И будет Тьма. Том II

Глава 1

Дикий, яростный крик резанул по ушам, но Рустам видел пред собой лишь строй греческих наемников. С лицами, перекошенными от гнева, под шлемами с гребнями из конских волос. Алые реки пролились еще до того, как битва началась. Воины Эллады казнили сыновей своего командира у него на глазах, перед строем египетской армии. В назидание за то, что Фанес из Галикарнаса предал их в последний момент. Грек видел смерть сыновей так же ясно, как Рустам — видел воинов Эллады перед собой сейчас. И лица их покрывала кровь.

Все пошло не по задуманному. Кто-то успел предупредить фараона о готовящемся вторжении персов, и правитель Египта встретил Камбиза на подступах к долине Нила. За спинами — плодородные рукава дельты и могучая крепость Пелузий, ключ к Та-Кемет[1], а впереди — войско захватчиков, только что преодолевшее пустыню. И вел их сумасбродный деспот, который не нашел иного повода для утоления жажды тщеславия и наживы, как вспомнить мелочные обиды забытого прошлого. Так считали египтяне. Так считал и Рустам. Но для конника сейчас это не имело значения. Главное — выжить и спасти тех, кто дорог сердцу. Ведь лишь так он сможет исполнить завет Кира Великого. Любимого повелителя, которого когда-то ослушался из лучших побуждений.

Конница на полном скаку врезалась в ряды греческих наемников, уже потрепанных обстрелом лучников. Жаркий ветер дул в спины, заставлял гребни на шлемах греков идти волнами. Швырял мелкие песчинки в лицо. А солнце с ясного неба раскаляло битву и землю, по которой лилась кровь.

Взмах меча, слышится звон. Лезвие прошлось по чьему-то шлему, срубило гребень. Рустам орудовал стремительно, без устали. Слева, справа. Несколько египетских топорников исчезли в толчее схватки, на кого-то наступили копыта. Хруст костей потонул во всеобщем хаосе боя. Его заглушило истошное ржание. Рустам бросил косой взгляд влево — конь товарища по оружию взвился на дыбы, из груди животного торчало копье. Седок не удержался и упал, чудом избежав смерти под весом собственной лошади. Перса уже окружили враги. Свист стрел с обеих сторон то и дело врывался в звуки битвы. Его легко было спутать с ветром. Но, в отличие от порывов, стрелы несли смерть.

Крепче ухватив поводья, Рустам продолжил вгрызаться в ряды войска фараона. Пал еще один противник. Второй, третий и четвертый. Он сбился со счета, да и не вел его больше. На земле не осталось места, свободного от тел, как на лице кожи, не запачканной кровью. Чужой или своей?.. Неважно. Главное — выжить…

Рев животного, Рустам чувствует, что вываливается из седла. Тела смягчают падение. Конник перекатывается в сторону, чтобы уйти с пути гибнущего коня.

«Плохая была мысль атаковать гоплитов».

Их было немного в армии фараона Псамметиха, но они составляли лучшую часть его войска. И Рустам выбрал их своей мишенью. Ведь только так можно вновь завоевать доверие, уже нового, царя.

«И подойти к нему поближе».

Тень нависла над ним, мелькнул гребень шлема. Рустам катнулся еще раз и услышал, как копье с мерзким чавканьем входит в чей-то труп. Мигом вскочил и рубанул по древку, сломав оружие врага пополам. Тот не стушевался, отбросил остатки копья и выхватил меч. Короткий, с лезвием, похожим на лист. Но блестел он в знойном свете солнца намного смертоноснее. Несколько взаимных атак. Лязг металла смешался с криками и свистом стрел. Рустам попробовал достать грека с боку, но тот ловко принимал удары на круглый щит гоплон. Никакого благородства или чести. Особенно пред ликом тех, кто вторгся на чужие земли без видимой причины. Рустам это понимал и ничего подобного не ждал. Тем более от наемника, душу которого терзала ярость из-за предательства командира.

Оскалившись, грек пошел на таран, пытаясь сбить щитом перса с ног. Рустам успел уйти, но на него сразу же напал второй — египтянин с топориком. Под один удар перс поднырнул, второй едва не раскроил ключицу, оставив борозду на кожаном доспехе.

«Нельзя долго возиться с ним» — подумал конник, вспомнив о гоплите.

Со всей силы он отбил очередной удар врага, заставив того раскрыться. Кольнул в шею и оставил захлебываться кровью. О битве египтянин больше не помышлял. Гоплит же был снова рядом. Вновь скрестились мечи, просвистело над головой несколько стрел. Кто-то неподалеку прокричал сигнал к отступлению, но Рустам не разобрал, кто. Если враг — хорошо. Продержаться осталось недолго, и его безумная атака на гоплитов имела смысл. Если персы — значит, такова судьба, и он сделал все, что мог.

Грек попытался оглушить его щитом. Рустам метнулся вправо, споткнулся об мертвеца и едва устоял на ногах, но оказался с неприкрытого бока неприятеля. Кольнул, целясь в подмышку. Гоплит заметил, отбил выпад клинком. Снова мерзкий, противный лязг. Рустам усилил натиск, не давая врагу повернуться. Когда же случилась секундная заминка, и грек воспользовался ею, дабы встать перед противником лицом, конник вонзил меч ему в грудь. Лезвие вспороло льняной доспех. Белый, на нем ярко виднелись капли крови. Рустаму было неудобно, удар получился не столь сильным, чтоб убить. Меч прошил весь доспех, но лишь чуть-чуть зашел под кожу. Морщась, гоплит отскочил назад и саданул ногой по кисти Рустама. Боль пронзила руку, из глаз посыпались искры. Пальцы разжались сами собой. Мгновенно окинув взором поле боя, конник нашел полуразвалившийся щит из тростника, что валялся под ногами. Схватил его здоровой рукой и выставил перед собой.

«Это дерьмо раскрошится от первого же удара, но даст мне время».

Судя по торжествующей ухмылке, гоплит был того же мнения о поделке восточных оружейников. Набравшись уверенности и чуть утратив бдительность, он пошел на Рустама и рассек гоплоном воздух. Удар пришелся прямо в центр. Тростниковый щит разлетелся в щепки. Они бились о поверхность бронзы, как град о металл. Конник выбросил остатки, кувырнулся вперед, подхватил свой меч левой рукой. Правая все еще страшно ныла, боль пронзала тело при каждом движении, но воин, стиснув зубы, приказал себе терпеть. Лик той, ради которой он все еще дышит, предстал перед глазами и помог собраться с силами. Рустам развернулся к противнику, который уже заносил листообразный клинок для последнего удара. Перс отбил его и пырнул в шею в ответ. Гоплит отклонился, досадно ругнулся.

— Малака!

«Кажется, это что-то грубое» — про себя хмыкнул Рустам.

Порыв ветра вскинул длинные волосы, локоны прилипли к окровавленному лицу. В последний миг конник успел убрать их и отразить череду новых атак.

«Если бы все войско фараона состояло из подобных греков… я бы усомнился, что Камбиз смог бы завоевать Египет… И он еще его не завоевал…».

Оба устали. Движения утратили резкость, в них засквозила простота. И Рустам, и гоплит так увлеклись схваткой, что не заметили, как ряды сражавшихся вокруг начали редеть. Враги лишь воспользовались появившимся простором. Еще несколько атак и взаимных выпадов, ни один не достиг цели. Громко лязгал металл. Рустам вновь попробовал зайти с бока и повторить удачный трюк, однако гоплит держался начеку, не позволяя больше подловить себя. Соперники испепеляли друг друга взглядами, хотя, казалось, ни один из них не преследует святую цель. Грек сражается за чужую землю ради денег. Лишь предательство Фанеса подпитывало гнев. А Рустам? За что сражался он?

«За славу Персидской империи? За славу собственную? За искупление грехов?».

Нет. Он здесь потому, что так захотел его царь. Новый царь, которого в душе он не считает великим. Новый царь, который ставит собственную славу превыше державы и кого бы то ни было еще. Царь, преступивший через все законы мироздания и Авесты. Царь, взявший в жены собственных сестер…

Скрестились клинки. Гоплон чуть не прилетел в висок. Еще мизинец влево, и конник рухнул бы с раскроенным черепом среди трупов. Лязг ударил по ушам. Один, два, три, четыре. Свист стрел прекратился над головой. Когда оба клинка занеслись для очередных атак, сквозь битву вновь прорезался тот самый властный крик.

— Апохорео!

«Не наш язык» — подумал Рустам, не сводя взгляда с гоплита.

Тот замер на секунду. Видно было, что он жаждет продолжить схватку и выявить победителя. Будто поединок для него — состязание силы, по итогу которого бойцу возлагают на голову венец из трав.

— Апохорео!

Гоплит стиснул зубы от досады, пронзил Рустама ненавистным взглядом и, подняв щит, начал отходить. В ту сторону, где в рыжеватых красках заката ветрами обдувались стены Пелузия.

Конник не стал преследовать его. Рука все еще болела, а сам он с трудом переводил дух. Шумно вздохнув, перс огляделся.

Сражение кипело, но силы Камбиза теснили армию фараона. Египтяне, несмотря на ожесточенное сопротивление, прогибались под натиском персов. Линия их войск сильно продавилась и местами уже рассыпалась, вынуждая жителей долины Нила обратиться в бегство. Держались только греческие наемники, но и они, опасаясь окружения, стали отходить к Пелузию. Организованно, сохраняя строй и прикрывая товарищей щитами от редких стрел.

Рустам увидел, что большая часть его ударного отряда нашла свою смерть на копьях гоплитов. Он совершил безумие, направив своих людей сюда. Но сумел стремительной атакой быстро связать главные силы неприятеля и не дать тому прийти на помощь остальным частям фараонова воинства. Успех… давшийся дорогой ценой.

Конник обернулся через плечо. Увидел вдали на небольшом возвышении шатер из красной ткани да золотой штандарт с изображением Ахура-Мазды. Тот сверкал, подобно яркой звезде. И Рустам не сомневался ни на миг — человек, сидевший там, на троне, инкрустированном драгоценными камнями, сейчас сияет не менее ярко, упиваясь собственной победой и славой.

Он ошибся.

***

Когда войско Псамметиха дрогнуло, прогнулось и обратилось в бегство, Камбиз почувствовал возбуждение, которое не получилось скрыть. Импульсивно царь вскочил, прошел несколько шагов вперед и остановился у края холма. Отсюда все поле боя было видно, как на ладони.

Нет, он не его отец, что бросался в схватку наравне с рядовыми бойцами. К чему это в итоге привело? К бесславной гибели от рук диких степняков. Царь всегда должен находиться в безопасности и руководить сражением со стороны. Какой будет толк, если сложить в битве голову? Особенно такую умную, как у него.

Но было кое-что, мешавшее упиваться моментами победы. Кое-что, отравлявшее миг торжества, подобно трупу крысы, ненароком обнаруженной во время пира.

Камбиз резко развернулся. Красный плащ хлопал на сильном ветру. Указав пальцем на отступающих, царь рявкнул, брызжа слюной:

— Эти низкие твари знали, что мы придем! Поджидали нас!

— И что? — пожал плечами Бардия, со скучающим видом наблюдая за сражением.

— Что?! — взревел царь, подскочил к брату и чуть не запутался в складках собственного плаща. — Я теряю людей!

Зловещая ухмылка появилась на губах Бардии:

— Когда в последний раз тебя волновали жизни простых смертных, брат?

Глаза Камбиза высекали искры. Он проскрежетал, едва не стирая зубы в порошок:

— Они нужны мне, чтобы уничтожить весь Египет и все, что лежит дальше него! С кем я стану повелителем мира, если потеряю войско здесь?!

— Успокойся, битва уже выиграна.

— Иногда мне кажется, что следует подстроить еще одно покушение на тебя! Ибо ты снова отупел!

В порыве ярости Камбиз отвернулся, опять отошел к краю холма. Поэтому не видел вспышку настоящего огня в зрачках Бардии.

С той самой ночи, как в Вавилоне провозгласили нового владыку, играть роль послушного братца становилось все сложнее. Благо притворяться осталось недолго…, но как же хотелось отбросить маску немедленно! Почуяв полноту власти, Камбиз сорвался с цепи. Как путник в пустыне, умирающий от жажды, кидается на воду, так старший сын Кира накинулся на лакомый кусок под названием «вседозволенность».

«Правитель может делать все, что пожелает».

Эти слова, сказанные Верховным жрецом Мардука, стали правилом жизни для нового главы дома Ахеменид. Он воспринял их буквально и получал наслаждение от собственной вседозволенности. Доказывая ему, сколь ничтожен род людской в своей сути.

Да, ему нравилось наблюдать за тем, как низко падает это жалкое существо, возомнившее себя богом. Считавшее, что тиара с голубой лентой и пурпурные одежды делают его великим. Аура питалась духом страданий, которыми наполнился дворец. Роксана, бледная, как белый песок, была тому подтверждением. Сейчас она стояла рядом, с отстраненным взором и опустив голову. Ярко-красное одеяние лишь подчеркивало ее болезненный вид. Вторая жена Камбиза словно утратила интерес к жизни. Чего нельзя сказать о нем.

Он перевел взгляд на сражение. На то, как египетское войско откатывается к стенам Пелузия. Было видно, что персы не успеют ворваться в крепость на плечах отступающих — ворота закроются перед их носом. А это значит — будет осада. Жестокая. Кровопролитная. И это хорошо.

«Больше крови. Больше смертей. Мне нужно еще совсем немного…».

Он прикрыл веки, шумно втянул носом воздух. Выдохнул. Открыл глаза. Все шло так, как он хотел.

Судя по встрече, которую уготовил Псамметих Камбизу, Нитетис добралась до Египта и предупредила о вторжении. Сегодняшняя схватка, оставившая на песке кровавые разводы и тысячи тел — тому подтверждение. Столько лишних смертей, которых можно было избежать внезапным вторжением… Нет. Зачем? Зачем, когда можно насытить свою ауру еще больше? Его разрывало изнутри от накопившейся силы. Словно пар, срывающий крышку котла. И это ничтожество в красном плаще лишь подбрасывало дров в огонь.

«Ты мне нравишься, Камбиз. Своей гнилой душонкой. Ты мне нравишься. Даже немного жаль, что скоро ты станешь мне не нужен».

— Меня предали!

Визгливый тон царя вырвал из омута раздумий.

— Что, брат?

Камбиз мерил шагами землю перед ними. Бардия следил за царем, Роксана же оставалась безучастна. Как и верная стража повелителя. Они стояли чуть позади и поодаль, но готовые в любой миг прийти по первому зову.

— Меня предали! — злобно повторил Камбиз. — Какая-то крыса передала египтянам то, что я готовлю поход на них! Как иначе объяснить все это?! — он вновь обернулся к битве и обвел ее руками.

— И кто мог это сделать? — пожал плечами Бардия.

— Не знаю, но когда найду — выпотрошу и разошлю по кускам всем вельможам в назидание!

— Одобряю.

— Ты поможешь мне его найти!

— Как скажешь, брат, — поклонился Бардия, и тут в разговор внезапно вклинилась Роксана.

— Может это Нитетис?

Ее голос прозвучал холодно и отрешенно, будто исходил из загробного мира.

Камбиз вздрогнул и воззрился на сестру:

— Что ты там сказала?!

Бардия покосился на жену брата с нескрываемым интересом.

Та же их, казалось, не замечала. Пустой взгляд устремлялся в землю перед собой, но губы все же разошлись, и Роксана повторила:

— Может это Нитетис? Я давно не видела ее…

Какое-то время она продолжала лицезреть песок, но потом его от взора загородили сапоги Камбиза. Медленно взгляд царевны поднялся вверх, пройдясь по плотным штанам и красивому доспеху. Остановился на лице брата, перекошенном от ярости. Это не тронуло ее. Роксану давно ничего не трогало. В последние недели ей пришлось слишком многое пережить. Почти каждая ночь — как пытка. Потому страха больше не было. Лишь желание, чтобы все закончилось. Так или иначе. Пустой взор царевны встретился с глазами Камбиза, метавшими молнии.

— Дура тупая, держишь меня за барана?! — едва не плюнул тот ей прямо в лицо. — Знаешь, что я сделал с этой дрянью?!

— Нет, — глухо ответила Роксана и почувствовала, как пальцы брата до боли сдавили подбородок.

— Я. Убил. Ее. — Прошипел он на ухо.

[1]Та-Кемет — «Черная земля», древнеегипетское название Египта, относящееся к плодородным землям, орошаемым водами Нила, отличным от Дешрет («Красная земля») — так древние египтяне называли безжизненные пески Аравийской и Ливийской пустынь.

Глава 2

Что она почувствовала в тот момент? В момент, когда услышала о смерти некогда ненавистной наложницы? Радость? Облегчение? Счастье от того, что причина смерти матери отправилась следом в загробный мир? Нет. Ничего. Роксана не почувствовала ничего. Лишь пустоту. Пропасть, дна которой не увидел бы никто.

Царевна опустила взгляд. Последний, кого она хотела видеть, так это Камбиза. Единственная мысль, с трудом пробившаяся сквозь стену отрешенности и отчаяния, касалась Рустама. Он сейчас где-то там, среди яростной схватки. Роксана видела, как атака его кавалерии захлебывается в рядах греческих наемников. Только это, дума о том, что любимый в гуще битвы, окруженный врагами, заставляло сердце биться учащеннее и цепляться за жизнь. И если Рустам не вернется, ничто в мире держать ее уже не будет. Ведь проще воспарить душой, подобно крыльям Ахура-Мазды, чем терпеть всю жизнь жуткое чудовище.

Камбиз отошел, утратив к жене всякий интерес. Его больше занимал ход сражения. Отсюда было видно, что персам не удастся взять Пелузий с наскока. Придется готовиться к осаде. И это невероятно злило. Царь пнул песок, тот разлетелся в разные стороны.

— Трата сил и времени! Найду предателя, выпотрошу у всех на глазах! Медленно!

На холм взобрался гонец. Не рискнув подойти к разгневанному повелителю, он прошептал послание Бардии на ухо и поспешил удалиться.

— Псамметих покинул поле битвы, — передал его слова брат, — он отступил со свитой к Мемфису.

— Я не удивлен, — бросил через плечо Камбиз, — чего еще ждать от трусливого ублюдка? И я не могу отправиться в погоню, пока не взят Пелузий!

Он рыкнул и отвернулся.

Снисходительно улыбаясь, Бардия сделал несколько шагов вперед, быстро окинул взглядом массивные укрепления и гавань.

— Надо установить блокаду и атаковать с суши и моря, — предложил он.

— Без тебя разберусь, — буркнул Камбиз.

— Ты же всегда ценил мои советы, брат.

— Не когда они очевидны, как крик петуха на рассвете!

— Как скажешь, — поднял руки в примирительном жесте Бардия и пряча огонь в глазах, — но если позволишь, у меня есть предложение, как сократить время осады и вынудить врага сдаться.

Царь покосился на брата и нахмурился:

— Ну, говори, давай.

— Военная хитрость.

— Хватит ходить вокруг да около! Говори яснее!

Улыбка Бардии стала шире:

— Чего в Египте больше всего, кроме богатств и золота?

— Хлеба?

Не переставая ухмыляться, царевич покачал головой:

— Священных животных.

Камбиз развернулся, его лицо побагровело:

— Что ты, во имя Ахура-Мазды, несешь?! Причем тут священные твари, военная хитрость и взятие Пелузия?!

— Все очень просто, брат.

Царь приблизился к Бардии вплотную. Посмотрел на него снизу вверх раскрасневшимися от ярости глазами. Прошипел.

— Очень просто… очень просто твоя голова покатится с плеч, если сейчас же не скажешь то, что хотел сказать! Кусок дерьма!

Бардия остался невозмутим. Улыбка даже не померкла.

«Как же быстро власть портит жалких смертных. Это ли не доказательство моего превосходства? Ведь власть меня не испортит никогда».

— Прости, что прогневал, — поклонился он, — впредь не стану испытывать твое терпение. Но если использовать священных животных, то можно сломить дух и сопротивление осажденных.

Камбиз покосился на сражение. Остатки египетских храбрецов ценой жизни задержали рвущихся к городу персов. Они поплатились за свой героизм, но дали возможность части войска отступить и закрыть ворота. Осада стала неизбежна, ибо без взятия Пелузия дальше в Египет не пройти. Это ключ к долине Нила. И пока он, Камбиз, топчется под его стенами, Псамметих соберет новую армию…

Со свистом втянув воздух через ноздри, словно разъяренный бык, царь вновь обернулся к брату:

— Говори!

***

Перешагивая через тела погибших, своих и чужих, Рустам наткнулся на уцелевшего товарища из отряда. Каким-то чудом тому удалось найти лошадь и сейчас он пытался ее оседлать.

— Не подходи к стенам! — крикнул конник.

— Хазарапати?[1] — удивленно воскликнул боец.

Рустам указал окровавленным мечом на укрепления Пелузия:

— Этот бой окончен, а лошадь в штурме города не понадобится.

Всадник проследил за жестом, обвел глазами укрепления, потом вновь посмотрел на командира и кивнул:

— Ты прав, господин.

— Сколько осталось из отряда?

— Не знаю, господин, я видел немногих.

Рустам выдохнул, покачал головой. Какой бы важной ни была атака на греческих наемников, большие потери царь может не простить.

— Я должен подсчитать оставшихся. Всех, кого найдешь, отсылай сюда.

— Слушаюсь!

Боец пришпорил коня и отправился на поиски товарищей.

Рустам же огляделся.

Стоны раненых и умирающих смешались с гулом копыт. Часть конницы персов развернулась, чтобы направиться в лагерь и не попасть под обстрел с крепостной стены. Другая стремительно приближалась к переправе, дабы начать в скором времени блокаду и отрезать Пелузий от пресной воды. Кто-то искал выживших товарищей, другие добивали врагов и брали пленных. Последних было немного. Битва была яростной, никто не намеревался сдаваться почти до самого конца. Особенно греки. Тел эллинов рядом лежало мало. Видимо, основные силы смогли организованно отступить за стены города. Осада будет тяжелой. Отдельные отряды персидской пехоты уже начали оцеплять Пелузий да разбивать лагерь. Золотой штандарт Ахура-Мазды пришел в движение. Кажется, сам царь скоро явится сюда.

«А вместе с ним и она».

С момента их встречи возле сада в Вавилоне, он не обмолвился с Роксаной и словом. Камбиз держал обещание, и разжалованного Рустама не подпускали к новой жене царя и на полет стрелы. Конник прекрасно осознавал — даже если случится чудо, и он вернет себе милость Камбиза, искупив вину кровью, повелитель никогда не отдаст ему Роксану. Что попало в цепкие лапы коршуна, тот не выпустит никогда. Единственное, чего Рустам мог добиться, так это вернуть расположение Камбиза, а вместе с ним — возможность быть ближе к Роксане… и самому царю. Чтобы подгадать подходящий момент для…

«Для чего? — думал он сейчас, пробираясь сквозь трупы и помогая раненым. — Вызволить любимую из его кощунственных рук? Бежать с ней? Убить Камбиза…».

