Худший в мире актёр

Книга 1. Пролог. Обезглавленный Аполлон

– Пошли все к чёрту! Я ненавижу вас и прогоняю! Слышите? Каждого из вас я гоню отсюда к чёрту! И больше не возвращайтесь. К чёрту!

Сотни зрителей смотрели на актёра с возрастающим интересом; после долгих лет к ним возвратились воля к жизни и блеск глаз.

– Вы не уходите? Хорошо. Тогда я прямо сейчас достану свой болт и залью ваши тупые лица!

Два человека оскорбились. Остальные зрители были приятно удивлены и наблюдали дальше за выходящим из берегов спектаклем и вышедшим из себя артистом. Наиболее искушённые ловили себя на мысли, что вечно готовы смотреть на это. Ведь тут было нечто свеженькое, но не похожее на агонию «новых форм».

Актёр спрыгнул со сцены в глубину зрительного зала, подошёл к мужчине из первого ряда и схватил его за волосы:

– Я постоянно вижу твою рожу! Ты купил самый дорогой билет, чтобы получить от меня пощёчину? Тогда на, получай! Давно я хотел это сделать.

У артиста были с ним свои счёты.

Тот получил обещанную пощёчину и, оскорблённый, выбежал из зрительного зала. Актёр продолжил:

– Что? Может, вы все уйдёте добровольно? Или для этого я должен отвесить пощёчину каждому?

Актёр поднялся на свободное кресло и, точно по клавишам волн, ловко зашагал по подлокотникам партера. Один из зрителей – заместитель министра – сказал соседу, министру:

– Вам нравится?

Министр в пиджаке ответил своему заместителю:

– Мне очень нравится. Это в сто раз лучше, чем всё, что я видел.

– И мне нравится, – сказал заместитель в жилете.

Актёр добрался по подлокотникам до середины партера и сделал вид, что готовится испражняться.

– Пропустите, скорее! – возмущался мужчина с кудрявейшей бородой.

В радиусе десяти метров от актёра зрители собрались уходить и уже толпились в рядах. Это было самое нескучное зрелище в театре за три его века.

Через две минуты в зале остался лишь один человек – он надеялся на продолжение необыкновенного представления. Шоу продолжилось. На улице. И его увидели все, кроме него. Человек, сидя в кресле, умер от высшей степени восхищения.

Актёр забежал за кулисы, пробрался через толпу вспотевших и обезумевших коллег в гриме, через здоровенных монтировщиков, красивых реквизиторов, розовощёких костюмерш, и рванул по ступенькам вверх. Когда восходящая спираль лестницы закончилась, он открыл дверцу на верхнем этаже и вышел на крышу театра. Остановился у самого края. Под ним, на театральной площади, уже жужжал легион зрителей, покинувших здание. Толстые прутья колонн не смогли никого удержать внутри. Актёр кричал им вниз, стоя в обнимку с трёхвековой статуей Аполлона. Несколько сотен людских голов синхронно задрали носы к крыше театра. Они внимательно слушали обезумевшего оратора:

– Я худший в мире актёр!

И Солнце мне недруг, и Тьма!

Наградой за веру в мечты –

Разрытый горб; взрыта спина!

Простите, что я существую!

Родителем стал для грехов.

И худшего в мире нет срама –

Чтецом быть этих стихов.

Откуда у него родились эти строки, одному чёрту известно. Но это прозвучало не совсем бездушно.

Чёрная туча поглощала синюю часть неба. С земли простынёй вздёрнулась пыль. Вороны не совладали с ветром, и он уносил их в обратном направлении, хвостами вперёд. Актёр пытался удержаться за туловище Аполлона. Фиговый лист статуи чуть не убил его, но он устоял. Отсоединившийся от Аполлона лист изгоем улетел в стае жёлтых собратьев. Аполлон потерял стыд и, оголённый, глазел с высоты птичьего полёта, как над головами людей, не решавшихся лицезреть его исторический конфуз, чёрными бутонами раскрывались шестиугольники зонтов.

Стрелы дождя рассекали город косыми линиями. Ветер усилился так, что зрители вовсе перестали слышать безумца на крыше. Насколько страстным он был в своих тирадах – настолько сильно обрушивался на него ветер. Задыхаясь от урагана, он больше не мог говорить и давился собственными словами. Актёр из последних сил держался за Аполлона.

Статуя треснула у основания. Аполлон покачнулся и склонился перед публикой. Вместе с актёром они сорвались с вершины. Зрители раздались в стороны. Этот секундный полёт навсегда останется в страницах истории как падение покровителя муз вместе со своим палачом. Голова Аполлона откололась и укатилась, уткнувшись лицом в лапы огромного толстого ворона. Это была казнь. С тех пор в искусстве началась новая эпоха.

Часть 1. Эпатажная смерть над облаками

1

Месяцем раннее.

Сахалин. Август 2019. Ужасная жара. В портах и на судах, как в аду, жарятся матросы; колёса давят асфальт, двигатели не успевают охладиться. Из-за высокой влажности воздух плавится, как в самом кривом зеркале. Население истекает солью. А солёная рыба сохнет, повешенная без суда. На карте погоды весь остров и край материка, что слева за проливом, бордовые, как какой-нибудь Уругвай.

Джек торопился в аэропорт, чтобы купить билет на самый лучший рейс и первым подняться на трап, как в старых добрых историях.

Расписания он не знал, но на всякий случай спешил. Ориентироваться по ситуации – его фишка. Да и откуда деревенщине знать о каких-то там расписаниях самолётов: пришёл – уселся – полетел. Он как дикарь – в глаза не видел интернет.

Буквы на табло сообщали, что через час с четвертью будет подходящий рейс. Повезло. Но на кассе Джека огорчили. Дешёвые билеты закончились. Кассир с кирпичным лицом быстро сообразила предложить Джеку билет в бизнес-класс – из-за срочности цена была теперь почти как в эконом-классе. Её краткость и конкретика уняли некоторое волнение Джека, и он задышал спокойнее. Номер выхода к самолёту будет примерно через полчаса. Со счастливым билетом в руках, до регистрации, Джек двинул к уборной.

Он ничего не знал о своём имени. Сам родом с Южных Курил. И это как если бы эскимоса звали именем папуаса. Джеку почти двадцать пять, и за всю жизнь никто так и не смог рассказать парню о его имени и прошлом. Никто и не знал ничего об этом, кроме догадок и легенды о смерти его родителей в день смертоносного наводнения на небольшом Курильском острове в 1994-м, в год его рождения. Вроде бы, так всё сходилось.

Каждый с детства о чём-то мечтает. О глупом или нет. Но мечты эти – великие до тех пор, пока на них не пала тень поддельной взрослости. Джек с детства думал только о Голливуде. И не потому, что хотел стать актёром; а для других целей. А для начала ему нужно раздобыть чёртову визу за полмира отсюда – в Москве. Ближайшее американское посольство недавно закрылось на ремонт. Сколько в мире лишней возни!

В Голливуде его ожидало нечто, что осчастливит всю планету. Да-да, от таких вещей только диарея наступает. Но сны не выбирают, и именно это ему и снилось. Это напутствие ему дал в снах старый американец. С самого детства ему снился этот американец, и говорил он о том, что на Голливудских холмах спрятано нечто, что избавит человечество от страданий. Не смеши мои нечистоты! – хотел сказать ему Джек, но поначалу забывал это сделать, а потом сам поверил в эту брехню. Впрочем, почему брехню? Да неужели нашу планету не может ждать великое будущее? Неужели человечество не достойно процветания! Разве это безумие? Называть прекрасные возможности безумием – вот что безумие. Быть рыбой в течении, которое определяется неким божественным руслом – вот что безумие. Примерно такие кренделя мудрости вычитал Джек из разных изданий и решил, почему бы и не поверить в эту галиматью. Во всякую чушь люди же верят. А эта чушь гораздо интереснее, чем всякая.

Утопичная романтика. Но именно романтика и мечты движут всем на свете. В отсутствии романтики смысла в тысячу раз меньше.

И Джек отправился спасать планету – он находил своё путешествие именно таким, ничуть не меньше. Для чего появляться на чёртов свет, если намереваешься сделать меньше?

Что конкретно имел ввиду старый американец из снов – так сразу не поймёшь. Лучше разобраться во всём самому и узнать, что там за тайна прячется от Джека и всего человечества. Тайна Голливудских холмов.

Кожа лица и кисти рук Джека пылали загаром в расфокусе внутри аэропорта – воздух там тоже плавился и плыл, как в аквариуме. Другие части тела Джека – в ещё более тёмной коже: телячий иностранный бушлат от дяди, высокие ботинки на шнурках из свиной кожи и заправленные в них джинсы. Одежда на нём старше его самого. Качество – неубиваемое. Можно снять куртку, но под ней пожелтевшая хлопковая майка, порванная на груди. Было бы неудобно. Кто знал, что поднимется такая жара. Два дня Джек добирался до аэропорта со своего пасмурного острова на двух теплоходах, и в первый день было ветрено, мокро, прохладно.

Надо бы освежиться. Не мылся два дня.

В туалете никого нет, и Джек у зеркала снял с себя верхнюю одежду и майку, и обтирался салфетками. Вошёл мужчина. Он встал у раковины рядом с Джеком, чтобы умыть руки. И, умываясь, он смотрел на Джека так, что того аж зазнобило. Парень накинул на себя своё барахло и вышел.

12:05. Самолёты рассекали вверх-вниз за стеклом; они пронизывали гигантскую фигуру мечтателя Джека, пробивая его и в бровь, и в ногу. А ему хоть бы чёрт. Он торопился – объявлен номер выхода. Шёл, точно дикий конь с гривой жёстких, почти до плеч, кучерявых волос и стучал иноходцем по шахматной плитке на весь аэропорт, как редчайший дуралей. В левой руке билет, в правой – старый саквояж с замком, тоже чёрный, из грубой кожи. Внутри – бумаги разной важности и неважности. Два паспорта, куча денег (не по сумме, но по объёму, с подробным разменом) и большая толстая книга-тетрадь. И всякая мелочь.

