И мир (не) рухнет. Голодные игры

Дороги, которые мы выбираем

— Покиньте помещение, — командир миротворцев отдает приказ.

— Нет! Не уходите! — миротворцы не слышат меня. Они должны подчиняться.

Дуло пистолета с силой упирается в мой лоб.

Я стою на коленях на промерзшем земляном полу.

Это моя казнь.

Но оно того стоило. Я не закрываю глаза.

Мысленно прощаюсь и прошу прощения.

Если вам кажется, что удача на вашей стороне — самое время точить ножи.

Полгода назад нам везло. Насколько может вести в Шлаке. Мы не бедствовали, не голодали, отец работал на железной дороге, а не в шахте. Мама ремонтировала и шила одежду для дистрикта. Мне 17, и мое имя написано только 21 раз. Для Шлака это неслыханная удача, из-за которой на меня косо смотрят те, кому меньше 18. Их родители, зачастую, тоже.

Мой брат, Рик, второй год участвует в жатве. Родители нервничают, у мамы возникают проблемы со сном еще за несколько месяцев до жатвы. А я стараюсь быть рациональной. Я думаю о том, что в прозрачном ящике всего три бумажки с именем Рика Калидо против сорока двух Карла Девиса, например. Эта мысль помогает мне начать нервно чесать кожу на руках не раньше, чем за неделю до жатвы.

Зима, я иду со школы в сторону Ямы. Веду за руку Элизу. Ей всего 6, безопасный возраст. Улицы припорошило снегом, дистрикт начал выглядеть менее угрюмо. Чудо. Ногам Элизы тепло в новых сапогах, подаренных отцом, и я слушаю ее щебетание о всяком разном.

Вечером у меня в планах помогать маме с выкройками, у нее — воровать кусочки ткани для своей куклы…

Мы слышим стрельбу у железной дороги.

«И пусть удача всегда будет на вашей стороне» — говорит Бряк. Хмыкаю, скалюсь глядя на кипу бумажек в стеклянном ящике. То ли с обидой, то ли со злостью. Наверное, все вместе. Моих там — 51. «Это ж нужно уметь так попасть», — мог бы подумать любой, кто не знаком с нашей семьей. На самом деле, я даже не задумывалась о том, сколько раз меня впишут из-за тессер. Мы в долгах, отец нетрудоспособен, мы спасли его чудом, а себя — моими тессерами. Я не жалею.

Бряк сует руку за именем нового мертвеца. Я отвожу взгляд. Смотрю на пьянющего ментора справа от нее. Гудящая тишина. Его грудная клетка вздымается. На секунду из-за туч выглядывает солнце.

— Виктория Калидо!

Закрываю глаза. Стискиваю зубы. Даю себе секунду. Открываю глаза. Я ни о чем не жалею.

— Вик! — слышу в толпе крик матери. Слышу, как Элиза плачет. Перевожу взгляд на стоящего с другими мальчиками Рика.

— Все в порядке, — шепчу ему одними губами.

На сцене уже ждет Бряк. Дальше все как всегда — так, как я много раз видела.

Пара слов от Бряк. Молчаливая и напуганная толпа, злобным взглядом следящая за ее рукой в другом ящике.

«Что ты будешь делать, если это Рик?», — проносится в голове.

Трясу головой, прогоняя мысль. Там только три бумажки с его именем… три бумажки… три бумажки….

— Дерек Питерсон!

Продолжаю дышать.

Мы жмем руки, и все на удивление быстро заканчивается. Нас уводят со сцены под молчание толпы.

Небольшая комната с деревянными панелями. Это комната прощания. Ловлю свое отражение в большом зеркале. Ничего не изменилось с сегодняшнего утра. Все те же кудрявые, почти черные волосы. Немного опущенные уголки губ. Странного орехового цвета глаза с серыми подтеками возле радужки. Темно-зеленое платье ниже колен с длинными рукавами и небольшим вырезом на почти плоской груди. Тощая, длинная.

Пальцы раздирают и так расчёсанную кожу на левой руке. Убираю руку. Отвожу взгляд от зеркала, пытаюсь скрыть увиденный в отражении страх, плещущийся в глазах.

В комнату заходит семья. Они все здесь, кроме отца. Мне нужно многое им сказать, и я точно не хочу тратить время на их сожаления и всхлипы — расклеюсь сама. Быстро позволяю себя обнять и начинаю:

— Рик, ты теперь приглядываешь за Элизой.

— Нет, ты вернешься.

Господи, мой 13-тилетний мальчик начинает плакать с первой секунды.

— Ты за старшего, — беру его лицо в свои руки. — Итан поможет тебе с подработкой, пока папа не оправится. Не смей брать тессеры, даже голод не стоит еще одной бумажки с твоим именем. Тебе придется быстро взрослеть. Но ты справишься, ясно? Я очень тебя люблю, — обнимаю его крепко, перед глазами все плывет. Но времени мало, нельзя расслабляться.

— Элиза, — опускаюсь на ее уровень. — Элиза, посмотри на меня.

Она больше не всхлипывает, как во время жатвы, она злится.

— Зачем ты взяла дурацкие трессеры…

— Мы семья, Элиза. Мы так поступаем.

Она все-таки смотрит на меня.

— Ты умрешь?

Замираю.

— Не знаю, — не собираюсь врать, все равно она понимает, что все плохо.

— Я тебя никогда не находила, ты хорошо прячешься.

— Да, — глажу ее по кучерявым как у меня, но рыжим, волосам. — Элиза, не смотри мои Игры. Сейчас ты можешь не понять, но запомни, хорошо? Не позволяй этому миру тебя изменить. И оставайся доброй.

— Я не хочу, чтобы ты уходила, — она хмурится, поджимая губы.

— Я знаю.

На секунду задумавшись, снимаю с шеи цепочку.

— Вот.

Беру ее ладошку и зажимаю в ней медный кулон в виде солнца.

— Я всегда буду с тобой. Все будет в порядке, — шепчу я. Мне плохо, не нахожу в себе сил обнять ее и попрощаться. И Элиза сама вешается на меня, обхватывая за шею руками.

— Я люблю тебя, — шепчет в ухо и быстро отходит. Вижу в ее глазах слезы.

Мама последняя, стоит немного поодаль.

— Мам?

— Выживи, пожалуйста. Что мне делать без тебя? — она все еще не подходит. Никогда не видела ее такой растерянной. Подлетаю к ней.

— Отец любит тебя больше всего на свете. Ни у кого не видела такой любви. И у тебя есть малые. Ты должна воспитать их нормальными людьми.

Она молча обнимает меня. Прижимает к сердцу, как в детстве. Рядом прижимаются Рик и Элиза. Мы стоим так, пока не приходят миротворцы.

— Ты мой первый ребенок, Вик. Мой долгожданный ребенок, — ее голос срывается. — В тебе моя сила. Она приведет тебя домой.

Ее отстраняют миротворцы, и все очень быстро заканчивается.

Я успеваю прокричать на прощание «Я люблю вас».

Отворачиваюсь от двери и снова ловлю свое отражение в зеркале. Да, теперь я вижу изменения.

Мы с друзьями как-то обсуждали, что будем делать, если кого-то выберут. Я сказала, что не хочу, чтобы они приходили прощаться. Не хочу, чтобы на меня смотрели как на покойника. Уверена, они это учтут. Поэтому больше никого не жду.

Но дверь за моей спиной снова открывается. Я лишь качаю головой. Ну конечно.

— Итан, — даже не оборачиваясь, знаю, что это он.

— Прости, — ему не жаль. Оборачиваюсь. В его руках букет незабудок.

— Ты чего?

— Всегда хотел, — его теплый взгляд через очки и дурацкая рубашка в клетку. — Думал, подарю, когда закончится твоя последняя жатва.

— Ох, Итан, — подхожу к нему и обнимаю со всей силы. Даю себе расклеиться на секунду. Его руки ощущаются как ремни безопасности вокруг моего тела.

— Ты сможешь выиграть.

Утыкаюсь носом ему в плечо.

— Я не буду убивать.

— Знаю. Но ты все равно сможешь выиграть.

— Не хочу, чтобы мои Игры на тебя повлияли. Ты должен стать учителем.

Он молчит, только стискивает меня крепче.

— И позаботься о моей семье…

— Ты могла не просить. Мы все позаботимся, Вик.

Он отстраняется от меня.

— Ты действительно можешь выжить. Просто поверь в это.

Я ухмыляюсь. Вера, удача…

— Хорошо.

— Так бы и начистил морду Эбернети, — он тоже успел подумать, что по факту ментора у меня нет. — Постарайся найти штатного тренера.

— Хорошо.

— И будь собой, тогда ты точно им понравишься.

Я лишь грустно ухмыляюсь. В комнату заходит миротворец.

— До встречи, Вик.

Он еще раз крепко меня обнимает и уходит, оставляя стоять с цветами в руках.

Дальше сплошной фарс. Стараюсь его не замечать. Бряк без остановки что-то лепечет, нас ведет целый конвой миротворцев, будто кому-то в здравом уме придет в голову бежать. Дерек старается меня не замечать, как и я его. Немного расслабляюсь только в поезде. Для меня самое сложное уже позади. Чувствую себя уставшей и холодной. Бряк проводит нас в главный вагон, где ментор как раз наливает себе новую порцию пойла. Мне подходит. Обступаю Бряк и подхожу к нему. Отбираю стакан. Хеймитч крякает от удивления. Выпиваю залпом.

— А ты не промах, — говорит он, когда я почти не кривлюсь.

Не знаю, что на это ответить. Но ради приличия протягиваю руку:

— Вик.

Ухмыльнувшись, он пожимает мою руку.

— Начнем обучение завтра, ладно? Мне нужно побыть одной.

Осматриваю стол в поисках того, что можно взять с собой. Мясная тарелка. Подходит. Забираю бутылку виски и разворачиваюсь, чтобы уйти.

Слышу вдогонку:

— Я тебя учить не буду. Ты все равно умрешь.

— Посмотрим, — отвечаю на два предложения сразу.

Залезаю на слишком роскошную для купе поезда кровать и сбрасываю туфли.

Ни одной мысли, будто парализовало. Чувствую себя стрекозой, которую схватили за крылышки. Только и остается таращиться широко открытыми глазами. Этим я и занимаюсь. Таращусь перед собой и пью. Не вижу смысла сейчас размышлять о том, что от меня не зависит. А думать о семье и прошлой жизни себе не позволяю. Скорый поезд уносит меня от них все дальше и дальше. Шансов вернуться у меня, говоря честно, не много. Как бы я ни хорохорилась, я не боец.

Я не смогу вгрызться в горло противника. Понемногу пьянею, меня начинает клонить в сон. Через некоторое время я спасаюсь сном, свернувшись калачиком поверх пледа. Мне ничего не снится, и это прекрасно.

Воскресаю от набата в дверь.

— Подъем, у нас много дел! Так много дел!

— Господи ты боже ты мой, — шиплю, поворачиваясь на спину. Память лезвием полощет по сознанию, выпитое немного отдается в висках. Я в поезде. Вдруг замечаю, что укрыта. Бутылки и остатков мяса тоже нет. Неужели Бряк умеет заботится, а не только рассказывать, как нам повезло очутиться в этой роскоши? Хотелось бы просто пролежать весь день.

Наскоро споласкиваюсь и нахожу в шкафу максимально простую одежду — черные штаны на резинке из мягкой ткани и свободную темно-серую футболку. Волосы оставляю распущенными. После душа они влажные, из-за чего еще темнее, а кудри пружинят сильнее.

Глубоко вздыхаю и отправляюсь в новый день. Все трое уже сидят за столом. Увидев Бряк, моргаю несколько раз. Ее кислотно-зеленое платье, покрытое кусочками стекла, ловит блики.

— Безобразие, — шипит она и тычет вилкой в мою сторону. То ли имея в виду мое вчерашнее поведение, то ли сегодняшнее опоздание, то ли меня саму. Сжимаю губы, чтобы не сказать, кто тут безобразие.

— Милый Дерек впитывает знания как губку. А ты, юная леди, впитываешь алкоголь как Хеймитч.

Хеймитч фыркает через чашку.

— Доброе утро, — здороваюсь я и сажусь рядом с Дереком.

Мда… контраст сложно не заметить. Дерек официален (слишком официален), в белой рубашке и темных брюках, с идеально вычесанными русыми волосами и этим своим внимательно-учтивым взглядом. Он продолжает не смотреть в мою сторону, чему я по-прежнему рада.

Наливаю себе апельсиновый сок (свежевыжатый, господи боже) и нагребаю омлет с помидорами. Тишина немного напрягает. Посматриваю на Хеймитча. Тот всем своим видом пытается показать, как не хочет тут быть. Честно говоря, иногда я задумывалась об этом человеке, когда видела его в Котле. Наверное, я думаю о нем лучше, чем многие в дистрикте. Единственный живой победитель Голодных Игр, живущий в Деревне Победителей на всем готовом. Ему было 14, когда он выиграл Игры. Ему было 14, когда убили его семью. Не понимаю, как такое можно пережить. Но не похоже, что он пережил. Сейчас ему 29, все знают, что он пьет, все знают, что он не готовит детей к Играм. А его серый свитер, видавшие виды штаны и как будто выцветшая кожа сейчас только подчеркивают холодные глаза.

Хеймитч замечает, что я на его смотрю. Взгляд не отвожу, не в моем стиле.

— Чего? — он вздергивает подборок.

— Выглядишь спецом по выживанию. Научи меня.

И он опускает взгляд. Всего на секунду.

— Я не учу, тебе наверняка говорили разъяренные мамаши погибших в прошлые годы трибутов, — он отхлебывает из стакана и демонстративно отворачивается от меня.

— Почему?

— Потому что ты все равно умрешь. Как и слащаво-приторный мальчик. Терпеть таких не мог с детства, ты мне не нравишься, парень.

Дерек хлопает глазами и приоткрывает рот. Ну что за недоразумение. Я стараюсь не смеяться. Кажется, по моему взгляду Хеймитч догадывается, что я того же мнения.

Делаю вид, что тянусь за виноградом, а сама приближаю свое лицо к его уху. От такой наглости он замирает. Пока не опомнился, шепчу.

— Все равно будет больно. Так дай мне шанс выиграть.

Выпрямляюсь и иду в купе готовиться ко встрече с фанатами Голодных Игр.

За спиной слышу тишину.

Факт обо мне номер один: я хорошо понимаю людей.

Снова у гардероба. Мне не подходит ничего из предложенных комбинаций. В итоге сочетаю темно-зеленые штаны с черными вставками, вязанный джемпер цвета листьев с россыпью желтых камней на плечах, оставляю полурасстёгнутым, из-под него видна белая майка. Странно видеть себя без привычного солнца на груди, но у него хорошая новая хозяйка. Волосы завязываю в легкий пучок. Может, слишком просто, но и я не капитолийка.

Нахожу черные кроссовки с белыми вставками и удивляюсь, что обувь может быть настолько удобной. Выхожу в холл последней. Бряк едва не юлой вертится от предвкушения. Хеймитч не удосужился даже волосы расчесать. Дерек дергается немного. Ясно, у него готовность понравиться всем номер один.

Бряк окидывает меня взглядом.

— Неплохо, — говорит она с явным удивлением. — Немного простовато, но неплохо. Я думала, тебе нужно будет переодевать.

— Моя мама шьет одежду. Я помогаю ей с пошивом и дизайном.

— С этим можно работать.

— Ага. Не убивайте меня, капитолийские вершители судеб, я буду вам тряпки шить, — язвит Хеймитч, чем не особо меня удивляет.

Мне говорят махать активней и улыбаться ярче.

Я веду себя сдержано. Держу спину ровно, слегка растягивая губы в полуулыбке и легко машу рукой. Бряк незаметно толкает меня в бок. Улыбайся, мол.

Кажется, это будет длиться вечно. Наконец-то нас увозят в тренировочный центр. И это только начало трудного дня.

В центре подготовки меня передают косметологам. Я злюсь. Но не на нарушение личных границ — для них мое тело не больше, чем материал для работы, — это время я могла бы потратить на учебу. Какая разница, насколько безволосые мои руки, если я не знаю, как замаскироваться под окружающую среду, чтобы их не отрубили?

После процедур мне выдают черный комбинезон и говорят, что моя команда ждет меня за обедом, после которого будет макияж и примерка. Ведь уже через 4 часа представление трибутов. И опять эти восторженные нотки в интонации. Иду на обед. Вот только там нет Хеймитча. Между обедом и разговором с ментором, который может спасти мою жизнь, выбираю второе. Хитростью и уловками проникаю в его комнату.

Нахожу Хеймитча спящим в полутемноте. Он лежит на животе, спрятав руки под подушкой. С этого ракурса он действительно выглядит на 27. На нем новая белая рубашка и брюки. У кровати стоит бутылка. Ясно, готовился к вечеру, но что-то его отвлекло. И вот он уже готов. Подхожу к нему и осторожно сажусь на край кровати.

— Хеймитч, проснись, — говорю негромко. Потом немного громче и еще раз.

Никакой реакции. Поднимаю руку и осторожно касаюсь его плеча. Ментор вздыбливается с диким криком и машет ножом. Я успеваю увернуться, и нож проходит в миллиметре от моей щеки.

— Хеймитч, это я. Все в порядке.

Он смотрит на меня блестящими дикими глазами, потом обводит комнату и опускает нож.

— Какого черта?

— Прости. Тебя не было на обеде, мне нужно с тобой поговорить.

Он вздыхает, потирая лицо.

— Наверное, нужно предупреждать трибутов, что нельзя меня будить. Вот только раньше никто и не пытался, — с нажимом заканчивает он.

— Мне нужно было с тобой поговорить, — стою на своем, не показывая, что его реакция выбила меня из колеи.

— Я тебя чуть не убил. Молодец, что увернулась.

— Видишь, что-то я умею.

— Я бы тебя не видел, — он садится на кровати. — Рассказывай, раз пришла.

Я встаю и наливаю из графина воду, под удивленным взглядом ментора протягиваю ему, как само собой разумеющиеся. И начинаю говорить.

— Ты единственный живой победитель от 12 дистрикта. А я хочу стать первым не убившим победителем.

Он заворожено на меня смотрит с секунду, а потом начинает хохотать.

— Все, уходи от сюда. Разговор закончен, — падает на спину, утыкаясь взглядом в потолок.

— Нет.

— Иначе я тебя вынесу.

— Нет, — щурюсь, его реакция меня задевает.

Он начинает злиться. Сводит пальцы в поучительном жесте и шипит.

— Ты не особенная. Так что не строй из себя святую. Ты будешь убивать, и тогда, возможно, проживешь на несколько дней дольше. Или тебя загонят как кролика в лесу и убьют. Выбирай.

— Ты много натерпелся от Капитолия, — он скалится, уже осознанно хватаясь за нож.

— Пошла вон.

Иду на провокацию. Подставляю свое горло под его нож, кожей почти чувствую леденящий холод стали.

— Ты спишь с ножом, вот что они с тобой сделали. И они продолжают стравливать детей друг с другом. Я не особенная, и уж точно не святая. Но я не могу убивать. Я не буду в этом участвовать. Я не смогу с этим жить.

— Откуда ты знаешь, с чем можно жить? — шипит он, ведя лезвием по моей шее. — Ты всего лишь девчонка, которая ничего не знает.

— Я знаю, кто я. И что ненавижу.

Сложно не отвести взгляд, но я держусь, продолжая смотреть ему в глаза. Он щурится, верхняя губа дрожит, и в какую-то секунду мне кажется, что сейчас он действительно перережет мне горло. Взмах ножа. Прядь моих волос падает на плед.

— Уходи.

Я знаю, что сейчас мне действительно нужно уйти. Но не потому, что я его боюсь.

Факт обо мне номер два: я не могу убивать, потому что я хорошо понимаю людей.

Решаю не думать о менторе до конца подготовки. В любом случае он примет свое решение, и мне в любом случае нужно будет действовать по ситуации в зависимости от его решения. До представления трибутов остается 2 часа. Я все меньше узнаю себя в зеркале. Единственное, что мне удалось отстоять — длину волос. Стилисты хотели подстричь их под скулы. Лицо полуприкрыто вуалью, на мне несколько слоев грима, черные тени, губы выложены камнями, кожа отдает серым перламутром. Волосы связаны в тугую косу. Не знаю, к каким образам нас готовят, но сейчас я похожа на черную вдову. И вот стилист (рыжеволосая девушка в цветастом наряде и манерой говорить очень быстро) выносит мой костюм. Это черное облегающее платье с закрытыми руками, которое, я, думаю, дойдет мне до пят.

— Ты будешь породой! Углем! Ископаемым! А твой напарник будет шахтером. У него форма, как у ваших, но красивая, разумеется. Вы тандем! Нравится?

Я молчу. Дистрикт 12 обычно не впечатляет красотой нарядов. Но меня просят быть посмешищем. Куском породы. Смотрю на стилиста. Высказать свое мнение честно ей нельзя. Во-первых, я для них больше манекен, чем человек. Во-вторых, она не похожа на человека, готового воспринимать критику. Делаю глубокий вдох. Еще раз смотрю на платье и на свой макияж.

— Да, нравится, — едва рот не свело, пока говорила.

Я не специально, так работает мой мозг. Он уже начал искать варианты, что можно сделать из этого безобразия. И подталкивать меня на бунт, соответственно. Мои мысли только подстегивает ментор, который появляется «для галочки», ухмыляется и уходит.

Еще через час стилисты заканчивают, оставляя меня отдыхать и настраиваться на шоу. Как только они уходят, я еще раз смотрю на себя в зеркале. Все еще не вижу черный гольф длинной с меня хоть немного приемлемым. И берусь за работу. В конце концов, трибутов не могут казнить до начала Игр.

Делаю разрезы то тут, то там, открывая немного кожи, обрезаю платье ниже колен, делаю дыру между ключицами, но не разрезаю горловину платья. Обрезаю рукава. Крою на себе. Вовремя сообразив, что сюда могут зайти в любую минуту, запираю дверь.

Мне невероятно повезло с комнатой. Вижу лиану и вьющуюся орхидею, обрезаю их. Располагаю по ткани, чтобы цветы обвивали руки и живот. Пришиваю несколькими стяжками. Перебираю грим визажистов. Нахожу краситель для тела. Выбираю голубой и зеленый как базу. Рисую на открывшейся коже живота, грудной клетки и ребер землю, а не чертово ископаемое. С водой, которая блестит на солнце, лугами. Руки зарисовываю частично. Ноги решаю не трогать.

Смотрю на макияж. На свой страх и риск пытаюсь стереть черные глаза и оторвать от губ блестки. Получается хорошо. Нахожу красную помаду и рисую аккуратные губы. А по лицу от линии роста волос на виске и по щеке до самой челюсти — аккуратные розовые цветы. Глаза выбеливаю светлыми тенями и решаю оставить так, только немного подвожу серебристым карандашом снизу. Вдруг замечаю большую шкатулку в углу стола. В ней — разные броши и заколки. Нахожу набор заколок в форме бабочки и подобный им набор небольших брошек. На секунду останавливаюсь, не веря в такое совпадение. То, что мне нужно. Распускаю завязанные в тугую косу волосы. Укладываю на одну сторону и размещаю по полотну длинных волос заколки-бабочки.

Пытаюсь примостить к платью броши, чувствуя, что времени остается все меньше.

На черной ткани они выглядят слишком ярко, контраст с «моей» кожей размывается. Мама всегда говорила, что, когда я творю, я немного безумна. А через неделю мне придется участвовать в безумии, обмытом кровью. Когда, если не сейчас? Стиснув зубы и задержав дыхание, прокалываю кожу немного ниже ключицы. Рука не слушается, но я заставляю себя нажать и вывожу иголку с другой стороны.

Защелкиваю. Крови почни нет и не будет, пока игла во мне. Смотрю на результат — бабочка парит над веткой орхидеи на фоне голубого неба моей кожи. Красиво.

Больно. Нужно прикрепить еще несколько. На животе это ощущается менее болезненно. И вот еще две бабочки на поляне. Последние две размещаю на плече, между переплетениями лианы. Закончив, хватаюсь за спинку стула.

«Черт, Вик, после этого ты точно должна победить»

Выпрямляюсь и смотрю в зеркало. Теперь я довольна. Через уголь, которым меня окрестила команда подготовки, проступает планета. Вода, луга, цветы, бабочки. Мне нравится то, что я вижу. По крайней мере, в этом есть смысл.

В дверь стучат. Сердце обрывается. Представляю реакцию стилистов, скандал и новый мешок на мне. Только сейчас до конца осознаю, что я натворила. Это, как минимум, неуважение к работе других.

— Виктория, ты там? — Хеймитч.

— Хеймитч, ты один?

— К большому удовольствию — да. Тебя закрыли или ты сама?

— Я сама, — мы продолжаем говорить через дверь.

— Так открывай!

И я открываю.

— Только не кричи! — успеваю сказать я, увидев его ошарашенный взгляд и едва успевая закрыть за ним дверь.

Хеймитч приближается, рассматривает меня вблизи как полотно и… начинает улыбаться!

— Ты безумна, — сквозь смех говорит он, — Селесту хватит удар.

— Все плохо?

— Если правильно обыграть, то очень даже хорошо.

Хватаю Хеймитча за руку, сама не замечая, что делаю.

— Помоги мне, Хеймитч! Доведи до колесницы так, чтобы меня не остановили. Я так не хотела идти в том мешке, что сама не поняла, что творю.

— Ты знатно натворила. В прямом смысле слова.

— Хеймитч! — одергиваю его. Да он же смеется надо мной.

— Подожди, эти бабочки… — он наклоняется к моей руке — Ты их что, в кожу их вогнала?

— Подумаешь, — мне становится неловко, еще решит, что я какая-то ненормальная. — Не отвлекайся.

— Точно в кожу, — он выпрямляется и смотрит мне в глаза. — Я тебе помогу. Хоть повеселюсь.

Я улыбаюсь ему в ответ, к своему удивлению, абсолютно искренне. И надеюсь, что его слова касаются не только сегодняшнего вечера.

Правдами и неправдами, уловками и шантажом, Хеймитч довит меня до колесницы, так ни разу и не показав команде подготовки. Я стою на повозке и чувствую на себе взгляд Дерека, посыл которого сводится к «где-то меня надули». Он в шахтерской униформе, стилизованной на манер Капитолия. Поворачиваюсь к ментору и вижу за его спиной Селесту. Ее лицо искажается яростью. Я прикладываю палец к губам и в этот момент колесница начинает двигаться.

Я по-прежнему была сдержанна, но приветлива. И на мое удивление, нервничала не так сильно. Не знаю, понравилась ли я, но они меня точно заметили, судя по тому, как камера то и дело брала крупным планом детали моего образа. Окончанием представления стала речь Кориолана Сноу. Я имела честь несколько минут смотреть на человека, благодаря которому здесь оказалась. Надеюсь, моя ненависть не читалась на лице.

Хеймитч разрешил все с виртуозностью дипломата. Но в своей манере. Он запер негодующую Селесту и объяснил ей, что мой наряд очень понравился публике. И у нее есть два варианта: либо сказать, что это выходка трибута и расписаться в своей несостоятельности, либо признать, что это ее работа, и она изначально держала ее в секрете ото всех, даже от команды подготовки. Все это происходит на моих глазах. В конечном итоге, Селеста желает мне «сдохнуть в муках на арене» и вылетает из комнаты. Я падаю на кровать поверх покрывала, не беспокоясь, что могу оставить следы. Я устала. Нервный, тяжелый, насыщенный день. Позволяю себе на секунду прикрыть глаза и слышу, как ко мне подходит Хеймитч. В руках у него что-то, похожее на аптечку.

— Давай помогу, — говорит он, указывая на мою кожу. Выглядит он при этом вполне дружелюбным.

Я сажусь на кровати и позволяю ему. Он очень осторожно вытаскивает первую бабочку у меня с предплечья и прижимает бинт. На игле следы крови.

— Ты поступила очень неразумно, — говорит он, заклеив ранку и берясь за следующую бабочку.

— Тебе напомнить, что через неделю за мной будут гоняться с топором? Это небольшая боль, — на самом деле, я почти не дергаюсь под его руками.

— Я не об этом. Ты первый день здесь, а уже натравливаешь на себя людей. Это может плохо кончиться.

— Насколько?

— Селеста почти безопасна. Все поверят в то, что это ее идея… И эта мадам на плохом счету у организаторов, — он закончил с рукой и перешел на ключицу. — Но тебе нужно быть осторожной. Подними голову, — машинально делаю, как он говорит, раздумывая над его словами.

— Я не хочу быть или машиной для убийства или добычей, которую ведут на убой. Должно быть что-то еще.

— Как я и говорил, ты идеализирующий реальность ребенок, — он хмыкает, не сдержав усмешки. А через мгновение становится абсолютно серьезным. — Не хочешь убивать — вперед. Хочешь выиграть, не убив — я посмотрю на это. Но не думай и на секунду, что кто-то может бросить вызов Капитолию. Иначе ты потеряешь все, еще даже не ступив на Арену.

Я тяжело вздыхаю. Хеймитч прикладывает бинт к ключице.

— Как мне нужно себя вести? — я по-настоящему растеряна впервые с момента приезда сюда.

— Не говорить, что ты думаешь на самом деле. Только то, что они хотят. Красота Капитолия, готовность победить ради семьи, бла-бла-бла. И ни в коем случае не дай им понять, что ты не готова убить. Иначе они начнут охоту за тобой еще в первый день. И не только трибуты.

— Я поняла, — на самом деле, я догадывалась об этом и раньше. Я росла в особенной семье. Но хорошо, что Хеймитч это проговорил. Потому что о том, что не нужно менять задумку дизайнера за его же спиной я тоже знала, и что из этого получилось?

— Ляг на спину.

Делаю как он говорит, смотрю в потолок, пока Хеймитч занимается двумя последними ранками на ребрах и животе. Странно, еще в обед этот человек водил ножом по моей шее и смотрел со злостью, а сейчас очень осторожно достает иглы из моего тела, будто для него это обычное дело. Закончив, он поднимается и смотрит на меня снизу-вверх.

— Сегодня был тяжелый день. У меня от тебя уже голова болит, — на лице беззлобная ухмылка. — Иди в душ и отдыхай. В 8:30 у тебя первая тренировка.

— А ты постарайся не пить много, у тебя завтра тоже тяжелый день.

— У меня завтра выходной день.

— Ага.

Он закатывает глаза и идет к выходу.

— Побыстрее бы тебя убили.

Оборачивается уже у двери.

— И поешь что-то перед сном.

Дверь за Хэймитчем закрывается. Я понимаю, что теперь у меня еще больше вещей, над которыми нужно подумать. Но нет сил. Поэтому делаю как сказал ментор и меньше, чем через час уже крепко сплю.

Какая моя стратегия в отношении противников? Я выбрала не смотреть. Я на них не смотрю, стараюсь по минимуму взаимодействовать, не оценивать, как бойцов и не искать себе союзников. Когда Бряк знакомила нас с противниками, я старалась не вдаваться в подробности. Может показаться, что это глупо. Но не для меня. Чем меньше я буду о них знать, чем меньше видеть в них людей и сопереживать, тем легче мне будет на играх. Выживет только один. Вот и на тренировке я не смотрю на них, просто даю понять, что тоже что-то могу. А я могу. Папа считал, что я всегда должна уметь за себя постоять. В Шлаке всякое могло случиться. Сейчас я думаю, не готовил ли он меня к играм уже тогда? Ненамеренно.

После обязательного занятия у нас свободная часть, или «себя показать и на других посмотреть». Я карабкаюсь по отвесной стене. Она похожа на дерево. А на деревьях я практически жила в детстве. Добравшись до вершины, отпускаю руки и падаю вниз на матрас. Слышу свист парня из второго или третьего. Ясно, представил, как я падаю на камни. Бросаю ножи по статическим целям. Попадаю не всегда, но даю понять, что я не беззащитна. После тренировки меня встречает Хеймитч. Он старательно игнорирует Дерека, что меня чуть-чуть радует. Хоть это и неправильно.

— Думал, ты умеешь только платья кроить.

Пропускаю мимо ушей. Меня интересует другое. Останавливаюсь и всматриваюсь ему в глаза. Хеймитч поднимает бровь.

— Ты трезв.

— Почти. Решил не слишком сильно напиваться в ближайшие дни, повременить, пока тебя не убьют.

Пытается вывести меня на эмоцию. Злость? Протест?

Внимательно смотрю в глаза, немного наклоняюсь и шепчу:

— Меня не убьют.

Хеймитч отводит взгляд.

— Я договорился с одним человеком, — продолжает он как ни в чем не бывало. — Это победитель прошлых лет, и он знает толк в камуфляже.

Думаю, что это против правил. Но я и мечтать не могла об уроке выживания от мастера камуфляжа.

— Он ментор 5 дистрикта, ребята в этом году у него откровенно слабые, а мне он задолжал услугу. Потренируйся с ним. Тайно, конечно.

И я понимаю, что у меня, все же, есть ментор. Даже если он в меня не верит.

— Спасибо. Мне это очень поможет, Хеймитч.

— Не за что. Он победитель 25-х Игр.

— Первая Квартальная?

— Ага. Если не в курсе, тогда участников выбирали жители дистрикта. 5-й выбрал его. Но на самом деле, он не плохой дядька. И очень круто пьет.

Мы идем к столовой. Я — с чувством, будто тучи у меня над головой немного рассеиваются, и земля больше не похожа на мягкую вату. Надо же, тренировка в маскировке… лучше и представить нельзя. Самые ценные для меня знания.

Даже немного улыбаюсь.

Кажется, оказав мне услугу, Хеймитч решил самоустраниться. За обедом слушаю лекцию, суть которой сводится к «очень важно понравится спонсорам» от Бряк, после обеда выбираю курс по выживаю от одного из тренеров.

Учусь добывать пропитание, разводить костер с ничего, ориентироваться на местности. Вроде бы важные знания, которые помогут мне выжить. Но, почему-то, чем больше я учусь, тем больше у меня появляется сомнений.

После ужина с ногами забираюсь в глубокое кресло на балконе и смотрю на город. Немного прохладно для легкого домашнего платья, но идти за кофтой не хочу. Окруженная огнями и роскошью Капитолия, чувствую себя еще более незначительной.

Сколько трибутов были до меня в этих апартаментах? Они все верили в свою победу, и все они мертвы. И вот я, девушка, которая даже не собирается драться, по несколько раз на дню повторяю, что вернусь домой. Из Игр, единственная цель которых — меня убить. Еще и злюсь, что мой ментор не хочет меня тренировать. Но что, если во мне нет ничего особенного? И я очередное травоядное, которое сожрут хищники. Я чувствую, что даже мысль о собственной смерти не может сделать меня хищником. Меня трясет, стоит представить, как я проламываю кому-то череп. Спустя некоторое время тяжело вздыхаю и иду спать. Хотя бы во сне мне спокойно.

После пробуждения мои пессимистические мысли не исчезают. Наоборот, я просыпаюсь с четким осознанием своей смерти. И мотивы моего поведения последние несколько дней становятся мне понятны. Я так сильно убеждала Хеймитча, что смогу выжить, запрещала себе думать о моих физических способностях и воспоминать игры прошлых лет… Все потому, что я не могла примириться с мыслью, что больше никогда не вернусь домой и исчезну из этого мира, как больше тысячи трибутов до меня. Как миллионы людей на этой планете до меня. Настоящим было то, как я ощущала себя во время прощания с семьей — смирение и безнадежность. Все остальное — лишь попытки агонизирующего мозга уйти от реальности. А после вчерашних тренировок с трибутами, которые так же, как и я собираются выиграть, я поняла слова ментора. Я не особенная.

Долго тонуть в собственных мыслях мне не позволяет Бряк. Слышу ее стук в дверь, и все начинается по новой.

В суматохе тренировок проходит еще два дня. Между занятиями Бряк пытается привить мне манеры, на что я только поднимаю бровь. Я обнаружила большой стеллаж с книгами. Среди томов о праве, градостроении и войне, нахожу несколько интересных книг о животном мире. Читаю, когда удается урвать время. Многие трибуты вместе с менторами совершают вылазки в город. Мне это не интересно. Смотреть на людей, которые через неделю будут смотреть на твою смерть и город, который навсегда покинешь? Я не вижу в этом смысла.

Вечером второго дня состоялась тренировка с победителем 25-х Игр. Сдержанный, немногословный, но с интересным чувством юмора. Обучение у него было самым интересным событием, и на секунду это даже возродило мою веру в собственную способность выжить. Стало понятно, почему они с Хеймитчем в хороших взаимоотношениях.

А сразу после тренировки в холл заявляется Хеймитч с переносной мишенью и двумя наборами ножей. Я сижу на диване с книгой и поднимаю на него вопросительный взгляд. Хеймитч водружает всю свою добычу посреди комнаты и говорит…

— Та-дам! — указывает на мишень и смотрит на меня.

— Та-дам? — я откладываю книгу, удивленная его выпадом.

— Уже думала, что продемонстрируешь организаторам? Это важно.

— То, чему сегодня научилась. Замаскирую себя.

— Никуда не годится. Ты не должна показать, что собираешься прятаться. Ты должна дать понять, что будешь сражаться.

Поджимаю губы и качаю головой. Хочу ответить, что не буду сражаться…

— Я в курсе, несносное ты создание. Но им не нужно об этом знать, помнишь? Пусть ты наберешь 5 балов, но лишишь их мысли, что тебя проще всего убить с помощью модификаций арены. Ведь ты не будешь драться, а значит — не сделаешь им шоу.

Это звучит абсолютно логично. И я в очередной раз вспоминаю, почему пыталась заставить Хэймитча со мной работать. Поднимаюсь с дивана и подхожу к мишени.

— У меня новая стратегия, Хеймитч.

Он хмыкает.

— Неужели насмотрелась на соперников и решила убить парочку?

— Нет. Я должна извиниться за то, что морочила тебе голову. Я просто не хотела смиряться… — я опускаю глаза, мне действительно не комфортно это признавать — Теперь я с тобой согласна. Мне не выиграть игры. Но я хочу остаться собой до конца.

Поднимаю взгляд, хочу увидеть его реакцию. В эту же секунду в меня летит нож. Уворот. Потом еще один, а за ним — еще. Я кручусь, изгибаюсь и отскакиваю.

— Уворачивайся! — кричит Хеймитч и бросает сразу два.

Я прячусь за спинку дивана.

— Что ты творишь? — кричу из-за дивана, я паникую.

Вижу, как Хеймитч подходит справа. Начинает замахиваться в мою сторону ножом. Я чувствую, что это не игра, и он действительно может меня ранить. Начинаю странный танец, где он все быстрее оттесняет меня к стене, а я выкручиваюсь. Ощущаю стену спиной. Больше деваться некуда. Он ухмыляется, занося нож. И так замедлившееся время полностью останавливается. Инстинктивно я подныриваю под его руку, избегая удара, и со спины сжимаю его шею, стараюсь заставить его прогнуться в нужном мне направлении. Почти залажу на спину, и только тогда замираю.

Он перестает сопротивляться, пока я вишу на нем, удерживаясь босыми ступнями за его бока.

— Ну все-все, хватит, — он отбрасывает нож и хлопает меня по ступням. Голос у него веселый.

Спрыгиваю и делаю несколько шагов назад. Он оборачивается. Я пытаюсь отдышаться и преодолеть желание сбежать. Это было просто испытание. В глазах у него смешинки, все нормально.

— Ты меня повеселила, солнце, — говорит он, одергивая рукава.

— Будет, что вспомнить, — говорю грубо, но и нападать на меня тоже было не слишком вежливо.

— И детям рассказать, — заканчивает он известную фразу, все еще ухмыляясь.

Иду к столу и наливаю себе воды. Чувствую, как футболка липнет к спине. Даже не верится, что это я ловко уворачивалась от ножа. Конечно, отец меня учил, но это не было так быстро и так беспощадно…

Все еще стою к Хеймитчу спиной, пока он медленно подходит ко мне.

— Я думаю, ты можешь умереть, — тихо говорит он. — Но у тебя есть и шансы выжить. Ты не безнадежна. У тебя хорошие инстинкты, тебе просто нужно им доверять. Все зависит от твоих решений на Арене.

Сглатываю подступивший к горлу комок, жмурю глаза. Очень хочется ему верить. Вернуться с игр, снова обнять семью, поселиться с ними в деревне победителей и годами докучать пьяному Хеймитчу своим «а я же говорила»…

Прогоняю из головы слишком заманчивые картинки. Поворачиваюсь к нему.

