Хвост фей: Немой Волк

Пролог: Тихая ночь

Ночное занятие по травоведению на опушке Запретного леса должно было пройти как по маслу. Задача простая: добраться до оранжерей и собрать растения, которым не место в душных теплицах. Профессор шёл впереди, моя группа плелась следом. Что могло пойти не так? Ночь, полнолуние, территория магической академии, укрытая древними защитными кругами. Казалось бы — полная безопасность.

Сегодня мы работали с лунными травами — их собирают исключительно в полнолуние. Я заметил куст, светящийся в темноте бледным серебром. Правила строгие: не срывать, а аккуратно выкапывать вместе с комом земли. К нему нельзя прикасаться голыми руками, и уж тем более нельзя колдовать — магия испортит сырьё. Я присел, осторожно обкапывая корни, чтобы перенести добычу в корзину, выстланную специальной тканью.

Вдруг совсем рядом раздался шорох. Наверное, однокурсники бродят неподалёку. Но шорохи продолжались, становясь всё тяжелее, тревожнее. Я поднял голову и замер.

Из непроглядной тьмы на меня смотрели два янтарных глаза.

Это был не однокурсник. Не профессор. Это был зверь.

Здесь, на территории, защищённой рунами, которые не пропустили ни армию, ни инквизицию, ни магических тварей. Эта школа служила убежищем для детей с даром. И сюда пробрался... Оборотень. Магическое существо класса SS+, с статусом смертельная опасность.

Он шагнул из чащи без единого звука. Гигантский хищник, под шкурой которого перекатывались стальные мышцы, а в глазах плескалась первобытная ненависть. В этом взгляде не было ничего человеческого — лишь безумная жажда крови. Сейчас перед ним лишь проклятый маг. От чудовища разило мокрой псиной, гнилью и свежей кровью.

Я вслепую взмахнул палочкой, выплёвывая первое пришедшее в голову заклинание. Вспышка магии отшвырнула зверя в кусты, но это лишь разожгло его ярость.

Я начал медленно пятиться. Нога предательски скользнула по мокрому грунту. Туфли цеплялись за камни и грязь, и я с глухим стуком рухнул спиной на холодную, пропитанную дождём землю. Зверь приближался неспешно, ухмыляясь оскалом. Он чувствовал, что перед ним слабая добыча, недоучка, который не сможет дать отпор настоящему хищнику.

Оборотень был уже совсем близко. Я направил на него палочку, готовясь к очередному взмаху, но не успел. Куда человеку тягаться с проклятым зверем! Он небрежно махнул лапой, ломая мою палочку пополам. В руке осталась лишь короткая, но острая щепка. Колдовать ей я не смогу, но воткнуть в глаз — вполне реально. Я продолжил ползти задом, не отводя взгляда от монстра, пока спиной не уткнулся в шершавый ствол дерева.

Я рывком встал, опираясь на ствол, и схватился за нижние ветки, пытаясь подтянуться. Нужно залезть на дерево! Я отмахнулся от него обломком палочки и начал карабкаться вверх. Но хищник цапнул меня за ногу и с огромной силой потянул вниз. Я резко рухнул. Снова холодная земля. А надо мной нависает гигантская морда зверя.

«Нет, — лихорадочно билась мысль. — Я хочу уйти. Куда-нибудь в безопасность!»

Профессора твердили, что без инструментов колдовать могут лишь единицы — величайшие маги, прожившие не одно десятилетие. Но в библиотеке я читал о стихийной магии, подчиняющейся лишь чувствам и эмоциям. Что ж, проверим, достаточно ли во мне страха и желания выжить, чтобы обуздать непокорную стихию. Я вскинул руки с единственным желанием — оттолкнуть, обезопасить себя. Волна магии отбросила оборотня на жалкие несколько шагов.

Но это лишь разозлило его ещё сильнее.

Я наконец-то поднялся на ноги. Тело болело, а из оружия остались лишь голые эмоции. Бежать некуда, но инстинкт кричал: спасайся! Позвать на помощь? Но почему до сих пор не прибежал преподаватель? Почему не явился директор? Почему молчит защита академии?!

Оборотень взревел и метнулся ко мне в прыжке.

Я не успел увернуться. Когти вспороли лицо, оставляя пылающие раны. Кровь залила глаз, окрашивая мир в багровый цвет. В груди вспыхнул нестерпимый жар, словно когти прошли и там. Нужно подать сигнал! Я попытался закричать, но когти задели горло. Нарождающийся крик захлебнулся, сменившись тишиной и булькающими хрипами. У меня больше не было голоса.

В очередном броске я промахнулся, пытаясь ударить его обломком, и зверь впился клыками в моё плечо. Я снова лежал на холодной земле, глядя в ночное небо. Надо мной нависала гигантская пасть. В груди полыхал пожар там, где ещё недавно пульсировала магия. От места укуса тоже расходился жар. Я попытался оттолкнуть его, но магия не сработала. Глядя на звёзды, я думал лишь об одном: «Хочу оказаться в безопасности. Где угодно, только в безопасности...»

Жар в теле нарастал, но спина больше не чувствовала холодной земли. Казалось, я стою, и в лицо бьёт сильный ветер. Я не сразу понял, что рядом со мной образовалась пространственная воронка, с рёвом затягивающая всё вокруг. Нужно лишь толкнуть зверя, чтобы он не унёсся туда же, куда и я! Магии нет, голоса нет, но осталась целая рука. Зачерпнув пригоршню грязи, я швырнул её прямо в янтарные глаза оборотня. Зверь взвыл и разжал челюсти. Я оттолкнул его и сам полетел в воронку.

Последнее, что я запомнил — как меня засасывает в бездну. И наконец-то пришла тьма.

***

Я плыл где-то в кромешной темноте. Сколько прошло времени? Час, день, месяц, а может, вечность? Я не помню. Да и здесь невозможно понять ход времени. Чем дольше я плыл, тем больше терял. Мелочи. Я даже не знал, что именно исчезает, но чувствовал: из моей души, словно из книги, вырывают страницы. То по кусочку, то целиком. Ты понимаешь, что на этом месте что-то было, но не можешь вспомнить, что именно и насколько это важно. Я не хотел раствориться. Первым делом я попытался удержать себя, чтобы страницы памяти не исчезли.

