Кто ты?.. Почему девушка с датским именем меня не понимает?

Райан вытащил из-под лавки сундук и принялся что-то искать среди тряпок. В тесной комнатушке, согнувшись в половину, он выглядел нелепо со своим массивным телом и длинными ногами.

— Тебе нужно чистое платье, — он протянул Мирославе кусок серого полотна. — Я вижу, что на тебе рубашка словенов, но ты не одна из них. Ни словенка в словенских одеждах, ни датчанка с датским именем. Из какого же ты племени?

Он вышел наружу, дав Мирославе переодеться. Когда все было готово, ирландец отвел ее в соседнюю комнату, чтобы переждать ночь. Он дал ей лечь на деревянную лавку, устланную соломой и шкурами, а сам устроился на полу.

Ночь казалась бесконечной. В ушах до сих пор звенел крик младенца, мерещился запах крови и железа. Перед глазами так и были ладони Райана, изувеченные шрамами от гвоздей. И если она взаправду видела то, что сама когда-то написала, то убийство младенца на ее глазах… было лишь наименьшим кошмаром, который ее ждал впереди.

Наконец, она уснула. Противилась этому, но все же уставшее тело взяло то, что ему было нужно. И тогда сон и реальность снова поменялись местами. Мирослава видела мужа, она видела его в их туристическом домике. Он сидел на кровати и читал ее книгу. Отчего-то она была уже напечатана, и Мира слышала завораживающий шелест бумаги. Однако теперь муж волновал ее больше, чем сама книга. Писательница даже не взглянула на обложку.

— Мне приснился очень плохой сон… очень плохой, — шептала она мужу, сев в его ноги. — Я так рада, что снова вижу тебя.

Мира взяла книгу из рук мужа и отложила ее, погладила его пальцы. По ее щеке скатилась слеза.

— Что тебе приснилось, Мира?

— Я оказалась в своей книге.

— Разве ты этому не рада? Разве об этом не мечтает каждая писательница?

— До тех пор, пока кровь не становится лишь словом. До тех пор, пока их собственные руки не запачканы этой кровью. Я больше не хочу писать, Саша.

Мирослава поцеловала руку своего мужа и положила голову на его колени. Он гладил ее волосы.

— Пожалуйста, прости меня за то, что я сказала вчерашним утром. В том сне, когда я оказалась без тебя, я поняла, как я люблю тебя. Ты прав. Ты всегда был прав. Я очень труслива и малодушна. Моя смелость заканчивается там, где заканчивается документ в моем ноутбуке.

— Я рад, что ты это поняла. Теперь ты будешь слушать меня?

— Я только хочу, чтобы ты любил меня.

— Я люблю тебя, Мирослава.

Она подняла влажные глаза на мужа. Она впервые слышала от него эти слова. Так прямо и так точно, и так громко. Ее сердце билось о ребра. И даже сам мозг испытал такой сильный скачок окситоцина, что перевозбудился и оборвал сладкий сон. Мирослава открыла глаза, и из них по щекам скатились две слезы.

— Саша, — прошептала она и сжала губы, чтобы сдержать плач.

— Почему ты не спишь? — донеслось до нее на непонятном языке.

Райан что-то еще недовольно пробормотал, поднялся с пола, чтобы подойти ближе и проверить, все ли в порядке.

— Почему ты плачешь?

Мирослава легла на бок и посмотрела на Райана.

— Райан, где я?.. — прошептала она, зная, что не получит ответ.

Трэлл немного помолчал, убедился, что чужестранка в порядке и вернулся на свою подстилку на пол. Незнакомка по имени Марна не давала ему покоя. Она была так непохожа на остальных женщин, что он видел в своей жизни. Ее кожа была ровной и белой, будто она никогда не знала работы и болезней. Рост выдавал неместное происхождение. Пока все женщины-викинги были не выше ста шестидесяти сантиметров, в Мирославе были все сто семьдесят. Она была хороша собой, говорила на чужом языке, знала его имя.

— Кто же ты и из какого племени? из какого народа?.. — прошептал Райан и повернулся на бок.

Быть может, он и казался смиренным христианским рабом, но то было лишь временной уловкой. Мирослава приготовила для него иную судьбу.

В то утро Райан проснулся раньше, чем обычно. Еще до рассвета и до первого петуха. Райан кожей почувствовал на себе чей-то взгляд. И действительно, когда он открыл глаза, он увидел девушку, сидящую рядом с ним на полу. Мирослава, не стесняясь, таращилась на него.

— Прости. Просто теперь тебя лучше видно, — тихо и медленно сказала она. — Ты и впрямь как живой… видно каждую пору и волосок. Я думала, что проснусь уже дома или в больнице, но вот я снова здесь. Здравствуй. Без твоих снадобий здесь не обойтись. На трезвую голову я бы не смогла снова этого вынести.

Райан привстал и огляделся. У ног девушки лежал небольшой перевернутый бочонок с брагой. Правда, пива там больше не было.

— Ты рылась в чужих вещах?.. — выругался Райан, агрессивно потирая веки, он совсем не выспался. — Это последнее, что у меня было!

