Хьюстон и Птица. Часть вторая. Миа
Глава 1 Ее звали Миа
Ее звали Миа, и она была девушкой особенной. Не в том плане, что с ней было что-то не так, с внешностью или там со здоровьем. Нет, с этим как раз все было в полном порядке, о чем довольно красноречиво говорил ее весьма цветущий и привлекательный вид. А в том смысле, что держалась она всегда особняком, зная себе цену. На факультете отношение к ней тоже было особенным, как к звезде или наследной принцессе. Впрочем, она такой и была. Ее родители - владельцы собственной строительной империи, одни из самых влиятельных людей в нашей сфере. И, угадайте, кто за свой счет оборудовал лабораторию промышленного дизайна и сделал еще много-много всего для нашего института. Странно, что их портреты, как почетных благотворителей еще не висели где-нибудь на стене в зале славы факультета или кабинете декана.
Но если быть совсем справедливым, то Миа свои оценки зарабатывала не только громкой фамилией. Училась она неплохо, не блестяще, но и не так, чтобы посредственно. Могла бы и лучше, если бы не почти демонстративное безразличие к учебе. Например, нередко опаздывала на пары, а то и вовсе пропускала, или сидела на лекциях в наушниках, наслаждаясь музыкой. Что она и делала сейчас, пока я распинался перед аудиторией со своим докладом по особенностям архитектуры эпохи Возрождения. Впрочем, явление это было таким естественным и привычным, как листопад осенью или снег зимой. За те три года, что мы проучились на одном факультете, она ни разу не проявила ко мне какого-либо интереса. Также, как и к основной массе сокурсников, общаясь только с избранным кругом, что в общем никак не сказывалось на жизни в целом. Поэтому гораздо больший шок я испытал, когда, подняв в очередной раз от конспекта с тезисами глаза и машинально пробежав ими по лицам, вдруг напоролся на ее пристальный и будто удивленный взгляд. Я даже слегка забеспокоился, заподозрив что допустил какой-то глобальный ляп или у меня что-то не так с одеждой. Однако, взгляды остальных слушателей хранили прежнее, немного сонное выражение. Поэтому я успокоился, и закончив доклад, отправился на свое место.
По дороге заметил, что она проводила меня взглядом и даже убрала куда-то наушники. Это была последняя пара, и после звонка толпа, высыпав в коридор, устремилась к гардеробу. Я немного замешкался у окна, привычно пережидая пока схлынет основная масса самых нетерпеливых, и начал рыться в рюкзаке, пытаясь нашарить свой номерок, имевший дурную привычку заваливаться на самое дно или прятаться между толстыми тетрадями с конспектами и институтскими учебниками, так что приходилось порой немало повозиться, прежде чем удавалось нащупать его в недрах, забитого до отказа «Челледжера». Я уже почти настиг этот капризный кусок толстого гладкого пластика, когда над ухом раздалось:
- Привет!
Поднял голову и увидел стоявшую передо мной Миа, которая вертела на пальце плоское серебристое кольцо с ключами и брелоком – миниатюрной эйфелевой башней, по виду - золотой. Она улыбнулась вполне дружелюбно, и я невольно обернулся, чтобы посмотреть, не стоит ли за моей спиной кто-нибудь из ее знакомых. Но за спиной никто не стоял, и она смотрела прямо на меня, так что мне ничего не оставалось только как ответить:
- Привет.
Прозвучало это как-то неуверенно, и я смущенно закашлял. Уголки ее ярких губ снова слегка приподнялись, обозначив улыбку, и она спросила, надменно вздернув подбородок:
- Тебя, кажется, зовут Эрик? Я – Миа.
Я ошарашено посмотрел на нее, потом сказал:
- Я знаю.
Она перестала звенеть ключами, поправила на плече лямку своего рюкзачка, скользнула по мне, как будто небрежным, но в тоже время, оценивающим взглядом и сказала:
- Отличное было выступление. Ну, пока, Эрик.
Мое имя она произнесла чуть нараспев, то ли с насмешкой, то ли с издевкой, я признаться не понял, так был обескуражен ее внезапным вниманием. Потом она довольно усмехнулась и пошла, едва не задев меня плечом и на мгновение обдав нереально вкусным ароматом духов, видимо очень дорогих.
- Спасибо, - пробормотал я ей вслед. – Пока.
Она шла, покачивая стройными, округлыми бедрами, которые мягко облегала узкая темно-бордовая юбка. Эти ритмичные движения завораживали и казались почему-то чуть нарочитыми. Длинные, очень светлые волосы, ровной, блестящей волной как шелковая накидка струились с головы на плечи и спину, отчетливо выделяясь на угольно-черном фоне джемпера. Через несколько метров Миа внезапно обернулась, я не успел отвести взгляд и покраснел как мальчишка, которого застали за чем-то нехорошим. Мы встретились глазами и, мне почудилось, что она подмигнула. Хотя вероятнее всего, она просто сморгнула соринку. Когда Миа ушла, свернула по коридору на лестницу, ведущую вниз, к гардеробу, я, плюнув про себя, постарался выкинуть из головы это не поддающееся разумному объяснению происшествие, списав его на странности женской природы, выкрутасы которой порой ставили меня в изрядный тупик. Но дело на этом не закончилось.
Она не проявляла ко мне откровенного интереса, иногда едва заметно кивала при встрече и улыбалась как бы случайной, рассеянной улыбкой, непонятно к кому обращенной и почти неуловимой. Однако, в те моменты, когда на мою долю выпадало сомнительное удовольствие публичного выступления, я часто ловил на себе ее пристальный, серьезный взгляд. И порой мне казалось, что она даже внимательно слушала то, что я говорил. Несколько раз Миа, проходя мимо негромко бросала: «привет». И мне каждый раз хотелось обернуться, чтобы убедиться, что этот привет не адресован кому-нибудь другому. Однажды она поинтересовалась какую тему я взял для курсовой и получив ответ, отошла, оставив меня гадать, зачем ей было это надо. Не сказать, чтобы меня это особенно занимало. Мне в то время хватало своих забот, чтобы еще ломать голову над причудами небожителей.
Глава 2 Необычное предложение
На календаре был октябрь. Стояла сухая, не по сезону теплая погода. Днем температура держалась на нуле, словно не знала куда ей качнуться в плюс или в минус, а ночью легкий морозец красил инеем пожухлую, но все еще зеленую траву, так что утром она влажно блестела, отогреваясь на солнце. В этом году уродилось необыкновенно много рябины. Молодые деревца в городском сквере, выгибали дугой тонкие темно-коричневые ветки, истекающие гроздьями ягод, сочных и свежих, с легким серебристым налетом поверх ярко-оранжевой, как зарево закатного пожара, поверхности. Этот закатный отблеск ложился и на перистые листья, окрашивая остатки еще недавно кудрявой, пышной зелени в совершенно невероятные по красоте цвета. После занятий я любил гулять в одиночестве в этом тихом малолюдном уголке, любуясь осенним буйством красок. Бродил по дорожкам среди пламеневших рябин, берез, до самых макушек, обсыпанных ярким червонным золотом, которое неизбежно скоро стряхнет беспечный озорник-ветер на землю, а там заботливо приберет это призрачное сокровище старуха-зима под свой снежный подол, где суждено ему безвозвратно поблекнуть и истлеть. В лицо мне, словно письма из прошлого, летели желтые листья, застревая в карманах куртки, складках рюкзака. Я шел и думал, вот опять пришла осень, вновь завершился в природе привычный и неизменный цикл рождения, цветения, приношения плодов и увядания. Все повторяется раз за разом, таков закон этого мира. Все повторяется, но ничего нельзя вернуть. Нельзя вернуть ушедшее как бы не хотелось. Осень вновь была со мной, а Птица очень далеко, и, вернее всего, уже забыла о своем нелепом, неуклюжем друге, так и не сумевшем сказать ей как много она для него значит. Я думал об этом каждый год. Каждую осень воспоминания одолевали меня с новой силой, память пробуждалась и лишала покоя, вызывая к жизни призраков прошлого. Память – то единственное, что осталось мне от Птицы, то что еще связывало меня с ней.
Когда было время я приходил сюда с этюдником, устраивался в стороне от торных троп, по которым сновали люди, и старался воссоздать на бумаге окружающую меня гармонию, пока от холода и пронзительного ветра не начинали коченеть руки, и мазки получались слишком небрежными. И почти каждый день выбирался в этот уютный сквер на пробежку. Я полюбил бег не сразу, постепенно вошел во вкус, уже не задыхался, чувствуя себя китом, выброшенным на берег. Когда перестало обморочно темнеть в глазах после очередного километра и в движениях появилась долгожданная легкость, начал получать настоящее удовольствие, впитывая на бегу красоту окружающей меня природы, которая менялась от сезона к сезону, заставляя проживать эти изменения вместе с ней.
Я полюбил этот сквер еще и за то, что располагался он за пределами студгородка и здесь редко можно было встретить знакомых. На скамейках, в теплое время года, сидели в основном пожилые люди. Они приходили сюда из окрестных домов, таких же старых, как и их жильцы. Вскоре я стал узнавать их издалека. Первую от входа лавочку облюбовали два старичка, ведя шахматно-шашечные баталии на обшарпанной деревянной доске в черно-желтую клеточку. Причем один из них был всегда оживлен и весел, я часто слышал его высокий, тонкий смех и такой же голос, когда пробегал мимо. Его друг, а было видно, что они давние друзья, держался более сдержано, лишь иногда кивал головой, слушая болтовню товарища, и почти не отрывал взгляда от поля сражения.Неизменно по вторникам и четвергам, пока было тепло, на скамейке в глубине сквера сидел мужчина, по виду бывший преподаватель, держа в руках солидный томик в твердом переплете.
Была еще компания бабушек. Они всегда появлялись примерно в одно и то же время, между шестью и семью часами, садились на одну и ту же скамейку и вели неспешные обстоятельные беседы. Приносили с собой еды и между разговорами кормили нескольких бездомных кошек и котов, обитавших здесь же в сквере. А зимой неторопливо прогуливались по аллеям, держа друг друга под руку. Я обгонял их на бегу, и они смотрели мне вслед. От этих престарелых подруг веяло теплом и уютом, долгими посиделками за чашечкой чая, крепкой испытанной дружбой, чем-то почти семейным. Они не обращали на меня внимания, когда я трусил мимо них, лишь ненадолго прерывали свои негромкие диалоги и теснее прижимались друг к другу, давая мне дорогу. Такая компания меня устраивала.
Однажды вечером я возвращался с очередной пробежки, ломая голову, как лучше поступить: сразу зайти в магазин, купить что-нибудь на ужин, или все-таки сначала забежать в общагу, принять душ или хотя бы переодеться. Второй вариант был предпочтительнее, но тогда я не успевал до закрытия и рисковал оставить нас с Максом, моим соседом по комнате, голодными. Тем более, что была моя очередь идти за продуктами, и я знал, что Макс, положившись на мою добросовестность, допоздна проторчит в библиотеке. Надеясь, что от меня не так уж сильно пахнет потом, я совсем было решил забежать сначала в магазин, небольшой продуктовый супермаркет в паре улиц от общаги, как вдруг услышал череду коротких, резких гудков, раздавшихся со стороны проезжей части, по обочине которой я шел. Они автоматной очередью разорвали безмятежную вечернюю тишину этого спокойного квартала, заставив редких прохожих тревожно вытянув шеи озираться по сторонам, и сразу вслед за этим рядом со мной притормозил серебристый автомобиль, фантастически прекрасный, словно космическая гончая, с плавными изгибами корпуса, мерцающими габаритными огнями, сияющими в свете фонарей стеклами, одно из которых медленно и плавно опустилось и в окне показалось личико моей однокурсницы, обрамленное длинными светлыми волосами. Автомобиль у Миа был таким же особенным, как и она сама. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, а потом она произнесла:
- Эрик, можно с тобой поговорить?
- Эээ, в общем, да, - я в замешательстве таращился на нее, продолжая стоять на месте. Наша встреча здесь с Миа была также вероятна как встреча пингвина с белым медведем. Но не могла же она следить за мной. Миа вздохнула и сказала уже с некоторым раздражением в голосе:
- Может присядешь, я не кусаюсь.
Она приоткрыла дверцу и мне ничего не оставалось, как чертыхнувшись про себя, принять ее приглашение. Дверь я не стал прикрывать до конца, надеясь, что усилившийся запах пота – это просто моя паранойя, и возможно, на счастье, у девушки заложен нос. Да и вообще, ничего страшного, мы ведь не на светском рауте. А в свое свободное время свободный человек свободен пахнуть как сочтет нужным. Если, конечно, ему безразличны чувства окружающих. Тем более, что в данной ситуации я больше ничего не мог поделать, и поэтому решил не терзаться лишней рефлексией. В конце концов я не рассчитывал этим вечером ни на какие приватные беседы. Но несмотря на такие дерзкие мысли, все равно чувствовал себя довольно неловко, и возможно, поэтому, да еще от растерянности, согласился, не подумав, на предложение Миа, с которого вся эта история и началась.
- Эрик, - сказала она, когда я уселся на мягкое, упругое сиденье, рядом с ней, - ты ведь уже разобрался с программой, о которой нам рассказывали на прошлой лекции, помнишь, там еще что-то про ссылку на скачивание говорили.
- Да, там не сложно, все по этапам разложено.
- Да? А вот у меня никак не выходит, такая ерунда получается. Может я что-то не так делаю. Ты не мог бы мне помочь?
- Да, без проблем, давай твой ноут. Сейчас покажу.
Она задумчиво помолчала, потом перекинула на одно плечо волосы, так искренне и проникновенно посмотрела мне в глаза, словно собиралась сказать нечто очень важное. Да так, собственно, оно и было:
- Нет, не здесь, лучше дома. У меня нет тут мобильного интернета. У тебя найдется время, если я попрошу тебя прийти ко мне, ненадолго.
- Сейчас? – спросил я, надеясь, что она не расслышала отчетливо прозвучавшую в моем голосе панику. Тащиться к девушке, пусть даже и по делу, грязному, уставшему, в пропотевшей одежде я был не готов ни морально, ни физически.
- Нет-нет, - она замотала головой. – Можно завтра. Да лучше всего завтра, часов в десять вечера, ты не против?
Я едва не воскликнул: «Так поздно?», но сдержался. Мало ли какие у такой особы как Миа могут быть дела в течение дня помимо учебы. И прикинув про себя, что в любом случае успею на обратный автобус, кивнул:
- В десять, так в десять… А куда?
Она улыбнулась с некоторым торжеством и назвала адрес. Хм, ну да, район престижных новостроек, кто бы сомневался. Потом она записала мой телефон, на случай если у нее поменяются планы, и как бы между прочим, спросила:
- Тебя подвезти? Где ты живешь?
Я почему-то снова смутился и пробормотал, что не надо, я почти дома. Она равнодушно кивнула:
- Как хочешь.
На том мы и расстались. Перед тем как уехать, она снова выглянула в окно и попросила не распространяться о ее маленькой просьбе. Объяснив это тем, что не хочет прослыть глупышкой, которой не место на серьезном факультете. Я пожал плечами и сказал: «Ладно». У меня не было привычки обсуждать свои и, тем более, чужие дела с кем бы то ни было. Эта встреча настолько выбила меня из колеи, что я совершенно забыл, что собирался зайти в магазин за продуктами на ужин и вспомнил об этом только когда увидел, как вытянулось лицо у Макса при виде моих пустых рук.
- Макс, прости, я сейчас сбегаю, что-нибудь куплю, - успокоил я его, развернулся, и побежал обратно в магазин, успев в самый последний момент пробить на кассе пачку макарон и упаковку толстых, аппетитных сарделек.
Глава 3 Неведомые грани бытия
На следующий день, в конце последней пары пришла смс-ка: «Не забыл? Сегодня в десять.» Я не забыл, хотя временами мне становилось немного странно, что Миа именно ко мне обратилась с такой просьбой, но поразмыслив решил не ломать зря голову, тем более, что с программой действительно нужно было повозиться. В назначенный час я стоял перед дверью ее квартиры слегка благоухая хвойным мылом: компенсация за вчерашний прокол. Дом, в котором она жила был не просто большим, а огромным. По фасаду сплошной стеной шли застекленные лоджии, выдаваясь далеко вперед, словно наполненные попутным ветром паруса корабля. Это сходство усиливали разные по высоте корпуса. Венчали многоэтажную постройку причудливые башенки, подсвеченные голубыми прожекторами. На первом этаже здания празднично сияли витринами магазины, какой-то клуб призывно мигал разноцветной неоновой вывеской. Где-то в глубине жилого комплекса пряталась подземная парковка, об этом сообщал светящийся указатель, под тонкой красной стрелкой которого, виднелось предупреждение: «Только для жильцов дома». Во многих окнах ярко горел свет, и все это здание было так необычно и красиво, что я несколько минут, прежде чем войти в подъезд, любовался им, несмотря на дождь, который начал накрапывать сразу, как только я вышел из автобуса. Решив не экспериментировать с лестницей, поднялся на нужный этаж на лифте, сверкавшем хромом и большими зеркалами. Ход у него был плавный и бесшумный. Квартира Миа располагалась в конце длинного, выкрашенного в бежево-коричневые цвета, коридора. Я не сразу нашел ее. Коридор плавно изгибался, видимо повторяя контуры здания, был ярко освещен и просторен, и мои шаги гулко отдавались в его респектабельной тишине.
Когда я нажал на латунную кнопку звонка, из-за двери послышался мелодичный перезвон, а мне в голову вдруг пришла странная мысль, что нужно было купить цветы. Все же я шел в гости к девушке, а такие события принято обставлять всякими торжественными ритуалами и приношениями. Возможно, это была неплохая идея, но я отогнал ее как неуместную, представив, как бы нелепо выглядел мой поступок в ее глазах, словно неуклюжая попытка завязать отношения. Хотя, возможно, ее бы это даже позабавило, как если бы к ней по вызову заявился сантехник в смокинге. Я усмехнулся и тут негромко щелкнул замок, дверь открылась и передо мной предстала Миа в синих джинсах и белом джемпере с высоким воротником, серьезная и как будто немного утомленная.
- О, привет! – непринужденно сказала она, словно я был соседом, каждый день забегавшим к ней за солью и спичками. – Проходи. Я сама только пришла. У мама (она так и сказала, мама, на французский манер) сегодня день рождения, пришлось задержаться.
Я тоже поздоровался и прошел в квартиру, снял и пристроил на вешалку куртку, там уже висел на плечиках дорогой кожаный плащ Миа. Внизу на специальной полочке стояли ее сапожки, такие чистые, что казалось их хозяйка не шла по земле, а парила над ней. Впрочем, передвигалась Миа большей частью на машине, так что ничего удивительного. Я пристроил свои забрызганные грязью ботинки, как можно ближе к порогу, чтобы они не запачкали выложенный пестрым кафелем пол. В большой, освещенной лишь стильным металлическим торшером комнате, куда я прошел вслед за Миа, было просторно и уютно. Мне как-то сразу там понравилось. Было видно, что это настоящий дом. У широкого окна, задернутого легкой прозрачной занавеской, пристроилась белая кованная консоль, густо уставленная цветочными горшками с обильной зеленью, вдоль одной стены тянулись застекленные стеллажи с книгами, между томиками стояли какие-то безделушки, фотографии в стильных рамочках. На другой стене висело несколько ярких абстрактных картин, в красно-синих тонах, виднелась дверь, ведущая еще куда-то, посреди комнаты возвышался черный кожаный диван, перед ним стоял невесомый журнальный столик с овальной стеклянной столешницей и на ней - плоская круглая ваза изумрудно-зеленого цвета с молочно-белыми прожилками. Стены были выкрашены в жемчужно-серый цвет, что отлично гармонировало со светлой мебелью и зеленью растений. Вот только я не заметил нигде компьютерного стола с соответствующим оборудованием.
- А где компьютер? - растерянно спросил я, обернувшись на стоявшую позади меня Миа.
- Пойдем, - сказала она, - он здесь.
За дверью оказалась спальня хозяйки. Я вошел и чуть не присвистнул от удивления. Совершенно черные стены терялись в мягком полумраке. Небольшой светильник на прикроватном столике давал приглушенный золотистый свет. И от этого комната казалась уютной, великолепно обставленной пещерой. Большая деревянная кровать, тоже черная, была застелена темно-серым плотным покрывалом, поверх которого было небрежно брошено еще одно, уже тонкое, с шелковистым блеском, усыпанное светло-серыми, бордовыми и белыми изысканными цветами. Эти же оттенки повторялись и в расцветке подушек в изголовье. У окна, прятавшегося за тяжелыми темно-красными шторами стояло кресло с высокой спинкой, на подлокотнике которого лежал плед, такого же как шторы глубокого винного цвета. У стены, напротив кровати, расположился антикварный гардероб с резными деревянными дверцами и круглыми золотыми ручками. Ноутбук лежал на кровати и призывно мигал синим огоньком, демонстрируя свою готовность приступить к работе. А над кроватью висела огромная черно-белая фотография, на которую я сразу завороженно уставился. Там, высоко вскидывая тонкие, жилистые ноги и вытянув изящную сильную шею, застыл в стремительном беге белоснежный, с серебряной летящей гривой единорог. Сказочно-прекрасный и нереально реальный.
- Располагайся, чувствуй себя свободно, - Миа кивнула на кровать, - я люблю здесь заниматься.
Я, честно сказать, немного растерялся от какой-то откровенно интимной роскоши этой комнаты и, стараясь не наступить на край устилавшего пол белого с пушистым длинным ворсом ковра, сказал:
- Да. Красивая комната, но мне все же лучше в гостиной.
Она приподняла одну бровь и хмыкнула. Я забрал ноутбук и вышел обратно. Устроившись на диване, включил компьютер. Миа некоторое время смотрела на меня, потом произнесла:
- Ты не против, если я переоденусь, жарко.
Я удивленно поднял на нее глаза, с каких пор для этого нужно спрашивать разрешение.
- Конечно.
Она удовлетворенно кивнула:
- Ты тоже снимай джемпер, а то скоро взмокнешь.
Это был разумный совет, и я решил к нему прислушаться, как-то не хотелось опять попасть впросак, тем более, что в квартире действительно было очень тепло. Миа ушла в спальню и надолго пропала. Я слышал, как она хлопала там дверцей шкафа. Компьютер ровно гудел, выдавая нужную информацию. Я уже нашел по ссылке программу и начал ее скачивать, когда она вернулась в комнату.
- Немного подождать надо - сказал я, поднимая голову. Хотел объяснить, что нужно время пока будет идти установка программы и не смог. Слова застряли в горле и я, заткнувшись на полуслове, уставился на свою особенную однокурсницу, чувствуя, как лицо начала заливать предательская краска. Пялился я на нее всего несколько секунд, а потом спохватившись быстро отвел взгляд. Но и этого хватило, чтобы разглядеть все что не было скрыто под очень уж короткими джинсовыми шортами, которые наводили на мысли о залитом солнцем пляже и морском прибое, на фоне которых длинные и стройные ноги Миа, покрытые густым золотистым загаром смотрелись бы очень уместно. Такой же загар покрывал и ее аккуратный плоский живот с темной ямкой пупка, над которой белела кромка свободного белого топа из какой-то очень тонкой, шелковистой ткани. И, судя по всему, больше на Миа ничего не было. Мне действительно стало жарко, хотя джемпер я снял, а под ним у меня была только футболка.
Я стал пристально рассматривать строчки на мониторе, надеясь, что выгляжу не таким уж идиотом со своей раскрасневшейся физиономией, но чувствовал, как безнадежно откровенно заполыхало мое лицо и даже шея, а пальцы перестали попадать по нужным клавишам. Самое разумное, что я мог сделать в этой ситуации и должен был, это, конечно, распрощаться и уйти. Может я так и поступил, если бы не понимал: в глазах Миа это будет выглядеть как-то совсем по-детски или, что ближе к истине, просто до смешного глупо. Поэтому предпочел сделать вид, что ничего особенного в таком виде девушки, я не нахожу. Но боюсь, уже выдал себя с головой, вернее лицом, и мечтал только, чтобы хоть немного перестали так неприлично гореть щеки. Поэтому, когда Миа спросила заботливо-гостеприимным голосом:
- Будешь кофе?