Спустя неведомое время я начал ощущать, что вокруг меня роятся светлячки. Словно смотришь на ночное небо, усыпанное звёздами. Они отходили от меня, но я втягивал их, пытался собрать. Неважно, что это было. Неважно, какие это были огоньки — я забирал их себе. Маленькие, большие — это были воспоминания, чувства, фрагменты прошлого. Моя душа словно состояла из множества разных лоскутков ткани, и я сшивал их заново.

Сначала я ловил мелочь: блик света, звук шагов, тепло ладони. Потом — больше: целые пласты чужой жизни. Я собирал себя, как разбитую чашу: осколок к осколку, на ощупь, в темноте. Но среди своих попадались чужие осколки. Они вплетались в мою ткань, становясь её частью:

Пронзительный запах эльфийского леса, которого я никогда не видел.

Неподъёмная тяжесть гномьего молота в мозолистых руках.

Холодный, отточенный расчёт имперского убийцы, затаившегося в тени.

Женский смех, звонкий и беззаботный, запах дешёвых духов и лекционных конспектов.

Тоска по дому и слепая ярость зверя, запертого в тесной клетке.

Гулкий вой волка, сливающийся с моим собственным сердцебиением.

Я не понимал, откуда они взялись, но отчаянно цеплялся за них. Они делали меня тяжелее. Плотнее. Они заполняли зияющие дыры, которые оставляла утекающая память.

Чем больше я их собирал, тем настойчивее звучал вопрос: кто я?

Старый, видавший виды циник, обожжённый жизнью? Или молчаливая девчонка-мечтательница, вечно погружённая в книги? А может, эльф, практикующий исцеление не одно тысячелетие?

Я собирал себя до тех пор, пока не наткнулся на нечто огромное. Целую душу. Вернее, тело. Оно медленно дрейфовало в этом пространстве.

Я протянул к нему невидимые щупальца своего сознания, просто чтобы понять, что это. Но не ожидал, что оно буквально затянет меня внутрь. Я оказался внутри. А потом хлынули новые воспоминания от соседней души. О нападении.

Мы падали. Я почувствовал странное: сон, воронка, свет... не знаю, но что-то засосало нас, и мы очутились в другом месте.

Последними воспоминаниями были деревянный пол, запах дыма, еды и дешёвого алкоголя. Тихо. Слышны только быстрые, тревожные шаги.

Потом — темнота. И все мои воспоминания, такие непохожие друг на друга, слились в единый хаос, не позволяя ни открыть глаза, ни услышать мир.

Глава 1: Мальчик у порога «Хвоста Феи»

Интерлюдия: Ночной гость (775 год)

От лица Макарова Дреяра

Я восседал за барной стойкой, лениво крутя в руках тяжелую деревянную кружку. Гильдия постепенно затихала, растворяясь в ночной тишине. Для «Хвоста Феи» такая спокойная обстановка была диковинкой — мои «дети» редко давали отдохнуть ушам.

Рядом, утомленно откинувшись на спинку стула, сидел Лаксус. Внуку уже четырнадцать. Совсем скоро он перерастет свои детские обиды, возмужает и, наверное, сможет принять бразды правления гильдией… Хотя нет. Пока он слишком юн, слишком горяч. Этот вопрос можно будет рассмотреть лет через десять.

Я сделал глоток эля, но на душе было неспокойно. Сегодняшняя ночь казалась… неправильной. Странное, липкое предчувствие ползло по коже. Это не было прямой угрозой для гильдии, нет. Но что-то внутри меня, опыт и чуйка на неприятности, шептало о присутствии хищника. Умного, опасного, но пока скрытого в густой тени.

Что же должно случиться?

Ответ не заставил себя ждать.

Прямо в центре зала, разрезая привычный запах пива и пота, ударил тяжелый, морозный аромат ночного леса, сырой земли и… крови.

Порыв ледяного ветра заставил флаги на стенах затрепетать. Пространство в центре комнаты начало скручиваться в уродливую воронку. Она не втягивала воздух — наоборот, из ее чернеющей утробы хлынул запах гнилой листвы и озона.

И оттуда выпало нечто.

Глухой, влажный удар о половицы. Тишину разорвал лишь звук падения тела.

Это был ребенок.

Я мгновенно оказался рядом. Мальчик лет десяти-одиннадцати, без сознания. Его тело было покрыто рваными ранами — следами когтей чудовищного зверя. Не раздумывая, я подхватил его на руки. Мои ладони тут же окрасились в темно-багровый цвет.

— Я к Полюшке! — мой голос гремел так, что дрожали стекла.

Направив всю свою магическую мощь не только в рост, а в скорость и защиту, я окутал мальчика плотным коконом, чтобы ветер не добил его, и рванул прочь из города, в чащу леса, к хижине Полюшки.

Я ворвался в ее жилище, едва не вынеся дверь с петель. Полюшка уже занесла свою метлу, готовая влепить мне по шее за нарушение границ, но застыла. Ее взгляд упал на окровавленного ребенка на моих руках.

— На кушетку. Быстро, — бросила она, мгновенно превращаясь из ворчливой старухи в безжалостного лекаря самой шумной гильдии на территории всего Фиора.

Я аккуратно уложил мальчика.

— Что с ним? Насколько все серьезно?

— Не отвлекай меня. И вообще, вон из комнаты. Жди, когда закончу.

— Но…

— Без «но», Макаров! Я сказала, проваливай отсюда!

***

Я расхаживал по крыльцу, нервно вдыхая ночной воздух. Вздох. Выдох. Я тяжело опустился на старый стул, скрипнувший под моим весом. Как же я не люблю, когда происходит подобное. Когда в мой дом приносят сломанные жизни.

Дверь со скрипом отворилась. На пороге стояла Полюшка. Ее лицо было хмурым, а на руках еще оставались следы темной, почти черной крови.

— Ну? — я поднялся навстречу.

— Стабилен. Но я даже не знаю, с чего начать.

— Давай по порядку.

Она тяжело выдохнула и села напротив, вытирая руки тряпкой.

— Хорошо. Начнем с того, что у него повреждено горло. Из-за этого он стал немым. — Полюшка поморщилась. — Но его травмы… они неестественны. Это гротескная смесь звериной ярости и темной магии. Ты же знаешь, раны от магии заживают куда сложнее. Его плоть пропитана проклятием. И я не знаю, что это за скверна.