Жажда. Язык наружу. Вода здесь дороже, чем в Африке. Глаза оживлённые – таращатся, точно сова. Можно подумать, что это сбежавший сумасшедший или вор, что ведёт себя странно, подозрительно оглядываясь на людей и предметы. Даже солнце попадало в поле его электромагнитного подозрения. Ещё бы: так жарит, температура плавления любого терпения и самообладания. Огромное окно на всю стену – снаружи оно кипяток, а внутри чуть тёплое. В профиль спешащего Джека, в его греческий нос, влетел «Боинг» и вылетел из торчащего среди волос большого уха, когда он встряхнул башкой.

Лишь бы от такой жары не проснулся вулкан, выглядывающий плавником над рябеющей гладью горизонта.

Джек шёл и шёл стремительно влево. Лучше бы шёл вправо – против вращения Земли – так быстрее на один процент. Но в мятежной психологии нет места простым истинам.

Какой-то бесконечный аэропорт, – ворчал про себя Джек, – его придумал чёрт. Глаза рубили перспективу линий внутри здания. Да где же объявленный 505-ый выход? Я должен первым подняться на борт. Перламутровая белизна и чёрные роговицы глаз в спешке сканировали материальный мир в поисках выхода на рейс.

– Oh, shit, – выругался в сторону Джека какой-то усатый иностранец в лёгком пальто.

Джек знал английский словарь очень хорошо, почти наизусть. Но подтексты непереводимы. Мало ли что имел ввиду этот человек.

Наконец-то Джек подошёл к красной ленте у выхода к самолёту и едва опередил другого пассажира, чтобы встать первым. Он сделал это.

За спиной уже через минуту вырос стебель очереди: люди разных рас, даже удивительно. Скоро откроется проход, и Джек войдёт первым в самолёт. Как он этого ждал.

Очередь росла. Джек предвкушал путешествие. От яркости глазных белков кожа лица обретала ещё более загорелый окрас. От жары и ожидания интереснейшего полёта налился румянец. Кондиционеры не особо справлялись. Среди всех, кто стоял в очереди, единственным загоревшим был Джек. Он с рождения такой смуглый – видно, хорошо устроился в утробе и в свете её климата обрёл природный загар, и этот загар до сих пор не сошёл с него. Из-за этого бледные дамы смотрели на Джека, как монашки на Пресвятую Деву.

За ним куча людей, как на концерт. Вдалеке, сзади – двое жёлтых, ближе – красный и четыре чёрных (появились-таки почерней Джека), потом – трое синих (выпивших) и сорок белых. Белые через одного были вооружены музыкальными инструментами в чёрных чехлах. Видимо, с какого-то выступления. Или преступники. И, наконец, сам Джек – не то финн, не то коричневый полу-грек, не то – чёрт знает, что он такое. Но в большей степени, выражаясь округлённо, он славянин. Типа того. Обычный, короче.

Осталась одна минута до посадки. У-лля-ля. Джек возглавлял ряд пассажиров. Чудище с виду, зверь, но нежный детина внутри. И от этого контраста он неотразим.

Началась посадка. Проверка документов.

Чёрная долговязая фигура Джека первой из всех вошла в телетрап. Но’ на долю секунды раньше Джека туда проник его полугреческий нос.

Жаль, что не было трапа с улицы, как в старых добрых историях.

2

Три стюардессы, один стюард. Галстучки-платочки сбоку на шее, воротнички, пилотки креном. Улыбочки. Джек влюбился сразу в троих. Но признаться в этом было бы странно, как он посчитал. Скорее всего, он был не прав. Что тут странного?

Здравствуйте, приятного полёта. Здравствуйте. Здравствуйте.

Джек уселся в мягкое бежевое кресло у иллюминатора. Что его ждёт впереди? – наверняка что-нибудь безумное и весёленькое. В маленьком окне, как в старом телевизоре, зарождались бессюжетные фильмы: в жаркой мгле тонули самолёты; оранжевые механики, точно беглецы, суетились в тени под крыльями на лётном поле, сбросив с плеч лямки комбинезонов; континенты редких облаков дробились и растворялись в синей кислоте. Джек был и воодушевлён, и напуган – начиналась совершенно новая жизнь. Вот уже скоро самолёт взлетит на востоке и дугою пролетит над всей страной до столицы. А там – рукой подать до Америки.

Вошли первые пассажиры.

– C, A, F… Вот, здесь, – скомандовал кому-то в сторону пожилой мужчина.

Это был тот, кто встретился Джеку в туалете.

Вокруг него чувствовалось тяжёлое грозовое облако. Как натёртый воздушный шарик. Даже волосы на коже в его присутствии вставали дыбом. Что за хрен мордастый? Хотелось сказать: эй, расслабься, чего ты, как электростанция, серьёзный? Лицо, сжатое кулачком к носу. Так он похож, по меньшей мере, на генерала Вселенной. Ему лет шестьдесят-семьдесят. Высокий, худой, лысенький. Как лестничная балясина с деревянным шариком наверху. Он остановился и посмотрел на Джека с каким-то сморщенным, похожим на брезгливость, осуждением.

В глазах этого старика блеснули хрусталики. Он весьма привлекателен и аутентичен. Похож на киногероя, сыгравшего всё; теперь он самодостаточен и убедителен без всякой показухи. Любая женщина влюбилась бы в такого. Ему бы ещё расслабить лицо. Этот старик, если можно его так назвать краски ради (он не выглядел старым), стоял солдатиком и взглядом сканировал Джека. Привлекательный и чарующий от природы настолько, что строить из себя кого-то ему было противопоказано – разве можно искажать такое естество и органику! Диковинный самородок. Стоит и смотрит на Джека с художественным осуждением и напряжённо посасывает мятную конфету в терапевтических целях – от её леденящей свежести даже резало глаза. Джек не понимал, в чём его вина. То есть, он понимал, что в чём-то виноват, как и любой другой идиот на свете; но при чём здесь этот старик? Он не помнил, чтобы видел его где-то раньше.

Что я ему сделал? Вот собака.

Заходят люди. И обходят этого старика, как горная речка огибает камень. А он всё стоит и смотрит на Джека. Нимб от кольцевидной лампочки светился на загорелой лысине. Старомодный двубортный костюм бежевого цвета с чёрными пуговицами – он ему идеально подходил. Чёрные офицерские лакированные ботинки пижонили и вульгарно сверкали вместе с его смоляными – как у Джека – глазами. Светлые длинные ресницы окрыляли взгляд. Джеку понравился этот незнакомец. Пусть даже он смотрел осуждающе, что Джек ненавидел больше всего на свете. Странное чувство: ты не помнишь, что натворил и было ли такое вообще, но боишься, как огня, что кто-то подозревает тебя во всех грехах человечества. А старик всё стоял и выжигал своим колющим взглядом душу парня, как муху лупой, и ещё причмокивал конфетой.

Что ему надо? Этому старому чёрту.

Если бы он был один! За ним стояли ещё двое, сорокалетние – женщина, похожая на булочку, и изящный, как щёголь, мужчина. Они будто специально так по-идиотски встали, плотиной, чтобы людям не было прохода. Мужчина был похож на итальянца или испанца. Женщина – немного упитанная; её рыжие волосы собраны вверх, в «бабетту». Она была очень похожа на француженку. Эта дама фыркнула ноздрями, желая поскорее присесть. Люди протискивались через них к эконом-классу. Старик всё стоял и смотрел на Джека с ещё большим презрением. Из-за конфеты во рту он по-верблюжьи двигал губами, словно вот-вот плюнет Джеку в лицо. Мужчина, похожий на итальянца, демонстрировал страстность дерзкими поворотами головы в бриолине, оставляя в воздухе шлейфы чёрной причёски с отблеском оперения ворона. Он делал вид, что не замечает внимания зашедших пассажиров и сел напротив Джека, с краю, приняв вид усталого путника. В этом бизнес-классе два кресла были расположены напротив другой пары – так, чтобы четверо сидели в одной компании. Между ними встроен пластиковый овальный столик, с виду деревянный. Дерево не золото, но и его подделывают. Весьма необычный бизнес-класс.

Белая приталенная рубашка «итальянца» расстёгнута так, чтобы на его груди как бы нечаянно торчали кудри и блестел качественный серебряный крестик с распятием. Этот крест и прокурорский взгляд старика обжигали Джека морозом. Какого дьявола им надо от меня? Никому не нравится, когда нервируют его совесть. Совесть – и без того измученный зверь.

Всё ещё заходили белые люди, те, что с чёрными чехлами. За бортом чуть ли не африканская жара. От яркости солнца ослепительно светились белопёрые самолёты.

Женщина из компании старика и «итальянца» заняла своё место. Было видно, как она пытается скрыть наслаждение от его ошалелого взгляда. Не то чтобы взгляд его был именно таким, но она так вообразила. Вероятно, она и мужчина, похожий на итальянца – пара. Пусть даже всё в их внешности отличается. Лишь глаза этого мужчины, цвета сигары, сочетались с осенней желтизной её радужек.

Старик ещё раз, контрольно, сверкнул чёрным взором на Джека. Потом разгрыз остаток леденца и, о чудо, заговорил:

– Молодой человек.

Джек сухо сглотнул и ничего не сказал. Что тут скажешь? Ни возразить, ни согласиться. Кислорода в изобилии, но от волнения дышалось с трудом. Старик медленно, властно и давяще сказал Джеку:

– Вы не ошиблись?

Джек растерялся. Напор холодный и неуклонный. Будто этот старик – следователь и сейчас примется убеждать его в совершении преступления века, в которое парень сам поверит. Что я такого натворил? Джек готов был признаться в самых тяжких грехах – настолько этот старик был убедителен и проницателен.

