Хвори Книга 2 "Радужный путь"

Глава 1

Итак, все наши знакомые, превратились в великих путешественников, отправившись в путь, в надежде обрести покой, радость и умиротворение. Первой точкой, где их ладьи причалили, была Армения. Здесь, с болью для всех, пришлось проститься с Герхардом. Он заранее позаботился, о том, чтобы пополнили корабельные запасы, продуктами и вином его Родины. Рабочие таскали тюки и бочки на борты ладей, а царица приветствовала кавалькаду из России, приветливо взмахивая красным шарфом, со стен крепости Ере (Еревана). Герх прощался, плача, с Фео: - Фео, дорогая, прости. Я никогда не думал, что нам придется расстаться. Я люблю тебя более, нежели ты полагаешь. Для меня нет более в мире никого на свете. Есть только ты. Вы все моя семья. Ежели б не долг править Арменией, из-за утери брата моего, поплыл бы я с тобою, милая ты моя. Это невыносимо. Я думал, что от мысли такой, я сожгу себе сердце. Алексий успокоил меня, и исцелил сердце, содеяв оперу (операцию). Успокоил он меня тем, что он вернется еще на Русь неоднократно, так как что-то необходимо доделать ему там. Пообещал заехать ко мне, сюда в крепость Ери. Дал он мне трех голубей, наученных летать к нему, и я забыл обиду от него, содеянную ранее, по причине плохого поведения моих племянников, и недоверия ко мне, в связи с этим. Герхард прижал Феодосию нежно к себе. Говорить она не могла, поскольку хорошо видела, что происходит. Царица махала красным шарфом, что означало кровавую расправу. Чувство ревности, мести и зависти, смешались в ней. К тому же, закричал от боли рабочий, который нес на спине, тюк с какой-то черной смесью. Это ношево и прожгло его. Оказалось, что по приказу Осии, на ладьи внесли отраву, которую сбросили на ее же берега. Герхард понял, что ему пришел конец. Вступив на родную землю, он погибнет так же, как и Девид. Он увидел стрелка, который, стоя по правую руку царицы, метил ему в сердце. Слева от нее, встал стрелок, который метил в Феочку. Он медленно стал опускаться, в обморочном состоянии. Евсей мгновенно среагировал. Он выпустил из груди луч смерти, по направлению к Осии. Затем крикнул приказным тоном, на армянском языке: - Опустить стрелы. Царь идет. Смена караула. Осия пала, уснув навсегда. Герхарда внесли на ладью, и положили в его каюту. Алексий быстро сделал ему еще одну операцию. Управляющий городом объявил, что царь, завтра в полдень, вступит в свои владения. И приказал готовить празднование. Эта операция их шокировала, так как Алексий обнаружил десять сантиметровых серебряных ножичков, подложенных под кожу Герха, вокруг его сердца. Он сказал: - Кто подходил к тебе Герх, когда ты вещи свои в кремлевскую вотчину Ери отнес? – Я не помню, но лекарь точно подходил. Он содеял медосмотр, предложив мне сесть и закрыть глаза. – А дал он тебе что-нибудь? – Да. Вот эту скляночку-крошку, которая мне, почему-то жжет руку. – Брось ее немедленно. Ты не поверишь Герх, но здесь Ваня. Герхард нервно захохотал. – Герх успокойся, и напирай на то, что ты был, практически, его отцом, который защищал и его. А лучше, останься здесь. Ежели не хочешь быть распятым на кресте, яки тот дурень в Иерусалиме, что и понес его на себе, ежели, конечно, ты не спятил, как он. – Я мог бы, но править некому страной. А у меня, все же армия не плохая. Они прибудут со дня на день сюда. И я качки боюсь. Как посмешище становлюсь. Ничего не ем, не пью, а только выбрасываю из себя. Это очень стыдно для меня. Вчера решил устроить праздник для мамы твоей, и все содеял достойно. Она была очень счастлива со мною. Но на последней минуте, выплюнул на нее, все, что съел за день. – Ну ничего. Как раз это-то она поймет, а вот предательства, думаю, не потерпит. – Нет, она понимает, что это не предательство, а безысходность моего пути. – Ладно. У каждого своя правда, но все же, ежели тебя не убьют здесь, под сенью твоего искусства лжи, припирайся к нам, на Филиппины, где рай граничит с раем, и нет ему конца. – Хорошо, дорогой, я приеду. – Договор заключен. Последние ножички Алексий снял с его ног, и сказал: - А я думал, что ошибся. – В чем? – А в том, друг дорогой, что стоит рядом со мной в облахате (облачение) твоей родовой, мой брат родной, погибший от рук своих, и захороненный в закрытом гробе грустном. Стало быть, не вовсе свихнулся-то он на ножечках-то. А может, и вовсе нормальный был. Как же он вылез из всего этого? Думаю, знаю, кто ему помог. – Кто? – Леха. Я и помог. – Как же так? – А я ему обсказал, яки бед избежать, по мнению деда Васи, так называемого, третьего и деда Вани, так называемого Сурового, а в последствие и Грозного. – Ну и как же? – Да из жизни уйти, но будучи живым. – Благодарю тебя, Алексий. Полагаю, такой плезир возможен и со мной. – Да, учебу мы стройную прошли от предков-то моих, рода Рюрика Великого, и для многих, ужасного, яки и его потомки, а также мы. Вот я и стою перед дилеммой, которая не решается никогда. – Какой же? – Иди, каждый раз, при обновлении, в этот род ужасный, и имей его каторгу, или бери другой, но бездарный или гнилой. – Да, это ужасно. – Я также каждый раз выбираю, и не пойму, к чему они присылают на нашу матушку Землю, дебилообразных идиотов, которые пытаются поглотить конгениальных, что обновляют и совершенствуют планету. – А вот почему, друг дорогой. Иду я однажды по лесу, а за мной заяц чешет, с головой медузы Горгоны. Я ему и глаголю: - Ты чего косой, дураком прикинулся? Аль рехнулся вовсе намедни? – Не, я с головой, токмо она еть другая, не така, якобы у тебя. – А на кой она тебе? – А надоть. – Для близиру, поди? – Не, для размножения. – А тебе-то зачем это? – А, чтоб мой род не падал, а процветал. – Да начем тебе род такой, что бошку к худшему меняет? А он выпустил одну змею и глаголит: - Вот укушу табе, узнашь. – Ты чо, косой, богов кусать вздумал? – А мне все равно, кого. – Это ты зря. Еще хуже будешь, коль боги приговорят. – Ды буду, но зато отстаю свое «я». – А на что оно миру-то, «я» твое сраное? – Миру не, не надо-ть, а мне да, надо-ть. – А пошто оно тебе? – А по то оно мне, друг дорогой, что в ваших законах божеских, я жить не способен, так как прискакал я с того берега, где вас не быват. Я и ахнул, и побежал к маме с мыслью этой: - Мама, мама, как же так? Почему зайка мне так сказывал четко, что не от богов он, и к мирозданию нашему не подлежит? А мама села и сказала: - Разговор будет долгий. Клади корзинку свою рядом, и слушай, а заодно я с тебя заражение этим зайкой снимать буду. Во-первых, ты не должен выходить на разговор с теми, кто уже заражен потому, что они опасны в этом, то есть в заражении. Этого зайку заразила какая-то змея, а он тебя. Для богов это очень болезненно, да и для других чистых. Такие особи могут наполнять тела заболеваниями, типа оспы, чахотки, появления морозных вшей и всех других. Вот ты считал, что простыл в прошлом году, а тебя такая змея укусила, просто. – А за что? Я же ей ничего не делал? – А за то, сыночек, что пригожей, чем она, и в женихи ей, по складу характера не подходил. А она бы этого желала. Это, яки прививка ко тьме. То есть, она пыталась снизить тебя до своего состояния, воткнув в твою чистоту абсолютной сути, тьму своей сути. Вот и все, что было. А, иногда, они просто так шутят, не имея здравого смысла и достойных идей, по тупости ума своего. Иногда, ей может приспичить перенос себя в тебя. – А это еще зачем? – А затем, сынок, что нет у них понятия, нормы поведения. Это разбойники и воры твоего энергоцентра и здравия. Их необходимо убить сразу, до того, как они взобрались в себя. – Да как же я, такой малой еще, а было мне 12 лет, убью взрослую особь? – А вот как. По началу представь, что этой тьмы, не существует, и повтори это три раза. Затем прочти мою молитву, ту коротенькую, материнскую, которой я тебя научила, и я разом явлюсь к тебе в помощи, где бы ты не прибывал. – Мам, а почему они здесь? Это ведь наше творенье. – Да наше. Их сбросил кто-то за ненадобностью к нам в слуги, а слуги из них никакие. Одни помехи, да и токмо. Людинок не стало, нет их. – Уж страшно как, мам. – Да, немного. Но и им тоже. Некоторые не так плохи, видно по ошибке попали на Землю, или из-за несчастного случая на их планетарном уровне. – Как это? – А так, сыночек. Когда евреи загубили свою планету Антариум, растащив ее на клочья за 400 лет всего, я не позволила им иметь свои пристанища. Так они выпросили удел, жития под моим контролем, в виде таких же, как мы, а суть им не изменили. Они так и здесь поступают. – А какого вида они были? Как обезьяны? – Нет, как арахниды. Они были созданы первыми слугами для богов, из оставшихся бросовых материй третьесортного качества, с подбросами миров, о которых надо бы забыть. Но создатели их гордились, что есть такие слуги, и даже кичились этим. А они, будучи насекомыми от двух до восьми метров размером, израсходовали и распродали весь материальный мир планеты, которая в их услугах и не нуждалась. Она, сынок, была, яки Земля, в своем первоздании, токмо гораздо лучше. – Чем же, мам? – А вот чем, сынок. Когда Мели (Солнце) садилось с одной стороны круга солнцестояния, то с другой стороны, восходило Мели2. То есть природа Антариум устроена так, что она никогда не теряет, а всегда цветет и плодоносит. К тому же, у нее нет врагов, от которых мы боги защищаем Землю. – Каких, мам? – Например астероидов, метеоритов, и даже глинкеров (не устойчивые планеты, периодически рассыпающиеся). – Почему? – Там нет жизни вокруг более, в виде других планет? – Они есть, но слой защиты Антариум в сестерции (множественный сбор планетарных режимных этюдов) Оун настолько высока и частотна, что они не допущены до планеты в априори. А Земными весями укрыться пока нельзя, хотя смягчающие центры существуют. – Мам, содей, чтобы было безопасно. – Я этим и занимаюсь, только на другом уровне, поскольку вовсе их нельзя изменить по траекториальному уровню, из- за гигантских ливневых дождей, которые иногда случаются во Вселенной, сынок. - Мам, а поехали туда жить, на Антариум. – А мы там тоже живем, по принципу вездесущести. После того, как я собрала группу богов, необходимых мне в этой деятельности, и за пару миллионов лет, восстановила планету. – Ой, как здорово! Я вижу, как мы купаемся вдвоем в озере любви, а тятя рядом с нами плачет маленький. Как это, мам? И что с ним? – С ним все в порядке, так как он родился там у меня. А вот с тобой не очень. – Ну почини меня. – Хорошо. Но почему-то, сыном ты мне более пригож, чем супругом. Ты почему-то требуешь строгого отношения к себе, а я мягкая. Это тебя не устраивает. Тебе нравятся женщины с плеткой, такие, как Герра, например, со своими желтыми глазами, и бестолковым жестким взглядом напрямик. Ты выбираешь часто таких. Потом ты в них пропадаешь, и идешь на перерождение ко мне. Но, как только я тебя полностью восстанавливаю, ты опять бежишь в эту ловушку, чтобы получить пощечину или угрозу для жизни. Я сказал: - Безумие какое-то. Мамочка, спаси меня от таких, исправь меня пожалуйста. А она ответила: - Я, как мать могу это содеять, а как жена, нет. – Почему это? – А потому, друг мой, что твой разум не умещается в тонком мироздании он выходит за него. – То есть, ты хочешь сказывать, что я не совершенен? – Я не глаголю этого, а сказываю о том, что мы разные в этом. Ты можешь провидеть ранее и быстрей, так как носишься игривым ветром повсюду. А мы с папой, хотя и выше по назначению, но не выносим тех сопротивлений, которые готовят нам степные узоры и ветра предшествующих нам вселенных. Мы любим высокогорный покой и взрост любой жатвы, которую ты у нас зачастую отнимаешь, пользуясь, однако, нашими же услугами. – То есть, я не честен с вами? – Совершенно, верно. И это нас раздражает слегка. – А зачем ты столько вселенных нарожала. Да еще родила эту, которую постоянно расширять надобно, а не то схлопнется, того и гляди? – Я геометрию тебе не стану объяснять. Ты ее ненавидишь. Тебя раздражает разговор о четких формах. Более того, ты митридат (документ каждого бога, имеющий описание его, которое неизменно) своего же пошиба (вдвойне неизменно). А это значит, тебя не изменить в твоих привольности и безалаберности, зачастую. Хотя ты можешь делать и сильные решения, вот как сейчас, например. – А что же я сейчас содеял такого? - Пока говор идет, между нами, ты перевернул соитие с тьмой в себе, и не позволил вывалить на маму, то есть на меня, и на папу тьму такую, в которой мы бы захлебнулись, яки и там, на Антариуме ныне. – Прости, мам. Я сейчас, я понял. Я больше так не буду и смыл все обвинения. – Ну хоть физику дай. – А физика у тебя есть в памяти. Возобнови, и откроется. – Вот видишь, опять ты за свое. Не дала мне ничего. Ой, что это я? Ты же мне столько дала ныне. Я не прав, просто геометрику жаль. – Так была она у тебя когда-то, где-то миллионов 200 лет назад. – Всего лишь? – И куда ж делась-то? – А ты ее разрушил навсегда, чтобы об углы не биться, при полетах. Я испугался и задребезжал: - Ой, мам, прости, мне пора в лесок бежать. – Зачем? – За надом. Ой, я не хотел. Не, не, не хочу. Да ну ее, эту геометрику тудыма-сюдыма. Тебе надо, и расти ее сама. А на Антариуме я ее и так вижу. Там она скользит, не такая жесткая. Там я ее люблю. Мам, ты знаешь, там я тебя люблю очень сильно. Ты зря считаешь там себя несчастной. И малыша тоже люблю нашего, но он мне настроение плачем портит, в пору уйти от вас. – А мы тебя как растим? Ты нам не портишь настроение плачем? – Где? – Везде. – И здесь тоже? – Конечно. – Я ж не плачу никогда. – Да что ты? – Вон, видишь, в прошлое зайдя, как папа ночью качает тебя на руках, давая мне поспать, хотя бы час? – Ого, а чой-то со мной? – Да маленький ты просто. У малышей так бывает. – Ты знаешь, я очень эгоистичен. Себя мне жаль, а вот папу нет. Погоди, кажись и его жаль. Я понял все. Я должен быть мягче к окружающим меня, самым близким, особенно к богам, которые меняются друг к другу родством, и тогда проблемы исчезнут во мне, а возможно и в зайке. Ведь, ежели я желаю меняться к лучшему, значит и он тоже. Равнение-то идет на богов и от нас зависит, что далее будет, хотя они и не наше творение, эти зайки, и другие животные, коих, кстати, нет на Антариуме, да и в других цивилизациях. – Кстати, почему, мам? – Им белок не нужен. У них состав тела не имеет его. А на Земле он необходим невероятно. Кто вовсе не употребляет его, может расстаться со своим ДНК. – А что это? – Система заданных кодов, по которым и идет жизнь каждого индивидуума. Это и есть его персональный код жизни. Нет его, нет и жизни. – Значит, мне надо было убить зайку? – Нет, он отравлен. – Значит, по твоим результатам, должны умирать лучшие виды? – Я имела ввиду, что он не пригож к еде. Значит, я мог бы его убить, и это было бы справедливо? – Да. – Спасибо, мам. И я убежал, а она мне вдогонку, спокойненько так: - Ежели, конечно, не сможешь преобразовать. – Чавось? – Да это я так, к слову, пришлось. Тут я осознал, что она гигант во всем. Бросил лук и стрелы, и сказал: - Ма, прости ты меня, паршивца, за все, и там везде и тут. Ради бога, выучи меня чему ни будь. Я тоже хочу стать умней, а не токмо ветерком летывать повсюду. Яки представлю, что она в трехлетнем возрасте, изгнанная из дома матерью, с котомочкой за плечами сидит, на краю бездны, и выдумывает свой мир, яки свой дом, а нарождается Вселенная Аудумбла (в последствие преобразовалась в космический рай) наша, кормилица-коровушка, со своими энергиями, галактическими единениями, мерцаниями и заповедными местами, мне аж жутчайше становится, дорогой ты мой. Вот тебе и моя исповедь на прощанье. – Нет, мы встретимся. Нельзя нам друг без друга. Береги мать, не гневи ее. Под солнцем она одна такая, а более таких нет. Любимица наша. С тончайшим планом она нас воссоединила, и мы ее дети, а та мать ее безобразна. Я знаю эту историю. Заревновала она ее к мужу своему, якобы он дитя малое, гораздо более полюбил, нежели эту дуру старую, которой уж 50 миллиардов лет стукнуло. И зачем она сказала ему свой возраст, не понятно. Сама тупая, а дите виновато. – Я тоже думаю, что дура. Как вспомню, как она шла сюда, аж сердце сжимается. Топ-топ, маленькими шажками, топ-топ. А эта сволочь, Маринья, даже не поддержала ее. Иди, говорит, и иди, по направлению к ветрам. Я и подхватил ее, да и понес в библио ее самой. Подумал, что там узнает она, как ей действовать далее, а она легла и заснула. Ну, думаю, спит и спит, а она умерла. На этот шум прилетел ее отец и начал меня избивать. Я соврал, потому что сам был мал еще, не крепок. Сказывал, что мать ее виновна во всем. А он спросил: - А зачем ты ее в библио привел? – По заданию Мариньи. Думал, ей здесь лучше. Он улетел, а я остался рядом и вдул в нее жизнь, но не ее, а Мариньи. Она весело встала, и пошла дальше. Я уже от нее не отходил. Так мы стали с ней дружить. – Так ты соединил их? – Нет. Я установил, что она может и потеряв жизнь, опять стать живой, отняв у виновной ее собственную жизнь в чистом виде. На это способен токмо я, уж извини Герх, хотя ты тоже ветер, но не бог, конечно, токмо фей, хотя и 32 режима, уже божественный. Герхард надулся: - Я обижен на тебя. – За что это? – А за то, друг любезный, что я тоже божок, хотя и странный, без крыльев и номерных знаков. – Я о том же. Что обижаться-то? Да ты слушай лучше. – Не, не хочу. Я обижен. – Ты пойми, нет номерных укроевых (скроенные мирозданием), ты не считаешься Богом. – А почему это? Я же достиг этого. – Ты не этого достиг. Достигнуть этого невозможно. – Как это? Голову мне не морочь. – Вот чудак-человек. Им родиться надобно, богом-то. Им рождаются, а не становятся. Понятно тебе? – А. – Б. А то, что ты достигаешь внутренней цельности и частотной связи с интегралами мощи в определенных цевьях субстанционарного развития в суе и духе, это факт. Ты мощный фей. Нет ничего наворованного, поэтому мать моя тебя и любит, засранца такого. Ну теперь тебя понизят, конечно. Праздник он ей устроил на прощание. Ума можно лишиться от такого. Показал, стало быть, что в интиме тебя лучше не имеется. За сим прощай родная, как нить без меня покуришь, а я другую пошел долбать. Вот молодца. Да ежели б не ота с Прошей, ей бы вовсе повеситься захотелось. Знаю я, какая она жаркая. Да и удовольствий у нее в жизни, практически нет, акромя этого. Подонок ты после этого, вот и все. – Ты не прав Алексий. Я очень люблю ее и никогда не забуду. – Ей от этого не легче. – Что, скажешь, ежели б отец не убил твою дуру армянскую, не спал бы с ней? – Нет. Я ее ненавижу, поэтому и уехал вслед за Бальдом к вам. – Эсте не плох был, но его явно заколдовали. Он всем виделся чемоданом. Явная порча на брос матери мужчинами. – Вероятно. Ну сними ее. – А ты что, не гож для этого? – Я уже содеял. – Я тоже. Ну ладно, спи. Завтра вставать рано. – Почему? – Готовить тебя будем. К престолу поведем. – А, да. Забыл вовсе. – На сердце не ложись. Спи навзничь. Давай па, отдыхай. И Герхард мучительно взвыл. Утром его собрали, и отправили, при полном параде, в крепость Ери. Войдя туда, он взял свои вещи, и отправился на ладью, к любимой Феочке, но стража преградила ему путь. Практически, он попал в ловушку. К полудню зазвонили колокола, и прозвучало объявление, что на престол вступил новый царь Герхард второй. Со всех ладей Руси прозвучали поздравительные выстрелы из корабельных пушек. Он вышел, помахал розовым шарфом, говорящим о том, что он не прощается, а расстается лишь на время. Феодосия ответила тем же, и флотилия тронулась в дальний путь.

Глава 2

Следующая остановка случилась только в Израиле, на закате солнца. Эта страна произвела на всех странное впечатление, до жути. Казалось, что прибыли не в жилое. Как будто, мир радости и тепла остался за пределами ее. Веяло склепом и гробницей. У причала бродила чья-то тень. Алексий крикнул: - Ну-ка, поди отсюда прочь, дурень. Не видишь, боги приплыли сюда погостить. Тень зашевелилась и приобрела очертания человека, и она ответила мужским голосом: - Я здесь буду, но вас не трону. И так вижу, кто вы. Но ты мне не дерзи, я этого не люблю. – Я приказа своего дважды не повторяю. – А я не уйду. Это мой причал. – Так, разговору нет более. Алекс нагнал ветряный клуб, замотал в него тень, и унес прочь от причала по красному морю. Тень издала визг и исчезла. – Да, встреча была не доброй. Евсей решил смягчить обстоятельства, подняв всем настроение: - Я не думаю, что это встречной кортеж. Скорее, он еще впереди. Все спешились на берег. Капитан выбежал на палубу, и сообщил, что ладья пробита в днище, кем-то снизу ныне. Команда матросов уныло побрела назад, ремонтировать судно, а остальные, лагерем расположились на берегу. В течение часа, на свои судна отправились все команды, так как оказалось, что все ладьи пробиты снизу и по бортам. Всего около 400 путешественников, которые сразу бросились к журчащей неподалеку быстрой речке, оживив унылый пейзаж бурной деятельностью. Кто-то мылся, кто-то стирал, кто-то пил у истоков, кто-то детей купал. Развели 40 огромных костров. Стали готовить пищу. Рядом укрепили бельевые веревки. И вдруг, раздался гром и мелькнула грозовая молния. Феодосия увидела в небе Перуна, а за ним стоял Зевс. Они завопили: - Зачем приехали? Феодосия ответила с верхнего плана: - Голову, дети мои, надо иногда и поднимать. Они посмотрели вверх, откуда звучал голос. – Мама? – Да, первоматерь ваша Хора. – К чему вопросы задаете, дети? Ответил Зевс: – Я тень здесь сажал, а твой щенок его укусил. За что? Он вас бы встретив, оберегал. – Тем, что ладьи продырявил, с бандой своей? – Какие ладьи? – Наши ладьи, из Руси. – Как же ты туда попала? Мы бы ждали из Египта скорей, как Хатхор. – В Египте я давно нахожусь, и мне не т нужды ехать оттуда куда-либо. – А как же ты… - Ну продолжай вопрос. – Нет. Я все понял. В разговор вмешался Алексий, который разозлился не на шутку: - Ты, чудище лесное, где я и где ты. Родословную-то видел свою низменную, и показал ему архилестницу, где Зевс стоял на низменной ступеньке, а над ним, шажком повыше, безмолвно обитал Перун, прекрасный и безмятежный. Затем следовала вся лестница повышенческих идей, вплоть до Ялы, бога ориентаций, который и завершает лестничную панораму вторизентных (узкопрофильных) богов, призванных на Землю для службы. Зевс захохотал: - Что-то тебя здесь не видно, щенок. – Вот именно. Я ж не вторый. Я первичный. Как ты, дебилоид, понимаешь, имею свой ряд в центральных божественных рядах, и не последний, как ты. Даже Перунушка, и то выше стоит. – Я не Перунушка для тебя. – А кто же, сынок, ты для меня? Скажи мне, дорогой мой? – Как? Папа? – Да, милый мой. И не дружи с этим хамовитым братцем. Уж не ведаю, от кого он таким уродился, и нужен ли кому? Феодосия сказала: - Да от тебя же, во первой-то разок. – Как, мам? Я ж убью себя. Я не мог такого дебила придурошного исторгнуть из себя, в виде семенных потоков, да еще для родов на Землю, самую трудную миссию, что мы несем бесконечно. Мам, что делать мне с этой мыслью? Может, на тот момент, другого зачнем? Я, с радостью, другие семена подберу. – Хорошо, сынок, пойдем обсудим это. Только вот, совокупляться я с тобой не могу, я же сын твой ныне, а не муж. С небес раздался вздох облегчения. А Феодосия продолжала: - Ничего, я хорошо путешествую во времени. – И что? – Правда, ты еще щеня, ветерок. Учиться тебе надо многому. – А, понял, это ж тогда было. А, тогда я готов. Через воспоминания сходим в эпатажи рождений, и все наладится. Тогда нас везде с музыкой встречать будут красивейшей и солью с хлебушком зерновым, а не склепом унылым с черной тенью того дурака, повешенного на кресте, который вместо Исаи Локи согласился, изгнанного из всех Вальх (Вальха- это место объединения группы богов, по времени их рождения для исполнения определенной миссии), там повисеть, и подохнуть от мук, предназначенных для него, просто так. А ведь обещал ему свободу. Зевс стал задыхаться: - От чего? – От грехов черных, типа совокупления с женщиной, для рождения ею детей, или вот, не так давно им придуманного, греха омазаний. – А это что? – А это, ежели ты капнешь на одежду, когда кушаешь. А, вот еще вспомнил, хороший грех для казни, назван он Пелопоннесское чудо. – Ну объясни уж нам, вторым-то. – А что уж там объяснять, и так все ясно. Ну ладно, для тупеньких расскажу. Приобрел я однажды статую золотую, свою собственную, во весь мой двухметровый с лишком рост, наземный, конечно. На небесном-то, вы для меня муравьишками выглядите. Ну, да не об этом речь. – А что ж здесь-то не дорос? – Не, не могу. Грешить тогда не с кем будет, для зачатия детей, а они мне всегда надоть. Понял ты, дурень? – Да папа, прости. – Заметь, это твой третий выпад на отца твоего высотного. Что делать, знаешь сам. Феодосия сказала строго: - а на мать уже четвертый. – Как? Я ничего не содеял с тобой плохого. – Да ты всех моих детей высотных, в щенков пытался превратить ныне. Нет ни отдыха, ни покоя. Сижу, перерабатываю материал, для тебя же стараясь. Ведь соберутся и убьют, в виде щенков, раз эдак в 30 поболее тебя самого. Зевс покорно исчез, и появился с двумя плетками в руках. Как и положено, с правой руки отдал отцу, а с левой матери, думая, что они их примут на Землю. Но они подхватили их сверху. Перун мгновенно попросил прощения за плохую встречу у чужих берегов, и заиграл танталами торжественную музыку добавя, что он просит прощения за то, что родичей всемогущих и верховных не узнал сразу, и к тени он отношения не имел. А хлеб и соль вам принесут ныне. Зевса он обозвал Грецким бузотером, и выпросил разрешения удалиться по делам ипотечным ему и его епархии. Феодосия позволила, а Алексий прокричал: - Стой, гадина. Ты, брата своего, держал все время говора меж нами. Он бы пал давно, от одного моего взгляда. Значит, рассматриваю, как сговор против отца и матери. От отца не уйдешь. Это тебе не маменька добренькая. Да по три плетки несите. – Как это? – А так. Еще один отец ваш здесь находится, кому вы путь, засранцы, застлали собою. – Кто? – Ох, ты Перуша, дурак, такой же, как Зевсик. – А, я понял. Это бог семени. Ну да, он семя подает для детородности, а ты разносишь. – Вот ты догада. Мать, на кой хер, мы с тобой корячились, и папка мой тоже, семенник, таких дебилов рожали, да растили, что и родителей ни в грош не ставят? – Да ладно Леш, уж побей немного и отпусти на благо земных созиданий. – Каких созиданий, мам? Ты глянь, что они вытворяют там, на штыке их самих, в тонком мироздании. Феодосия взглянула вверх, и увидела бойню, где Евсея, собравшись вместе, вторые боги, уже убили тихо, при чем так, чтобы он этого и не знал. Включили звон победы, устроили праздник, где стали уменьшаться и угасать сами. Потом они это увидели, и опять не поняли, в чем дело. Вместо того, чтобы остановиться, начали буйство вести против ветра. Алексий стегал их плетками отца. Феодосия сразу включила плетки матери, которые в три раза сильнее отцовских, причем, до их общего сбора. Все притихли, Евсей, вышедший на разговор с ними, и получивший подлый удар от Зевса в спину, ожил. Все притихли. Алексий спросил: - О чем бунт? Евсей ответил: - О том, что кто-то брал архидокументы из нас. – Я брал, и что? – Ну положи, пусть угомонятся. – Я имею право их держать у себя, как и все верховники. Мы ведь все их воспроизводители. По чем скандал, не пойму? – Значит, кто-то вякнул на нас что-то, помимо всего, что здесь происходит или мешает кто, кто более низок. Евсей наконец подошел к жене и сыну в наземном. У него дымились кончики волос, которые были почти до пояса, и сгорели до плеч. Он объяснил: - Я стоял спиной к костру, и огромное горящее полено упало мне на голову. Земля какая-то проклятая здесь, хотя и обетованная вроде бы. Чую, кто-то закодировал на смерть нас, на этой вот, проклятьем подернутой землице паршивой, на которой нет ни растений достойных, ни посадок, хотя бы привозных. Пустыня и есть пустыня. Зря, стало быть, мы здесь остановку содеяли, вот, что я вам скажу. Алексий зажмурился: - Да, согласен. Чертовщина здесь происходит, да и токмо. Пойдем на пластику, пока мама не видела, что ты ходишь с обгоревшим ликом. Яки негра стал. Они тихо ушли, а Феодосия увидела поодаль молившегося, увиденным на небе богам мужчину, который и занижал ценности, унижением своим. – Кто ты? – Ерема, со второго корабля. Зевс проревел: - А, со второго? И сопротивление их сразу угасло. А Феодосия поняла, что все, кто стоял на этой архилестнице, должны быть преданы трансформации, так как ведут себя не адекватно. Скорее, кем-то засорены или зомбированы. И, скорее всего, в этом виноват, Локи, которого часто называли Лока Шустрый или Локальный бог. Работал он всегда быстро, но бестолково, не давая результатов не для высших богов, чьи заданги (задания) должен был исполнять, ни для себя. А объяснение этому простое. Родила его первая мать от отца, который являлся противоположным по сути ей, темно-серым. И доминантом в его духовном генезисе, оказалась именно часть отца. Детей таких не оставляют там. Они подлежат выбраковке. Она пренебрегла правилами, засорив такими детьми мироздание, породив их десяток. Но этого не было заметно, так как она их разбросала повсюду, на далеке друг от друга. А вторичных матерей, которые их перерождали в разных воплотнениях, совала разных. Эти дети и не знали настоящих матерей. Они их, как правило, подбрасывали кому-нибудь или куда-нибудь. До рождения Локи, такого с богами не случалось, так как все знали и помнили уставы и законы божественной системы существования. Она сразу трансформировала богов, а после этого увидела подтверждение того, что сообщил Алексий. К ней подошел, увидя, что его заметили, сидящим на корточках в кустах, Исая Лока, и тихонько спросил: - Ну что, красив ли теперь для тебя твой муж? Феодосия поняла, что террор будет здесь и далее продолжаться, если не сделать жестких поступков. Она вызвала всю архилестницу вторых богов, в обязанности коих входила защита первоматерей и первоотцов, и сказала, пли. Мгновение, и его не стало. Он упал на камни лицом, и разбил себе все лицо, а волосы, от удара молнии в него, сгорели до лысого. Из воды стали выходить пловцы, один за одним, 20 человек, с топорами. Их арестовал Прохор со своей бригадой, и отдал правосудию. Алексий сказал: - Во, мать этого клоуна долбанула! Давненько такого точного удара с неба не видел. И вас тоже самое ждет, дурачье гремучее. Они засмеялись и ушли. Алексий заметил: - Мам, Прошу пора увольнять. Стесался пес верный, остался безразличный. Ну я задам ему, как врагов отпускать, что корабли наши порубили. Пойдем со мной, мам. Я хочу тебе кое-что показать. За кибиткой лежал Прохор на старенькой, дряхлой старушке, одетой в похоронную одежду, с похоронной лентой на лбу. Алекс сообщил: - Жарит ее уже час, называя Феочка, при этом. Его гужевой сообщил. Сказал, не иначе порчу навели. – Кто она, сынок? С корабля нашего старуха. Она умерла вчера. Бабы омыли ее тело, обрядили, как положено, назначили похороны на завтра. Не держать же в такую жару три дня. Феодосия тут же скинула всю магию с семьи и всего кортежа ладей на виновных и Прохор, тряся головой, отскочил от покойницы. Встал и заплакал. Потом упал на нее и начал молиться и просить: - Вставай, Феочка, вставай. Я же люблю тебя больше жизни, и дочку нашу, Катеньку. Я не выживу без тебя. Потом встал и сказал, сквозь слезы: - Пусть … И тут Алекс произнес: - Да рановато ей еще. Не забудь о ее божественности. Обернись, друг мой грешный. Вот же она стоит, рядышком, жива, здорова, а ты ее хоронить собрался, вместо этой твари старой, которая здорово постаралась, видать, тебя любя, дурака такого. Прохор обернулся и спросил у Алекса: - Кто ты и та старуха рядом? – Я Алексий, а это мама моя, то бишь, жена твоя любимая, Феочка. Прохор часто заморгал глазами, и стал присматриваться, и различать, кто есть кто. Обрадовался, что увидел родных ему, и бросился к ним, со словами: - Я что-то плакал, я так был расстроен и огорчен, что чуть не умер сам. Думаю, зачем мне существовать в ендом мире, кады любви моей нетути близ меня. Мне показалось, что ты умерла, рядом со мной, прямо в близости, и что-то не мог я от тебя добиться живого ответа на эту близость, как ни старался я в том сне. Феочка, как я радый видеть тебя сызнова, королева моя любимая. – Да, дружок мой, муж мой преданный, я тоже рада встретить тебя снова. Люблю тебя. Услыша признание в любви, он вдруг насупился и отвернулся. Алекс сказал: - Да что ты, шуткует она. Ты ж осознаешь, что токмо Евсея она и любит. А ты так, на побегушках у нее. – Необходимо снова и снова добиваться, чтобы она меня любила. – Подтверждаю, надо. А еще придется тебе в должниках у мамы моей походить, лет эдак 50-60, а то и более. – А зачем? Я ничего плохого не содеял супротив нее. – Да что ты? А это что? И показал на оголенный пенис, и труп старухи. – А, да кады это было-то? Помолоду к ней шастал, и всего лишь. Алексий прошептал: - Одного нет в команде. Умишком-то тронулся, точняк. Чо делать-то будем, мам? Его лечить же надо. – Да, но это терпит, а вот отца лечи срочно. – Я уже все содеял. Ма, он немного другой внешне стал, но это временно. Месячишко, и все подживет. – Я не об этом. И разжала ладонь, в которой лежал пенис. Вот, кто-то сунул мне его, пробегая мимо. – Ах ты зараза, я ж его убил. Значит он вперед успел. Но у отца все на месте. – Проверь все тело. А Прохор подошел к покойнице и стал поднимать ее: - Вставай Марья, хватит разлеживать здесь, и притворяться Феочкой. Вот дура, в покойницу себя обрядила, якобы я пойду за ней. А вот и с места не тронусь. Ненавижу я тебя, и не любил никогда, за устроение таких вот шуточек. И хватит меня в соблазн вводить ногами ейными. Отдай Феочке тело ее, а сама ступай, в гроб ложись, дура оконченная, да и токмо. Алексий подошел, и тихо шепнул: - Отойди, Прош, не позорься. Это не смешно. Труп эндо, что б табе легчее было понять, покойница. – Кто, Феочка? – Да при чем здесь мать? Марья вчерась подохла. Понятно тебе? Вот она лежит мертвая. Что тут не понятного-то? – Ты чо Леха, меня играешь? – Да, это ведь я труп еб-л, час поди, другой. Ну а ты, оперу, моему отцу на лик деял. Так по-твоему? Прохор зашатался и упал. Алексий заплакал: - Что за остров такой? Одна чертовщина здесь происходит. Мы с матерью умаялись от невзгод, происходящих с вами, да и с другими богами. Что за шутки дурацкие, у этого придурка Исайки? Ну я ему задам с верхнего плана, мало не покажется, а еще более, его матери, что такое дерьмо воспроизводит, так как отцу наплевать, кто у него рождается. Евсей сказал: - Ну а этому я сам задам. – Не, пап, он очень низко. – А я знаю, чьими руками. И пошел к черному магу, у которого срезали пенис. Он лежал и орал от боли. – Кто это тебя? – Должны были тебя, но я отказал ему, вот он и сделал это со мной. – Хочешь вернуть его на место? – Нет. Он меня добьет. – А так сам умрешь, в страшных муках. Развернулся и пошел. – Ну, если выбирать, то давай. – Что давай? – Мстить ему. Евсей поставил перед несчастным палочку, обозначив, кто это. – Плюнь сюда, уродами будут, без лика и пениса, от ныне и во веки веков. Теперь давай, рану залечу. – Нет, не достоин я. – Что так? – Это я старуху в твою жену положил. – Ну так сними. Пускай каждая в себе окажется. – Не могу я, слово дал. – Да какая тебе разница-то, черту-то? – А нет. Я кодекс чести нашей чту. – Да какой чести, когда ты и есть не честь? – Сам-то соображаешь, что говоришь? – А вообще, да. – Ну не подыхать же теперь тебе без него, и показал его пенис. – Ну ладно, давай. – Что давай? – Сниму я с них это. – Начинай. – Колдун, прищурившись хитро, начал что-то бормотать, от чего Евсею стало душно. Он повернул голову, по ходу ветра, дабы глотнуть свежего воздуха, и взгляд его упал на плачущего матроса. Он молниеносно всадил нож в пах и в лицо колдуну. Затем схватил палку, и воткнул ее в его сердце. И, как положено, в таких случаях, бросил его в костер, ничком в огонь. Пламя быстро его одолело, и все стали становиться собой, понимая, что они приходят в норму. Евсей схватил парня, и притащил его к Алексию. А тот делал операцию Прохору. Осознав, что он спал с покойницей, а не с женой, его организм не выдержал. У него случился инсульт. Поэтому операцию бедному матросу, пришлось делать Феодосии, под постоянное бормотание Прохора: - Прости, Феочка, прости. Я что-то дурнем содеялся. Я ништо не соображивал. Клянусь, дорогая, любимая моя. Я твой на веке, верь мне. – Мам, ответь ему, ради Христа, коего мы наконец-то, уеб-ли рогатого сзади, елейного спереди, дурака вонючего. Евсей засмеялся. – Пап, тебе еще весело? Как ты сам-то? – Да так, сынок, по делам ходил. – И хватит тебе матросов таскать. Нельзя напрягаться, и даже говорить. Матрос выкатил глаза на Алексия, и рассказал, что Евсей герой. Обе операции прошли успешно, а Прохору Алекс сказал: - Не бурчи уже, исцелил я тебя. Да заткнись ты, наконец. Не бывает так, чтобы центральные боги или другие нормальные прощения давали, потому, как это не предусмотрено греховное, по отношению к нам. А ежели это происходит, невзначай, то это означает, что все виновны, акромя нас. Не помнишь, что ли? Должник ты ее теперь. И прекрати выть. Я тоже устал. Мне даже поссать сходить некогда было. То этих дураков сверху утихомиривал, то ты еще здесь достаешь воем своим. – А они-то че? – Да ка бы не мать, они б и нас уделали, и сами б подохли вовсе-то. Особенно этот подлец Дионисий. – А он-то че? Пей, жри, на Олимпике, да и дышло врозь. Дурак что ли? – Ну, наконец-то, хоть заговорил нормально. Да сдал он нас. Я просил его, не говори, что мы в поездку едем. Нет, трепло вонючее, обязательно надо мамке своей, этой дуре гаркнуть. Ну а она, естественно, муженьку своему придурошному, по - другому не скажешь. – А ты знаешь, Алексий, он с добром хотел. Я перед отъездом ко всем богам мира обратился, что б помогли в пути. – И как? Понравилось тебе, ой извини, табе, ну чо б понятней было? – Ну ладно те. Они ж с добром к нам. Они, да, а вот тот труп, что на берегу валяется нет. Ну он же не бог, потому обращение не к нему было. – Да? А посоветоваться мог с кем ни будь? – Да чо там советоваться, и так усе ясно. Евсей протянул: - Да… У нас вот токмо Проша усе знаеть. Он же планирует сдобно, да так, что кустом сирени прикинуться уже хотса, чтобы всякая шпана найти не могла, на его призыв ко всем богам в его славной, третьесортной епархии, стройных и добрых занюханных божков. Уродцев по - сути, каких ни будь коней-богов с одним рогом, а может и без него, а может это богиня утка или мать божья устрица либо медведка какая? Уж и не пойму даже, что за зоосад здесь развелся. Кто кого нае-л, и главное, где успели? В каких планетарных братствах, иль союзах? Где и как нынче столько дурачья-то в богах оказалось? Вот ты, Проша, ведь знал, что делаешь или, как там по - твоему, ах да, деешь. А не сознался знаешь почему? – Почем? – А потом, друг любезный, что однажды, ты дорос вниз до оленя рогатого, и жил в стае у меня и у Феочке твоей любимой, которая тебя с рук пожирней кормила. А ты ей пообещал, что никогда не покинешь ее, так как любишь навсегда. – И что такого? – А то, что в оленей, просто так, не возвращают. Это значит, ты предал ее однажды. – А может эндо поклеп на душу мою светлую. У меня так было. Или вот, как ныне. Там колдовство какое-то было. Алексий не выдержал: - Да хватит вам. Всякое бывает при распределении, просто советуйтесь, ежели что. Вот и все. Оленем он был. Несешь непоймешь что, а этот дурень верит, так как себя не видит. А планирует он не плохо, а мне теперь придется Дионисию 10 шуток рассказать из жизни нашей. Уж очень он поржать любитель, с пьяных глаз-то. Вот и вспоминайте лучше их. Не виновен он оказался. Феодосия: - Как сказать? – А что мам, виновен этот гад? – Да я же их всех трансформировала срочно, хотя им лет 5 еще можно было тянуть. Ну да ладно, всем спать. Алексий дал им всем снотворное, и ушел спать. Феодосия осталась с пострадавшими. Через час услышала шаги, затем увидела пятерых воинов, которые на руках несли женщину. Они стали приближаться и что-то говорить, от чего ей стало плохо. Она начала задыхаться. Феодосия включила свою систему защиты. Женщина спрыгнула с их рук и убежала. А солдаты встали на одно колено, прицеливаясь из пищалей в Прохора, а один в Евсея. Фео, как сидела, так и вытащила пять стрел из колчана. Прицелилась и выстрелила в них точечно, поразив в сердце каждого. Затем она услышала топанье войска и затрубила в рог побудок к бою. Та армия остановилась. Русичи, кое как, но стали шевелиться. Фео стала горнить учащенно. Алексий вскочил и закричал: - Общий подъем. Оружие к бою. Проснулись все, даже дети. Взяли оружие. Подойдя ближе, они увидели, что первые мертвы, и в испуге стали отступать. Вдогонку им полетели стрелы, они поняли, что другого оружия нет. И пошли снова в наступление. Феодосия приказала: - Пушечный бой. С ладей стали палить пушки, а с берега стрелы и пыжи (маленькие ружья, размером 30 см.). Толпа солдат начала ретироваться, и наконец, отступать. Феодосия потащила на одеяле спящего Евсея, который тоже был под тройной дозой снотворного, на ладью. Оставив на палубе, распорядилась отнести его в каюту, объяснив, что он перенес лицевую операцию, после ожогов. И побежала за Прохором. На удивление он встал и похромал, как во хмелю, на палубу. Алексий приказал: - Свернуть лагерь. Всем на корабли. Увидел, что Фео тащит матроса, и перехватил его. Беги мам на ладью. Это был проверочный отряд. Уверен, что минут через пять, основной нагрянет. Видать здесь долбнутые проживают токмо, которых Прошкин уровень божков и прислал ныне к нам, ну так, повеселиться, а то ведь скучно без игрищ их в наземном-то просторе. Видел я их. Животные, да и токмо. Кто ниже нас, те стебанутые мам. Убери их, прошу тебя. Жаль, что это можешь содеять токмо ты, как матия вершин всемирового уровня. – А кто еще, по - твоему, смог бы это делать? – Я, конечно. Уделал бы их всех разом, да и спали бы спокойно. Хоть разок, ради меня, убери их всех. Ты не представляешь, как я устал. Это не жизнь, а сплошное испытание на прочность. Ты пойми, они на нас стали даже отыгрываться, хотя это строго запрещено. Не надоели тебе эти эксперименты на живых телах богах? Может хватит себя так подставлять? – Да, сын, я понимаю. К кому там он обращался за помощью, Проша-то? – Сказал, ко всем богам в мироздании. – А значит, ко всем божечкам его утверждения, а стало быть, в его мерцаниях. Алексий заорал: - Мам, кто он? Там одни черти, и дьявол стоит посередине. – Да вижу я. – Кого я лечу, смрад один, ужас. – Да не его это, а наносное. Кто-то подмену здесь делал, на дураков менял, или мертвых пытались оживить. – Ну теперь понятно, почему убивать пришли. Чокнутые им по боком, не надобны. Слушай, одна черная магия здесь. И никто не борется с этим. Одна чертовщина повсюду. Зарок даю, никогда более не бывать на этой поганой, чернушной, вонючей земельке, под названием Иерусалим. Хоть бы их соседи сожрали с потрохами. Проклинаю я их на всегда и во веки веков. Никогда у них покоя теперь не станет. Их будут убивать в постоянном режиме. Амэн. (Аминь) А ты мам, как? – А мне и стараться не надо, и Елисею тоже. Мы же наивысшего круга боги. За нас наказание сразу идет. – На сколько. – На всегда, пока не стлеет весь народ, здесь живущий. – А потом? – А потом, другой народ здесь найдет пристанище. – Дружелюбный? Без чертей? – Хотя бы зеленая растительность появится. Улучшение флоры, молвит о том, что есть забота не только о себе и о своем чреве ненасытном. Только вот море соленое они почти сожгут, до половины разберут на распродажу, как Антариум когда-то. Вот, что значит суть рождения. Она никогда не меняется. Как были они арахнидами, так насекомыми и остались, куда их не посели. – Не принимай их более никуда. Пошли они в небытие. – Я подумаю. Далее Алексий дал команду: - Поднять паруса, так как все успели занять свои места на кораблях. И флотилия тронулась в путь. Как и полагал Алекс, к берегу приближалась армия разгрома. Впереди, на коне ехал предводитель в белом кителе, с ружьем на плече и саблей у ноги. Он прокричал команду к бою. Алексий выругался: - Вот гад, видит, что мы отплываем, не представляя никакой угрозы, и решил нас утопить. Это сволочь, или они уж все здесь зомби этого вахлака идиотского. И прокричал: - Пушечный бой, пищальный бой, стрельный бой. Готовсь. Анур. И первой выстрелила Феодосия, поразив их предводителя. Увидев, что он упал, они, как муравьи полезли в воду. Начался массовый расстрел их армии, с наших ладей. Видимо они не думали, что за столь короткое время, без нужного материала, будут починены корабли. Но Алексий предусмотрел все до мелочей. Сбором занимался он. Все, что необходимо, и с запасами на 7 лет, было на каждой ладье. Они смотрели и ждали, когда флотилия начнет тонуть, для разграбления. А она, уложив половину их армии, без потерь, отправилась в путь, от земли проклетованной, как назвал ее Алекс. Кто не принял богов, тот проклят на всегда, и отречен от них во веки веков. Кто поднял руку на богов, тот будет убит рукой, поднятой на него. А кто решил посмеяться над богами, тот будет плакать всегда.