С каждым днем последнее казалось самым очевидным. Даже если удастся бежать неизвестно куда, царь не отступит, пока не найдет. Роксана увядала. Воин видел это даже с расстояния, на которое ему было позволительно подойти. Оставался только один выход. И Рустам молил богов, чтобы любимая вытерпела до спасительного мига.

Хазарапати так погрузился в свои думы, что не заметил, как сверкающий штандарт приблизился к нему. Быстро оценив обстановку, перс почтительно склонился, перед этим заметив — Роксаны среди свиты царя нет.

«Наверное, осталась в лагере».

— Кто возглавил атаку на греческих дикарей?! — донесся властный голос Камбиза.

— Я, мой царь, — признался Рустам и ощутил, как пронзающий взгляд царя остановился на нем.

«Отца я боготворил, а сына бы — убил… представься такая возможность. Какая же жизнь бывает… странная».

— Я тебя знаю! — воскликнул Камбиз. — Посмотри на меня.

Конник молча повиновался, встретился со взглядом злобных, прищуренных глаз.

— Ты тот байварапати[2], которого я наказал за предательство отца.

Рустама будто плетью по лицу ударили. Левая рука сжалась в кулак, а правая так обхватила рукоять меча, что кожа пошла синевой.

— Да, — с трудом выдавил конник, чудом сохраняя самообладание, — это я, господин.

Камбиз хмыкнул и вздернул подбородок:

— Твоя тупость стоила мне многих тяжелых всадников сегодня. Ничему тебя жизнь не учит!

Царь находился совсем близко. Несколько шагов, резкий рывок, один удар… и Персии придется выбирать нового владыку. Неимоверным усилием воли Рустам подавил порыв наброситься на Камбиза. Если сделать это сейчас, то в загробный мир он отправится следом и больше не увидит Роксану. А сопровождать старшего сына Кира по ту сторону желания не было вовсе.

— Мне бы следовало полностью разжаловать тебя, — продолжал Камбиз, — а лучше казнить перед строем в назидание остальным. Но на твое благо мне донесли, что атака конницы пришлась очень кстати, сковав силы греческих ублюдков. И это позволило нам довершить разгром врага. Потому, так и быть, я дарую тебе свое прощение, — Рустам вскинул взор на ухмылявшегося Камбиза, — но только после того, как увижу тебя в первых рядах на вершине стен Пелузия!

Сказав это, царь приказал свите двигаться дальше и вернулся к осмотру поля боя. Поднимая пыль вперемешку с песком, отряд отправился на запад вдоль очертаний нового лагеря. Откашлявшись, Рустам проводил Камбиза холодным взглядом и опомнился только тогда, когда услышал рядом крик.

— Убирайте отсюда тела! Мор в лагере нам не нужен!

Конник вздрогнул и огляделся. К нему подтягивались выжившие из отряда. Да, уцелело меньше половины, около четырех сотен. А после штурма высоких стен их останется и того меньше. Неизвестно, выживет ли сам Рустам… Он посмотрел на укрепления Пелузия, рыжеватые в свете уходящего дня. На вершине уже мелькали вражеские стрелки, готовые к бою.

«Если я хочу спасти ее, придется это сделать. Придется взобраться… среди первых».

Камбиз издевался. Издевался в своей животной манере. Давал надежду в обмен на условия, что граничили со смертью. Но иного пути нет.

— Уберите тела, а потом отдыхайте, — приказал Рустам своим, — царь доволен нами, но впереди еще много дел.

Его люди безропотно подчинились.

Конник же вновь посмотрел на Пелузий. Жаркий ветер дул в спину, развевал волосы. Кровь засыхала на грязном лице и потрескавшихся губах. Солнце клонилось к западу — туда, где лежала плодородная долина Нила. Их цель. Их богатство и слава. Но сейчас они были здесь, под стенами крепости, обагренными кровью. И дорога смерти только начинала свой путь.

***

Птахемхет плохо спал, все время просыпаясь от постороннего шума. То взвоет собака где-то на улицах, то гаркнет стервятник. Последних этой ночью было особенно много. Где-то там, во тьме, для них уготовили настоящий пир. Иногда чудилось, что к радостному крику птиц примешиваются стоны умирающих, которых добивают острыми клювами.

Воин вздрогнул, очнулся и вгляделся во мрак через зубцы стены. Великое море на севере застыло мрачной лужей. Но даже отсюда Птахемхету казалось, что он видит вражеские корабли. Да, египетский флот тоже оказался разбит.

«Хорошо, что Божественному удалось отступить и он не попал в руки жестоких захватчиков».

Только эта мысль утешала Птахемхета в горечи поражения. Эта и то, что сейчас он находился под защитой укреплений Пелузия. Навряд ли враг, утомленный сражением, предпримет штурм в ближайшие дни. Сначала придется наладить осаду и отдохнуть. А уж потом…

«А уж потом отдохнем и мы да подороже отдадим свои жизни за Та-Кемет и Повелителя!».

Для Птахемхета не было ничего важнее Божественного, как они все называли фараона. Ведь он — истинное воплощение бога Гора. Только он и Та-Кемет имеют значение, а все остальное — тлен. Все по итогу рассыпется в прах. В труху превратятся кости, и они занесутся песком. А звезда Осириса будет сиять вечно. Ради нее стоит жить и стоит умереть.

Кошачий визг, долетевший из темноты, вновь заставил вздрогнуть. Птахемхет прислушался. Спустя минуту громкое мяуканье повторилось. Словно где-то во мраке началась кошачья возня. Когда звук долетел вновь, воин с удивлением осознал, что тот раздается из-за пределов городской стены. Кажется, откуда-то с юго-запада. Между огнями персидского лагеря и рукавами плодородного Нила. Последние тонули во тьме в эту безлунную ночь. А отдаленный шелест пальмовых листьев напоминал грозное знамение.

Шумно сглотнув, Птахемхет до рези в глазах уставился во мглу. Почудилось какое-то движение, но лучник не мог сказать наверняка даже самому себе, что кого-то видел. Через минуту все прекратилось, хотя отдаленный крик кошек все еще доносился до слуха какое-то время.

— Дорвались до крыс, — проворчал его сосед по стене, тоже лучник.

— Что? — переспросил Птахемхет, взглянув на товарища.

Тот сидел, прислонившись к зубцам, и обрабатывал рану на плече. Вражеский меч оставил на коже глубокую борозду.

— Жители деревень спрятались за стенами, — тихо пояснил он, — наверняка не все мешки с зерном успели перетащить сюда. Это же раздолье для крыс. А где крысы, там и кошки.

Он закончил возиться с раной, вздохнул и как-то устало посмотрел на Птахемхета:

— Ты бы отдохнул, дружище. Силы нам еще понадобятся. Не знаю, как ты, а я сдаваться не собираюсь. Так что лови миг затишья, выспись, — он отвернулся, — больше может не представится.

— Надеюсь, боги сохранят Та-Кемет, — ответил Птахемхет, его взгляд на секунду стал отрешенным.

— Враг еще даже не на нашей земле, — товарищ поправил черный парик из овечьей шерсти, что съехал на лоб, — рано оплакивать судьбу. Божественный вернется с новым войском, а мы… дадим ему время и измотаем захватчика.

— Надеюсь на это.

— Спи, — буркнул товарищ и отвернулся.

В его словах было здравое зерно. Птахемхет вновь перевел взор на лагерь персов. Если не считать огней, движения в той стороне не наблюдалось. Как и со стороны моря.

«Лови миг затишья…».

Лучник вздохнул, сел неподалеку от соседа, закрыл глаза. Усталость прошедшего дня тут же навалилась всем грузом. Перед мысленным взором сменялись одна картина за другой. Моменты схватки, гибель товарищей, мгновения, когда сам Птахемхет оказывался на волосок от смерти. Ему казалось, что, несмотря на измождение, взбудораженный разум не даст заснуть, но сам не заметил, как через минуту голова упала на грудь…

Горн проревел буквально над ухом. Сердце подпрыгнуло, чуть не выскочив через гортань. Дыхание перехватило, и Птахемхет жадно хватил прохладного воздуха ртом. Вскочил, чудом сохранил равновесие. Еще немного и полетел бы со стены вниз головой.

— Эй, очнись, давай! — рявкнул товарищ, встряхивая его.

— Что такое?!

Лучник с трудом разогнал остатки сонливости. Как долго он спал? Казалось, не дольше секунды… И почему ревет горн?!

— Атакуют нас со всех сторон, вот что! Бери лук и готовься!

— Атакуют?!

Птахемхет захлопал глазами, не понимая, как такое возможно. Ведь враг должен быть истощен вчерашним боем!

Товарищ не слушал, он уже бежал по стене на север. Лучник проследил за ним и заметил, что уже рассвело. Бог Ра показался над горизонтом, везя солнце в своей лодке. Значит, он победил злобного змея Апофиса, тому не удалось проглотить небесное светило.

Но победят ли сегодня они?

Стрелы уже свистели в воздухе, пущенные с подошедших кораблей. Под прикрытием стрелков на берег высаживались вражеские отряды. Сходни обрушивались в море, поднимая фонтаны брызг, и по ним в сторону пляжа спешили десятки бойцов.

Еще один горн заставил обернуться и взглянуть на равнину. Туда, где еще вчера состоялась кровавая схватка. Поле боя не было пустым. Его заполонили воины захватчиков. Они стремительно приближались к Пелузию, неся осадные лестницы. И их были десятки.

Птахемхет громко сглотнул, отринул все вопросы, достал стрелу, приладил к тетиве, прицелился. Выбрал в качестве мишени бойца, что бежал сразу за осадной лестницей и… у египтянина екнуло сердце.

Он моргнул. Зажмурился, пытаясь отогнать наваждение. Открыл глаза, но жуткая реальность никуда не исчезла. Перс нес кошку на руках и прикрывался ею, как щитом.

[1]Хазарапати — командир тысячи воинов в армии Персидской державы Ахеменидов.

[2]Байварапати — командир десяти тысяч в персидской армии времен державы Ахеменидов. Выше мог стоять только глава всего войска и царь.

Глава 3

Дворец опустел. С тех самых пор, как Камбиз во главе войска торжественно покинул Вавилон. Он вел себя подобно богу, несущему миру свои истину и закон. Только на самом деле богом не являлся. Был так далек от облика благородного властителя, что ни у кого из собравшихся проводить людей в поход язык не повернулся назвать его отцом. Как Кира. Но Камбиз не замечал надтреснутого доверия. Обладание властью затмевало взор. Властью, которая казалась ему нерушимой и безграничной. Властью, что позволяла творить все, что заблагорассудится.

«Царь имеет право делать все, что пожелает».

Последние месяцы прокручивались в памяти Атоссы, пока она стояла, оперевшись руками о заграждение балкона и смотрела отрешенным взглядом на сад, такой же опустевший, как и дворец. Утки больше не крякали в пруду. Они словно покинули это место вместе со счастьем, которое было здесь еще не так давно…

Ей удалось обмануть брата, но ненадолго. Невозможно притворяться больной вечно. И деваться, увы, некуда. Когда по прошествии недели Камбиз ворвался к ней, она поняла, что совершила ошибку. Изголодавшийся шакал кусает намного больнее…

Атосса прикрыла веки. Легкая дрожь пробежала по телу. Сейчас никто не увидит ее слабости. И никто не поддержит. Дворец пуст. Все ушли на войну. Даже Роксана. Видимо, Камбиз видел в ней более легкую и сговорчивую добычу. А может просто хотел причинить боль Рустаму. Ходили слухи, что брат даже советовался с Бардией, какую из жен взять с собой в поход, а какую — оставить хранительницей очага. И Бардия дал ответ…

«Хоть где-то пригодилась моя мудрость, — с иронией подумала Атосса, открывая глаза, — мудрая управляет… чувственная развлекает».

Дворец был пуст. Никто не увидит ее слабости. И это хорошо. Ведь слабость — минутный порыв. А на то, что она задумала, понадобится больше минуты.

Тихое шуршание крыльев.

Атосса вздрогнула, будто пробуждаясь ото сна. С крыши слетел крупный ворон и уместился на грушевом дереве. Ветки покачнулись, пара плодов с гулким стуком упала и исчезла в траве. Острый клюв вонзился в мякоть, безжалостно ее потроша. Девушка отвернулась. Вид мрачной птицы, поглощающей любимое лакомство матери, был неприятен. Она не помнила, когда в саду поселился ворон, но, кажется, уже после того, как это место покинули утки.

— Пора, — прошептала она самой себе, приказывая взять себя в руки, — нечего попусту тратить драгоценное время.

Она отпустила ограждение, выпрямилась. Глубоко вдохнула и выдохнула, затем развернулась и направилась ко входу в покои, однако на середине пути остановилась и вновь взглянула на сад. Ворон прекратил клевать грушу и смотрел прямо на нее. Атосса замерла. На миг ей показалось, что она начинает тонуть в радужке темно-красных глаз. Они будто проникали в самую душу. И видели все.

— Кар!

Девушка вздрогнула. Ворон взмахнул крыльями, пересек сад и скрылся в кронах деревьев. Полуобклеванный плод так и остался висеть на слегка покачивающейся ветке.

Тряхнув головой, словно прогоняя наваждение, девушка пересекла покои и вышла в сумрачный коридор дворца. Как и обитель Ахеменидов, проход тоже пустовал, если не считать стражу, стоявшую безмолвно и неподвижно, как колонны в тронном зале.

«Это не может продолжаться вечно, — вернулась к своим мыслям Атосса, спускаясь по лестнице, — я не могу допустить, чтобы это продолжалось вечно. Сперва я должна выбраться отсюда».

Камбиз отдал недвусмысленный приказ, что хранительница очага и хозяйка дома должна каждый миг оберегать его во время отсутствия царя. Навряд ли стража ослушается воли повелителя, даже если того попросит сама дочь Кира Великого. Ей не позволят отправиться в Согдиану, пусть и под важным, дальновидным предлогом, будь то посещение лазуритового рудника или дела империи. Ей и за стены дворца выйти не дадут. Значит… следует поискать иной путь.

«Стража безмолвна, но зорка… ах, если бы удалось избавиться от нее… если бы она ушла в поход со своим хозяином…».

Атосса чуть замедлилась, ее брови нахмурились. Мысль сделала виток и вернулась в прошлое.

Да, ее попытки добраться до истины зашли в тупик. Таинственные смерти Артавадрии и гонцов с востока, что прибыли вместе с Гауматой, так и остались покрыты мраком. Ей не удалось напрямую доказать, что к этому причастен Бардия. Но она все еще чувствовала — младший брат вытягивает из их дома жизнь. И лишь кажется прежним. Чувствовала, но объяснить не могла. Потому должна отыскать правду! Пока не поздно. Все нити были оборваны… однако, похоже, прямо сейчас Атоссе удалось нащупать еще одну.

«Мне ничем не помогли стражники из свиты Гауматы… но, быть может… мне чем-нибудь помогут стражники из свиты Бардии? Те, которые сопровождали их на охоте? О, Ахура-Мазда, почему я с самого начала о них не вспомнила?!».

Нет, она не стала корить себя. Нет смысла и времени не это. И она помнила завет отца — быть сильной. Самобичевание делу не поможет. А вот командир стражи Бардии… если он не ушел со всеми на войну…

Атосса спустилась в широкий зал. Стараясь не смотреть на колонны, тонувшие в сумраке, она подошла к воину у входа и поинтересовалась:

— Скажи, отправился ли командир телохранителей царевича Бардии вместе с ним в поход?

Судя по тому, как боец суетливо поклонился, вопрос застал его врасплох:

— Почтенная говорит о господине Аршаме?

Атосса кивнула, хотя понятия не имела, как того зовут.

— Насколько мне известно, царевич Бардия с собой его не взял. После того ужасного случая на охоте, господин Бардия стал реже пользоваться услугами телохранителей.

Царица пометила это про себя, хотя вида не подала.

«Еще один кусочек тайны. Кусочек, который никак не помогает собрать цельный образ».

— Пожалуйста, передайте, если Аршама все еще здесь, то я хочу встретиться с ним… — на мгновение девушка замялась, подбирая убедительный довод, — для беседы, которая коснется сохранности священных мест и придворцовых земель. Они нуждаются в изменении и улучшении порядка стражевого караула.

— Будет исполнено, моя царица, — вновь поклонился воин.

Кажется, он не нашел в просьбе Атоссы ничего подозрительного. Полностью удовлетворенная этим, она кивнула и вышла наружу. Пребывание в четырех стенах начинало угнетать. Особенно, когда они давят одиночеством и безмолвием.

***

Жизнь Аршамы превратилась в рутину, чему он был искренне рад. После того случая с покушением на царевича, командир стражи предпочел отойти от основных дел. В голову лезли нехорошие мысли, которые помогало притупить вино. Со временем Аршаме удалось убедить себя в том, что ему всего лишь почудилось. Было темно, все встревожились не на шутку. Вот разум и разыгрался. То, что царевич Бардия в конце концов отказался от охраны пошло только на пользу. Командиру стражи было неприятно находиться рядом с сыном Кира первое время, причем сам не мог объяснить почему. А потом все улеглось. Жизнь потекла своим чередом. Да, порой приходили из дворца горестные вести. Внезапные смерти сначала царицы Кассанданы, а потом и самого Кира Великого повергали в трепет. Но Аршама не был столь близок к дому Ахеменидов, чтобы подолгу горевать. К тому же, у него была работа, на которой он отвлекался от нехороших дум. Да и уверен был — империя в надежных руках. Не считай Кир Великий своего сына достойным преемником, не занял бы тот персидский престол. А уж тягу нового царя к собственным сестрам, которую не обсудил только слепой, телохранитель и вовсе считал не своим делом. Если жрецы дали добро, значит преступления в этом нет. Такова воля богов. Хоть и странная.

Дни Аршамы стали обыденными, ровными. Потому он совсем не встревожился, когда получил приказ царицы Атоссы явиться во дворец. Наверняка у почтенной возникли какие-то вопросы, касаемые управления стражей. С его помощью они их быстро решат.

Уверенный в себе, Аршама вышагивал по вымощенной камешками тропинке сада, невольно подмечая происходящие здесь перемены.

Вроде бы все осталось по-прежнему, но некоторые листья подернулись болезненной желтизной, а плоды висели обклеванными. Утки больше не нарушали тишину веселым кряканьем. Округа погрузилась в тягучее безмолвие. Лишь пруд все так же игриво блестел в лучах солнца.

Ему сказали, что Атосса где-то здесь, и он нашел ее довольно быстро. Цепкий взор пробегался по узким скамьям с узорной резьбой на спинках, пока не заметил царицу на одной из них, прямо напротив пруда. Задумчивый взор красивых черных глаз словно пытался сосчитать все блики на поверхности воды. Левая рука покоилась на спинке скамьи, ноги скрещены, будто девушка хотела отгородиться от мира.

Заслышав шаги, она обернулась, и Аршама поймал ее глубокий взгляд. Уверенность на миг пошатнулась, но страж быстро отогнал глупые мысли. Приблизился и, почтительно выдержав дистанцию, остановился да отвесил поклон.

— Моя царица, ты хотела меня видеть?

Ее уста разошлись в вялой улыбке, полностью вернув Аршаме твердость.

— Все верно, почтенный Аршама, ибо у меня возникли вопросы, которые необходимо прояснить с одним из командиров стражи.

Воин снова поклонился, поэтому не увидел, как взор Атоссы быстро оббежал весь сад.

— Да, мне шепнули на ухо, что надо получше разобраться с охраной священных мест и придворцовых участков, — молвил, выпрямляясь, Аршама, — да простит Его Величество спешные порывы, но я уже продумал кое-что по пути сюда и готов изложить соображения.

— Очень похвально и предусмотрительно с твоей стороны. Предусмотрительность — важный добродетель, который я очень ценю в людях, — Атосса прищурилась, — ведь им награждается человек наблюдательный. От которого не скроются никакие мелочи. Таким и должен быть командир дворцовой стражи.

Аршама зарделся от похвалы и гордо выпятил грудь:

— Польщен за столь высокую оценку, госпожа. Позволь же доказать ее делом и…

— Расскажи о той ночи.

Всю напыщенность с Аршамы как ветром сдуло. Он еще не знал, о какой именно ночи вдруг так резко и внезапно спросила царица, но неким подкожным чутьем догадывался — о той самой. Той, что пытался благополучно забыть.

— Твое Величество, я… не совсем понял, о чем меня спрашивают?

Улыбка Атоссы стала шире, она обезоруживала и теперь лишала последней уверенности.

— О, почтенный Аршама, ты ведь прекрасно знаешь, о чем именно. Ведь еще миг назад убеждал меня в собственной проницательности.

Страж ощущал полную растерянность. Былая собранность рассыпалась. Разбежалась в стороны, подобно испуганным цыплятам, на которых напал коршун. И Аршаме никак не удавалось собрать мысли воедино.

«Почему… почему царица затеяла этот разговор? И почему позвала меня, не назвав настоящей причины?!».

— Меня можешь не бояться, — прозвучал ее нежный голос.

Эти слова привели воина в чувство. Взбодрили. Задели самолюбие. Аршама выпрямился и с гордостью посмотрел на Атоссу.

— Я ничего не боюсь, Твое Величество. Плох тот страж повелителя, кто испугается опасности.

— Твои речи убедительны, благородный муж, — царица сощурилась, — но я чувствую, что ты лукавишь. Иначе бы не стал уводить беседу в стороны, подобно руслу непослушной реки.

Аршама поклонился, молча выражая почтение и принося извинения. Потрясение первых секунд улеглось. Он полностью овладел собой.

— Поведай мне о той ночи, — повторила Атосса.

— Позволь уточнить, госпожа, что именно ты хочешь знать?

— Как Гаумата осмелился напасть на моего брата, если он был окружен славными бойцами, готовыми отдать за него жизнь?

В тоне царицы не сквозило и толики иронии, даже издевки. Кажется, Атосса действительно хотела знать, почему так случилось, и не винила Аршаму в халатности. Это подбодрило последнего, и он пояснил.

— Царевич Бардия велел нам не следовать за ним. Да позволит мне великая царица вольность… — он многозначительно замолчал и, дождавшись кивка Атоссы, продолжил, — господина обуяла слава охоты, жажда быть первым. Чтобы никто не смел помогать ему добыть ценный трофей в состязании с господином Гауматой.

— Вы остались на месте и?..

— Колесницы скрылись за горами песка. Мы слышали только ржание лошадей и какую-то возню, но не решались нарушить приказ царевича, — Аршама взглянул девушке в глаза, — ибо твой брат, госпожа, величайший по силе воин империи.

— Что произошло потом?

Атосса постаралась скрыть разочарование. Ведь если бы телохранитель Бардии последовал за ним, быть может, удалось бы всего избежать.

«Чего избежать? Я сама не знаю…».

Но и винить Аршаму она не собиралась. Ослушаться веления — то непозволительно никому. Кажется, страж не уловил досадных ноток в ее голосе.