Тот терпеливо повторил:

– Вы ошиблись?

– Самое время ошибаться, – Джек сам не понял, что сказал.

Старик неискренно и недобро улыбнулся. Его серебряный зуб сверкнул в стиле поэзии двадцатого века. Затем он сказал с фальшивой вежливостью:

– Вы заняли чужое место.

Джек заёрзал. Он вынул из кармана джинсов помятый билет. Стюардесса ещё при входе, мило улыбаясь, указала ему именно сюда. И на билете обозначено это же место. Старик не сомневался в своей правоте. Он состроил такую мину, будто проглотил горькую пилюлю. Джек ещё раз проверил место на билете и, скрывая беспокойство, сказал:

– Вот, посмотрите, – Джек протянул руку с посадочным талоном. – Мой билет не врёт.

– Не врёт, – повторил за Джеком старик. – Разве он лотерейный, чтобы врать?

Пожилой мужчина сжато улыбнулся лучиками из морщинок в уголках глаз и вежливо вырвал билет из руки Джека. Пробежался по нему глазами.

– И правда. Билеты одинаковые. Что за ерунда?

Старик положил оба талона на стол и как-то нехотя придвинул их к Джеку по столу в манере крупье. Джек тоже сравнил их. В билете старика было его имя: Иосиф.

За его спиной в направлении хвоста мелькали пассажиры. Иосиф сел с краю, рядом с Джеком, и наблюдал, что чувствует парень в связи с таким впечатляющим совпадением. На глянцевом покрытии столешницы цвета тростникового сахара отражались перевёрнутые лица мужчины и женщины – тех, что напротив, – как зеркальные портреты валета и дамы. Для них старик со своим отражением – король, а Джек… скорее, Джокер. Так в бизнес-классе создалась отдельная компания из четырёх козырей.

Вошли чёрные и красный. Вошли синие, жёлтые. Пассажиры эконом-класса почти все уже собрались. Поток людей в сонной артерии самолёта становился более вялотекущим. Но из-за этого они чаще замечали интересную компанию из четырёх человек. В бизнес-классе больше никого не было.

Старик Иосиф что-то скрывал. Он положил правый локоть на стол и ёрзал пальцами от носа ко лбу. Его поведение изменилось, будто он узнал, что разговаривает с сыном своего начальника, и по незнанию принял его поначалу за оборванца.

Он сказал Джеку с какой-то неловкостью:

– Рад знакомству.

– Правда? – сказал Джек.

– Как сказать. Не то чтобы совсем правда. Но и не сказать, что неправда совсем.

Всё живое вокруг беззвучно ахнуло. Так он здорово выразился.

Джек иронично изобразил великосветскую вежливость:

– Абсолютно взаимно.

Иосиф выпрямился и присмотрелся к Джеку. Он зауважал парня сильнее, чем минуту назад.

В брюхе самолёта, в эконом-классе, не было ни одного свободного места. Все уселись. До вылета оставались считанные минуты. Ручная кладь у всех либо под ногами, либо в руках, либо в ящиках над головами.

Старик думал, о чём сказать. Он явно что-то скрывал. Внешне он не ёрзал. Но внутреннее колебание ощущалось. Он обходил основную мысль и начал сбоку:

– Понимаешь?

Да отстанет он или нет?

– Что именно? – Джек не хотел потерять своё крутое место.

– Мы купили четыре билета.

Вот дела. Парень не мог это отрицать. Да хоть сто.

– Но вас же всего трое.

– Хм, – ухмыльнулся Иосиф, – всего трое. Так и есть, да, нас трое. И мы планировали хороший настрой. Нам же не к лицу расстройство, правда?

Иосиф тщетно ждал реакцию на своё остроумие со стороны коллег.

– Неплохо звучит, да? – по-прежнему тишина.

Эти простые смертные никогда не понимали его юмора и через раз хихикали из лести. Но не в этот раз.

– Четыре билета. На троих. Понимаешь? – снова сказал он Джеку.

– Ага. Четыре?

– Да. На троих. Четыре билета. Ой. А, да. На троих. Я уже запутался. В общем, нас трое, а билета – четыре. Вот. Чтобы рядом никого не было. Понимаешь ты или нет?

– Четыре, – внушительно подтвердил Джек.

– Наконец-то понял, – старик вздохнул с облегчением.

– Да, – сказал Джек, – было непросто, но я понял.

Иосиф слегка сжался.

Мужчина, похожий на итальянца, решил вмешаться в разговор. Без его «иностранной» помощи эти двое не разберутся. Бандитским тоном он пальнул:

– Парень. Ты не понимаешь, – он локтями опёрся на стол и придвинул лицо, – четыре на троих. Понял?

Изо рта у него шёл неприятный запах. Джек очень озадачился: ситуация едва ли разрешима.

«Итальянец» щёлкнул пальцами по обеим сторонам перед лицом Джека, указывая на его невменяемость. Джек посмотрел на эти щелчки. К горлу поршнем поднималось негодование. Иосиф почувствовал левым плечом тепло – это прилив крови к лицу Джека – и по-отцовски заступился за него:

– Не приставай к парню.

Он попечительно, с сочувствием, спросил Джека:

– Ты же понял?

Эта обходительность старика бесила Джека только сильнее. Красное лицо выжимало пот. Вдох-выдох. Он снизил градус внутреннего гнева и сказал:

– Ага. Четыре на троих. Не три на четверых, а четыре. Это лучше.

«Итальянец» удовлетворился ответом и откинулся на спинку. Он высказался тембром мафиози:

– Он наконец понял.

Их взгляды с Джеком сцепились. «Итальянец» сдался и почти сразу торопливо отвёл взгляд.

Женщина посмотрела на Джека как на милую дочь. От такого взгляда на его спине будто вырастали драконьи шипы. Но она умилялась ещё сильнее. И здесь хоть плачь, хоть смейся.

В общем, был найден компромисс.

3

Стюардессы и стюард выступили с известным пантомимическим номером – уроком безопасности. Все смотрели. Защёлкали ремни. Самолёт медленно поехал в сторону взлётной полосы.

Временное молчание.

Четыре соседских глаза напротив Джека – мужчина и женщина – любовались им каждый по-своему. Было ощущение, что этот мужчина в бриолине – «итальянец» – специально плохо смыл подводку с глаз после спектакля, чтобы люди думали, будто это его естественный взгляд. Он сделал хорошо отрепетированное движение: слегка оголил белые зубы, чтобы показаться Джеку вежливым. Точнее, чтобы Джек показался себе невежливым в сравнении с ним. Эта белоснежность улыбки и слишком аккуратная эспаньолка выводили из себя и вызывали недоверие. Весьма серьёзное испытание – видеть такого типа: его выщипанные брови добряка и ужасную улыбку с неживой искренностью. Трудно стерпеть и не врезать ему просто так. За то, что он есть. Хорошо, что он у другого края, а не возле иллюминатора. Пусть разница небольшая, но она есть. Самолёт подплывал к взлётной полосе.

Иосиф разбавил молчание:

– Что ж, знакомься. Ты, наверное, узнал их. Это Мария, а это Дмитрий.

Джек закивал головой, показывая видом, что услышал старика. Старик Иосиф не понял, почему парень кивает так равнодушно.

– Узнал? – спросил Иосиф по-отцовски.

– Кажется, нет, – ответил Джек.

Иосиф внутренне ликовал: такой ответ осадил этих двух. Он наслаждался их досадой и еле сдерживал ликующую улыбку, маскируя своё чувство обходительностью.

– Это знаменитые артисты, – Иосиф оглядел актёров.

Дмитрий слегка подбросил выщипанную бровь.

«Итальянец» был оскорблён дерзостью Джека: можно ничего не знать о пирамидах и Олимпии и спокойно жить; но не знать Дмитрия – это признак тотального бескультурья. Каким надо быть идиотом, чтобы не знать меня! Но приходилось мириться – не скажешь ведь – какого чёрта ты меня не знаешь, тупица.

Иосиф наградил Джека любезной улыбкой и дружелюбно спросил:

– А почему тебя зовут Джек? Ты же не похож на иностранца.

Джек смутился. Ему было неловко от этого вопроса, хоть тут нечего было стесняться.

– Я не знаю. Не помню, когда мне дали имя.

– Никто не помнит, – сказал Иосиф.

Облака на потолке мира сходились и расходились, точно инфузории под микроскопом. Если в небе больше облаков – значит, на земле осталось меньше воды, – подумалось Джеку. Самолёт остановился и приготовился разгоняться по взлётной полосе. Громче зашумел двигатель. Махина двинулась и набрала скорость света. Шасси оторвались от земли и скрылись в её брюхе.

Обычно аплодисменты звучат только во время приземления; но сейчас, при взлёте, кто-то из пассажиров зааплодировал и остальные присоединились к нему. Здания внизу уменьшились, но всё ещё были отчётливо видны. Вскоре самолёт достигнет седины облаков.

Старик Иосиф призадумался. Джек почуял исходящий от этого старика аромат – такой же, как в погребе дяди, с которым он прожил всю жизнь. По причине его смерти Джек и отправился, наконец, за визой. Ехать раньше, оставив его одного, – этого он себе не мог позволить.

От Иосифа тянуло свежим морозным волшебством и сладостью – душком магазина специй. Сверкающая лысина напоминала румяную верхушку круглого рыбного пирога: воткнуть бы в него ножик, выпустить горячий пар и обжечь им нос, а потом отрезать ломтик. Эта картина вернула Джеку чувство полноты жизни и уюта; вспомнились не только свежие пироги из детства, но и лысина дяди. Он его похоронил на днях. Именно поэтому Джеку захотелось обнять этого старика, прижаться к нему по-собачьи и уснуть. Мягкое кресло впитало Джека. Он сильно устал, но преодолевал сонливость, чтобы насладиться первым в жизни полётом и не пропустить ничего интересного. Уютное сидение победило Джека и стало ему колыбелью. Он уже начинал погружаться в глубокий сон, где видел своего дядю живым – тот рыбачил с лодки.