Глава 3

Отважные путешественники посетили десять стран, где встречали их приветливо местные жители, и в стремлении помочь, предлагали свои дома и пищу. Не было ни войн, ни грабежей. Более того, это помогло многим создать свои пары и семьи, основанные на любви и взаимопонимании. В Йемене сыграли три свадьбы, в Иордании четыре, но более всего в Арабских Эмиратах – двадцать пять, уж очень красивые парни там были. Восемнадцать в Пакистане и восемь в Индии. Так что, по дороге, разбогатели. А дети получались от них, ну красавчики. Любо дорого посмотреть. Пришлось приобрести еще одну ладью, с капитаном и командой, для молодых семей. Из них, обосновался в браке, только один юноша, похожий на Леля. Полюбил иранку. Отец запросил три монеты золотом за нее, а его отец не дал денег, так как был против союза с иноземкой. Так он пришел к Евсею и стал просить: - Царь, молю тебя, дай денег, дабы выкупить жену мою названную, выбранную мной. – Так сосватаны вы давно с Петкой Душевой, и оплачено все давно, аж с приданым. – Да, но не люба она мне, потому, как тихая. Я громких люблю, шустрых, а она сидит цельный день, да пряжу прядет. На кой она здесь нужна, эта пряжа, и кому? – Она, думаю, задание мамы выполняет. – Нет, я спрашивал. Нравится ей это. А ты, прости, почто лик потерял? Ты, государь, вовсе другой стал. – Что, вовсе страшный? – Не, также красив. Даже, может, и более, но как будто ты, это Герхард. Один в один, и бородку отрастил такую же. – Да сжигали меня там, в этом Израиле. Под бородой уродливая кожа. Я ее прячу. – А остальная где? – Какая остальная? – Ну та, черная, с которой ты там ходил, апосля огнива черного? – Так ты узреши все? – Да, а зачем вопросы задал? – А затем, чтобы лучше стать. Красивым и молодым, яки ты. – А ты старый, что-ль и не красивый? – Не, это я на будущую старость спросил. – Алексия береги. Он спасал. – А можно глянуть под подбородок? – Давай. – Жиша подошел, и взглянул на бороду. Затем отошел, поклонился, и стал отходить спиной к двери. И вдруг из руки его выскользнули золотые часы, доставшиеся Евсею от отца, через Тамару, его бабушку. – Что еще взял? – Монеты. – Арестован. Евсей вызвал его отца: - Ну что, Степан? Отдадим парня в чужое общество? – Ты что, пап? Он же дурень. Говорит влюбился, а сам у нее ожерелье украл. Даже не ведаю, в кого он уродился, такое чучело лесное. – Чой-то он пап? – А той-то, сынок, что дед он твой, по номинации. Растил он меня с матерью Феодосией вместе. – А твои где? – Погибли. – От них? – Нет. От бандитов. – А чо ж они тебя забрали? Они многих забрали, и Алексий тоже, и Евсей, да и Павел. А куды нас безродных девать-то? Вот, по доброте и взяли меня. Я вцепился двулетний в нее, и кричал мама, мама. Я и ныне это помню. Взяла она меня на руки, да мыть пошла, накормила потом сиською своею, и спать положила в светелке своей. Жиша заплакал: - Прости дедушка, я более не буду так поступать. Я дурень, не ведал, что ты добрый такой. А ожерелье взял, чтобы она бегала за мною. – Не ври. Ты ж его продал на базаре, за три рубля золотых. – Не, вот оно. И показал ожерелье. – Не, это матери твоей вещь. Я ей сам подарил, на день ее родов тобой. Жиша еще больше заплакал, но деньги не отдавал, зажав их в кулаке. – Степыч, пора перевоспитывать это чудовище морального разлива. На ум короток, только, что внешне пригож. А так, дурень дурнем. Степан рявкнул на него: - Ну-ка, отдал награбленное. – А я откуда знал, что я возьму? Эндо, как-то само связалось. – Так ты руки-то прячь. – Не можу я. Уж и били меня, и пытали, а я не могу угомониться. Почему это, дед? – А ты факиром был в Пакистане в пятом веке до нашей эры. Руки у тебя так поставлены уже. Так и займись этим, а не воровством. – Зачем? Я ж не разбогатею от пустоты. – Вот дуралей, ты внучек. За это, на представлениях, большие деньги платят. Я однажды тоже принимал участие в оном, но не прижилось это ко мне. Затем Евсей встал, и пройдя мимо Степана и Жиши, встал за зеркало. – Иди сюда, олух малолетний, у коего и женилка не доросла до нормы еще. – Не, доросла. А вот у Марьяны там ничо еще нет. – А что ты там мечтал увидеть? – Как что, письку, такую, как у меня. Степан загоготал во весь голос. – Вот дурень. Идиот. Евсей произнес сакраментальную фразу: - Ежели у отца с матерью нет повода считать дитя умным, надо признать их преступниками. И Степан замолчал, и спустя минуту, заплакал. И вдруг, произнес, сквозь слезы: - И зачем мы тебя у армян забрали? У убитой врагами семьи? И Жиша стал заикаться: - Что, пап? Что? – А то, что для тебя бессмысленно стараться. Восемь детей вырастил успешно, и токмо за тебя от отца получил пинок, балда скотская. Евсей вышел, переодевшись в факира, и показал 10 фокусов на ловкость рук. – Сможешь повторить? Тогда заработок тебе обеспечен. – Не, не буду. Я за дешевизной не гонюсь, а Степан захлопал в ладоши: - Па, ну ты дал. Вот это номера. Я бы дорого заплатил, честно. Здорово ты, особенно черепаху, заместо салфетки, из шапы достал. И рубль, из-за моего уха. Откуда он там полежал? А зеркало, почем повернулось? Все так интересно, но в толк не могу понять, что к чему. Да, вот это профессия была бы у тебя, сын. Неужто не интересно тебе все это? – А, нет. Я это и так умею. – Ну-ка повтори. – Не хочу. Евсею стало грустно, что парень ничем не интересуется: - И зачем я тебя спасал? – От чего? – От костровища, из которого полено горящее, на тебя летело. – А это ты меня спас? – Ты же видел это. Едва успел подскочить, и перехватить огонь на себя. – Га, га, га, и черный, как черт ходил сам. Кто так поступает с собою? Ты что, дурень? – Ты достаточно взрослый, чтобы уметь рассуждать, а строишь из себя дебила малолетнего. Какое там супружество. Рано еще. На Степана напал нервный шок. Он и плакал, и смеялся одновременно, и его колотило изнутри. Евсей налил ему воды. А Жиша начал хохотать над Степаном: - Вот умора, тятька злузду зъихал. Чокнутый он стал, и мамка такая же будет. Та вовсе дурна умишком. Яки я токмо нассу на нее, она плачет. Затем он повторил все фокусы, которые показывал Евсей, и еще пяток своих. Евсей радостно пропел: - Ну, не пропадет он здесь, да и девушка у него уже есть местная. Думаю, подойдет он ее отцу-то. Не правда ли, малец, по имени Жиша? – Да, я готов. Что с этими дураками жить-то? Токмо гоготать над ими. Дура да дурак, да и ты не лучше. Степан обрадовался: - Вот и славно, сынок. Иди на ее Родину, и живите дружно. Оставили ему три золотых монеты, и отправили с ладьи. Больше его никто не видел, но иногда доходили слухи, что он стал знаменитым фокусником и факиром, имя которого Жошия. Но, к сожалению, со скандальной репутацией, так как часто бывал он арестован, за обворовывание публики, для которой он выступал. Отговорка была у него одна, мол, вещи перепутал слегка. Молод еще, не образован, поэтому работа идет с ошибочками частенько. А, лет через 10-15 дошел слух, что его, за ранение шпагой, которую он заставил глотать именитого сановника, и за обворовывание его, в этот момент, разорвали собаками. Жена, подававшая ему шпагу, опустилась на пол, и впала в обморок, понимая, что это не фокус, а убийство. Вышел ее отец и унес с арены. На следующий день, после его казни, стражники пришли и за ней, и за ее отцом, но нашли их уже кем-то повешенными. Четверо детей остались сиротами, и жили на улице, так как имущество семьи арестовали, и передали вдове сановника, по законам государства. Многие сердобольные люди, брали их к себе, но оставались обворованными и усталыми от бесконечных дрязг, связанных с этими детьми. Так они и остались уличными факирами. Еще позже, дошли сведения, что их утопили, как котят, за преступления того же рода, что содеяли их отец и мать.

Степан и жена его всю жизнь благодарили Евсея, за освобождение от черта этого чужого, которого не прошибить ни добром, ни строгостью.

В каждой стране жили они по 6-12 месяцев, затем собирались и уезжали. И вот, наконец достигли Индии. Пребывание там было счастливым временем для всех. Остановились они сначала в Мумбаи. Там, на побережье Аравийского моря зажили, как в раю. Народ здесь был довольно закрытый, но спокойный. В дома никто никого не позвал, поэтому все расположились в своем палаточном лагере, организовав его по кругу. Индийцы назвали его Солнцекруг, так как среди них было много духовных и ясновидящих. Они видели огонь по центру, от которого отходили яркие лучи. От них возникали сияющие энергии, и распространялись по кругу.

Стихотворение Феодосии

Была я счастлива в раю Индийском.

И засиял наш Солнцекруг,

Когда соитие с блаженством

Мне преподнес мой сын и друг.

Он дал мне истинное чудо,

Которое я вспомнила тогда.

Как я сижу во храме мудро,

В каких-то дальних временах.

И называли меня манной,

Что выпала на долю их.

И мне тогда все было странно,

Я русская, но также их.

И муж мой здесь, и я, и дети,

А в храме я сижу одна,

И вой идет ко мне, и просьбы эти,

То помоги, то дай другим пинка.

Защиты требует одна,

Другая тряпки просит сходу.

Да что же, думаю, с утра

Идут ко мне их водовзводы.

Зачем? Ведь это все дрезня,

Которая на деле не имеет смысла.

И не божественна она,

А лишь убога, суетно нечиста.

А звали меня в храме этом,

Сбором всех имен,

Которые в одном соединяли.

И называли милою красавицей племен.

Парвати, и на троне величали.

Увидел это Алекс и сказал,

Что чудо чудное он понял здесь сегодня,

Которое он с детства знал,

Но объяснить не мог доселе маме родной.

Так, значит, мама, мы одни и те же боги,

И много назначений лишь у нас.

И мы живем, благодаря своим угодьям,

Что создаем здесь и сейчас.

И так всегда, и в новых воплотненьях,

Выходим мы, не ведая того,

Кем будем в наших новых назначеньях,

И путь куда ведет сего.

И жатва эта бесконечна.

А помнили б, то было б жаль

И этих замков и дворцов извечных.

Природы этой, лежащей, словно шаль.

Да, мы не можем все запомнить.

Их слишком много, так как много бытия,

Но и они дают свою погоду

Нам в рубеже хрустальных свай.

Но это чудо бесконечно.

Сегодня Шива я, а завтра Зонд,

Который возвещает вечно

О том, что он влюблен.

И это длится, длится, длится,

Но выбрать надо, все - таки, одно.

Нет, сын. Этот путь бесчеловечен,

Поскольку движет нами толокно,

Которое вниманием людским одето

И подходящим может всем.

Поэтому мы здесь сегодня,

А не в Итаке прошлых лет.

И надо Землю содержать в порядке,

А не стяжать в одном ядре,

Которое, по сути, подействует на вымиранье

Тех, кто не задействован в моем венце.

Да ну, мам, ветром разнесу.

Ты, да, а я должна доделать

Мой труд, на данную страну,

А уж потом могу уехать

Туда, где мой баланс нужней.

И пусть так и случится,

Как провиденье новизны,

Которое к нам нынче мчится.

Ну ладно, мам я, стало быть, с тобой.

И папа тоже с нами мчится

Но я и вижу Герхарда с иглой

Защиты, на его петлицах.

А Проши что-то не видать.

А, вот он, как негодный пес был изгнан,

Но, будто, встретитесь опять,

А в лад уж не пойдет до чиста.

А с ним исчезнет и Иван,

Который жив-здоров, ногой болтает.

И бьет его, сойди в обман,

И враз туда его бросает.

Ты знаешь мам, он просто тебя любит,

И наглая его душа, тебя же этим губит,

И Прошу, и нашего отца.

А Герха трудно победить ему.

Он очень туго плоский.

Другой он, как квадратный шар,

Который сам его погубит.

Так умер он, ты что, сынок?

Да нет, притворство это было.

Предательски в Армению утек.

Он рядом с Герхом встал на крепостной стене,

И проводил нас взглядом блуда.

И я заплакала по сыну,

Но также и по Герхарду, по мужу своему.

Но Алекс дал мне счастье снова,

Подав двух голубей почтовых наяву.

Сказав, что Герхард подарил на сообщенья.

А, так же, для встречной волны,

Когда, приплыв к тебе, на умиленье,

Продолжив путь совместный в прыть.

И если есть надежда в этом мире,

То будет она в вечности хранима.

Да будет сбыточной она,

Как подаренье света яркого всегда.

Через полгода они уехали в Токату (Лесные чащи), избавившись от неприятных впечатлений, которое оставила загрязненная местными жителями, морская вода. Поселились в прекрасном уголке природы, и обосновались возле живого, свежего ручья. Прохор ушел к другой, что жила там неподалеку, прекратив навещать даже дочь, которая этого уже ему никогда не простила. Алексий сказал, что сильная порча на него в Израиле прозвучала. Он дураком стал. Частично, конечно, но в любви, да. И меняться не захотел, сказав, что ему такмо легче живется. А ушел к женщине легкого поведения. И Михась нашел новое пристанище, сделав предложение принцессе, от которого она не смогла отказаться, конечно, так как видом он был мил до невозможного. Им приходили полюбоваться. Невозможно было оторваться от красоты его личика. Он поселился во дворце, где у него с принцессой Альви, родилось 8 детей. Из них три пары близнецов. Красивые, на диву всем. Через два года Прохор вернулся, и не узнал детей. Все отметили, что еще хуже стал. Катя стала плакать, за ней Родион и Георг. Тогда он сообразил и сказал: - Знамо дело, мои вот эти. Подошел к ним и обнял их. Затем начал делить между ними сладости, которых принес охапку. Евсей подошел, и тихо шепнул: - Ты что делаешь? Дети на тебя уже косо смотрят. – Я делю, чтобы не подрались. – Дерутся нищие, а наши благородные, царских кровей. Он растерялся: - А что делать, ежели ты Евсей, а не Герхард, научи. – А что, Герх не мог учить? – Мог, но не меня. Меня, токмо Евсеюшка, но не ты. – Забыл ты меня, Проша. – Нет, ты. Помню тебя, и историю с огнем тож. – Тогда слушай. Конфеты эти положи на общий стол, и скажи, что это им на день, в дополнение к фруктам и тортикам. Это будет красиво, и по-отцовски. Прохор так и сделал, сказав: - Пойдемте, други мои, со мной. Я еще кое-что для вас подготовил. И достал из кармана золотые монеты. Их тоже положил на стол. – Это для первяка, а далее все более и более, пока все не отдам вам. Дети обрадовались, взяли монеты и разделили между собой. Одному не хватило одной, и он еще дал. А далее промолвил радостно и спокойно: - Ну что жена, пойдем и мы на покой с тобою ныне. Ложе готово? Муж приехал с городу в лес к вам. Возникла немая сцена. Первым опомнился Бутурхан, которого Феодосия звала русским именем Ваня. Он схватился за меч, а Феодосия произнесла шепотом: - Мне кажется, он немного странный. Я боюсь его. Вань, сделай что-нибудь, только не губи больного. Взгляни, что с ним. – Угу. Бутур подошел к Проше и плюнул на него. Тот удивленно посмотрел на него: - Кто ты, чтобы плевать на князя? – Да какой ты князь? Ты вонючий, вшивый и не мытый. Посмотри на волос свой. Он же в говне. Как же ты ляжешь с царицей. Да и не любит она тебя вовсе теперь навсегда. – Я отомщу тебе, чужеземец. Я умею драться. – А может, ты лучше к лекарю сходишь, чтобы узнать, как вошь вывести из тела твоего? И нет ли у тебя гонореи? – А, да. Я немного забываюсь ныне. Ты уж извини хан, и ты хановья тоже. От меня дурно пахнет, я чую. А где тут река, в которой ноги моют? Евсей чуть не заплакал, посочувствовав ему: - Пойдем, князь. Я провожу тебя. – А, Евсей, добрый ты человече. Люблю тебя навеки веков. Однажды, когда-то в средние века, ты был моим отцом, и наругал меня, а я убил тебя топором. Теперь я обязан вечно служить тебе и жене твоей. Вот почему меня оленем делали в других рядах воплотнений. – Я ведаю, Прош, но это не я был. – А кто? – Это и был твой отец, что дал семя на рождение тебе, друг мой, в данном воплотнении и ныне. – Да что ты? Разве б он смог так с мамой поступить? Кто ж я тады? – Да брось ты эти склоки. Пойдем купаться. – Айда в купаленку. И побежали, как дети. Евсей решил вернуть его в действительность, приятными воспоминаниями. Бутур заплакал. Ему тоже было жаль его. – Феочка, в нем та мертвячка застряла. Она в него нырнула, оставив тело на песке. Я это увидел ныне. – Какой ужас. Что будем делать? – Пойду завтра к Будде, посоветуюсь, что можно сделать на этой земле в этом случае. – Я с тобой. – Угу. Он тихим шизоидом стал. У него помешательство с ухудшением, как будто мозги наизнань вывернули, аж страшно за него. Я думала, он меня просто бросил. – Нет, он тебя защитил, причем будучи там уже не в себе. Они хотели вогнать в тебя эту бабку, и погубить, а он взял это на себя, а я стоял рядом и не соображал, что происходит, как дурень какой. Ты прости меня, но они мне, кажется, вовсе мозги отключили. Со мной отец в последствие работал. Я не понимал даже, кто ты. Но он мастер порчи снимать по-татарски. Я удивляюсь, как они тебя не одолели, и не задели даже. – Это ты на себя взял. Ты тоже бросился на защиту. И поцеловала его, погладив по волосам. Он схватил ее на руки, и отнес в палатку. Через час Прохор пришел туда же. Бутур, чуть не убил его, подумав в темноте, что чужак. А он схватил его за руку, и сказал: - Ты что, черт чудной, мое место занял на постели, подле моей жены? Пошел вон отсюда. Выручил Евсей: - Ты палатки перепутал. – Неа, никода. Я ее запах помню. – Да у дочки маши такой же. – Нет, ошибся ты. У нее запах Герхарда. – Его еще не было тогда. – А кто был? – Ты и я. – А третий кто был? – А, Эстебальдушка. – А, кстати, ты не ведаешь Евсей, куда его те черти унесли, что издевались над ним час? – Нет, меня там не было. Я с чертями не сношаюсь. Они чужеродные мне, не родные значит. – И мне тож. Мы с тобою схожи в ендом, друг мой пречистый Евсий, который Герх. – Ну пойдем я обскажу тебе, почему я так похож на Герхарда стал. – Пойдем. Кстати, ты не знашь, где Герхард убит? – Он не убит. – А что с им? – А он на трон взошел царский, как центральный князь. – У нас? – Нет, Прохор Ипатьевич, в Армении. – А моего отца разве Ипатий звали? – А как же еще? – Ну, Потапом, знать. – Ах, да. Что-то с памятью у меня. Клинит иногда. Вот забыл, что у меня-то было с отчеством. – Значит Герх царь теперь. Ну поеду к нему служить. – Не, не поедешь. – Почему это, раз жену не дают. Какой-то холуй ее мацает цельну ночь, а я не при делах? – Да он просто караулит ее, защищает. – От кого, от каберне какого-то? – Не, от тебя, Проша. Ты ей страшен стал. – Госы, я чо, так выгляжу чо ли? – А то? Иди в зеркало взгляни на себя. Док, и то в обморок упал с вопросом, а как он осмотр вести будет у такого вшивого? Что ж ты не следишь за собой? Яки пес блудливый стал, и старый, и страшный. – А я думаю, что от меня жена отказалась индийская? Вроде молод и красив, а как не приду с посылок ее, там другой с ней, и все время разные. Вот откуда вши-то у меня, Евсеюшка, ен же Герхард. – Значит, ты считаешь, что я могу быть и тем и тем одномоментно? – Да. Я же и я и Марьяна подлая, что хачивала в мою жену забраться, а я ее к себе переманил. А ты думал, она мне нужна, что ль? – Нет, я так и понял, что ты на защите внутреннего кольца, как всегда, стоял и пострадал немало. – А что, токмо ты эндо знашь? – Не, все Прохор Застенчивый. – Это не моя фамилия. – А чья же? – Твоя. – Как же так? Ты постеснялся открыто сказать, что вып-ли тебя из индийского домика, от женушки молоденькой – проститутки, так ты сюда, к старой и благодушной жене вернулся. И вдруг Прохор ответил женским голосом: - Прости меня, любимый. Много бед я с тобою сотворила. Не хочу долее продолжать, а пойду я к Евсею. – Не, мне его жаль. Хороший ен. А ты дура уж села, так сиди, и не вякай там, а то стыдно мне, что говор веду твоим гласом. Аминь. – Ну ладно-ть. – Прош, пойдем спать. – Я есть хочу. Голоден я третий день. – Иди, ешь. А потом спать придешь вот сюда. И показал палатку для гостей, а сам ушел в свою. Прохор бодро пошел на кухню, поел: - Хороши лепешки с подливою. Таперь к женушкам пойду. Мож, кака и примет. На утро приполз весь избитый, и израненный ножами. Док принялся его лечить, а он в огорчении рассказывал: - Вот иду я, гуляю. Думаю, дай домой загляну. А там копоти навалом. Свечи, стало быть, горят. А я не знал, что там кто-то умер. Говорю: - Христос воскресе. Кто помер-то? Христосоваться ведь надобно ныне и помин править. А они оказываются праздник празднуют какой-то. Пара сидит молодоженов, и моя, яки дура, заместо нее. Говорю, что уселся с женой моей, дурень? А они мне, ты бросил ее. А я ему, уйди от Феочки, дурак. Ну они меня и избили. Еще пах пробили, письку, стало быть. Вот док и все, что было. – Ну ладно, давай работать. – Не, я спать хочу ныне, как богатырь апосля битвы. Дашь мне снотворного? – Да. И дал стакан. – У, это мне, яки тому слону дробиночка. – А сколько надо? – 2-3, а то и десять. Уж не ведаю, я давно не сплю. Доку все стало ясно. Он вылетел от него и побежал к Евсею. Тот объяснил, что произошло с Прохором, и док заплакал. – Я не смогу ему помочь в этом. Что делать-то? – Скоро Бутур вернется. Пошел с Буддой советоваться. – С ним нельзя советоваться. Он тупой очень. Надобно, чтобы Феодосия, царица наша, приказание ему дала, тогда он содеет пользу. А так, он безразличен ко всем на свете, кроме нее, конечно. – А ты это откуда знаешь. Он вышел ко мне, в первый же день прибытия сюда, на желтой колеснице, но не по земле катился, а немного выше, и спросил: - Что знахарь знаешь о ней? Я растерялся: - О ком? – Не придуривайся, старец. – А, о Феочке? – Да. У нее во лбу появился ее портрет. Евсей всполошился: - Вот гад, Значит зондировать будет. – Нет. Я видел, как она встала сверху на золотой колеснице, но хрустальной, более похожей, на греческую повозку, что с двумя колесами, и ударила его в затылок мечом-кладенцом. Он и отступил. Обмяк как-то весь и упал, и назвал себя – лежачий Будда. – Вот подонок, он там мертвый, так как это не кладенец, а кое - что еще, поважнее будет. – А что это он, чокнулся что ли, против нее стоять? – Ревнует он ее, придурок. Все хочет в жены взять, а умишком не дорос, что сожжет она его сразу в огне любви своего режима. Нельзя ему к ней. Она только огненных берет на оплодотворение, и то по приносу семенных изделий в пророщенном состоянии, в виде букетиков, в цветных корзиночках. И только попробуй, ошибись с семенами. Придется идти с ним разбираться. – А ты-то здесь при чем? – Это уже тебя не касается. Не хочу вспоминать эту давнюю историю. Иди спать, я с Прошей сам займусь. – Да не хочу я спать, но токмо к нему Бутур отправился, просить за него. Евсей побежал за ним, но не догнал. Вернувшись, Бутурхан сказал, что этот бог без смысла. Его безразличие ко всему доходит до тупоумия, так как он даже не слушает, что ему глаголит другой бог. Это уже не ошибка, а акция пренебрежения. Значит, он не относится к естественным богам. Скорее, он без номера божественных идей, а достигший определенного уровня, едва поднявшись над землей, то есть подделка. Почти такой же, как Лока, но может, не так кровав. Я в отместку, за то, что он ватой заткнул уши, отключил его слуховой аппарат насовсем. Он теперь будет всегда глухой. Когда полез в его записи биологических значений и анатомических уровней, четко понял, что он механизм. Понял, что его частенько переваривали, не понимая, кто он, и чей клон. Оказалось, что Саваофа, который был низвержен, за предательство человечества, который сам есть сборка семян, а не живородящий. Я содеял вывод о том, что он даже не третьесортный. Тогда почему он руководит какой-то когортой? И понял, Кто из них ближе к земле, те большего добиваются у тех, кто здесь живет. То есть это мнение о них, живущих на Земле. Этот наземный план стоит на трех китах, а кто-то их видит, как слонов, которые трубят о них во все стороны. Но не об их доблестях, а о том, что они здесь, что и подхватывается человечеством. И, если их отключить, Земля встанет в гармонию. Он не один здесь такой. Есть еще клоники (несовершенные копии), что взрывают наши части, да и людские тоже, используя человечество, для себя самих. Они богатеют, а все уменьшаются. И им нет дела для всех. Более того, они уже начали борьбу с нами, организуя войны, голод, болезни, и другие неурядицы. Так что, неизвестно, кто опаснее, тьма, которая видна, или свет поддельных богов, которых принимают за истинных. С первыми мы боремся открыто и знаем, что они прямая противоположность нам, возникшие из темных мышлений идиотических взглядов. А вот вторые, не обоснованы здесь, да и нигде во вселенных. Они произрастают из самих себя, в суть мышлениях их самих, с их выводами и актами назначений. Но во многом, они зависят от собственного механизма, так как это программа, от которой они не могут избавиться. Вот так, а не иначе. То есть их не воспитать и не переделать. А вывод тот, что они и есть наши первые враги для всех, без исключения, кроме тьмы, которую они сдерживают, когда им это выгодно, но не уничтожают до ноля. Они не имеют права руководить епархиями, так как в них находятся чистейшие и древнейшие епархиальные боги, которые сотворяют чудо, в радостных весях самих себя, являясь безобидными и помощью друг для друга. Даже если они портятся, их можно переродить или воспитать, ну конечно, тобой Феочка. На такое больше никто не способен. – Ну, разбираем их сверху. Оставлю только старинушек истинных, с номерными знамениями. Механизмы у Будды развинтились вовсе, особенно в его сохнальности (божественном воздействии на все окружающее). Мало, что соображает. Лыбится сидит, да поглощает все вокруг, как проглот какой-то. Если смогу, починю, хотя это сложно, так как в них нет естества и много дури, так как глотают все подряд, без разбора. А с Саваофом будет другой разговор, более серьезный.

Глава 4

После акции, по перестройке этих механизмов. стало гораздо легче и в здравии, и в делах. Но остаться здесь, помешал один случай. Пришла к Феодосии та, с которой 2 года жил Прохор, и стала узнавать, кто такая Феочка. Узнав, что она и говорит с Феочкой, заплакала. Она смотрела молча, и пристально смотрела на нее. Потом отвернулась, и пошла прочь. – Зачем пришла?Она остановилась. – Я не знаю. Выяснить, наверное, хотела, с кем все это время спал мой муж в своих воззрениях. – Не поняла. – Что ж тут не понятного? Он, конечно, немного странный, как будто не в себе, но добрый и даровитый на любовь и ласки. А спал он всегда только с тобой. Он думал, что это ты. Все это время, он ни разу не назвал меня по имени Гана, хотя я много раз говорила ему об этом. Он говорил мне Феочка. Я думала, что это слово ласк, ну как пушинка, девочка, кисонька, солнышко. Мне стало интересно, что означает это слово в точности. Я пошла к русским морякам и спросила у них об этом. А они стали смеяться надо мной. Один пил чай и, когда услышал мой вопрос, выпрыснул его изо рта от смеха сказав, что он любит другую, так как это имя женщины. Не могу понять, почему. Ведь ты в два раза старше меня. – А сколько тебе лет? – 15. – А если честно? – ну ни помню, но я моложе. – А что ты беспокоишься? Ты же замуж вышла, да и убили вы Прохора там, компанией вашей свадебной. – Не, я не убивала. И никто из нас этого не делал. Мы спокойные. – А кто же это сделал? – Это там дальше, по дороге к вам, из-за ларца, в коем было когда-то золото, как он сказал. А я полезла туда, а там ничего нет, но сам он очень тяжелый по весу почему-то. Ты не знаешь, почему? – Нет. Надо посмотреть, что бы узнать. – Да вот он, под деревом стоит. Я и принесла его для вас. Это его вещь. Феодосия догадалась, что Гана пришла мстить, и приказала бригаде из десятка воинов, облачиться в доспехи, с перчатками, и медленно открыть ларец, просматривая что там. Гану держать рядом. Троим стрелкам велела занять тайные позиции в лесу, рядом с ней, на отстрел врага. Прохора, велела напоить снотворным, хоть и сказала, что он убит. Бутур сел рядом с ним на оберег, и запел татарскую монотонную колыбельную песню, что обычно пела ему Махрома. Евсей, конечно, был в бригаде. Он сам начал открывать ларец, который напоминал обширный сундук. Оттуда раздалось шипение змей. Евсей позвал Гану подойти ближе и сказал: - Ну вот, смотри, что там, или кто. Она закричала, и бросилась прочь. – Догнать ее, вместе с теми, кто тащил сюда этот ларец. Поймали всех, но один успел ускользнуть. Он был главным зачинщиком расправы, новым мужем Ганы, поэтому Бутур, который наблюдал все из далека, бросился за ним, оставя рядом с Прохором стражу. И поймал, у берегов Ганга. Тот стал отмахиваться ножами. Бутур отскочил, и выстрелил в него из лука. Затем бросил в реку. Когда он вернулся к Прохору, увидел, что стража убита, а Проша отбивается сам, в полусне, лежа на кровати. И это женщина, мать Ганы, которая этим и обманула стражу. Она подошла к ним, хромая, как нищенка, и попросила подаяние. Один полез в карман, другой посмотрел на него. В этот момент она их и убила, натравив ручных ядовитых змей. А Прохора они не хотели кусать, так как привыкли к его доброте. Он гладил их, особенно при смене шкурки, снимая аккуратно старую, надоевшую им шкурку. Часто разговаривал с ними, рассказывая свои истории. И они его любили. Часто спали с ним, и гулять ходили рядом и на руках, как собачки верные. А породы были опасные – гюрза, кобра. гадюка м другие. Женщина занесла над ним нож, прямо над сердцем. Бутур напряг стрелу, и вдруг увидел, что змеи вцепились в свою хозяйку. Та, с которой Проша постоянно беседовал по душам говоря, что он несчастен, так как не знает, кто он, а она отвечала, что она тоже и не в этом теле должна жить, вцепилась ей в лицо. Она закричала дико, и Проша начал просыпаться. – Где я? Потом присел, пробурчал: - Приснится же такое, знакомку какую-то съели мои други, добрые и несчастные змейки мои. Люблю вас, мои хорошие. Никуда не уходить. Я с вами буду всегда. И других соберите, они мне надобны будут, наверное, когда нить. И уснул. Они слезли с трупа, и медленно, шипя и извиваясь, полезли на Прохора. – Ну дайте, хоть раз без вас поспать, как окутают, не шевельнесся. Особенно ты Бося. Ну-ка ослабь меня, дурак паршивый. И с шеи слезь. А, чтоб нечаянно в шею не укусили, ну ладно, лежи, токмо они не будут кусать меня. Дурак ты, паря, не понимаешь, может, может. А вот и нет. Я ж им, яки ота стал. И заберу вас всех с собою, на землю Руси, кода нить, наверно, ежели выживу. Ить с нею не скучно. То войны за славу и честь ее, то в дорогу пора. Ить так живу, усе ей в угоду. Себе вовсе ничого, пошти што, потому, яки люблю ее бешана. Но меня за ендо дураком и содеяли, за любовь-то таку к ней жгучую. Уж прости Гана, что ты не Феочка. Думал дом здесь обрету свой, уж очень схожа внешне ты с нею, а потерял усе. И нет таковой на всем свете боле. Не люба ты мне, краса Индии, не люба. Прощевай, да и токмо. А муж твой, бандит. Шиви он, что гад ползучий. Одна надежда на Бутура, коли он меня не прибьет. Вот я дурень, променял богиню, на шваль и копоть, да и им принес неприятностей. Бутур подошел ближе, и не выдержав спросил: - А на Евсея есть надежда? – Да, конешо, но токмо он ныне Герхард. Бутур принес противоядие и напоил им стражу, покусанную змеями. Один поднялся через 30 минут, и поковылял к себе, а второй, только через двое суток. Змеи наблюдали за происходящим, и стали уважать Бутура. Он подошел к Прохору и сказал им пшои, и они расползлись. Он развернул Прохора для осмотра, и одна посмотрела на него косо. Бутур показал ей бутыль, и произнес хосе. Она свернулась в клубок и заснула. Остальные, взглянув на нее, сделали так же. Он был порезан. Пять ножевых ранений. Бутур полил его раны противоядием, так как явно нож был отравлен. Проша стал задыхаться. Далее, он побежал за Алексием. Тот уже спасал отца, так как змеи выползли из-под ларца, и одна укусила его, через перчатку, в руку. Поскольку у него не было противоядия от змей, он стал высасывать яд из руки Евсея, и выплевывать, ополаскивая рот. Алексию становилось все хуже и хуже. Бутур налил на рану Евсея противоядие, а затем заставил Алекса пить его объяснив, что русское противоядие помогае лихо и от змеиного яда. Алекс обрадовался: -Это спасение. Мать гениальная у нас. Такое средство изобрела, что от всякого недуга гоже. Слава ей и почет. – Угу. Слушай, Леш, а где враги-то? – А отец с сотоварищами, их в сундук посадил со змеями, и в болото снесли его. Там стоит. Там просто так еще ползали, но я их убил. – Ну вы дурье. – Почем дурье? – А потом дурье дурьего, что они змеи-то, хозяев не кусают никогда. – Да ну? Даже, ежели на них давят? – Даже так. Они, как собаки. – Вон, иди посмотри на Прохора. Всего 2 года, и у них любовь к нему. Едва отогнал их от него. Хотели спать только с ним. – Пойдем, что-то не верится мне. Пап, ты как? – Вроде лучше, но не так, чтобы. – Ну пей чаще. И ушли. Феодосия со своими стрелками нашла ларец, выпустила оттуда змей, договорившись с ними на зорги (язык змей). Никого из людей там уже не было, конечно. А позади стояла Гана, и наблюдала, за всем происходящим. Потом пропела тоненьким голоском, что вы должны мне за убийство мужа. Феодосия достала из ножен оружие, а шестеро стрелков несли ларец в лагерь. Не прошли и десяти шагов, как из-за куста выпрыгнули трое мужчин и Гана, с холодным оружием. Феодосия включила энергобой. Стрелки отнесли трупы в канаву, за кустами. Фео резко сказала: - Бегом, марш. Сама вспрыгнула на ларец, не желая оставлять следов от каблучков женских, и воины помчались домой, унося туда ее и ларец. Увидела она, что на это место, где был оставлен сундук, выбежали 10 индусов. Они ругались между собой и оскорбляли друг друга. Н наконец, дошло до драки с поножовщиной. Фео соскочила с ларца, и быстро побежала к Евсею. Но увидела только его бездыханное тело, а вокруг никого. Она увидела рану, и рядом стоящий жбан с противоядием и поняла, что оказав помощь, Алексий ушел, а по какой-то причине Евсей не смог пить. Она увидела, что его дух стоит над ним. Они встретились взглядом, и она услышала его голос: - Я ухожу. Пойдешь со мной? Жду только тебя. – Ты не уйдешь. Мне так надо. Вот тебе приказ, войди в тело свое, иначе я тебя туда втащу, и делай, что скажу. Немедля. – Слушаюсь, только тело не живое. Кто-то подошел, и проткнул его в сердце. – Тогда постой минуту так, над собой, и не шевелись. Стала осматривать тело, и нашла нож, воткнутый со спины. Содрала одежду, и раздвинув ткани, поняла, что нож был с ядом. Она промыла рану противоядием, и начала операцию. В это время Феодосия поддерживала дух Евсея разговором: - Тебе не больно, дорогой? – Нет, вовсе не чувствую. – Ну, если что, сказывай мне. Следи за этим, Я не желаю, чтобы ты перенес еще и болевой шок. – Угу. Согласен. Фео соединила все ткани, и сказала: - Войди так. – Нет, как-то полу-боком, не смогу. – Хорошо. Кладу тебя навзничь. Прошло, полагаю, минуты 2, с момента гибели. У нас ожить можно в течение десяти-пятнадцати минут. Так что войдешь, и сразу пей противоядие и обезболку, ну, как всегда. – Угу. -Давай. И Евсей вошел в себя, пере этим заметив, а Алексий, Бутур, ну проходите. Бутур, почувствовав себя подонком, который в нужный момент увел помощь от лучшего друга. Он сполз на пол и заплакал. Алекс бросился к отцу, и стал реанимировать тело. Он нервничал, чувствуя себя виноватым, и у него плохо получалось, но главное он сделал, сердце завел в работу. Мать предупредила: - Делай аккуратно, пушком. Рана в сердце была ножевая глубокая. Едва ткани соединила. Алекс вытаращил от удивления на нее глаза. – Какая рана? Я осмотрел его. Да он в кольчуге был. – Жаль, что ты ее снял с него, когда вы с Бутурчиком пошли прогуляться. Алекс вскрикнул: - Да ладно мам, нам и так плохо от этого. Мы же не знали, что он пить не станет. А, рана. Кто это его. Свои что ли? – Нет, индусы. Одного убил, предводителя их. Вон в Ганге плавает. – Ты сам ранен? – Немного. – Сколько раз ткнул в тебя? – Раз пять, наверное. – Понято, значит десять. Убью их всех. Раздевайся. Лечить буду, след за отой. – Не, я сам. И вдруг Евсей произнес тихо: - Лечись. – Слушаюсь. Бутур разделся до гола. – А я думаю, куда он исчез. Я на Прошу в змеях смотрел, а он бился с уродами этими. Все ясно. Феодосия вылила на него противоядие, и сказала: - Иди к нему. А сама стала поить мужа тем же противоядием, приговаривая: - Пей часто и быстро в прихлебку, как чай. И запомни, сынок Алеша, взялся за дело, доведи его до успеха, а затем уж расслабься. – Мам, ну это первая моя ошибка, прости меня. Я дурак, конечно. – Конечно, ты же не дал обезболку Бутуру. – Ой, я забыл. Фео подошла, и дала ему два стакана лекарства. Тот выпил и уснул. Выйдя из палатки, она протрубила в рог, отдав приказ собираться в путь. Алексий послал голубя Михасю, с сообщением о том, что произошло, и попросил выслать царские войска в защиту, хотя бы до отъезда. Через день войска были на месте. Они организовали защиту, и изловили всех бандитов, устроив публичные казни. Были повешены 340 харбидов (кочевые племена, которые самовольно вторглись в Индию в 1532 году и проживали грабежом до 1638 года). Потом еще 800, до полного искоренения их, с территории страны. Михась сказал: - Мама, прошу тебя, не уезжай. Папе нужен покой. Перейдите жить ко мне, во дворец. Я вам внуков покажу. И все поехали в Аграхору. Пожив там месяц, поправив здоровье, все решили продолжить путешествие далее, так как хотели, в итоге остановиться на Филиппинах. Дети заплакали, когда пришло время расставанья с Михасем. Михась рыдая, взял слово с матери и отца, что они будут навещать его, и будет сам приезжать. На этом и расстались. Проплывая мимо Гоа, увидели они, что это оазис, сказочной красоты, и решили остановиться здесь, для отдыха на короткое время. Но встреча была настолько милой, и природа оказалась такой великолепной, что путешественники остались здесь на 8 лет безмятежной жизни. Но мужчины посчитали, что необходимо далее продолжать учиться целительскому искусству и, как говорил Алексий, исцелить всех досконально. Поэтому, кавалькада ладей двинулась к Филиппинским островам. Но половина ее осталась на острове, со словами: - Уж прости Евсей, но от добра, добра не ищут. Если позволишь, мы здесь будем, в надежде, что ты с семьей вернешься к нам. И ты Феочка прости. Мы очень любим тебя и ждем.

Глава 5

Причалив на Филиппинах Феодосия сказала: - Мне здесь не нравится. Евсей с вопросом посмотрел на Алексия. – Где тут что, сынок? Да здесь на время-то нет надобности останавливаться. Не вижу ничего хорошего. – Ну, здесь целительские центры. Мы выучимся, подлечимся и уедем. – На сколько планируешь? – Года на два., а то и меньше. Там дальше природа более живописная. Есть чистые реки и даже мосты через них, и водопады журчащие. А это, только первый взгляд на остров. – Ну хорошо, пойдем сынок. – Да вы можете на ладьях быть. Мы их за собой на картингах потащим. Они же будут нам домами, и строит не надо. – Угу. Конечно, такого роскошества природы, как на Гоа, они так и не увидели, но целительскому искусству научились все. Многие, через два года, так и не уехали оттуда, обретя свое назначение в духовном уделе. Кто-то лечил руками, кто-то энергиями, кто-то травами. И это всех занимало, так как шло активное развитие внутреннего духовного роста и профессионального роста. Собрались в дальнейшее путешествие только две ладьи, но и их 6 месяцев не отпускал остров, предупредив, что скоро начнется продолжительный шторм. Он сказал своим духом: - Не отчаивайтесь. Я понял, что вы обязаны ехать далее, и осветить собой всю Землю, ноя немного обижен на вас. Дал много, а получил пинок. Феодосия вышла к ручью, и сказала: - Объясни водица-сестрица своему братцу острову, что должен он гордость иметь о том, что были здесь, и проживали на нем боги центрального обиталища. Я могу остановить шторм, и уплыть с моими родными и сейчас, но ты не прощен будешь, что буйство твое не прекратил. Поэтому уймись и пойми, что жизнь на этом не кончилась, а встречи наши могут быть и частыми. А пока, пора нам ехать. Ручеек передал ее говор по всем водам острова, и он угомонился. Отплыли они уже в хорошую, солнечную погоду, и в прекрасном настроении, за это время исцелившись окончательно.

Приплыли на Сейшельские острова, которые поразили красотой. Даже Прохор, который страдал по Руси, воскликнул: - Ешкин кот, да мы в раю, уже при жизни-то на Земельке нашей. С этого возгласа и пошли удачи и счастье, которого уже никто не ждал. Дети от радости бегали, кричали юра, и плескались в воде, и чистейшем песочке. На шум вышли местные жители, которые встретили улыбками, и дружба началась сразу. Только дети немного испугались чернокожих. Им объяснили, что это загар такой. Так здесь положено. Родион, как их предводитель произнес: - Приказ, не бояться. Свойски они. Дружить надо с ими. Ша. И дети быстро сдружились с местными. Родион увидел на следующий день красивейшую девочку, лет пятнадцати, мулатку. Она тоже обратила на него внимание, и уже не смогла оторвать взгляда от него. Так они, замерев, смотрели молча друг на друга минут 10. Его окликнула Феодосия: - Сынок, что ж ты подружку к нам не пригласишь? – А, сейчас, мам. А она сказала на русском языке: - Я да, буду дружить с тобой. – Сколько лет тебе, подруга? – Мне не надо знать это, чтобы не стареть. – А мне надо знать это, чтобы взять тебя в жены. – А ты хочешь со мной быть? – Да. – Тогда пойдем к папе. – Нет, сначала к моей маме. Я уже пообещал. Не могу отказать. Слово царя. Она покорно взяла его за руку, и пошла с ним, и навсегда. Свадьбу играли пышно. Ее папа, от радости зарыдал: - Проша, я не думал о таком счастье. У дочери царь в мужьях ходит, да еще с Руси родной. – Ну что ты, Кузьмич, ты ж сам княжил. – Да как княжил? От боев бегал, причем своими же. – А чо так? – Ну армии у меня толком не было, да так, дружина. Вон они все, со мною на веки. А зависть на Руси одолевала так, что решил я бросить все, да и они тоже. Да так надоело земли свои же делить с соседями, да друзей хоронить, подлейше убитых, что решились мы на бегство в рай. Вот я и здесь уже полгода. – А девочка откуда у тебя? – Это с Гавайских островов. – А мать ее где? – Да вон она, танцует. – Красавица. – Да, но дочь какая-то сказочно красивая получилась. Мы долго там жили, лет 10, а потом переехали на Гоа. Но там по началу хорошо, и встреча хорошая от людей-то, а потом резать начинают. – Зачем? – Ты знаешь, на них какая-то лень нападает, ежели мы стараемся, и чего-то досигаем. Они начинают воровать. – А такмо и в Руси. Мы от того же уехали. Надоели, яки черти. Да счастье-то какое-то, что мы здесь. Живи, не хочу в сласть. И жены, и дети, и еда, и одежда, и жилье красивое. А природа, мама не горюй. Чо не жить-то. – А главное, Проша, что никто не режет ни тебя ни меня, ни семьи наши. – Да налогами не обирает. Вот счастье-то. Давай будем вместе дружить. – А как иначе-то, Кузьмич, мы ж сваты теперь. Родня. – А, я и забыл. Первая она у меня. Не сообразил я. А есть еще дети-то? – А як же? Усе мои, поди, трое. Катерина еш, и Георг. – Ну красавцы. Подошел Евсей: - Дааа. Ну усе твои, канеша. – Ну я так считаю, потому, как они прямо копия меня. Феодосия дернула Евсея за рукав. И сказала: - Красивее тебя Проша, конечно, никого нет. Сват Павел Кузьмич засмеялся. И Проша тоже: - Вишь, як меня жинка любит, солнце ты мое, ненаглядница. - Евсей: - Дааа, хороша, она у тебя. Проша заплакал. Феодосия сказала: - Павел, чтобы не было непоняток меж нами всеми, сказываю, что у меня должно было быть 8 мужей. А было всего пятеро. – Это по какому указу? – По закону Рюрика. Павел осел. Я вас за друзей принял, а вы от Рюрика родом. – Да, но и покинули Родину из-за них, живущих на Московии. Замучили они нас, так же, как и тебя. – Понято. Забудем. Дружба. – Так что, детей ты и не касайся. Здесь каждый считает, что они его. Но со мной только трое мужей. – А где другие? – Погибли. Прохор пояснил: - Кроме Герхарда. Он ныне в Армении на троне сидит. Видать и Феочку уговаривал, плакал аж стоял, а так слезы не выбьешь. Но она меня, конечно, более любит, вот и поехала со мною. И посмотрел на Евсея, что мол уколол. – Дааа, вот токмо за тобою принцессы, царицы и шастают по свету, и плачут, Прошенька, от-би нас пожалуйста, хоть чуть, али чутка, ну хоть легонько, хоть пять минут. Павел громко загоготал, Бутур тоже. – Да ну вас, купаться пойду, а вы тут сидите, гогочите. – Я тоже. – И я. – И я с вами, семейка многомужняя, а такмо и веселая и дружная. Ну вы молодцы, вот, что хочу сказать. Не унываете, даже после таких катаклизмов в жизни. Знаю, как они долбают, Рюрики. И дети все целы. Вот и будут мои потомки тоже знамые (значимые), торжественные родом. Проша спросил: - Евсей, ты будешь чачу пить ныне? – Не, не хочу. Соку бы холодненького. Павел задумался: - Что-то имя до боли знакомое. Да ты никак Евсей Хурин, а это Феодосия? – Ну да. Павел бросился ему в ноги: - Прости, государь, не признал. Ради бога, не убий. Что хошь отдам, помилуй. – Что с тобой Паш? Вставай, и пойдем за стол опять. Сок-то есть? – Да что ты? Все будет так, как захочешь. Я ж твой удельный был. Двин я, помнишь? – А, Паша Двинеев. князь знатный и уважаемый мной. Молодца, хозяйство вел справно. Что, Паша, крокодилы дожрали, на Московии-то? – Не то слово, уж казнить меня собрались, токмо от того, что мать моя литовка. Вот и сбежали мы ночью. – А в каком году это было, что мне не доложили? Я бы в заступ за тебя пошел. Отбились бы. – Не думаю. Там очень сильно шведы хозяйничали. Они и Лехи твоего землю оттяпали, что ему Иван подарил. Да ну, противно даже вспоминать. Не охота. А вот былин я о вас много знаю. Память у меня хорошая. Одна, прям вертится на языке. Прохор любил послушать, и сразу сказал: - Читай, друг. - Угу. Былина так и называется

ХУ Р И Н

Жил да был один воин,

И был он прекрасен и умен.

И вот однажды, был окутан воем,

Одной колдуньей вразумен.

Она загнала его в сети,

И наследила там с лихвой.

И вот однажды, на рассвете

Он вынул ядовитый нож.

И подиум расширился большой

Для умирания, через его колено.

И не ступить ему, и не пройти,

Как клеть, которую никак не одолеет.

Колдунья та была черным черна,

Но в голубя могла аж превратиться.

А на его плече стояла тонкая игла,

Которую колдунья заставляла там крутиться

И много нервов и судьбы она украла у него,

А жнива коллективной мзды

Пошла, так сразу за него.

Колдунья стала прыгать рядом,

И кукарекать, и плясать,

Как необъезженная птица,

Которая пошла визжать.

И вот, Давид явился чудный,

И встал при нем народ честной.

И красоты не стало, чуда

В его прекраснейшей объемной красоте.

Вот иногда, когда являлось чудо,

Мы встать не можем,

Или падаем все ниц.

Вот так и он, в одежде принца чудной,

Ввалился в это прудовое,

Для спасения Евсея в эту ночь.

Все думали, арест ей будет,

Что задержала нашего царя.

А Девид, как большое чудо,

Срубил ей голову, с молитвой тропаря.

И прокляла его заразная бабенка,

Как туча надвигалась на него.

А тут пошли Евсея лучи,

И смогли порчи и проклятья отвести.

И вот, когда они освободились,

Поехали домой, не сеяв не пахав.