Она посмотрела на меня тяжело, понизив голос:

— В его крови яд, который перестраивает организм. Вмешиваться сейчас невозможно, милосерднее будет его добить. Но самое странное… это проклятие парадоксальным образом влияет на его магическое ядро. Оно же его и лечит. Держит на плаву. И, Макаров… у этого мальчика может быть не только проблема с магией, но и с тем что считается душой.

— Как это возможно? — нахмурился я.

— Макаров. Ведь знаешь, что ваша магия связана с эмоциями. С тем, что делает нас… нами.

— Вот как? И что тогда еще? Это ведь не все.

— У него кома.

— Кома? — я нахмурился еще сильнее. — Но для магов это почти невозможно. Даже при несовместимых с жизнью ранениях наше тело борется.

— Это касается сильных, обученных магов со стабильной магией. Но мы имеем дело с ребенком. Он ранен, его магия нестабильна. У него, возможно, проблемы с памятью, личностью и… самой душой. А ты знаешь, что для лечения души нужны настоящие маги жизни и исцеления, которых сейчас нет в природе. И при всем этом он мальчик, проклятый невесть чем.

Я провел рукой по лицу, чувствуя, как старею на десять лет за минуту.

— Что ты предлагаешь?

— Он может остаться у меня. Но мне нужны цепи. Или магические кандалы. Чем-то его нужно связать на случай пробуждения.

— Это чересчур, Полюшка! Это ребенок, который пока ничего не сделал!

— Макаров, не глупи! — ее голос стал жестким, как сталь. — Неизвестно, что это за проклятие. Это может быть чистое безумие, агония, жажда крови — мало ли что! Ты и сам знаешь, насколько опасной может быть магия, рожденная из травмы, когда внутри шепчут голоса.

— Да, но…

— Нет «но». До тех пор, пока он не очнется и мы не поймем, что с ним произошло, он будет скован. В приступе собственных инстинктов и воспоминаний он может попытаться… ты понимаешь.

Я молчал, глядя в пол.

— Я понял. Ты говоришь разумно. Только это не мешает мне не соглашаться и питать к этому отвращение.

— Я понимаю это. И я знаю, что ты всегда был самым добрым из нас. Особенно когда дело касается детей.

— Нет. Я просто размяк к старости.

Она слабо усмехнулась, поднимаясь со стула.

— Как скажешь, старик. Примешь парня к себя? Поможешь ему?

— Помогу. Для потиряшек я всегда найду место.

— А теперь иди отсюда.

Полюшка замахнулась метлой, демонстративно выгоняя меня на улицу, и захлопнула дверь перед моим носом.

Я стоял в темноте леса, глядя на ее закрытую дверь. В голове крутилась картина: немой, проклятый ребенок с шрамами на лице.

Что ж, кажется, у нас скоро появится новый член гильдии, — подумал я, направляясь обратно, в сторону огней «Хвоста Феи». Ладно. Эта гильдия всегда принимала и будет принимать потерянных детей. И тех, кому просто нужен дом.

Глава 2: Цепи и осколки

Интерлюдия: Лунный узник

От лица Полюшки

Проводя очередной осмотр поциента, приложила зеркальце к его губам и носу. Отсчитала десять ударов сердца. Стекло чуть тронуло паром. Жив.

Целый год он дышал так ровно и мелко, что пар на зеркальце не всегда появлялся. Из-за этого разбила два. Одно просто выскользнуло из пальцев, в этом виновата старость, проклятая старость, а не пальцы. А вот второе разбилось во время полнолуния.

Вот что пакостно в коме: тело — здесь. Человека — нет.

Я убрала зеркальце, откинула одеяло. Шрамы затянулись давно — грубые, кривые, целая карта звериной жестокости на детской коже. Я провела пальцем по одному из многих. Этот был тремя полосами, от следов когтей. Начинался с лба, проходил через бровь, через глаз до скулы затем обрывался. Чудо, что он не лешился глаза.Такие следы я видела раньше. У гильдейских. У слабых и не опытных магов, которым не повезло.

У детей — никогда.

Тело было почти здоровым. Почти! Каждое утро мне приходилось, разминать ему суставы, мыжцы чтобы плоть за год бездействия осталась рабочей и потом смогло двиготся.

Магия его меня всерьёз беспокоила. Нестабильная, как и магическое ядро. Всё шатко, всё зыбко, всё держится на честном слове и на воле мальчишки. Причину комы, я за год так и не нашла. А затем началось худшее, его проклятие дало о себе знать.

В ту ночь я проводила осмотр и заполняла журнал, когда взошла луна.

Сначала я услышала звук. Короткий, тугой, будто мальчишка пошевелился. Потом звук, который я не сразу узнала. Низкий. Рваный. Совсем не человеческий. Рык, который поднимался из груди и ломался хрипом.

Свеча в моей руке дрогнула.

Тело паренька, на кушетке — менялось. Кости хрустнули, кожа пошла рябью и появлялась шерсть, плечи раздались, челюсть выдвинулась вперёд. Ремни жалобно скрипнули. Ремни, которые я всё-таки закрепила ещё в первую неделю, несмотря на чьё-то громкое «это чересчур!». Как я сейчас радовалась, что закрепила его. Иглавное, что я увидела этот подарок в его крови иначе бы я даже не подумала его связать. Кушетка заскрежетала ножками по полу, зверь щёлкнул пастью в пустоте, и снова рванулся.

Я стояла, прижавшись спиной к стене, держала бесполезную свечу — и, представляете, впервые за много лет у меня не слушались руки. Потом я поставила свечу на стол, взяла журнал и записала время.

Бояться буду потом.

Следующей ночью, прочем как и в следующее полнолуние пришёл Макаров — я сама его позвала. Он стоял у кушетки, скрестив руки, и молча смотрел, как мальчик бьётся теперь в цепях, пока луна не зашла за горизонт. Лунный свет лежал на чёрный шкуре, как иней.

— Похоже на магию подчинения, — сказал он наконец. — Только с другими условиями.

— С какими именно? — я не отрывала взгляда от пациента.