Я согласно закивал головой, не отрывая взгляд от монитора. Она вышла из комнаты, и я немного перевел дух. Несколько раз глубоко вздохнул, решив больше ничем не показывать до какой степени смущен, и соображая, что делать в тот промежуток времени, пока будет идти установка программы. Вскоре повеяло ароматом свежесваренного кофе и вслед за этим крепким, бодрым запахом в комнату, вновь вошла Миа. Я сидел все также пристально изучая как медленно растет синяя полоска на мониторе, наглядно демонстрируя степень загрузки. Поэтому в поле моего зрения появились сначала ее босые ноги с тонкими лодыжками и крепкими гладкими икрами, потом на столик рядом с ноутбуком опустился деревянный поднос с двумя кофейными чашечками, заполненными почти до краев ароматной темно-коричневой жидкостью.
Я пробормотал: спасибо, ухватил чашку за изящную тонкую ручку, сделал хороший глоток и едва не поперхнулся. Кофе оказался обжигающе крепким с каким-то очень странным, терпким, сладким привкусом.
- Что это? – спросил я у Миа, рискнув наконец поднять глаза и стараясь смотреть ей прямо в лицо. Она улыбнулась:
- Это - кофе… с коньяком. Ты ведь не за рулем?
Судя по вкусу, это был скорее коньяк, немного приправленный кофе. Я хотел сыронизировать на эту тему, но решил, что благоразумней будет промолчать. Она присела рядом, очень близко, так что мне захотелось отодвинуться, но я не решился, боясь показаться невежливым или того хуже - испуганным. Чтобы отвлечься, осторожно сделал еще один большой глоток, снова обжег себе язык и горло, зато в голове заметно посвежело и напряжение начало отпускать. Миа тоже взяла бокал. Я допил кофе, отказался от еще одной порции и начал объяснять ей, что делать с программой после установки, чувствуя непривычную легкость в сознании. Надеясь, что дальше девушка справится сама, а я смогу быстрее оказаться на свежем воздухе и немного остыть. Я запнулся только один раз, когда Миа, склонившись к монитору, оперлась рукой о мое колено. Но она запротестовала:
- Нет-нет, Эрик! Я не смогу, я уже пыталась. Ты же обещал мне помочь, так доведи дело до конца.
- Ладно, - сдался я, и чтобы не сидеть чучелом на диване, попросил разрешения посмотреть книги. Она разрешила, и я торопливо поднялся. Облегченно выдохнув, отправился к шкафу, тихо радуясь про себя, что можно чем-то заняться, не отвлекаясь на внешний вид хозяйки. Однако, длилась моя передышка недолго. Минут через пять, когда я только присмотрел себе книжку с заманчивым названием «Хроники забытых городов», Миа немного пощелкала клавишами ноута и раздались волшебные звуки песни группы «Рейнгстон». Мне нравилась эта композиция, она была очень нежная и в то же время яркая, сильная. Миа неслышно ступая босыми ногами по мягкому, длинному ворсу ковра, устилавшему пол, подошла и спросила, наклонив голову, так что волосы золотистой волной закрыли одно плечо:
- Потанцуем?
Я растерялся и почему-то мелькнула в сознании мысль, что она просто не хочет, чтобы я копался в ее библиотеке, боится, что испачкаю или помну что-нибудь. У некоторых людей пунктик насчет этого, насчет своих вещей и чужих грязных рук. Я аккуратно поставил книгу на место, рассчитывая чуть позже вернуться к ней, и повернулся к Миа. Видимо коньяк все же ударил мне в голову, да и неудобно было отказать хозяйке дома, поэтому я согласился, и тут на несколько мгновений завис с поднятыми руками, так как внезапно сообразил, что если положить ладони на талию, как полагается, то придется касаться обнаженного участка между шортами и топом, ниже уже неприлично. Миа вопросительно приподняла брови, и я неловко обнял ее, осторожно пристроив ладони где-то в районе лопаток. Мы медленно кружили по комнате под бархатный голос Тони Куинни, и то небольшое расстояние, еще разделявшее нас, как-то незаметно вовсе сошло на нет. Композиции не прерываясь сменяли одна другую, а мы все танцевали и танцевали, и вскоре танец стал больше похож на тесные объятия. Я чувствовал, как двигалось ее тело под моими ладонями, теплое и гибкое. Ее, ставшее горячим дыхание, щекотало мне шею, будоражило кровь и заставляло нервничать, пробуждая странные чувства, на которые организм реагировал весьма своеобразно. Когда стало совсем жарко, я попытался отстраниться, но Миа внезапно прильнула еще теснее, и ее пухлые губы решительно прижались к моим.
Впервые после Птицы, я с кем-то целовался. Впечатление не было головокружительным, но и неприятным я бы его тоже не назвал. В голове немного шумело от коньяка и охватившего меня волнения. Губы у Миа были теплыми, сильными и целоваться она умела. Это я сразу понял. О чем я думал в тот момент, сейчас уже не могу припомнить точно. Все было словно не по-настоящему, не на самом деле. Поэтому я просто отдался течению под музыку «Биг сити бридж», чья композиция незаметно сменила «Рейнгстонов». И когда «городские бродяги» в третий раз затянули слегка гнусавыми голосами припев о соседской девчонке, что любила вечерами сидеть на крыше и разговаривать с луной, руки Миа соскользнули с моих плеч вниз, и она сделала то, что заставило меня в одно мгновение шарахнуться от нее, так словно меня крепко долбануло током. Впрочем, примерно так я себя и чувствовал, когда, едва не споткнувшись о низенький столик, замер на месте, ошалело глядя на ничуть не смущенную сокурсницу, и тщетно пытаясь усмирить забушевавший внутри огонь.
- О, Эрик! – Она рассмеялась тихим, удивленным смехом. - Неужели, ты действительно до сих пор еще…
- Это, что преступление? - прервал я ее внезапно охрипшим голосом и, стараясь выровнять сбившееся дыхание, стал понемногу пятиться назад, одновременно пытаясь сообразить сколько успела сама Миа выпить щедро сдобренного крепким алкоголем кофе. Судя по ее действиям немало, может даже несколько отнюдь не кофейных чашек. Хотя я и не видел, чтобы она сделала из своего бокала больше одного глотка. Но кто его знает, может он и в таком количестве так на нее действует. Еще не хватало, чтобы меня обвинили потом, что пытался воспользоваться беспомощным состоянием беззащитной девушки. – Знаешь, что, пожалуй, я лучше пойду.
Она не сводила с меня широко распахнутых глаз, взгляд которых между тем, был хоть и слегка шальным, но вполне трезвым.
- Ты на самом деле хочешь уйти? Ты уверен?
Миа подняла руки и несколько картинно откинула назад волосы. И без того короткий топ при этом провокационно приподнялся, заставив меня нервно сглотнуть и отвести глаза.
- Да, уверен, - сказал я нетвердым голосом и оглянулся, пытаясь вспомнить, где оставил джемпер. Мне очень хотелось облизнуть вдруг пересохшие губы, но я сдержался. Зато Миа не торопясь, со вкусом, острым розовым язычком провела по ярко алевшим губам, которые сразу влажно заблестели, и снова не спеша приблизилась ко мне. Взяла мои руки в свои и, приподнявшись на цыпочки, прошептала в самое ухо:
- Не торопись. Это не преступление, это просто недоразумение. И, пожалуй, мы его исправим. Пойдем, не бойся. Я тебя не съем…
- Миа, - я не мог поверить в происходящее. – Ты что, серьезно этого хочешь?
Вместо ответа она мягко, но настойчиво потянула меня в комнату, где за плотно задернутыми шторами едва слышно шелестел о стекло дождь, а с угольно-черной стены смотрел своими темными, все понимающими глазами, белоснежный единорог, застыв в стремительном беге посреди сказочного лесного пейзажа в сумеречной дымке. И я пошел за Миа с чувством, что все это происходит в каком-то другом измерении и не со мной. И до самого последнего момента мне казалось, что это какой-то розыгрыш, и она вот-вот оттолкнет меня с возмущенным возгласом. Но она не оттолкнула, и скоро эта мысль бесследно исчезла. Ее просто смело потоком новых ощущений. Но какая-то часть меня не участвовала в том, что я делал, то ли укрывшись глубоко в подсознании, то ли совсем покинув в это время мое, познававшее неведомые прежде грани бытия, существо.
А потом я стоял под душем в ее квартире, подставив лицо потоку горячей воды и пытался осознать случившееся. Частые струи, дробясь о кожу, крупными каплями стекали вниз по обнаженным плечам, животу, спине, ногам, собираясь на дне ослепительно-белой ванны в ручеек, который с мелодичным журчанием быстро исчезал в сливном отверстии. Я чувствовал себя опустошенным и усталым, в то же время словно парил в невесомости. Миа выдала мне огромное, пушистое полотенце, веселого, солнечно-желтого цвета и, выйдя из-под душа, я тщательно вытерся им, а потом долго всматривался в большое, прямоугольное зеркало, предварительно проведя несколько раз ладонью по его запотевшей поверхности. Всматривался в свое слегка размытое, нечеткое отражение, стараясь, как это ни смешно, уловить возможные перемены. Ничего особенно не заметил, только глаза казались темнее и больше обычного, возможно из-за неестественного лихорадочного блеска.
Когда я вернулся в комнату, Миа уже спала, вытянувшись на боку поверх покрывала, поджав одну ногу к животу и подложив ладони под щеку. Лицо ее, утратив во сне, присущее ему днем особенное, как будто слегка капризное выражение, стало по детски простым и немного мечтательным, добрым. Короткая шелковая ночнушка почти ничего не скрывала. Я вздохнул и накрыл Миа пледом, лежавшем на кресле. Она перевернулась на спину и что-то пробормотала. Я шепнул ей: спи, все в порядке. Потом оделся, разбудил давно уснувший компьютер, установил до конца программу, выключил ноутбук и ушел.
На улице была глубокая ночь. Она парила где-то выше ярко освещенных светом фонарей улиц, пряталась за темными стеклами домов, провалами подворотен, в колодцах дворов. Я шел, накинув капюшон куртки на еще влажные волосы, иногда сходил с тротуара на обочину широкой проезжей части, непривычно пустой в этот глухой час и пытался тормознуть изредка обгонявшие меня попутки. Но им было не до бредущего неизвестно куда среди ночи парня, к тому же весьма вероятно нетрезвого или под препаратами. Никто не хочет себе проблем. Так что мне ничего не оставалось, только как прибавить шагу.
Когда Миа, благоухая ванильным гелем, вышла из душа, то ясно дала понять, что этот вечер ничего не меняет в наших отношениях, и чтобы я ни на что не рассчитывал.
- Я встречаюсь с Алексом, - заявила она, наклонив голову и пропуская через зубчики расчески пряди темных, словно гречишный мед, влажных волос, превращая спутанную копну в ровное гладкое полотно. – Он сын наших давних друзей, будущий атташе, человек моего круга. У нас все отлично и серьезно. А чтобы ты понял, мы не ограничиваем свободу друг друга, каждый имеет право на маленький каприз.
Я сказал: «Ясно», решив, что как-нибудь потом переварю эти откровения, которые, впрочем, не особо шокировали. Я ждал чего-то в этом роде и к тому же видел Алекса. Приятный парень с длинными песочного цвета волосами, высокий и худощавый, одетый неброско, но дорого. Он появлялся иногда на факультете, встречал Миа после занятий. Еще у него была красная спортивная машина. Ну что ж, по крайней мере, все было честно.
Общежитие на ночь не закрывали, ключи от комнаты у меня были с собой, Макса не пришлось будить. Но он все равно проснулся, когда я загремел стулом, неловко наткнувшись на него в темноте, не хотел включать свет, чтобы не беспокоить соседа. Он приподнялся на кровати, всматриваясь в меня, смутно различимый в полумраке комнаты, потом произнес, громко зевнув:
- Ну и кто она?
- Никто, - сказал я вполголоса. – Спи.
Он коротко рассмеялся и проворчал: «Подумаешь, секрет! Еще скажи, что был в библиотеке. Просто интересно: кому, наконец, удалось тебя закадрить…» и вскоре снова сонно засопел. Я тоже лег, но еще долго не мог уснуть, несмотря на усталость.
Глава 4 На следующее утро
Миа проснулась, когда за окном вовсю светило неяркое осеннее солнце, едва пробиваясь сквозь плотную ткань штор. Она откинула плед, сладко и сильно потянулась, напрягая затекшее за ночь тело. Потом задумалась, взяла в руки лежавший на прикроватном столике телефон и стала набирать смс-сообщение, торопливо стуча пальчиком по клавиатуре сенсорного экрана.
- Как ни странно, то, что было между нами ночью – было вау. – Немного поразмыслив, она заменила маленькие буквы в слове «вау», на большие, строчные и стала писать дальше. – Но это ничего не значит. Абсолютно ничего!
Отправив послание, она отложила телефон, но почти сразу тренькнул сигнал ответного сообщения, и она снова взяла его в руки. Он писал: «Да, я понял, еще вчера.» И следом: «Не волнуйся». Она еще раз перечитала скупые строчки, хмыкнула и набрала: «Тебя это не задевает?» Он снова ответил сразу: «Нет, все в порядке». Она нахмурилась и какое-то время сосредоточенно думала, а потом ее палец вновь быстро запорхал по буквам: «Между нами пропасть, и я не собираюсь в нее прыгать и тебе не советую.» Ответ не заставил себя ждать.
- Да, Миа, я же не совсем дебил. Я все понял. У тебя не будет из-за меня проблем.
Она почувствовала облегчение и вместе с тем непонятное недовольство.
- Что ты понял? – набрала она.
- Что не должен как честный человек на тебе жениться, что эта ночь и ты мне приснились, и что вообще мне следует все забыть. Ничего не упустил?
Она прочла сообщение, улыбнулась, прошептав что-то вроде «вот, дурачок», а потом начала писать снова:
- Если начистоту, это я должна сделать тебе предложение. Но этого никогда не будет. Вот такая я дрянь. Да?
На этот раз он не отвечал целых шесть минут, она заметила время по маленькому циферблату в правом углу дисплея, и уже хотела с досадой отложить телефон, как на экране высветилось новое сообщение:
- Миа, перестань, пожалуйста. Я на занятиях и мне уже сделали последнее предупреждение.
Телефон мелодично звякнул снова и появилась еще одна строчка:
- Ты милая и красивая.
Она довольно рассмеялась и принялась набирать ответ:
- На занятиях?! Эрик, да ты чертов отличник!
Он прислал ей веселый смайлик, двоеточие и скобку, а потом отключился…
Глава 5 Новое приглашение
Жизнь пошла своим чередом. Прошло несколько дней. Обычных дней, заполненных обычными делами. Когда Миа вновь появилась на занятиях, она не обратила на меня ни малейшего внимания, так словно та ночь мне действительно приснилась. И было странно думать, что я знаю, как пахнет ее кожа, горьковатым запахом белых экзотических цветов, тонко, едва уловимо, знаю какая она везде нежная и гладкая, помню, как шелковисты на ощупь ее волосы, когда они скользят между пальцев, какие мягкие и теплые, немного солоноватые на вкус у нее губы. Много чего знаю, но вместе с тем, не знаю, что мне теперь делать с этим знанием.
Был конец недели, когда на последней паре телефон, издав короткое сердитое жужжание, известил меня об смс-ке. Я украдкой достал его и осторожно взглянул, стараясь, чтобы это не заметил преподаватель, амбициозный доцент по прозвищу Пингвин, чьи нудные лекции, которые он начитывал тихим, невнятным голосом, неизменно навевали сон и уныние. Чтобы хоть что-то слышать и понимать, я обычно садился у него за первый ряд. Пингвин не терпел, когда на его лекциях кто-то отвлекался, считал за личное оскорбление, и мог запросто выставить нарушителя за дверь. Поэтому я слегка скосил глаза, пытаясь рассмотреть сообщение на маленьком экранчике мобильного.
- Программа не работает, - писала Миа. – Нужна твоя помощь. Сегодня в девять. Адрес ты знаешь.
Кровь бросилась мне в лицо и сердце учащенно забилось. Я вгляделся внимательней. Нет, зрение меня не обманывало, сообщение было от Миа. Мне захотелось посмотреть на нее, чтобы убедиться, что я правильно понял ее посыл, но их группа занималась в другой аудитории. Я немного поразмыслил, потом начал набирать ответ, пытаясь как можно тише щелкать клавишами своего древнего аппарата:
- Я не могу, буду занят.
Отправил и засомневавшись написал:
- Что с программой, в чем проблема?
Через несколько минут снова раздалось негромкое жужжание:
- В тебе проблема. Ты что-то неправильно сделал. Ее глючит.
Странно, что Миа только сейчас мне об этом говорит, подумал я. С нашей встречи прошло больше недели. И мне казалось, что я все сделал правильно, но поручиться ни за что не мог, так как после установки не проверял, как она работает. Как-то забыл об этом, не до того было.
- Проверь на вирусы, - написал я. – Должно помочь. Я правда не могу сегодня.
- Мы вам не мешаем, молодой человек? – раздался над ухом ехидный голос Пингвина. – Что такого увлекательного вы нашли, поделитесь? Возможно, мы отменим занятие, и тоже вместе с вами займемся более насущными и интересными делами.
- Извините, - пробормотал я, убирая телефон в карман. К счастью, он больше не жужжал до конца пары, но я все равно просидел все это время в напряжении. И лишь когда прозвенел звонок, облегченно перевел дух. Но радость была преждевременной. Не успел я подняться, запихнув учебники и конспекты в сумку, как Пингвин, вперив в меня острый как гвозди взгляд своих по-птичьи круглых, черных глаз, зловеще прошелестел:
- А вас я попрошу остаться.
Я внутренне застонал. Кроме всего прочего, его отличала еще и привычка утомительно долго, порой всю перемену, наставлять нарушителя на путь истинный. Причем, возражать ему никто не решался, потому что предстоял экзамен, и Пингвин запросто мог отыграться потом на посягнувшем на его авторитет безумце. Прецеденты были. Зато на его лекциях и семинарах всегда стояла мертвая тишина, так что со стороны казалось, что вещает он в пустой аудитории. Или его слушатели, завороженные негромким монотонным голосом, превратились в каменных истуканов, навеки застыв с выражением тщательно скрываемой муки на юных лицах. Я постарался как можно достовернее изобразить на лице раскаяние и снова сказал, придав голосу должный оттенок отчаяния:
- Простите, больше не повторится…
Особенно симулировать мне не нужно было. Я действительно едва не взвыл от отчаянья, представив, как он может разойтись, не ограниченный временным лимитом перемены. Эта пара была последней и никакой звонок не мог освободить меня от его навязчивого общества. А значит я имел все шансы опоздать на автобус. На Пингвина мои жалкие попытки не произвели никакого впечатления. Он тонко улыбнулся, приготовившись вкусить удовольствие от экзекуции - монолога, произносимого все тем же негромким, усыпляюще-монотонным голосом.
- Учебный процесс, - начал он свою проповедь, сложив шалашиком пальцы рук, словно в благоговейном трепете, - подразумевает максимальную концентрацию внимания обучающихся на тех сведениях, которые они могут подчерпнуть… и т.д., и т.п.
Когда я наконец вырвался из аудитории на свободу с головой распухшей от воспитательно-карательных речей Пингвина, институтские коридоры опустели, и только где-то вдали гремели ведрами уборщицы. Я оделся и, понемногу приходя в себя, вышел на улицу. Подморозило, вчерашние лужи поблескивали свежим ледком, но было пасмурно и скоро начал сыпать снежок. Я поймал себя на мысли, что первый раз в жизни, мне удалось застать начало снегопада. На земле была еще осень, чернела пожухлая трава на газонах, а в воздухе была уже зима. С неба, затянутого серыми низкими облаками, бесшумно опускался на город ее летучий десант. На автобусной остановке, под высоким навесом стояли люди, какие-то подростки громко смеялись, пихая друг друга локтями. Я обошел их и тут передо мной возникла Миа, вынырнув откуда-то из толпы. Я остановился, в очередной раз поражаясь ее умению появляться словно из ниоткуда в самых неожиданных местах. Она серьезно посмотрела на меня своими прозрачными зелеными глазами, цвета морской волны на мелководье, потом сказала, опустив на подбородок отворот теплого серого шарфа, закрывавшего от ветра нижнюю часть ее лица:
- Ты действительно не можешь прийти?
- Миа, - изумленно выдохнул я, - ты что ждала меня?
- Ну вот еще, - фыркнула она. Ветер трепал пряди ее светлых волос, выбившихся из-под шапочки. – Я вовсе не тебя жду. Меня Алекс должен забрать, но что-то задерживается. Так что там у тебя случилось?
- Да так, ничего особенного, - сказал я. – Просто уезжаю сегодня из города на выходные.
- О, - протянула она. – Хорошо. И когда ты сможешь?
- В любой другой день на неделе, если ничего не случится.
- Отлично, тогда в понедельник, вечером. Нет, лучше во вторник, в девять, раньше не приходи, меня не будет дома.
- Договорились, - мне показалось, что в потоке машин замаячил красный спортивный автомобиль. – Но ты все-таки проверь на вирусы…
- Вот сам и проверишь, а мне будет некогда, - нетерпеливо перебила меня Миа и замахала рукой. Она тоже заметила автомобиль. – Мы на два дня едем на Белый склон. Ты знаешь, что это?
- Да, - сказал я, улыбнувшись, - модная горнолыжная база для тех, кто может себе это позволить. Я читал о ней в газете, в разделе светской хроники. И даже видел фотографии, цветные.
Она внезапно рассмеялась, Алекс уже подруливал к остановке, под восхищенные возгласы шумных подростков, а потом со словами: «Здорово тебе от Пингвина досталось. Ах ты, бедняжка!» отступила от меня и, повернувшись, направилась к ожидавшему ее эффектному спортивному авто. Дверь распахнулась, она легко скользнула внутрь, за тонированными стеклами ничего не было видно, но мне почему-то показалось, что я ощутил ее взгляд на своем лице. Я не стал больше ждать и пошел в общежитие, надеясь, что еще успею собраться на последнюю маршрутку, которая должна была доставить меня к Йойо.
Наступил вторник и в девять вечера я вновь стоял перед дверью ее квартиры, нажимая на кнопку звонка с чувством легкого дежавю. В этот раз на Миа было милое домашнее платье цвета корицы, из тонкого матового шелка, перехваченное в талии узким пояском. Оно красиво облегало ее фигуру, заканчиваясь значительно выше колен. Волосы свободно рассыпались по плечам и слегка поблескивали.
- Ну ты будешь проходить или нет? – сердито спросила она, после того как мы поздоровались.
- Да, - сказал я, - просто залюбовался.
Она ничего не ответила, но улыбнулась. Я снял куртку, разулся и посмотрев на нетерпеливо переминавшуюся рядом Миа, вежливо спросил:
- Хорошо отдохнула?
- Замечательно, - небрежно отмахнулась она, не сводя с меня пристального взгляда.
- Так, что там… - начал я, но Миа не дала договорить, закрыв мне рот сначала ладонью, а потом своими губами.
- Ну надо же, а я действительно поверил, что дело в программе, - сказал я ей, после того как мы перестали целоваться.
- Конечно, в программе! Что ты себе вообразил, - с легким смешком ответила она, закинув руки мне за шею и вновь завладевая моими губами, так что я не скоро смог заговорить. – Пойдем, сам увидишь…
- Миа, - укоризненно сказал я ей, когда спустя долгое время, наконец, добрался до ее ноутбука, устроившись на диване. – Признайся, ты, ведь, ее даже не открывала.
- Ну и что, - легкомысленно ответила она. Бросила на спинку влажное полотенце, запахнула короткий, шелковый халат и повязала поясом. Потом пристроившись рядом, положила голову мне на плечо. Я обнял ее одной рукой, продолжая другой стучать по клавишам. – Зачем мне ее открывать, если она все равно не работает. Кстати, не забудь, между нами - по-прежнему ничего нет.
- Хорошо, - сказал я, обдумав ее слова, - как скажешь. Значит, с программой все в порядке?
- Не уверена, - голос ее звучал немного сонно. Она украдкой зевнула. – У тебя такие уютные плечи, на них так хорошо лежать, мягко и удобно. Если будут проблемы, я сообщу. Позову на помощь. Ты же придешь?
