И позовут меня воды

Глава 1

1.Мокша - этническая группа мордовского народа. Проживает в основном в лесостепной части русской равнины.

2. Мокша – реки в Пензенской области и Нижнем Новгороде.

3. Мокша – освобождение ( санскрит). В индуизме и буддизме понятие, обозначающее состояние в котором достигается освобождение от колеса перерождений . Синоним – нирвана.

Толковый словарь

И позовут меня воды,

И я уплыву.

Оно-но Комати

Пансионат-санаторий «Озерное», Мокшанская область. Наши дни.

Сад камней стал для меня местом не то, чтобы любимым ( слишком громкое слово), но тем, где проводилось больше всего времени. Это была точка, в которой сходились все здешние странности. С одной стороны – сюрреалистический парк, то ли с картин Магритта, то ли из фильмов Роб-Грийе, с аллеями кипарисов и пирамидальных тополей, аккуратно подстриженными кустами на газонах, где повсюду расположены авангардные скульптуры, с другой – типичный среднерусский пейзаж с березами, ивами и ольхами на берегу озера, и лесом на противоположной стороне. А в центре, как сказано, этот сад, когда-то обустроенный по классическим японским образцам, но кажется, не доведенный до конца. Впрочем, кажется, сад камней по канонам Соами и должен быть таким.

Строго говоря, странности местные объяснялись легко. В советские времена здесь располагался Дом творчества Союза художников. И не бывал я тут в означенную эпоху единственно по той причине, что Маша предпочитала более теплые края – нет, ни о каких заграницах не могло быть и речи, тогда они не было доступны, впрочем, как и сейчас, но выезжали мы на Кавказ и ЮБК.

Не знаю, что творилось здесь в постсоветское десятилетие, но в сравнительно мирные и жирные последующие времена тут проводились международные симпозиумы художников и скульпторов, и заброшенные было мастерские работали на полную катушку. Плоды этих трудов мы созерцаем и сегодня. Тогда же был заново спланирован и обустроен парк, выстроены коттеджи на берегу , и отремонтировано основное здание, где я сейчас обитаю.

Но по нынешним временам стало не до международных тусовок, деньги из казны поступать прекратились, и осилить содержание всего этого великолепия творческие союзы не могли, и вынуждены сдать комплекс в аренду. Теперь здесь пансионат – санаторий. Правда, какую-то связь союз художников с нынешними владельцами, то бишь арендаторами сохраняет, помимо сугубо денежной. Подробностей я не знаю, всеми делами по приобретению путевки ( или как это сейчас называется) и транспортировки сюда моего старческого тела занимались племянники Павел и Николай. Нет, они не юлят в ожидании наследства, они сами люди весьма обеспеченные – хотя, конечно, не откажутся и от квартиры на Тверской, и от картин, бронзы и фарфора. Я никогда не входил в число заядлых коллекционеров ( и вероятно, именно поэтому меня не грабили даже в самые лихие времена – просто не знали обо мне), но, когда позволяли средства, приобретал то, что мне нравилось.

Детей с Машей бог нам не дал, родственников у меня не имелось, собственно, Паша и Коля не мои племянники, а Машины, но я привык считать их своими. Вполне естественно, что наследство достанется им, а учитывая, что квартира исходно принадлежала Машиным родителям, даже справедливо. А делят уж как-нибудь сами, мне уже будет все равно.

И вот теперь я грею свои кости под солнцем удивительно теплой для среднерусских широт осени. Чаще всего у сада камней. Алик препровождает меня по аллее, после чего я его отпускаю. Алик… я не знаю, как на нынешнем языке называется его работа. Будь он женщиной, называли бы сиделкой, но маскулинитива у этого термина нет. Сиделец - это ведь приказчик в лавке, и уже в позапрошлом веке слово считалось устаревшим. Короче, студент-медик, для заработка приглядывающий за стариком. Итак, я отпускаю Алика чирикать с местными официантками и горничными, а сам остаюсь в одиночестве, ибо место это мало кого из отдыхающих привлекает. Когда есть силы, выбираюсь из кресла и брожу между камнями по белому песку, точнее, измельченному щебню, каковой тоже, в сущности, камень. Сейчас он покрыт желтыми листьями. Из-за теплой погоды шиповник в окрестных аллеях расцвел по второму разу, но березы не повелись на это обманное новое лето, и не забывают ронять листву. А поскольку сад камней, как сказано, не самое популярное место в парке, листья убирают и песок выравнивают граблями не каждый день.

Должен ли песок обязательно быть белым? Не помню. Японская культура, тем более мало кому интересная эпоха Муромати – не моя специальность. Я ознакомился с ней в общих чертах, когда занимался творчеством Георгия Васильева. Мои работы о нем удалось издать книгой в середине 80-х годов прошлого века. До этого они публиковались только в специализированных изданиях. Имя этого художника Серебряного века, пусть не принадлежавшего к первому ряду, но весьма интересного, довольно долго у нас избегали называть – эмигрант все-таки. Но потом вспомнили, что за границу он уехал еще до революции, и вовсе не по идейным причинам. Решил художник совершить кругосветный вояж, ан тут разразилась мировая война, еще не именуемая Первой, и он застрял. Затем, в постсоветские времена Васильев ненадолго вошел в моду, мне даже несколько раз приходилось участвовать в радиопередачах, посвященных ему – правда, в основном выяснялось, что Георгия Васильева упорно путают с однофамильцем, тем, который рисовал на былинные и тевтонские темы.

Нет, наш Васильев этим не интересовался. Застрял он как раз в Японии , и всерьез увлекся тамошним искусством, главным образом театром Кабуки, и значительная часть его работ , вплоть до переезда в Париж, посвящена именно кабукинским постановкам.

Ну и мне пришлось почитать по теме, в процессе работы.

Кстати, только что вспомнил – предки Васильева ведь были из Мокши, губернского города, ныне областного центра, к которому приписан и наш санаторий. Может, меня и приветили нынче, как специалиста по Васильеву? У них , наверное и музей Васильева должен быть. Раньше точно не было, а теперь должен быть, нынче любят носиться с местными знаменитостями, и неважно, что знаменитость покинула родные края еще в юности или , как в данном случае, может считаться местным лишь во втором поколении. Имя Васильева связывают с Петербургом, Токио, Парижем, но никак не с Мокшей. А ведь семья была, насколько я помню, исконно здешняя, крепкий купеческий род, потомки которого в начале прошлого века сбились с проторенного торгового пути.

Что еще я знаю об этом? Все позабыл, старый стал…

Глава 2

Уездный город Мокша, улица Богоявленская, аптека Фробелиуса, декабрь 1800 г.

Какие же короткие дни сейчас стоят! Зимний экинокс, после которого день начинает удлиняться, только что миновал, и покамест, едва солнце сверкнет, заставляя глаза слезиться, отражаясь от снега на крышах и обочинах – и через пару часов наступают сумерки, а в послеобеденные часы и вовсе темнеет, и редкие фонари на улицах не способны разогнать мрак.

Вчера подморозило, но нынче ломота в суставах сулит новый снегопад, и придется завтра выгонять ленивого негодяя Порфирия расчищать снег перед аптекой для удобства посетителей. Их об эту пору совсем мало, но все же они есть.

Пройдет всего неделя, и новый век, век девятнадцатый, вступит в свои права. Иные профаны считают, что тот век уж наступил, и в столице, как писали тамошние друзья, иные сие отмечали – одни шумно и весело, другие с тревогой и опаской. Как глупо – ведь счет, что извечно любому малолетнему школяру, начинается не с нуля, но с единицы, и следовательно, век начнется с наступающего 1801 года. Впрочем, здесь, в Мокше, этого никто не заметит, как не заметили и год назад. Вообще в русской провинции новогодье не слишком отмечают – ни по их календарю, ни по европейскому. Иное дело святки, когда закончится пост. Тогда аптеку можно будет и вовсе запирать на несколько дней, и открывать, лишь когда страдающие от обжорства и пьянства будут нуждаться в лекарствах господина Фробелиуса. Да и тогда посетители не выстроятся у дверей – не потому, что таких страдальцев в городе будет немного, а потому, что привыкли пользоваться от похмелья и несварения домашними средствами, равно как лечить синяки и вывихи от драк стенка на стенку, что творятся на льду Сурьи.