Он успел подойти ближе, чем мне казалось. И теперь смотрит на меня внимательно, будто проверяет, заставил ли устроенный им поединок поменять мнение.

— Думаешь, я смогу вернуться? — шепчу я.

— Думаю, у тебя больше шансов, чем у трибутов, которые у меня были.

Следующие несколько часов мы упражняемся. Его план — подкорректировать мое умение бросать ножи, сделать меня более меткой, чтобы я могла получить хотя бы 5-6 баллов от организаторов.

— И что ты будешь делать с этими 5-6 баллами, когда я окажусь на арене? — спрашиваю я, бросая очередной нож. На этот раз с довольно большого расстояния.

— Помимо баллов от организаторов, есть интервью.

Качаю головой, из-за чего промахиваюсь.

— И то, как ты проявишь себя в первый день. Надеюсь, тебе не понадобится моя помощь сразу, а к моменту, когда понадобится, я постараюсь растрясти спонсоров.

Представляю, как Хеймитч вцепляется в воротник старого толстосума и трясет, пока из него сыпятся монеты. Сдерживаю усмешку.

12 часов спустя я стою перед организаторами. Беру в руки первый нож, чувствую, как страх холодит руки. Если я промажу с первой попытки — им будет не интересно смотреть дальше. На ходу меняю план. Возвращаю нож на место и иду к скале. Решаю сначала забраться на верхушку. Под конец руки дрожат, но я усилием воли дохожу до конца и срываюсь вниз. Вижу, что организаторы все еще следят за мной. Подхожу к ножам, волнуюсь уже меньше, и попадаю 4 раза из 5-ти. Неплохо. Сдержанно благодарю за внимание и прощаюсь.

У меня 6 балов, как мы с Хеймитчем и прогнозировали. Дети младше 13 не получают больше 4-х балов. Легкая добыча, — комментирует Бряк, по-видимому, стараясь меня подбодрить. Хеймитч бросает на нее убийственно-презирающий взгляд. Профи ожидаемо в верху таблицы. Цезарь комментирует, что на данный момент Игры развиваются по классическому сценарию, но кто знает, какие неожиданности нас ожидают на Арене.

Игры приближаются, времени становится все меньше, и я стараюсь успеть все, кроме этого спать минимум 8 часов и давать себе возможность набраться сил. Хорошо, что с едой тут нет проблем. Я подсела на орехи в шоколаде, апельсины в шоколаде, клубнику в шоколаде и в целом все, что в шоколаде. По утрам ем панкейки с шоколадом, и это буквально мой повод подняться. Трапезы портит только Бряк. Несколько раз она пыталась наставить меня на путь истинный:

— Знаешь, кем тебя все считают? Нелюдимой отшельницей из далекого и скучного дистрикта. Ты не общаешься с другими. Трибуты уже собираются в коалицию! А ты ведешь себя так, будто их вообще нет!

Отхлебываю чай, даже не удостаивая ее взгляда.

— Посмотрим, как это братание поможет, когда они начнут убивать друг друга.

Бряк корчит оскорбленную гримасу.

— Эта ваша с Хеймичем стратегия до добра не доведет. На одиночек открывают охоту, знаешь ли.

Даже не пытаюсь ей объяснить.

В преддверии последнего вечера, все носятся с подготовкой к интервью. Я стараюсь игнорировать всеобщую суматоху и больше быть наедине с собой. Нечего скрывать, меня немного пугает перспектива говорить перед большой аудиторией. Хеймитч считает, это из-за того, что я никогда подобного не делала. На самом деле, это намного проще, чем кажется. Он очерчивает для меня красные темы, по типу в «В Голодных играх нет смысла», «это всего лишь дети», «мне омерзительны вы все». А в остальном советует быть собой и не вестись на попытки Бряк заставить меня кривляться. Мне нравится, что он говорит, и я делюсь с ним грушей в шоколаде.

Стилист больше не пытается со мной контактировать, лишь приходит в канун интервью, достает из чехла платье и пропитанным ядом тоном говорит:

— Надеюсь, тебя это удовлетворит.

Смотрю на длинное платье-футляр, расшитое пайетками. Очень светлый персиковый оттенок, по всей ткани расходится цветочный декор. Да, это меня удовлетворит.

Не знаю, то ли стилист смирилась и пошла на уступку, то ли Хеймитч приказал — но красят меня максимально нейтрально. Светлая кожа остается светлой, на глазах легкие тени в персиковых тонах, на губах — все та же красная помада, но нанесена не слишком плотно. Волосы собирают в свободный пучок сзади, скрепляя очень красивой заколкой в форме бабочки. Смотрю на себя в образе и вижу себя.

Мне нравится, как ткань переливается на свету. А еще, что здесь нет декольте, которое бы акцентировало внимание на груди, или, точнее, ее отсутствии. Вместо этого открыты руки. Слышу стук, в комнату заходит Хеймитч.

— Надо же, ничего не перекроила. — подшучивает он.

— Мне нравится, как все выглядит.

— Капитолийцы могут шить нормальные вещи, если их мотивировать.

Улыбаюсь, уже открываю рот, но решаю промолчать. Теперь понятно, кто утверждал образ.

— Куда делась твоя подвеска? Она так хорошо слепила половину Котла в погожий день. — говорит он нейтральным тоном.

Подумать не могла, что в те два коротких разговора, что у нас были в дистрикте, он запомнил кулон. Хотя теперь понятно, почему раз назвал меня солнцем.

— Я отдала ее младшей сестре.

— У меня есть для тебя еще одна, — говорит он и роется в кармане пиджака.

Протягивает мне руку ладонью вверх, и я берусь за золотую цепочку. В воздухе повисает золотое солнце, обрамленное платиновым кругом, разорванным, с одной стороны. Выглядит так, будто это его лучи прожгли круг. Смотрю некоторое время, потираю кулон между большим и указательным пальцем, а потом, повинуясь странному порыву, сгребаю Хеймитча в объятия.

— Спасибо, — шепчу куда-то в шею и также быстро отстраняюсь.

Хеймитч выглядит так, будто его водой окатили. Не шевелится, моргает несколько раз, потом произносит:

— Пожалуйста, — и выходит.

Его реакция могла бы меня смутить, но на самом деле я не думаю, что это плохо. Скорее… Кто знает, когда этого человека обнимали в последний раз?

Я застегиваю цепочку и поправляю кулон на шее. Теперь все на месте. Я чувствую, что готова. Надеваю светлые туфли на каблуке и покидаю комнату.

За кулисы беру с собой книгу, из-за чего ловлю косые взгляды. Все же лучше, чем мариновать себя, ожидая выхода и вслушиваться в ответы трибутов. Нахожу относительно тихий угол и располагаюсь там до выступления парня из 11 дистрикта. Я почти смогла сконцентрироваться на написанном, и к моменту своего выхода волнуюсь не так сильно, как могла бы.

Цезарь задает мне несколько простых вопросов для «разогрева» и спрашивает то, что ему хотелось:

— Сердце такой девушки как ты наверняка не может быть свободно, я прав?

Хочу закатить глаза, но сдерживаю себя. Излюбленная тема, если трибуту больше 16.

— На самом деле, мое сердце свободно, — выдавливаю из себя доверительный тон.

— Неужели не нашлось достойных в дистрикте 12?

— Дело не в этом. Игры накладывают отпечаток на то, как ты видишь свою жизнь. Я не хотела волноваться, что человека, который мне дорог, выберет жребий. И не хотела, чтобы волновались обо мне, — я преувеличено глубоко вздыхаю. — Как видишь, так и произошло.

— Да-а-а-а… — с поддельной грустью в голосе отвечает Цезарь. По нему видно, что так отвечать здесь не принято. Хеймитч, прости.

— Но если ты победишь, то сможешь больше об этом не волноваться, верно?

— Да, к тому же тогда мои младшие брат и сестра будут застрахованы. Ведь, как гласит правило, семья победившего трибута освобождается от участия в жеребьевке. Я очень их люблю, — последнюю фразу я обращаю к семье. Знаю, они смотрят.

Кажется, зрителям понравился мой ответ, в зале раздаются аплодисменты.

— И последний вопрос, — он явно не против сменить тему. — Я тут поискал, твоя фамилия Калидо с древнеиспанского переводится как тепло, теплый. Имеет ли это отношение к кулону, что висит у тебя на шее?

— Отчасти да. Но знак солнца для меня имеет более глубокое значение.

Он поднимает брови, подталкивая меня продолжить.

— Цезарь, я и так многим сегодня поделилась. Расскажу, когда вернусь.

Стараюсь искренне улыбнуться.

— Наше время подходит к концу. Удачи тебе, Виктория Калидо. Надеюсь, твое солнце согреет тебя на Арене.

Захожу за кулисы и сразу вижу Хеймитча перед собой.

— Прости, — шепчу одними губами.

Он хватает меня за руку и уводит. В его походке странное оживление. Заводит в небольшую комнату и запирает дверь.

— Ты это слышала? — он хищно ухмыляется.

Смотрю на него, хмурясь.

— О, Цезарь позволил себе вольность. Намекнул, что ты будешь мерзнуть на Арене. Потому что ты его довела.

— Он знает, что будет завтра?

— Конечно, Вик! Двадцать лет на играх, он воображает себя едва не учредителем. Посмотрел бы я на любого другого, кто позволит себе проговориться об Арене.

Вздыхаю. Вроде бы я должна быть благодарна за эту информацию. Когда я взойду на Арену, окружающее будет для меня менее неожиданным. Но все происходит наоборот. Эта деталь делает завтрашние игры более реальными. По сути, Арена, на которой я могу погибнуть, уже есть, в эту секунду она стоит в темноте, вероятно, последней ночи моей жизни. Последние приготовления уже закончены, и все с нетерпением ждут завтрашней бойни.

Стискиваю зубы и вытягиваю шею, стараюсь, чтобы подступающая паника не отразилась на моем лице. Я не слабая.

— Значит, завтра будет зима?

— И любая извращенная фантазия капитолийских мразей на эту тему, — Хеймитч достает из кармана пиджака флягу. — Сейчас возвращайся на сцену и поклонись зрителям вместе с другими трибутами. Потом приходи в апартаменты. Нам есть, о чем поговорить.

Уже касаясь двери, оборачиваюсь:

— Я говорила не то, что следовало бы, да?

— Подумаем об этом, когда ты выживешь.

Продолжаю смотреть на него, вынуждая дать развернутый ответ.

— Вик, это было немного опасно. Но другого я не ожидал, — он подмигивает, поднося флягу к губам. — Не назвала Капитолийцев убийцами, спасибо. Мы обыграем твои слова в правильном свете, когда ты вернешься. Я научу. А пока у нас есть проблемы поважнее.

— Спасибо, — я киваю и ухожу.

Прячу воспоминания о интервью подальше в сознание.

Свет бьет в глаза, публика шумит и рукоплещет, мне мерещится кровавый оскал на их лицах.

В апартаменты за мной следует Дерек.

Увидев второго своего подопечного, Хеймитч говорит:

— Вик, останься здесь. Дерек, спокойной ночи.

Он даже не смотрит на него, рассматривая стакан с алкоголем в руке.

— Самовлюбленный пьяница. Не зря вас ненавидят, — по прошествии недели Дерека наконец сорвало. — Теперь я понимаю, почему наш дистрикт не выигрывает, — он переводит взгляд на меня. Из-за его ярости я почти не узнаю прежнего отличника. — Я стану победителем. Расскажу каждому в дистрикте, что здесь происходит. И что тебя связывает с ментором. Чем вы занимаетесь на индивидуальных встречах, а?

Вижу, как моя рука вздымается и бьет его наотмашь. Дерек хватается за щеку. Теряю контроль.

— Не смей даже думать. Ты ничего не знаешь об этом человеке и точно ничего не знаешь обо мне. Ты не сильный, не умный. Мне жаль, но ты просто еще один. Поэтому Эбернети хочет, чтобы ты ушел.

Он замахивается на меня, к нему подлетает стоявший рядом Хеймитч.

— Пошел. Живо, — шипит он, удерживая руку.

Дерек зло смотрит на ментора, выдирает руку из железной хватки пальцев Хеймитча и уходит. Я выдыхаю. Не желая встречаться с ментором взглядом, отодвигаю стул и скажусь, скрещивая руки на груди. Мне неловко за мою вспышку гнева, но я продолжаю злиться на Дерека, прокручивая его слова в голове.

— Злишься на меня? — в голосе никаких эмоций. Он садится напротив.

Смотрю на него, вопросительно подняв бровь.

— Люди в дистрикте говорят правду. Ты первая, кого я тренирую за 13 лет.

Киваю. Не скажу, что для меня это новость.

— Я не знаю имен других трибутов, — спокойно говорю я.

Теперь кивает он.

— Так проще. В конце концов, они будут мертвы, — вот почему я так делаю.

— У трибутов до тебя не было шансов, — вот почему так делает он.

Вдыхаю. Опускаю взгляд. Проведя с Эбернети неделю, думаю — возможно, ему слишком не все равно. Что бы делала я, будучи ментором год за годом? Возможно, я узнаю.

— Я тебе верю, — все, что я говорю после минутного молчания.

— Хорошо, — Хеймитч едва заметно улыбается. Без ужимок и ехидства, кажется, впервые. Глаза у него сейчас тоже другие. Не такие замерзшие.

— У меня от этих пайеток уже голова болит, — мгновенно возвращает себе прежний тон. Шутливо трет глаза. — Блестишь — жуть.

— Ну я ведь Калидо, — подмигиваю, принимая правила игры.

— Долор-де-Муеляс тебе подошло бы больше.

Смеюсь. Хороший ответ, и откуда только знает испанский?

— Pero solo para ti, — говорю в ответ я и иду переодеваться.

— Не задерживайся, — фраза догоняет меня уже у двери.

Включаю верхний свет в комнате. Внезапно поднявшийся ветер поднимает шторы, и я закрывают окно. Только оставшись в одиночестве понимаю, насколько устала. Публика, выступления — это выматывает. И, конечно, организаторы не дают трибутам время, чтобы прийти в себя. Завтра все ближе. И я сама себе начинаю казаться все более призрачной. Странное ощущение.

Тянусь руками за спину. С третьей попытки платье все же получается расстегнуть. Распускаю волосы, снимаю туфли на каблуке, будто возвращаясь к себе настоящей. Нахожу в шкафу вязанный светло-серый свитер под горло. Ну и что, что лето, сейчас мне хочется чувствовать уют. Возможно, я подсознательно готовлюсь к очень холодным неделям (если повезет, и я не умру в первый день). Надеваю черные свободные штаны и остаюсь босиком. Я рада смыть макияж, будто маска с лица сходит, аж дышать легче. Несколько секунд смотрю на себя в зеркало. Можно пофантазировать, что я все та же Вик из Дистрикта 12, Шлак. Но я однозначно стала взрослее. Наверное, равнодушней. Я чуть больше ненавижу, значительно меньше волнуюсь о мелочах. И только черты лица не меняются. Приподнятые брови, тонкие губы, невыразительные скулы, но выразительные глаза. Отодвигаю воротник. На длинной шее бьется венка. Беззащитно. Доступно. Хватит одного касания ножа трибута или крепко сжатой руки. Отгоняю от себя эти мысли. Нужно возвращаться к ментору.

Хеймитч успел переодеться и принести большой лист, на котором сейчас чертит что-то, вперив внимательный взгляд в бумагу. На нем черная легкая кофта в тон штанам, над молнией виднеется белая майка. Он зажал в зубах шнур от капюшона и обращает на меня внимание, только когда я сажусь напротив него.

— Набросал план Арены, всегда есть сходство.

— Думаешь, многие услышали намек Цезаря?

— Если услышали — молодцы. Но я думаю, что нет. В том, чтобы быть из 12 дистрикта, есть свои преимущества.

Он разворачивает лист ко мне.

— Что будешь делать?

И мы начинаем проигрывать возможные сценарии, предугадывать, какие испытания организаторы впишут в зимние игры.

— Вряд ли температура будет очень низкой. Им не нужны еще одни игры, где все трибуты просто позамерзали. Ты училась спасаться от холода.

Вспоминаю урок по выживанию в холоде. Тяжело вздыхаю. Холод в разы все усложняет.

— Разжигай костер ночью только в крайнем случае.

— Да, мне говорили.

— Если топишь снег, по возможно днем кипяти воду. Не намочи ноги. Берегись воды и не ходи по льду, может быть ловушкой.

Снова киваю.

— Старайся не потеть, пот охлаждает.

Еще кивок.

— Маскируйся под любую зелень, но не держи на себе снег и грунт долго.

Еще кивок.

Еще.

И еще.

Хеймитч перечисляет все, что знает сам. Будто боится, что, если он забудет что-то упомянуть, это меня погубит. Я понимаю, что завтрашний день страшит не только меня. И поэтому внимательно слушаю, даже если уже слышала это.

— Наверняка ты увидишь хищников. Малейшая агрессия в твою сторону — нападай. Не прячься на дереве, по медведю у столба тебя найдут трибуты. Если животных больше одного — беги.

— Ладно.

Хеймитч задумывает на пару секунд, а потом довольно продолжает.

— Почему бы тебе не носить дичь с собой, если будет рюкзак — привяжи к рюкзаку.

— Отвлекать зверей?

— Да, дохлая куропатка в одну сторону, ты в другую.

— Ее еще нужно поймать, Хеймитч.

— Обычно мелкая дичь на Играх ловится довольно легко, зрителям не интересно смотреть, как трибуты от голода с места не двигаются. Но не начинай есть в первый день, выжди.

— Посмотреть, не начнут ли они умирать от съеденного?

— Да, — Хеймитч на секунду отвлекается, будто вспоминая что-то сугубо свое. — На арене может быть отравлена еда или вода. Потерпи, смотри на других.

Я знаю — он вспоминает свои игры. Тогда была самая красивая арена за всю историю, и самая смертоносная.

— Ты подготовлена лучше, чем думаешь, — говорит он.

— А ощущается иначе.

— Это нормально. Тебя ведь не тренировали как профи.

Конечно, он хочет поддержать, но это только больше заставляет меня нервничать.

— Вик, — он наклоняется ко мне и смотрит в глаза. — В конечном итоге все решают инстинкты. Отпустишь себя, как когда я напал на тебя — и все будет хорошо.

— Ты не пытался убить меня по-настоящему.

— Без разницы. Инстинкты те же.

Мы надолго замолкаем. Тишина не кажется удручающей. Он покручивает стакан в руке, я ем орешки в шоколаде.

— Я хочу, чтобы ты сама выбрала — бежать к Рогу Изобилия или прятаться, — кажется, именно над этим он размышлял последние минуты.

— Ты говорил, что я не переживу холод без припасов?

— Но на Арене будешь ты. Тебе решать, — он добавляет другим тоном, — я не хочу, чтобы ты погибла, из-за того, что я послал тебя к Рогу.

Хеймитч отпивает из стакана, а я смотрю на него. Это ответственность. Если я проиграю, то потеряю не только свою жизнь и заставлю семью оплакивать меня. Для одного человека, который вопреки здравому смыслу и инстинкту самосохранения поверил в меня, это тоже станет потерей. Конечно, никто в дистрикте никогда не узнает, что ему было не плевать. Но ему не плевать, я это буквально кожей чувствую. Только сейчас замечаю, что на столе снова стоит виноград. Ухмыляюсь совпадению. Секунду подумав, делая вид, будто тянусь за ягодой и шепчу ему на ухо:

— Я не умру.

И я верю в это.

Я отстраняюсь, а он накрывает мою лежащую на столе руку своей. Замирает. Несколько мгновений спустя открывает глаза и отпускает.

— Хорошо.

Кажется, я не была готова к такой ответственности.

Игра всей твоей жизни

Мне казалось, что в ночь перед Играми будет сложно уснуть. Но я отключаюсь, едва коснувшись подушки.

Утро обрушивается мне на голову. Открываю глаза, чувствуя, как подкатывает тошнота. Сегодня день старта Голодных игр. Тру лицо руками, глубоко вздыхаю. Все, что я должна сделать до старта, всплывает в голове списком.

Мне удается плотно поесть и выпить полтора стакана воды. Это сейчас главное. Я простояла минут 15 под горячей водой, будто стараясь напитать тело теплом заранее, хотя, конечно, это так не работает. Надела форму для тренировок. Я в этом на час максимум, ведь осталось совсем немного времени. Спустя полчаса я готова лететь в пункт старта. Хеймитча все еще не видно. Уже думаю о том, что он напился, решив пропустить первый день. Сажусь в планет. Оглянуться напоследок желания нет — это всего лишь ловушка, это не дом.

Впервые лететь. В других обстоятельствах мне было бы не по себе. Я не боюсь высоты, когда контролирую ее. Здесь же я не влиянию ни на что. Но какой смысл бояться падения, когда ты летишь к Арене?

В комнату старта меня не сопровождает стилист, лишь костюм трибута одиноко висит на стойке для одежды. Не скажу, что я расстроена.

У меня 15 минут до запуска.

Открываю чехол и понимаю, что наша догадка подтвердилась.

Штаны из плотной теплой ткани. Темно-серые, цвета мокрого камня, с несколькими карманами и карабином. Белая футболка. Светлый, достаточно плотный вязанный свитер. И — я не могу не заметить хорошую работу, не смотря на ситуацию — коричневая дубленка, длинной доходящая до бедра, с серым меховым воротником. Видимо, они хотят создать максимально реалистичную картинку. Сразу же вспоминаются рисунки из книжек про викингов и далекую Скандинавию.

Надев костюм, я понимаю, что мех и плотные ткани — скорее иллюзия тепла. К костюму не прилагаются перчатки или шарф, ни одного термального предмета одежды.

На ногах у меня черные матовые полуботинки. В них удобно, по крайней мере сейчас. Заканчиваю регулировать по своей ноге шнуровку, как вижу Хеймитча.

— Тебе идет, — он останавливается у двери и долго смотрит на меня. Глаза у него задумчивые и пьяные.

— Ты спал сегодня?

— Это я должен спрашивать, — кривится он.

Я молчу.

— Почти не спал. И я немного пьян, — он трет глаза, тон у него почти извиняющийся.

— Я вижу.

Я хмурюсь, стараюсь не дрожать. Он пришел, и я тут же расклеилась. Чёрт.

— Мне очень страшно, Хеймитч, — взять себя в руки не получилось. Сжимаю пальцы, переплетая их в замок, глубоко вдыхаю.

— Эй… — Хеймитч подходит ко мне за долю секунды. Хватает за сцепленные руки. — Посмотри на меня.

Не хочу поднимать взгляд, не хочу плакать.

И он сгребает меня в объятия. Крепко.

— Ты справишься. Из всех, кого я знал, только ты можешь, — шепчет мне куда-то в волосы, затянутые в тугой пучок. — Не думай ни о ком. А главное — не думай, как ты будешь жить дальше. Доверься инстинктам, — он продолжает говорить, и я внимательно слушаю, уткнувшись ему в воротник рубашки. — Я смотрю на тебя и помогу, когда будет нужно. Ты не останешься там одна, как я.

«Тридцать секунд до запуска» — оповещает искусственный голос.

Хеймитч матерится в ответ.

Он провожает меня к старту.

Я продолжаю смотреть на него. Время то ли идет слишком быстро, то ли замерло, остановившись на месте — я не понимаю. Меня окружает стеклянная стена. Я цепляюсь за его уверенный взгляд.

10 секунд до запуска.

— Хеймитч, — окликаю в последний момент. — Ты сделал все, что мог.

Лифт поднимает меня наружу.

Голова кружится. Я дышу, я дышу, я дышу. 63 голодные игры начинаются.

Звучит обратный отсчет. Я стою на диске, верчу головой по сторонам. Ландшафт серый, холодный. В этом году Рог Изобилия — остров с большим костром и хижиной рядом. Вокруг замерзший пруд, покрытый снегом. Выцепляю взглядом ближайшие рюкзаки — шагов 10 от пьедестала. Можно провалиться под лед. Оглядываюсь назад — негустой лес за спиной, открытая каменистая местность передо мной. Ничего не взять или рискнуть умереть в первые минуты?

3

2

1

Едва не пропускаю старт.

Принимаю решение.

Ступаю на лед, к ближайшему рюкзаку, трибут слева от меня вырывается вперед, и я слышу крики. По дороге подхватываю сумку с чем-то свернутым.

Под кем-то проваливается лед, отовсюду доносится треск и крик, кто-то бросает копье в противника справа от меня. Стараюсь не упасть, но и следить, чтобы в меня ничего не летело. Звуки первой пушки. Легкие горят — это я слишком часто дышу. Кровь на льду справа от меня. Вижу, как кто-то уже нашел лук. Нужно уходить. Хватаю рюкзак. Уже готова развернуться, как вижу девушку со светлыми волосами. Она бросает в меня топор. Нагибаюсь, и топор пролетает над моей головой. Она зла. Хочет бежать за мной, делает шаг и проваливается. Замираю. Это я ее убила? Или она сама упала? Он упала, потому что побежала за мной. Она послала за мной топор. Мысли заканчиваются с еще одним выстрелом пушки. Скольжу в сторону деревьев. Только бы не провалиться. Я все ближе. Еще три шага. Ступаю на землю. Бегу прочь, так быстро, как могу, подхватывая по дороге топор.

Я бегу, бегу, бегу, бегу. Пока ноги не начинают заплетаться. Останавливаюсь, сплевываю вязкую слюну. Прячусь за деревом. Изо рта идет пар. Лихорадочно пытаюсь сообразить, по какой траектории движутся остальные. Хеймитч говорил, что первые 2-3 километра все движутся прямо от пьедестала. Как правило. Сколько пробежала я? Хеймитч. Вспоминаю о нем, стараюсь мыслить рационально. Вот я, Игры уже начались. Это моя арена. Я стою, прижавшись к большой сосне. У меня есть рюкзак с чем-то, спальник и топор. Каков мой план?

Каков твой план?

Раздается еще один выстрел.

Я прикасаюсь к земле. Она мерзлая и сухая. Совершенно нет грязи, по крайней мере на этом участке. Первые ветки на соснах очень высоко. Снег на земле фрагментами, его немного. Прислушиваюсь: шума воды не слышно. Что, если замерзшее озеро — единственная вода на арене? Мне нужно идти дальше. Здесь все не в мою пользу, мне нельзя останавливаться. Но сначала смотрю, что в моем рюкзаке.

Первое, что нахожу — две солевые грелки. Становится легче, хотя бы насмерть я не замерзну. Моток эластичного бинта. Маленький складной нож, лезвие сантиментов 6. Сэндвич с чем-то, на холоде он не испортится. При виде следующей находки у меня расширяются глаза — 4 таблетки жаропонижающего. Или мне попался очень хороший рюкзак, или организаторы в этом году щедры. На дне лежит пара печаток на меху и небольшой котелок, который можно использовать как флягу. Задумываюсь: если он пуст, значит ли это, что вода в этом году не ценный ресурс? Возможно, здесь есть питьевые родники?

Я складываю все назад и привязываю спальник к рюкзаку. Надеваю перчатки. Проверяю топор, ударив им по земле — достаточно острый. Затираю след. Отгоняю видение, как этот топор врезается в мою голову. Мне нужно продолжать двигаться. Удивительно, что я до сих пор не попала в ловушку, учитывая, что неслась, не разбирая дороги, лишь бы только убежать. Больше не бегу. Смотрю, куда ступаю. Рюкзак за спиной меня успокаивает. По крайней мере, на сегодня я обеспечена теплом. Конечно, я постараюсь стерпеть холод, но, если что, у меня есть солевые грелки. Тепла каждой хватит часа на 4, так мне рассказывали. Из плохого — мне не из чего и нечем добыть огонь, чтобы прокипятить грелки. Только так можно возобновить их. Но у меня есть топор, и это очень хорошо. Намного лучше копья или стрел в моем случае. Вспоминаю, что не узнала цвет спальника. Останавливаюсь и раскрываю сумку. Темно-серый. Будет не слишком заметен, хорошо.

Из плохого — у меня нет воды. И есть меньше двух суток до начала острого обезвоживания. Надеюсь, целый литр, выпитый перед стартом, мне поможет. Господи боже, кажется, это было год назад.

У меня нет огня.

Еще один выстрел из пушки.

Скоро вечер, мне негде прятаться. Я ускоряю шаг.

Трибутов не слышно. Деревья не слишком густые, но, по крайней мере, они есть.

Смотрю на верхушки, покрытые тонким слоем снега, почти черную землю с растяжками снега и серое небо. Наверное, здесь могло бы быть красиво. Равнодушная, холодная, каменисто-земляная красота. Я обхожу снег, чтобы не оставлять следов. Все время смотрю по сторонам, не движется ли кто параллельно мне. Под ногами начинает появляется все больше веток, вижу впереди несколько огромных деревьев.

Засмотревшись на дерево, не замечаю, как подо мной лопается сухая ветка. Но это не ветка. Меня дергает за ногу. Чувствую, как взлетаю вверх, вскрикиваю. Я вишу вниз головой, схваченная за правую ногу. Вокруг нее затянулась петля. Смотрю на землю подо мной широко распахнутыми глазами. Распорядители поймали свою добычу. Прямо подо мной лежит топор, который я выронила от испуга. Шиплю на себя в обиде. Ну что за беспомощное создание. Правая нога начинает неметь, я чувствую выпирающую на лбу вену. Нужно выбираться. Настолько осторожна я еще никогда не была. Снимаю рюкзак, понимая, что это моя последняя надежда. Напрягаю руки и выгибаю спину, удерживаю его на весу. Мне удается достать нож. Чувствую себя пойманным зверьком. Наверное, зрители сейчас веселятся. Подо мной метров 5-6 высоты. Нельзя падать на спину, но перекрутиться в воздухе я не успею. Только сейчас полностью осознаю, что у меня не такая уж хорошая физическая форма. Едва дотягиваюсь до веревки. Ногу ужасно тянет, мышцы горят от щиколотки и до шеи, я сцепляю зубы. Одной рукой хватаюсь как можно выше за веревку, другой начинаю резать. За секунду до падения усиливаю хватку выше ножа, из-за чего мои ноги опускаются вниз раньше, чем я начинаю падать. Мгновение спустя срываюсь, приземляясь на ступни. Ноги подкашиваются, я заваливаюсь на землю. Ступню прошибает боль. Я прячу лицо, не желая, чтобы они видели мою слабость, и какое-то время лежу, стараясь просто дышать. Потом сажусь прямо на землю и ощупываю ногу. Ясно, сегодня я далеко не уйду.

На лес опускается туман, окутывая все сыростью, будто подтверждая мои мысли. Срезанную петлю нужно забрать с собой, ни к чему указывать противникам направление. Поднимаю с земли топор, отряхиваюсь. Ладони грязные, на коленях земля, но вытереть нечем. Договариваюсь с собой дойти до полосы кедров впереди. Нога подкашивается при каждом шаге, и я стараюсь снизить на нее нагрузку. Черт возьми, первый день еще не закончился, а я уже травмировалась.

По крайней мере, ты жива, —проносится голос в моей голове.

Вариантов ночлега не много, из-за ловушки я потеряла и время, и силы. Решаю переночевать на дереве. Оно широкое, с пышными ветками. Вряд ли ночью меня на нем заметят.

Забираться тяжело, рюкзак тянет меня вниз, я не могу давать упор на правую ногу. Страхую себя, вгоняя топор перед собой. Я добираюсь до массивной ветки, опираюсь о ствол и тяжело выдыхаю пар ртом. Впервые с начала игр немного расслабляюсь. Я на дереве, можно закрыть глаза и представить, что я в лесу дистрикта, высоко над землей и никто меня не найдет. Но я на Играх. В подтверждение этому в тишине гремит еще одна пушка. Достаю мешок, накрываю себя им. Не рискую залазить внутрь, и пристегиваю мешок вместе с собой к дереву. Хорошо, что в комплекте есть крепления. Получается своего рода одеяло.

Надо мной холодные звезды. Интересно, что сейчас делает мой мир? Родители, малые, мои знакомые в дистрикте, Хеймитч? Он рассказывал, что менторам на экран выводят основную картинку, как все видят зрители, а рядом еще две — с трибутами дистрикта. Хочется думать, что ему есть дело до моих передряг. А вот для остальных я на дереве — не самая интересная сюжетная линия. Вряд ли я в эфире. Нахожу взглядом ближайшую камеру, слева и немного ниже. И тихо говорю:

— Я в порядке. Увидимся утром.

Конечно, я не жду ответа, но от мысли, что я здесь не одна, становится спокойней. Довольно быстро засыпаю.

Небо озаряется ярким светом, включают запись гимна. Я открываю глаза. Девушка из 1, парень из 3 дистрикта, оба из 5, мальчик из 6, девушка из 9 и девушка из 10, оба из 11.

9 участников за первый день. Едва ли не рекорд. Можно ли ожидать, что завтра организаторы повременят с испытаниями? Я не знаю. Стараюсь прогнать прочь изображения павших трибутов, но они светятся на обратной стороне век, стоит закрыть глаза. Укутываюсь плотнее и проваливаюсь в неглубокий сон.

Под утро начинаю дрожать так, что мышцы сводит. Голова болит от холода, лицо горит. Зарываюсь носом в мех дубленки, чтобы согреть вдыхаемый воздух. Больше не сплю. В стороне слышны завывания, это явно кто-то хищный. Над горизонтом поднимается оранжевое солнце. Даю себе еще примерно полчаса и решаю выдвигаться. Днем на дереве меня могут заметить, не нужно испытывать судьбу. Я продолжаю идти дальше от Рога Изобилия. Нога все еще болит. Нахожу длинную палку и использую как трость. Я бы могла идти без нее, но лишним не будет. Может, организаторы воспримут это как слабость и не станут сегодня меня трогать.

Редкий лес оживает и немного сводит с ума: я дергаюсь от разнообразных звуков живности. С восходом солнца становится немного теплее. Согреться от его лучей не выйдет, но хотя бы меньше знобит. Все размышляю о 9-ти жертвах вчерашнего дня. Умерли ли они только в бою и ловушках? Так много за один день. Похоже на то, что вода или добыча отравлены. И как по заказу, я начинаю улавливать шум воды вдалеке.

Метрах в 500 от меня небольшой водопад. Вода стекает по серым безжизненным камням, пенится и замерзает дальше по руслу, образовывая лед, разбиваемый новым потоком воды. Это практически открытая часть арены, и мне становится не по себе — кажется, прямо в эту секунду в меня прилетит стрела или еще что.

Снова прячусь в деревьях и решаю наблюдать. Возможно, мне повезет, и какая-то живность придет к водопою? Первой пить воду я не собираюсь. Не сразу замечаю кролика с обратной стороны ручья, но хорошо слышу тихий писк, когда его подстреливают. Кажется, перестаю дышать. Из-за горы появляются парень из первого и девушка из второго. Профи объединились. Они с довольными лицами подхватывают добычу. Пока трибуты сконцентрированы на ней, падаю на землю на живот и осторожно накрываю себя спальником. Цветом он похож на землю, как и мои волосы. Холодно ужасно, но я должна посмотреть, отважатся ли они его съесть. Профи тем временем не особо беспокоятся о конспирации, то ли зная местоположение остальных сильных соперников, то ли расслабившись после большого количества смертей вчера. Они стягивают дрова поближе к лесной опушке, но я все равно их вижу. Радуюсь, что мне хватило ума лечь на рюкзак. Не глядя достаю из бокового кармана грелку и раздавливаю ее в руках. Она мгновенно начинает твердеть. Запихиваю ее за пазуху и блаженно выдыхаю.

Через несколько минут к ним присоединяется парень из 4-го. Я едва не матерюсь. Представляю, как Хеймитч бьет себя по лбу, наблюдая за моими действиями.

«Она лежит на мерзлой земле посреди арены с грелкой у груди и смотрит, как 2 профи и еще какой-то парень греются у костра. Вот она — надежда ментора».

Начинаю тихонько хихикать в воротник — наверное, у меня сдают нервы.

Проходит примерно полчаса, они жарят кролика и начинают его есть прямо с огня. Ничего не происходит. Жду еще примерно столько же. Ничего, они в порядке. Но воду из родника не пьют, хотя могут даже прокипятить ее. Что ж, я узнала, что хотела.

Осторожно поднимаюсь на колени, сгребаю рюкзак и снимаю спальник, пока они отвлеклись. И в этот момент слышу издалека:

— Вот там! Там, за деревьями, — в меня летит стрела. Снова падаю на землю.

— Через подъем, быстрее!

Черт меня дери.

Хватаю топор и что есть силы бегу вдоль реки, так, чтобы деревья меня скрывали хоть немного. Игнорирую боль в ноге — ее можно пережить, в отличие от столкновения с моими преследователями. Минут через 5 оглядываюсь. Не вижу их, но точно знаю, что они следуют за мной. Они профи, хищники.

Беги, барашка, беги.

Впереди вижу мальчика из 7, самый юный трибут. Он замечает меня секунду спустя и достает меч.

Кричу, проносясь мимо него на достаточном расстоянии.

— За мной профи, беги! Потом разбираться будем! — оборачиваюсь, он изумленно таращится на меня: наверное, думал, что я по его душу. И тоже начинает бежать. К моему удивлению, вместе со мной. Мы бежим вместе, он впереди меня. Я уже выдохлась. Делаю резкий крюк, увидев свал камней. Самый большой и плоский из них нависает над землей, образовывая маленькую пещерку. Заглядываю в это ущелье, больше похожее на каменный гроб. Подтягиваю к себе большой валун, чтобы закрыть вход.

— Залезай — едва не запихиваю мальчишку.

— Ты первая.

— Ты не закроешь вход. Я сильнее. Лезешь или здесь остаешься? — в венах бурлит адреналин, они могут нагнать нас в следующую секунду.

Он смотрит мне через плечо, взвешивая варианты и лезет.

Я забрасываю рюкзак, спальник и залажу следом. Места совсем нет. Шипя, выгибаю руки и подтаскиваю ко входу камень, закрывая нас от внешнего мира.

Лежим не шевелясь. Я борюсь с желанием сбежать: слишком мало пространства, слишком темно, и это ужасно давит на меня.

— Почему ты меня не убила? — слышу шепот слева от меня, чужое дыхание обдает мое ухо.

— Я не убиваю детей.

Только сейчас замечаю, что меня больше ничего не греет возле грудной клетки. Боже, ну что я за беспомощное создание. Даже не заметила, как грелка выпала.

Слышу еще один выстрел из пушки — уже третий за сегодня. Минут 10 спустя довольно близко к нам раздаются голоса. Не могу разобрать их речь, но они приближаются. Мальчик не шевелится. Замираю, стараюсь даже не дышать. Если они решат проверить валуны, они нас найдут и убьют. Такая бессмысленная смерть. «Как и все на Играх» — думаю я. Но они идут дальше. Ребенок пытается что-то сказать.

— Шшшшш, — слегка толкаю его в плече.

Не знаю, сколько проходит времени. Я не решаюсь вылезти. Закрытое пространство теперь кажется уютным. Я не хочу снова видеть арену, думать, кто или что может меня убить. Хочу остаться здесь, пока Игры не кончатся.

«Если ты не двигаешься — ты не интересна зрителям. Поверь, организаторы быстро это исправят», — вспоминаю слова Хеймитча, брошенные им за несколько дней до начала Игр. Ну конечно, зверьки должны быть интересными, иначе капитолийцам будет скучно.

Еще некоторое время снаружи ничего не происходит, и я решаюсь вылезти.

Даю глазам несколько секунд, привыкнуть к свету. Чувствую, что снова начинает холодать, близится вечер. Я потратила полдня ничего не добыв. Жажда становится все ощутимее, у меня всего одна грелка вместо двух, все еще нечем развести костер. Все это было для того, чтобы узнать — дичь можно есть, а вода в ручье опасна. И пусть это знание фактически спасло мне жизнь, я все равно зла. То ли на себя, то ли на эту чертову Арену, в которую меня загнали.

Слышу, как мальчишка выбирается вслед за мной. Собираюсь вернуться к реке, может, еще какая-то живность придет. Силки я поставить все равно не могу, нет веревки.

— А ну стой, — раздается у меня за спиной.

Вот, значит, как. Закатываю глаза, чувствую досаду. Хотя, чему удивляться. Это ведь Арена.