— Не знаю, сколько мы ждали. Для нас время будто остановилось. Я помнил приказ, но все равно было…

— Страшно?

— Тревожно, — поправил Аршама, — не хотелось стать причиной гибели царевича. Если бы я знал, что там, за барханами, он сражается с предателем, а не львами, нарушил бы слово и бросился на помощь.

— Продолжай.

— Уже стемнело, когда царевич Бардия появился на вершине, — чем дольше страж рассказывал, тем мрачнее становился. Было видно, что к прошлому он возвращается через силу. К прошлому, которое почти удалось забыть. — Мы испытали облегчение, наш господин жив. Но… но что-то было не так, — он вновь посмотрел в глаза царицы и увидел в них всепоглощающий интерес, — я не могу объяснить, госпожа. Это странно. Будто бы он… и не он. А затем я услышал. Не знаю, что это было и до сих пор не уверен, что не просто порыв ветра. Но со стороны пустыни до меня долетело одно слово. Я спрашивал потом, некоторые из моих людей тоже его слышали.

— Что это было за слово? — Атосса подалась вперед.

Секунду Аршама смотрел на девушку, потом четко повторил:

— Заххак.

Царица вздрогнула, невольно отстранилась. Страж сразу уловил перемену в Атоссе. Тревога внутри него стремительно разгоралась вновь, будто в тлеющие угли подбросили масла.

Девушка же пыталась унять внезапно подскочившее биение сердца. Она вспомнила. Вспомнила, что поведал ей Артавадрия незадолго до смерти. Гаумата… Гаумата тоже произносил это слово. И… Атосса сама слышала его, когда Бардии вдруг стало плохо на улицах Вавилона.

Заххак.

«Как это возможно?! Почему Гаумата и Бардия произносят одно и то же? И… что скрывается за этим?!».

— Вы… — она собралась и перевела дух, — вы осмотрели тело Гауматы?

— Да, госпожа. У него была сломана шея и полностью обуглено лицо.

Атосса вскинулась на стража, ее глаза округлились:

— Обуглено лицо?!

Аршама кивнул.

— Почему?!

— Царевич Бардия объяснил, что ткнул предателя горящей головешкой при схватке.

Атосса поднялась и, подперев одну руку другой, коснулась виска. Стала нервно мерить шагами дорожку. Аршама почтительно выжидал, чувствуя, как пламя тревоги готово разрастись в неконтролируемый пожар.

Царица заговорила, размышляя вслух:

— Лицо человека не обгорит до неузнаваемости, если просто ударить по нему факелом. И… разве вы взяли их с собой на охоту?

— Нет, госпожа. Но они могли разжечь огонь сами, когда скрылись за песками.

— Зачем? — Атосса взглянула на телохранителя. — Чтобы лучше видеть друг друга во время схватки? Какое благородство!

— Я… я не знаю, госпожа.

Воином вновь стала овладевать растерянность. Доводы царицы казались разумными и только усиливали сумятицу в душе.

— Было что-то еще? Что-то, что не ускользнуло от твоего пристального взора, почтенный?

— Да, госпожа. Но я и это не могу объяснить.

— Многое в этом трудно объяснить, — покачала головой Атосса, — поведай мне.

— Его боялись лошади. Они вели себя так, будто рядом львы, а не царевич, — Аршама нахмурился, — может, до них долетал запах хищников?

Девушка вспомнила слова брата, сказанные накануне их похода в город.

— Ты что, стал бояться лошадей?

— Нет, это они стали бояться меня.

— Что ты хочешь сказать?

— Наверное запах львов остался на мне.

Атосса подняла взор на стража, и тот увидел в нем страх, смешанный с решимостью.

— Аршама, — тихо и твердо молвила царица, — мне нужна твоя помощь.

Глава 4

«Кошка, — ошеломленный, подумал Птахемхет, рука с луком дрогнула, — миу…».

— Стреляйте! — рявкнул над ухом греческий наемник.

Египтянин вздрогнул и покосился на бойца:

— Я не могу. Они несут миу!

Лицо эллина побагровело под шлемом:

— Стреляйте, малаки париковые! Не то сброшу вас со стены!

— Я не подниму руку на священное животное!

— Он прав, — угрюмо и меланхолично встрял его товарищ, который проснулся и наблюдал за происходящим, — подвергать опасности жизни миу мы не будем.

Грек выхватил меч, металл сверкнул в лучах рассвета:

— Либо вы стреляете, либо я отправлю вас в аид!

Однако первой прилетела стрела извне. Она едва не ударилась о шлем наемника, просвистев в пальце от него. За первой последовала вторая. Третья. С каждым мигом стрел становилось больше. Они не причиняли особого вреда, но не давали защитникам высунуться из укрытия.

— Тупые петухи! — орал эллин, размахивая клинком. — Стреляйте!

Видя, что его призывы не имеют успеха, он с ревом набросился на товарища Птахемхета, пытаясь силой вынудить того исполнить приказ. Завязалась потасовка. Судя по крикам, еще в нескольких местах стены творилось то же самое. Птахемхет переводил потерянный взгляд с защитников на врага, который, пользуясь отсутствием сопротивления, добрался до укреплений почти без потерь. Египтянин вздрогнул, когда рядом с ним со стуком к стене приставили лестницу.

Брызнула кровь, обагрила желтую кладку. Птахемхет не сразу сообразил, чья она. Только через пару мгновений осознал, что грек перерезал горло товарищу и уже бежит сюда, дабы отбросить лестницу. Египтянин выглянул вниз и увидел, как по ней уже взбираются первые враги. Тот, кто поднимался впереди, прижимал к себе кошку.

— Малаки, — прошипел эллин над ухом.

Он уперся обеими руками в лестницу, вены вздулись на жилистых руках.

Птахемхет опомнился:

— Нет! Ты убьешь ее!

Попытался остановить наемника, но тот, пнув, грубо оттолкнул его. Пинок оказался столь сильным, что египтянина отбросило на несколько шагов, и он упал, больно ударившись локтями. Грек же, простонав сквозь зубы, сумел-таки в одиночку оттолкнуть лестницу. По ту сторону стены послышались крики и жалобное мяуканье. Оно словно вонзило в сердце нож и вывело из ума.

Забыв обо всем, Птахемхет вскочил и с яростью набросился на грека, пытаясь задушить голыми руками. Стрелы рассекали воздух над головой, отовсюду неслись вопли, лязг металла бил по ушам, но египтянину было все равно. Его существо желало покарать того, кто осмелился поднять руку на дитя богини Бастет. Ведь нет ничего ценнее в этой жизни, чем миу.

Силы оказались неравны. Эллин был крепче и выносливее. Он легко оторвал от себя нападавшего, вывихнул руку, разворачивая его, и вонзил меч Птахемхету меж лопаток. Острая боль сковала нутро, не давая вдохнуть. Египтянин пытался это сделать, издавая слабые сипы. Через секунду свет померк перед глазами, одновременно он почувствовал, как лезвие выходит из обмякшего тела. Боль исчезла навсегда.

***

Рустам не взял кошку. Как не взяли ни один из бойцов его отряда. Перс вынужден был признать, задумка использовать священных животных против египтян оказалась дельной. Пока они приближались к стенам Пелузия, в воинов летели лишь редкие стрелы, пущенные греческими наемниками. Но сам участвовать в подобном конник отказался, велев своим делать также. Никто упорствовать и не стал. Словно мысленно его люди согласились с командиром — способ принудить врага сдаться выглядел отнюдь не благородным.

«Но дельным, — невольно думал Рустам, карабкаясь на стену в первых рядах, — но Кир Великий никогда не дошел бы до такого».

Сравнение нынешнего властителя с предшественником все чаще приходило на умы подданных. Только никто не осмеливался произносить это вслух. Жизнь была слишком дорога, а у царя повсюду имелись глаза и уши.

Когда Рустам спрыгнул с лестницы на стену, на ней уже разгорелась схватка. Лишенные силы духа, египтяне почти не оказывали сопротивления. Наемникам же терять нечего, потому сражались они яростно, до конца. Атака отряда Рустама пришлась на тот участок, где эллинов собралось больше всего.

С юга долетали вопли и стоны, перекрываемые лязгом металла. Иногда сквозь них просачивалось жалобное мяуканье. С севера доносился шум волн и брызг. Рустаму чудилось, что он ощущает на губах их соленый вкус. Из-за спин перестали лететь стрелы — лучники боялись задеть своих.

Перс увидел, как один из его бойцов накинулся на эллина, прикрывавшегося щитом. Тот умело подставился и, пока соратник пытался обойти, воткнул меч в форме листа воину под левые ребра. Со стоном боец осел. Рустам перехватил оружие поудобнее и двинулся на грека. Со стороны он был похож на того, с кем коннику пришлось столкнуться накануне, но точно сказать нельзя. Слишком эллины похожи друг на друга за этими шлемами с гребнями.

Враг атаковал рубящим ударом. Рустам парировал, попутно ища брешь в защите наемника. Тот орудовал исключительно клинком, а щит использовал для обороны. Чтобы подобраться к открытой части тела, надо обойти слева. Но там стена. Рустам заметил, как позади грека к ней приставили еще одну лестницу. Если продержаться немного, дальше будет легче.

Словно почувствовав угрозу или нечто прочитав на его лице, эллин внезапно бросился в атаку. Прикрываясь щитом, он ловко орудовал мечом. Звон бронзы смешался с эхом сражения. Рустам отбивал удары с трудом, те были разящи и стремительны. Пару раз лезвие оставило царапины на коже доспеха. Грек не давал возможности обернуться. Посмотреть, как идет бой. Что находится позади. Наемник атаковал и атаковал, словно не знал усталости. Персу пришлось отступить на несколько шагов. Лестница, по которой он взобрался, оказалась прямо напротив них. Появившийся на ней товарищ с громким кличем прыгнул на врага, вызвав у того замешательство. Тем не менее щит он не выронил, сбросил перса на землю и проткнул острием сердце. Защититься от выпада Рустама, правда, не успел. Конник вогнал клинок в живот снизу вверх по самую рукоять. Эллин захрипел, плотно стиснул зубы, выпустил щит и осел на дергавшегося в агонии воина Персии. Смешалась кровь.

Рустам получил передышку, осмотрелся.

Стена была почти взята. Его бойцы теснили наемников, несмотря на большие потери. Эллины, боясь окружения, организованно отступали. Египтяне же не оказали никакого сопротивления. Их дух оказался сломлен, когда они увидели подлую, но рабочую хитрость царя Камбиза. Участки стены, оборонявшиеся защитниками долины Нила, быстро перешли в руки персов, и теперь грекам грозил удар с двух сторон. Потому они отходили к главной площади, где среди улиц можно выстроиться в их любимую фалангу, и тогда численное преимущество перестанет играть роль.

До слуха донесся приглушенный стук. Рустам обернулся в сторону моря. Ветер хлопал парусами судов. Огромные весла торчали в разные стороны, словно гигантские копья. Лучники продолжали посыпать стрелами стены с кораблей, а по сходням спускались новые отряды. Но стук шел не оттуда. Ближе. Когда к нему примешался треск, конник догадался — бойцы добрались с тараном до ворот. Щепки летели во все стороны. Остатки защитников спешно покидали укрепления, на вершине которых стоял Рустам вместе со своими воинами.

Он выполнил приказ Камбиза. Взобрался на стены в первых рядах и одержал победу. Если царь сдержит слово, это вновь позволит приблизиться к нему.

«Приблизиться, чтобы нанести роковой удар».

Но, в отличие от Кира Великого, новый владыка империи не казался человеком, способным держать слово.

Рустам обернулся. Увидел охрану царя, сверкавшую доспехами на солнце. Увидел золотой штандарт Ахура-Мазды и, вроде, самого Камбиза. Даже сейчас он не спешил ввязываться в бой. Предпочитал дождаться, пока можно безопасно, но торжественно въехать в город. Въехать победителем. Но победа будет добыта чужой кровью.

Пересилив себя, Рустам поднял руку с клинком в приветственном жесте. Один из его товарищей вскинул персидское знамя. Царь должен увидеть, что они исполнили приказ. Лишь после конник начал покидать укрепления, чтобы сгруппировать своих и преследовать врага до конца.

Спускаясь по лестнице к подножию стены, конник успел многое обдумать.

Все-таки была польза в предательстве Фанеса из Галикарнаса. Перебежчик в обмен на золото и сохранность жизни многое рассказал о любимых приемах ведения боя своих земляков. Прорвать строй фаланги в узких улочках крепости — задача почти невозможная. Но Рустам придумал, как ее решить.

Когда он оказался внизу, то бросил одному из своих:

— Если южные ворота наши, зови конницу.

— Твою, господин?

— Да. И пусть захватят стрел побольше.

Перс кивнул и со всех ног рванул исполнять поручение.

Рустам же с отрядом углубился в город по одной из улиц, что вела к центру. Изнутри Пелузий казался не таким большим, как снаружи. Немногочисленные дома бедняков и ремесленников чем-то напоминали те, которые Рустам видел в Вавилоне. Простые жилища из желтоватого кирпича сейчас выглядели заброшенными. Либо местные успели покинуть город до осады, либо спрятались под крышами жилищ и в страхе ожидали своей участи. Камбиз Персидский не отличался милосердием.

«В отличие от отца».

Улица сделала виток и пошла по прямой. В самом ее конце Рустам заметил гоплитов. Они выстроились боевым порядком, ощетинившись копьями и прикрываясь щитами. Греки чудились несокрушимой стеной. Стеной, которую не пробьет ни один таран. Крики и звуки битвы заполняли Пелузий. Они долетали со всех сторон, но здесь еще не проливалась кровь.

— Атакуем, господин? — прошептал боец.

— Нет, — отдышавшись после бега, ответил Рустам, — нас перебьют.

— Но как же?..

— Ждем.

Воин покорно кивнул. Рустам же вышел вперед, обвел взглядом крыши и, не заметив лучников, сделал еще несколько шагов навстречу наемникам.

— Предлагаю сдаться! Тогда мы сохраним ваши жизни! Вы понимаете меня?!

— Иди в аид, малака!

— Не понимают, — прошептал сам себе Рустам.

Под пристальными и ненавидящими взорами гоплитов, он отступил к своим и тут услышал стук копыт. Сюда приближался отряд всадников. Воины расступились, пропуская кавалерию вперед.

— Господин! — поприветствовал один из конных.

— Скажи, ты видишь, что позади них? — не указывая на греков, спросил Рустам.

Боец сощурился, несколько мгновений всматривался вдаль.

— Кажется, — наконец изрек он, — там другая улица, и идет бой. Наши пытаются прорвать такой же строй, но… не получается. Стоят насмерть, чтоб их!

— Ты сможешь попасть в них?

С полминуты всадник в уме что-то прикидывал, вызвав у Рустама волну скрытого нетерпения. Затем кивнул.

— Если подъедем ближе.

Конник посмотрел на строй гоплитов. Приближаться к ним вовсе не хотелось, но, похоже, иного пути нет.

— Хорошо, мы постараемся вас защитить, а вы — стреляйте в греков, что на соседней улице.

— Да, господин!

Всадники двинулись вперед, пешие воины затерялись среди них, готовые в любой миг ринуться в бой. Не доходя с полсотни шагов до гоплитов, лошади остановились, стрелки натянули луки. Греки чуть приподняли щиты, уверенные, что стрелы полетят в них. Каково же было удивление эллинов, когда вестницы смерти просвистели высоко над их головами и исчезли на соседней улице. Персы, не медля, приладили к тетиве новые и запустили. До наемников быстро дошло, что происходит. Рустам рассчитывал, они отступят или бросятся в атаку, разомкнув строй. Тогда справиться с ними будет легче. Произошло ни то, ни другое. Фаланга двинулась на персов, однако организованно, держа линию.

Рустам ругнулся и скомандовал:

— Продолжать стрелять! — и затем пешим. — В бой!

Издав клич, его товарищи выскочили из-за спин лошадей и бросились на эллинов, вынуждая остановиться. Удары градом сыпались на щиты, оглашая округу мерзким скрежетом и лязгом, однако малые из них достигали цели. Копья же гоплитов разили точно. За несколько минут боя улицу устлали с десяток тел персов.

Рустам нервно покусывал губу, готовый в любой миг присоединиться к схватке.

— Сколько еще?! — спросил он у всадника, силясь перекричать звуки битвы.

— Почти все, господин! — воин спустил тетиву, стрела отправилась в полет. — Наши прорвали строй греков, довершают начатое. Скоро конец!

— Продержаться бы до конца, — молвил Рустам, но товарищ не услышал.

Лязг металла все так же сотрясал улицу. К нему добавились стоны раненых и умирающих. Эллинские копья орудовали с поразительным хладнокровием. Атака же персов походила на беспорядочную попытку забить тигра палками.

Сжав губы и перехватив меч поудобнее, Рустам направился к гуще сражения, когда фаланга внезапно дрогнула. Сначала конник не сообразил, в чем дело, но затем осознал — прорвавшиеся с соседней улицы бойцы ударили гоплитам в спину, довершая разгром.

— Победа! — воскликнул всадник, прибавляя свой глас к гулу торжествующих криков. — Это победа, господин!

Да, то была победа. Но почему он не чувствует ее сладостного вкуса? Почему лишь усталость на плечах, вместо пурпура ткани, и не вырастают сзади крылья, подобно тем, что возносят Ахура-Мазду к небесам?

Рустам знал ответ. Это их победа. Но всю славу заберет другой. Тот, кто не сделал ничего ради нее. Он заберет ее. Как забрал то, что было дорого Рустаму. Дороже жизни.

Он отвернулся, двбы никто не увидел тучи, омрачившей его лицо.

***

Гонец доставил Камбизу послание — Пелузий взят, защитники перебиты, и врата в земли Египта захвачены.

— Ты уверен? — с легким подозрением переспросил царь. — Можно въезжать?

Бардия, наблюдавший за всем со стороны, едва сдержался от презрительной усмешки. Пока Камбиз не стал царем, он нравился ему гораздо больше. Сейчас же человек в тиаре был достоин разве что роли жалкого шута, возомнившего себя богом.

— Пелузий пал к твоим ногам, повелитель! — заверил посланник. — И все благодаря твоему острому уму! — на этих словах Бардия чуть не расхохотался. — Ты можешь сам узреть плоды своих деяний, если захочешь.

— Захочу ли я? Желаю!

Камбиз больше не сомневался. Им овладели чувства собственной значимости и тщеславия. Вальяжно и неспешно он направил коня к выбитым воротам крепости. Бардия вместе со стражей направились следом. Была среди них и Роксана. Она не хотела смотреть на побоище, но брат не оставил ей выбора. Лишь одно тайное желание помогало справиться с отвращением. Она надеялась увидеть Рустама. Когда царевна заметила его знамя на вершине стены, то сердце екнуло от радости. Он жив.

«Но не погиб ли на улицах города?».

От одной лишь мысли об этом бросало в холод, несмотря на припекающее солнце. Рустам — единственный, кто держал ее в этом мире. Атосса была слишком далеко…

Они проехали через арку ворот. Выбитые створки валялись на земле, устилая улицу щепками. По обочинам выстроились персидские воины. Они вскидывали оружие над головами и восхваляли своего повелителя. Камбиз, направляя коня к центру, принимал почести как должное. В глазах застыло высокомерие, смешанное с торжеством.

— Вы захватили пленных? — поинтересовался он у гонца.

— Да, господин. Много египтян и несколько греков-наемников, они дрались до последнего.

— Казнить. Казнить их всех, чтоб не думали более сопротивляться.

— К чему бессмысленная жестокость? — сухо вопросила Роксана. — Помнишь чему учил тебя Крёз?

— Этот старый ишак не смог сберечь собственное царство! — огрызнулся брат. — С чего я должен слушать его советы? Чему он может меня научить?!

— Отец слушался.

— И пал от рук вонючих степняков! Это ему тоже Крёз подсказал?! — Камбиз прожег сестру взглядом, затем обернулся к гонцу и изъявил. — Вернемся в лагерь, отруби этому старому козлу голову да повесь на входе. Чтоб все видели, к чему приводят попытки одурманить разум людей рода Ахеменид!

Роксану затрясло. С уст невольно готовы были сорваться гневные речи. Столько бессильной злобы накопилось в ней за эти дни, что терпеть ее внутри себя внезапно оказалось не под силу. Царевна едва не возложила собственную жизнь на алтарь, когда она вдруг увидела Рустама.

Глава 5

Счастливая улыбка лишь на долю мгновения тронула ее губы, потом Роксана усилием воли подавила волнующий порыв и вновь нацепила маску безразличия, стараясь больше на Рустама не смотреть. Нельзя, чтобы кто-то заподозрил истинных чувств. У Камбиза повсюду глаза и уши. Если кто-нибудь донесет ему… последние дни и так превратились в ад.

Рустам заметил перемену в любимой. Все понял. Сам не собирался лишний раз приковывать внимание. Опустил голову, когда отряд царя начал приближаться к его воинам. Не хотел демонстрировать огонь боли и гнева в глазах, что вызвали бледность и изможденный вид царевны. Сейчас, посреди ликующей толпы, перекошенное гримасой скорби лицо было бы по меньшей мере странным да породило лишние вопросы.

«На войне часто гибнут люди, — сказал он несколько месяцев назад, — даже цари».

Как жестоко он ошибся. Камбиз никогда не подвергал свою жизнь опасности, в отличие от других. Предпочитал добывать победы чужими руками, чтобы потом присваивать себе. Вероломство и бесчестие.

Рустам ощущал груз вины. Ведь он дал слово Роксане избавить ее от страданий и до сих пор не сделал этого, понадеявшись на случай. Но теперь ничего подобного не будет. Теперь — надежда только на себя.

— Ты все понял?! — долетел сквозь крики бойцов гневный голос Камбиза.

— Да, господин, — чуть замешкавшись, кивнул сопровождавший его гонец.

«О чем это они?» — подумал Рустам, не поднимая головы.

— Я прослежу за казнью пленников, — присоединился к разговору Бардия.

— Прекрасно! Ибо в ближайшие дни мне будет чем заняться… ты!

Рустам вздрогнул. Тайным чутьем он догадался — повелитель обратился к нему. Торжественные крики стали стихать, давая возможность владыке не напрягать голос. Бесшумно выдохнув и подавив чувства, конник медленно поднял голову и посмотрел на Камбиза, с высокомерным видом восседавшем на гнедом коне. Тот, будто уловив настроение хозяина, презрительно фыркнул.

— Мой царь…

— Ты тот самый хазарапати, что опозорил войско Ахеменидов в массагетских степях.

Будто назло именно сейчас наступила почти полная тишина, и слова Камбиза громко пронеслись по всей улице. Они били как хлыст по спине раба. Рустаму чудом удалось сохранить невозмутимость. Стараясь даже не смотреть в сторону Роксаны, что побелела подобно слоновой кости, воин покорно опустил голову и заставил себя выдавить:

— Да… это я, повелитель.

Он ощущал на себе взоры сотен глаз. Своих товарищей и других персов. Взоров, полных неподдельного любопытства, удивления и… осуждения. Руки дрогнули, готовые невольно сжаться в кулаки. Рустам подавил и этот порыв.