А покамест за весь день только мадам Гурьянова, супруга местного полицмейстера, зашла за лавровишневыми каплями, нюхательными солями и патентованными пилюлями от мигрени. Получив все желаемое, она передала сверток горничной девушке и приступила к истинной цели своего прихода – беседе с образованным человеком. Полицмейстерша получила воспитание в одном из московских благородных пансионов, бегло лепетала на французском и немного на немецком, однако применить эти познания можно было лишь на губернских балах, каковые в Мокше т так случались не так чтоб часто,а сейчас, во время Рождественского поста, светская жизнь в городе и вовсе сошла на нет. Даже гости бывали редко. Разве что зайти с аптекарем поболтать, все же ученый человек. Иностранец. Тем более, что господин Фробелиус выписывал из столицы не только лекарственные снадобья, но книги и журналы. Книги были ученые, мудреные, иностранные, никому в Мокше не понятные и не интересные. А вот среди журналов попадались и русские, и даже в губернском городе находились те, кто за небольшие деньги брал их на прочтение.

Сегодня, однако, мадам Гурьянова ничего достойного внимания не нашла, и отсутствие журналов была склонна отнести на счет новых запретов, распространившихся в столице. О чем и сообщила, почему-то понизив голос, Хотя горничная, разумеется, понять ее ломаного немецкого не могла.

Аптекарь, разумеется, вступать в спор с полицмейстершей не стал, равно как и доказывать, что строгость сих запретов, равно как и прочие страшилки о происходящем в столице, изрядно преувеличены. Ибо за этим последовал бы непременный вопрос – откуда у него такие сведения?

А он категорически не желал распространяться, кем служит в столице его давний друг. Тот сильно вырос в чинах с тех пор, как Фробелиус служил при Медицинской коллегии, а друг его был библиотекарем и чтецом при «малом дворе» в Гатчине. Но , несмотря на сугубо мирную должность, он все же числился офицером, и с восшествия великого князя на престол, Клингер поднялся в званиях, и теперь был генерал-майором. Впрочем, он и теперь исполнял службу вдали от полей сражений, будучи инспектором Пажеского корпуса. Доверие государя он сохранил и порою удостаивался приватных бесед.

Так вот, Клингер восхищался реформами его величества, и сетовал, что они не встречают понимания в русском обществе. И если бы только в простонародье, нет, у людей образованных тоже, кроме разве что господина Карамзина. Увы, над умами этой публики во многом властвует совершенно устаревший Державин. Все дело в том, писал генерал-майор Клингер, что так называемое образованное общество здесь, равно как и покойная императрица ( последние слова Клингер густо зачеркнул, но аптекарь догадался) – плоть от плоти уходящего века с его пресловутым рационализмом и смешным по нынешнему времени вольтерьянством. А государь – человек века нового. Иные глупцы, видя его страсть к рыцарству и приверженность мистицизму, полагают, что его взгляды устаревшими, но все как раз наоборот. Тонкая натура и возвышенная душа государя улавливает новые колебания мировых струн, каковые проявляют себя в поисках тайных знаний, стремлении вернуть то, что человечеством было утеряно в нынешнем веке. «Тебе ли, мой друг, затворившийся в дикой глуши, не знать этого? – заканчивал свое письмо Клингер. – И не лучше ли тебе оставить вой волков и галиматью степных жителей, и не вернуться в столицу. Ты вполне мог был получить место в нашем корпусе. Да, я знаю, ты не ищешь выгодной службы и чинов, и вряд ли ждешь великих свершений, которые грядут в новом году и в новом веке, но здесь ты по крайней мере найдешь понимающих собеседников, с коими мог бы поговорить о своих изысканиях…»

Выпроводив полицмейстершу, Иоганн Карл Фробелиус, в Мокше именуемый Иваном Карловичем, принялся обдумывать это письмо.

В самом деле, что удерживало его здесь, в захолустье? Предположим, насчет воя волков Клингер несколько преувеличил, в городе он не слышен. Но граница степей пролегает именно здесь, и у рек Мокши и Сурьи. Именно как пограничная застава и строилось когда-то это поселение. С тех пор застава разрослась до размеров города, но в целом город, кроме того, что здесь обитает губернатор, ничем не славен. Что же держит здесь Фробелиуса без малого пятнадцать лет, с тех пор, как указом покойной императрицы по Медицинской коллегии,аптеки разрешено было открывать не только в Петербурге и Москве, но и в губернских городах.

Дохода аптека, прямо скажем, не приносит. Не разорился Фробелиус исключительно благодаря тому, что в губернии есть несколько весьма основательных помещичьих усадеб, и владельцы, по нынешним временам, буде припрет нужда, обращаются за снадобьями не к знахаркам, а в аптеку. Но это бывает редко.

Единоплеменников-германцев нет, хотя вообще в России их много. Но Фробелиус не меноннит или иной какой сектант из тех, что опять же волею покойной императрицы, толпами устремились в Поволжье или Малороссию, и строят там свои колонии. Иоганн Карл – лютеранского вероисповедания, это всем здесь известно. Только нету в Мокше лютеранской кирхи, не для одного же аптекаря строить.

И все же он остается здесь, хотя порою и сам не знает почему. Фридрих порою дразнит его «мокшанским Фаустом». Его можно понять. Образ легендарного доктора тревожил воображение Клингера с юных лет, со времен тесного общения с прославленным ныне советником фон Гёте. Словно соревнуясь с тем, Фридрих сперва написал роман о Фаусте, а совсем недавно, три года назад, косвенным образом вернулся к теме, выпустил роман «Азиатский Фауст», экземпляр которого с оказией переслал Фробелиусу. Шутки шутками, но Фридрих не мог скрыть, что его, как иных германских философов и поэтов, притягивает таинственный Восток. Гёте признавался в письмах к Клингеру, что его интересует Хафиз. Шлегель работал над монументальным переводом «Бхагавад- Гиты», хотя неизвестно, когда он его завершит. О подобном притяжении они и говорили тогда в Петербурге с Клингером и некоторыми другим искателями знаний, в том числе с господином Непомусеном Кранцем, путешественником, причислявшем себя к ордену иллюминатов. Именно Кранц отстаивал не признанную академиями, но подтвержденную его собственными исследованиями теорию, куда ушли носители древних ведических знаний, отраженных в «Махабхарате». Не в Тибете они скрылись, говорил он, но затерялись в бескрайних степях нынешней России. Потомки их совершенно одичали, но в их варварской речи слышатся отзвуки благородного санскрита. И кто знает, где укрылись древние духи Востока, которых мы знаем под именами сильфов, ундин, гномов и кобольдов? Не в том ли краю, где протекают реки с именами, звучащими, как мистическими понятия?

Вероятно, беседы с Кранцем и сподвигли Фробелиуса переехать в Мокшу, но…

Зазвенел дверной колокольчик, и вошли два посетителя, впустив порыв морозного воздуха. Сразу двое? Фробелиус всмотрелся сквозь стекла очков. Этих людей он не знал, а уж в Мокше дворяне и чиновники наперечет.

Эти точно были не из купеческого сословия. При париках и шляпах, лица выбриты. И не в шубах или тулупах, а в шинелях, пусть и подбитых по зимнему времени мехом. Только обувь явно здесь приобретена – теплые войлочные сапожки, ибо в модных штиблетах по здешним сугробам не поскачешь, а сапоги штатские господа разве что на охоте носят.

Чиновники заезжие? Или студиозусы на вакации из Москвы прикатили? Хотя для студентов великовозрастны. Даже младший – высокий, мордатенький, румяный – лет тридцати, пожалуй, будет, а второй, пониже и повертлявее, и поболее годков насчитает. Хотя кто их там знает, иные на школярской скамье подолгу засиживается.