4

Пилот что-то невнятное сказал в микрофон, и Джек проснулся. Он навсегда оторвался от восточного края мира, где прожил четверть века, и провожал с высоты эти земли; он никогда больше сюда не вернётся, и этот осколок земли теперь как-то будет жить без него. Джек оглядел соседей по бизнес-классу. Мария, с мотком медных проводов на голове, и ухоженный Дмитрий, завсегдатай салонов красоты, восхищались собою, глядясь во всё, что способно отражать. Старик Иосиф находился справа, и в тихом звучании двигателя был слышен шелест шестерёнок его бурного мышления: что-то он скрывал. На столе между ними истекала в поту холодная бутыль с бело-рисовой мутью и японскими иероглифами на чёрной этикетке. Иосиф взял в руки этот японский снаряд и под углом в сорок пять градусов изящно проворачивал бутылку, удерживая другой рукой пробку. Элегантно, без хлопка, он выпустил пшик. Душок порохового дыма рассеялся из стеклянного жерла. Пробковую гильзу Иосиф положил в карман пиджака – возможно, на память. Он полюбовался цветом напитка несколько секунд и разлил его по наклону стеночек трёх бокалов. На запотевшей бутылке остался призрачный сухой след от его руки. Он вытер ладонь об ладонь и сказал Марии и Дмитрию:

– За взлёт. Пусть гравитация не помешает вдохновению.

Все выпили, кроме Иосифа. Он только смочил губы. Старик неодобрительно смотрел на эти вытянутые фужеры. Невозможно пить – в них упирался нос. Других не было. Мария жадно смотрела на бутылку – там оставалась половина. Она облизала губы, поглядела на Иосифа и налила себе ещё, не спрашивая согласия на это. Причмокивая, залпом выпила бокал. На её зубах отпечатались красные следы помады. Она хотела выпить сразу же ещё, но было как-то неловко. Глаза её расслабились, и она подобрела. Теперь её медная «бабетта» была к лицу, и она уже чуть больше походила на француженку. От её недельной причёски шёл запах цитрусового лака для волос – там скопилась уже пара баллончиков. Чуть задень монолит её «бабетты», и эта половинка круассана на голове осыплется в рыжий песок. Мария неприлично облизала каплю шампанского на пальцах и подтёрла салфеткой чёрные расклёшенные брюки на упитанном бедре с внутренней стороны. Она глубоко вздохнула пышной грудью – ей было тесно в мире обтягивающего декольте – и приняла облик одухотворённого и вдумчивого человека. Но кофточка в области живота уже еле держалась, чтобы не разойтись по швам.

Иосиф, порхая длинными белыми ресницами, сказал:

– Какой необычайный рейс. Какой необычный бизнес-класс. Как необыкновенно во время взлёта звучали громкие аплодисменты. Примите эти овации. Они – дар свыше. Это благодарность зрителя перед открытием занавеса. Мы можем не услышать их во время поклона.

– Какой тост. От него прямо мурашки, – сказала Мария слегка эротично.

Она с той же жадностью поглядывала на обмелевшую бутылку с алкоголем.

– Это не мурашки, – ответил Дмитрий, – это совесть.

Самолёт плыл в пустоте сквозь туман, отделявший высоту мира от низменных глубин.

Дмитрий самодовольно полуулыбнулся. Казалось, он хворал звёздной болезнью, чего не скажешь о Марии – она уже переболела ею. Мария хихикнула, но опомнилась; к ней вернулся светлый взгляд многострадальной души целого женского народа. Как она ни притворялась, её усталая тревога в глазах была более правдива, чем поддельная одухотворённость. Её плачущая душа заморозила слёзы в холоде страданий. Искусственность такого поведения легко разоблачить, если просто наблюдать очевидное. Мужественными пальцами с запущенным маникюром Мария держала бокал, философски всматриваясь в напиток, чтобы было чем заняться и скрыть неловкость от наступившего общего молчания.

Джек смотрел в иллюминатор, как бы отсутствуя в этой компании, чтобы не быть лишним, но с удовольствием слушал их светские беседы. Мария разрушила накопившуюся тишину:

– По вкусу обычное шампанское.

– У тебя нет вкуса, – сказал Дмитрий. – Это игристое вино.

– Это саке, – ответил старик и сказал по-японски твёрдым голосом, – «Йокосо сукхавати».

Его голос прозвучал так, словно божество снизошло к простому смертному. Как это переводилось – никого не волновало.

Неприметный, но приятный на лицо стюард ходил взад-вперёд.

Самолёт – особое место. Здесь человек прощает себе праздность. Люди испытывают от такого безделья огромное удовольствие – они вынырнули из облаков проблем, взлетев на высоту. Дмитрий тоже быстро выпил второй бокал шампанского, и напиток на него подействовал так, словно была выпита вся бутылка. Он провёл двумя пальцами по усам, хоть по ним и не текло.

– Так. Я хочу говорить, – сказал Дмитрий. – Эта вещь быстро даёт в голову. Ха. Говорить я буду много и нагло, уж извините. Мария, кто мы?

– А?

– Что «а»? Кто мы, Мария? «А». Я спрашиваю, кто мы? Да что ты вечно молчишь, как дура, мать твою. Итак, кто мы? Ладно, я сам скажу. Мы скот, песчинки величиной с Полярную звезду. А Иосиф Борисович – Солнце, затмевающее всё остальное. Но Полярная звезда в тысячи раз ярче Солнца. Поэтому Иосиф Борисович – хрен собачий, а не звезда.

Мария, как виноватая собака, уже мысленно была под столом от стыда за Дмитрия. Джек тайно подглядывал за артистами в отражении стола. Марию словно вдавило в спинку кресла на американской горке. Она девчачьими глазками посмотрела на Иосифа и, в попытке замаслить возможный гнев старика, сказала в его стиле:

– Ребята, не надо. Все обиды произошли на земле. Но мы сейчас на небесах.

Иосиф слушал Дмитрия и, чтобы не заржать, как конь, всматривался в свой нетронутый бокал, будто пытался подвигать его по столу силой мысли. В его глазах, окружённых белыми отблесками ресниц, была какая-то примесь упоения от того, что он слышит про себя. Дмитрий продолжил:

– Я буду говорить и делать то, что мне хочется. И плевать мне на ваше святое и нежное мнение. Короче, предлагаю быть искренними.

Глаза Иосифа заблестели от любопытства. Он внимательно слушал Дмитрия, как ребёнка, произнёсшего первое слово. Белые, едва видные брови Иосифа сгустились на лбу. Глаза – как чёрные дыры, втягивали происходящее. Детские розовые губы слегка растянулись и превратились в ироничную ровную линию.

– Я люблю тебя, Мария, – сказал Дмитрий. – Нежно и сильно. Дай я тебя поцелую. А Иосиф Борисович пусть идёт к чёрту. Ненавижу его. Слышишь, ты? Я тебя ненавижу, пошёл ты к чёрту.

– Дмитрий… – шепнула испуганная Мария.

Она покраснела.

– Тебе стыдно за меня? Я и сам не понимаю, что происходит со мной. Я выпил всего пару бокалов. Но в твоём стыде за меня есть нечто прекрасное. Это же испанский стыд. А я люблю всё испанское.

Дмитрий озарился тёмно-табачным взглядом, и его ухоженная эспаньолка стала ещё черней из-за слегка побелевшей кожи. От страстности его высказываний бриолин больше не мог сладить с волосами. Они немного растрепались, и из-за этого оголилась не выкрашенная седина у корней волос.

Иосиф спросил:

– Ты сказал, чтобы я шёл к чёрту?

– Наконец-то дошло. Да, я сказал, чтобы ты шёл к чёрту, – ответил Дмитрий.

Иосиф медленно переваривал эти слова в голове. Он вдумчиво посасывал мятную конфету и сказал:

– Я уже был у чёрта.

– И что же? – сказал Дмитрий. – А? Ну, давай, сумничай! Ты был у чёрта. И что же?

– Да ничего особенного, – ответил Иосиф, – он мне тоже сказал, чтобы я шёл к чёрту.

Джек делал вид, что не обращает на попутчиков внимания, но слушал их внимательнее, чем новогоднее радио. Иосиф, на радость Марии, медленно разливал остатки саке по стеночкам бокалов и приготовился говорить тост:

– Один мудрый человек сказал: «Расцвести – значит пасть». Так вспомним же времена, когда вы умели держаться на грани расцветания, но не цвели, чтоб не сгореть и не угаснуть.

– Всё сказал, старичок? – спросил Дмитрий.

– Абсолютно, солнышко, – ответил Иосиф.

Послышались звуки старого вальса: за шторкой, разделяющей бизнес и эконом классы, среди пассажиров были музыканты из какого-то оркестра, они летели с гастролей. Один из них чуть выпил, достал губную гармошку и тихо наигрывал лёгкую пастушью мелодию. Под эту музыку самолёт светился, разгоняя стада нежных небесных барашков устрашающей тенью своих парящих крыльев.

Иосиф сказал:

– Восприятие мира и сам мир – не одно и то же. Согласны? Отождествление того и другого – самая большая глупость.

– Кто это сказал? – спросила Мария.

– Тот, кто был у чёрта, – ответил Иосиф.

Мария поняла, что Иосиф не будет допивать свой бокал. Она взяла его в руки, как последний глоток в своей жизни, и влила в себя.

5

Дмитрий начал ёрзать. За несколько секунд его лицо покраснело, потом снова стало бледным. Он будто сходил с ума – вспотел, сжал зубы и застонал. Он схватился за живот своими нежными ручонками с мужским маникюром.

– Ты чего? – спросила Мария.