— Чувство такое, будто разум зверя полностью властвует над телом. Не знаю, то ли из-за того, что паренёк так и не очнулся, то ли это особенность самого проклятия. О котором, ты говорила ещё при первом осмотре.

Я промолчала и сделала пометку. Магия подчинения. Проклятие с расписанием. Хорошая формулировка для ребёнка, который второй месяц подряд воет на луну на моей кушетке.

— Время, — тихо сказал Макаров. — Единственное, что может помочь этому ребёнку, — время. Ничего иного у нас нет.

Я фыркнула. Тоже мне, целительская мудрость — «ждать». Но он был прав, и это меня злило.

Самый странный пациент на моей памяти. А я ведь лечу оболтусов Макарова уже не первый десяток лет.

С той ночи он приходил каждый месяц, в ночь полной луны. Мы сидели на крыльце, слушали, как за стенами хижины мальчик пытался порвать цепи, и молчали. Пахло хвоей и дымом. Иногда Макаров приносил эль, который я ему запретила пить из-за его же здоровья. А он всё равно приносил. И демонстративно отказывался от моего травяного чая.

Мы делали то, что могли. А могли мы, по сути, только одно — ждать.

Конец интерлюдии

Я тонул в темноте.

Сколько раз я пытался открыть глаза — не считал. Веки не слушались. Тело не слушалось. Слушался только разум, и тот трещал по швам.

В голове был хаос. Воспоминания рвались на куски, смешивались, слипались в кашу. Я пытался выстроить хоть какую-то систему — любую! — лишь бы не развалиться окончательно. Разложить воспоминания по полкам. Вспомнить имена. Понять, где тут я, а где — чужие жизни.

В прошлый раз я сшивал себя из лоскутков. Теперь нужно было привезти всё это лоскутное одеяло в порядок.

Иногда швы расходились.

Иногда до меня доносились голоса. Чужие, незнакомые — ни единого понятного слова. Я не знал этого языка. Никто из тех, кто жил во мне, не знал его тоже. Зато я научился узнавать людей по тону: вот пришли проверять, вот оставили еду, вот просто сидят рядом. Слова оставались чужими. И кажется я находился в больнице.

А потом я принялся за осколки. По-настоящему.

Сначала разбил всё по размеру. Крупные куски вливались в меня, складываясь в новую личность. Мою. Ну… почти мою.

Первый — мальчик-маг. Тот, чьё тело я теперь носил. Тот, на которого напал зверь. Жизнь у него оборвалась слишком рано, и личность почти не пострадала — целый, светлый осколок с острыми краями. Мы с ним оказались похожи, даже смешно. А когда пришло время решать, кто держит руль, он уступил сам. Без борьбы. Держи, мол, ты старше, так спокойней .

Я попытался отказаться. Куда там.

Второй — я сам. Или то, что от меня осталось после пустоты. Обычный парень, живший где-то в России. Одна из самых спокойных жизней из всех, что теперь во мне жили. Скучная? Ну, может быть. Зато спокойная — и именно она стала, основой новой личности.

Третий — эльф целитель. С тысячелетием практики. С наличием опыта, воспоминаниями, знаниями достаточными на несколько жизней. Хотя и с пробелами в воспоминаниях, впрочем этим страдали совершенно все осколки.

Четвёртый — горный кузнец. Дворф. Хотя меня так и подмывает назвать его гномом, даром что он обидится. Шёл к званию мастера, умел почти всё, что можно выковать, вырезать и выточить. Не хватило ему каких-то трёх сотен лет, чтобы взяться за магическую сторону ремесла. Обидно, наверное. А в его руках я до сих пор чувствовал вес молота и тепло раскалённого металла.

Пятая — имперская убийца. Некромантка. Та, что повидала больше плохого, чем хорошего, и была убита собственной сестрой. И при всём при этом — любила её. И не видела ничего плохого в том, что конец пришёл именно от её рук. От неё веяло, состраданием, жёсткостью на грани жестокости, и холодом.

Шестая — девушка. Необщительная, замкнутая, из тех, кто живёт в книгах больше, чем в жизни. Мечтательница. Читала, слушала, смотрела, впитывала чужие истории — и была, кажется, второй по-настоящему спокойной жизнью в моём внутреннем хаосе.

Седьмой — Зверь. Этот был собран из множества других, совсем мелких осколков. Простым зверем его не назовёшь — слишком много намешано: воспоминания кота, волка, дворняги и даже гидры, честное слово. Всё перемешалось, переплелось, проросло друг в друга — и родился Зверь.

Из всех он один не требовал слов. Лежал на дне моей новой личности, слушал темноту снаружи, шевеля ушами, — и ждал луну, чтобы выбраться снова наружу.

Семь.

Семь граней новой личности.

Но кто из них — я?

Ответа не было. Даже эха. Ну и ладно. Сначала склеюсь, а вопрос задам потом, когда будет кому.

И я склеивал себя. Осколок за осколком. Пока тьма не начала светлеть.

Первым вернулось ощущение тела. Оно было тяжёлое. Не слушалось. Туго притянуто к чему-то твёрдому: запястья, лодыжки...

Я был связан.

Отлично. Мысль пришла ровная, без паники: значит, было за что. Значит, пока я тут собирал себя по кусочкам, меня нашли. И кто-то очень осторожный решил, что просыпаться мне лучше привязанным. Разумно. На его месте я бы тоже привязал непонятного незнакомца.

Я лежал неподвижно и смотрел в деревянный потолок. Пахло горькими травами, дымом и старым деревом. Где-то потрескивало. Дом. Жилой дом, что странно, может это дом вроча или травника?

А потом надо мной склонилось лицо.

Женщина. Пожилая. Розовые волосы, суровый взгляд и блестящий кружок в руке — она держала его у моих губ, когда я открыл глаза.

Кружок звякнул об пол.

Мы смотрели друг на друга. Я решил не рыпатся, это глупо.

Она сказала что-то. Резко, требовательно.

Я не понял ни слова. Язык был чужой — ни звука знакомово, ни чего похожего или того что я помнил. Ну здорово.

Я попробовал ответить. Спросить, где я, кто она и что это за место.

Из горла вырвались хрип и шипение.

Я попробовал ещё раз. Снова хрип. Где-то на границе памяти шевельнулось чужое: багровый свет, лапа над горлом, булькающая тишина — и ушло, прежде чем я успел поймать.