А Феодосия уж обженилась.

За нового красавца в мужество пошла.

Так молвил весь народ дремучий.

Мол, обиделась уж оченно она,

Но сам Евсей не верил в этот случай,

И Девид тоже, понимающе она.

Теперь, ты будешь удивляться,

Как мы тогда, на севе побывал.

Вот были те поля пустые,

Где он на пашню приезжал.

И утащили его те колдуньи,

Где сеять он задумывал и жать,

А ту лихую песню о посеве,

Он не успел пропеть, и в поле ночевать.

А те поля в забросе оставались,

И потому, не глянули на них.

А Феодосия, мать на Руси всей нашей,

Отправила туда близир. (патруль)

И вот идет близир, а сердце стонет,

И я ребята думать не могу.

Что я скажу царице дома?

Уж и не знаю, коль не упаду.

Заснул он в поле, а его дружок

Пошел ко пруду, что звенел ручьями.

Увидел там огромную толпу,

Как будто это стаи свора.

И спрятав за кустом себя,

Он тихо слушать стал,

О чем молва идет меж ними.

И вот счастливый случай занялся,

Когда столетние вершины дубов,

Являлися раз в год,

Под стройный звук тех вод.

И очень лунные десницы

Пасли их на вершинах,

Которые струились новизной

Под диким хмелем с илом.

И вот увидел он, и лицезрел,

Что очень много здесь колдуний разносортных.

И черные, и белые, и даже золотые,

А на груди у них медали,

Что с детства выдали им в след.

И понял он, что день настал такой поныне,

Что он использовать хотел.

Он вышел к ним, и прохрипел –

Отдать общественные земли,

Которые засеял царь,

Что ведал, о добре, конечно.

- Ты кто такой? И с кем приехал?

Я по заданию богов.

А где документ? Этот?

И показал охапку дров.

Колдуньи сразу разбежались.

Осталась лишь одна из них.

Она во злате дорогом стояла,

И красовалась среди них.

- Ты молодец, а где же вторый?

Он занемог, не так богат, как я.

Не у него защиты вдоволь,

А слег на поле прямо, у костра.

- А ты поспал? - Не, мне не спиться.

- Тогда люби меня теперь.

- Я не могу, поэтому нет детей,

- А мне не надоть. Ну, тогда давай.

И вот пошла любовь меж ними,

А первый спал и ведать не сумел,

Что та колдунья с лешим бродит,

И нет ей трезвости удел.

Она стенала от любви к нему.

Так он ее умаслил часто.

Ну а когда, пора уйти,

Аж приковала к ее жато.

И он не в силах был уйти.

Все лил и лил в нее любовью,

Пока не встал, уже без сил,

И с столь пронзительною болью.

И вот за ними поиски пошли,

Поскольку первый не проснулся.

Но в его нравственной груди

Расцвел цветок, семян искусных.

И ветром разнеслись те семена,

И было сильное явленье,

Тому, кто это дело знал,

И сеял все на этой вот планете.

И был еще один посев,

Но он прошел через второго.

Расцвел в паху его цветок,

И разнесло его по бору.

Когда нашли их тлевшие теля,

Доеденные мелким зверем,

Увидели, что мошкара

Не села на цветы,

А отлетала, как от хмели.

И выяснил Давид, что он влюблен,

Поскольку он исследовал то дело.

А сила той любви его спасла,

Когда он выехал на это дело.

И любит он царицу молодую,

Которая обворожила и его

Своею милою улыбкой,

В которую влюбился более всего.

И он выкатывал причины,

Что он не смеет так любить,

А очень сильные флюиды

Претили ему эту прыть.

Он любит, да и нет.

То ставя свой запрет себе,

То он спадает.

Зачем я ей? Ведь у нее Евсей,

Мой брат и друг, а я при ней немею.

Я холоден стою, у самого озноб,

И пот уж льется.

И расцветает все в душе.

А он хитер, и видит это,

Но не подаст и виду, в солнце и луне.

Вот это жизнь, как каторга настала.

Придется отомстить,

Но суть за что? Вот в чем вопрос.

Они ведь пара, и я не дам им горьких слез.

Так в муках прожил он три года.

Но при всем, Евсей спасал его,

А он Евсею помогал в погодах.

И вот задумали злодеи

Убить Давида прям в его гнезде.

Под утро, спящего по голове огрели,

И к коню привязали во езде.

Гоняли час за лошадью его,

Его жена, которую он ненавидел,

Да дети малые, обманутые ей,

Как будто тяте нравится з землей соитье.

Он выл, завязанный во сне,

Но крикнуть он не мог,

Жена-колдунья, тем тестом склеила уста,

Что с кладбища имела, да с болота вместе.

И Хурин вот, услыша звон копыт,

Той лошади, что носится по кругу рядом,

Открыл ворота, выскочив за них,

Он бросился под эту лошадь,

С криком строгим

- А ну стоять немедля. Пру.

Я высеку вас всех, за эту злую шутку.

Кто там? – Там тятя наш.

В кафтане он с главою облачен.

Не больно ведь ему, а нам услада.

- Кто приказал вам это злое баловство?

Тут баба вышла.

- Я, и что ж такого?

- Да ведь садистка ты.

И перед ним, и пред детьми,

Которых привязала к данной тыне.

Схватить ее. Несчастному свободу.

И воины исполнили его приказ.

Открыв лицо, а он уж задыхался,

И умирал, от ран лихих.

И от удушья. – Сын мой постарался,

Заткнул носком его язык.

Она довольно ухмыльнулась.

- А с глупой бабы спрос уж не велик,

И вовсе нет его уж с деток малых.

- Ты думаешь? В острог ее, мужик.

У стражников, от горя, разум помутнел.

Красавец, умница Давид,

В лепешку, отбивную превратился.

А дети плакать принялись,

Которые за лошадью с телегою его таскали.

И Хурин на руки его забрал.

Несет и плачет, с дурой повенчался.

Теперь уж не поймешь,

Где та рука, а где нога.

Нам срочно знахарь требуется Васса.

- Гони, Петро, как ветер, и как снег,

Успеть бы надо до рассвета,

Иначе кончится сей век,

Что ему род его наметил.

И Петр мигом обернулся.

Привез двоих, а он уже,

Давида выправил в суставах,

И вставил руку и плечо.

Когда увидел знахарь знатный,

Он чувств лишился, и другой.

- Гони их прочь, Петро,

Сказал он грустно.

И выгнал. Токмо мечутся в окно. (пустая деятельность)

И Хурин атлас анатомии открыл,

И собирал Давида трое суток.

Чуть Девид просыпался,

Он его поил густыми травами

Без боли сути.

А Феочку свою не допускал.

Сказал, что он не хочет,

Что б видела его она,

В таком лице, и бреде, что жена над ним хохочет.

Но пробралась она однажды,

Он сразу не узнал ее.

От напряженья принц заплакал,

А Феодосия упала, при свече.

Ее слуга поймал под руки,

И сразу же унес, Она без сил от сечи,

Что выносит он в жестокой муке,

Очнулась, начала трудиться,

По-своему, не заходя к нему.

На утро, с криком,

Дайте мне потрогать ее руки,

Я Феодосию узнал, сказать кому?

Она вскочила, прибежала,

Встревоженная шумом от него.

И пальчики его к губам прижала.

Поцеловала, пряча ужас от него.

Евсей четыре дня не спал.

Она его сменила,

И стала песни петь,

И сказы говорить.

И так они, две светлых силы,

Спасли Давида. Поги б он, кабы не они.

Вот почему любви они достойны.

И царь, и женушка его.

Им невдомек насилия проросты,

А доброта идет у них вперед.

Восславим Хурина, великого во славе,

Его жену, красавицу в чести.

Великих лекарей, которые не ведают тщеславья.

Царей, которые своих не выдают.

И мы кричим им Славу бесконечно.

Она, как путеводная звезда.

И сила их добра извечна.

Она не убывает никогда.

- Люблю тебя, милая. Павел удивился, что произнес эту фразу. – Что это со мной? Как будто Девид во мне побыл. И вдруг, заплакал. Евсей стал его успокаивать: - Да что ты Паша, не переживай так. Все же хорошо окончилось. Он ожил, и стал вставать через год. Потихоньку, хромая, но вышел из этого шока. А жену его и сестру, которая ей помогала, да еще своего парня на это с подвигнула, казнили. То есть наказание состоялось. – Просто я, так же несчастен. – В чем? – У меня такая же змея. С виду норма, а на деле черная ведьма. Вы должны это учитывать. Может знаете, как от ее тернистых наслоений избавиться? – Да, Паш, содеем. – Ну начинай, это ведь опасное дело. Я ведь не ведаю, что она под нос себе пробурчала, когда вы причалили. Просто почуял горе. И на ларец огромный долго глядела. Она воровка у меня. Стыдно мне за нее. – Да пустой он, правда Прош? – Да, а токмо несколько змей там моих, домашних живут. – Так они на тебе все. – Не, не все. Еще есьм. – Да? – А покажь. – Давай. Токмо быстро отходи, а то прыгнут на тебя от неожиданности. Чужих те не любят. – Не, не пойду. Евсей весело сказал: - Я пойду. – Тебе того раза мало? – Так та чужая была. Она из-под сундука на меня бросилась. – Так это и есьм она, жиличка сундучная моя. Преданная самая, но стерва, аж жуть берет. Я сам к ней с другого края подхожу. Павел: - С какого края? – Не скажу. Все одно укусит тебя. Она любопытных ненавидит, жуть. А ну ее, айда купаться. – Давай. Ну, все же, как же посмотреть. – Ну ладно, пошли. Евсий, лекарь наш чудный, из гроба достающий людской посол, готовь обезболку и опроведь (лекарство). Так уж ему мой сундук по нраву, ну пусть глянет. Евсей выказал догадку: - Он считает, наверняка, что там куча денег валяется, в неприкрытом виде. А завладеет ими, его женушка. Потом он ее убьет, так как ненавидит, а денежки, да золотишко другое, в виде колечек всяких ему пойдут, на свадебку с моей женой. Что не так? – Ну, почти. Уж прости Евсей великий, но по нраву она мне. Женой хочу ее содеять, токмо грабить никого не буду, и убивать тоже. – А чо так? Проша онемел. Потом, находясь еще в шоке, спросил: - А тебе-то это зачем? Она ж ужо не царица, а простая с нами. Евсей захохотал. Павел огрызнулся на него. – Видать не долечили тебя Прохор Долбанович. – Чой-то я Долбанович? – А то, что род ее дает определенное царственное и постоянное величие, даже ежели она на пляже. А вы зажрались просто, и этого не видите. Она чиста, как птица лебедь или феникс, а может, и жар птица белоснежная. А вы ее здесь марать вздумали. Видел я, как она, порой, от вас же и бегает, к брату своему, который ее и оберегает. Прохор: - К Бутуру что ли? Так он ее и долбает, вместе с нами. Евсей захохотал. Павел заплакал. Прохор: - Ну пойдем на змей смотреть. – Пошел ты на хер, вместе с величайшим властителем Евсеем Хуриным, который даже порчи не захотел снять, о которых я ему сказывал. Евсей: - Ну этого я не потерплю, конечно. – А что тут такого, ежели твоя жена уже ничто, и с нею можно обращаться, как с вещью, которую поносили, израсходовали, и в кусты. Ты же тоже тогда не царь, да и Прохор не княжеского рода. Евсея, как будто что-то тронуло, а потом он сказал: - Иди ты на хер. Сами разберемся, правда Прош? – Ага. – Я -то уйду, конечно, а вот ваша репутация ужо не встанет, ежели так с женщиной поступаете, что спасла вас от всех бед, и луны сама не видела, а при этом, лучше всех. Вы просто стали дурнями. Снимите порчи эти, дурни. Я вам велю, снимите. Говорю вам, черная она. Что-то содеяла вашей семье. Прохор: - А ты чо, сам захотел владеть ей? Да забирай. Она нам уж вон, как надоела, и показал на горло. Евсей рыкнул на него: - Ты что-то, друг любезный, разошелся шибко. Крыша что ль поехала? Проша: - Пойдем над дельфинами дерзить. – Не, пойду порчи снимать. Позади отца стояли Алексий и Елисей. Алексий тихо шепнул отцу: - Жены лишишься, дурень. Евсей приказал, с царской статью, Павлу выйти вон с их территории, и девку свою забрать, покуда не исцелим этих порченых. Алексий вдогонку спросил: - Почему женушка твоя черненькая, Бутура не испортила, или нас? – На детей она не действует, а про Бутура не знала. Тайный он очень. – Да как не знала, шляется целый день к Родику и дочке твоей суматошной. И на кой хер ему эта негра нужна была, и тебе тоже? Прохор вставил: - Ну дитя, есть дитя. – Не об этом речь. Я вопрос задал. Павел улыбнулся: - Наверное, она в него влюбилась. Вот и поменяемся жинками-то, раз она вам надоела. Поживите со стервами вдвоем, а мы с Бутурчиком вдвоем с Феодосьюшкой. Алексий сказал: - Пап, набей ему морду. – Погоди, Леш. Снимаем порчу. Мы, действительно, дебилоидами становимся. Несем чушь какую-то. Шутки стали вовсе плоские, доходящие до прямых обид. Нельзя же так. Низменными мы стали, Прохор, как будто и не лечили нас, особенно тебя дурака. Прохор: - Чой-то я дурак стал? Евсей приказал: - Не трогать мать своими пряными изразцовыми да шелковыми бля-ми изделиями. Убью. Я предупредил. Ну, а этой дуры, Пашкиной, считай, уже нет на свете белом. Она просто не ведает, кто такие братья Хурины. Это еще Вани нет, а то бы он ей быстро организовал слет ее семьи на тот свет, вместе с Пашей болтливым. Хотя он и помог нам, осознать, что вы тугие стали вовсе. За то нас и перестают уважать в поселении тут. Как последние твари ходим тут из-за вас. Все ходите и ржете, яки дурни новорощенные, аж стыдоба берет. А мама только и плачет от вас. Но, что б вы знали, Бутур забрал ее из вашего дома. Ее он теперь на веки веков, Аминь. Наконец-то этот кошмар, на счет ее безобразия со множеством мужей, закрыт. Евсей стал задыхаться. Прохор заржал, но каким-то странным неестественным, нервным смехом. Алексий сказал: - Цыц. Прохор, метнись за водой для лодыря этого, который с мамкой решил разделаться наконец, видимо. Так уж она ему надоела, видимо. Сволочи вы, больше никто. Ты, конечно, папа, молодец. Подставил маму, под нужных мужей, прикрывшись законом, и черт бы с ней. – Я не хотел. Она сама с ними шла. – Пока не договорю, молчи. Так вот, как дела обстояли на самом деле. Пришла к власти моя бедная и нищая мама, на которой даже ее сюртучок девичий, который она со свадьбы еще носила, был уж рваный. Ботики стоптаны, что ей Никифор покупал, и денег уже ни гроша, так как тратила она их на семью, вместе с тобою, конечно-ть. Вот и пришел им конец. Ну и бабушка, конечно, не скупилась, царство ей небесное. Пусть в чести там пребывает да на нас не серчает. Что могли, то содеяли. И по ныне так же продолжается, из ее-то казны, которая ей от деда нашего великого и строгого Светозарушки досталась. Так вот, прежде всего, мама моя потратила большую сумму, чтобы исцелить вовсе меня, а затем уж и себя. На это появились у нее средства. Она временно оделась в одежду ее мамы, из золотой парчи, так как по дороге в кремль, отдав свой кафтан ей, гужевой Светика объяснил, что так стыдно в дороге находиться. Увидит кто, огрызками кидать будет. Это потом уж она заказала у портнихи, для себя. Но сначала, меня обула и одела, как подобает княжичу. У деда казна была полна. И мама стала спокойной, наконец-то. Дни голода и тяжелого труда на полях кончились и для нее, живущей без позвоночника в целости, и для нас, не ясно почему, пашущих в голом и голодном виде, на общину. А они веселятся тому, что тятя наш, в прислуги попал, со всею своей семьей. Да еще любовку себе завел гнусную, с коей спят токмо шиви поганые. Евсей захотел перевести разговор: - А ты знаешь, как мне досталась моя доля? – Да. Тебе мама привезла из Грузии. И не первый раз она и Тамара тебя одаривали. Правда, ты ее не принял к нам домой, когда она приехала, но не об этом речь. И не перебивай меня более, яки на крестьянском рынке. Я по целительским нормам, гораздо выше тебя. Вот сиди и слушай, пока весь ушат от детей своих не проглотишь. Так вот, нет бы терем нам построить в Хорьках, ан нет. Живи в избушке дорогая, из двух палатей, причем одна из них бабушкина. И требуй от этой дорогой, стонущей от боли постоянно, но скрывающей это, абсолютной, горяченькой постели для себя. Прохор стал икать: - Алексий, дай попить, я что-то икаю. – Сам возьмешь. Евсей встал: - Убью ныне, ежели не прекратишь. И уже замахнулся. Прохор отскочил. Алексий заметил: - О тебе, скотина, отдельный говор будет, пока ты существуешь, конечно. Ну так вот. Прохор: - Дай воды. – Сам возьми. – Я встать не могу. Меня змеи приковали к сидению. Понимают, что я виноват, и должен слушать. А я не ведал ни о чем таком. Думал, она счастливица балованная. – Неужели? А кто стоял рядом, когда я ей позвонки чинил, подправляя постоянно, пока не выправил вовсе? – Я. – Вот и заткнись, покуда мы тебя все не избили. Бутур подошел к нему с кружкой воды, и подал ее. – Руки скованы, попои меня. Алексий схватил ведро воды, приготовленное для мытья полов, и вылил резко на Прохора. Змеи расползлись, а удав сжал его горло сильно. Он стал задыхаться. Евсей бросился ему на помощь. Дети преградили путь. Алексий продолжил: - Ну, долго тянуть не буду. А теперь на счет развращенных манер нашей мамы. А кто ее за польского князя, чуть не выдал? Не ты, ота? Я чо-то забыл. Малолетний, что ль был? Ан нет, взрослый. И вот, что я сообразил. Поляки были в друзьях у нас, потому, как мамина сестра там правила тоже. Одно из княжеств принадлежало ей. И там застрял также наш брат, что и объясняла ему мама. Ежели необходимо, то войска их окажутся у нас в помощи, тут, как тут. Зачем же мне, говорила она, иметь в мужьях еще одного супруга. В этом нет государственной необходимости. Но ты, ота, просто настаивал на браке с этим красавцем, который козликом скакал подле нашей великосветской мамы. Неужто ты не испугался, что он своей любовью тебя задушит? – Нет. – Почему? – У них любовь была в это время с Бутуром. Бутур, аж дернулся вперед. Алексий сказал, остановив рукой Бутура: - Хотел покончить с Бутуром? – Нет. С Иваном. Ежели б польские войска были нашими уже здесь, власть на Московии была бы полностью наша, а так, вроде защищены и моими войсками, и армянскими, а толку, по достижении результата нет. Вот теперь в бегах, в дали от Родины, по ее вине скитаемся. – А я думал, по твоей. – Как это по моей? Она же жена моя, и должна была слушаться меня. Бутур гаркнул: - А что ж ты мне не сказывал об этом желании? Я бы и без поляков тебе все устроил, как нече делать. И все затихли, вопросительно глядя на Евсея. Он отвернулся и заплакал. Потом поднял лицо, которое выглядело измученным: - Я об этом не подумал. Алексию стало жаль отца: - Ну ладно, тять, я не со зла ведь, а справедливости ради. Ну что там, этот дурень выпутался из Буси, или как там его? И кстати, моих дельфинов не трожь, своими удавами. Я для них зоопарк, с отводом морским не просто так делал. Буду представления играть. Профи буду и в этом. Понятно вам? – Понято. – Ну так вот. – А пошли купаться. – Ты иди куды хошь, Прохор Антипыч, или как бишь табе? Ты уволен, за ненадобностью твоего сундука в нашей семейной казне, так как ты ведешь в накоплении этом, странную учесть моего отца для своих детей. – Каких детей, Алекс? – Ах да, они же все папины, взращенные на мамины деньги, да не оскудеет ее казна, ей богу. Аминь. Евсей встал и сказал: - Я все отдам. Пожалуйста, берите. – Благодарствуем, ота, но как раз вчерась мы клад нашли, вон там, под деревом зарытый. Раскрыли, а там большие монеты золотом. Вот и поделили их между собой. Деньги к деньгам. Да и не бедные мы вовсе. Много заработали, благодаря маминым вложениям в нас, особо по обучению и становлению хозяйств. А ты что-то Проша, давненько второе дно в ларце своем не открывал. Все за счет мамы катаешь в жизни. И тама так было-то, и здеся такмо жа. Чо жа ты, Проша Пятрович или как там бишь тебя, никак не уяснишь, что с копилкой эндой и подохнешь, в обнимочку-то, на той, али иной земельке-то. И на х-я они табе нужные-та? Скажи мне на милость людскую, к какому такому х-ю? Вот чо, Проша Демидыч, я хачиваю от тебя познать-то. – Я не буду ответствовать, потому, как ты из меня дебилоида содеял ныне. – Не. Это само собой. Ты не такой уж дебил, как кажешься. Выходил я к доку, что на Филиппинах тебя по психиатрии провел по норме. – И чо? – Сказывал он мне, что ты вовсе не болен, а придуриваешься. А ежели так, то он спокойно может работу свою назад забрать. Ждет он на тонком приведенном меня до трех дней. Ежели завтра я скажу ему, что ты назвал себя вновь больным на головку-то, то отнимет он все, что содеял и сотворил чудного и небесного для тебя, дебилушки одураченного, своим же норовом. Вот и все. Ответ мне дашь ныне же. – А я и говорю, что я здравый. – Ну наконец-то. И прекрати таскать на себе вот этих змей. Они уж и маму жалили и меня и папу. – Не, это токмо одна. Она ревнивая оченно, жуть кака. – Приказ есть приказ, Проша. Скинешь их и все. Пусть в сундуке проживают, где ты деньгу широкую прячешь. – А ты откуда узнал? – А что там знать? Кто-то дырку проделал, и таскает оттуда потихонечку. Прохор, не говоря ни слова, вскочил, и побежал в дом, проверять свой необъятный ларец. – Уф, наконец-то испарился, за гульденами вслед побежал. Евсей грустно: - Ну зачем ты так с им? Жаль же его. – Пап, ты в его превращаться стал, стало быть, ныне. – Не, я потихоньку, токмо … И запнулся, от того, что осознал, что не уловил сразу словесной шутки сына, и ответил так же, как Прохор. – Что это со мной? - Давай работать, пап. Потом доскажу. – Нет, ныне. Продолжай. А что тут продолжать-то? Использовал маму, в политических и государственных интересах. Вот удовольствие для нее, на чужих подушках, да с чужими мужиками, корячиться. Это вместо одного, любящего и любимого ею мужа, с которым ей в жизни все по плечу. И свет, и луна, и солнце, и вода, и даже, жизнь в шалаше, и та в радость. А у нее сплошные перипетии. То один в светелку заглянет, то второй, то третий, А, потом и сдадут, и все вместе. Вот и думай, кто следующий ограбит, или жизнь унесет? Надоела она вам? А забыл, как она одна отряд стрелков-точечников уложила, который за тобой шел, и как ты орал, яки резаный, пусти ее Девид, когда он поверх ее лег? Значит страшно стало без ее прикрытия-то. Да кому чужому ты нужен, чтобы так прикрывать, не щадя себя, стоя во весь рост, без кольчуги. Это хорошо, я твоих двоих рядовых стрелков, ей переслал, чтобы ее защищали. А Девид, конечно, не смог простить тебе этого, да только ты его и слушать не стал, вдруг пожалев маму из-за тяжести тела Девида на ее спине. Потому, он тебе и прострелил предплечье, что расходуешь ее и в хвост и в гриву. И Проше не пожалел спровадить, так как он оченно нужен, как опытный воин и знаток здешних мест. Хорошо еще, Гришу пожалел отдать ей в комплекте, до кучи. – А куда его девать-то? – Ну служил и служил, да и черт бы с ним. – Ну ладно, прости. Я уж не ведаю, что делаю вовсе. На самом деле, что я ей претензии предъявляю. Слухи какие-то дурацкие разношу. Вот дура-то. – Кто? – Я сказываю, что-то она не то содеяла со мною. – Кто? – Пашкина жена. Вижу, как ее рожа из меня вылезла и из Прошки, друга моего верного. – Евсей, дальше работай. – А ты, Леш, кончай болтать. Ну-ка ветром подуй в ее сторону, пора. – Бутурчик, давай вместе. На счет три. И все порчи сдули в нее, со словами: - Виновна, получай. На этом кончено. Через пять минут она прибежала, вопя так, как будто ее кипятком ошпарили. Алексий невозмутимо сказал: - А ты думала, мы сюда, князья да цари с Руси милой нам, поиграть приехали? Мы и сами извести тебя можем все и каждый. Так что сиди и помалкивай в тряпочку во веки веков, ежели жить охота, а нет, так прощевай, дура несусветная. А мать тронешь, глаза тебе выколю, вон той иглой, что ты ее убила, за столом у себя в хате сидя, за тарелкой винограда. – А ты откуда знаешь? – Слежу я за тобой, дура гадкая. И запомни, девку твою тоже утопим, ежели что, ну и Пашку тоже. А теперь шуруй отсель, по холодку смурному своему, и никогда мне и моим родным на глаза не попадайся, темное пятно на райской куще. Понятно тебе, особь фригидная? – Да, но не совсем. – Тогда прощай, чмо болотное. Завтра тебя не станет. – Или тебя. При всем этом разговоре присутствовал капитан корабля. Он осторожно отошел в сторону, и отправился по направлению к ее дому. Он был из Арабских эмиратов, где Евсей покупал новое судно, вместе с командой. Он тихо поймал ее, зажал рот, отволок в густую чащу леса, и повесил за ноги, на крепком суку дерева, подняв высоко. По поверьям их народа, так необходимо казнить черных ведьм, что он и сделал. Больше ее никто не видел. Павел два дня ходил и искал ее повсюду, пока не набрел на труп, обглоданный животными. На этом закончились все невзгоды, идущие от нее.

Глава 6

Алексий и Елисей по утру пришли на поклон к матери, как и было заведено в семье. Раз в месяц, по парам дети посещали Феодосию, для частного общения, и обсуждения планов на будущее. Алексий начал, по старшинству, как всегда: - Доброго здравия и великой людинской любви вам, мамия, великая и мужественная, почтеннейшая и горняя. Я ныне ужасаем тем, что ты стала проживать без ота, коим гордился всю жизнь свою. Хочу заметить, что он не так уж виноват перед тобою, мама. А виноват был Прохор, да и то, невнятно потому, как ум его до конца не светел. Заметил целительствующий ныне Азгер Новоянов, великий хилер земного начала, что есть у Проши родовые мотивы, по линии рода его отца, что не дают ему в полноте ощущений норм, оправиться вовсе от болезней его психики и психической энергии. Даже жаль его. Но и тебя тоже. К тому же, накладка от колдовства, давала о себе знать на обоих. Даже Семену было не хорошо морально. Он ходил уже здесь к целителю. Заказывал исцеление на обоих отцов, и на имя Прохор, и на имя Евсей. Вот и мы с Елисеем, братом моим родным, решили совершить вояж в Филиппинский орден за этим, хотя местный колдун тоже помог через сына твоего среднего Семена. Колдун тот светел оказался, и магия его даже с золотцем шла, как заметил брат, во время труда лекаря-мага. Благословишь ли ты мама, нас в поездку вчетвером? – Я послушала вас обоих, так как думаю, это обща просьба. – Да, верно. – Но что-то Елисей не очень спор для пути такого. Не вижу, что радостен он, да и ты Алеша в недомогах пока. Чтобы вам прийти к нормативам вашим по здравию, необходим активный отдых на лоне данной великолепной природы. Особенно мне забавно, и очень пользительно для вас обоих, игры и общение доброго начала, с братьями нашими меньшими, дельфинами, кои имеют богатый исторический опыт в исцелении групп жителей нашей планеты, в пластах головного мозга и сознания. Учитесь у них жить и дружить, и привлеките к этому отцов своих, слегка падших в низменную среду. Поднимите их во добре. Вы сильные, вы можете. А о поездке забудьте. Рановато еще туда стремиться. Еще не угомонились раны. Им тоже необходимо время, чтобы зажить. Алексий заплакал: - Мам, да что же это такое? Я сбирался уже. Как же так? Елисей погладил его по спине: - Не горюй, брат. Все еще впереди. Вот выполним задание мамы по зоопарку из дельфинов, и поедем на помощь отам (отцам). Алексий не унимался: - Мам, ну пожалуйста. Я уж и тесак приготовил, ладейку нашу чинить. – А это пригодится. Мы с Бутуром собрались к Михасю отплыть. Вот не далее, как ныне, собиралась я обнаружить пред вами всеми, это его приглашение ко всей семье. Два голубя прилетели утром, красоты невероятной. Алексий проявил бурную радость: - Мама, мамочка, да что ж ты молчала? Я ж и хотел к братцу заглянуть в Индостан. Скучаю я по нему. Елисей поддержал: - Да мама, любимая моя, это очень удачно для всех нас. У дельфинов есть уже все условия, и огромный бассейн самоомывающийся, и ладья их персональная, и большая вышка с горкой. Все приспособы для них. Побудут, под присмотром односельчан или Родиона. Он никуда не спешит уезжать. Его эдакая жизнь вполне устраивает сладкая. И не надо-ть другой. – Ну да, он любит их. Вот и пусть резвится на просторе полуострова. Алексий удивился: - Брат, пора бы уж осознать, что мы на островах Сейшельских. – Это ты на острове, а мы с Ильей наняли рабочий люд и прорыли огромный проход, заколоченный в железо, до другого острова. – А нафиг он тебе? – А на нужды друзей. Они попросили, мы содеяли. Теперь они точно уверены, что мы боги. И мамка наша, центральное божество. – А я-то тут при чем? – А при том, что мы так поднесли, как есть. Пускай обо всем знаю. Они теперь уверены, что ты богиня нурийских изваяний (наиважнейшая). – И надо вам с Ильей было это внедрять. К чему помпа эта? – А вот к чему. Сижу я однажды за плетнем, в огороде своем. Жарища, и пить некому принести. А тут раб идет мимо. Я ему и прикажи это дело содеять. А он мне отказал. Иди, сказывает домой, и выпей там сока манго, либо кокос вскрой, да напейся. Это тебе не русь, и не услуги наших слуг. Эти норовистые да наглые, аж жуть берет. Там-то любой кинется исполнять, а за монету, тем и паче. А здесь, не обдал бы взглядом презрения. Вот в чем дело-то. – Ну и ты решил мной прикрыться, Елисеюшка? Леша захохотал: - Ну что брат, сглотнул? – Не. Я с них клятву взял. – Какую, братишка? – А такую, что за наши добрые дела, любой из общин обеих, на островах воссоединенных, будет подавать нашей семье все, что нам охотца, и услуживать, в чем надобность имеется. – Понято. Ну ты хитер, брат. – Да, не мало. Теперь мы обеспечены прислугою, вот так-то. – Ну ты сынок лихо взял. А ежели не сработает? – Сработало уж давно. Ты не чуешь что ль, Алексий? – А я-то думаю, что они с Ильей, как короли ходят? Им все подают, аж на подносе, особенно воду и фрукты, а мы так, в коморке ютимся. – Да ты уж скажешь, в коморке. И корабль новый выстроили тебе, и бассейн вырыли, чтобы акулы не заплывали, и дельфинов развели. Вот токмо школы целительского искусства нету. – А жаль. Я, пожалуй, займусь эндим, яки говаривает Проша, друг любезный отца моего, к коему ныне ласточка его Фео, а может и Гана, не летывает. И скучает он по ей ужастино, во как оно имеется-то в жисти яго. Феодосия нахмурилась. Елисей легонько толкнул его по ноге. – Ну я пойду, хватит уже. Мама, я пошел весть радостную разносить, что мы к Михасику едем завтрева? – Нет сынок, пока не стоит. Договорились на следующий четверг. – А, хорошо, молчу. Алексий не шелохнулся: - Мам, пожалей, ради меня, бога всех ветров, отца моего родного. Ведь каждый день, месяц уже воет по ночам он по тебе, яки пес цепной и одинокий. А днем не выходит никуда. – А что ж не придет ко мне сам? – А он боится, что ты выгонишь его. Ходит опухший от слез. Жаль его, мам. Я умоляю тебя, зайди к нему, хоть на разговор. Не могу, аж душа рвется, при чем у всех детей. Ну ради нас, зайди. Я понимаю, что его к его лику полностью уж не вернешь. И стал он похож более на Герха, но мы подправили на Филиппинах и улыбку-то вернули его милую. Прости его, за злую шутку эту, при всем честном народе. – Каком народе? Какую шутку? – Да ту, из-за которой ты в обиде на него, по сей день. – Ну-ка напомни мне Алеша, что там было-то. – А, ну он спать пошел с рабочей по дому из-за стола праздничного так, что все это видели, и молвил: - Я царицу на простить променял. Прохор спросил, скаля зубы: - А за что помену произвел? – А он улыбнулся безмятежно, и сообщил: - А за то, что я не первый у нее и не последний. А Прохор заржал, и начал орать: - Гана, где ты? Чудо мое и сокровище. А ведь здоров уже был здесь. Павел приподнялся и дал ему в морду, а Елисеюшка твой излюбленный, и по праву, помчал за ота. Но, не догнал. Он уже рухнул на кровать, но один, вышвырнув эту девку по дороге. И не нужна она была ему. А ревность его обуяла, за все годы жизни с тобой. Его понять можно, но такой подлости никогда. 12 детей выносила ему, а потом еще двойню, да тройню родила. Только в этом твой героизм уже сверкает, а уж остальные ратные подвиги, да доблести мы и сами, наяву видали. Помнишь, как татарва навалила в деревню, когда мы еще в Хорьках жили? - Да помню. – Ты ведь не побоялась, а села на скакуна и погнала за подмогой, а Иван проспал. Его б тогда и убили, да и нас всех, кабы не ты. Нас всех в землянку спрятала. Как вспомню, несешься с колчаном за плечиками нежными своими, да отстреливаешься пятью да десятью стрелами сразу. А я гляжу из оврага-то, что возле землянки был и думаю, и как же ей, маме моей чудеснице, такое удается? С виду девочка вовсе, а умения такого воина, что и не сыскать всюду. Во как, думаю, мама-то умеет. И привела ты тогда войско соседнего князя. И не дрогнула, а залезла на стог высокий, и продолжала стрельбу так, что князь-то позавидовал, и предложил его женою стать сразу же, во время боя. А ты отказала ему сказав четко, что муж у тебя имеется, и ныне в отъезде он. Так же детей семеро, да мама в придачу к оному. Он аж заплакал. Я даже помню, как его зовут – Игорь Ардалионович Тимофеев. Красивый, даже мы дети, любовались им. Помню, жгучий брюнет, и глаза с какой-то поволокой, тайной. Любо дорого посмотреть. Я думал, ты с ума по нем сходишь, а он вишь, по тебе сходил. И частым гостем он у нас стал. Богатырь, три сажени в плечах. Думаю, бывало, ка бы мне таким статься по выросту. И знаешь мама, яки мне это помогло. Я начал тренинги натурального тела вести, и Елисей тоже. А бегали мы к нему на огород, и изучали, как он этого добился. Занимательная эта наука, и представь себе, выучили вместе с ним. А ему весело с нами заодно пыжиться-то. А что б, говорит, не скатилось все в тартарары, и не прошло даром, ешьте токмо мясо заячье, да гречу, а остальное так, в легкое. Вот мы отпаримся с ним в баньке-то, а затем опрометью и на охоту рвем за зайчатиной. Настреляем штук 15-20. Часть домой, а часть в поле едим, сварив вместе с ним. Мужик идеальный, и там у него все нормально. И, думаю я тогда, что ж за невзгода такая на тебе, что ты любящего сердца не видишь, а сама чиста при этом? А потом думаю, что это я, дурень что ли? Он же тоже любит маму, тятя-то. Что ж я забыл про него? Он же лучше всех, и он родный отец мне. Ну это я так думал, и Евсей, конечно, тоже. А ты, мам? – А я видела все ваши проделки и думала, какое счастье иметь таких дивных детей, целеустремленных да трудолюбивых, да красивейший, да схожих друг с другом, яки близнецы. Ну такая радость меня брала, что пела я за вас песни радости, да со своими молитвами, да материнскими. – Как это? И все? А о нем не думала? – А что же мне, замужней женщине, о чужом муже думать? – Как это? У него разве жена была? Мы не видали ее никогда. Да не было у него жены.Вернулся Елисей, и присел за разговор: - Да не Леш, ты уж помечтал немало. – А чо, была разве? – Ну а ка же? Ты ж видел ее не раз. То горницу подметет, то покормит невзначай. Ну Наталья-то, все с дитем ходила малым, учила его ходить от колодца до сеновала. – Ах эта? Да она никакая. Я думал, служка его. Так и говорил, здорово Наталь. А она лик рукой закрывала, кабы стеснялась меня, да и тебя тоже. Я и думал, она девка сенная. Елисей захохотал: - Ну ты суматошен, Леха. Что ж не наблюдаешь вовсе. То обнимет ее подойдет, то по голове погладит, то поцелует в углу. – Госы, кого там целовать-то да гладить, жуть какая-то. Простецк,ая, морда блином, а грудь, что морковка в горизонте. Я б об такую даже ноги не вытер. Толи дело мама - ясная, цельная, клубника со сливками. Красавица, да и токмо. – Ну а для ее детей, она красавица. – Не, даже и не говори мне. Я помню ее ясно. У нее даже вкуса не было. Напялит валенки и фуфайку, да платок с изразцами. Вот позор-то. А в церковь еще и кокошник с шиньоном из косы. Идет, яки дура рядом с ним. Евсей расхохотался. А Алекс серьезно делился впечатлениями: - Ну вот, перебил меня. А да, а в купальню яки хаживала? Это ж черт яснее. Дура и дура просто. Другая простынкой оборачивается да идет, а она навьючит на себя три гардероба, и шагает в табульских (лохматых) тапках прямо в воду. Он ей и сказал: - Ты чо, с дерева свалилась кабы? А она спокойно так: - А чо? И пошла плыть, в ватном облаке-то. Мы смотрим и думаем, чеканулася что ли, вовсе-то, на старости лет? – Да ей лет 18 было. – А на вид все 98. И, кто ее туда подбросил, не ведаю, но это жуть что такое. А вот вишь ты, счастье привалило. Такой мужик с ней свелся, заглядение. – Не совсем роби. – А что мам далее было с ними? – А то, что проезжал мимо их дома обоз с каштанами кормовыми. Алексий вставил: - И она, конечно, их сожрала. – Да нет. Она нырнула в них, и удрала с другим. – Ты чо, правда? Вот это никто? – Да, а потом сказывала по всей округе, что Игорь ей изменял на каждом шагу, особливо с Феодосией, женой того грузина, что к любовнице шастал, стоя в очереди е ней. Гадина, убью ее. Поеду на Русь нашу великую, и прикончу. – Я тоже. – Нет, ребята, не стоит. Ее уж нет в живых-то. Ее Зина убрала со своей подружкой Павлиной. – Ну ладно, хоть одно доброе дело содеяла. А то ведь пополам с бедой пришлось бы жить. Не отмщено же было б. – Ну да Алексий, так пойдем за виноградом. Чачи насмолим, вина натопчим, да с хмельком русским, коего есть еще запас. – А айда. Мам, пойдем с нами. Мы всем колхозом собрались. Общак делать будем. – Ну пошли. Бутур поднялся и взял корзину. Он не отходил от Феочки ни на шаг. Винограда собрали много, но он оказался чьим-то. Илья стал подвывать, так как это была его идея: - Я нешто знал, что он чей-то? Нет, не ведал. Покупать теперь придется. Наконец подошел хозяин, который шел издалека по виноградной лозе. И все постепенно стали различать фигуру Евсея. Как оказалось, он нашел себе занятие, чтобы не стухнуть с горя без жены. Подойдя, он встал на колени при всех, и попросил прощения у нее. Феодосия отвернулась. Она никак не могла справиться с воспоминаниями, в которых слышались безобразные шутки и предложения от Евсея и Прохора в течение трех дней. И она поняла, что начались от них издевательства в неприкрытой форме. А самым странным для нее было осознание, что весь ее жизненный путь шел через спасение этих мужчин ею. Он был основан на верности и преданности. И всю жизнь, она слушалась мужа, делая то, что он ей говорил, или намекал. В связи с укреплением границ; в связи с расширением войск; в связи с необходимостью в бою, в связи с необходимостью в полевых работах, в связи с охранением внутреннего периметра, и внешнего. В целом, в связи с государственной необходимостью должна, должна, должна. С другой стороны подошел Прохор и захохотал: - Ты чо грузин. Ну-ка встань с коленей. Мы теперь свободные от ее власти. Никто она теперь, да и мы тоже. Все простецкие стали. Встань и иди отсюда. Феодосия повернулась: - Нет Прохор. В нас живет кровь царей, а вот в тебе приспособленца видать. Шакалья кровь в тебе зиждиться. И ты не думай, что украв однажды царицу из ее купаленки, ты стал царем. – А как же? Так и есьм. – Ан нет. Любовничком ты ходил бестолковым, а не царем. – Как же так? Свадьба же была. – Какая свадьба? Застолье кошмарное, дабы прикрыть твою наглую поведенческую мглу насилия. Евсей закричал: - Ты что, дурак вовсе. Я не приказывал с ней спать. Токмо закрыться, чтобы насолить Дэвиду, и то ради веселья. – Что я клоун что ли? Я в серьезку пошел, да и токмо. – Да я убью тебя, за неисполнение приказа. Все сыновья сказали, и я. Евсей замахнулся на него лопатой, но его отвел капитан: - Погоди. Дай выяснить, в чем дело. Ну что там далее было, царица. – Я хочу сказать, что мужа забираю к себе, так как он по праву является Великим Князем. Евсей со злобой сказал: - А тебе Проша я никогда не прощу. Я ведь никак понять не мог что он, ревнуя, пытается перекрыть мои отношения с тобой Фео. Вот дурень-то. Не ведал я, что он вообще прикасался к тебе, и не понимал, пошто ты шуток не поймешь и другие тоже. Фео твердо утвердила: - За твой проступок безобразный, по отношению к царям и их детям, коих ты бросил в Индостане на 2 года, и подверг смертельной опасности из-за ларца своего поганого, с двойным днищем и деньгами, я тебя лишаю и звания любовника. Более я тебе не принадлежу. Все молча отвернулись от него и ушли домой, а Прохор остался стоять в растерянности, опутанный своими змеями, в которых так и проживал, пока их не зарубил Бутур. Он увидел, что Феодосия уже три раза возвращалась с вод, с заплаканным лицом, и стал незаметно провожать ее. На третий день подкрался к ней Проша, и начал травить на нее змей. Она начала говорить с ними на их языке, и змеи уползли, а удав перебрался к ней на руки, и сладко заснул. Прохор крутился вокруг: - Буся, буся, на что она тебе? Она старая. Пойдем помоложе поищем. Удав бросился на него и укусил челюстями. Надоел, мол. Насильно мил не будешь. И стал ползать между Прохором и Феодосией, не пуская его к ней. Он орал: - Что ты сказывала яму, стярвозина? Уйди Гана, убью ныне, знамо дело, убью. Показался Евсей с оружием. – Я сказала ему, что ты меня обижаешь, как никого, а я тебе спасала жизнь не раз. И не просто так, а я из себя надевала на тебя жизненные энергии, часто более потом сама. – Ах ты жертва? Чокнутая ты, а не жертва. У меня никогда такого не было с тобой, дура ты бестолковая. Самая дура в Индостане, но я тебя люблю, и сундук снова тебе принесу. Ну и пусть война будет. Повоюем, а эта бедная девица, что подо мною наслаждение имела много раз, и не созналась в этом, представив это насилием, будет убита мною. Ты Гана не ведаешь где она? Бутур вышел из кустов: - Да вот она я. Иди, убей. – Ты что ли девочка? Евсей ответил: - А то. Конечно. И Проша понял, что его окружили все вместе, с удавом. Бутур приказал ему бросить оружие. Он это сделал. В этот момент подошел Павел, который шествовал на водные процедуры в купальню. – А что здесь происходит? Прохор взмолился: - Паш, спаси меня. – От чего? – Не видишь, доигрался я. В нее уж дух Ганы подсел. Она сама ныне убьет меня. – Кто? – Вот энда девка. И показал на Бутура. В этот момент Бутур посек ядовитых змей. Других оставил. Прохор завопил: - От-сь от меня, сучьи потрохи. Убью я вас всех, и достал из-за пазухи кобру, но кинул не в мужчин, а в Феодосию. Она попала на удава, которого Феодосия взяла на руки, спасая от гибели, и змея ужалила его. Кобру Бутур убил, а Прохор побежал прочь. Но без присмотра его уже нельзя было оставлять. Он был разъярен и опасен, поэтому Евсей крикнул: - За мной. Мужчины изловили его, и напоили снотворным. Так погрузили на ладью, отправившись всей семьей в Индостан к Михасю, который ждал их уже с нетерпением, и сожалением, что когда-то он подавал те злые стрелы Эстебальду, которыми он забрасывал столь любимую маму, которой ему так не хватало ныне. Он часто сидел на террасе дворца своего, ругал и наказывал себя. Например, месяц не притрагивался к холодной воде или вводил запрет для себя на плавание. Будучи уже отцом, он понимал, что такое роды, и не понимал, как мама могла справляться с такой нагрузкой и моральной и физической, когда во время родов начиналась война. А сразу после оных необходимо было поднять боевой дух воинов, и командовать битвой, так как она лучше всех знала военное искусство, а не спать мертвецки сутки без сил, как его жена. А потом неделю еще не вставать с кровати. И бубнил он себе под нос: - Вот дурень был малолетний. Приехал какой-то увалень с Московитых, я и поверил ему, что буду на трон возведен из-за красоты моей писаной и ума, пользительного для государства во чреве его. Мол, ребенок оно, токмо на ноги становится царская-то воля, яки ты вот, щеня малолетний. И Эстебальду он тоже самое внушил, а мы предателями стали. Он и помер от этого. Мужики никогда б не простили ему, взрослому уж, такого предательского маневра. И его заговорщики, пробравшись в мамины войска, сорвали криком своим о славе ей же, всю стройную систему военных действий, и битва пошла, как кулебяка, рубись напропалую, и токмо. Я даже спрятался в лесу. Все остальные бились в открытую, прямо перед кремлем, а папа и братья были предсмертно ранены. И токмо один я щеголем хаживал, хотя и был наказан общественным судом, но не казнен, по малолетству, хотя было мне уж 14. Алексий еле выжил, Елисея пришлось оживлять, Илья прихрамывает по сей день, Прохора из могилы достали. А скольких схоронили, особливо в Ипатьевом соборе. Жуть, как я виновен. Мама, прости меня и папа тоже. А Эсте нельзя простить. Он не из честолюбия это делал, а из желания быстро разбогатеть за наш счет, и убежать с казной в Армению. Но казну мама четко прятала, а вот изумрудные палаты на показ давала, чтобы все видели достоинство нашей страны. И кому это все теперь нужно? Ни державы той, ни страны, а токмо лежебока одна и блеф какой-то. Какая здесь страна? Грязь, сутолока и харкотина. Я бы в Руси заставил за это щетками мыть, а они трупов жгут на площади в Варанаси. Дикость какая-то. И почему воды чистые и мирные, должны всю эту гарь дрянную на себя принимать? Уму натужно, а гад этот Раджа, только пьет, жрет и еб-ся со своей дурой, но красивой конечно, но дурой вовсе откровенной. И когда этому конец будет, не ведаю, но токмо с ними править по нормам любви к людям немыслимо. Они глаголят, будто их божок дурацкий грязноплотный, не велел им деяний сотворять вовсе. Мол, сидите и правьте так. Пусть идет все естественным путем. Нищий и грязный к нищему, а богатый и румяный к богатым. И ни туда более, и ни сюда. Вот бы маму сюда, да ота с Прохором, они б сладили. Хозяйство было б. Зря, думаю, она тогда не вышла замуж за дядю Васю Шуйского. Да, из бояр он, но в князья затесался все ж. А как ползал -то пред ней на границе тогда, и плакал, что влюблен давно так, что и жены младой не хочет видеть. Да говаривал, что с Алексием дружны, ему б затем править-то царем землице Русской. А я, дурень, завидовал вместо того, чтобы мать уговорами унять. Вот сказал бы, не беда, что тощий и обыденный с виду, но зато царский посох дает, и государство Российское в придачу. Да, все мы промахнулись, думаю так. Но это мое мнение. Хотя, уж поляки бы его не тронули, благодаря маме, ну и ее само собой. Да все бы поддержали князья, но и бояре тоже. Их же он выпосол. Не пойму, что ей взбрело в голову встать, да и выйти молча, не подав руки даже. Бедный, аж во след криком кричал о любви к ней, да умолял женою стать. Чуть с ума не сошел, выбежал за ней, встал на колени и начал снег горстями есть. Даже Проша заплакал. Я слыхал, как он выругался и сказал в сердцах: - Ну что за баба такая, дура просто. Без красоты никуды не хаживает. Какая разница, какой пес, так ведь в царицы содит всея Руси. Ой, не можу, поиду я. А ежели б мама его поддержала, при женитьбе, Рюриками-то, с дедовой-то стороны, толк вышел бы. Тогда вся страна наша стала и его тоже. Вот это объединение. А то погиб мужик не за что, а мы ретировались, уехали. А Алексий по сей день его детей растит. Ох и добрая он душа, аж плакать хотца, да и жена его тоже. Дай бог здравия вам, дорогие мои. Вот старшим братом судьба-то наградила. И красив, и высок, и плечист по-богатырски, и умен, и одарен по-всячески. Что за удаль в нем молодецкая. И ни при каких обстоятельствах не сгибаем. Душа у него великая, как у отца моего и матери моей родной. И заплакал вновь.