Как раз на физиономии низкорослого и светила причина, по которой господа решили посетить аптеку. Светила в прямом смысле, ибо то, что набухало под правым глазом, в просторечии именуется «фонарь».

--Не найдется ли у вас, любезный, примочки свинцовой? -- вопрос задал, противу ожидания, не сам пострадавший, а его товарищ, силясь придать солидности голосу, несколько писклявому.

--Как не найтись? Здесь вам помощь оказать, или с собой возьмете?

--Давайте здесь, -- сердито сказал пострадавший, -- чего тянуть?

--Сейчас-сейчас. Да вы присаживайтесь, господа. Порфирий, прими у господ шинели. Порфирий, где ты, ленивая скотина!

Поскольку, как уже было сказано, в аптеку захаживали не только за лекарствами, но за журналами, а соседи и знакомые – просто почаевничать с хозяином, Иван Карлович озаботился поставить в аптеке несколько стульев, а также чайный столик, у которого со вздохами и кряхтением уселись посетители, когда ленивая скотина Порфирий изволил наконец объявиться и исполнить приказ. Фробелиус, уместив на столике все необходимое для оказания помощи, и приглядевшись понемногу, задал вопрос, как милостивого государя угораздила так неудачно упасть средь бела дня. Пусть в декабре темнело рано, пока что светило еще не скрылось за снежными тучами.

Низкорослый снял шляпу, отчего он стал еще ниже. Он вполне мог сказать, что аптекаря это не касается, да только господин ощущал потребность излить душу. Он поведал, что вовсе не падал, и не ударялся о дверной косяк. Причиной всему безобразия, творимые местными мальчишками, что швырялись снежками на льду реки – как ее? – Сурьи. Они принялись высмеивать приезжих. Причем его, дворянина, посмели обозвать гнуснейшим из прозвищ.

--Жидом они его назвали, -- хохотнул высокий. – Это малороссиянина-то!

Из последующего повествования выяснилось, что в уязвленной гордости сей дворянин – фамилия его была Пилипченков -- выломал сук у прибрежной ветлы, чтобы как следует проучить мелких негодяев. Но те, покуда он был занят добыванием оружия, осыпали его градом снежных снарядов, один из которых и причинил не фатальное, но болезненное поражение глазу. А затем с гадким хохотом убежали.

Второй приезжий – он , как выяснилось,звался Кизгайловым, удержал товарища от погони, и видя, как заплывает его глаз, принял верное решение посетить аптеку.

Иван Карлович, внимая экспансивному, но не слишком оригинальному повествованию, не делал попыток прервать его, но занимался сугубо своим делом. Тут подоспел и ленивый негодяй Порфирий, внеся поднос с чайником,чашками и плетеную миску с баранками. Несколько расслабившиеся господа Кизгайлов и Пилипченков приняли подношение благосклонно, благо горячее питье в зимний день лишним не бывает.

Теперь уже Фробелиус решился задать вопрос.

--Вы, господа, к нам по казенной надобности, или по своим делам?

--Да так, путешествуем, всякие интересности наблюдаем… Вы сами-то, любезный, давно здесь живете? Не часто в этих краях немца увидишь, и не булочника какого-нибудь или сапожника, а образованного.

Иван Карлович мог бы ответить, что как раз в чужестранных булочниках или сапожниках в губернских городах нет нужды, а вот аптекарь может и пригодиться. Но брошенная фраза об его образованности могла насторожить, особенно с учетом того, что они тут якобы наблюдают «интересности». Некстати вспомнилась болтовня полицмейстерши. Конечно, недоброй памяти господин Шешковский уже шесть лет как мертв. Но Тайная экспедиция при правительствующем сенате вполне себе существует.

Отвечал он однако, спокойно, ибо покамест мог говорить чистую правду.

--Давно, господа, более десяти лет.

--Так, так… и с местными преданиями знакомы?

--Какого рода предания вас интересуют?

--Исторические, сударь, исторические. Мы для университета стараемся, для Московского…

Не зря Фробелиус, как увидел этих двоих, подумал о студентах. И все же, не тот у них возраст… Может, в адъюнкты хотят пробиться, для того с какой-то целью сюда и прибыли.

Но с какой?

--Да, да, -- подтвердил Кизгайлов, --мы историческим прошлым любопытствуем. А здешнее образованное сословие совсем этим не интересуется. Не у бородачей же расспрашивать! Там может, вам что известно?

--О чем, например?

--О подземельях, что под городом. О тех, что со времен Иоанна Грозного.

Снова зазвенел колокольчик, а затем смачно грохнула дверь. Так входят люди, с помещением давно знакомые.

И верно, явился дорогой соседушка, купец Асаф Васильев. Фробелиус не видел его прошлого месяца --тот уезжал по торговым делам, а теперь, верно, зашел поболтать с дороги. Оценив диспозицию, он , не вмешиваясь,остановился и прислушался к разговору, сняв малахай и расстегнув тулуп. К слову, тулуп и валенки Асаф Максимович носил не потому, что не имел денег на шубу и сапоги, а потому что зимой в этих краях это была наиболее удобная и теплая одежда и обувка. Сам уважаемый сосед был мужчина в летах, хотя и не стар. Собою видный, крупный и крепкий, с правильными чертами лица, украшенного той самою густою бородой, что является признаком низших сословий, а потому раздражала заезжих гостей.

Не обращая внимания на застывшего у порога купчину, Кизгайлов продолжал:

--Говорят же, что когда грозный царь Казань взял, и татары от сих мест побежали, мурза, что этим городом правил, перед тем как бежать, подземные ходы здесь вырыть велел, и золото свое, что с собой в орду увезти не мог, там и спрятал. А рабов, что те ходы рыли, там же и зарубить велел, чтоб не проболтались. Однако ж воины, что рабов убивали, языки за зубами не держали, оттого история до нас и дошла.

--А жен своих он там зарезать не велел, чтоб призраки их клады охраняли? – кротко осведомился Фробелиус.

--Насчет призраков не слышал, а что жен велел зарезать, это верно, -- сказал Пилипченков. От отставил чашку с чаем,коснулся синяка и скривился. – Наверное, чтоб врагу не достались, кто их, татарву, разберет… Короче, ищем мы те подземные ходы, чтоб доклад о них в университет представить, оттого и справляемся.

--Помилуйте, господа! Давас засмеют с этим докладом. Нет тут никаких сокровищ с человеческими жертвоприношениями. Это страшная сказка, что кочует от стран Европы до Китая, -- сказал аптекарь.

--Может, и подземных ходов в этом городишке нет? – обиделся Пилипченков. – Всякий знает, что в Мокше такие имеются, только не говорят, где! А раз не говорят, значит и клады есть.

--Подземные ходы здесь, возможно, имеются, -- согласился Фробелиус. – Предполагаю, древние местные жители, племя мирное, делали себе убежища, дабы укрыться от набегов воинственных кочевников. А как потребность в убежищах отпала, так и подземелья были заброшены. Может, здешние хозяева в качестве погребов их используют, кадки с капустой там хранят или огурцами. Я не выспрашивал, к моему аптечному делу это никак не относится.

--Капуста, огурцы! – возмутился вспыльчивый Пилипченков. – Стыдно вам, любезный, нам головы морочить своими побасенками. А еще немец!

--А что бы немцу годами в этакой глуши сидеть? – ядовито вопросил Кизгайлов. – Может, он для того и приехал сюда, чтоб те клады искать, аптеку же для отвода глаз держит. Сам подумай, друг Пилипченков, кому в этой глухомани аптека нужна? Тряхнуть бы немчуру хорошенько да вызнать, что он нарыть сподобился!

Прежде, чем заезжие господа успели перейти к прямым угрозам, а от угроз к действиям, вперед выступил Васильев.

