... И очаг хранить наш будет

От авторов и глоссарий

Эта история, хоть отчасти и является плодом авторского воображения, основана на реальных событиях, а её герои имеют реально существующих или живших тысячу лет назад прототипов – это известный в одной из областей центральной России музыкант (локация и его имя изменены), а также исландские первопоселенцы, в конце девятого века занявшие земли в Четверти Северных Фьордов (они упомянуты в «Книге о взятии земли», Landnámabók).

Ниже – небольшой глоссарий для вящего понимания некоторых стихов (если читателю покажется скучным, можно пропустить).

Мёд, упомянутый в стихах – «мёд поэзии». Жадный древа Скадди – душа; Скадди – известная великанша, жена Ньёрда, представлявшего ветер и морскую стихию». Жёлудь духа, яблок духа – сердце. Океан медведей, плоть Имира, ложе солнца тени – земля. Древ крушитель духа – душа, дух. Ива гривн, липа льна, Нанна нарядов, ожерелий ива, слёз Фрейи ива (слёзы Фрейи - золото), злата ива, льна берёза – женщина. Лёд ладоней – серебро. Названиями деревьев – клён, дуб – часто обозначали мужчину. Солнце дома – домашний очаг. Луны лба – глаза. Сон змеи – зима. Вено – плата за невесту. Лошадь волн – здесь: лодка. Чертог несмолкающего ветра – Исландия. Жил руда – кровь.

Главные действующие лица

Лиза. Примерно 25 лет, живёт на даче, в отпуске. Математик по диплому.

Вадим. Примерно 28 лет, музыкант с консерваторским образованием. Недавно приобрёл дачу и приезжает ремонтировать старый дом.

Вади. Примерно 22 зимы. Имя Vaði (его я транскрибирую как "Вади") происходит от глагола vaða = "пробираться", "переходить вброд".

Линнехт, Lín. Приерно 18 зим. Кельтская девушка. Значение исходного имени — "благодать". Значение имени на олд норсе — "лëн".

Часть первая. Вадим

Первый день отпуска, он же первый понедельник лета, выдался плаксивым. Небо слезливо истекало мелким, нудным, почти осенним дождём. Но, несмотря на окружающую сырость, Лиза вооружилась лейкой и пошла в парник – огурцам в стеклянном грин-хаусе надеяться на небесную влагу не приходилось. На круглом столе в углу веранды осталась пустая кружка с кофейной гущей на дне, а под ней – лист бумаги в клеточку форматом в половину А-4, рядом – остро заточенный простой карандаш.

Занятая поливкой огурцов Лиза не увидела, что к ней в гости пришёл новоявленный сосед, недавно купивший участок на соседней улице, наискосок через заросшую ивняком канаву.

Немного растрёпанный длинноволосый блондин в «тактической» спецовке поднялся на веранду и долго осматривал резные столбы, державшие крышу – именно это порекомендовали ему сделать общие с Лизой соседи – Дима и Наташа.

Каждый из угловых столбов представлял собой деревянный брус 100х100, пропитанный морилкой цвета «махагон» и покрытый матовым лаком. Но не это было главным – крыша веранды опиралась на увенчивающие обе несущие опоры плоские макушки искусно вырезанных драконов – наподобие тех, что тысячу лет назад украшали штевни викингских драккаров.

Сообразив, что он тут незваный гость, лохматый блондин постучал в дверь, и пока он ждал ответа, его взгляд упёрся в лист бумаги на столе, придавленный рыжей керамической кружкой. Даже не в сам лист, а в строки, написанные на этом листе разборчивым женским(?) почерком. Это было похоже на стихи.

Гость стукнул в дверь ещё раз и, всё ещё надеясь на ответ, взял со стола листок со стихами. Стихи он любил. Не столько потому, что был знатоком и ценителем поэзии, сколько потому, что стихи всегда были основой песен, которые он писал для своей группы, выступающей три дня в неделю в одном культовом ресторане города. Музыку – и говорят, что неплохую, всё же консерваторское образование за плечами – его мозг генерировал спонтанно, а вот сочинять для своих песен красивые тексты со смыслом у него не получалось.

Стихотворение оказалось весьма необычным. Но именно таким, какие он любил – неординарным и сюжетосодержащим. В нём не было рифмы, но явно ощущаемый ритм завораживал. И мужчина прочёл зацепившие его строки ещё раз.

Отец Гу́ннхильд отказал мне — недостойным показался. Сватовство позорным вышло. И хозяйкой в дом соседа вошла Гуннхильд прошлым летом.

Я сдержу желанье мести, пусть остынет, это блюдо подавать горячим глупо.

Но зима уж миновала, без хозяйки дом пустует, ложе хладно и постыло.

Коня моря оседлаю, на восход в поход отправлюсь. Серебро меня не манит, дева чуждая добычей будет самой мне желанной.

Подарю я ей обручье, шëлком вышиты наряды, буду ей я добрым мужем, а она женой мне станет, матерью сынов и дочек, и очаг хранить наш будет.