С моим голосом было что-то не так. И пока не понимал в чем проблема.

Женщина смотрела на меня ещё мгновение, потом повернула голову к двери и сказала уже другое — громче.

Я лежал связанный, без голоса, среди людей, чьего языка не знал.

В голове шевельнулось мысль, что это где-то уже было...

Глава 3: Я стал поподанцем

Когда она вышла, дверь закрылась негромко, и комнату затопила тишина — такая плотная, что её можно было потрогать.

Я лежал, не меняя позы, и занимался тем, что умел всегда: смотрел и думал.

Я был в деревянном доме. Небольшое окно, за ним — серое утро. Полки с банками, стол, на котором лежал раскрытый журнал, на полу — зеркальце, которое врач уронила и пока не подняла. Пахло горькими травами, дымом и старым деревом. Дом. Жилой дом.

Руки привязаны к койке. Ноги тоже. Ремни широкие, мягкие, а поверх — цепи. Я был связан основательно: не чтобы сделать больно, а чтобы не дать встать. Я подёргал рукой. Не для того, чтобы освободиться. А для того, чтобы просто понять, насколько крепко я привязан к кровати.

Надёжно. Наверное, я буянил?

Мне оставалось только ждать. Ждать я умел. Все осколки умели это делать. Хотя нет — мальчик этот навык пока не освоил. Я наблюдал за тенями, которые медленно сдвигались по стене.

Кажется, минут через двадцать после ухода розовой кошки за дверью послышались шаги. Торопливые, быстрые. И их было несколько.

Вначале вошла врач. За ней — остальные.

Старичок. Маленький, забавный, в шутовской шляпе, с седыми усами и улыбкой до ушей. Он смотрел на меня так, будто я был не связанным незнакомцем на чужой койке, а внуком, который наконец проснулся к завтраку.

В голове шевельнулась мысль: я где-то и когда-то уже видел этого маленького старичка, который был ростом по пояс всем остальным. Видел. Я был уверен — но где, память молчала.

Другой части меня не нравилось, что на нём эта шутовская шляпа. Что он улыбается так широко, словно продаёт зубную пасту. И самое главное — что он выглядит как чудак. Что-то внутри твердило: чудаки опасны. Хотя была и другая мысль: ну одет старик странно, мне-то какое дело?

Розоволосая женщина что-то сказала. Старичок кивнул, подошёл к койке — и принялся развязывать ремни и цепи.

Только вот зачем меня развязывать? А вдруг я опасен? Агрессивен? Может, я замаскированный зомби?

…Что за бред.

Когда меня полностью развязали, я медленно сел. Тело слушалось плохо, как чужое.

Старик произнёс несколько слов, которых я не понял. Посмотрел на моё лицо, сообразил, что я не понимаю его, — и кивнул. Затем ткнул пальцем себе в грудь.

— Макаров, — произнёс он.

Звук был чужой, но что-то в нём царапнуло узнаванием. Имя Макаров царапало чем-то — словно я слышал его где-то, когда-то. А если вслушаться, звучание было похоже сразу на имперский, и на английский.

Потом он указал на меня, предлагая представиться. Подбодрил взглядом.

Я открыл рот, чтобы сказать хоть что-нибудь. Наверное, стоит спросить, где я?

— Шшш… хр-р…

Из горла вырвался хрип. Неровный, сиплый, с шипением на конце. Не человеческая речь.

Мда… Я русалочка.

Ну… интересно.

Они переглянулись.

Макаров сказал женщине что-то короткое и вышел. Она осталась. Врач постояла, посмотрела на меня — и тоже ушла. И вновь я остался один в комнате.

Я подождал ещё немного, слушая, как затихают шаги. Дверь. Тишина.

И только тогда попробовал встать и пройтись.

Получилось плохо.

Ноги держали, как держат старые сваи, — вроде стоят, но лучше не проверять. Я уцепился за край койки, постоял, слушая себя. Слабость была ожидаемой. Неожиданным было другое.

Если вслушаться, в голове словно стоял шёпот. Хотя нет — скорее ощущения, мысли. Вслушиваясь в них и в то, что они за собой несут, я понял: это было мнение осколков.

Эльф был недоволен телом. Его деревянностью. Его человечностью. Тем, что оно слабое и неприспособленное. Тем, как оно дышит, как держит тепло, как нелепо устроено по сравнению с тем, к чему он привык за тысячу лет. Ещё бы, конечно.

Дворф — которого мне так и хочется назвать гномом — был недоволен слабостью. В этом теле не хватило бы сил стоять у горна. Не хватило бы сил держать молот. Он считал это почти личным оскорблением — правда, тут же соглашался: творить в таком теле всё равно не выйдет.

Убийца была недовольна шумом. Моим дыханием. Тем, как тело двигается — тяжело, с усилием, слышно. У неё вообще был целый список претензий, и список был длинный.

Даже Зверь был раздражён. Зверь внутри рычал. Шерсть на загривке топорщилась оттого, что он снова стал добычей. Добычей для сильного. Он пока не знал как, но планировал это изменить. Снова стать охотником.

Пожалуй, только самые мирные и спокойные части меня просто пожали плечами и сделали пометку: на исправление.

Я продолжил вслушиваться — и почувствовал, что где-то в груди, в районе сердца, есть тепло. Оно билось.

Я не понимал, что не так с моим телом. Осколки подсказывали: это сила. Магия. То, что всегда позволяло выбирать свою судьбу. И всё зависело лишь от упорства, таланта и знаний.

Во мне была магия. Самая настоящая магия — как из сказок, которые я читал когда-то в детстве.

Мечтательница тоже была в восторге: это ведь то же самое, что в книжках, — только теперь реальность.

Кажется, именно в эту секунду половина моих личностей примирилась с реальностью. Остальные простили телу всё: и слабость, и шум, и деревянные ноги. Потому что мы с мечтательницей были в полном восторге, и это чувство не собиралось проходить. Магия! Настоящая! Внутри! У меня!

Я осмотрелся ещё раз — ничего нового — и вернулся на койку.

Дел было много. Воспоминания лежали вперемешку: мои поверх чужих, чужие поверх моих, и тело со своими привычками лезло в каждую щель. Противоречий хватило бы на десяток жизней.