— Я видел тебя на стене. Одним из первых. Сегодня ты храбро сражался, должен признать, — на удивление спокойно высказал Камбиз, но затем, не без издевки, добавил, — однако великие битвы выигрываются не храбростью, а умной головой.

— Господин Рустам помог окружить греков на площади с помощью конных всадников, — осмелился встрять гонец.

Царь вскинул брови и посмотрел на него через плечо:

— Правда? Какая неожиданность. Наш хазарапати способен на умные ходы!

Рустам почувствовал, как щеки против воли наливаются румянцем гнева.

— Что ж, сегодняшний день показал, что ты не до конца потерян для империи, конник, — продолжал Камбиз, — пусть без моего острого ума ты бы и не смог добиться успеха.

— Правда в твоих словах… мой царь.

— И пусть все слышат, что я ценю преданность, — несколько возвысил тон Камбиз, — так и быть, дарую тебе прощение! На пиру в честь взятия Пелузия оказываю честь вкушать пищу подле меня.

Сердце Рустама екнуло:

— Спасибо… за оказанную честь, повелитель.

Он поднял на него взгляд, но Камбиз уже утратил к нему интерес. Бывший опальный конник его не интересовал. Публичный жест милости он уже сделал и вернулся к любимому занятию — купанию в лучах собственной славы. Всадники двинулись дальше.

— Приготовьте все к празднеству, — бросил Камбиз посланнику, — и снарядите один из судов. Я хочу отправить этому трусливому фараону предложение стать моим сатрапом. Где Фанес?

— Оплакивает сыновей, господин.

— Жаль, — в голосе царя не звучало и капли жалости, — за оказанные услуги пусть приходит на пир тоже.

— Я передам ему благую весть, владыка!

— И казните пленных греков в назидание остальным. Ты ведь проследишь за этим? — последние слова предназначались Бардии.

— Конечно, брат.

Камбиз недобро воззрился на него, явно недовольный простым обращением на людях, но больше ничего не сказал, видимо, решив не портить торжественный миг.

Процессия отдалилась настолько, что Рустам уже не слышал разговора, тем более воины снова начали восхвалять непобедимого владыку. Конник молча смотрел в спины царю и его охране, но интересовала его только одна.

Она не обернулась.

***

Он имел все, и все потерял. Стоя возле входа в собственную палатку, Крёз подслеповато щурился и наблюдал, как Камбиз победоносно въезжает в Пелузий, а дальше, на западе, простирается плодородная долина Нила, богатая не только зерном, но и золотом. Бывший царь Лидии теперь полностью убедился — перед персидским завоевателем Египет не устоит, как не устоял в свое время и он. Вот только… проиграть Киру Ахемениду совсем не то же самое, что склонить голову перед его сыном.

Кряхтя, Крёз присел на песок. Старые кости в последнее время все чаще ныли, давали о себе знать. Минули давно те годы, когда он лихо рассекал на лошади и вел войско в атаку к востоку от своих границ, уверенный, что Дельфийский оракул предсказал ему славное будущее. Крёз горько улыбнулся воспоминаниям, иронизируя над самим собой. Ветер вяло покачивал седую бороду, спадавшую до груди, а солнце заставляло щурить взор, делая морщины еще более глубокими.

Воспоминания. Единственное, что осталось от былого величия. Но, как ни странно, они не причиняли боли. Не вынуждали сожалеть об утрате. Быть может, тому виной годы, проведенные подле великого Кира, великодушно сохранившего ему жизнь да сделавшего приближенным советником? Да, без почестей и титулов, но разве можно мечтать о большем, когда твое собственное царство стоит на коленях перед завоевателем? Крёзу не на что было жаловаться, тем более благородный перс нередко прислушивался к советам лидийца. Хотя… иногда советчик из него тот еще.

Улыбка Крёза стала шире. Взор уже не видел настоящего, а уши — долетавших торжественных криков. Бывшего царя целиком захватило прошлое.

Кир ценил его, несмотря на редкие промахи.

«Любой совершает ошибки, мой друг, — говаривал он за кубком хорошего вина, — но не любой готов признавать их».

Крёз умел признавать. Бросать вызов Ахеменидам — было ошибкой. Совершал он ошибки и позже. Но всегда признавал. За то был и ценим. А еще Кира восхищала способность лидийского царя накапливать несметные богатства.

«Вот увидишь, потомки станут говорить, богат, как Крёз» — с дружественной ухмылкой произносил перс.

Теперь же — у него ни власти, ни богатства, ни того, кто бы его ценил. Ахеменид умер. Пал в бою с вероломными массагетами и их предводительницей, коварной царицей Томирис. А нынешний правитель империи холоден к Крёзу. Ведь считает, что лишь его, Камбиза, боги наградили самым острым умом в мире. Остался у бывшего царя только старый хитон с красными узорами. Хитон и воспоминания…

Стук копыт приближающегося всадника вынудил всплыть из затянувшихся дум. Крёз моргнул и уставился на конника, остановившего лошадь возле палатки. Воин спешно соскочил и направился к нему.

— Господин Крёз.

В голосе бойца сквозил испуг, он учащенно дышал, и это насторожило старца.

— Случилось нечто ужасное? — хрипло спросил он.

— Пока нет, господин, но… — гонец перевел дух, — но я должен спрятать тебя, почтенный.

— Спрятать? — теперь Крёз выглядел полностью потерянным. — Зачем?

Посланник склонился над ухом лидийца и торопливо зашептал:

— Владыка Камбиз приказал казнить тебя, а голову выставить перед входом в лагерь.

Старец побледнел, но более ничем не выдал волнения. Месяцы, проведенные рядом с Камбизом, дали ясно понять, что ничего хорошего от него ждать не стоит, если только не потакать взбалмошным, тщеславным замашкам. Сохранив часть разума, Крёз, может, и сумел бы подстроиться под нового властителя, умерив советнический пыл, но разница между Киром и Камбизом была столь велика, что быстро сего сделать оказалось невозможно. Лидиец довольно скоро настроил царя против себя речами о благородстве, милосердии и осторожности, которыми славился предыдущий Ахеменид. Камбиза вечно злило сравнение с отцом. Он желал быть неповторимым. Лучшим. И вот, похоже, чаша терпения жестокого деспота переполнилась. Причем иронично — Крёзу для этого не понадобилось даже присутствовать рядом.

Вновь улыбка тронула губы, чем вызвала недоумение у посланника да мысль — бывший царь сошел с ума.

— Почтенный…

— Я все понял, благородный воин, и ценю твой порыв, — искренне изрек Крёз, — но скажи мне, что изменит твое благородство? Царь все одно найдет меня.

— Найдет, — кивнул гонец, — но не сразу. Не тебе ли не знать, господин, что царь наш гневен, но отходчив. Быть может, потом он проявит милость.

— Почему ты заступаешься за меня?

Воин отвел взгляд:

— Я служил еще юнцом под началом великого Ахеменида. Видел, как он относится к тебе, — он снова взглянул на лидийца, — ты не достоин такой участи.

Крёз вздохнул. Пусть годы тяготили, а настоящее не одаривало ничем приятным, кроме памяти о прошлом, умирать он не хотел. Старец протянул руку, и посланник помог подняться. Кости жалобно заскрипели.

— Будь по-твоему, благородный муж. Ты истинный воин Кира Великого. Только мне нечем отблагодарить тебя, — ироничная улыбка в очередной раз осветила лицо, — богатый Крёз больше не богат.

— Спасти жизнь друга великого Кира — уже честь для меня, — жарким шепотом изрек гонец.

— Тогда веди, и пусть на все будет воля богов.

***

Гирканос стоял на коленях, со связанными позади руками. Рядом возле стены мрачной темницы Пелузия находились его товарищи, с десяток наемников. Сквозь узкое оконце под потолком в широкий зал проникали слабые лучи солнца. Их не хватало, чтобы развеять тьму, царившую не только здесь, но и в душе эллина. Он тяжело и глубоко дышал, опустив на грудь голову в шлеме с гребнем. Злость, досада и отчаяние переполняли нутро. Столь сильно, что руки сами порывались несколько раз разорвать путы. Безуспешно. Завязали на совесть, словно сам гордиев узел.

Предательство командира, Фанеса Галикарнасского, заботило меньше всего. Он уже поплатился за то, что переметнулся к этим варварам с востока. Кровью своих сыновей поплатился. Но вот бегство фараона Псамметиха… Как он обрек их всех на произвол судьбы… это вызывало пламя гнева.

«Слабовольные малакос».

Память прокручивала в голове события минувших суток. Упорную битву под стенами Пелузия, исход которой решила безумная атака тяжелой конницы врага и паническое бегство владыки долины Нила. И ее жители считают его богом!

«Нашли божество… трус… жалкий трус!».

А вот предводитель тех всадников не был трусом. Пусть и варвар, надо отдать должное — сражался умело и доблестно. В отличие от египтян, убоявшихся ранить кошек.

Гирканос аж застонал сквозь зубы, когда вспомнил испуганные лица, будто цыплята перед атакой орла. Предпочли сдаться, нежели причинить вред любимым животным.

«Слабовольные тупицы! Все они безнадежные, слабовольные тупицы!».

Эллин никогда не любил этих странных людей, бреющих каждый волосок на собственном теле и возносящих правителя до небес. Но платили они щедро. Очень щедро. Лишь поэтому он все еще здесь. Вот только как бы не отправиться скоро к богам, пировать с героями на полях Элизиума…

Скрипнула металлическая решетка, раздались тяжелые шаги. Гирканос даже не обернулся. Лишь плотно сжал губы, приготовившись выдержать любые пытки, если таковые последуют. О милосердии Кира Великого слагали легенды еще при жизни. Его наследника подобная слава отнюдь не окутывала.

Он увидел, как напротив остановились чьи-то ноги в прочных сапогах и темных штанах. С минуту ничего не происходило, но грек ощущал на себе изучающий взгляд. Словно он — диковинный зверь в клетке, а неизвестный — новый хозяин.

— Посмотри на меня, — послышался низкий, вкрадчивый голос.

Чистая и родная речь из уст врага слегка озадачила Гирканоса.

— Много чести для варвара, — тем не менее хрипло огрызнулся он.

— Может быть, — хмыкнул человек, — но веление господина ты обязан выполнять.

«Господина?».

Наемник в удивлении вскинулся, ожидая увидеть самого царя персов, однако вместо него глаза выхватили из сумрака фигуру воина, столь внушительную, что она заслоняла тусклый свет из окна.

— Ты… — злобно прошипел Гирканос, — ты не царь! А даже если б был, то не моим!

— Верно, — незнакомец прошелся вдоль пленников, изучая их, будто скот, затем вернулся к греку, — я не царь. Это слишком мелко для меня.

Гирканос тихо рассмеялся и сплюнул под ноги:

— А кто же ты? Бог?

— Можно и так назвать, — спокойно ответил незнакомец и отошел.

Эллин расхохотался ему в спину. Смех подхватили и некоторые его товарищи, но более робко и неуверенно.

— Я позволяю вам смеяться, — все так же спокойно молвил посетитель, — главное, кричите столь же громко.

— Победа еще не делает тебя богом, варвар, — отсмеявшись, проговорил Гирканос.

Эллин пожалел, что связан, ибо не мог утереть слез да навешать тумаков этому хлыщу.

— Ваша жалкая раса ничтожеств нуждается в твердой руке.

Человек взмахнул ею, и через секунду в углу загорелось пламя в треножнике. Грек прищурился, пытаясь разобрать, как незнакомцу удалось быстро развести огонь. Ведь факела при нем он не заметил.

— Огонь очищает, — обернулся пришелец, — и людям потребуется очищение.

— Да что ты несешь, малака?! Я не намерен слушать твой бред!

— Зато я намерен слушать твой крик.

Гирканосу показалось, что неизвестный улыбнулся, хотя не мог сказать наверняка. Тот стоял спиной к огню, и свет лишь сильнее оттенял лицо. Но вот на нем зажглись глаза. Сначала эллин принял это за отблески пламени… но от чего те могли отразиться? И лишь когда свечение стало ярким, подобно самому огню, грек понял — что-то не так.

— Кто ты? — в его голосе уже не было прежней насмешки.

— Я ведь сказал это, когда пришел сюда, — спокойно напомнил человек, — но люди не хотят слушать. Придется их заставить.

Воздух подернулся дымкой, как от нестерпимого зноя. Гирканос услышал стрекотание. Словно к ним в темницу подбросили огромного кузнечика.

— Заххак, — донесся шепот через леденящий звук.

— Чего?..

Слова застыли на губах, когда сквозь легкую дымку Гирканос увидел, что голова незнакомца стремительно превращается в подобие Лернейской гидры. Стрекотание уже заглушило все. Будто не существовало больше иных шумов, кроме него. Рот пришельца неестественно вытянулся, обнажая острые клыки.

Грек не успел ни подумать, что и кто перед ним, ни как такое возможно. Струя ослепительного пламени прошлась по рядам пленников, заставляя тех вспыхнуть подобно сухой траве. Словно они не были из плоти и крови. Нестерпимый крик боли обрушился на сознание, выворачивая нутро наизнанку. Гирканоса опалил жар, исходящий от тел товарищей, что корчились в агонии рядом, не в силах сбросить пожирающий огонь. Эллины на глазах обугливались в пепел.

Наемник дернулся в отчаянной попытке откатиться, но члены так затекли, что Гирканос упал на бок. Взор встретился с глазами жуткого существа. Они все так же горели, но теперь будто высасывали душу. Как тартар.

Вопль застрял в горле, когда очередная волна пламени окутала грека целиком.

Глава 6

Стук копыт отряда всадников далеко разносился от главной дороги. Мощенный камнем путь, по обеим сторонам которого росли пальмы, пролегал на восток через унылую полупустыню. Высушенная почва шла до горизонта на юге и упиралась в горы на севере. Но солнечные лучи сегодня не испепеляли землю, небо плотным одеялом заволокли облака. Ревел ветер в кронах деревьев, напоминая далекий крик жуткого великана. В любой миг природа могла разразиться дождем. Или чем хуже, если порывы вдруг изменятся и подуют со стороны пустыни.

Один из всадников поднял тонкую руку и поправил накидку, прикрывавшую лицо. Через секунду он закашлялся и тихо застонал. Двигавшийся рядом конник заметил это и велел группе остановиться.

— Стой!

— Нет нужды, Аршама, — возразил первый всадник, — лучше продолжим. Нам предстоит еще долгая дорога.

— Именно, — кивнул тот, подъезжая ближе, и протянул ладонь, — позволь?

Всадник выдохнул и потупил взор. Аршама осторожно снял накидку с его лица, обнажая нежную кожу и щеки с легким румянцем. На большие черные глаза опустились пышные ресницы.

— Не надевай накидку, госпожа, пока нет бури, — посоветовал Аршама, — можешь задохнуться.

— Никто из сопровождающих меня не задыхается, — с улыбкой возразила Атосса.

Как она ни старалась скрыть, но в тоне сквозила усталость.

— Потому что не первый год в седле, Твое Величество. И потому, что ты села в него впервые лишь несколько дней назад, нам и надо отдохнуть.

Голос командира стражи оставался вежливым, но настойчивым.

— Мы все равно скоро прибудем в Сузы[1], — предпринимала попытки возразить девушка.

— Не скоро, — парировал Аршама и, нарвавшись на удивленный взгляд Атоссы, пояснил, — мы в пути пятый день. До Суз еще столько же.

— У нас не так много времени прежде, чем в столице заметят, что я покинула дворец, — пустила в ход последний довод царица.

— Но если ты не отдохнешь, госпожа, нам придется ехать медленней, и мы потеряем времени еще больше.

Атосса все понимала сама. Однако ей не хотелось признаваться себе в собственной слабости. Напутствие отца быть сильной прочно засело в разуме, порой затмевая здравый смысл. И сейчас, несмотря на вой ветра в пальмах, ей удалось прислушаться к нему.

Девушка улыбнулась:

— Будь по-твоему, Аршама. Отдохнем, но только совсем немного.

— Как скажешь, Твое Величество, — он указал на холм, что отстоял к северу недалеко от тракта, — устроим привал там, подальше от любопытных глаз.

Атосса молча согласилась, и отряд съехал с дороги, взбивая копытами пыль с земли, увитой трещинами. Обогнув холм, они оказались с наветренной стороны. Порывы трепали одежду и волосы, но люди молча и единогласно решили терпеть. К тому же если ветер вдруг изменится и погонит песок из пустыни, естественная преграда поможет спрятаться от бури.

Рядом росло несколько пальм, а неподалеку раскинулось озерцо, больше походившее на болото, потому воду брать не рискнули. Зато вдоволь напоили лошадей.

Присев вблизи Атоссы, Аршама отхлебнул воды из походной фляги и пристально осмотрел царицу, пока та была занята обедом в виде сушеных фруктов. Девушка выглядела усталой. Судя по тому, как она чуть сутулилась, у нее болела спина. Иногда Атосса подносила ладонь ко лбу и прикрывала глаза, на которых выступали слезы от ветра.

«Голова кружится» — догадался Аршама.

Неудивительно для первого конного перехода. Но для начинающей наездницы Ее Величество держалась очень достойно. Про себя телохранитель опасался, что придется то и дело поддерживать почтенную спутницу, попутно выслушивая плаксивые речи о тяготах пути, однако ничего подобного и близко не случилось. Атосса была непреклонна, подобно холму, у подножия которого они сейчас остановились. И это вызывало у Аршамы восхищение. Столь сильное, что он не заметил, как задержал на царице взгляд дольше дозволенного, и та заметила это.

— Прости, госпожа, — спешно отвернулся он, — просто обеспокоен за тебя.

— Я искренне благодарна тебе за помощь и не стоит просить прощения.

Судя по тону, она улыбалась. Это подбодрило Аршаму и он вновь бросил косой взгляд на спутницу. Так и было. Царица завершила скромную трапезу, ее уста подернула улыбка.

Покинуть Вавилон оказалось несложно. Сложнее — найти людей, способных держать язык за зубами. Но и с этим командир стражи справился без проблем, обратившись к верным товарищам, что вместе с ним защищали царевича Бардию, в том числе и в ту злосчастную ночь. Самой нелегкой же задачей было убедить наместника города, главу гарнизона Отану, в присутствии Ее Величества во дворце. Ведь царь Камбиз дал недвусмысленный намек — как хранительница домашнего очага и управительница Ахеменидов, Атосса должна неотлучно находиться в пределах столичной черты.

— Ее Величество хочет осмотреть рудники лазурита в Согдиане, — как бы невзначай бросил Аршама на встрече с Отаной в главном доме гарнизона, — чтобы наладить поступления в казну.

Отана поднял глаза от карты, где были помечены пограничные заставы на аравийских рубежах, и пристально воззрился на телохранителя. Тот стойко выдержал взгляд.

— Но, — размеренно проговорил командир гарнизона, — Его Величество запретил супруге покидать Вавилон. Столицу нельзя оставлять без управленца в отсутствие владыки. Это может привести… к неприятным последствиям.

Отана не любил слова «смута» и «бунт». Старался всячески избегать и подавлять их. В буквальном смысле тоже. Каковой ни была власть — она законна. Дарована богами. И все обязаны подчиняться ей. Если только ее не захватит самозванец.

— Знаю, — кивнул Аршама, нисколько не смутившись, и занял выжидательную позицию, предпочтя услышать, что скажет дальше Отана.

— Но она может послать кого-то с поручением, — молвил тот спустя пару секунд.

Телохранитель и не рассчитывал, что командир нарушит приказ, потому выдал заранее подготовленный ответ:

— Потому я здесь. Ее Величество хотела поручить дело мне.

Губы Отаны дрогнули в подобии усмешки:

— Так не задерживай волю царицы. Мое разрешение тебе не нужно.

— Не нужно, — вновь кивая, согласился Аршама, — но я не могу самовольно взять с собой своих людей, не предупредив тебя.

Командир гарнизона выпрямился:

— Ты хочешь взять с собой отряд? Зачем? Дороги хорошо охраняются.

— Согдиана на границах, — напомнил телохранитель, — и не так давно там случались бунты.

Отана болезненно скривился, услышав последнее слово:

— Всех этих шакалов-курташ[2] уже повырезали, как баранов.

— Я предпочитаю осторожность, — возразил Аршама, — в тех местах много лесов и гор, есть где укрыться и подготовить засаду. С отрядом у меня больше возможностей не подвести Ее Величество, выполняя поручение. А заодно, — он выждал многозначительную паузу, — добить мятеж, если таковой есть.

— Хм.

Отана вновь склонился над картой, уперев руки в стол, задумался. Аршама не торопил его, молча наблюдая за тем, как глаза командира гарнизона отстраненно шарят по местам пограничных застав.

— Мы далеко от рубежей, — наконец, произнес размеренным тоном Отана, — война идет на юго-западе, со степняками мир, около пустыни все спокойно, — он поднял взор на телохранителя, — можешь взять отряд своих людей. Думаю, Вавилону ничего не угрожает. А если владыке понадобится подкрепление, его проще получить из Киликии[3].

— Спасибо, — невозмутимо поблагодарил Аршама, развернулся, чтобы уйти, однако на полпути остановился, будто вспомнив о чем-то, и обернулся через плечо, — да, вот еще что. Ее Величество просила никого не беспокоить ее десять дней, кроме лекаря.

Отана вскинул брови:

— Царице нездоровится?

Страж криво усмехнулся:

— Те самые дни.

Глава гарнизона хмыкнул в ответ:

— Хорошо, что ничего серьезного. Что ж, не стану докучать донесениями. Счастливого пути.

Ну, а дальше все было еще проще. Как командиру стражи дворца, Аршаме ничего не стоило сменить караульных возле покоев Атоссы и покинуть с ней дворец через тайный ход под покровом ночной темноты. Царице пришлось снять все украшения и богатые ткани, заменив их на походную одежду и простенький доспех из рубахи с кожаными чешуйками. Накануне царица велела никому не посещать ее, кроме лекаря, а пищу передавать через стражу покоев. Чтобы в назначенный час верные люди не лишились головы, Аршама приказал им оставить пост и скрыться за пределами города, но не раньше одиннадцатого дня с момента, как отряд покинет Вавилон.

Сегодня шел пятый день, в запасе было около недели. Если они поторопятся, то скоро минуют Сузы и окажутся на пути к Пасаргадам[4]. Тогда примерно половина дороги останется позади. Даже если по их следу пойдет погоня, у беглецов найдется время затеряться на окраине империи.

— Почему ты решился на помощь мне? — выдернул Аршаму из раздумий вопрос Атоссы. — Ведь ты прекрасно понимаешь, что рискуешь жизнью, помогая мне нарушить волю царя.

Телохранитель ответил не сразу. Он обвел взглядом своих людей, что устроились на почтительном отдалении от них, дабы ненароком не подслушать разговор господ. Когда они узнали, куда и кого будут сопровождать, то испытали неподдельное изумление. Но не все забыли события той ночи, при которых Гаумата чуть не убил царевича Бардию. И исполнить волю Ее Величества воины посчитали за честь не меньшую, нежели служение Камбизу. Тем более первая, в отличие от венценосного брата, никогда не прибегала к жестокости, унижениям и самоутверждению за чужой счет.