К середине стиха он уже слышал музыку, навеянную этими строками – в меру протяжную, в меру ритмичную, что-то в духе викингских баллад или тёмного нордического неофолка. Карандаш на столе нашёлся. И гость беспардонно уселся в чужое кресло, чтобы записать только что родившуюся мелодию. Теперь она всё чётче звучала у него в голове, обрастая деталями аранжировки, пока не оформилась в полноценную песню. Закрыв глаза, он стал напевать её. Сначала про себя, потом вслух, но тихо, практически не выговаривая, а только артикулируя слова. И в его воображении вспыхнула – словно бы сложилась из кусочков разноцветной смальты – живая, яркая, выпуклая картина, которая ширилась, раздвигалась, растекалась, обрастала плотью, пока не разрослась до целого мира...

Часть вторая. Вади

Кетиль Верзила был знатным херсиром в Раумсдале в Норвегии. Кетиль взял в жёны Мьёлль, дочь Ана Лучника. Их сына звали Торстейном, а другого сына Кетиля звали Вади, но тот был сыном Хильд, дочери Олава из Оврага Хауков, на которой Кетиль был женат неполным браком. Кетиль Верзила занял восточное побережье Бараньего Фьорда и жил там несколько зим.

Тороддом звали человека, который занял землю в Бараньем Фьорде и жил в Тороддовом Дворе. Младшей дочерью Тородда была Гуннхильд Украшенье Скамьи.

Имя Тора знатно Крепость крепью славна Бой их украшенье

Всю долину до Ручья Верескового Оврага занял человек, которого звали Эйвинд Поединщик. Он жил во Дворе Поединщика. Ещё в Норвегии он завладел большим наследством и был очень богатым человеком. У Эйвинда было три сына, самого старшего из которых звали Стейнгрим Пиволюб, и он считался лучшим скальдом во всём Бараньем Фьорде.

В ту зиму Эйвинд Поединщик задал большой пир на йоль и пригласил на него всех соседей с их людьми. И на том пиру много хмельного мёда и пива было выпито, и столы ломились от добрых обильных яств, и хвалебные песни скальдов в честь Эйвинда звучали неумолчно... Каждый каплей жгучей Жалил жаром мёда Как уж выходило

И ярче пламени всех факелов, освещавших дом щедрого хозяина, сияла красота Гуннхильд. Не было среди пирующих ни одного мужчины, кто бы не одарил дочь Тородда своим восхищённым взглядом. Однако, среди прочих, два взгляда – синий и небесно-голубой – отличались особенным упорством, они то и дело сталкивались, перекрещивались, сходились в беззвучном поединке, в обоих горели вожделение и надежда. Жарко жаждал Вади Жадный древа Скадди Давил жёлудь духа Дар дарить под утро Той, что всех желанней

...Когда отец Гуннхильд отказал Вади в сватовстве, вспомнил незадачливый скальд свою неудавшуюся драпу, что он хотел сказать на йольском пиру, хотя дело вовсе и не в ней было. И вошла в самом начале лета золотоволосая Гуннхильд хозяйкой в дом Стейнгрима Пиволюба, старшего сына Эйвинда. Ведь не чета Вади Обрывок Драпы удачливому Стейнгриму — ни положением своим, ни доблестью, ни хорошей удачей в походах, ни богатством он тягаться со Стейнгримом не может. Там, где бились двое Танец слов стал горек Одному однако Сладостно, второму Будто мало было, Что язык подвешен

Как водится, жажда мести волной накатила на Вади и забурлила в его жилах. Но кому мстить — расчётливому отцу Гуннхильд или счастливому сопернику, наследнику одаля? Остудил голову Вади и попросил у отца дозволения построить дом между Кривой Рекой и Склоном Воронят. Отец позволение дал и выделил Вади землю от самого берега до Вороньего Кряжа. Океан медведей Оказался кстати Ока утешеньем

С хозяйством в новом доме Вади кое-как справлялась старая Брана, вольноотпущенница Кетиля Верзилы, которую тот ещё из Норвегии привёз. В очаге всегда тлел плавник, подаренный морем, на столе пряным ароматом исходила баранья похлёбка или ячменная каша, в любое время Вади ждала чистая рубаха и свежая постель. Но некому было греть его ложе. И тоскливыми ночами грезил Вади о податливом женском теле. В мечтах своих он вонзался в него, нежно терзая, пока не изливалось в его тёплые тесные глубины живое мужское семя. А иногда охватывало Вади неуёмное желание услышать в полутьме дома звонкие детские голоса. Дрёмой солнца тёмной Древ крушитель духа Грезил греть, лаская, Иву гривн гремящих

Часть третья. Линнехт

И когда наступила середина лета, отправился Вади с другими младшими сыновьями окрестных бондов в поход на зелёный остров Эриу. Говорили бывалые походники, что в капищах единственного бога островитян хранится много благородного серебра, и это серебро можно взять без боя – тамошние хозяева плохо его стерегут. Но не серебро было самой желанной добычей для Вади... Лёд ладоней хладен Липа льна желанней

Эгир и Ран оказались милостивы к мореходам, волны ласково обнимали деревянное тело корабля и толкали его вперёд, ветер наполнял ходкой силой большой белый парус. Путь к зелёному берегу оказался спокойным, а насельники богатого капища единственного бога островитян, как и утверждали бывалые люди, – беспечными, не умели они охранять своë добро, как подобает настоящим мужчинам. Но Вади их добро не занимало. Странные были те насельники – вроде как юбки носили, но ни одного женского лица среди них не сыскалось. Не было средь клёнов Не хранящих злато Нанн нарядов ладных На себе носили Странные одежды