--Это вам стыдно должно быть, господа хорошие, таким невежеством блистать. А еще к ученой братии себя причисляете! Какие мурзы,какой грозный царь? Здесь только мокша мордовская обитала, по ней край и назван, да и та мокша перекрестилась давно. И городов мокшане не строили, только села у них были. Татары да ногайцы – те, верно, набегали с Дикого Поля, против них застава и основана, от которой город пошел, только это уже при Алексее Михайловиче было.

--Он еще нас учить будет, деревенщина! – захорохорился Пилипченков, а Кизгайлов подхватил:

-- Может и ты скажешь, что подземных ходов не осталось, только подвалы с кадушками?

--Подземные ходы в Мокше, может, и есть. Только вам об этом лучше потолковать с настоятелем собора нашего. Небось, когда шли сюда, маковки видели, если зайти не удосужились, как православным подобает. Сказывают, там раньше монастырь был, еще до того, как город построили, а при начале раскола монахи в ересь староверческую впали. Это уже при Петре Великом открылось. Государь-батюшка полк драгунский сюда прислал за монахами –еретиками, а те как раз по подземным ходам, что успели прорыть, и утекли. Монастырь-то прикрыли, да в соборе наверняка записи об этом сохранились. Надо вам – у отца-настоятеля спрашивайте, и не пугайте добрых людей.

Господа приезжие еще немного побранили купца – еще всякие лапотники из наставлять берутся ( хотя Васильев отроду лаптей не носил) но все же поднялись и похватали шляпы.

--Не забудьте, господа,за примочку расплатиться, -- сказал аптекарь.

--И за чай! – ехидно добавил купец.

Последнее замечание привело господ в ярость, но пойти в кулачки против дюжего Васильева они не решились. Слуг при них не имелось, будочник поблизости не наблюдался. И они ретировались, проклиная этот городишко и мокшу толстопятую в целом.

Васильев наконец сбросил тулуп на руки подоспевшему Порфирию и сказал:

--Чаем-то угостишь, Иван Карлович?

--Как же, как же. И не стоит, Асаф Максимыч, здесь оставаться, пройдем-ка внутрь.

В жилую часть дома аптекарь зазвал гостя не только из любезности, но и потому, что себе Фробелиус решил сварить кофию, которого купец не потреблял. Чай Фробелиус покупал как раз у Васильева, тот его с Макарьевской ярмарки возил, а вот кофе, вместе с лекарствами, приходилось из столицы выписывать. Дороговато обходилось, но от иных привычек избавиться трудно. Мейстер Бах не зря «Кофейную кантату» сочинил. А наглые посетители заставляли эту привычку усугубить.

Аптекарь, экономии ради, заваривал кофе, разбавляя кипятком, по два-три раза. Гостя, разумеется, спитым чаем ,да еще из собственной его лавки, поить неловко. К счастью, свежая заварка в чайнике еще оставалась, и самовар остыть не спел. Видеть премерзкую рожу Порфирия лишний раз не хотелось. Аптекарь сами принес с кухни чайные приборы и калачи, к котором приохотился уже в Мокше. Что до кофе, то, не желая лишний раз задерживаться на кухне, он нередко готовил его на спиртовке, каковую использовал для приготовления лекарств.

--Не слишком ли ты груб с ними был, Асаф Максимович? -- спросил аптекарь, когда они уселись в столовой.

--Груб! Да я сними еще по-доброму. Не того полета птицы, чтоб с ними любезничать.

Сосед был Фробелиусу давно знаком, и аптекарь рискнул высказать ему свои опасения.

--Сами по себе – да. Но если они – как это у вас выражаются – послухи? Наслухи?

--Они-то? Они, как это у вас выражаются, -- передразнил собеседника Васильев, -- не шпионы. Жулье это, хоть и в париках. Послушай купчину матерого, у меня на эту сволочь глаз наметан.

Аптекарь все еще пребывал в сомнениях.

--Сколько здесь живу, бывало, и с мошенниками сталкивался, однако впервые слышу, чтоб клады здесь искали.

--Клады? Да им другой какой жулик, небось, в Москве, головы заморочил, вот они сюда и поехали. Нет, сосед уважаемый, может, ты и прав насчет того, что мокшане подземелья здесь копали, чтоб от орды прятаться, но кладов у них сроду не водилось. У нас чай, не Урал или Сибирь, где золото и каменья в земле лежат. Если кому денег желается – добывай их торговлей или ремеслом. Оно, конечно, нелегко, потому людишки в клады и верят. А то и в колдунство всякое. Да такого наплетут!—Асаф Максимович с шумом отхлебнул чаю, откусил от калача. – Вот я по санному пути в Заволжье ездил за щепным товаром. Там многие по дереву работают, оптом любую утварь задешево можно взять. Но я не об этом. Заволжье – это край такой, брат немец, особый. Леса там сибирской тайге не уступят. А в лесах тех староверы живут, раскольники. Сказать по правде, у них я и закупаюсь.

--Я слышал, сторонники старой веры общения с православными избегают.

--Есть и такие. Но купцам, хочешь – не хочешь, приходится с ними дела вести. А за сделкой и чаевничать приходится, и чего покрепче выпить. Пьянство у них не в чести, это верно, но стопочку-другую принять не дураки. Вот за стопочкой мне побасенку и рассказали резчики семеновские. У староверов, видишь ли, скиты есть, наподобие наших монастырей, только по глухим лесам упрятанные. Те купцы, мастера и крестьяне,что побогаче, дочек с малолетства в скиты отдают, чтоб их там всяческим хозяйственным искусностям учили, и книжной грамоте заодно – по староверским нравам книжная ученость – то дело бабье. А за то родители на скиты жертвуют, с того обители и живут. Но про один скит чудные вещи сказывали. Он из всех вроде самый богатый, на одни пожертвования за обучение дочек никак так не наживешься. А говорят, будто игуменья ихняя науку превзошла, как золото из всякой дряни добывать, ал… ах… забыл, как называется.

--Алхимия?

--Вот-вот, она самая. Будто бы уходит эта игуменья в подземелья глубокие - как медом всем про подземелья намазано - и затворяется там на целые дни, а то и недели. Будто бы и проследить за ней пытались, да заперт ведущий в те подземелья ход хитрющим замком, а ключ от того замка игуменья всегда при себе носит. А возвращается непременно с золотишком, и его в том ските немеряно. Похлеще сказочка будет, чем про древние клады, а?

--Пожалуй так, Асаф Максимович. Много историй я слыхал про алхимиков, но такую впервые.

--Однако ж один из моих собеседников иное про ту игуменью сказывал. Будто бы она пьяница запойная. А поскольку у староверов, как сказано, пьянство за позор считается, она от того позору, как запой на нее найдет, в подземелья скитские и удаляется, чтоб не видал никто, и пьет там горькую, пока голова не проветрится.Слух же про золотишко она сама распустила. Вот тебе и все тайны подземелий. –Васильев допил чай. –Ну, спасибо, Иван Карлыч, отвел я с тобой душу, чайком побаловался, а теперь пойду, пора и делами заниматься.

--И то верно, -- подтвердил аптекарь, провожая гостя. День был еще не закончен, лавки открыты.

Славный , невежественный Асаф Максимович, думал он. И ему, и его торговым партнерам трудно представить, что неведомая настоятельница лесной обители впрямь может заниматься алхимией. А ведь среди первых алхимиков, еще в древности, были женщины, вроде Марии Александрийской, изобретательницы паровой печи, дальней прародительницы его скромной спиртовки. А в более поздние времена это были монахини – ибо у каких иных женщин мог иметься доступ к древним рукописям, знания, чтоб их прочесть, и возможность создать лабораторию вдали от посторонних глаз? Фробелиус узнал об этом еще в юности, когда уже понял, что алхимические труды надо изучать вкупе с философскими, но еще не знал о мудрости Востока. Тогда он и открыл для себя труды великой Хильдегарды фон Бинген, чьи мистические озарение позволяли ей не только создавать философские трактаты и музыкальные произведения, но создавать методы лечение, собранные в «Книгу исцеления» и не только записать открывшийся ей в откровениях неведомый язык, но разумно и рационально разработать его словарь.