— Госпожа, ты правда думаешь, что это… не он? — рискнул Аршама ответить вопросом на вопрос.

Атосса собралась что-то сказать, но налетел очередной порыв ветра, от которого вновь выступили слезы. Царица вытерла их и решила переждать, пока порывы улягутся, все равно они снесут все слова, и собеседник ничего не услышит. Воздух ревел в кронах пальм, заставляя те крениться с угрожающим скрипом, и гнал по небу серые тучи.

Мелькнула чья-то тень. Девушка вздрогнула и осмотрелась, но никого не заметила, кроме членов отряда. Немного успокоилась, а когда ветер стих, молвила:

— Я боюсь, Аршама. Боюсь и открыто признаю это. Ты сказал, что нашел опаленное тело на дне песков. И невозможно было опознать лик его. Только одежды и сложение. Гаумата был похож на моего брата. Очень похож. И с той самой страшной ночи Бардия сильно изменился в себе. Я перестала его узнавать. Он стал другим и внушает мне страх, — она посмотрела спутнику в глаза и увидела в них отражение собственных чувств, — те странные смерти в Вавилоне… незнание о прошлом. А что если… что если мой брат… мертв, — голос царицы дрогнул, — и на месте его теперь Гаумата?

— Но зачем ему все это?

— Я не знаю, — искренне покачала головой Атосса, в голосе засквозили нотки отчаяния, — не знаю.

— А господин Гаумата вел себя как обычно?

— Его подданные говорили, что нет… и теперь они мертвы, — Аршама напрягся, — и Бардия теперь молвит те же слова, что раньше вещал Гаумата. Словно перенял от того привычки.

Телохранитель уставился в землю, обдумывая услышанное. Затем, спустя минуту, поднял взор на царицу:

— Значит едем в Согдиану и пытаемся отыскать правду.

Атосса нашла силы улыбнуться:

— Ты так и не поведал мне, почему осмелился помочь, нарушая завет Камбиза.

Аршама не отвел взора, когда ответил:

— В ту ночь царевич и мне внушил страх. Я не знаю его причины, и не люблю бояться неизведанного. Хочу знать, что за враг передо мной. После того, что ты мне рассказала, госпожа… я не могу остаться в стороне.

— Но почему? Ты же делаешь это не только из-за того, что я повелела тебе. Мог бы и нажаловаться на меня почтенному Отане.

Аршама покраснел, и Атосса разглядела в его глазах огонь возмущения:

— Никогда бы не посмел, Твое Величество. Ты — напоминание всем нам о том, каким был великий Кир. Смелая, благородная, умная и милосердная. Как я могу сомневаться в тебе? — телохранитель не выдержал и отвел-таки взгляд. — Прости, если сказал что не так, но красиво я не умею говорить.

Атосса тоже отвернулась и промолчала, не найдя подходящих слов. Но речь этого человека безумно тронула ее. Царица забыла, когда в последний раз ей посвящали подобное. Камбиз мог лишь требовать, а Роксана… ей самой нужна была поддержка. Сейчас же она далеко. Где-то там, среди песков и болот возле Великого моря. Служит игрушкой для ублажения прихотей брата.

Девушка вздрогнула. Хорошее настроение мигом испарилось, вернув в суровую реальность. Она должна добраться до Согдианы и узнать истину. Какой бы страшной та ни оказалась. Тогда, возможно, удастся положить конец безумию и возблагодарить Ахура-Мазду не только за то, что он послал ей на пути столь честного воина, каким является Аршама.

— Мы пробудем здесь еще пару часов, — чтобы сгладить неловкую заминку, молвил он, — попробуй поспать, госпожа. Мы будем на страже.

С этими словами он встал и направился к своим. По пути внезапно замер, прислушиваясь. Завидев это, Атосса тоже напряглась. Когда очередной порыв ветра стих, до слуха донесся стук копыт. Кто-то ехал по дороге. Царица с тревогой наблюдала, как Аршама подходит к оконечности холма и осторожно выглядывает из-за края. Секунды потянулись мучительно долго. Девушка не заметила, что пальцы вцепились в одежду и смяли ткань. Наконец телохранитель вернулся, а цокот копыт начал удаляться.

— Просто гонец, — приободрил Аршама, — движется из Суз в сторону Вавилона.

Атосса выдохнула. Будь это по их души, то посланник ехал бы по следам, на восток.

— Отдыхай, госпожа, — напомнил страж и пошел к своим.

На этот раз никакие посторонние звуки его не отвлекли.

Девушка немного успокоилась и решила прилечь. Несмотря на прохладный воздух с гор, земля оставалась теплой. Переживания и усталость с дороги сделали свое дело, веки отяжелели.

Атосса начала проваливаться в сон… когда сквозь вой ветра услышала мерзкое карканье.

Царица вздрогнула, открыла глаза. Первыми взор выхватил людей Аршамы и его самого. Воины непринужденно расположились неподалеку и о чем-то беседовали. Командир стражи и еще пара человек проверяли снаряжение.

Карканье повторилось.

Взгляд Атоссы поднялся по стволу одной из пальм. Ветер трепал листья, заставлял дерево жутко поскрипывать. Словно веревка, на которой подвешен висельник с перекошенным лицом. Девушка всмотрелась в этот безумный танец листвы… и увидела красные глаза. Холод вонзился в душу, будто порывы пробрали до костей. Озноб побежал по телу. Царица резко села, шумно выдохнула, и в этот миг ворон сорвался с пальмы, взмахнул крыльями и полетел на запад.

Атосса провожала его испуганным взглядом, пытаясь унять гулкое биение сердца и панику, причину которой она не могла объяснить.

— Твое Величество, — Аршама заметил ее страх и подошел, — с тобой все в порядке?

— Да, — выдавила та, отрывая взор от птицы, — благодарю.

Страж проследил за ее взглядом и успокоил:

— Это просто ворон. Ищет мышей или змей. Не бойся.

— Я не боюсь, — ответила девушка, но прозвучало сие неубедительно, — просто… я уже начала погружаться в сон.

Аршама понимающе кивнул и вернулся к делам, стараясь больше не тревожить госпожу.

Атосса вновь легла, намереваясь отдохнуть перед возобновлением пути. Но жуткая птица не шла из головы. Девушка сама не понимала почему. И почему ворон показался ей знакомым…

[1]Сузы — один из древнейших городов мира. Расположен на юго-западе современного Ирана.

[2]Курташ — рабы, невольники и бесправные рабочие, преимущественно иноземного происхождения, в Персидской державе Ахеменидов.

[3]Киликия — историческая область на юго-востоке Малой Азии (на юге современной центральной Турции).

[4]Пасаргады — древний персидский город, первая столица империи Ахеменидов.

Глава 7

Запах паленого мяса ласкал нюх.

Он поднял за шею обугленное тело, сбросив с головы покрытый сажей шлем. Теперь Гирканоса невозможно было узнать. Рука с когтями и мелкими чешуйками провела по потемневшей коже. Раздалось тихое стрекотание, и острые клыки впились в останки. Брызнула кровь, что не успела свернуться от жара. От трупа оторвался кусок мяса и исчез в утробе чудовища. То окинуло взглядом нечто, бывшее минутой назад человеком, и с презрением отшвырнуло в сторону. Тело впечаталось в стену и медленно сползло по ней, оставляя след из копоти, пепла и костей.

«Странный вкус. Нечистый. Но что-то в этом есть».

Когти и клыки стали исчезать. Он медленно возвращал себе человеческий облик.

«Хорошо, что прятаться осталось совсем недолго».

Довольно хмыкнув, он направился к выходу из темницы, не удосужив закрыть дверь. Его ничуть не волновало, что стражи могут найти останки. Он сделал все так, как повелел царь Камбиз. И повелевать ему тоже осталось совсем недолго.

«Плевать на него. Но… если сохранит свою жалкую жизнь, возьму себе покорной собачкой. Все-таки есть люди, чьи пороки мне нравятся».

Например предательство. Тот беглый грек с забавным именем Фанес многое рассказал и облегчил жизнь. А еще не составило труда залезть к нему в голову да выучить язык.

«Мои силы почти восстановлены».

Выходя на солнечный свет, он махнул рукой, сбрасывая наваждение с местных стражников. Завидев царевича, те поклонились, словно увидели его сегодня в первый раз.

— Воля повелителя исполнена, — сухо бросил Бардия.

— Хвала царю Камбизу! — хором ответили воины.

«Скоро вы станете восхвалять другого».

Не обращая на них больше внимания, он направился к главному зданию крепости, где в широком зале должен состояться пир по случаю взятия Пелузия. На нем Камбиз собирался сообщить о своих дальнейших планах, которые его мало интересовали. Но не исключено, что сегодня вечером случится подходящий момент, способный подтолкнуть к последнему шагу на пути к цели. Сейчас он к ней близок, как никогда.

«Тот воин-баран и смазливая девка будут там. Все, что нужно — умело сыграть на струнах человеческих душонок. Как я люблю. Как я умею».

Его губы расплылись в ухмылке предвкушения, которую встречные принимали за торжество по случаю важной победы. Но ему было все равно. Сейчас он так силен, так близок к вершине, что плевать на этих смертных. Скоро все, все они станут боготворить его, и он изменит мир.

Внезапно он уловил странный запах. Среди сладких ароматов смерти, страданий и боли просочилось мановение светлой ауры. Столь мерзкой и смердящей, что он на мгновение скривился. Замер, дабы осмотреться. След тянулся тонкой линией по улочкам Пелузия, выходил через южные ворота и терялся за пределами стен.

Он взглянул на небо. До заката еще есть пара часов. Он успеет все разузнать и вернуться к назначенному часу.

Больше не колеблясь, он двинулся по следу.

***

Чтобы привлекать меньше внимания, гонец попросил Крёза сменить светлый хитон на непримечательный кафтан да прикрыть голову накидкой. Отныне бывший царь Лидии со стороны походил на оборванца-кочевника из пустыни, что пришел к лагерю просить подаяния, а один из светлых бойцов Его Величества теперь выдворяет бродягу обратно, крепко держа того за шкирку. Судя по презрительным и насмешливым взглядам, которыми их временами одаривали, так все и выглядело, чему посланник был несказанно рад. Главное — вывести Крёза в безопасное место да подождать, пока ярость Камбиза утихнет. Быть может, тогда повелитель сменит гнев на милость. Хотя в глубине души воин понимал — надежда призрачна. Но лучше хоть какая, чем без нее совсем.

Пройдя через восточный выход, посланник остановился, рыская глазами по округе в поисках того, что нужно.

— Куда мы теперь отправимся? — тихо поинтересовался Крёз.

Гонец ответил быстро и кивком указал на юго-восток, где примерно в сотне шагах раскинулся лагерь поменьше:

— Туда. К арабам. Там искать не будут.

— Я падаю все ниже и ниже, — иронично улыбнулся бывший царь.

— Прости, господин, — искренне вздохнул гонец.

— Не за чем.

Они двинулись туда, взбивая ногами песок. Далекая песнь барханов и утробное урчание верблюдов уже доносились до них.

Обеспечение войска водой стало одной из главных проблем в задумке Камбиза по завоеванию Египта. Ведь чтобы добраться до плодородной долины Нила, пришлось пройти через пустыню. В этом ему помогли местные кочевники, согласившиеся за плату и союз показать места с колодцами и подвезти дополнительные запасы воды. Несколько отрядов арабов примкнули к завоевателю в надежде на богатую добычу, однако как в бою, так и на стоянке держались особняком.

— И как ты представишь меня на новом месте? — спросил Крёз.

— Скажу, что ты мой гость, господин, если спросят. Но кочевники редко общаются со мной, кроме как по делу.

— Это хорошо, но разве у тебя есть в чужом становище свой шатер?

— Есть. Как гонцу мне положено.

Лидиец не стал задавать больше вопросов. В конце концов, у него выбор оставался невелик.

Стоянка арабов отличалась от лагеря персов. В нем не было и подобия на тот порядок и организацию, что в армии Камбиза. Шатры с палатками стояли как попало. Лишь верблюды сгрудились в одном месте, привязанные к колышкам, которые глубоко вбили в песок.

На прибывших мало кто обратил внимание. Большинство наемников занималось своими делами, потому удостоили гостей исключительно скользящими взглядами. Когда же в одном из незнакомцев признали персидского посланника, то и вовсе утратили интерес. Тем не менее гонец с облегчением выдохнул, как только он вместе с Крёзом юркнул в тень шатра.

Обстановка была столь скудной, что к такой даже низложенный царь не привык. Простая циновка. Листья сухой травы, на которой лежали засохшие ячменные лепешки. Облезлый кувшин с приоткрытой крышкой. Судя по запаху, точнее полному его отсутствию, там находилась простая вода. Хотя один аромат в воздухе все же витал — верблюдов. Но Крёз вынужден был признать его совсем недурным. Он напоминал чем-то запахи свежего леса. А вот все остальное не радовало.

— Прости, господин, — развел руками гонец, — я совсем небогат, и мне далеко до…

— Пустяки, — умело скрыл недовольство лидиец и, дабы не смущать спасителя, уселся на циновку, — главное жив остался, а остальное как-нибудь приложится.

— Не выходи наружу лишний раз. И не заговаривай ни с кем. Я скажу арабам, что ты мой гость и чтоб тебя не беспокоили. Когда гнев повелителя утихнет, выведу тебя.

Крёз печально улыбнулся и с благодарностью воззрился на посланника подслеповатыми глазами:

— Да хранят тебя боги, благородный воин. Ты вселяешь в мою душу надежду, что наш повелитель — исключение, а не правило.

Гонец про себя возрадовался, что их речи не слышит никто более другой, кивнул и вышел из палатки. Пора было возвращаться.

Крёз тихо выдохнул, окинул задумчивым взглядом лепешки. Несмотря на неприглядный вид, те вызывали урчание в животе. Лидиец, приложил усилие, отломил черствый кусочек. Повертел в руках.

— Вот что осталось от жизни, — проговорил он, — раньше она была мягкой и сладкой на вкус, а теперь… теперь жесткая, как камень.

Старые зубы впились в грубую пищу, с трудом разжевывая ее. Крёз поморщился, но проглотил хлеб, обдирающий гортань. Будто пальцы мойр, сплетая нити, оставляют шрамы на его судьбе. И исток этой нити остался в прошлом давным-давно. Впереди — лишь конец.

***

Посланник спешно возвращался в лагерь. Дыхание немного сбилось, сердце ускорило ритм. Только дума о том, что он успел спрятать почтенного старца, немного успокаивала. Да, воин прекрасно осознавал, что ему грозит, если о поступке узнает царь. Гнев повелителя будет столь велик… вряд ли обойдется простой казнью. Однако гонец старался не размышлять о подобном. Будь возможность повернуть время вспять, он совершил бы то же самое. По зову души. Не ради собственных выгод. Милосердие и благоразумие. Так их учил Кир Великий, считавший всех воинов своими детьми. И совсем не тому учит Камбиз, для которого они все — рабы…

За противоречивыми мыслями посланник не заметил, как миновал лагерь и вышел к его западной оконечности. Поле битвы между ним и Пелузием уже прибрали, но вид оставался удручающим. Кое-где все еще лежали тела как персов, так и египтян с греками. Ветер вяло покачивал гребнями на шлемах и заносил трупы песком. Повсюду валялись обломки копий, стрел, землю усыпали бурые пятна. И над всем этим в мрачном безмолвии возвышались стены крепости. В лучах уходящего солнца они приобрели рыжеватый окрас, будто сами пропитались кровью. Лестницы от них уже отвели, а над главным зданием развевался ахеменидский штандарт.

Вид знамени напомнил гонцу, что он должен прибыть на пир в честь победы до темноты, потому поспешил к своей лошади, привязанной неподалеку, как вдруг услышал голос позади, заставивший замереть на месте.

— Зачем ты увел его?

Гонец медленно, будто наступил в зыбучие пески, обернулся. Сердце пропустило удар, когда он увидел мощную фигуру царевича Бардии.

— Твое… — слова посланника словно высыхали прямо на губах, — Твое Высочество.

Он полностью развернулся к почтенному и отвесил поклон. Царевич невозмутимо повторил:

— Зачем ты увел его?

Посланник лихорадочно соображал. Господин не спрашивал кого, и, главное, куда он увел. Значит, он все знает! Но как? Ведь гонец был так осторожен! Неужели… неужели у Камбиза и вправду повсюду есть глаза и уши, о которых многие говорят?! Но тогда…

Терять было нечего. Потому воин решил идти до конца. Откашлявшись, он воззрился снизу вверх на царевича и не заметил в глазах того ярости или гнева. Только холодное любопытство. Искра надежды зародилась в душе. Надежды, что Бардия не такой жестокий, как его правящий брат.

— Я… я не совсем понимаю, о чем ты, господин, — тем не менее, учтиво проговорил посланник.

Его Высочество медленно приблизился к нему. Песок бесшумно перекатывался под сапогами.

— О царе Крёзе, — невозмутимо пояснил он, прибивая словами, будто гвоздями, — зачем ты его увел?

Посланник нервно сглотнул. От внезапно нахлынувшего страха он ответил совсем не то, что спрашивали.

— В лагерь арабов, господин, — прошептал гонец, — я отвел его в лагерь арабов.

Бардия сощурился:

— Я знаю, — несчастный вздрогнул, — я спросил о другом. Не испытывай мое терпение.

— П-повелитель п-приказал казнить почтенного… старца, — посланнику удалось овладеть собой, — я подумал, что такое решение владыка принял под жаром гнева. Вдруг, когда тот остынет, он передумает? Будет жалеть? Тогда я скажу, что Крёз жив.

Речь гонца чуть дрожала, но он сам удивился, сколь просто дались ему слова. А еще он удивлялся поразительному спокойствии царевича. Он словно не испытывал никаких чувств. Вообще ничего. Только смотрел глазами, пронзающими насквозь. Молчание затягивалось, и это тревожило сильнее, чем объявленный смертный приговор.

В конце концов посланник не выдержал тягостного безмолвия да тяжелого взора Его Высочества и, разведя руками, проговорил:

— Прости господин. Просто… просто я хотел, как лучше.

Внезапно Бардия шагнул к нему и по-братски обнял за плечи. От такой реакции у гонца отвисла челюсть, но он вовремя ее прикрыл.

— Понимаю. Прекрасно понимаю.

— Правда, господин?

— Конечно, — они пошли вдоль кольев, защищавших оконечность лагеря, — мы все пытаемся поступать, как лучше. Тебя я не виню.

— Спасибо, Твое Высочество!

Посланник едва не засветился от счастья. С души словно упал тяжкий груз. Все-таки остались, остались благородные люди в доме Ахеменид! И правду говорят — царь Камбиз скорее исключение, нежели правило.

— Не за что, — хмыкнул Бардия, — поверь, я с царем нахожусь каждый день и знаю, какой он.

— Правда, господин?

— Да. Он тот еще ничтожный кусок дерьма.

— Что?!

Посланник не успел ни удивиться, ни опомниться. Мощные руки сдавили шею, словно клещами, а через миг насадили голову на кол. С такой силой, что заостренный конец пробил позвонки и вышел через рот. В глазах мертвеца застыло изумление. Кровь брызнула на лицо царевича. Бардия моргнул, но даже не потрудился ее вытереть. Лишь брезгливо отряхнул руки.

— Эй! — грубо окликнул кто-то. — А ну стой, убийца!

Он обернулся и пронзил ледяным взглядом двух стражников, осмелившихся прервать его. Признав в нем брата царя, оба опешили. Страх и непонимание отразились на лицах, чтобы через секунду смешаться в единую, жуткую маску.

— Того, кто нарушил приказ повелителя, ждет смерть, — припечатал Бардия и, окинув невозмутимым взором воинов, поманил их, — а тем, кто осмеливается распускать языки... вырывают.

На негнущихся ногах стражники поплелись в сторону царевича.

***

«А они неплохи на вкус. Как свиньи. Такие же ничтожные».

Он усмехнулся своим мыслям и не удосужился утереть кровь, которая теперь вытекала из уголков губ, делая похожим на восставшего демона. Люди в ужасе шарахались от него, но сейчас — ему было все равно. Как и все равно на мычание корчившихся на песке стражников, что напоминали недобитых коров.

Он так близок к своей цели, Так близок, что без надобности более держать маску.

***

Последняя лепешка была съедена, остались только жалкие крошки.

«Как и от моей жизни» — иронично, но без особой печали подумал Крёз. Скорее со смирением. Уж чему, а этому он научился.

Нет, то была отнюдь не пища богов, однако бывший царь надеялся, что силы еще понадобятся. И что благородный гонец прибудет с новой порцией, потому беречь ее не стоит. Лидиец как раз заслышал чьи-то шаги, тихо шуршащие по песку, и с надеждой воззрился на полог палатки.

Брови медленно поползли вверх, а челюсть вниз, когда вход одернулся, и на пороге возвысилась фигура воина, которая доставала макушкой шлема чуть ли не до потолка. Нескольких мгновений хватило, чтобы признать в прибывшем царевича Бардию.

Сердце учащенно забилось в груди, но Крёз нашел силы молвить недрогнувшим голосом:

— Твое Высочество? Великий воин всей империи. Чем я обязан богам, что ты почтил меня своим присутствием?

Лидийца пугало не столько каменное выражение лица гостя, сколько свежая кровь на нем, стекавшая ручьями с уголков губ. Когда же те зашевелились, алые потоки хлынули сильнее, а на устах запузырились багряные реки:

— Ты знаешь, что тебя ждет.

Бардия напоминал ожившее чудовище, что явилось прямиком из тартара. И в том была повинна не только кровь. Душу холодными тисками сжал страх, когда Крёз посмотрел в глаза царевича… и увидел там огонь.

— От судьбы и вправду не уйти, — прошептал лидиец, понимая тщетность попыток спастись, — и я смиренно готов ее принять. Но и имею право узнать, почему впал в немилость повелителю? И что стало с моим спасителем? Молю, если не за свое, то за его прощение.

Несколько секунд Бардия молчал. Лишь огонь в глазах разгорался ярче, превращаясь в неистовый пожар.

— У тебя нет прав, ничтожный смертный, — наконец изрек ледяной тон, жутко контрастирующий с пламенем во взоре, — и я не твой жалкий бог, чтобы ты молил передо мной за кого-то, — кровь полилась водопадом, — но к своему спасителю ты сейчас присоединишься.

Рот Бардии раскрылся. Показались острые клыки в бордовых разводах. Воздух подернулся дымкой, сквозь нее проступили очертания рогов. Крёз сжался от созерцания леденящего лика, а через секунду до него донесся шепот вперемежку со стрекотанием.

— Заххак.

Лидиец вздрогнул и посмотрел Бардии прямо в глаза. Бывший царь никогда не встречал их на своем пути. Но теперь узрел наяву. Узрел за миг до смерти.