Наконец причалили три ладьи к пристани в Банглада. Разноцветен он был и широк. И были там три особенности. Одна – это приятный запах ванили с кофе. Вторая – это много иноземцев, с разных частей света. Третья – это яркое, но не жгучее солнце, которое ласкает даже энергиями солнечных лучей. И в этой атмосфере не было ощущения опасности. Капитан спросил у стражи, где мы можем расположиться на берегу на трое суток, и стражник отвел всех в небольшой лагерь, с очень хорошими условиями. Там были плетеные домики со всей мебелью и кухней на каждую семью. Стояли они рядом и были окружены изысканными растениями. Прикупив продуктов и набрав воды, мужчины понесли их на борты ладей, но не нашли там решительно ничего. И только Прохор был доволен, так как потащил свой ларец за собой. – Говорила вам Фео взять с собою ценности хотя б. А вы, солнце, море, гагры (гагары). Вот дурни-то. И ее подвели. Была без короны уже, а стала нищебродкой по вашей вине. Евсей пошел к страже со словами: - Заткнись ты, дурак. – Я дурак? Мой сундук со мною. Ха-ха-ха. Вот так-то, сам дурак умалишенный. – Ладно, потом тебе въе-у. Некогда сейчас. – Ага, угу, нука-ся. И показал голую задницу. Окружающая публика ошалела. Евсей на восьми языках сказал, что он болен, чтобы хотя бы не спалили домики. Стражники приняли заявление, оплату, и начали искать их добро. Через час все было найдено на соседнем судне из Бразилии. Там ютились два вора, которые успели сделать сборы с трех кораблей, за что их там же и казнили, вернув имущество и деньги. Понадобились еще сутки, чтобы расставить все на свои места. На пятые сутки ладьи отплыли. А Прохор, шатавшийся часто по городу просто так, без цели, опоздал ко времени. Уплывая, Феодосия с младшими детьми плакала, глядя, как он мечется по берегу со своим сундуком на цепочке и кричит: - Погодите, я немного запоздал, но я с вами же. Я Гану искал просто, но не нашел. Она уехала, поди, куда. Катя понимала, что это не тот город, где жила Гана и, что тятю не смогли исцелить до конца. Родион стал приказывать капитану: - Развернулся и забрал этого тятю на корабль. Исполнять быстро. Характер у него был горделивый и норовистый. Воспитывал его Бутурхан. Этим все сказано. Слушались его, в итоге все. Это был настоящий султан. И капитан взмолился: - Ради бога, не обрушь жизней, находящихся на корабельке моем. – Он мой. – Да, прости добрый молодец, но фарватер изменился быстро, в связи с течением другим. Не можем мы вернуться по Гольфстриму. Прости за ради бога уж старика-то. – Ты что не подождал его? Я не мог. Ушли б нужные воды, потом долго ждать пришлось бы. Я каждому объяснил. Кого он там искал-то? – Так значит, ты и меня бы не ждал и маму с ота? – Их бы ждал. – А Прохора не жаль? – Жаль, конечно, но он не нормативен ныне. Болен он шибко, но ведет себя, как хулиган последний. Замучился я с ним. – Ну и что теперь делать? – А вот что. Есть у меня дружок. Идет ныне сюда из Китая, тоже капитан. Вот ему его и поручу. Да что б в лекарню Прохора отвез хорошую. Эти, на Филиппинах не догнали. Вот почто я его и оставил. – А ему сказывал? – Да, но от этого шага он отказался, сказав, что здоров он, и даже очень доволен собой. Пришлось применить другой способ. – Обман? И Родион поднял меч. Сзади за руку его схватил Бутур. – Пойдем поговорим, сынок. Ты многого не ведаешь, а пора бы. Капитан сказал: - Потом спасибо скажешь. Я-то знал о чем речь, и к кому отправил его. – Да как он найдет дружка твоего? – Он сам его разыщет. Имя знает, и примету тоже. – Какую? – Что сундук за собой таскает, что собаку ласковую, да со змеями дружбу водит. Родион успокоился, ну и остальные тоже. Через двое суток они прибыли в порт Агры, где их встретили, и разместили на двадцати слонах. Торжественная процессия отправилась во дворец, где их ожидал пышный прием, в центральном зале, под звуки оркестра, и изобильный стол. Затем мирная беседа и отдых в саду возле фонтана. Алексий спросил у Михася: - А как ты успеваешь править? – Я этим не занимаюсь. – А кто занимается? – Да никто почти. Живем, как в раю, да и только. – Ну какие-то решения принимаются? – Да, моя бегает куда-то, на совет какой-то. – Как мать, наверное, наша? – Нет, что ты, она совсем бестолковая. – А чо ж бегает тогда? – Говорит, у отца учится. – Ну и ты бы поучился. – Мне и так нормально жить, да его спиной-то. – А вот уйдет он, как будешь дальше? – Да никак. Сами разберутся, что кому надо. – Вот так номер. Мама, ты послушай, Миха не правитель у нас. – Да я знаю, сынок. Здесь обычаи такие. – Какие? – Что шевелиться вредно. Кто ничего не делает, тот и прав. Михась добавил: - Им Будда не велит шевелиться-то. – Ма, наподдай ему хорошенько. Сам ленивая шкура и ленивцев разводит. – Да ну его, да и делать здесь нечего. Все природа дает. – А лекарский устой? Михась ответил: - Этого навалом, никто не хворает, при такой грязищи-то. – А твоя не хочет чистоту навести. – Не беспокойся ты Лех. Ее отец мне четко сказал, что чем хуже народ живет, тем он спокойнее. Выступают против правления династии Воси, только зажиточные. – Во дают, да мам? Мы бы не выдержали. Точно сами бы вышли с граблями-то да лопатами говно убирать это, что на улицах валяется. Жуть, да и только. Вот кошмар-то развели. А красивенькое что-нибудь есть здесь? – Да. Завтра покажу первое диво дивное. Утром Михась заставил всех одеться по богатому, и сесть на тех-же слонов, в которых влюбились все. Кавалькада тронулась в путь. Первая остановка была у красивого, чистого озера, где все спешились, а Михась, раздевшись прямо на слоне, пошел с ним купаться. Слоны пошли за ним, остальные стояли в нерешительности, пока Алексий не крикнул: - Роби, купальня. Все разделись и гурьбой бросились в воду. Слоны оказались аккуратистами. Они поливали себя и окружающих с час, и продолжали бы дальше, пока Михась не приказал им выйти. Затем все обсохли, оделись, поехали далее, до следующей остановки у огромной клети, похожей на дом. Она была увита виноградом, смоковницей, и другими чудными растениями. А в глубине, в тени диковинных цветов сидела белая птица. Алексий сказал: - Ну Миха, ты даешь, мы лебедей не видели, что ли? - Это не совсем птица, и даже вовсе не птица. – А кто? – Моя любимая. – Чего? Я думал, ты принцессу свою любишь. – Я люблю и ту, и другую, ну и еще одну. С той потом познакомлю. – Разжирел ты брат. Многоженцем стал. – Жена позволила, да и она не без греха. Еще один муж у нее имеется. Здесь это норма. – Слышь, мам, Михась по твоим стопам пошел, как и Елисей впрочем. Тоже три жены имеет Одна мулатка, одна филиппинка, а одна наша, Танюшкой зовут. Но я его понял. Выбрать невозможно, потому, как все они красавицы писаные, что глаз не оторвать. Вот и крутится между ними, как вошь на гребешке. Одной купит подарок, вторая ворчит, третья и вовсе уходить собирается за это. Вот и стал подарки им одномоментно дарить, иначе бой да ругань. Особливо Татьяна шуршит. Не дай бог, что мимо ее рта пронесет, сразу бой. Жуть. И как он выносит это? И всех любит, ну и детей тоже пятерых. – А где он сам-то? – Они его заперли втроем в подполе. – Зачем? – Что б к тебе не ездил. – А ты знал и за братом не пошел? – Ты очумел что ль? Это они меж собой дерутся за него бедолагу, А как совместно надумают чего либо, так берегись. Таких набрал стерв, аж жуть берет. Да вот подарки он тебе передал, когда я его освобождать пришел. И вынул сверток. Михась развернул его, и обнаружил золотой медальон с куриное яйцо, с его инициалами М Х. Миха заплакал. – Мих, ты чо? – Брата жаль. Сколько ж он там сидеть будет. – Да выпустили они его, как только ладья наша отплыла, он на берег и выскочил. – Ну что ж мама с папой не вступились? – Мама решила, что они правы. – Почему? Феодосия ответила: - Завел, так живи и совет держи с ними. Не можешь, разводись. А коль по нраву эта жизнь, так и радуйся. Ну я-то скучаю. – А мы тебя с женой и родителями ее в гости заберем. У нас поживете. А что, и троих можно взять? – Конечно, и деток тоже. – И этого? – Какого Миша? – Птенца моего, и он позвал его: - Суи, суи. Он вышел, а за ним и мама. От удивления раздался общий возглас ах, а капитан на попу сел от увиденного. Алексий издал возглас: - Ой, гляньте-ка. Там женщина красивая, под перьями-то. А это сын твой? – Да, моя гордость, желтенький еще. – Что же они в клетке у тебя сидят, пусть гуляют, где хотят. – Они не хотят, на них все пялятся. – А на каком языке говорить с ними? – А она мысли понимает на всех языках. Она богиня тоже, только мы когда-то, в старине глубокой, прошли регенерацию. У нас отпали перья, ну и еще кое-что изменилось по мелочам. А она пока такая, ноя ее люблю больше всех, и моя это знает. – А она богиня чего, Миш? Она сама расскажет, только маме. – Ма, расскажи нам потом. – А ты сам услышишь. Мы раньше слышали, я помню. И не надо было языки изучать. Это и был говор на родном нам, единственном и понятном языке. Михась попросил: - Расскажи о себе, дорогая. И она начала источать голубые мысли: - Жила я в полетной остановке отсюда, и была весела и счастлива, пока не пришла царица ко мне, и не сказала: - Ты будоражишь всю толпу своими полетами. Ты можешь жить, конечно, у нас, но только в доме, как все, и прекрати летать для твоей же безопасности. Тебя могут ранить, а я не смогу тебя спасти, так как ты живешь далеко. Я не успею прийти на помощь. Алексий мысленно спросил: - А почему она заботилась о тебе? Она ему не ответила, а смотрела на Феодосию, которая спокойно слушала дальше. Михась сказал: - Бабы болтают, молчи. И Птица продолжала: - Я послушала сестру, и переехала к ней ближе, а о полетах забыла, но приказала, чтобы меня вывозили гулять, а теперь с малышом. Из Алексия рвались вопросы: - Мих, как она спит, как до ветру ходит, любит ли купаться и другие. Она сказала: - Жаль, что у такой именитой мамы, есть невоспитанный ребенок. Отвернулась и ушла. Михась показал ему кулак: - Ты мне портишь семейную жизнь. Либо ты молчи, либо поехали отсюда. – Вот б какая. – Она закрыла дверь. Алексий стал объяснять: - Я же в хорошем смысле, мол, гордая она. А у Михася полились слезы. Феодосия отвела Алексия, и сказала ему: - Пойми ты наконец, что ты не на птицу смотришь, а на богиню. Она по строению такая же, как мы, только в добавок крылья имеет и перья, и малыш также. А сейчас отойди к слонам, иначе мы Мише жизнь испортим, и ты не дашь мне с внуком пообщаться. Все иди общаться со слонами, пока мы здесь. – Что я ей плохого-то сделал мам? – Ты ничего, а вот твой язык несдержанный обидел ее. – Ну может хватит уже? Она же просто птица дурная, только с такой же головой. – Нет, и я это тебе докажу. – Хорошо, заметано. – После этого, она вышла, успокоилась, и начала извиняться: - Прости, муж мой, я разгневана была братом твоим, а не мамой. Маму твою я всегда любила и люблю, потому, как она первая создала нас в идее, и привнесла ее в мир. Она создала наш клан богов, и я ей благодарна за это, но не пойму, в чем я провинилась? Пусть она расскажет мне об этом. Михась сказал строго: - У нее попроси. – Хорошо. – Прошу тебя матия, дай ответ мне, богине безмолвных инцидентов, и общений на расстоянии, в чем я провинилась перед тобой? Феодосия ответила: - Ты была всегда надменной и горделивой, как твой отец, который возник из лучей моего представления о нем. Он летел ко мне на крыльях любви, и был мной любимым. Мы зачали идейных детей совместно. Среди них была ты, но этих детей я не дождалась. Появилась только ты. Я пошла искать их, и обнаружила, что у тебя есть то, чего нет у других. Это свойство источать голубые лучи, а у меня есть свойство передавать их. Я объединила их, и мы обе стали обладать данными свойствами. Ты поняла это, и идейно опустилась в меня, чем доставила мне острые боли, которых я не ждала от собственной дочери, которую так любила. Пения заплакала. - Я долго страдала, поняв, как ты поглотила своих десятерых сестер и братьев. А ты даже и не почувствовала себя виновной. Более того, ты, зная, что я испытываю боли, так и не покинула меня самостоятельно, а мне пришлось тебя выселять из себя. И все это было наказуемо. Но отец твой был против наказаний, и в тайне от меня, он тебя изгнал, сказав: - Поди прочь дочка, пока мать тебя не наказала. Ты спросила: - А что за наказания меня ждут? А он показал на жгуты. Это была материнская плеть. Ты сказала, что согласна, но отец вышиб тебя из нашей иеговальни. – Почему? – Потому, что он сам и придумал твою программу поглощений, чтобы потом питаться от тебя, позаботившись о себе самом, а не обо мне и детях. Алексий не выдержал: - Во гад. Пусть земля ему будет пухом. И ты такая же сволочь. Пока стоял рядом, половину сожрала. – Придется ей отдать все. И вдруг, появился ее отец, через небесное зерцало: - Кто меня помянул так недобро? Она сказала: - Я папа. И проглотила его. Алекс сказал: - Нет я. И еще могу повторить. Гад он, и все. Во Мишка ты влип. Это ж вурдалаки, только выглядят почище, и птенец такой же. И вдруг малыш завыл: - Мама, я что не бог фактических разрушений? – Ты да, бог. А вот он теперь не бог, и показала на Алексия. Феодосия держала ее крепко, иначе Птица всех бы поглотила, сказав: - Ну хочешь наказаний, на. Вокруг нее закрутились жгуты, и она поняла, что может полностью сгореть, так как плетка стала сжигать ее основы. Михась, узнав эту историю, приготовился к бою с ней, понимая, что части его уже нет. Ее он заметил в папаше. Но первым по старшинству, удар нанес Алексий, и свалил ее на повал. Птенец клюнул в сердце Михася, который спросил: - За что, сынок? – Ты маму не защитил. Он достал свой жгут отца, и спалил его до половины, так как только плеть первоматери палит начисто, до минусоидов. Доделал дело ее отец, который из нее и вышел. Возвращался Михась грустный, но не плакал. Скорее, обдумывал то, что произошло, и почему это произошло с ним. И наконец понял, что их объединяла одна общая черта, желание завладеть чем-то любым способом. Только он осознал и раскаялся, а она непримирима, и ребенка такого заказала. А это уже очень опасно, разводить таких. Алекс сказал: - Видишь мам, я говорил, что в ней больше птичьего. – Да не птичье это, а папаша ее подсунул какую-то систему в последний момент перед родами, в плод, который был ниже, то есть родится первым. Она и была первой. – А где ты их хранила? – Это тайна, да тебе и не достать. – Значит, ему достать, а мне нет? – Конечно. – Почему? Не смог убить его? Я просто забыл про него. – Да нет. Это тут не причем. – А что ж тогда? – А то, что тебя тогда еще не было, как и никого. – А ты от кого родилась? Неужто от этого урода? – Нет. Я самовоспроизвожусь в небесном аккредитационном. – А я могу? – Нет, никто не может больше. – Я сделал вывод, что мы тебя должны беречь очень сильно, как зеницу ока, так как воспроизводителя небесного нам более не найти. Все стали аплодировать Феодосии, а Михась попросил прощения, прижался крепко и сказал: - Я поеду с вами без никого, один. – Хорошо сынок. Все обрадовались: - Ура, Миха с нами будет.

На следующий день, Михась повел всех в какой-то кабак. Никто не понял зачем, но спустя время, все прояснилось. Вышел на сцену какой-то ученый, как его объявили, и показал опыт. Он посадил в горшок семена, произнес заклинание, и росток потянулся вверх. Оно звучало так: - Хория астакота геста фолия амброя стукота элола усто проги узо афана муно селеция мномно ушано апроно спецо. И росток этот из семени вырос в огромное дерево, на глазах у изумленной публики. Потом он вырастил томаты и куст мандарина. Евсей от изумления дар речи потерял на время. Затем он подошел к этому старцу, и задал вопрос: - Как же это у тебе удается, если даже боги не могут так быстро взрастить что -либо? – Нет, боги могут, только они под землей не ходят, а я это делаю. – А что ты еще можешь? – Я могу, бог семени, взрастить землю, и даже построить дом. – Покажи. – Не, не буду. Ты должен понимать, что это делают при необходимости. Зря тревожить Землю не гоже. – Даже если требует бог? – Ну да. Я могу все дать и показать только ей. И показал на Феодосию. – Феочка, иди сюда родная. Нам старик ныне фокус покажет. – Не нам, а ей. – Вот ты упрямец, это же жена моя. – Мне все равно, кто вы друг другу. Я подчинен только ей, и только ей служу, как и каждый из нас. Он вытряс из горшка глину, и начал читать мантру, а затем плюнул в нее. Она начала расти, и за 10 минут увеличилась в три раза. – Прости, что медленно, иначе мы б не вышли отсюда. Земля бы все заполонила. – Ты молодец, умелец. Долго учился? – 10 лет, пока не нашел одну девушку, которая жила в утлой деревушке, на краю пропасти. Она была хороша собой, а я ходил к ней каждый день, влюбившись. И вот однажды, она выбрала меня, молодого и красивого. Жили мы очень счастливо, без бед, а на посев не тратились. У нас все было, благодаря моему ремеслу, но однажды пришла беда, которая нас испепелила, и мы исчезли, а наши поля захватили враги, что сожгли на ночью во сне. Я проснулся, а меня уже нет и жены тоже. Поэтому я ушел духом в другого человека, который очень был похож на меня, а жены просто не нашел. И стал обучать его всем позициям, что умел я. А эти позиции легли гладко в него и стали развиваться дальше, а затем и в высь пошли. Но он немного отставал по знаниям само (наука о своих способностях), так как я для него был, все-таки чужой. И когда я взялся за главное, я пренебрег им, а надо было вместе возрастать. Но потом, я одумался, и начал тренинг его. И получилось. Теперь мы вместе, в одной душе и в одном теле. Вот и результаты хорошие. А у тебя много мамы. Когда-то вы вместе выжили, но необходимо разъединиться, так как ты гораздо выше по духу, нежели она. Мама отяжеляет тебя, но на тот момент это было необходимо. И Хитара стал читать мантру: - Улана востиг боси уля ора хозы манака ивось. Она увеличила силу. Затем он запел мантру разъединений: - Сои валя усо мана вопя беза хуро усо руля манана оске роги алана муна помпа сакара луну мора алана мама хора веда муся хохла маса хуну гава лопа мона эра харара лола урака боса муня беза боля хуна ора мана моля рукава ала. Затем последовал стих

Асурака бувара фундака пола

Люка мона базала коя

Мазара ора фоля обя

Муса хори осети моня

Фоля ора карая гоя

Сона мона бова хона

Бося кола мора мана

Сона охра гоя сата

Госта мора кора люва

Она сота госа мова

Мана соя стата ора

Меса ола ора соя

Гола фора своя мета

Она госа ола вета.

И он затих. Минут 10 работал в тишине, и никто ему не мешал. Когда он открыл глаза, то увидел, что Феодосия – это золотой овал. Он это и прокричал громко, но, при этом, она померкла. Хитара подошел к Евсею, и сказал: - Отдай ей все бог, что взял. – Евсей отдал, и Феодосия снова засияла. – Отдай ей кольцо любви так же. Оно принадлежит ей. Богиня любви не может обходиться без этого. Она не сотворит заданги, а виновен будешь ты. Так нельзя. – Да, ты прав. Ревную ее, так как уезжаю надолго в скорости, а она с братом остается. – Ничего, также в скорости и вернешься, на своем же капитане. – А вот и не угадал, я его не беру с собой. – Посмотрим. Время покажет. Хитара посмотрел ласково на Феодосию и ушел. А Феодосия поняла, что он совершил грубейшую ошибку, разъединив ее со своим священным амвоном, о чем она не просила. И она вернула его себе. Спустя год, Хитара Асага, белый маг всех времен и народов, искусство которого стало примером для всех магов мира, пришел в видении к Феодосии и, сказал: - Любимая моя богиня, я не смогу приехать, хотя тоскую по тебе, но хочу тебя предупредить о возможности посетить совместно левизал. Я являюсь богом магии и магических искусств. И мы можем быть далее вместе, если покинем этот мир вдвоем. Понимаю, что это очень серьезный шаг для тебя, но я бы пошел на это из-за любви к тебе. А ты? – Ты необычайно даровит, и красив собой. Понимаю, что в молодости ты был неотразим. Да, я бы потянулась за тобой, но у меня здесь еще несколько заданг, которые не дают мне это сделать. Но мы можем в новом обновлении спланировать встречу, если мне там позволят. – Зачем тебе сейчас уходить? – Я не хочу уходить, но надо. – Объясни немедля. – Я сплю в идее с тобой каждый день. Представляю тебя, и ласкаю, и нежу, а тебя не вижу рядом. Это пытка, я устал. Это длится вот уж год, и не проходит. Жар любви все более томит меня и бросает в пыл. Улетим со мной, дорогая. Ты не представляешь, как я тебя люблю, просто не представляешь. Это, как сойти с ума по тебе. – Не могу. Заданги, есть заданги. Ты же знаешь об этом. – Да, прости меня. Это я просто магией занят. Ну хочешь, я приплыву на корабле любви на твой остров Фоси, на Сейшелы? – Я, конечно, хочу. Только ты должен знать, что у меня есть мужья. – Как мужья? И сколько их? – Ну первого ты видел. Ах да, я забыл о нем. Вот я глупец староватый. А второй? – Второй сейчас рядом со мной спит. – Да вижу. Какой огромный и красивый, как Геракл. Еще есть? – Да. Третий живет отдельно. Есть и четвертый, но он у другой уже. Расскажи о них. – Хорошо. Ну двоих ты знаешь уже, а третий вернулся ко мне, после семилетней разлуки. Он проживал все это время в Армении, и был там царем. Имя его Герхард. Закончив там свои обязанности, он с трудом, так как не переносит качки, приплыл ко мне. Но был он болен неисцелимой болезнью половых органов, и сын мой, делал ему очищение, изымая опухоль и гной оттуда. Теперь он выздоравливает, и много отдыхает. – А четвертый? – Он долго был в отъезде, теперь с нами в хорошем и радостном состоянии, в кругу родных людей, полностью собравшихся вместе. Даже мой сын Михась тоже с нами теперь, с раскаянием, что когда-то отделился от нас. Эта встреча сыграла огромную роль для обоих. Она их исцелила вовсе. Одного от тоски, а другого от беспамятства. И это было счастье. - Я вижу, ты не нуждаешься во мне, как я в тебе. Это и хорошо, и плохо. Хорошо для тебя, но плохо для меня. Теперь я не смогу даже посетить тебя. Прости за беспокойство. Бутур оказывается не спал, и спросил, открыв рот: - Кто это? Феодосия ответила: - Познакомься, это Хитара. Ах да, ты же знаешь его. Это волшебник из Агры. – Да, помню. Ну пусть приедет к нам. Повидаться-то можно. Не с тоски ж помирать, а то левизал, левизал. Он сказал спасибо, и исчез. Через три года Хитара прибыл на остров с огромным букетом цветов и огромным количеством подарков, и каким-то ручным драконом на плече, на перевес. Хитара спустился на берег и отпустил его, а тот пошел в кусты, справлять свои дела.Он был большой и медленный. Все, кто пришел встречать волшебника, бросились в рассыпную, а Хитара бросился к Феодосии. Все удивились его прыти, так как внешне он был седым старцем с бородой. Встреча была радостной. Фео приготовила ему жилье, и рассказала, что сама взрастила за 10 дней небольшой дворец. Хитара был удивлен: - У меня не получается так красиво. – Ну это благодаря тому, что я женщина. У меня такая фантазия. Он вошел в белоснежную сказку, где все было устроено для него с комфортом и уютом, и некоторое время ходил и дивился всему, что там было. Затем притащился Хусеи, это зеленое чучело, и рыкнул на Феодосию, а Хитара грозно сказал фьюи, что означало она своя, поди прочь. Хусеи зевнул и ушел. Вел он себя, как собака. Так же ласкался, пил и ел с рук, и купался с дельфинами и со всей семьей вместе в бассейне. Ему всегда хотелось плыть с кем-то рядом, но при этом он мог оцарапать когтями, хотя и старался убирать их. Поэтому, время от времени, оттуда доносились крики: - Пшел вон, иди отсель животное или вот поганец, царапнул все ж. А он обижался и фыркая плыл за сочувствием к его любимице Феодосии, которая всех увещевала: - Ну что вы напали на малыша? Он же сладенький, добрый мальчик. Смотрите, какой он милый. А царапать он более не будет, правда Хусейчик? Подплывая, он издавал жалобный звук си, си, си, фу. фу. фу, и стон грустный. А после того, как Феодосия его гладила и жалела, он торжественно произносил: - Аса, аса, ку,ку. И видом своим он тоже утверждал, что он самый хороший в мире и послушный мальчик, а вы все не правы, и это вам всем доказала мама. Он начинал гордо плавать в одиночестве, как будто ему никто из ребят не нужен. Ему и так хорошо, при этом кося глаза на компанию, играющую с дельфинами и мячом. Выдерживал он минут 5, а затем безудержно бросался в эту толпу резвящихся, да еще и с ревом, как у слона. – Куда, дурья башка лезешь? Своим хвостом всех посшибал дурак. Три метра ростом, а рассудка не хрена нет. Иди на фиг отсель, дубина стоеросовая. Хусеи закрывал пасть, и замирал, лежа на воде потому, что уходить вовсе не хотелось. – Вот наглая, зеленая дубина. Иди в океан и купайся там один. Хусеи делал дебильную улыбку. Вся толпа начинала хохотать, и ему прощали все царапины и ссадины. Алекс кричал: - Молоток пацан, для веселья ради, я тебя в бассейн и приволок. Ну давай, скриви рожу-то улыбочкой хмельной своею, как под 300 грамм принял. И Хусеи это делал снова и снова. Потом ему это надоело, и он сказал пру. Все затихли от удивления потому, что коней рядом не было. Выяснилось, что его так останавливал Хитара. Затем Алексий говорил: - Ну иди сюда малыш, буду на тебе ездить, раз ты конь. И приучил его к этому, да с приговорками: - Что ж ты медленный такой, как почтальонный коняка дохлый, еле движешься. – А куда ему спешить-то? – Ну для представления сойдет. Потом дельфины пойдут, сгладят все. Михась, а каким зверем будем его называть? – Не ведаю. Надо в библио узнать. И они поплыли в библио, и приехав через 3 недели, сообщили, что это гигантский варан. Их осталось очень мало, редкая порода, которую необходимо беречь, и Леха опустил со своего плеча самку того же вида. – Ну нате, размножайтесь, раз надо. Вот видишь говнюк, как я тебя люблю, а ты не слушаешь меня подчас, как крокодил дремучий ведешь себя. В ответ он услышал – Бу, бу, бу. За тридевять земель мотался за женою твоею. Вот привез, принимай. Ну что, наследство будем ждать. Радости Хусеи не было предела. Она довольно лежала, наблюдая его радость, а он без остановки носился с огромной скоростью вокруг нее.

Глава 7

Как-то в разговоре Хитара спросил Евсея: - Я был прав? Евсей понял, о чем он спрашивает, и начал свой рассказ: - И да, и нет. – Как же это так? – Ну вот, как получилось. Поплыл я к якобы лучезарной красе в Испанию на ее утлом кораблике, который она выслала ко мне. По прибытии она не очень обрадовалась, увидя меня в неопрятном виде. Я пошел в апартаменты, что она мне приготовила, и привел себя в порядок. Побрился, вымылся, переоделся, и вышел во всей красе своей к ней. Слуги расступились в удивлении, что такой бравый принц явился хозяйке их. Не обрадовался лишь один слуга, с которым она шашни водила, но в браке соединиться с ним не могла по известным причинам. И вот начал он меня преследовать изо дня в день, а когда нанес первый удар в грудь топором, я застонал и упал, сделав вид, что умер, хотя носил уже кольчугу из плоского метала под рубахой. Но он не ушел, а стал наблюдать, буду ли я шевелиться. И вдруг вошла Клодилья, которая ходила купаться в море. Она увидела эту сцену, и приказала вынести меня в море. Я открыл глаза и спросил: - Зачем? И она упала в обморок, а ее шут гороховый пустился в бег. Я оделся, собрал свои вещи, и пошел на берег, но кораблей там не было вовсе, и мне пришлось ждать неделю на берегу, пока за мной не приплывет знакомый капитан, с коем мы связаны голубиной почтой. Он приплыл ночью, а пришвартоваться не смог, так как с берега его обстреливала береговая охрана группы придурков. Когда они уснули, под утро, я стащил у них лодку, и поплыл на ней к нашей ладье. Мне показалось, что там тоже все спят, и я стал постукивать по правому борту морзянкой, что я здесь. Дежурный матрос, верно несущий службу, принял меня на судно, и мы отправились в путь. Когда прибыли, я заплакал, думая о том, как много я упустил доброго и счастливого за этот год. И с какой же мерзостью я столкнулся. Ведь не я был нужен ей, этой холодной лягушке испаньоло разлива, а состояние, которое она ждала от принца. Пришел я к Феочке, покаялся перед ней, и отдал свою родовую казну ей. Но она не взяла потому, что не нужна она ей здесь. Вон, дворцы уж, по твоей милости строит собственноручно, и выращивает все сама, да уж с плодами. Зачем и я-то ей теперь? Вот дурень. Но подарки мои понравились всем. Подарил много золотых старинных изделий. Повезло мне в пути. В антикварную лавку зашел, к одному еврею заезжему. Чего там только не было. Аж глаза разбежались. Вон, Леше, бутыль пятикилограммовую подарил, да платиной отделанную. Он доказывать стал, что она не бьется. Бросал несколько раз об пол зачем-то ее, и отколол кусочек кружев, что украшением изящным на ней были, и заплакал. Я подтопил пальцами металл, и приклеил на место этот фрагмент. Самурга чуть в обморок не упал. Щупал, щупал, и сказал: - Ты волшебник? – Я бог. – А, тогда понятно. Феочке медальон огромный привез с лунным камнем и другими вокруг, а Бутур позавидовал, и решил меня перещеголять в этом. Ранним утром уехал куда-то. Вернулся к обеду с медальоном такого же размера, но с бриллиантом огромным. Вот и верь теперь друзьям. Ах ты, забыл, я же Феочке забыл подарить еще розу золотую. Она у меня в сюртуке. Пойду за ней. Хитара произнес: - Да, чудо чудное творит и он. Надо же, пальцами металл растворил. Это ли не чудо?

А что же было с Прохором? Через сутки Прохора нашли, посадили на корабль, и отвезли в лечебницу, что находилась в порту Хори, в Индокитае. Там он встретил знакомого врача с Филиппинских островов, который приехал туда за травами. Хиндасоу считался лучшим целителем. Когда увидел Прохора, заплакал: - Проша, помнишь ли ты меня? – Я да. А ты кто? – Я Хиндасоу. – Кто? – Друг твой. – А друг? – А я еще маленький, да? – Нет. Ты вырос уже, но поведение у тебя, как у маленького. – Почему? – Думаю, ты пережил большой стресс. Это переживание такое. Вот и сбой произошел. – Так меня лечили уж от этого. – Тогда, Проша, это не ко мне. – А к кому? – Иди к волшебнице одной, вот по этому адресу. Это рядом, а мой сынок младший Хияси тебя проводит, и назад вернет, чтобы ты снова не заблудился. Прохор подпрыгнул от радости: - Где он, где? Друг мой верный Хияси! Хияси, ты ли это? – Да, дорогой Проша. Я так рад тебя видеть, и папа мой тоже рад тебе. Какой ты добрый, милый, только немного неопрятный. Фусима не примет такого. Пойдем я тебя омою. – Ага, друг мой дорогой, пойдем. А помнишь, яки со змеями играли совместно с тобою и сестренкою маленькой такой Суей? – Да, помню. Только это не сестренка была. – А кто это была? – Варгания. – Это еще кто за вещь? – Нет, это не вещь, а моя родная будущая жена. Нам ведь уже по 16 лет исполнилось. Через два года свадьба. Ты будешь на ней? – Я да, буду. А где Суе? – А Суе умерла, к сожалению. – Как это? Она же здорова была и нравилась мне так, хорошенькая, да милая такая. Она нечаянно на змею наступила. – На мою? Я виноват. И заплакал. – Нет, не на твою, на чужую. А что ж вы ей не дали лекарство? – У нас нет такого. – А у нас есть. Вот, Феочка оставила. Ее приготовление. Вот кабы она была еще жива, я бы ее вылечил. Ну вон она в кустах лежит, еще болеет. Прохор со жбаном бросился к ней. – На, детка, пей. Суе обрадовалась, но пить не стала. – Поговори с ней Хияси, хуже уж не станет, а я пока оболью ее. Проша облил девочку шести лет с ног до головы. Брат уговорил ее выпить жидкость, она поможет, и сел возле нее. Буквально на глазах у всех, Суе стала оживать, и даже села, но Прохор не позволил ей встать. Он прижал ее к груди, и стал петь русские народные песни. Голос у него был прекрасный. Роскошным тенором своим он распевал раскатисто и зычно прекрасные мелодии своей любимой Родины. Незаметно для него собирались люди. Их становилось все больше и больше. В результате, организовалась целая толпа, которая с наслаждением покачивалась в такт мелодиям, и многие подпевали повторяющиеся слова и звуки. Через час девочка встала, обняла Прошу, и произнесла: - Я любу табе. Прохор обрадовался, и достал из кармана золотую монету. – А я тебя, дочка. Хиндасоу все это время думал, что Прохор изображает из себя целителя, являясь сумасшедшим, пожалевшим его дитя, и просто порадует ее, напоследок, своей добротой. Он продолжал сосредоточенно разбирать травы, как вдруг увидел, стоящую рядом с ним дочку. Именитый целитель пошатнулся и стал падать. Его подхватили слуги, а Проша, обнаружив, что он в центре внимания, и его все любят, встал во весь рост, и продолжил выступления, ка настоящий певец, любимец публики. Когда он закончил, под бурные аплодисменты, увидел возле ног своих корзину, а в ней 28 рупий. Это был дневной заработок высококвалифицированного специалиста. – Ну таперя мы с тобою Хуси не пропадем. Богатые мы. Пойдем мороженку кушать. – Пойдем Проша, только я Хияси. – Я и говорю Хуси, ах да Хияси, конечно-ть. Только зайдем к одной женщине по дорожке, ладно? – Ладно. – И кафтан купим тебе с рубашечкой. Вот, на. Отец деньги дал на твою обновку. – Не, не надо-ть. У меня их много таперя. Я выступать буду, артистом стану. – Вот здорово. Я только у папы спрошу, можно ли? Проша послушно стал ждать разрешения. – Да Проша, можно. Ты всем так понравился, что они у отца моего запись ведут на слушание тебя. – Когда? – Да завтра уже. Ая помогать буду, папа пообещал. – Как же? Стульчик подставишь? – Нет, я для тебя буду деньги собирать, чтобы в грязи не валялись. – Так они в корзинку кладут. – Ну Прош, ну пожалуйста. Я хочу с тобой вместе дело делать. – Ну хорошо, с корзинкою и пойдешь этою. – Угу. По дороге они вымылись в речке, и оделись в новую, щегольскую одежду. Фусима приняла их с восторгом, так как видела, что Проша воскресил ребенка, укушенного змеей, а это считалось не исцелимым. К тому же она была в восторге от его песнопения и красоты внешнего вида. И когда он вошел к ней в красивой одежде, она буквально бросилась к нему на шею. – Что ты, детка, я же старый для тебя. – Я не потому обняла тебя. – А почему? Я же чую, яки сердце твое стучит. – И это тоже, конечно. Ведь ты красавец, да еще целитель великий. – Не, я не. Это Фео лечит. Ее лекарство. Я токмо девочку спас им же. – Люблю тебя. Иди ко мне жить. – Ну что ты детка. Тебе лет 10, наверное, а у меня припас такой, что разорвет тебя. – Нет, мне 15, а может 18. Я у мамы узнаю. - Хорошо, узнай. Ты что сынок, меня сватать привел? – Нет, это она сама влюбилась безумно, аж огнем пышет. Первый раз ее такою вижу. А я тебя лечиться далее привел, как папа приказал. – Ну раз приказал, лечи меня. красавица. Вишь, дурень я. – Я этого не вижу. – Но это так. Бросили они меня все, и жены и дети из-за этого. И били меня, и убивали даже. А я токмо и знаю, что любить их с тобою. Ведь ты такая же, всех любишь, лечишь, а что далее от них ожидать, не ведаешь. – Иди ко мне, а ты Хияси, скажи папе, что забрала я его. Пусть не ждет. – Пока не могу уйти, так как должен привести Прошу к отцу, на проверку его самого. – Понятно, тогда я пойду с вами, обговорить ситуацию совместно. – Хорошо. – А я чо, яки чурбан сижу. Я тоже что-нить решать хочу. Да у меня концерт завтрева намечен. Да уж и люди в записи имеются. – Да, Проша, работать будем. Петь придется нам с тобой. – Угу. – Он что, слегка не нормален? – Да, совсем немного. Подлечить надо. – Тогда начинаю. Она запела мантры, а Хияси подыграл ей. Постепенно Прохор провалился в сон, и он его увидел.

Глава 8

Сон Прохора.

Был однажды в стародавние времена пригожий юноша и звали его Хори. Был он так юн и прекрасен, что влюбилась в него богиня огня. И ходила она за ним с предложениями о любовной стезе между ними. А Хори имел возлюбленную, которую приметил давно, и уж года два любовался ею. И была она так хороша для него, что и лучшего-то не надобно. Ждал Хори, наш княжич прекрасный, удалой да сметливый, когда прибудет ему 18 лет, установленные отцом. А когда дождался, то пришел к Ваниге с предложением о любви и дружбе совместной и созданию семьи. И вот настал долгожданный для него день обручения, а Ванига не пришла. Все гости просидели с часок впустую, и разошлись не солоно хлебавши по своим домам. А Хори побрел печально мимо ее дома, вон из поселения. На прощание он бросил свой слезный взгляд на домик возлюбленной. И вдруг увидел, что качается она на ветвях ее любимого дерева акации, на веревке, за шею подвешенная. А мать ее рядом, заколотая ножом лежит. Закричал он громогласно, а затем зарычал от горя, как медведь. Собрался честной народ, а Хори и сказать ничего не может, рыдает и рыдает не прекращая. Отец его понял, что с Ваниге беда случилась непоправимая, и пошел к ним в дом. Там никого не было, а стоял посреди горницы таз, наполненный кровью. Отец выбежал из этого дома с криком о помощи, а Хори показал пальцем на дерево, и все увидели страшную сцену. Но подумали они, что это он содеял такое дурное деяние. Его отец и мать опротестовали это ложное обвинение, но за этим, последовал изгон всей семьи. Семья была большая. Трое старших детей уже имели свое потомство. Положили они Хори на повозку, избитого до полусмерти, под призыв черной колдуньи – бей его, и уехали в полесские леса всем кланом, строить свое поселение, со своими справедливыми законами. Трудно пришлось им по началу. Отняли у них все орудия труда, и необходимые вещи, то есть ограбили свои же соседи. Потому трудиться пришлось им и днем, и ночью, но самым несчастным стал Хори, так как отказали ему ноги. Здоровьем он совсем слабый стал. Пожалела его девочка соседская. Стала ходить да ухаживать за ним, а он ей байки сказывал, да легенды лесные, да читать учил, да писать на бересте угольком. Вот так вместе время и коротали. Пошел отец его к Велесу, дабы выпросить погоду сухую, и говорит: - Велес, душа народа, урожая прыть, любимец наш и кормилец. То и дело ходим мы к тебе, за тем, за этим, и даже незачем. Ты уж прости нас лодырей, за то, что сами не справляемся с порученными делами, а все к тебе путаемся. И, неожиданно для себя, он услышал голос бога: - А почто пришел ты, голубь румяный? Что надобно от меня-то? – А вот, что надобно-то. И забыл он про погоду. – Сгубили сына моего. Лежит, не встает, уж четвертый годок пошел. Приклеили ему убиение любимой его и ее мамаши, а этого не было. Ждал он ее четыре года и любил нежно. А когда день соития пришел в праздновании совместного, повесили ее и мать убили. А обвинен он, мой сын Хори, задорный и добрый, честный и счастливый. Был. – Вот так история у тебя. Да, есть где разгуляться на просторах мести-то. – Да что там месть, сын погиб почитай. Лежит, как колода, дохает только. – А богиня огня почему не пришла на помощь. Она же рядом жила. – Она, верно, и свершила преступление, свалив на него. Огненная же она, и любила сына страстно. Почитай, два года, без малого ходила за ним да упрашивала быть с нею. – А он что? – А он другую любил, повешенную. – Ах, вот в чем дело. Понятно теперь, кто убийство совершил. – Она? Я прав? – Нет, ты не можешь быть прав. Боги не совершают преступлений. Они могут дать отпор, и очень мощно, но сами на это, по своей чистоте и сути кристальной никогда не пойдут. Это противоестественно для них. – А что ж ты сказал, понятно? – Вижу я парня другого, что пляшет вокруг повешенки и ее мамы, и зовут его Игнат. Так ведь это мое имя. – Нет, не ты виновен, а тот, что с ножницами к вам приходил. – А того зовут Беня, он еврей. – Да, да, вот он и убийца. – Да нешто может такое пугало так полюбить зычно, да еще и жизни лишить? – Да, конечно. Только не любовью движем он был, а пристройством. А богиня мудрая ваша, задумала спасти сына твоего, вот и уговор предприняла. По нраву он ей был, и жалела она его. – А что бы ей рассказать-то нам все? – Не, не поверили бы. Ты и ныне в недоверии к ней. – Не, ныне конец. Я верю тебе безоговорочно, как себе самому, а то и более. – Да, я вижу, но не ей. – Как это? – Да ты сам сказал, что мне веришь, а не ей. – А мне обидно, что сын не пошел с ней. Офелия очень красивая. Я бы сам с ней пошел, кабы женат не был. Роскошь, принцесса, да и только. Да така грудь у нее высокая, да така сама она пышная, как клубника со сливками и сметаною в придачу. Ягодка, да и только. А мой чурбан ходил только за южелкой этой. Пожужжит, да уйдет, как пчела. И толку никакого. – Присушила она его, а без этого колдовства, это и была пара, твой Хори и моя любимая доченька Офелия. – Вот я дурень, надо было на своем настоять. – Нет. Твоя вина лишь в том, что возраст бессвадебный продлил сыну. Когда б было ему 16, а Офелинке, любимой сердцу моему 13, тогда б сбылось все в чистую линию. Зря время протянул. – Так кто ж знал-то, что так будет? – А ты и знал. Зачем девку под себя растил, коли женат уже, да и стар поди, для нее-то? – Ох божешки, я и сам не думал об этом, что такая трагедия выйдет из того. – Ну вот видишь, ты виновен во всем, Игнат. С сыном у тебя полбеды, а вот Офелия теперь одна – это уж вовсе для тебя беда полнейшая. Брак ты расторг. – Да ты здравия дай ему. Я их и соединю, пока Гамка не подросла. Сидит у его кровати, и все, денно и ношно. Вот как быть-то теперь, скажи царь небесный. – А я сказ держать буду. Вот выйдешь на просторы луга, подле дома своего, обернешься колоском, и загадаешь 10 желаний. Потом опять обернешься людиной. Но не ходи домой три дня. Кто подходит, в роще хоронись, и никому ничего не говори. Потом ко мне прийдешь, но не заходя домой. – Да как же я колоском-то стану? Помилуй мя. – А так, как мне надобно. Сделано. Начнешь завтра поутру. – Угу. Да благодарю тебя Велес за то, что сотворил для меня чудо. Надо же, колоском. – Да не тебе даровано. – А кому? – Дочке моей снесешь потом. Офелии. – А, ладно-ть. А сам подумал, что как-бы забуду затем, снесть-то для нее. И ушел. Через три дня пришел он угрюмый, не довольный, и проклял Велеса за то, что он обманул его, и никакого чуда не дал. Велес вышел в недоумении. – Как это не дал? – Я кричал, я колосок и весь народ потешался надо мной. – Я же тебе сказал, содеять в таинстве все. А без тайны ничего и не будет. – Я забыл. Тогда я забираю проклятье себе, в наказание. – Ладно, бери. – А что, ежели повторим уж в таинстве бытия? – Хорошо. Действуй. Еще через три дня пришел радостный, хотя и без пяток. – Что ж ты радость хлопочешь? Ты же без пяток остался. Зачем мышам дал сгрызть? – Да нет, я не давал. Они сами колоски подгрызли, пока я ночь стоял там, среди них. – Вот хулиганки. Ну я задам им. – Не, не надо. Я так точно ведаю, что был колоском. Во как. А это чудо из чудес, но я об этом ни-гугу. Велес засмеялся и напомнил: - Завтра поутру прийдешь к дочке моей, и передашь волшебство для меня. – Какое? – А то, чем в поле пользовался, да провидел все, что надобно, да прознал, как наяву. – А что я прознал? – Как что? То, что другие не ведают. – А там ничего не было. – Не было? Ну вспоминай при мне, а то потом проклянешь еще. – Да нет, это я в сердцах. Я боле не буду так облажаться. – Хорошо бы для тебя, а то уж весь род всколыхнул вспять от себя. Ну и натворил ты своими желаниями чудес. Ну и ну. Ничего не скажешь, утопил всех до одного зачем-то. – Я только добро содеял. – Да что ты? Предки в гробах перевернулись аж. Поспать спокойно, и то не дал. – Да как же? Я только доброе вещал им. – А что ж ты вещал? – Многое. А более того, зерна много. – И сколько? – Тонн 80 в день и аршин на платье маме. – Чего аршин? – Материи, конечно. – А ей земли намерили, на смерть. – Почему? – Ты не указал чего дать-то. Аршинами-то у нас на Земле, ее и меряют, а материю локтями. Бедная мама. – Ой, я все напутал. И за сына забыл попросить. – Ну что ж ты опростоволосился, дружок? Что ж тебя так алчность заела, что пришлось у предков отнять все, в твоем роду-то? Странный ты какой-то. Сыну богиню пожалел в жены, предкам хорошей жизни сытной пожалел тоже, а вот мышкам пяток не пожалел отдать. Вот народ у меня дремучий. Ну ладно, иди. Попытаюсь исправить что-либо к улучшению для тебя и сына твоего румяного да прекрасного. И исчез. На следующий день приехал старик из старого поселения к ним и рассказал историю событий, что происходили по отъезду их семьи: - Вот иду я по селу, а за забором дома Ваниги усопшей, стоит Беня и обирает яблоню дотла. Я и говорю ему, чего товар рвешь? – Да он ведь никому не нужен. – Как это никому? А мне? – А ты-то тут при чем? – Я дед ее, а ты никто. – А тогда, я и тебя убью ножом этим же. – Ты что ль убивец-то треклятый? – Да, конечно я , а кто ж еще. Да только мать моя перевесила криком своим его, убийство это, на того, кто мне дорогу в любви перешел, да в уюте скоростном. – Да каком уюте? У них изба-то и была только. – Да, но она и была нужна мне и маме моей. Мы ее и заняли. Теперь это мой садик. И я отсюда никуда не уеду. – Так ведь яблони эти я сажал в детстве ее. Вот этой яблоне столько же лет, сколько Ваниге должно исполниться ныне. А это 20. – У, какая старая стала. – Да где стала-то? Нет ведь ее, убивец страшный, изувер кошмарный. – Да нет. Я-то что? Вот брат мой младший, тот чистый убивец. Хлебом не корми, только дай прикончить кого. – А где же он? – В Болгари промышляет, во порту. Богатства накопил немерено, но с ним опасно. Он и своих пришить может за монетку одну. – Жаден, стало быть. – И да, и нет. – Как это? – Да, потому как это, так и есть, а нет, потому что я сам такой же, как и он жадный. И мама моя такая же, как и мы все. А папа с нами не живет давно, из-за оспы. Бросили мы его по его болезни, и делу конец. – Да разве так бросают? Лечить же надобно его было. Нет, у нас так не принято. Брат хотел добить, но мать не позволила. Сказала, сам дойдет, отец все ж. Жаль его. Столько сладости принес. Пусть так дотлеет. – И что, дотлел? – Нет, его убили за обворовывание сюртука кого-то важного. Вишь, взгляд уже был не точный после болезни. – Понято, ну я пошел. – Куда ты без яблок-то, бери. А сам нож туда вложил, но я выскочил. Неподалеку телега чья-то стояла. Прыгнул я в нее, и утек к вам с рассказом-то этим. И что ты от меня-то хочешь? – Как что? Давай мстить за всю горечную петлю, в которую он нас вогнал. Да и миру чище будет, без такого живоглота жуткого, что даже оту своего не зажалил. Игнат встал, подумал, и сказал: - Ну что ж, месть так месть. План-то есть у меня уже. Думаю, на рассвете тронемся. А теперь спать давай. – А план-то какой? – Поведаю по пути. Поехали они на рассвете в путь, а колесо у телеги на полпути отвалилось, и встали они на починку, с речкой рядом. Рыбу ловят, зайцев стреляют из лука, да к дружке ночью жмутся от холода, потому, как осенью холодной это было. Игнат ворчит: - Вишь, Велес не дает на приступ идти ныне. Верно дед? – Нет, не верно. Надо дело делать, делаем. Колесо починим и поедем. И ты не дрогни, а то так и будешь в заспанных ходить, а убивец на свободе радость будет иметь. Давай, занимай свои места. Это я теперь такой смелый, а ранее тоже бездарь был, вот и остался без штанишек раскрашенных, да дома свойского. Понял, тугодум. Бери всю силу свою и мощь, и месть наша будет страшна. Истреби тех, кто дитя твое ненаглядное инвалидом содеял, да тебя выжил из горницы своей, да зажил там сам по- хлевски, ка свинья поганая. Ходит Илия и радуется. Семья его зажила прекрасно. И огород обработан, и поля ухожены, и урожай немеряный в этом году был. И в том тоже. Вот, что вы врагу оставили, а сами бьетесь из последних сил, а земелька-то не объезжена, да не распахана толком. Откуда ж тут урожаю быть, ежели коров-то нету. Навоза-то нет под удобрение-то. Что ж ты там с голоду пухнешь? А главное, за что? – Да виновен я. – В чем? – Да так, кое-что во времени протянул, да пожалел кое-что, вот и потянулись события таковые. – Ну ладно, главное осознал. – Так ведь и вы виновны. – Что это еще за вина? – А присуха, на моего сына содеянная от вашего двора. – Как присуха? Что ты? – Да так. Я вошел, да чуть не упал, рядом с тазом этим, с кровушкой внучки твоей, из-под низу-то. Что б уж аж в кровь вошло делали-то. Во как. – Ты дурень что ли? Они корову резали в этот день, что перестала молоко давать позапрошлую пятницу. – Ну, не ведаю, а только Велес мне так сказывал, вот и все. Может, по-другому содеяно было. – А да, помню. В хороводе она к нему прыгнула в пару-то нежданно для него, и шепнула чтой-то. Вот, после этого, он на нее внимание и обратил. И сунула куколку какую-то странную, как будто безобразную, а как будто и нет, как клоун чего-то просящий. А что тут такого? Крепче любил бы, да и только. – Ты что дед? Велес это за грех держит. – Ах вот как? – Да я ж не ведал, уж прости. А что, до сих пор боль мучает любви-то? – Да, конечно. Жаль его, жутчайше, аж плакать хотса, но нельзя, и так парню не свезло в жизни этой. Я дурень достался, ота его поганое. Так-то вот. Всех устроил, а его не смог, из-за красоты ее несметной и могучей. – Кого красоты? – А вот кого. И вытащил рисунок, с ликом Офелии. – А, так это мы все ее любим, что ж такого-то? – А то такого-то, что время я затягивал, хотел сам с нею быть, да для сына жалел счастья-то. Вот мы с тобой и в говне, дружок. – Да, не позавидуешь нам бездарям кормчим, без кормы. Ну ладно, спи давай. Завтра уж увидишься с ней, но не заглядывайся на нее, а то дело сорвем. На следующий день они прибыли в старое поселение. Беня стоя у крыльца испражнялся, подпоясанный веревкой, на которой вешал несчастных, и нож торчал за поясом. Старик Филимон подкрался к нему сзади, и ударил мотыгой по голове, расколов ему голову пополам. Беню охватили судороги, и умирал он минут 20. Мать его вышла посмотреть, где сын. Она встала на крыльце, и подбоченясь стала ругать его, на своем языке, за то, что он напился. Филимон залез в окно горницы, и вышел за ней, нанеся тот же удар и Фении. Умирала она также, но быстрей, так как старик нанес ей еще один удар по груди. Из нее посыпались золотые изделия. Их оказалось очень много. Все награбленное ею и сыном она носила на себе. Там же были и кошельки с золотом. Все это они быстро поделили поровну, и направились к дому Игната. Там они сделали вид, что поджигают усадьбу, и все обитатели выбежали наружу. Таким образом они обнаружили участников избиения Хори и выселения семьи Игната. Это были отец семейства Илия и его отец. Пока Игнат отвлекал их угрозой поджога, Филимон проделал с ними тоже, что и с предыдущей парой. Далее, Игнат всех выгнал вон из своего дома, заселившись сам, по праву хозяина. На этом мстители не остановились, а пошли порубать остальных виновных. Нашли каждого, и наказали так же. Всего было уничтожено ими 8 человек. После этого они собрали всех жителей от мала до велика, и Филимон рассказал о признании Бени, в чем и поклялся. Многие закипели говоря, что и так понятно было, что вы не виновны. Не надо было вам уезжать. А Игнат сказал, что не по своей воле они отбыли. Это был изгон. И произнес речь: - Я други, не против вас всех, но желаю содеять собственную волю здесь, которая не будет беззаконием. И жить будет здесь спокойно и светло. А посему, я объявляю себя на земле, данной мне предками моими, князем Суромским. От ныне и во веки веков. После этого, все отвернулись от него, но не Филимон. Он назвал себя гужевым у князя Игната Суромского. И первое, что они сделали, ввели закон о неприкосновенности граждан данного княжества. Все дела разбирать от ныне будет суд, состоящий из самых правдивых и чистых. Далее делал он, как дед его Данила. Набрал воинов в дружину, выдал им латы и доспехи, взял их на довольствие. Отец не хотел этим заниматься, пуская дела на самотек, так он продолжил дело деда. И оно пошло успешно. И уже за родными послал дружину, во главе с Филимоном. Многие этому были рады, так как теперь княжество встало под один порядок. Хаос и бестолковость ведения хозяйства прекратились.

