И пусть Бог хранит наш вечный рейв

Глава 1

Она сидит рядом со мной, прикрыв серые, будто бы прозрачные глаза. Надев наушники, ловит ноты бархатного голоса, жадно смакуя каждое пропетое слово. Это моя подруга, и ее зовут Победа – нет, это не дурацкий псевдоним, не диссидентское прозвище, а самое настоящее имя, словно пророчески подаренное родителями. Высокая, бледная и тощая, с непослушной копной осветленных до белизны и потому сожженных волос, Победа кажется похожей то ли на привидение, то ли на ведьму. На ведьму, наверное, даже больше: она собирает разные странные штуки и даже купила коровий череп. Повесила в своем съемном хруще над кроватью, предварительно вбив целых три длинных гвоздя. Сказала, что это для защиты – от кого или от чего, я так и не понял. Я в принципе мало чего понимаю. Победа зовет меня недалеким, и иногда мне кажется, что это всерьез.

– Так себе. Прошлые песни получше будут, – говорит она и снимает наушники.

– Может, и так. Но этот альбом, он типа... ну...

– Экспериментальный?

– Ага.

– Компот, не все эксперименты удачные. Вон, тигр твой к таковым явно не относится.

Я недовольно соплю. Около десяти эдак лет назад, когда был малой и совсем несмышленый, я подарил мамке собственноручно написанную картину – весьма упитанного тигра на фоне куста роз. То ли процесс рисования оказался слишком уж творческим, то ли у меня закончились нужные краски, но тигра я покрасил синим и сиреневым, а розы превратились в кочаны капусты. Впрочем, маме все равно понравилось, и теперь этот, с позволения сказать, пейзаж, украшает кухню. Снять не разрешает. Бесит.

– Да ну тебя, – фыркаю и встаю с кровати. – Макароны по-флотски будешь?

– Буду.

Мы идем на кухню, шлепая босыми ногами по старенькому линолеуму в черно-белую клетку. В квартире жарко, несмотря на открытые настежь окна. В воздухе пляшут подсвеченные полуденным солнышком пылинки. Мамкиных макарох в такое время обычно не хочется, но с утра у нас во рту и маковой росинки не было.

– Вить, а Вить, – подает голос Победа, плюхаясь на стул напротив висящего на стенке тигра. Бьет себя по торчащей из разодранных джинсов острой коленке, убивая порядком раздутого комара. – Сегодня-то к "Сестрам" идем? – А чегось сегодня?

"Сестры" – это не люди. "Сестры" – это место, что-то навроде бара или типа того. Я никогда не задавался вопросом, почему к нему относятся, как к чему-то живому, как и не думал о том, кто его держит. По слухам «Сестер» строили прогульщики из местного ПТУ, и, в принципе, оно так и выглядит. Ну, знаете: подвал, доски, куски профнастила, крашеные паллеты вместо стульев, цветастые советские ковры... По выходным там играют местячковые группы и наливают похожую на пиво и пахнущую тряпьем кислятину. Дерьмо, конечно, а не место, но другого в нашем городе нет. Победа чего-то в "Сестрах" нашла, поэтому торчит там каждое воскресенье. И я вместе с ней, конечно же. Если выпиваем (а в "Сестрах" остаться трезвым почти нереально), то дома не отсвечиваем, до утра где-нибудь шарахаемся.

– Много чего. Сначала девки из "Перепутья". Потом лэповцы споют, немного, правда, Миха накануне голос подсорвал. Потом "Крестины", – говорит Победа, хлопая ладонью по днищу стеклянной бутыли с кетчупом.

– "ЕК"-то выступать будут?

– Келли говорит, что будут. А если и не будут, то Гристл все равно припрется.

– Главное, чтобы не бухой. В прошлый раз милицию даже звали. Переломал все стулья, сука.

– Были бы еще эти стулья... – фыркает Победа и принимается ковырять макароны вилкой.

Я с хрустом свинчиваю крышку бутылки с лимонадом. Разливаю по большим кружкам: одна из них отцовская, советская еще, с золотистой надписью "С днем советской армии". Батю, кстати, я никогда не видел, даже с фотографий его морда повырезана, а кружка все равно в серванте стоит. Выкинуть ее ни у кого рука не поднимается, почему – фиг его знает. Молоко в ней какое-то особенно вкусное, вот и все. И чай – ну тот, самый дешевый, пыль с индийских дорог – тоже.