И тогда отправился Вади с Кьяраном, сыном отцовского вольноотпущенника, да ещё с безбородым дренгом Ульвом Неумытым к устью протекавшей поблизости реки — сказал его соратник, что там должно быть жильë, стало быть, в нём и женщины имеются. Там, где солнце дома Танец пляшет вящий, Ожерелий иву Отыскать вернее

Эта мысль оказалась верной — ещё не вышел Вади из рощи, как донеслись до его ушей сладкие звуки девичьего голоса, напевающего чужую протяжную песню. И этот голос манил Вади сильнее блеска самого благородного серебра. Кьяран что-то пытался сказать своему товарищу, но тот словно зачарованный застыл на месте. В конце концов, Кьяран махнул рукой в сторону круглых каменных строений, едва различимых в прорехах лиственного полога, и они с дренгом направились к тому жилью кратчайшим путём. Ладным звоном в ветре Слáвна песня нéжна Жёлудь духа дуба Жжёт и слух весь с нею

А манящий голос всё приближался, и вот уже среди деревьев замелькала длинная белая женская рубаха. Нескончаемая песня всё лилась и лилась, и где ж той певунье догадаться, что пара горящих синим пламенем глаз безотрывно за ней наблюдает. Путь к дому деве знаком – зачем глядеть по сторонам? И вот уже птицей, попавшей в силок, бьётся она в крепкой хватке мужских рук. Еë длинные волосы, прежде удерживаемые плетёным шнуром, водопадом растеклись по крутому изгибу плеч, а Вади тем временем всё сильнее прижимает вожделенное неподатливое тело к себе. И, наконец, когда ноздри Вади с избытком наполнились терпким запахом тёмных шёлковых струй, стекающих на стройный девичий стан, его обуяло нестерпимое желание повалить свою добычу на землю и немедленно овладеть ею на влажном травяном ложе. Плоть Имира влажна Ложе солнца тени Не было б холодным…

И он повалил деву, уставшую биться в силках его рук, на землю. Но не овладел ею, а лишь стреножил тяжестью своего тела и связал её крепкой корабельной верёвкой, служившей до того ему поясом. Вади нужна не рабыня, а верная жена. Он овладеет своей добычей позже, и желательно по её собственной воле. А пока Вади поднялся, взвалил свою драгоценную, обомлевшую от страха ношу на плечо и, склоняясь под её лакомой тяжестью, медленно зашагал к кораблю...

... Мужчина, который перенёс её на сушу, улыбался. Его васильковые глаза лучились счастьем. Опутывающие её верёвки он развязал ещё на корабле. Посадил на скамью рядом с собой, а ночью согревал теплом своего тела. Теперь он поставил её на твёрдую землю, но ей все ещё казалось, что эта чёрно-каменистая твердь плывёт под её ногами. Вдали виднелся жидкий частокол, окружающий какое-то жилище. А за ним – невысокий горный кряж, за который цеплялись лохмотья низких сочащихся влагой облаков. Она свободна и может бежать. Но куда? Что ждёт её на этой чужой земле, воздух которой так же наполнен духом моря, но и сам воздух иной, и море иное, холодное оно, суровое. И она не побежала, а позволила мужчине взять себя за руку и покорно пошла вместе с ним в сторону огороженного жидким частоколом жилья.

Дом оказался длинным и не слишком высоким. Не каменным, как у неё на родине, а похожим на выросший прямо из земли долгий зелёный холм. Скрипнула дверь, и сумрачное помещение, пропитанное дымом и запахом влажной овечьей шерсти, приняло их в своё чрево.

Она метнулась в самый тёмный угол и уткнулась в стену, завешенную тканью. Мужчина подошел к ней и что-то сказал. Она его не поняла и осталась безмолвной. А он, очевидно, ждал от неё какого-то ответа. Но что она могла ему ответить? Нежный яблок духа Не исторг для Вади Ни едина слова Луны лба сияли

Так они постояли некоторое время. Мужчина был очень рослым. Захоти она посмотреть ему в глаза – пришлось бы закинуть голову. Но ей не хотелось смотреть ему в лицо, хотя глаза уже начали привыкать к недостатку света. Ей уже знаком облик этого мужчины – его глубоко посаженные синие глаза под бровями цвета мокрых осенних трав, изгибисто очерченные губы, временами растягивающиеся в нелепой улыбке, его растрёпанные косы чуть светлее бровей и бороды. Его властные цепкие руки и шершавые загрубевшие ладони она тоже запомнила очень хорошо.

Мужчина поднял руку, и ладонь скользнула по её волосам. А другую руку он положил себе на грудь и опять что-то сказал. И до неё дошло, что он повторяет своё имя:

– Вади.

– Линнехт, – отозвалась она.

– Лин-нехт, Лин.., – повторил он и произнёс длинную фразу на своём языке, напоминавшем Линнехт глухое карканье болотных цапель.