- Постараюсь. А теперь ложись-ка спать. Опять пары пропустишь. Пингвин до тебя доберется.
- Пингвин смешной, - пробормотала она на этот раз еще более сонным голосом, тесней вжимаясь мне в подмышку. Ее ладонь, скользнув под расстегнутую полу рубашки, замерла на животе, немного сбив меня с мыслей. – Ничего он мне не сделает, не посмеет. Он мама боится. Ее все боятся, даже я. Можешь себе представить?
Я осторожно убрал ее руку, и Миа, вдруг встрепенувшись, сказала:
- Между прочим, я поняла, почему раньше тебя не замечала.
- Вот как? – я невольно усмехнулся. Где уж Миа было заметить меня, когда взгляд ее, всегда отстраненно-холодный, не задерживаясь неизменно скользил мимо. Да и зачем бы ей понадобилось, разглядывать серую массу своих однокурсников, когда ее окружали плотным слоем наши факультетские сливки, искавшие внимания, покровительства, благосклонности своей Снежной королевы, державшей на определенном расстоянии многочисленных поклонников.
- Ну да, - подтвердила она, - Ты – человек-невидимка. Я наблюдала за тобой все эти дни. Ты умеешь быть незаметным, держишься сам по себе, никогда не лезешь вперед, молчишь, все время чем-то занят, какими-то своими делами. И одеваешься так обычно, так неприметно. Хотя, тебя это не портит. Это я потом поняла, когда присмотрелась.
- И как же ты меня все-таки заметила? - спросил я заинтригованный. Особенно меня удивило, что Миа наблюдала за мной так пристально. Значит, мне не показалось.
- О, это было довольно неожиданно. У меня на паре сломались наушники. А девчонки, которые в аудитории сидели впереди меня в это время о чем-то оживленно шептались. Мне вдруг стало интересно.
- Так значит ты меня не слушала, - заметил я. – Зря выходит старался, всю ночь доклад писал.
- Пф! Ну и что, – она снисходительно фыркнула. – Зачем мне это надо! Все, о чем ты так увлеченно рассказывал, все эти древние, пыльные, грязные развалины я видела своими глазами. И не раз. Я прислушалась к их болтовне. И знаешь, они говорили о тебе, как ты изменился за это лето, стал совсем клевым. И до этого был очень даже ничего.
- Ну да, - засмеялся я, - ничего особенного.
- Подожди, не перебивай, - она закрыла мне рот ладошкой, прижала на несколько секунд душистые теплые пальцы к губам, потом продолжила. – Они стали обсуждать тебя дальше. Буквально, разбирали по косточкам. Тем более, ты был весь на виду. Еще пытались с кем-то сравнивать, то ли с каким-то артистом, то ли футболистом. Вот уж не думала, что эти курицы способны замечать такое. Одна из них, та, что красит волосы в какой-то жуткий розовый цвет…
- Это Нонна, - сказал я, - она новенькая, перевелась к нам в этом году.
Миа оставила мою ремарку без внимания. Боюсь, что бедная Нонна так и будет для нее всего лишь болтливой особой с жутким цветом волос.
- Она сказала другой, своей подружке, что хотела бы с тобой поближе познакомиться. Еще поинтересовалась, с кем ты встречаешься и есть ли шансы. А эта другая, которая постоянно что-то там организует, такая шумная, надоедливая…
- Это Эльза, она староста в группе…
- Ох, да неважно. Так вот, эта, твоя Эльза, она ей с досадой выдает: бесполезно. Ты, по их проверенным данным, ни с кем ни встречаешься. Хотя многие из факультетских пытались подкатить, я так думаю, и она в том числе, но не вышло. И что ты, наверное, просто боишься женщин.
Тут я начал смеяться, а Миа покосившись на меня, добавила, округлив как бы в ужасе глаза:
- А возможно вообще предпочитаешь, что-то другое. И еще сказала, жаль, что такой интересный экземпляр скорее всего потерян для нормального общества. О, ты покраснел. Значит понял, о чем я.
- Кошмар! – простонал я сквозь смех. – Неужели это правда?
- Да, совершенно. Тут мне стало любопытно, я присмотрелась. И, знаешь, ты показался мне таким красивым, таким невероятно красивым, что у меня просто дух захватило. Я словно первый раз тебя увидела, по-настоящему увидела.
- Ты что, серьезно? - изумился я, перестав смеяться.
- Ну, конечно, нет, - она потянулась, закинув руки за голову, и взъерошила золотистую копну своих волос. – Какой ты наивный, Эрик. Ты меня своим докладом очаровал, очень глубоко и всесторонне раскрыл тему. Просто спортивный интерес проснулся, если у этих клуш ничего не вышло, почему бы мне не попробовать. И я вовсе не собиралась так сближаться с тобой. Только посмотреть хотела, как отреагируешь, может в самом деле тебе девочки неинтересны. А затем, ты так забавно начал краснеть и шарахаться, так испугался самого себя, что я подумала, а почему бы и нет. И в общем, мне понравилось. А тебе?
- Мне тоже… - ответил я после паузы.
Мы еще долго сидели с ней на диване в большой комнате, и пока я возился с программой, проверяя параметры и попутно объясняя Миа как здесь все работает, на всякий случай, вдруг все же пригодится, она незаметно так и задремала у меня на плече, забыв свою руку на пряжке моего ремня. Я отнес ее на кровать, накрыл и потом ушел.
Глава 6 Ссора
Вот так мы и начали встречаться, сначала не часто, раз в неделю, потом, постепенно, в каждый мой свободный вечер. Проводили время у нее дома, под непроницаемым взглядом единорога, которого я как-то совершенно незаметно для себя окрестил Снежком. Часами гуляли по вечернему городу, отогреваясь в маленьких, тесных кафешках. Выбирались иногда в кино, на последний сеанс, где сидели такие же мало следящие за действием фильма парочки, и была своя особая атмосфера, словно в своеобразном, закрытом для непосвященных, клубе. В общем было довольно неплохо. Но меня тяготила мысль, что эти незамысловатые развлечения совсем не то, к чему привыкла Миа. И скорее всего они кажутся ей примитивными и скоро наскучат. Но это было все, что я мог предложить в силу скудости своего бюджета, а пользоваться ее щедростью я считал для себя неприемлемым. Хотя Миа считала по-другому, и однажды мы едва серьезно не поссорились из-за этого.
Родители подарили ей два приглашения на закрытую премьеру фильма одного известного режиссера. Событие должно было состояться в лучшем городском кинотеатре, и после показа ожидался банкет-фуршет, в общем, модная светская тусовка.
Все это накануне вечером Миа поведала мне звенящим от восторга голосом, пока я помогал ей готовить нам ужин. Нож в ее руке, вместо того, чтобы крошить в салат овощи, выписывал опасные виражи, когда она с воодушевлением живописала картины царящего на подобных вечеринках веселья.
- Здорово, - поддержал я ее, отобрал нож, боясь, чтобы она в запале не поранилась, и стал сам кромсать огурец. – Потом расскажешь, о чем был очередной шедевр.
- Но, Эрик! – воскликнула она. – Ты разве не понял? Приглашений, ведь, два! На двух человек. Мы идем вместе. Представляешь…
- Нет, - перебил я ее. – Я не пойду. Сходи с Алексом. Твои родители, они ведь его имели в виду под вторым приглашением.
- Я не хочу с Алексом, - сказала она резким, даже властным голосом, скрестив на груди руки. – Я хочу с тобой.
- Это исключено, – я закончил с огурцом и вытер нож полотенцем.
- Почему? Ты можешь объяснить? – Она смотрела пристально, с недоумением, нахмурив капризно брови. Я отложил нож и тоже внимательно посмотрел на нее, пытаясь понять: действительно она не понимает или намеренно хочет меня задеть.
- Ну хотя бы потому, что мне не в чем туда пойти. Это ведь не студенческая вечеринка. Думаю, не ошибусь, если предположу, что для гостей предусмотрен определенный дресс-код. И, надеюсь, не открою для тебя Америку, если скажу, что ты связалась с не самым обеспеченным парнем этого города.
Она рассмеялась облегченно и пренебрежительно махнула рукой.
- Фу, и только то! Какой пустяк! Мы можем купить тебе костюм. Я представляю, как ты здорово в нем будешь…
- Нет, Миа! – резко прервал я ее. – Мы не можем. Это можешь ты. Но если ты это сделаешь, то на меня больше не рассчитывай.
Она несколько секунд смотрела на меня застывшим, потерянным взглядом, потом медленно покраснела и пробурчала обиженно:
- Что в этом плохого? Что плохого, если я сделаю тебе подарок?
- Все, Миа, все плохо. Знаешь, на что это похоже? На то, как девчонки забавляются с куклами, наряжая своих пупсиков.
- Перестань, - снова отмахнулась она. – И вовсе это не так.
Ситуация мне не нравилась. И дело было даже не в дресс-коде. В конце концов, немного напрягшись я мог бы что-нибудь придумать. Но с чего Миа вдруг решила обнаружить наши отношения? Мне вовсе не хотелось выставлять их на всеобщее обозрение. О том, что мы встречаемся не знал никто, даже Йойо. Хотя обычно, я от него ничего не скрывал. Но здесь, что-то не давало мне быть с ним целиком откровенным. А может я просто боялся, почему-то боялся того, что он мог сказать. Успокаивал себя, что это не только моя тайна, что Миа это не понравится, и что все равно между нами по-прежнему ничего нет. В том плане, что нет ничего серьезного. Так, о чем здесь было рассуждать. Иногда Миа, в институте, где мы старательно делали вид, что не замечаем друг друга, вращаясь по разным орбитам, словно случайно, проходя мимо касалась пальцами моей руки, замирая на миг. И я сразу начинал нервничать, боясь, что кто-нибудь заметит эти игры. И вдруг такой разворот.
- Послушай, там будут твои знакомые, твоих родителей. Что ты им скажешь? Как объяснишь, кто я такой и почему я с тобой?
- Не волнуйся, я скажу, что ты мой друг. Мой хороший друг. – Она подошла очень близко, положила руки мне на плечи и заглянула в глаза. - Да и потом, плевать мне на них. Я не обязана ничего объяснять.
- Эй, - сказал я немало удивленный такой ее безрассудной неосмотрительностью. – А как же твоя репутация? Серьезные отношения с Алексом? Ему ты что скажешь? Или тоже плевать?
- Мне плевать, - как-то очень решительно подтвердила она, и в глазах ее загорелся странный огонек. – А тебе разве нет?
- Нет, Миа, так не пойдет. – я немного отстранился. - Это неразумно. Ты будешь жалеть потом. Я не хочу, чтобы у тебя возникли проблем.
- Эрик, ну, пожалуйста!
Она придвинулась ко мне вплотную, погладила по щеке, попыталась поцеловать, но я отодвинулся. Мне была неприятна эта усыпляющая ласка и непонятна ее настойчивость. На деревянной разделочной доске сиротливо истекал соком, забытый огурец. Аппетит пропал совершенно, и даже свежий, влажно-весенний огуречный запах, до этого маняще щекотавший ноздри, показался неприятным, неуместно-веселым.
- Извини, - сказал я Миа, сдержав ее попытку снова обнять меня. – Мне пора. Не провожай.
- Как пора? Ты что уходишь? – спросила она растерянно, опустив руки. – Ты обиделся?
- Нет. Просто не хочу продолжать этот бессмысленный спор.
- Постой, а как же ужин? Мы же давно хотели вместе. Я так ждала, готовилась, курицу запекла. Подожди, ты не можешь сейчас уйти! Что происходит, Эрик?
Она вдруг часто, растерянно заморгала. Светлая прядь выбилась у нее из низкого пучка на затылке, и упала на глаза. Она сердито сдула ее с лица, но та, взлетев на секунду в воздух, снова упрямо опустилась на прежнее место, повиснув легким золотистым лучиком.
- Ничего. Все нормально, - сказал я. - Как-нибудь в другой раз. Не сердись. Да и дел еще много.
Я снял передник, который она заботливо повязала мне поверх рубашки в самом начале нашей готовки, аккуратно повесил его на спинку стула и вышел оттуда. Уже обувшись, в дверях вдруг вспомнил, что забыл на кухонном столе свой телефон. Миа стояла на прежнем месте, закрыв лицо руками и по пальцам текли слезы. Ну, только этого не хватало! Я подошел, обнял ее и сказал, чувствуя себя на редкость паршиво:
- Перестань, не надо так. Я бы с удовольствием составил тебе компанию, но не в этом случае. Пойми.
- Хорошо, – она прижалась ко мне, крепко обхватив руками. Заговорила глухо, отрывисто, обжигая дыханием шею. – Просто я думала, ты обрадуешься… Уже и платье себе присмотрела. Но это неважно, нисколько не важно. Какая глупость. На самом деле там нет ничего интересного. Одни пьяные и самодовольные лица. Ты прав, там нечего делать. Только не уходи вот так, как будто насовсем.
Она вздохнула, а мне стало вдруг жарко и душно, захотелось открыть окно, впустить свежий морозный воздух, чтобы он выдул неловкость и напряжение, возникшие между нами.
– Ладно. Не плачь, успокойся, где там эта курица…
Глава 7 Едем в гости
Как-то раз Миа спросила: «Твои родители они не беспокоятся, что ты так поздно приходишь домой? Не спрашивают, где ты бываешь и с кем?» Мы лежали с ней на смятом покрывале, накрывшись пушистым, мягким пледом, в сонном умиротворении. Она привычно положила голову на мою руку и стала мизинцем рисовать у меня на груди разные узоры, круги, завитушки, иногда не больно царапая кожу, острым ноготком. Ее волосы щекотали шею и как обычно пахли нежно и сладко, немного пряным ароматом, неизменно вызывавшем у меня ассоциации с большими белыми цветами, что прячутся в густой, глянцевой зелени тропиков. Их лепестки слегка колышутся от свежего морского бриза, а в золотистой глубине чашечки, в самой ее сердцевине, блестят прозрачными слезами капли росы.
- Нет, - сказал я, - их это не беспокоит. И Макса тоже.
- Макса, - переспросила она. – Кто это?
- Это мой сосед по комнате в общежитии. Обычно на парах он сидит рядом со мной. Такой немного забавный, вечно лохматый тип в очках. Не замечала?
Она пошевелилась, устраиваясь поудобнее и под покрывало просочилась струйка прохладного воздуха, юркой змейкой пробежав по животу.
- Да, что-то такое припоминаю. Так выходит ты иногородний. Откуда?
Я сказал, и она ненадолго замолчала. Палец ее замер на моей правой ключице, плавно соскользнул в ямку под горлом, потом вынырнул и снова пустился в путь, выписывая вензеля.
- Это не так далеко, - произнесла она задумчиво. И зачем-то вновь принялась расспрашивать. – Ты их часто навещаешь. Они, наверное, уже пожилые?
- Нет, - я невольно вздохнул, - они немного старше нас.
- О, - произнесла она и, приподнявшись, с недоумением посмотрела на меня. – Ты что, шутишь! Как такое возможно?
- Возможно, - ответил я неохотно. – Просто их уже нет. Они погибли в аварии совсем молодыми.
Ее глаза испуганно распахнулись, и она пробормотала сокрушенно:
- Извини, пожалуйста, я как-то не подумала…
- Ничего, я привык. Это было давно, в детстве.
- Так, ты… - неуверенно начала она.
- Вырос в детдоме, - закончил я за нее, чувствуя, как от этих расспросов накатывает чувство усталости, ввергая в безрадостное настроение. Она снова опустила голову на мою руку и затихла. Я обнял ее, поцеловал теплый, гладкий лоб и сказал:
- Миа, я хотел бы, кое о чем попросить тебя.
- Да, о чем? - сразу откликнулась она.
- Жалеть меня не надо, хорошо.
- Даже в голову не приходило, - обиженно фыркнула она. Но я видел по ее лицу, по тому как ее рука с особой осторожной нежностью стала скользить по моему плечу, что это было не так. Некоторое время мы лежали в блаженной тишине, потом она заговорила снова:
- Так странно, Эрик. Мне кажется, я знаю тебя много-много лет. Могу, закрыв глаза, представить каждую твою черточку, каждый жест. Особенно тот, каким ты гасишь свет. Ты не поворачиваешься к выключателю, не смотришь на него. Просто отводишь в сторону руку, при этом чуть наклонив корпус. Так изящно, легко и непринужденно. Я даже знаю о тебе то, чего ты сам о себе не знаешь.
Я почти дремал расслабившись, мысли куда-то уплывали, были вялыми и неотчетливыми. Не хотелось ни говорить, ни думать о чем-либо. А только закрыть глаза и забыв обо всем погрузиться в нирвану сна. Но я все же ответил, слегка заинтригованный:
- Да? И что я о себе еще не знаю?
- Например, на спине, под левой лопаткой у тебя есть родинка, как будто коричневая звездочка.
Я действительно не знал об этом. Откуда? И потому невольно улыбнулся:
- Надо же, Миа! Какая ты внимательная.
- И вместе с тем, я почти ничего не знаю о твоей жизни. Ты никогда ничего не рассказываешь мне о себе. Почему?
- Что ты хочешь обо мне знать?
- Все! Я хочу знать о тебе все, – она приподнялась и заглянула мне в лицо с по-детски непосредственным любопытством. Была такой забавной в этот момент и милой.
- Все? Ну хорошо. Вот, родился и живу. Дышу, вдыхаю и выдыхаю. Когда-нибудь со стопроцентной вероятностью перестану. Надеюсь, что не скоро. Это все.
Она разочарованно сморщила носик, надула губы:
- Так может про себя любой сказать.
- Так, я и есть любой, Миа. Я не знаю, что тебе рассказать. Нет в моей жизни ничего значительного и замечательного. Ничего такого, интересного, ни приключений, ни героических свершений. Я и путешествовал только из интерната в интернат.
Она покачала укоризненно головой, потом провела указательным пальцем по моему лицу, словно разделив его по профилю на две части, темную и светлую, подумалось мне. И остановившись на подбородке сказала:
- Ну, хорошо. Может расскажешь тогда, откуда этот замечательный шрам? Давно хотела у тебя спросить.
Я вздохнул и погладил ее по волосам, перебирая пальцами тяжелые, гладкие пряди. Она улыбнулась и, поймав мою руку, прижалась к ней щекой. Потом коснулась губами ладони, не отрывая взгляда от моего лица.
- Да нечего рассказывать, - сказал я тихо. - На уроке физры о снаряд ударился.
Она снова прикоснулась губами к моему запястью, помолчала, а потом произнесла серьезно, слегка нахмурившись:
- Ты говоришь неправду, верно?
- Да.
Миа наклонила голову, пристально посмотрела мне в глаза:
- Не хочешь рассказывать?
- Нет.
Она кивнула, словно соглашаясь, потом вновь опустилась на мою руку, помолчала о чем-то размышляя и рассеяно глядя на потолок. И вдруг сказала:
- А давай поиграем.
- Во что? - откликнулся я без особого энтузиазма. Было довольно поздно, и я чувствовал, что пора уходить, чтобы без проблем добраться до общежития. Я уже выучил расписание всех местных автобусов, хотя и не всегда успевал их застать. И тогда брел по ночному городу пешком, любуясь на фонари и ярко освещенные витрины. Иногда везло с попуткой.
- В вопросы и ответы. Только с условием, говорить правду, только правду, и ничего кроме правды. Ну или молчать. Чур, я первая вопросы задаю!
Я согласился, усмехнувшись про себя ее простодушной хитрости, и она ожидаемо вернулась к волновавшему ее предмету:
- Этот шрам. Ты получил его в драке?
Я задумался, в моем представлении драка обычно предполагает все же какие-то взаимообразные действия, где противники с разной степенью успешности пытаются нанести друг другу урон. Побеждает сильнейший, или быстрейший, или наглейший, ну в общем шанс есть у каждого. То, что произошло тем вечером, не было дракой в таком ее понимании, у меня не было шансов отбиться, а уж о том, чтобы нанести какой-нибудь урон братьям, орудующим своими кулаками с методичностью отбойных молотков, и думать было смешно. Пожалуй, Син был на редкость точен, когда определил это как наказание за преступление. Я не знал, что сказать терпеливо ждущей моего ответа Миа. Она заговорила сама:
- Их было несколько?
- Да, - неохотно подтвердил я.
- Из-за девушки?
У нас над головами летел через сказочную чащу, не касаясь копытами фиолетовой травы, еще более сказочный единорог. Сквозь штору пробивался слабый свет, стоявшей на подоконнике лампы, погружая всю комнату в золотисто-серый туман, делавший очертания окружающей нас обстановки, нечеткими и стертыми. С улицы не доносилось ни звука. Эта комната, всегда, когда я в нее попадал, такая спокойная, имела, как мне казалось, свою особую атмосферу. Она заключала нас в некую капсулу, отрезая весь внешний мир, оставляя его со своими заботами и проблемами где-то далеко за пределами этих стен, погружая в свою особую реальность. В реальность Миа, где мысли текли неторопливо и безмятежно, где можно было хоть ненадолго расслабиться, даря друг другу тепло и ласку, не думая ни о чем. Стараясь не думать. Но вместе с тем было в этом что-то ненастоящее, что-то чужое. Чаще всего меня не покидало ощущение неправильности происходящего. Но к своему стыду я должен признаться, гнал от себя эти мысли и чувства. Не давал им проникнуть в сознание, наслаждаясь минутами близости и отдыха. Я молчал так долго, что Миа окликнула меня, возможно, думая, что я уснул.
- Поговорим о чем-нибудь другом, - сказал я ей. Ощущение приятной расслабленности куда-то ушло. Я мог бы рассказать ей все из своей простой, безрадостной биографии, даже самое неприятное, по одной-единственной причине – мне было безразлично, как она к этому отнесется. Но были темы, которых я не хотел касаться, события, воспоминания о которых, камнем упав на самое дно души, до сих пор заставляли меня корчиться от боли.
Рука Миа коснулась моей щеки и замерла там:
- Хорошо… Но если ты не уезжаешь к родителям, то где пропадаешь по выходным, чем занимаешься?
Она снова подняла голову и посмотрела на меня с внезапно вспыхнувшей в глазах тревогой и подозрением:
- У тебя там кто-то есть, в том городе? Девушка?
- О чем ты? – я привлек ее к себе и поцеловал, смутно мечтая, чтобы она перестала меня расспрашивать. - Какая девушка? Я навещаю друга, только и всего.
- Друга? Каждые выходные? Это правда? Ты никогда не говорил, что у тебя есть друг в другом городе.
- Ну вот зачем мне тебя обманывать. Я просто не думал, что тебе может быть интересно. Тем более, что это не имеет никакого значения в наших отношениях… тех, которые есть. И тем более в тех, которых нет. Поэтому зачем мне врать.
Она вдруг резко села, схватила со спинки кровати свою футболку и натянула ее нервными, дерганными движениями, потом повернула ко мне покрасневшее лицо и сердито уставилась, нахмурив брови.
- Эй, - встревоженно спросил я ее, - в чем дело?
- Ни в чем, - едва слышно ответила она и отвернулась. Потом попросила: Расскажи мне о своем друге.
- Ну если хочешь, - я пожал плечами. – Его зовут Йойо. Я прожил с ним в одной комнате свой последний год в интернате. Самый странный год в моей жизни. После чего поступил учиться в наш лучший в мире вуз и уехал. А он остался и до сих пор живет там, только работает воспитателем в младшей группе, возится с мелкотой. Говорит, ему это нравится. Может поэтому он не захотел никуда уходить. Но я рад, что он остался, и мне есть куда приезжать на выходные.
Она снова повернулась, откинула на спину волосы и, склонившись над моим лицом, всмотрелась в него, мягко заблестевшими глазами. Потом сказала:
- Ты бы мог проводить выходные здесь. Все выходные, никуда не уходя. Мы бы вместе готовили завтрак, гуляли днем, а не ночью. Вместе засыпали и просыпались. Или целыми днями читали книги, занимались, смотрели кино, разговаривали… Хочешь, я куплю тебе красивую зубную щетку? Такую, брутальную, мужскую с черной щетиной и такой же черной, прозрачной ручкой. Очень необычно. Я знаю, где их продают.
- Спасибо, Миа, - меня накрыло чувство искренней признательности. И даже стало немного неловко от ее доброты. Я благодарно погладил ее по нежной мягкой щеке, и она снова обняла меня, окутав ароматом своих духов. – Только дело не в том, что мне некуда пойти. Он мне как брат, понимаешь. И там как будто мой дом.