— Демон! — вырвался из Крёза громкий шепот.

Всепожирающее пламя объяло тело и одежды, стремительно охватывая стенки шатра.

Глава 8

Кочевники заметили пожар, когда тот уже начал перекидываться на соседние палатки. Люди вскочили, намереваясь спешно затушить огонь. Никто не мог понять, откуда он взялся. Когда же из пепла, объятая пламенем, показалась внушительная фигура с горящими глазами, в сердца арабов закрался животный ужас. Отрубленная голова старца, что держал неизвестный за тлевшие волосы, превращала страх в неконтролируемую панику. Взревели верблюды, выдирая колышки из песка. Воины побросали бурдюки с водой и, оглашая лагерь криками, бросились врассыпную.

— Ифрит! Ифрит!

Он провожал их взглядом, полным презрения. Ощущал себя великаном, ступившим на муравейник. И теперь его обитатели тщетно искали спасения, даже не пытаясь поразмыслить мозгами, которых у них нет.

Небрежным движением он сбросил с себя огонь. Пожар не причинил ему никакого вреда. Не оставил и пятнышка сажи на доспехе. Пламя в глазах потухло. Не обращая внимания на суматоху, неторопливой походкой он направился к Пелузию.

Камбиз велел всем собраться на вечерний пир и обсудить дальнейшие планы. Хорошо, что приближается час, когда человечка, возомнившего себя богом, можно будет уже не слушать. Сорвать маску. Он уже ее сорвал. Но привести себя в порядок перед встречей все-таки не помешает. Осталось разыграть последний ход.

«И украсить перед лагерем еще один кол».

***

— За победу! — поднял над головой Камбиз золотой кубок в виде льва. — За победу великой империи! И пусть все знают, что нет в мире ей равных!

— Во славу империи и дома Ахеменид! — ответили хором из сумрачного зала.

Довольно ухмыляясь, царь приложился к сосуду и осушил его громкими глотками. Затем небрежно отбросил в сторону и с наслаждением плюхнулся на трон, инкрустированный серебром — наместник Пелузия успел бежать вместе с фараоном, бросив все свои богатства. Теперь Камбиз на правах победителя присвоил их себе.

— Немного жестковато, — бросил он Бардии, сидевшему по левую руку, — у нас в Вавилоне есть сиденья и получше.

— Верно, — вяло улыбнувшись, ответил тот.

— А ты что скажешь? — Камбиз обернулся к Роксане, которая находилась справа. — Удобно? Мне кажется, даже подушки из козьих шкур, которыми я милостиво наградил тебя в походе, намного лучше этих жестких сидений.

— Да, ты прав, — сухо отозвалась сестра, чей взор блуждал по лицам собравшихся.

Факелы, огни в треножниках и кострах выхватывали из полутьмы уставших, но удовлетворенных бойцов, командиров и военачальников. Всех, кому оказали честь явиться на пир. Среди них был и Рустам. Он сидел недалеко от возвышения, где расположились Ахемениды, ближе к Роксане. Она старалась не смотреть на него, но то и дело ощущала его взгляд. Пальцы невольно крепче сжали подлокотники кресла, украшенного изящной резьбой.

— Так если я прав, — прошипел на ухо Камбиз, вынуждая вздрогнуть, — быть может, ты отблагодаришь своего милосердного царя, как того следует долг?

Она встретилась со взором его глаз. Жестоким, полным превосходства. Он ждал от нее покорности и раболепия. Вожделения. Роксана быстро поняла, что Атосса не лгала, когда рассказывала о том, сколь сильно изменился брат. Что пытался опорочить ее, лишь только получил весть о гибели отца. Месяцы единоличного правления Камбиза стали для царевны пыткой. Вспыльчивая, чувственная, она не смогла сыграть роль покорной, любящей жены. И оказалась неспособна на хитрость.

Вот и сейчас она лишь холодно ответила, не скрывая истинного отношения к брату:

— Как пожелаешь, Твое Величество.

Камбиз испепелил ее взглядом и процедил сквозь зубы:

— Потом не говори, что я не милосердный.

Он отвернулся, а Роксана вновь отрешенным взором уставилась перед собой. В сумраке мелькали чьи-то лица. Слуги разносили кубки с вином и чаши с яствами. В воздухе витал аромат жареного мяса. Он уже вытеснил запах смерти, но к горлу по-прежнему подступала дурнота. Роксана не знала, сколько еще выдержит. Близость Рустама разжигала надежду... но тем самым вынуждая ее быстрее прогорать.

— Музыка! — словно из тумана донесся приказ царя.

Тут же заиграли приятные мелодии арфы, лишь изредка ее дополнял тяжелый бас труб, но в основном тон оставался мягким, не способным заглушить гул голосов. Звуки сливались в монотонный фон, и Роксана почувствовала, как ею овладевает сон. Лица собравшихся стали расплываться перед глазами, как и стройные тела египетских танцовщиц, которых заставили ублажать взоры победителей. И царевна была уверена — ночью их работа продолжится, но уже в другом месте.

— Каковы мои потери? — поинтересовался Камбиз у Бардии.

Тот ответил не сразу. Подождал, пока брат примет из рук трепещущего раба медное блюдо с жареным быком и, когда слуга почтительно удалился, а царь вгрызся зубами в кусок пищи, молвил:

— Не столь большие, что могли бы испортить тебе аппетит.

Камбиз зыркнул на него поверх еды и, чавкая, потребовал:

— Давай-ка без этих заумных речей. Мне Крёза с ними хватает… кстати, где он?

Бардия обольстительно улыбнулся:

— Ты сам велел казнить его, а голову выставить перед лагерем.

— Велел, — с набитым ртом насупился царь, — и как? Исполнили мое веление?

— Кое-кто хотел этому помешать, но я наказал виновных и исполнил твой приказ. Правда, — улыбка царевича стала шире, — пришлось Крёза немного подпалить. Но обугленная голова выглядит еще страшнее.

Несколько секунд Камбиз таращился на брата, не замечая, как жир течет по губам.

Внезапно царь захохотал. То было похоже на ржание. Кусочки пережеванного мяса вперемешку со слюной разлетелись во все стороны, едва не угодив в Бардию. Он с трудом сохранил улыбку и подавил гримасу отвращения.

«Если станешь моей собачкой, то только на привязи. Даже к ногам не подпущу, разве только не пожелаю пересчитать ребра».

— Так это твоих рук дело?! — сквозь слезы и утирая лицо пурпурной рубахой, проговорил Камбиз. — Не ожидал от тебя такого. Мой тихий, скромный братец, оказывается, не только умен, но и хвосты шакалам пообрезать горазд!

Бардия молча выжидал, пока приступ смеха окончательно отпустит царя.

— Хвалю, — уже спокойнее молвил Камбиз, жуя мясо. Жирные пятна на одежде его ничуть не волновали. — Всю стоянку арабов переполошил. И страху на людей навел. Но оно полезнее, чем любовь. Вон, отца любили, к чему это его привело?

Он смачно харкнул, выплевывая непережеванный кусок телятины:

— Еще раз поднесешь мне подобное дерьмо, самого на вертел насажу! — рявкнул он так, что задремавшая Роксана испуганно вздрогнула.

Кажется, Камбиз не видел, где именно скрылся слуга, но ему и не нужно было его видеть. Зато раб понял все без лишних намеков и постарался вовсе раствориться во мраке, в душе надеясь, что следующие яства завоевателю подаст кто-то другой.

Царь чмокнул, вынимая волокна из зубов, и вернулся к интересующему его разговору:

— Однако мне будет не хватать его заумных речей. Иногда они оставались единственным лекарством от скуки, — на миг взор Камбиза затуманился, — ты не представляешь, Бардия, как царям иногда бывает одиноко. Никто не понимает ни тебя, ни твоих блестящих помыслов.

Бардия слушал, не перебивая. Лишь ощущал, как внутри с каждой секундой разрастается омерзение.

«Жалкая букашка давит на жалость, когда сама заслуживает быть раздавленной».

— Так каковы потери? — вернулся к исходной теме брат.

— Около семи тысяч, — спокойно ответил царевич.

Царь скривился:

— Могло быть и меньше.

— Могло быть и больше, — заметил Бардия, — если бы не твоя задумка со священными животными.

— Ее же подсказал ты.

— А кто блистательно ее воплотил?

Камбиз пристально воззрился на брата, стараясь распознать иронию или насмешку, но царевич оставался невозмутим.

Царь хмыкнул:

— И то верно. Но все равно могло быть меньше. Мне нужны люди, на Египте я не остановлюсь!

Камбиз скинул блюдо с колен, и то со звоном покатилось к подножию ступенек. Остатки мяса разлетелись по полу. Все, как по команде, притихли и воззрились на повелителя. Поэтому голос царя в наступившем безмолвии прозвучал особенно громко.

— Вина мне, Роксана! Это поганая бычатина в горле стоит.

Девушка изумленно воззрилась на брата. До такого унижения он еще не опускался.

— Оглохла?! Вина мне! — грохнул царь кулаком по трону.

На негнущихся ногах царевна поднялась и обвела беспомощным взором зал. Все старались на нее не смотреть. Все, кроме Рустама.

Конник неотрывно следил за Ахеменидами, хоть и старался делать это незаметно. Да, сейчас он был близок к Камбизу, как никогда за последние месяцы. Их разделяли каких-то два десятка шагов. Он видел морщины на лице царя, гнев в глазах и жир на бороде. Если ринуться к нему, то Рустам успеет вонзить меч негодяю в сердце… и умрет следом за ним. Пусть и избавив Роксану от страданий. Конник дернулся было, однако в последний миг передумал — нет, это последний довод. Если не останется иных. Времени придумать другой ход пока не представилось.

«Был бы у меня яд… — с досадой подумал он, — незаметно передал бы его Роксане. Надо найти лекаря».

Рустам на секунду встретился глазами с царевной, что неуверенно прошла мимо него в поисках кувшина с вином. Во взоре Роксаны мелькнул огонек надежды, который сменился страхом, когда зал сотряс глас повелителя:

— Хазарапати Рустам!

Конник вздрогнул и воззрился на Камбиза.

«Неужели он заметил? Или о чем-то догадался?».

Рука незаметно скользнула к клинку. Сдаваться без боя воин не собирался. Царь пристально смотрел ему прямо в глаза, а на сальных губах играла нехорошая усмешка.

Сердце заколотилось так, словно предстояло сейчас идти на битву, и в глубине души Рустам понимал — примерно так оно и есть. Камбиз поманил его пальцем.

Как бы безумно ни хотелось обернуться и поддержать Роксану, конник не стал искушать судьбу. Медленно встал да неспешно направился к трону, стараясь не наступить в разбросанные остатки мяса. Замер у подножия возвышения, почтительно склонился.

— Мой царь.

— Ты сегодня проявил себя. Ценю. Как и обещал, я дарую тебе свое прощение, — Камбиз вальяжно махнул рукой.

— Это честь для меня, повелитель.

— А хочешь ли ты вернуть себе не только милость, но и положение?

Рустам рискнул и чуть приподнял голову, взглянул на царя:

— Я готов служить тебе и империи, повелитель. Это все, что имеет значение.

— Не сомневаюсь, — протянул Камбиз, — и не желаю, чтобы кто-то сомневался в моем милосердии, — царь язвительно добавил, — как некоторые.

Роксана, в спину которой прилетели эти слова, напряглась. Пальцы сомкнулись на заветном кувшине с вином, что почтительно передал один из слуг. Военачальники по-прежнему старались не смотреть на нее, делая вид, что все это не их дело. Девушка закусила губу.

— Что хочет велеть мне мой господин? — тихо спросил Рустам.

— Фанес! — вместо ответа гаркнул Камбиз. — Ты где там?!

— Тут, Твое Величество.

Грек примостился недалеко от возвышения с противоположной стороны от Рустама и собирался посвятить этот вечер выпивке. Напиться так, чтобы потом сатиры явились и облегчили страдания на душе от смерти любимых сыновей. Да, когда эллин предавал Псамметиха, то о них не подумал. Решил, подчиненные сдадутся без боя и не осмелятся поднять оружие. А оно вон как вышло. Теперь даже щедрая награда персидского деспота не могла умаслить скорбь.

К моменту, когда Камбиз воззвал к нему, Фанес уже изрядно нагрузился да был готов уплывать в блаженный туман хмеля, однако сие путешествие пришлось отложить.

Эллин поднялся, всеми силами пытаясь не шататься на глазах нового господина, но тому, похоже, было все равно.

— Напомни, как зовутся земли, что лежат к западу от долины Нила?

— Ливийская пустыня, — заплетающимся языком проговорил Фанес, — там живут всякие дикари, кроме оазиса с храмом Амона. Дальше к западу есть греческий город Кирена, а еще дальше — богатый Карфаген.

— Вот! Богатый Карфаген! Все богатства этого мира должны принадлежать мне!

— А сил хватит? — не удержался от колкости Бадрия, но Камбиз ее не заметил.

— Я и не собираюсь распылять силы! Карфаген оставлю на потом, как и Кирену. Но вот храм Амона… — Камбиз поднялся и мечтательно прищурился, — могу представить сколько золота хранят там египтяне. Среди пустыни, в стороне от лишних глаз. Чтобы захватить оазис много людей не надо. И ждать нет нужды. Потому ты, — ткнул он пальцем в Рустама, — возьмешь свой отряд и еще несколько сотен бойцов да захватишь для меня святилище бога. А я пока поставлю Египет на колени. Сделаешь это — и вернешь себе титул байварапати. Командира десяти тысяч. Где мое вино?! — Камбиз закашлялся.

Роксана проплыла мимо Рустама, не удостоив последнего и взглядом. Конник видел, как она напряжена и до синевы стискивает кубок с кувшином.

— Наливай, — велел ей царь, словно рабыне, — и не вздумай пролить.

«Ты сам уже перемазался, как свинья» — гневно подумала царевна, но вслух не сказала ничего.

— Как только долина Нила признает мою власть, я отправлюсь на юг, в Нубию. Не зря же ее называют страной золота.

— Да восславится твое имя в веках! — крикнул кто-то из зала, поднимая кубок.

Все собравшиеся мигом поддержали чей-то порыв.

Царю понравился этот жест раболепия. Он нетерпеливо воззрился на Роксану, только сейчас закончившую наполнять кубок. Вырвал сосуд из ее руки да осушил залпом. Потребовал еще, и когда царевна исполнила его волю, махнул рукой, будто отгонял навязчивую муху.

— Ты слышал меня, хазарапати Рустам?

— Да, мой царь.

Роксана поставила кувшин рядом с троном и, с бледным, как полотно, лицом опустилась в кресло рядом.

— Тогда чего ты ждешь? Иди готовься. Мы тоже здесь пробудем недолго. — Царь повысил голос. — Завтра начинаем подготовку выступать из Пелузия! Не станем давать трусу Псамметиху лишних дней свободы!

Вновь раздался одобрительный гул.

Рустам поклонился и заставил себя отступить в тень. Оставаться на виду у Кабмиза было опасно, и ему было о чем подумать.

— И снарядите гонца в Мемфис, — добавил Камбиз, плюхаясь обратно на трон, — быть может, он убедит египтян сдаться без боя. Отправьте одну из галер.

— Кого выбрать посланником? — поинтересовался Бардия.

Царь обвел чуть осоловевшим взглядом зал, остановил его на Фанесе, который уже сел и продолжил нагружаться вином.

— Да вон его, — кивнул Камбиз, — язык знает, а если убьют, так не жаль.

— Он помог тебе, — напомнил брат.

— Он предатель, — огрызнулся царь, — предавший один раз, предаст второй. И в его помощи я не нуждался.

«Первые разумные слова за столько времени» — про себя хмыкнул Бардия, а в ответ лишь молча кивнул.

Камбиз же, пресытившийся едой, вином и моментами славы, разомлел. Ему захотелось прилечь… и совершить подвиг уже на другом поприще. Похотливый взгляд окинул Роксану.

— Пора исполнять долг и отблагодарить меня за милосердие, — пьяным тоном проговорил царь.

Роксана никак не отреагировала, будто желала превратиться в статую.

Камбиз встал, до боли сдавил запястье царевны и рывком поднял на ноги. Дыхнул хмельными парами в лицо.

— Атоссы здесь нет, — прохрипел он, — придется довольствоваться тобой. И будь любезна, — Камбиз сжал так, что из глаз слезы потекли, — будь со мной ласковее.

Бардия молча наблюдал, как брат силком утаскивает Роксану из зала. Видел, как большинство делают вид, что ничего не замечают и поглощены пиром. Следил за реакцией молодого конника. Да, он никуда не ушел, лишь скрылся в темном углу. Бардия прекрасно видел перекошенное болью и яростью лицо Рустама. И эта боль вызывала наслаждение.

«Скоро. Уже очень скоро. Я получу то, что желаю. А ты, — губы разошлись в оскале, — получишь ее».

Глава 9

С серьезным видом и уперев руки в поясницу, Отана обходил укрепления, неспешно прохаживаясь по западной стене Вавилона. Солнце клонилось к горизонту — туда, где синеватый купол небосвода соприкасался с желтыми песками пустыни. Но ветер дул сегодня с севера, принося приятную прохладу. Порывы не гнали горячий воздух вместе с песчинками, что то и дело засоряли оросительные каналы. Меньше работы завтра для людей, а значит — простой люд будет доволен. Довольный человек — мирный человек. Эту истину прекрасно знал Кир Великий, потому народы так охотно покорялись ему. Ведь зачастую имели сумасбродных правителей, от которых мечтали избавиться.

«Как бы сын прославленного Ахеменида не стал им подобным».

Слухи уже шли по империи. Нехорошие слухи. Бередили умы. Что новый повелитель несдержан в своих чувствах. Не любит народ. Но любит себя. И не стесняется то показывать.

«Чернь знает, что ее не любят. Но она не любит, когда ей это говорят в лицо».

Отане не нравилось, как ведет себя Камбиз. Но ни ослушаться царя, ни укорять его за это и в мыслях не было. Более того, командир гарнизона поклялся сам себе перед богами всеми силами защищать повелителя. Каким бы он ни был — он оплот. Сын Ахеменида, сам Ахеменид и символ империи. Долг военачальника — стеречь покой державы. И если хоть кто-то посмеет поднять бунт…

— Господин!

Отана недовольно нахмурился и обернулся, увидел, как к нему спешно приближается один из бойцов.

— В чем дело?

Заметив сильную тревогу на лице прибывшего, командир напрягся.

В голове одна мысль стремительно стала сменяться другой.

«Восстание? На нас напали? Плохие вести из Египта? Камбизу нужны свежие силы?».

Отана был готов ко всему. На каждый исход у него имелся отдельный план, который позволит незамедлительно действовать. От этого зависит сохранность многих жизней.

Однако то, что поведал гонец, на миг выбило почву из-под ног.

— Господин! — прохрипел он, пытаясь отдышаться. — Покои Ее Величества… они пусты!

Несколько секунд Отана стоял, словно громом пораженный. Затем резким усилием воли притушил чувства.

— Стража. Что сказала стража? Кто обнаружил?

— Сегодня… сегодня лекарь пришел справиться о здоровье госпожи… а ее не было! Стража… — воин чуть ли не захлебывался от волнения, — стража говорит… никто покои не покидал, а они всегда были у… у входа!

— Она сменялась?

Гонец захлопал глазами:

— Что… господин?

— Когда сменялась стража?! — рявкнул Отана так, что воин аж подпрыгнул.

— Утром… сегодня.

— А до того?

— Н-н не знаю, господин, а…

Отана резко перебил, не обращая внимания на растерянность подчиненного. Сейчас командир напоминал разъяренного льва, вгоняя беднягу в ужас.

— Чьи они были?

— Я… я не совсем… понимаю…

— Из чьего отряда стража, что дежурила до смены?!

— Господина Аршамы люди были…

Пальцы Отаны вцепились в ремень на поясе, как когти птицы. Губы сжались в линию, и через несколько секунд он ледяным, внезапно спокойным тоном отчеканил.

— Гонца в Согдиану. Дать лучших коней и чтобы гнал день и ночь, сменяя на почтовых перевалах. Приказ — вернуть царицу Атоссу в Вавилон, под стражей, — на этих словах у воина округлились глаза, и Отана невозмутимо добавил, — именем повелителя Камбиза. Аршаму — в кандалы и под мои очи.

Командир отвернулся и обвел беглым взглядом степь перед городом, которая плавно переходила в пустыню. Гонец, посчитав, что разговор окончен, на трясущихся ногах хотел удалиться, но Отана остановил.

— За посланцем отправить отряд. Вдвое больший, чем людей у Аршамы. И найти тех стражников, что несли службу возле покоев царицы.

— С-слушаюсь… господин.

Не оборачиваясь, командир быстро махнул рукой. Воин стремглав побежал исполнять приказ, впопыхах едва не свалившись с лестницы.

Отана же продолжал осматривать местность. И нет, его взор не был пустым, отсутствующим. Он прекрасно видел все. Тихий, спокойный закат, и вялое колыхание травы под ласковым дуновением ветра.

«Здесь все спокойно. И вестей из Египта нет. Значит я могу позволить ослабить гарнизон ради важной цели».

А цель безусловно была важна. И достичь ее стоит задолго до того, как повелитель узнает о досадном недоразумении. Подводить царя — не в его, Отаны, правилах.

В душе вельможи не нашлось места ни досаде, что его обманули. Ни страху перед последствиями. Только желание. Желание вернуть все на круги своя как можно быстрее.

Сохраняя невозмутимость, Отана возобновил обход.

***

Пасаргады остались позади. Отряд не стал посещать бывшую столицу империи, остановившись на ночь в степи неподалеку, в пределах видимости города. Лишь несколько воинов Аршамы побывали за стенами, дабы восполнить припасы. Атоссе хотелось вновь увидеть гробницу отца, все равно раз она оказалась тут волею судьбы. Но каким бы ни было жгучим желание, пришлось его подавить. Не стоило раньше времени попадаться людям на глаза. Потому девушка оставалась в лагере до тех пор, пока всадники не тронулись через сутки в путь.

Когда стены Пасаргад скрылись из виду, Аршама подъехал к спутнице и, стараясь перебить стук копыт, молвил:

— Можешь снять накидку, госпожа. До Бактры городов уже не будет, а там скрываться смысла нет.

— Мою пропажу уже обнаружили? — догадалась она.

Перс кивнул:

— Даже гонцов наверняка отправили.

— И… что станет теперь?

Просторы полупустыни встретили их горячим ветром. Тени от пальм, росших по обеим сторонам тракта, не спасали от зноя.

— Надо скорее найти то, что ты хочешь, госпожа. Пока Отана не приказал вернуть тебя обратно.

— Он не может повелевать тем, что мне дозволено делать, — с нотками возмущения ответила царица.

— Может, госпожа, — Аршама объехал выбоину, — он прикажет от имени царя.

Атосса закусила губу и обвела отрешенным взором унылый пейзаж. Кроме деревьев у обочин, укрыться от испепеляющих лучей было совсем негде.