– Больно, – сказал Дмитрий. – Туалет. Чёрт... Господи.

Он медленным шагом побрёл в уборную, словно боялся расплескать кувшин на голове. Но свободным был только туалет в хвосте самолёта. Дмитрий раздвинул шторки, разделяющие пассажирские классы, точно открыл занавес. Представление началось. Пассажиры рассматривали Дмитрия, и почти все узнали в нём знаменитого артиста театра и кино. При входе люди торопились на места, будто их займёт кто-то другой, и большинство не заметили знаменитостей. Дмитрий сделал не более пяти шагов и вдруг остановился. В самолёте почувствовалось ужасное зловоние. Дмитрий растерялся, но ему иного не оставалось – и он обратил ситуацию в сомнительный юмор. Он сказал пассажирам:

– Как приятно. Как приятно, что вы меня узнали! Всем здравствуйте.

Жидкий стул стекал по его ногам и, просачиваясь сквозь брюки из европейской ткани, добрался до ботинок. Пассажиры наблюдали конфуз известнейшего артиста. Дмитрий подумал о том, как же ему добраться до туалета, но из его штанин снова полилось, как из канализационных труб. От безысходности он расслабился и оставил попытки выглядеть красивым и правильным. Теперь это было тщетным. Он продолжил разговор с пассажирами:

– Что смотрите? Автограф нужен? Давайте мне листок бумаги, я вам оставлю подпись кое-чем. Каллиграфично!

Иосиф встал с кресла, подошёл к Дмитрию, что-то прошептал ему на ухо и вернулся на место. Теперь, после слов старика, на лице Дмитрия изобразился ужас от новой, более серьёзной проблемы.

– Что ты ему сказал? – спросила Мария, когда Иосиф вернулся на место.

Как это ни странно, но Марию одолел интерес. Возможно, из-за скрытой радости за чужой конфуз. Она расцвела. Дмитрий сказал:

– Он отравил меня.

Голоса этой троицы были хорошо поставлены, они были слышны на весь салон; даже шум двигателей их не заглушал.

Иосиф резко встал, бросил на Дмитрия сверкающий взгляд и, никого не стесняясь, сказал сквозь разделительную шторку:

– Щенок. Да как ты смеешь!

– Он сказал, что подсыпал в мой бокал смертельный яд, – громко повторил Дмитрий.

Пассажирам было трудно поверить в реальность происходящего: во-первых, это знаменитости, во-вторых, они ведут себя хуже коров на ферме. Но это даже интереснее. Сплетни и чужие конфузы вызывают у людей любопытства больше, чем скучные новости о чьих-либо успехах.

– Ты, сосунок сорокалетний. Как ты смеешь! Господа, – обратился Иосиф к пассажирам, – я сказал Дмитрию, что он выглядит, как вишенка в фекалиях. Всё. Больше я ему ничего не говорил. Это комплимент. Если бы я сказал, что он как фекалия в вишенках, тогда это было бы другое дело.

Где-то на земле, внизу, есть статуя писающего мальчика; но теперь этот мальчик перестал быть великим – его переплюнул сорокалетний мужчина в самолёте. Мария тоже съёжилась от колющей боли. В её глазах потемнело: теперь они были не цвета жёлтой листвы, но уже карими. Она встала и мелкими шагами направилась в сторону уборной. Мария доковыляла до Дмитрия в своих чёрных брюках, обтягивающих рельефные ноги, точно плёнка на колбасках. Прямо под ней на красном ковре разлилось пятно цвета её глаз. Пассажиры узнали знаменитую актрису и еле сдерживали смех и ликующее удивление. Мария, сгорая от стыда, сумела промямлить:

– Я… обделалась.

– Мы. Мы обделались, – сказал Дмитрий.

– Ты отравил нас? Иосиф, мы будем жить? – Мария словно умоляла о пощаде, как бездомная кошка.

Старик подошёл к актёрам и обратился к пассажирам:

– Господа, они устраивают шоу, понимаете? Пиар-ход. Идиоты. Разве это так делают?

– Мы в дерьме, – сказал Дмитрий. – Я же говорил, что ты старый вонючий ублюдок.

Пассажиры были счастливы: зрелище захватывало дух. Стюардессы не знали, что делать и решили растеряться. С Дмитрием и Марией снова случился физический катарсис: остатки вытекали из брюк на ботинки Дмитрия, а под знаменитой актрисой пятно на ковре растеклось ещё шире. Самые бессовестные, то есть все, аккуратно снимали актёров на телефоны. Дмитрий решил, что стесняться в этой жизни ему больше нечего. И в уборную идти уже нет никакого смысла – он просто расслабился.

Кто-то из пассажиров помог с одеждой. Через полчаса Мария и Дмитрий вышли чистенькими из туалета: Мария была в домашних мужских трико с висячими коленями; Дмитрий обернулся большим полотенцем. Его мохнатые ноги в перфорированных ботинках скромно вышли к людям.

Дмитрий сказал:

– Господа, мы присядем на место. Благодарим вас за внимание.

Они прошлись по ковровой дорожке, отводя взгляды от пятен, зашли за шторку и заняли свои места. Джек затаил дыхание. Пассажиры деликатно сплетничали, и кто-то уже отправил эксклюзивные фото и видео своим друзьям. На борту можно было подключить платный интернет. Теперь эта услуга пользовалась особым спросом. Через несколько часов Дмитрий и Мария снова станут самыми знаменитыми и обсуждаемыми актёрами страны. Никто не предложил им лекарств от несварения. Лишь стюардесса проявила профессионализм, сообразив дать актёрам активированный уголь. Но, подойдя к Дмитрию с этим предложением, она не смогла сдержать истерический смех и вернулась на место. Дмитрий откланялся и зашторил занавеску. В бизнес-классе они были единственными пассажирами. Он спросил Иосифа:

– Надеюсь, это неправда? Ты не отравил нас?

Иосиф промолчал.

– Это правда или ты пошутил? Отвечай, – спросила Мария.

– Да, – ответил Иосиф.

– Что «да»? Сука. Правда? Или пошутил? – сказал Дмитрий.

– Не пошутил, – ответил Иосиф. – Через четыре часа вы сдохнете.

Снова послышалась музыка. Прервав паузу, гармонист снова выдувал губами мелодию, и к нему присоединялись другие выпившие музыканты: когда люди наблюдают чужой конфуз, это часто спасает от скуки. Самолёт пролетал над восточной Азией. Дмитрий не мог трезво оценить ситуацию; Мария была уверена, что Иосиф не травил их. Она восприняла это как злую шутку. Джек сидел у своего иллюминатора, и смыться было некуда. Бизнес-класс оказался экстремальным. Он никогда не слышал о своих знаменитых попутчиках – телевизор сломался в детстве, и дядя принципиально больше никогда не покупал новый.

6

Четвёрка сидела на местах. Теперь на лысине Иосифа нимбом светилось отражение кольцеобразной потолочной лампы. Благодаря этому было немного больше света. Все четверо будто собрались за уютным домашним столом в ожидании рождественской индейки. Дмитрий сказал:

– Что ж. Если нам и вправду осталось всего четыре часа, то можно быть самим собой. Иными словами, можно быть полным дерьмом.

Мария успокоилась и, немного искусственно, с умилением вздохнула. Потом не сдержалась и залилась хохотом, и это длилось несколько минут. Музыка прекратилась. Дмитрий встал, снова раздвинул «занавес», и начался второй акт. Он сказал на весь самолёт:

– Хотите анекдот?

Все зааплодировали ему.

– Я так и знал! Нужно обделаться, чтобы начался новый виток твоей славы.

Дмитрий прогуливался между рядами по запятнанной ковровой дорожке и рассказывал публике историю. Пассажиры снимали его на телефоны. Мария смеялась.

Дмитрий достал из сумки рубашку и подарил её пассажиру в обмен на полотенце, которым он был укрыт.

– Жил на свете самый знаменитый и богатый актёр. Однажды, в день его столетия, журналисты задали ему вопрос: «Что вы хотели бы сделать в последний час своей жизни?» Знаете, что он ответил? Знаете, что он ответил? – повторил он в другую сторону. – Он сказал журналисту, что в свой последний час ему хотелось бы нагадить на всё вокруг и чтобы всё это сняли на кинокамеру.

– Ха! – Иосифу понравилось.

– Ещё он сказал, – страстно продолжил Дмитрий, – что хочет это сделать прямо сейчас, во время своего юбилейного торжества, где собралось множество приглашённых журналистов и знаменитостей. Что вы думаете? Словно молния грянула и разразился гром. Вжух! Из него полилось дерьмо на всё и на всех. На знаменитостей, журналистов, лобстеры, стены, люстры… на чёртову рояль. Он словно тушил дорогостоящий пожар из пламени дешёвого пафоса. И знаете что? Этот старик был так счастлив. Ведь он был честен. Он был настолько честен впервые за сто лет. Музыканты, сыграйте ещё!

Пассажиры восхищённо слушали оратора. Он отчётливо доносил каждое слово своего рассказа до слушателей. Дмитрий был обаятельным и органичным как никогда за всю творческую карьеру. Он наслаждался своим выступлением и, наконец, обрёл собственный неподражаемый стиль. Дмитрий продолжил:

– Итак, этот старик был счастлив от честности. Он лежал в своём дерьме и улыбался от великой радости свободы, как дитя. И через минуту умер. А его улыбка не сходила с лица даже во время похорон. Его забрасывали землёй, а его труп улыбался. Это был самый счастливый труп.

– Ха! – посмеялся Иосиф.

– Однажды мародёры раскопали его старую могилу, и даже тогда его череп весело улыбался.

Пауза. Полная тишина. Иосиф сказал:

– Улыбался. Лежал мёртвый в своём дерьме и улыбался от счастья.