Однако представить себе, что такая Хильдегарда может родиться в дикой глуши, трудиться, не имея знаний древних языков? Впрочем, рукописные книги, которые староверы собирают в своих скитах, переведены с древнегреческого, и кто знает, что там может храниться? Но даже если так, сложно допустить, чтоб неведомая игуменья достигла успехов там, где видные ученые веками терпели крах. Так что, вероятно, напрасно Фробелиус счел соседа невежественным, и вся его вина была в излишней сословной грубости, которая превратила искательницу тайн в хитрую алкоголичку.

Но об этом Иоганн Карл, возможно, поразмыслит на досуге. У него свои поиски, совсем иные.. Он не ищет золота, заключено ли оно в древних кладах или в алхимических аламбиках. Трансмутация духа – вот его путь.

Уже совсем стемнело, в соседних домах затворяли ставни. Пора было заканчивать с дневными занятиями. Фробелиус запер дверь аптеки, и только припомнил, что давно не видел Порфирия. Пришлось кричать невесть сколько раз, прежде чем слуга приковылял на зов. Фробелиус с отвращением глянул на его рябую рожу – живя в Мокше, Порфирий перестал бриться, уподобившись местным мужикам, но оспины все равно было не скрыть.

--Ты где шлялся столько времени, скотина?

--Во дворе же… дрова колол… вот и не слышал.

--Мы же закупили дрова!

--Дык это…на щепу надо…для растопки.

----Ладно. – Аптекарь протянул слуге медную турку, некогда подаренную Кранцем ( тот купил сей сосуд на каком-то восточном базаре). – Ступай на кухню, добавь воды и подогрей мне кофию. Потом приберись тут и до утра меня не беспокой. Я буду работать.

Покуда Порфирий возился на кухне, Фробелиус также запер и заднюю дверь – ключи он слуге не доверял. С раздражением подумал, что за то время, что звал негодяя, мог бы и сам кофе подогреть. Оно необходимо для бодрости, нынче ночью спать не придется. А скотина Порфирий задерживает. Это же надо – такое благородное, царственное имя – ленивому мужику! И зачем аптекарь до сих пор держит его при себе?

Поначалу это было вынужденно. Службу свою по приезде в Российскую империю он начинал в Митаве. Помощник ему был решительно необходим, но соотечественников на это место Фробелиус не мог найти. Местные жители казались тупыми и неповоротливыми, а Фробелиусу нужен был в помощники кто-то сколько-нибудь грамотный. Тогда в местном гошпитале он и присмотрел Порфирия. Тот был солдатом, по ранению с действительной службы переведен сюда. Он показался Фробелиусу малым смышленым, вдобавок и грамоте был обучен – прежде, чем осколком снаряда ему ногу покалечило, метил в унтер-офицеры. Фробелиус договорился с тамошним доктором, и подал прошение коменданту, чтоб Порфирия Петрова, как негодного более к строевой службе, перевели как аптекарского помощника в Медицинскую коллегию. Поначалу Фробелиус был им вполне доволен, и забрал с собой в Санкт-Петербург. Однако позже выяснилось, что Порфирий, работая на Фробелиуса, обленился и разбаловался. Избавиться от него было затруднительно. Он все же взят был на службу по рекрутскому набору, и формально все еще числился солдатом. Наверное, можно было как-то это уладить, но не хотелось тратить время и силы. Теперь, четверть века спустя, срок службы Порфирия наверняка миновал, и Фробелиус вполне мог бы его прогнать, не нарушая законов, но отчего-то не делал этого. Привык, должно быть.

Но довольно было предаваться пустопорожним размышлениям. Трое суток он постился, поддерживая в себе силы только кофием и чистой водой. Теперь настала пора предаться тому занятию, которое означил своей целью пребывания в Мокше.

Он прошел в лабораторию, которую несведущий человек (Иоганн Карл усмехнулся этой мысли) принял бы за мастерскую алхимика. Полки уставлены банками и склянками , украшенными наклейками с латинскими надписями, тут же и латинские справочники , перегонные кубы, медные ступки с пестами. Здесь хранились все снадобья, которые он получал готовыми, и те, которые готовил сам из присланных ингредиентов. Но сейчас Фробелиус не собирался заниматься ничем подобным, равно как и задерживаться здесь.

Нет, нынче его ждала нижняя лаборатория, как он ее называл.

Да, он не солгал Пилипченкову и Кизгайлову, даже если они были всего лишь мошенниками. Под некоторыми домами в Мокше имелись подземелья. Аптекарь не сказал лишь, что его собственный дом не был исключением. Фробелиус обнаружил это уже после того, как приобрел дом. Возможно, прежний владелец и впрямь держал здесь кадушки с огурцами и квашеной капустой, но на момент покупки погреб был совершенно пуст. Поначалу Иоганн Карл счел, что это самый обычный подпол. Но, приводя дом в порядок, обнаружил за стенами погреба прорытые ходы, заделанные, возможно, десятилетия назад. В первые годы жизни в Мокше Фробелиус пытался исследовать ходы, но это оказалось бессмысленным занятием. Благодаря новой застройке домовладельцы переделали свои подземелья в домашние погреба, и как ранее здесь, заделали ходы, превратив их в сплошные стены. Поэтому подземные коридоры, как правило, в эти стены упирались, заканчиваясь тупиками. Иногда опять же, вероятно, из-за фундаментов новых домов, так сужались, что протиснуться было невозможно. Фробелиус сумел лишь определить общее направление большинства из них – они вели к реке.

А вот ходов, имевших связь с бывшим монастырем, аптекарь не нашел. Так что Васильев, приписавший рытье подземелий монахам-раскольникам, скорее всего, был не прав. Впрочем, Фробелиус не был уверен, всерьез ли говорил сосед.

Более того, у Фробелиуса сложилось впечатление, что ходы вырыты в ранние времена, возможно, в глубокой древности. Еще сам не понимая, зачем, Иоганн Карл попытался составить карту подземелий. И тут его осенило. А может быть, он вспомнил рассказы Кранца. Глядя на получившийся чертеж, он понял, что сама судьба водила его рукой, а прежде привела из блистательного Петербурга в заштатную Мокшу. Он вновь возвел стену, оборудовал помещение, как подобает, и запретил негодяю Порфирию входить в эту часть дома. Здесь, ночами, исчисленными сообразно календарю древних арийцев, он и взывал к силам, которые должны были обитать в капищах, что возвели в неизбывно далекие времена пришельцы из Индостана.

Храмом – вот чем были подземелья Мокши. Да, здесь не было идолов и фресок. Их и не должно быть в сумраке подземелий. Духам, а не идолам поклонялись жрецы древности, находя в себе способности взывать к ним после медитаций во мраке.

Фробелиус пытался опытным путем пройти путем древних мудрецов. Покамест духи не откликались. Но аптекарь не отчаивался. Они непременно поймут – не богатств, ни власти взыскует он, но мудрости, утраченной в веках. Это ведь и здесь произошло, когда жители междуречья Сурьи и Мокши позабыли о вере предков и смешали арийскую кровь с кровью жителей диких лесов.

Сегодня вечером его осенила новая мысль – возможно, следует попробовать иной язык вызова. Он обращался к духам на языке хиндустани или же санскрите, каковой выучил по книгам, доставленных ему Клингером и Кранцем. Но те, кто обитают как в эмпиреях, так и в пропастях земли – не слышат ли они иной язык, не на нем ли говорят со смертными? Быть может, это Lingva ignotia Хильдегарды или енохианский язык, известный английским духовидцам? Книг о них, равно как словарей, сейчас у Фробелиуса не было, но они, несомненно, имелись у Клингера, или в библиотеке Гатчинского дворца, кою Клингер когда-то и составлял. Сделав в памяти зарубку – написать об этом былому сотоварищу в любомудрии, Иоганн Карл со свечою в руке спустился в нижнюю лабораторию. Там он зажег пять светильников, установленных в лучах пентакля, выложенного на полу белой галькой, собранной на берегах рек, сохранивших в русской глуши свои арийские имена. Шестой светильник был установлен в центре пентакля перед скромным алтарем, посвященным духам. Но прежде, чем Фробелиус успел добраться до него, у аптекаря так закружилась голова, что он едва не упал. Опустившись на колени и поставив рядом свечу, он попытался выровнять дыхание и тем привести себя в чувство. Да что с ним? Неужели трехдневный пост настолько его ослабил? Никогда прежде такого не случалось, и Фробелиус, как подобает знатоку фармакологии, поддерживал в надлежащем порядке свои телесные силы.