– Так ты пойдешь

– А как же. Сегодня, к тому же, ма с ба на даче, так что никто вечером гундеть не будет. У них же эти... Помидоры! "Бычье сердце" называются! Вот такенные вымахают! С кило каждый! – я описываю в воздухе круг размером с полголовы, и Победа заливисто хохочет. Ее смех мне нравится, и я невольно заслушиваюсь.

– Гонишь ты, Компот. Зуб даю, гонишь.

– Да с чего вдруг-то?

Воздух снова взрывается ее звонким смехом. Я лыблюсь – наверное, выгляжу глупо.

***

Когда я открыл дверь, «Сестры» дохнули в лицо запахом сырости и дешевого пива. Внутри темно, и чтобы спуститься по лестнице, не расшибившись, приходится держаться за стену.

– Быстрее, – шепчет идущая за мной Победа. – Музыка играет… Они уже начали?

Я щурюсь.

– Нет вроде бы. В зале пустовато. Может, саундчек?

– Или начали только. В любом случае – хорошо.

Стены от подсветки ядовито-желтые, будто у «Сестер» гепатит. Чья-то фигура мелькает в проеме. Всего лишь мимолетный взгляд, но я уже знаю, кто это.

– Келли! – восклицает Победа и, обогнав меня и перепрыгнув через три ступеньки разом, влетает в зал.

Андрея, то есть Келли, я знаю совсем недолго, как, впрочем, и Победу. Они и появились в городе одновременно, пусть и говорят, что приехали из разных мест и друг друга до Первоапрельска не знали. Не понимаю, как им двоим, таким странным и выделяющимся, удалось так синхронизироваться. Они даже выглядят как брат и сестра: худые, длинные, светловолосые. Андрей, конечно, значительно старше: ему двадцать три или пять. А может, и вовсе за тридцать, просто хорошо маскируется. Я о нем почти ничего не знаю – так вот уж вышло. Вместе почти не тусуемся, в одни компании не залетаем. Птицы разного полета, разного пошиба.

– И вам вечера, – говорит Келли, и от его необычно низкого для такой субтильной фигуры голоса, по спине пробегают мурашки. Глаза у Андрея – сплошные зрачки, лицо бледное и страдальческое, будто бы на нем отразилась вся мировая скорбь. – На «Крестины» пришли?

– Может, и да, – отвечает моя спутница, обнимая Келли за шею. – А, может, и нет. А это имеет значение?

– Имеет, разумеется, – кивает Андрей, подняв пепельно-бледное лицо. – Ты же не хуже меня знаешь, что в этом мире все связано. Например, ты сегодня в черном, потому что после первого стакана «Белогорецкого» тебя опять унесет. Пятно, кстати, все равно будет – так что могла и в белом прийти, разницы в нулину. Вот тут посадишь, у солнечного сплетения. Отмоешься, конечно, но запах в твою кофтенку все равно въестся.

– Допустим, – Победа хмурится. – А еще чего скажешь?

– Я тут вчера кой-чего увидел… И знаешь, что? Не в ту стену ты гвозди вбивала, Бедовая.

Он смеется: жутковато, холодно – и делает глоток из бутылки. Победа косится на Келли с непониманием, но самому Андрею это ее недопонимание до лампочки. Он на своей волне, и эта волна мне совсем не нравится.

– Почему это? Куда хочет, туда и вколачивает. Тебе-то какое дело? – я решаюсь вмешаться и, наверное, зря, потому что Келли обращает внимание и на меня.

– Видишь Гристла? – он хватает мое лицо за подбородок и вертит так, как ему угодно. Я дергаюсь, но освободиться никак не могу. Андрею хочется – ох, как хочется! – вмазать, но и силы, и решимость от неожиданности исчезли разом. – Вон он. У сцены тусит. Час назад купил литр «Шуйской» и перелил во фляжку. Прикладывается он к ней раз в минут пять, к моменту, когда лэповцы запоют, пойдет за пивом. К «Крестинам» фляга – та, что у него на плечах – засвистит конкретно.

– И чего все это значит? – молвлю я. – Тоже мне, бабка Ванга. Леха почти каждый день в говнину. И вообще, ты чего такой борзый? Я тебе что, подружайка что ли, чтоб за морду хватать?

– То и значит. Ты не…

– Стой, Вить. Ничего это не значит. Андрей тебя пугает, вот и все.

Келли замирает и наконец-то оставляет мой подбородок в покое. Будто бы стыдливо прячет нижнюю часть своего лица за тенью высокого воротника, моргает большими, почти совиными глазами, отчего вид становится совсем безумным. Я взглянул на Победу – она во мгновение ока стала какой-то необычайно серьезной и даже яростной.