- Тогда, возьми меня с собой, - попросила она. – Когда снова к нему поедешь.
- Ох, да зачем? – я осторожно посмотрел на часы. Последний автобус благополучно отбыл десять минут назад. - Тебе там не понравится. Это старый, обшарпанный интернат, где нет ничего интересного. Узкие темные коридоры, которые пахнут сыростью и мышами. Комнаты, сто лет не видевшее хорошего ремонта, пыльные, грязные закоулки, деревянные лестницы со стертыми, давно не крашенными ступеньками, облупившаяся штукатурка на стенах. Все очень запущенное, грустное и убогое. Совершенно не на что смотреть. Есть правда, большой парк, но он тоже очень запущенный, зарос почти до первозданного, дикого состояния. К тому же сейчас весь занесен снегом. Тебе будет скучно.
- Но ведь тебе там нравится.
- Это просто мой дом. Такой какой есть, я привык. И, честно говоря, если бы не Йойо, возможно, уже и не вспомнил бы о нем. А тебя ждет Белый склон, погода - что надо, как раз для лыж.
Я хотел еще добавить про Алекса, но почему-то промолчал. А Миа отстранилась от меня, села, обхватив колени руками, положила на них подбородок и затихла. Мне показалось – обиделась. Я дотронулся до ее спины, осторожно погладил между выступающих крылышками лопаток и сказал примирительно:
- Не сердись, но там в самом деле нет ничего привлекательного. Мне просто будет стыдно, что затащил тебя в такую дыру.
Она обернулась и взглянула с упреком:
- Ты не хочешь меня брать, потому что я тебе надоела?
Уголки губ у нее печально опустились, а глаза заблестели от заполнившей их внезапно влаги.
- Миа, - сказал я терпеливо, - неужели ты серьезно? Как ты можешь мне надоесть? Пойми, что, если даже я решусь взять тебя с собой, мы не сможем сбежать оттуда, как только ты захочешь домой, устанешь или тебе разонравится. Только на следующий день и то, не раньше обеда. Автобусы ходят по расписанию. И там даже спать толком будет негде. А может и совсем не придется. Обычно, я у Йойо не единственный гость. Представляешь, собирается большая толпа его приятелей, и они порой ночь напролет песни поют.
- Эрик, - Миа не отрываясь смотрела на меня, - почему ты так плохо думаешь обо мне? Разве я когда-нибудь доставляла тебе беспокойства. Я не буду капризничать и жаловаться, как бы плохо там не было. Может, я просто хочу побывать у тебя дома, у тебя в гостях. Я не навязываюсь, но…
Тут голос ее дрогнул, она замолчала, уткнулась лицом в ладони, и шумно вздохнула. Я понял, что она сейчас заплачет. Мне стало немного стыдно и неловко, но я действительно не понимал, что может быть привлекательного для такой девушки как Миа в этой поездке. Однако, слезы – это было уже слишком.
- Послушай, - я тоже сел, обнял ее за плечи. – Я вовсе не думаю о тебе плохо. Напротив, ты замечательная, ты милая, добрая, очень красивая. С тобой хорошо, интересно и весело. Вот, что я думаю. К тому же, я прежде должен спросить у Йойо разрешения. Не плачь, я спрошу, и если он разрешит, то мы поедем вместе. Это не стоит слез. Все, перестань. Улыбнись. Ты же девочка-звезда, а такие не плачут по пустякам.
- Когда, - спросила она настойчиво. – Когда ты у него узнаешь?
- Завтра вечером. У него нет своего телефона, надо звонить на интернатский номер и ждать пока позовут. И если он на месте, то я с ним поговорю. Вот, а потом сразу перезвоню тебе и передам, что он сказал. Хорошо?
- Хорошо, - она, наконец, повеселела. И я закрепил ее хорошее настроение долгим поцелуем.
Я действительно позвонил на следующий день Йойо и спросил, могу ли я приехать на выходные не один, а вместе со знакомой. Он сказал:
- Ну, конечно, Бемби. Ты можешь приезжать в любое время, с любым количеством своих друзей и знакомых, как-нибудь прокормим. К чему эти реверансы.
Я передал его слова Миа, она радостно засмеялась и воскликнула: «Чудесно». А потом добавила, что можно поехать на ее машине. «Это исключено», - ответил я чуть резче, чем следовало. Просто сразу представил, как совершенно дико будет смотреться ее серебристое чудо во дворе интерната, как инопланетный корабль. К тому же, зная нравы местного контингента, не был уверен в его сохранности.
- Хорошо, нет так нет, - быстро ответила Миа, видимо боясь, что я передумаю и опять начну отговаривать от поездки. – Поедем на автобусе, так даже интереснее.
Глава 8 Предостережение Йойо
Мы вышли из маршрутки на маленьком шумном автовокзале, забитом рейсовыми автобусами, дальнобойными такси, водители которых привычно кучковались возле киосков с горячими кофе и хот-догами. Урчание моторов мешалось с разноголосым гулом толпы, всюду сновали люди с большими сумками, приезжали и уезжали. Мы медленно пробирались к выходу, я предложил Миа пойти на остановку, но она отрицательно покачала головой и попросила:
- Пойдем пешком, хочу прогуляться. А по дороге покажешь мне свой город.
- Хорошо, - согласился я. – Только если устанешь, сразу скажи, подождем автобус.
Она взяла меня под руку, и мы двинулись в путь. Но не прошли и несколько метров, как позади раздался крик:
- Эй, Хьюстон! Эгегей! Подожди!
Я обернулся, услышав знакомый голос: на меня призывно махая в воздухе руками летела Лайла. Я растопырил руки, чтобы поймать ее. А иначе, мне показалось, она просто собъет меня с ног. И Лайла с радостным визгом повисла у меня на шее.
- Тише-тише, сумасшедшая,- засмеялся я, - что еще за нежности!
- А, Хьюстон! – вопила между тем Лайла, принявшись к тому же энергично трясти меня за плечи. – Ты не представляешь! Меня приняли, приняли!
Она запрыгала на месте, ее просто распирало от ликования.
- Ну, поздравляю, - сказал я. – А теперь по порядку, куда и зачем тебя приняли?
- Меня приняли на работу! Это – работа мечты! – закричала она, не обращая внимания на толпившихся вокруг людей. В этот момент раздалось длинное истошное бибиканье, и водитель одного из автобусов, высунувшись из окна нетерпеливо заорал:
- Девушка, ну вы едете или нет? Вас только ждем!
Лайла махнула ему рукой: уже бегу. Потом торопливо проговорила:
- В понедельник мой первый рабочий день. Представляешь, теперь будем в одном городе. Ну, пока-пока. Скоро увидимся, тогда все и расскажу.
Она побежала к своей маршрутке и, перед тем как заскочить в салон, послала мне воздушный поцелуй, широко взмахнув рукой. С ее лица не сходила счастливая улыбка. И, по-моему, Лайла совершенно не заметила, что я был не один или не придала этому значения. Я ошалело помотал головой, приходя в себя, и пробормотал: это Лайла. На что Миа очень холодно заметила, не глядя на меня:
- Значит, будете в одном городе. Надо же, как мило. Так это твоя здешняя подружка?
- Нет, просто знакомая. У меня нет здесь подружек, я уже говорил тебе.
Я попытался взять Миа за руку, но она внезапно резко отдернула ее и отступила на шаг, тяжело дыша. Я озадаченно посмотрел, пытаясь понять в чем дело: только что была в хорошем настроении и, вот, пожалуйста, едва не плачет.
- Послушай, Миа, - сказал я. – Если ты передумала, мы еще можем вернуться. Последний на сегодня автобус уходит через час.
Она отвернулась, потом все-таки уронила угрюмо:
- Нет, пойдем.
И мы двинулись дальше в каком-то тяжелом, неловком молчании. Потом она поскользнулась и чуть не упала, я подхватил ее, обнял и сказал:
- Да вы, дамочка, на ногах не держитесь. Как же так! Уж разрешите вас сопроводить, а то мало ли что.
Она нерешительно улыбнулась, взгляд ее будто потеплел, вновь взяла меня под руку и спросила, вздохнув:
- Что за девушка, твоя знакомая? И почему Хьюстон? Она назвала тебя Хьюстон?
- Это здесь меня так именуют. Старое прозвище.
И я стал рассказывать ей о Лайле, заметив, что нам еще повезло, что ее автобус уже отправлялся, иначе она заболтала бы нас до смерти. А в общем, Лайла очень хороший человек, свой парень и давно мечтала о работе театрального художника, без конца рассылая портфолио и бегая на собеседования. Миа совсем оттаяла, слушая забавные истории из моего интернатского прошлого. А потом вдруг серьезно спросила:
- И тебя даже не пытались усыновить?
- Нет, почему же, вот именно что пытались, - ответил я. – Несколько раз.
- И что?
Она заглянула мне в глаза с таким откровенным интересом, что я рассмеялся.
- Да ничего. Эти попытки в самом деле были больше похожи на пытки. С моим-то диагнозом…
- Что? – произнесла Миа, останавливаясь. – Каким диагнозом?
Я объяснил ей, даже не стараясь смягчить краски, и при этом чувствовал себя совершенно спокойно. Она ничего не сказала, только посмотрела как-то странно. Так что я добавил:
- Наверное, мне нужно было сразу тебя предупредить.
Она сильно сжала мне локоть и сказала решительно:
- Это не имеет никакого значения, Эрик. Ты самый нормальный из всех, кого я знаю. С тобой, напротив, очень спокойно и хорошо. Даже не думай!
- Ладно, - улыбнулся я. – Не буду.
Мы добрались до интерната, когда на город только начали опускаться ранние зимние сумерки. Они милосердно смягчили впечатление от нашего дома с привидениями, с каждым годом все больше ветшавшего, и даже придали ему какое-то мрачное, почти готическое очарование.
- О! – Только и смогла сказать Миа, лицезрея этот архитектурный то ли провал, то ли шедевр, возвышавшийся перед нами угрюмой громадой. Но окна по фронтону приветливо светились, правда, далеко не все, в основном сосредоточившись в более новом крыле.
- А, где ваше окно? – спросила она.
- С другой стороны.
Йойо нас ждал. Я заметил это по необыкновенной чистоте и порядку в комнате. Обычно на кроватях валялись вещи, на столе громоздились стаканы, а пол мог быть густо усеян фантиками. Чаще всего это было следствием набегов его подопечной малышни. Йойо кормил их сказками собственного сочинения, и всякими сладостями, которыми его щедро снабжали все те же ночные гости. Поил чаем, а еще гладил по голове, играл в им самим придуманные игры, порой на ходу меняя правила. Иногда они устраивали такую кутерьму, что, открывая дверь, я оказывался свидетелем, а то и участником жаркой подушечной баталии. Во все стороны летели пух и перья, от визга и криков глохли уши, кровати отчаянно скрипели и стонали, грозя окончательно развалиться, если на них не прекратят скакать, взлетая под самый потолок. И в эпицентре этого бедлама восседал мой друг, невозмутимый и довольный.
Мы разделись, и я отдал Йойо гостинцы. К моему немалому удивлению, Миа тоже достала из своего рюкзачка большой прозрачный пакет с дорогими шоколадными конфетами.
- Для малышей, -сказала она, протягивая пакет Йойо.
- Спасибо, мадам, - он церемонно приложил руку к сердцу и наклонил в поклоне голову. Миа внезапно смутилась, порозовела, и мне показалось, что она с удовольствием бы спряталась за меня. Это было так непохоже на мою решительную и отнюдь не робкую однокурсницу, что я тихонько сжал ей руку и шепнул: «Не бойся. Это всего лишь Йойо. Он тебя не съест.»
- Мне немного не по себе, - сказала Миа, когда, перекусив бутербродами, что притащил нам из столовой Йойо, мы вышли побродить по интернату, в заброшенной его части, где было сумрачно, но спокойно.
- Почему, - спросил я, - тебе не нравится?
- Не в этом дело, - задумчиво отозвалась она, отчего-то понизив голос, - Ты здесь какой-то другой, чужой. Кажется, что ты не со мной, уходишь куда-то далеко. И от этого я чувствую себя неуютно.
Я вздохнул и промолчал. Как всегда, ближе к ночи стали собираться гости. Мы с Миа заняли себе местечко на кровати. Она прижалась к моему плечу, поджав под себя ноги, обняла и спрятала руки у меня в подмышках, с неподдельным интересом рассматривала каждого из ночных почитателей. Скоро в комнате стало жарко, и Миа сняла джемпер оставшись в простой белой футболке. Йойо начал петь, и она восхищенно выдохнула. Он очень старался, наверное, хотел, чтобы ей понравилось. Нас угостили горячим чаем со специями и вином в бумажном стаканчике, и мы пили из него по очереди. Потом голова Миа опустилась на мое плечо, и она задремала. Когда гости разошлись, я уложил ее на постель, подоткнул под голову подушку и накрыл одеялом. Она глубоко вздохнула и что-то сонно пробормотала.
- И что ты дальше будешь с этим делать? – спросил вдруг Йойо. Он сидел на своей кровати в привычной позе лотоса, сложив небрежно руки на гитару, и немного прищурив глаза смотрел на Миа с непонятным выражением на лице.
- С чем с этим? – меня насторожил его тон.
- С тем, что между вами происходит.
Он все-таки заговорил, зря выходит надеялся, что обойдется. Я никогда ничего не мог скрыть от Йойо, как ни старался иногда. Он, казалось, смотрел мне прямо в душу. И каждое его слово попадало в цель со стопроцентной вероятностью. Я помню, спросил его однажды, в шутку: «Ты, что читаешь мои мысли?» А он ответил неожиданно серьезно, только едва заметно усмехнулся сначала: «Нет, Бемби, не читаю. Просто смотрю на тебя, и понимаю, о чем ты думаешь.» Может еще поэтому я не хотел везти сюда Миа.
- Ничего такого особенного между нами не происходит. Мы просто встречаемся иногда, - сказал я, чувствуя, как он жжет меня взглядом. Он насмешливо фыркнул:
- Да неужели? И ты просто спишь с ней, да?
Я поморщился от его прямоты.
- Да, все просто. Ей это нравится и мне тоже.
- А ты уверен, что все так просто, - он продолжал рассматривать меня со спокойным любопытством. Я закатил глаза в досаде:
- Что за допрос, Йойо!
Но он все не унимался:
- Хьюстон, а ты хоть понимаешь, насколько у нее к тебе серьезно.
Ну, надо же, Хьюстон! Он называл меня так чаще всего, когда был чем-то недоволен.
- Ты ошибаешься, - сказал я ему, - между нами нет ничего серьезного и быть не может. Во всем остальном между нами - пропасть. Она - наследная принцесса, факультетская элита, гордость своих родителей, ее ждет большое заграничное будущее, сверкающее бриллиантами небо и персональная колонка в светской хронике. Я – просто я, никто. И для нее – ничего не значащий в жизни эпизод, случайный каприз. Скоро пройдет.
- Это ты так считаешь? - спросил он, добавив ехидно. – И кто бы мог подумать, что ты у нас такой красноречивый!
Меня сильно задела прозвучавшая в его голосе насмешливая издевка. Но я постарался не показать обиды.
- Нет, все так и есть Она сама мне каждый раз про это говорит.
- Хьюстон, да неужели ты такой глухой, - резко сказал он. – Она не говорит, она так спрашивает тебя об этом. Ты, что, на самом деле, не понимаешь или не хочешь понимать?
- Да, конечно, - разозлился я. – Тебе ведь отсюда лучше слышно.
- Да это очевидно…
- Точно, - поддел я его. – Еще и видно.
- А ты, Бемби, гляжу не только глухой, но и слепой, если ничего не замечаешь. Тяжелый случай…
Он сокрушенно вздохнул. А я сказал ему раздраженно:
- Чего ты хочешь от меня?
- Хочу, чтобы ты понял, почему она сейчас здесь, с тобой?
- Ей просто скучно, надоели горнолыжные курорты и прочие пафосные места, захотелось экзотики. Ладно, - я попытался замять неприятный разговор, и покосился на Миа, не хотелось, чтобы она его слышала. - Полегче, разбудишь человека. Пусть поспит.
- Она не проснется, - уверенно заявил он и внезапно сильно, даже с ожесточением, ударил по струнам. Гитара издала громкий, протяжный стон похожий на крик, я чуть не подпрыгнул, но Миа не шевельнулась. Дышала все также ровно и глубоко, лишь ресницы слегка вздрагивали. Лицо у нее было умиротворенным, в уголках губ таилась улыбка, как будто ей снилось что-то необыкновенно хорошее. Я натянул ей повыше на плечи одеяло и сказал Йойо:
- Ты ошибаешься, на самом деле я ей не нужен.
- И поэтому ты с ней, - заметил он, отложил гитару и поднялся. Потом стащил с кровати покрывало и, свернув, кинул мне, пояснив, ночью бывает холодно. Я поймал его и, отложив в сторону, сказал:
- Надеюсь, я тебя не сильно разочарую, если скажу, что для серьезных отношений у нее есть крутой супералекс на очень крутой супертачке, со всех сторон достойный кандидат…
- Ну, нет, чувак,- перебил он меня. - Это я тебя разочарую: Алекса давно уже нет. Никого нет, кроме тебя. Только и тебя тоже нет. Так что дальше, Хьюстон?
- Хочешь знать правду? - спросил я его.
- Давай, Бемби, не стесняйся.
- Я не знаю. Доволен? И давай закончим на этом.
Я встал с кровати и стал раздеваться. Йойо молча наблюдал за мной, потом грустно сказал:
- Не шути с этим, Бемби.
- Не буду, - пообещал я. Раздражение прошло и мне хотелось спать. Он только вздохнул. Я выключил свет и пристроился рядом с Миа, крепко вцепившись рукой в железные прутья изголовья, чтобы ненароком не свалиться во сне. Миа не страдала лишним весом, но узкая койка не позволяла разлечься с особыми удобствами. К тому же я боялся придавить девушку, но она сама прижалась ко мне, как только я лег, крепко обхватив рукой и уткнувшись лицом в грудь. Йойо еще немного повздыхал, потом произнес потеплевшим голосом:
- Подпереть тебя стулом?
- Нет, Йойо, спасибо. Вроде, поместились.
Я уже начал дремать, когда он заговорил снова:
- Не теряйте меня утром, поведу малышей на прогулку... Извини, что накинулся. Я понимаю, ты устал. Устал быть один.
- Ладно, все нормально. Мы тебя дождемся. И не волнуйся так за меня, - произнес я, путаясь между сном и явью. Он что-то ответил, но я уже не разобрал что, уплывая вдаль по реке сна.
Разбудили меня осторожные поцелуи. Я медленно открыл глаза, еще не вполне проснувшись и сказал: Привет.
- Привет, - улыбнулась Миа. – Вот видишь, нет ничего страшного в том, чтобы просыпаться в одной постели. Почему ты всегда убегаешь? Или я что, похожа сейчас на ведьму.
Взгляд у нее стал неуверенным и встревоженным, брови сдвинулись к переносице. Она смешно наморщила носик.
- Ну что ты, - я улыбнулся ей. – Ты прекрасна как майское утро. Выспалась?
Миа подняла повыше голову и осмотрелась из-за моего плеча.
- Да, как ни странно. А где твой друг?
- Он с малышней гуляет, еще вчера собирался.
- О, хорошо, - только и сказала она и стала осторожно касаться губами моей шеи, одновременно слегка щекоча ее кончиками пальцев. Я шумно выдохнул и отстранившись сказал, преодолев внезапно накатившую волну желания: Все, Миа, перестань, хватит озорничать. Не надо здесь.
Она прошептала довольно:
- Вот видишь, я знаю где твой золотой ключик. А ты знаешь, где мой?
- Конечно, - я рассмеялся, глядя на ее сияющее лицо, - в ямочках на пояснице, а еще за левым ушком, а еще на кончике носа, и вообще он у тебя повсюду.
- Это только с тобой так, Эрик. Ты заводишь меня даже, когда просто смотришь вот как сейчас. И ты, ведь, знаешь об этом, верно?
В окно, сплошь затканное ветвистыми морозными узорами, ярко светило солнце. Я на секунду прикрыл ей губы ладонью и соскочил с кровати. Накинув рубашку спросил:
- Хочешь, покажу тебе наш парк? Но для начала, давай за стол, завтрак подан. А то Йойо обидится.
Она разочарованно вздохнула, потом села на кровати, потянулась, закинув руки за голову, и согласно кивнула. На столе стояли тарелки с кашей из интернатской столовой. На краю тарелок лежали порезанные куски хлеба с маленькими желтыми брусочками масла и прозрачными ломтиками сыра. Рядом высились стаканы с кирпичного цвета чаем. Я попробовал его, сделав большой глоток, он был горячим и очень сладким. А в качестве бонуса прилагались две рассыпчатые печеньки.
Утро выдалось морозным, и вся влага, которая еще вчера была растворена в воздухе, ночью сгустилась и осела, обметала пушистым инеем кусты и деревья, ажурные решетки заборов, и они засверкали холодным, стеклянным блеском. Мы немного прогулялись по парку, Йойо с его подопечными нигде не было видно, потом вышли за территорию и не спеша пошли по тротуару в сторону центра. Город стал похож на сплошную декорацию к зимней сказке, весь в хрустальном, снежном убранстве, искрящемся блестками в солнечных лучах и алмазной яркой пылью в воздухе. Мороз держал всю эту красоту, скреплял ее, утверждая свою власть, щипал нос и щеки, пробирался сквозь одежду к телу, студил руки. Я показал Миа, где располагалась наша студия. Мог бы еще сводить ее к Карандашу, познакомиться, но он был в отъезде, гостил у кого-то из своих детей. Но, мне показалось, что ей и так хватило впечатлений. Основательно замерзнув, мы вернулись в интернат. Йойо был в комнате. Отогрел нас горячим чаем, а потом проводил на автобус.
- Я думаю, - сказал он. – На Новый год не стоит тебя ждать.
- Не знаю, посмотрим. Пока нет определенных планов.
В автобусе Миа сказала:
- Было так здорово! Знаешь, чего бы я сейчас хотела? Поехать с тобой куда-нибудь далеко-далеко и только вдвоем. А чего бы ты хотел?
Я чуть не сказал, что, конечно, того же самого, но придержал язык, вдруг вспомнив Йойо.
- Не знаю, Миа. Наверное, просто отдохнуть, выспаться, никуда не торопиться.
Она взяла мою руку в свои ладони, и стала смотреть в окно на заметенные снегом поля и перелески, периодически очищая стекло от осевшей влаги, плотным туманом застилавшей обзор. После чего пальцы у нее становились мокрыми и холодными, и я отогревал их в своей руке. Монотонный гул мотора убаюкивал, глаза сами собой стали закрываться, не в силах сопротивляться одолевавшей их дреме. В сознании начали мелькать какие-то неясные образы, и через них, откуда-то издалека пробился голос Миа, она о чем-то спрашивала. Я переспросил ее, не поднимая отяжелевших век, и она повторила:
- Если у тебя нет планов на Новый год, может встретим его вместе, вдвоем. Отдохнешь, выспишься, я не буду приставать и мешать.
- Ммм, а как же Алекс, твоя семья. Ты разве не с ними будешь?
Она ответила не сразу, долго молчала о чем-то размышляя.
- Нет, их не будет в городе… И я хочу встретить этот новый год с тобой. Ну, так что?
- Хорошо, как скажешь.
Обратно доехали без приключений. Миа больше ничего не спрашивала, сидела, не выпуская моей руки и вскоре я снова задремал. По приезде в город проводил ее до дома.
- Зайдешь? – спросила она, когда я остановился возле двери.
- В другой раз, ладно. – сказал я. – Отдыхай.
Тот ночной разговор с Йойо все не шел у меня из головы, беспокойным жучком неприятно копошился в душе.
- Устал? - она ласково прикоснулась к моей щеке.
- Да, есть немного. Еще к семинару готовиться надо.
- Хорошо, тогда до встречи.
Она все медлила чего-то выжидая. Я поцеловал ее, и мы попрощались.