— Повернись, — его голос дрожит.

Я оборачиваюсь, расслабленно держа топор в правой руке. На мою грудь направлен меч.

— Сражайся! — он машет оружием, не задевая меня.

Этот ребенок на год младше моего брата. Светловолосый, светлоглазый.

«Хеймитч, что мне выбрать: умереть от рук ребенка или убить ребенка?» — мысленно спрашиваю я.

Он не начинает драться первым, стоит, держа меня на расстоянии вытянутой руки.

7-й дистрикт, рубка дерева, заготовка леса. Интересно, чувствует ли он себя в этом лесу как дома?

— Нет, — просто говорю я и отбрасываю топор.

— Ты должна драться! — у него дрожит нижняя губа, брови сведены.

— Зачем?

— Таковы правила! Нужно драться или погибнуть! У тебя нет выбора! — он почти кричит, меч дрожит в его руках.

— Можешь убить меня или пойти со мной искать еду, — наверное, выгляжу сейчас очень равнодушной.

— Я должен тебя убить. Иначе не выиграть. Я хочу вернуться домой. Если я не убью тебя, ты ударишь меня исподтишка. Ментор предупреждала меня. Ты меня убьешь, — он уже не смотрит на меня, просто тараторит себе под нос, широко распахнув глаза.

Подхожу к нему, не обращая внимания на меч. Беру за плечи. Смотрю.

— Я тебя не убью. Я обещаю.

Он поднимает взгляд, и я только сейчас замечаю, что его глаза цвета неба. Не такого, как сейчас у нас над головой, нормального. И из них так же течет вода. Он смотрит на меня, тяжело дыша через нос. А потом прижимается ко мне, очень крепко обвив руками.

Бедный ребенок.

Я обнимаю его. Легко перебираю одной рукой, пока он не перестает дрожать. Шепчу, так, чтобы по ту сторону не услышали:

— Я буду защищать тебя.

Он поднимает голову, но все еще не отпускает меня:

— Почему?

— Потому что я такая, — улыбаюсь ему, подушечкой пальца касаясь покрасневшего носа. — Ну что, пойдешь со мной к речке? Может, увидим какую-то живность. Огня у меня нет, но на будущее…

Он кивает и тоже немного улыбается.

— У меня есть веревка. Может тебе нужно…

Чувствую, как мои глаза загораются.

— Отлично! Поставим силки. Вдруг до утра в них кто-то попадет.

Перечисляю, что есть в моем рюкзаке, и мальчик делает также. Я не знаю его имени, я ведь специально не запоминала ничьих имен.

Итак, у него веревка, немного орехов, термоткань, пустая бутылка для воды, складной нож и шарф, который сейчас на нем.

Заканчиваем с силками, когда уже темнеет. Решаем переночевать в той же пещере. Делим на двоих бутерброд, потому что голодно так, что не уснуть. Он предлагает свои орешки, но я отказываюсь — лучше оставим на потом.

Мальчик залазит первым, я временю. Сажусь на камень у пещеры и смотрю на звезды. Анализирую события прошедшего дня. Я обзавелась напарником. Кто-то скажет, что он лишний груз и обуза, но мне все равно. Не хочу быть одна. Как и он. Все еще нет воды. Завтра — двое суток как я не пила. Никогда не думала, что мозг может жечь, но именно это я сейчас чувствую. Съеденный бутерброд будто застрял в горле. Нам необходимо завтра найти воду. Но я не знаю, где искать.

— Хеймитч, у меня нет воды, — закрыв глаза, шепчу я.

Лес отзывается уже привычными звуками. Я залажу в наш каменный гроб. Мы делим один спальник, я прижимаю мальчика к себе крепче, чтобы сохранить тепло и укрываю нас обоих термотканью.

— Спи, — шепчу я и через несколько минут засыпаю сама.

Гимн пропускаю. Я считала, погибло двое. Этой информации мне достаточно.

Меня будит писк, будто папин будильник из комнаты родителей. Хмурюсь в темноте и мгновение спустя вспоминаю, где я. Инстинктивно хватаюсь за топор и рюкзак. Бьюсь головой об «потолок». Вместе с ударом вспоминаю, что это за звук. Раскапываю вход и лезу наружу. Отстегиваю контейнер, чтобы он не пищал, и читаю записку:

— Свети ярко. И слушай мальчика, ну в самом деле! — Хеймитч.

Улыбаюсь сильнее, чем позволяет ситуация. Теперь я точно знаю, что ментор меня слышит. Раскручиваю контейнер. Хоть бы немного воды. Вижу огниво. Стараюсь, чтобы эмоции не отразились на лице, еще решат, что я неблагодарная. Но у меня все еще нет воды…

И слушай мальчика, ну в самом деле!

— Мальчик! — окликаю я и наполовину залезаю в пещеру. — Где взять воду?

Он сонно моргает.

— Это просто. Можно топить снег. Собирать в бутылку и держать в рюкзаке под термотканью, пока не растает.

— Ты не отравился?

— Нет. Родники отравлены. Но снег падает из неба, он чистый. Наверное. В общем, я не отравился.

Прячу лицо в ладонях и смеюсь. Какое облегчение. Вода вокруг нас, только растопи. И у меня есть огниво. Более прекрасного утра в аду и представить сложно.

— Почему ты раньше не сказал?

— Думал, ты знаешь.

— У нас есть огниво. У нас будет огонь, — радостно заявляю я, хлопая его по плечу. — Вылезай.

Наполовину вылезаю из пещеры и продолжаю улыбаться. Вспоминаю, что не поблагодарила.

— Хеймитч, спасибо. Спонсоры, спасибо, — я опускаю голову в знак благодарности, лишним не будет.

На этот раз мне не нужно стараться быть приветливой. Боюсь представить, сколько стоит огниво на холодной арене.

День проходит достаточно спокойно. В силках мы находим нутрию. Решаю не думать о том, что нутрии в таком холоде не живут. Мальчик собирает у воды сухой камыш, мы быстро сооружаем костер и разводим огонь.

Сразу видно — он из 7 дистрикта. Мы кипятим воду в моем казанке. На всякий случай. Едва дождавшись, пока она закипит, ставлю казанок в снег, и уже через несколько секунд пью, обжигая горло. И подумать не могла, что можно так скучать по воде. Костер мы развели вдалеке от нашего убежища, так как собираемся использовать его снова. Я раздавливаю грелку, и мы делим время пополам. А потом кипячу ее снова. Она готова к использованию.

Мальчик рассказывает, что парень из второго и девушка из четвертого объединились, что не очень часто происходит на Играх, они заняли Рог и греются у костра. Никто не пытается их оттуда вытравить, ведь можно провалиться. Восьмой дистрикт держится вместе. Его напарницу убили прошлым утром. Теперь я понимаю, чью пушку слышала. Не пытаюсь жалеть его, но в душе сожалею. Когда начинает смеркаться, мы тушим огонь и возвращаемся к пещере. Решаем лечь спать пораньше, в первую очередь потому, что не хотим рисковать — мы не знаем, где многие из трибутов.

Утром я вылезаю из пещеры и не могу поверить глазам. Белый цвет ослепляет, все вокруг покрыто снегом.

— Черт, — со злости швыряю камень, он приземляется у дерева.

Теперь от каждого шага будут оставаться следы. Я уже наследила, как только высунула ноги. Как, ради всего святого, мне здесь спрятаться? Распорядители хотят посмотреть на стычки трибутов. Видимо, игрушки становятся скучными, к тому же вчера никто не умер. Недалеко от дерева, где лежит брошенный мной камень, слышу рык. Утробный, хищный рык. А вот и первый противник. На данный момент не трибут.

«Сражайся или беги, используй отвлечение», — мгновенно вспоминаю слова Хеймитча.

— Мальчик, подай мне топор. Медленно, — он тоже слышал этот звук. У моей руки появляется рукоятка топора. — И зайца.

— Спрячься и не выходи, — я говорю тихо, почти не дыша.

— Я с тобой.

— Нет, — в эту секунду я вижу огромного кабана, идущего ко мне. Глаза у него блестят, а мои округляются еще больше. Нужно действовать.

— Прячься, — кричу я.

Бросаю хищнику зайца, а сама бегу что есть сил вглубь леса.

Он несется за мной, я слышу топот его ног. Под ногами скрипит снег, но сейчас мне все равно на следы. Зверь утробно рычит. Кабаны могут выпотрошить внутренности одним ударом. Стараюсь ускориться, сил все меньше. Он приближается, не нужно даже оборачиваться, чтобы это понять. Судорожно думаю, куда лучше бить. От мальчика я его уже увела. И тут слышу разъяренный рев, кабан замер. Резко оборачиваюсь. Мальчик бросил в него меч. У кабана новая цель. У меня есть мгновение. Подпрыгиваю к зверю и вбиваю топор ему в спину. Он воет. Начинает кружиться. Я держусь за него и давлю на топор что есть силы, пока не чувствую, как животное оседает. Я вся в крови, но не замечаю этого. Я жива, мальчик тоже.

— У него мясо синее, — невпопад говорит мальчик.

Перевожу взгляд, и правда — синее.

— Переродок, наверное.

— У нас в лесу кабаны меньше.

— Нужно возвращаться. Мы наделали много шума и оставили следы, — говорю я, пытаясь оттереть руки о снег.

Добравшись до пещеры, забираем вещи и идем дальше. Уходя, напоследок оборачиваюсь. Как бы там ни было, только в этой пещере я чувствовала себя в безопасности. Пусть и иллюзорной.

Несколько часов мы идем практически не разговаривая. Погода морально давит. Оборачиваюсь и каждый раз вижу наши следы, тянущиеся вдаль. От этого хочется быть как можно тише, незаметней. Пытаюсь понять: мы далеко от соперников, и поэтому они нас не обнаружили, или они услышали вой кабана и решили держаться подальше. Ответа так и не нахожу. Вот бы увидеть арену целиком, как видят ее зрители. Как я сейчас им завидую. И не только из-за обзора.

Пушка больше не гремела, а вот с солнцем в этой преисподней явно что-то происходит. Еще пару минут назад пробивавшееся сквозь тучи, сейчас оно полностью закрыто тугим, серым и непроглядным небом. Только небольшой, отчего-то красный отблеск проглядывается. Такое чувство, будто небо опускается на землю. Горизонт размывается, все вокруг сереет. Я смотрю по сторонам, но понимаю, что в этой мгле не разгляжу противника. Надеюсь, как и он нас.

— Не нравится мне это, — говорю я, тыча в небо и плотнее натягивая воротник. — Нужно поскорее найти укрытие.

Будто распорядители только и ждали моих слов, для пущего эффекта.

Порыв холодного ветра ударяет в лицо. На мгновение все накреняется под его мощью — деревья, мы… Обычный ветер не бьет с такой силой. С неба начинает сыпать снег. Мне хватает секунды, чтобы понять — он похож на колкие кусочки стекла, врезающиеся в тело.

— Сейчас будет буря! — кричу, хватая мальчика за руку.

Ветер со снегом закручивает нас, я практически ничего не вижу. Больно дышать, легкие горят. Лицо раз за разом царапает. Со всех своих сил иду сквозь бурю и тяну мальчика за собой. Каждый шаг дается все сложнее, хочется орать от бессилия перед выдуманной распорядителями стихией. Снега все больше, если мы упадем — они с радостью нас им завалят. «Я не умру в холоде, идите к черту», — хочется кричать, но я не рискну сейчас и рта открыть. Ребенок спотыкается и падает на одно колено. Рывком поднимаю его и закрываю собой, крепко прижимая к себе.

— Иди. Нужно идти или мы умрем, — горло горит, не уверена, что он услышал меня.

Мальчик прижимается к моему правому боку и продолжает идти. То ли хватаясь за меня, то ли подталкивая меня вперед. Кажется, эта буря будет бесконечной.

— Хеймитч! — кричу я, запрокинув голову. У меня больше нет сил. Но я иду дальше, я так не умру.

«Я не умру здесь, я не умру здесь», — единственная мысль остается в моем сознании.

Буря заканчивается так же внезапно, как и началась. Мы падаем на землю. Меня тут же скручивает спазм кашля. Я не могу дышать и не могу перестать кашлять. Кажется, меня рвет. Ребенок лежит неподвижно, все еще кутаясь в свой шарф. Он выглядит, будто умер.

Подползаю к нему и хватаю за плечи.

— Мальчик! — кричу я в панике, трясу его изо всех сил. Откуда они только взялись.

Он открывает глаза, и я оседаю на землю, выдохнув.

— Ты потерял сознание? — говорю я, инстинктивно проверяя пульс на его шее.

— Я не знаю. Все закончилось?

— Да, — киваю. — Ты молодец.

— Я хочу спать.

— Я знаю. Я тоже хочу прилечь. Но нам нужно двигаться. Где-то ведь должно быть нормальное укрытие. — Я помогаю ему подняться и на мгновение обнимаю.

— У тебя все лицо в царапинах, — говорит он с беспокойством в глазах.

— А у тебя лоб, — я опускаю взгляд на шарф в его руке. — И шарф истрепался.

К счастью, мы не потеряли рюкзаки. Я заставляю мальчика стащить насквозь мокрый шарф и выпить воды. Потом набираю остатки снега. Эта часть арены более подходящая для временного пристанища. Здесь меньше снега, его можно обойти. Земля влажная, кое-где виднеются вечнозеленые кустарники. Я слышу голоса птиц. Резко выдыхаю через рот — пара почти нет. Значит температура воздуха не ниже 9 градусов. Разве что только организаторы не наплевали окончательно на законы природы. Учитывая бурю — они могли.

Слышим объявление о пире возле Рога Изобилия. Не сговариваясь, продолжаем идти дальше. Чтобы там ни было приготовлено для нас, рисковать в нашем случае — сродни безумству. Но значит ли это, что все трибуты отошли достаточно далеко от Рога?

Вся одежда на мне влажная от растаявшего снега, но переодеваться все равно не во что. Достаточно близко к нам гора странно-идеальной формы. Внизу выемка, в которой, теоретически, можно спрятаться. Нужно проверить.

— Может, лучше переночуем на деревьях? — говорит мальчик.

— Мы не знаем, какая будет погода. Ты весь мокрый, — меня бросает в дрожь от одной мысли, что ночью будет мороз, а мы в этом.

Это рационально, и мальчик соглашается.

Мы доходим до горы достаточно быстро. Она каменистая, серая, безжизненная.

Убедившись, что в пещере никого нет, мы разводим огонь, раздеваемся до футболок, снимаем ботинки, кладем вещи ближе к огню и залазим в один спальник. Из еды только орешки, но сил ставить силки нет. Сама не замечаю, как отключаюсь.

Я не могу выбраться из сна.

Мне жарко, голова болит, руки и ноги ломит, я хватаю воздух сухими губами. Чувствую, как ребенок встает, но не могу ничего ему сказать. Я пребываю между странными, переливающимися в моей голове кошмарами и болью в моем теле.

Чувствую, как мою шею приподнимают. Из глотки рвется сдавленный стон.

— Виктория, тебе нужно попить, — к губам прислоняется горлышко бутылки. Голос мальчика дрожит. Я не могу понять почему. Разлепляю глаза и пью.

— Это жаропонижающее. Проглоти, — он кладет мне в рот таблетку. Снова пью и засыпаю, как только голова касается спальника.

Я резко вскидываюсь. В пещере пусто, но огонь горит. Тянусь за топором — его нет под рукой. Со лба скатывается мокрая ткань. Осматриваюсь. Мой рюкзак рядом с рюкзаком мальчика. Он меня не бросил. Не понимаю, который час и не уверена, который день. Слушаю свое тело. Горло как открытая рана, глаза и голова болят. Тошнит, но есть я не хочу. Урывками вспоминаю все, что было. Очевидно, у меня был жар, а таблетка сбила температуру. Надеюсь, надолго. Сглатываю, горло обжигает. Хватаюсь за шею — она даже по ощущениям воспаленная. Я снова ложусь и начинаю тихо злиться на себя, глядя в потолок. Это ведь нужно уметь, во время Голодных игр заболеть. Как будто мало мне трибутов и Арены, желающих меня убить. Теперь еще и мое тело играет против меня. Славно.

Слышу шаги. Топора нет. Убегать поздно.

— Ты проснулась, — слышу знакомый голос, а через секунду мальчик опускается возле меня.

— Привет. Как долго я спала? — касаюсь его локтя, чтобы дать показать, мол, со мной все в порядке.

— Сейчас около полудня. У тебя был жар, и ты бредила.

Закатываю глаза.

— Буря кого хочешь с ума сведет, — пытаюсь разрядить обстановку.

— Ты была очень горячей и не могла проснуться. Я поздно это заметил. Была уже ночь. Не знаю, сколько ты горела, — он будто бы оправдывается.

— Ты дал мне таблетку. Я помню.

— Да, и тебе стало немного лучше. Но я не знал, что еще делать…

— Спасибо, — улыбаюсь ему. — Ты мог вообще меня бросить. От меня ведь пользы никакой сейчас.

Его глаза загораются то ли злостью, то ли обидой.

— Я тебя не брошу. Ты ведь меня не бросила.

Киваю. Замечательный, честный мальчик.

— Куда ты ходил?

— Под утро я поставил силки, когда ты успокоилась. Две белки попались. И я набрал воды, тебе нужно много пить.

— Но тут нет снега… — я очень надеюсь, что нас не засыпало.

— Я прошелся до участка, где была буря.

Сердце ускоряется, стоит представить, что он бродил там один. Легкая добыча.

Как и ты, травоядная

— Не ходи больше один. Мне уже лучше, завтра пойду я.

Он касается моего лба.

— Мне кажется, жар возвращается.

— Не такой сильный, — убираю его руку. Не хочу говорить о том, каким ненадежным оказалось мое тело.

— Мама говорила, температура повышается на ночь. Сейчас день.

— Я буду в порядке. Особенно, если ты приготовишь нам обед, — криво улыбаюсь я.

Надеваю высохший свитер и штаны, снова залажу в спальник.

На самом деле, я не хочу есть. Но вот мальчику еда точно не помешает. Пока он возится с белками, я поворачиваюсь на бок и дремлю.

Потом мы обедаем. Пока едим, мальчик говорит, что я заболела, потому что у меня не было шарфа. Все горло открыто. А он дышал согретым воздухом через шарф. Говорит он так, что я понимаю — он чувствует себя виноватым. И откуда это в нем. Такая забота. Он меня почти не знает, мы даже не из одного дистрикта.

Откуда и у тебя.

После обеда я начинаю кашлять, что не очень хорошо. Прошу мальчика больше не выходить сегодня из пещеры и ложусь спать.

Ночью все повторяется. Мальчик дает мне сразу две таблетки. Среди ночи несколько раз просыпаюсь, заходясь в кашле.

Утром открываю глаза, когда только начинает светлеть. Тусклый свет расходится от входа в пещеру. Ребенок спит, свернувшись калачиком у меня под боком. Сейчас он выглядит еще меньше. Сын какой-то женщины, возможно чей-то брат. За эти дни мы не говорили о жизни в наших дистриктах. Но у меня было достаточно поводов убедиться — это хороший маленький человек. Которого Сноу отправил в ад. Думаю, этот мальчик на Арене стал олицетворением самого пугающего и мерзкого, что есть для меня в Играх.

Меня всегда задевало, когда на жеребьевке выбирали юных трибутов. В дистрикте мы обязаны смотреть Игры, но я всегда старалась улизнуть на самом начале. Возвращалась, когда бойня у Рога заканчивалась. К тому моменту, как правило, младшие участники были уже мертвы. С момента основания Игр, только двое трибутов младше 15 лет смогли победить. Но из года в год продолжают отбирать детей, у которых нет даже иллюзорного шанса. Есть ли шанс у этого ребенка? Даже если я умру, хотелось бы думать, что да.

Шансы, шансы… на Арене нас осталось четверо. Мой напарник погиб вчера вечером, и сейчас я не собираюсь думать об этом.

В полночь помимо этой фотографии, на небе загорелось фото парня из 1 дистрикта. Такого развития событий мы не ожидали.

— Думаешь, она убила его? Девушка из 4-го? — спросил мальчик. Когда небо погасло, он вернулся в пещеру и снова залез в спальник. Тени от костра играли на его лице.

— Не знаю. Думаю, она понимала, что он убьет ее, когда их останется двое.

— Думаю, она легко бы его убила. Во сне, например. Она пыталась напасть на меня во время тренировок. И она убила Тейру, — он говорит о своей напарнице. Я чувствую, как он ежится под спальником. Хочу сказать ему, что мне жаль. Но финал приближается. Не хочу давать лишних поводов скучать обо мне, если меня убьют.

— По крайней мере, теперь союза первого и четвертой нет. Думаю, до этого они нашли восьмую. Возможно восьмой был ранен, ты ведь говорил, что они были вместе, — стараюсь размышлять прагматично. Каждый из оставшихся для меня угроза. Они с радостью перережут мое измученное горло. И убьют мальчика, — Хочется думать, что в добром здравии только девушка из 4. Но лучше будем считать, что их двое, и они охотятся по одиночке.

— И они могут быть где угодно, — по взгляду мальчика можно сказать, он готов поверить, что они за нашими спинами.

— Завтра утром будем уходить от скалы. Она слишком заметная.

— Тебе все еще плохо.

— Я не умру ближайшие дни от пневмонии или что там у меня. А вот от их рук могу.

Мальчик кивает.

— И если нам удастся остаться вдвоем на Арене, я тебя не убью. Ты же знаешь? — шутливо толкаю его в бок.

Он смеется, на секунду становясь просто ребенком.

— Знаю. Ты такая.

И вот, я стараюсь не кашлять, лежа на спине ранним утром еще одного дня. Дрова тихо потрескивают, догорая, становится холодно. Поворачиваю голову к мальчику — он крепко спит. Последние два дня, приглядывая за мной, чтобы я не сгорела, он сам мало спал. Пусть отдыхает. Мне уже лучше. Встаю, стараясь не шуметь. Беру свой рюкзак и заодно топор. Чтобы осмотреться — сил хватит. Подпихиваю под мальчика спальник плотнее и выхожу на улицу.

Да, эта часть Арены мне нравится намного больше. Касаюсь пальцами земли — она сырая и пористая. Невысокие растения и кусты, редкие, но ветвистые деревья. Снега нет, но этой ночью был дождь, и ребенок, не спавший ночью, набрал нам воды. Меня смутило, что распорядители расщедрились на дождь. Как будто хотят, чтобы мы здесь оставались. Еще одна причина, почему я хочу двигаться дальше. Не теряя гору из виду, иду в сторону более крупных ветвистых деревьев. Мы бы могли на них взобраться…

Земля содрогается, будто от снаряда. Прямо в нескольких метрах от меня. Пригибаюсь и оборачиваюсь в сторону горы.

Не верю своим глазам. Мчу туда, где должен быть мальчик что есть силы. Магма течет с верхушки горы, поглощая все вокруг. Гора стала вулканом. Как бы я ни старалась бежать, лава быстрее.

— Мальчик! — кричу я, видя, как она закрывает пещеру. Мальчик не вышел. Я не могу идти по лаве, я всего лишь человек. Стою и смотрю как мальчик, который был слишком хорошим для Арены, сгорает. Я почти не слышу выстрела из пушки. Только магма, которая все ближе ко мне, заставляет мои инстинкты взять управление.

Бегу прочь, из-за дыма нечем дышать, облака красные. На меня падает несколько искр. Но я не чувствую ничего, будто это происходит не со мной. Останавливаюсь, лишь когда мои ноги касаются снега. Я падаю на колени и вижу перед собой только белый, холодный, траурный цвет. Сейчас я легкая добыча.

Легкие скручивает, из-за гари и бега кашель только усиливается. Механически откашливаюсь. Поднимаю лицо к красным облакам и закрываю глаза. Я в шоке. Но вместе с тем начинаю чувствовать что-то горячее, намного жарче моей температуры.

Ненависть.

Колкая, ядовитая ненависть. Ей меня учила бабушка. О ней шепотом говорила мама, когда на свой день рождения позволяла себе немного выпить. Эта ненависть всегда была моей подругой, но в раскаленной магме Арены она стала частью меня самой.

Я оборачиваюсь на вулкан, он неестественно быстро затухает, словно еще раз напоминая о своей извращенной природе.

Хочу найти ближайшую камеру и кричать в нее. Рассказать, что думаю о тех, кто смог сжечь мирно спящего ребенка. Но молчу, стискивая зубы. Хеймитч мне доходчиво объяснил, что бывает с недовольными.

Я не хочу сидеть на месте, мне нужно чем-то себя занять, иначе я взорвусь от увиденного. Я иду ближе к вулкану: не хочу оставаться среди снега. У меня был план, ему и буду следовать. Отрубаю от кустов ветки, небольшие, чтобы не было заметно. Сверяю тон с выбранным деревом. Очень схоже. Начинаю вязать их вместе, когда вижу планирующий парашют.

Надеюсь, Хеймитчу есть что мне сказать. Вижу записку и хватаю парашют еще до того, как он успевает приземлиться. Почерк неровный.

два слова.

«сражайся. прошу.»

Чувствую, что бледнею. Хеймитч видит всю Арену, в отличии от меня. Мгновенно обращаюсь в слух, но никого не слышу. Отхожу к дереву, чтобы прикрыть им спину и раскручиваю контейнер.

Горячий сироп, пахнущий ягодами, и бутылка воды, чтобы запить его. Полезно. Но это скорее предлог.

Оборачиваюсь. Никого нет. Хочу бежать, что есть силы. Но знаю, что не убегу.

Сражаться или сдаться? Убить или умереть?

Смотрю на нервные буквы Хеймитча. За моей спиной раздаются шаги. Легкие, крадущиеся, будто кошка ступает. Явно женские. Прячу бумажку в карман и говорю как ни в чем не бывало:

— Пришла меня убить?

— А ты как думаешь? — ядовито отвечает она.

Я высовываю голову из-за ствола дерева, и в нее тут же летит нож. Мимо.

— Мы можем просто разойтись.

— Нет уж, я хочу стать настоящим победителем.

«Настоящий победитель», — какой бред.

Она делает еще несколько шагов и останавливается.

— Так и будешь там прятаться? — насмехается.

Вспоминаю, что о ней говорил мальчик. Вспоминаю, как хмурится Хеймитч, когда думает, что на него никто не смотрит. Солнце в руках Элизы и запах в мастерской мамы.

Принципы.

Чего стоят мои принципы?

Стоит ли моя жизнь ее жизни?

Стоят ли мои принципы горя близких?

Стою ли я горя ее близких?

Как ты будешь жить дальше?

Как-нибудь.

Выхожу из-за дерева.

— Вот она — я.

В меня летит еще один нож, потом еще один, но все они мимо — я уворачиваюсь.

Она злится, сдувает со лба прядь рыжих волос. У нее глаза цвета бурлящей воды в отравленной реке.

Еще один нож. Она поняла, как я двигаюсь — это видно по ее едкой усмешке. Вижу, как лезвие летит мне прямо в живот, но в последнюю секунду бросаюсь в сторону, уходя влево. Дубленка распорота. Девушка не дает мне перевести дух, метая еще два клинка, целясь мне в грудь. Прогибаюсь. Последний задевает кожу на лбу, и я чувствую кровь. Все равно. У нее остается всего один нож. Для рукопашного боя. Боевой, большой, острый.

У меня в руках топор.

Сражаться или умереть?

сражайся. прошу.

Я с диким криком несусь на нее, не видя ничего перед собой. Перед глазами словно пелена, в голове совсем не осталось мыслей.

Все заканчивается быстро.

Я отхожу назад, покачиваясь.

Гремит пушка.

Смотрю на то, что сделала.

Из ее головы торчит мой топор, река, совсем недавно бурлящая в ее глазах, теперь мертвая, ледяная.

Сглатываю. Меня тошнит, но не могу позволить себе расслабиться на камеру. Дрожу. Расправляю послание.

больше не понимаю значения этих слов.

больше не вижу в своей голове человека, который их писал.

Я больше не вижу смысла в том, что сделала.

Поднимаю несколько ножей. Забираю контейнер с сиропом. Смотрю на свой топор. Подхожу ближе. Берусь за ручку. Закрываю глаза и вытаскиваю свое оружие. Хлюпающий, мерзкий звук пробирает до желудка. Возвращаюсь к плетению веток.

Кровь стекает по моему лицу, застилая мне глаза, мешая видеть. Вытираю ее рукавом дубленки. Когда с плетением покончено, ковыряю землю и наношу на открытые участки тела. Ладони, лицо, шею. На лице она смешивается кровью, которая все еще не остановилась. Благодаря этому землю размазывать легче. Только сейчас замечаю, что моя дубленка тоже вся в крови. Раздвигаю дыру в ткани и замечаю под ней глубокий порез на боку. Не думаю, что это смертельно. Собираю вещи и лезу на дерево. Выбираю не самую удобную ветку, но здесь соседние ветви практически полностью закрывают меня с правой стороны. Натягиваю поверх себя сплетенные одеялом ветки. Распрямляю ноги, укладывая их на дереве, следя, чтобы они не свисали. Вижу эластичные бинты в рюкзаке. Забыла о них. Запихиваю в рану на боку и раскручиваю контейнер. Вода в нем остыла.

Я не сплю. Мозг не отключается, будто забыл, каково это. Я слушаю звуки Арены, смотрю на небо так долго, что перестаю его видеть. Я будто на другой планете. А те, кто был важен, сейчас не больше крошечных звездочек в безграничной темноте. Мне все равно. Даже вой хищников больше не пугает. Я стала хищником. Раз за разом подступает тошнота, хорошо, что в желудке давно ничего нет. Меня знобит, от холода защититься нечем: спальник и термоткань сгорели. Но я не использую грелку, объективно здесь не меньше 5 градусов. Сироп от кашля помог, кажется, он сработал и в качестве жаропонижающего. Звучит гимн. Я закрываю глаза, вижу только отблески света.

Да здравствует новый день на Арене. Интересно, позволят ли они пересидеть ночь? В кустах рядом что-то шевелится. Мне мерещится, что это убитая мною трибут пытается подняться. Смаргиваю наваждение. Плотнее прижимаюсь спиной к дереву. Рассвет загорается внезапно и ярко. Я щурю бессонные глаза. Арена реагирует на свет, будто кто-то добавил громкости на панели управления. Гора стала черной от лавы, тела рядом со мной давно нет.

Нужно бы шевелиться. У меня нет еды и нет воды. Но я решаю подождать до обеда. Кто знает, может, они мне не понадобятся? Зачем лишний раз суетиться.

Ближе к обеду начинается буря. На секунду я задумываюсь: они могут ее начать на любом участке Арены или испытания повторяются в определенной последовательности? Закатываю глаза. Какая уже разница? Достаю грелку, пока ветер еще не слишком сильный и устраиваюсь на дереве так, чтобы обхватить руками и ногами ствол. Высота подо мною смертельная. Я закрываю глаза и, прижавшись лбом к коре, начинаю ждать. Буря нарастает все больше. Меня кренит из стороны в сторону. Я немного разлепляю веки и опускаю взгляд вниз, пытаясь высмотреть, не прилагается ли к буре что-то еще.

Внезапно вижу фигуру, заметенную снегом. Он движется в мою сторону. Хотя скорее идет наощупь хоть куда. Буря почти довела его до цели и теперь понемногу стихает. Я маскировалась, чтобы он меня не нашел. Но, если честно, я так устала от всего этого. Давайте поскорее закончим.

Буря привела его ко мне и стала затихать, превратившись в легкий снегопад. Он падает у противоположного дерева и пытается отдышаться. Я почти не дышу, затаившись. Заметит ли он меня? Он запрокидывает голову, обводя взглядом кромку деревьев. Его глаза округляются. Он видит меня. Два последних игрока смотрят друг на друга — какой момент. У него в руках тесак, лицо в гематомах — видно, что ему пришлось нелегко. У меня распорот бок.

Добро пожаловать на финал.

Он медленно поднимается, будто хочет рассмотреть ближе.

— Не тяни время. Слезай.

— Я не хочу с тобой драться. Просто сделай вид, что не заметил меня.

Он ухмыляется, сплевывая алую кровь на белый снег.

— Нечестно. Ты будешь сидеть на дереве, пока я буду драться с пумой или тонуть.

— Деревьев рядом много — выбирай любое, да залезай. Но я не слезу. Еды и воды мне хватит на пару дней.

— Ты врешь.

Пожимаю плечами, решая промолчать.

Он расстилает спальник под моим деревом и садится в него. Я отсюда вижу, что он измотан.

Наверное, я должна быть обеспокоена, думать над стратегией, но, если честно, мне все равно. Возвращаюсь в прежнюю позу и продолжаю коротать время. Ветер шатает мое дерево — ясно, организаторам мой выбор не по душе. Снег вновь усиливается. Слышу, как трибут матерится сквозь зубы.

Он поднимается, достает тесак, пытается рубить дерево. Но это как иглой в металл тыкать. Он выбирает сейчас — лезть за мной или оставить меня в покое. Его взгляд пылает как у человека, который слишком многое отдал, чтобы сейчас сдаться. Это ведь 8 дистрикт, он не профи, он просто пытается выжить.

И он лезет за мной. Держится намного увереннее, чем я ожидала. Нас разделяет все меньшее расстояние. Я начинаю карабкаться выше, стараясь от него убежать. В какой-то момент он останавливается, как и я. Буря усиливается, мы оба еле держимся.

— Спускайся. Ты все равно сорвешься.

И он прав. Ветки уже прогибаются подо мной. Его тесак все ближе, и скоро я стану добычей. Накатывает воспоминание об убитой трибутке. Я потеряла себя, стала убийцей, и теперь погибну — конец истории.

И тут одна мысль проясняет мое сознание: если я стала убийцей, я должна быть хотя бы жива.

Отдаю контроль инстинктам. Начинаю бросать ножи. Он не знал о них — это стало моим преимуществом. От неожиданности он вскрикивает. Не попадаю, но и этого хватает. Он теряет баланс, и с новым порывом ветра падает на землю. Я спускаюсь немного ниже, сжимая в руках последний нож. На его тело падает снег, он лежит неподвижно, но пушки не было. Я прицеливаюсь, отпускаю от дерева одну руку и бросаю нож. Звучит пушка. Мне кажется, будто эта пушка выстрелила по мне. Внезапно дерево снова содрогается, и на секунду я забываю, что должна держаться. Мои руки хватают воздух. Меня бьет о ветки. Их так много, но я не могу зацепиться.

Буря заканчивается, и на Арене теплеет. В небе появляется планолет. Голос что-то говорит, но он звучит так далеко, что я не могу разобрать ни слова. Я не чувствую тела, лишь слезы, стекающиеся к волосам.

Возле меня появляются врачи, но меня уже поглощает серое холодное небо.

Получая все и ничего

На самом деле, смерть — это не так уж страшно. Ты понимаешь это, когда она приходит за тобой. Смерть — она как лекарь, которого ты в детстве боишься до ужаса, потому что не понимаешь, что он будет делать. Но потом он берет тебя за руку, чтобы успокоить, ты с удивлением понимаешь, что укол оказывается не больнее комариного укуса, а в твоих ушах звучит голос, мягкий и успокаивающий, как у любимого учителя.

Жизнь не учит. Она бьет по голове, ломает, переплавляет и отвешивает оплеухи каждый раз, когда мы ведем себя не так, как она хочет. Смерть другая — она принимает нас, какими бы мы ни были. Бедными, богатыми, благодетелями, убийцами. Мы все — ее дети, и она забирает нас, берет за руку, ведет домой. Смерть ощущается как отдых после долгого дня. Как покой. Я будто плаваю в нем, почти не осознавая себя. Слишком расслабленная, чтобы думать или чувствовать. И мне хорошо, впервые за очень долгое время. Вокруг меня темнота, но она лишь мягко обволакивает меня с ног до головы, словно желая защитить, спрятать от всех проблем. Это совсем не страшно. Я больше не ощущаю хода времени, но мне это и не нужно теперь — некуда спешить.

Внезапно мир вокруг начинает беспорядочно меняться. Он крошится, извивается и складывается. Я стараюсь ухватиться за темноту, но пальцы хватают лишь воздух. Все мигает, искрится и шипит. Я снова падаю.

Мои легкие — первое, что я ощущаю. Воздух набирается в них с хрипом. Все болит, вокруг слишком ярко. Мне здесь не нравится. Я щурюсь, стремясь вернуться в темноту.

— Нет-нет-нет, не получится. Ты уже очнулась. — слышу голос со странным акцентом. Он кажется добрым, но говорит ужасно обидные вещи.

Приоткрываю глаза со второй попытки. На меня поверх своих очков смотрит пожилой мужчина с бело-голубой бородой. Она выглядит как облачко. Хочу лизнуть, вытаскиваю язык.

— У тебя спазм?

Мои брови нависают над глазами. «Какой спазм», — хочу сказать я, — «у вас борода облачная». Но звуки не даются мне.

— Ты можешь чувствовать себя странно, это последствия морфлинга и комы.

Звучит нехорошо. Я снова пытаюсь заговорить, но захожусь кашлем.

— Не пытайся разговаривать. Из-за падения твой позвоночник был сломан, что привело к повреждению спинного мозга. Я лучший спинальный нейрохирург в Панеме, уверяю тебя. Мы смогли восстановить твой позвоночник, но было необходимо исключить любое напряжение мышц на время заживления, особенно рефлекторные болевые спазмы. От этого зависела твоя жизнь, так что мы погрузили тебя в кому на какое-то время. С твоей победы на Играх прошла неделя.

Я резко возвращаюсь в реальность, меня будто ударили кувалдой. Адреналин осаждает действие морфлинга.

Я была на Голодных Играх. Я победила. Я упала.

Я упала. Я упала. Я упала.

Сознание бьется в агонии, но не из-за новостей о травме спины.

Сквозь шум в ушах слышу истеричный писк приборов.

— Успокойся. Все не так страшно. Ты сможешь жить полноценно.

Я щурюсь. Жить полноценно?

Он продолжает свою мысль, явно убежденный, что меня беспокоят повреждения:

— Сегодня ты не должна двигаться. Мы будем давать тебе обезболивающие, но ты все равно можешь испытывать боль. Постарайся не зажиматься, это очень важно. Медсестра покажет тебе специальные дыхательные упражнения. С завтрашнего дня ты начнешь реабилитацию. Она может быть болезненной, но мы уверены, что ты справишься. На мой взгляд, еще рано, и тебе нужно больше времени. Но меня попросили, чтобы через две недели ты была готова к церемонии награждения.

Конечно, его попросили.

Я говорю, что хочу спать и закрываю глаза. Думаю, на данный момент, я узнала достаточно.

Врач проверяет показатели и оставляет меня в палате одну.

Это новое, давящее чувство сломанности. Оно прижимает меня к кровати и ложится бетонной плитой на грудь. Я сломана физически — пугает меня не это. Я сломана духовно. Я проиграла себя. Капитолий перемолол меня, сделал еще одним, очередным хищником на Арене. Не хочу себя видеть. Жмурюсь, но темное ничего не хочет ко мне возвращаться. Интересно, тела убитых мной успели похоронить? Должно быть, они лежат сейчас как я, на спине, с закрытыми глазами.

Как сильно о них плакали родители?

Смогут ли мои любить зверя, которого увидели на экране? Бегущего на подобного себе… Даст ли мне в руки мама хоть ножницы для кройки после этого? Про третью жертву, убитую не мной, я стараюсь не думать.

В сознании всплывает ощущение топора, пробивающего череп, в руке. Сглатываю, пытаясь побороть тошноту. Мне нужно поспать. Лучше всего уснуть и не думать, не думать ни о чем. Я честно стараюсь провалиться в темноту, но вместо нее глазам предстает рог изобилия, лава и кровь на снегу. Я не хочу туда возвращаться. Открываю глаза и прислушиваюсь к своему телу. То ли кровать слишком большая, то ли я стала слишком маленькой. Простыня на мне кажется тяжелой. Поясница будто стянута скобами. Вероятно, так оно и есть. Они горячие. Сжимают сильно. Я будто лежу на большой тугой пластине, а не на своей спине. На шее у меня бандаж. Должно быть, ничего серьезного, раз врач об этом не упомянул. Локти и ребра ноют. Опускаю глаза вниз. На мне белая сорочка, волосы свободно лежат вдоль тела. Кажется, их кто-то ухаживал за ними, поправляя и расчесывая — выглядят слишком аккуратно. Голова немного кружится. От кистей руки идут трубки. Не знаю, сколько во мне обезболивающих, но они явно лучше настоек из дистрикта 12.