А ему показалось забавным, что женщина с такими тёмными волосами отныне будет носить имя, означающее «лён». Но ведь в судьбах людей много удивительного. Лён волос был тёмен Лёгок нрав той норны Что сплела ей имя

И Вади снял со своей руки плетёный браслет из серебряной проволоки и надел ей на запястье. Сильные пальцы сжали витое серебро, и края обручья сомкнулись. Линнехт поняла, что Вади совершил какой-то важный ритуал и теперь имеет на неё полное право. И он захотел немедленно сжать её в объятьях. За спиной Линнехт был стена – отступать некуда. Она вскинула руки и ладонями упёрлась ему в грудь. Однако Вади с лёгкостью сломил эту жалкую преграду, и всё-таки смял свою законную добычу в объятиях, прижал её к стене, и губы Линнехт ожёг жадный ненасытный властный поцелуй. Она дёрнулась, как будто прикоснулась к раскалённому железу, и Вади ослабил хватку. Он опять что-то сказал Линнехт, хотя уже не надеялся получить ответ. А потом развернулся и ушёл.

Линнехт не знала, как долго она простояла в одиночестве, когда вдруг услышала шаги – мелкие, лёгкие, женские.

– Моё имя Брана, хотя когда-то меня звали по-другому. А тебя каким именем нарекли?

Надтреснутый голос женщины выдавал её возраст – она, по меньшей мере, годилась Линнехт в матери. Но не это было главным. Линнехт внезапно осознала, что понимает слова Браны. И это было первым радостным событием с тех пор, как она стала добычей Вади. Нет, всё-таки вторым. Первое произошло, когда она снова почувствовала под ногами твёрдую землю.

– Линнехт. Но он назвал меня Лин.

Линнехт не смогла выговорить имя человека, во власти которого оказалась. Она запомнила, как его зовут, но выговорить это простое, казалось бы, слово было выше её сил.

– Его зовут Вади. И он – неплохой человек. Можно сказать, что тебе повезло.

Линнехт совсем не думала, что ей повезло. Ей захотелось выплеснуть внезапно охвативший её гнев, смешанный с обидой, на Брану. Но она сдержалась. Ведь эта женщина ни в чём не виновата. А Брана между тем продолжала:

– Он сказал, что ты – не рабыня, а его невеста и станешь его женой. Вечером он возьмёт тебя на своё ложе. А сейчас пойдем со мной.

Линнехт уже было открыла рот, чтобы высказать всё, что она думает по этому поводу, но... молча последовала за Браной.

Привычная работа по дому немного успокоила Линнехт, хоть всё в этом доме было непривычным. Остаток дня прошёл во всегдашних женских хлопотах – в приготовлении еды и стирке. Стирать они отправились к реке, при этом Брана зачем-то прихватила с собой чистые рубахи. И тут Линнехт поджидала неожиданная радость – река оказалась... тёплой. А когда после стирки женщины разделись и погрузились в неглубокую запруду чуть ниже по течению, ласковая вода на какое-то время стёрла печать горечи с лица Линнехт.

Во время вечерней трапезы Линнехт увидела за столом не только хозяина дома, но и ещё нескольких мужчин. Двоих – темноволосого товарища Вади и безбородого юношу – она узнала, видела их раньше на корабле. Темноволосый поднял рог, наполненный чем-то хмельным, и, обращаясь к Вади, произнёс длинную фразу. А когда хозяин дома начал говорить ответную речь, Линнехт кольнуло обращение Вади к своему соратнику – Кьяран. Такое имя могли носить соотечественники Линнехт. При том ей показалось, что Кьяран чем-то недоволен, но старался не показать виду. Однако его раздражение всё же прорывалось сквозь напускное спокойствие. А ещё оно чувствовалось во взглядах, которые он исподтишка бросал на Линнехт.

Брана о чём-то догадалась и пояснила:

– Кьяран привёз из похода только серебро, женщина ему не досталась. И теперь ему придётся покупать рабыню. Даже если он даст ей свободу, некоторые люди будут говорить, что мать его детей – рабыня, хоть и бывшая.

– А почему его зовут Кьяран? Разве он из наших краёв?

– Нет, он родился в Норвегии. Но вот его отец Кальман происходил из наших краёв. Он был рабом отца Вади, но однажды спас Кетилю жизнь, и тот даровал Кальману свободу. Кьяран появился на свет уже после этого. Вади дружен с ним с самого детства, и не считает его сыном раба. Возможно потому, что мать Вади хоть и не была рабыней Кетиля, как я, но не вошла хозяйкой в его дом, Кетиль женился на ней неполным браком.

По мере того, как блюда на мужском столе пустели, Линнехт всё больше погружалась в смятение и беспокойство – она не забыла, что сказала ей Брана. Сегодня вечером хозяин дома позовёт её на своё ложе. Так и случилось.

Вади ждал, когда Брана расчешет длинные волосы Лин, и названная жена откликнется на его зов, скинет одежду и взойдет на высокое деревянное ложе, застеленное дорогим отбеленным льном. И он будет пить дыхание девы, целовать её зовущий рот, ласкать податливое женское тело, а потом станет вонзаться в него, нежно терзая, пока не изольёт в его тесные тёплые глубины живое мужское семя... А спустя несколько зим будут звучать в полутьме его дома звонкие детские голоса... Ждал слёз Фрейи иву Лаской ладной нежить Жаждал в сон змеиный Слух звучаньем звонким Вскорости наполнить