Глава 9 Подарки, подарки
Приход нового года всегда вызывал во мне странные чувства. Радость? Пожалуй, нет. Раздражение? Да, что-то близкое к тому. Мне хотелось поскорее пережить эти праздничные дни, заполненные бестолковой суетой, когда я особенно остро чувствовал себя выброшенным на обочину жизни, отчетливо ощущал свою неприкаянность в этом сияющем огнями и великолепием роскошных витрин мире. Накануне дня икс, я спросил у Миа, провожая ее домой после вечерней прогулки, когда мне лучше прийти. Учиться в последний день года закачивали раньше, все торопились домой, к семьям, чтобы заняться последними приготовлениями к смене временной вехи. И она ответила:
- Когда захочешь. Только постарайся в этом году.
- Постараюсь, если опять не попадусь в хищные лапы Пингвина, – сказал я, а в голове уже созрела одна идея.
- Будь осторожен, - засмеялась она, глаза ее в обрамлении темных, заиндевевших ресниц радостно блестели. – Иначе я примчусь к тебе на выручку и нам придется встречать Новый год втроем, в обществе Пингвина. Представляешь этот кошмар.
- Мне кажется, он бы не отказался. И сначала насмерть уморил бы меня своими нотациями, а потом попытался очаровать тебя двухчасовой лекцией о необходимости максимальной концентрации внимания на том бреде, что он транслирует нам шесть часов в неделю. Нет уж, третий лишний. Пусть Пингвин даже не мечтает заполучить нас в компанию.
Елочные базары в последний день года торопились сбыть колючий атрибут праздника, пока он еще был кому-то нужен, и не держались за цену. Я выбрал самую пушистую красавицу, исколовшую мне руки, пока мы с водителем пристраивали ее на крыше такси. В салон она не влезала, и усталый пожилой таксист привычным жестом закинул деревце на железную решетку багажника. Мы прикрутили елку толстой проволокой, и я заметил, что на покрытом золотистыми чешуйками стволе застыли янтарными слезами капельки прозрачной смолы. Уже подъезжая к дому Миа, вдруг запоздало сообразил, что возможно у нее наряжена своя елка. В лифте на полу валялись по углам хвоинки от предыдущих колючих пассажирок. Неловко протискиваясь в дверь, я добавил к ним еще немного свежих зеленых иголочек.
Привычно надавил на кнопку звонка и не мог сдержать быстрого стука сердца. Вдруг заволновался, что Миа не понравится моя самодеятельность. Я хотел сделать ей сюрприз, но, кроме того, мной владели вполне так себе эгоистичные чувства. Дело в том, что я еще ни разу не покупал елку сам, не украшал ее. И мне просто нестерпимо захотелось сделать это, сделать это самому: выбрать еще живое, пахнувшее свежо и терпко деревце, купить его и привезти в дом, пусть даже в чужой дом, так будто он был моим. Год за годом я был лишь гостем на этом празднике, никогда не принимая участия в его создании. Никогда, если только вот в раннем детстве, которое почти не помнил, не развешивал на колючих ветках блестевшие таинственным зеркальным блеском хрупкие стеклянные шары и сосульки. А так хотелось, прежде чем пристроить их на место, подержать в руках, рассматривая искристые переливы света на гранях ледяных избушек и разноцветных фонариков. Этот ритуал – украшения елки был чем-то настолько таинственным и принадлежащим к миру, где подарки приносил Дед Мороз, а не спонсоры, что казался мне недостижимым счастьем. И я размечтался, что это будет мой первый по-настоящему праздничный Новый год.
Открыв дверь Миа не сразу разглядела меня за чащей густых, торчащих во все стороны, еловых веток и испуганно вскрикнула от неожиданности, а потом радостно завизжала, громко захлопав в ладоши.
- Я не один, - засмеялся я ей в ответ, выглядывая из-за елки, - пустишь нас с подружкой?
Она помогла мне втащить деревце в квартиру и спросила:
- Где мы ее поставим?
Я окинул взглядом комнату. В правом от окна углу стояла небольшая искусственная елочка, увешанная красными и белыми стеклянными шариками. Миа проследила мой взгляд и торопливо произнесла:
- Можем убрать ее…
- Нет, нет, не надо. Очень красиво, - сказал я, чувствую легкую растерянность, и одновременно наслаждаясь терпким запахом хвои, заполнившим комнату.
- Мы уберем ее в спальню. А эту поставим здесь, согласен?
- Да, здорово.
И пока я устанавливал деревце в специальную подставку, которую купил там же на елочном базаре по совету посиневшего от холода продавца, Миа достала из шкафа коробку с игрушками, и мы приступили к вожделенному действу. Игрушек было немного, в основном шары: алые, золотые, перламутрово-белые. Зато нашлась запасная гирлянда, и вскоре елка засияла разноцветными огоньками, которые так чудесно мигали среди пушистых ветвей, переливаясь яркими блестками в серебристом дождике. Мы с Миа устроились на полу, на мягком, пушистом ковре, выключив свет, и долго сидели, обнявшись, любуясь на это обыкновенное чудо. Наконец, Миа вздохнула и произнесла негромко:
- Как чудесно, Эрик.
- Да, - охотно подтвердил я, - просто сказка.
В сумраке комнаты елка празднично мерцала, быстро вспыхивали и гасли красные, желтые, зеленые и синие огоньки, иногда погружая нас в темноту, потом снова начиная играть разноцветными бликами. В этом сиянии дорогим приятным блеском искрилось платье Миа, сложного темно-розового цвета, открывавшее плечи и спину. Очень красивое, оно едва доходило ей до колен, и Миа была в нем невероятно эффектной. Наверное, даже черезчур эффектной, если бы торжественность наряда не смягчали распущенные волосы и босые ноги. На ощупь платье было бархатистым и мягким, я чувствовал под своей ладонью сквозь тонкую ткань нежное тепло тела Миа.
- Чудесное платье, - сказал я ей шепотом, осторожно поцеловав в макушку. – Но ты еще чудесней.
- Спасибо, что заметил, - откликнулась она также тихо, довольным тоном, и внезапно добавила. – А знаешь, я еще ни с кем из близких мне людей не наряжала елку… Обычно мама приглашала декораторов, дверь в большую комнату закрывали на всю ночь. А к утру все было готово. Елка была огромной, безумно красивой и совершенно чужой, как в супермаркете.
- Ну надо же, а я почему-то думал, что в семье елки всегда наряжают все вместе, и по-другому не бывает.
- Бывает, - сказала она. – Еще как бывает! Родителям некогда было заниматься такими пустяками. К тому же, они считали, что каждый должен делать свое дело. Обычно, у нас собиралось много гостей. Мама устраивала большой прием, и все хвалили ее вкус и новогодний дизайн. Не могла же она ударить в грязь лицом, предъявив гостям елку, наряженную как попало какой-то сопливой девчонкой. Все украшения, каждый год самую последнюю коллекцию, декораторы обычно привозили с собой, а потом забирали обратно.
Мы накрыли стол здесь же в комнате. Миа зажгла короткие толстые свечи, спрятав их в матово-белые круглые стаканчики, украшенные прозрачным рисунком снежинок, и расставила между тарелками с аппетитными закусками. Ближе к двенадцати она достала из холодильника принесенное мной шампанское, и первые минуты нового года мы встретили тонким, хрустальным звоном бокалов и традиционным поцелуем.
- Ты загадал желание? – спросила она меня.
- Нет, - сказал я. Мои желания, настоящие желания, то чего я бы действительно хотел, не имели ни малейшего шанса исполниться. Так какой был в этом смысл.
- Почему? – вновь спросила она, испытующе заглянув мне в лицо.
- Не знаю. Может потому, что не верю ни во что такое.
Я допил шампанское и поставил бокал на стол. Миа продолжала держать свой в руке, обхватив его тонкими пальцами. Дорожки золотистых пузырьков в ее фужере, обгоняя друг друга, быстро бежали к поверхности. Негромкая музыка, лирические композиции ее любимой группы «Прогулка в Мемфис», настраивали на мечтательный лад. Глаза Миа от вина заблестели, а теплое мерцание свечей добавило мягкости и нежности чертам ее красивого лица. Я откровенно любовался им, и видел, что Миа это очень нравится. Мне хотелось сказать ей какая она сейчас необыкновенная, совершенно не такая как в обычной жизни, не такая, какой знали ее в институте. Словно существовало две, непохожих друг на друга Миа. Одна – холодная, недоступная, даже высокомерная, избалованная вниманием и всеми другими благами особа, дочь влиятельных родителей, своя на всех светских тусовках города. И другая Миа – нежная и ласковая, немного капризная, но милая и заботливая. Иногда по-детски непосредственная и обидчивая, и вместе с тем решительная и даже безрассудная, прекрасная хозяйка. И мне почему-то казалось, что такой знал и видел ее только я.
- А я загадала, - улыбнулась Миа.
- Расскажешь?
Она отрицательно замотала головой. Волосы разметались у нее по открытым плечам, несколько прядей упали на лицо, зацепившись за кончик носа и она лихо сдула их, сложив губы трубочкой:
- Нет, ни за что! А то не сбудется.
- Тогда молчи! – я приложил палец к губам, видя, по ее решительному виду, что она собирается все же открыть секрет. Который, если подумать, не был такой уж тайной. Во всяком случае, я примерно представлял, что это было за желание, и не скажу, что так уж хотел его услышать. К своему стыду.
- Лучше, закрой глаза, - попросил я, и после того, как она послушно сомкнула ресницы, дотянувшись до рюкзака, достал завернутый в пеструю подарочную бумагу, пакет. Вложил ей в руки и сказал: «Не знаю, правда, понравится тебе или нет.»
Она не сразу открыла зажмуренные глаза, сначала ощупав плотный сверток руками. И только потом, оглядев его со всех сторон, стала осторожно, стараясь не порвать бумагу, разворачивать. Наконец, достала картину и замерла, разглядывая ее. Несколько минут мы провели в молчании, а потом она произнесла несколько удивленно, не отрывая от портрета взгляда:
- Это я? Ты действительно меня такой видишь? Именно такой?
- Нет, - сказал я, - на самом деле ты лучше, гораздо лучше. Это бледная копия прекрасного оригинала.
- О, Эрик, - она прижала холст к груди, щеки ее порозовели. – Так здорово! Ты прекрасный художник. Почему ты раньше никогда не показывал мне свои работы.
Я пожал плечами:
- Как-то не было подходящего случая. Да и потом, здесь нет ничего такого. Особенно в сравнении с тобой настоящей.
- А мне кажется, что это здесь, - Миа снова посмотрела на картину, осторожно проведя по ней ладонью, - больше настоящего, чем во мне.
Она еще некоторое время сидела притихшая и задумчивая, рассматривая свой портрет, а потом спохватившись сказала:
- У меня тоже есть для тебя подарок. Я хотела положить его под елку, но потом подумала, что лучше отдам сама. Только не сердись, ладно. Он такой простой и, наверное, банальный. Мне даже неудобно его дарить…
- Эй, Миа, - возразил я со смехом, - это как-то нечестно, не находишь? Ты пытаешься оставить меня без новогоднего сюрприза, какое коварство! Ох, придется пожаловаться Деду Морозу, чтобы он принял меры. Я конечно не вел себя весь год как пай-мальчик. Но, надеюсь, что не был так плох, чтобы совсем оставить меня без презента.
- Нет-нет, - ответила она серьезно, прервав мой внезапный приступ болтливости. Я нес эту чепуху большей частью от охватившего меня смущения. Стало как-то неловко, я не ждал от нее ответного подарка. К тому же, никогда не знал, как правильно себя вести в подобных случаях. Да, впрочем, их и было-то не так много. Подарок Птицы, набор открыток моего, с тех пор еще более любимого художника, Йона Шефлера, я бережно хранил на самом дне дорожной сумки, вместе со значком от Йойо. Иногда по вечерам, когда оставался один в комнате, доставал и долго рассматривал каждую репродукцию, пока не переносился мыслями очень далеко, пытаясь там в этом далеке рассмотреть по-прежнему дорогое лицо.
- Я просто не знала, что тебе подарить, - продолжила между тем Миа, нерешительным и тоже отчего-то смущенным тоном. - Так, чтобы это не выглядело как-то слишком... И в то же время мне хотелось, чтобы эта вещь, если она тебе, конечно, понравится, всегда была с тобой.
Она легко поднялась, поставила картину на диван, прислонив к спинке, и подбежав к стеллажу, достала с полки темно-серый продолговатый футляр. Протянула его мне и добавила:
- А если не понравится, можешь просто выкинуть. Я постараюсь не обидеться. Только не отказывайся.
- Миа, - сказал я, поднимая на нее глаза, немало заинтригованный, - мне приятно, что ты подумала обо мне, но это было совсем необязательно. Ты сама по себе такой подарок, о котором можно только мечтать.
- Правда? – спросила она, взглянув мне в глаза с какой-то непонятной надеждой, так что я смутился. Стало как-то не по себе. Не то чтобы я соврал или сказал, не то что думал, покривил душой, но на несколько секунд меня охватило неприятное чувство, что она поняла меня немного по-своему. Но я все равно согласно кивнул и открыл коробочку. На черной бархатной подложке лежал, тускло поблескивая, красивый, стального цвета браслет для часов, оригинального дизайна и редкого диагонального плетения. На его серебристой поверхности отразились, мерцая и переливаясь, цветные блики елочной гирлянды.
- Ну как? – вполголоса спросила Миа, присев рядом со мной. – Тебе нравится?
- Высший класс! – ответил я. – Сколько ты за него отвалила? Прости за нескромный вопрос.
- Это неважно, Эрик, - сказала она. Достала браслет и приложила к моей руке, обернув вокруг запястья. - Гляди как красиво.
- Да, но…
- Нет, не отказывайся, пожалуйста. Если ты его не возьмешь, я просто выброшу браслет в окно. И он совсем не дорогой, обычный.
Я не поверил, но больше не стал возражать. Не хотел портить ей праздник, потому что голос и взгляд у нее стали напряженными. Было ясно, что она действительно расстроится, не возьми я подарок.
- Хорошо, - сдался я. – Спасибо. Классная вещь, мне очень нравится.
- Ты ведь будешь его носить?
- Да, если хочешь, прямо сейчас надену.
Я расстегнул ремешок часов, заменил его на стального собрата, и снова надел часы на руку. Металлические звенья поначалу слегка холодили кожу, но быстро согрелись. Браслет оказался чуть великоват, но часы с ним приобрели весьма солидный, благородный вид, словно тоже прибавили в цене.
- Не хочешь немного погулять, - спросил я Миа, наклонившись, чтобы поцеловать ее.
- Потом, - ответила она, обнимая меня.
За окном вовсю трещала канонада праздничных фейерверков, озаряя комнату разноцветными сполохами. Но мы не замечали их, поглощенные друг другом.
Глава 10 Роковая простуда
Так без особых происшествий прошла зима в частых встречах, поздних прогулках, в странных двойственных отношениях. Порой Миа ни с того ни с сего начинала грустить, и мне стоило больших трудов вновь вернуть ей хорошее настроение. Она больше не пыталась ввести меня в круг своих друзей. Но иногда начинала непонятные разговоры о том, что будет, если она вдруг подойдет и поцелует меня при всех. «Представляешь, какие у них будут лица!» - смеялась она. Я тоже смеялся, отшучивался и старался сменить тему.
Той весной погода словно испытывала наше терпение северными, стылыми ветрами, затяжными дождями, моросящими весь день напролет, которые порой сменялись редкой белой крупой, сыпавшей с неба с утомительной монотонностью. Изредка проглядывало солнце и пользуясь внезапным потеплением, постепенно оживала хмурая городская растительность. А потом, будто наверстывая упущенное, весна основательно взялась за дело, и к середине апреля стало по-настоящему жарко. Поэтому и простуда застала меня врасплох, подкараулив после пробежки, где я как следует выложился и изрядно вспотел. Тогда поднявшийся внезапно ветер показался мне приятным и освежающим. Но когда добрался до общаги и сходил в душ, в мышцах началась болезненная ломота, а голова неприятно потяжелела. Я не обратил на это серьезного внимания: меня ждала Миа, и я не мог ее подвести. В последнее время нам не часто удавалось встретиться: курсовые, зачеты, подготовка к сессии занимали почти все свободное время. А в институте мы по-прежнему делали вид, что едва знакомы.
Когда автобус подъехал к нужной остановке, и я покинул его душное нутро, то понял, что зря не отменил встречу. Голова была тяжелой и мутной, в горле скребло наждаком, а тело потряхивало от озноба. Было еще не поздно вернуться, посетить аптеку, купить микстур или что у них есть от сезонной напасти. Но, видимо, благоразумие не мой конек. А может, так было предрешено свыше и пришло время расставить все на свои места. Только я об этом еще не знал и, слепо следуя за судьбой, пребывал в иллюзии, что сам принимаю решения.
Словно издеваясь, лифт лениво проползал этаж за этажом, норовя заглохнуть на полдороге. Я устало прислонился к зеркальной стенке и уставился на свое нечеткое отражение, которое ответило мне хмурым воспаленным взглядом, словно говоря: и куда тебя несет, бестолочь? - Точно, бестолочь, - согласно кивнул я в ответ, чтобы чем-то занять себя. – Тут уж ничего не поделаешь. Какой есть, терпи. Я же тебя терплю.
Кабина едва заметно вздрогнув замерла, прервав мою тираду. Двери бесшумно открылись, и я вышел в просторный вестибюль. Миа открыла сразу, как только я отпустил кнопку звонка, и попыталась тут же повиснуть у меня на шее. Пришлось мягко удержать ее, отстранившись подальше. Сказал:
- Я ненадолго. Кажется, заболел, ты лучше не приближайся. Боюсь заразить.
Но она решительно втащила меня в квартиру, обхватила холодными ладонями лицо и встав на цыпочки прижалась губами ко лбу. Потом тихо ахнула:
- Да ты весь горишь! Я не отпущу тебя, ни в коем случае. Даже не спорь.
Я разумеется попытался, но сопротивлялся довольно вяло, не чувствуя никакого энтузиазма. Она усадила меня на диван, закутала пледом и убежала на кухню готовить какой-то особый лечебный коктейль, периодически появляясь в дверном проеме и проверяя, как я там. Я старательно улыбался и отвечал: «В порядке, не беспокойся» и при этом думал: «Сейчас немного отдохну и пойду потихоньку». Потом закрывал глаза и пытался не уплыть далеко в манящую забытьем дрему. Но окончательно очнулся лишь когда Миа принялась легонько трясти меня за плечо и совать в руки таблетку из прозрачной баночки с яркой, пестрой этикеткой. На столике дымилось в большой бульонной чашке какое-то сильно пахучее варево темно-коричневого цвета. У лечебного коктейля, приготовленного Миа, был почти забытый вкус пунша моей памятной ночи, первой из череды проведенных с адептами Йойо. Только здесь в основе было вино, и оно неожиданно сильно ударило мне в голову, а его пряный аромат развязал язык. И я зачем-то пустился в воспоминания, по своей несвязности больше похожие на бред. Наверное, никогда еще я не был так откровенен с Миа, как в тот момент. Она слушала мои излияния очень внимательно, подливая горячего хмельного питья, по мере того как пустела объемная кружка.
Надо сказать, что средство действительно возымело почти моментальный эффект, лоб покрылся обильной испариной, плед казался пуховой периной, под которой я медленно плавился, но стало легче дышать и в голове немного прояснилось. От наступившего облегчения и алкогольных паров организм размяк, и меня понесло. Я принялся болтать без удержу, сейчас даже не припомню что. Время от времени все же порывался уйти, но Миа удерживала меня и в конце концов уложила в постель. Я уже не сопротивлялся, по телу разлилась сильная слабость, в голове шумел и свистел закипающий чайник, глаза слипались и простые движения давались с трудом. Поэтому лишь пробормотал спасибо и, опустившись на кровать, облегченно закрыл глаза.
Сон стремительно перенес меня на своих мягких крыльях в прошлое. Я вновь оказался под старым раскидистым дубом, только было лето. На качелях, окутанная прозрачным золотистым облаком, сидела Птица и улыбалась своей обычной, такой щемяще родной и знакомой улыбкой, теплой и ласковой.
- Хьюстон, - позвала она меня почему-то голосом Миа.
- Привет, - откликнулся я, и не в силах скрыть радость, негромко рассмеялся. Подошел к ней, неслышно ступая по ярко-зеленой траве в золотых солнечных пятнах. Она легко соскочила с качелей, взяла меня за руку, а потом сказала странную фразу: «А ты до сих пор Хьюстон?» И я ответил: «Для тебя всегда, Птица». Она коснулась кончиками пальцев моих губ.
- Хочешь, я опять тебя поцелую, Птица?
Она молчала, глядя мне в глаза, и я не в силах был отвести взгляд, завороженный ее близостью.
- Да, - сказала она, наконец. – Хочу. А ты, Хьюстон? Чего хочешь ты?
- Больше всего на свете… - ответил я и не стал больше тратить время на разговоры, вновь погрузившись в ослепительное, снежное-золотое кружение...
Глава 11 Пробуждение
Проснувшись утром, я не сразу понял, где нахожусь. Вчерашняя слабость прошла и болезнь не давала о себе знать, лишь легкий звон в голове напоминал о том, что было накануне. Когда рассеялись остатки сна, заработала память, восстанавливая в сознании события предыдущего вечера: собственная неосмотрительность, это же надо было притащиться с простудой к девушке, радикальное лечение Миа, сладко-пряный, хмельной глинтвейн и неудержимый поток воспоминаний. Я подавил тяжелый вздох раскаяния и почувствовал рядом тепло чьего-то тела. Это была моя спасительница. Я посмотрел на нее, и мне внезапно стало не по себе. На какую-то кошмарную долю секунды померещилось, что Миа умерла: лицо было бледным, застывшим, глаза плотно сомкнуты, а губы сжаты. Потом она едва уловимо вздохнула, и наваждение прошло.
- Миа, - позвал я ее шепотом, почему-то не решаясь повысить голос. Ресницы у нее не сразу дрогнули, она медленно, словно с трудом открыла глаза, посмотрела на меня чужим, отстраненным взглядом, и таким же как взгляд незнакомым, чужим голосом спросила:
- Кто такая Птица?
- Что? – задохнулся я от неожиданности. – Откуда…
Потом откинулся на подушку и сказал, чувствуя в груди тоскливый холод, мгновенно поднявшийся откуда-то из глубины:
- Неважно. Какая разница.
- Она из твоего прошлого?
Я промолчал. Не стоило Миа поднимать эту тему. Я сам старался насколько это было возможно похоронить ее в глубинах памяти, не думать, не вспоминать. Иначе, казалось, просто не выжил бы. Но все равно не мог избавиться от прошлого, временами остро напоминавшем о себе случайной мелочью: невзначай брошенным кем-то словом, смехом, знакомой мелодией, сценой в фильме, дождливым днем или танцующими в сумерках снежинками. Как ни странно, поездки к Йойо дарили успокоение, хотя казалось, что сам воздух там был пропитан воспоминаниями. Но был друг и его поддержка много значила для меня, давая силы. Что есть, то есть. А кроме того, все в нашем «доме с привидениями» осталось настолько по-прежнему, что временами казалось, и Птица никуда не уехала. И стоит только завернуть за угол, я вновь увижу немного растрепанную копну коротких, темных волос, в уголках ее губ заиграют забавные ямочки, которые мне всегда, до одури, хотелось поцеловать. Она скажет: «Привет, Хьюстон!» и рассмеется. Как же мне вновь хотелось услышать ее голос, то как она произносит мое имя. Я бы отдал все что угодно за такую возможность, все что угодно…
- Она и сейчас что-то значит для тебя, да? – спросила Миа, вторгаясь в мои размышления.
- Почему ты спрашиваешь? – я не узнал свои голос, звучавший так словно принадлежал бесконечно усталому человеку.
- Ты помнишь, как целовал меня ночью?
- Нет, - слова почему-то вязли на языке, - разве я целовал тебя?
Мне казалось, что я отключился, еще до того, как моя голова опустилась на подушку. Я приподнялся и посмотрел на Миа, пытаясь понять, что произошло. Она долго молчала, не глядя на меня. Лежала, уставившись в далекий, серый в рассветных сумерках потолок, потом произнесла:
- Да, ты прав. Ты целовал не меня, а ее. Вот только, если бы ты хоть раз поцеловал так меня…
Она не закончила и зажмурив глаза, отвернулась. Потом повернулась на бок и накрылась с головой одеялом.