Надо было навести порядок.

В этом мне мог помочь эльф. За свою долгую практику ему приходилось разбирать и помогать собирать воспоминания и знания. Не раз приходилось лечить людей — да и не людей тоже, — поэтому он знал, как собрать и рассортировать воспоминания так, чтобы не потеряться в море информации.

Как основу, как отправную точку я взял себя. И от себя словно провёл множество дорог — к каждому осколку, к его воспоминаниям, к его знаниям. Со временем это станет настоящей сетью. Со временем все их знания, весь их опыт — всё станет мной. А я, наверное, стану ими — частью каждой личности. Но это нормально. Ведь это просто опыт. Воспоминания.

Когда дверь открылась снова, я сидел на койке и дышал ровно.

Вошло четверо. Макаров. Женщина-врач. Парень лет четырнадцати-шестнадцати — ярко-жёлтые волосы торчали во все стороны, через глаз — шрам, похожий на молнию. И мужчина. Круглый. Настолько круглый, что на ум приходило только одно сравнение: воздушный шар.

Макаров что-то объяснил группе. Затем человек-шар шагнул вперёд, достал кисть — и начал рисовать на своей одежде.

Рисунок был простой и понятный: дом. Над домом — флаг. Потом воронка, закрученная, как вода в сливе. Из воронки падала маленькая фигурка. Падала прямо в зал, между столов. Следующим рисунком маленький старичок — похожий на Макарова — нёс другую фигурку, завёрнутую в одеяло, к домику у леса.

Они рассказывали. Не словами — картинками. Они объясняли мне, что со мной случилось.

Гильдия. Воронка. Падение. Старичок принёс меня к врачу.

Я смотрел на одежду художника и чувствовал странное: впервые за всё время, что я был в этом мире, мне что-то объясняли. Терпеливо. Как объясняют тому, кого хотят понять.

Затем мне протянули кисть. Я нарисовал просто, схематично: ночь. Луну. Зверя.

Нападение. Бой, если это можно было назвать боем: фигурка с палочкой против горы с когтями. Я перечеркнул всю сцену: шансов не было. Ни одного.

Воронку. И как меня в неё затянуло.

А дальше — пустота. Я оставил лист чистым и развёл руками.

Макаров смотрел на мои рисунки задумчиво. Потом поднял руку и начал показывать.

На парня со шрамом:

— Лаксус.

На женщину:

— Полюшка.

На художника:

— Ридус.

Я запоминал. Звуки были чужие, но ложились в память ровно: имена — они и здесь имена.

Ридус взял кисть обратно. Нарисовал ухо. Потом открытый рот, из которого вылетали значки. И указал на Лаксуса.

Лаксус удивился. Посмотрел на художника. Потом на меня. Удивился ещё раз. Поднял бровь, дёрнул уголком рта, потом пожал плечами — словно смирялся с тем, что на него навесили непонятно кого.

Художник дорисовал книги. Много книг. И значки, которые наверняка были буквами.

Я понял. Мне предлагали того, кто объяснит основы языка. А потом — библиотеку. Способ быть понятым, пусть и не услышанным.

Ну… это было неплохо. Очень неплохо! Знания осколков лежали во мне мёртвым грузом — теперь у них появлялся шанс стать чем-то большим.

Я кивнул. Один раз, коротко.

Ридус снова взял кисть. Последний рисунок был простой: знак. Непонятный, изогнутый, похожий то ли на хвост, то ли на росчерк.

А потом трое из них показали мне тот же знак — уже на своей коже. Макаров. Лаксус. Ридус. Знаки были старые, въевшиеся, не свежие.

Это, блин, татуировки. Располагались они на разных местах тела, но, условно говоря, означали одно: все трое из одной группы.

В голове сами собой всплыли ассоциации. Логотип. Гильдия. И ещё одно слово, которое мечтательница не любила больше всего в своих историях.

Клеймо.

Я смотрел на них и думал. В её памяти жили предания о гильдиях, контрактах и сделках. О героях, которые, не задумываясь, принимали знаки на свою кожу — и получали либо благо, либо поводок. В лучшем случае. А в худшем — согласие на подчинение, о котором никто не предупредил.

Знаки на коже просто так не показывают.

Я попросил кисть — жестом, протянув руку. Ридус вложил её мне в ладонь.

Я нарисовал лист бумаги. На листе — множество строк. Рядом — лупу. И глаз, внимательно глядящий на строки.

Сначала я хочу прочитать, что написано мелким шрифтом.

Все четверо переглянулись.

Потом Макаров усмехнулся в усы. И кивнул.

И тут ко мне пришла мысль, что я попал к каким-то неправильным людям. Все нормальные попаданцы сразу понимают язык местных и способны договориться. Хорошо хоть не в лес попал.

Всё-таки я неправильный попаданец.

Глава 4: Тихомир

Солнце слепило глаза, окрашивая мир в нежные пастельные тона… Ладно, к чёрту лирику. Вернёмся к привычной классике.

Потолок. Новый. Точнее, тот самый, на который я пялюсь уже неделю — с тех пор, как меня признали достаточно здоровым, чтобы перевезти из хижины Полюшки в гильдию. Гостевое крыло «Хауст...Хват...Фой… Хвоста Феи». Название всё ещё царапало память, оставляя привкус дежавю. Вот только я до сих пор толком не понял, куда попал. Магическая гильдия? Банда головорезов? Мафиозный синдикат? Секта безумных авантюристов? Или просто таверна, куда стекаются все, у кого нет крыши над головой? Наблюдая за местными обитателями из-за перил лестницы, я склонялся к ответу: «всё сразу». И главное — я пока не решил, стоит ли к ним присоединяться. К сожалению, моих познаний в местном языке не хватало ни для таких глобальных вопросов, ни для простых бытовых фраз.

Внизу, сквозь толстые доски пола и закрытую дверь, доносился гул голосов, звон кружек и чей-то раскатистый, почти звериный хохот. Жизнь кипела, а я оставался её призраком и молчаливым наблюдателем.

Я продолжал зарядку, собранную из обрывков воспоминаний эльфа, — возвращал телу форму, чтобы перестать быть тем жалким недоразумением, от которого тошнило большинство моих внутренних «осколков». Их стоны и вечный разлад изрядно надоели.