Я слышу, как открывается дверь, но не пытаюсь даже привстать. Ко мне не спешат подходить. Мне не по себе. Что, если это кто-то из близких убитых мною пришел, чтобы отомстить, убив меня? Эта мысль не вызывает тревоги.

Проходит еще с десяток секунд, пока хрупкую тишину не разрушают тяжелые шаги в сторону моей кровати. Я вижу человека, о котором ни разу не подумала с момента пробуждения. И он здесь.

Он смотрит на меня. Не касается, но почему-то я чувствую, будто меня обнимают взглядом. Будто он не ожидал застать меня в сознании. Я закрываю глаза.

— Ты будешь в порядке, — шепчет он.

— Пошел вон, — хриплю на него: еще не могу нормально говорить.

Он медленно и глубоко вздыхает.

— Ты не на того злишься, солнце.

— Мне тебе бухла прислать за хорошую работу? — он меня бесит, как же он меня бесит.

— Язви до конца времен, если тебе так легче, — его голос такой всепонимающий и всепрощающий, что хочется закрыть уши и заорать. Я открываю глаза и зло щурюсь на него.

— Пошел вон.

— Ты злишься на себя. Зря. Ты должна злиться на тех, кто сделал с тобой это. Послушай своего ментора последний раз, я знаю, о чем говорю.

— Я злюсь на тебя, — мне все равно, что сейчас отображает его лицо. — Я так зла на тебя, что лишь сломанный позвоночник меня останавливает. Я ненавижу тебя. Ты худшее, что со мной могло произойти.

Я перевожу дух, довольная результатом.

На его лице играют желваки.

— Я просто сделал все возможное, чтобы ты вернулась.

— Не такой ценой! — мой голос поднимается на несколько октав. Голос возвращается, это хорошо. — Ты хоть понимаешь? Из-за твоей бумажки я ее убила! Ты попросил, и я сделала. Как мне этими руками обнимать сестру? Как мне шить? Я убила двоих, Хеймитч. Потому что ты попросил. Как мне с этим жить? — мне не хватает воздуха, в глазах печет. Кажется, я вот-вот потеряю сознание.

— Ч-ч-ч-ч-ч, — обнимая за плечи, он закрывает меня собой. Держит, пока я вою или плачу. Я не знаю, что именно. Каждый всхлип отдается болью в спине. Но мне так больно от того, кем я стала. Я снова падаю, как на Арене. Только на этот раз долго, осознавая, как раскалываюсь от падения. Мне кажется, это никогда не прекратится. Даже если я перестану плакать, я не приму ее. Новую версию себя.

Хеймитч гладит меня по плечам, я чувствую его лицо в своих волосах. Это человек, по просьбе которого я убила. Человек, который был со мной на арене. От его тела идет тепло, и я осознаю, как же сильно я замерзла. От него пахнет мылом из дистрикта. Он не шевелится, будто за последние недели тоже катастрофически устал. Я все еще на него злюсь и хочу ударить, но…

Но я не могу его ненавидеть. Преодолевая боль, поднимаю руку и кладу ему на спину. Он вздрагивает, а потом расслабляется. Мы остаемся так: два победителя голодных игр, два убийцы, два сломанных, разбитых на тысячи осколков человека. В конце концов, у меня начинают болеть шея и плечи. Я рвано вздыхаю. Он осторожно отодвигается и смотрит на мои руки, снова сложенные на животе. В глаза не смотрит.

— Когда ты упала… я думал, ты умерла. Я не раскаиваюсь.

Я смотрю на него, наконец без пелены острой ярости перед глазами. На нем темно-фиолетовая, почти черная рубашка и брюки. Он будто тоже похудел. Глаза осоловевшие, как у человека, который очень давно нормально не спал. На щеке порез — неаккуратно брился. Он трезв, наверное, в госпиталь не пускают пьяных. Льстит, что он выбрал не алкоголь. Смотрит на меня, будто на диковинного зверька: словно гадая, укусит или подпустит к себе.

— Прости за то, что я сказала. На самом деле ты не худшее, что со мной случалось, — да, я очень хороша в извинениях.

Он ухмыляется, трет лоб.

— Приятно слышать.

— Когда ты спал в последний раз?

— Не тебе судить мой внешний вид.

Закатываю глаза и сбрасываю руку на кровать.

— Ложись. Она достаточно большая.

Он отшатывается. Кажется, его это пугает.

— У тебя сломана спина, ушиб шеи и ребра. Колотая рана на животе и мелкие ушибы по всему телу. Я могу тебе навредить.

— У меня арена перед глазами. Ты знаешь, каково это. Так что, если тебя беспокоит только моя спина — можешь спать здесь, — к своему удивлению, я звучу достаточно властно. Он смотрит на меня еще секунду, потом качает головой.

— Хорошо. Если я тебе помешаю, буди меня в ту же секунду.

Но вместо того, чтобы лечь, идет к тумбочке с обратной стороны кровати, достает из-за пояса нож и закрывает его в ящике.

Он осторожно ложится набок, как можно ближе к краю кровати, видимо, чтобы не мешать мне.

— Если я тебя коснусь во сне — сразу же меня буди.

— Я не сахарная.

— Ты не видела снимков своей спины, — он опускает взгляд.

— Ладно. Спи, Хеймитч.

— Спи, Вик.

Я закрываю глаза.

Мне снится, что я лежу, а раскаленная лава льется мне на спину. Я не могу пошевелиться, будто парализована, а рядом со мной — останки мальчика. Они черные, обугленные, от них тянется почерневшая рука, намертво вцепившаяся в мою ладонь. Я хочу кричать.

Резко открываю глаза. Мою поясницу сжимает спазм, и мне даже дышать тяжело. Стискиваю зубы, стараясь не шуметь. Рядом спит Хеймитч. Такое ощущение, что позвоночник вот-вот снова разойдется под давлением. Но я ведь просто лежу, на меня ничего не давит. Только Хеймитч просунул руку в мою ладонь. Во сне он выглядит почти безмятежным. А я шиплю от жгучей боли, растекающейся по всему моему телу. Наверное, мне снизили концентрацию обезболивающих. Не хочу думать, что эта боль будет пробираться ко мне каждую ночь даже через обезболивающие. Хеймитч просыпается. Я даже не заметила, что стиснула его руку.

— Что такое? — он поднимается, опираясь на плечо и выпускает мою ладонь.

— Не знаю, — выдыхаю сквозь стиснутые зубы я.

— Я позову врача…

— Ага.

Меньше, чем через минуту появляется тот же врач с небесной бородой. Он выглядит сонным.

— Насколько сильно болит?

— В детстве я сломала ключицу. Сейчас — раз в 20 сильнее.

— Боль возможна, но не настолько сильная. Что вы делали после пробуждения?

— Лежала, — не собираюсь говорить о моей истерике.

Хеймитч отвечает из угла комнаты:

— Она плакала и кричала на меня. И некоторое время держала руку в поднятом положении.

Осуждающе поднимаю бровь, глядя на него.

Он не обращает внимания.

— Вы могли сместить фиксаторы. Но, скорее всего, боль — просто последствие нагрузки. Не будем сейчас вас тревожить. Я увеличу вам количество обезболивающего и добавляю седативное, чтобы вы смогли поспать. А примерно через 6 часов уменьшу дозу обезболивающих, после чего мы проведем тесты. Хорошо?

— Да, — помедлив, спрашиваю. — А можно мне тот препарат, действие которого я ощущала, когда проснулась? — не могу забыть то ощущение.

— Конечно. Это морфлинг. Мы используем его как обезболивающие и седативное.

Реакция Хеймитча меня поражает.

— Не смей. Я не позволю подсадить ее на наркоту, — он оказывается в сантиметре от врача за секунду, и я бы на месте доктора опасалась.

— Пациентка сама может решать, что для нее лучше, — он поворачивается ко мне. — Хотите, чтобы его вывели? Я так понимаю, он вас расстроил.

— Вик, морфлинг в разы хуже алкогольной зависимости. Ты не избавишься от этой дряни, — на его лице бессилие.

Я опускаю взгляд.

— Ментор может приходить ко мне в любое время. И я хочу укол, — решение принято.

Закрываю глаза. Слышу, как врач ойкает.

— Если хоть пальцем ее коснешься, я тебе руки переломаю. Она не понимает, что хочет.

— Я позову охрану!

— Хеймитч, или оставайся здесь или уходи.

Я не открываю глаз.

Что-то летит на пол. Хеймитч матерится, открывает тумбочку и забирает свой нож.

— Я не собираюсь в этом участвовать. Хочешь стать поехавшей зомбачкой — вперед.

Дверь хлопает. Он ушел.

Я вздрагиваю от очередного спазма. Спазм отвлекает от образовавшейся в палате тишины. В конце концов, мы друг другу ничем не обязаны. Он ментор, и он выполнил свою работу. Я — победитель. Конец истории. Только почему так тоскливо и до боли обидно?

Врач возвращается, прокалывает мое плечо иглой, и все перестает иметь значение для меня.

Я снова в невесомости, только на этот раз она переливается пурпурными и розово-фиолетовыми оттенками. Я почти ничего о себе не помню, меня ничего не тревожит, тела больше не существует. Мне хорошо. Мир кажется безопасным, теплым и доброжелательным. Хотя я не совсем помню, что означает само это понятие.

Мое путешествие заканчивается плавно и неспешно, будто кто-то осторожно кладет меня назад в мое тело. Я просыпаюсь. За окном уже во всю светит солнце. Тело болит, но по-другому. Это тупая, терпимая боль. Я бы продолжала так лежать без единой мысли в голове.

Через какое-то время в палате появляется доктор и еще двое человек. Судя по всему, вчера я просто перенапрягла спину, вот причина ночной боли. Потребности в еде у меня нет, меня питают внутривенно и будут еще минимум несколько дней. Изучив показатели мониторов, врачи увозят меня в странного вида лабораторию и помещают в полупрозрачную капсулу. Это аппарат для сканирования. Кажется, процесс заживления их устраивает. Следующие два часа со мной занимается терапевт. И это буквально самая тяжелая тренировка в моей жизни.

Он заставляет меня сгибать пальцы на ногах, тянуть на себя ступни, поочередно поворачивать ноги. Едва ли у меня хорошо получается. Простые движения даются с большим трудом. Но я не жалуюсь, делаю, что говорят, сцепив зубы. Сегодняшняя реабилитация заканчивает массажем. И это совсем не тот приятный массаж, который в детстве мне делала мама. Когда массажист убирает руки, я очень рада, что все закончилось.

Потом меня обучают дыхательным техникам для преодоления боли. Отношусь к этой практике скептически, но, к моему удивлению, она работает. Отвлекает уж точно.

Меня оставляют одну ближе к вечеру. На лбу испарина, я чувствую себя полной развалиной. Спать еще рано, но я засыпаю, сама того не заметив.

Я взбираюсь на дерево, топор в одной руке. За мной лезет последний трибут, и я не глядя бросаю ножи, чтобы защититься. Он падает с тонким, надрывным криком. Оборачиваюсь. На земле лежит мальчик из дистрикта лесников, в его груди четыре ножа. Я пытаюсь его спасти, но уже слишком поздно — он мертв. Голос Сноу объявляет победителя.

Вздрагиваю и открываю глаза. Пытаюсь заставить себя понять, что это всего лишь сон. Сон не отпускает. Внезапно мое внимание привлекает посапывание. Тихое и почти мелодичное.

Скашиваю глаза.

Хеймитч полулежит, упершись грудью в матрас, коленями стоя на полу. От него пахнет алкоголем. Левая рука почти касается моей талии. Голова повернута к двери, я не вижу его лица. Наверное, ему не удобно. Отдавит и отлежит себе все, что можно. Но, кажется, это его сейчас не беспокоит.

Я едва заметно улыбаюсь. Он вернулся. А я уже решила, что в следующий раз увижу его только на церемонии награждения. *Но вот он, пьяный и потрепанный. Сопит. Интересно, он принял решение сюда прийти, когда напился или хотел вернуться изначально, просто под алкоголем потерял контроль? В любом случае он здесь. Хотя мог бы послать меня вместе с моим морфлингом, громкой злость, молчаливым горем, оставить на попечение врачам и заняться своими делами. Три недели назад он меня почти не знал и не в его обязанностях со мной возиться. Удерживаюсь, чтобы не провести ладонью по его голове. Вдруг снова нападет? В конце концов довольно вздыхаю и погружаюсь в намного более спокойный сон.

Когда я открываю глаза, Хеймитч смотрит на меня и немного щуриться.

— Как прошел первый сеанс реабилитации? — спрашивает обыденным тоном, будто просто на день отлучился.

— Трудно. Но хорошо отвлекает. — я правда не хочу язвить… — Как провел время? Чем занимался? — демонстративно морщу нос.

— Я не собираюсь извиняться за то, что ушел. Или за чтобы там небыли в твоей голове. — он твердо на меня смотрит.

Смотрю ему в глаза несколько секунд и опускаю руку на кровать, ладонью вверх. Он правильно понимает жест, берет меня за руку.

— Ладно, а я не буду воспринимать твое возвращение как данность. Мир?

Кажется, от удивления он забыл про свою серьезность. Смотрит на меня с недоверчивой ухмылкой на лице. Неужели думал, я снова буду злиться?

— Мир. — он крепче обхватывает мою руку. — В том случае, если ты откажешься от морфлинга.

— Хеймитч, я…

— Солнце, двенадцать лет алкогольной зависимости. Не помогает. Если бы у меня было что-то, что облегчит твое состояние, я бы тебе это дал. Такого лекарства нет. Спроси любого победителя.

— Как ты живешь с этим? — я смотрю в его глаза, он не отводит взгляд.

— Ненависть.

Я не понимаю.

Он осторожно наклоняется над моим ухом и едва слышно шепчет:

— Я хочу дожить до времени, когда они будут платить.

Меня пробирает дрожь.

В эту секунду я понимаю, что Хеймитч на моей стороне. Им двигало не просто желание спасти трибута или злость за собственную разрушенную жизнь. Он хочет мести. Как и я.

Я смотрю на этого человека по-новому.

— Помоги дожить и мне.

Эти времена кажутся сейчас невозможными.

— Обязательно.— он подмигивает мне в характерной манере, но в глазах у него сталь.

Мы не можем продолжать говорить об этом, кто-знает, если ли здесь прослушка. Но кажется мы понимает друг друга без слов.

Моя рука все еще в его руке.

Когда в этот вечер приходит врач, я отказываюсь от морфлинга. Он удивляется, а после хмуро смотрит на Хеймитча. Хеймитч скалится в ответ.

Без морфлинга совсем тяжело. Физическую боль я могу стерпеть. Психологическую — с трудом. Мой мозг ополчился против меня. Незначительные детали вызывают воспоминания. Стоит оказаться в тишине — я думаю о играх, вижу мальчика, стоит закрыть глаза. На реабилитации я выкладываюсь на полную, хорошо, что она есть. Физическая боль от тренировок немного заглушает моральную. Терапевты меня хвалят, я, запыхавшаяся, молчу в ответ. Начинаю ненавидеть ночь. И когда обессилив выключаюсь, мозг забрасывает меня психоделическими образами. Не обязательно связанными с играми. Главное довести меня до безумия, не важно чем. Хеймитч почти все время рядом. Терпит мою раздражительность и нервозность. Удерживает, когда, вырвавшись из кошмара, я порываюсь приподняться. Гладит мои руки, пока я снова не засыпаю. И я понимаю, что никому другому я бы не позволила с собой быть. Я слишком слаба, истощенна, ранима. Но каждый раз, когда мне становится неловко за свое состояние я вспоминаю, что он чувствовал что-то подобное, когда вернулся с Игр. Только намного-намного хуже. У него забрали семью. Он меня понимает.

После разговора о месте, я стараюсь больше не говорить об Играх. Слишком много сил уходит на реабилитацию, кошмары и воспоминания. Не хочу посвящать этому и мои слова. Хеймитч не спрашивает, что мне снится и не пытается заговорить первым. Они между нами, как покойник в комнате. Мне снимают бандаж для шеи. Жить в этом теле становится немного комфортней. Теперь я могу вопросительно поворачивать шею в сторону Хеймитча, а не только скашивать взгляд. Снятие бандажа становится главным событием дня номер 4. Я использую это по максимуму. Хеймитча откровенно веселиться.

Со спиной все намного сложнее. Если свести все слова доктора к одной фразе — я должна радоваться, что благодаря возможностям медицины Капитолия смогу ходить. Я знаю, что случись такая травма в дистрикте — я бы осталась прикована к коляске навсегда. На каждой тренировке тело сопротивляется, будто такое движение как приподнять ногу и потянуть носок теперь против природы. Но стяжки, электроды и другие приспособления, суть которых я не до конца поняла, заставляют поврежденные нервные связи подчиняться.

С каждым днем я могу немного больше и с каждым днем мне усиливают нагрузку. Хеймитч иногда заходит на мои тренировки. Кажется, он относится к моим достижениям серьезней, чем я. Уж я-то себя за согнутую в колене ногу хвалить не стала бы.

По пришествию недели я сажусь. Врачи говорят привыкать к мысли, что боль будет моим постоянным спутником еще долго. Но я все равно разочарована. Она будто стягивает поясницу железным корсетом на несколько сантиметров уже. Он с шипами. Эти шипи вклиниваются в нервные окончания, и посылают электрические разряды до самых колен. Так бы я описала ощущения. Хеймитч искренне радуется моим результатам, так что я ничего не говорю. Врач привозит мне специально кресло, следует как можно больше времени проводить сидя. Меня злит слабость собственно тела, я не собираюсь сдаваться боли. Так что упражняюсь так долго, как только могу. Это становится нашей рутиной. После тренировки я немного отдыхаю, а потом Хеймитч поднимает меня и устраивает в кресле. Мы сидим как нормальные люди. Говорим о дистрикте дистрикте и разном из жизни, разница в возрасте делает разговори только увлекательней, включаем телевизор и надсмехаемся над странными капитолийцами, иногда Хеймитч что-то читает в голос или пересказывает мне ранее прочитанное. На удивление, он замечательный рассказчик. В один из дней он приносим мне альбом с пустыми страницами и несколько карандашей. Мое изрешеченное сознание хватается за это как за что-то родное и понятное. Я создаю наброски. Вряд ли это когда-то пошьют. Больше похоже на терапию, чем на то, что можно носить в дистрикте. Хеймитч ни разу не идеальный, как и я. Иногда мы спорим. Не в серьез, не до обид. Однажды он даже вылетает из моей палаты, на ходу шипя проклятия. Через час возвращается с чем-то вроде энциклопедии и открывает на нужной странице. Я была не права. Ну и подумаешь.

До церемонии награждения остается 5 дней. Меня учат управлять креслом. Все предупреждены, что я не успеваю оправится и буду в кресле. Организаторы с этим смирились, выжать больше за две недели из врачей не смог бы сам дьявол. Люди видели, как я упала. Это раз за разом показывали по телевизору. Вряд ли они удивляться, что я не могу ходить.

Но я злюсь. Так сильно злюсь на организаторов, девушку из второго, на парня из восьмого, которые не согласились разойтись и пошли в атаку на меня, на себя, что не хватило смелости умереть, на капитолийцев, которых я должна развлекать, Сноу, который ждет подчинения, на мою спину, повстанцев, которые 63 года назад проиграли, тех, кто стрелял в моего отца. Я так сильно злюсь на то, что являюсь жертвой, сломанной игрушкой… в этой дурацкой коляске. Смотрите, как сильно я пострадала и спасибо Капитолию, что сохранил мне жизнь. Персонал игнорирует мое состояние и делает свою работу. Хеймитч хмурится и молчит. Он не знает, что предложить. Я не начну ходить чудесным образом в ближайшие 5 дней. Награждение не перенесут. Остается снова смириться.

Уже привычно, вечером Хеймитч возвращается в мою палату. Молча закрывает за собой дверь. Он что-то задумал, хмурится, между бровей морщинка. Садится на стул возле моей кровати и говорит:

— Хочешь, я буду тебя нести?

Округляю глаза от удивления.

— Что, прости?

— Тебя бесит коляска.

— Меня бесит не коляска…

— А то, как они будут на тебя смотреть.

Я поджимаю губы и ничего не говорю. Не знаю, что думать об этой идее.

— Тебя будет ждать обычное кресло, они постараются снять так, чтобы я меньше появлялся в кадре. Они все организуют, я не вдавался в подробности. — поднимаю бровь, но Хеймитч опережает вопрос. — конечно я поговорил с организаторами, прежде чем тебе это предлагать. Они в восторге — Хеймит поднимает руки, копируя манеру капитолийцев.

Я опускаю взгляд, обдумывая сказанное. Никакого кресла, никакого акцента на моей травме, никакого одиночества. Меня тошнит от одном мысли об торжестве в мою честь. Может так все будет приемлемей. Я молчу, пытаясь представить, как все будет, а Хеймитч тем временем начинает сомневаться. Кажется, еще секунда и он сам закроет тему.

— Это лучше всего. — я вовремя ловлю его взгляд и улыбаюсь.

— Значит, согласна?

— Да, абсолютно. Если это не повредит твоему имиджу. — стараюсь говорить шутя.

— Солнце, моему имиджу уже ничего не повредит. И уж точно не повредишь ты. — он самодовольно улыбается. — Для тебя изготовят компрессионный корсет, чтобы поддерживать спину, а в остальном врачи не против.

Закатываю глаза, чтобы совсем не расплыться от благодарности. Разумеется, он и с ними поговорил.

— И завтра придут снимать мерки, ты сильно похудела за эти недели.

— Я знаю, что стала похожа на скелет. Иначе не позволила бы себя нести. В твоем то преклонном возрасте. — не удерживаюсь от подначивания я. Он привычно гримасничает.

— Ну конечно, что еще, кроме возраста мне можно предъявить? — как бы невзначай потягивается, напрягая мышцы.

Я смеюсь, смотря на это позерство.

— Ты невыносим.

— Как всегда, права.

Мы улыбаемся друг другу.

— А если серьезно. Спасибо, Хеймитч. Я это очень ценю.

— Всегда пожалуйста.

Чем ближе воскресенье, тем сложнее игнорировать предстоящее. Праздник в честь того, что я убила людей и единственная из 24 человек осталось жива — абсолютная норма для Капитолия. Насколько я помню по прошлым играм, всем не терпится услышать, как я благодарна, как неистово сражалась и счастлива новой безбедной жизни. Только подумаю о предстоящем интервью и зубы сводит. Успокаиваю себя тем, что это всего лишь на два дня. А потом меня отправят домой, обеспечив реабилитацию там. Но мысли о доме не особо успокаивают. Перед играми, я больше всего хотела вернуться домой. А сейчас боюсь. Стыжусь. И все еще не знаю, как буду жить дальше. За день до награждения Хеймитч наконец рассказывает свою стратегию. И я начинаю понимать, почему он так долго тянул.

— Твое поведение на арене будет сложно объяснить. Власть имущим ты не понравилась.

Я молчу злюсь, Хеймитч и так знает мое мнение касательно этого.

— Все, кто не делает, так, как они хотят, становятся угрозой. Ты трижды нарушила правила. Дважды отказалась вступать в бой и из жалости вступила в союз.

Я жмурюсь и глубоко вдыхаю.

Раньше мы не упоминали мальчика. Я боюсь открывать эту дверь, запрещаю себе вспоминать.

— Они обо этом спросят. Еще и видео покажут.

— Я справлюсь там, Хеймитч. Но я не хочу говорить о нем сейчас.

— Ладно. — просто соглашается он и я благодарна за это.

— Запомни. Ты не можешь сказать, что не хотела убивать. Иначе тебя убьют, как только ажиотаж вокруг твоей персоны спадет.

Я смотрю на него не моргая.

— Так это правда…

Я сразу вспоминаю странную смерть победителя 56 Голодных игр.

— Все еще хуже.

— Моя семья?

— Зависит от того, как ты себя проявишь.

Впиваю ногтями в кожу ладоней. Я снова стрекоза, которую держат за крылышки.

— Иногда я думаю, что мне нужно было просто умереть.

Хеймитч молчит, а я сказала это не для того, чтобы меня утешили.

Проходит несколько минут, прежде чем он разжимает пои пальцы и говорит:

— Вот уже двенадцать лет я виню себя за то, что остался жив. Ты слышала о том, как я использовал электромагнитное поле?

Все это знают. Молча киваю, не желая прерывать его.

— Я очень хотел жить. И был очень самоуверенным, стремился доказать, что я ничего не хуже. Нарушил их планы. И стал примером, что бывает с нарушителями. — его голос хрипит под конец, он смотрит в никуда, будто что-то видит. Что-то, что заставляет его глубоко вдохнуть и перевести разговор на меня.

— Я позабочусь о тебе, с тобой ничего не случиться. Но ты должна делать так, как я скажу. Особенно, если тебе это не нравится.

Я рассеяно киваю, продолжая думать о нем. Сложно представить силу вины, с которой он живет. Этого не произошло бы, если бы рядом был ментор, который предостерег бы его. Или если бы для Капитолия мы были людьми, а не букашками в их извращённом эксперименте. Хеймитч был подростком из 12-го, у него были амбиции, и он хотел жить. В нормальном мире из-за этого не убивают всех твоих близких. Вот, что я думаю. И не знаю, как правильно сказать об этом ему.

Поэтому молчу и продолжаю слушать.

— Будут вопросы, почему ты уговаривала трибутов не драться. Хорошо, что ты начала взывать к их совести после горячки. Скажешь, что была не уверена в своих силах после болезни, чувствовала слабость и раньше не тренировалась обращаться с топором. — он на мгновение прерывается, оцениваю мою реакцию. — Неуверенность в успехе должна стать единственной причиной, почему ты не хотела вступать в бой.

Киваю. Слабая и беспощадная одновременно — вот, какой меня увидят. Интересно, моя семья поверит?

— Дальше сложнее.

Не сдерживаюсь и фыркаю.

— Так это была легкая часть?

— С точки зрения правдоподобности — да. Нужно будет сказать, что в Гарри ты увидела младшего брата и поэтому вступила в союз.

Меня пробирает мгновенно. Я жмурюсь, стараюсь не закрыть уши и не замотать головой. Вот, как его звали. Гарри.

Хемитч кладет ладонь мне на плече.

— Он мертв, потому что так захотели организаторы. Это не твоя вина. Но тебе нужно выкрутиться.

— Конечно, это не моя вина, черт возьми. — я бью ладонью по кровати. — А смерть твоей семьи — не твоя. Это просто то, что они делают с нами. И никто не может им помешать. Они сожгли ребенка заживо, просто так, ради шоу. Убили твою семью из-за задетой гордости. И предлагают просто с этим жить, раз уж они смилостивились и оставили нас в живых. Я не хочу в этом участвовать. — я просто говорю, смотря в стену, от внезапной злости перед глазами пятна. Хорошо, что Хеймитч облазил всю палату и прослушки тут нет. Останавливаюсь, только когда Хеймитч встает. Он отворачивается к окну и я больше не хочу ничего говорить.

— Прости. — сама не понимаю, за что извиняюсь.

— О нет, ты права. — он все еще не смотрит на меня. — Только это не мешает тебе считать себя убийцей.

— Это другое.

Хеймитч наконец оборачивается, на губах грустная усмешка, в глазах усталость.

— Неужели, солнце? — он подходит ко мне. — Вина субъективна. Иррациональная. Чтобы ты не говорила, и что бы не говорил я.

— И что, будем просто жить с этим до конца дней?

— Других вариантов я не знаю. — я вижу в его глазах смирение. Наверное, именно оно помогает Хеймитчу держаться. И алкоголь, разумеется.

Я жестом прошу его наклониться и шепчу на ухо:

— Если однажды, я доберусь до Сноу, его убьешь ты. Со всей жестокостью.

Хеймитч хищно улыбается и отстраняется, явно довольный.

— Мне в жизни не говорили ничего более приятного.

Я подмигиваю.

Это баловство, детские фантазии. В реальности Сноу недосягаем, даже если стоит перед тобой. Но что, кроме мечты и прошлого нам остается?

— Скажешь, что он был похож на твоего брата, ладно?

Хеймитч больше не звучит как мой ментор, мягче.

— Постарайся взять за основу. Страх за брата, одиночество на арене, недоверие к другим трибутам. Скажи, что проверяла его и напала бы, если бы он напал. Сделай акцент на том, что он был тебе выгоден. Его веревка и…

— Я поняла, Хеймитч. — объективно, это лучшее объяснение моему поведения. О субъективном я думать не хочу.

— И как бы сложно ни было, пожалуйста, держи лицо. — он берет меня за руку. Я сжимаю его пальцы.

— Хорошо. Буду улыбаться и благодарить.

— Если что, я подстрахую.

— Как всегда.

— Именно.

Я ложусь спать пораньше, как только за окном темнеет. Хеймитч устраивается в кресле с книгой. Когда я усну, он пойдет к себе, ему тоже нужно хорошо выспаться перед завтрашним днем.

Мне больно. Эта боль повсюду. Я не могу от нее спрятаться. Она тянет вниз, будто хочет вырвать из тела, утопить. Я верчу головой и натыкаюсь на чьи-то руки, но не могу ухватиться. Мне темно, я больше не хочу выносить себя, не могу. Все из-за меня и дальше будет только хуже. Я угроза, мое существование ошибка. Кричу изо всех сил, но не могу освободиться.

— Открой глаза. Вик, открой глаза. — Хеймитч зовет меня. Его голос будто через толщу воды. И я хочу утонуть, я не стою их смертей, я не должна быть здесь.

— Виктория! — мое имя, будто издевка. Жмурюсь сильнее. — Вик, возвращайся. Давай!

Свет слишком яркий и руки не оставляют меня. Я открываю глаза.

— Вот так. Всего лишь сон. Просто сон.

Наплевав на осторожность, сажусь на кровати, Хеймитч удерживает меня за спину. Мое лицо возле его шеи. Я плачу и не могу остановиться, меня знобит, будто я снова на арене.

— Я должна была спасти Гарри. Они убили его. — слова перебивают рыдания. Я не могу остановить эту силу, она рвется наружу и кажется я скоро задохнусь. — Они сломали меня. Я убийца. Я ненавижу себя.

— Ты ненавидишь их. — Хеймитч гладит меня по голове.

— Они его сожгли. Он был таким хорошим. Они не дали ему шанса. Он просто спал… — я кашляю, захлебываясь рыданиями.

— Тише, тише. Это пройдет.

— Он ничего для них не значил. Никто из нас. Они все просто умерли. — кажется, я царапаю его спину. — Какой в этом смысл, Хеймитч?

— Я не знаю. — тихо говорит он и просто гладит меня по голове, успокаивающие шипение перемешиваются с тихой мелодией.

Странно, но это сильно на меня действует. Меня все еще трясет, мне больно, я плачу, но я больше не в истерике. Просто жмусь к нему, пораженная чувствами внутри себя, пока не спрашиваю:

— Как ты с этим живешь, Хеймитч?

— День за днем. Нужно просто жить. Ведь есть те, кто не выживают.

Я всхлипываю всю ночь, оплакивая Гарри, трибута из четвертого, трибута из восьмого, мать, брата и возлюбленную Хеймитча, трибутов моего года, трибутов Хеймитча, трибутов прошлого года и всех, о ком я не знаю. Засыпаю, когда уже не остается сил. Но кажется, продолжаю плакать даже во сне.

Просыпаюсь от луча солнца, что пробралось через неплотные жалюзи. По ощущениям, не больше 7-ми утра, но не думаю, что я смогу уснуть снова. Глаза опухли и будто горячие от пролитых слез. Наверняка команда подготовки легко с этим справится. Солнце неприятно яркое. Хеймитчу оно, похоже, не мешает, как и не удобное положение. Он спит, откинувшись на спинку кресла и закутавшись в плед, только воротник рубашки выглядывает. Значит, не решился сегодня уйти в свои апартаменты. Рядом без моего прямого предложения тоже не лег. Он вообще избегает спать возле меня, не считая нескольких случаев. Будто и правда считает меня хрустальной. Отчасти, сейчас так и есть. Но последнее, о чем я думаю, это то, что Хеймитч может причинить мне вред. Наверное, поэтому еще в центре подготовки я подставила шею под его нож. И в бессилии срезанная прядь только подтвердила мою догадку — он мне не навредит. А вот в родителях погибшего Дерека и, к своему стыду, в людях дистрикта я не уверена. Наверное, это сказывается физическая уязвимость. Я боюсь агрессии кого-то из дистрикта. Что, если они обступят меня толпой или устроят засаду? Я не смогу убежать. Я даже ходить не могу. Или ворвутся в мою комнату. Мне стыдно за эти мысли, пусть в Шлаке нам завидовали до определенного момента, но никогда не вредили. Наоборот, у моей семьи много друзей и у меня есть друзья. Так почему я раз за разом представляю, как они бегут на меня с камнем? Не могу себе это объяснить.

Или не хочешь

Вздыхаю и тянусь за альбомом. Спинка кровати поднимается бесшумно. Раз я все равно проснулась, можно использовать оставшееся время с толком.

Наброски одежды не получаются. Позволить себе рисовать что захочется не могу. Сейчас это будут Игры, Капитолий, смерть моей семьи или люди, желающие мне смерти. Не собираюсь давать страхам облик, хватит сегодняшней ночи. Хеймитч вздыхает во сне и поворачивает голову на бок. Во сне он выглядит как 29-летний, наверное, потому, что глаза закрыты. Брови расслаблены, челюсть не сцеплена. Уголки губ немного опущены. Он выглядит спокойным, но чувствуется, что этот человек может броситься в бой в следующую секунду. Я начинаю рисовать.

Это скорее зарисовка, чем полноценный рисунок. Рисовать лица мне сложно. И я тороплюсь, он может проснуться в любую минуту. Хеймитч на бумаге получается другим, более умиротворенным, почти довольным. Я прорисовываю свет, падающий на него. Можно было бы уделить внимание деталям, но я боюсь испортить. Пусть остается зарисовкой. У портретов есть одна особенность, когда рисуешь, по-другому смотришь на человека. Черты лица воспринимаются отдельно от личности, но составляют личность. И, объективно, у Хеймитча хорошие черты лица. Не идеальные, как у скульптуры, а живые, гармоничные, сильные. И, наверное, я привязана к этому человеку. Даже если жизнь в дистрикте нас разделит, мне всегда будет не все равно.

Хеймитч шевелится, и я спешно закрываю альбом. Он зевает и потягивается так заразительно, что я не удерживаюсь и тоже зеваю.

— Все себе отдавил? — говорю я, смотря, как он разминает шею.

— В моем возрасте уже не солидно спать в кресле. Трезвым.

— Мог уйти спать к себе.

Он выразительно смотрит на меня, подняв бровь.

— И как я только тебя терплю.

— Взаимно. — улыбаюсь.

— У тебя сегодня задиристое настроение, да?

— Нет, мне страшно, но ты меня забавляешь.

— Не знаю во всем мире ни одного человека, который считает меня забавным, но рад стараться. — он сбрасывает плед и подниманием. — Все пройдет нормально. И закончится быстрее, чем ты думаешь.

— По крайней мере этот этап…

— Ты спала? — он указывает на альбом.

— Да, проснулась за полчаса до тебя, наверное.

— Хорошо.

Он не акцентирует внимание на моих опухших глазах и не напоминает о прошедшей ночи, за что я благодарна.

В дверь стучат. Мне приносят завтрак и напоминаю, что через полчаса занятие.

— У меня назначена встреча с продюсером награждения. — говорит Хеймитч, надевая пиджак. — А перед этим нужно зайти к себе. Я дал указания команде подготовки. И рядом будет терапевт. Все будет хорошо.

— Значит, увидимся в центре подготовки? — чувствую тревогу от мысли, что покину эту палату. Ковыряю блинчик вилкой.

— Я постараюсь вернуться быстро.

— Занимайся делами и не беспокойся обо мне.

Хеймитч лишь хмыкает в ответ.

— Эффи будет с тобой. Она свою победительницу в обиду не даст. — он произносит слово «победительница» в характерной манере Эффи.

— Уже представляю нескончаемый словесный поток.

— Она тебя теперь просто обожает. Никаких нравоучений. — Хеймитч подходит и кладет руку на мое плечо. — До встречи после обеда. Меньше думай.

Никто не знает моего имени

Я просто позволяю этому дню идти своим чередом, а людям делать то, ради чего они здесь. После тренировки рутина, ставшая привычной, заканчивается. Меня готовят к переезду. На мне светло-розовое свободное платье, которое по комфорту не уступает больничной рубашке или костюму для тренировок из мягкой ткани. Со мной уже знакомый мне медицинский персонал, поэтому до самого прибытия в Центр мне комфортно. Машина оборудована для инвалидного кресла. Всю дорогу я смотрю в окно, на город.

Я осталась жива, и он больше не ощущается как что-то, что никогда не будет иметь ко мне отношения. Капитолий был бы красивым, если бы не цена, которую платят дистрикты за роскошную жизнь этого города. И мода у них, конечно, странная. Но не такая пестрая, как-то, что я видела перед Играми. В повседневной жизни они одеваются более… понятно. Мне даже понравилось несколько текстур, вариантов кроя и тканей, названий которых я не знаю. Но интерес к их пониманию красоты не настолько велик, чтобы заставить меня задержаться дольше положенного.

Команда подготовки встречает меня радостным визгом. Кажется, только кресло удерживает их от того, чтобы вцепиться в меня. Стараюсь быть радушной. В конце концов, не они придумали устои нашего мира. Артоний разворачивает передо мной мое же фото, сделанное во время интервью. На изображении я уверенно смотрю в сторону, вероятно, на Цезаря. Мужчина протягивает мне рамку и ручку:

— Оставишь автограф? Мои дети будут в восторге! Они всем рассказывают, что их папа работает с победительницей.

— Что мне сделать? — я искренне не понимаю.

— О, тебе еще нужно к этому привыкнуть.

— Это ее первый автограф. И он будет у тебя, — радостно хлопает его по плечу Глориетта.

— Поставь свою роспись, напиши имя или пожелание. Все, что хочешь.

Совершенно не понимаю, зачем кому-то иметь мою роспись на фотографии, но делаю, как просят. Пишу свое имя и расписываюсь рядом.

Довольный Артоний забирает у меня фото и ручку.

— Замечательно. Просто прекрасно!

Перед началом подготовки меня ведут на ланч. Там меня ждет встреча с Бряк.

Я готова к ее фразам, сводящимся к тому, что мне очень повезло, к воскликам и вздохам.

Но при виде меня Бряк встает из-за стола, подходит непривычно медленно, несколько мгновений молча смотрит блестящими глазами и осторожно обнимает за плечи.

— Ох, дорогая. Ты такая молодец, — слышу всхлип.

Легко обнимаю ее в ответ.

— Спасибо, — не знаю, что ответить. Но меня, на удивление, трогает ее реакция. Сейчас Эффи будто другая.

Она выпрямляется. На ней желтый костюм с большим бантом на шее. В нем она немного похожа на цыпленка.

— Мы так о тебе волновались. И когда ты упала… Я думала, Хеймитч ворвется в комнату управления и раздерет их всех. Зачем нужно было шатать дерево…

Сглатываю — мне все еще тяжело думать о моменте, когда я упала.

— Это была случайность. Я должна была держаться.

— Но ты победила! Моя победительница из 12-го дистрикта. Прости, что не верила в ваш с Хеймитчем план.

«Я не победительница», — хочу ответить я, но вместо этого говорю:

— Все в порядке. План был и в самом деле плохим. Я сама не верила.

— Передам Хеймитчу, — она смеется.

— Это был мой план, так что… — я опускаю глаза. Он провалился, и сегодня я буду говорить о том, как убила противников, вместе с которыми умерли мои принципы.

— Ну а план на сегодня и завтра разрабатывала я. Все будет в лучшем виде! — меняет тему она.

— Тогда посвяти меня, — я глубоко вздыхаю и стараюсь сконцентрироваться.

Бряк говорит, что официальная часть будет похожа на то, что я видела по телевизору. Она старается убедить меня, что все под контролем, но я вижу — она недовольна. И я начинаю понимать, что многое Хеймитч от меня скрывал:

— Такое чувство, что они не доверяют моему профессионализму, — сетует Бряк, намазывая хлеб пастой из морских жителей. — Маловероятно, конечно. Но почему тогда нам с Хеймитчем не позволили просмотреть вопросы для интервью? И я совершенно не знаю, во что будет одета моя победительница!