И веселье доброе настало в княжестве, и житие с семейным счастьем для всех. И только Офелия ходила одна без пары. А шел уж ей двадцатый год. В те времена старины глубокой, считался этот возраст крайним. Еще пару лет и никому не нужна, старая для соития-то. Сватались к ней молодцы, да каждый день по трое, а она все Хори ждала в супруги-то. А он уж молодцом ходил, исцеленный заезжей целительницей и ведуньей огромного размера. Сама она сидела всегда, подвернув ноги калачиком под обширным юбом. (юбкой) Во всех округах знавали ее, да благодарили за помощь спелую. Стали бабы да девки талисман с нее шить, да вышивать, и на чан ставить с кипяточком с разнотравьем. Вот и появилась в каждом доме баба на чане, а в последствие сбор этот чаем стали называть, а чан чайником окрестили. И было это в 301 году. Дали боги здравие Хори Суромскому, и наказали этой лекарке, передать ему на словах, что должен он Офелии, богине всех разнообразий. Как поднимется, пусть идет с ней в паре, да угождает во всем. Иначе он не нужен на Земле. Не станет она, матушка, его задерживать и на час. Она и передала ему наказ громогласно, чтобы вся дворня слыхала. Хори встал потихоньку, поклонился на четыре стороны, и поклялся в исполнении наказа богов. Через два дня он стал потихоньку ходить, и выздоровел вовсе через месяц. Ходит по селению с девками, на гармонике играет, а об Офелии забыл, как будто. Зато отец его Игнат зачастил к ней в гости. Прийдет в ее терем, и заведет говор о несчастной любви его к ней, да о том, что деток хочет от нее иметь много. Сидит вечерами, и любуется на богиню-то. А та делами занимается. То пряжу прядет, то вышиванки разглаживает, то пеленки готовит с одежкою для деток будущих. Вот пришел он однажды, и говорит: - Ну что, люба моя ненаглядная, выходи за меня. Мочи уж нет терпеть. Кабы мне с ума-то не спятить от такой красоты невероятностной. А она уж и падать стала от него, да он ее и поймал. Держит в руках-то, дует на нее, а тут жена его входит, и нет бы помощь оказать, а она проклятье наслала. Ей и вовсе худо стало. Игнат за лекаркой побежал, со словами: - Замолчи, дурная бестия. Не видишь, плохо ей. – Да пусть хоть подохнет. Надоела мне здесь. На красоту мужа моего позарилась? Околдовала? И взяла нож, и уж замах сделала над грудью ее, да только не смогла осуществить убийство это, так как дверь распахнулась и вошел медведь огромный в горницу. Его Офелия с малого растила, да молоком выпаивала два года. А нашла она его в чащобе густой леса ближайшего. Один он крошкой-то слонялся, да ветки грыз от голода. Услышала она рык медвежонка, взяла на руки, и принесла в терем. С тех пор это стал и его дом. Увидел Миша, что маме его, так он Офелию мнил, грозит опасность от руки Дунии, чужой колдуньи черной, и бросился на нее. А та стала орать нечеловеческим визгливым голосом. Офелия и очнулась: - Мишенька, не надо, отойди. Пусть уйдет с ножом этим. Миша отошел, а Дуния стремглав выбежала на околицу с воем и криком: - Рубить ее надо, колдунья она. Рубить ее надо. Тут прибежал князь Игнат Суромский с лекарем, а Миша на них зарычал. Офелия сказала: - Миша, это помощь. Миша лег у ее ног, а она села на лавку. Игнат постоял с минуту, и стал кукарекать петухом, прошелся по-петушиному, а затем присел, как бы яйцо снести захотел. Богине впору снова в обморок падать. А лекарь не поймет кого лечить-то, к кому бросаться. А Игнат бормочет: - Ее, конечно-ть, ее ко-ко-ко-ко-ко-ко-ко. Фшить, фшить. И голову выставляет по-петушиному часто, аж кадык ходуном ходит. Лекарь вспотел от страха-то, да и сбежал в ужасе. А Игнат сообщил: - Ты дочка не бойся меня, я просто заколдованный. Я не всегда такой, а только с тобой. Жена так содеяла чудно да складно для себя самой, чтобы ты меня боялась. – Я тебя не боюсь, и никогда не буду бояться. Более того, по нраву ты мне, и как отец, и как муж бы. Хороший ты, да только невозможен наш брак, и ты знаешь об этом. – Прошу тебя дочка, уж излюблю тебя, зацелую, изнежу. На пьедестале будешь сидеть, на троне. Ласки будут и нежности тебе в подарок только. – Да нет, Игнашик, не выйдет у нас ничего. Ты слишком мнения о себе великого, а я не менее. Сладу не будет. – Буду, яки пес у тебя под ногами валяться, и ждать твоего указа. – Ну вот первый указ тогда. Иди к жене свое, и скажи ей, что за грех убийства меня, который ею готовился, умрет она от своего же ножа сама. – Нет, это я не могу. Как я убью мать своих детей? А ты мне еще даже не жена. Уж прости родная, невозможно это. – Ну вот и проверила я тебя. Не нужно мне было это убийство, а нужно было, чтобы ты встал, с решимостью это содеять. Но этого не состоялось. – Да нет, но другое-то я выполню. Ко-ко-ко-ко-ко. – Хорошо. Вымети пол в горнице, а то твоя жена здесь насорила чем-то. – Да что ты? Помилуй. Как же я, князь по званию сызмальства, подметать стану? Неопрятно это. Однако, вспомнив обещание, стал ходить петушком, и клевать разбросанную вату. Офелии стало не по себе. Она взяла Мишу, и вышла во двор. Игнат, с ватой во рту покудахтал за ней. Хори с друзьями караулил возле ворот, и увидя отца расхохотался: - Ота, ты здесь вовсе дураком стал. Уж и ватку из-под ее кровки-то снизу таскаешь во рту. Друзья в страхе сказали: - Ты что? Разве можно так с отцом? Это же мать твоя его и тебя заколдовала. Вы же стали дурачками. – Ну отец – видно, а я-то чем в дураках хожу? – А тем, что знахарка ясно сказывала объединиться в дружбе семьи с богиней нашей, вот этой вот. А ты и сам не женишься на ней и другим не даешь. Я тоже князь добрый, хороший и род у нас чистый, а уж четыре раза она не приняла меня по сватовству. – И я тоже. Морду бы тебе намылить за это. Вот ходим мы без пар и на других жениться не можем, а ты здесь кочевряжишься, да ота оскорбляешь, вместо лечения-то его чистого. Вот тебя-то он вылечил, а ты свин и не будем мы с тобою более дружны. Враги мы теперь, знай об этом, понял? – Да, и что с того. Как хочу, так и буду, и вон пошли. – Э, нет. Мы уйдем, а ты с Офочкой набедокуришь, поди. И стали ждать, когда Суромские уберутся. А тут из-за угла выехал на вороном коне, польский княжич с дружиной. Подъехал ближе, и сходу предложил руку и сердце Офелии. Выглядел он чудесно, и глядел ласково так, что сердце заиграло. И сказал он: - Был я в ваших лесах на охоте неоднократно, и видел тебя с мишкой этим молоденьким на прогулке. То ягоды соберешь, то грибы, и любо-дорого на тебя смотреть, дорогая моя. Лучшая в мире ты для меня. Поедем со мною. – А где ж ты живешь, сокол ясный? – В берегах поле, а широких раздольях и колосистых имениях, имя коим Польна. – А хорошо ли там? – А как у вас же на родине. Рядом ведь это. Видишь вон тот лесок, подле ручья? Это и есть граница. – Я согласна. Он обрадовался и спешился. – Зовут меня пан Вельям. – А меня Офелия. – Ну поехали Офочка. Мишка сам добредет, наверное. – Да и я сама дойду, вот только мешки нужно погрузить на обоз мой. – А что за мешки? – С казной моей наследственной, что мне тятя передал по наследству. – Ну неси их сюда. – Их нельзя так нести, они не малые. – А какие? – Как для пшена. – И сколько их? – 10. – Ты не обсчиталась, милая? – Нет. Я дочь князя Ухо, что в предгорье княжит повсюду. Знаю таких. Так ты та, кою изгнали из дома? – Да. – За что? – Мать просила отдать ей мою красоту, а я не согласная была, потому как – это и есть я сама. А себя я не могу губить. – Ну и мама, просто стервь. – Да как же она это видела, кожу что ль сорвала б? – Я не ведаю, а только папа заплакал, и выгнал ее тоже. Затем собрал мне имущество, и отправил жить вольно, где захочу. – Почему ни при нем? – Потому, что следующая, по его мнению, будет вести себя так же. – А это не родная мама была? – Нет, родная в родах умерла. – С тобой? – Нет. С братом. Мне тогда уже было 8. – Как же ты должна была жить одна? – А, когда одна, тогда уж 15. – А, понял. – Значит, не выгоняли тебя, маму выгнал чужую. Да, я понял теперь. Трудно без родной матери жить, но надо. Ну, пойдем потихоньку. – Да, пойдем. За время разговора дружина Вельяма перенесла имущество Офелии в ее повозку, которая походила на огромную, резную да золоченую карету. Миша, слегка ленивый, взгромоздился туда же. Мужчины в изумлении стояли молча, но как только Офелия тронулась в путь, все на перебой закричали: - Офочка, останься. Я люблю тебя. Я не буду более ходить петухом. Я благоразумным буду. Ко-ко-ко-ко-ко. Другие стонали, и кричали тоже самое. Пока шли, к этим несчастным присоединилось еще десятка два. И даже бык замычал и пошел следом. Многие заплакали, прощаясь со своей любимицей. Вельям был шокирован этим и удивлен до крайности. А Хори упал в обморок. Он остался лежать на дороге. Прибежала его мать, и стала с проклятьями поднимать его. И вдруг увидела, что он мертв. Она взяла его тело, и стала проводить обряд оживления, но у нее ничего не выходило. Тогда она тонкими телами нырнула в него, чтобы вдохновить к жизни. А Хори всосал в себя мать целиком, а ее мертвое тело отбросил, и пошел домой плакать дальше.

Дошли до замка благополучно, и объявили его родителям об их союзе. Но мама не обрадовалась видя, как папа смотрит на невестку, и с каким воодушевлением он дарит ей ожерелье за ожерельем, которые принадлежали его матери. Людвиг влюбился сразу, признавшись в этом при всех: - Я люблю тебя, дорогая. Вот и все. Я готов на тебе жениться. – Как же можно? У тебя же есть жена и она рядом. – Да, но я не в силах не любить тебя, и разойдусь с Катокой. – Я не могу. Мы уже договорились с Вельямом. – Да ведь у него есть подружка среди слуг, и они любят друг друга. Вельям взбеленился: - Простите пан, я вас не пойму ныне. Вы жених или я. Мама, что же вы молчите? Защищайте себя, ну и меня тоже. – Я пока не могу осознать, что это происходит со мной. Ты влюбился в ту, что является женой сына? – Да, к счастью, это так. Я ведь тебя ни любил никогда. У нас брак по долгу был, ну и конечно, не без греха от твоего отца, который солгал, что я уже овладел тобой до брака. Поймали в сети вы меня. Вот и мучаюсь всю жизнь, без надежды на любовь и ласку от такой, как она, возлюбленная моя. Ну видно мучится придется дальше. – Таких, как ты папа навалом. Там ее отряд любящих провожал, и плакала и стенали, аж тошно стало. Как будто в последний раз. – Я бы и сам умер, с такой красотой расстаться. Каких же ты кровей, дочка? – Королева. Послышался общий ох, но Вельям рассказал об уходе из отчего дома, но не рассказал о богатстве, которое она привезла с собой, и все стали проще относиться к Офелии. На следующий день она поинтересовалась, где будет храниться ее казна. Людвиг нахмурил брови и строго посмотрел на сына. И он сознался, что в приданое ее отец выдал 10 мешков золота, а каких не сказал. Отец спросил: - А велики ли мешки? – Он сказал с ноготь и засмеялся. Мать заплакала, так как казна у них таяла. Тогда Офелия приказала внести их в зал. Вельям отказал, сказав нет. Офелия взяла Людвига за руку, и повела в конюшню, куда указал Вельям, но там ничего не было. – Что ж, они так малы? – Нет, это сын твой вор. Каждый из них такой же. И показала на мешок картофеля. Людвиг велел арестовать сына со словами: - Я не позволю грабить принцессу, которая доверилась тебе, и пришла к нам по доверию. Это гадко и неблагородно. – Ты велел, я привез ее. Что я маме скажу тогда, что она нищая? – Да, так и скажи. Это же ты на скачках проиграл деньги, не я. А свои ошибки надо исправлять самому, а не за счет ограбления невест. Это гадко. Ужас какой, и закрыл лицо руками. Неужели у меня такой сын, как и его мать, немерено жадные и топкие в себе? Никакого благородства. Аж страшно. Есть у тебя хоть жилка моя? – А зачем же ты ее велел привести, если ты такой благородный? – Я же сказал, что полюбил ее, увидя в лесу. Офелия вспомнила, когда видела его: - Так это ты был Людвиг в черной шляпе с перышком, на коне в яблоках? – Да, дорогая. Я, я. Люблю тебя с тех пор, и не понял, что за свадьба у вас. Это ты у сына спроси. Он же мне предложение сделал, при всем честном народе, и не от тебя, а от себя самого, хотя ты мне люб более. И Людвиг сказал: - Пусть подавится этим золотом. Пойдем вместе по жизни. Взял за руку и повел в спальню. Офелия обернулась птицей и улетела: - Я не прийду, пока все золото не будет на месте. Оно отца моего. Не для Вельяма он собирал его. Людвиг испуганно заморгал глазами, а его сын глупо уселся на пол, расставив ноги. Людвиг произнес: - Она волшебная птица. Как же я ее люблю. И пошел искать мешки. Гужевой подсказал, что стасканы они были к любовнице Вельяма Бусе, которая с радости с ума сошла, и запела во все горло прямо на площади. Да песня какая-то отвратная была, типа

Я любили с ним долбаться,

И на звезды любоваться.

А он мыло мне привез,

На, отмой с себя навоз.

Мы на сене кувыркались,

Словно мыши во дерьме,

И на нас все зайцы срались,

А один наклал вослед.

Я и ты, мы оба дурни,

У которых нет мозгов.

И иначе было б гурно

На плетне твоей беленкой,

Покормить моих орлов.

Вот и все, что она умеет, и на что способна. За что он ее любит, неизвестно. Думаю, что присушила она его, эта дура, польского разлива. Людвиг заплакал: - Единственный сын. Неужели такой конец у меня страшный? Не любви, не радости, не воли жены ненавистной. А еще и сын чокнулся на оголтелой простушке, которой даже доброе слово непонятно, я уж не говорю о чистоте. Так он стоял и плакал. Вдруг перед ним появилась Офелия, и погладила его по голове. Он вздрогнул: - Милая, это ты? – Да. Я нашла золото, но только половину. Мешки набили сеном, а сверху положили монеты, где-то на четверть. Всего мешков, 10. – Я найду дорогая. Я счастлив, что ты со мной. Это все, что мне необходимо в этой жизни. И я знаю, что мы с тобой будем счастливы. Офелия повела Людвига в спальню Вельяма, где они и нашли все приданое ее, уже рассыпанное по огромным дорожным ларцам ларцам. Там же стоял ларец с казной Людвига, который был завернут в его же одеяло. Людвигу стало настолько плохо, что он осел и не мог двигаться дальше. Офелия позвала стражу, которая привела Вельяма к отцу. Далее он изгнал его и жену из дома, подписав указ об этом. Они вдвоем побрели домой к его любовнице, которая сидела на крыльце и плакала. Там они узнали, что мешки с сеном и золотом тоже забрали. Мать сказала: - Не горюйте, у меня есть состояние. Это мое приданое, которое я так и не отдала твоему отцу. И они уехали навсегда на земли племен Схочи. (Чехия)

Освободившись от этой воровской гильдии, Офелия и Людвиг, красавец невероятный, предприняли несколько программ, по улучшению своих земель и участи народа, а затем стали улучшать свое здоровье. Офелия вздрагивала по ночам, а Людвиг начал заикаться. И спасала их только любовь друг к другу. И, как плод этой любви, появилась маленькая дочка. Людвиг от радости объявил государственный праздник. Отец Офелии Ура, прислал с голубем поздравление. Но сам он был не весел, так как сын его, упав с коня, расшибся и умер. И остался он в одиночестве. Утешение свое он находил только в девице, которую встретил по дороге на воды исцелений, и полюбил ее.

На этом сон Прохора прекратился. Он открыл глаза, и увидел заплаканное лицо целительницы. Он схватил ее, и потянул в постель, дабы не упустить хотя бы это. Но она высвободилась, и сказала, что он должен сначала разобраться в себе, так как за богинь такой величины прощения не бывает. Он тоже заплакал, так как понял, что эти жизни были на самом деле, и узнал кто есть кто. Узнал, что он Хори, а Офелия Феодосия, и понял, что виноват перед ней. Но мама с ота у него другие ныне. В Вельяме он узнал Эстебальда, а в Людвиге он узнал того поляка, которому Феочка отказала в супружестве, поссорившись с Евсеем. И понял, что возможно он был прав. Судьба как-то сама сводит людей и богов, для осуществления каких-то планов. И если отказать ей, она может и не осуществиться. Плакал он плакал и снова уснул. И ему приснился следующий сон.

Глава 9

Второй сон Прохора.

И приснилось ему, горемычному, как он едет в татарских хоровод не потому, что он их любит, а потому, что есть там прекрасная мадонна, которая ему симпатию дарит. И выходит он во чисто поле к любимой своей, а за ней движется ее отец со своею дружиною бойкой, да на лихих конях, с копытами жесткими. Но не на него они едут, а на нее. И будут они песню петь да стихи слагать все вместе, а не топтать ее, яко бы. А на самом деле, она знала, что будет ей лихо, потому как отец ее, тоже был влюблен в нее, как муж. И это странно всем было, что даже уют в доме потерялся, и дети возненавидели ее за красоту ее дивную, и за косу длинную. А она, бедняжка бегала от него и плакала, как будто на сносях уже была, но видно под сарафаном не было. Вот и жгуче настало в жизни ее и терпко. Тот, кто любит, рядом бродит без преклонности, а ненавистный с нею тешится. А мать плачет ежедневно, да мужа проклинает, теперь уже ненавистного. Объяснила она детям, что дочка ее старшая не виновна, а виновен их папа. А они сказали, что пусть косу отрежет, в ней вся красота ее прячется. Мать ночью и отхватила ей косу по плечи. Встала утром Марьюшка, а голова свободна от волос и коса ее богата рядышком, под боком у нее лежит. Заплакала она и к отцу пошла. Показала косу, и что волос мало на голове осталось. Подумал он, что она это сделала, на зло ему, чтобы разлюбил он ее, и стукнул виском об косяк. Упала она и дышать перестала. И вдруг увидел он, как из-под сарафана ножка появилась детская. Он и упал на пол, как подкошенный. Как глаза открыл, так жену позвал на помощь. Она ввалилась с топором. Когда увидела дитя, топор вывалился из ее рук, и отсек ей ногу. Она сильно закричала от боли, а муж не вынес ее крика и отсек ей голову этим же топором. Взяв ребенка, он вышел во двор омыть его. Там суетилась бабка, которая приходила с детьми посидеть. Увидев дитя, она схватила его, и прижала к себе так, чтобы девочка не дышала, поняв в чем дело, а он и ее убил за это, и понес ребенка пеленать. Сделав это, поднял он Марьюшку на руки, и увидел, что дышит еще она. Понес он ее к целителю новому, а он сказал: - Отойди от нее, там еще кто-то есть. Он отошел, и целитель достал еще одного ребенка, в пелену завернутого мальчика. И сказал он: - Этот счастливее будет, потому, как в робе рожден. Отец обрадовался, но и заплакал: - Что же мне делать с женою-то? И показал на Марьюшку. – Оставь мне, исцелю. Все одно, недели 2 ходить не будет, да грудь разрабатывать надобно. Что ж не готовили-то ее? Трудно будет кормить-то. – Прости Елеся, не до того было. – А до чего было? – Да жены дрались. – За чо? – Да за меня. – Вот, поубивали дружку, как бы. – Ты чо, разве бабы могут. Уж лучше молчи об этом, дурень. Даже слушать не желаю гадкую эту сторию твою об женах твоих. Все знают, что это дочь твоя. Вот, за чо ты ее ударил, тем паче с дитетками? Сумасбродничал поди? – Не, она на зло мне косу отрезала. – Вот дурень ты. Да нешто девка срежет сама себе красоту такую? – Не а. – То-то, не а. А, стало быть, кто ей навредил таково? – Моя жена Акулина, что в могилу полегла. Сама себя запорола топорищем острым, прямо в горнице. Видать подумала, что я ее на бойню зову и топор прихватила, и им же шарахнулась от неожиданности, увидев дитя. А вот на счет отца ты не прав. – Как это не прав. Я уж здесь год, все ведаю, поди. – Ну все, да не все. – Ну договаривай. – А что говорить-то? С другим она сношалася. А я ее в жены взял, не ведая, что она тяжелая уже. Увидел на третью неделю только, и то не сообразил, думал округлилась она, есть стала много. А мать ей в кустах сирени и молвит: - Ты, мол, не жри столько. Дитя раскормишь Мишино, который и так богатырь, как рожать-то будешь? Да и Проктор не поймет, откуда огроменный такой народился сын-то, да и думать станет от кого? Соображать надо. Я и в лужу упал, поскользнувшись. После этого, я замолчал, не гутарил год. Почему-то не хотелось, да и язык не ворочался. Подумали, я немой стал отчего-то. Через 7 месяцев родилась Марья, да так хороша, что я заговорил. Не ребенок, а игруша. Ну думаю, да бог с ним, нареку еще и своих. – А вдруг, все ж твоя? – Не, она копия Михася. Такая же стройная, высокая, с правильными чертами лика, как икона хороша. Вот я и решил ее второй взять. И вдруг они услышали слабый голос Марьи: - А что ж ты мне об этом не сказывал. Я ведь считала, что грех мы творим, и мучилась все это время. Ну какая из дочки жена? – Я виновен пред тобой во всем. Прости меня. Люблю тебя так, что мочи нет. Выживи за ради бога. – А толку-то что? Ты ж не защита мне, а убивец. – Нет, не думал я, что с силой получится. Думал крутану легонько за косу-то, а получилось задел об косяк. А у тебя дети родились. – А живы они? – Да. Сын у меня, что в рубашке родился, а твоя дочь, что без рубища полезла первой. Люблю я ее теперь и его тоже. Двое, красавцы невероятные. Правда Фекла думала задавить ее, но я не дал. Отнял детку, запеленал. В горнице лежит, плачет, наверное. – Ну принеси ее сюда. А сын где? – Да вот он лежит, рядом с тобою. Доволен, с мамой. Беги скорей, не дай бог дети что сделают с нею. Они меня ненавидят. – Бегу. Проктор убежал, а Марья стала сына глядеть, и наткнулась на родинку с буковками маленькими «Я сын бога, и я есть бог». Она заплакала от счастья. А лекарь стал ее успокаивать и лечить активно. Прежде всего, аккуратно и медленно начал править ей голову. Когда пришел с ребенком Проктор, она уже казалась целой, но не хватало маленького кусочка кости, и он побежал назад. А дети Акулины почти его растерли на угольях жарких, с проклятьями. Схватил он, что осталось, и передал Яриле. Тот был в шоке от такого отношения к сестре. – Да нешто она виновата в чем? Что за семья такая? Что за дети, бесы какие-то, не иначе. Как же ты их растил-то, зверенышей таких? Нельзя ей теперь туда возвращаться. – Знаю я, уедем с нею и детьми нашими. Я вошел, а они говорят: - Ныне будем соску деять из уголька-то сильного жаром-то. Вот пятеро их, а никого нет жалостного среди них. Орава чертей, таких же, как мать обманщица. Вот и все, что я могу сказать о них. – А сколько ж лет им? – Одному 2, одному 5, одному 10, другому 15 и 15 тоже. – Двойня что-ль? – Да, близняшки, как эти вот. – Но эти, думаю, другие будут по характеру, добрее. – Надо-ть думать. От такой матери чудной да доброй, только боги родятся. – Я тоже так думаю. – Только не обижай ее более, слово мне дай, как лекарю знатному. А кусочек я прижму конечно, но не ведаю, придется ли. – Авось сбудется. Лечил он Марью 8 недель, Проктор каждый день проведывал, да яства носил вкусные, что готовил сам. Она удивлена была, что умеет он так, да тонко иной раз, аж в весе прибавила. Лекарь аж воскликнул: - Марья, ты не ешь столько, раскормит он тебя, в ворота не пролезешь. Давай ополовиневай, да прекращай беляшики-то лопать. Уж не ведаю, кто ему все это готовит. Может нарочно, что б неприглядна стала. Она и прекратила кушать-то. А он злится стал. Мол, я деньги плачу за продукты-то, а ты брезгуешь. – Я не брезгаю, а не могу, потому что лежу пока. Как встану, двигаться начну, так и есть буду. – А, ну ладно-ть. Тогда я пока приходить не буду. Ну выздоравливай, пойду я. И ушел. На следующий день опять пришел, и тихо разговор начал: - Ну что дочка, где жить-то будем с тобою? – У меня. – А где это, у тебя? – В моей хате, на рубежности отца моего. – Какого отца? – Родного. Умер он в прошлом году, и хата осталась новая у него, только отстроенная. – И большая ли она? – Да, большая. Три залы. – И токмо? – Нет, еще светелок множество и сарай отдельный. – Да кто ж тебе отдаст-то такое богатство? – Он уже отдал. Завещал он мне терем этот, через отца своего милого моему сердцу, который все детство возился со мной. И сказки сказывал, и игры играл, и буквы учил, и мелодики. А как танцы, так и вовсе вместе со мною отплясывал. Жаль не знала я, что родной он мне и любимый. Но он жив и здоров, только немного покосился от горя потери сына. Проктор заплакал. – Это ведь я его кокнул нечаянно, в пылу-то. Выговор он пришел мне делать за тебя-то, я и не сдержался вовсе. Надо быть содеяней в тепло, а я огненный дурень. Ярило отодвинулся от Проктора. Ему стало не по себе от лиха такого, что ходит по пятам за ним. Вроде пригожий с виду, а за собою смерть сеет, да близким самым и невиновным. Марья похлебала уху, и внезапно уснула. – Что это с ней? – Отравил ты ее, поди. – Как отравил? Я уху принес, что жинка сготовила. – Ах, уже жинка? – Ах да, забыл сказать, что обженился я с молодой ткачихой, у которой все в железных рукавицах, и я, и дети, и даже слуги, да и армия моя тоже. Вмиг взяла в оборот. Вот так держит всех в кулаке. И радостно показал кулак. Ярило молча встал, и начал готовить противоядие, поскольку понял, что наследство ее отца, заберет Проктор себе не раздумывая. А что с детьми этими будет и с дедушкой Марьи и подумать страшно. А Проктор ушел навеселе, прищелкивая языком. Ярило три недели выпестовал Марьюшку, да соседку попросил молоко сдаивать для деток малых. Так что пришлось ему троих выпестовать, и маму, и деток, которых полюбил несметно. А соседка растрепала всем то, что с Марьей несчастье за несчастьем происходит. Вот и молоко покончалось, якобы. Мол, что за мать проклятая какая-то. Уж и прокормить детей сиськами не может. Вот, мол расплата для нее за то, что с матерью из-за ее мужа билася, да дралась нещадно. Лекарь, как услышал такую жуть, так и прекратил к ней ходить. Пошел к другой, а та тоже самое несет, да еще и с проклятьями. Ярило плюнул на нее, и сказал: - Сплетни вы все мастера сочинять, а вот помощи от вас нет никому. Что за народ здешний? Гадкий какой-то. – Да ведь это он нам сказывает, Проктор. А мы ему верим, потому, как чудесен он и красив. И жинку нашел красивую, а не эту балду, что детей под кустом находит, и в дом прет. Вот дура-то. Лекарь понял, что Проктор пакостник еще тот, и не надо доверять ему вовсе. А вскоре прибежал и он. Увидел Марью, которая лежала едва дыша, потеряв в весе наполовину, и забрался на нее, пока Ярило в хлев ходил, поросятам дать. Вернулся он, а Проктор уж с нее слезает, а Марья плачет и повторяет: - Ты и мертвую меня будешь иметь? – А чо бы нет. Хороша ведь, все одно, да и люблю я тебя ныне более, чем ранее. Вот что я осознал, и никакая другая мне не нужна. Разведусь я с ней. – А она не умерла разве? – Кто? – Мама-то? – Не, мама-то умерла. Я про новую жену гутарю. Что, тебе никто не сказывал? Свадьба ведь была пышная, на всю округу. Марья отключилась сразу. Ярило сел за столик маленький, и написал все истории эти в участок, с подтверждением ран и отравлений. Через сутки явились к нему стажеры (воины внутреннего порядка), и покланялись глубоко, так как знали о происшествиях, а добраться до сути не могли. Как будто все шито-крыто. Увидели бедную Марью, ее деток малых, красавца Ярило, уставшего и измотанного за это время, и поехали арестовывать Проктора, но дома не нашли. Соседи указали, что живет он теперь в новом доме, который строил его друг, и оставил ему в наследство, вместе с дедом, правда. А дед перебрался тайком к лекарю, да не показывался на людях, дабы Проктор его не убил. Выходил только ночью подышать воздухом. Вошли они в новый дом, и увидели сцену, от которой тошно стало. Сидит жена его новая, до нога раздетая, да к стулу привязанная ремнем жестким, а Проктор стоит перед ней в одежде, и сует ей в рот огромную морковь, с песком да грязью, да так, что у нее кровь уж хлещет из горла. Да приговаривает: - На, на, потренируйся, а затем и научишься кое-что другое исполнять по приказу моему по четвергам да пятницам, а по субботам, так дважды. Не дебилов же от тебя, да церберов иметь в детях-то. Давай, давай, попей кое чего еще. Жену-то мою ты отравила сука, вот и мучайся теперь сама всю жизнь, заместо нее-то, скотина. И дети мои там, и она там, в лекарне-то, а ты вот у меня в добрых женах ходишь сволочь. Только вынул он морковь, а она и выпалила: - Я ж готовила, как ты велел, а отраву-то ты сыпал. Я думала, соли мало. – Ах так, и нанес ей удар по груди. – Ты что, вовсе с ума сошел? Что на тебя нашло? Ведь по любви все было. – Было да сплыло. Люблю я ее, а не тебя. Тобой так, нишу закрыл, покамест болела она. А ты убирайся вон отсель немедля после, конечно, этого. – Чего? – Моего конца. – Ты что не видишь, я вся в крови. – Вижу, а не надо было меня присушивать, я бы и пологий был, а так не честь одна от вас, от баб-то. – Ну дай, хоть рот умою. – Так сойдет, делай давай. – Не пойму только, зачем тебе насилие? Я бы и так содеяла все, по любви. – Какой любви, ха-ха-ха, вот дура-то. У меня любовь одна только, к Марьюшке моей и к детям ее. – И ничо я не деяла, не присушивала тебя. – Врешь собака. Ходил я к Алексевне, так она сказывала, что до гробовой доски аж присушила, а она иное сказывать не будет, да и отсушила она тебя. – Вот гадина. Я ей 10 целковых отдала, чтобы Марью от тебя отодвинуть, а тебя притянуть, а я ей только 8 дал, но пришел с ножиком, и пальчик только один отрезал ей на ноге, и сразу все содеяла, как мне и надо было. Тут вошли в горницу стажеры, которые все это наблюдали из сеней, и арестовали обоих, а за одно и Алексевну. Так и повели ее голой, а его со стоячим концом, на смех всем. А он орал: - Кто здал меня? Отвечай немедля орел вонючий. Да лекарь небось, знаю я. Сам небось влюбился в жену мою сладкую, и мурыжит ее там, в лекарне. – Дай ему Фома для ума, да так, чтобы стручок его загнулся, да по бабам боле не хаживал, а то смрад один, да кровушка льется, после его посещений баб-то несчастных. Вот так воин, только с бабами-то и воюет видать, всю жизнь-то, вот этим говном-то утлым своим размахивая. Скоко он у тебя вершков-то, 7 аль 8? И оба захохотали. – А что, мал нешто? Норма вроде. – Была, ответил Кузьма, и двинул ему в пах так, что он упал и потерял сознание. Очнувшись, стручка своего он уж не нашел. Оказался он внутри. Фома сказал: - Вот и евнухом стал, теперь все покойно будет. Это на первый раз, а на второй раз будут глаза, чтобы на баб мене пялился, а более рукоделием занимался. Ну а на третий, голова с плеч. Понял, придурок? – Да, я спокоен. – Еще бы, только цицкни. Да, и лекаря, с его женой и детьми не трожь, не виновны они. Мы давно тебя ищем, еще с того семестра, когда ты Хана Батыра, в землю живым закопал, выколов ему глаза, при этом войной, не ходя на него. Да ограбил его, вызвав войны несметные, да нападения жутчайшие на села, да на людей честных. Б буду, убью его когда-нибудь. Сколько ж люду-то погибло из-за этого стервеца проклятого, а он здесь ходит покойненько, да х-ком своим вертит, поганец эдакий. Вы не поняли, там моя жена. Не, твоя вот. Все подтвердили, что свадьба была, а та, так дочь, да и староват ты для нее, да и не заслужил вовсе красоту такую иметь. А честно, уж даже и не ведаю, чем ты ее лакомил. Размеру-то там нет, ну уж и не будет вовсе да навсегда. Это те не с бабами бороться, да топорами рубить, да об стенки бивать. Разума да силы здесь не надо. Завтра чтобы к себе переехал, а она к себе. И что б духу ее там е было, да и твоего тоже. С кем дети твои? – Ни с кем, одни. Я их боюсь, они убить могут. – В папашу знать пошли, да и в мамашу поди тоже, дочкам косы рубить на осмеяние. И глупо, и пакостно. Вот кто бы еще ее в жены взял, кабы не лекарь. Добрый он человек. – Ан и нет. – Что так? – На дом он ее позарился, вот что. – Да это ты позарился, не позаботившись о семье своей, а он как раз в заботах весь о них, да сам едва передвигается уже с детьми-то малыми. – А что с ними? Спят и спят. – Да? Толь по ночам от голода пищат маненько. – Да у нее молока полно, пусть не брешет. – К то брешет? – Да Марья. – А мы у нее ничего и не спрашивали. – А как же вы узнали? – Что там узнавать-то? Ты ж отравил ее ядом, да еще с добавкою. Какой добавкою? – Ну ты ж поведал, что жена у тебя теперь новая. Понятно, что она уж и не надобна, с детями ее странными, с надписями «боги». И действительно, на кой лад чертям отцам, дети-боги? Для них добрый будет, как Ярило, который не станет мать кормящую, совместно с молоком ее, что детям положено на прокорм давать, ядом травить. – А чем же он их кормил? Своими что-ль? Фома развернулся, и палицей нанес Проктору сокрушительный удар по губам, после чего он уже мало что соображал. – Лучше уж пускай и вовсе соображения не имеет, раз дурень такой во веки. И они уехали оставив, якобы вдове Марье и ее двум сиротам огромную сумму денег, положенную по спискам, для этой категории, которой ей хватило на 12 лет. Кроме того, она вложила часть денег в хозяйство, которое стало приносить большой доход. Сон стал заканчиваться, но вдруг Прохор увидел ясную картинку, как он идет опять по полю, а на встречу идет не Марья, а Фусима. И страшно ему стало, что судьба его, находится в ее руках. И показалась она ему Проктором, который судьбы-то и губит. Встал он и сказал: - Отдай судьбу мою и Марью. – Я не могу, уже работа сделана. – Ты дура вовсе. Да там вовсе ничего не сходится. Какая это работа. Везде твоя рожа только. – Ну и хорошо, у нас завтра свадьба. – Не, я не пойду. – А я уже на тебе посидела, пока ты спал и сперму выдоила для зачатья. – Ну и зачинай, а я уеду к Марье своей, которую тогда не дождался. – Почему? Дождался. – Так ведь она с лекарем осталась. – Только на год. Убил он его потом. – Кто? – Проктор. – Ну а я здесь при чем? – А ты ее увез. – Куда? Да сюда же. За моря, голову лечить, причем к моей прабабке. – Ну не ври. – Ну смотри дальше. И усыпила его.

Глава 10

Третий сон Прохора.

И увидел Проша роскошный сад, в котором он и его возлюбленная, которая больше была похожа на рысь, что прыжками достает до веток деревьев, резвятся в пальмовой роще. А дома у него плачет Марья, теряя надежду на крепость семьи. И он не скрывает этой связи, что удручает ее окончательно. На нем весит какая-то связка цветов, которая давит на него, но и ласкает тоже. И он теряет связь со своей женой через это ожерелье, но не ведает об этом. И когда приходит домой, то снимает его, как тяжелую ношу, и тогда любит Марью. Тогда Прохор спросил у Тофки, рыси своей: - Что же мне делать? Днем я твой, а ночью Марьин? – А ты хочешь всегда быть моим? – Нет. Я бы хотел быть только с ней, но почему-то иду к тебе. И зачем это мне? Я, как глупый пес, который не знает причала стал, а ведь я боролся за него 3 года. – Ну и брось его. – А зачем бросать-то? У меня там дети и свои, и чужие, к которым я привык. – Ну и ладно, уйди тогда от меня. – Так отпусти меня. – Сними цветы, отпускаю. – Прохор снял ожерелье, которое каждый день набрасывала на него Тофка, и ушел к Марье, как он решил, насовсем. А был он уже у Тофки, не посещая Марью и детей, 8 месяцев, оставив их без помощи, так как семейные деньги хранились у него. Войдя в дом, он увидел сидящего в кресле молодого и красивейшего мужчину, который читал детям старинные сказания. Марья ткала полотно, похожее на рогожку, но мягкое из нитей лотоса. Затем она сняла его с поти (прядильный инструмент), и застелила им кровать. Прохор понял, что это чистейшая простынь, и завыл от зависти. Он стал выгонять мужчину, который взял топор, и бросил в него, защищая семью. Прохор упал, разбитый топором, а Жингл, новый муж Марьи, вынес его наружу, и похоронил в лесу. После этого Марья забеременела, и родила прекрасного ребенка, мальчика, которого Жингл назвал Фаер, из-за его огненной красоты и яркости. Муж устроил праздник, по случаю этого события, пригласив родных и друзей. Веселье длилось 3 дня. Марья утопала в цветах. А мама Жингла подарила ей золотое платье с белыми кружевами, которое оказалось ее свадебным. Они произнесла речь: - Я очень рада, что мой сын единственный так счастлив с тобой, что вспомнил о праздниках, и забыл о горе. Живите дружно, и будьте счастливы, как и ваши дети. Люблю вас обоих. И вот теперь, я скажу главное. Давно я копила сумму для этого дня, и вот она пригодилась. Бери сын, и выложила корзину золотых монет перед ним. Он поклонился маме, взял корзину, маму, всех детей и Марью, и закрыв дверь ее дома, ушел. Когда Марья попала в дом его матери, поняла, что он принц, который должен править страной, а значит и она тоже. Их одели в царские одежды, и украсили цветами, после чего короновали, надев причудливые короны. На всех детей надели диадемы, назвав их принцами и принцессами. Для Марьи все это происходило, как в сказке, так как она не подозревала о высочайшем положении Жингла. На следующий день Марья ушла в сад, собирать шелковицу, для пряжи, а мать его задала вопрос: - Какова кровь у Марьи? - Ну поговори с ней сама. – Она принцесса? Кто она и кто будут твои дети? Жингл подошел к Марье и спросил: - Как писать тебя в родовых списках? Она ответила: - Я принесу документ. Он взял корзину и ее под руку. Вошли они в зал, где сидел писарь. Она протянула бумагу, и писарь изумился. На трех языках было начертано, что Марья является княжеской дочерью, которая по выходу замуж будет особой неприкосновенной и торжественной, то есть великой княгиней, которая ведет свой рай на этой земле. Благословен ее путь и того, кто пойдет в паре с ней. Мать обрадовалась поняв, что это очень высокий уровень, хотя и спросила: - Что такое княгиня? Марья ответила, что это тот же титул, как у нее, у мамы. Мать поднялась торжественно в восторге, улыбаясь. А Жингл настолько был удивлен, что по началу замолчал, и замолчал, обдумывая, что произошло. Он считал, что сильно полюбил девушку, которую нагло бросил муж, предав с другой и долго боролся с этим чувством. Он считал, что мама не простит его за то, что он влюбился в простушку, без состояния и родового списка. И вдруг, она оказалась ровней ему, так зачем нужна была эта борьба? Он начал страдать по ней еще больше. Теперь ему казалось, что он недотепа, и не смог разглядеть в ней королеву. Жингл поделился этим с Марьей, а она успокоила его, рассказав о том, что он как раз более сметливый, чем она. Указала на его заслуги: - Ты нашел меня по своему острому чутью, когда я только оплакивала свою плохую долю. Это ты освободил нас от бойких нападений того, с кем я приехала. Это ты предложил соединиться нам в семейном очаге. И это ты подарил мне семя любви на такого великого и прекрасного дитя. Он захлопал в ладоши: - Какая же ты умница. Умница, умница. Ты лучше всех на свете, конечно и красивее. А я немного недодум. Прости меня. Взял ее под руку, и увел в спальню. А там состоялась странная история. Он расстегнул свой сюртук, и Марья увидела в его теле, другого мужчину. Он выглядел, как наваждение в нем. Он был не такой красивый, как Жингл, но очень милый. Марья ничего не сказала ему, а только обняла крепко, так как боялась потерять. Он удивлен был, так как понял позыв: - Не волнуйся дорогая моя птичка, я никуда не денусь от тебя и деток. Знай об этом. А Марья заплакала. Он долго целовал ее, смахивая слезинки, и плача тоже. Затем наступила ночь любви, и все было прекрасно, как вдруг Марья увидела его, живого и любимого, уже в гробу. На утро она поспешила к местной знахарке за советом, рассказав ей все, что она видела. Знахарка взяла кальян и закурила его. Ее седые волосы слились с клубами дыма. Так она сидела неподвижно полчаса. Затем встала, и ушла. Марья встала, чтобы уйти, в недоумении. Но знахарка вернулась и не одна, а с еще более пожилой ведуньей. Та показала на пуф. Марья снова села и стала слушать ее: - Ты, моя дорогая, явилась сюда, дабы рожать богов, так знай это. А твой супруг, что сюда тебя привез, передал тебя другому. Этот другой и есть настоящий муж, который может зачать только одного, далее он не нужен. Но есть на нашем острове принц, который возьмет эту миссию на себя и далее. Его ты и видела. - Но мне достаточно детей. – Да, тебе да, а миру нет. Еще надо будет троих родить. Это только то, что я вижу. Может и больше. А теперь смирись с судьбой, и иди спокойно в жизни. Не думай о том, что видела, так как сейчас муж жив, и это продлится долго. В нем содержится программа передач другому. Ее ты и видела. И его успокой, иначе он бросит тебя. Жить в такой тоске, без радости, и каждый день терять его просыпаясь невыносимо. Того и не вынес предыдущий, и доктор тоже, хотя и любил тебя безумно. – Хорошо, я изменю отношение к жизни сегодня же. Марья включила радостную ноту, и пришла домой в ней, но Жингла не было дома. Он с детьми поехал отдыхать на озеро. Она собралась, и отправилась к ним. Приехав туда, Марья пошла купаться. Муж бросился за ней, а дети остались с прислугой, и вдруг она услышала, что кто-то пискнул, а потом крикнул ма. Он тоже услышал, только па. Они яростно поплыли к берегу, но не успели. Детей на берегу уже не было, как и слуг. В отчаянии они пошли по следам и попали в какую-то утлую избушку, где сидел хмурый старик, и роптал на жизнь, а вокруг него лежали дети. Жингл окликнул их, и они отозвались. Он достал короткую секиру, и ударил ей колдуна. Тот свалился, и умолк навсегда. Жингл и Марья развязали детей, и схватив самых маленьких на руки, побежали к карете. Там стояли только кони, но и они были раскованы. Несмотря на это, Жингл смастерил из седел и подручных материалов скамейку, которую положил между конями, и посадил туда детей и жену, которая была без сил. Потом он приказал им идти вровень и взяв под свое управление, привел их во дворец. Мать его Воклика, узнав о происшествии, приказала найти бандитов. Их нашли, и казнили через страшный испуг. Привели их семьи с детьми, женами и родителями, и повесили при них, объяснив за что. От них понеслись проклятья виновным, за злую участь, которую устроили им они. Одна плакала и говорила: - Я пойду на тот свет с удовольствием, чтобы уйти от позора и избиений, которые могли бы состояться из-за вас, чертовы куклы. И зачем я только рожала вас на этот свет от этого негодяя, вашего отца? Будь он проклят, как и вы все, мои поганые трутни дети. Так казнили 32 человека. После того, как повесили последнего, у бандита, который оставался еще жив, пошла кровь горлом, и он умер. Хоронить их не стали. Стражники сбросили их тела в ущелье, с высокой скалы. Это были приезжие из Польны (Польша). А дед занимался черной магией, и заплатил им немалую сумму, за доставку ему детей, для колдовских обрядов, так как дети очень сильные и светлые. С них можно взять много энергий, уничтожив их магическими ритуалами его самого. Но он не знал, что они королевские. Для прислуг это нападение было неожиданным, так как в Магрибе таких происшествий, и вообще преступлений не бывало никогда. Разбойники их перерезали, как цыплят, без сопротивления. После этих казней, жизнь пошла опять спокойная и размеренная, но пришлось лечиться всей семье, особенно от заболеваний сердца. Особенно хворали дети Прохора, тоже двойняшки мальчик и девочка, поэтому Марья повела их к той же знахарке, а та не приняла, отправив сразу к матери своей. Та посмотрела на них, и сразу запела молитву, которую держала на особые случаи. Она звучала так.