Дмитрий заканчивал свою проповедь:

– И это был самый яркий момент в его жизни. Человек живёт и думает лишь о ерунде. Он шире всего того, о чём может подумать. Он более велик, чем только могут представить самые великие умы! Всё, что занимает человеческие мысли – это ерунда. Знаете, о чём думает сейчас Иосиф? Пассажиры! Вы знаете, о чём думает грешный Иосиф Борисович Шахов? О дерьме он думает. Человек свободен, когда не думает. Понимаете? Вот я сейчас уже ни о чём не думаю и больше ничего не опасаюсь. Я знаю. Я не думаю, но знаю, что я великий артист. Не думайте ни о чём, господа! И желательно – с самого момента вашего зачатия.

Ожидаемый праздный полёт оказался для Джека аномальным, как на истребителе. Ему нравилось всё, что здесь происходит. Мария просто улыбалась от совершеннейшего непонимания, как ей себя вести.

– Знаете что, господа! – продолжал Дмитрий свой бенефис. – Я сейчас сделаю такое, что у вас глаза появятся на ягодицах. Что бы такого сделать? Ага! Я сейчас открою дверь и спрыгну с самолёта. Я, нахрен, спрыгну с самолёта и покину эту жизнь в небе. И навеки останусь великим. Мария, зачем ждать, когда мы сдохнем не по своей воле от ядовитого шампанского? Давай сделаем это сами. Вот это жизнь!

Дмитрий потянул Марию за руку, и сказал:

– Сделаем это вместе, дорогая! Я всегда мечтал быть великим артистом, но что-то мне мешало. Мария, ты меня любишь? Мы можем прославиться на весь свет. Пойдём. Иначе я спрыгну один. Не хочешь? Тогда тем более – зачем мне жить на свете? Я побежал. Стюардесса, боже мой, уйди к чёрту! Дура.

Дмитрий подошёл к эвакуационному выходу, и в салоне начались истерические крики женщин и женственных мужчин. Остальные просто сидели, скрывая эмоции.

– Стоять! – задержал его Иосиф. – Спрыгнув в небо, ты всё равно упадёшь вниз и найдёшь смерть на земле. Слишком прозаично.

Дмитрий задумался.

– Это мысль. Да, для такого, как я – лучше дождаться действия яда и оставить бренное тело на высоте полёта. Вот это мысль!

Он подбежал к стюарду, сообщавшему в микрофон информацию. Дмитрий отобрал трубку и официально объявил на весь самолёт:

– Дорогая Мария, я был облит чёртовым соком. Похоже, скоро нам придётся сдохнуть. Я не сомневаюсь, что это произойдёт. Сейчас я, наверное, скажу ерунду: все эти годы я боялся сделать тебе предложение потому как был уверен, что Иосиф убьёт меня. Двадцать пять лет я боялся его, и у меня не было подходящего момента спросить тебя об этом. Согласна ли ты выйти за меня?

Мария впервые не побоялась выглядеть глупо и смешно.

– Да! – заорала она, изображая раскрепощение и непосредственность.

Мария была счастлива, как девчонка, ибо была уверена, что Иосиф не добавлял в напиток яд. Она засияла и была на седьмом небе от счастья. И – просто в небе. Ей самой было неловко от странных перепадов настроения от стыдливой скованности до лихорадочного веселья.

Самолёт пролетал над рекой Амур, что в переводе с французского означает любовь. Пассажирам неожиданно выпала честь быть приглашёнными на свадьбу знаменитых артистов. Теперь к играющим музыкантам присоединился весь оркестр из тридцати человек.

– Мне ещё никогда так оригинально не делали предложение! – улыбалась Мария.

Иосиф был не рад этим словам. Двадцать лет назад он тоже сделал Марии оригинальное предложение: то было на сцене театра, в присутствии тысячи зрителей. Тогда она согласилась выйти за Иосифа, но их отношения были недолгими.

– Прости меня, Йосечка! – протянула Мария.

– Прощаю, – ответил старик. – И прощаюсь. Но я не Йосечка. Я Йосенька, если быть точным.

Дмитрий и Мария закружились в свадебном танце, как двадцатилетние молодожёны. Они танцевали и пели красиво как никогда в жизни. Даже если Иосиф действительно отравил их, то он воскресил их души: из унылых, вечно депрессивных и искусственных людей Мария и Дмитрий превратились в счастливую пару. Пассажиры, как и прежде, снимали всё на видео.

Внизу от края до края расстилались белые облака, точно перина супружеского ложа. Лучшей и более торжественной свадьбы не вообразить. Иосиф подошёл к актёрам и тихо сказал:

– С праздником, ребята. Должен признаться: я не добавлял яд. Это было слабительное. Много слабительного. И сыворотка правды. Вы извините, если что.

За несколько секунд Дмитрий испытал весь спектр эмоций, какие были у людей со времён Адама. Мария улыбалась. Из счастливого жениха Дмитрий превратился в демона, словно сошёл с ума.

– Сукин сын. Лучше бы это было правдой! – полотенце съезжало с его голого тела. – Я хочу, чтобы тебя ели дьяволы. Нет, лучше пускай ты сам будешь дьяволом, поедающим себя. Какого дурака ты из меня сделал. Ты вонючий старый ублюдок!

Мария испугалась:

– Разве ты не знал, что это была шутка? Я думала, ты подыграл. Наверное, мы отравились в аэропорту.

– Дура, – сказал Дмитрий, – это всё из-за тебя, сука. Если бы не ты, тогда всего этого бы не произошло. Проклятый старик. Я уже не знаю, как мне жить. Всю мою жизнь ты контролируешь меня. Я дышу воздухом, который ты выдыхаешь.

Эти трое были в середине салона. Дмитрий подбежал к своему креслу и поднял со стола пустую бутылку. Он ударил ею об стол, и осколки разлетелись рядом с лицом Джека. Дмитрий, совсем голый, вернулся к Иосифу. В самолёте начались крики. Дмитрий держал горловину разбитой бутылки как нож, угрожая старику.

– Лучше я убью тебя и спасусь от мук. Спасу от этих мук и других людей. А потом и себя убью, чтобы освободиться и не мотать из-за тебя срок.

Джек подошёл сзади и обхватил шею Дмитрия левой рукой, а правой схватил его руку со шпагой из разбитой бутылки. Дмитрий выронил из рук осколок, и тот укатился под ноги пассажиров. Волосы его растрепались, упав на глаза. Седина стала ещё заметнее, и он уже выглядел старше лет на пятнадцать, чем вначале. Джек продолжал крепко держать его сзади. Было неловко прижиматься к голому мужчине. Дмитрий сказал старику:

– Я даже спокойно не могу уединиться со своей женщиной, как будто ты где-то рядом. Какая же ты скотина. Я всегда думал, что однажды ты убьёшь меня и это искупит мои грехи перед тобой. Но то, что ты сделал сейчас, – намного хуже.

– Правильно, – сказал ему Иосиф почти прямо в ухо. – Минуту назад ты был свободным, счастливым и всесильным. Ты был сверхчеловеком. Но сейчас ты превратился в зверя. Я только что убил в тебе сверхчеловека. А это намного серьёзнее, чем просто убить.

Пассажиры волновались и возмущались. Дирижёр остановил музыкантов. Пассажиры не верили, что такой фарс возможен в реальности. Всё перестало выглядеть продуманной пиар-акцией. Вера во что-нибудь святое в сердцах очевидцев угасла.

Шёл пятый час полёта. Белокрылый самолёт буравил ослепительную синеву, оставляя тень на белом пуховом ковре облаков. «Боинг» набрал почти максимальную высоту. Дмитрий почернел от гнева и вырвался из рук Джека. Он бросил Марию на грязный красный ковёр и схватился руками за её горло. Глаза его наполнились кровью. Но тело Дмитрия сразу же охватила судорога, и его затрясло. Он застыл и рухнул безжизненной статуей.

Мария, хрипло дыша, робко спросила:

– Это всё-таки был яд? – Она приподняла голову с пола.

Иосиф поднял Марию на руки, как спящую принцессу, и шепнул ей:

– Я тебя собственными руками создал из кучи гнилого картофеля. Все роли, что я тебе давал, могли стать блестящей визитной карточкой божества. Вместо этого ты стала фуфловой актрисой. Но сегодня я добился от тебя, чего желал. Теперь ты видишь, как ты гениальна. Ты не играла, ты жила. Это был не спектакль. Это был шедевр. Вот чего я добивался от тебя столько лет. Но почему актёры выполняют задачу идеально только под страхом смерти?

– Но я хотела думать, что ты пошутил.

Иосиф что-то ещё шепнул ей на ухо, и после этого Мария больше ничего не могла сказать. Она смотрела на Джека. Парень стоял в одной лишь грязной старой майке, с бледным лицом над окаменевшим Дмитрием. Последний взгляд Марии был направлен именно на Джека, и в этот момент глаза её застыли навсегда. Но не застыло ощущение укола от впившегося в Джека взгляда, словно она оставила в нём чёрный яд змеиного укуса. Он не понимал, что так перемалывало его изнутри, когда она смотрела на него. Иосиф положил её рядом с Дмитрием. Самолёт занял самый верхний эшелон над облаками. Солнце заливалось в иллюминаторы. «Боинг» вскоре начнёт погружаться ко дну, к земле.

Часть 2. У Иосифа есть секрет

1

Самолёт вылетел примерно в полдень. И приземлился в столице тоже в полдень, но через восемь часов. Совершить посадку раньше, несмотря на ситуацию, пилоту не представилась возможность. Пассажиров почти до ночи не выпускали. Кто-то выходил с полицией для дачи показаний. Что касается Иосифа и Джека – к ночи их закрыли в одной камере. Джек таял в поту. Иосиф был сухой и спокойный. Вряд ли сейчас это было уместно, но он давал волю своей растекающейся философии.