У меня нехорошее предчувствие. Очевидно, все под контролем — но не под нашим.

— Раньше такого не было?

— Нет! — она выглядит оскорбленной.

Хотелось бы быть как Бряк, видеть последствия, но не решения.

Я откладываю грушу в шоколаде, прощаюсь с Эффи, предлагая ей закончить обед самой, и еду в крыло косметологии. Есть перехотелось.

Артоний и Глориетта настолько осторожны, что мне даже неловко. Глориетта цокает языком при виде шрама на моем животе

— Почему ты не попросила убрать его?

— Мне предлагали, я отказалась.

Она этого не понимает.

Подготовка до базис-ноль занимает не так много времени: в госпитале обо мне хорошо заботились. Возможно, я даже буду скучать по большому чану с теплой ароматной водой, который был в больнице.

В большом махровом халате я сижу перед зеркалом, пока Артоний работает с моими волосами. Категорично избегаю смотреть на себя в зеркало. После Игр я вообще стараюсь игнорировать свое отражение, а наблюдать, во что на это раз Артоний превращает меня, не хочу и подавно. Прошу Глориетту достать из моей сумки книгу.

Хеймитч приходит, когда Артоний еще даже не успел закончить с прической. На нем повседневный костюм, между бровей пролегла складка. Он смотрит на мое отражение, положив руку мне на плечо:

— Все в порядке?

— Да. Ты ел сегодня? — поднимаю взгляд и смотрю на него через призму зеркала.

— Не до того было.

— В столовой еды на десять человек.

— Принести тебе что-то в шоколаде? — тепло улыбается Хеймитч.

Артоний смотрит на него возмущенно. Хеймитч поднимает руки в примирительном жесте.

— Видимо, позже.

— Ты не видел моего стилиста? Меня беспокоит, что я еще не знаю, в чем я буду, — взглядом пытаюсь передать Хеймитчу, что Эффи мне все рассказала.

— Она должна прийти примерно через час, — отвечает за него Артоний.

Хеймитч пропускает его слова мимо.

— В любом случае, мы не можем на это повлиять, — говорит он. — наверное, и правда пойду поем.

Я хочу сказать еще что-то, но не могу из-за команды. У меня накопилось много вопросов, например, почему он держал меня в неведении?

Несколько раз к нам заходит Эффи.

В конце концов, мне приходится посмотреть на себя в зеркало. Прическа выглядит немного дико. Часть волос распущена и кудри струятся по плечам, часть завязана в небольшие косички разного плетения. Волосы сбрызнуты лаком с мелкими золотыми блестками, которые почти не заметны сейчас, но наверняка будут сиять под софитами. Макияж подтверждает мои подозрения. Красные губы, как были до этого. Глаза снизу подведены черной стрелкой, вдоль правой брови выложены красные камни. Учитывая мою нынешнюю худобу, я выгляжу почти пугающе. И это буквально антипод моему образу до Игр.

«Мы не можем на это повлиять».

Артоний и Глориетта уходят. Но я не остаюсь одна на долго. Хеймитч, увидев мой макияж и прическу лишь качает головой. Похоже, это его не удивляет. Он уже успел переодеться в черный костюм с рубашкой винного цвета и велюровой бабочкой.

— Они загоняют меня в ловушку, — шепчу я, не глядя на него.

— Притворись той, кем они хотят тебя представить.

— Убийцей.

Он садится на корточки возле моего кресла.

— Не думай, что остальные о тебе подумают. К черту их мнение. Вся эта толпа… она не имеет значения. Им все равно на все, кроме своей никчемной жизни. Капитолийцы. — в его голосе яд, — А людей из других дистриктов ты даже не знаешь. Важны только твои близкие и их мнение.

— Думаешь, сегодня они будут в восторге? — саркастично усмехаюсь, чтобы страх не был так очевиден.

— Думаю, им просто важна ты.

— Скоро мы это узнаем.

Теперь возвращение домой пугает меня еще больше.

Разговор прерывает Селеста. Я совершенно не рада видеть моего стилиста, но все же выдавливаю из себя почти приветливую улыбку. Она приглашает меня в соседнюю комнату для примерки. Там меня ждет Гесиона из госпиталя, чтобы помочь мне одеться. Селеста не говорит со мной. Будто бы ее не касается ни моя победа, ни сегодняшний вечер. Я замечаю, что она как-то поникла с нашей последней встречи. Мне так и хочется колко пошутить, что ее пожелание мне сдохнуть в муках не сбылось.

Она достает из зеркального шкафа мой наряд, и я перестаю дышать.

— Красный теперь тебе больше подходит, — почти пропускаю ее слова мимо ушей, не в силах отвести взгляда от платья.

От груди вниз по полотну расходятся бордовые пайетки и камни разного размера, свет отражается от них, и они выглядят будто запекшиеся брызги крови. Платье из шифона глубокого красного цвета, с бархатными вставками. Оно длинное, словно жидкость, стекающая по фигуре. Вверх платья крепится на шее, подобно нетугому ошейнику.

Открытые плечи декорируют нити пурпурного бисера, ниспадающие по коже кровавыми волнами. От шеи, по плечам, и снова к шее, но уже сзади.

Может, я слишком остро воспринимаю увиденное, может это Игры отзываются во мне, но я вижу кровь.

— Зачем? — обращаюсь я к создателю наряда.

— Меня вдохновили, — она отводит взгляд, и я все понимаю. Конечно, ей не жаль. Хотя нет, ей жаль. Себя, ведь явно за нее решили, что создавать.

Елиеста и Каторина помогают мне одеться. Платье ощущается холодным. Смотрю на себя в зеркало. Да, это кровавый образ. Тошнотворный, тяжелый, липкий. На руках — два широких золотых браслета, на ногах черные мягкие лодочки. Елиеста и Каторина не видят в этом ничего такого. Они нахваливаю наряд и поворачивают меня лицом к зеркалу, чтобы я еще раз могла полюбоваться. Меня тошнит от того, что я вижу. Я выгляжу как хищница.

И буду выглядеть как кровавая королева, коронованная Сноу на троне победителя Голодных игр. Я закрываю глаза.

В это мгновение в дверь стучит Хеймитч.

— Прекрасно выглядишь, Виктория. Мне нравится, — хмуро смотрю на него. Он переводит взгляд на стилиста.

— Селеста, ты отлично постаралась, — он отвешивает шуточный поклон.

— Благодарю. Оставлю вас, — коротко отвечает она и уходит. Говорю Елиесте и Каторине, что их помощь пока не нужна.

— Прости за это, — говорит Эбернети, когда дверь закрывается.

— Я понимаю.

— Через 15 минут начинаем. Я бы предложил тебе выпить, но боюсь, что у тебя язык развяжется, — в его голосе ни нотки шутки.

— Когда вернемся домой, я напьюсь.

— Только в моей компании.

Он подмигивает, но тон серьезный. Я смотрю на него и молчу дольше, чем следовало бы, пока не решаюсь.

— Хеймитч, можешь принести мою сумку, пожалуйста? Она возле столика визажиста.

Он возвращается через мгновение. Ставлю сумку на колени и достаю свой альбом. Хеймитч с интересом смотрит на меня. Прислонив альбом ближе к себе, вырываю лист и протягиваю его Эбернети белой стороной вверх.

— Ничего особенного. Нарисовала сегодня утром. Можешь оставить себе или сжечь, мне все равно.

Хеймитч переворачивает лист бумаги. Долго разглядывает его, поджав губы. Потом переводит на меня взгляд и расплывается в совершенно не подходящей к случаю лучезарной улыбке.

— Спасибо, что ты был со мной.

Он накрывает мою руку своей ладонью.

— Всегда пожалуйста, солнце.

Хеймитч осторожно складывает рисунок и крадет в нагрудный карман пиджака.

Я подъезжаю в кресле под самую сцену. Все готово, до старта считанные минуты. Команда подготовки в своих лучших нарядах, они явно предвкушают встречу с публикой. Победителя, в отличии от команды, поднимает на сцену лифт в полу. На этот раз ментор будет с победителем. Чем ближе мой выход, тем меньше мне хочется говорить. Бессмысленный, чудовищный праздник на костях. Слышу, как Цезарь нас представляет.

— Пора, — говорит Хеймитч, наклонившись ко мне. Он осторожно берет меня на руки, так легко, будто я для него совсем ничего не вешу. Кладу одну руку на его плечо, стараюсь держать шею и спину ровно. Он немного приподнимает меня, и мое лицо оказывается у его плеча, руки держат под коленями и ребрами. Хеймитч ступает на помост.

— Готова? — говорит он, смотря на меня.

— Если ты готов.

Лифт поднимает нас вверх, от оваций закладывает уши на несколько секунд.

Наверное, со стороны мы выглядим эффектно. У меня рябит в глазах от яркого света. Стараюсь не щуриться, приветливо машу залу одной рукой. Второй слишком сильно вцепилась в Хеймитча. Очень хорошо, что он здесь.

Цезарь приветствует нас и провоцирует толпу на еще большие аплодисменты. Хеймитч несет меня к нему и осторожно усаживает в кресло. Чувствую, как он проводит рукой по моему плечу прежде чем уйти.

— Вот она, наша Виктория! Победительница 63-х Голодных Игр!

Нужно что-то сказать в ответ.

— Рада снова тебя видеть, Цезарь.

— Взаимно, взаимно. Твоя победа произвела настоящий фурор, я прав? — толпа снова кричит. — И когда ты упала… ох… мы так переживали, — «сердечно» говорит он, активно жестикулируя.

— Я почти в порядке, — губы начинают дрожать, но я продолжаю держать приветливую улыбку.

— Твой ментор, — Хэймитч Эбернети, — он ведь не из галантности нес тебя на руках?

— На данный момент я не могу ходить. Но реабилитация помогает, так что это не помешает мне станцевать с тобой перед 64-ми Голодными Играми, — публике нравится мой ответ.

— Буду с нетерпением ждать. Вы слышали? Она пообещала первый танец мне, — говорит он на камеру, хитро улыбнувшись. — но вернемся к твоим Играм. Ты не хотела драться с Джеремайей из 8-го дистрикта, твоим последним противником. И нас всех беспокоит вопрос, неужели тебе было его жаль?

Играй, играй

Смеюсь, будто бы он сказал какую-то глупость.

— Цезарь, я была ранена, еще не оправилась от болезни, да и в целом, мое положение было невыгодным. Я не хотела рисковать своей жизнью, вступая с ним в ближний бой.

— Поэтому ты предложила ему пойти своей дорогой?

— Именно!

— Хитро-хитро.

— Спасибо, Цезарь, — подмигиваю ему.

— Ну а эта история с Гарри из 7-го дистрикта? Это было та-а-а-ак трогательно, — протянул он. Его глаза хищно сверкнули.

— Честно говоря, Цезарь, — я стараюсь выглядеть максимально доверительно и игнорировать то, что чувствую сама. Это сейчас не важно. — если бы он на меня напал, я бы и секунды не думала перед тем, как его убить. Но мне нужен был союзник, к которому легко войти в доверие, к тому же, у него были вещи, которые нужны мне, и он оказался умным…

— Да, умный маленький мальчик. Как жаль, что все так сложилось, — Цезарь кривится. Я хочу его ударить. Сжимаю пальцы на ногах, чтобы почувствовать боль. Это отвлекает.

— Знаешь, он напомнил мне моего брата, — продолжаю я немного тише. — такой же юный и умный. На арене я была совсем одна, и компания Гарри… — я сглатываю. Мои настоящие эмоции хотят выйти, слезами побежать по щекам, но никто ничего не заметит. Я позабочусь об этом. Ради семьи, ради Хеймитча, — помогла мне справиться с одиночеством.

— Жаль, что его убили.

— Это Игры, победитель может быть только один, — равнодушно пожимаю плечами.

Как же мне мерзко. Как же мне мерзко.

— И это ты. Уверен, ты уже предвкушаешь встречу с семьей.

— Да, — на я секунду замолкаю, поджав губы. Обращаюсь к ближайшей камере, — Все, что я делала, я делала ради вас. Чтобы вернуться к вам.

Вздох проносится по залу. Мне все равно, я хочу знать, поняли ли меня мои люди.

Цезарь делает вид, что вытирает слезы. Идиот.

— Готов поспорить, они будут счастливы тебя видеть. Признаться, немногие ставили на твою победу в начале Игр.

— Меня это не обижает. Я с самого начала не стремилась раньше времени показать противникам, что я сильная.

— Так это был твой план?

— Конечно, Цезарь. Я пряталась, пока они убивали друг друга, а потом убила тех, кто остался, — делаю вид, что довольна собой.

— Это было умно.

— Спасибо.

— Что было самым сложным на арене для тебя?

Убить.убить.убить.убить.

— Буря, в которую я попала. Она очень меня испугала.

— Да, мы тоже не на шутку переволновались, — видимо, ему нравятся мои ответы.

И он как будто ослабляет хватку. Дальше идут все более нейтральные вопросы. Но под конец я выдыхаюсь, будто интервью длилось час, а не 12 минут.

— У тебя сегодня потрясающий образ. Не терпится увидеть, как ты будешь выглядеть на троне победителя, — говорит он напоследок.

— Спасибо! Мне тоже очень нравится, — широко улыбаюсь, хвалю команду подготовки и Селесту.

— Приглашаю тебя устроиться поудобнее и посмотреть фильм о твоих захватывающих Играх. Вместе со всеми нами! — говорит он, на последней фразе снова обращаясь к публике.

Одновременно с этим на мое плечо ложится рука Хеймитча. Выдыхаю.

— С удовольствием, Цезарь!

Хеймитч поднимает меня под шум толпы.

— Виктория Калидо — победительница 63-х Голодных Игр.

— Потерпи, — слышу, как он шепчет мне в волосы.

В следующую секунду Хеймитч начинает меня кружить, я заливисто смеюсь, мое платье блестит на свету. Им нравится. Хеймитч делает шоу.

Трон из красного велюра с позолоченным каркасом. Подходит к моему образу.

Хеймитч помогает мне сесть, поправляет подол длинного платья. Потом поднимает упавший на сцену букет светло-желтых роз и вручает мне. Услышав повторные овации, берет меня за руку и кланяется публике. То и дело мигают вспышки фотоаппаратов: «Победительница и ее Ментор», — все хотят запечатлеть этот момент. Я продолжаю улыбаться, будто мне нравится это внимание. Будто я не хочу кричать.

Свет в зале начинает гаснуть.

Чувствую, как Хеймитч начинает отдаляться.

— Не уходи, — шепчу я одними губами.

Он смотрит по сторонам, словно обдумывая мою просьбу.

Становится позади меня и кладет руку на мое плечо. Со стороны все выглядит, будто ментор гордится свое победительницей и не хочет ее отпускать. Что же, пусть так все и думают — пусть для них это будет всего лишь небольшой частью шоу.

Я стараюсь абстрагироваться от происходящего на экране и лишь отображаю на лице нужные реакции, словно маски. Знаю, что операторы снимают победителей на самых интересных моментах. Первая половина проходит относительно легко. Воскрешаю в памяти моменты подготовки с Хеймитчем и стараюсь в них спрятаться.

Когда демонстрируют нашу с мальчиком встречу, делаю вид, что разминаю плечи и хоть на несколько секунд отвожу взгляд. Хеймитч трет мое плечо, пытаясь то ли поддержать, то ли напомнить о том, где мы и что я должна делать. Я собираюсь с силами, и возвращаю взгляд к экрану. Фильм идет дальше. Экранная я выходит из пещеры, и вулкан в ту же секунду начинает извергаться. Резко подкатывает тошнота, кожа покрывается испариной, я вдыхаю через силу, перед глазами все будто покрывается темными пятнами. Стараюсь дышать глубже, но это не особо помогает.

— Держи лицо, — шепчет Хеймитч, наклонившись к моему уху, делая вид, будто обсуждает со мной фильм.

Я улыбаюсь и киваю ему. Я должна. Сжимаю пальцы на ногах изо всех сил, кусаю внутреннюю сторону щеки. Беру тошноту под контроль.

Фильм заканчивается моим падением, но вдруг на экране появляются новые кадры — Хеймитч поднимается со мной на руках на сцену. Уже успели смонтировать, надо же. Играет гимн, и свет загорается. Чувствую себя так, будто снова упала с огромной высоты.

Пропускаю момент, когда Цезарь объявляет начало церемонии награждения. На сцену выходит Сноу.

— Помоги мне, я хочу встать, — шепчу Эбернети, принимая импульсивное решение, как только вижу эту надменную фигуру. У меня получится.

Хеймитч смотрит на меня растерянно, но через мгновение подает руку.

— Давай.

Я опираюсь на нее, чувствую, как вторая его рука обвивает мою спину. Я, не меняясь в лице, уверенно встаю на ноги, настолько непринужденно, насколько могу. Хеймитч держит меня. Все от поясницы до кончиков пальцев ног горит, но, к счастью, под длинным подолом платья не видно, как сильно дрожат мои ноги.

Сноу подходит ко мне — весь в белом, как снег его Арены.

Я опускаю голову в почтительном поклоне.

— Мои поздравления, мисс Калидо, — он улыбается одними губами. У него голубые глаза. Но совсем не такие, как у Хеймитча. Эти глаза ледяные, в них плещутся лишь холод и смерть.

— Благодарю, Президент, — сдержанно улыбаюсь, не отводя взгляд.

Он берет корону с бархатной подушки и водружает ее на мою голову. Я опускаю взгляд и поднимаю глаза только когда он заканчивает.

— Вам идет, — говорит он, все так же растягивая губы в лживой, холодной улыбке.

— Рада, если вы так считаете, — думаю, я выгляжу почтительно и радушно, и, должно быть, это ему нравится.

Он берет мою свободную руку, подносит к губам и невесомо касается кожи.

— Хорошего вечера, Мисс Калидо.

— Благодарю.

Он коротко машет толпе и уходит.

Я снова сажусь.

Цезарь еще раз представляет меня толпе, я еще раз машу, снова улыбаюсь, и все наконец-то заканчивается. Хеймитч забирает меня, унося со сцены на руках. Я хочу уснуть, положив голову на его плечо и не просыпаться несколько лет.

Мы оказываемся в апартаментах 15 минут спустя. Мой наряд для вечеринки уже подготовлен, остается лишь надеть его. Команда подготовки уже ждет нас, Бряк оповещает, что на все про все у меня есть не больше десяти минут. От того, насколько быстро все происходит, у меня голова идет кругом.

Мне помогают переодеться в бархатный костюм с длинным подолом. Пиджак глубокого бордового цвета, сзади подол, как у платья, спереди — классическая для пиджака длина. Одна золотая пуговица на талии, твердые благодаря наплечникам плечи и глубокий вырез на груди. Обегающие брюки того же цвета. Пиджак, как и брюки, декорирован золотыми элементами. Глориетта перекрашивает мне губы, делая их темно-красными, в тон наряда. Волосы Артроний собирает в хвост вместе с мелкими косичками. Приносит украшения — это литое золотое ожерелье с красными камнями, прилегающее к шее как корсет, и кольца на каждый палец правой руки в том же стиле. Лодочки заменяют на бордовые бархатные мягкие туфли. Снова темный наряд. Никаких полевых цветов, никаких персиковых оттенков. Я вздыхаю. Это не выглядит как кровоточащая рана, и на том спасибо.

Хеймитч возвращается, как только все готово. Я сижу в кресле, сцепив руки.

— Ты как? — говорит он, глядя на меня сверху вниз.

— Просто хочу, чтобы это закончилось.

— Все было просто идеально. Они довольны, и мне дали об этом знать, — знаю, он пытается меня подбодрить, но мне сейчас нет до этого никакого дела.

— Хорошо, — говорю я и кручу колеса к выходу.

Хеймитч хочет что-то сказать, но не решается. Я не должна отталкивать его, я понимаю это. Все это он делает для меня. Но я опустошена и не хочу говорить.

Но я подумаю обо всем этом позже — пора идти на вечеринку.

На закрытом мероприятии для спонсоров и особенных гостей мы — лакомый кусочек. Я снова в руках Хеймитча. В первую минуту нас обступают, одобрительно хлопают Хеймитча по плечу, приветствуют меня, вручают мне шампанское, на перебой что-то говорят. Я не особо слушаю, улыбаюсь, благодарю. Хеймитч стоит со мной на руках, будто ему это ничего не стоит, приветствует старых знакомых. Некоторые говорят, на что именно потратили деньги. Благодарю их. Так много людей… Хеймитч уносит меня к моему креслу, когда я почти готова заорать.

Для моей команды отдельный прозрачный стол. У меня вместо стула — бархатное кресло, видимо Хеймитч позаботился. Стараюсь хоть немного расслабить спину, и эти попытки отдаются болью по всему телу — под конец дня она сильно болит. К нам продолжают подходить люди до тех пор, пока все не забываются на танцполе. Если я чему и рада, так тому, что из-за травмы не могу танцевать. Поэтому просто сижу и смотрю, как люди празднуют смерти других людей. Становится слишком ярко, слишком шумно, я слишком устала для всего этого. Чувствую, как зрение начинает плыть. Хеймитч хватает меня за руку.

— Все нормально, — шепчу я, стискивая его руку.

Звучат тосты, мне приносят все новые и новые бокалы. Хеймитч помогает мне от них избавиться. Его уводит танцевать какая-то дама средних лет, очень важного вида, в ярко-голубом платье. Улыбаюсь и отпускаю его, но на душе становится совсем паршиво. Через некоторое время Хеймитч возвращается ко мне с пиалой клубники в шоколаде. Я занимаюсь ягодой, и не сразу замечаю, как объявляют речь Сноу. Снова заставляю Хеймитча меня поднять. Едва сдерживаюсь, чтобы не заскулить. Во второй раз это сложнее, мое тело слишком устало. Слова Сноу ничего не значат: очередное восхваление ценностей Панема. Он желает всем хорошего вечера и удаляется. Я выдыхаю. Мы находимся здесь еще полчаса. Хеймитч несколько раз танцует. Ко мне один за другим подсаживаются богатые капитолийцы. В итоге Эбернети шепчет:

— Если хочешь, уже можно уходить.

— Хочу.

Мы возвращаемся в апартаменты за полночь. Вспоминаем, после обеда ничего толком не ели. Хеймитч шутит, что не ест, когда работает, а я на вечеринке из-за напряжения могла воспринимать разве что клубнику. Поэтому устраиваемся в столовой. Все выглядит как тогда, в последний вечер перед играми. И все совсем иначе. Я молчу. Хеймитч смотрит на меня поверх бокала. Я знаю, он тоже вспоминает тот вечер. На столе стоит графин с виски. Наливаю себе стакан.

Хеймитчу это не нравится, вижу по возникшей на лбу складке.

— Я все сделала, — отхлебываю и понимаю, что на самом деле хотела совсем не запечённую рыбу, которая лежит у меня на тарелке. Я хотела пить. Я пью.

Почти не жмурюсь. Наливаю себе еще, чувствую, как алкоголь немого согревает. Молчу. Хеймитч позволяет мне напиться. Сам почти прекращает отпивать из своего стакана — наверное, хоть кто-то из нас должен быть трезвым.

Он пододвигает ко мне тарелку с багетами, и я послушно закусываю одним. Начинаю меньше думать. Мы смотрим друг на друга, и я снова думаю, что никого другого не потерпела бы рядом с собой.

Слышу грохот в прихожей. В столовую заходит Бряк. Вижу ее расплывчато, возможно из-за ее слишком яркого бирюзового наряда. Она не успевает даже воскликнуть, как в нее летит стакан.

— Пошла к черту, Бряк, — шиплю я, не глядя в ее сторону.

— Уходи, — спокойно говорит Хеймитч, накрывая мою руку своей, а второй отодвигая от меня вилку и нож.

— Два сапога пара! — яростно всклицает она и захлопывает за собой дверь.

— Всегда мечтал так сделать, — говорит Хеймитч. В его глазах пляшут смешинки. Вроде бы. Он не злится на меня, это хорошо.

— Хеймитч, я бы свихнулась, если бы не ты. Знаешь, да?

— Это не так.

— Ох, Хеймитч, — зачем-то говорю я, переплетая пальцы с его и снова отпивая.

Я продолжаю пить. Через какое-то время Хеймитч подходит, становится за моей спиной и начинает расплетать мои волосы.

— Иначе голова будет болеть, — поясняет он.

Снимает дурацкий ошейник с шеи, следом — кольца с пальцев, и снова садится напротив. В какой-то момент я понимаю, что начинаю засыпать.

— Хеймитч! — зову я, пока перед глазами все плывет.

— Я здесь, не беспокойся. Отдыхай, — чувствую, как он поднимает меня и отключаюсь.

Являясь к тебе каждый день

Я просыпаюсь от того, что меня трясет. В прямом смысле. Приоткрываю глаза. В комнате царит полумрак. Выходит, мы уже покинули Капитолий. На мне по-прежнему красный костюм-платье. Я хочу пить, буквально умираю от жажды. К постоянной боли в спине добавилось похмелье, к тошноте от собственной жизни — тошнота от алкоголя. Я чувствую себя опустошенной.

На прикроватном столике замечаю бутылку воды. Прикладываю все усилия, чтобы приподняться. В этом неловком кряхтящем положении меня застает Хеймитч.

— Куда, — он тут же придерживая меня за плечи.

— Я пить хочу.

— Держи, – Хеймитч протягивает стакан.

Выглядит как вода, но на вкус… не вода. Перевожу на Хеймитча недоуменный взгляд.

— Это противопохмельный коктейль, — поясняет он. — Он мне много раз жизнь спасал.

Пью большими глотками.

— Где мы сейчас?

— Между 6 и 5 дистриктами, к вечеру уже будем дома.

— Можешь позвать Елиесту? Хочу вылезти из этого, – я указываю на свой наряд.

— Конечно.

В черной свободной футболке и штанах чувствую себя намного комфортнее. Смываю вчерашний макияж, становясь похожей на себя, и выезжаю в столовую.

Хеймитч с Бряк чаевничают, непринужденно беседуя о чем-то.

Смутно припоминаю, что вчера кидалась в нее бокалом. Очевидно, без извинений обойтись не получится...

— Доброе утро, Бряк, —говорю я, подъезжая к ней.

Она не отвечает.

— Бряк, прости меня. Вчера я много выпила, был сложный день. Я не хотела…

Она разворачивается ко мне резким движением.

Поднимает руку, и я невольно начинаю опасаться, ожидая замаха. Но она лишь осторожно кладет ладонь мне на щеку.

— Я все понимаю, дорогая. Я просто не хочу, чтобы еще один победитель спился.

— Хеймитч не спился.

Она смотрит на меня так, будто я сказала глупость.

— У тебя есть ради чего жить. И ты должна приложить все усилия, чтобы жить дальше. Борись.

— Хорошо, Эффи, — я опускаю взгляд.

— Будешь обедать? – радушно говорит она.

— Да.

Я подъезжаю к месту за столом, где нет стула. Мне все еще некомфортно после слов Эффи. Хеймитч, похоже, разделяет мое мнение: смотрит на нее так, будто у нее чешуя выросла.

Мы сидим в молчании. Да и говорить мне не хочется. Кажется, будто за столом витает тень Дерека. С ним я ехала в Капитолий всего несколько недель назад. Интересно, сколько тех, кто уже погиб, было в этом поезде, считай, на этих же местах? Хеймитч сегодня тоже не слишком разговорчив. Он хмурится. Его явно что-то беспокоит. Наверное, это связано со вчерашним торжеством. Мне следовало бы спросить, но мне так пусто, что я просто оставляю это на потом. В любом случае, я никак не могу повлиять на то, что уже случилось. Закончив обедать, говорю, что хочу еще немного поспать, и уезжаю в свою комнату. Каторина хочет помочь мне лечь, но я отказываюсь. Нужно учиться справляться самой.

Кровать уже застелена. Кое-как забрасываю свое тело на кровать, опираясь на руки, и вздыхаю. Через пару часов я буду в дистрикте. В грудной клетке, скованной прочными цепями тревоги, совсем нет радости.

Машинально кручу солнце в руках, глядя в потолок. Я устала. Гораздо больше, чем мне казалось до этого.

Слышу, как Хеймитч осторожно шкрябет по двери. За две недели в больнице я успела выучить этот звук.

—Заходи.

Он садится в изножье кровати и машинально укутывает мои ноги в плед.

Мы смотрим друг на друга некоторое время. Воцаряется тишина, но в ней на удивление комфортно.

— Все изменится, когда мы вернемся, — говорит он нейтральным тоном.

— Тоже об этом думаешь, да? — я не удивлена.

— Как тут не думать.

— Они не смогут относиться ко мне как раньше. Мои друзья, знакомые, покупатели в мамином магазине... Уж точно не после вчерашнего. Я была такой расчетливой сукой, — я кривлюсь, снова вспоминая, что говорила. — Но родители, они ведь должны понять? Из-за такого от детей не отказываются, верно? – вряд ли я сама в это верю.

По мере того, как я говорю, глаза Хеймитча расширяются.

— Ты действительно так думаешь?

Он считает, что от меня откажутся?

— Я попала на Игры, потому что набрала тессер для отца. Должно же это стать смягчающим обстоятельством…

Хеймитч трет переносицу и едва не рычит.

— Господи ты боже ты мой — в сердцах повторяет он мою фразу. — Откуда вообще в твоей голове эти мысли? Они будут счастливы твоему возвращению. И, как мне кажется, они понимают, насколько тебе было тяжело. Да у тебя на лице во время Игр все было написано. Нужно быть тупым, капитолийцем или тупым капитолийцем, чтобы не понять.

Я смотрю на него с прищуром, боясь поддаться облегчению.

— Вик, твои люди останутся с тобой. А мнение незнакомцев из дистрикта… тебе с ними не жить. Пусть радуются добавке к пропитанию.

Я глубоко вдыхаю. Слова Хеймитча звучат правдоподобно. И менее катастрофично, чем страхи о том, что на меня устроят гонения всем дистриктом.

— И что, никто даже не попытается придушить меня во сне? — пытаюсь обратить слова в шутку, выдавливая из себя кривую улыбку.

— Тебе нужно было поговорить со мной сразу, как подобные мысли появились в твоей многострадальной голове, – Он легонько стучит костяшками по моему виску и смотрит, будто на глупого ребенка.

Я немного неловко улыбаюсь в ответ.

— Все будет нормально, Вик.

— Тогда что ты имел в виду? Когда сказал, что все изменится.

Он возвращается на свое место и сцепляет руки в замок, сплетая пальцы.

— Я свою задачу выполнил. Игры закончились. До Тура Победителя можешь жить своей жизнью.

Я внимательно всматриваюсь в его лицо. Что-то здесь не чисто.

— Ты прав. Мне только исполнится 18, я могу больше не волноваться, что Рик или Элиза будут выбраны, пора строить свою жизнь, – проговариваю это, продолжая на него смотреть, буквально сверля его взглядом. Он же не смотрит на меня, лишь утвердительно качает головой. — Гулять с друзьями, проводить время с одногодками, может даже начать с кем-то встречаться. Спасибо, что помог мне, но у нас свои жизни…

Он, натягивая на лицо свою характерную ухмылку, еще активней качает головой.

— Идиот, — говорю я с обидой.

Хеймитч резко оборачивается на меня, не понимая, к чему я это сказала. А у меня еще есть что сказать!

Я сажусь на кровати. Он пытается мне помочь, но я отмахиваюсь.

— Ты действительно думаешь, что я просто продолжу жить своей жизнью? Планировал здороваться со мной при встрече как со старой знакомой и общаться раз в год на Играх? Вот только что-то мне подсказывает, что ты этого не хочешь, — я тычу в него пальцем — И я тоже. Поэтому даже не надейся от меня избавиться! Кстати, я переезжаю в деревню победителей, если ты забыл.

Я вижу, как он поджимает губы, пытаясь сдержать улыбку, глаза у него горят.

— Договорились.

Но я все еще злюсь на то, что он так подумал. Твердо смотрю на него, подняв брови.

— Ты от меня так просто не отделаешься, Хеймитч Эбернети. У тебя был шанс перед Играми, но сейчас уже поздно.

— Ладно-ладно, — он пытается сменить тему. Похоже, что ему немного некомфортно из-за того, что я разгадала его сомнения. – Эффи распорядилась, чтобы дом подготовили к твоему переезду и посбивали пороги между комнатами. Твоя семья уже живет там.

— Я на коляске временно.

— Она хочет, чтобы тебе было комфортно, – мягко говорит он.

— А Эффи намного лучше, чем может показаться изначально, да?

— Она о тебе заботится. И обо мне, я думаю, – Хеймитч хмурится, будто ему кажется странным, что кто-то, подобный ей, может заботиться о ком-то, подобном ему.

— Она расстраивается, когда ты пьешь.

— Ей кажется, ты сможешь повлиять на это. Это еще одна причина, почему она рада, что ты теперь с нами, — он поджимает губы.

— Я тебе не нянька.

— Отличный ответ, солнце, — ему явно нравится, что я не собираюсь его пилить. Но не потому что мне все равно, просто я достаточно умна.

Я замолкаю, задумавшись. Есть вопрос, который я хочу обсудить до нашего прибытия. И возможный ответ на него очень меня пугает. Хотя в глубине души я его уже знаю.

— Эффи сказала, ты был готов поубивать организаторов, когда я упала, — я глубоко вдыхаю перед тем, как продолжить. – Меня столкнули или это была случайность?

— Они видели, что ты почти не держишься. Парень был уже мертв.

Я закрываю глаза. Они хотели меня убить.

— Твое поведение на Арене было очень двусмысленным, — добавляет он, подняв бровь и внимательно глядя мне в глаза.

— Настолько, что лучше оставить Игры без победителя?

— Они бы смогли это объяснить. В конечном итоге Игры — это всего лишь условность.

— Контроль, — говорю я и качаю головой. Все всегда вертится вокруг контроля.

— Поэтому было важно правильно все преподнести вчера.

— Они поверили? — я перевожу на него взгляд зная, как много зависит от его ответа.

— Или убедились, что ты готова вести себя так, как им нужно.

Я откидываюсь на изголовье кровати. Почему-то совсем не чувствую облегчения. Кроличья нора оказалась куда глубже, чем я была готова признать. Я должна делать то, что они хотят. Всегда. Жизнь моей семьи в их власти.

— Всем было бы проще, если бы они меня убили, — я не хочу его ранить, просто я действительно так думаю.

— Мне – нет.

Хеймитч поднимается.

— Все Победители – несчастные люди. У тебя, по крайней мере, есть ради чего жить.

Он проводит рукой по кончикам моих волос и заглядывает мне в глаза с той особенной, поблескивающей заботой.

— Ты будешь в порядке.

«Как и ты», — отвечаю я мысленно.

В дверь стучит Эффи: нужно начинать готовиться к прибытию.

Поезд останавливается. На перроне нас ждут репортеры и встречающие. Кажется, сюда согнали половину дистрикта. Я не спешу выходить. На мне бордовое шифоновое платье длиной ниже колен с золотым лисьем. Волосы распущены. Я очень хочу увидеть свою семью. Кинулась бы им на шею прямо сейчас, но мне все еще страшно. Не смотря на слова Хеймитча, я по-прежнему боюсь их реакции. Поэтому замираю, продолжая смотреть в окно. Хеймитч видит мое промедление.

— Вернулась домой, чтобы сидеть в поезде? — подшучивает он, пытаясь меня подбодрить.

Это отвлекает от дурных мыслей.

— Нет, жду пока мой ментор наберется сил, чтобы меня поднять.

— Иди сюда.

Он осторожно берет меня на руки. Нейтон — физиотерапевт, который временно направлен в дистрикт 12, — везет за нами мое кресло.

Первое, что я чувствую – лучи солнца, падающие на мое лицо, и на секунду прикрываю глаза. Потом шум людей закручивает нас подобно вихрю. Люди подходят ближе, но я не вижу на их лицах враждебности.

Хеймитч помогает мне сесть в кресло.

С замиранием сердца высматриваю в толпе свою семью.

Элиза подбегает ко мне первой. Прижимается как раньше, вжимаясь лицом мне в шею.

Я заземляюсь. Я дома. Кажется, с моего отбытия прошла целая вечность.

Держу ее в объятиях, прижимаю крепче к себе и жмурюсь. Но открываю глаза, когда слышу дорогой сердцу голос. Вижу маму с Риком. Тяну к ним руки, Элиза все еще не отпускает меня. Как же я рада их видеть. Они обнимают меня, закрывая от вспышек камеры.

Они меня ждали. Я это чувствую кожей. И все страхи кажутся такой глупостью.

К собственному неодобрению, начинаю плакать. Прячу лицо в маминых волосах. Если мы будем обниматься слишком долго, никто нам об этом не скажет. Наоборот, операторы рады сделать больше трогательных фото. Я отстраняюсь от мамы только когда чувствую, что могу контролировать лицо. Вижу, как Итан топчется позади семьи. Он улыбается самой широкой из своих улыбок, на нем лучший костюм и букет диких роз в руках.

Крепко обнимаю его, и ему приходится согнуться в три погибели, чтобы обнять меня в ответ. Он целует меня в щеку, смущенно краснея. Неожиданно. Кладу цветы себе на колени. Обнимаюсь с несколькими друзьями. Итан становится за мной, хочет повезти мое кресло.

— Хеймитч, — говорю я быстрее, чем успеваю подумать, что делаю. Хеймитч кивает и берется за ручки. Эффи прощается с нами, ее ждут в Доме правосудия. Я немного выдыхаю, отпуская эмоции, только когда оказываюсь в машине миротворцев, везущей нас в новый дом.

Здесь действительно все готово. Дом находится рядом с домом Хеймитча, отделенный невысоким забором. Двухэтажный, раз в 5 больше нашего прежнего жилища. Он красивый, но кажется неуютным и чужим. Надеюсь, все дело в привычке. Рядом со ступеньками пандус.

Как только мы подъезжаем к дому, на крыльцо выходит отец. Он выглядит почти здоровым, если бы не безвольно повисшая левая рука и большой шрам на правой стороне лица. Он улыбается мне, как до этого мама. И я окончательно отпускаю свои страхи. Машинально отталкиваюсь от кресла, чтобы встать, Хеймитч помогает мне. Папа, высокий как вековое дерево, обнимает меня. И я снова ребенок, а не кровожадная победительница.

— Малышка моя… — выдыхает он, гладя меня по волосам.

Я прижимаюсь к нему точно осознавая, что вернулась домой.

— Спасибо, что позаботился о ней, — и отец протягивает ладонь Хеймитчу, стоящему за моей спиной.

Хеймитч ее пожимает, слышу невнятное:

— Не мог иначе, сэр.

Едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться. Сэр? Серьезно?

Отстраняюсь от папы, держась за его плечи.

Только сейчас замечаю, что на его черных волосах проступило намного больше седины.

Тем временем Элиза успела забежать в дом, и теперь зовет меня

— Пошли домой, Вик! Я тебе все покажу!

Я киваю ей, улыбаясь. Этот ребенок много раз воображала, каково жить в «Замке» Победителя. Снова сажусь в кресло и оборачиваюсь к Хеймитчу.

— Скоро увидимся, – я не привыкла с ним прощаться. На мгновение чувствую странную уязвимость, но быстро прогоняю это чувство. Я дома, мне не о чем беспокоиться.

— Я всегда поблизости, — говорит он, указывая мне за спину на свой дом, и уходит.

Я въезжаю по пандусу в наш новый дом. И пусть это просто эйфория от возвращения, но я чувствую себя почти счастливой.

Элиза проводит мне экскурсию по нижнему этажу, — из-за ступенек мне временно доступен только он, — а затем показывает мне мою комнату. Это помещение в светлых тонах с узорчатыми обоями, широкой кроватью, светлым деревянным шкафом и окном с гардинами.

— На самом деле, твоя комната должна быть наверху. Эта — гостевая.

— Скоро я займу свою комнату, не беспокойся, — я знаю, ее беспокоит мое кресло.

— Точно? По телевизору сказали, ты сильно ударилась.

— Точно, – беру ее за руку и уверено киваю.

Минута беспокойства прошла, и Элиза снова улыбается.