В дверях появился Лаксус.

Мой учитель языка, чтения и по совместительству надзиратель от Макарова. И, пожалуй, электрический ёжик. Прозвище я выдал ему в первый же день — про себя, естественно. На удивление, «ёжик» оказался терпелив. Видимо, слово, данное деду, для него всё ещё закон. Каждый день он приносил грифельную доску и мел. А иногда доставал магическое перо, выводя буквы прямо в воздухе. Светящиеся следы медленно растворялись в пустоте, и мне это безумно нравилось. Я сразу решил: как только чуть-чуть освоюсь с магией, тоже буду писать слова в воздухе пальцем.

Метод у Лаксуса был прост и жесток. Он называл слово и показывал, что оно значит. Вот дверь. Вот окно. Вот хлеб. Вот кружка. Стоило мне зависнуть — он фыркал, стирал всё с доски резким движением и начинал заново. Злился, цедил сквозь зубы, но не уходил.

Ещё он учил меня заново читать и писать. На очередном уроке Лаксус отложил мел, побарабанил им по краю доски и сказал:

— Знаешь, ты теперь более-менее улавливаешь суть. Так что… как тебя зовут?

Рука с мелом замерла над доской. Я задумался. Что я мог сказать? Имя? Внутри зашевелились осколки, поднимая шум, толкаясь локтями и делясь образами.

У эльфа оно было мягким, сложным, журчащим — как ручей по камням. Длинное имя с окончанием на «-эль» — и с пониманием, насколько жалкой будет моя дикция. У гнома — длинным, твёрдым и грубым, с именем отца и именем клана на конце: удар о наковальню и звон металла. У некромантки — по совместительству убийцы — имя было одно, но его эхо сразу рисовало рыжую девятихвостую лису и черноглазую женщину с клинком. Имя мечтательницы я помнил смутно: что-то про лунный свет и тихие звёзды. У мальчика-мага в имени звучало слово «мир».

А вот своё собственное имя… Я его не помнил. Оно осталось там, в темноте. Вместе с другими воспоминаниями.

Я медленно провёл пальцами по грубому шраму на горле. Когти оборотня разорвали голосовые связки, забрав голос. В голове всплыла сказка о русалке, которая отдала голос злой колдунье взамен на ноги. Полагается ли мне по скидке принцесса? У меня, кажется, начинается депрессия, если вместо комедии в голову лезет драма.

Тишина… Да. Моё имя будет связано с тишиной и миром. С настоящим и с прошлым. Я стёр написанное и вывел на доске крупными буквами своё новое имя:

«Тихомир».

Лаксус прочитал. Сначала про себя, потом по слогам, шевеля губами:

— Ти-хо-мир…

Он посмотрел на меня. В его глазах не было насмешки — только холодное любопытство.

— Странное имя. Звучит как заклинание усмирения. Хотя… наконец-то я узнал, как тебя звать.

Он ухмыльнулся, но тут же посерьёзнел и добавил:

— Слова для тебя — медленно. Руки — быстро. Тебе нужен язык рук. Сделаем.

Я вслушивался в слова. «Ёжик» говорил медленно, разборчиво — так, чтобы я не просто слышал, но и понимал суть. И пожалуй, я должен был согласиться: язык жестов нам нужен был позарез. Именно в тот вечер мы и начали его собирать. Получилась жуткая, но эффективная смесь: из памяти убийцы — короткие, точные, экономные сигналы, способные передать команду через весь двор без единого звука; из знаний мечтательницы — понимание, как плавный жест становится словом; плюс юношеская фантазия и те крохи жестов, что знал сам Лаксус.

Мы просидели до темноты. А тем же вечером я решился поговорить с Макаровым.

Кабинет мастера гильдии пах старым пергаментом, табаком и чем-то неуловимо сладким. Мы сели на потёртый кожаный диван у печки. Рядом со мной легли стопка бумаги и огрызок карандаша — ими я и отвечал.

— Привет, Тихомир, — сказал Макаров, откладывая трубку. — О чём ты хотел поговорить?

«Хвост Феи. Гильдия магов?» — вывел я. Почерк был острым, угловатым.

— Гильдия магов. — Он усмехнулся в усы, и от этого смеха завибрировали стёкла в окнах. — Самая абсурдная, шумная и непослушная гильдия во всём Фиоре.

«Правила? Я платить сколько?»

— Ты просто вступаешь. Платишь гильдии пять процентов с каждого задания. А когда станешь магом S-класса — десять, за посредничество. Если наносишь ущерб — платишь из своего кошелька. — Макаров пожал плечами. Говорил он медленно и отчётливо, как Лаксус на уроках.

Я нахмурился. Убийца внутри холодно усмехнулась, заражая меня изрядной долей паранойи: слишком просто. Где подвох? Слишком хорошие условия.

Карандаш противно заскрипел. Я написал, поворачивая лист к старику:

«Договор? Кровь? Цепи?»

И рядом — перечёркнутый рисунок кандалов с вопросительным знаком.

— Ты будешь грустить вместе с нами. Улыбаться вместе с нами, — сказал он. Улыбка стала другой, и взгляд тоже: на секунду он потерял ауру доброго дедушки, став тем самым мудрым и опасным мастером, — но тут же снова смягчился, глядя на меня как на внука: — Мы семья, Тихомир. А семья не требует клятв на крови.

Я не поверил до конца. Семья не требует. Но метки — требует.

«Метка. Что она?» — написал я и, зачеркивая лишнее, добавил строчки одну за другой:

«Метка видит меня?»

«Метка зовёт помощь, беда?»

«Метка говорит: слушай всегда?»

«Метка = цепи?»

— И да... и нет. — Макаров вздохнул, достал деревянную кружку, сделал глоток. Ответ, который означал всё и ничего одновременно. Классика.

«Уйти можно? Если я захочу?» — Ладно, допустим, увиливает. Но это хотя бы что-то. Главное — узнать, можно ли просто уйти.

— Да. Коротко. Без условий и уговоров.

Мне это понравилось.

«Без магии можно вступить?» — я старательно выводил буквы, будто от них зависело решение. — «Магия плохая. Тёмная. Можно?»