— Но я не о том спрашивала тебя, — спустя минуту нарушила молчание она.

— Госпожа?

— Что станется с теми стражниками, которые ни на шаг не отходили от моих покоев?

— Тебя волнует их жизнь? — покосился на нее воин.

— А тебя разве нет?! — возмущения в тоне Атоссы стало больше. — Они безропотно подчинились велению, зная, что грозит им за непослушание. Подчинились ради нас! Я никогда не бросаю тех, кто готов жертвовать собой ради меня.

Теперь Аршама прямо взглянул на царицу. Та не отвела взор и увидела в глазах командира… одобрение. Одобрение с легким оттенком восхищения. Однако когда спутник заговорил, он ничем его не выдал.

— Я надеялся, что ты так ответишь, госпожа. Надеялся не разочароваться в тебе. Ты достойная дочь своего отца.

Атосса чуть смутилась, но не отвернулась, молча ожидая ответа.

— Я велел им покинуть Вавилон, отправиться на юг и затаиться. У Отаны сейчас немало других забот, их не найдут.

— Почему бы им не последовать за нами?

— У гонца, что пошлет Отана по нашему следу, будут сменные лошади. Он бы быстро нагнал их.

Атосса оказалась вынуждена признать правоту спутника, окончательно убедившись в его уме и благородстве. Как и Аршама, она предпочла не произносить это вслух. Обвела взором пальмы, что стояли на всем пути. Ветер шелестел листьями, но не мог разогнать марево.

Взор царицы невольно вглядывался в каждую крону, словно искал среди зелени черный силуэт со страшными глазами. Красными, будто налитыми кровью. Но ворон больше не встречался. В конце концов, Атосса решила выбросить птицу из головы. Сейчас важно успеть сделать то, ради чего они прибыли сюда. Вокруг нее и так происходило слишком много необъяснимого. И Согдиана должна пролить свет на тайну, какой бы жуткой та ни была. Ибо оставаться в неведении выше всяких сил.

На исходе оказались и силы телесные. Впервые царица отправилась в путешествие, столь далекое от Вавилона, да еще такое спешное. Девушка старалась не показывать слабости, но от наметанного взора Аршамы ничего не укрылось. Ни опустившиеся плечи, ни ноги, сводимые судорогой.

Когда над полупустыней сгустились сумерки, он скомандовал:

— Ночлег!

— А если я повелю продолжить путь? — вяло улыбнулась Атосса.

— Я осмелюсь ослушаться тебя, — серьезно молвил перс, — жизнь госпожи важнее моей собственной.

Дрожь пробежала по телу девушки и вовсе не от усталости. Она кивнула, показывая, что спорить не станет. Аршама кивнул в ответ и указал отряду на место привала недалеко от тракта. Теперь скрываться от посторонних глаз не имело смысла. Время работало против них.

Атосса посмотрела в ту сторону, где в наступающей тьме должна была находиться Бактра. Город еще не показался на горизонте, а силуэты пальм, окутанные предночной мглой, навевали непонятную тревогу. Шелест листьев походил на шипение змей. Близкое и угрожающее. Царица отвернулась, глубоко вдохнула. Не успевший остыть воздух обжег легкие.

— Мы остановимся ненадолго, — попыталась убедить Аршаму она, но тот пресек любые возражения.

— До рассвета.

— У нас очень мало времени, — в голосе царицы послышались нотки мольбы, — ты сам это прекрасно понимаешь.

— Понимаю, — невозмутимо ответил перс, — поэтому остановимся до рассвета.

— Но почему?!

— Тебе нужен хороший отдых, госпожа, а не час сна. Если не отдохнешь, придется делать остановки чаще, и тогда потеряем времени еще больше.

Атосса беззвучно застонала, прикрыла веки, но признала — в доводах спутника есть разумное зерно. Она уступила.

Быстро соорудили лагерь и отдельную палатку для царицы. Аршама услужливо одернул полог, и как только Атосса опустилась на мягкую циновку, по-настоящему ощутила, насколько она устала. Ноги ужасно ныли. Царица стянула сапоги и сразу почувствовала, что кожа начала дышать. Хотелось снять и штаны для верховой езды, но присутствие всадника, который присел рядом, вынуждало соблюдать нормы приличия.

— Поесть надо плотно, — сказал он и развернул из походного мешочка куски вяленой баранины, — с водой проблем нет, да и Бактра близко. Пополним запасы там.

Атосса кивнула и принялась за ужин, сдерживая порывы наброситься на пищу, словно умирающий с голоду. Аршама заметил это и не смог скрыть улыбки. Она исчезла, когда царица посмотрела на него, но Атоссе удалось поймать отголоски.

— Я кажусь тебе смешной и беспомощной? — без гнева поинтересовалась царица.

— Нет, госпожа, просто поражаюсь твоим способностям не терять лицо.

— Стараюсь поступать так, чтобы отец гордился мной, видь он меня сейчас, — тихо ответила Атосса.

Кусок мяса застрял в горле, пришлось громко сглотнуть.

Аршама предпочел перевести тему разговора:

— Ты знаешь, куда нам нужно, госпожа? Времени и вправду немного.

Царица чуть отодвинула от себя еду, не собираясь говорить с набитым ртом.

— Нам надо попасть на лазуритовый рудник в горах Хинду-Кауш. Ты знаешь, где это место находится?

— К северо-востоку от Бактры, — нахмурившись, ответил перс, — можно даже не заезжать в город. Но местность там дикая, будем настороже.

— Ты бывал здесь раньше?

— Несколько раз, когда не служил в охране Его Высочества. А до того — ни разу. — Аршама сильнее нахмурился. — Но странное чувство, будто я здесь уже был, еще в те дни преследовало меня. — Он тряхнул головой. — Глупости.

— Такое случается с нами иногда, если что-то нам сильно западает в душу. Быть может, горы восхитили тебя?

Воин усмехнулся:

— Я редко чем восхищаюсь, госпожа.

— Зато хмуришься слишком часто. Ты чего-то боишься?

— Нет, — тут же гордо выпрямился Аршама, — я знаю, что нас может поджидать там, потому не боюсь.

Очередное бахвальство, казавшееся таким забавным, приподняло настроение Атоссе. Но оно стремительно полетело вниз, когда страж добавил:

— Меня тревожит неизвестность.

Царица повертела меж пальцев кусочек баранины:

— Именно поэтому я намерена все здесь разузнать. Одернуть завесу тайны. Не так страшен тигр, который стоит перед тобой, чем тот, что прячется в траве.

— И, — осторожно начал Аршама, — царевич Бардия… тот самый тигр?

Аппетит полностью ушел. Атосса отложила еду.

— Я не знаю.

Заметив перемены, командир решил не продолжать неприятные беседы. Все равно от них нет толку, а скоро многое и так должно проясниться.

— Доешь все, госпожа.

— Не хочу.

— Но ты же хочешь доехать завтра до места?

— Ради этого я здесь.

— Вот и доешь, — Аршама поднялся, — иначе завтра мы поедем без тебя.

Атосса удивленно вскинулась на стража:

— Мне кажется, или ты стал слишком многое себе позволять, почтенный?

— Только когда дело касается жизни моей госпожи, — вновь гордо приосанившись, изрек Аршама, — и терять, кроме этого, мне уже нечего.

Не давая времени возразить, он откинул полог и вышел наружу. Пока ткань опускалась, царица успела заметить походный костер, ярко горевший во тьме.

Аршама был для нее этим пламенем. Единственным источником, способным разогнать тьму. Рустам и Роксана были далеко.

Атосса посмотрела на кусочки мяса. Аппетит так и не вернулся, но она заставила себя съесть все.

***

Сон и еда пошли на пользу. Несмотря на то, что Атосса испытывала сильную разбитость, держаться в седле она могла. Это с удовлетворением подметил Аршама, и они двинулись в путь как только лучи солнца показались над пустыней.

Отряд стремительно несся по тракту, оглашая местность громким стуком копыт.

Постепенно пески сменялись степью. Лица, уставшие от зноя, ощутили дуновение свежести.

— Бактра рядом, — молвил Аршама.

Атосса молча кивнула. Она помнила из уроков, что город стоит на реке. Отсюда и чувство влаги в воздухе. Скоро показалась сама Бактра, да скудные поля вокруг нее. Воды с трудом хватало на орошение окрестных земель, но все знали, что жители живут не этим, а чудесными изделиями из кожи. Вдобавок город стоял на торговом пути, что вел в загадочные земли востока — Индию с могучими слонами и страну людей с желтоватой кожей.

Атосса вспомнила детскую мечту — прокатиться на слоне. Говорят, многие из них вполне дружелюбны по отношению к людям. Отец обещал воплотить желание в жизнь, как только представится время, и дочь будет к этому готова. Кто знал, что он преждевременно покинет этот мир. Вслед за матерью. Сердце девушки сжалось, вытесняя мимолетную искру тепла, кою подарили воспоминания о детских мечтах. Вновь воцарилась реальность. Суровая и пугающая.

Как договаривались, они не стали посещать столицу сатрапии, а обогнули ее и, миновав брод, отправились дальше. Мощеная дорога осталась позади. Исчезли пальмы. Теперь перед путниками вилась грунтовка, наполовину поросшая травой. Копыта гулко взбивали пыль и приминали тонкие стебли. Несмотря на сухую степь, воздух становился прохладным — отряд приближался к горам Хинду-Кауш. Атосса плотнее завернулась в накидку, всмотрелась в просторы перед собой. Когда всадники взобрались на вершину небольшого холма и остановились, взору предстало небольшое селение. Оно примостилось у подножия высоких скал. Тень от них была столь велика, что полностью накрывала деревню. По склонам к востоку струились ручьи, переливаясь в свете вечернего солнца, а к западу виднелась чаща хвойного леса, отсюда напоминавшая огромный частокол.

— Это селение курташ, о которых рассказывал Артавадрия, — проговорила Атосса.

— Нам сюда? — уточнил страж.

— Не совсем, но это место я тоже желала бы посетить.

— Будем начеку. На всякий случай.

Царица кивнула. Она помнила по рассказам воина Гауматы, что местные либо разбежались, либо пали в бою во время бунта. Но осторожность не станет лишней. Тем более чем дольше Атосса находилась здесь и взирала на мрачные скалы, тем неуютнее ощущала себя. Не могла отделаться от чувства, будто кто-то наблюдает за ней. Оттуда. С гор.

Списав все на усталость, девушка выдохнула и кивком велела продолжить путь.

Аршама заметил беспокойство спутницы и подбодрил:

— С нами нечего бояться.

— Я знаю, — улыбнулась она, — просто вспомнила кое-что.

— Госпожа поделится?

Царица чувствовала, что страж нарочно старается поддержать беседу, дабы осталось меньше времени на тревожные думы, и оценила это.

— Вспомнила, как отец обещал покатать меня на слоне, — улыбка девушки стала печальной и задумчивой.

— Если госпожа позволит, — приосанился Аршама, — когда все разрешим, я бы помог исполнить волю Кира Великого. Это честь, безмерная.

— У тебя есть слон, почтенный?

Грусть сама невольно ушла на второй план, сменившись лукавыми искрами во взгляде Атоссы.

— Нет, но у раджи в землях к востоку отсюда…

— Движение! — крикнул один из бойцов.

Глава 10

В покоях наместника Пелузия было столь просторно, что огонь нескольких треножников не мог полностью развеять тьму, и та скапливалась по углам. Прямо посреди зала с желтыми стенами стояло широкое ложе, инкрустированное серебром. Подголовник из слоновой кости тускло мерцал в отблесках пламени и приятно холодил в душную ночь, как и вино в медном кубке на прикроватной тумбе. Однако сейчас Камбиз не желал охлаждаться, несмотря на дикий жар, охвативший нутро. То было пекло из смертоносной смеси ярости и плотского желания.

Как только двери с грохотом захлопнулись, царь с силой швырнул Роксану, и та ударилась о жесткое изножье кровати. Боль молнией пронзила все существо. Встряхнула, подобно ознобу лихорадки. Если до того царевна пыталась отстраниться, не думать ни о чем, кроме Рустама, то вспышка телесного страдания вывела из ступора. Разум прояснился, будто с него слетела плотная занавесь. Занавесь, за которой скрывалась настоящая Роксана, а не та живая мумия, в кою она превратилась в последние месяцы.

— Думаешь, я совсем слепой?! — разорвал тишину голос Камбиза. — Держишь меня за осла?!

— Нет, — процедила царевна, дрожащими руками опираясь о ложе.

— А по-моему так и есть! Надо было раньше казнить Крёза, пока он не затуманил твой разум!

Он подошел, схватил ее за косу и дернул на себя. Из глаз Роксаны посыпались искры.

— А еще, — зашипел Камбиз, — у меня всюду глаза и уши. И они о-о-о-чень хорошо видят и слышат. Как ты крутишься вокруг этого опального хаазарапати! То, что он заслужил прощение, еще ничего не значит. Ибо ты принадлежишь мне!

Он с яростью ударил Роксану лицом об ложе. Из разбитого носа брызнула кровь. Царь, тяжело дыша, отошел на несколько шагов и повернулся к ней спиной, медленно сбросил с себя богатые одежды.

— Пора преподать тебе урок, — злобно молвил он, не оборачиваясь, — такой, который ты запомнишь на всю жизнь. И больше никогда не посмеешь помышлять о ком-либо, кроме меня.

Роксана провела ладонью по разбитым носу и губам. Увидела на пальцах налипшую кровь. Подняла испепеляющий взор на брата. Его тело в колеблющемся свете пламени выглядело красивым и омерзительным одновременно. Царевну затрясло. Рука сжалась в кулак, размазывая багрянец.

— Я не держу тебя за слепца и осла, — прохрипела Роксана.

— Поздно просить прощения, — шипя, бросил царь.

— Ты и есть слепой осел!

Камбиз резко обернулся. Глаза его налились кровью, мышцы напряглись, вены вздулись, руки сжались в кулаки. Ноздри раздувались от шумного дыхания, как у разъяренного быка.

Эта перемена в брате лишь усилила злорадство Роксаны. Дала понять, что ее слова попали в цель. Боль, копившаяся столько дней внутри царевны, не привыкшей сдерживать чувств, прорвалась, подобно лаве вулкана.

— О, да, — процедила она окровавленными губами, — ты и есть слепой осел. Все, что тебе нужно, это ты и твоя проклятая власть. За самолюбованием ты не видишь ничего. И как Бардия понукает тобой.

— Закрой рот, шлюха!

Камбиз подскочил и вновь ударил ее. Голова царевны мотнулась. Алые капли окропили ложе, но девушка не упала. Она воззрилась на брата с еще большей яростью и ненавистью.

— А что, разве не так? Кто предложил пойти войной на Египет вместо того, чтобы… отомстить за отца? С помощью кого… взяли Пелузий? — Камбиз задышал глубже и учащеннее, а Роксана и не думала умолкать. Обличительные слова лились потоком с ее уст. — Когда ты стал таким… выродком, Камбиз?! Когда наплевал на святое?! Не после ли того, как приблизил Бардию к себе? Не знаешь… какая молва идет среди народа о тебе? Ублюдок, порочащий дом Ахеменид! Быть может, сегодня ты еще царь, а завтра… им станет умный братец? И кто после этого не слепец?!

Взревев, будто бешеный зверь, Камбиз набросился на Роксану, сдирая в лоскуты ее одежду. Оголяя прекрасное тело, что могло послужить идеалом для скульптора. Сейчас оно отливало в свете пламени молочным цветом. И оттого слишком яркими казались капли крови, которой становилось все больше и больше. А Камбиз, охваченный безумием и жаждой, ее не замечал. Не замечал, пока Роксана, распростертая и прижатая к ложу, не харкнула алым сгустком прямо в лицо.

— Что?! — истерично рассмеялась она. — Сестренка, по которой ты сохнешь, так и не удовлетворила тебя? Поэтому ты развлекаешься со мной?!

— Замолчи! Еще слово, и я убью тебя!

Он сдавил горло царевны, но пожар гнева внутри Роксаны, сдерживаемый слишком долго, вспыхнул столь сильно, что заглушил крики разума.

— А ты уже… убил меня! Всех нас. С тех пор, как стал царем… и начал слушать Бардию. Ты уничтожил род Ахеменид… собственными руками!

Тиски на шее царевны сжались, мгновенно перекрывая воздух. Теперь за пеленой ярости Камбиз не видел ничего. Им охватило единственное желание — навсегда заставить замолчать ту, кто осмелился произнести эти слова. Потому не заметил, как Роксана вцепилась ногтями ему в лицо. С криком Камбиз отшатнулся. Через миг царевна схватила кубок с прикроватной тумбы и ударила брата в висок. В последний миг тот успел уклониться, и металл лишь оставил царапину на коже. Девушка вскочила, но Камбиз резким выпадом выбил сосуд из ее руки. С гулким стуком он покатился по полу, смешав кровь и вино.

Страшный удар пришелся в живот. Из легких выбило весь воздух, что еще оставался. Роксана попыталась ухватить его ртом, но кровь, скопившаяся там, помешала это сделать. Все нутро словно охватил нестерпимый жар. Тело сковало судорогой. Царевна не видела, как Камбиз нанес второй, не менее страшный удар. Она не могла ни уйти, ни отклониться. В голове будто прогремел гром. Роксана не успела подумать ни о чем, кроме осознания — внезапно ярость сменилась покоем и пустотой. Когда острый угол тумбы разбил ей голову, она уже ничего не чувствовала.

***

Камбиз стоял над бездыханным телом и тяжело дышал. Руки сжимались и разжимались в кулаки помимо воли. Из царапин на лице сочилась кровь. Сейчас царь напоминал героя из древних сказаний, победившего мифическое чудовище. Только жертва оказалась страшнее самого чудовища, от которого недалеко ушел сам герой…

Тихо скрипнула дверь. Камбиз резко обернулся и увидел в проеме Бардию. Почему-то он не удивился приходу младшего брата. Тот слишком часто в последнее время оказывался рядом.

«Подозрительно часто…».

Кажется, самого царевича нисколь не трогала представшая взору картина. По крайней мере, лицо Бардии осталось каменным, когда его взгляд скользнул по кровати со следами крови и остановился на красивом теле, лежавшем у ног царя.

— Ну и вид, хоть садись и образы пиши, — бросил царевич, закрывая ногой дверь.

— Что ты тут забыл? — буркнул Камбиз, отвернулся и воззрился на мертвую Роксану.

— Не рад меня видеть? — послышалась тяжелая, неторопливая поступь.

— У меня тут небольшое недоразумение, если не видишь, — огрызнулся брат.

— Недоразумение — это когда Кир увлекся Нитетис, — Бардия встал рядом, — а это — проблема. Прекрасная, мертвая проблема.

Царь воззрился на него снизу вверх, его глаза заметали молнии:

— Эта шлюха осквернила меня своим языком! Надо было вырвать его!

— Так чего не позвал? — хмыкнул брат. — Я в этом знаток.

Камбиз заметался по покоям, размазывая сандалиями по полу кровь. Сейчас он напоминал льва в клетке и не замечал ничего вокруг.

— Шлюха! Посмела оскорбить меня! Надо было залить ей в глотку расплавленную бронзу! Как только осмелилась такое сказать?! Это все Крёз! Старый, поганый лидиец! Выпотрошить его и оставить на съедение стервятникам!

— А что она сказала?

Царь покосился на брата и насупился:

— Не твое дело и повторять не желаю!

— Как скажешь, — пожал плечами он.

— Так чего ты тут забыл? — с подозрением впился взором в царевича Камбиз.

— Я хотел обсудить того конника, Рустама, — Бардия сделал пару шагов туда и обратно, — мысль простить его была дельная, но вот приближать к себе я бы не стал.

— Ты сам мне это посоветовал.

— Простить, — напомнил Бардия, — а не приближать. Но… — он вновь взглянул на Роксану, — теперь это уже неважно.

— Сразу надо было ему голову рубить!

— Кто же знал, что ты сестру убьешь, — хмыкнул царевич и упер руки в поясницу, — верный воин, который жаждет заполучить прощение и руку царевны, никогда не помешает.

— Теперь он не получит ничего! — брызжа слюной, рявкнул Камбиз. — Я видел, как он пялился на нее, а она — на него! Ничего! — царь опять заметался по покоям. — Долго скучать не будет, отправлю вслед за шлюхой, а на его место поставлю другого.

— Я бы не спешил.

— О чем ты?

Бардия загадочно заулыбался:

— Рустам же хотел руку царевны? Он ее получит. Буквально.

Камбиз замер и во все глаза вытаращился на брата. Тот, довольный реакцией, продолжал:

— Но не сейчас. Пусть послужит еще немного. Захватит тот оазис в пустыне. А когда он станет не нужен, покажем ему это, — Бардия ткнул пальцем в тело, — пусть помучается. А там и казнить недолго.

С минуту царь тупо взирал на брата, а затем внезапно заржал, подобно охрипшей лошади. Царевич невозмутимо наблюдал за ним, сохраняя подобие улыбки.

Когда приступ миновал, Камбиз утер выступившие слезы и погрозил пальцем:

— Я знал, что у тебя голова хорошо работает. Мне нравится. Проучим ублюдка. Только надо сдержать смерть шлюхи в тайне до поры до времени.

— Это я возьму на себя, — заверил Бардия.

Он подхватил безжизненное тело и перебросил через плечо.

— Ты пойдешь с ней так? — удивился царь.

— Я отослал стражу и скоро пришлю новую, — пояснил брат, — никто не увидит.

— И что ты скажешь, когда спросят, из-за чего она сдохла?

Царевич улыбнулся:

— Тут недалеко болота, а сестра была так слаба, так бледна, что… — он многозначительно замолчал.

— И нездоровиться ей началось уже сегодня, — закончил за него Камбиз, — потому на людях и не появляется.

— Точно.

— А про это? — царь коснулся изодранного лица. — Про это мне что сказать?

— Чего только ни сделают девы в порыве страсти.

— Мне нравится, — хмыкнул Камбиз и махнул рукой, повелевая удалиться, — давай, шагай.

— Уже.

— И слуг заодно позови, пусть приберут тут.

Камбиз будто только сейчас заметил кровь и взирал на нее с нескрываемым отвращением.

— Как скажешь, брат.

Придерживая тело одной рукой, Бардия открыл дверь другой и вскоре исчез по ту сторону прохода, оставив царя одного. Последний поднял кубок, заглянул в него, словно надеялся найти остатки вина, и небрежно отбросил в сторону. Сосуд со звоном откатился в угол. Старший Ахеменид же присел на край ложа. Тот, что оказался не запачкан кровью. Взор Камбиза слегка помутился, когда он устремил его на огонь. Но царь не видел язычков пламени, пусть те и отражались в зрачках. Владыка империи думал о словах Роксаны. Нет, не о том, что он стал чудовищем. Не о том, что Бардия изменился и изменил его. А о том, что младший брат нацелился на трон.