Наконец, ему удалось собраться, и, обратившись к алтарю, Фробелиус готов был начать призыв. Составленный им гимн, соответствующий нынешней календарной дате, начинался с обращения к Сурье, божественному Солнцу, начинавшему в эти дни, после перелома зимы, вновь набирать силы. И Сурья-Солнце должно было призвать подвластных духов: Агни –Саламандра, Варуну – Сильфа, Яму – Гнома, Сарасвати – Ундину. Каковые и должны были открыть путь высшей мудрости – Мокше. Но обнаружил, что не может произнести ни слова. Его замутило, дыхание с трудом вырывалось из легких. Вместо разумных слов, сверенных с немецким переводом Вед, он прокаркал какую-то невнятицу, всплывшую из глубин памяти.

Трижды семерых коловратных

Облеченных во все обличья

Их силы мне Владыка Речи

Их силы мне даруй сегодня…

Затем он упал, голова его со стуком ударилась об пол, слюна и желчь запеклись на губах. Перед глазами потемнело. Но он все еще был жив, потому что через какое-то время услышал голоса. Слова, что они произносили, впрочем, теперь были не более ясны, чем заклятия, что он произнес недавно.

--Ты что, скотина, натворил? Сказано же было – поосторожней! Кто похвалялся, что все хозяйские снадобья наизусть знает? А сам, вишь чего, смертоубийство учинил!

--Христом –Богом клянусь, только снотворного зелья ему в кофий сыпануть собирался! Да видно, бес под руку подтолкнул, склянки перепутал…

--И что делать теперь?

--А ничего. Помер старик, да и черт с ним. Так даже лучше. Сейчас без помех тут все осмотрим. Может, не напрасно мы искали, и что-то он да прятал здесь.

--А ежели увидят, что не своей смертью помер?

--Кто увидит, будошники здешние? Родни у него нет, докапываться никто не будет. А если и усмотрят, так что с того? Он тут чернокнижием баловался, а может, втайне жидовскую синагогу устроил. За такое при Анне-государыне живьем жгли, а в Польше и по сей день жгут, мне ли не знать, брат Пилипченков, у меня там родня. Так что ничего нам не будет.

--Так-то оно там, а все же для верности лучше, чтоб про нас ничего не прознали. Старик-то не расскажет уже, а вот мужик язык распустить может.

--Да вы что, добрые баре! Да ни за что, да никогда!..

Внезапно Порфирий Петров охнул. Фробелиус, казавшийся мертвым, открыл глаза, и приподнял руку, словно обводя все вокруг. Он сипло повторял те слова, что всплывали в его памяти, слова, исполненные силы, той самой силы, к которой он годами взывал, и что теперь, через распростертое на земле тело, проявляла себя.

--Что это он?

--Заклятие накладывает… Колдунство! Бежим, бежим отсюда!

И в подземелье стало тихо.

Глава 3

Непомусен Кранц – иллюминат ,путешественник и шпион?

( фрагмент коллективной монографии «Несостоявшийся индийский поход Павла I», издательство Калязинского университета, 2003 г.)

В ХVIII веке, столь богатом авантюристами всех мастей, сложилась целая категория «выходцев с Таинственного Востока» - мнимых коронованных особ в изгнании, путешественников, якобы побывавших я экзотических странах , ученых – знатоков несуществующих языков , и, разумеется, магов. В основном они пожинали плоды своих выдумок в салонах Парижа, Лондона, Вены и менее заметных европейских столиц. Гораздо реже они появлялись в Санкт-Петербурге. В России выдавать себя за знатока Востока было значительно труднее. Здесь давно были налажены торговые связи с Персией и Китаем, с которыми граничила империя, издавались словари восточных языков, так что была опасность встретить настоящего знатока китайского или фарси.

Исключение составляет Непомусен Кранц , дважды посещавший северную столицу, в правление Екатерины , а затем Павла.

О личности его очень мало точных данных, неизвестны даже годы рождения и смерти. Предположительно он был уроженцем Восточной Пруссии. Сам он утверждал, что учился в Кенигсбергском университете (Альбертине). Но установить это невозможно так как архивы Альбертины погибли во время Второй Мировой войны, при бомбардировке города авиацией союзников. Высказывалось версия, что во время Семилетней войны, когда Пруссия ненадолго вошла в состав Российской империи, Кранц, который предположительно был тогда студентом. был завербован русской военной разведкой, однако ни подтвердить, ни опровергнуть это мы не можем. Сам он в беседах с Фридрихом Шлегелем рассказывал, что после Альбертины он направился морем в Италию, чтобы продолжить там образование, но корабль, на котором он плыл, был захвачен алжирскими корсарами. Несколько лет Кранц провел в Берберии, пока не был куплен Зиядом аль –Мумбаи, индийским ученым-мусульманином, ставшим его наставником. От него Кранц выучился санскриту и другим индийским языкам, а также познакомился с классической индийской литературой и мифологией. Несколько лет Кранц, сопровождая аль-Мумбаи, путешествовал по разным индийским княжествам. Но после усиления британского владычества, и фактического перехода Бенгалии в руки Ост-Индской компании, покровитель нашего героя решил покинуть Индию, Кранц последовал за ним. Какое-то время они были в Персии, затем перебрались в Османскую империю. Во время пребывания в Стамбуле аль-Мумбаи умер. Кранц, которого более ничто не связывало с мусульманским миром, на купеческом корабле переплыл Черное море и достиг берегов Крыма, где сумел встретиться с князем Потемкиным, который привез его в Санкт-Петербург. И если восточная одиссея Кранца нам известна только с его собственных слов, то пребывание его в Петербурге, сначала в 1779-81 гг., а затем в 1799-1801 гг., подтверждено как документами, так и свидетельствами очевидцев. Известно нам так же, что и в Петербурге, и в Европе, по которой он путешествовал в 80-90 –е годы, он представлялся не только и знатоком восточных языков и литературы , но рыцарем ордена иллюминатов. Интерес к этому тайному обществу был весьма высок, и даже уничтожение «Ордена Баварских иллюминатов» скорее подогрело этот интерес. После убийства императора Павла Кранц покидает России, направляясь в Прусское королевство, где режим в правлении Фридриха-Вильгельма III значительно смягчился, но в Берлине его арестовывают как русского ( по другим сведениям – французского) шпиона и препровождают в цитадель Шпандау ( не путать с печально знаменитой впоследствии тюрьмой Шпандау),из которой он уже не вышел. Год смерти его, как сказано выше, неизвестен. Когда в 1806 г. наполеоновские войска захватилицитадель, Кранц среди заключенных уже не значился.

Что же выделяет Непомусена Кранца из череды авантюристов, ставших таковыми или по душевной склонности, или поневоле? Казалось бы , мы знаем и более удивительные истории, в том числе связанные с Россией. Достаточно вспомнить нижегородского купца Василия Баранщикова, обманом проданного в рабство, пережившего приключения в трех частях света, и ставшего первым русским, переплывшим Атлантический океан и побывавшим в Южной Америке и Северной Африке. Или японского моряка Дайкокуя Кодаю, занесенного в Россию бурей и способствовавшего установлению дипломатических отношений между двумя странами.Оба были удостоены приема у Екатерины II и милостивого отношения императрицы, оба оставили любопытные мемуары, вдохновлявшие беллетристов последующих веков. Почему же Непомусен Кранц не был удостоен монаршего внимания, в отличие от нижегородского мещанина и японского штурмана?