Мама помогает мне снять платье, сделанное в Капитолии, и надеть то, которое я часто носила дома. Легкая серая ткань, длинные рукава, простая юбка до середины голени. Она замечает почти заживший шрам на животе. На мгновение вижу, как злость отражается на ее лице, и складка между бровями становится еще глубже, но она быстро берет себя в руки, и скрывает это.

Минут 15 спустя я сижу у камина, положив голову отцу на плечо. Мама накрывает на стол из блюд, которых раньше никогда у нас не было, Рик и Элиза ей помогают. Мы молчим, папа гладит мои пальцы. В итоге он не выдерживает:

— Я тебя подвел. Не прощу себя за это.

Мне тяжело об этом говорить. Не потому что я его виню, нет, никогда. Просто я не хочу сейчас вспоминать, как сильно Игры меня сломали.

— Я вернулась, пап. Наша семья снова вместе. Тебе не за что себя прощать.

— Мы все видели, что тебе было сложно драться с трибутом из 4 дистрикта.

Я замираю, будто меня поймали на месте преступления. Отец продолжает:

— Если бы я знал, чем обернется мое спасение… хорошо, что ты смогла пересилить себя, – он целует меня в лоб.

И я, не дыша, тихо шепчу:

— Я стала убийцей, пап.

— Ты снова с нами. Это главное.

Мы ужинаем все вместе. Я стараюсь не участвовать в разговоре, слушаю малых, которые рассказывают, что они делали, пока меня не было, о друзьях, новом доме. Интересуюсь делами в маминой мастерской. Это теплый домашний вечер. Никто не поднимает тему Игр, будто я вернулась с долгой поездки. Уверена, они договорились об этом заранее. Но разговор заходит о Хеймитче, когда Элиза замечает солнце на моей шее.

— Он мой друг. Относитесь к нему хорошо, – я сразу это оговариваю. — Он очень сильно мне помог.

— Хорошо, Вик, – мама накрывает мою лежащую на столе руку своей. — Но у тебя есть друзья. Они так сильно о тебе волновались. Медисон приходила к нам каждый день…

Я чувствую угрозу, будто пространство каждую секунду меняется.

— Он был со мной в последние минуты перед Ареной, он помогал мне на Играх, был со мной в больнице и на этом дурацком награждении. Этот дом мы получили не просто так. Как и Хеймитч свой. И мне плевать, что говорят о нем в дистрикте. Или обо мне. Он – мой друг.

Я смотрю на свои пальцы, до белых костяшек сжимающие вилку, и понимаю, что вспылила. Опускаю голову, глубоко вдыхаю, слишком громко в образовавшейся тишине.

— Простите. Мне правда жаль, — я не поднимаю взгляда, боясь увидеть страх в их глазах. Собираюсь уехать в свою комнату, но меня останавливает Рик. Он подходит ко мне и крепко обнимает. Мой взрослый малой.

— Я рад, что ты вернулась.

Глажу его по спине. Немного успокаиваюсь.

— Прости, — шепчет мама, когда я снова принимаюсь за еду. Киваю ей, улыбнувшись ей одними губами. Никто не говорил, что будет просто, но у меня есть семья.

Атмосфера налаживается. Я решаюсь рассказать, как перекроила платье в последний момент. Это почти веселая история, но она позволяет мне заговорить об Играх. Они удивляются и смеются. Спрашивают о реакции стилиста, а мама говорит, что сразу заподозрила неладное, как увидела репортаж. Рик расспрашивает о Капитолии, ему интересно, как там все построено. Мы расходимся ближе к десяти. В целом, это был хороший вечер.

Мама помогает мне лечь в ванну. Хорошо, что здесь есть поручни — благодаря ним мне гораздо удобнее. Я закрываю глаза, пока она распутывает мои волосы, и на мгновение снова чувствую себя маленькой. Снова в тех чудесных временах, когда мир меня еще не пугал. Руки мамы мягкие и теплые. Она помогает мне с пижамой и дожидается, пока я сама лягу в постель. С каждым разом это все проще. Мой новый матрас очень удобный, я чувствую, как спина наконец расслабляется. Мама подпирает одеяло. Я все еще ее дочка, я вижу это в ее глазах.

— Останешься, пока я не усну?

— Конечно.

Она ложится рядом со мной, обнимает меня за плечи и мурлычет колыбельную, совсем как в детстве. Я закрываю глаза, чтобы сдержать слезы. Я устала, и я очень рада оказаться рядом с мамой. Совсем скоро проваливаюсь в сон.

Следующий день похож на рождественское утро. Никому никуда не нужно идти, все такая же необычная для нас еда, дети носятся со мной, будто я у них вместо подарка. Я этого не заслужила. Но заслужили они. Живую сестру, даже если она убийца; живого отца, хороший дом, хорошую еду. Они заслужили немного счастливых моментов в этой сложной жизни. Поэтому продолжаю улыбаться. Ближе к обеду у меня тренировка с Нейтоном.

А после обеда сбегаю. Благо, сделать это не сложно, на улице тепло, к выходу проведен пандус, а дорога сухая. Возле дверей большой горшок с цветами, из которого я достаю декоративные камешки и прячу в кармане платья. Подъезжаю к дому и ненадолго застываю, осматриваясь. Его дом выглядит более старым, хотя все постройки здесь одного времени; сад не ухожен, водосток сломан. В остальном это идентичные дома. Подъезжаю поближе, и начинаю бросать камешки в окно первого этажа. Меньше минуты спустя из-за шторы появляется нахмуренный Хеймитч, но кривая ухмылка быстро зажигается на его лице. Он открывает двери и спускается ко мне.

— Ты могла разбить мне окно, – с притворным недовольством жалуется Хеймитч.

— Сам виноват, у тебя пандуса нет.

Он лишь качает головой.

— Принимается.

На нем видавшие виды брюки и бежевая не заправленная рубашка.

— Хочешь прогуляться?

Точно не хочу сегодня появляться на людях.

— Вообще-то, я собиралась к тебе в гости, — стараюсь говорить уверенно, будто не напрашиваюсь.

Хеймитч отводит взгляд.

— У меня бардак.

— О, подумаешь, нашел чем пугать.

— Там действительно грязно.

Я немного тушуюсь, но быстро беру себя в руки:

— Можем сесть на скамейке рядом со странной скульптурой.

В ответ Хеймитч лишь кивает и делает шаг в указанную мной сторону.

— Это фонтан. Просто он не работает.

— Теперь понятно, – я качусь в сторону фонтана.

Я подъезжаю к краю скамейки, Хеймитч садится рядом.

Он расспрашивает меня о вчерашнем вечере, и я признаюсь, что вспылила, но опускаю причину. Он рассказывает о Деревне Победителей и о том, какие привилегии полагаются мне и моей семье. Примерно полчаса спустя мимо проходят Рик с отцом. Я на секунду напрягаюсь.

— Добрый день, Хеймитч, – Рик приветливо машет.

Отец подходит к нам, здоровается с Хеймитчем за руку.

— Тебе не холодно? — спрашивает он меня.

— Нет, все в порядке – я отрицательно машу головой, возможно, немного нервно.

— Мы идем к Харисону, тебе принести что-то из города?

Только в этот момент вспоминаю, что наступил сезон земляники. Мысленно облизываюсь.

— А можно мне земляники?

— Тазик? — подшучивает отец.

— Два, — я округляю глаза.

— Хорошо, – он хлопает меня по плечу, и они уходят.

Хеймитч смотрит на меня со смешинками в глазах. Если он и заметил, что я напряглась, то виду не подал.

Мы сидим еще около часа, пока у меня не начинает существенно болеть спина. Хеймитч провожает меня до дома, помогая заехать на крыльцо. Хотя я сама могу!

До вечера я лежу в кровати. Наверное, нагрузки прошлых дней и сегодняшняя тренировка с Нейтоном дали о себе знать. Ко мне приходит Элиза. Мостится рядом, как в старые-добрые времена, только эта кровать намного шире старой. С Элизой ее любимая кукла. Когда начинает темнеть, мы слышим какой-то шум на улице. Элиза подходит к окну.

— Это Хеймитч, — говорит она, опершись о подоконник.

— Что случилось? — я приподнимаюсь.

— Смотри, — Элиза отодвигает тюль так, чтобы я смогла увидеть происходящее снаружи.

Хе

ймитч тащит за собой мешок, в котором грохочет стекло. Кажется, он шипит проклятия сквозь зубы. Двери в его дом открыты, а рядом с порогом стоит еще один мешок с мусором. Я опускаюсь на подушку и улыбаюсь, прикрыв глаза ладонью. Хеймитч убирается в своем доме, значит, завтра я иду в гости. У него действительно был бардак, а я себе уже надумала.

Это становится традицией. После тренировки с Нейтоном и обеда, я иду к Хеймитчу. Первое время после возвращения из Капитолия от меня ничего не ждут, а меня успокаивает эта маленькая рутина. Если я сильно устаю – ложусь на бархатный темно-серый диван, если чувствую себя хорошо – сажусь в большое кресло напротив Хеймитча. Мы слушаем музыку на старом проигрывателе, играем в го: мне очень нравится чувствовать контроль над полем. Иногда Хеймитч что-то готовит. Иногда я ему помогаю, но чаще сижу рядом и разговариваю. Иногда его отвлекаю, у него что-то идет не по плану, и он на меня злится, не сильно, но я всегда делаю вид, будто я в это верю. Мы смотрим нейтральные передачи по телевизору, читаем. А намного чаще просто сидим в компании друг друга и неспешно разговариваем. Я пью вино, Хеймитч пьет виски. Я люблю свою семью, но в его доме могу спрятаться, когда всего становится слишком много. Например, радости малых. Они шумные и жизнерадостные, как раньше, до ранения отца. И я этому очень рада. Но это абсолютно не вяжется с пустотой, которую чувствую я.

Мама хочет, чтобы я понемногу возвращалась к жизни, виделась со старыми знакомыми. Я ссылаюсь на боли в спине и кресло. Пока это работает. Благодаря спине я могу лежать в кровати днем. Пытаюсь обмануть родителей, говоря, что кричу по ночам из-за спазмов. Отец недоверчиво косится в ответ: он прекрасно знает, когда мне больно – я молчу. Я тренируюсь контролировать свой крик и вырываться из кошмара молча. Еще лето, окно в моей спальне ночью открыто. И если случается так, что я кричу, проходит не больше 30 секунд прежде чем окно в соседнем доме загорается. Я оставляю шторы не задернутыми, так что сразу это замечаю. Когда свет загорается, я включаю ночник возле себя, поворачиваюсь к окну и смотрю на свет, пока меня снова не начинает клонить в сон. Иногда в окне появляется Хеймитч, и почему-то этот факт сильно греет что-то внутри меня.

Примерно через три недели после нашего возвращения Хеймитч сильно напивается. Конечно, он пил и до этого. И я старалась не показывать, насколько мне это не нравится. Я не хочу, чтобы он травил свое тело. Но он это и так знает. Как и я знаю, что никакая сила не заставит его бросить, пока он сам так не решит. Я только разозлю его.

В то воскресенье я прихожу позже обычного. Погода испортилась, малые целый день дома, у мамы сокращенный день в мастерской. Она собирается приготовить гуся на ужин, поэтому ощипывает его. Меня внезапно тошнит от запаха горелого пуха, такого не было раньше. Извиняюсь и ухожу из дома. Мама, как всегда, намеренно не акцентирует внимание на том, куда я иду. Лишь говорит быть осторожной, чтобы колеса не застряли в сырой земле.

Хеймитч не реагирует, когда я бросаю камешки в его окно. Думаю, что он мог пойти куда-то, но замечаю, что в кухне горит свет. Подъезжаю как можно ближе к ступенькам, и достаю из ниши в кресте раскладную трость. Благодаря тренировкам с Нейтаном и пилюлям из Капитолия, которые я принимаю каждый день, я уже понемногу хожу. Это больно и выматывающе, ноги все еще ощущаются чужими. Но я могу идти, и это для меня главное.

Поднимаюсь по ступенькам, второй рукой держась за перила и посматриваю на наш дом, проверяя, чтобы никто не выглянул в окно. Меня ощутимо шатает, и под конец ступенек я начинаю действительно бояться, что упаду. Двери в дом Хеймитча не закрыты. Я зову его по имени, но не получаю ответа. Подождав еще немного, захожу.

Держась за стену иду в кухню. Чувствую, как от усилий летнее персиковое платье прилипает к лопаткам. Кофту снимаю с плеч по дороге и бросаю на диван. Вижу Хеймитча: он спит, сложив руки на столе и подложив под голову какую-то ткань грязно-сиреневого цвета. Вдыхаю стойкий запах алкоголя. Возле стула валяется бутылка, на столе еще одна, полупустая. Из еды – ничего. Я обхожу стол, проверяя, чтобы рядом не было оружия. Сажусь напротив. Теперь во сне Хеймитч выглядит совсем иначе, грустно и одиноко. Пальцы крепко вцепляются в шарф. Кажется, сегодня призраки догнали моего ментора. В последние недели я настолько сконцентрировалась на собственной пустоте, ненависти к Капитолию и себе, страхе за семью, что начала забывать – жизнь Хеймитча намного более трагична, даже если кажется, что он в полном порядке. Я осторожно кладу свои руки поверх его.

— Хеймитч, это я. Просыпайся, — он мгновенно вздрагивает, но быстро понимает, где находится. Смотрит на меня мутным взглядом, щурится.

— Привет, – он трется об мои руки проступающей щетиной. Наверное, у него перед глазами двоится, он будто не может сфокусировать на мне взгляд.

— Тебе тут неудобно. Сможешь добраться до спальни? — мягко говорю я.

— Не-ет. Я праздную, — он отталкивает мои руки, будто сейчас я способна его потащить.

— И что ты празднуешь?

— День рождения моей первой любви, — он вздыхает, прикрыв глаза, а через мгновение тянется к бутылке.

Я замираю на секунду, в моей голове все складывается. До Квартальной бойни у Хеймитча была девушка, ее убили вместе с его семьей. Шарф в его руке и этот грустный пьяный праздник…

— Ох, Хеймитч… — выдыхаю я.

— Не надо меня жалеть! – он мгновенно вспыхивает. — Ее пожалей. Даже могилы нет. Ни у кого из них, — он снова пьет из горла.

— Какой она была? — осторожно спрашиваю я.

Он странно косится на меня, будто никому раньше в голову не приходило спросить. Наверное, так и есть. Помолчав мгновение, скупо говорит:

— Совсем не как ты. Тихая. Беззащитная. Скромная. Одинокая… наверное. Была так рада, когда я вернулся… — он утыккается лицом в ладонь.

— Это ее шарф?

— Да. Она забыла его перед… я должен был отдать его ей… — Хеймитч поднимает на меня мутный взгляд. — Хватит спрашивать.

— Ладно, — я снова беру его за руку: кажется он не против, а через некоторое время поднимаюсь и иду к холодильнику. Достаю бутылку красного вина, которую я открыла несколько дней назад.

— Зачем ты ходишь?

— А, ты стучала в окно! Могла упасть. Не нужно было…

— Не упала, так что все нормально.

Снова сажусь на свое место, решаю не брать бокал.

— За твою девушку, Хеймитч, и твою семью.

В глазах печет.

— Я отомщу, — Хеймитч тычет пальцем перед собой и тоже пьет.

Я сижу рядом с ним некоторое время. Когда солнце начинает катиться к горизонту, мы перемещаемся в зал. Хеймитч буквально прижимается к стене, пока мы идем, наверное, боясь, что под алкоголем случайно за меня схватится. Я зажигаю тусклый свет и включаю негромко музыку на проигрывателе. Тягучий блюз из 3 дистрикта. Я больше не расспрашиваю Хеймитча, позволяя ему находиться в своей пьяной тоске, но не ухожу, специально остаюсь рядом. Кладу голову ему на плечо, чувствую, как он прикасается к моей руке.

— Ты хороший человек, Вик.

Не знаю, зачем он это говорит.

— Ты тоже, Хеймитч.

— Нет, — он утыкается носом в мое плечо.

— Имею право на свое мнение.

— Не-вы-но-си-ма.

— Ага.

Мы продолжаем молчать. Постепенно он начинает засыпать. Его дыхание выравнивается, он отбрасывает голову назад, так что я почти не чувствую давление на своем плече. Пора идти домой. Я знаю это, но вместо этого остаюсь сидеть рядом. Думаю о том, каково это – терять близких. А особенно потерять всех. Я потеряла только бабушку, когда мне было 10. Но никого из молодых членов семьи. Насколько часто он думает о них? Мне кажется, что памятью о близких, которых не стало, пропитана каждая минута его жизни.

Может, поэтому он ведет себя отстраненно с моей семьей. У него под окнами разворачивается то, чего его самого навсегда лишили. Углубившись в мысли, не замечаю, как беру Хеймитча за руку. Он не просыпается. Выныриваю из мыслей только когда слышу стук в дверь — Рик зовет меня. Хеймитч недовольно сопит и прячет нос в моих волосах. Стук повторяется.

Вцепившись в подлокотник, я кое-как встаю; Хеймитч тут же сворачивается на диване.

— Я иду, жди.

Рик с интересом смотрит мне за плечо, когда я наконец ему открываю.

— Мама зовет ужинать. Ты сама сюда поднялась?

— Нет, Хеймитч мне помог.

— Врешь, твое кресло никогда не остается на улице.

Я прикладываю палец к губам.

— Особенно маме.

— Договорились, – он хитро щурится.

— Подожди меня здесь, я сейчас.

Возвращаюсь в гостиную, беру с кресла покрывало и накрываю Хеймитча. Иду на кухню, набираю воду в стакан, и ставлю рядом с ним. Дотянувшись до выключателя, покидаю дом.

Рик берет меня под руку, пока мы спускаемся. К моему удивлению, молчит.

После ужина я решаю отправиться спать пораньше. У меня болит спина, на душе тоскливо. Поправляю рукава пижамы и тянусь к ночнику, чтобы выключить свет. В это момент стучится Рик. Он уже тоже в пижаме, рыжие волосы влажные от воды.

Он шлепает босыми ногами по полу, и плюхается на мою кровать поверх одеяла.

Потом поднимает руку, и мы переплетаем наши пальцы. На мгновение я замираю, вспоминая топор в этой руке. Отгоняю видение.

— Как дела, Рико-ко-ко?

Он улыбается.

— Завтра иду помогать Мистеру Касперу класть фундамент.

— Надевай шляпу, будет жарко.

— Лири обещала, что принесет нам воды с можжевельником и лепешки в обед. Она живет недалеко, – он произносит это как-то по-особенному, и я с интересном на него кошусь.

— Лири хорошая.

— Обычная, – бурчит он, отворачиваясь.

Щурюсь, но решаю не акцентировать внимание на «обычной» девочке Лири.

— Тебе нравится строительство, да?

— Не знаю. Я думал, меня выберут.

— Никогда, – я серьезно смотрю на его.

— Из-за тебя.

Отвожу взгляд.

— Я очень рад, что ты вернулась. Не хочу быть старшим.

Я вижу, как блестят его глаза.

— Я всегда буду твоей сестрой.

Рик никогда не был многословным. Мама рассказывала, как сначала он планировал не смотреть Игры, но в итоге его нельзя было оторвать от экрана всю неделю. Будто если он отвернется, произойдет что-то плохое.

— Я видел, как ты убила двух оставшихся игроков. Это был твой план?

Отрицательно машу головой.

— Я так и думал.

— Я надеялась, что они не будут со мной драться.

Он едва заметно улыбается.

Я хочу спросить, не боится ли он меня, напомнить ему, что его сестра убила двух самых обычных людей. Но молчу. Он общается со мной так, как общался до Игр, и я не хочу это потерять.

Некоторое время мы лежим молча.

— Он напился, да? Одноклассник говорит, он пьяница.

— Питерсон или Миллер?

— Питерсон.

Маленький противный мальчишка задирал Рика еще в начальных классах, пока я не прижала его к стене. В сугубо воспитательных целях.

— Что еще он говорит?

— Что Хеймитч радуется, когда наши трибуты погибают. Он получает деньги, когда они проигрывают, потому что богатые в Капитолии делают ставки.

— Господи ты боже ты мой! — глупые люди, готовые придумать что угодно, лишь бы было интересно рассказать. — Питерсон – придурок.

— Я так же ему сказал.

Кошусь на Рика, сразу смягчившись.

— Правда?

— Хеймитч твой друг.

Я люблю этого ребенка. Провожу рукой по его плечу и поправляю воротник.

— Из всего, что сказал идиот Питерсон, правда только про алкоголь.

— Он много пьет?

— Ты уже почти взрослый, так что я тебе кое-что расскажу. Только ты должен держать это в секрете, иначе люди могут пострадать.

Рик смотрит на меня очень серьезно.

— Обещаю, – шепчет он.

Я начинаю говорить, тщательно подбирая слова:

— Президент хочет, чтобы Победители вели себя… определенным образом. Если они не слушаются, он их наказывает. Я не знаю, сколько еще Победителей пострадало. Но когда Хеймитч вернулся после своих Голодных Игр, Сноу приказал убить его семью.

Рик смотрит на меня широко открытыми глазами.

— Всю семью?

Видимо, об этом Питерсон ему не говорил.

— Да. Маму, брата и девушку.

— Он может убить и нас?

Его голос хрипит, как у меня, когда я поняла, во что вляпалась.

— Нет. Я буду вести себя правильно.

Кладу руку на его щеку.

— Пока я жива, вас никто не обидит.

— Ты поэтому так вела себя на интервью?

— Да.

— Папа тоже так решил. Он очень злился.

— Папа все понимает. Его мама, наша бабушка, тоже была такой, – я невольно улыбаюсь, вспоминая эту миниатюрную грозную женщину.

— Никому не говори то, что я тебе рассказала.

— Я все понял. Мне не 5 лет.

— Поэтому я тебе рассказала, – я глажу его рыжие кудри.

Но после нашего разговора кое-что меняется. Рик начинает ходить за Хеймитчем. Увязывается за ним, когда тот идет в город, будто ему тоже что-то нужно. Задает вопросы насчет строительства, впрочем, Хеймитч об этом мало что знает. Просит помочь наточить ножи. Первое время Хеймитч недоверчиво на него посматривает, но постепенно они сближаются. Рик иногда становится третьим в наших посиделках у фонтана. Хеймитчу Рик нравится. Часто я молчу, потому что этим двоим, кажется, и без меня есть о чем поговорить.

Систематичными становятся и мои прогулки с Итаном. После работы он приходит ко мне, и мы исследуем территорию неподалеку от Деревни Победителей. Я постепенно перестаю использовать кресло во время наших прогулок, опираюсь на его руку и трость. Но появляться в дистрикте все еще не хочу. Говорю ему, что лучше подождать еще несколько недель, пока я не начну ходить более уверенно. Мне нравится с ним общаться, это легко и привычно. Итан основательный, из тех людей, которые возводят дома и садят деревья. После моей жатвы он все же отложил свое поступление на педагога на год. Меня это расстраивает, ведь я просила его не откладывать. Работа в шахте, пусть даже временная – не для него. Но уже осень и ничего не изменить. В ответ он говорит мне, что рад, потому что может проводить время со мной. С Итаном легко общаться, если закрывать глаза на некоторые вещи. На его отношение к Хеймитчу, например. Или маниакальный интерес к тому, как все устроено в Капитолии. Конечно, среди жителей дистрикта нет фанатов Голодных игр или того, что мы еле сводим концы с концами. Но градоустройство, способ жизни и традиции капитолийцев его очень интересуют.

Мама рада нашему общению. Она часто спрашивает, как там дела у Итана, несколько раз он уже был в нашем новом доме.

Если смотреть со стороны – моя жизнь налаживается. Все намного лучше, чем мне представлялось по пути домой. У меня есть моя семья, я довольно быстро, хоть и болезненно, реабилитируюсь, для Итана, кажется, вообще ничего не поменялось. Несколько раз меня навещали друзья. И никто не хочет забросать меня камнями, насколько я знаю.

Но моя жизнь все больше напоминает мне представление. Я делаю вид, что осталась прежней. Отец делает вид, что не винит себя. Мама делает вид, что очень занята. И все мы делаем вид перед малыми, что все хорошо.

Мы не говорим. Мама всегда занята, но каждый раз, когда я пытаюсь ей помочь – она отсылает меня отдыхать или поручает что-то другое. Она выбрала эту позицию, когда первый раз увидела мой шрам на животе и промолчала. Конечно, она меня любит. Но она так же боится того, на что я способна. Это проявляется в том, как она напрягается, стоит мне повысить голос, как осторожно забирает нож из моих рук, когда я хочу помочь ей с нарезкой, как часто прибегает посмотреть, как наши дела, когда я гуляю с малыми. Моя мама идеалистка. Отчасти из-за этого отец ее полюбил. Она верила, что моя сила вернет меня домой, но она не думала, что эта сила может окрашивать снег в красный. Я не могу ее винить. Наверное, сложно забыть, как твоя дочь заносит топор над живим человеком.

Я больше не работаю в мастерской, мама наняла помощницу еще до моего возвращения. Это рационально.

Я смотрю на свой перевязанный палец.

Хеймитч спрашивает, куда я успела засунуть свои длинные пальцы.

— Случайно прострочила, — спокойно отвечаю я, устроившись на диване в его доме. – И испортила очень хорошую ткань для выходного пальто миротворца.

Внутренне ежусь, вспоминая растекающееся пятно крови на белой ткани.

Хеймитч смотрит на меня, хмуря брови. Минус близкого общения с кем-то вроде Хеймитча – от него сложно что-то скрыть.

— Специально или задумалась? — спрашивает он так, будто это совершенно нормальный вопрос.

— Задумалась. Хеймитч, закончим разговор, – скрещиваю руки на груди.

— Нет.

— Господи ты боже ты мой, – я закатываю глаза, не сдерживаясь от гримасы. – Иногда я вспоминаю то, что было на Арене в неподходящее время. Смотрела, как игла пробивает ткань, вспоминала, как ножи пролетали мимо парня из 8-го и падали в снег. Отвлеклась, поранилась. Конец истории.

Хеймитч кивает. Он не выглядит удивленным.

— И часто?

— За работу я взялась впервые.

— Я о образах в твоей голове.

— Несколько раз в день. Ничего страшного, – мне неуютно. Я знаю, что могу доверять Хеймитчу, и в конце концов он единственный может это понять. Но мне неуютно.

— Твой мозг пытается смириться с тем, что произошло.

— А такое ощущение, что пытается свести с ума.

Хеймитч грустно усмехается.

— Нет, Вик. Это пройдет. Ты не забудешь, но перестанешь выпадать из реальности.

— Значит, я не схожу с ума?

— Можешь довериться моему авторитетному мнению – нет.

Я недовольно морщу нос:

— Очень обнадеживающе.

— Родители ссорятся, – говорю я, после долгой тишины, хотя не собиралась это обсуждать. Наверное, вино в моем бокале так действует.

— Почему?

— Из-за меня. На самом деле, это не ссоры в прямом смысле слова. Они никогда не кричат, – я замолкаю. Наверное, я не должна ябедничать Хеймитчу, но к черту все. – Я просто знаю, что отец недоволен мамой. Она смотрела Игры, и теперь ей сложно забыть.

Хеймитч кривится, но молчит.

— Не подумай, все нормально. Она и слова плохого мне не сказала. Но раньше я много времени проводила с ней, а малые больше с отцом. А теперь наоборот. Я слышала, как они об этом говорили.

— Это твоя мать, поэтому я не могу так сказать. Но знаешь, что бы я сказал? – вижу по нему, что он все равно не станет молчать. – Все неоправданные ожидания могут направлять прямиком в Капитолий. Они проводят Игры, а мы просто выживаем. Моя семья приняла меня, когда я победил, хотя, поверь, мои Игры были намного… кровавее.

Я не дышу. Хеймитч говорил с таким запалом, что, кажется, он сейчас понесется к моей матери.

— Хеймитч, все нормально. Она хорошая. Ей просто сложно переступить через собственные идеалы.

— Да к черту ее идеалы! Ты могла погибнуть из-за них. И знаешь, что было бы потом? Психопатка из 4 дистрикта вернулась бы домой к семье, у которой нет грёбаных идеалов. А парень из восьмого спокойно бы тебя убил. Чем он лучше тебя? Он заслуживал жить, а ты нет? К черту вашу мораль, если она стоит твоей жизни.

Хеймитч встает и наливает себе виски. Выпивает залпом.

Я подхожу к нему. Поддаюсь порыву и крепко обнимаю.

Он крякает от неожиданности, мое поведение явно стало для него сюрпризом. Я тоже не ожидала от него такой тирады. Хеймитча обнимать хорошо, становится гораздо комфортнее. Вожу по его спине, пока не чувствую, как он расслабляется. Он глубоко вдыхает, и наконец обнимает меня в ответ. Когда я отстраняюсь, в его глазах уже не бушует шторм.

Я возвращаюсь на прежнее место, и конец вечера мы проводим как обычно.

Смерть наносит визит

Так как Хеймитч мой ментор и наш сосед, отец решает познакомиться с ним ближе, все заканчивается попойкой. Из окна спальни вижу, как отец идет к нашему дому, пошатываясь и улыбаясь. Хеймитч выглядывает в окно, проверяя, чтобы он дошел. Замечает меня и поднимает два больших пальца. Он явно доволен собой и не менее пьяный. О чем они говорили выведать не получается, но после этого вечера они становятся приятелями. Кажется, это первый приятель отца, который младше его на 15 лет.

Между тем, приближается 9 сентября, а вместе с ним и мое восемнадцатилетние. Погода все еще хорошая, мы вытаскиваем стол на улицу и устраиваем ужин под открытым небом. Помимо семьи приходит Итан и мои подруги — Джози и Аша. Я стараюсь меньше думать в этот день и просто быть благодарной. Поначалу Хеймитч явно чувствует себя не в своей тарелке, но в праздничной атмосфере разговор завязывается довольно быстро. Я заранее предупредила Джози и Ашу, что Хеймитч теперь часть моего окружения. Пусть и не сразу, пусть и со скрипом, но они смирились. Глядя на то, как он общается со всеми, я вдруг поняла, что Хеймитч умеет произвести впечатление. В своем лучшем костюме, гладковыбритый и с помытой головой, он быстро развеял все сомнения касательно своей персоны.

А меня сегодня удивил Итан. В дистрикте не принято дарить дорогие подарки, зачастую вообще обходятся только словесными поздравлениями. Но он подарил мне платье. Платье, сшитое мамой. В нем я и была вечером. Светло-голубая цветочная ткань, красивые рукава-воланы, закрытая горловина. Когда увидела вырез на спине, в первую минуту напряглась, задумавшись: наверняка будет видно верхний край моих шрамов. Врачи пообещали их убрать, но лишь после моего полного восстановления. Итан сказал, что знал о них, однако никакие шрамы не могут испортить меня в его глазах. Я поблагодарила его за платье и обняла.

На самом деле, я давно понимала к чему все идет. Наверное, еще до жатвы и уж точно после. Но игнорировала. До тех пор, пока игнорировать не стало невозможным. Перед самым застольем мы случайно соприкоснулись руками, когда тянулись за тарелками из кухонного шкафа. Итан смотрел на мои губы необычно долгим взглядом, и прежде, чем я успела что-то понять, поцеловал. Сразу же после быстро ушел, забрав с собой тарелки. Наверное, это правильно — закономерное развитие наших отношений. Итан хороший, он никогда не причинит мне вреда. Он надежный, и он мне нравится. Подобные мысли вертятся в моей голове, пока я сижу за столом, покручивая в пальцах бокал с вином. Итан сидит по правую сторону от меня. В какой-то момент он закидывает руку на мой стул и легко касается пальцами моей спины. Я улыбаюсь ему, и он оставляет руку так. Это непривычно, но ведь непривычное не всегда плохое. Вечер протекает неспешно, мы много смеемся. Когда разговор заходит о Голодных Играх, Хеймитч умело сглаживает углы, чему я очень рада.

В какой-то момент мама говорит:

— Жаль, что мы не забрали из старого дома проигрыватель.

— Дорогая, он скрипел и шипел так, что вороны разлетались. – и отец абсолютно прав.

Я ловлю взгляд Хеймитча, он кивает и поднимается.

— У Хеймитча есть проигрыватель, сейчас он что-нибудь включит.

Все радостно шумят, заметно оживившись, и вскоре из его дома раздается музыка.

В итоге за столом остаюсь только я, по понятным причинам, Хеймитч и Итан. Но позже и Хеймитча уводит кружиться Элиза. Я смотрю на родителей, танцующих вместе, своих девчонок, Элизу, прыгающую и кружащуюся возле Хеймитча, Рика, и чувствую себя очень довольной, почти счастливой.

Когда раздается знакомая мне медленная мелодия, Итан касается моей руки.

— Потанцуешь со мной? Осторожно.

Я мягко улыбаюсь ему:

— Конечно.

Он берет меня за руку, и мы идем к «танцполу».

Я никогда не танцевала в паре. Несколько раз видела, как танцуют мои сверстники на подпольных вечеринках,но всегда отказывалась сама.

Как многие вещи в жизни, со стороны это казалось лучше, чем есть на самом деле. Мы неспешно шагаем в такт музыке, Итан кладет руку на мою спину, а я размещаю свою на его плече. Он совсем близко, и я чувствую, как от него приятно пахнет хвойным мылом, а глаза блестят. Ему явно нравится танцевать. Наверное, все дело в моей спине: сложно расслабиться, когда контролируешь каждый шаг. Я замечаю, что остальные обратили на нас внимание.

Мама одобряюще улыбается, Рик демонстративно кривится, будто его сейчас вырвет. Подросток, что уж тут. Когда мелодия заканчивается, Итан целует меня в щеку. Когда мы возвращаемся за стол, папа, будучи уже хорошо подвыпившим, говорит:

— Молодой человек, не забыли ли вы поставить меня в известность о намерении встречаться с моей дочерью? — тон его шутливый. Но Итан краснеет и даже начинает заикаться.

— А можно? Позволите ли вы мне встречаться с вашей дочерью?

— Если она сама не против.

Он нервничает еще больше и берет меня за руку.

— Виктория, ты хочешь со мной встречаться?

Теперь точно все смотрят на нас. Повисла тишина, нарушаемая только музыкой. Я глубоко вдыхаю и прерывисто выдыхаю:

— Да.

Итан расплывается в широкой улыбке и едва ощутимо касается моих губ в поцелуе. Послышались аплодисменты. Девчонки хлопают громче всех.

Встречаться с парнем оказалось намного легче, чем мне казалось. По сути, между нами ничего не изменилось. Мы все также гуляем вместе, иногда ужинаем с моими родителями. Итан тренируется на мне в преподавательском искусстве, пока я вяжу, так что уже через неделю после начала его тренировок у него был новый кардиган. Итан часто ко мне прикасается, ненавязчиво обнимает, держит за руку. Это приятно. Иногда мы находим укромное место и целуемся. Целовать Итана легко. Но иногда больше хотелось просто поговорить. Целоваться и часто обниматься – вот, по сути, и все, что отличает дружбу от отношений.

Но спокойные времена имеют свойство быстро заканчиваться. Особенно если ты живешь в Дистрикте. В первых числах октября на кладбище появляется несколько новых могил – жертвы кори, внезапно охватившей наш дистрикт. Отдельные случаи быстро превращаются в эпидемию. Октябрь звучит хриплым кашлем, пахнет отварами ивовой коры и горячным потом, прерывается надрывным воем матерей и жен. Ворон становится все больше, число могил растет с каждым днем. Я вызываюсь помогать миссис Эвердин с обходом тяжелобольных. Присоединяюсь к небольшой кучке волонтеров, которых она собрала вокруг себя. Я переболела корью еще в детстве, поэтому не боюсь заразиться. Миссис Эвердин совсем не была против: рук настолько не хватает, что она рада любой помощи. Мама тоже присоединяется, и это нас сближает. Мы день ото дня кипятим воду, меняем компрессы, варим отвары и готовим для тех, кто не может сам. Помощи ждать не стоит. Наша смерть – наши проблемы. Человеком больше – человеком меньше, Капитолий всегда хотел, чтобы мы выживали, так какое им дело до эпидемии?

Под началом миссис Эвердин работает 23 человека. Мы ходим в дома одиноких больных и семей, забираем в импровизированный госпиталь тяжелобольных. Шахты не закрывают, классы не распускают, поэтому болезнь разносится быстро, словно лесной пожар. Через две недели после первого случая болеет уже 412 человек. Я пропускаю заключительные тренировки с Нейтаном, и он обещает не докладывать об этом. А может сам боится каким-то образом подцепить от меня зразу. В борьбе с болезнью я чувствую себя полезной и живой, впервые с самого возвращения. У меня снова есть цель. Я снова становлюсь частью дистрикта, а не отшельницей в Деревне Победителей, вот только обстоятельства трагичные. Подол моей шерстяной темно-зеленой юбки пачкается в грязи, я почти не ем, и слишком много двигаюсь. А возвращаясь домой очередным вечером, у меня в голове все еще звучит крик Элизабет Харисон, разорвавший беспокойную тишину, когда она подошла к своему мертвому десятилетнему сыну. Едва забрасываю свое тяжелое от усталости тело в кровать. Ко мне приходят Рик и Элиза. В наше отсутствие за ними присматривает отец. Элиза чудом переболела вместе с уже покойной бабушкой, когда ей был всего год, а Рика мы не пускаем в школу, и пусть только кто-то из правления попробует мне что-либо сказать. Итан продолжает работать в шахте, и я волнуюсь при каждой встрече с ним, мне все мерещатся симптомы. Но, к счастью, пока он здоров. Рик рассказывает, как прошел их день. Пока в дистрикте бушует эпидемия, он много времени проводит с Хеймитчем. У Хеймитча есть иммунитет, он болел в 13 лет и, как он сам сказал:

«Я настолько проспиртован, что ни одна зараза меня не возьмет».

Но когда я предложила ему помогать нам, он отказался. Сказал, что его больные даже на порог не пустят. Я с этим не согласна, но настаивать не стала. А вот Итан не забыл акцентировать внимание на том, что, пока я, с больной спиной, ношусь по дистрикту, Хеймитч отсиживается в Деревне Победителей.

Я засыпаю под болтовню малых, а утром все начинается с начала.

Четыре дня спустя, когда я варю похлебку вместе с дочерью Сальной Сэй, меня находит Хеймитч.

— Что? – спрашиваю, уже понимая, что что-то случилось. С его плаща стекает вода.

— Все будет нормально, – он подходит ближе ко мне.

— Рик?

— Да.

Закрываю глаза рукой. Не уберегли. Волнение подкатывает к горлу, пока в голове формируется план действий. Это только первый день.

— Виктория, иди домой. Мы сами, – Анна касается моего плеча.

— Спасибо.

Хватаю пальто с крючка, второпях выходя из помещения.

— Мама знает? — спрашиваю, когда мы выходим на улицу.

— Еще не видел ее.

Разворачиваюсь в направлении госпиталя.

Для мамы волонтёрство закончено. Она не отходит от Рика. У него лихорадка, грудной, тяжелый кашель. Едва не силой заставляем его есть и пить, от головной боли его часто рвет. В этом разница: когда болеет близкий человек, нельзя успокоить себя тем, что ты делаешь все, что можешь. Ты все равно делаешь недостаточно, что бы ты ни делал. Заболевших меньше не становится, я периодически отлучаюсь в госпиталь. Спина с каждым днем болит все сильнее. Я хочу думать, что это просто из-за нагрузки. Нервы, усталость и боль дают о себе знать, я срываюсь на отца. Увидев его сидящим на крыльце дома, начинаю разговор:

— Как ты? — мы мало говорили в последнее время, а обсудить точно есть что.

— А ты? — спрашивает он в ответ.

— Устала. Очень волнуюсь за малого, — я сажусь рядом, вытянув ноги. Теплая юбка доходит мне до щиколоток, я прячу руки в карманы пальто. — Злюсь, что мы разгребаем все сами, – тихо заканчиваю, взглядом указывая на небо, имея в виду не бога, но Капитолий.

— Пока вас не было, я позволил Рику погулять с друзьями. Джейкоб и Тео. Тео болел до этого. А Джейкоб… он выглядел абсолютно здоровым. Можете больше не гадать, как Рик заразился.

Насколько я помню, Джейкоб заболел вчера.

— Ладно, – только и отвечаю я.

Какой в этом разговоре сейчас смысл? Рик уже заболел, не так важно, как это случилось.