Лин пришла и остановилась у его ложа, но нижнюю рубаху не сняла и на приступок кровати не поднялась. В неверном пляшущем свете масляной лампы из мыльного камня Вади видел на её лице не только печать обреченности и покорности судьбе, но и затаённую жажду сопротивления раненой дикой птицы. Он откинул меховое одеяло, встал перед Лин во весь свой рост, не стесняясь своей наготы, потянул деву за руку, совлёк с неё покров из тонкого льна и привлёк к себе. Но Лин отшатнулась, словно опалилась жаром его тела, отступила на шаг назад, и глаза её вспыхнули неприязнью и страхом. Вади желал эту женщину здесь и сейчас, она – его законная добыча. Не хочет по доброй воле – он возьмёт её силой. Но обречённость и покорность Лин куда-то делись, а вот жажда сопротивления вспыхнула ярким пламенем – она извивалась, царапалась, противилась его воле, как могла. И когда её зубы вонзились в плечо Вади, он, ошалев от неожиданной боли, ослабил хватку, оттолкнул от себя неуступчивую деву и знаком велел ей удалиться... Видно вено сроком Заплатить достойно За улыбку ясной Злата стройной ивы Раз настолько рьяно Ранить жаждет Вади

Брана встретила Линнехт удивлённым взглядом, но ничего не сказала. А Линнехт улеглась на скамью, застеленную овечьей шкурой, накрылась шерстяной накидкой, которую днём выдала ей Брана, некоторое время беззвучно поплакала и, в конце концов, уснула.

А следующим вечером пожилая женщина сообщила Линнехт, что Вади решил подождать, пока она по доброй воле не взойдёт на его ложе и не станет ему настоящей женой. Тогда он вручит ей утренний дар и отдаст ключи от кладовых. А до той поры хозяйствовать в доме по-прежнему будет она, Брана.

Так и шёл день за днём. Линнехт вместе с Браной выполняла всю женскую работу на хуторе. Вскоре в доме появилась круглолицая рыжеволосая рабыня, купленная Кьяраном за две марки серебра, и товарищ Вади перестал поглядывать на Линнехт жадным взором. Сам же хозяин старался вовсе не встречаться с нею глазами. Лишь в уверенности, что Лин того не заметит, устремлял Вади на неё долгие тоскливые взгляды, однако больше ни разу не сделал он попытки к ней прикоснуться.

Брана помогала Линнехт освоиться с местным хозяйством и учила её здешнему языку. Каждую субботу женщины ходили на реку стирать и купаться в тёплой воде. Каждую ночь Линнехт ложилась спать на широкую скамью в женской части дома, застеленную овечьей шкурой. И Брана удивлялась как строптивости девы из Эриу, так и терпению хозяина дома. И ещё больше поразилась Брана, когда накануне йольского пира подарил Вади отвергнувшей его невесте богатый наряд, расшитый шёлковыми лентами, явно привезённый из полуденных земель, и искусно сделанные серебряные застёжки к тому наряду. Подарок Линнехт приняла, но спать по-прежнему приходила на свою скамью в женской половине дома. Льда ладоней блеском Ладно стан укрыла Нравом радость взора Ждал что прояснится

Так прошла зима, а ранним летом Кетиль Верзила по дороге к своему соседу Тородду заехал к младшему сыну обсудить кое-какие важные мужские дела. И снова первым делом оглядел стан Линнехт. И снова подивился, обнаружив, что он до сих пор хранит девичью стройность. Нахмурился.

– Твоя женщина до сих пор не понесла? Чрево её бесплодно? Тогда тебе нужна другая жена. Слышал, что младшая дочь Косого Хельги из Островного Фьорда вошла в возраст невесты. Говорят, не отличается она красотой, зато в роду Хельги все женщины плодовиты. Можно к ней посвататься.

– Отец, дай мне подумать до конца лета, – ответил Вади и бросил быстрый взгляд на Линнехт, которая в это время прислуживала мужчинам за столом.

А та хоть услыхала не весь разговор отца с сыном, но суть его ухватила – Вади собирается взять в жёны дочь какого-то Хельги. И почувствовала Линнехт, что ей не всё равно. Придёт в дом Вади эта дочь Хельги – что с ней, Линнехт, тогда станет?

И с того самого дня нет-нет, да и бросит дева из Эриу внимательный взгляд на хозяина дома. Да и что греха таить, давно уже не кажется ей этот язычник исчадием ада. Глаза у него синие, как ясное небо в белую ночь, тело – сильное и ладное. Сказал, что не будет её силой брать, и держит своё слово.

Как-то вечером в середине лета вернулись Вади с Кьяраном с рыбного лова. День выдался удачным – большой улов привезли. Рыбу отнесли в ледник, а товарищи – уставшие, но довольные – сели за стол. Вечерняя трапеза потекла своей чередой, мужчины находились в самом благодушном настроении. А море тем временем сильно заштормило. Огромные волны, вскипающие белой пеной, накатывали на берег, обдавая градом брызг вытащенную на чёрный песок рыбачью лодку. Пóзднее застолье было в самом разгаре, когда Ульв Неумытый ворвался в дом с криком: «Лодку в море уносит!».

Лошадь волн Эги́ра дщери Ловко волокут от брега Не щедрó где дно чертога Несмолкающего ветра Древ покров заметно редок Дров и то нет, трáвы только

Первым ринулся из дома Вади, а за ним к берегу потянулись и другие люди, даже женщины – но те остались стоять вдали от разъярившегося прибоя, и все глядели, как Вади отчаянно бросился в пучину, пытаясь вплавь настигнуть судёнышко, увлекаемое стихией в открытое море. То ли боги сжалились над смельчаком, то ли ураган истратил всю свою мощь, но ветер начал мало-помалу стихать, и Вади удалось ухватиться за привязанную к носу лодки верёвку. Он намотал её конец на руку и поплыл обратно. Наконец, Вади удалось встать на ноги и, пошатываясь, словно после чересчур затянувшегося пира, он выбрался на берег.