А ведь целью Кранца было заинтересовать своими познаниями именно коронованных особ – он не скрывал это, как мы знаем от Клингера ,библиотекаря и чтеца цесаревича, а также известного писателя – именно из его писем нам известно о петербургских периодах жизни Кранца. Если в Петербург его действительно привез светлейший князь, это казалось вполне достижимым.

Но что в действительности связывало прусского «иллюмината» и «великолепного князя Тавриды»?

Никто из встречавшихся с Кранцем в России и Европе ученых не подвергает сомнению его знание восточных языков. Исходя из этого, собеседники верили и в его пребывание на Востоке. Но что именно это был за Восток? Ни турецкие, и индийские, ни тем более британские источники не упоминают Зияда аль-Мумбаи, в обществе которого Кранц якобы совершал свои путешествия. А единственным конкретным местом действия в рассказах Кранца предстает хорошо известный европейцам Стамбул. Именно Стамбул был конечной целью русско- турецкой войны, проходившей по плану Потемкина. И Блистательная Порта была буквально наводнена потемкинской агентурой.

Мы не настаиваем на версии, что Кранц был завербован русской разведкой еще в юности. Но то, что он был агентом Потемкина в Турции, представляется вполне вероятным. Был ли он, кроме Турции, также в Персии и в Индии? Это нам неизвестно. В любом случае, Кранц сделал ставку на свои знания, и то, что называли тогда «магией таинственного Востока».

Тут он промахнулся. Интерес императрицы к Востоку был сугубо прагматичен: война, торговля, дипломатические отношения. Подобные взгляды разделяло ее ближайшее окружение. Недаром Державин, перечисляя добродетели «богоподобной царицы», говорит:

… к духам в собранье не въезжаешь,

Не сходишь с трона на Восток.

А Гавриил Романович, напомним, был не только величайшим поэтом своего поколения. Он--кабинет-секретарь императрицы, президент Коммерц-коллегии, а затем, уже в царствование Александра, продолжавшего политику бабки – министр юстиции Российской империи.

Совсем иных взглядов придерживался «молодой двор» цесаревича. Принадлежавший к близкому кругу великого князя, Клингер представил Кранц своему патрону, и по всей вероятности, его рассказы о тайнах Индии, а также загадочного ордена иллюминатов были встречены со вниманием.

Однако в 1781 цесаревич с супругой отправились в заграничное турне, и Кранц остался без покровителя. Это ли обстоятельство сподвигло Кранца покинуть Россию, или сработало чутье – мы не знаем. Но ему повезло. Ранее масоны и иллюминаты, настоящие или мнимые, могли в России открыто заявлять о своих взглядах , и создавать ложи. Но в течение 80- х годов отношение правительства к масонам , розенкрейцерам, иллюминатам меняется. Начавшись с анимасонской литературной полемики, которую вела сама императрица, оно затем приходит к решению о запрещении лож в России. Однако ложи уходят в подполье и ведут активную переписку со своими зарубежными собратьями. В итоге, как мы знаем, в начале 90-х годов ложи были разгромлены, их лидеры были арестованы, наиболее видные фигуры после следствия, которое вел печально знаменитый Шешковский, были отправлены в заключение или ссылку.

Все это время Непомусен Кранц проводит в Пруссии, различных германских княжествах, а также Австрии. И лишь в 1799 г. он снова приезжает в Санкт-Петербург. Преследований он может не опасаться – на престоле Павел, который сам состоял в масонах и относился к взглядам «братства златорозового креста» и иллюминатов вполне доброжелательно. Есть основания предполагать, что приглашение Кранцу вернуться в Россию было передано через Клингера, который теперь руководил Пажеским корпусом и получил звание генерал-майора.

Несколько раз Кранц встречается с императором – наедине или в обществе Клингера. Содержание их бесед нам неизвестно. Однако после убийства Павла и прихода к власти Александра , провозгласившего «При мне все будет как при бабушке», Кранц поспешно покидает Россию.

Возможно,очередной авантюрист, твердивший о тайнах Индии, вовсе не заинтересовал бы новую власть. Но как, говорится, пуганая ворона куста боится. Однако, пытаясь укрыться от мнимой опасности, Кранц, как мы знаем, оказывается в руках пруссаков.

Каковы же были причины его ареста? Действительно ли Непомусен Кранц был русским ( или французским) шпионом?

Нам кажется, дело обстоит несколько сложнее. Почему император внезапно вспомни о Кранце, которого не видел почти 20 лет? Ответ заключается в одном слове – Индия.

И дело не в мистических увлечениях императора. Как мечтой Екатерины, осуществившейся лишь отчасти, была победа над Османской империей, так ее сын грезил покорением Индии.

После двух лет правления Павел разочаровался в прежней союзнице – Великобритании, и склонялся к союзу с недавним противником, Наполеоном Бонапартом. Отчасти потому что Англия была для них общим врагом, отчасти потому что оба мечтали расширить владения за счет Востока. Именно Бонапарт убеждал русского императора к необходимости отобрать у ненавистных бриттов самый сочный кусок их заморских владений. Сам Наполеон, однако действовать не спешил. А у Павла , как он сам признавался было слишком мало информации, и ни одной карты, необходимой его войскам.

Мы предполагаем, что Кранц понадобился императору как консультант и знаток Индии. Именно об этом беседовал прусский иллюминат с императором осенью и зимой 1800 г.

Как нам известно, в январе 1801 г. император приказал войску Донскому под командованием Василия Орлова выдвигаться к границам Индии. Заметим,что поход совершенно не был подготовлен – не было не только карт, но и провианта, местная администрация по пути следования не была предупреждена. На что рассчитывал Павел ? На фактор неожиданности? На помощь Наполеона? На чудо?

Без сомнений, поход закончился бы катастрофой. Однако в Саратовской губернии Орлов узнал о смерти императора, и без сомнения, с облегчением повернул войско назад.

А теперь вернемся к Кранцу. Нам кажется, что мы указали на убедительные причины пребывания Кранца в России. Но каковы были причины его ареста?

Как уже сказано, на Прусском троне в то время был Фридрих-Вильгельм III. Не обладавший полководческими талантами двоюродного деда, "старого Фрица", он значительно превосходил того как мастер политической интриги, продолжив традиции своего отца В настоящее время можно считать доказанным что «масонский заговор» не был измышлением Шешковского, а жестокие меры, принятые властью, объяснялись не только личной враждой Екатерины по отношению у тайным общество и лидером русских масонов Новиковым. С конца 80-х годов Пруссия готовила политический переворот в Российской империи, а масоны и розенкрейцеры выступали агентами влияния. Целью переворота было восшествие на престол Павла, который за это был готов отдать все новоприобретенные при Екатерине земли, а также прибалтийские владения, почти полностью лишив Россию выхода к морю.

Неудивительно, что узнав об этом Екатерина действовала жестко. Однако отстранить от наследования Павла она не решилась.

Как мы знаем, в результате Павел получил престол вполне законным путем, и расплачиваться российскими портами ему не понадобилось. Фридрих-Вильгельм , однако, частично добился цели, так как Павел изменил враждебный курс по отношению к Пруссии.

Однако далее произошло то, чего прусский король совсем не ждал. Как сказано, Павел проявил по отношению к Пруссии излишнюю самостоятельность, избрав в союзники Бонапарта – главного врага Пруссии.

Поскольку Непомусен Кранцв этот период был в Петербурге и встречался с императором, он мог быть в курсе каких-то деталей создававшейся франко-русской коалиции. Или прусская разведка полагала, что он в курсе. Мы также не можем исключать, что Непомусен Кранц действительно был агентом , внедренным в окружение русского императора. Но чьим? Это нам неизвестно.