- Миа, - я растерянно смотрел на нее, не представляя, как такое могло случиться. Потом осторожно коснулся ее плеча, острым углом выступавшего под одеялом и сказал. - Прости.
- За что? –спросила она, приглушенным плотной тканью голосом. - За что простить? За то, что тебе нужна она, а не я? Ты за это просишь прощения?
- Миа, - я склонился над ней и обнял, попытался отодвинуть от лица край одеяла, но она не позволила. Я снова позвал ее: Миа, но ведь я тебе тоже не нужен, стоит ли переживать. Ты же сама говорила. И потом у тебя есть Алекс…
Она вдруг резко откинула одеяло, села и повернув ко мне покрасневшее лицо, воскликнула:
- При чем тут Алекс! Для меня есть только ты, понимаешь. И ты мне нужен, Эрик! Потому что я люблю тебя.
Эти слова заставили меня отшатнуться с неприятным чувством неправильности происходящего.
- Но, ведь это неправда, Миа.
Кого я только пытался убедить. Я долго предпочитал не замечать очевидного. Даже когда Йойо ткнул меня в это носом, я сделал вид, что не понимаю, о чем он. Просто потому, что мне было так удобно. Единственное, что я могу сказать в свое оправдание, если здесь вообще уместны какие-то оправдания, я не хотел этого и с самого начала ни на что не рассчитывал. Мне тогда казалось, что с Миа будет проще забыть, то, что я хотел забыть. И действительно, какое-то время это помогало, действовало подобно анестезии. Но потом становилось еще хуже, потому что приходили мысли о том, что потерял я, и что получил Син. Я смотрел на Миа и думал, что не смогу быть больше с ней, не имею права. Она не заслуживала такого, она заслуживала, чтобы стать для кого-то единственной, одной на свете, самой-самой, неповторимой. Я не мог дать ей этого, как бы ни хотел, как бы не старался.
- Миа, - сказал я ей, - ты удивительная девушка, ты заслуживаешь лучшего, самого лучшего, что только один человек может дать другому. У меня нет ничего, чем бы я мог поделиться с тобой. Ты очень дорога мне, но не так как ты хочешь, не так как ты этого заслуживаешь. Прости меня за это.
Она вдруг прижала двумя руками к груди одеяло и посмотрела на меня испуганным взглядом, прикусив губу. Потом торопливо заговорила:
- Эрик, не слушай меня. Пожалуйста, забудь все, что я тебе сейчас сказала. Пусть только, все будет по-прежнему. Хорошо?
Я покачал головой:
- Миа, я не могу. Я сейчас чувствую себя подлецом последним. - Давно так паршиво не было у меня на душе. Ничего уже не могло быть по-прежнему. – Это пройдет, Миа, не такой уж я ценный кадр.
- Но ведь у тебя не прошло, - возразила она и уткнулась лицом в одеяло. Я не знал, что сказать, попробовал обнять ее, она не отстранилась, напротив, прижалась, и мы довольно долго сидели так молча. Потом я сказал:
- Мне пора.
Она осторожно спросила:
- Ты еще придешь?
- Нет, я больше не приду, – мне с большим трудом дались эти короткие слова, язык стал неповоротливым и тяжелым. – Только, если как друг. Прости. Я не хотел, чтобы тебе было плохо. Я лишь хотел, чтобы тебе было хорошо.
- Я знаю, - сказала она тихим, глухим голосом, спрятав лицо в ладонях и опустив голову, так что волосы совсем скрыли ее. - И возможно поэтому мне сейчас так невыносимо плохо. Скажи, у нас с ней есть что-то общее? Ты поэтому был со мной?
- Нет, не поэтому. Но вы действительно чем-то похожи. Не внешне, нет. Чем-то другим, я не знаю, как это выразить, – сказал я с тоской. Но она вдруг с внезапной надеждой взглянула мне в глаза.
- А ты, когда-нибудь сможешь поцеловать меня, именно меня, также как ту девушку?
И я сказал:
- Нет.
Свет, вспыхнувший в ее глазах, потух, и она произнесла очень тихо:
- Тогда уходи. Уходи сейчас, пока я тебя отпускаю.
И я ушел, а что еще мне оставалось делать. Ушел в совершенно паршивом настроении, чувствуя себя не просто виноватым, а тяжело, непоправимо виноватым. Осознание этого лежало на сердце свинцовой тяжестью.
Глава 12 Ночной звонок
Миа позвонила ночью. Весь следующий день после нашего разговора я, погружаясь в невеселые размышления, едва слышал содержание лекций. Хотел узнать, как она, и не решался позвонить ей. Малодушно боялся, что она неправильно истолкует мой интерес, боялся дать ей ложную надежду. Я действительно не мог дать ей того, что она хотела, как бы ни старался, как бы ни желал этого сам. То, что я испытывал к ней: нежность, привязанность, благодарность, восхищение, было так ничтожно мало, так недостаточно по сравнению с тем, что готова была подарить мне она. Я не мог пойти на такой неравноценный обмен.
Резкая трель звонка вырвала меня из сонного забытья, я машинально бросил взгляд на часы, было двадцать минут второго. От настойчивого, громкого сигнала захолонуло сердце. Я услышал ее голос, прерывающийся, едва различимый, и почувствовал, как меня замутило от внезапно вспыхнувшей тревоги.
- Миа? Что случилось? Ты меня слышишь?
Краем глаза увидел, как на своей койке подскочил и удивленно вытаращился на меня Макс.
- Так это была Миа, - потрясенно произнес он. – Ну ты даешь…
- Макс, заткнись, - бросил я, мучительно пытаясь разобрать, что шептала в трубку Миа.
- Эрик, пожалуйста, приезжай, - ее голос доносился словно с другой планеты, с планеты отчаяния, планеты гибнущих душ, и это было по-настоящему жутко. – Эрик, мне страшно.
- Хорошо, Миа! - крикнул я. – Я сейчас приеду. Скажи мне, что с тобой?
Она несколько раз всхлипнула и прошелестела бледным, слабым голосом: Пожалуйста, Эрик, мне так плохо…
Я не стал больше ждать, еще раз крикнул ей, что скоро буду, и соскочил с кровати. Быстро натянув штаны, схватил на ходу куртку, и уже в дверях, обернулся к застывшему на кровати Максу. Его и без того большие, круглые глаза, сейчас без очков стали похожи на блюдца.
- Хоть слово кому-нибудь скажешь, и я тебя закопаю, - сказал я ему и вспомнил при этом Сина.
- Эрик, могила! – прошептал он, но я уже вылетел за дверь.
На улице было безлюдно и как-то очень мрачно, я бежал вдоль дороги, молясь о машине. И, наконец, увидев свет фар, бросился наперерез катившему мне навстречу автомобилю. Реакция у водителя была ничего так, нормальная, но он все же вскользь задел меня по бедру, когда тормозил под визг шин и собственные не очень литературные выкрики. На следующей день на этом месте расцвел на ноге огромный, темно-фиолетовый, синяк. Но в тот момент, я не почувствовал боли от столкновения, почти не сознавал и сам удар. Немолодой водитель, распахнул дверцу и резво выскочил с явным намерением навалять мне по первое число. Я почти лежал на капоте, намертво вцепившись в него руками, чтобы взбешеный моей выходкой водила, не мог стащить меня с машины и отшвырнуть прочь, что он и попытался немедленно сделать. Единственное, чего я боялся, что он заедет мне монтировкой или гаечным ключом по голове и вырубит, прежде чем я смогу ему хоть что-нибудь объяснить, поэтому я сразу прервал его гневные вопли своим криком.
- Помогите, пожалуйста! Там человеку плохо, - я повторял это снова и снова, пока он не спросил довольно мрачно, перестав выламывать мне руки:
- Чего тебе надо, псих?
Я назвал адрес, и он хмуро пробурчал, смачно сплюнув при этом:
- Ладно, так уж и быть доброшу. От машины-то отцепись.
- Спасибо! Большое спасибо, - сказал я, все еще подозрительно глядевшему на меня дядечке, и едва не расплакался от облегчения.
Надо отдать ему должное, он даже не хотел брать у меня деньги, когда мы добрались до места, по дороге проскакивая на красный свет, но я все равно выгреб всю наличность, что была у меня в кармане и оставил на сиденье.
У двери подъезда меня на какой-то миг накрыла волна паники, что я забыл код домофона, который еще в первую встречу сообщила мне Миа. Но цифры сами собой выскочили из памяти, а пальцы почти автоматически набрали нехитрое сочетание из двух семерок и девятки.
Я бежал по коридору так быстро, как позволяло сбитое дыхание, но все равно не мог отделаться от чувства, что едва двигаюсь. Словно увяз в густом сиропе или очутился в кошмарном сне, где ты обычно судорожно и безрезультатно пытаешься сдвинуться с места, а что-то неведомое, но нестерпимо жуткое за твоей спиной все ближе и ближе, вот-вот настигнет. От этого волосы на голове поднимаются дыбом, а из горла пытается вырваться крик, но вязнет в черном, душном воздухе и ты только хрипишь от бессилия. Сознание панически рвалось вперед, а ставшее вдруг катастрофически неуклюжим и медлительным тело никак не поспевало за ним, и это ввергало в отчаяние. Временами, пол уходил у меня из-под ног, качался как корабельная палуба, и где-то навязчиво и глухо стучали барабаны. Я никак не мог сообразить зачем они здесь, мне все хотелось крикнуть, чтобы они заткнулись, чтобы перестали. И только потом я понял, что это пульсировала кровь у меня в ушах. На звонок никто не ответил, а спустя несколько секунд я обнаружил, что дверь открыта. В квартире, стояла тишина, такая неживая тишина, что меня на самом деле замутило от липкого, холодного страха.
Миа лежала в большой комнате на ковре возле дивана, сжавшись в комок, светлые волосы закрыв лицо, разметались по полу. В руке был зажат белый, пластиковый пузырек из-под каких-то лекарств. Под столом валялось несколько мятых и выпотрошенных упаковок. «Зачем, Миа,» - простонал я мысленно. Меня пронзило чувство, что она уже не дышит. Все кончено, я опоздал. Понял, что сейчас потеряю сознание, потому что кошмар гнавшийся за мной всю дорогу, все-таки настиг меня и схватил своей ледяной рукой сердце, запустив туда острые как бритвы когти. Тогда я прикусил язык зубами, пронзительная боль заставила организм встряхнуться, а во рту стало солоно. Но я почти не сознавал этого, и рухнув на колени, перевернул ставшее вдруг очень тяжелым тело. Миа слегка захрипела, и я закричал, мешая надежду с отчаяньем:
- Миа, очнись! Ну, пожалуйста, очнись!
Она не отвечала, не открывала глаза. Только невнятно и тихо стонала, когда я начинал трясти ее, пытаясь привести в чувство, будто пыталась что-то сказать, а потом снова затихала. И мне казалось, что она стремительно уплывает у меня из рук туда, куда никому уже не дотянуться. Теряя голову от ужаса, я ударил ее по щеке, один и другой раз, и когда она все же с усилием разлепила глаза, подхватив под мышки, потащил в ванную, надеясь вызвать рвоту. Пару нестерпимых минут, которые я уверен стоили мне нескольких лет жизни, казалось, что бесполезно, ничего не выйдет. Потом тело ее судорожно дернулось, потом еще раз и в белоснежную емкость ванны хлынуло мутной струей содержимое желудка, в котором виднелись блекло-розовые горошины целых таблеток и крупные светлые кусочки. Ее начало рвать сильно и мучительно, но в ту минуту для меня не было звуков прекраснее. Я включил холодную воду и умыл ей лицо. Потом набрал воды в стаканчик, стоявший на полке, предварительно вытряхнув из него зубную щетку. Она упала куда-то на пол с глухим костяным звуком, а я попытался напоить Миа, повторяя как заведенный:
- Давай же, Миа, пей! Пей! Пожалуйста!
Мокрые волосы облепили ей лицо, глаза были еще мутные и нездешние, но она уже начала немного приходить в себя. Дрожа всем телом и клацая о край стакана зубами принялась жадно пить, давясь и захлебываясь, вода текла по ее подбородку, по моим рукам, но она все же делала глоток за глотком. Потом я сказал:
- Теперь потерпи немного и все будет хорошо.
И снова попытался вызвать у ней рвоту, сильно надавив своими пальцами на корень языка. Бедная Миа! Ее рвало снова и снова, тело раз за разом сотрясали мучительные спазмы, так что в конце концов она стала плакать и просить сиплым измученным голосом:
- Хватит, Эрик, я больше не могу…
Тогда я завернул ее в большое махровое полотенце висевшее на крючке. По какой-то злой иронии это было то самое полотенце солнечного цвета, которое она дала мне в нашу первую встречу. Взяв ее на руки, вышел в комнату, чувствуя, как меня самого шатает от пережитого. Я осторожно опустил Миа на кресло и присев рядом заглянул ей в лицо, бледное, опухшее, но живое. Спросил:
- Как ты?
Она посмотрела на меня и снова заплакала, потом крепко сжала мне руку и попросила:
- Не уходи, не бросай меня.
- Я не уйду, - сказал я ей. – Я только вызову скорую.
Она кивнула и медленно отпустила мою руку. Несколько минут спустя мы вместе сидели с ней на кресле и ждали приезда медиков. Я держал ее на коленях, завернутую в полотенце, она обнимала меня за талию, утомленно опустив голову на плечо. Мы оба были мокрые и грязные и пахло от нас будь здоров, но все это было неважно. Я говорил с ней, что-то без конца спрашивая и теребя, чтобы она опять не начала отключаться. Она отвечала мне тихим, хриплым голосом, так будто у нее сильно болело горло, хотя, думаю, что так оно и было. Когда приехал врач, Миа отказалась лечь на носилки, крепко прижавшись ко мне. Я сказал врачу, что сам отнесу ее в машину, так будет лучше. Он не стал возражать, накинул мне на плечи куртку, а Миа укрыл пледом с кресла. Мы спустились вниз на лифте, вышли на улицу и сели в машину скорой помощи. Миа отпустила меня только перед дверями отделения. Подняла покрасневшие, измученные глаза и прошептала:
– Я ведь не умру, Эрик?
- Нет, - сказал я, - конечно нет. Я тебе обещаю: с тобой все будет хорошо.
В ответ она крепко обняла меня за шею, прижавшись щекой к щеке и очень быстро заговорила, понизив голос до едва слышного шепота:
- Прости. Мне было так больно, очень-очень больно. Я только хотела, чтобы не было так больно. Хотела уснуть и ничего не чувствовать. И просто не смогла остановиться, как будто меня чем-то накрыло, каким-то черным одеялом, и я уже не понимала, что делаю. А потом это наваждение прошло, и я ужаснулась тому, что сделала. Стало так страшно, так безумно страшно. Ох, Эрик…
Зубы у нее застучали, и она вновь начала дрожать. Так, что мне пришлось обнять ее покрепче, чтобы хоть немного согреть. Врач и медсестра терпеливо ждали, стоя у высокой каталки, застеленной слепящей белизны простынкой.
- Я знаю, Миа, - сказал я ей так же тихо, только, чтобы слышала она одна. – Знаю. Прости меня, если сможешь. Прости, за то, что я натворил. Только это - не выход. Не надо так больше, я тебя очень прошу.
И она сказала: Я больше не буду. Я тебе обещаю.
А потом спросила: Ты ведь не станешь презирать меня за то, что я сделала?
Щека у меня стала влажной от ее слез, вновь полившихся из глаз.
- Никогда, Миа.
Когда ее увезли, я остался в пустом вестибюле ждать результатов осмотра. Ждать пришлось долго. Так долго, что я уже подумал, что про меня забыли или не посчитали нужным сообщить. А может мне это просто показалось, что долго, потому что каждая минута тянулась бесконечно и время тихо тлело. Все замерло в тишине, только слышалось размеренное тиканье часов, как будто кто-то невидимый отбивал маленькие острые льдинки от глыбы огромного айсберга, да изредка на своем посту шуршала бумагами пожилая медсестра, что-то энергично записывая в лежащие перед ней бланки.
- Это ты с ней приехал, - голос врача в ночной тишине больничного коридора прозвучал неожиданно резко и громко.
- Да, - я подскочил с жесткого пластикового кресла, - как она?
- С ней все будет в порядке. Ты сам-то как? Нормально?
Я сказал, что да, и он рассеяно посмотрел на часы в блестящей металлической оправе, висевшие на стене над широким дверным проемом, ведущим в отделение. На большом циферблате с точками вместо цифр, замерли черные ровные стрелки, шел четвертый час ночи.
– Ее родные сейчас приедут. Ты с ними как, хорошо знаком?
Я отрицательно помотал головой. Представляю, что он подумал при этом, хотя какая разница. Доктор как-то неопределенно двинул бровями, посмотрел мне зачем-то под ноги и сказал:
- Ну, в любом случае, думаю, тебе лучше уйти.
Я хотел возразить, но он нетерпеливо махнул рукой в сторону двери, взгляд его стал отстраненным и строгим.
- Парень, сейчас не лучшее время для знакомства, если ты понимаешь, о чем я.
Тогда я спросил, можно мне оставить ему свой номер телефона, на случай, если Миа вдруг станет хуже. Он согласился и попрощавшись, я уже двинулся к выходу, когда доктор окликнул меня и протянув пачку влажных салфеток, сказал:
- У тебя кровь на подбородке. Возьми, вытри.
За больничными дверями на улице меня встретил пронизывающий ветер, который показался еще более стылым от стоявшей вокруг тьмы. Только крыльцо и небольшой участок подъездных путей освещали неестественно-белым светом горевшие в вестибюле лампы. Сильный порыв ударил в лицо, и я внезапно осознал, что на мне под курткой только насквозь промокшая футболка в пятнах рвоты и желчи. Я запахнул поплотнее полы и опустился на узкую лавочку, неподалеку от входа, стоявшую в густой тени росших здесь деревьев. Напряжение, владевшее мной все это время, немного отпустило, но ослабевшие ноги отказывались двигаться, требуя передышки. Впрочем, сидеть было холодно и скоро меня начала бить крупная дрожь, которую я никак не мог сдержать. Да, впрочем, особенно и не пытался.
Когда немного пришел в себя, с трудом поднялся, и успел сделать всего несколько шагов, как на подъездную площадку вылетел, громко рыча мотором, глянцево-черный внедорожник, который показался мне просто огромным. Он резко остановился, пронзительно взвизгнув тормозами и из него выскочили крупный мужчина в распахнутой настежь куртке и женщина с копной пышных светлых волос. Их лиц я не разглядел, они очень быстро скрылись за дверью приемного покоя, только услышал возбужденные голоса, мужской бас и женский голос, встревоженный и в то же время очень властный. Меня они не заметили.
Глава 13 Последствия
На следующий день, я позвонил Миа на сотовый, чтобы узнать, как она себя чувствует. Она ответила тихим испуганным голосом:
- Не звони мне пока, я сама с тобой свяжусь.
И быстро отключилась, оборвав разговор. Перезвонила уже вечером, даже ночью, заговорила так же тихо, будто боялась, что ее могут подслушать:
- Эрик, я не могу долго говорить, они все время здесь. Сторожат меня, боятся, что я опять что-нибудь натворю. И еще проверяют мой телефон, кто мне звонил, все сообщения, все проверяют. Это так ужасно, так невыносимо…
- Да, кто они, Миа! – испугался я, представив ее в цепких руках психиатров.
- Мои родители. Но ты не бойся, я все стерла, всю нашу переписку. Мне пришлось это сделать…
Я услышал, как она заплакала, приглушенно всхлипывая и шмыгая носом.
- У меня ничего не осталось, ничего. Я даже твой номер стерла и все звонки, они не смогут ничего узнать. Только записка, я забыла тебе сказать, чтобы ты забрал ее. Она так и осталась лежать на кровати. Я хотела сама отдать ее тебе, как письмо, чтобы все объяснить… Знаешь, мне так хотелось сказать, как сразу ты мне понравился. Очень сильно, с нашей первой встречи. Так что я ни о чем больше не могла думать. Что я все наврала тебе про ту пропасть между нами. Я сама в нее прыгнула, первая. Только надеялась, что ты подхватишь меня, и вместо того, чтобы упасть, мы вместе взлетим. И у меня было чувство, потом, когда я ее писала, эту записку, что я лежу на дне этой пропасти и больше никогда не встану. Поэтому, они решили, что я специально. Решили, что во всем виноват он, тот, кому я писала… О чем я только думала!
Она некоторое время тихо плакала в трубку, а я пытался как-то успокоить ее, бормоча, что это пройдет, что неважно, что родители нашли записку, лишь бы с ней все было хорошо, что ее родные очень любят ее и поэтому не оставляют одну, хотят позаботиться о ней и поддержать. Не знаю слышала она меня или нет, потому что, немного успокоившись, вновь вернулась к злополучной записке, заговорив свистящим шепотом:
- Только они не знают кому я писала, там нет имени, нет твоего имени, они не найдут тебя…
- Это не страшно, Миа, если они узнают - я вновь попытался успокоить ее. – Я не боюсь, я отвечу на все их вопросы, если они захотят со мной поговорить. Главное, чтобы с тобой все было в порядке.
Но она перебила меня, заговорив торопливо и взволновано, даже немного повысила голос:
- Нет, Эрик! Нет, ты не понимаешь, как это страшно. Пожалуйста, послушай меня. Мне будет спокойней и легче, если они ничего не будут знать о тебе, не будут знать о нас. Поверь мне, пожалуйста, ты не знаешь на что они способны. Они думают, что хотят защитить меня. Только им неважно, хочу я этого или нет. Если они до тебя доберутся, они и меня с ума сведут. Я не знаю, как смогу все это выдержать. Поэтому не звони мне сейчас. Я сама позвоню тебе, когда смогу. Хорошо? Обещай, что не будешь звонить.
Я сказал ей:
- Миа, это не имеет значения, врач меня видел, у него есть мой телефон.
- Он ничего не скажет. Он хороший человек и все понимает. Они уже пытались допросить его.
Голос у нее то и дело прерывался и был какой-то загнанный и очень несчастный. Мне нестерпимо было жаль ее, но я не знал, чем здесь помочь. Я бы сидел с ней в больнице и день, и ночь, чтобы поддержать ее хоть немного, но она запретила мне даже близко подходить к ее палате, боясь своих родителей. Я понимал, она пыталась защитить меня и от этого мне было так плохо, по-настоящему плохо. Мы с Миа были похожи на детей, решивших поиграть со спичками, несмотря на запрет взрослых, и сидящих теперь на пепелище своей шалости. Разве думал я, что все вот так обернется. Иногда во сне, пережитое тогда, вновь настигает меня. Я вновь бегу по бесконечному коридору под глухой барабанный стук сердца, отдающийся болью в ушах, вновь вижу лежащую на полу Миа, пряди светлых волос закрывают ей лицо. И понимаю, что опоздал, что все уже кончено, и ее больше нет. Она ушла, бросив свое тело как надоевшую куклу. Меня накрывает такое безнадежное отчаянье, что, просыпаясь в холодном поту, я чувствую долгое эхо своих сожалений о случившемся.
На факультет Миа так и не вернулась, забрала документы. Эту новость обсуждали бурно, но недолго. Слухи ходили разные, но ни один из них так и не попал в цель, о чем-то спрашивали ее факультетское окружение, по одному вызывая в деканат. Я видел, как потом из кабинета выходили ее родители, недовольно хмуря брови и ни на кого не глядя. Макс продолжал смотрел на меня круглыми глазами, но молчал. Правда, начал немного сторониться. Возможно, я сам был виноват в этом, никого не хотелось видеть и любое общение давалось с трудом. Меня снедали тревога за Миа, чувство вины и собственной беспомощности.
Между тем, неотвратимо надвигалась первая серьезная практика по специальности, которая во многом определяла где мы сможем устроиться дальше, после окончания учебы. Наши кураторы рассылали резюме своих подопечных по разным архитектурным бюро и строительным конторам, пытаясь заинтересовать их молодыми перспективными специалистами. Мне, внезапно, сказочно повезло. Уж не знаю каким капризом фортуны, решившей ни с того ни с сего одарить меня благосклонной улыбкой, я попал в самую престижную в городе компанию, заправлял которой человек, сыгравший впоследствии в моей жизни очень важную роль. Но тогда я об этом еще не догадывался и только радовался, что буду проходить практику в действительно стоящем месте.