— Это моя вина. Он бы не заболел, если бы я его не отпустил. Ты, потом он…

— Господи ты боже ты мой, – шиплю сквозь зубы я. — едва ли не четверть дистрикта болеет, давай отложим мою пламенную речь на тему того, что ты не виноват? Я уже не выношу то, что ты все время винишь себя. В любой случайности. И я слишком устала, чтобы разгребать и это сейчас! – я не должна так говорить. Я знаю. Но говорю. – Я иду к Рику. Посмотрю, как он и твоя жена.

Хлопаю дверью, кажется, на всю Деревню.

Я понимаю, что он наш отец и ему тяжело все это принимать. Но я не готова сейчас поддерживать и его. Я просто хочу отключиться и проспать неделю.

У Рика снова поднимается температура и начинается сыпь. Красные частые пятна — характерный признак кори. Рик хрипит.

— У Хеймитча сегодня всю ночь свет горел. Не хочешь сходить узнать как он? — говорит мама, пока обкладываю Рика компрессами.

Меня будто встряхнули. Его уже четвертый день не видно. Он бы точно справился о состоянии Рика…

Прошу маму закончить, наскоро накидываю пальто и иду к нему.

В доме горит свет. Осматриваю первый этаж, но не нахожу никого. Кухня в беспорядке. Хватаясь за перила, поднимаюсь на второй этаж. Судя по планировке, его спальня должна быть там же, где и предназначенная мне. Дверь приоткрыта.

Хеймитч лежит на спине при включенном свете. Одеяло скомкано в ногах. Он тяжело дышит, его глаза закрыты.

Тянусь руками к нему быстрее, чем идут ноги.

— Хеймитч! — зову его, касаясь его груди через пижаму. Ткань насквозь мокрая. Кладу вторую руку на лоб, чувствуя как мои пальцы дрожат.

— Черт тебя дери, Хеймитч! — чувствую, как искажается мое лицо, я готова разреветься.

Немного трясу его:

— Ты меня обманул!

Он открывает покрасневшие глаза, капилляры полопались от температуры.

— Немного полежу, – шепчет он пересохшими губами и снова закрывает глаза.

— Не спи, у тебя жар! – встряхиваю его снова.

— Не сплю, – он открывает глаза на секунду и снова закрывает.

— Я сейчас вернусь, я быстро, подожди.

Касаюсь его лица и вылетаю из комнаты.

Отец первым замечает мою панику. Сгребаю все, что попадает под руку. Отделяю половину коры ивы.

— Хеймитч болеет, — отвечаю на немой вопрос.

— Чем я могу помочь?

— Помоги приподнять его.

Пусть у отца функционирует только одна рука, вместе мы справимся.

Мы возвращаемся в его дом вдвоем.

На ходу ставлю кастрюлю греться. Наливаю настойку из коры ивы. Хеймитч лежит как был. Отец помогает приподнять его, облокотив на спинку кровати. Он пытается сопротивляться и протестующе мычит. Вдвоем мы стягиваем с него насквозь промокшую пижамную рубашку.

От Хеймитча пашет как от печки.

Заглядываю в рот, замечаю, что высыпания уже появились.

Начинаю обтирать его тканью, смоченной в уксусе.

— Идиот, какой же ты идиот, – над ключицей тяжело пульсирует вена.

Хеймитч все еще не приходит в себя. Я понимаю, что, если не собью температуру в ближайшие часы, он может… трясу головой.

Беру кружку, подношу к его губам.

— Хеймитч, это нужно выпить, — он морщится.

Осторожно хлопаю его по лицу.

— Хеймитч, пожалуйста, давай. Это от жара.

Он с трудом приоткрывает глаза и начинает пить.

Слышу легкий запах дыма: отец растапливает печь. Это хорошо, потому что здесь холодно. Кладу Хеймитчу на лоб влажную ткань, осторожно касаюсь его лица рукой.

— Ты меня слышишь?

Он мычит в ответ.

— Ты в очень плохом состоянии, – у меня сердце кровью обливается, когда я думаю, что он лежал здесь минимум двое суток один. — Хеймитч, я очень сильно за тебя боюсь.

— Не бойся, – шепчет он, кривя сухие губы.

— Ты не можешь умереть. Это самая неправильная вещь в этом неправильном мире. Ты мой друг.

Я глажу его по щеке.

— Хеймитч, не спи.

— Ага.

Возвращаюсь на кухню, приношу воду и глубокую миску. Нахожу в своей сумке нужный пузырек и заставляю Хеймитча прополоскать горло спиртовой травяной настойкой. Пою чистой теплой водой. Нахожу в его шкафу постельное белье, меняю насквозь мокрую наволочку и приношу новое одеяло. Бросаю мокрое полотенце на батарею: воздух должен быть влажным. Надеваю на его ноги шерстяные носки. Сажусь рядом и на секунду выдыхаю. Меня трясет.

Кладу пальцы на вену у ключицы, считая сбившийся пульс. Беру его за руку.

— Ты писал мне сражаться, и я сражалась. Несмотря на собственное мнение. А сейчас я говорю тебе, сражайся, прошу. Я тоже не знаю, что буду делать, если ты умрешь, – слеза падает ему на грудь, и я вытираю ее кончиком пальцев. Чувствую как Хеймитч сжимает мою руку. Крепко, будто цепляясь изо всех сил.

Замечаю, что возвращается отец, только когда он становится рядом. Не знаю, сколько он слышал, сейчас мне все равно.

Он подходит и кладет на тумбочку у кровати блистер с пятью таблетками.

— Жаропонижающее.

Я замираю, боясь, что мне послышалось.

— Как? – шепчу я, глядя на него.

— Украл, когда разгружали поставку для миротворцев.

Я не хочу говорить, насколько он рисковал тогда. Ведь подобные лекарства могут спасти жизнь его семье. И он отдает их Хеймитчу…

— У меня еще есть. Бери.

Я хватаю блистер и запихиваю одну из таблеток Хеймитчу в рот. Тянусь за водой.

Теперь темпера понизится, я знаю это точно. И тело Хеймитча сможет передохнуть и начать восстанавливаться.

— Что нужно принести из кухни? – говорит отец. — Ты оставайся здесь.

Я поднимаюсь и крепко обнимаю его.

— Прости, за то, что я наговорила. Я просто немного схожу с ума из-за всего этого.

— Я понимаю, все в порядке.

— Я люблю тебя, пап, – тихо говорю я, цепляясь за его шею.

— Я люблю тебя. И очень тобой горжусь, – он нажимает на кончик моего носа, как в детстве. И несмотря на отчаянную ситуацию, я хихикаю.

— Принеси, пожалуйста еще воды и крепкий алкоголь, если осталось. Второй от холодильника верхний шкафчик. И нож. Хотя подожди…

Шарю рукой между матрасом и кроватью со стороны Хеймитча.

— Нож не нужно.

Отец уходит, и я продолжаю обтирать Хеймитча.

— Хеймитч!

— Что? – от открывает мутные глаза и несколько раз моргает.

— Проверка связи. Не спи.

Провожу рукой по его лбу. Температура пока не спадает.

— Ты пережил самую кровавую бойню, тебя не может побороть какая-то там корь, – говорю я, даже не зная, кого больше успокаиваю. — Я тебя нашла, так что все будет хорошо. Ты выздоровеешь. И Рик выздоровеет.

— Как Рик? Не успел узнать.

Я горько усмехаюсь. Конечно, он бы справился о состоянии Рика, если бы успел.

— Борется. У него тоже лихорадка. Но вы оба сильные.

— Соврал, — он выдавливает немного вялую улыбку. — Не болел в детстве.

— Ч-ч-ч-ч. Потом будем говорить.

— Нет, — Хеймитч заходится кашлем. – Не хотел, чтобы ты волновалась. Думал, перенесу легко.

— Ты больше не один.

Хеймитч улыбается сквозь кашель.

— Сложно привыкнуть.

Подношу к его губам воду.

— Не делай так больше.

Хеймитч отпивает и немного спускается по кровати.

Ощупываю его шею. Лимфатические узлы воспалены, но сыпь на коже еще не проступила.

— Когда начались симптомы?

— Позавчера вечером.

Считаю дни. Через 5 дней он должен пойти на поправку. Он пойдет на поправку!

— Он пил перед тем, как заболел, – говорит отец, когда возвращается. Это не вопрос.

— Наверное, из-за этого его так быстро сморило. Возможно, он даже не понял, как сон превратился в горячку.

Я прошу отца найти миссис Эвердин и привести сюда.

В доме повисает звенящая тишина, прерываемая только хриплым дыханием Хеймитча. Он хмурит брови. Вижу, как напрягаются мышцы его шеи.

— Что болит?

— У меня сейчас голова взорвется.

— Я кое-что попробую.

Осторожно касаюсь его закрытых век, глажу круговыми движениями.

Он выдыхает.

— Точечный массаж.

Чувствую, насколько твердые у него глазные яблоки из-за спазма. Перевожу руки на точки над бровями, потом у висков, чувствую пульсирование вены. Радуюсь, что могу чувствовать его пульс. Я ведь не пришла бы сегодня, если бы мама не спросила о нем. Я была уверена, что Хеймитч давно переболел, он сам так сказал. Со всей нежностью касаюсь макушки. Хеймитч рвано вдыхает время от времени. Я чувствую, руками чувствую, как он расслабляется. Повторяю движения в той же очередности. Лоб покрывается испариной, и я стираю ее влажной тканью. Мои плечи начинают болеть, но мне все равно. Я перемещаю руки на его шею и ключицы, просто вожу пальцами по коже. Я никогда не задумывалась о факте существования Хеймитча. Хеймитч был чем-то неотъемлемым, постоянным и неотменяемым, как гравитация. Это меня легко убить – не его. Но какая-то дурацкая инфекция….

Это берется будто из ниоткуда. Истина, которая ждала своего часа. Я не могу потерять Хеймитча. Не хочу жить в этом темном мире без него. Время будет идти, это главная характеристика времени. Я не хочу вспоминать его через 3, 5, 10 лет. Вспоминать как то, что я не смогла удержать. Я не хочу строить свою жизнь вокруг этой потери. Я хочу строить жизнь рядом с ним. Он мне нужен.

— Хеймитч… - шепчу я, опуская ладони ему на грудь. – Я не могу потерять тебя. Я не смогу без тебя. Не сейчас. Хеймитч, черт тебя возьми! – по моим щекам текут слезы, и, кажется, их уже не остановить. – Я не понимала, но после Игр я строю свою жизнь возле тебя, я все еще жива только благодаря тебе, – у меня перехватывает дыхание. Я боюсь. – Я не могу тебя потерять. Хеймитч!

Чувствую, что не могу дышать. Упираюсь носом в его грудь.

— Хеймитч, пожалуйста.

— Все будет нормально, – шепчет он на вдохе. Чувствую его слабые руки, прижимающие меня к себе.

Выпрямляюсь, только когда слышу, как открывается входная дверь. Отец приводит миссис Эвердин.

— У него пневмония, – спокойно заявляет она. Для нее это не первый случай. Лечения пневмонии в дистрикте нет, только поддерживающая терапия.

— Что я могу сделать?

— Продолжай делать то, что ты делаешь.

Я закрываю глаза.

Миссис Эвердин уходит.

Хеймитч весь в поту. Температура спала, но это не особо облегчило состояние.

— Хеймитч, борись! – шиплю я, вытирая его.

— Не беспокойся, – он скорее хрипит, чем говорит. – Мне хорошо. Я с ними.

— Нет! – я впадаю в самую настоящую панику. – Тебе все кажется! Ты бредишь из-за слабости! Хеймитч, вернись ко мне! – он ускользает к призракам свои родных. Но черта с два!

Хватаю его за обе руки, тяну на себя.

— Не бросай меня! Хеймитч, ты мне нужен!

Он открывает глаза. Красные, усталые.

— Ладно.

Хеймитч засыпает. Я больше не могу его добудиться.

Делаю то, что должна. Его тело такое же, как у куклы Элизы. Я оберегаю его. Я не сплю. Ложусь рядом глубокой ночью, но не могу уснуть. Только считаю пульс на его запястье. Через несколько дней Рику становится лучше, его кожа перестает быть бело-желтой. Он весь в красных точечках, но чувствует себя намного лучше. Легкие не задеты. Миссис Эвердин говорит, что через несколько дней должен вернуться аппетит. Чувствую, как половина тяжести сходит с моих плеч. Я больше морально не разрываюсь между двумя близкими людьми. Рик спрашивает, где Хеймитч. Я киваю сидящей рядом матери и вру, что Хеймитч просто простудился. Угораздило же подхватить простуду в такое время.

Мама останавливает меня в дверях дома.

— Не боишься, что лишаешь Рика возможности попрощаться с Хеймитчем?

Щеки начинает щипать.

— Он не умрет. Он выиграл игры на 48 трибутов. Больше веры!

Едва сдерживаюсь, чтобы не хлопнуть дверью.

Я почти не выхожу из его дома. Кажется, семья это понимает. Хеймитч почти все время спит. Температура раз за разом повышается, я раз за разом ее сбиваю. Его то знобит, то бросает в жар. Все его тело в мелких красных пятнах.

Миссис Эвердин приносит ингалятор. Он подключается к сети и страшно гудит. Он один на дистрикт. Хеймитч злится, пытается стянуть с себя маску, но вместе мы его успокаиваем.

Прошу Нейтана подать повторный запрос на лекарства от пневмонии. Получаю отказ. По правде говоря, он должен был уже уехать, но из-за риска распространения эпидемии ему приказали остаться здесь. Крошу ножом Хеймитча на мелкие осколки красивую капитолийскую бумагу, на которой написан отказ в поставлении лекарств. Победитель, который решил остаться в родном Дистрикте, должен жить согласно условиям Дистрикта. Еще одно доказательство, насколько им плевать на нас.

У Хеймитча начинается менингит. От воет от головной боли, его тошнит. Наступает обезвоживание.

Ссадины на моих руках кровоточат, я не могу перестать их чесать. Уже шестой день болезни, ему становится только хуже. Закрывшись в ванной, я тихо вою от бессилия, как Хеймитч от боли. Он не выздоравливает, чтобы я ни делала.

— Он умирает.

— Нет. – отвечаю быстрее, чем мама успевает договорить.

— Ему нужны антибиотики.

— Всю контрабанду выгребли еще в первую неделю за бешеные деньги, – мы говорим сейчас об очевидных вещах, и это меня злит.

Отец уже спрашивал всех в Дистрикте, кто может продать лекарства.

— У организма есть предел, даже у самого сильного. Независимо от наших желаний.

Я жмурюсь.

— Что еще мы можем сделать?

— Ждать. Он может пойти на поправку в следующие два дня или… Будь готова, – она касается моей руки, пытаясь поддержать.

В Дистрикте умирают каждый день, даже без вмешательства кори. Для нее Хеймитч – всего лишь один из их числа.

Это нормально для нее. Но это трагедия для него. Его жизнь, сломанная Капитолием, не может так и закончиться. В последних 13-ти годах должен быть какой-то смысл. Вот только я не знаю, как помочь.

Мысли приводят меня к Сноу. Я ненавижу его всевластие. И внезапно думаю о другом человеке, наделенном властью. Мозг будто прошибает разрядом, и я на секунду забываю дышать.

Если контрабанды больше нет, то помочь может только один человек.

Касаюсь заросшей щетиной щеки Хеймитча и выхожу в ночь. Мама осталась с ним, пока я иду по тускло освещенным улицам к дому мэра. Ветер пробирается под пальто. Натягиваю воротник темного свитера выше, кутаясь в него сильнее. Дом мэра стоит поодаль, обнесенный забором.

Мистер Андерси выходит ко мне в домашних брюках и рубашке. Сверху накинуто пальто, в руках фонарь.

— Что произошло, Виктория?

— Не здесь, – взглядом прошу пропустить и иду следом за ним в дом.

Его жена еще не до конца поправилась, и следы ее болезни читаются на его лице. Как выгляжу я сама, я не знаю уже несколько дней.

Мы садимся друг на против друга. Для начала прошу прощения за поздний визит. Вспоминаю уроки дипломатии от Хеймитча. Мистер Андерси, мягко говоря, недолюбливает Хеймитча, но он хорошо относится к нашей семье. Рассказываю, что Хеймитч в тяжелом состоянии, говорю, как сильно он мне помог и только потом прошу лекарства.

— У меня нет антибиотиков, – ровно отвечает он.

— У вас должны они быть, – наклоняюсь к нему. — Мистер Андерси, я готова на обмен. Что угодно.

— Даже если бы они у меня были… Моя жена все еще болеет, – он взглядом призывает его понять.

Черта с два.

— У него пневмония, начался менингит. Без антибиотиков это смертельный приговор. А ваша жена идет на поправку, – голос дрожит, но я продолжаю твердо на него смотреть.

— Ты просишь меня выбирать между моей женой и малознакомым человеком.

— Нет, они в разном состоянии.

— А почему ты в таком состоянии? – в его голосе нет вызова, скорее заинтересованность. – Я сопереживал горю, постигшему его семью, но приятным человеком мистера Эбернетти сложно назвать.

— Мне предстоит быть ментором, я не хочу справляться с этим одна.

Мистер Андерси отводит взгляд:

— Прости, этого недостаточно.

«Если ты пришла просить, то говори честно», —проносится в голове.

— Он меня по-настоящему понимает. Если он умрет, я останусь единственным Победителем. Но дело вообще не в Играх... Он мой близкий человек.

Кажется, меня трясет. Мистер Андерси долго смотрит на меня. Потом мягко улыбается, будто что-то для себя понял.

— Сейчас принесу лекарство и распоряжусь подвезти тебя до Деревни Победителей. Не стоит ходить одной в такой поздний час.

Я широко открываю глаза, воздух на мгновение застревает в горле.

— Спасибо.

Голова кружится, я широко улыбаюсь, закрыв глаза, потому что их щиплет. Облегчение — как самое мягкое одеяло после тяжелого дня. Не знаю, что сейчас наполняет мой мозг, но это очень похоже на морфлинг. Грудной смех вырывается из меня, и я не хочу противиться этому мгновению радости. Ведь битва еще не закончена.

Мистер Андерси возвращается, и я крепко пожимаю его руку:

— Спасибо вам большое. Если вам что-то нужно…

— Платья для моей жены к рождеству будет достаточно.

— Будет самое красивое платье.

— Надеюсь, антибиотики смогут помочь.

Я киваю ему, не видя смысла отвечать на озвученный им мой страх.

Он провожает меня к машине. Я не перестаю рукой придерживать карман, где лежит тканевая салфетка с несколькими ампулами.

Мои руку дрожат, когда я набираю в шприц содержимое флакона. Хеймитч без сознания, вряд ли он услышит, но все же говорю:

— Я сделают тебе укол в плечо, это поможет.

Протираю спиртом и осторожно прокалываю его кожу. Не знаю, зачем, но закончив, прижимаюсь лбом к месту укола и шепчу:

— Пожалуйста.

— Как ты его убедила? – спрашивает мама, когда я встряхиваю баночку с настойкой из ивовой коры.

— Сошьем его жене платье к Рождеству.

— И все?

— Да. Как ты и говорила, он не злой человек.

— Ты победительница, – коротко говорит она.

Я понимаю, о чем она говорит. У него есть власть, у меня есть привилегии. Решаю промолчать: сейчас это точно может подождать.

Благодарю маму, что она побыла здесь, пока я была у мэра. Почувствовав внезапную потребность в поддержке, крепко обнимаю ее, и смотрю как за ней закрываются двери. Это финал. Совсем скоро все станет понятно.

Немного тормошу Хеймитча, заставляю выпить отвар из апилака, шиповника и алтея. Потом оставляю прикроватную лампу включенной и ложусь рядом. Глубоко вдыхаю. Я сделала все, что могла. Впервые за эту неделю я полноценно засыпаю, держа Хеймитча за руку.

Вскакиваю с первым лучом солнца. Просыпаюсь, уже сидя на кровати и тут же шиплю от резкой боли в спине. Вместе с болью на голову обрушиваются воспоминания о вчерашнем вечере. Я должна обернуться и посмотреть на Хеймитча. Стискиваю ладони. Я не могу себя заставить. Я не слышу привычного хриплого дыхания, может из-за шума крови в собственных ушах. Он может быть мертв.

— Солнце, ты рассвет загораживаешь.

Хеймитч.

Я содрогаюсь, меня будто взрывной волной прошибает. Открываю рот, но не могу ничего сказать. Хеймитч за моей спиной, живой, в сознании. Неожиданно для себя начинаю плакать, это просто рвется из меня. Тру глаза, будто так слезы исчезнут. Боже, в каком напряжении я была все это время. И как боялась не услышать снова этот притворно-ехидный голос. Рассвет я ему загораживаю, вот же беда. Хеймитч кладет мне руку на спину. Наконец глубоко выдыхаю, стараясь совладать с собой и оборачиваюсь к нему.

— Привет, – хрипло говорит Хеймитч. Его глаза светятся. Он все еще бледный, измотанный, но его глаза светятся. Как вода в реке блестит на солнце.

— Привет.

Улыбаюсь ему так, что скулы сводит, и сердце, и дыхание. Хочется сгрести его в охапку и заобнимать, а лучше отмудохать, чтобы больше не врал.

Хеймитч кажется потрясенным в самом лучшем смысле этого слова. Улыбается потрескавшимися губами, бровь приподнята. Под его пристальным взглядом беру себя в руки и наконец касаюсь его лба, чтобы проверить температуру.

Есть, но небольшая.

— Голова болит?

— Намного меньше.

— Я налью тебе воды. Потом нужно сделать еще один укол, – говорю я, поднимаясь с кровати.

Хеймитч молча подставляет плечо, потом делает несколько глотков воды, вот только взгляд от меня не отводит. Следит за каждым движением, то ли обдумывая что-то, то ли еще не до конца освоившись в реальности.

Тем временем я занимаюсь привычными делами, поправляю подушку, кладу на батарею мокрую тряпку, чтобы увлажнить воздух. Хотя больше всего хотела бы обнять его. Собираюсь пойти на кухню, чтобы вскипятить воду, когда Хеймитч прерывает меня:

— Ты упрямая.

— Что?

— Мне бы не хватило воли себя спасти.

— Значит, хорошо, что я оказалась рядом, – я отворачиваюсь о него, в горле щиплет. В миг вспоминаю, за что несколько дней назад страшно злилась на него. До того, как он начал дышать со звуком закипающего чайника.

— Думаю, я должен извиниться.

Поджимаю губы.

— Представить не мог, что все так обернется. Думал, я неуязвимый. У меня вообще большое самомнение, если ты не заметила, – он выглядит очень серьезным. – Мне жаль, Вик. Я пытался оградить тебя от лишнего волнения.

— Ты чуть не умер, – мой голос трещит.

— Прости.

Я запрокидываю голову, пытаюсь справиться с эмоциями. Это осознание того, что он действительно мог умереть, и что он не умрет. Потому снова смотрю на него, скрестив руки на груди.

— Больше не решай за меня.

— Хорошо. Прости, Вик, – в его взгляде неподдельное сожаление. Будто факт, что он чуть не умер беспокоит его не больше всего.

Спускаясь на кухню в привычной тишине. Еще вчера она сильно на меня давила. Как я ее боялась. Не верится, что все скоро вернется в привычное русло.

Шрамы и сувениры

Рик и Хеймитч идут на поправку, да и весь дистрикт понемногу приходит в себя после эпидемии. Хеймитч оказался одним из последних заболевших. Осень не кажется такой угнетающей теперь, когда не заходится в надрывном кашле. Выжившие стремятся побыстрее вернуться к привычной жизни, потерявшие близких учатся справляться без них. На отшибе Панема принято так жить, стараясь быстрее залечить раны и не оглядываясь назад. Сейчас замалчивание различных проблем меня не злит. Мама ничего не говорит о моей реакции на болезнь Хеймитча, а я не говорю Хеймитчу о том, как чувствовала себя, сидя рядом с ним в те минуты. Не знаю, сколько он слышал, пока горел, но, кажется, достаточно. Рик настолько устал лежать в постели, что при малейшем напоминаниио недавно перенесенной болезни недовольно фыркает. Дома его больше не удержать. Отец становится менее хмурым и задумчивым, возможно, он начал меньше себя винить или больше ценить настоящее. Но мне нравится, каким умиротворенным он выглядит, сидя рядом с мамой вечерами. Я чувствую, что даже я почти в порядке, однако к моим ночным кошмарам и видениям об Арене добавляется мертвое тело Хеймитча в лучах утреннего солнца.

Наши отношения с Итаном меняются, и не в лучшую сторону. Вот кто явно не спешит оставить прошлое в прошлом. Если сначала его странное недовольство меня удивляло и казалось до смешного абсурдным, то спустя несколько попыток обвинить меня, я перестаю сводить все в шутку. Серьезно злюсь, когда мы сидим на самодельной лавочке у поля, в, казалось бы, романтичной обстановке, а Итан очень красноречиво молчит. Снова.

— Ты правда хочешь поговорить о том, почему мы меньше виделись, пока Рик и Хеймитч болели?

— Ты перекручиваешь. Я лишь хочу понять, почему ты словно забыла обо мне. Я тоже мог заболеть, — ну вот, мы снова к этому пришли. Дальше он будет намекать на мое равнодушие.

— Миссис Эвердин мне бы сказала.

— Дело не в этом.

— А в чем тогда? Я не понимаю, — взмахиваю руками, будто надеюсь стряхнуть это разговор одним движением.

Но Итан уже несколько дней хочет этого разговора, поэтому он так просто не отступит.

— В Эбернети. Ты так беспокоилась о нем. Не думаю, что другие трибуты так беспокоятся о своих менторах.

Мысленно шиплю от упоминания об Играх.

— Он мой друг. Он был на моем дне рождения, если ты не заметил.

— Заметил и понимаю, почему после Игр вы много общались. Эбернети лучше всех понимает эту часть твоей жизни…

— Итан, это не «часть моей жизни», Игры будут со мной всегда. Вот тут, – я касаюсь пальцем своего виска. – Поэтому лучше скажи сразу, что именно тебя не устраивает.

— Просто в мире мало людей, способных заставить Викторию Калидо так волноваться.

И я не знаю, отреагировала бы ты так же, заболей я,—он этого не произносит, но слова повисают в воздухе, и без того пропитанном напряжением.

Я тяжело вздыхаю. Если таким образом он выражает ревность, то это очень глупая и беспочвенная ревность. Лишь надеюсь, что это не попытка повлиять на круг моего общения.

— Это не соревнование, Итан. Хеймитч мой друг. И останется им, если захочет. Ты – мой парень. Конец истории.

Я возвращаюсь домой раньше, ссылаясь на то, что сегодня моя очередь готовить ужин. Разговор с Итаном выбил меня из колеи. Я не понимаю его отношения к Хеймитчу. Если бы у Итана была подруга, с которой ему комфортно, я была бы только рада, и не устраивала бы ему сцен. А он косвенно упрекает меня в том, что я слишком много времени проводила с тяжело заболевшим другом. В голове не укладывается. Да я и не хочу укладывать, если честно. Лишь надеюсь, что смогла достучаться до Итана.

Про ужин я, конечно, соврала. Я готовила всю минувшую неделю, а сегодня у мамы выходной, и она захотела сделать на ужин что-то особенное. Мне не стыдно за свою ложь. Не нужно припирать меня к стенке разговорами, которые не ведут ни к чему хорошему. Свою позицию я ему объяснила, пусть и сухо. Наверное, лед Арены изменил меня, сделав более холодной.

Иду по тропинке к дому Хеймитча, уткнувшись носом в шарф, намотанный поверх полупальто. Просторная шерстяная юбка лишь на несколько сантиментов не достает до земли, и ветер не может поднять тяжелую ткань. А вот мои волосы – запросто. Они колышутся в разные стороны, живя своей жизнью, и то и дело лезут в лицо. Проходя под вывеской «Деревня Победителей», привычно скалюсь.

На улице никого нет, и я незамеченной проскальзываю в дом. Меня обдает очень теплым воздухом, — в последнее время Хеймитч никак не может согреться. Уже зайдя, легко стучу в дверь.

Хеймитч появляется в дверном проеме зала и машет мне рукой. В его руках кружка, а в воздухе витает аромат горячего вина.

— А есть еще глинтвейн? — спрашиваю я, садясь на стул в прихожей и готовясь снять ботинки. Сгибаться все еще трудновато. Но я была бы ни я, если бы жалела свое тело.

— Разумеется, — Хеймитч ставит кружку на тумбочку рядом со мной и опускается на корточки быстрее, чем я успеваю что-то сказать. Расшнуровывает мои ботинки, будто это самая обыденная вещь. Я улыбаюсь, следя за его руками, а потом говорю:

— Спасибо.

Из-под стула появляются тапки.

— Пошли пить глинтвейн, — он протягивает мне руку, явно довольный перспективой на вечер.

До моего прихода он читал книгу, успел прочесть немногим больше 80 станиц. Я прошу пересказать сюжет, чтобы мы могли продолжить вместе. Пересказ превращается в разговор, так что к книге мы возвращаемся только спустя час. Об Итане я не говорю ни слова, а вот Рик, который тоже повадился время от времени греться в доме Хеймитча, занимает значительную часть разговора. Если вспомнить верования людей, принятые до большой войны, то, похоже, Рик воспринимает Хеймитча как своего крестного: взрослый мужчина не из семьи, имеющий другую манеру общения и мировоззрение, с которым можно поговорить о всяком и который выглядит достаточно авторитетным в глазах подростка. Например, именно к Хеймитчу Рик пришел с гелем для волос в руках, самодельным, купленным в Котле. Укладки на гель сейчас считаются крутыми среди подростков в дистрикте, и Рик хотел научиться их делать. Хеймитч показал ему, как укладывать волосы, а заодно сделал прическу и себе. Это было забавно.

Кажется, из всего дистрикта, только нашу семью, не считая маму, не беспокоит то, что о нем думают, и только мы не вешаем на Хеймитча ярлыки. Очень надеюсь, что мне только кажется. Я принимаю алкоголизм Хеймитча как следствие того, что с ним сделал мир. Наверное, это потому, что сама не знаю, как бы вела себя, поступи со мной Капитолий так же. Закончилось бы все только алкоголем? Пусть я и не проходила через такое, но я понимаю его, и поэтому не прошу его бросить пить. Будто бы я не вижу элементарную причинно-следственную связь, и замечаю только факт – он пьет. Так что, пусть мне очень жаль его тело, пусть даже корью он бы не заболел так остро, если бы не напился поверх болезни, я молчу.

Пока он читает, осторожно кладу голову на его плечо. Тепло камина и вино меня успокоили. Мне хорошо, что в последние месяцы бывает редко. В голове приятная пустота, и я наконец-то могу забыть на время обо всех своих страхах и тревогах.

— Хочешь подремать? – тихо спрашивает Хеймитч, осторожно кладя руку на мою макушку.

— Нет. Можно я немного так посижу?

Слышу, как он улыбается.

— Только если я тоже так посижу.

Он погружает пальцы в мои волосы, и я чувствую, как по коже головы идут мурашки, это приятно. Я окончательно расслабляюсь. Сейчас я почти рада, что осталась жива.

Ужин я пропускаю, возвращаюсь домой поздним вечером. Мама не злится, что я опоздала. На столе меня ждет порция жаренной курицы с картофелем и луком.

— Я рада, что ты целый день провела с Итаном, — говорит она, и я едва не давлюсь.

—Угу. Мы хорошо провели время, нагулялись, – я несколько раз киваю и утыкаюсь в тарелку, замолкая.

Того, что я пила вино, она не замечает.

Вторая половина ноября выдается туманной и холодной. Мы с Хеймитчем не спеша идем от Деревни к улице торговцев, когда с неба плавно падают несколько первых в этом году снежинок. Я сразу замечаю их, они неспешно лавируют в воздухе, будто на невидимых парашютах, как посылки от спонсоров. Белесые на фоне серого неба, они выделяются, притягивая к себе все внимание. Я смотрю на них, наблюдаю, как их становится все больше. В следующую секунду я уверена, что умру, если они меня коснутся. Паром изо рта отгоняю от себя одну. Смотрю по сторонам, но они уже всюду. Мы посреди пустого поля, тут негде спрятаться. Я не могу вдохнуть, хотя легкие уже горят огнем от нехватки воздуха. Замечаю, что остановилась, только когда Хеймитч берет меня за локоть. От снега не спрятаться. Я слышу приближающуюся бурю. Смогу ли я пройти через нее снова? Сможет ли Хеймитч? Сердце бьет в набат, разрываясь от тревоги, я не могу сфокусировать зрение. Хеймитч хватает меня за плечи.

— Вик. Вик, смотри на меня, — он встряхивает меня. — Ты в дистрикте. Ты вернулась, все нормально, — его руки на моих щеках согревают кожу своим теплом. — Это просто снег, как в прошлом году. И в позапрошлом. Просто в этот раз он выпал раньше.

Он раскрывает ладонь, протягивая ее к падающей снежинке. Я хочу закричать, но не успеваю.

— Это просто снег, — говорит он, показывая каплю воды на своей ладони.

Это просто снег

Я обвиваю руки вокруг живота и прячу лицо в шарф. Теперь, когда я не вижу их, и во многом благодаря словам Хеймитча, мыслить становится проще. Снег – это всего лишь природное явление. В своем детстве я играла в снежки с друзьями, потом играла с малыми. В снегу еда не портится. Снег блестит на солнце. Снегом мы чистим ковер. Кровь быстро остывает на снегу, на снегу видно ее яркие, багровые следы.

Нет! Я не хочу об этом думать!

Чувствую, как Хеймитч обвивает мои плечи левой рукой. А потом нагибается и неожиданно берет меня на руки. Охаю, поднимая лицо от шарфа.

— Я могу идти сама, — по привычке забрасываю руку на его шею.

— Можешь. Но сейчас я тебя понесу. Тут никого нет.

Хеймитч ступает ровным шагом, почти не замедляя привычный темп. Я вишу над землей у него на руках. И в моей голове складываются неоспоримые факты, прогоняющие страх. Хеймитч не мог быть рядом со мной на Арене, и если он здесь, значит мы не на Играх. Я рядом с Хеймитчем, мы в дистрикте 12. Со мной ничего не случится. А снег, который я вижу – просто разновидность погоды, и ничего больше. Прячу лицо от холода у Хеймитча за воротником. Хеймитч теплый. И я просто дышу, пока окончательно не прихожу в себя. Через некоторое время Хеймитч спрашивает:

— Тебе лучше? — ни тени насмешки в голосе. Будто он действительно понимает, что со мной происходит. Будто мое поведение абсолютно нормально.

— Да.

— Я надеялся, что хотя бы ты этого избежишь, – Хеймитч смотрит куда-то вдаль.

— Подумаешь, испугалась снега, — говорю деланно беззаботным тоном.

Он лишь качает головой, погруженный в свои мысли, но в итоге переводит на меня взгляд.

— Я не могу заставить тебя забыть, но если тебе это нужно, я буду рядом.

На фоне ледяного снега я вижу, насколько теплые у него глаза.

— Как и я, Хеймитч.

Когда мы вместе заходим в жилые кварталы дистрикта, на нас сразу же обращают внимание: редко два победителя появляются вместе. Я игнорирую это, занятая тем, чтобы купить все по списку и не позволять падающему снегу меня отвлекать. Вечером, закончив работу по дому, прихожу к Хеймитчу и устаиваюсь на диване, вытянув ноги, пока он разливает чай. Чувствую, что устала. Частично осевший на землю, снег будто пригвоздил меня. Покручиваю выбившуюся из ткани юбки нитку, глядя, словно завороженная, на настенный светильник. В голове пустота, но совсем не та приятная, которая иногда бывает, когда я у Хеймитча.

Хеймитч ставит на журнальный столик две кружки и садится в кресло у моей головы. Смотрю на него, запрокинув голову.

Он выглядит хмурым и уверенным, будто готов к серьёзному разговору.

— Что не так?

— Ты не будешь ментором в этом году.

Я сажусь. Неужели правила изменились?

— Почему?

— Я поеду один.

— Ты не можешь.

— Формально – могу. Это правило можно обойти, – да, Хеймитч явно уже все обдумал. Но это не значит, что я так легко соглашусь.

— Нет. Я не буду это даже обсуждать, — скрещиваю руки на груди, пока сердце всполошенно бьется, словно пытаясь выпрыгнуть из грудной клетки. Перспектива не быть ментором…

—Ты съездишь в тур победителя и вернешься домой. Остальное предоставь мне. – он упирается локтями в колени и твердо смотрит на меня.

Я бы больше всего хотела не участвовать в этом. Я очень хочу позволить ему.

—Нет. Не такой ценой, – я откидываюсь на спинку дивана, взяв кружку со стола, и не смотрю на него.

—Вик, мне не привыкать. Это просто еще один год.

Вздыхаю. Пока другие менторы с радостью передают обязанности новым победителям, он хочет продолжать единолично отвечать за трибутов.

—Хеймитч, я очень-очень тебе признательна. Но я не могу так.

—Первый год менторства – самый сложный. Если ты можешь этого избежать, тебе нужно это сделать.

—Ты не можешь решать за меня, я уже тебе говорила,—мой голос становится мягче. Конечно, я не могу на него злиться. Я просто хочу, чтобы он понял. – Я поеду на следующие Игры и прекрасно со всем справлюсь.

—Я могу тебя от этого оградить.

—А кто оградил тебя? – протягиваю руку касаюсь тыльной стороны его ладони. Хеймитч продолжает хмуриться.—Ты победил в кровавой бойне, потом они убили твою семью, отправили в тур, а после тура назначили ментором. Ты был один. Тебе никто не помогал. А у меня есть ты, и ты проследишь, чтобы я не утонула в этом.

Он хочет возразить, но я успеваю первой.

—Не только ты заботишься обо мне. Я тоже о тебе забочусь. Очень. И я не позволю тебе взваливать все на себя и дальше. Не о чем больше говорить.

Хеймитч роняет голову на руки и тяжело вздыхает. Трет лицо, видимо, пытаясь смириться, прежде чем снова посмотреть на меня.

—Ладно. Пусть будет по-твоему, невозможное ты создание, – устало говорит он. – Но пообещай, что не привяжешься к ним.

—Хочешь, даже имени не запомню.

—Будто это когда-то помогало.

Мы смотрим друг на друга. Я не знаю, чем заслужила такую заботу о себе.

После разговора с Хеймитчем предстоящая жатва стала для меня еще более реальной. И следующая, и следующая после следующей. Капитолий никогда не забудет обо мне, и каждый год будет напоминать, что он всемогущ. Но это не останавливает меня от попытки нормализировать собственную жизнь. Мне 18, школа окончена, я не погибну на Играх, и малые никогда не будут в них участвовать. Самое время решить, чего я хочу.

Если после возвращения многие косо на меня смотрели, то участие в помощи больным корью помогло расположить немалую часть общества. Или, по крайней мере, заставило делать вид, что они против меня ничего не имеют. Я могла бы представить, то я все та же Виктория, старшая дочь работника станции и швеи. Некоторые торговцы пытаются поиметь с меня больше, завышая цену, очень бедные семьи начали чаще просить помощи. Бывшая подруга при встрече сказала, что я «вытащила золотой билет». А в целом, все выглядит, как прежде. И это ничто по сравнению с тем, как жители могли бы отреагировать на мое возвращение. И ничто по сравнению с тем, как они относятся к Хеймитчу.

В дистрикт я стараюсь выбираться вместе с Ашей, в ее компании мне комфортней. Джози все время занята бумажной работой в центре экспорта. Ей больших трудов стоило добиться этой работы, учитывая ее возраст, и она держится за нее изо всех сил. Аша пока остается при семье—ее мама умерла два года назад, так что девушка взяла на себя заботу о доме и младших. Когда ей нужно на торговую улицу или в Котел, мы практически всегда идем вместе. Аша полная моя противоположность: невысокая, говорливая, с раскатистым смехом и всегда готовая поделиться улыбкой. Я же стала еще тише. Так что мы хорошо дополняем друг друга.

Победители освобождаются от обязанности работать. Я бы могла продолжать проводить время с малыми, Итаном, Хеймитчем, Джози и просто заниматься бытовыми делами столько, сколько хочу. Я бы могла вообще ничего не делать. Но я каждый день оцениваю, насколько моя жизнь стоила того, чтобы выжить. Если я буду делать что-то значимое, перестану ли я чувствовать стыд за то, что убила ради спасения собственной жизни? Я надеюсь, что да. Даже думаю спросить у миссис Эвердин, сможет ли она меня обучать. Она как раз беременна вторым ребенком, и ей не помешают лишние руки. Как минимум, шить я умею.