— Добро пожаловать, — тихо сказал он. — Завтра поставим метку, и ты окончательно станешь членом гильдии. А насчёт магии — сердце само подскажет, какая она у тебя.

«Хорошо», — написал я. На этом разговор закончился.

Ночью я лежал в комнате и думал: куда ставить метку? На тыльную сторону руки? Нет. Придётся всё время носить перчатки, а я их не люблю. На плечо или грудь? Ещё хуже — тогда придётся постоянно раздеваться и демонстрировать всем следы когтей и шрамы. Нет, спасибо. Ключица. Её легко спрятать — стоит только сдвинуть воротник рубашки. Решено. Завтра я стану членом гильдии магов. Посмотрим, насколько правдивы слова мастера. И, пожалуй, если что — я смогу уйти.

Все осколки были согласны.

***

На следующий день печать легла на кожу ключицы. От неё расходилось жаркое, живое тепло, словно кто-то невидимый положил мне на плечо тяжёлую ладонь. Цвет я выбрал сам — тёмно-синий, почти чёрный.

Осколки отреагировали по-своему. Убийца подозрительно прищурилась — если бы у неё была возможность щуриться физически. Гном радостно потёр руки в ожидании новых знаний. Эльф любопытно кивнул: метка ключом вошла в магическое ядро, всё ещё сонное после комы. Зверь рыкнул, принюхался к метке, словно решал, съедобная она или нет, — и вмешиваться не стал, но продолжил настороженно копить силы.

— Ну вот, — сказал Макаров. — Теперь ты один из нас.

А потом добавил:

— Пойдём в отдельную комнату, проверим магию. Направь её вокруг. Посмотрим, что случится. Тогда и узнаем, что за магия у тебя.

Я вздохнул. Как нужно направить магию?

Я закрыл глаза, вслушиваясь в отголоски чужих жизней. В голове всплыла некромантия: управление плотью, воскрешение мёртвых кукол, то самое ощущение слияния с оружием и с тем, кто заперт внутри; пленник и источник силы, баланс на грани между вытягиванием и адаптацией голодной тёмной энергии, направление её наружу, чтобы укрепить своё тело. Затем пришли воспоминания эльфа: как шепчут деревья, как дышит земля, основы целительства и магии природы, которым он обучался в академии, прежде чем уйти дальше в постижение новых тайн. И, наконец, гном: запертый по ночам над запретными рунами, пытающийся втиснуть магию в камень, — ему, обделённому талантом, оставалось только воровать крупицы силы из воздуха, чтобы хоть как-то прикоснуться к знаниям. Я погружался в жизни осколков, но воспоминания были неполными, с белыми пятнами.

Тени в углах комнаты дрогнули. Моя собственная тень под ногами стала чернее, её края поплыли, словно масло в воде, и зашевелились, как отражение в ряби. На миг в ней проступили чужие силуэты — семь тонких фигур — и исчезли. Затем я почувствовал, что могу что-то с ними сделать. Только вот проблема: я ощущал их не как свою тень под ногами. Это была иная стихия.

Макаров смотрел, почёсывая бороду. В его глазах была глубокая, отцовская печаль и понимание.

— Тени, — сказал он наконец. — Твоя магия — тени, Тихомир.

Он медленно кивнул.

— Только вот я, да и гильдия, мало чем можем помочь с этой магией. Магия теней встречается редко и в основе своей полностью уникальна. Она зависит от человека и его фантазии. Придётся тебе самому придумывать, как её развивать.

Я кивнул. Сам так сам…

— И до тех пор, пока не освоишь магию хотя бы на минимальном уровне для защиты, покидать территорию Магнолии запрещено, — серьёзно добавил Макаров.

Я снова кивнул. Логично.

— И, пожалуй, есть ещё одна причина, почему ты проведёшь этот месяц под наблюдением. — Макаров помедлил, решая, понимаю ли я его. Потом вздохнул и продолжил: — Пока ты был в отключке, мы заметили одну странность. Каждое полнолуние ты становишься волком. Огромным, чёрным, потерявшим разум. Поэтому этот месяц ты проведёшь под моим личным наблюдением. Я должен знать, что это и как всё происходит, когда ты в сознании, а не в коме.

Я кивнул. Значит, вот почему я был связан. Я принялся рыться в карманах в поисках листка. Нужно учиться писать и своей магией тоже, но пока — карандаш. Нашёл клочок бумаги и огрызок.

«Хорошо. Если зверь сильнее меня — вяжите. Цепи лучше, чем беда.»

Макаров прочитал. Лицо у него не изменилось.

— Вначале мы узнаем про волка, а потом решим, что делать. У меня есть идеи и варианты, которые могут сработать, если всё окажется сложнее…

Я снова кивнул. Кажется, я стал оборотнем. Если верить осколкам — а им я верил — это было… интересно. А Зверь сможет подчинить оборотня? Вопрос далеко не такой праздный. Я почему-то больше доверял осколку Зверя, чем проклятию полной луны, принесённому из другого мира. Зверь был всё же своим и, пожалуй, сам себе вредить не станет.

Внутри раздался низкий, вибрирующий рык. Перевод не требовался: он здесь Альфа. И какому-то там лунному проклятию он уступать не намерен. Луна может подчинить кровь, но разум принадлежит стае.

Мда. Наверное, мне стоит переживать?

Второй вопрос был похуже. Смогут ли осколки захватить тело? Я никогда не любил истории, где злая половина героя поднимает голову, захватывает контроль и творит всякую хрень, пока настоящая личность сидит в углу и кусает локти. Интересно, магия поможет усмирить осколки, если они вдруг поднимут бунт? Или стоит поступить как умный герой — сначала посмотреть, попробовать договориться, и только потом идти по ветке принуждения?

Я мысленно собрал их всех в круг. Эльфа, Гнома, Убийцу, Мечтательницу, Мальчика и Зверя. Никакой битвы теней. Никакой борьбы за контроль. Мы не будем разрушать то, что с таким трудом восстановили. Все осколки идею одобрили. Никому не хотелось устраивать внутреннюю войну, в которой можно потерять всё.

До полной луны оставалось меньше месяца. Я шёл за мастером гильдии по скрипучим половицам и думал, что день, в общем, удался. У меня появилось имя. Гильдия. Магия. И волк, с которым мне ещё предстоит познакомиться.