– Я обещаю тебе, что к рассвету мы выберемся. Вдохни аромат бетона и железных прутьев. Если они, как струны арфы, звучали бы нотами великих произведений, тогда наказание для заключённых стало бы наслаждением – исцелением духа эстетикой искусства.

Джек ничего не ответил. Блаженный старик. Нашёл время для поэзии. Его витиеватые иносказания были поперёк горла. Песок в глазах, сосёт в желудке, в мягкую бы постель. Но кроме старого замызганного матраса у плачущей серой стены из удобств ничего нет. Ещё раковина и туалет без унитаза. Пахнет вокзалом. Джек стянул кепку с измокших волос, обтёр лицо и высосал соль из губ. Так легче обезболить жажду. Сегодня везде жарко, где ни появись. Здесь тоже. Веерным движением козырька Джек только обжигался. Он смуглый и красный, но в тёмной клетке он чёрен, как раб. Чёрный длинноволосый обросший раб. С большими ушами и носом. Раб собственного страха.

Сидеть и ждать. Делать нечего. И смотреть на старика, если духу хватит посмотреть на него при таком освещении.

Луч лампы пронзал пластиковые стенки бутылки и, как иглой, выжигал бетонный пол. Вода на дне вот-вот закипит. На купольном горлышке и на глянцевой лысине старика мелькали изогнутые отражения решётки. За ней, в коридоре, на облезлой кирпичной стене мигала лампа, выглядывающая из разбитого плафона, и вместе с ней мигало всё остальное.

После приземления Иосиф не сделал ни глотка. Почти все два литра выпил Джек. Он истекает потом; но старик сух, как красная речная долина. Он гордо сидел на матрасе, как на троне. Ему плевать, где сидеть, он везде как король. Джек по характеру нежный человек, но иногда его лучше не злить. Сейчас он хотел разбить лицо этому старику. Что-то заставляло его сохранять видимость вежливости. Но вежливость эта была прозрачнее воды; так и видно было, как в нём кипят чувства и он вот-вот задымится.

– Чего ты какой напряжённый? – спросил Иосиф. – Думаешь про меня всякую ерунду. Будь ты на моём месте, тоже поступил бы так же. Успокойся.

Джек и сам рад бы был успокоиться. Он измождённо осмотрел старика краем глаза. Прямо смотреть на этого убийцу под таким ужасным светом – духу не хватит. Иосиф застыл в злом и извращённом удовлетворении, и глаза его сверкали сабельными лезвиями. Страшный человек. Точно не разберёшь – это его внутреннее состояние, или это свет так играет. Джек насквозь мокрый, опирается спиной на решётку и светится в молниях лампы. Иосиф то исчезал, то появлялся в этих раздражающих мерцаниях. Лучше бы исчез и не появлялся.

Кажется, он приготовился говорить что-то занудное, но, по его мнению, очень интересное и необходимое.

– Представь… – Иосиф прислонился спиной к стене, не пожалев пиджак, и закинул глаза к потолку, расчерченному тенью решётки.

Джек вздохнул в ожидании утомительного нравоучения. Иосиф начал:

– Течёт маленький ручей, и впереди путь для него закрыт. Это увидел пастушок. Он захотел помочь и стал палочкой подкапывать русло. Он царапал твердь земли и вёл ручей к текущей неподалёку речушке. И неблагодарный ручей стал называть себя именем этой речки. А когда он впал в крупную реку, то задумал назвать и её своим именем, чтобы отметиться на картах мира. Пастушок немного подрос. И когда он купался в этой реке, его чуть не затянуло в воронку. За это Господь наказал тот ручей и превратил его в облако тумана. Вот такая история.

Джек спас этому философу жизнь. Дмитрий раскромсал бы его бутылкой. Значит, Иосиф в долгу. Но он говорил с таким наглым видом, будто оказал Джеку услугу – спасти себя. Старик упивался своим красноречием, как наслаждалась бы своей красотой перед зеркалом прекрасная дама. Зеркало для его самолюбования – трепетный страх Джека. Этот моральный садизм был свойствен Иосифу. Он сам не замечал, как поддавался соблазну такого бесчеловечного наслаждения. Будто это и не он вовсе.

Может, лучше было бы остаться на своём островке и не мыслить в мировых масштабах. Но такая перспектива не для Джека. Рука устала отмахиваться от приставучей мухи – жирная, как оса, она лакомилась его потом. Он выпил последний глоток из бутылки и швырнул её в угол. Заняться нечем, можно и поговорить с Иосифом. Это лучше, чем ничего.

– Разрешите сделать вид, что мне это интересно. Вы говорите и правда красиво. Притча, которую вы рассказали – она о том, как Бог отделил этот ручей от остальной воды в реке?

Иосифу вопрос понравился. Он не побрезговал прилечь. Тело устало за день. Надо же, ему хватает наглости чувствовать усталость на фоне произошедшего. Его не разносит в щепки изнутри. Возможно, это шоковое состояние. Если так, то какие моральные муки ждут его после, когда опомнится совесть? О, пламя запоздалой совести в разы горячее обычного костра. Но то, что он сделал, было не сгоряча. Это было продумано заблаговременно. И если бы у него и была совесть, то она уже пробудилась бы. Если нет, значит и сейчас пробуждаться нечему. Иосиф чуть расслабился на матрасе и ответил Джеку, как Бог отделил ручей от остальной воды и превратил его в туман.

– Ты спрашиваешь о ничтожных деталях, – сказал Иосиф. – Не смешивай поэзию и науку.

– А что ещё мне не делать? Я в этой дыре из-за вас, а вы сидите тут и умничаете. Мне было бы стыдно так себя вести.

Кто бы мог заранее представить, что путешествие обернётся такой картиной. С билетом ему повезло, да не довезло. Со слов Иосифа, они летели с какого-то фестиваля из Японии с пересадкой.

Старик ещё в самолёте поведал Джеку долгую, как мексиканский сериал, историю отношений с Марией и видел, как парень нервничает. Но рассказал он лишь общий сюжет. Иначе кто бы его слушал в такой ситуации. Это было, когда лететь оставалось ещё целых полпути. На ковре меж рядами кресел в это время валялись два тела, и на борту продолжались суета и истерики, но Иосиф был спокоен. Впрочем, если бы все вокруг были так же спокойны, он вышел бы из себя.

О себе Джек почти ничего не рассказывал. Иосиф не особенно умел слушать. Задаст вопрос, а сам иногда только краем уха слушает и мечет взглядами куда-то по сторонам.

Джек, хоть ничего и не должен был этому старику, почему-то жаждал его милости и одобрения. Странное желание, незаметно ведущее человека в тартарары без его ведома. Джек спросил, надеясь впечатлить старика:

– Извините за догадливость. Про пастушка и ручей – это вы к чему, вообще? Это вы и Мария?

– Нет. Она теперь облако. Почти.

– Значит, я почти угадал.

– Почти угадал, да, – Иосиф снова принял сидячее положение.

Он играл фазами лица в свете мигающей лампы. Его вид зависел от того, как он повернёт голову – от растущего лица к убывающему. Теперь лампа на время стабилизировалась и перестала мигать.

Иосиф повернул голову так, чтобы хорошо были видны его бюст и полное лицо. Любое, даже самое ничтожное освещение он умел использовать на все сто. Профессионал. Его голова снова заговорила.

– Они ещё живы. В саке, в этот напиток, я добавил кое-что вкусненькое. От этого наступает временная смерть. Вскоре они могли бы очнуться в морге, возродиться, так сказать. Но врачи уже произведут вскрытие до того, как они очнутся. Значит, я никого не убивал.

Фильм ужасов. Старик ликовал, видя реакцию Джека.

Как он любовался собой, когда говорил это! Чтобы похвалиться, иногда стоит пожертвовать какой-то тайной, случайно или умышленно. Какая муха укусила старика, чтобы рассказать такое? Если Джек проболтается полицейским, артисты могут быть спасены. Хоть в такие сказки, вероятно, полиция не поверит, но попытаться рассказать – это лучше, чем ничего. Теперь Джек боялся просто находиться рядом с этим человеком. Тот неподвижно сидел на матрасе и улыбался, как маньяк из триллера. Похоже, старик ещё не понял, что круто проболтался. Джек по-черепашьи втянул шею в плечи и задышал сдержаннее. Естественное право человека – право дышать – Джек ущемлял сам, поднося источнику страха, Иосифу, самого себя в виде жертвы на блюде. Он даже боялся моргнуть. Старик был непонятным и непредсказуемым. Джек боялся его, как барашек – судного дня. Казалось бы – пошли его к чёрту, и все дела. Чего его слушать и вымучивать к нему уважение? Но какая-то тошнотворная робость подавляла Джека. И Джек не мог справиться с этим чувством. Оно ему не нравилось.

2

По коридору, справа, бродил помидорообразный охранник с большими усами. Шаркал ногами без цели, но зато целеустремлённо чавкал. В животе у него урчало. Все звуки подчёркивались эхом.

Иосиф сильно устал физически, но был опьянённым и счастливым от эпически завершённого дела. В его счастье мелькала примесь удовлетворённой мести. Доволен как чёрт, будто прошёл Сахару и весь такой счастливый, полный жизненной силы, сидит и улыбается. Он по-прежнему оставался сухим. Немного заострённые уши и вытянутые затылок с подбородком. Демону не хватало рогов. Плутоватые глаза рентгеном сканировали Джека. Иосиф не сразу понял, что проболтался. Неуёмная страсть к самохвальству подвела его. Теперь Джек может спасти артистов, если охранник переварит сложность этой мысли.

Молчание. Джек что-то думает и смотрит по сторонам через решётку. Дыхание гуляет по стенам. Даже мысли эхом отражаются от них – они увеличивают их громкость и делают более явными. До Иосифа дошло, что он проговорился. И на секунду в его груди шевельнулся осколок досады.