– Он пугает. Шутит, – словно заклинание, повторяет Победа. – Ты его совсем не знаешь, а я знаю. Я с ним общаюсь. Келли любит так делать.

Она хватает меня под локоть и ведет прочь. Я провожаю Келли взглядом: тот долго смотрит на меня в ответ, и вскоре его длинная фигура словно растворяется в тенях. От его исчезновения становится не по себе.

– Скоро начнется, – рассеянно выдает Победа, оглядываясь на сцену. – Мы еще успеем покурить и купить пива. Ты какое любишь?

– Какая разница? Тут все равно продается та еще ссанина.

– Тогда пойдем до ларька.

Мы вываливаем на улицу. У «Сестер» целая прорва народу. Все дымят: кто чем, но большинство дешевым и до боли знакомым. Достаю пачку «Кэмэл», Победа берет в руки «Кисс». Язычки пламени жадно, почти стервенело лижут никотиновые палочки. Мы закуриваем почти одновременно, и облака над «Сестрами» становятся еще больше и плотнее, расходятся голубоватой рябью в вечерней прохладе. Шагаем к ларьку, и дым тянется за нами прозрачным подвенечным шлейфом. В этом могло бы быть что-то почти мистическое: деревья у клуба так и не зазеленели и стоят совсем голые, протягивая к нам свои кривые костлявые руки.

Победа склоняется над крохотным окошком, стучит острым коготком. На стекле почти полностью выцветшая наклейка – кажется, «Баклан и Пельмень».

– Сиську «Хабара», пожалста.

От смешка удержаться я так и не смог.

– Решила, что изменишь «Белогорецкому»? – спрашиваю, сложив на груди руки. – А Келли сказал, что ты обольешься именно им. Неужели поверила в его россказни?

– Нет, конечно. Просто «Хабар» дешевле, а у меня денег совсем нет, – усмехается и сует в черноту смятую пятидесятку.

Идем обратно. Толпы перед «Сестрами» нет, все уже порассосались. Спускаемся – играют во всю. Три расстроенных гитары и бритый наголо солист. Кто-то слэмится, кто-то сосется в углу. Кто-то бухает и жрет. Это место отличается стабильностью, нет, оно ею даже славится. Уходят люди, меняются эпохи, а в «Сестрах» все те же ковры, портреты Леннона и Марли, да мебель из палет.

– Знаешь кого? – спрашиваю я у Победы, пытаясь вычленить из воя беснующегося по сцене солиста отдельные слова.

– Впервые вижу. А что, понравились?

– Нет, спросил просто. Я не их не видел до этого, вот и поинтересовался.

– Я уж было подумала, что наш дорогой Компотик вкус в музыке взял да и подрастерял. Удивиться почти успела.

– Не, не переживай. Такое слушать я не буду. Обсосы какие-то.

Победа льет пиво по пластиковым стаканчикам, а потом и вовсе присасывается к горлу. Я беру стакан, делаю глоток, второй. Горечь обжигает горло. После первого стакана никудышное пение будто бы становится лучше, а Победа – симпатичнее.

– О, да ты уже почти танцуешь! – хохочет она. Взгляд у моей спутницы уже чутка ошалелый. От царящей в «Сестрах» духоты ее белые волосы постепенно превращаются в гнездо. Ей плевать, мне, собственно, тоже. Музыка уже давным давно проникла в мою нервную систему и пульсирует по сплетениям вен и артерий.

Выходят лэповцы – так мы называли музыкантов «Линии эмоциональных передач» – и Победа, обнаружив опустевшую бутылку «Хабара», берет чей-то позабытый стакан. Осушает его залпом, вытирает мокрые от пива губы рукавом – ну что за девушка! – и начинает танцевать. Танцует она неумело, нет, не так, даже неправильно, но в ее движениях столько же магии, сколько в танцах мексиканского курандеро или тувинского шамана. Она жадно хватает воздух ртом, потому что его не хватает, но в ее ноги вселились бесы, и танец не прекращается ни на секунду. Я широко улыбаюсь, опьяненный ритмом и танцем подруги, смотрю в ее карие, будто слепленные из ирисок или леденцов из жженого сахара, миндалевидные глаза, потом ниже, ниже и…

Замираю.

Я и не заметил, когда на груди Победы – почти у самого сердца – расплылось пятно.