Души мертвых будут жить,

А живых наоборот,

Потому что поменяли

Их на этот эшафот.

Вот и время нам пришло,

Быть поменянными вскачь.

И тогда мертвы, мертвы

А живы, живы ароль.

Затем она села у очага, который находился у ступенек ее дома, и закурила трубку, но клубы дыма не глотала, а выпускала наружу. Через них она хорошо видела то, что другим видеть не дано. И увидела она, что светлые, на испугах от темных несут потери, и надо это прекращать. И запела она еще одну мантру.

Было нам дано быть вместе,

Ну а бог нас разлучил.

Мы бродили под его насестом,

А он нас в горе превратил.

Мать его ругала сильно,

И свалила с батога,

Потому, что с пика силы

Он свалился навсегда.

Ну она к нему угасла,

Ну а он ей песни пел,

О любви к ней очень страстной,

И о нежности ко ней.

Но не вышел к ней в доверье,

И не стал ее венцом.

А его к ней вожделенье

Было проклято отцом.

Было время чудотворцев,

Что землею поросли.

А она гордилась ими,

Хоть они и малыши.

Нас осталось только двое,

Ты да я, сказал один.

С неба это отозвалось воем.

Знать не надо величин.

Мать умерила его,

В зависти живешь частенько.

Не годится Саваоф

Быть настолько дерзновенным.

Надо людям оставлять

Что-то делать в вдохновении.

А его сухая рать

Не дала им всем рожденья.

Смастерил он здесь не тех.

Ну а те остались в малом.

Вот и ходит его мать

На побывку к нам на Землю,

Чтобы гарь ту расчищать,

От засилья иноземных.

Мы должны ее беречь.

Без нее нигде нет жизни.

А ее двойной ларец,

Превратили в семижильный.

Пусть цветет она всегда,

И становится все лучше.

Эту песню ей пою,

И счастливой станет гуще.

Алыя.

После ее работы, а ее звали Фосия, нашли ларец с золотом, который принадлежал Марье. Он был запрятан в подполе утлого домика в лесу. Как только это произошло, выздоровели дети Прохора. Остальные тоже стали подтягиваться. Перестали пугаться, заикаться, шататься и падать. Но Жингл все же отставал. Лечили его постоянно, но сердце давало о себе знать. И через пять лет он покинул Марью и детей.

Через год Марью заставили выйти замуж за принца соседнего Сенегала, так как могла бы разразится война. Повели ее на свадьбу, как на казнь. А он в радости был, так как видел ее тайком от родителей, которые не позволили ему встречаться до свадьбы с невестой. Таков был закон страны. На свадебном пиршестве, в центре внимания, находились жених и невеста. Принц Кайота был чернокожий, огромного роста, с торчащими в стороны ушами на большой голове, и огромными, казалось на выворот губами. Утешала Марью только его добрая улыбка и взгляд любви. Ее, светловолосую белокожую красавицу, чуть не вынесли из-за стола. Он же ее и поддержал: - Не бойся меня милая. Я добрый и люблю тебя давно уже. Это случилось, когда ты еще была замужем, и вы приехали на мои земли с торговыми суднами. Я залюбовался тобой, а ты фыркнула, и прошла мимо. А я плакал дома долго, но папа сказал, что этот брак возможен потому, что муж твой болен. И я стал ждать. И ждал я 4 года. Я счастлив теперь, а ты? – Я не утихаю по мужу. Слишком рано ты пришел. Рана еще глубока, извини уж меня за это, но я не могу отменить чувств своих. – Я понял тебя, но сделаю все, что в моих силах и идеях, чтобы ты стала величайшей наминами (королевой) во всех народах мира. И запел не то гимн, не то клятву, но отец при этом встал, а мать заплакала: - Ну вот, дождался сынок счастья своего. Ну и государство стало огромным. Север с западом сошелся, и мы счастливы. Праздник затянулся на неделю, а Марья все никак не могла идти в спальню, к новому мужу. Ночевала у детей. В конце концов к ней пришел отец Кайота с прямой просьбой исполнить долг жены по отношению к его сыну. Стал уговаривать тем, что он очень хороший, несмотря на внешнюю сторону. Марья заплакала от ужаса, что ей придется лечь с ним в постель. Страшнее чучела она в жизни не видела, тем более после такого красавца мужа. Слуги ей выдали пеньюар, чтобы она казалась красавицей для него, и повели в купальню. Далее ей пришлось под надзором отца, переступить порог спальни. Муж от счастья запрыгал на кровати. Марье показалось, что это огромная горилла, и ей захотелось выть от безысходного горя. Но отец его поставил знак войны, если не норма в спальне. Марья понимала, что в любом случае, это должно состояться. Она тихо присела на кровать, а вся их дворня столпилась вокруг. Марья недоумевала: - Зачем они здесь? – Они будут смотреть на нас и радоваться. Мать Жингла затряслась от гнева. Она приказным тоном сказала: - Прекратите вводить свои законы у нас. Свадьба происходит на нашей территории. Значит, здесь действуют мои законы. Вот, кабы у вас она была, тогда да, ваши. А если вы останетесь, Марья умрет. Для нее это невыносимость равная позору, поймите это наконец. Все вышли, но столпились у дверей спальни, а она встала, расставив руки, не пуская никого, и плача. Отправила дочку, как на эшафот. Когда молодые остались одни, Марья молча легла на свою половину кровати, а Кайота на своей. Они лежали молча минут 5. Кайота просто любовался ею, а затем запел нежную и ласковую песню, от которой захотелось прильнуть к нему, как к другу. Марья так и сделала. Она прилегла на его руку, а он продолжал ей петь. Так продолжалось час, а затем он поцеловал ее нежно в губы. А потом сказал: - Я знаю, что ты не любишь меня, но докажу, что напрасно. И он да утра ласкал и нежил Марью так, что она очутилась на седьмом небе. Это было бесконечное блаженство. И когда он позволил уже себе расслабиться, по просьбе Марьи, то издал дикий крик с завыванием, от такого наслаждения. Толпа за дверью ликовала. Отец его кричал: - Мой мальчик – герой. Он дал счастье любимой 12 раз, я считал. А сам это сделал только один, но самый сладкий раз, и как! Все кричали: - Король, настоящий король. Слава, слава, слава! Мать успокоилась, и ушла спать. Кайота ни разу не обманул. Он любил всех и все, что связано с Марьей, называя ее только Марьюшкой, и выучил фразу – я люблу тебя,люблу, всегда люблу. От ныне все было в жизни для нее. Это было странно для нее, но она нашла абсолютное счастье там, где его не ждала, и родила еще троих детей – мулатов, милых и прелестных. Правда, с внешностью его так и не смогла смириться. Это была ее боль, так как она не могла не только его полюбить, но и симпатизировать ему. Но все же ей было жаль Кайота, который через 10 лет погиб на охоте. Его разорвали два диких льва, и сожрали, прямо на глазах у отца, о чем он не сказал матери. Сам он сильно изменился. Было впечатление, что его не стало. Мать беспрестанно искала сына: - А где мой мальчик? Почему он не с нами? Я не могу понять, куда он делся. Он что, уехал на сафари, и так долго он там один? Муж, пошли за ним. Почему никто не едет? Всем приказано было молчать. Тогда она вышла из дворца, переодевшись в простую горожанку, и задала вопрос о молодом короле, проходящему мимо юнцу. Он ответил: - А вы не знали о том, что он погиб, разорванный львами на последнем сафари? Она дала ему мешочек с золотыми монетами и упала. Юноша стал звать на помощь, но никто не подошел. Тогда он потащил ее к себе домой, и мать его узнала в ней королеву. Она побежала за лекарем во дворец, и тот приехал быстро со свитой и отцом во главе, но она уже была мертва. Марья еще не однократно выходила замуж, но уже за красавцев, так как жила она очень долго, сохраняя молодость и красоту.

Прохор увидел во дворце свою неприкаянную тень, которая посещает спальню любимой Марьюшки, а дотронуться до нее не может, и подойти близко тоже. А говора его она не слышит. И от мук нет конца. Вроде он есть, а его нет. И понимает он, что жизнь не игра. Ежели пару создал, то береги ее нежно, тем более, с такой-то душечкой мирной да прелестной. А чудачества ни к чему мои были, и думы, что она ждать меня будет тоже. Дурак, дурак, дурак. С каким-то чучелом прыгал, как идиот по пальмам, только ради любопытства тупого. И скаредность подвела тоже. Оставил без денег вовсе ее с четырьмя детьми. Воля неволя с другим уйдешь. Теперь я тень, а она королева огромного государства. И в кровати ее я лишний, да и нет меня вовсе. И когда меня заберут хоть куда-нибудь отсюда? Дай-то бог, дай-то бог. И проснулся он с криком: - Фео, прости родная. Что ж я дурень, делал-то? Хорошо, хоть из тени выпустили, жуть-то какая. Вишь, не посмотрели, что я божественный даже. Что ж с обыденками бывает? Плакал он три дня, пока Фусима не наорала на него, отключив ему память. Так и стал дураком ходить, но уже вместе с ней, так как внушила ему, что она красавица и его жена. Прожил он там 2 года, а потом начал вспоминать, что кто-то есть у него на Сейшелах, и долг его туда вернуться. Собрала она своих детей троих, и с ближайшим кораблем, они отплыли в путь.

Когда вернулись, оказалось, что у Прохора не стало друзей, так как он никого не помнил, и отталкивал каждого, кто к нему подходил с радостью. Помнил он только Феодосию. Подошел к ней и сказал: - Я тебя помню женщина, и знаю, что спешил к тебе, но зачем не ведаю. Уж прости ты меня за ради бога, и заплакал. – Я помогу тебе мужчина, только ты не уходи отсюда никуда. – Угу, буду ждать, токмо не обмани меня. Фео кивнула головой, и пошла за Фусимой. Увидела Фео, что в ее доме царит хаос, и дети грязные бегают голышом. Так ей жаль стало Прохора, что схватила она Фусиму за волосы, и притащила молча к тому месту, где остался Прохор. Но там его уже не было. За это время мимо него прошли несколько человек, которые его знали, и каждый рассказал что-то о нем поняв, что он потерял память. Увлекшись беседой с капитаном, он ушел с ним на берег Индийского океана, среди великолепия, спокойствия и торжественности окружающей природы, Проша казался взъерошенным котенком, который заблудился, и не может осознать, кто он и с кем он. Феодосия оглянулась, и увидела его в далеке на берегу, но не стала прерывать их разговора с капитаном. Она разобралась с негодяйкой сама. Вырвала у нее клок волос, и сказала тихим и очень грозным голосом: - Хуяраора аспонди фундиасо сулакото бестооро иуаа сота блутто арбаза сноик ашко блок. Что означало – дура, я тебя убью и кончено. И Фусиму понесло на берег к Прохору, где она поспешно стала крутить ее программы назад, как будто их и не было. Капитан был удивлен: - Прохор, ты не ведаешь, за что эта дура зацепилась в тебе, и за что ты с ней живешь? – Нет, я вообще не знаю кто это. Какая-то мелкая привязалась с детьми своими. Она начала вопить: - Как ты не помнишь меня? Я жена твоя Фусима, понял ты, дурья башка? – Неа, вот режь ты меня, не помню такой, а уж как детей возделывали и вовсе не ведаю. Капитан заржал, как конь: - Да разве-ш с такой страшненькой детей делают? Необходимо посимпатичней- то выбирать. – Ты что кап, она вроде ничего. – Да как ничего? Как обезьяна с опухшей мордой. Я бы и за куш не согласен был, и в голодный год даже, поди, ты. Прохор очнулся, посмотрел на нее ясным взором, и вскрикнул от кошмара, который он увидел. Затем он простонал вспомнив, что он с ней жил в одном доме, и даже спал по- супружески близко. Начал кричать: - Изыди, бесовская морда. Провались ты пропадом, дурья прорва. Что б тебя разорвало да выбросило. – Да? А куда детей прикажешь девать? – Ну выбрось их, вон хоть в океян. – Ты что дурень мелишь? Это же твои дети. – Не, моих там нет. Они все тута. Он вскочил и побежал в кусты. Его рвало так, что кап прибежал ему на помощь. Затем умыл его, и сказал: - Ты Проша нормальный русский мужик. Ну не захотел с Феочкой дальше жить, так найди нашу зазнобу-то, а не гоняйся за мартышкой, чуждой нам. – Да, конечно, токмо я не ведаю, кто такая Феочка. Капитан догадался обо всем: - Так ведь это колдовство Проша, не иначе, примененное к тебе дорогой. Какой был мужик ясный. Что же содеялось с тобой, друг мой дорогой? Ну я разберусь, не будь я русским кормчим. Ежели ты не помнишь Феодосию, знамо ты не помнишь ничего. Он, в отчаянии, ударил кулаком по голове Фусиму, а затем достал короткую секиру. Она завизжала в страхе, а затем начала бубнить, и кап стал оседать. Он достал платок, и начал плакать по усопшим родителям, затем по сыну, затем по зятю, и каждый раз повторял – авас, авас. Тут Прохор понял, что Фусима заколдовала капитана и плюнул в нее. Он потребовал, чтобы она вернула хоть ему память. – Не, не верну. Он убьет нас. Она потащила Прошу домой подталкивая ногой, а капитан уснул на берегу. Феодосия вернулась к себе, и написала о происшествии Хиндасоу, отправив по голубиной почте это письмо. Получив послание, он изумился. Его поразили тупость и никчемный метод работы Фусимы, а также ее наглость и алчность. Из разговора с сыном он узнал, что она выведала, что у Проши есть много золота, что он князь и плохо себя вел, потеряв жену. Хияси еще добавил, что приметила она его еще в порту, где он ночь просидел на сундуке. Хотела она сундук у него забрать, когда он заснет, но он не спал вовсе. А убить, рука не поднялась, красивый очень, и решила в мужья определить насильно, колдовством. Хиндасоу начал работать, но сделать ничего не смог. Тогда он вызвал Вели. Это был его враг, потому что занимался нечистыми делами, но за деньги помогал и светлым. Когда Хиндасоу поведал историю Вели, он сказал: - Какая же она глупая, до омерзения. Да я вижу ее через тонкий дух, она отвратительная внешне. Ее убить хочется. Позарилась на князя-красавца. Честно скажу, даже я на такое бы не пошел. Она потом из дыр не вылезет черных, так и завязнет там. За царей и их приближенных слишком дорого дают в расплате, не отмоешься потом, а за богов не расквитаешься вовсе. – Так она говорит, что не верит в них, и что они по земле ходят. – Это не важно совсем. Никому нет дела до нее. Берегут только их. Ну давай работать совместно, ты на своем уровне, а я на своем. Только видишь ты или нет, она там еще кого-то прихватила. Бедняга перестал соображать, где он. Да, она, как страшный сон для всех. Все могу понять, только не ограбление в той среде. Ведь все есть вокруг, ничего не надо больше. Я тоже не понимал, но Хияси объяснил, что она хочет большое хозяйство и много слуг. – А, вот с этого и начнем. Но он получил резкий отпор. И тогда оба поняли, что Фусима стала использовать энергии мужа, как бы по праву, а они божественные. Поэтому сначала они разъединили ее с ними, и вернули хозяину. Затем работа пошла, как по маслу, и завершилась успехом, о чем они вместе отписали Феодосии. В событийном мире это проявилось через 7 дней. Все увидели, что у капитана, который жил под присмотром Евсея, который подобрал его в лесу, в неосознанном состоянии, участились воспоминания и он начал проявлять свои профессиональные навыки. Сначала он узнал Евсея: - Вот это да, чой-то я думал, что дома живу, а я с тобою. – Да дорогой. Вот та мегера тебя околдовала, а Феодосия заботилась. Сама лечила, да еще двоих привлекла, чтобы нас выпутать всех из беды этой. – А кто она, врагиня-то? – Фусима, что над Прошей стебется алчно. Требует у него денег немерено, и детей своих навязывает, аж тошно уже. – А дети-то не его? – Нет, я проверял. Там сосед признался, что его дети. Да и не похожи они на Прохора вовсе. Как две капли воды, вот это чудовище в юбке холщевой с перелинкой дурацкой, и трусах до ушей. Кап засмеялся. – Как же он полез на нее? Это ж чистое наказание. – Так же околдовала, как тебя, только с любовью к ней. – Ужас, аж страшно стало. – Она и ныне им руководит, выбив опять из ума. – Убью ее. – Сама-то ходит к старику, что виноградные лозы мои растит. – А чего к старику-то? – А догадайся с трех раз? – А, чой-то я? Она ж уродец кошмарный, да и токмо. – Вот, вот, а он ей под стать, такой же гнусный и смрадный, но для земледелия это не важно, ну и ей такой сойдет. – А как Феодосия все это пережила? – Не важно. Но если б не она, нас бы вовсе-то ни одного уж не было. Она спасительница мощная, вот так-то, ну и конечно ее слово – закон там, наверху. А когда она туда отправится? Сказала, когда Алексий вернется. Хотят попрощаться с ним, и уйти через левизал совместно с Бутуром, братом своим. – А почему не с тобой? – Я не хочу. Плохо мне жить что ли здесь? Услада одна, да и только. Ну все есть, чего душа пожелала бы. Об одном только жалею. – О чем друг? – А о том капитан мой славный, что не сберег я добрую натуру свою, под колдушек попал тоже, как не свой ходил. Как вспомню, что говаривал ей, аж самому тошно, да тупо как все было. И Прохор такой же был. Я-то посильней, да за меня защита неба идет дополнительная, а он-то и вовсе сник. Что за время такое, не пойму. Впечатление, что нас сюда спецпосылом заслали, чтобы мы эту кучу да грязь размесили, до победного конца. Чую вот, что гонят меня теперь в Испанию. Видно, там я нужней. – Да ты что? Я с тобой тогда поеду. – Нет, не надо. У меня там своя история назрела. – Напрасно ты так делаешь. Там рыцари необходимы в защиту. – Почему? – До сих пор борьба идет между конкистадорами и местными. Что творят, аж жуть, резня идет. И потом не забывай, там не так свободно с речью было-то, да и с деяниями. Церковь лютость давала так, что люд в бешенство попадал. Это похуже этой черной обезьяны будет. Там одними пытками да смертями не обходились, а и после смерти лютовали над трупами. – Ну ты уж напугал меня вовсе. Времена-то те прошли уже средневековья. – Ну не ведаю, токмо друг мой едва ноги унес оттуда не так давно. – А когда? – В прошлом году, чудак ты эдакий. Говорю тебе, это так. Что ж ты из такой-то роскоши, да в полымя борьбы катишься? Да зачем тебе это лихо? – А вот зачем, влюбился я, друг мой дорогой. – Да как ты мог-то? Ее здесь нет. – По портрету, написанному флорентийцем Микеланджело. – Эко ты выгнул. Она ж старая уже. – Ну, он старый уж был, а ее бабушка привезла к нему ребенком, девочкой, где-то пяти лет. – И ты на это повелся? – Это ж обман. У них всегда есть портреты по возрасту. А что там в ребенке увидишь? – Да я в тонком мире увидел, как она теперь выглядит, и ты знаешь, черты-то сходятся. – Да кто ж тебе ее подвязал? – Я сам и подвязался. – Как это? – А так. Сел однажды на лодку, а мимо суденышко проплывало. Вот они и спроси у меня, кто ты. Я и сказал, принц. А они под испанским флагом плыли. Вот и выпалили историю об одинокой вдове, которая уже не ищет, и не надеется. А что, мужиков там нет что ли? – Да есть-то есть, только не любы они ей, а я вот полюбился, несмотря на прошлую травму лика моего. – Да и не видно уж ничего. Такой же, как был, только усы не растут и борода. – Я их брею. – Вот тебе делать нечего, а я так оставляю, щетинкой. И благородно, и не муторно. – Я так привык просто. – Ну поступай, как знаешь, но я, как друг против такого шага, знай об этом. – Почему? – А вот не понравится она тебе, на чем уедешь? – Там путь токмо по морю, а в порту у тебя пусто, и что делать? – Нет, не приеду. Ну может в гости, когда ни будь. – Ты токмо не мечтай, что будет так, как с Феочкой. Таких, как она больше нет. И повар, и жнец, и на дуде игрец. В основе своей, бездарные бабы, как и твоя будущая, вот что я тебе скажу. Ты сбрендил вовсе, наверное, похуже моего, что от богини к тухлой жабе едешь. Может тебе пойти полечиться тоже. – Может быть, но потом. А сейчас спи, хватит уже, у самого кошки на душе скребут. – Так бросай ты эту хворь, да в семью вернись к детям. – А я не ведаю, кто они, и где они. Леха уехал, Евсей тоже, Миха в Индостане остался на совсем. Спрашивается, что я их зачинал-то? – Для мира надобно, значит. Ну вот и я поеду для мира. Он заплакал, и капитан больше не трогал этой темы, а стал думать, как избавить мир от Фусимы. На утро он вышел погулять на виноградную лозу, где почивал старик со своей уродливой любовницей. Нашел он их, читающими мантры. Подошел он тихо сзади, и проткнул ножом в сердце. Она свалилась, а старик молча встал, взял лопату, и закопал ее под кустом. На этом ее колдовская деятельность закончилась. И только после этого, Прохор, этот старик, капитан, да и многие другие, нашли самих себя, и свой круг общения, обретя память. Кап забрал Прохора к себе на ладью, и занял его разговорами о прошлом. Через два дня он стал припоминать, с кем он говорит, а через неделю уже весело пел свои песни, и все их наконец услышали. Стали радоваться за него и приходить в гости с подарками и вкусной едой, чему он был страшно рад. Постепенно он всех стал вспоминать, и радовать успехами в этом. О плохих событиях ему никто не говорил. Капитан запретил, так как Проша плакать начинает, а до конца не понимает почему. Через месяц он выздоровел окончательно, и стал полноценным членом семьи, о чем и сообщила Феодосия Хиндасоу. И он от радости великой, прислал со знакомым капитаном, ей огромный букет чудесных розовых цветов, которых она никогда не видела, и подарок. Феочка развернула записку. В ней было изображено сердце и улыбка, а на словах он передал, что радости нет предела. Справились, и душа больше не болит. А подарком были три белоснежных полотна, свернутые рулонами, и это означало, что события стали чистейшими, и развернутся теперь к счастью.

Глава 11

Ну что ж, на этой радостной ноте можно было бы и завершить повествование о богах, которые сотворили планету, под названием Земля, что означает стройка. Но существуют тайные струны, которые как бы и не играют в жизни их самих и окружающих. А, на самом деле, их звучание и есть решающим и определяющим для всех. И мне бы хотелось это показать.

В одном будем иметь лучшее точно, и надо думать, что вся история, которая со всей откровенностью открылась перед вами, даст ясное представление, без врак, замутнений и одурачиваний.

Пришел к Феодосии Евсей на откровенный разговор на едине. Они закрылись в прекрасном зале дворца, который чудесным образом возвела Феодосия. Перед ними на столике, на великолепном подносе лежало много яств, и стояли кувшины с ароматными напитками. Рядом лежали булочки, посыпанные семенами кунжута. Евсей поцеловал Феодосию, и они уселись на диван. И, вздохнув, он начал беседу: - Знаешь Феочка, я буду теперь очень аккуратен по отношению к тебе, потому, как я люблю тебя безумно. Но хочу объяснить, почему я уезжал от тебя, не ведая сам почему. Меня просто гнали в Испанию внутренние позывы. Верно, у тебя было такое чувство, что ты должна что-то сделать, не смотря, ни на что. – Да, бывало. Хотя окружающим это казалось моей странностью. Так это случилось и со мной, и я понял почему. Была у меня одна встреча, казалось бы, вне планов моих, но она оказалась главнейшей, для истории человечества. Приехал я в костел, послушать орган. Но стал меня гнать оттуда священник. Я долго не стал препираться с ним. Встал, и поскольку пришлось бы долго обходить ряды стульев с сидящими на них людьми, я полетел. Оказавшись на улице, я почувствовал себя свободным, но оскорбленным, так как не понял отчего он меня прогнал, да еще и с криком. Потом мне объяснили, что сюртук мой был расстегнут сверху на две пуговицы, а надо застегнуть до верху. Меня это просто взбеленило, и я пошел к нему на разговор через исповедь. Сел я в касету (кабина для исповедания), а он на против, и сказал: - Я слушаю тебя. В чем ты хотел бы покаяться? – Ни в чем. – Как это ни в чем? Зачем же ты пришел? – Я пришел, чтобы покаялся ты. – А мне не в чем каяться, тем паче перед тобой. – Ты думаешь? – Да. Я твердо уверен. Более того, я могу арестовать тебя сегодня. – За что? – За наглость. Ты второй раз нарушаешь мои требования, а я терплю все это. – А тебя не удивило, что я не ушел, а улетел? – Я этого не видел, а в сплетни я не верю. Я встал Феочка, и схватив его за шиворот правой рукой, поднялся вместе с ним под купол собора. Он начал барахтаться и орать во все горло, чтобы ему кто-нибудь помог, но все им пренебрегли. А я держал его утлое тельце, и продолжал разговор. – Ну теперь поверил? – Нет, я не верю тебе. Ты просто ад. Отстань от меня Сатана. Да помогите же хоть кто-то. – Не зови, никто не выйдет. – Почему это? Я не малая душа, как ты думаешь. А какая? – Я митр. – О. Мой митр в России служит только мне. – Так ты из России прибыл? – Да. – А что же ты похож на наших? – А все грузины похожи на ваших. – Я не пойму тебя. – А что тут не понятного? Я принц из Грузии, женился на красавице Руси, которая стала править за отцом своим следом. Вот и занял тот трон тоже. – А здесь ты зачем? – За тобой. – Ты что имеешь ввиду? – Тебя, который столько лет потратил лишь на то, чтобы люди, приходящие к тебе, испытывали только испуг, и получали от тебя оплеухи. Но, мало того, слышал я еще много злоключений совершал ты, червь смоляной. – Например. – Например, знаю о твоих подвигах, в застенках замка твоего, да и этого костела. – Это не подвиги, а наказания. – Да что ты? Неужели? – А ты имеешь право на это? – Да, я же митр. – А вот я, бог семени и семенных расточений, не давал таких распоряжений, да и жена моя тоже. – А она кто? – Матия для всех богов. – Ты сумасшедший. – Да что ты? Значит мы, любя всех людей, и даруя им великие блага Земли, не норма, а ты, бес лукавый, замучивший в своих подвалах множество людей, неповинных вовсе, ангел не виновный ни в чем? Так по-твоему? – Ну да, они же виновны? – В чем? – Ты меня сейчас бросишь. Не может на весу так долго держать человек. – Человек не может, а я могу. Брошу, если будешь лукавить предо мною. – Я еще раз говорю тебе, что не верю. – Во что? – А в то, что ты меня держишь так высоко. Это мне только кажется. – Ну тогда придется бросить, пройдешь через боль тех, кого замучил, тварь такая. – А зачем же ты ко мне пришел? – Разобраться с тобой раз и навсегда, а заодно и опозорить немного, то есть исполнить месть богов. – Ты не бог. Бог для нас Исус. – А для нас – мы. – Кто, мы? – Те боги, которые воссоздали жизнь здесь, вот на этой Земле. – А я не имею ввиду создателей. Я их не принимаю. Они отвратительны мне. Видел я их однажды, прилетали ко мне, и велели покончить с произволом моим. – Я сказал, что им не верю. И все. – Что, все? А то, что пренебрег ими. Да еще и баба какая-то с ними. Тоже так же представилась, богиня какой-то чешуи дурацкой. – Не чешуи дурацкой, а чешуйчатых идей. И напрасно ты ее обидел с ее ангелами. Вот пришлось мне прибыть, мужчине, который сильней. – Да отстаньте вы от меня, ей богу. – Нет. Это невозможно. – Почему? – Потому, дурья твоя башка, что идеи твои безобразные, не дают жить здесь светлым и удачливым, а разводят только черных да жестоких. Вот для них это рай. Как же я ненавижу вашу падаль, в сущности, трусливую. У Евсея, за время разговора, выросли и укрепились крылья. Он их редко тренировал, а вот здесь понадобились. Это увидели собравшиеся снизу. Позвали жену митра, которая потребовала, чтобы ее мужа сняли с потолка. Ей объяснили, что это невозможно, так, как его не отпускает бог заезжий, за его грехи насилия и пыток. Она покачалась, и села на пол, рассеяно сказав: - Я не знала, что он грешен в этом. Не пойму, когда это он успел. – Ей объяснили, что пытки и казни делал не он. А он только давал приказы к этому. Она спросила: - Так в чем же он виновен, если не он делал? Сторож ответил: - Да, если бы не он, то и пыток бы не было. Они и шли от его хотений. – А в чем же он виноват, если они виновны? – Чем же? – Ну разным. – Например. – Например, дама не выпила пунш, когда ей приказал хозяин. – Так он же отравлен был. – Ну да, но он же приказал. – А вы бы выпили? – Нет. – Что ж вы от нее-то требовали? – Ну я другое дело. – Какое? – Я жена митра. – Ну она тоже чья-то жена и мать. Как с этим быть? – Я не знаю. Знаю только, что мы другие. – Какие другие? Без плоти и крови? – Нет. Мы выше всех здесь. Эти слова раздавались на весь костел, и публика загудела против них. А я громко провозгласил: - Повторяй, тварь вонючая, за мной. И если пропустишь хоть слово, я тебя брошу вон на те стулья. Он показал на сидения с острыми шпилями на спинках. Митр завыл, так как богиня предупреждала его о смерти скорой, от руки ее брата. Жена завыла: - Не давай клятву, лучше умри. Толпа ликовала: - Наконец-то. Спокойно и свободно станет. И вот митр сказал: - Говори, я буду вторить. – Я митр испанский. Он молчал. Я ждал, но он вынул нож, и замахнулся им на меня. Поняв, что и сам разговор с ним бесполезен, я подлетел к тем стульям, и сбросил его на них, как и обещал. На столько он и его жена очерствели, что разум их стал бесчувственным, так же, как и душа. Улетая, я увидел, что жену его прикончил под шумок сторож. Затем они весело вынесли их, и закопали, как дворовых собак, неподалеку. Вот до чего они довели все общество. Вечером, по случаю избавления от зла, город устроил пышный карнавал, на котором лицедеи показывали представление обо мне, их спасителе. Вот такая история была у меня, но я до конца не понимал, на сколько она важна. Но потом, прилетела моя сестра Безия, что несет послания всем, и сообщила, что я справился с одной из своих заданг. Кончилось время эпохи жуткого средневековья, так как церковники осознали, что наказаны богами за их садопроизвол. И началось время ласковых времен, которое назвали возрождение. Поклонилась мне низко, прижав руку к груди, и улетела. Что ты думаешь по этому поводу. – Я поздравляю тебя с этой победой над собой. – Как над собой? – А ты не думал, почему задание дали тебе? – А, не догадался сразу, ведь не было у меня такой заданги. – Ты дала? – Да они сами возникают, когда приходит время. – И что ж я такого содеял подобного? – Ты начал пытки меня, ни за что. И в основном, резал по сердцу. Это я и так понял. – А что ж Проша не пострадал? – Он пострадал, да так, что его пришлось лечить дольше, чем других. Свою учебу он прошел. – Ах да, я призабыл что-то. – А Бутурчик? – Что Бутурчик? – Не ведаю, знаешь ли ты, но капитан рассказал, что бегал он к жене его противной, говоря о том, что любит только тебя. – Я не верю. Он выглянул из зала и позвал Алексия. Расскажи, что знаешь. – О чем па? – О Бутуре и мартышке этой страшной. – Ну к чему это, пап? – А к тому, что я один здесь виноват, а Бутурчик, брат любименький, вовсе ни при чем. – Ну и язва ты отец. Не буду я говорить, и ушел. Вбежал Бутур: - Ну не знал я ничего. – А что ж ты на лодке на свидание к ней ездил? – А я-то откуда знаю? Я ж думал, что к Феочке плыву. И заплакал. Обморочен я был, так же, как и Прохор. Ничего не соображал. – А из дома уходил, видел от кого? – Нет. Идет помутнение, и ничего не соображаешь. А когда возвращаешься, то ничего не помнишь, хоть режь. – А что ж ты мне сказал, что любишь ее? – Я и думал, что говорю о Фео. Не знаю, как эта дура так проделывала с нами, и как ты не попался. У Фео упал последний остов веры в мужчин, хотя она понимала, что колдунья эта не могла быть интересна никому из-за страшного внешнего вида. Бутур подхватил ее падающую. Алексий вбежал ее лечить: - Пап, ты, как волк стал. Знал ведь, что ей плохо будет, а я за дверью караулил. Дело верное, что ей плохо будет, раз пошел такой разговор. – А пусть не капает на меня богам, а то само знается. – Ты что, пап. Мама здесь не причем. Это я ветрами разнес. Что ты вылупился на меня? – А что ты меня сдал? – Я не сдавал. – А что ж ты сделал? – А то, что надо было спасать репутацию мамы. Это ты, кое-что не то разнес. Думал, ты быстрее ветра? Ни фига. По скорости мне нет равных. – А кабы убили меня там? – Не, я предупредил, что ты отплыл. А Бутур, мам, не причем. Говорил я с ним тогда. Он дураком становился, таким же, как Прохор, даже не знал кто я. Да и был-то он с ней пару раз. Ерунда, только противно, конечно. Все равно, что с червяком побывал. Он тоже блевал, когда узнал правду-то. Ну, когда капитан грохнул ее. Евсей округлил глаза: - А разве она умерла? – Ну ладно пап, хватит уже. – Что хватит, вон она из Феочки торчит, по крайней мере энергетически. – Кошмар какой. Она их поменяла или подсела после смерти, что еще страшней. Когда же мы избавимся от этой твари вонючей. Давай Геракла позовем. – Давай сынок. Он ближе к земным тяготениям в препятствиях. Явился Геракл и стал смотреть, но понял одно, что Фусима была убита этой колдуньей в третьем воплощении назад, и пересела в ее мертвое тело, будучи старухой, обременив ее тело, и усилив себя так в магии. Она тоже умерла сразу, но уже они стали вместе. Поэтому, с такой колдуньей трудно справиться, но можно, и я знаю как. Вы встаньте кругом возле богини матии, а я стану вытаскивать колдунью. Алексий запротестовал: - Она-то выйдет, мы бы это и сами сделали. А как мы маму наполним ею же, ты подумал? – Как это? – Ты пойми, все они, ее мужья, были уверены, что Фусима – это мама. – О ужас. Сейчас буду вспоминать. Самые противные, это колдуньи магии слизерин. Это они только делают, а больше никто. Каждый старается сохранить свою индивидуальную суть. Я бы их всех в исчезновение ввел. Одни путаницы от них, Ну, это уж, твои решения мам. Алексий взъерошился: - Чой-то ты ее мамой зовешь? – А ты не бушуй, а послушай меня. – Ну давай. – Был я в Спарте когда-то, а отец войском командовал. Условия были жесткие, а я в детстве не большого роста был. – Ты? – Да, как не странно, до 16 лет. Ну это тогда, в том обновлении. И ходил ко мне тренер, который смеялся надо мной. – Иди, крошка Давид, потанцуем вместе. Я на него обижался серьезно, потому что не мог выйти из этих его слов, как будто застрял в них. Пошел я к отцу, и попросил поменять тренера. Отец поинтересовался почему. а я объяснить не смог. И он не принял просьбу. Тогда я посоветовался с Геррой. Хотя и мачеха, но все же. Она подсказала идти к общей матии и, если в хорошем настроении, поможет. Я и пошел к Хоре в идейных приведениях, так как на Земле ее не было тогда. Она лежала возле воды, после купания. Любит она там это. Я побоялся подойти, но она прыснула со смеху: - Ну что, кроха, пришел? – Я не кроха? – Для меня так. – С этим и пришел. И рассказал о своем горе. Она приподнялась, и узнала меня. – А что к Герре не ходишь? – Я хожу, но она не любит меня. К тебе отправила. – Ну что ж, иди назад. Я заплакал и ушел, а когда очнулся в миру, уже был убит врагами. Я поднялся к ней и попросил о содействии, в организации тела, и она согласилась. Отец поднялся следом за мной, и искал меня бойко так, что его было везде слышно, и она как-то втянула его к себе. – Не кричи, здесь тишина не рушимая. – Что ищешь? – Сына, он тоже погиб. Они его спящим убили, сволочи. Видели же, маленький лежит еще. – От кого ты произвел его? – От тебя. – Нет, Я полубогов не принимаю. – Я не полу, я целый. – За вранье могу убить. – Прости. Очень хороший сын нужен. Большой. – Ладно сделаю, так и быть. Давай семена. Отец протянул мешочек, припрятанный за пазухой. Она взяла и расфасовала их, затем посыпала серебром и золотом, а потом убрала половину, но отцу не отдала, а убрала в свой столик, где стерильно аккуратно лежали такие же по размеру мешки. Я удивился. Их было множество, и не сосчитать, а она знала, какому отцу, какое семя принадлежит. Я стоял, раскрыв рот, а отец ползал перед ней и выл от любви, выпрашивая соития прямого. Она сказала: - Сейчас проглочу. Не выматывай меня. У меня есть муж, и не один. Это самые лучшие полноценные древние боги. Так что стой и терпи, пока я чудотворю, а лучше отвернись, не смотри на меня. А он не выдержал, и полез к ней с ласками. Алексий чуть не заплакал: - Вот дурень. Там Вилио выйдет, и уроет его, да и тебя тоже, идиотина. – А кто это? – Центральный бог вселенной нашей. Бог Валеологии и всех наук вершинных. Маг – ох – ть какой. Лучше его не трогать. Она там за ним, как за каменной стеной. Я сам бился несколько раз, но он меня так шваркнул об стену, что я едва собрался. И еще один есть, конечно. Он очень на папу походит манерами, но мощней намного. Наверное, это его отец. Ну очень похож. Он кристальный. У нее тоже такой есть фас, в этом они схожи. Тоже, только подойди к ней. Так накостыляет, мало не покажется. И зовут его Игей. Такой драчун, ужас. Геракл спросил: - а что же они не дерутся между собой? – Что же, она дура, по-твоему, их друг другу показывать? – Да как же они не встречаются? – А, я забыл, ты же полу. Они на разных уровнях ее, так скажем, обслуживают. Это не вы конечно, кто в лес, кто по дрова. Там дисциплина у них четкая. И попробуй ей кто слово скажи против, знаешь, как берегут ее? А эти стоят в очередь за супружеством, а она на них поплевывает. Бутур возразил: - Ну почему, я выпросил там, на вышках, уже давно мужем ее являюсь. Евсей чуть не набросился на него: - За какие тебе заслуги? За эту дуру что ль, мартышку черномазую? – Нет, не ерничай. Я ее спас однажды, а это учитывается. У нас неразрывная связь там, на ангажементарном. Евсей чуть не заплакал: - Вы меня во всем обошли, сволочи. Бутур обиделся: - Ничего мы не обходили, а она сама выбрала. – Ну да, а ты за стеночку просто держался. – Нет, конечно, Евсей, но мы достойны все, каждый на своем уровне. Ты просто немного не дотянул в защите и верности. – Значит ей все можно, а мне нет? Значит, этот дед приглашен был, опять можно, а я с победой вернулся, мне нет? Так по-твоему? – Деда я пригласил. Жаль стало, но потом пожалел. Он богом представился. – Я помню. – А на самом деле, он очень опасный маг-слизерин, династии Самурая. – Что, японец? – Нет. Японцем был его жертва, в которую он вошел. – Вот это номер, как же ты опростоволосилась Фео? Нам этого еще не хватало. – У меня план возник, я только тебя ждала. – А что ж с Бутурчиком план не содеяла? – Он здесь не при чем. – А я, стало быть, при чем, при деде этом? И опять виновен. – Нет, наоборот. Он виновен. – А, ну наконец-то, защита за меня пошла. – Ты, сынок, кипишь не устраивай, не то накажу. И Евсей вспомнил, что первоначально она его и родила, и удивился сам себе, когда встал и сказал: - Спасибо тебе мама за рождение мое. – И благодари, что беру тебя здесь мужем. Это тоже один из эпосов моих. – Ну не одного же. – Да. Таковы обстоятельства. И хватит об этом. – А как дальше будем жить с такой ревностью? Бутур вообще не позволяет до тебя дотронуться. – Я позволяю, только добром, чтобы ей хорошо было. – Ладно, давайте поклянемся, чтобы ей было хорошо. Алекс обрадовался: - Давайте. И они поклялись. А потом стали обсуждать Хитара. Алекс спросил: - Мам, а чего он плохого папе сделал? – Я увидела в тонком приведенном, что он украл у него, файлы поразительной быстроты, которые папа припрятал на будущее, если что-то случится, и надо будет спасать мироздание. Было это 3 миллиарда лет назад, после становления множества планет к новой жизни. Хитара был тогда инеем, который носился вокруг божественных идей, и собирал их в снежинки. А мы теряли с папой, поскольку файлы эти, я ему, как мать дала. Вот мы и обнищали, а он разбогател. – Вот гад, значит это все мое. – Нет, мамино. – Ах, да. Ну подарок-то для меня был. – Да, действительно подарок тебе был, а не ему. – Надо забрать. Алексий, Евсей, Бутур и Феодосия объединились, и забрали у него файлы. Но там оказались не только они, но и файлы разъединений и соитий, которые тоже забрали. Евсей аж подпрыгнул, когда увидел их – Вот гад, завистливая сволочь. Я ему показал, как бутыль золотую твою чинил. – Ну больше, пап, не показывай ничего никому, особенно полеты. Они здесь и так на магии помешаны, да ну их к черту. Бутур сказал: - Теперь понятно, почему он с тобой хотел уйти через левизал (уход в следующее воплотнение через левитацию дальних режимов, часто не теряя знаний и физического тела, что является чудотворным перемещением). Ему уже понадобилось все. Оборзел от обжорства. Евсей вскочил: - Чего? Убью его, сволочь. Вы понимаете, что он социально опасен. Он может подстроить ей гибель, поскольку файлы какие-то ей отдал на хранение. Какие Фео? – Нет, он вид сделал, а ничего не дал. Я сделала клише те, что мне нужны были, и наполнила в космо (космический объем информации). А потом вспомнила, что у меня где-то лежат такие же. Вот и все. – Ловко, но мы так не умеем. Бутур даже растерялся: - Ты какой-то странный приехал из Испании. Как будто тоже все забыл. – А что, умеем? Ну давайте теперь это смотреть. Что там со мной сотворили? Ну давай Бутурчик, глянь. – Хорошо. Ну вот слушай. Приехал ты в золоте великих смайлов, а встретили тебя, как последнего засранца. Затем для нее не состоялся вояж в богатство от тебя. Она тебя и выбросила. - Это я и сам знаю. – Да, но ты не ведаешь, что в тонком мире, ты и по ныне, присушенный к какой-то детской фотографии, орешь, как заполошный, что любишь ту испанку. На самом деле, ты ее ненавидишь. – Давай снимать срочно. – Снимать, так все вместе подытожив. – Согласен. Дальше я сам. На корабле, что плыл уже к вам, был один колдун, который умел возвышать туши. Что бы не взял, о чем бы не заговорил, все становилось неестественно великим, как и он сам. Все проявляли к нему интерес и уважение, и называл он себя глашатаем всех времен и народов. Но, когда я спросил, кто ты и откуда, он занес на меня кулак. Я отскочил и дал ему сдачи. Капитан обиделся на меня, мол, нельзя бить таких уважаемых людей. Он выражал надежду, что мы, два великих, подружимся. Я ответил, что это уже невозможно, и рассказал почему. Он стал к нему относиться с опаской. Через некоторое время, поскольку ситуация с его стороны, накалялась, кап подошел к колдуну, и поинтересовался, с какой стати он ко мне так плохо относится. А тот обругал и капитана, за что он и ссадил его на берег Дельты. Затем он пришел с извинениями ко мне, и выпил рому из своей бутылки. И вдруг начал кашлять и задыхаться. Я быстро позвал дока. Тот перевернул его ликом вниз, а он уж серый. Сказал, что сильный яд был. Я вскочил, и распорядился по корабельному рупору, чтобы команда не притрагивалась к спиртным напиткам, особенно рому. Объявил их отравленными. Доктор сказал, что это сделал колдун Фурио, найдя его отпечатки пальцев. Но набросились все с обвинениями на меня, а не на него, сказав, что первым скандал начал я. Меня поддержал только док. Я встал за руль, и привел ладью к порту Хинди, Улигау. Собрав все вещи, вместе с доком, по имени Фусо, мы сошли на берег, и больше не вернулись. Они звали нас и долго искали, так как на капитанский мостик больше никто встать не мог, да и дока у них не было. Я купил небольшую ладью и пару матросов заказал из Южной Африки, поскольку они самые послушные, и мы поплыли дальше. Они уважали меня. слушались и все было хорошо. Так доплыли до первого острова Скоти, да и второй показался далее Пальми. А там и третий, и четвертый. Так и до вас добрались. И все бы было здорово, кабы на берегу, я не увидел Хитара. Алексий удивился: - А он-то что тебе содеял? Ты ж на берег не сошел? – А вот что, сынок. Он на берегу написал знаки, на языцах тьмы, такие же, как на отравленных бутылях писал Фурио. – Да ты чо, пап? Так не бывает. Каждый же индивидуален. – Это каждый бог индивидуален, а у колдунов черной и серой магии, и других цветов, но низших, подчерк единый, поэтому их легко расшифровать, что я и содеял сразу. И, когда он, якобы от радости, бросился ко мне, я отошел в сторону, как будто занят. А потом вынырнул ты Алеша, и вовсе спас меня обняв. Потом вышла Феочка, ну и вся наша толпень родных и близких моему сердцу, вывалилась ко мне на встречу. В радости я забыл про эту жуткую историю, а теперь вот вспомнил, и поведал вам. – Фу, жуть какая пап. Значит он дрянь, а никакой не чудесник. – Ну был еще один удар, нанесенный мне, о котором я вообще не хотел говорить. – Какой пап? Уж начал, так рассказывай. – А вот какой. Вышел я на берег океана, покормить чаек и другую знакомую братву, вдруг вижу, он идет, и молча кладет мне за пазуху, сухую палку с сухими ветками, довольно большую. Я достал ее, и засунул ему за пазуху. Он стал бороться со мной, утверждая, что я стройный, а он мощный, и победит. Но его надежды не оправдались, и он жалобно запищал: - Ты прости меня. Я хотел только разрядки по встречи, так как ты был не рад мне. Я объяснил, что везде и повсюду, и во все времена, я совершаю деяния такие, какие хочу, и никто мне не указ, так как являюсь великим и всемогущим во всей хартии богов, так как без семени не живет никто и нигде, и ты об этом знаешь. Мир материй, очень важный для всех, тоже создан нами, такими богами, как я и вместе во мной. И все мы здесь ныне тоже, каждый на своем посту. И будешь ты проклят во все века, всеми богами мира, за то, что пытался изувечить меня и мой лик когда-то. – Я этого не делал. Это сделал мой старший брат по хартии Иса Локи. – Ну передал-то он эстафету тебе. – Да, это правда. Я получил от него приказ не служить вам, а убить. – Та вот отныне, не ты не он не войдете в список не только богов, коими вы и не были, но и в магический центр моего мира. Хитара засмеялся и ушел. Алексий заметил: - Пап, ты ошибку совершил, поэтому он и заржал. – Какую? – Мир под мамой, он ее. – Ты что сынок, я же тоже его строил. – И я строил. Мы вместе трудились, даже этот недоумок Саваофчик, что на облачатах ютится, недопущенный в плотное мироздание. Что ж теперь, у мамы ее идеи отнимать? Зачала-то она Вселенную в идеях, она мать мироздания и планетарных идей. К этому женскому посылу вообще не в допуске. Ты же ведаешь это, как и мы все. – Да сынок, я ведаю. – Вот когда ты поймешь, что это так, и мужик не может через свою вагину что-либо или кого либо, хоть это и написано многократно в библии, что один мужик родил другого, родить. И чуда такого сотворить не может, не предназначен он для этого, хоть Моисей верит в это. Ну ты-то не веришь в это. – Я верю в совместный труд. Бутур встал: - Не будь занудой. Надоел ваш спор, надо дела делать. – А я и не спорю, я ведаю, что Фео есть матия. Просто, к чему вам уничижение самих себя. – Пойми Евсей, признание в высшем ее, есть истина, а не вранье, что посылает Саваоф, кичливый и надменный до смешного. Не будь таким же. – Может вы и правы. Наверное, что-то общее у нас есть, так как семеня для него я таскал. Надо разобраться как-нибудь. Алексий расстроился до слез: - И к чему я семена эти, ветром подтаскивал маме? Вот дурень. Наклепали непоймешь кого, который здесь жить только мешает. Скатал своих клонов странных Будда, Аллах. На кой ляд они здесь нужны? Был индуизм нормальный и ассемблер к этому, нет ведь, надо было все испортить. А как натворит что, так плачет сидит: - Папочки, простите меня. Больше не буду. На что я отвечаю, что этого уже достаточно. Устал я от него. Самый негожий сын. Мам, а ты-то что делала? Не проверила семена? – Я проверила, как всегда. Выбраковки не было. И нужен он был, в образовании планетарного уровня немного. Хороший мальчик был. Бутур воскликнул: - Я вижу почему, сторонним взглядом. У него уши завязли в этом. Он больше ничего не стал уметь. Алексий удивился: - Как уши? Мам, объясни. – У него очень развиты ушные раковины. Они умеют все. И выслушать сразу миллионы голосов, и дать ответ им всем одномоментно. Воображение у него именно там, в ушах. Я в идее давала рождение планет, а он выпускал их через уши. Был он еще маленький тогда. Ему было три года. Зная, что сейчас выйдет новая планета, он говорил: - Мам ушко. Алексий сказал: - Мам прекрати, прошу тебя, я сейчас разрыдаюсь уже. Так жаль его дурачка, который, не послушав однажды нас, потерял компетентность и уважение в мироздании. Бутур тоже заплакал: - Я вижу. Хорошенький такой, пухленький, прелесть. Что же он не сделал? Алексий ответил: - С тех пор, маму все мы стали называть мамушкой потому, что этому мам ушко, не было конца. А натворил он позже, когда стал юношей и наступил у него, так называемый возраст, уменьшений других, на фоне собственного возрастающего гонора. Он подумал, что все может, ну а мы, конечно, дураки старые, которые его, просто так сдерживаем, ради удовольствия своего. Вот он и открыл двери в Земное не тем, кто здесь был нужен, от чего и пошли трудности. До сих пор вывести не можем эту шваль, которые в кострах нас сжигают, да в воде топят, да к счастью, не дают пройти. Да что там говорить, себя-то убивают. Да ка бы не крылья, как улететь-то? Вот оторвут, тогда уж придется прекратить здесь существование, так как планета станет вовсе непригодной для жития богов. Пока тянем как-то, но уже надоело, честно говоря. Да и мать уже устала. Девять раз перерождала этого дебила. Только лечит и чинит его, а он, как упырь все поглощает, а толку особого нет от него. Только изнашивает нас. Вот вы думаете, эти колдуны сами подошли к нам в этом воплотнении (возвращение с тонкого духа в плотное тело)? Евсей сказал: - Да. – Ан нет. Я видел его дневничок сраный. Вот ты плачешь Бутур по нему, а я сердца там лишился. – Ну ты тоже плачешь, знать жалеешь его. – С одной стороны да, а с другой убить готов, разобрать, и баста, потому что вся деятельность для него не имеет смысла. После переродов матерью, и очищения нами, он года три нормальный ходит, и делами занимается споро, и слушается, и учится прилежно. Но, как только на четвертый год идет ему, как с катушек срывается. Это время полового созревания у богов, но пару иметь еще рано. Другие спокойно переносят это, а этот вредничает и бушует так, что мало не кажется, а при этом хитрит, как бы он не при чем. Натура еще та. Кстати, на тебя пап похож немного. Евсей прыснул со смеху: - Ну и на тебя сынок тоже. Столько семян перелопатили, принесли целую кучу хороших. И на тебе. В этом нужно будет еще разобраться. Раз мать не выбросила, значит нужный был и чистый. Надо искать помеху. Бутур спросил: - А дальше-то что? Алексий пояснил: - А то, что этот пакостник, игры устраивает, планируя для нас в идеях своих, встречи жуткие для нас, с неугодными и ему самому здесь, чтобы мы решали его проблемы, борясь с ними. И считает, что он прав. А мотив его в том, что мы запрет ввели на жизнь его во плоти, а в эфирном он не может исправить свои ошибки. Значит должны исправлять мы за него, его родители. Как вам это? Он не берет на себя его перводействие, его он отбросил. Напакостил, да еще и на нас сброс сотворил и вины в нашем наказании его, да еще и в разборках стал защищать своих игроков. Вот голову даю на отсечение, что уже описал о Хитаре, колдуне дурацком, как о величественном ком-то, а нас в сторону отбросил, как дурачков мелких, поскольку у него ныне юношеский возраст наступил, и ему в такие игры играть хотца. Или вот, игры его худшие, в солдатиков, то есть разверзнуть войны, и подождать немного. Победит ли папа или мама, а может убьют кого? И тогда они рядом со мной сядут. Вот будет весело, как в старь, когда мы совсем одни здесь были, и никто нам не мешал во всей вселенной, а я был у них лучший сынок в мироздании. Вот ревнивая сволочь. Ну и это не совсем так, а можно сказать, и совсем не так. Это с какой стороны посмотреть. Хочет он, чтобы мы перед ним по струнке ходили, и вопросы ему давали умные, а не он нам. А поскольку у него ничего не получается, то он психовать начинает, и устраивает различные бедствия на Земле, которые ищет палкой под землей. Ковыряет, ковыряет там, то вулкан расшевелит, то подводные течения нарушит, то природных богов подговорит против нас. Станешь с ними говорить, и в шок приходишь. Что за чучело родили? Изувер какой-то. Вместо хорошего поведения, чтобы простили, он усугубляет отношения. Что делать, я подумаю, конечно. Евсей сказал: - Я уже все сделал в идее, как и он. – Как сделал, что? – Как и положено отцу с непослушным дитем. – Отлупил что ль? – Конечно. Пару раз двинул, половины нет, да ушел. – Мне что ль двинуть? Избавимся, и конец. Бутур просопел: - Не стоит, я считаю, может одумается? – А тебе приятно чокнутым ходить, а потом блевать после ненавистной бабы? А он ржет там сидит и над тобой, и над мамой, что она чувств лишилась, и без веры теперь вам будет жить. – Да ты что, до таких мелочей-то он не дойдет, Чушь какая-то. – Чушь? Ну на, читай его дневник, коли ты уж ветру не веришь, который ведает все, и ничего от меня не укрыть. И спустил дневник, на котором было начертано Иегова Саваоф. Когда Бутур прочел последнюю страницу, стал внутренне избивать его, так как Саваофом был описан план, через который все, живущие на Земле, попадут в жуткий переворот с белого на черное, через уход всех, вместе с Хитаром, который, являясь моим игроком, уведет обманом, ну может и любовью, мою маму богиню Хору, а ныне она Феодосия в наземном существовании, через левизал, наконец-то в смерть. А я выиграю вместо нее все, что она заслужила в данной плоти, ну и папочки тоже, конечно. А остальные все кучей за ними пойдут. А если не выйдет этот план, то я включу другой, а какой не скажу. Вдруг ветры увидят, особенно злой северный. Ух ненавижу его, брр. Папка – дурень, так морозит, что я падать начинаю, а я ведь неженка, не могу такого выносить и он это знает. Уж лучше розги, потом восстановиться можно от матери. Ее я, конечно, сберегу. Она меня и рожает, и нянчит, поэтому я ее нянькой и записал. Что я дурень, мамкой ее писать? Если надо поставлю, если надо уберу. Ах да, не могу. Тогда меня не кому будет воспроизвести, хотя я думаю всегда, что и так могу воспроизвестись. Пишу я так, пусть повсюду утверждение идет это. Потом сможется наверное. Детородный уровень отниму у нее, будет знать, как к Костину летать, заведомо договариваясь на будущее воплотнение. Все отниму, спонтанно будет жить. Вот и все пока. А теперь заткну ушки, и пойду бабочек ловить. Будете знать, как меня одного здесь бросать. – Вот так-то Бутурчик, а ты говоришь исправится. Там еще страшнее было. Это я стер, за ошибки якобы. – Да что может быть еще страшней? – Говорить не буду, но связанно это было с Евсеем. – Тогда понятно, что он хотел сделать. – Ну да, ему-то не нужна ни Земля, ни семена, а голова не соображает, что он и сам исчезнет. Я же говорю, где-то гениальный, а где-то вовсе дурень. Знаю, что он у нас жизни бесконечные отыгрывает, поскольку мы в него механики немного ввалили. Он не такой, как мы естественный бог. Вот эта холобуда (нарост лишнего) и работает против нас, и против человечества. Но изменить уже ничего нельзя. Но никак не поймет он, благодаря этой помехе, что не станет он вне зависимости от мамушки и от нас, отцов своих создателей. Многократно объяснял ему, не получается. Не смиряется он с этим. В общем, долго объяснять, понять только нужно одно, что это не удавшийся эксперимент, который необходимо постоянно перерождать и обновлять, иначе его механика начинает работать против нас всех. А натворить бед он может таких, что и во век не расхлебаешь, а будет казаться, что виноват кто-то другой. Например, его игроки, или мы сами, как в папином случае, на корабле. А знаете, за что он его так? – За что? Неужели за церковников? – Нет. У него интереснее игра. Он зеркала истины перевернул, посмотреть, как это будет выглядеть. – Какой ужас. – Не то слово. То есть, кто был прав, тот негодник по мнению окружающих, кто гад, тот добренький, а кто доблестный, тот подонок. Как тебе такое Бутур уничтожение? Почему здесь многие и свихнулись, не понимая, что есть зло, а что добро, и за что казнить надо, а за что миловать. Кто помощней, тот как-то соображает, а кто слабенький, так и вовсе поехамши головкой. А ота поставил все на свои места в центральном костеле Испании. И он понял, что не сильнее его, поэтому дальше писать планов не стал. Что будем делать? Предлагайте. Бутур сказал: - Его нужно на время усыпить. Он перегревается в механических частях, а его игроков, кроме благодушных и чистых отключить. – А где ты среди них хороших видел? – А он всех под эту пяту взял, в его самомнении, конечно. – Вот из этого и будем исходить. Пап, давай начинай. Маму я не прошу. Ей и так, как матери от всего этого не по себе. Ма, держись, выпей валерианы, но не уходи. Нам нужна будет твоя подпись. Хоть окончательно пытки церковные закроем. Надоели стоны уже по всей Земле. А ему только развлечение дураку, аж тошно. – Да помолчишь ты или нет? Видишь, отец с ума уже сходит. Евсей успокоился: - Не, я в порядке, но это трудно для меня, конечно, такую глыбу усыпить. Распластался на всю Вселенную. Да ладно, что там говорить., Феодосия принимай работу, не справимся мы. Его Бутур битием взбудоражил. Почуял, что чужой папа, не его.Феодосия вошла в согласие с мужчинами, и дала настройку ему на сон, пока на 200 лет, с надеждой, что остынет за это время. Саваоф уснул в своей иеговальне, и все разошлись. На следующий день к Алексию пришел варан. Он забрался к нему на кровать и уснул. Алексий сказал: - Понял тебя, не хитрое создание. Да чего ж ты милый. Слаще пса ты мне. Ну что, сбежал твой гаденыш? Затем он встал, и пошел к дворцу Хитара. Вошел, и увидел его, лежащим на кровати с открытым ртом. Он все понял, выйдя, закрыл дверь на замок на три дня, пока дух не испарится вовсе. Нашли еще двоих колдунов, с такой же смертью, и колдунью, которая пыталась кого-то убить, а убили ее. В этот же период пришло много сообщений о подобном, с разных концов света. Затем наступило спокойное время. Наконец, стало расширяться скованное, искаженное мировоззрение человечества, которое мучило и угнетало не одну сотню лет. Научных деятелей стали поддерживать, а не казнить. Отошла на задний план теория греха об изучении анатомии и физиологии. В расцвет вошла живопись, которая подчеркивала красоту и пышность живого тела. Художников и скульпторов перестали за это вешать. Наукознание, инженерия, конструирование шагнули вперед. Тем, кто этим занимался, перестали отсекать головы, и уничтожать их творения. Литераторы получили возможность более свободно выражать свои идеи и в прозе, и в стихах. Стали мощно работать людское воображение и фантазия, избавленное от пробок страха в наказаниях за несуществующие грехи. Даже чистоплотность и приготовление пищи, приобрели другой аспект и значение. Теперь торжествовали забота о теле, прекрасные запахи, приятный вид, опрятная, удобная одежда и даже щегольская. И церковь молчала. Никто за это не четвертовал так же, как и за выражение любви друг к другу, или за откровенный танец. История, как бог наказал митра за строгость, самодурство, садизм, за всю систему мучений вовсе неповинных, а подчас и лучших, разнеслась со скоростью звука. История человечества повернулась в нужное русло.