Все подчиненные звали нашего шефа за глаза, а друзья и в лицо, просто Стива. Мы как-то очень быстро нашли общий язык и он, уж не знаю почему, живо интересовался моими делами, принимая в них самое деятельное участие, так что я даже прослыл в некотором роде его любимчиком.
Это случилось незадолго до окончания моей стажировки. В один из дней шеф, появившись после обеда, вызвал меня в свой кабинет и сказал:
- Слушай, Эрик, ты не сильно занят? Поможешь мне кое-что отвезти?
Это была не первая подобная просьба. Мне и раньше доводилось бегать по разным его поручениям. Обычно доставлял по адресам документацию или объемистые бумажные пакеты с проектами, забирал на почте бандероли и другую корреспонденцию. В общем, был, что называется на побегушках. А кроме того, пытался урывками работать над дипломом и практиковался в чертежном и копировальном деле. Когда шеф меня вызвал, я как раз ждал своей очереди к промышленному ксероксу, чтобы сделать несколько распечаток из архива проектного отдела и вечером посидеть над ними. Впрочем, когда вызывал шеф, любой сотрудник сразу откладывал все дела, потому что Стива, надо отдать ему должное, по пустякам не дергал. Поэтому я ответил:
- Конечно, без проблем.
Еще не подозревая в тот момент, насколько я ошибался насчет проблем. Но утро было таким солнечным и безмятежным, и до самого обеда в нашей конторе царила благодушная атмосфера предотпускной поры. Даже общий на три отдела принтер, довольно капризный агрегат, любивший забиваться бумагой, так, что частенько приходилось, тихо чертыхаясь, его чистить, вел себя на редкость безупречно, деловито плюясь еще теплыми листами. Несколько дней назад Миа выписали из больницы, она сообщила мне об этом по телефону и голос у нее был спокойный и даже отчасти веселый. Она сказала, что чувствует себя превосходно и у нее много планов на будущее. Я тоже успокоился, решив вплотную заняться подготовкой к диплому. И после обеда собирался еще с удовольствием порыться в архиве, где присмотрел себе кое-что интересное. Казалось, день сулил только радости. Шеф махнул рукой в сторону двух больших плоских коробок с неизвестным содержимым:
- Вот, возьми их, только аккуратно.
Потом подхватил со стола папку из прозрачного зеленого пластика, сквозь который просвечивали какие-то документы и направился к двери. Я вместе с коробками двинулся следом. Пока ехали, Стива все рассказывал мне о своем друге, он называл его Георг, это к нему мы везли коробки. Вспоминал как они вместе учились, только на разных курсах, а сдружила их общая любовь к плаванью. Занимались у одного тренера и соперничали на соревнованиях, периодически уступая друг другу первые места. Он еще сказал, что друг его большая шишка и в отличие от него далеко пошел, что, впрочем, и немудрено, так как у них это семейное дело и наследственные хватка и чутье. И как-то вскользь добавил, что взял меня с собой не случайно, а по просьбе друга, что тому вроде как хочется на современную молодежь посмотреть, тем более, что и Стива ему обо мне говорил, как о толковом парне. Меня эта информация тогда совсем не насторожила. Я немного нервничал в машине, движение было интенсивным, но хоть ехали мы с небольшой скоростью.
Георг и правда оказался большой шишкой, на двери кабинета, предваряла который роскошная приемная, значились только его имя и фамилия, выбитые золотыми буквами на эбеново-черной поверхности таблички. Да и все здание, в котором располагалась фирма Георга, как я понял, его главный офис, производило требуемое впечатление, и дорогой обстановкой, и безупречно одетым и вежливым персоналом. Нас встретил секретарь Георга, молодой человек затянутый в строгий костюм, великолепно на нем сидевший, и попросил немного подождать, предложив расположиться в уютных с виду креслах. Спросил: будем ли мы чай или кофе и, получив отказ, оставил нас в покое, углубившись в свои дела. Вскоре от Георга вышел посетитель, и мы вошли в апартаменты. По-другому эту большую комнату, с возвышавшемся в центре огромным, красного дерева, столом, и язык не повернулся бы назвать.
Стива решительно двинулся по обширному светлому ковру к сидящему за столом человеку. Я немного замешкался, лихорадочно соображая, достаточно ли хорошо я вытер ноги перед тем как войти в здание, и не потянется ли за мной цепочка неприлично грязных следов, если я тоже решусь топтать этот бежевый с затейливым восточным узором шедевр ковроткачества. Еще подосадовал про себя: как только людям в голову приходит стелить на пол такие маркие ковры. Поэтому так и остался стоять в отдалении держа в охапке довольно неудобные коробки, пока Стива не кивнул мне на черный кожаный диван: там положи.
- Наслышан о вас молодой человек, - сказал тем временем Георг, доброжелательно улыбаясь, и, после того, как я пристроил на диване свою ношу, поманил меня рукой. – Подойдите поближе. Дайте на вас посмотреть. Так-так! Хорошо. Надеюсь, что вы и дальше будете радовать нас своим успехами. Если постараетесь вас ждет достойное будущее. Между прочим, у нас с вами одна альма-матер. В этом институте еще мой дед и отец учились. Вот, думал, и я продолжу династию. Но, к сожалению, наследников не приобрел. Ну не буду, как любит сейчас говорить молодежь, грузить вас своими проблемами. Хотя, знаете что… Пожалуй, не буду и лукавить, мне нужна ваша помощь.
Здесь он сделал многозначительную паузу, став серьезным. На лицо легла тень какой-то озабоченности, и я внезапно подумал, что он гораздо старше Стивы. Потом Георг продолжил самым задушевным тоном:
- Могу я говорить с вами откровенно?.. Прекрасно! Мой друг сказал, что вы довольно умны и наблюдательны. Это хорошо. Я бы еще хотел, чтобы вы поняли, наш разговор носит конфиденциальный характер.
Я снова кивнул, пытаясь сообразить к чему он клонит и чем могу я, обычный, ничем особым не отличившийся, студент ему помочь? Все это выглядело довольно странно, особенно с учетом конфиденциальности разговора. Поэтому я невольно покосился на шефа, но тот с любопытством и некоторым удивлением сам смотрел на Георга, видимо задавая себе в уме те же вопросы. Георг внимательно, приподняв брови, посмотрел на меня, словно еще раз оценивая, достоин ли я такого доверия и вдруг замер, зацепившись за что-то взглядом. Лицо у него сначала оцепенело, а потом странно изменилось, будто он увидел нечто такое, во что не мог поверить. Он замолчал и на несколько секунд будто отключился, забыв про нас с шефом и про то, что хотел о чем-то попросить.
- Это дорогой браслет, - наконец произнес он задумчиво, выходя из транса и пристально глядя на мое запястье, где серебрился подарок Миа.
- Я знаю, - по спине почему-то пробежал холодок от неприятного предчувствия. С чего вдруг он решил прицепиться к браслету, резко сменив тему разговора. Может внезапно передумал с просьбой? Ладно, тем лучше, мне совсем не хотелось участвовать в каких-то конфиденциальных сделках с таким человеком, как Георг. Ничего хорошего там точно быть не могло. Это я нутром почуял, хоть меня и разбирало любопытство. Впрочем, свою просьбу он так и не озвучил. И только потом я догадался, в чем она вероятнее всего заключалась. Он снова спросил, не отрывая взгляд от браслета.
- Хватило стипендии, студент?
Я напрягся и пожалел, что, закатал рукава рубашки, но было тепло и, когда собирался утром, мне показалось это хорошей идеей.
- Это подарок.
Он наконец, оторвался от созерцания браслета и посмотрел на меня каким-то недобрым, внимательным взглядом. Произнес вкрадчиво, выйдя из-за стола и приблизившись:
- Ты покраснел, значит, презент от девушки. Я прав?
- Это так важно для вас?
- Как знать, как знать, - он впился мне в лицо острым взглядом. – Возможно ты даже не представляешь до какой степени мне это важно.
Я промолчал, а он продолжил:
- Вот, кстати, моя племянница мне точно такой как-то показывала. Советовалась, хотела знать, понравится ее молодому человеку вещица.
- Так, Миа ваша племянница?
Не знаю, как у меня вырвались эти слова, как-то сами собой, от внезапной догадки. Он протянул:
- Да…
И осекся, посмотрел на меня изменившимся взглядом, который по мере того как он утверждался в своем подозрении, кто перед ним, становился все холоднее и холоднее, пока он не произнес медленно и тяжело:
- А ты, видимо, тот самый парень… Тот самый подонок, который…
Я молча смотрел на него, не находя слов от охватившего меня волнения. В воздухе словно сгустилось электричество, которое разрядилось уже в следующее мгновение. Он внезапно сжал в тонкую ниточку и без того узкие губы, резко двинул рукой, и влепил мне пощечину, сначала по одной щеке, потом, широко размахнувшись, по другой, с такой неожиданной быстротой и силой, что челюсти у меня тут же заломило от боли, а лицо словно обожгло огнем. Я едва устоял, закрыл на секунду глаза и сжал кулаки, чтобы самому не взорваться. Почувствовал, как из носа поползла струйка крови, в голове противно зазвенело. Лицо его побелело, а глаза, такого же зелено-голубого цвета как у Миа, под седыми редкими бровями, стали совсем светлыми, как будто ярость, которую он испытывал обесцветила их своим жаром. Он замахнулся снова, но Стива, до этого остолбенело стоявший рядом, вдруг ожил и схватил его за руку, сильно дернул, оттаскивая от меня, а потом закричал:
- Георг, прекрати! Что происходит!
Тот попытался вырваться, но шеф держал крепко.
- Да знаешь ли ты, кто это? – закричал он, придушенным от бешенства голосом. - Наконец-то мы тебя нашли, подлец! Думаешь, легко отделался? Думаешь, тебе все с рук сошло? Ты у меня, подонок, по полной заплатишь! Ты у меня сегодня же из института вылетишь! А тебе, Стива, я вот, что скажу: чтобы духа его у тебя больше не было! А ты имей в виду, что не только к институту, ни к одному приличному месту даже близко не подойдешь, я лично прослежу. В канаве сдохнешь! Пошел вон отсюда! Вон, пока я тебя своими руками не придушил! Да пусти ты меня, Стива! Не дергай! Вон отсюда, ублюдок!
Я достал из кармана платок, не очень свежий, да это и не имело значения, встряхнул, приложил к носу и пошел к выходу. У самой двери меня громко окликнул шеф:
- Эрик, постой!
Я обернулся и посмотрел на него. Он сказал с нажимом в голосе:
- Подожди меня внизу. Подожди. Ты слышишь?
Он все еще держал того за пиджак, словно, боялся, что он вырвется и снова начнет махать руками. Они оба были взъерошенные и красные, и отчего-то слегка расплывались у меня перед глазами. Я не стал ничего отвечать. Между нами, как будто встала плотная прозрачная стена, она отделила меня от них и от этого их мира, наполнив душу тоскливым холодом, от которого стало горько во рту до тошноты. Просто вышел и закрыл за собой дверь с чувством, что закрываю дверь в свою прошлую жизнь, не имея шансов на будущее. Я не сомневался, что он исполнит все свои угрозы, у него было достаточно для этого возможностей и влияния. Ему вполне по силам было закрыть мне дорогу в ту профессию, о которой я мечтал больше всего, в которой надеялся что-то сделать, кем-то стать. При желании он с легкостью мог оставить меня без работы в этой сфере, так что я мог рассчитывать только на карьеру дворника, и то в лучшем случае. А желание у него такое было. Он показал это весьма наглядно.
Я быстро спустился по лестнице на первый этаж, вышел на улицу, все еще держа у лица платок, уже изрядно испачканный кровью. Прошел немного по тротуару и сел на деревянную лавочку, стоявшую под сенью больших раскидистых лип. Здесь было прохладно, сквозь густую крону пробивались редкие солнечные лучи, бледно-золотыми пятнами ложась на дорожку. Ветер шевелил ветви и солнечные пятна беспокойно двигались в такт шелесту листьев. Я положил руки на колени и сжал в кулаке грязный платок.Хотел его выкинуть, но урны поблизости не было. Я мял его в руке и пытался собраться с мыслями. Я не ждал шефа, я уже забыл о его просьбе, больше похожей на приказ. Поэтому, когда он опустился рядом со мной на скамейку, испытал неловкость, даже смятение. Напрягся, ожидая получить еще и от него порцию праведного гнева. Но он молчал, сидел, опустив голову, и рассматривал свои сцепленные в замок руки, потом сказал глухим, осторожным голосом:
- Прости, я не знал, зачем он хочет тебя видеть.
Мне не хотелось ему отвечать, но я все же выдавил из себя:
- Это неважно…
Рано или поздно они, близкие Миа, все равно все узнали бы. Такие как они не останавливаются на полдороге и всегда добиваются своего. И попросить меня Георг хотел, я уверен, лишь о том, чтобы я делал для него грязную работу, шпионил на факультете, чтобы помочь им вычислить обидчика Миа. И тут ему так сказочно повезло, попал прямо в яблочко, абсолютное бинго. Стива снова заговорил:
- Я понимаю, Эрик…
Но я перебил его:
- Нет, вы не понимаете… Вы не представляете, какой это был ад… Вы не можете этого понять, ведь вас там не было. Вы не сходили с ума, пытаясь успеть. Вы не срывали голос, пытаясь докричаться до человека, который уходит туда, во тьму. И эта тьма, этот ужас рвут тебя на части… Думаете, я хотел этого? Думаете, я радовался, когда увидел, как она лежит там, будто все уже кончено? Я этого никогда не забуду. До самой своей смерти не забуду и не прощу себе. Я знаю, что виноват. Очень виноват. Я просто пытался быть с ней честным. Просто быть честным. Она заслуживала большего, чем я мог ей дать. Но я бы сделал все, что она сказала, если бы только это могло помочь…
Ветер стих, а потом снова сильным резким порывом взволновал верхушки деревьев, и они зашумели возмущенно, постепенно переходя на вкрадчивый жалобный шепот. Шеф накрыл мою все еще сжатую в кулак руку своей ладонью и пожал ее. Я убрал руку, я не хотел его сочувствия, я ничего в тот момент не хотел, все внезапно перестало иметь значение, все чувства. Он сказал:
- Я тебя не осуждаю. И давай не будем впадать в отчаянье. Еще не все потеряно. В любом случае практику ты закончишь. И даже при самом плохом раскладе, что-нибудь обязательно придумаем. Я тебе обещаю.
- Не надо, - сказал я ему. – Не надо ничего обещать. Вы сделаете все, что вам скажут. И я тоже не осуждаю вас за это. Может я и заслужил наказание, зачем вам неприятности из-за меня…
Тогда он начал говорить горячо и порывисто:
- Зачем, говоришь, мне неприятности из-за тебя. Я тебе скажу. Хочешь знать, о чем мы сейчас говорили с Георгом?
Я покачал головой:
- Нет, не хочу, не надо мне ничего говорить. Я же сказал, что не осуждаю вас. Я знаю, вы хороший человек. Он, ее дядя, тоже, наверное, по-своему хороший человек. Ему обидно, я понимаю. Он в своем праве. Пусть делает, что считает нужным.
Я вскочил и хотел уйти. Но шеф поймал меня за рукав и вынудил снова сесть:
- Нет, постой. Так не пойдет! Это важно, понимаешь. Сломать жизнь другому человеку, уничтожить его легко, особенно когда ты имеешь власть, деньги, когда тобой движут, как тебе кажется, благородные эмоции, когда на кону стоит честь, твоя или близких, тех, кого ты любишь. Очень легко здесь наломать дров, не разобравшись еще больше усугубить ситуацию. Для Георга Миа как дочь, понимаешь. Даже больше того. У него никого и ничего нет дороже ее. Миа – славная девочка, но с нее с самого рождения сдували пылинки, души в ней не чаяли. Любую ее прихоть исполняли. Она жила ни в чем не зная недостатка. Ни в чем, кроме самого главного – родительской любви и внимания. Я хорошо знаю их семью. Еще с тех пор как Георг с сестрой, матерью Миа, начинали строить свой бизнес. Конечно, им было немного проще чем прочим. Все-таки их клан давно в этой сфере. Но порой приходилось очень несладко. Когда родилась Миа, она поздний ребенок, дела как раз пошли в гору и требовали все больше внимания. Как только это стала возможно девочку препоручили няням, сами родители сутками не бывали дома. А Георг с удовольствием возился с ней. И когда малышка подросла, то частенько брал ее с собой, заменив родителей. Для него она так и осталась маленькой девочкой, ребенком. Да по сути, вы оба еще дети…
- Я не ребенок, мое детство закончилось в шесть лет на сто четвертой федеральной автостраде. Поэтому не надо со мной как с маленьким.
- Не сердись, я вовсе не хочу сказать, что ты не отвечаешь за свои поступки. Но вы молодые еще очень неопытны и наивны в том, что касается отношений между людьми. С годами, становишься чуточку мудрее и осторожнее. Но этот опыт он не приходит сам по себе, он результат всех тех ошибок и неудач, которые случаются с тобой, и тех уроков и выводов, которые ты из них выносишь. То, что произошло между тобой и Миа, должно послужить вам хорошим уроком, но не стать причиной жизненного краха… Хотя знаешь, не могу отделаться от мысли: какого рожна тебе еще нужно было, парень. Миа – это такой приз, за который любой твой здравомыслящий однокурсник душу бы дьяволу заложил. Но я вполне понимаю и уважаю те причины, по которым ты так поступил. Это просто чудо, что удалось избежать трагедии, так давай будем немного благодарны судьбе за это. Нельзя сдаваться и опускать руки. Я уговорил Георга не торопиться, все взвесить, немного остыть и подумать. И хочу, чтобы ты тоже немного остыл…
- Спасибо, - прервал я его и поднялся. – Я все понял. До свидания.
Мне хотелось побыстрее уйти, все эти разговоры, они тоже не имели значения. Шеф сколько угодно мог заклинать меня не падать духом и надеяться на лучшее. Наверняка, он сам искренне верил, что все как-нибудь образуется. Но я-то знал, что все кончено. Я прочел это в глазах дяди Миа. В его полных ненависти глазах, в которых я уже не был человеком, имеющим право на ошибку, а был монстром, коварным чудовищем, ползучим гадом, который чуть не погубил его драгоценное дитя. И который подлежал уничтожению без всякой жалости. И Стива не станет рисковать и портить отношения со своим влиятельным приятелем из-за какого-то ничтожного практиканта без роду и племени. Поэтому, о чем здесь было говорить.
- Эрик, - окликнул меня шеф. – Я тебя подвезу. Куда ты собрался?
- В общежитие. Не надо, я знаю дорогу.
- Хорошо, - шеф не стал спорить, тоже поднялся, потер затекшую шею. – Отдыхай сегодня. Завтра жду тебя на рабочем месте. И, пожалуйста, без фокусов! Хорошо?
- Да, конечно, - сказал я ему, сил объяснять что-либо не было, да и необходимости тоже. Я не собирался приходить. И он не будет меня завтра ждать, в глубине души надеясь, что больше никогда не увидит своего бывшего протеже. Я решил облегчить ему задачу. Так будет лучше для всех. Лицо еще горело от пощечин, я дошел до ближайшей урны и выкинул платок, было неприятно держать его в руках.
Глава 14 Визит непрошенных гостей
День, между тем, был очень хороший, замечательно теплый, но не жаркий. Периодически солнце перекрывали облака, на несколько минут земля покрывалась тенью, а затем вновь ярко сиял на улицах города свет, отражался в витринах магазинов, зелени аллеи по которой я шел, в стеклах домов. И лица прохожих тоже лучились светом, впереди было лето, пора отпусков, каникул, пора ночных свиданий и прогулок, полуденного зноя, пыльных дорог и теплых, бурных ливней. Время беспечных и бесшабашных велосипедистов, веселыми стрижами со звоном носившихся по дорогам и тротуарам, вынуждая водителей и прохожих, шарахаться в стороны и чертыхаться им вслед. Время красивых девушек, звонко цокающих каблучками своих туфелек по тротуарной плитке, время сладкого пения птиц по утрам, ранних, свежих рассветов и долгих, сиреневых сумерек. Отличное в общем, время для тех, кто беззаботен и полон радужных надежд. Вдруг отчетливо вспомнил: «Ты любишь лето, Хьюстон?» И сердце пронзила такая сильная боль, что слезы выступили на глазах.
Дошел незаметно до парка и умылся в маленьком фонтанчике. Заодно и напился холодной, отдающей железом воды, смочив пересохшее горло и уняв на некоторое время, терзавшую меня жажду. Потом сел, перевести дух, на одну из скамеек вдоль узкой дорожки, огибающей по периметру центральную площадку. В разгар рабочего дня в парке было не так многолюдно. Кое-где между деревьями мелькали собачники со своими питомцами, слышался разноголосый лай, зычные выкрики команд. На нескольких лавочках неподалеку сидели женщины в легких, пестрых платьях, о чем-то оживленно говорили, их голоса, птичьим щебетом, долетали до меня. Они неторопливо двигали вперед-назад разноцветные коляски, качали в них своих младенцев. Временами громко и мелодично выводила короткие трели какая-то пичужка. Откуда-то издалека доносились звонкие детские крики. Пахло свежей травой и влажной землей, иногда налетал порывами дурманящий сладкий аромат цветущей черемухи. И все здесь было пронизано покоем и умиротворением, которых так не хватало моей душе.
Но чем дольше я сидел, тем больше охватывало меня сонное оцепенение, возбуждение и горечь обиды, сменились апатией. Мне захотелось лечь на жесткую, нагретую солнцем скамейку, закрыть глаза и слушать как неумолчно что-то шепчут на своем зеленом языке деревья у меня над головой. Может жалуются воробьям на ветер, что непочтительно треплет их за кроны, может обсуждают нас людей, суетливой мелкотой мельтешащих внизу у корней, может рассказывают друг другу свои долгие зимние сны. Я закрыл глаза, но тут же перед внутренним взором, в красной, мерцающей мгле возникло искаженное гневом, бледное, бескровное лицо дяди. Оно словно отпечаталось на сетчатке, и я никак не мог от него избавиться. Тогда я стал рассматривать испещрявшие его морщины, красные прожилки на крючковатом носу, сжатые до бритвенной остроты губы, которые вдруг разомкнулись, обнажив желтоватые неровные зубы и он закричал:
- Какого рожна тебе еще надо было, паршивец! Сдохнешь в канаве!
Я вздрогнул и очнулся. От этой недолгой, обморочной дремоты начала нудно болеть голова. Поднявшись, почувствовал сильную, как от простуды, ломоту во всем теле, и понял, что до общаги не дойду. Пересчитал бренчавшую в кармане мелочь. Ее как раз хватало на автобус и еле передвигая ноги, поплелся на остановку.
В комнате, когда я до нее наконец добрался, был приятный полумрак. Легкий сквозняк колыхал висевшие на окне светлые, тонкие шторы. На столе стоял стакан с недопитым утром чаем. Я жадно опустошил его и налил еще из чайника, забытого на стуле. Выпил до капли и эту безвкусную, едва теплую воду, потом не раздеваясь, в изнеможении свалился на кровать, вытянул, гудевшие от усталости ноги, и позволил милосердному сонному забытью дать отдых измученной мрачными мыслями, голове.
Спал я долго, временами сон истончался, и я начинал ворочаться на жаркой постели, чувствуя, как першит пересохшее горло. Хотел встать и выпить воды, но снова проваливался в темные лабиринты подсознания, где безнадежно блуждал, пытаясь среди ускользающих теней найти кого-то. Я спал, когда пришел Макс, мой сосед по комнате. Проснулся на несколько минут с трудом разлепив глаза, когда он стал тормошить меня и звать поужинать. Я отказался, что-то невнятно промычав, и он спросил, низко склонившись над моей головой, так, что я почувствовал исходящий от него кисловатый запах пива:
- Ты заболел?
Я ответил:
- Нет.
Закрыл глаза и вновь стал погружаться в сон. Слышал, как он сказал:
- Выглядишь не очень.
- У меня все в порядке, - пробормотал я и отключился.