Мужчины вытянули спасённую лодку так далеко, что её киль завяз в траве, а Вади, срывая на ходу отяжелевшую от воды одежду, ввалился в дом, на ходу изрядно хлебнул хмельного мёда из стоявшего возле стола жбана и рухнул на кровать, натянув на себя меховое одеяло.

Зубы его стучали, тело охватила противная дрожь, а сердце как будто устало биться. И Вади уже начал проваливаться в густой туман потустороннего забытья, когда вдруг окутала его волна тепла, и почувствовал он, как заново вливается в него жизнь, и Вади прильнул источнику этого тепла и впитывал его живительную силу, пока не наполнился ею сполна и не погрузился в крепкий здоровый сон. А Линнехт боялась шелохнуться и хоть на миг оторваться от мужского тела, так нуждающегося в её тепле. Она прижалась к Вади так близко, насколько это было для неё возможным, обвила его руками, ногами, самим дыханием своим пытаясь вдохнуть в него жизненные силы. Легко приникая губами к его коже, она воспламенялась сама и отдавала этот спасительный жар человеку, потерять которого для неё теперь было немыслимо. И вот уже губы и пальцы его потеплели, сердце забилось веселее, а грудь стала вздыматься мерно и ровно. И Линнехт сама незаметно уснула. Жаром льна берёза Жил руды журчащей Согревала нежно Сон минувший солнца Вади жив и с нею

А разбудили её горячие, трепетные губы Вади, шепчущие в самое её ухо: «Лин, хочешь ли ты стать моей женой?». Она выдохнула лишь одно слово: «Да». И теперь пришла его очередь дарить ей своё тепло и животворящую силу. И не было на всём белом свете ничего более желанного для неё, чем это его тепло и эта его животворящая сила...

Часть четвёртая. Лиза

... Негромкое покашливание заставило незваного гостя вернуться в реальный мир, хотя это он осознал не сразу. Перед ним стояла темноволосая девушка, очень похожая на Линнехт. Разве что на несколько лет постарше.

Какая Линнехт? Он же её придумал.

Творец песен резко поднялся, почти выпрыгнул из чужого кресла.

— Добрый день. Извините за вторжение. Я, вообще-то, стучался. Меня зовут Вадим. Я ваш новый сосед. Мой участок вон там – наискосок. Я его недавно купил и теперь пытаюсь старый дом ремонтировать. Дима посоветовал взглянуть на вашу веранду. Сказал, что удивление, мягко говоря, мне обеспечено.

Незваный гость оказался таким рослым, что хозяйке пришлось изрядно задрать подбородок, чтобы посмотреть ему в лицо

— Здравствуйте. Я — Лиза.

Девушка улыбнулась, и в её серо-зелёных глазах промелькнули крошечные солнечные блики.

— Драконов вырезал мой папа, он этим делом увлекается.

И оба замолчали, глядя друг на друга.

Неизвестно, какие там электроны начали перераспределяться среди атомов, но между этими двумя точно запустилась химическая реакция. Возможно, катализатором её стал влажный июньский воздух, напитанный ароматом цветущих, ещё не скошенных трав.

Вадим не мог оторвать глаз от Лизы, взглядом впитывая её всю целиком, – бездонные омуты прозрачных глаз, блестящий шёлк волос цвета горького шоколада, простое хлопковое платье в цветочек, обрисовывающее хрупкую и в то же время сильную фигуру, точёные щиколотки, ярко-фиолетовые галоши на пару размеров больше, чем нужно...

А Лиза не могла оторвать глаз от Вадима, взглядом впитывая его всего целиком, – длинноватые для мужчины растрёпанные волнистые волосы, глаза, которые в обрамлении светлой растительности на лице выглядели васильковыми, широкий разворот плеч – их крепость явно угадывалась под камуфляжной курткой, длинные прямые ноги в рабочих ботинках из грубой кожи...

А потом оба очнулись. И отчего-то смутились. Вадим ещё раз извинился и добавил:

— Не буду вам мешать. Хорошего дня.

Вадим спустился с веранды и обошел дом по дорожке из белого кирпича; игнорируя мостик из двух досок, перешагнул через канаву и скрылся за кустами ивняка. И вскоре Лиза, так и стоявшая на веранде, держась за ручку двери, услышала жужжание не то болгарки, не то какого-то другого электроинструмента.

А вечером новый сосед уехал. И настроение Лизы, уже обдумывающей повод для завтрашнего визита на участок Вадима, резко упало, несмотря на прояснившееся небо, тёплую белую ночь и раздающиеся со всех сторон виртуозные трели соловьёв, которым бодро аккомпанировали брачующиеся лягушки.

Вторник и среду Вадим с упоением работал над новой композицией, сожалея, что не спросил у соседки по даче номер телефона. Ему очень хотелось поделиться с ней творческими идеями. Безусловно, то был бы просто повод, чтобы позвонить Лизе и услышать её голос. Но взять контакт для связи он тогда не решился. Подумал, что его вторжение и без того выглядело если не нахальным, то уж точно бесцеремонным. Вадим планировал выезд за город на четверг и очень надеялся, что снова увидит Лизу.