Глава 12

Через 20 дней пришло сообщение от Мозера, целителя с Филиппин, о том, что его практика неожиданно прекратилась, а в причине он увидел Алексия и его брата Ивана. Феодосия ничего не поняла и показала сообщение Алексию. Он с отчаяния сказал: - Неужто этот гад снова стал свои ножички подсовывать? Это уж слишком, ныне напишу ему, чтобы прекратил эти дела, рас уже учителя взгрели с небосвода. Видишь мам, он этим пользуется. Мы с ним не наказуемы, потому что мы боги, но о других-то тоже нужно думать. Он столько нам знаний дал, особенно ему, я-то уж умел почти все. Ну дурило. Феодосия поехала по стенке вниз. Жена показала Леше на висок: - Соображать надо немного. Ты что несешь? Она-то считает, что он умер. Небось подумала, что и ты умишком съехамши стал. Алексий подхватил мать: - Ой, я забыл. Мам, я забыл сказать тебе. Герхард написал, что Иван у них живет, в крепости Ери. Жив он, жив. Феодосия открыла глаза, и посмотрела на Настю. Та подтвердила: - Жив, здоров и прекрасно себя чувствует. Испугался тогда он, что казнят его за проделки с ножичками на операциях, и удрал в Армению с какими-то попутными обозами. Феодосия встала, и побежала к Евсею. Сообщила ему радостную новость, но Евсей безразлично отнесся к этой новости, и она поняла, что он уже об этом знает, и даже не рад тому. И он сказал: - Я знаю, он там тоже что-то натворил. Один стыд за него. Уж лучше б умер тогда. Феодосия заплакала: - Значит, вы все знали, и не поведали мне о самом важном. – А зачем? Он для тебя умер, и тебе спокойно. Правильно ведь? – Нет, неправильно. Для меня он такой же ребенок, как и все мои дети, а если он болен, это не его вина. Просто надо вылечить его скорее. Что ж ты оставил его без присмотра. – Да как его вылечишь? Поздно уж. – Вылечили многих, даже самых сложных. Почему бы не попробовать его. – Ну ладно, вызывай его, попробуем, а то на самом деле, душа болит, аж тяжесть непроходящая уже наступила. Куда не кинешь, Иван провинился. Учителя наказывают сильно. Они немедленно написали Герхарду, чтобы он собрал судно в дальний путь, и отправил Ивана на Сейшелы, с точным указанием адреса – ширина, долгота, название острова, с описанием поведения воды в разные периоды года. Через полгода Феодосия и Евсей увидели его судно, плывшее по договоренности, под красным флагом. На капитанском мостике стоял Герхард. Фео от радости воскресла. Неожиданно обрела тех, кого уж не надеялась встретить на этой Земле. От радости она воспарила над песчаным берегом, потом плавно опустилась. Иван, не обращая ни на кого внимания, бросился к Феодосии, а она к нему. Прильнули друг к другу, и стояли так рыдая, где-то полчаса. А Герх с Евсеем молча носили вещи вместе с матросами. Потом он бросился к отцу: - Прости пап, я не хотел так поступать. Так получилось. Я забоялся чего-то. – Ну ладно, иди обниму тебя. – Ну что, сложно без тятьки-то, да мамки прожить одному? – Да не очень-то. Рядом Герх был. Он мощный очень. Он же, как второй отец мне. Повоспитывал меня здорово там. Иногда и бил, но и лечил тоже, и целителей нанимал. – Я смотрю, здорово он справился, и дал ему почитать послание его учителя. – А Мозер, так это он не обо мне. А о ком? Какой там еще Иван? Подоспел Алексий: - Здорово брат. Ух ты, Леха. Ни фига себе, махина стал, ну ты еще раскачался. Куда тебе еще-то? – Сам не хочу, так получается. Что ж ты там творишь-то Ваня? – Да это не я. - А, я понял кто. Там были два брата, они близнецы, бедовые жуть. А думают на нас. – Ну поедем, объясним. – Нет, не сегодня, а может, и вовсе не надо ехать. Мать отпишет, и все сладится. – Ты, как в детстве гляжу, на мать сваливаешь. – А что б не свалить-то, коли она есть. И захохотали оба. – Ладно, отпишу я. Ну что, исцелили тебя Ваня? – Да, профессор какой-то приезжал из Египта. Лечил меня заклинаниями, а у меня еще хуже все обострилось. Потом он мне память стер, о каком-то происшествии одном, и болезнь окончилась. Я чего-то перестал делать, что другим не нравилось. И я рад, и все вокруг рады. – Ну надо же, а нас помнишь всех. – Конечно, что я уо? – Ну да, ты нормальный стал. – Я и был нормальный, только что-то мешало. – Ну да, и другим тоже. А сейчас забыл про ножички? Евсей подошел к Алексию, и стукнул его кулаком по спине. Алексий запнулся: - А да, но теперь я об этом вспомнил. Феодосия спросила у него: - Сынок, ты не знаешь, почему, когда необходимо говорить, ты молчишь, а надо помолчать, так ты еще шире тему развиваешь? – Я не сообразил, мам. Иван почувствовал, что родители его от чего-то защищают, и поинтересовался от чего. Но Алексий быстро свернул тему, и сказал: - Пойдем-ка брат, я тебе резиденцию твою покажу, которую собственноручно построила наша знаменитая строительница мама. – Пойдем брат, пойдем. Когда он увидел белоснежный резной дворец, громко ахнул от того, что увидел такую красоту в изразцах. Леша обрадовался, что сумел его поразить. - Это еще что. Освоишься, так я тебе наш сад покажу. Так вовсе об пол треснишься. Тятька от зависти-то подзавыл, как мама-то подрастила все враз. Но потом и сам стал взращивать вмиг. – Чего взращивать? – Потом покажу. – Леш, а чегой-то здесь тень черная бродит? – Я не видел. Да испари ее, и все. Здесь колдун жил один. Вот эта тварь его была, теперь моя. И показал на варана. Иван, увидев его, отскочил в сторону. – Не бойся его. Это мой пес верный. Когда хозяин его откинулся, сказал я ему: - Ты мой, и поменяю я тебе имя. Теперь ты не Хус собачий, а Хусейн, по фамилии Заде. И он был рад этому так, что пол дня бегал за своим хвостом, да кругами. А так он делает, только при виде жены своей Варии. – Поварихи что-ль? – И оба засмеялись. – Не, та Варька была, а эта Вария. – Да, я смотрю у тебя с фантазией все в порядке. – Ну ладно, ужин через 20 минут. Разбирай вещи, и приходи в общий зал к маме. Да, и тень сожги, так, на всякий случай. - Уж сделал. – Ну ладно вторый, жду тебя. Иван вдруг поник головой, и он заплакал. – Брат, ты чего? Я ж пошутил. Нет здесь никакой власти, не за что цепляться. Живи спокойно. Но Иван не повеселел. Алексей пошел к Феодосии: - Мам, я что-то взболтнул, наверное. Уж и не ведаю, что можно говорить, а что нельзя. – Ну рассказывай. – Я только назвал его вторым, ну так, по-дружески. Феодосия аж руки опустила: - А ты не понял, что вся его болезнь, как и Михася буйство, и основывалась на внутреннем состоянии деления власти. – Ой, я не понял. Толи я спокойный к этому такой, толи повезло, что первым родился. Но мне кажется, у них миролюбия не хватает. Я бы не додумался что-то замышлять и биться за власть. – Ты другого склада. Ты же ветер. – Да, я ведаю бог всех ветров. – Для тебя свойственно летать, а значит познавать, путешествовать, пролетать мимо невзгод и не зацепляться за них. А Михась – бог абсцеладных тем. – Что это значит? – Может создать любой абсцесс из ничего. Хочешь плохой, а хочешь хороший. – Вот те на. Нафиг ты его родила? Ота сказал, пригодится. У него спроси, зачем он такого заказал. – Ну а Ваня чо? – Ну а Ваня, смертельных проведений, проще сказать. – Уф, еще не легче. Как только такой жизнелюб, как Герх, с ним сладил? – А сладил потому, что Герхард фей 28 режима, радостных событий. В его силах создать равновесие даже с таким, как твой брат. Он и с Мишей разговаривал, после чего тот обмяк. Потому он и воспитатель хороший. – Мам, а почему ты не рада, что Герх прибыл сюда? – Это не так. И мы встретились в счастье, но с ним что-то не то творится, в его внутреннем мире. – Я узнаю, и скажу тебе. – Хорошо. Чувствую, что ему помощь нужна. – А, все понятно. А я-то думаю, почему от него такого, кипельно-чистого всегда, такой смрад идет. Где ты его поселила? – Я предложила ему замок, а он ушел в лачугу на побережье. – Ну это мы уладим. Понимаю теперь его. Он чувствует себя негожеством, поэтому начал к тебе придираться с распущенными волосами. А когда ты вышла с прической высокой, да цветами, изысканными в ней, он пошатнулся от красоты такой, и стал опускаться. Я его подхватил сзади незаметно. Представляю его состояние. Любовь его рядом, а тронуть нельзя. Я бы повесился. – Да ладно Леш, вылечишь его, что ж делать-то. – Ну так надо сказать ему об этом, а то ведь с ума сойдет. А ты лучше с распущенными ходи, хотя это не поможет, думаю. На ужин Герхард не пришел. Все подумали, что лег отдыхать с дороги. Иван, перед сном, пошел проведать его. Он лежал в одиночестве в этой лачуге и плакал. Ваня присел на его лежанку, и тоже заплакал: - Пап, поехали назад, если тебе здесь плохо. – Нет дорогой, мне здесь хорошо. Я от этого и плачу. Наконец, я почувствовал себя абсолютно свободным, разделавшись с этой проклятой государственной ношей, и борьбой за власть, которая уносит безвозвратно столько времени, а толку никакого нет. – Я тоже это понял, когда меня Леха ныне вторым назвал. Я сначала обрадовался, что что-то помню, а потом сник, как будто что-то плохое всплыло. – Да это уж и не важно сынок. – Почему, пап? – Потому детка, что здешний образ жизни не предполагает борьбы. – За власть? – Никакой. – Вот здорово! – Вот поэтому твои родные мама и папа и приехали сюда, на этот чудный остров. Дабы стать абсолютно свободными и жить, как в раю. Вот и все. Обосновывайся здесь малыш, ну а я, хоть уйду в спокойствии и неге. – Куда уйдешь? – В иной мир. – Зачем? – Я болен. – Чем? – Сам не знаю. – Дай я посмотрю. – Нет, мне стыдно, хотя я ничего плохого не делал. – Как ты можешь так говорить? Меня нельзя стыдиться. – Да, я знаю. Мне перед мамой твоей стыдно и обидно, что так спешил я к ней, и вдруг на тебе, гонорея. – Ты что? Этого не может быть. Она бывает только при соитии женщины с мужчиной, а у тебя уже почти 7 лет нет никого. – Ну вот слушай. Перед отъездом лег я спать, а Марийка пришла попрощаться ко мне. И вдруг, неожиданно села на меня всем телом. Сказала, хоть на прощание посижу на тебе. Я сбросил ее, смотрю, а я обмазан чем-то. Пошел вымылся. И все бы было ничего, но я простынь не поменял, закрыл дверь на ключ, и лег спать, как убитый, потому как устал от сборов. – А сколько по времени у тебя не было этих выделений? – Их и не было. Они только вчера начались. – Пап, это не гонорея. И Марийка тут не причем. – А что? – Это хуже. На злокачественную опухоль похоже. Рак еще называется. Завтра операцию буду тебе делать. Готовься, сегодня уже ничего не ешь и не пей. – Хорошо сынок. – Спи крепко, отдыхай, а я к Алексию пошел. Он дока в таких делах. Пойдем с ним готовить операционную, а маме и никому другому историю про Марийку не сказывай. Дурная она, только чести вредит просто так. Ты в моих глазах, герой в этом, каких более не сыщешь. Верный и преданный, и красавец к тому же. А уж мудр и светел, как никто. Иван поцеловал Герхарда, обнял его, и направился к брату. Пришел он к нему бледный, как полотно, и сообщил плохую новость. Алексий схватился за сердце. Иван простонал: - Ради бога, не расслабляйся. Сделай вид, что это чужой нам мужчина, иначе мы не выдержим. – Чо-то не могу я. Матери делал на груди, и матку чистил, но так не дрожал, моложе что ль был. Но там я увидел, что у нее все будет хорошо, а здесь в неведении. – Ну я видел сон, что он еще в путешествие уедет с тобой. – А куда? – На Русь. – За каким хреном-то? – Ну это если захотите. Там два варианта было. Можно и здесь дальше жить в довольствии и счастье. – Ну ладно, и то хорошо. Тогда пойдем быстрее. Маме только не говори ничего. – Она увидит. – Ну скажи, что ни будь незначительное. Понимаешь Вань. Она сложная, эта опера. Вдруг она понадобится нам? – Да, скажем сегодня, пусть будет рядом. Она, конечно, специалист высочайший. – Если помнишь, бывало, выбьемся из сил, после месива какого ни будь, лепим, лепим людей, да и заснем вдруг. Так она, все оперы, молча, без болтовни лишней, вместо нас доделает, а потом еще и следит за всеми. Вот это дух, вот это воля. Дивишься только всему этому. Эталонная она у нас. – Ага. Только я что-то забыл это. – Ну и ладно, время идет. – А, помню. Она пуговки какие-то собирала от меня, а я плакал стоял, ка будто провинился. – Ну этого я не помню. Ну пошли брат. – А, это не пуговки, а крошечные ножички, по сантиметрику каждый. – Что я за дурак такой? Себе удивляюсь. Мать убьет теперь. – За что? – Что ей не сказали про Герха. – А да, бежим скорее. Прибежали, а Феодосия с Бутуром уже спали, а встретила их Вария, которая легла поперек двери, и не дала войти им даже в прихожую. – Вишь, у мамы живет. Уж как любит ее, чтобы соображала. Она ей занозы достает из ног, и ухаживает за этой шкурой. Моет ее, чистит, даже умывает по утрам эту дуру. Уж сколько я с ней вожусь, а она ни в зуб ногой. Не хочет на дрессуре работать, и все. Хоть ты тресни. Ляжет демонстративно, как сейчас, и сопит недовольно, мол, не подходи, не буду ничего делать на потребу публике. Как только все расходятся, все команды выполняет, но только на едине. Вот жаба какая, да Варь? – Фур. – Вишь, говорит, иди отсюда. Не мешай нам, а ведь это я ее привез с Фусимы. Вот такая дочь не благодарная у меня. Все, сегодня не допустит она нас к маме. Придется завтра рано утром будить, чего она не любит. – А она и завтра нас не пустит. – Не, завтра она со сранья к Хусейну в Заде побежит. Она любит его утром пораньше посетить. Вот я ей и отомщу. – Чем? – А тем брат, что живет этот увалень – валежник у меня, и любит меня, как брата нежного, хотя я его дрессирую по полной программе. Но он это обожает. Для него это, как и для дельфинов моих, спасенных, и исцеленных от укусов акул, самая первая и любимая игра в жизни. Странно, но они понимают, что для них это развитие, кроме развлекухи. Сами просят, давай читать, давай считать. Скоро писать начнут носами у меня, как у Михи слоны писали. Я, кстати одного привез. Вон стоит возле своей избы. – Да у тебя зоопарк целый, как в детстве в Хорьках, только животные другие. – Не, Вань. Там спасенные животные просто жили, а здесь выступают каждый день. Это мои актеры. Цирк у меня на водной глади. – Вот это да! А покажешь мне? – После оперы пойдем. – Что ж я ножичками делал, да чудные они какие-то. Ну кому нужны такие крошки-ножи, чушь какая-то. – Да поди, галиматью какую-то увидел с устали-то, бывает иногда. Понервничал ты. Угомонись, да спи. – Ага. Под разговор приготовили братья операционную, и разошлись ко сну. Рано утром они встретились у Алексия, где Хусейн это оповестил радостным кличем: - Уууо-уууо-уууо. Он предчувствовал события, и Алекс был рад, что варан торжествует победу. Они в бодром состоянии пошли за пациентом. Войдя в хижину, они стали аккуратно будить Герхарда, но он не просыпался. Тогда Иван стянул с него одеяло, и они оба вскрикнули от шока. Герх был заколот ножом в сердце. Алексий схватил его руку, нащупал пульс и сказал: - Знаешь, что брат, иди-ка ты отсюда. Пульс еще есть. Не ведаю, что ты сказал ему вчера, но ты его этим убил. Иван заплакал и ушел. В таком состоянии он пришел к Феодосии: - Мам, Герха кто-то убил, а мы сегодня хотели ему оперу делать, но он еще жив. Леха остался с ним, а меня выгнал. Феодосия и Евсей пулей вылетели туда. Алексий уже вытянул нож, и скреплял тело. Они остановились, чтобы не мешать. Алекс сказал: - Можете войти уже. Что там встали в отдалении? Теперь следующая опера откладывается. Вот, что натворил, поганец. Герх очнулся: - Кто поганец? Я? – Да ты-то тут причем? Ваня, конечно. Все, видно в ножечки играет. – Нет, Он не виновен. Это я сам решил уйти. – За на фиг? Ты что, с дуба рухнул? Зачем столько ехал тогда? – Я болен, и бессмысленно меня лечить. – Ты думаешь? – Да, я уверен. – А мать-то я вылечил от такого заболевания. Как видишь жива-здорова и весела была, пока ты не заколол себя, конечно. – Как? Она же святая. Она не может так болеть. У нее все должно сгорать. – Об этом потом поговорим, а ныне я произреку, что дурак ты Герхчик. Уж прости меня, но ты и Ваню подставил. Такое пятно на него пошло. А о нем ты подумал? Как он теперь с нами будет жить? – Ой, прости сынок. Я поклянусь, что это не ты содеял. Ваня потупил взор: - Я не пойму никак, почему я-то? – А потому, что ты этим увлекался. – Чем увлекался? Феодосия перехватила разговор: - Ну скажешь что-то дурное, оно и сбывается. Алекс поддержал: - Да, нечего было обозначать его болезнь. Сказал бы, что гонорея и она лечится легко. Я так мать обманул, например. Ваня обмяк и сказал: - Да, я не прав, но при чем здесь убийство? Евсей приказал: - Хорош болтать. Апосля складу, расклад не важен. Быстро взяли его на простыни, и унесли в лазарет. И что б я про эту сцену, и про ваши ножички никогда не слышал. Я запрет ставлю на эту тему, а тебе Герхард Инвалидович, от любви приконченный и заезженный в своей Армении, я запрещаю грех самоубийства. Нам еще одной тени здесь не хватало. – А что, здесь тень? Алекс успокоил его: - Да не, будь спок, Иван его прикончил вчера в уголочке. Герх, как будто бы очнулся: - Я обещаю, никогда, ни при каких обстоятельствах более, не совершать таких поступков. И стал вставать, чтобы пойти в лазарет, но стал падать. Евсей сказал: - Я приказал, нести тебя. Ты что, не слышал меня? – Я отвык уже от приказов, приказывая сам. – Ну привыкай, в семью вернулся. – А Прохор где? – Да где ж ему быть. Здесь шатается так же, как мы все. – Так что же он не пришел со мной повидаться? – Он решил, что во время ужина увидит тебя и поболтает обо всем. Мы, честно говоря, все так думали, праздничный ужин затеяв. Хорошо, что Ваня с нами был, а то не понятно было бы, ради кого честь такую возвели. Ваня помрачнел. Феодосия, как всегда, начала сглаживать ситуацию: - Я пельмешек Ваниных любимых налепила. – Мам, похоже ты одна меня ждала. Алексий подхватил: - Я раков для тебя, дуралея, неверующего в братскую любовь и дружбу наловил. Подошел Михась: - Уж на что я не люблю этого, но ради тебя, с отцом на тюленя ходили. Мы-то здесь мясо не едим, а знаем, ты мясцо-то любишь. – А еще кто-нибудь принес что-то для меня? Алексий знал привычку Вани все запоминать и подмечать до мелочей, поэтому сказал: - А как же, каждый свою лепту внес. Вон сколько фруктов с огорода принесли. – С огорода только? – Нет, со всего острова. Целый день трудились. Так за разговором донесли Герхарда до лечебницы, и дали ему снотворное. Он уснул, и повторял во сне: - Буду жить, ради нее. Только ради нее. Вот дурак я какой. Они так старались ради меня с Ваней. Глупый я, очень глупый. Потом бормотание перешло в сап. У Алексия зачесались руки на плановую операцию. Его остановил Иван: - Да брось ты Лех, я же, хоть по костям, но понимаю, что сосуды могут не выдержать у него. Пусть хоть ночь поспит. – Ну ладно, а так бы, как бы вовремя было, без твоих-то соплей и ножичков. – Да не я это. – Да шуткую уже. – Аа. – Ну ладно, пойдем купаться. Цирк покажу. – Не, я с ним останусь, боюсь за него. – Да мама с ним, правда ма? – Да, конечно. Да папа сменит меня. По очереди будем следить. – А да, я и забыл, что мы теперь все вместе, и все было бы хорошо, кабы не это несчастье. А твой тюлень трубил, что будет здорово. – Это не тюлень, а варан. Ну раз предупреждал, значит будет. Он знаешь какой чуйкий. Один раз я в капкан попал, который поставил наш сторож островной, не ведая о нашей охоте. Думал он, что один в лесу, а мы решили устроить западню одному льву, который с рогом ходил, и даже своих бодал до смерти. Ну такой свирепый был. Его все боялись, яко драконов на Руси. Помнишь, как на дракона ходили? Но не нашли уже. Их богатыри старины глубокой повывертели, да выкрутили из исторической ниши. А долго они были, не стаями, конечно, но по одному, а то и вдвоем еще встречались. Еще дед наш вспоминал, как такого махину прожорливого вдвоем с братом кинули на бок, а потом и закололи в сердце-то. Безобразничал он сильно. Пол селения сожрал, особенно детей. А вот про льва с рогом, торчащим прямо из лба, я впервые здесь узнал. Да что только я не навидался здесь? – Да ты сначала это доскажи. – А что досказывать-то? Были мы однажды в этом лесу на засеке. Надеюсь, ты не забыл, что это? – Забыл. – Ну слушай. Сидим мы на бревнышке, которое спецом слепили на дереве крепком, ну типа плота которое. – А ногу-то освободил от капкана-то? – Да нога-то, черт бы с ней, Капкан раздвинул, кожу слепил, и пошел, а сапог новый одел. Я с собой беру одежду, обувь и припасов до тонны. – Да ты что, прорва что ли? – Да ладно, преувеличиваю. Так вот сидим мы на засеке, а поодаль олень ходит одинокий, самец. Ну думаю, битва ныне будет. В помощь он нам дан, держись олешка, родной ты мой. Трое суток сидели, никто не выходил, но и олень не уходил со своей поляны, там ягеля много было. – Как ягеля? Он же только на Севере растет и в Сибири. – Да что ты, здесь, как раз для него благодать. Климат-то континентальный, и солнца жгучего нет, поэтому его полно и сочный такой. Ну так вот, вижу я и мои хусари (сообщники, позже трансформировалось в слово гусары), что олень стал нервно дергать коленом. Мы замерли, и тут на нас и вышел огромный лев, тонны три весом. – Лех, не может быть того. Это ты врешь. – Ну ладно, преувеличиваю, но остальное, чистая правда. Огромный, жуть. Он больше, чем другие, а рог, как бивень у слона, только острый, как лезвие. Думаю, что когда-то было скрещение с саблезубым тигром, хотя тоже непонятки возникают. У тех бивни изо рта растут, по бокам, а у этого на башке. Я тебе клянусь, жуть. – Мне и сейчас за вас жутковато стало, хоть я и вижу, что ты рядом и жив. Ну вот слушай далее. Иду я к нему. – Как идешь? Ты ж на засеке сидишь. – Да отсиделся уж. Слез я. – Зачем. Оттуда стрелять надо. – Не, победа должна быть чистой. – Вот ты дурень Леха, ах дурень ты какой. – Не а. Я-то более его. Увидел он меня, такую махину в плечах, да в росте, и к оленю жаться стал. А я ему, кыс, кыс, кыс да кыс, кыс, кыс. Он и приблизился потихоньку. Говорю ему: - Что болит у тебя? Я лекарь. Он фыркнул, стало быть, ничего. А зачем тогда детей нашего селенья жрешь? Он надулся, и лег обиженно на лапы. Я опять напирать стал. Ну ты меня знаешь, я ж не отстану, я ж въедливый. – Ооо, это да, пока до печенок не доведешь. – Ну да, где-то так. – Я, когда маленький был, думал, что тебя с Евсеем мама где-то в цирке нашла. – Почему это в цирке. Мы что, не такие, как ты? – Не совсем. Точнее, вовсе не такие. – Докажи. – Во-первых вы похожи, как близнецы. – Это да. У нас даже прозвище было «Двое из ларца, подтолкни меня с плеча». Ну сказку помнишь такую, нам мама сказывала, а ей ее мама. Старинная она, про двух богатырей плечистых древнерусских, что из дома сбежали, да набедокурили. – Не, не помню что-то. – Ну ладно, маме напомним, так поведает на ночь-то. – А, хорошо. У меня и Алена любит слушать. И вдруг он вспомнил, что у него нет жены Алены, и заплакал. Алек, а ты не ведаешь, где моя жена двойняшка? А вторая где? – Ты их бросил, и уехал в Армению. – Зачем? Мне с вами и с ними хорошо было. Поеду заберу их. – Да не поедут они с тобой. Здесь найдешь жену. Вон Миха двоих отхватил в Хинди. – Ты чо несешь, там же дети. – Ну да, двое. Мальчик и девочка от третьей-то. Ваня оторопел. Он застыл минут на 20 с открытым ртом. Алексий пытался заговорить его: - Ну так вот, брат. Я ему втираю, что ведет он себя прескверно, а парни мои уже луки натягивают. И вдруг, этот самец страшенный издал тоскливый рык, от которого всем тошно стало и грустно, и подошел ко мне ластиться, как к месту святому, или самому любимому существу. Я погладил его возле хвоста, зная, что с гривы не начинают, и почувствовал там шишку недюжинную. Говорю ему, болен ты, пойдем со мной, целить тебя буду, а то помрешь здесь один. Он встал и побрел за мной. Привел я его, а девать-то некуда. Пришлось нам быстро клеть строить в лесу, а он сидел и смотрел на нас, а я объяснял ему, что для него засранца строим. Дом это его. Он и заплакал. Видать, никто не старался для него, как мы. Но сидел смирно, ни разу не рыкнул, и когда клеточка, метров 60 в квадрате была достроена, он вошел туда радостный, как котенок. Думаю, он ранее у кого-то жил здесь, не иначе. Дал я ему пить снотворное и много. Он уснул с диким храпом, а я стал отпиливать его рог, да только надсаднился. Не пилится и все, хоть ты тресни. Что делать, не ведаю. А тут мимо, пастух проходил. Понял он мою задумку, и подсказал: - А ты, красавец не мучься, а пойди на ту сторону леса, где он обитал ранее, и возьми на земле такую же саблю. Только ей сможешь отмахнуть его такую-же. Я и побежал туда сдуру один, а там их целая стая оказалась. Хорошо, мама узнала, и быстро выслала туда патруль, с караула сняла, а сама вместо них села, со стрелами своими и с Бутуром, который везде и всегда с ней. Вот верный-то, никогда не подводит и ни в чем. Никогда не проворонит ее. Как ее тень рядом всегда. Так вот подъехала стая наша на верблюдах, которых мы с Мишкой из Кении приволокли, те двое львов и львица и испугались, ушли. Думаю, это львята были с мамашей, а папаша у меня оказался в клетке. Ну думаю, придется семью объединять, но не сейчас. – Ну ты Леха выдумщик. – Чой-то я выдумщик? Самую правду сказываю. Да вон они, дома у себя сидят, без сабель уже этих, которые я таки срубил такими же. – Где? – Да за спиной у тебя. – Иван оглянулся, и отшатнулся от решетчатой стенки дома, за которой маячили три льва с длинными хвостами, на которых висели огромные кисти. На лбах у них зияли огромные белые пятна от спила рогов. – А еще есть такие. – Не ведаю Вань, но покуда не встречались. – Леш, ты извини конечно, но я бы тебе по башке надавал, будучи твоим отцом, да и матерью тоже. Ты чо так нервы-то им треплешь? – Почему это, не пойму тебя брат. – Ты же к жутким зверям ходил, людоедам, ты что, не понял? – Я-то понял, а они нет. Я им сказал, из зоопарка привез. Пусть народ глядит и платит нам. И ты не проговорись. – А верблюды как же она посылала? – Ну посылала, для сбора бивней этих. Они, кстати, и как ножи пригодились. Мы рубили ими бамбук. Да и ныне лежат к случаю. – А ота ходит к ним или мама? – Да, разговаривают с ними, но в их дом они не пускают никого, а только меня болтливого. Как услышат мою речь, так и бегут ко мне. Я их и выращиваю, и аттракционы с ними показываю, и гулять вывожу. Целая история с ними. Да пастух помогает тоже. Он общался с ними однажды. Говорит спокойно себя вели, но он метался уже. Рак у него был. Вот, что я и выдернул из него с метастазами. Вот сволочь и давил всех подряд. А ныне спокойный. Три дня проспал, после оперы, глаза открыл, а перед ним баран целый, да уж ошкуренный. Как набросился он на него, с голодухи-то, только за ушами трещало. А я сидел и смотрел, как он лопает, в уголке у входа. Он обернулся на меня, как бы спрашивая, а ты что не ешь? Я сказал: - Не, не хочу. Это тебе все брат. Все твое. Он оторвался от еды, подошел и лизнул меня в щеку. Потом повернулся и пернул в меня. Я ему сказал: - Ну еще надудонь на меня, и он, представь себе, улыбнулся, как Хусик, мой варан, и закрехтел: - Хар, хар,хар. Хар,хар,хар. Широко раскрывал пасть. А это у них радость жутчайшая. Слушай зоовед, ты и вовсе обалдел, как я погляжу. Ты зачем такие эксперименты ставишь на себе? – Да это разве эксперименты? Это жизнь. Она так складывается. – Ну уж не ведаю, как тебя отговорить от этого. – Ну и не надо. Пойдем цирк смотреть мой с дельфинами, ну может и эти выползут. Показал на варанов. - Ну пойдем бедолага. – А для меня это норма, и животным помочь тоже. Правда со мной на охоту более никто не ходит. С последней охоты медведя раненого у них отнял. Иван захохотал: - И где ж он у тебя. – За твоей спиной стоит. – Как стоит? – Как и ранее, на четырех лапах. Да он давно уж за нами идет. Пыжится вперед зайти и не может, лапа еще болит. – Та, что от охотников? – Нет, та не от них была. Он уже был изувечен кем-то. Они в него камнями острыми кидали. Пока в шкуре все раны нашел, аж вспотел. 38 ран, как у тебя тогда. – А у меня раны были? – Да, конечно, а ты не помнишь, что ли, в детстве-то? – Не было у меня ран никаких. – Или это у Михи что ли? – И у него не было. – Да шуткую я. Чо, и поржать нельзя над тобой что ли? – Да ну тебя, аж обидно становится. – Да, а ты меня жалел, когда обижал? – Я не обижал тебя, не ври. Я боялся тебя. Ты всегда сильнее меня был. – Ах да, я забыл. – Вот черт в штанах. Всегда расстроит, а потом насмешит. – Айда в купаленку. – Ой, я кажется, все вспомнил, и маму и папу отчетливо, и всех вас, а то, как в тумане все было. – Вот и ладно. Побежали купаться-то с ребятами в басик наш. Мы его сами сотворили, вдоль побережья. И вода свежайшая, и акул нет. – Надеюсь, ты еще акул не лечил? – Одну только, пока дельфинов не нашел изуродованных. Так их жаль стало брат, что зарекся я этим противным харям помогать. Нет им от меня помощи, и все, хоть ты тресни. Однажды сторож позвал к стонущей на берегу акуле. А я сказал ему, я как себя буду чувствовать, если она, выздоровев, сожрет тебя? Он ничего не ответил, как-то странно хмыкнул и ушел, но сам к ней не подошел, побоялся. – Да он и сам акула в сути своей, поэтому она ему ближе и дороже, чем другие. Я это сразу увидел. – И мама так сказала. Я не понял немного. – А что тут не понять-то? Мы же все из воды вышли изначально. Сначала был один огромный океан. Я это помню. Мы все птицами были, хотя жили в воде, но с руками, ногами и головой, как и положено богам. А остальные виды такие же были, и акулы тоже. Нас мама от них прятала в пещере подводной, а ты все время выплывал с ними знакомится. А они огромные были тогда, метров по 10, самые маленькие. К взрослым, метров по 50, нас не пускали вовсе. Мы тоже тогда были огромные. Мама-то вообще на пол океана разлеживалась. А мы, так себе, метров по 70 были. Вот раздолье-то было нам. – А я вот не помню. – Ну как же? Помнишь, ты русалку за хвост схватил с идеей дружить с ней? А она тебе этим своим хвостом так махнула по лицу-то, что мама правила потом, и повторяла, что не все здесь дружелюбны. Надо у мамы спросить, с кем дружить. – Да, это помню потому, что у меня зубы болели, а мама плакала, не зая что делать. Эта гадина уродливая потом подплыла ко мне, и я ей зубы выбил. После этого, мои больше не болели, а она не подплывала больше, боялась рот открыть. – Я не понял тогда, зачем она к вам подплыла? У них же свой клан был хвостатых. – Она маму уговаривала меня в мужья отдать. Она сообщила идейно, что я еще ребенок, хотя и кажусь большим. Тогда же язык один был на всех, мысленный. Это ныне мы разучились этому. А тогда лучше было. Это как-то объединяло всех, а сейчас и не пообщаешься толком ни с кем. Вот она со злобы-то меня и долбанула, думала обман это. – Вот дура-то. У них свои мужики были. Они их тритонами звали. Тоже жуки еще те. – А что, обижали нас? – Нет, мы их. – За что? – А они наших девчонок-богинь, более предпочитали, чем своих русалок. Они более темные были, а им светлые перышки нравились. У меня одну увел, а потом она в слезах вернулась. Он дураком оказался вовсе, стал ей крылья откручивать, чтоб не летала от него на прогулки. Ох ей мать накостыляла. – Наша? Не верю, она разговорами берет. – Нет, ее мать. А наша плакала над ней, не ведала, как лечить. Они вывернуты были прям их тела, и кровь не прекращалась. Я тогда взял тебя, и еще одного брата, и мы отомстили ему, оторвав хвост. Он больше не смог плавать. А мама наша нашла клей какой-то, бродя по берегу потому, что тогда стали появляться уже маленькие острова. Она их увидела в полетах, и вывела туда мою девочку, так как поняла, что в соленой воде она умрет от боли, хотя она не так остро чувствовалась, как ныне. – Да, действительно, это я помню. Порежешься обо что-то, и тут же рана заживает. Представляешь, можно было и не лечить, само пройдет бывало. Что ж случилось-то с нами за эти миллиарды лет? Почему организм перестал активно себя спасать? Ну ладно в воде, там соль разъедает, а на берегу-то почему не так? – Ну вот наша мама исцелила девочку. Она собрала ее крылья по частям, и вклеила в тело, найденной вязкой травкой. Она долго бродила по берегу, не взлетала, а я ей рыбу таскал. А где-то через месяц, полетела вместе со мной. И мы улетели жить на гору. Там было так красиво, но уже кто-то жил. Посмотрели, а там крокодил, метров 10 длинной, значит там уже стая, мы и улетели обратно. А потом к вам вернулись. Мама обрадовалась, так как она нас долго искала, и велела без договора не улетать. – Да, она не любила неожиданности в этом, потом я понял почему. – А почему? Нервничала, наверное, за нас, живы или нет. – Да, и это тоже, но были еще причины. – Какие Леш? – Там черти водились, на суше-то. Вернее, под ней. Они были представителями темных миров, и находились там, как животные ныне живут, и еще несколько видов подобных. Это такие гады были, да хуже всех. Мы их и истребляли летали. А еще хуже тролли и сверки потому, что у них рожи были, похожие на людские. И они обманывали нас. С виду милые такие, улыбаки, а на самом деле живоглоты. Они питались нами всеми. Это мы только рыбу тогда ели. Они ели всех. Вот поэтому она и боялась за вас. Мы искали, искали вас, ей аж плохо стало. Я ее откачивал. Дрозда позвал из нашего племени. Не знаю, что делал, но у нее пошла кровь из сердечной области, и она ожила. А потом и вы явились, дураки. Никакой благодарности, идиоты. Только шик один, прилетела пара дураков. – Ну ладно те Леш, давно это было, быльем поросло. – Ничего не поросло. Я выхожу на эти причины, когда работаю с ней. Думаешь легко мне все это осознать вспоминая, и снова и снова переживать за нее. Это же испытание за испытанием. Вот берись, и переигрывай сам здесь же. – Леш, я уже содеял. – Как? – Что мы не улетели, а сразу вернулись в океан. – Вот молодец, аж мне легче стало. Ну пойдем в купель нашу новую. Подошли к бассейну, и Ваня заплакал, увидя гигантский бассейн, в два с половиной километра, с чистейшей прозрачной, голубой водой: - Брат, сколько ж я пропустил в своей жизни. И непойму, почему я опять улетел из гнезда? Что ж я за идиот. И опять маме сердце взорвал, дурень. – Переигрывай. – Точно, сделаю, что я все время с вами, только кто лечить меня будет? – Я подберу замену. – Все, содеяно. – Ура.