***

Как только двери покоев закрылись за ним, он мельком взглянул на стражников. Те с затуманенными взорами стояли на местах и ничего не видели. Ухмыльнувшись, он начал спускаться по лестнице. Из главного здания был еще один выход, к северу от основного. Если пройти через него и двигаться вдоль стен, то можно добраться до темницы, где лежат обугленные останки греков. Прекрасное место для последнего пристанища. О бедняжке Роксане никто и не вспомнит.

«Никто, кроме тех, кому надо».

Он снова ухмыльнулся. Аура теперь была так сильна, что позволяла насылать временную слепоту на всех, кто мог его увидеть. На всех, кто обладал слабой аурой. А все люди ничтожны и слабы. Ну, почти все. Быть может, на Рустама чары и не подействовали бы, но сейчас конника поблизости он не чуял. Видимо, готовится к походу. Что ж, пора и ему кое-что приготовить. Столь желанный подарок.

Из главного зала все еще доносилась музыка и пьяный гомон голосов. Судя по стонам, иногда прорывавшимся сквозь общий гул, кто-то уже приступил к любовным утехам с танцовщицами.

Он встретил на пути лишь стражу да несколько праздно шатающихся гуляк. Никто не замечал крупного воина, несущего на плече мертвую красавицу. Даже когда он проходил в локте от них.

Здание и коридор остались позади, он вышел на лунный свет. Безжизненное тело под ним отливало мрамором. Ему на миг даже стало жаль. Жаль, не успел отведать этот плод на вкус.

«Ничего. В Вавилоне есть другая».

Шумно принюхался. Как гончая, идущая по следу. Конника рядом не было. Тогда он направился вдоль стены к темнице. Поверженный Пелузий окутала ночь, но город не спал. То и дело доносились пьяные голоса, прославлявшие повелителя Камбиза. Окрики караульных. Приказы военачальников. Скоро непобедимое воинство должно двинуться дальше — в плодородные земли Египта.

«И скоро имя, прославляемое в речах, поменяется».

Пробираясь вдоль стены, он вспоминал разговор с Камбизом. Этот шелудивый пес вел себя не так, как обычно. Что-то изменилось. Но это неважно. Все равно его дни сочтены.

Он спустился в темницу и дошел до той камеры, где недавно спалил живьем дюжину эллинов. В затхлом воздухе по-прежнему стоял запах гари и паленого мяса. Добравшись до дальнего от входа угла, он небрежно сбросил тело на пол. К прекрасной коже сразу налипли пыль, грязь и земля. С разбитого в кровь лица смотрели остекленевшие глаза.

Он медленно обнажил меч. Тот с лязгом вышел из ножен. Миг. Один удар, и отрубленная по локоть рука покатилась к его ногам. Завернув конечность в заранее подготовленную ткань, он воззрился на тело. Изуродованное, искалеченное и поруганное, оно каким-то чудом оставалось способно привлечь. Но сейчас ему чуждо было влечение.

В глазах вспыхнул огонь, как и во рту, в котором показались острые клыки. Воздух пошел маревом, выстраиваясь поверх головы в подобие жутких рогов. Через секунду всепожирающее пламя отразилось в мертвых глаза Роксаны, а холодную кожу объял огонь.

***

Под испепеляющим пламенем тело столь обгорело, что теперь внешне невозможно было признать в нем не только царевну, но и женщину. Окинув темницу равнодушным взглядом, он неспешно поднялся по лестнице, сжимая в руках жуткий сверток. Сквозь ткань уже проступила кровь.

«Хорошо, что у людей есть любовь ко всяким ларям и шкатулкам. Хоть на что-то пригодятся».

Стража у входа продолжала пялиться в сумрак отсутствующим взором. Он решил пока не снимать морок. Пусть сначала выветрится свежий запах тления. Так, на всякий случай. Через несколько часов «слепота» спадет сама.

Неспешно вышагивая вдоль стены, он двинулся в обратный путь, полностью удовлетворенный и в предвкушении победы. Остался последний шаг. Ключ к цели — у него в руке.

«Рука у меня в руке».

Он хмыкнул. Скоро все завершится. Он так долго этого ждал и, наконец, дождался. Не повторил ошибок прошлого и продумал все просто превосходно. Впрочем, иного и не могло быть…

Громкое карканье прервало размышления. Он остановился и устремил взор в мрачное небо. Птица с темным опереньем сливалась с мглой, но он легко смог заметить ее. Взмахнув крыльями, крупный ворон сел на подставленную руку. Пару раз моргнув, он уставился на хозяина красными глазами.

— Что ты видел?

— Кар!

Он отвернулся. Взгляд стал задумчивым. С минуту он стоял, отрешенно взирая перед собой. Затем резко дернул рукой, вынуждая птицу вспорхнуть. Та, будто поняв все без слов, взмыла вверх и скрылась в ночи.

Он же продолжал стоять неподвижно. Лишь жаркое пламя вновь появилось в глазах. Из недр донесся приглушенный рык, не похожий на глас ни одного существа. Рык, к которому примешалось стрекотание гигантского кузнечика.

Тишину Пелузия разрезал тихий, зловещий шепот:

— Заххак.

Глава 11

Он жаждал. Жаждал этого больше всего на свете. Вскочить. Пересечь одним прыжком весь зал и изрубить Камбиза на куски. На глазах у собравшихся. Пусть. Пусть потом он умрет, но избавит любимую от проклятого деспота!

Непонятная сила удержала его. Не дала совершить опрометчивый поступок. Быть может, то была надежда. Надежда на то, что еще можно все исправить.

Чтобы не искушать судьбу, Рустам покинул пир сразу после Камбиза. Мрачнее самой ночи, он пробирался по темным улочкам Пелузия, где еще не везде убрали тела, и жуткими пятнами застыла кровь.

У него не оставалось выбора — нарушить приказ царя, значит подвергнуть свою жизнь опасности. Еще больше отдалиться от цели, к которой он сейчас так близок. Если же удастся исполнить веление владыки, тогда… тогда и настанет подходящий момент для удара. Потому нечего ждать. Следует отправиться на запад, в оазис Амона, как можно скорее. Все равно египетские войска рассеяны, а остатки сил будут заняты отражением атаки на Мемфис. Чтобы пробраться через редкие заставы и дельту Нила хватит и нескольких отрядов. Рустам решил покинуть основной лагерь перед рассветом. Чем быстрее он вернется с победой, тем лучше… для нее.

Все мысли Рустама были только о Роксане. Настолько те кружились вокруг царевны, что перс стал забывать другую, не менее важную цель — исполнить последнюю волю Кира Великого и искупить вину перед ним. Теперь в глазах перса это стало одним целым. И в погоне за этим он совсем забыл о Бардии. Об угрозе, о которой предупреждала Атосса. Рустам ничего не видел вокруг себя. Ничего и никого… кроме нее.

— Мы отправляемся в путь перед рассветом, — хмуро бросил он своему помощнику, когда вернулся в лагерь и приблизился к шатрам своих воинов.

Тираз, опытный и бывалый боец уже в летах, с проседью в бороде, задумчиво воззрился на командира.

— Куда? — тихо поинтересовался он.

— В оазис Амона. Это в пустыне к западу от Нила.

— Слышал о нем. Но разумно ли разделяться и идти в тыл врагу, пока Мемфис не взят?

— Это приказ, — отрезал Рустам, — он не обсуждается.

Тираз вздохнул и затушил искру, выскочившую из костра.

— Чей?

— Царя.

Рустам уже хотел войти в свою палатку, когда в спину прилетел вопрос:

— Точно царя? Или, быть может, твой?

Конник медленно обернулся через плечо:

— Имеет значение? Ты обязан выполнять любой из них.

Тираз не стушевался, усмехнулся:

— Я-то обязан. Да только не припомню, чтобы ты так рвался исполнять волю повелителя… нынешнего.

Рустам, все также медленно, выпрямился. Подошел к костру и обдал товарища холодным взглядом.

— Мы, — начал чеканить конник, — выходим перед рассветом. Все.

— Как скажешь, хазарапати, — Тираз затушил еще одну искру, — как скажешь. Мы по-прежнему тебе верны. Ты достойный воин. Но не держи нас за дураков.

Перс нахмурился:

— О чем ты?

Его товарищ с горькой улыбкой воззрился на него снизу вверх:

— Да видно все. И надо сказать спасибо Ахура-Мазде, что Его Величество ослеплен собственной славой, потому не замечает, как ты на нее смотришь. Но у других-то глаза открыты.

Рустам побледнел, сжал руки в кулаки, однако ничего не ответил.

Тираз опустил взор и посмотрел на костер. На то, как язычки пламени лижут сухие тростинки. Задумчиво произнес:

— Мы пойдем за тобой. Великий Кир любил тебя, и ты его тоже. Этого нам достаточно. Но если вдруг решим, что ты безумен, — воин поднял взгляд на Рустама, — наши дороги разойдутся.

Конник, не сказав ни слова, развернулся, резко дернул полог шатра, да так, что чуть не оторвал его, и скрылся внутри, провожаемый грустным взором Тираза. Тот задумчиво хмыкнул и вернулся к созерцанию костра.

Рустам же долго ворочался и не мог уснуть.

Он не безумец! Разве любовь и жажда справедливости может быть безумием? Нет!

***

Пламя тихо потрескивало в треножниках, эхом разлетаясь по широкому залу с высоким сводом, что подпирали массивные колонны, среди которых сгустился мрак. Такой же непроглядный, как над всем Египтом. Лишь трон, обитый золотом, сиял, подобно звезде. Сейчас место властителя пустовало. Сам фараон медленно вышагивал по красному ковру с рисунками желтых скарабеев. Со стороны могло казаться, Псамметих спокоен и собран, но в его движениях читалась скованность, нервозность. Владыка долины Нила то и дело теребил нижнюю часть лица. Сейчас его не венчала церемониальная бородка. Лишь золотая диадема в виде кобры, надетая поверх платка в сине-желтую полоску, напоминала о статусе живого бога.

В десяти шагах от владыки стоял его советник Уаджгорреснет. Почтительно склонившись и сцепив руки перед собой, он исподлобья наблюдал за метаниями повелителя. Темный парик свисал у вельможи чуть ли не до плеч. Карие глаза, подведенные черной краской, пытались узреть истинные чувства фараона, однако лик того оставался непроницаем. Псамметиха выдавали лишь движения.

— Как долго Мемфис сможет выдержать осаду, если таковая случится? — спросил повелитель.

— Божественный желает услышать честный ответ? — осторожно поинтересовался Уаджгорреснет.

Не переставая вышагивать, Псамметих бросил косой взгляд на советника:

— В этот мрачный для всего Египта час я жду лишь правды.

— Недолго, Твое Величество.

— Разве запасов пропитания не достаточно? — нахмурился фараон. — Амбары полны зерна.

— Последние годы выдались скудными на урожай, — напомнил вельможа. — Не так уж они полны, Божественный.

— Почему я узнаю это лишь сейчас, когда враг на пороге дома?!

— Божественный желает услышать честный ответ? — вновь повторил Уаджгорреснет, не поднимая головы.

Псамметиху показалось, что в тоне советника проскочила ирония. Он на несколько секунд задержал взгляд на вельможе, потом мысленно отмахнулся. Сейчас предстояло решать насущные проблемы. Сухо произнес.

— Желаю.

— Твое Величество в последние годы оказался очарован эллинами. Их культурой и методом ведения войны. На дела хозяйства времени не оставалось.

— Мне слышится в твоих словах упрек. Неужели осуждаешь ты меня?

— Как я могу осуждать бога, Твое Величество? Только тебе известно, что достойно внимания, а что — нет. Просто я называю причину, по которой амбары не так полны, как того хотелось.

— И прав был я, что занимался армией. Видишь, враг пришел на наши земли.

— И все равно мы потерпели неудачу, — тихо добавил Уаджгорреснет.

Фараон не ответил. Оного на слова советника просто не нашлось. Враг оказался слишком хитер. Слишком коварен. Такому эллины Псамметиха не учили.

Вельможа же решился добавить:

— Но даже если бы амбары ломились от зерна, Мемфис все равно не продержался бы долго.

— Откуда такую уверенность черпаешь ты?

— Пелузий пал за два дня, — при этих словах фараон помрачнел, — персы не станут устраивать длительную осаду. Их слишком много, и их царь не будет жалеть своих воинов. Нас задавят числом при штурме. А греков под рукой уже нет.

— И что, значит, все? — непроницаемая маска таки слетела с лика фараона. — На земли Та-Кемет навечно упала тьма?!

Теперь уже Уаджгорреснету нечем было ответить повелителю. Советник поджал губы, промолчал.

Псамметих сделал еще несколько шагов, потом остановился. Посмотрел на склонившегося советника. Отчаяние, безнадежность придали повелителю сил. Словно зверь, загнанный в угол, он решился биться до конца. Ибо терять было уже нечего.

— Скажи мне, верный друг, флот священный наш все еще стережет входы в дельту?

— Да, Божественный. Я сам руковожу морскими силами. Их немного потрепало под Пелузием, но они по-прежнему готовы к бою. Пока на море все спокойно.

— Тогда вот мое священное веление. Отправь гонцов — одного на юг, в Фивы. Пусть созывает там войска, что придут сюда на помощь. Второго — в храм Амона-Ра. Нужны молитвы, во славу и спасение земли нашей.

— Будет исполнено, Твое Величество.

— Запереть на засовы все врата. Без боя я Мемфис не отдам. И никуда не побегу я более. Разделю несчастья рядом с народом своим.

— Да живешь ты вечно, Божественный! — тихо, но торжественно молвил Уаджгорреснет.

Псамметих не придал этим словам значения. Он слышал их столько раз, что иногда они начинали скрипеть на зубах, подобно песку. Столь же привычному взору, как льстивые речи слуг — слуху.

Больше не глядя на советника, фараон направился прочь из тронного зала. Его осанка была по-прежнему горда и величественна. Лишь слегка сутулые плечи напоминали о тяжком бремени, свалившемся на них. Ноги в легких сандалиях почти бесшумно ступали по ворсинкам. Не провожай Уаджгорреснет фараона взглядом, тот мог удалиться совершенно незаметно.

Вельможа остался один, если не считать стражу, скрывавшуюся в тени среди колонн. Телохранители фараона неусыпно бдели во дворце. Задумавшись ненадолго о чем-то своем, советник также покинул зал.

***

— Принесите моей дочери весть, — молвил фараон, неспешно проходя мимо стражи у подножия лестницы в покои, — что желаю видеть я ее пред очами своими.

— Божественный, она сейчас в саду, — склонившись, ответил один из копьеносцев.

Псамметих, уже шагнувший на первую ступень, обернулся:

— В саду? Сейчас? Когда на небе уже сверкает звезда Осириса?

Воин хотел было ответить, но повелитель отмахнулся:

— Я сам найду ее.

Ночь выдалась тихой и прохладной. Город словно укутала дрема. Болезненная, дающая лишь призрачную надежду забытья. Все замерло перед ожиданием неминуемого. Только кваканье лягушек с болот к северу эхом разносилось в безмолвии.

Псамметих прошел мимо пруда с чистой водой, в которой отражалось темное небо и кроны пальм. Дорожка, вымощенная песчаником, шла меж смоковниц, раскинувших пышные ветви с плодами. По правую руку угадывались очертания стены, по левую — дворец. Спереди же доносился запах свежести, облегчавший чувство духоты. Скоро фараон увидел еще один пруд, с белыми цветами лотоса. Дочь была там. Она сидела на одной из скамей и, кажется, смотрела на звезды. Облегающее белое одеяние отливало серебром в свете луны.

Фараон на мгновение остановился, затем подошел к скамье:

— И почему не пребываешь ты в объятиях сна?

Нитетис вздрогнула, вскочила, только тогда заметила отца и, нарушив все нормы приличия, крепко прижалась к его груди. Через миг почувствовала руки фараона на спине.

— Для меня нет объятий слаще, чем твои.

Псамметих улыбнулся поверх ее головы:

— Неужели так до сих пор? После всего, что совершил я?

— Что ты такое говоришь?

Она чуть отстранилась и всмотрелась в знакомое лицо, на котором в последнее время прибавилось морщин.

— Я отдал тебя в жены чужеземному царю. Подверг опасности жизнь твою. Ту, которую оберегать должен вечно. А теперь… привел захватчиков в свой дом, не сдержал их у порога.

— Нет в этом твоей вины, слышишь?! Нет! — в голосе Нитетис зазвучали слезы. — Кир был достойным мужем и царем! Это его сын — проклятие всего мира!

Псамметих тяжко вздохнул, провел пальцами по роскошному парику дочери:

— Жаль, что стал он царем, а не брат его, что помог бежать тебе.

Нитетис вздрогнула и отвернулась. Посмотрела на пруд, в котором словно увидела отражение Бардии. Его огненный, прожигающий взгляд. Взгляд, внушающий животный трепет. По телу пробежал озноб. Девушка уткнулась лицом в грудь отца.

— Я чувствую, что холодно тебе, — молвил он, — идем в покои.

— Нет, — тихо прошептала она, — не холодно. Уже нет. Когда ты рядом. Прошу, давай побудем здесь. Я не знаю… — ее голос предательски дрогнул, — настанет ли подобная ночь еще когда-нибудь.

Псамметих закусил губу до крови. Слова дочери били, как ножом в само естество. Фараон постарался ничем не выдать горечи. Заставил сердце биться ровно, дабы Нитетис не заметила и не услышала ничего. Продолжая гладить ее по голове, он молвил:

— Почему помог же он тебе?

— Кто?

— Бардия, царевич тот, — Псамметих слегка нахмурился, — ведь если б не он, не видел б я тебя сейчас. И Та-Кемет лежать бы уже в руинах.

— Не знаю. Я не знаю…

Нитетис и вправду не знала. Она лишь помнила, как могучий воин явился к ней в покои и посоветовал бежать, оказал помощь. При этом внушал столь сильный страх, что подумать о его поступках царевна смогла лишь несколько дней спустя. А когда обратилась к этому, то не нашла причин.

— Он ведь супротив брата своего пошел, — размышлял вслух фараон, — и если так, почему не предал его в ходе битвы? Что движет им? — Псамметих вяло качнул головой. — Не ведаю я.

— Он внушает страх, — прошептала дочь, — я боюсь его. И не потому, что он самый сильный муж, которого я когда-либо встречала! Он… он… — девушка задрожала, не договорив.

Отец снова тяжко вздохнул. Поступок Бардии, как и сам персидский царевич оставались тайной. И пока не было способов ту разгадать. Но слова Нитетис отложились в памяти.

— Раз боишься… все равно к тому все шло. Я велел гонцу отправиться на юг, собирать армию новую. И желаю, чтобы ты вместе с ним отправилась. Опасно нынче в Мемфисе находиться.

— А как же ты?! — она вновь отстранилась и посмотрела на него.

— А я здесь останусь, со своим народом. Один раз я уже бросил детей своих. Но больше такого не случится.

— Нет, — пальцы дочери вцепились в спину фараона, — я не уеду. Не брошу тебя. И брата. Здесь мой дом. Все, что я люблю! И если потеряю… то нет мне радости быть среди живых!

— Больно ты мне делаешь речами своими, — прошептал Псамметих.

Нитетис ответила. Негромко, но с таким пылом, что тот обжег не хуже настоящего огня:

— А мне больно слышать то, что ты говоришь! Я не для того вернулась в Та-Кемет, чтобы вновь все потерять! Я никуда не уеду! И ты не заставишь меня! Иначе сама брошусь на меч!

Она крепко вжалась в него, фараон ответил на объятия. И сердце его обливалось кровью.

Так они стояли долго. На фоне пруда, объятые серебристым светом. Играли тени, распространялся мрак. Где-то там, далеко, бог солнца Ра вел борьбу со своим извечным врагом — гигантским змеем Апофисом, который жаждет поглотить солнце. И в тот миг Псамметиху казалось, что на сей раз великое божество не выйдет из схватки победителем, и на землю Египта прибудет вечная тьма.

***

Но солнце взошло. На рассвете его лучи отразились от белых стен Мемфиса, заставляя те сверкать еще ярче. Люди выходили на улицы, шли на рынок, занимались привычными делами. Старались показывать вид, что ничего не происходит. Но, как самого фараона накануне, их выдавали движения. И странный блеск в глазах. Испуг. Тревога. Натянутые улыбки или серьезные, хмурые лица.

Видимое спокойствие вдребезги разлетелось, подобно хрупкому сосуду из глины, когда в гавань Мемфиса вошло судно под красным парусом, на вершине мачты которого реяло персидское знамя.

Фараон находился в казармах гарнизона вместе со своим сыном Псамменитом, когда до него дошли вести об этом. Мемфис походил на разъяренное осиное гнездо, а судно захватчиков — на палку, которой сумасбродный путник решил в нем поковырять.

Псамметих тут же отправился во дворец и велел немедленно доставить к нему Уаджгорреснета. Последний явился так спешно, как только мог и застал повелителя крайне рассерженным. На сей раз он восседал на троне, сжимая символы власти — крюк и плеть — да взирал сверху вниз на вельможу. Тот решил не искушать судьбу и пал ниц перед воплощением бога.

— О, Божественный, я явился по первому твоему зову…

— Еще вчера, — минуя всякие приветствия, начал фараон, — я спрашивал тебя, стережет ли флот твой дельту Нила?

— Он по-прежнему там, Божественный, — не поднимая лица от ковра, проговорил Уаджгорреснет.

— Тогда как ты объяснишь, что судно чужеземное сейчас входит в нашу гавань?!

Гнев прорезался в тоне повелителя. Советник поспешил выложить все, как есть, дабы не навлечь на себя царский гнев.

— Божественный, на этом судне почти нет воинов. Они — послы персидского царя и прибыли передать его… — вельможа чуть не сказал «волю», но вовремя спохватился, — слово.

— И ты пропустил врага в долину, даже не посоветовавшись со мною?!

— Я подумал… — залепетал советник, — мы не в том положении, чтобы не выслушивать… врага. Вдруг он захочет мира?

Лицо Псамметиха исказилось гримасой ярости. Вельможа этого не видел, но почувствовал по дрожащему голосу повелителя.

— Что ж, приму я его послов и выслушаю речи, что польются с уст их. Но не станут они для меня ни медом, ни пивом сладким. Преклонения от Та-Кемет они сегодня не дождутся.

— Ты — свет разума, Божественный!

— Надеюсь, больше никого за ними ты не пропустил?

— Нет, Твое Величество. Только судно с послами.

— Хорошо. Ибо больше никого не пропустишь ты. Я лишаю тебя титула командира флота. И благодарен будь, что в живых остаешься ты!

Каждое слово фараона заставляло вздрагивать Уаджгорреснета, словно Псамметих бил его своей плетью. Когда же голос повелителя, усиленный эхом, рявкнул на весь тронный зал, сердце чуть не ушло в пятки.

— Вон!

Советник спешно прополз на коленях с десяток шагов, не рискуя поднять головы, и только потом вскочил да побежал к выходу. Ему чудилось, что стража фараона вот-вот выскочит из-за колонн и пронзит его острыми клинками. Но все, что его пронзало, так это испепеляющий взгляд Псамметиха, направленный в спину.