А для Лизы несколько следующих дней прошли под знаком нетерпения и ожидания, когда же Вадим приедет снова. Она возилась в огороде – косила непрерывно тянущуюся к солнцу траву, занималась прополкой двух грядок с зеленью и ещё двух – с горохом. Небо к тому времени выплакало всю влагу и развеселилось, и после трудов праведных Лиза с удовольствием возлежала в гамаке, запасаясь витамином D. В четверг с самого утра она нажарила пирожков со щавелем и с аппетитом их поглощала, когда тишину, нарушаемую лишь щебетом птиц, разорвал звук болгарки на участке Вадима.

Повод образовался сразу. Расчёска пробежалась по волосам. Серые трикотажные шортики и такая же серая футболка с розовым котом и надписью «У меня всё чудесно» обтянули Лизины аппетитные формы. Четыре пирожка румяными бочками кверху улеглись в прозрачный пластиковый контейнер. По-соседски угостить трудящегося мужчину собственной стряпнёй – что может быть естественней? И Лиза, светящаяся улыбкой, перепрыгнула через канаву и направилась в сторону участка Вадима. Болгарка стихла. Зазвучал весёлый баритон соседа. И тут же в ответ зазвенел девичий голос и радостный заливистый смех. Лиза, получив такой удар под дых, замерла на месте, развернулась и зашагала обратно к своему дому. Пушистые ёлки, высаженные в качестве живой изгороди предыдущим хозяином участка, не позволили Лизе увидеть подругу Вадима. Но услышанного оказалось достаточно. А с чего она, собственно, взяла, что Вадим не женат? Разве такой мужчина может быть одиноким?

Контейнер с пирожками так и остался на столе. А Лиза, судорожно запихав в полотняную сумку большое махровое полотенце, бутылку минералки и книжку в мягкой обложке, устремилась на пляж – вода ещё холодная, но загорать-то можно. Хорошо, что захваченное чтиво оказалось не любовным романом, а лихо закрученным детективом. Проникая в хитросплетения сюжета, Лиза немного успокоилась.

На обратном пути, снедаемая любопытством, она всё же решила сделать крюк и пройти мимо участка Вадима. Но забетонированная парковка у дома оказалась пуста – парочка уже уехала.

Вторая отпускная неделя Лизы тянулась на минорный лад. Вадим больше не появлялся, а в Лизиных ушах по-прежнему неизбывно звенел радостный смех его подруги. Погода не сказать, чтобы очень радовала – согласно прогнозу, по-настоящему летней обещала быть вторая половина июня, когда Лиза уже выйдет на работу.

В воскресенье днём, услышав жужжание триммера, Лиза решила, что приехали Дима с Наташей, но их серебристого «паркетника» видно не было. Значит, Вадим пожаловал. «Ну, и ладно», – сказала Лиза сама себе и пошла складывать вещи. Вечером приедет папа. Он отвезёт её в город. Отпуск подошёл к концу.

Стук в дверь прозвучал как гром среди ясного неба. Лиза никого не ждала, но всё же решила открыть. Дверь чуть скрипнула и распахнулась. На веранде стоял Вадим.

— Привет, Лизавета!

На его лице играла счастливая улыбка.

— Привет. Не ожидала...

— Как здорово, что я тебя застал. Прошлый раз мы с сестрой ненадолго заезжали – она была в командировке, и я решил похвастаться своим приобретением. Заходили к тебе, но, видимо, разошлись. А Вике ночью надо было на самолёт, и мы рано ухали.

«С сестрой... это была его сестра... сестра-а...», — запела Лизина душа.

— А я тогда ушла на пляж, загорала, хотела искупаться, но вода ещё холодная, просто валялась и читала детектив – пока не дочитала, домой не вернулась, хоть уже прохладно стало... Кофе хочешь?

Голос Лизы радостно журчал, слова лились как из рога изобилия.

— Не откажусь, — Вадим вычленил предложение выпить кофе из потока Лизиных откровений и по-хозяйски устроился в некогда насиженном кресле.

Лиза вошла в дом и очень скоро вернулась с маленьким подносом, на котором только и уместились, что две кофейные чашки с ложечками, сахарница и коробочка со сливками. А ещё через несколько минут на столе появилась стеклянная ёмкость с издающим терпкий аромат горячим напитком.

— А я сегодня домой уезжаю. Последний день отпуска..., — с грустинкой в голосе призналась Лиза. — Папа вечером за мной приедет.

— Я тоже вечером в город возвращаюсь. На самом деле, я приехал, чтобы тебя увидеть. Телефон же спросить не догадался... Слушай, а зачем твоему папе туда-сюда мотаться, давай ты со мной поедешь, а?

На всякий случай, Лиза постаралась скрыть от Вадима, как сильно её обрадовало это предложение. Она на секунду сделала вид, что задумалась, но тут же выпалила:

— Давай. Я тогда пойду папе позвоню.

И ушла за телефоном. Очевидно, переговоры с папой прошли успешно, и через пару минут Лиза вернулась на веранду. Ей казалось, что было бы приличнее скрыть от симпатичного соседа свою нечаянную безудержную радость, но получалось это у неё неважно.

— Лиз, а что ты делаешь в следующую пятницу вечером?