Был ли Непомусен Кранц безобидным авантюристом, помешанных на тайнах мистической Индии и ставшем жертвой политических интриг, или агентом одной из европейских разведок, быть может, двойным ( за что и пострадал), можно будет сказать, лишь когда будут обнаружены новые документы, проливающие свет на его личность

Глава 4

Пансионат -санаторий «Озерное», наши дни

От размышлений меня отвлекли голоса гуляющих. Я прислушался. Двое мужчин пенсионного возраста, но, несомненно ,моложе меня, ожесточенно спорили, является ли здешняя цепь озер ответвлением русла Мокши или Сурьи, на чем настаивал один, или питается исключительно подземными ключами – эту версию поддерживал второй. Размахивая руками и указуя во все стороны света, они прошли мимо, не обратив на меня внимания. Должно быть, для обитателей санатория за эти недели я стал уже чем-то вроде детали пейзажа, наподобие ив, склонявших ветви над водой, или одного из камней, возвышавшихся среди белого щебня. Или ящериц, что подобно мне, греются в лучах осеннего солнца.

Близилось время обеда , и мой служитель ( сиделец? Хожалец?) явился их темных аллей. Покуда он вез меня к главному корпусу, где располагалась столовая, я бросил взгляд на плющ и хмель, обильно обвивавшие стены коттеджей и ограду парка. Все время, что я передвигался этой дорожкой, невольно разглядывал эти зеленые завесы. Теперь же зелень стали пробивать алые и багряные полосы. Когда же зелень совсем исчезнет под их натиском, теплу затянувшегося лета придет конец.

Сколь бы не прошло лет, какие бы катаклизмы не обрушивались на здешние края, меню в столовой оставалось неизменным, да и вкус еды тем же. Алик этого не мог помнить, но вкус ему явно не нравился, судя по тому, как он морщился. Наверное, в своих хипстерских кафе привык к чему-то иному. Я же с удовольствием съел и поданный на закуску салат из кислой капусты, и борщ, и макароны по-флотски, запив все это клюквенным морсом. Что делать, я всеяден. Послевоенное детство сказывается. Не стану утверждать, что в детском доме нас морили голодом, но разнообразием яств тоже не баловали, было бы лишь чем пузо набить. Машенька пыталась меня отучить от этакого моветона, но, оставшись один, я постепенно вернулся к прежним привычкам.

--А вас девушка спрашивала, -- сказала официантка, подошедшая убрать посуду.

--Ты ничего не путаешь, милая? Меня, а не его? – я кивнул на Алика. – Я, знаешь ли, давно вышел из возраста, когда мной интересовались девушки.

Официанта засмеялась.

--Нет же! Не в том смысле. Она с телевизионщиками приехала, опять здешний парк снимают… вон сидят.

Я оглянулся. Действительно, народу в столовой было больше, чем обычно. Что, надеюсь, здешний бар нынче сделает недельную выручку, пенсионеры-пансионеры его посещают не слишком активно.

--Что ж, давай выйдем в холл. Скажи девушке, что я буду там. В столовой как-то не очень удобно разговаривать.

Как я понимаю, холл предназначался не только для отдыха и ожидания, но и мог служить в качестве банкетного зала, когда здесь проводились массовые мероприятия. Но в этом сезоне ничего такого не намечалось. И по выходу из столовой меня ждали уютный полумрак и тишина. А еще симпатичная молодая особа, примостившаяся на мягком диванчике за низким столом. Здесь таких столов, в окружении диванчиков и удобных мягких кресел, было несколько. Впрочем, мне сейчас перемещаться из каталки в кресло смысла не было.

Увидев меня, молодая особа – я дал бы ей лет 27, по моим нынешним меркам вообще юница, привстала и помахала рукой. Алик подкатил меня к ее столу, и мы поздоровались.

--Меня зовут Зинаида Рымарева… - начала она.

--Зинаида? – пользуясь преимуществом возраста, я перебил ее. – Мне казалось, это имя вышло из моды задолго до вашего рождения.

--Мои родители – поклонники Серебряковой.

--Отличный вкус, --похвалил я ее, и она мило улыбнулась. Вообще она и сама была мила, хотя не вполне отвечала нынешним стандартам красоты. Невысокая, крепенькая, темноволосая, с круглым скуластым лицом. Косметики минимум. Льняное платье с этнической вышивкой на не вполне сочеталось с джинсами. – Вы с телевидения?

--Отчасти. Я вместе с группой делаю репортаж о парке для федерального канала… но вообще я хотела поговорить с вами.

--Вряд ли я подходящий персонаж для федеральных каналов.

--А я не поэтому… я представляю здесь журнал «Мокшанка».

--Рад слышать, что в Мокше еще выходят журналы.

--Он электронный, -- честно призналась она. – Но мы надеемся получить грант на бумажное издание… так вот, мы хотели бы пригласить вас на одно из наших мероприятий. Видите ли, «Мокшанка» - ресурс, предназначенный преимущественно для женской аудитории, но мы не хотели бы ограничиваться материалами, которые считаются традиционными для таких изданий – кулинарий, моды… Мы хотим знакомить читательниц с выдающимися женщинами, так или иначе связанными с нашим городом. – Наверняка она произносила этот текст многократно. – И вот сейчас мы готовим в доме Васильевых выставку «Музы минувшего века»…

Значит, я все же не ошибся, музей Васильева в Мокше создан.

И лишь потом до меня дошло, что речь не о самом художнике.

--Ну, разумеется, Розанэтта..

Зина кивнула и добавила:

--И Марфа де Ла Тур.

Жена моего героя,актриса и певица, выступавшая под псевдонимом, и его племянница.

--Но позвольте… если Марфу Васильеву --де Ла Тур--Цукерман и впрямь можно отнести к музам, то Розанэтта не укладывается в эту категорию. Она и сама причастна творчеству.

Дочка фанатов Зинаиды Серебряковой ( учителей? Библиотекарей?) стукнула себя крепким кулачком по коленке.

--Отлично, что вы об этом сказали! – она извлекла блокнотик – еще одна умилительная деталь, напоминающая о давно минувших временах. – Вы не возражаете, если я об этом упомяну?

--Пожалуйста. Хотя вряд ли сейчас кто-нибудь сейчас знаком с репертуаром Розанэтты. Не говоря уж о том, чтоб слышать.

По правде говоря, даже я не слышал. Что делать – даже Изу Кремер, с которой сравнивали Розанэтту, крайне редко можно услышать, а ведь она была гораздо популярней.

Зинаида просияла.

--А вот это, можно сказать, гвоздь нашей программы! Нам удалось разыскать несколько уникальных записей. Пластинки с записями песен Розанэтты, оцифрованы и теперь их можно услышать!

Я был удивлен, но не слишком. И даже не спросил, как девы из «Мокшанки» нашли эти записи. Чего только не отыщется нынче в недрах мировой сети. Надо лишь иметь желание искать. У меня, например, его нет.

--Так что, если вы к нам приедете, ваш рассказ будет сопровождаться ее песнями! – поскольку я не выразил восторга, Зина истолковала это по-своему. – Но если вам сложно приехать в Мокшу, вы можете выступить по зуму…

Ох уж эти мне нынешние технологии...Отказываться было бы неловко, и я попросил Алика установить нужное приложение на смартфон, и вообще обменяться с Зиной адресами и номерами телефонов. Подобные вопросы, уж так сложилось, входят в сферу деятельности Алика. Я не любить шариться по сети, и этот «бабушкофон», как выражаются племянники ( хотя в данном случае это дедушкофон) нужен мне лишь для почты и личных звонков.

--Но если вы все же решите приехать, -- продолжила Зинаида, --позвоните нам. Мы пришлем за вами машину. Тут до города пути полчаса всего, если пробок нет.

--Хорошо, я подумаю. Где, высказали, проходит ваше мероприятие?

-- Так в доме Васильевых же! Вы разве там не были? – она посмотрела так, будто узнала, что почтенный искусствовед ни разу не был в Третьяковке или Эрмитаже ( хотя по нынешним временам мы к такому стремительно приближаемся). –Это в старом городе, на Богоявленской улице, что от собора ведет. Рядом с аптекой, той самой. Вы сразу увидите.