Мирослава поняла, что находится в спальне трэлла, когда чуть посветлело и пришли утренние сумерки. Синеус позволил ему над своей лавкой повесить католический крест в виде двух скрещенных веточек березки. Видимо, Райан смастерил его сам, сорвав те веточки неподалеку от крепости. В остальном комната была абсолютно аскетична. Ни одежд, ни еды, ни свитков. Все, что она нашла, — крест на стене да бочонок пива под столом, который тут же высушила, еще не отойдя от эля. Этот бочонок подарил Райану Синеус. В отсутствие старшего брата, ненавидящего христиан, да и не только их, в крепости можно было расслабиться и позволить себе немного больше.

Райан скрутил в рулон тряпки, на которых спал, и бросил их на лавку. Мирослава все так же таращилась на трэлла, разглядывая теперь его тело и сравнивая с тем, что нафантазировала когда-то сама. Он был около ста девяноста сантиметров, широкоплеч. Выглядел младше своих двадцати четырех лет (если ему и впрямь было двадцать четыре, как в ее книге). Мускулы под его рубахой перекатывались от каждого движения, как и полагалось рабочему человеку. Волосы вьющиеся, нечесаные, пыльные. В некоторые кудряшки вплелись соломинки. Ногти плохо срезаны, будто откушены. На носу черные точки. Но зубы светло-кремовые, и изо рта не пахло дурно. Два передних зуба — самые крупные, и их было видно, когда Райан расслаблял губы. Тогда он выглядел не так маскулинно и даже нежно.

Трэлл снял тряпичную сумку с крючка на стене, порылся в ней, вытащил что-то небольшое и светло-желтое, кинул в рот, разжевал, посмотрел на Мирославу и кивком спросил, хочет ли она. Девушка пожала плечами. Тогда Райан достал еще жвачки из сумки и протянул ей на своей широкой мозолистой ладони.

— Пчелиный забрус? — она понюхала его ладонь, но все же отказалась.

Теперь стало ясно, как именно этот трэлл чистил зубы и почему его губы пахли медом и пчелиным воском, когда он приближался к ней при разговоре или сидел рядом.

— И что же мне с тобой делать?.. — он сел на корточки напротив девушки, которая все никак не могла протрезветь. — Ты слишком красива. Они разорвут тебя на кусочки, когда увидят. Знать бы, из какого ты племени, да вернуть тебя туда. На скандинавском не говоришь. На словенском не говоришь. Что делала в лесу? Явно не из древлян, не словен и не кривичей. Может, из Франкии? Может, из… Ты на меня похожа…

Мирослава вдруг протянула руку. Она хотела коснуться груди Райана, почувствовать биение его сердца и убедиться, что ничего за ночь не изменилось. За первую ночь ее жизни после смерти. Он все такой же живой, а значит, она, скорее всего, теперь мертвая. Девушка выставила руку перед собой так, что Райан мог видеть ее ладонь. Он нахмурился и покачал головой, пытаясь сообразить, чего она хочет. Смешок слетел с его красных губ. Она позвала его ближе той же рукой, развернув ее, а затем снова выставила ее ладонью к нему. Райан подался вперед, и его обнаженная у ворота грудь нашла холодную ладонь девушки. Рубашка была расстегнута так, что Мирослава могла видеть очертания его груди, но не соски, и треугольник мягких, редких волос между ними. Она изучала его кожу своими пальцами, а он только повиновался ей, как ребенок, сидел смущенно и не двигался. Его нижние веки приподнялись, и вместо глаз остались одни только щелочки. Она слушала его пульс через пальцы.

— Ты и впрямь настоящий, — прошептала Мирослава и отдернула руку от груди Райана, как от горячего утюга. — Я чувствую твое сердце.

— Я ни слова не понимаю из того, о чем ты говоришь, — улыбнулся Райан и перекинул медовую жвачку языком с одной стороны зубов на другую. Его щеки горели.

— Райан МакДауэлл… — прошептала Мирослава, провоцируя и проверяя ирландца. Ей нужны были ответы. Еще больше ответов. Она была рада, что назюзюкалась в стельку. Иначе оцепенела бы от страха и ужаса. Ведь она всего лишь трусливый ребенок в теле женщины. Так ей говорил Александр.

Трэлл облизнул губы, громко сглотнул и поднялся в полный рост. Никто не знал его фамилии здесь. Ни другие слуги, ни сам Синеус.

— Кто ты такая? — хрипло спросил он, но его вопрос нашел только тишину. Шрамы на ладонях зачесались от пота.

Голова Мирославы вдруг скользнула по стене и упала на плечо. Она засыпала. Райан помог ей вернуться на лавку, накрыл куском ткани, служившим одеялом, и подложил такой же под голову. Теперь была его очередь смотреть на нее. Но он не стал. Поборол свое искушение, перекрестился, оглянулся, когда уходил к Синеусу за новыми поручениями, и улыбнулся, любуясь ею, сопящей и похрапывающей от выпитой браги.