Глава 13

На представление сгустилась вся толпа, что жила на острове. Собирались на дальнем конце бассейна. В этот день приехали и зарубежные гости из Сомали, Египта, Балкан, Британи и других стран. Алексий уплыл туда, а Иван с мамой под руку отправились пеше. С Герхардом остался Михась. Не прошли и 20 метров, у Вани начался приступ кашля. Он закрыл рот платком, на котором остались капли крови. Феодосия сняла свой кушак из шелка, а слуга одеяло поднес, на котором предполагалось смотреть представление. Его расстелили, положили Ваню, и понесли в целительский центр. Положили его в отдельную палату, так как Феодосия диагностировала туберкулез в открытой форме. Поскольку она поберегла Алексия, а это заболевание тогда было не исцелимым и инфекционно-заразным, Фео надела маску из множества защитных трав, подготовилась, и начала операцию. Вся бронхолегочная система Вани была окутана шлаком, который пришлось аккуратно счищать. А внутри легких находилась слизь. Ее она убирала салфетками из тончайшей хлопковой ткани, поскольку слизь сроднилась с внутренними тканями. Через полтора часа вбежал Алекс, и начал ворчать: - Мам, ты зачем без меня начала? И не так надо было, а стоя его поставить. – Зачем? – Ну он бы сам помог тоже, если зеркало поставить. Потом он посмотрел, сколько шлака она убрала из Вани, и понял с чем работа идет, и отшатнулся. – Ой мам, прости меня уж. Я думал, что-то с кожей. – Леш, не зуди под руку. И быстро вон отсюда. Он одел такую же маску, и встал с другой стороны. Взял такой же скальп, и начал помогать. – Мам, вдвоем-то быстрее, а то до ночи тут провозишься. А нет, ты уже все содеяла. Молодец ты у меня. Давай окатим соком плаката. Там живительная сила большая. – Нет, нельзя. – Почему? – Сообрази сам. – Я кому даю, все оживают. – У каждого врача свои навыки. И закрыла тело. – Ну а теперь ты Леш, что-то устала я. – Ты ж сделала все. А, гортань-то. Я ща. Мам, тут нет ничего, а внутрь трубочки я не могу залезть. – Сейчас сынок, встану только. Слуга помог подняться. Фео подошла, и вытащила из гортани сгусток запекшейся крови с туберкулезными палочками. Алексий закрыл тело. Встать они ему не разрешили. Находился Ваня там три недели, его продолжали лечить особым чайным сбором. Через месяц Иван был здоров. Он объяснил, что у него был такой пациент. Видимо, он заразился от него. Герхард тоже поправился, поэтому ему можно уже было делать операцию на половых органах. Он запротестовал против того, чтобы оперировала Феочка: - Я не выдержу такого позора, лучше зарежьте меня, и стал вставать с операционного стола. Фео пообещала, что не войдет. Так он потребовал еще и честного слова от Вани и Леши. Они подумали позвать Евсея тогда в помощь. На это он согласился, сказав хорошо, он же мужчина, органы-то мужские. На что Иван возразил: - Какая нам врачам разница, мужские органы или женские лечить. Никакой, лишь бы результат был хороший. Ну раз ты просишь, пойдем тебе на встречу. Хотя мне не понятно, как будто она их не видела никогда. Да и вообще, столько парней вырастила, даже можно подсчитать, сколько она времени-то затратила в своей жизни, чтобы только их помыть. Леха вставил: - Да и тебе, наверное, Герхшик любименький тоже. Герх закашлялся от волнения: - Хорош чудить надо мной, тем более перед оперой. Я должен быть спокоен. – Да ладно тебе, не ссы в трусы, все содеем, как надо. Все будет пуки-буки. – Ах сорванцы, как были мальчиками, так и остались. Только мама серьезна, а вы так и ржете по сей день вместе. Ну ладно, зовите Евсея. – Ага, иди Паш, зови, а ты пока обезболки махни стаканчик другой, да и баиньки. Мам, а ты что стоишь? Иди отдыхай. – Я не смогу. Я в коридоре посижу, ладно? – Да, на диванчике ляг, помечтай о чем-либо добром, например о Герхшике сладеньком. – Так я и поступлю. – Представляешь, Ванька подумал, что у него рак. Ваня заикаться стал: - Ааа, что же у него? – Знамо дело, добрая опухоль, а не злая. От нее не умирают вовсе. Герхард успокоился, выпил снотворное, и зевая произнес: - Ну где ж Евсей-то? Леша, как всегда, веселым тоном ответил: - Да вон, мчится вприпрыжку, дружку своему верному угодить, аж сандалетка слетела, поправляет ее. А мы пока шприцики наполним. – Какие шприцики? Что вы дурите меня? Зачем они тут нужны-то? – А ты не спорь с нами, это те не дома, на Руси, указывать нам. Мы здесь профессура с Ваньком, а не дрешь едреный. Меня здесь знаешь, как почитают, аж молебен заказывают за меня каждодневно, а таперь и за Ванюшку будут. Прада Вань? – Ага, не ударим в грязь ликом-то, уж постараемся справится-то. Герх все не засыпал: - Уж так и молебны? – А вон, спроси у мамы. Пациент снова стал сползать со стола уже в полудреме. – Ой, а где мама-то? – Леш, хорош стебаться над ним, несчастным. – А, Вань, я и забыл, что на диванчике она уснула, впопыхах захватив туда Миху. – Зачем это? – А что б известия ей сообщал о проведении нами операции. Ты ведь не позволил ей остаться? – Нет, я не хотел. – Вот ты вредина, все-таки Герх, ужас какой. И чо она тебя так любит, за что? То бросил ее, то приехал на кораблике золоченом, под египетским флагом почему-то, сам за рулем, как заправский кап. Она аж над берегом поплыла в полете, а он взял и зарезался. Мать, чуть с дуба не рухнула. Вот ты негодяй, говнюк, а еще мы, как дети. Да Вань? – Ваня уже тихо смеялся себе под нос: - Ага, и еще себе импотенцию приписал и гонорею. – Во, а мы стоим тут перед ним, профессора именитые, да по разным наукам, как два пацана, и профессора блудиаутных наук (валеологии), и магистра сейсмических наук, и доктора наук по общей физиологии и гинекологии, а также хирургии и анатомических прижимов, а также знаменитую травницу, да энергоцелителя наивысшего разряда, с оперы изгнали, по просьбе Герхаржонка излюбленного. Аж стыдоба заколотила от такой нелепости, ей богу. Герхард наконец засопел: - Ну наконец-то уснул. – Я все слышу, сквозь сон. – Вань, ты травы сколько положил? – Пол-ложки. – Все ясно, переваривай. Этой больше надо. Заварили еще, покрепче. Операция длилась 8 часов. После этого Герх спал 4 дня. Проснувшись, не понял, где он находится, и закричал, спасите. К нему прибежал слуга, и напомнил, что произошло. Он поинтересовался: - А что, меня избавили от болезни? Надеюсь, Фео не было? – Как не было? Каждый день приходит. – А, приходит только, хорошо. – Что вам принести, сударь? – Все, что дают сегодня. Я голоден и пить хочу. – Да, да, я скоро. За ним пришел Алексий. Ну давай, проверять тебя будем. Прямо скажу, трудновато было. Много пришлось выгребать из тебя. Вот, ка бы мама-то была рядом, она уж не упустила ничего. У нее чуйка на это. Зря ты не согласен был. – Ну она потом меня разлюбит, Леш. – Не, бабы напротив, жалостливые у нас на Руси-то. Как котенка бы жалела, да любила, пуще прежнего. А ты ее такой радости лишил, жизнь мужу долгожданному спасти. Ойеойеойеой. – Ты так считаешь? – Я это знаю. Говорила со мной она на эту тему. Так ей не терпелось помочь тебе, а ты выкинул ее из списка помощников самому себе. – Ну, коль так, пусть будет. – Где будет? Опера-то содеяна. – Там еще что-то есть. У Алекса рука задрожала. Он поднял простынь, и увидел течь. Хотя и в меньшей степени, но это означало не успех. – Ладно, отдохни недельку, потом еще повторим. – Я готов, хоть завтра. – Отъешься. Организму витамины нужны. Окрепнешь, начнем. Приплыл сюда, кожа да кости. Тебя что, не кормили все это время? – Я же не привыкаю к качке. Меня периодически рвет, а тошнит постоянно. Я едва выжил в пути. – Все ради мамы? – Ну да. Меня не выпустили тогда из крепости, а я чуть не помер в тоске по ней, да и по вам тоже. Но без нее мне, конечно, жизни нет, хотя бы рядом быть. – Да я знаю, и сам вижу. Ну да ладно об этом, еду принесли. Кормить тебя буду. – Да я сам могу. – Ну, молодца, герой. А мать все же сам позови на оперу. Скучала она по тебе очень. Евсей ей столько пуль за тебя вставил, глядя на ее тоску, и только Бутуру по фигу. – Какому? – Как какому? Ты Бутура не помнишь? – Нет. – Мы же вместе выехали с земли Русской. Ну Бутурхан, татарин наш русский. – Я вспомнил. – Ты чего заплакал? Все будет хорошо. Вот мать осмотрит, и увидишь, будет еще лучше. – Ну, теперь мне все равно. – Почему? – Ей наплевать на меня будет. – Нет. Запомни дорогой ты мой человечище, герой общепризнанный, о котором легенды ходят и по сей день на Руси, и до нас сюда дошли, что любовь не из одной плоти состоит, как ты решил. – А из чего же? – В основном из духа. Вот ты думаешь, что любишь маму за красоту ее, так? – Ну, конечно. – А я возражу тебе. Естественно, что облик должен быть милым для тебя, но самое главное, это вибрато, которое исходит от вас двоих, флюиды, так скажем. – Что это? – Неизмеримая тяга друг к другу. Вот я, и молод, и красив, а потянись ко мне другая, не моя жена, отвергну. И сколько такого барахла я отверг, а все почему? – Почему? – А потому, дорогой друг, что красивых много, и даже краше и моложе ее, а флюиды не те. Такого варианта более нету, и она это язва знает, и пользуется этим, а как же. Ей ведь лестно, что она одна такая, а что я один такой, ей невдомек, она тупенькая у меня. И командовать начинает порой так, что и на место ставить приходиться. – Как? – Ну тебе это не пригодиться, у тебя умна да нежна, при всем ее мужестве. Герхард заплакал: - Я бы не выдержал столько, хоть я и мужчина не дюжий. – Вот, вот, поэтому набирайся сил, и думай, что любит она тебя и ждет. А уж поможет, это точно. – Да? – Она мне сама вчера сказывала. Говорит, не знаю Леш, что в нем нашла, но вот люблю его. Ах, хоть бы рядышком побыть с ним, за ручку подержаться. – Я тебе не верю, ты балаболишь, она не могла, так сказать. И тут вошла Феодосия: - А вот и могла. – Феочка, я так тебя люблю. Прости меня за все. Я жил в каких-то думах только о себе, а надо было о тебе. Фео прилегла к нему: - Милый ты мой, дорогой, как же я тебя ждала. Как же я рада, что ты здесь, со мною, аж сердцу теплее, да радостнее. Сколько же я ночей не спала, все думала, как ты там без меня? И плакала. – Что же я сижу дурак в постели? Надо же что-то делать. – Нет, не надо. Леша взгреет, он ведь основной твой лечащий ныне. – А я могу. – Ты – то да, но вот шевелиться тебе нельзя. Пройдет время, все наладится. – Ах да, ты счастливее меня, у тебя Бутур. – Он герой, всегда на моей защите, хотя и болен нещадною болезнью. – Какой? – У него кости разрушаются внутри, и мы эти крошки не можем собрать уже. – Боже мой. Какой я дурень. Надо было тебя забрать с собой там, в Армении. Я думал, что я третьесортный, и ты не пойдешь на это никогда. Ну хватит об этом, иди ко мне. Голубка моя родная, как же я тебя люблю, никто не знает об этом.

Через неделю, рано утром, началась вторая операция, на которой, уже по просьбе Герхарда, присутствовала его любимая Феочка. Она и принесла полнейший успех. Феодосия, своим необычайным чутьем, и с помощью ясновидения, нашла все корешки метастаз, и вырвала их. Алексий промыл раны специальным раствором, который останавливал их развитие, и закрыл тело. Месяц Герх жил на обезболивающем средстве, которое Алекс заваривал ему каждый день. И находился он в странном состоянии полусна. Но постепенно он стал оживать и двигаться. Выходил во двор и кормил павлинов, любуясь их красотами. Стал дивиться рассказам Алексия. Думал, это басни, которые Леша сочиняет, чтобы он выздоравливал веселее. Но каждый раз, его истории подтверждались увиденным воочию, и Герх торжествовал за него. – Какой, все-таки у тебя сын умнейший, да красивейший, и добрейший из добрейших. Я горжусь за него, как за себя. Он чудо, вот и все, что могу сказать. Ах жаль Девида нет. Он бы тоже за него порадовался. Он его очень любил. А то, что произошло, это не его вина, а злой колдуньи из Армении. Я ее приговорил. Нет ее более. Она во всем виновата. Будучи советницей моей сестры, она ее сделала идиоткой, которая уже стала убивать детей своих, а не спасать, как ты Феочка, с любовью и радостью. И все-то ему было чудесным там. - Вот так острова. Это ж рай, а не жизнь. Жить он перешел к Феочке, своей на век возлюбленной, во дворец. Со временем стал помогать во всем, и Бутуру тоже. Будучи очень сильным и крепким, он часто носил его на себе, выходя на прогулки, так как Бутур уже не мог даже сесть на верблюда. Алексий, конечно, подшучивал, пытаясь сгладить горестность ситуации: О, битый, небитого везет. Слезай с коня, плавать пойдем, потом вытащу. По началу так и делали, но со временем, он и плавать перестал. Жил он на настойках от боли так очень много лет. И при этом, он был счастлив в семейной любви от жены и от детей, которые окружали его вниманием и заботой. Через полтора месяца после операции, Герхард почувствовал, что ему что-то колит там. Алексий повел его на осмотр. И выяснил, что в яичке какой-то инородный предмет. Он позвал маму, так как пальцы у нее были нежные, а потому, более чувствительные. Она нащупала круглый предмет, вроде монеты. Алексий сострил: - Вот Герх, скоро из тебя монетный двор делать будем. Золотые монеты из яиц твоих сыпятся. А Герх догадался и заплакал: - Как же мне Ваню жаль. Лечил, лечил его лекарь наш, так и не вылечил значит. Что ж делать-то? – Тебе оперу делать, вот что делать. А этому дураку, на букву эм, я бошку-то поотрубаю ныне. – Нет, не надо из-за меня. Он же болен. Когда не помнил этой истории, нормален был. Лечить его надобно, лечить. – Ладно, договорюсь с кем ни будь. И пошел ругать его. Иван повернулся к нему безмятежно: - Не брат, это не я, а мама что-то не так содеяла. Алексий плюнул ему в лицо, и ушел в операционную, и все отвернулись от него. Только Михась подошел к нему и в огорчении крикнул: - Ты дурак что ли? Что ты маму-то дернул? Она только и занимается тем, то спасает нас всех. Вот гляди, порубает тебя Леха, да и все. Разозлишь ты его в конец уж. Мы думали ты бросил свои дурацкие шутки, а ты снова за свое. Ну ладно, в детстве дураками были, а ныне-то, дядька здоровый, а туда же, в детские шалости заносишься, аж стыдно от людей. Ты же док, ты должен спасать всех, ты же клятву давал, а к тебе идти лечиться страшно. Ты что, не видишь, в каком почете Алексий? Неужели не охота тебе быть похожим на него? Ты же такие способности имеешь уникальные. Ты бы мог ими горы сдвинуть, а ты, мама виновата, не доглядела за тобой, дебилом тридцатидевятилетним. Уф, просто тошно от тебя. Обидеть своего, можно сказать, отца второго, и уже не первый раз. А он все прощает тебе благодушно. – Ничего себе благодушно. Походил бы без памяти несколько лет, как дурак тупой, узнал бы что это. – Так он спасал тебя, как мог. По- другому никто не брался лечить тебя. Ну может мама сейчас найдет кого. Прохора-то она вылечила от этого. – Вот видишь, а меня не вылечила. – Тебя не было, ты мертвым был, по своей же враке. – А ныне-то я здесь. – Да, но притворился здоровым, а Проша не притворялся. Говорить надо, что хворь не прошла. Илья сказал: - Миш, ну ладно тебе с больным говорить. Это бессмысленно. И ругать его не стоит. Его либо в лечебницу надо сразу, либо на истребление уже, так как он для общества падший, не пригожий, и даже опасный. Все подхватили: - Ну да, иди проси у мамы и Герхарда прощения и исцеления. Иван хотел бежать на корабль, но его схватил Евсей, и повел в лечебницу: - Что-то надо делать срочно, Феочка, иначе его дети сами убьют, раз уж первая мысль пошла об избавлении от него. Герх вскочил, и побежал к ним с просьбой, чтобы подождали, не убивали его. Что надо попробовать исцелить его. Он ведь не виноват в том, что заболел. Дети согласились и ушли. Герхард вернулся, а Феодосия и Евсей уже писали целителям, лечившим Прохора. Ивану родители сказали, что будут его скоро лечить на расстоянии два лекаря с Филиппин, и чтобы он был к этому готов, не пугался. Память они не тронут, и даже вернут полностью, как вернули Проше. Иван кинулся к нему: - Проша, это правда? – Что правда? – Что тебя исцелили они. – Да, правда. Да я и болел-то не много. Всего-то лет пять. Что только не делали со мной, а они филиппинцы, помогли. Я память обрел, и тебя вот тоже помню, и маму твою, и братьев всех, и детей своих. Теперь я счастлив вполне. Живу, яки в раю, как павлин райский, даже стих сочинил. - Какой? А вот слушай

Была у меня лодочка,

И была она нежна.

А затем пришла погодочка,

И ладью ту унесла.

Я влюбился не в ту люлю

А моей уж боле нет.

И я память провороню,

И прийду к ней на фонет.

И я был не только плохим,

Но и черен и дурчлив.

А моя судьба катилась

На погост, как словно дым.

А буран, который рядом,

Мне вестунью преподнес,

Что я тот, но не отраден.

И я в спеси, но не той.

Вот и взялся кто-то рядом

Мне помочь в моей беде.

А потом, моя отрада.

Прикатила и ко мне.

Стал я чистым, светлым, спорым,

И здоровым, наконец.

И узнал свою тираду,

И который мой венец.

Вот и жизнь пошла светлее,

И моя судьба добрей.

Стал я ясен и наряден,

И любимый, наконец.

Иван прослушал, и вскипел: - Ну я-то нормален. Мне-то зачем лечиться? – Это как сказать. Я бы, не смог ножи в человеческие тела раскладывать, и резать жен своих не смог бы. – А я не помню. Может это не я был? – А не ты Герху монету в яйцо подложил? – Вот я бы то же не смог. Да и кто к тебе теперь лечиться пойдет? Ты об этом подумал? – Нет. – То-то, а ты говоришь нормальный. Был бы нормальный, ты б себе так не вредил заранее. – Я чо, ку-ку? – Ну да, есть маненько. Ты уж не обижайся, сынок, но при мне мать так сдавал, что уму необозримо. Я аж с операционного стола, едва шевелясь, не выдержав, в тебя каким-то тазом бросил. – Это я помню. А что она меня в детстве вылупила? – За что? – За то, что я шутку рассказал поганую, и над Алексием потом смеялись все. – Правильно содеяла. Брата опозорить, все равно, что всю семью, и себя тоже. – Ты думаешь? – Я уверен. Сразу тень на всех и падает. Уж держаться, так вместе. – А чо-то я его ненавижу. – Странно, а он любит тебя, сокрушается токмо о том, что ты каким-то бесовством окутан. Лечить тебя хочет сам. – Вот я н него все и сброшу. – Не сметь. – А я тебя не буду слушать, ты дурной стал, как и все они. Зря я из Армении уехал. – Во, во, там бы тебя и прибили. Герх тебя от заговора увез. Спас значит он тебя. Повесить тебя они хотели уж, и дело с концом. – За что? – За твое лечение с подарочками в теле найденными. Думал, что здесь ты одумаешься, но и тут тебе не хорошо. Вот и знай, куда ни прийдешь, везде в беду попадешь. Здесь, хоть свои, все легче. Я вот отмотал на чужбине 2 года, и, как осиротел. Еще дурнее стал. Капитан меня там кинул, а я видел, как Феочка плачет и дети тоже. А он гад, сказал, что течение не то. Повернуть нельзя. Видел я, как Родион с ним боролся, но сделать ничего не смог. – Я дурень, надо лечиться, а Алексий здесь ни при чем. Он, видно, хочет меня образумить, как старший брат. – Да, непременно. Вот и иди к маме. – Я уж ходил, договорились уже. – Вот и ладно, а теперь пошли к Алексию. Перед ним покаешься, а то непорядок. Он к тебе с душой, а ты с чем? – Не, не пойду. Я боюсь его. Он меня убьет. – А попробуй, я-то рядом буду. – Ну ладно, только не отходи от меня. – Клянусь. Пришли к нему домой, а он на работе, в клинике. Они и пошли туда, а у Алексия просто запара. Пациентов рой, да еще с костной системой попался. Лечит потихоньку, а в корне не может. До конца не доучился по костям. Иван увидел, что он не то делает, и вызвался помочь. – Хорошо, иди. Пациент испугался нового лица. Алексий отрекомендовал: - Это брат мой, спец по костной системе. Даст дельный совет. Ваня встал, и одним движением выпрямил весь позвоночник, и закрыл тело. – Понял как? – Примерно, но ты дока, конечно, в этом. – Да, но я и негодяй, я понял это. – Ну наконец-то. И вывалил все, что он делал ему плохого. И ждал побоев, но брат сказал: - Вот молодец, что ко мне пришел, на исповедь. Ты же понял, что ты не прав? Все тебе добра желают, и ты иди на встречу нам, вот и будет в доме мир и счастье, да уважение от других. Понял? – Да. Я пойду от греха подале. – Ладно. Ну, если что, я тебя позову. – Хорошо брат, помогу. И пошел. – Э, брат заработок забыл. И дал ему рупий. Иван захохотал, и не взял его. – А зря ты гнушаешься. Здесь это большие деньги. Советую взять. Не все же у мамы на шее сидеть. Хоть лечение себе оплатишь.

Иван вздрогнул: - Действительно, приехал и ничего не делаю. А можно я к тебе завтра на работу прийду? – Да, только не завтра, а в четверг. Завтра выходной у меня. Я только два раза в неделю принимаю, во вторник и в четверг. – Хорошо. Иван был очень рад, и понял, что он многие вещи не так понимает, как нужно, из-за этого у него все беды. Прохор немного задержался, шепнув Алексию: - Не принимай его только сам, ради бога, а то и нам-то лечиться негде будет. – А что такое? Задумал во время сеанса, на тебя все свалить, что б самому здоровье обресть. – А я-то думаю, что он такой лощеный да милый пришел. Ух, лисья рожа. – Да погоди ты злиться на него. Поговорил я с ним, может и дошло что. Пойду, говорит, каяться. Не прав я, стало быть, при всем честном народе, во как сказал. – Ну ладно, посмотрим. – А здесь, следи пока за ним, а то репутации лишишься еще, не дай бог. – Ладно.

Глава 14

Голубиная почта работала превосходно, и вскоре началось активное лечение Ивана с Филиппин, Энергии были настолько мощные, что он не мог порой выйти из дома, поэтому на работу пока не ходил. Длилось лечение две недели, а затем ему предписано было месяц жить в океане, и редко выходить на берег. Ему даже еду приносили туда. Ел он прямо на прибрежном песке, и так сроднился с этим образом жизни, что построил дом себе у самой воды, и так любил его, что выходил только на работу с этого места. Люди стали его уважать, и благодарить за теплое отношение потому, что он изменился очень сильно. Он стал добрым и приветливым. Зарабатывал он очень хорошо, а где-то через год постучалась к нему девушка, которая в него влюбилась. Стали дружить. Приходил он к ней поговорить, совместно чаю попить, погулять вместе. И вот пришла она однажды к Феодосии, постояла застенчиво, и пошла назад, а Фео остановила ее: - Что ж ты не заходишь дочка? Пуна плакала. – Что ж случилось-то? Давай рассказывай на чистоту. – Я не могу, мне стыдно. – Тогда понятно, про что. – Ну да, только за ручку уже год ходим. Что делать не знаю. – Любишь ты его? – Да, очень, а там ничего. Как друзья живем. – А что ж ты порчу с него не снимешь? Вон, на половых органах висит. – А, я забыла про это. Думала он питает ко мне чувств. – Ну иди к Алике сходи, она снимет. Деньжата-то есть у тебя? – Да, мне муж дает. Вот и хорошо. От Феодосии Пуна сразу побежала к Алике. Она не бралась сначала, говорила, что там не расплатится, но Пуна положила перед ней 5 рупий, и спросила: - Этого хватит? – Да, вполне. И начала работать. Через день Пуна сообщила, что стало лучше, а через два дня – великолепно. Через год у них родилась хорошенькая девочка, которую он любил до ужаса в себе, не понимая, как это у него так получается любить. Евсей сказал: - Не переживай, это лучше, чем ненавидеть. А я-то что сижу сиднем, мне тоже надо к Алике идти. Я ведь так маму любил, а ныне один сижу, как дурень старый. – Да, иди пап, но ты не старо выглядишь, да и мама тоже. Внешне вы с нами сровнялись, с детьми. Как будто одного возраста. – Да, надо идти, завтра же пойду. – Не, не завтра, а ныне. Прямо сейчас. Мы с Пуночкой тебя проводим, и проводили. Вышел Евсей оттуда веселый. Иван сказал: - Пап, пошли к нам на обед. – Нет сынок, Я к маме пойду, что-то я по ней скучать стал. – Вот это дело. Я уверен теперь, что добром можно все уладить. Не злись на нее, прошу тебя. – Да ладно, ведаю я. Пришел как раз к столу: - Что тут у вас вкусненького? Зайцев небось натушила? – У нас одни фрукты. – Ну и ну. Что-то есть. Герх, ты что, рыбу наловил? – Да, утром на ладье плавал вон в тот залив. Кого там только нет. Рыба кишмя кишит. – А хочешь, завтра на охоту пойдем? – Мне здешних птиц жаль, они такие красивые. – Ага, как Феочка. – Ну почти, особенно павлины. – О, здесь этого добра полно. А кто рыбу готовил? – Я сам. А что, не хороша? – Ну очень вкусна. Я думал Феочка сподобилась, а это ты. Молоток, могешь. Беседа затянулась за полночь, и Евсей остался ночевать у них, а затем и овсе перебрался. Так и стали жить втроем Феодосия, Бутур, Герхард и Евсей. О значимых походах к Алике узнал Прохор от Ивана, и пошел тоже к ней. Она сообщила, что у них на всех, одна и таже порча была от какой-то распутницы, по имени Кло. Сняла и с него. Прохор пришел к Феодосии, и рассказал всем об этом. Евсей вспомнил ее. - Это та бабка, что перехватила меня однажды на посевной, когда я у нее попить воды попросил. Держала меня в каком-то жутком состоянии. Я не понимал даже, где нахожусь. Зачем ей это было надо, не пойму. Я просто сидел сиднем за ее столом три дня, пока не приехал Девид, и не срубил ей башку. Он позвал меня домой. Я встал, и чуть не упал, двигаться не мог. Он меня на руках вынес оттуда. Силой обладал не меренной. Такой раскаченный был, как Алексий примерно. Так жаль его. Наверняка, была тоже ее работа поганая. Феодосия сказала: - Я тоже кое-что вспомнила, и могу прояснить многое. – Например. – Решили власти Московии извести нас князей Хуриных вовсе, и начало этому преступлению положить с захвата и убийства тебя Евсей, как с центральной мужской головы в правящей семье нашей. Дабы устрашить этим всех, и взять легко далее. Послали они трех убийц конников зная, что посевной занимаешься ты сам, и дружины не берешь с собой, а скачешь сам налегке по полям. Поселили они загодя самую страшную колдунью, по имени Клотья в ближайшей деревеньке, рядом с ближайшим полем, и избу ей отстроили новую. Пообещали, что еще многое дадут, ежели вдует она смерть в царя южных областей, и задержит его она в доме этом до прибытия убийц его физического тела. Дождалась она красавца-царя, грациозно и быстро скачущего на своем белоснежном коне, и вынесла ведро с водой. На, мол, коня напои, царь-батюшка. А далее у нее пошло, как по маслу. Коня напоил, а самому-то на жаре тоже выпить захотелось водицы ключевой, да прохладной. Спешился он и пошел к ней в избу за разговорами обыденными, про избу новую, да огород непаханый да не сеяный. Вот и напоила его водой, только не свежей да родниковой, а с отравой. Да колдовством отуманила и одурманила. Поэтому сидел ты Евсеюшка за столом ее, не понимая, что происходит, и где находишься ты. А спасло тебя то, что флягу с противоядием дала я тебе с собой, а не с иван-чаем простым, как ты думал. Евсей воскликнул: - Ах, вот оно что? А я-то не понял, что она бегает и хлопочет вокруг меня, мол, травлю его, а толку нету. Сидит обмороченный, и лыбится, как дурак, правда красивейший. Даже жаль его как-то. Слышу, и вроде понимаю, а пошевелиться не могу. Оказывается, на меня яд действовал. А пить хотелось очень, и к фляге я часто притрагивался, и голос слышал матери, пей сынок, пей больше. Но он был твой Феочка. – Верно, я по каналу материнства над богами всеми вышла к духу твоему, и диктовала, что содеять нужно, иначе ты погиб бы. – Ах, да помню. Спи, надо спать. Вставай, проснись срочно. Иди опорожнись. Это промывание, не терпи. И опять, пей. Не ешь, что дают. Враг далеко, уходи. Конь во дворе, ждет тебя. Хотел встать, не могу. Ты повторяешь, а я аж ругаться начал на себя. Тело не слушалось вовсе. Потом услышал, жди. Скоро приедут за тобой. Крепись. И вот однажды, я подумал, что надо бы ей дань отдать, той маме, что меня спасала, и пошел в божий интерьер узнать, кто она. А меня высмеяли, и отправили к жене. Я им показался идиотом. Тогда я на них обиделся, а ныне я себя и ощущаю так. Ты уж прости меня родная. Я дурень патлатый, и встряхнул головой с роскошными волосами до пояса. Прохор спросил: - Ну а дальше-то хочешь знать, что было? – Ну сказывай, коли я не ведаю. – Так вот, сон мне приснился накануне, что ты сворован, и баба какая-то изгаляется над тобой, а Девид спит, как будто, и не ведает ни о чем. А у него уже и голова-то на ниточке болтается, а он все дремлет. И вот иду я туда, откуда чернота прет, стало быть, опасность, а за этим бабка стоит черная, яки смоль, и молвит мне: - Уж я вас, всех Хуриных и дружков их, изведу ныне, и сама разбогатею на этом. Я ей сказываю в ответ, что не изводимся мы никогда, боги-то. – А ты какой бог? Я дурень и проговорился, что я бог планирования. – Вот я по своему плану вас и съем. На этом я проснулся в шоке, и не умывшись, побежал к Феочке, и начал будить ее, а она не спала, просто лежала. Глаза у нее были красные от напряжения и усталости. Она начала собираться в путь, за тобой ехать, но тут вбежал Девид, и закричал: - Вставайте все, пора ехать. Я спросил, куда? – На границу, конечно. Феочка, как всегда, мудрее нас оказалась, и быстро распределила, кого и куда необходимо направить. Я, взяв дружину, поехал на границу с Московией, и пустил вперед гончих с тем, чтобы ловили каждого, и устраивали обыск. Готовится убийство. Погранники (пограничники) словили их враз. А были они самыми жестокими головорезами, и было их трое, из Ваниных, прости господи, Сурового, а теперича Грозного, да Васиных, его отца, запасов. Ожидание им поперек сердцу встало, так и грохнули их троих одним топором, положа друг на друга, под барабанную-то дробь. А тела их и бошки в пыльных мешках, для острастки, к трону его отправили, объявив, что подарочки приехали с посевной да полей Евсеюшки, царя-батюшки нашего. И когда подарки-то раскрыли, его так к трону-то и пригвоздило, да за сердечко-то схватился он. Лекарь отходить не мог. Так и провалялся он полгода в лазарете. А Девид был послан за тобой с дружиной сотников. Алексий остался за старшего в кремле, а Фео пошла к Лысьевой горе, на которой, как вы знаете, происходили чудеса. Вызвала она, конечно, своего дружка Велеса. Правда ведь, масюня моя дорогая? Заботница моя. Как же я люблю тебя. Ну всех упасла одним разом. – А там-то что было Прош? – А там, Евсей, жена наша Феодосьюшка, заказ содеяла на бабку эту такой же, как и она на нас сотворила. И Велес быстро ветром отнес к ней, повесив прямо на уши ей его, в виде черной змеи полоумной. С Иваном она поступила так же в ответ, только змея легла на грудь его, в район сердца. Вот и сруб пошел, ей по голове, а ему по сердцу. Но что-то еще не срасталось, потому что ты перестал ходить. И Феочка снова пошла к Велесу за советом. Но здесь он попятился, и сказал: - Прости царица, любимица моя родная. За дочь тебя держу здесь, но помню, что ты мать моя в небе дальнем, но помочь не смогу. Ему надобно свою думу включить о том, как быть ему с собственным я мести. Кому можно и нужно мстить, а кому надо почести воздавать. Сказывай ему об этом, мол, Велес передал. А о посевах пусть не беспокоится. Всходы дам, и урожай будет хорошим, коль поля полны зерном. Не дам голодать-то вам и народу вашему. А Феочка сказала, что к Войцеху (бог всетельных воздействий) пойдет, может он в согласие войдет, да сможет. А Велес пожал плечами и сказал, что тогда ты заболеешь, да брат, который в будущем появится, основной защитник твой, да дети твои, в общем род. Она и ушла не ведая, что делать. Потом дома мы с ней сели у камина в зале, и стали думать, что делать. А ничего в голову не лезет. И пошли мы с ней в медити (медитация) Кто, что увидит, то и расскажем друг другу. И вот я вижу, что змея черная до конца не уничтожена, но хвост ее с погремушкой отскочил Ивану, и лег прямо на трон его. А все остальное еще у нас, и выйдет не скоро, так как нет абсолютной чистоты в одном из нас. И этот куст принадлежит тебе Евсей. – Да ты что Прохор, нешто я обидел кого из вас? – Выходит так, и это, прежде всего, твоя жена. – Я не пойму, чего уж такого плохого я ей содеял? – А ты покопайся в памяти, какие ты имел боевые искусства? – А, ну это ж я не много, для острастки. – Ты для острастки, а она со слезами от боли передвигалась, будучи еще и ежегодно беременной. Да при этом еще, все хозяйство вела исправно, ходя еле-еле, да передвигаясь по стенке. Но на тебя она подумать не могла. Она не предполагала о такой жестокости от любимого мужа, который, оказывается, сам пробивает ее движения, чтобы не шустрила к другому. Будто постоянно беременная от него, да с хозяйством, навешенным на нее, могла ловко бегать к другому. – Да я действительно, капельку, там и не чувствуется. – Да? А она, что видела? Тоже самое, только не показали, что это о вас речь идет. Пожалели ее, а я рассказал. – Так ты, стало быть, не пожалел. Мне знак был дан, чтобы, как бы постепенно, я пояснил. – Ну и что ж ты сказал7 – А то, что видел. - А она что? Плакала, конечно? – Нет, она замерла, и с час сидела, как каменная. Потом призвала Велеса и Войцеха с тем, чтобы они образумили тебя, так как боли у нее не проходили, и она поняла, что это из-за тебя. Накануне ей лекарь сказал, что такие боли невозможны от старой истории, что произошла в детстве. Те раны уж зажили. Это какие-то новые внедрения постоянного характера, и кажется ему, что от мужа. Но она никому не верила, считала, что это бред какой-то. Ты, якобы настолько милосерден и добр, и благороден, что в тебе это не ужилось бы. Но Войцех показал твой портрет, от целительства Руси, с подписью – повинен пред матерью всея. Тут Евсей судорожно стал вспоминать, с чего он начал, и вышел на жестокость своего отца, который смог беременную жену выгнать из дома ночью, в одиночестве. Стал он прорабатывать ситуацию к лучшему, но у него дрожали руки, и он никак не мог справиться. Потом стал просто просить у всех прощение, особенно у жены, но при этом сказал: - Я убежден, все же, что от меня не может быть таких болей. Тогда Прохор вызвал Алексия, поскольку он дока и в этом, рассказав ему обо всем. Ему стало не хорошо, особенно с сердцем, но он собрал все мужество, и не подал виду. Пришел и тихо спросил: - Пап, а ты какой прием к маме применял. – Да я применил-то один раз, но на постоянку поставил. Он повтор дает время от времени сам по себе. – И что же это, я спрашиваю тебя? – Это полозь по-нашему, то есть простая микма. Алексий завис, глядя странным взглядом на Евсея, как будто его не узнает вовсе. Потом спросил тихо: - А как же она рожала? – На роды я отключал. – Так отключи ныне навсегда. – Я не могу, поставил какие-то другие коды и забыл их. – Когда? – После рождения ею тройни. Это что, она так жила все это время, и войны вела с такими невыносимыми болями? И оперы делала с ними же, стоя по многу часов рядом с больными? И тебя обласкивала с ними же? – Ну да, но они не такие болезненные, как ты думаешь. Я в полсилы сделал. – Отключай немедленно, и сел напротив Евсея с сжатыми кулаками. Бутур на костылях подошел к нему: - Снимай. Герхард зарыдал: - Какое я хамло. Да я просто подонок. Свинья я поганая. Алексий спросил: - Почему? – Я ни разу не спросил, как она себя чувствует. Я должен убить себя за это. Что же я за муж поганый такой? Просто шкура. Евсей хотел уйти: - Ну началось зря я к вам пришел. - Пап, я не отпущу тебя, снимай. – Вот поставить могу на тебя, а снять уже нет. – Да я и сам могу поставить на тебя. – На отца? – Ну мать-то ты мою уродовал. Имею право мстить. И вдруг все увидели в зале Войцеха, который с грозным звуком из горла, ударил Евсея молнией по голове. Тот пошатнулся и осел. Велес произнес: - Запомни семенник мои слова на всю жизнь. Я прокляну тебя здесь на Руси, за такие безобразия, которые достались тебе по силе твоего рода. И я могу выжить тебя из семенников. – В связи с чем? – В связи с недобрым началом родовых программ, которым ты не сопротивляешься, как бог, а идешь в дружбе с ним. – Да, за это взгреют, конечно, но я смогу доказать обратное. – Что же? – А то, что ей и больно не было. Алексий крикнул: - Ну-ка быстро все разошлись. Ветер идет в бой, и закрутил Евсея в смерч. Вынес его в центр зала, и крутил там полчаса. – А ты что думал, пап? Ты будешь издеваться над нами, не желая исправиться, а мы все значит не боги, а так себе, дураки, просто терпилы. – Прекрати сын, я тебе приказываю. – Неа, и это я так, даже не в пол силы. А Прохор умеет подковы гнуть из людей. А Бутур заледенить может запросто до смерти. А уж Джиу-джитсу твоя у нас у всех в руках. Я бы и сам мог отключить, но хочу, чтобы ты сам осознал и сделал. А уж, как мама плакала от болей, я и сам знаю. Только и мечтал, что вырасту, и на руках носить ее буду, потому и силой набирался, и Елисей по той же причине. Я приемом этим, даже в четверть силы, вырубал врагов. Ныне приказ дам учителям небесным, чтобы отключили у тебя эти возможности на век, дабы не мучил ты собственных детей, как меня сейчас стукнул и жену – богиню – матию, что родила нас в идее, и спасает по сей день. Ну а ты ей более и не нужен думаю. Можно убирать. А когда понадобишься, воспроизведем уж по новой. Бутур сказал: - Алексий, не старайся больше сынок, я уже отключил. – Что отключил? – Борьбу эту. Договорился с его учителями. Они сообщили в тонком мире духа, что как только он от этого отца рождается на обновительных рядах в наземном плане, так неприятности случаются того же толка. Если другой отец, все спокойно. Там какой-то бог, но странность у него есть в жестокости. Может и себя до смерти довести. Останови буран свой, отец уж все заблевал. – Только для тебя Бутурчик. И резко убрал ветра. Евсей упал, и лежал без движения где-то час. Пришли уборщики, вымыли все, и отнесли его в соседнюю комнату, на кровать. Все остальные пошли лечиться, так как оказалось, что серьезные удары Евсей нанес не только Алексу. Вернулись только на следующий день, к вечеру. Увидели Ивана рядом с ним. Он плакал, и восстанавливал его: - Что ты содеял брат? Так нельзя. – А так можно? И Алекс показал большой выжженный крест на его груди, в области сердца. Такой же у Герха на голове, а у Прохора на животе, пониже пупка. Знаешь, во что метился. Евсей показал свою рану на голове. – А это кто содеял? Не вы? – Можно сказать, что мы потому, что Войцех с нами был, да и Велес тоже. – А за что вы его? – Он видимо думал, что сильней никого нету, вот только он мог, может и будет маму пытать постоянно, применяя методы японской борьбы. – Чего? – Того самого. Он ее на микма от ревности всю жизнь держал. Иван отшатнулся от отца: - Вы что выдумываете, он не мог. Это же почти парализация. – Я чуточку, в полсилы. – А ты понимал, что это ведет к разрушению костей? – Нет, я забыл об этом. Бутур все понял, и зарыдал. Алекс неожиданно крикнул: - Да прекратите вы себя жалеть. Все будет хорошо. Я вам гарантирую. А ты Бутур, бегать будешь, и летать, как раньше. Ладно, давай этого гада восстанавливать. – Я не могу, Леш. Мама перед глазами стоит, как она плачет, и картошку его окучивает, да еще и беременная Михой. Погоди, мне чой-то плохо брат. – Я сам едва жив остался, так с сердцем и пополз. Мама оперу делала. Без нее мы и сейчас не справимся. – Ты уж прости меня брат, но бери себя в руки, да слезы оботри, мешают они. – Дай мне лекарство, лекарство дай мне. Леш, дай лекарство, что-то с сердцем. Евсей сказал: - У меня в кармане возьми. Слуги принесли, помогает лихо. Иван выпил капли, и упал. Алексий подхватил его. Феодосия сказала: - Быстро в операционную его. По его телу поползли сосудистые разводы, а по дороге вырвало. Бутур дал Евсею снотворное, и стал складывать его кости и органы, как мозаику. Делал он это впервые, но видел многократно, помогая на операциях Алексию и Ивану. Чинил, и заливал соком от кокоса. Потом зашил места, вскрытые Ваней. Залил его крепким настоем прополиса, который давал особую липкость. Сделал ему толстый подгузник и замотал, как мумию. – Ну ладно, все содеял. Ну извини, более не кому было. Чужому бы ни за что не простил, и сына моего тоже, которого ты к себе забрал. Я ведь не отказывался от него, а только хотел его к отцу отправить на отдых. Нельзя так резко с нами, запомни это. Ну все, выздоравливай, хоть ты меня и не слышишь. Он ушел в спальню, и рухнул от усталости, так как делал все, стоя на костылях. Утром Ивана перенесли к Феодосии. Там уже ждала Пуна, которая подготовила для него спальню. Она пришла с ребенком, что обрадовало Ваню, и осталась с ним. Через месяц ему стало легче, но вставать он стал только через полгода. Евсея Алексий открыл через неделю, и сделал так, чтобы не было швов. – Ну, батя, благодари Бутурчика, ненавистного тобою, судя по его костылям, а также Герхардочка, так же не любимого, видимо, судя по их ранам, нанесенным тобой. – За что же? – Операцию тебе Бутур делал. – Кто? – А Герх ему помогал. Вот тебе и коллектив говно, как ты мне говаривал иной раз. И никто не просил его. Тихо сам содеял, после ударов-то от тебя, опять не за что. Может хватит тебе друзей да родных казнить, да считать, что ты прав, при этом. – А вы-то где были? – А мы-то, сами еле двигаясь, делали срочную оперу Ване. Откинулся он при нас, от воспоминаний о материнских болях. Двойной инфаркт перенес. Ныне в соседней комнате лежит, страдает и далее. – Он будет жить? – Миха его держит там на своих энергиях. Они ему подходит, да жена веселить пытается. Дочь привела, которую он сильно любит. – Ну а для меня получается, никто ничего не делал. – А, никто и ничего? Ну ладно, я пошел на боковую. Уж жуть, как спать хотса. - Как это, ты пошел? А я-то? - Что ты? - Опять швырнешь меня? - Да Бутурчик на костыликах прийдет когда-нибудь, доделает, наверное, чо нить. – Ты что? Обалдел что ль? – А что? Мы же ничего не делаем для тебя. Так будем этому соответствовать. Что греха таить, поднадоел ты с требованиями своими, и выходцами, по отъездам к другим дамам. А мать, хоть б, по-твоему, но она всегда с нами. Никого не бросила пока. А другие отцы мне больше нравятся, ну это, как сыну, конечно. – Ну ладно, иди. Мать доделает. – А нам некогда. Ей, ничего не делать, как всегда, пора. – Ну хватит ерничать надо мною. Иди делай оперу. – Я могу, конечно, коль просишь, но иногда хотя бы, надобно и о других думать. О том, что они устали, или им больно, или они просто поссать хотят. Вот твой сын – полутруп, в той комнате лежит, а ты хотя бы приветик ему передал с поцелуйчиком. Ведь и первая его болезнь и нынешняя по твоей вине произошли у него. Вишь как. Нельзя только о себе думать. А Бутур? Больно на него смотреть даже. Что с костьми делается. Вот давай, пока лежишь, снимай свои коды пыточные. – Какие? – Садоуровневые. – Ты что? Слово-то какое выдумал страшное. – А ты подумай над моими словами. Ведь плохо стало и мне и Ване потому, что мы увидели в достойном отце, вдруг именно это чудовище. Ты понимаешь, что это нестерпимо осознавать? И вместо раскаяния, ты еще и напал на нас. А мы тебя все лечим, кого ты избил. – Да, я что-то похоже не то содеял. Но не ведаю, куда все коды эти теперь деть. – А что, мало врагов было тогда, которые на нас нападали? На них и кидай. – Ладно, беру на себя, а там подберу негодяев. – Вот то-то. Это другое дело, тогда хоть все инвалидами перестанут быть. После этих событий пошли улучшения у всех с опорно-двигательной системой. Прохор стал называть Бутура доком, поскольку собрал он Евсея удачно. В последствие он даже не хромал. Отвел он к Алике Бутура. Там была еще одна порча от Махромы, которая не давала ему в детстве выйти к родителям, которые его искали, пряча Бутура в землянке. К ней порча и вернулась. Через два месяца Бутур стал сам ходить, а через три, отказался от обезболивающего средства, и стал вести активный образ жизни со всеми вместе. Проша сказал, что скучает по старой жизни, где вся семья единым целым жила в кремле, и перебрался к Феочке. Таким образом, все мужья Феодосии оказались рядом. Но теперь, не для сражений и трудностей, которые казались бесконечными, а для дел в созидании и чудотворении, на благо мироздания, и расцвета Земли – матушки и одновременно дочки их, что так любима и мила сердцу богов.