А вот заниматься пошивом вещей мне кажется теперь чем-то незначительным. Я делюсь этой мыслью с Хеймитчем, и он рассказывает мне о том, как заставиться осла стать дрессированной лошадью:

—Повесить перед ним морковку. Он будет идти за ней, только крути в нужную строну. И никогда не сможет достать.

Я поднимаю бровь, удивленная этим сравнением.

—Я хотел сказать, что ты можешь до скончания века гнаться за тем, чтобы быть достойной жизни в собственных глазах. Но хоть лекарство от всех болезней изобрети, вина не исчезнет. Вина иррациональна. А я многое знаю о чувстве вины, ты мне поверь.

Я опускаю взгляд. Если допустить, что я обречена на чувство вины и никогда не догоню свою морковку, хочу ли я быть врачом?

—Делай то, что хочется, Вик. Мертвым в любом случае все равно.

На мгновение взгляд Хеймитча становится обреченным, темным. Это заставляет меня вынырнуть из собственных мыслей и сконцентрироваться на нем.

—Как я вижу, Элиза тебе еще не подарила подарок?—говорю я, чтобы вернуть Хеймитча в настоящее.

—А должна была? – спрашивает он, несколько раз моргая в недоумении.

—Помнишь, мы с ней заходили к тебе дней пять назад? Так вот, она сказала, что тебе дома кое-чего не хватает. Правда, у нее возникли трудности с транспортировкой этого «кое-чего».

Хеймитч округляет глаза, явно не понимая.

—Надеюсь, после этого мне не придется переезжать?

—Нет. Если тебе не понравится, мы заберем подарок назад. Никаких рисков.

—Вик, я слишком стар для сюрпризов.

—Зато теперь тебе есть над чем подумать,—я мило улыбаюсь и подмигиваю.

—Терпеть тебя не могу.

—Ага,—в голову приходит спонтанная мысль, но я решаю ее озвучить.—Кстати, поможешь мне перенести мой старый манекен из мастерской домой? Он где-то в подсобке. Я сама его набивала, когда мне было лет 12. Страшный, но мне нравится.

Хеймитч улыбается.

—Хорошо. Могу прямо сейчас,—похоже, он ловит меня на слове, пока я не струсила.

—Тогда пошли, – я поднимаюсь и, хлопнув его по плечу, направляюсь к вешалке, на которой висит мое пальто. Попутно надеюсь, что хотя бы манекен, на котором я училась, поможет мне снова начать шить. Может хоть он, раз ничего не помогает.

Я хотела сшить что-то в подарок для Аши, потому что я ей благодарна за то, что она продолжает быть со мной. Ее замеры у меня сохранились, по моим наблюдениям, с того времени она выросла примерно на дюйм. Спустя час моих попыток, я лежу на полу в окружении тканей и смотрю в потолок. Надо мной нависает манекен, а на мою руку намотана сантиметровая лента. Я абсолютно бесполезна. За окном светит луна, и я думаю о том, как же хорошо, что кроме нее никто не видит меня сейчас. Победить в Играх, но не суметь победить собственный мозг. Каждый раз, стоит мне сконцентрироваться на создании чего-то нового, мой мозг забрасывает меня образами, связанными с Ареной, потерей семьи, собственной казнью Капитолием или образом убитых мною трибутов в гробу в созданном мною наряде. Что угодно, лишь бы на корню убить порыв перенести из головы хоть какую-то идею. Впиваюсь пальцами в живот, чтобы даже через теплую ткань свитера стало больно. Я так сильно злюсь на свое бессилие! Может, теперь мое призвание – делать безликие копии? Хотя бы больше не ранюсь, когда шью или чиню по маминым инструкциям.

На следующее утро просыпаюсь от ощущения тяжести на груди, будто на мне кто-то сидит. Мгновенно открываю глаза, и вижу перед собой два зеленых глаза на пушистой морде. Не успеваю пошевелиться, как на меня шипят. Элиза хватает котенка и прижимает к себе.

—Не бойся, маленький,—по мордочке котенка не скажешь, что в ее руках ему больше нравится.

—Нашла все-таки, – я смотрю на бело-рыжего, немного грязного котенка и мою сестру в дубленке и с блестящими глазами. Невольно начинаю улыбаться.

—Я уговорила папу еще раз проверить все возле старого колодца и в бараке. Как бы он жил сам, зима же скоро! – она гладит кота между ушами, и он отряхивает их.

Я не видела этого котенка раньше, знаю о нем только из рассказов Элизы. Они с Мелани и ее старшей сестрой увидели его возле крайнего дома возле луга. Все последующие дни Элиза искала кота, очень волнуясь за его дальнейшую судьбу. В дистрикте котов мало, они тут просто не выживают, что уж говорить о котенке.

—Вставай. Пошли дарить Хеймитчу! Если ему не понравится, мы же оставим его у себя? Ты обещала.

Я жмурюсь.

—Он наверняка еще спит, – по ощущениям, сейчас не больше 8-ми утра.

—Уже 11, хватит ему спать. А тебя мама сказала не будить. Ты что, заболела?

Она хмурится, совсем как я.

—Я в полном порядке.

Сама не думала, что столько проспала. Наверное, вчерашний день, закончившийся неудачной попыткой шить, совсем выбил меня из колеи.

Пока я об этом думаю, кот делает очередную попытку вырваться, а Элиза делает вид, что все нормально. Невольно ухмыляюсь, представив реакцию Хеймитча.

—Дай мне минуту. И вытри его немного.

Когда Элиза уходит, я быстро меняю пижаму на теплый темно-коричневый свитер и штаны. Завязываю волосы в пучок, чищу зубы и умываюсь. Первое время после пробуждения спина болит по-особенному. Спускаясь вниз, решаю не надевать пальто—до дома Хеймитча буквально несколько шагов, и я просто обматываю шарф вокруг шеи, не боясь замерзнуть. Элиза уже ждет на улице с котом, спрятанным за пазухой. Надеюсь, он там не задохнется. Будто прочитав мои мысли, хотя скорее отреагировав на новый звук, кот высовывает голову.

Хеймитч открывает не с первого разу, но судя по виду, он не спал.

—Не нервничай, – успеваю проговорить я.

Элиза на вытянутых руках протягивает ошарашенному Хеймитчу котенка.

—Это ваш новый друг.

Лицо Хеймитча в этот момент я хочу запомнить навсегда. Таким растерянным я его еще не видела. Он таращится на кота, потом на Элизу, и, уверена, на секунду задумывается о том, чтобы захлопнуть дверь. Кот недовольно мяукает. Правая бровь Хеймитча поднимается еще выше. Он продолжает молчать, а потом осторожно протягивает сразу две руки.

Когда кот оказывается в его руках, Хеймитч немного приподнимает его, заглядывая в огромные кошачьи глаза. Они смотрят друг на друга, и кота будто заворожило.

В итоге, Хеймитч прижимает его к груди и немного обреченно говорит:

—Спасибо.

Он пропускает нас в дом. Проходя, я говорю:

—Если ты не хочешь, мы оставим его у себя. Я предупреждала ее, что ты можешь не согласиться.

Хеймитч падает в свое кресло, все еще прижимая котенка к груди. Наверное, теплый воздух так повлиял на животинку, но он больше не пытается вырваться.

Элиза притихла в ожидании решения Хеймитча.

Хеймитч рассеянно чешет его за ухом и смотрит перед собой. А потом переводит взгляд на Элизу и говорит:

—Можешь приходить играть с котом, когда захочешь.

Элиза подпрыгивает от радости, тараторя:

—Я знала, что он вам понравится. Вы ему тоже понравились!

—На самом деле, кот немого дикий, – добавляю я.

—Ну в отношении тебя меня это не остановило.

Я закатываю глаза, сдерживая усмешку.

Хеймитч принюхивается.

—Черт, – когда он вскакивает и бежит на кухню, я тоже улавливаю запах.

—Я готовил омлет, – говорит он через плечо, хватаясь за лопатку. – И он явно сгорел.

Я подхожу к плите, через плечо Хеймитча глядя на плиту.

—Нет, нормально. Спас в последнюю секунду.

Кот, услышав запах и увидев перед собой такую роскошь, начал вырываться, и Хеймитчу пришлось отпустить его на пол.

—Ему можно омлет?

—Думаю, ему можно все.

—Так уж и все, – бурчит он, перекладывая омлет на тарелку. – Это я переварю все, а кота беречь нужно.

Я качаю головой и улыбаюсь. Да, кот в надежных руках.

Элиза берет кота на руки, пытаясь успокоить его мяуканье, пока мы наливаем ему воду в одно блюдце и молоко в другое. Омлет еще горячий, поэтому ждем, пока он остынет прежде, чем давать его котенку. Тот лакает молоко с поразительной скоростью.

—Я его кормила, когда нашла. Это очень голодный котик.

Следующие полчаса, после того, как Хеймитч с котом поели омлет, Элиза закинулась припрятанным у Хеймитча шоколадом, а я за компанию съела булочку с молоком, мы занимались обустройством кота в доме. Мы вдвоем, Элиза в это время играет с котиком. В итоге кот заползает под диван, и все остальное время Элиза пытается его выманить. Когда мы набирали песок во дворе, я решила еще раз спросить Хеймитча, точно ли он не против оставить у себя кота.

—Ты выглядел каким-то обреченным, когда взял его на руки.

—Просто не хотел привязываться, – он добавляет, состроив гримасу. – Еще и к коту.

Я опускаю глаза. Я понимаю его ответ. В одиночестве нет ничего хорошего, но оно бережет от лишней боли. А за короткий период времени в его жизнь врываюсь я, с Риком, с Элизой, с котом. Есть от чего опешить.

Переплетаю его пальцы со своими и тихо говорю, глядя вдаль.

—Мы никуда не денемся.

Чувствую, как он несильно сжимает мою руку в ответ.

Свобода и виски

В первые дни декабря Деревню засыпает снегом как по часам. Не тем пробником, который едва укрывал землю полупрозрачным тонким пледом, а настоящим плотным снегом. Дети носятся по Деревне, приглашая несколько друзей, бросают снег в фонтан, кидаются снежками друг в друга. Рик благополучно забывает о своем образе «почти взрослого». Я поддаюсь на уговоры и составляю ему компанию в игре в снежки, стараясь игнорировать тревогу и сердце, бьющееся быстрее, чем должно бы. Мы сразу же договариваемся, что в спину мне никто не целится и что не нужно пытаться меня повалить. Их друзья относятся ко мне насторожено, дети знают, что происходило на Арене.

От количества белого вокруг немного кружится голова. Я знаю, что на самом деле мне не весело, но стараюсь концентрироваться на веселье малых. Это всего лишь снежки. Примерно через полчаса мама загоняет всех в дом, пить чай. Оставшись на улице одной, я еще некоторое время неподвижно стою, глядя на затянутый серым горизонт, в котором плавают белые мелкие снежинки. И, поддавшись странному желанию, ложусь на спину, раскинув руки. Длинное пальто с капюшоном обволакивает меня как кокон, пока снег падает мне на лицо. Где-то в другой жизни я осталась лежать на арене, припорошенная снегом, со остекленевшими навсегда глазами. Слышу шаги, и уже через мгновение рядом со мной опускается серый силуэт. Его ни с кем не спутать. Поворачиваю голову. Вижу перед собой удивленный взгляд с нотками беспокойства. Хеймитч завалился на спину, копируя мою позу. И я знаю, он очень хочет сменить беспокойство во взгляде на облегчение. Я закатываю глаза, улыбнувшись. Без слов даю понять, что ему не о чем волноваться, и слегка касаюсь его пальцев, переплетая.

Снова смотрю в небо. Наверное, странно лежать посреди клумбы, но чего еще можно от меня ожидать?

Я лежу так, пока метал в спине вдруг не начинает холодить мое тело изнутри.

— Ты замерзнешь, – говорит Хеймитч, правильно истолковав мое удивление.

— Сделай ангела.

— Что? – он поднимает бровь, явно не понимая, о чем я.

— Ангел на снегу. Нужно поводить руками вверх-вниз и ногами в разные стороны. И получится рисунок.

Он поднимает уже две брови. Его губы поджаты, и я знаю, он изо всех сил старается казаться серьезным.

— Абсолютно очевидная просьба, кто бы сомневался.

Он он преувеличенно страдальчески вздыхает и начинает махать руками и ногами. Мне нравится, я улыбаюсь.

— Так? – спрашивает он, остановившись.

— Спасибо. А теперь осторожно поднимись.

Я встаю следом, Хеймитч, вскочив раньше, мне помогает.

На снегу его силуэт – крупный ангел с размашистыми крыльями, и мой помятый след, какой-то маленький, хотя разница в росте у нас незначительная. В голове всплывает образ, связанный с последним трибутом, раскинувшимся на снегу. Но я цепляюсь за реальность. Это силуэты Хеймитча и мой.

Стряхиваю снег с его плеча и воротника.

— Я точно не похож на ангела, – хмыкает он, отводя взгляд.

— А так и не скажешь, – я тепло улыбаюсь. И продолжаю: – Когда-то наши предки верили, что у человека есть ангел-хранитель. Видимо, ты был забронирован для меня.

Он открывает рот, но будто не находит слов, и лишь моргает невпопад. И я смеюсь, радостная от своей словесной шалости, сбившей его с толку. Смеюсь, прогоняя видения и страхи в моей голове. Наверное, снег всегда будет ассоциироваться с болью, так пусть теперь еще и с этим моментом.

Хеймитч улыбается мне в ответ, и лучики морщинок расходятся от его глаз. Должно быть, мы сейчас выглядим как два дурака, но мне все равно.

— Невозможна, – говорит он, когда я затихаю. Эта фраза звучит иначе, чем раньше. Скорее всего, мне просто кажется.

— Пойду в дом, посмотрю, что там делают дети.

— Отогрейся хорошо.

— Взаимно.

Элиза встречает меня, когда я захожу:

— Мама сказала не трогать тебя. Зачем ты лежала на снегу?

— Потому что захотела.

Я вешаю промокшее пальто рядом с камином.

— Хорошо, что Хеймитч тоже захотел. Лежать одной совсем грустно.

Я провожу рукой по ее волосам.

— И правда. Кто еще видел его?

— Только я, – она хитро щурится.

В этом нет ничего такого, но мне становится спокойнее.

— Я оставила тебе сладких лепешек, – говорит она.

— Оставь мне одну, остальное можешь съесть.

Элиза расплывается в довольной улыбке.

Это постоянно происходит. Сначала кажется, что я практически вернула себе прошлую жизнь что все уже почти «хорошо», но уже на следующий день не могу вырваться из объятий призраков, а потом все повторяется. Почти весь день я провожу в постели. Я не заболела, но чувствую себя больной. Будто ветер, подвывающий за окном, пробирается прямиков в мой мозг. Прячусь от окружающего мира в одеялах и отдаюсь тоске. Думаю о трибутах, чье будущее Капитолий забрал, и о жизнях тех двоих, убитых мною. Осторожно приоткрываю двери в воспоминания о Гарри, том самом маленьком мальчике. Думаю о будущем нашей семьи и своем. Сейчас мне оно кажется холодным и затяжным, как погода за окном. Я бы могла подняться, заглушить эту тоску еще одним активным днем. Но решаю позволить себе отдохнуть хотя бы сегодня. Чтобы завтра снова продолжить бороться.

Моя маленькая невидимая война против Капитолия.

Зимой у мамы еще больше работы по починке одежды, а кое-кто даже заказывает обновки в подарок. Я взяла на себя заботу о доме. У мамы теперь есть сотрудница, а я не против избежать работы «под копирку», так что появляюсь в мастерской лишь на пару часов в день, чтобы помочь со срочными заказами, а остальное время занимаюсь готовкой и слежу за малыми. Сама того не замечая, абсолютно инстинктивно, готовлю больше, чем нам нужно. Так что почти каждый день приношу еду Хеймитчу. Если первые разы Хеймитч пытался отказаться, то теперь они с котом не скрывают радости от моего прихода.

В декабре повышают норму выработки в шахтах, работать становится еще сложнее. Итан устает, но старается проводить свободное время со мной. Я это ценю. Несколько раз мы выбираемся в кабак, а однажды, когда мы заглядываем к нему домой на секунду, меня приглашают остаться на ужин. Я вижу, что перестала нравится отцу Итана. Не удивляюсь этому: честно говоря, это из-за меня Итан отложил поступление. Да и его родителей не очень радует факт, что девушка его сына – убийца. Я абсолютно с этим согласна.

Когда в разговоре с мамой я упоминаю об этом, она отвечает:

– Чего ты ожидала? Если бы Итан вернулся с Голодных Игр и начал с тобой встречаться, я бы тоже беспокоилась. Люди не могут просто забыть. Ты должна быть благодарна, что их семья пытается тебя принять, – она говорит это спокойно и легко, будто для нее это истина, с которой она давно смирилась.

Мама сосредоточена на перешивании пиджака, может, поэтому она не подумала, как прозвучат для меня ее слова?

– Ты правда так считаешь? – переспрашиваю я, давая возможность сказать еще хоть что-то, хоть что-то исправить...

Пожалуйста…

– Тебе пришлось, я не виню тебя в этом. Но люди могут реагировать по-разному. Никто из них не сталкивался с таким, и уж тем более не убивал людей.

Я отворачиваюсь. До боли закусываю губу, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Мама права. Я не должна обижаться на нее или на кого бы то ни было. Я сама знаю, что я убийца. Но почему от нее эти слова звучат так больно?

Беги!

Сердце стучит в горле, воздух становится каким-то странным. Дышать тяжело, я не могу сделать и вдоха. Я должна закончить работу. Я не могу уйти, мне же не пять лет.

– Сможешь закончить здесь сама? – спрашиваю я, натягивая пальто.

– Ты обиделась? Я не хотела тебя обидеть, Виктория.

– Я не обижаюсь. Просто забыла, что мне нужно… я должна… я буду ждать тебя дома, – я выхожу быстрее, чем она успевает что-то сказать.

Иду улицами дистрикта настолько быстро, насколько могу, учитывая состояние моей спины. Чертова спина. Чертов Капитолий. Чертова моя слабость перед смертью. Нужно было умереть!

Хочу пойти к Хеймитчу, но я не могу вываливать на него мои проблемы каждый раз, когда мне плохо. Итан моих чувств не поймет. Как и девчонки. Отцу я не могу рассказать, только поссорю его с мамой, а они и так едва преодолели накопившиеся проблемы в отношениях. Хеймитч бы меня понял. Побыл бы со мной. Одергиваю себя, напоминая, что в этой ситуации я не жертва, не беззащитное создание, которое нужно оберегать. Наверное, только Хеймитч не признает, что я безжалостно убила людей, так может ему просто пора это сделать? Иду дальше, не разбирая дороги. Злюсь на себя, на маму, на Капитолий, буквально на все вокруг, только чтобы не чувствовать обиды. Мое внимание вдруг привлекает виднеющаяся впереди мясная лавка. Дверь ее с пронзительным скрипом открывается, и моим глазам предстает именно Хеймитч.

– Да ты издеваешься, - восклицаю я. Недостаточно громко, чтобы на нас обратили внимание, но достаточно громко, чтобы он заметил меня.

– Что я сделал?

– Не обращай внимания, – я глубоко вдыхаю, пытаясь взять себя в руки. Последнее что мне нужно – сорваться на Хеймитча. Он ни в чем не виноват. – Привет. Закупаешься?

Я указываю на сверток в его руках.

– Только мясо. Коту.

Киваю в ответ и растягиваю губы в легкой улыбке. Но, видимо, Хеймитча не проведешь.

– Что у тебя случилось? – он щурится, подходя ближе.

Наверное, я выгляжу растрепанной. По ощущениям щеки горят.

– Ты в Деревню?

– Да. Пойдешь со мной?

– Ага.

Большую половину пути я молчу. Слова, так уверенно и легко сказанные мамой, будто шипят внутри головы. Я теперь всегда буду победителем, убийцей, учувствовавшей в резне, а только уже потом Викторией Калидо. В глазах людей и главное – мамы. Она сама это сказала.

Хеймитч ждет, пока я сама начну говорить. Он не из тех, кто отличается терпением, но после неудачной попытки расспросить меня, он больше не пытается. Мы проходим поле, отделяющее дистрикт от Деревни Победителей. Спина начинает болеть все ощутимее, но сейчас это даже к лучшему –отвлекает, позволяя ненадолго забыть о липкой паутине плохих мыслей, окутавшей меня с головой. Хеймитч рядом тяжело вздыхает. Я знаю, что должна ему рассказать, иначе он надумает себе самое худшее.Но мне не нравится, как это будет звучать. Так, будто бы я хочу, чтобы меня пожалели.

–Вик?–Хеймитч не выдерживает. Останавливается и берет меня за плечо, разворачивая к себе. Мне не спрятаться от его цепкого взгляда.

–Отец Итана плохого обо мне мнения. С недавних пор. Мама считает, я должна быть благодарна, что они меня приняли, ведь мало кто захочет, чтобы его ребенок встречался с убийцей.

Хеймитч смотрит поверх меня, обдумывая услышанное. Его губы напряжены, и я буквально могу увидеть, как мысли отблеском переливаются в его глазах.

–Иди сюда,–говорит он, притягивая меня к себе.

Я вздрагиваю. Стоит ему меня обнять, как из моего тела уходит все напряжение.Хоть на минуту становится все равно, что другие думают обо мне, и даже что я сама думаю о себе. Я принимаю его объятия, позволяю себе расслабится, и прижимаюсь к нему сильнее, будто могу спрятаться в нем. Хеймитч крепкий, основательный и безопасный. Через свое пальто и его дубленку я все равно чувствую, какой он теплый. И, наверное, впервые не думаю о том, когда следует закончить объятия, лишь прячу нос в его воротнике и закрываю глаза.

Несколько ворон, налетевших на пакет с мясом, лежащий у наших ног, заставляют нас отпрянуть друг от друга. Хеймитч быстро подбирает его и отпугивает птиц.Он выглядит слегка растерянно, как человек, пытающийся прийти в себя после пробуждения.Я делаю несколько медленных шагов в сторону Деревни, и он идет следом.

Покой заканчивается вместе с объятиями, я пытаюсь понять, почему Хеймитч никак не прокомментировал мои слова, а вместо этого обнял. Тяжело вдыхаю, смотря себе под ноги. И будто прочитав мои мысли, Хеймитч начинает говорить.

–Меня расстраивает реакция твоей мамы. Она–твоя семья. А что касается остальных…Это их право. Считают тебя опасной–ладно, у тебя и без них есть люди, которые тебя любят,–Хеймитч ненадолго замолкает, уперев взгляд в сторону.–После Игр сложно кому-то нравится. Это еще один подарок от создателей Победителю. Ты и сама была обо мне не лучшего мнения…

–Я…–я замолкаю на полуслове. Мне нечего сказать, ведь он прав.

–И это абсолютно понятно. Я лишь говорю о том, что людям, которые не знали тебя до Игр, легче, не разбираясь, решить держаться от тебя подальше. А учитывая образ, который мы создали для защиты твоей семьи…

–Хорошо, что они камнями в меня не бросают,–бурчу себе под нос я.

–Я не это имел в виду, но суть ты уловила.

Я по инерции качаю головой и надеюсь, что тоска не сильно отражается на моем лице. Я тоскую по старой себе, по обычной девушке, всего лишь старшей дочери семьи Калидо из Шлака.

После возвращения у меня в голове такой кавардак! Недавно беспокоилась, что на меня нападут или выгонят, а теперь устроила черт знает что из-за того, что люди не могут стереть себе память.

Хеймитч хитро улыбается мне, будто его забавляет, как я копаюсь в себе.

–Не то чтобы я со многими общался в последние годы, но мне кажется, такой уровень саморефлексии и одновременно слепоты в некоторых аспектах–это что-то уникальное.

Иногда он меня бесит, самодовольный такой. Я сую руки в карманы и ускоряю шаг, насколько это возможно. Хеймитч, разумеется, нагоняет меня за секунду, он явно веселится.

–Ладно, ладно. Разговор серьезный, я понимаю,–но улыбка не сходит с его губ.–Просто иногда ты очень забавно мыслишь. Ты не в обиде на отца Итана, так ведь?

Я киваю. И продолжаю сама:

–Я в обиде на маму.

Хеймитч поднимает два больших пальца вверх.

–Ты хотела спросить совета у матери, как изменить отношение отца Итана к тебе. И вот тут разница. Когда твоя мама упрекает тебя в том, что тебе пришлось сделать ради возвращения–я хочу на нее наорать. Ты ее ребенок. Но когда малознакомые люди тебя опасаются, просто позволь им. Никогда не пытайся заслужить чью-то симпатию.

Хеймитч говорил, уверенно жестикулируя, будто он снова ментор и ему важно, чтобы его услышали. И я услышала.

Мысли в моей голове успокаиваются. Я бы многое могла сказать в ответ, но говорю лишь:

–Спасибо, Хеймитч.

После этого дня я собиралась поговорить с мамой по душам. И постоянно не находила момент. А точнее, откладывала, опасаясь ее слов в ответ. Перед ней я уязвима, и я слишком устала, чтобы снова подвергнуть себя эмоциональному всплеску. К тому же, скоро Рождество. Ничего не случится, если я поговорю с ней после.

Вечером, за несколько дней до Рождества, Хеймитч возвращается с вокзала с довольно большой коробкой. Я вижу его в окно. Его силуэт едва различим в царящем на улице полумраке, развеиваемом лишь редким снегом, что продолжает сыпать.

В этот день я сама забрала Элизу из школы, а на обратном пути меня перехватил Хеймитч. Он как раз вышел на крыльцо своего дома. Элиза не забыла спросить, как там поживает котик, и пошла обедать.

– У меня кое-что есть, – заговорщицким шепотом проговорил Хеймитч, когда мы остались вдвоем, при этом выглядел он до крайности довольным. Ох уж этот хитрый прищур.

– Мне следует бояться?

Он криво улыбается в ответ, берет меня за руку и идет в дом. Не успеваю снять пальто, как Хеймитч подводит меня к журнальному столику, на котором лежит длинная коробка с почтовыми печатями. На мне темно-зеленая теплая юбка в пол и темно-коричневый свитер, заправленный за пояс.

Я перевожу растерянный взгляд на Хеймитча.

– Кензи Ремар прислал тебе подарок.

Конечно, я помню победителя 25-х Голодных Игр и мастера маскировки по совместительству. Но не думала, что ему есть до меня дело.

– Зная этого чудилу, там может быть что угодно. На твоем месте, я бы не нес ее в дом к детям.

– Я открою сейчас, – говорю я и подхожу к коробке.

– Не сомневался.

Хеймитч достает из-за пояса нож и ловким движением протягивает мне.

Открываю верхнюю часть и задерживаю дыхание. Это трость. Очень красивая, но сейчас я не могу восхищаться работой мастера. Странный подарок. Его даже можно посчитать издевкой. Хеймитч молча достает трость, а вместе с ней и лежавший рядом конверт. Протягивает его мне, и в плотном картоне конверта я замечаю записку:

“Добро пожаловать в ряды победителей. Надеюсь, наше занятие останется в твоей памяти надолго. Буду рад приветствовать тебя в Капитолии, где завершится твой тур. Пусть эта трость поможет тебе добраться к нам. А второй подарок скрасит зимние вечера.

–с наилучшими пожеланиями”

Странный подарок и не менее странная записка. Очевидно, что я могу получить трость сама, если она мне понадобится, и мы не в тех отношениях, чтобы обмениваться подарками.

– Он с нами, – Хеймитч прерывает мои мысли возгласом. На его губах такая улыбка, будто он только что разгадал очень интересную загадку.

– Коснись вот здесь, пожалуйста, – он указывает на один из зеленых камней, расположенный чуть ниже рукоятки.

Неуверенно кладу палец поверх камня. Ничего не происходит.

– Слегка нажми.

С нажатием раздается щелчок.

– Есть, – Хеймитч тянет за рукоять, и я вижу блик стали. Теперь в его руке кинжал.

Я беру из его рук нижнюю часть трости. Так значит, Ремар подарил мне оружие. И Хеймитч этому рад. Будто бы если меня захотят убить некие недоброжелатели, потайной кинжал их остановит.

– Я все объясню, Вик. Но давай для начала сядем. И доставай уже виски.

– Твоя кухня, сам доставай.

Хеймитч ухмыляется в ответ и многозначительно смотрит на оставшийся в коробке сверток.

– Это твой подарок, ты и доставай.

Поняв, о чем он, тянусь к оставшемуся свертку. Там действительно оказывается виски. Старый, 25 лет выдержки, в очень красивой бутылке с серебристо-голубой этикеткой.

– Откуда ты знал? –говорю я, когда захожу в зал с виски и двумя стаканами.

– Бутылка предназначалась мне. Но этот черт скорее удавится, чем сделает мне подарок. А это, кстати, мой любимый виски. Почти 46 градусов, немного младше меня и стоит как половина нашего дистрикта.

Я лишь качаю головой. Примерно такой их дружбу я и представляла.

Разливаю по бокалам и сажусь на диван.

А Хеймитч в кресле, явно увлеченный тем, как жидкость переливается на свету и, что необычно, не спешит пить. В привычном сером свитере и брюках, в своем доме, с бокалом виски в руках – он выглядит очень уютно.

Мне не терпится начать расспрашивать, но раз это его любимое, пусть наиграется. В конце концов Хеймитч отпивает, и я делаю то же самое.

– Чувствуешь? Дуб, шоколад, имбирь и 25 лет.

Я глотаю и киваю, стараясь не морщиться. Я чувствую только спирт.

– Интересный вкус.

Хеймитч хмыкает в ответ.

– Принести вино?

Крепкими напитками я наслаждаться не умею, воспринимаю их скорее как обезбол, так же и использовала все предыдущие разы. Прислушиваюсь к себе. Мне нравится тепло в груди, оно более мягкое. Наверное, выдержка все же имеет значение.

– Нет, мне нравится послевкусие, – делаю еще глоток и отставляю бокал в сторону. – Расскажи мне, что значила твоя фраза «он с нами»?

– Кензи… скажем так, он понимает намного больше, чем все думают. Когда я победил в Играх, Кензи был первым, кто показал мне – я не одинок в своем желании мести.

Сердце ухает в груди. Хочу переспросить, но решаю не прерывать Хеймитча.

– Присланная трость с датчиком распознавания отпечатков – его ответ на мой вопрос, заодно ли с нами Бити Литье.

– Победитель 37-х Игр от технологий?

– 35-х, – поправляет меня Хеймитч. – Долгое время он самозабвенно работал для Капитолия и был доволен жизнью. Но после Игр Вайресс… что-то в его гениальных мозгах переменилось.

Я по инерции отпиваю еще, но все равно не могу сдержать волнение. Неужели это правда, и мы с Хеймитчем не просто два тихо ненавидящих Капитолий победителя из далекого дистрикта?

– Хеймитч, ты хочешь сказать… – в горле пересыхает, – что таких, как мы, много?

Хеймитч смотрит на меня с доброй улыбкой.

– Дыши, Вик.

– Так это ведь все меняет, Хеймитч.

– Помимо нас с тобой, Битти, Вайресс и Литье есть и другие. Но это ничего не значит. Люди не готовы. Сопротивляющиеся победители должны скорее стать символом, а жители дистриктов – солдатами. Пока они не готовы. И если честно, я не знаю, что должно произойти, чтобы они стали.

Им нужен толчок.

Я не верю словам, которые слышу.

– Хеймитч, ты говоришь о революции?

Чувствую, как холодеют руки в ожидании его ответа.

Он долго смотрит на меня, очень темным и одновременно доверительным взглядом. Он похож на хищника, ожидающего в засаде свою жертву. И одновременно на защитника, который сделает все ради безопасности близких. Я еще никогда не видела его таким. И я хочу на него смотреть.

– Да, – коротко говорит он и отпивает из стакана.

Я зажмуриваюсь, как от яркой вспышки.

Да

Есть победители, они хотят мести, есть люди, они хотят лучшей жизни для своих детей, есть тихая ненависть голодных и обездоленных. И, быть может, однажды, мы соберем это воедино. Дрожь проходит по моему телу, мне кажется, будто от него тянутся невидимые ниточки к другим людям, которые также, как и я, хотят справедливости. Режим Сноу обидел многих людей, теперь я это понимаю. Раз даже победители недовольны, что говорить о простых людях.

– Хеймитч. обещай, что однажды это случится. Даже если к тому времени я буду седой или мертвой.

Я смотрю на свои сцепленные руки и вижу, как рука Хеймитча ложится поверх моих сцепленных пальцев.

– Я обещаю, что сделаю все возможное.

– Хорошо.

Мне хочется его обнять. Мне хочется сказать, насколько сильно я верю в него. Но вместо этого просто улыбаюсь, ловя его взгляд, а у самой глаза щиплет. С каждой секундой сдерживать желание прикоснуться к нему становится все сложнее, поэтом освобождаю руки и тянусь за тростью.

Теперь я в полной мере могу оценить, насколько искусно она сделана. Светлый метал обвивает виноградная лоза, а верх украшен металлическими цветами и камнями.

– Ты должна продолжить маскироваться. Во время тура будь с тростью.

– Я должна выглядеть слабой? – мне кажется это странным, учитывая, как я заявляла о своей силе на весь Капитолий.

– Нет, ты должна выглядеть уязвимой и, – прости, – неполноценной.

– Зачем?

Хеймитч смотрит на меня, будто своим вопросом я эту самую трость к его горлу прижала. Он не ответит, я уже это знаю. И он произносит:

– Хватит на сегодня сложных разговоров.

– Ладно, – я бы могла надавить на Хеймитча, но я не стану. Это у нас взаимно. – К тому же, у меня теперь точно есть повод выпить. Сегодня я официально стала участницей заговора Победителей.

– Скорее кучки несогласных, которую Сноу может стереть с лица земли одним щелчком пальцев.

– Мы с тобой не единственные, этого мне пока достаточно.

– Я серьезно, Вик, – Хеймитч смотрит на меня, не моргая. – Это опасно. Я не хочу, чтобы ты принимала активное участие или общалась с другими. Ты знаешь о нашем союзе – на этом пока все.

Я запрокидываю голову. Он будто только что поставил меня в один ряд с пятилетним ребенком и закрыл дверь перед носом.

– Я могу о себе позаботиться, Хеймитч. Не думай, что я глупее других лишь потому, что я новичок и моложе вас. Не нужно меня опекать.

– Я опекаю твою семью, – в его глазах вспыхнул огонь. – Тебе есть что терять. Дела союза тебя не касаются. Я не собираюсь утешать тебя, если их убьют и уж точно не собираюсь… – он обрывает фразу на мгновение, прежде чем решиться сказать это: – утешать твою семью, если убьют тебя. Я буду единственной твоей связью с союзом, – он залпом допивает виски и отворачивается от меня, оперев локти о колени.

Он прав. Моя потенциальная польза не сопоставима с рисками. Для меня. И для него. Эта странная привязанность, которая образовалась между ним, мною и моей семьей. Заботу, которая томилась в нем после смерти его брата, он может отдать малым. Конечно, это неполноценная замена. Но он больше не одинок. Я не могу допустить, чтобы моя семья пострадала. Я сберегу наш маленький мирок на отшибе дистрикта.

Хеймитч продолжает хмуриться. Но теперь я понимаю его мотивы, и, да, разговор окончен.

Я поднимаюсь и делаю несколько шагов к нему под пристальным взглядом. Касаюсь руки, в которой зажат стакан, отставляю его на стол, а когда Хеймитч поднимает голову, глядя на меня, осторожно обнимаю его. Чувствую напряженные мышцы под пальцами, слышу его дыхание возле моих волос и жду, когда он обнимет меня в ответ. Это происходит совсем скоро. Он обвивает вокруг меня руки, будто так мы прячемся от всего мира. С прерывистым выдохом он расслабляется. У нас одинаковые цели, нет смысла в спорах. И я шепчу:

– Просто пообещай, что, когда это будет необходимо, ты подпустишь меня к делам.

Революция еще не началась, может, не начнется еще долгие годы. А может, не начнется никогда. Но Хеймитч реален, и моя семья реальна. Я не буду этим рисковать ради призрачной надежды на лучшее.

– Ладно, – он выдыхает в мои волосы.

Но я должна сказать еще кое-что.

Хеймитч зажмурился, уткнувшись мне в макушку и открывает глаза, только когда я беру его лицо в свои ладони. Прикасаться к нему непривычно, кончики пальцев слегка подрагивают. Но я не отвожу взгляд от его глаз и говорю:

– Береги себя, Хеймитч Эбернетти. Не заставляй меня мстить за тебя, ибо я не остановлюсь.

Грохот двери заставил меня содрогнуться. Но было слишком поздно.

– В следующий раз попроси своего ментора закрыть шторы.

Я отшатываюсь, будто он дал мне пощечину. Ни на одно живое существо Итан не смотрел с таким отвращением. Во рту пересыхает. Я должна объясниться, но слова не проталкиваются сквозь онемевшие губы.

Хеймитч приходит в себя первым:

– Это не то, чем кажется. Давай ты присядешь, и мы поговорим, да?

Итан его игнорирует, скорее, чтобы не ударить.

– У тебя какое-то психическое расстройство после Игр, какая-то извращенная привязанность? – он переводит взгляд на бутылку. – На тебя так алкоголь влияет? Виктория, которую я знаю, с этим никогда бы… Ты не в себе.

Как он все перекрутил. Во мне вскипает злость.

– Я абсолютно точно в себе. Не делай из меня умалишённую! Ничего не было, мы говорили, и я обняла его, чтобы поддержать. Тебя я тоже обнимала до того, как мы начали встречаться.

Итан надрывисто смеется, и я мгновенно замолкаю.

– Ты хоть слышишь, что ты только что сказала?

Я краснею, понимая, что сделала все только хуже.

– Я не это имела в виду! Привела неправильный пример. У меня немного друзей парней. Итан, я встречаюсь с тобой. Мы пара. Тебе не о чем беспокоиться. Хеймитч – мой друг. Я даже не думала ни о чем таком, пока ты не ворвался в эту дверь. А сейчас, пожалуйста, давай покинем этот дом и не будем посвящать Хеймитча в наши личные дела.

Я ни разу не посмотрела на Хеймитча. Больше всего в этой ситуации мне стыдно перед ним. Итан будто вывалял наше с Хеймитчем общение в грязи. Будто мы какие-то извращенцы. И это останется в его голове, я знаю.

– По-твоему больше не будет. Я тебе не доверяю.

– Я верну твое доверие. Поговорим об этом наедине, ладно?

Я беру его за руку и тяну в сторону двери, чтобы наконец-то уйти из этого дома. Но он не двигается с места.

– Итан…

Как же я хочу закончить эту сцену.

– Если ты хочешь пойти со мной, ты должна пообещать, что прекратишь с ним общаться. Полностью.

В груди будто что-то обрывается, будто туго натянутая струна лопается с тонким, пронзительным звоном, и я хватаюсь за менторство, как за последнюю соломинку.

– Мы оба менторы, это невозможно.

– Помимо этого.

– Ты ставишь мне условия?

– Да, черт тебя побери! – он вспыхивает впервые на моей памяти. Хеймитч делает шаг ко мне, но я останавливаю его незаметным жестом. – Я верил тебе. А в итоге увидел твои губы в сантиметре от его. Тебе было непросто в последнее время, и поэтому я готов тебя простить. Но ты не будешь с ним видеться.

Меня знобит. Итан загоняет меня в угол. И я должна подчиниться. Это правильно. Итан всегда желал мне добра. Он остался в дистрикте из-за меня. И, может, он прав… Что еще, помимо видений и фобий я приобрела после Арены? Я ведь помню себя до Игр, мне и в голову не приходило заговорить с Эбернетти. Хеймитч… Как я могу его оставить? Как я смогу жить по соседству и делать вид, что мне все равно? Не говорить с ним, не смотреть на него, не приходить в его дом. Я не могу так поступить с ним. Но я должна не загубить свою жизнь. Итан – мой шанс стать нормальной. Оставить Игры позади.

Я на мгновение закрываю глаза. Глубоко вдыхаю, до предела заполняя легкие воздухом. А потом быстрым шагом выхожу из дома. На Хеймитча я так и не посмотрела.