— Не знаю. Вроде никаких планов пока нет.

— Тогда я приглашаю тебя в ресторан. В «Паруса».

— Ничего себе, какое заманчивое предложение. Спасибо.

Лиза прекрасно знала, что «Паруса» – это культовое заведение с живой музыкой, но ей никогда не доводилось там бывать. До сих пор никто не приглашал.

— Я там работаю.

—Да? — удивилась Лиза.

— Мы с ребятами там играем три вечера в неделю. Столик для тебя я забронирую. Ужин закажу. А ещё у меня есть для тебя сюрприз, но пока я больше ничего не скажу.

На пути в город Вадиму и Лизе нашлось, о чём поговорить. У них неожиданно обнаружилось много общего – от пристрастия к сырам с голубой плесенью до любви к лысым кошкам-сфинксам. Лиза вспомнила, как они с подругой в зимнюю сессию – матанализ, методы вычислений, теорвер и ещё что-то, она точно не помнит, – ошалев от зубрёжки, писали шпаргалки, а потом до пяти утра резались в карты. А Вадим рассказал, что во время учёбы в консерватории ему иногда приходилось упражняться в игре на альте в ... мужском туалете, потому что больше было негде – репетировать надо было минимум четыре раза в день, классов на всех не хватало, а дома никакие соседи этого не выдержат.

К тому моменту, когда съехали с кольцевой, обоим казалось, что они знают друг друга если не с детского сада, то уж точно с третьего класса начальной школы (хотя это – навряд ли, Вадим всё же на несколько лет постарше). Взять и просто расстаться было самой последней вещью, которую им хотелось сделать. И они, как подростки в самой острой фазе первой влюблённости, долго целовались на лестничной площадке между вторым и третьим этажом, причём для удобства Вадиму пришлось усадить Лизу на широкий подоконник, предварительно сдвинув к стене массивный керамический горшок с геранью.

А в понедельник Вадим позвонил и сказал, что завтра ему привезут стройматериалы, и до четверга включительно он будет на даче. А у Лизы – работа. Так что увидятся они только в пятницу. И этой пятницы оба ждали, как, наверное, дети не ждут своего дня рождения.

Лиза узнала, что в последний рабочий день недели ей придётся немного задержаться на работе – очередной аврал, поэтому вечерний наряд отменяется. Но всё же она надела не брюки, а узкую юбку-карандаш. В «Паруса» пришлось ехать на такси – время поджимало, а опаздывать даже на свидания Лиза не любила.

Вадим ждал её у входа. Сегодня он выглядел не в пример артистичнее – чёрные джинсы и черная рубашка с расстёгнутыми верхними пуговками, а волосы собраны в пучок на затылке. Зарезервированный для Лизы столик оказался в центре зала, прямо напротив сцены. А на столике её уже дожидалась высокая ваза с пятью тугими пунцово-красными розами и кувшин с каким-то мудрёным лимонадом, в котором плавали веточки мяты и розмарина. Вадим подозвал элегантного официанта в бабочке и сделал заказ.

– Ты ужинай, голодная ведь. А я потом, – обратился он к Лизе и улыбнулся чуть виноватой улыбкой. – Извини, но мне пора...

Разумеется, Лиза не предполагала, что Вадим будет играть в ресторане на альте или даже на скрипке. Ожидаемо, она увидела его с гитарой в руках, и исполняемые им соло звучали вполне виртуозно. Но его глубокий наждачно-бархатный голос – вот что потрясло Лизу до самых глубин души. А потом Вадим взял в руки какую-то чудну́ю гитару – её корпус был наполовину из полированного тёмного дерева, а наполовину из металла, похожего на бронзу – и пробежался пальцами по струнам. Лиза при этом отчего-то вздрогнула. Вадим с полминуты помолчал, настраиваясь на нужный лад. И зазвучала песня. Лизу снова заворожил неповторимый, обволакивающий и будоражащий голос Вадима со множеством обертонов. И до неё не сразу дошло, что Вадим поёт её балладу о викинге, отправившемся в поход, чтобы добыть себе невесту (кстати, листок со стихом она тогда так и не нашла). И Лиза так разволновалась, что две прозрачные солёные капли скатились по её щекам и затерялись в уголках губ.

Вадим вложил столько искренних чувств и эмоций в эту композицию, что сидевшие в зале люди перестали жевать и звякать столовыми приборами о тонкий фарфор тарелок. А потом зал загрохотал аплодисментами. Когда они утихли, Вадим снова подошёл к микрофону и чуть подрагивающим от волнения голосом сказал:

– Эта композиция сегодня исполнялась впервые. И в этом зале сидит самая прекрасная в мире девушка, которая написала стихи к новой песне.

И Вадим рукой показал на столик, за которым сидела Лиза. А та не знала, что делать, и просто встала..

Снова пришлось ждать, когда отгремят аплодисменты. И тогда Вадим двумя руками обхватил микрофон и прошептал, почти касаясь губами его мембраны: – Знаете, о чём я мечтаю? Что она женой мне станет, матерью сынов и дочек и очаг хранить наш будет.

Вадим нашёл взглядом ту, что оказалась центром всеобщего внимания, и сказал уже громче:

– Лиза, ты согласна?

Ответ Лизы утонул в восторженной реакции гостей заведения, её «да» Вадим прочитал по губам.