Мне снились странные неприятные сны. Я бродил по городу, видел знакомые улицы, дома, остановки и магазины. В магазинах горел свет, а вокруг была ночь. Но не обычная ночь, ласковая и тихая, которая приходит как добрый друг, навевая покой. А жуткий негатив дня, тьма безвременья, заполненная рваными бледными полосами тумана, который простирал свои призрачные руки, слепил и прятал мир вокруг. Да и был ли он еще там этот мир или осталась только этот мгла, заполненная до краев неживым белесым маревом, в котором проступали скелетами силуэты голых искореженных деревьев, люди на площадях, черной редкой массой толпящиеся вокруг темных фигур каких-то ораторов, что-то вещающих унылыми, громкими голосами в безнадежную тьму окружающего пространства. А там, где небо – надвигались, грозно клубясь, мрачные, пепельные громады туч, из которых гигантскими рваными прядями, похожими на грязный, скрученный в жгут войлок, хлестали землю толстые канаты смерчей и тускло-серая стена дождя из неживой воды, лишая последней надежды. Из одного такого тесного и темного мира я попадал в другой, такой же безнадежно мрачный и унылый, влачился, безуспешно пытаясь вырваться, по череде черных сфер, словно бусы связанных в бесконечный клубок. Там не было пространства и воздуха, эти миры были замкнуты на самих себе. Я чувствовал себя в них погребенным заживо и отчаянно пытался выбраться, надрывая в кровь душу то беззвучной мольбой, то криками о помощи, которые ударяясь о замкнутые границы, низкий небосвод и тусклые стены, возвращались ко мне безответным эхом.
Я очнулся утром, чувствуя бесконечную усталость и громадное облегчение от того, что наш реальный мир так непохож на тот из моих снов. Лежал, ощущая, как много вокруг воздуха и пространства, как предрассветная тишина бальзамом льется в сознание очищая и просветляя его. На соседней койке сопел Макс. Одеяло ритмично вздымалось в такт его дыханию. Его сон был безмятежным и ровным. Я встал, разделся, снял измятую рубашку, джинсы, повесил их на спинку кровати, затолкал под матрас носки, и ступая босыми ногами по прохладному полу подошел к открытому настежь окну. Долго стоял, дыша полной грудью и стараясь ни о чем не думать. Наблюдал как быстро светлело небо на востоке, как зарумянился его край, предвещая скорый восход солнца. Потом выпил воды, и почувствовал острый приступ голода.
На тумбочке в кухонном закутке за шкафом стояла сковородка с холодной жаренной картошкой. Я съел ее всю, и с приятной тяжестью в желудке, снова лег, с головой накрывшись таким же как у соседа одеялом, его казенным близнецом. Сквозь охватившую меня дремоту слышал, как вскоре поднялся и стал собираться на практику Макс. Он проходил ее в какой-то строительной конторе, расположенной неподалеку от общежития и обычно, я уходил раньше него. Мне, чтобы добраться до места нужно было ехать с пересадкой. Он начал меня будить, думая, что я проспал. Но я сказал ему:
- Отстань.
Он спросил, удивленно уставившись на меня:
- Ты разве не идешь?
Я ответил:
- Нет.
И закрыл глаза, чтобы не видеть его обескураженной, добродушной физиономии. Тогда он снова спросил:
- Может вызвать тебе врача?
- Макс, - сказал я ему, не открывая глаз. – Оставь меня в покое. Я не болен.
Потом повернулся к нему спиной и снова накрыл голову одеялом. Он спрашивал что-то еще, но я больше не стал отвечать и он, наконец, ушел. После чего я тоже поднялся. Надел джинсы, взял в руки рубашку, понюхал ее и поморщился. Она неприятно пахла потом, ночными кошмарами и вчерашним днем. К тому же на груди темнело несколько пятнышек засохшей крови, отчетливо выделяясь на бледно-голубой ткани. Я поскреб их ногтем, но они остались на месте. Поэтому я кинул ее в тазик, достал из шкафа свежую майку, и прихватив с собой полотенце и мыло отправился в душ. А когда вернулся, испытал настоящее потрясение, обнаружив в комнате непрошенных гостей.
Глава 15 Трудный разговор
За столом на наших скрипучих, обшарпанных стульях, сидели Стива и Георг, зачем-то пристально рассматривая висевшую у меня над кроватью картину. Я растерянно застыл в дверях, судорожно сжимая в руках тазик, где кучкой лежали постиранная рубашка и влажное полотенце.
- Доброе утро, Эрик! - сказал Стива. Они оба выжидательно уставились на меня. – Может пройдешь?
Я вошел в комнату, стараясь держаться от них на расстоянии. Мало ли что у товарищей на уме. Все-таки мое лицо не боксерская груша, чтобы каждый день на нем упражняться. Они стали молча смотреть, как я негнущимися руками, словно в замедленной съемке, такое у меня было ощущение, принялся доставать из тазика вещи и развешивать их на протянутую под потолком веревку. Потом Стива кивнул на незаправленную кровать из-под которой торчал поцарапанный бок моего старого этюдника, и спросил:
- Твоя?
Я отчего-то покраснел и сказал:
- Да… Что вам нужно?
Стива посмотрел на Георга, тот поднялся и шагнул ко мне. Мне захотелось отшатнуться, но я остался стоять на месте, с бешено стучащим в горле сердцем. Он подошел, какое-то время рассматривал меня с мрачным выражение на лице и непонятным удивлением во взгляде. Потом произнес медленно и тяжело, даже надменно, впрочем, уверенным, твердым тоном:
- Я бы хотел принести вам свои извинения, молодой человек. Думаю, что несколько погорячился вчера. Хотя, скажу откровенно не испытываю особых сожалений. Мои слова и поступки были продиктованы чувствами, которые я не могу игнорировать. И все же прошу простить.
Он посмотрел на меня вопросительно, с каким-то старомодным достоинством. Я снова отчаянно покраснел от волнения и сказал:
- Хорошо, - а потом добавил, - Я не хотел, чтобы Миа пострадала. Действительно, не хотел. Мне очень жаль, что все так вышло…
Он обернулся и сказал шефу, который закинув ногу за ногу все так же сидел за столом и с серьезным лицом наблюдал за нами:
- Стива, оставь нас, пожалуйста, наедине.
И когда тот вышел, плотно закрыв за собой дверь, произнес:
- Вчера мой друг очень просил меня не горячиться, успокоиться и уже потом принять взвешенное решение. Я, конечно, не мог на это пойти. Вы, надеюсь, понимаете, какие меня переполняли эмоции.
Я сказал:
- Да, понимаю.
Он кивнул и произнес:
- Присядем?
Мы сели, он опустился на стул, который громко заскрипел под ним, а я на свою койку, предварительно накинув на смятую постель покрывало. Затем он продолжил:
- Однако, Стива умеет быть настойчивым. Он убеждал меня подождать всего лишь до следующего утра. Вероятно, надеясь, что за ночь я остыну и мой гнев пройдет. Он очень беспокоился за вас, молодой человек. Я знаю его не первый год, нам через многое пришлось пройти вместе. И он человек, мнение которого я глубоко уважаю. Поэтому я спросил у него: «Почему? Почему он так за вас бьется?» Знаете, что он мне ответил?
Тут Георг сделал многозначительную паузу, потом продолжил несколько назидательным тоном:
- Он ответил: потому что должна быть хоть где-то в мире справедливость. Он сказал: ты, конечно, можешь его уничтожить, сломать ему жизнь. Хотя судьба и так от души по нему проехалась. Ты многое можешь, потому что он для тебя - никто, и у него нет влиятельных родных, которые заступились бы за него, у него вообще нет родных. Ты только представь это, Георг, сказал он, каково это не иметь никого из близких, на кого бы ты мог опереться в трудную минуту, кто оказал бы тебе поддержку. Я ответил, что напрасно он меня пытается разжалобить. Помолчите! – он снова поднял руку властным, не терпящим возражения жестом, предупреждая мою попытку что-либо сказать ему. – Я рассказываю вам это только затем, чтобы вы знали, что за человек ваш наставник и ценили. Надеюсь, что хоть на это вы способны. Еще он сказал, что, по его мнению, вы поступили как честный человек. Хотя могли бы использовать чувства девушки к вам для достижения своих корыстных целей, сделать отличную карьеру без особых усилий.
- Я не торгую душой и никогда бы так не поступил - вставил я зачем-то. Но он только отмахнулся и продолжил:
- Возможно, в этом он был прав. Возможно. Но вот в том, что за вас некому заступиться он ошибся и очень сильно. Его слова не удержали бы меня от тех шагов, что я уже решил предпринять в отношении вас. И отсрочка ничего не изменила бы. Но вечером, только из уважения к старому другу, я решил поговорить со своей племянницей. Он настоятельно просил меня об этом. Миа сейчас живет у меня. Вы это знаете?
Я сказал:
- Да.
Он спросил:
- Откуда вам известно?
Я замялся, потом ответил:
- Мы разговаривали с Миа об этом.
Он с подозрением, мгновенно вспыхнувшем в его взгляде, пристально посмотрел на меня:
- Значит, вы виделись с ней после происшествия? Когда, где, зачем?
- Нет, мы не виделись. Только разговаривали по телефону, когда она была в больнице, перед тем как ее выписали. Она сказала, что не хочет возвращаться домой, к родителям. Будет чувствовать себя как в тюрьме под присмотром надзирателей. Что ей надоели каждодневные допросы, и она хочет немного покоя, чтобы все обдумать, все что с нами… Все, что с ней случилось. И в свою квартиру она тоже не вернется, потому что не может там находиться одна. Сказала, что поживет пока у своего дяди, что вы всегда ее понимали, и ей будет с вами хорошо.
Глаза у него заблестели, он отвернулся, встал и отошел к окну. Долго стоял и молчал. Я тоже встал, не зная куда себя деть. Потом он снова заговорил, стоя ко мне спиной, и голос его изменился, зазвучал глуше и мягче:
- Бедная моя, маленькая девочка. Ее счастье, ее благополучие для меня превыше всего… Прежде чем приняться за вас, я все же решил посмотреть, как она к этому отнесется. Я сказал ей, что сегодня приходил дядя Стива со своим протеже, ее однокурсником, неким Эриком. И спросил, хорошо ли она вас знает? Она покачала головой и не глядя мне в глаза ответила, что почти нет, что вы не общались. Я спросил, тогда почему этот юноша не возмутился, когда я ударил его, обвинив в недостойном поведении. К сожалению, этими словами, я причинил ей боль, сильную боль. Она раскричалась, расплакалась, сказала, что я не имел права так поступать, что если я причиню вам хоть какой-нибудь вред, она ни минуты не останется в моем доме и больше никогда не захочет меня знать, что я должен быть благодарен вам за то, что вы спасли ей жизнь. Но мне трудно испытывать это чувство.
Он повернулся и посмотрел мне в глаза посуровевшим взглядом, ясно давая понять, что та неприязнь, которую он ко мне питал, никуда не делась.
- Ведь, если бы не вы, ее жизни ничего не угрожало. Я с трудом успокоил ее. И знаете, скажу откровенно, меня очень удивила такая реакция. Я вдруг понял, что совсем не знаю свою племянницу. Мы долго говорили с Миа потом. Не только о вас. Мы действительно, с самого ее детства очень близки с ней. Она всегда знала, что может обо всем мне рассказать, я всегда выслушаю и постараюсь понять. Так вот, Миа сказала, что в происшедшем виновата только она сама и вы здесь совсем ни при чем. У меня, еще раз подчеркну, иное мнение, но не в этом дело. То потрясение, когда она была на краю жизни, заставило ее по-другому взглянуть на многие вещи. Понять, что действительно важно. Она сказала, что до встречи с вами жила так, как хотели мы, ее близкие, и это было совсем не то, что на самом деле ей нужно. И теперь, она хочет все изменить, найти себя, свою дорогу. И что я должен помочь ей в этом, а не сводить с вами счеты, опускаясь до недостойной мести… Что ж, пусть так и будет. И я здесь даже не ради извинений, они вынужденные, только, чтобы успокоить мою дорогую девочку и друга. А, чтобы вы знали, кому обязаны своим благополучием. И вот что еще, настоятельно советую вам больше не звонить Миа и не искать с ней встреч. Иначе, мне все же придется принять ряд определенных мер.
После того как они ушли, я совершенно выжатый и обессиленный опустился на кровать. Напряжение, владевшее мной во время встречи, медленно отпускало. Стива сказал, заглянув в комнату перед уходом, что на сегодня дает мне выходной, который я потом отработаю.
- Дисциплина превыше всего, а ты и так уже день прогулял, - заметил он. Георг только сухо кивнул на прощание. Мне все это часом не приснилось? Я поднял глаза и увидел свое отражение на стекле в распахнутой створке оконной рамы: взъерошенные, стоящие торчком на затылке волосы, красная растерянная физиономия. Да, мне нужно было время, чтобы прийти в себя. Остаток дня я провел в библиотеке, погрузившись в чтение заданной на лето литературы по специальности, но временами отвлекался, мысленно возвращаясь к прошедшему разговору и пытаясь как-то его осмыслить. Потом долго гулял по улицам, чувствуя себя как человек чудом восставший с одра болезни, и вновь радуясь всем тем повседневным мелочам, которых обычно не замечал.
На следующий день Стива ничем не напомнил мне о происшествии, но я все равно, улучив момент, подошел к нему, чтобы поблагодарить. Он ответил коротко: все в порядке, иди работай. Дядю Миа я с тех пор больше не видел.
Глава 16 Письмо
История имела небольшое продолжение. Когда я закончил практику, то устроился подсобником на стройку, на один из объектов компании, временно, до окончания каникул. Мне нужна была подработка, да и не мешало набраться опыта, посмотреть на процесс изнутри. Ничем особенным я там не занимался: месил раствор, таскал кирпичи, учился понемногу кладке у каменщиков, крепких, до черноты загорелых мужиков, сопровождавших свои наставления смачными, хоть и не всегда литературными комментариями и доброжелательным смехом. Они постоянно смолили какие-то очень душистые, забористые сигареты, покупали вскладчину, целыми блоками у одного мелкого дельца, промышлявшего, как я потом понял, подобной контрабандой. Сигареты были в мягких белых пачках, иностранные, и называние у них было такое же экзотичное и пряное, как и запах – «Партагас». Нигде больше, кроме как на этой стройке, я таких больше не видел. Эти доброхоты пытались и меня к ним приучить. Я как-то попробовал ради интереса, но не смог сделать ни одной затяжки, от едкой горечи сразу перехватило дыхание, глаза наполнились слезами и от дальнейших попыток я наотрез отказался. «Слабак» - таков был общий вердикт курильщиков. Но хотя бы отстали. К концу смены я пропитывался насквозь этим ядреным ароматом, и только долгое отмокание под душем помогало от него избавиться. Но моя рабочая спецовка так и отдавала крепким табачным духом, который плотным облаком окутывал меня, как только я надевал ее, доставая из шкафчика в подсобке.
В один из дней середины августа, незадолго до обеда, я как раз потрошил новый мешок с цементом для очередной порции раствора. Бригада, с которой я подвизался, выкладывала шахту лифта на третьем этаже и нужно было торопиться, чтобы подготовить смесь до того, как они закончат и уйдут на перерыв. Я уже засыпал в большой, глубокий чан все необходимые ингредиенты, залил по норме воды и включил мотор, вращающий барабан бетономешалки, когда меня окликнул мастер:
- Эй, ты, студент, спустись-ка вниз. Там к тебе пришли.
- Кто? – удивился я. Он внезапно подмигнул, засмеялся и сказал с какой-то игривой интонацией:
- Да ладно, сам небось знаешь.
- А как же… - я посмотрел на вверенный моим старания подшефный агрегат, но он махнул рукой:
- Иди уже, присмотрю тут. Только недолго.
Я быстро сбежал по лестнице, гадая, кому мог понадобиться. Яркое солнце ударило в глаза, когда вышел из полутемного помещения, и на несколько мгновений ослепило, заставив сильно прищуриться. Я заморгал, пытаясь осмотреться, как вдруг услышал окликавший меня знакомый голос:
- Эрик!
Через площадку, огибая кучи строительного мусора, ко мне шла Миа. Я не сразу узнал ее. Она подстриглась очень коротко, и новая прическа удивительно шла ей. Я почувствовал, что покраснел от неожиданности и ее лицо тоже порозовело, сразу стало детским, немного испуганным и беззащитным. Она остановилась в паре шагов от меня, посмотрела долгим неуверенным взглядом, потом сказала:
- Привет!
Я подошел к ней поближе:
- Здравствуй! Ну, как ты?
Она ответила, тихим, нетвердым голосом, все также пристально глядя мне в глаза:
- Хорошо.
Потом словно с усилием отвернулась, окинула взглядом замусоренную площадку, откашлялась, поднеся ко рту ладонь, и произнесла своим обычным голосом:
- Я пришла попрощаться. Уезжаю сегодня, родители купили круиз – десять стран, море впечатлений, новые люди и города… новая жизнь.
- У тебя все получится, Миа, - сказал я ей. – Обязательно получится.
Она кивнула, потом снова посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом, и вдруг чихнула, едва успев закрыть ладошкой рот, спросила удивленно:
- Ты что, начал курить?
- Нет-нет, - я энергично помотал головой и немного отступил от нее. – Это наши каменщики экологию портят, дымят как паровозы какой-то ядреной гадостью. Вот и я с ними заодно пропах. Зато, представляешь, комары не донимают.
- Эрик, - сказала она серьезно. – Пожелай мне удачи!
- Конечно, Миа! Конечно, я желаю тебе удачи, – я был искренен в тот момент как никогда в жизни. - У тебя обязательно все будет хорошо, просто отлично, по-другому даже и быть не может.
- Знаешь, твой друг, музыкант, он мне сказал то же самое.
Я переспросил недоверчиво:
- Йойо? Когда?
- Да, Йойо. Почему-то постоянно забываю его имя. Я была у него, после того как меня выписали из больницы. Он еще в прошлый раз, когда мы были там… Были там с тобой, сказал мне, что я могу приехать, когда захочу, сама. Вот я и поехала. Вдруг захотелось, будто меня кто-то позвал. Он ничуть не удивился моему приезду, даже, показалось, обрадовался. Потом мы с ним пили чай в вашей комнате, и он сказал, что я еще буду счастлива, что все у меня будет замечательно.
- Так оно и будет, Миа!
- Ну что ж, прощай, Эрик.
Она кивнула своей стриженой головой, часто заморгала, потом вдруг бросилась мне на шею и крепко обняла.
- Ты испачкаешься, - сказал я и тоже сжал ее на несколько секунд в объятиях. Она быстро поцеловала меня в губы и улыбнулась, уже легко и свободно, а потом не оборачиваясь заспешила к выходу, где у шлагбаума была припаркована ее машина.
Через несколько лет, когда я уже работал в должности младшего архитектора в компании у Стивы, он как-то раз заметил небрежно, попросив меня задержаться после планерки:
- Был вчера в гостях у Георга. Помнишь его?
Я сказал:
- Да, конечно. Как он? В добром здравии?
- Здоров как конь. У них крепкая порода. Радуется гостям.
- Вот как?
Меня немного удивило, зачем он мне это рассказывает, но вдруг сообразил.
- Да, Миа гостит с семьей, - подтвердил шеф мою догадку. – У нее чудесный муж, хирург в клинике, где она работает медсестрой. Ему прочат блестящую карьеру в науке. И между прочим, он просто обожает свою жену и дочку. Малышке сейчас два года. И, знаешь, они отвечают ему взаимностью.
- Здорово! – я действительно обрадовался. – Значит, у ней все хорошо?
- Просто отлично, - сказал он и, видя, что я собираюсь встать, хмуро бросил. - Сядь.
После чего надолго замолчал. Он чего-то выжидал, не отпуская меня, и я тоже молчал не зная, что еще сказать. Стива никогда раньше не напоминал мне об этой старой истории и своем участии в ней. И по тому, как он внезапно начал недовольно хмуриться, я понял, что шеф чего-то недоговаривает. На всякий случай спросил у него:
- Я могу идти?
Он начал что-то раздраженно вычеркивать в блокноте, потом бросил на меня острый, внимательный взгляд и произнес довольно прохладным тоном:
- Она интересовалась как твои дела. Я заверил, что все в порядке, ты все тот же балбес. Кстати, он чем-то похож на тебя, ее муж… На вот держи, Миа просила передать.
Я взял в руки белый прямоугольный конверт, простой и совершенно чистый, без подписи и адреса, достал бумажный листок, плотно исписанный с обеих сторон мелким изящным почерком, и вопросительно посмотрел на Стиву. Он кивнул: если хочешь, читай здесь. И вновь углубился в документы.
«Милый Эрик! – писала Миа. – Ты ведь не против, чтобы я тебя так называла? Мы приехали немного погостить у дяди и пользуясь случаем, хочу передать тебе с нашим общим знакомым эту записку. Чтобы ты знал, мы – это мой муж и наша обожаемая малышка. Я очень долго думала, прежде чем написать тебе, а потом все же решилась. Потому что хочу сказать, как благодарна тебе за то, что ты помог мне изменить мою жизнь, изменить к лучшему. Помог мне найти себя, настоящую. До встречи с тобой я словно спала. Ты помог мне проснуться, помог понять, что на самом деле имеет значение.
Я люблю своего мужа, и он любит меня. А еще я очень люблю свою дочурку, свою работу и свою жизнь. Она не безоблачна и порой непогода настигает нашу семейную лодку. Но это быстро проходит и вновь начинает сиять солнце. Тебе, возможно, покажется, что я пишу слишком цветисто, но я действительно так чувствую. Поэтому, можешь просто улыбнуться и простить меня за неуместно высокий слог. Знаешь, иногда мне так хочется вновь увидеть твою улыбку. Это ничего не значит, не волнуйся. Просто она у тебя необыкновенная, очень искренняя и светлая. Я думаю, она твое тайное оружие. Улыбайся чаще, Эрик, только будь осторожен, как любое оружие она может ранить.
Эта моя привычка к письмам, она так и осталась со мной, только теперь я надеюсь, мое письмо дойдет до адресата и не доставит тебе беспокойства. Мой муж, он очень славный, добрый и веселый. И что самое забавное, так же как ты без конца краснеет по любому поводу. Наверное, в первый момент это и подкупило меня в нем. Какой он на самом деле замечательный человек, я разглядела позднее, наблюдая за ним во время операций. Ну, ты же знаешь, я никогда не отличалась особой зоркостью.
Моя работа – она не так престижна, как мечталось моим родителям, и, конечно, они не сразу смирились с тем, что я не буду продолжать их дело. Но я ни о чем не жалею. И когда зимним вечером выхожу после дежурства на улицу, слышу музыку, что доносится с катка неподалеку, вдыхаю свежий морозный воздух, то начинаю острее чувствовать эту жизнь, как она хороша и как хорошо жить. И эти мгновения для меня бесценны. Я знаю, ты понимаешь, что я хочу этим сказать.
Передавай привет Йойо, если он меня еще помнит. Перед нашей последней встречей, я была у него. Кажется, я говорила тебе об этом. Так вот, я тогда спросила у него, можно мне повидаться с тобой до отъезда, стоит ли это делать, потому что не была уверена, что выдержу. Но он сказал, что это неплохая идея. И сейчас я думаю, что так оно и было. После того, как мы попрощались, я почувствовала, словно часть моей души, ее потерянная часть, вернулась ко мне. Было все еще больно, но уже по-другому, совсем по-другому. Твой друг, музыкант, он очень необычный человек, очень чуткий и даже, мне показалось, мудрый. Я тебе не рассказывала об этом раньше, но еще в нашу первую к нему поездку с тобой, он предупреждал меня, что ты не сможешь дать мне то, что я хочу, как бы ни старался. Я только потом поняла, что он имел в виду.
Эрик, хочу сказать тебе напоследок, что, наверное, никогда не смогу сделать это по-настоящему, не смогу забыть тебя. И, знаешь, меня это радует, потому что ты навсегда останешься одним из самых лучших моих воспоминаний. Твой друг, Миа.»
Я закончил читать и еще какое-то время сидел, глядя на письмо, потом спросил у Стивы:
- Я могу ее увидеть?
Он взглянул на меня с неодобрением, бросил категорично и недовольно:
- Нет, ни к чему прошлое ворошить.
И я сказал: «Хорошо», подумав про себя, что он, скорее всего, прав.
КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