Он растворил горечь досады несколькими нервными глотками воздуха. Потом кое-что понял. Гениальный человек гениален во всём. Иосифа озарило, что ему на руку то, что он рассказал об этом Джеку. Это боги поведали его ртом свою тайну. В этом пик эстетики, и это просто шедевр. Есть возможность поиздеваться над парнем и испытать его. Вряд ли он осмелится рассказать. Да и кто ему поверит? А если он не расскажет, что вероятнее всего, тогда станет соучастником убийства из-за бездействия. Каково будет совести Джека после такой безучастности. Иосиф обожал такие моменты – наблюдать, как люди выбирают между честью и трусостью. Для него это просто деликатес. Как же радовался Иосиф этой ниспосланной свыше болтливости!

Свет, снова замигав, захлестал по глазам. Больно смотреть такими глазами. Два идиота за решёткой. Один – социопат, другой – поддаётся и становится его жертвой, кормом для машины социопатии. Джек решил позвать полицейского.

Иосиф заподозрил:

– Ты думаешь, что их нужно спасти. Хочешь позвать охранника и всё ему рассказать?

– Я такого не говорил.

– Но подумал?

– А кто бы не подумал? – Джек с надеждой посмотрел туда, откуда доносились звуки шагов охранника. Он колебался. С этим стариком игры плохи: его месть незаметная, но меткая.

– Ты сейчас же передумаешь делать это, – Иосиф встал с пятна на матрасе и приблизился к Джеку. Он неторопливо притянул его за уши, и они коснулись лбами.

– Если ты хоть пикнешь, я сделаю так, что виновным в попытке отравления признают тебя, а после этого тебя запрут в дурдоме и высосут весь твой мозг. Понял? Я не шучу.

Такое не входило в планы Джека.

Иосиф отпустил парня и похлопал по плечу. Но во взгляде его было беспокойство.

Джек сам – тот ещё зверюга. Чего стоит только его внешний вид. Такого увидишь на улице – и язык не повернётся заговорить с ним. Но внутри он просто душка, напуганный ребёнок. Джек был в желтоватой, как обожжённая бумага, майке с разводами от пота, в тёмных неубиваемых джинсах и старой кепке. Куртка висела на прутьях решётки. Старик иронично оценил его вкус.

– Кстати, у тебя крутая бейсболка. Такие уже лет двадцать не выпускают. И что же на ней написано? «У.С.А. Калифорния». Ну как, тяжела дорога в Калифорнию? – сказал он нараспев.

Иосиф усмехнулся как-то горько и по-дьявольски. Смех был наглым, но он ничуть не смущался. Когда старик смеялся, его белые зубы сверкали, особенно клыки; жемчужные белки глаз отливались пьяным гранатом. Джек не подозревал, что в поисках лучшей жизни ему придётся оказаться с сатаной в одной клетке. Лев съедает сразу; сатана делает так, что жертва поедает себя сама так долго, пока не источит об себя зубы.

Джек спас жизнь этому убийце. Нельзя ли назвать это двойным преступлением?

Есть магнетизм и в физическом мире, и в мире характеров. Духовная химия. С каждым часом личность Иосифа неуклонно становилась всё более симпатичной Джеку, несмотря на то, что старик на самом деле ужасен. И он боялся этой необъяснимой и нарастающей привязанности. Ненавидел его, но тянулся к силе его личности. И сам себе не мог объяснить этого. Уверенность и воля старика подкупали Джека. Эти два качества покрывали недостатки Иосифа. Или это просто страх Джека так водил его за нос.

Джек спросил:

– Как вы поняли, что я собираюсь в Калифорнию?

– Я просто прочитал надпись на бейсболке и пошутил. А что, ты собрался в Америку?

Джек не задумываясь кивнул головой и пожалел, что теперь сам проболтался. Перевести это в шутку он не сообразил. Что тут сообразишь в такой жаре и на голодный желудок. Этому старику невозможно соврать: взгляд Иосифа прожигал парня, как муравья через лупу.

Шаги охранника приблизились. Они звучали, как аритмичный стук коридорного сердца. Джек процедил взгляд через решётку. Иосиф занервничал, но не подал виду. Ещё не хватало, чтобы этот сосунок сломал его планы с отравлением. Подумать только, они вернутся с того света и придут спрашивать с Иосифа.

Не было времени ждать. Он видел, что Джек в нерешительности и может проболтаться охраннику. Так оно и было. Парень колебался между двумя решениями: если сдать Иосифа, старик может отомстить; если промолчать, будет не по совести. Быть запертым в дурдоме и безгрешным или на свободе, но сильно грешным? Лучше – безгрешным и на свободе; но пока так не получается.

Иосиф мог бы сказать Джеку, что это была шутка, но это казалось ему безвкусным. Вместо этого он быстро и чётко сказал:

– Слушай. Если ты не скажешь никому, что они ещё живы, тогда у тебя будет всё. Квартира, деньги, работа мечты. Через месяц-полтора. Обещаю. А если расскажешь, тогда ты труп.

Джек похолодел.

– Не понял, – он грыз ногтями чешуйки ржавчины на решётке, – тогда почему вы рассказали мне всё это?

Охранник ничего не слышал и пока ходил в стороне. Иосиф слегка волновался.

– Потому что я люблю поиздеваться над чувствами. И люблю наказывать людей их самонаказанием. Так тебе понятно?

– Что за чушь. Вы рассказали мне тайну и покупаете у меня молчание только для удовольствия? Да вы же врёте. Такого не бывает.

– Не думай об этом. Рассказал – значит, так надо. Я знаю, что делаю. Да, они ещё живы. Ну, что скажешь?

Иосиф испытывал парня. О, он любит такие опыты!

Если Джек согласится – а куда он денется! – тогда грех отравления разделится как бы пополам. И в аду придётся гореть не вечность, а всего лишь половину вечности. Красота!

Череп Джека не выдерживал такого давления. Корысть тяжёлой каменной плитой давила на здравомыслие. Возможность обогащения за счёт лёгкого грешка бездействия. Ради предложенных богатств и из-за страха за собственную шкуру он готов расплатиться чужими жизнями. Но у него есть возможность позвать полицейских и сдать этого старика, если они поверят. И если, конечно, правда то, что Иосиф рассказал. Джек может их спасти или стать их вторым убийцей, если уступит старику. Не похоже, что Иосиф обманул. И даже если бы он всё это придумал, то и в этом случае Джеку было бы неприятно осознавать, что согласился с ним. Ведь Джек не знает точно, обманули его или нет. Это было бы таким же грехом, пусть даже только потенциальным.

– Да чего тут думать. Кто они тебе, эти две твари? – Иосиф говорил быстро. – Если бы не я, они давно бы уже спились. Я им продлил жизнь. Вытащил из грязи. Клянусь честью, что если я тебя обманываю, то перестану себя уважать. А в мире нет ничего такого, что стоило бы мне самоуважения.

Убедительнее не скажешь. Джек метался между двумя огнями – попытаться их спасти, или получить деньги и спастись самому. С одной стороны – это не его проблемы, и если бы он не летел с ними, то ничего бы не знал и не смог бы ничего изменить. Тогда какая разница?

Джек прихлопнул жирную муху на шее. Шаги в коридоре приближались и отдалялись. Как маятник. Но с каждым разом шарканья были всё ближе. Иосиф волновался, что охранник подойдёт и в это время Джек проболтается.

– Я думаю, что согласен, – сказал Джек. – Но я не понимаю, как можно вам верить? Странно, что вы мне это рассказали. Если вы меня обманываете, то я чувствую себя худшим из идиотов.

– Можешь чувствовать себя даже лучшим из них. Но я тебя не обманываю. Или ты меня считаешь идиотом?

Джек отрицательно помотал головой, скрыв мысль, что Иосиф может только выглядеть разумным человеком. Лучшие из социопатов очень убедительны и интеллигентны. Если бы сатана принял человеческий вид, то стал бы примером для подражания, допустим, главным священником или врачом, чтобы вызвать доверие. Старик говорил отчётливо, ясно и выглядел собранно. Он не терялся, не суетился, и это признак хорошего самообладания. Но что за игру он ведёт и что скрывает? Более непонятной ситуации не придумаешь. Глаза Джека лихорадочно бегали: можно сорвать джек-пот; но пока он был всего лишь потным Джеком.

Охранник ходил снова где-то в стороне, без точного направления, как корова в загоне. То шаркал, то шагал отчётливо. Чавканье не прекращалось.

Иосиф скрывал что-то более глобальное. Так казалось Джеку. Не может ведь такой взрослый и умный человек так глупо и по-детски себя вести.

– Скоро ты узнаешь многое, – Иосиф сменил тему разговора. – Ты точно не иностранец?

– Нет, – сказал Джек. – Я абсолютно русский.

– Абсолютно русских не бывает. Само слово «русский» не абсолютно. Откуда у тебя такое имя?

– Из прошлого.

Иосиф поперхнулся пустотой.

– А когда в последний раз ты видел своих родителей?

– Никогда, – ответил Джек.

Часть 3. Кофейное недоразумение

1

Раннее утро. Солнце затопило полмира. Свет разлился на всю Азию и половину Европы – в небе ни тучки. Земля не помнит такой погоды со времён отделения Америки от Афроевразии.

Утром Иосифа и Джека освободили до суда благодаря влиятельным связям первого. Его ближайшие друзья – министр культуры и замминистра обороны. Второй был обязан ему жизнью. Служебный серенький автомобиль привёз их в одну из квартир Иосифа – о ней знает пара-тройка человек. Иосиф там бывал раз в год, чтобы уединиться и заняться какой-нибудь ерундой. Например, сложить ноги на перила открытого балкона и, посасывая пиво, любоваться самолётами – гигантскими мифическими перелётными птицами. Рядом аэропорт. Квартирка куплена двадцать шесть лет назад, в 1993-м, и здесь они жили с Марией. Соседи давно сменились, да и те уже не помнят, что здесь когда-то жила эта причудливая парочка. В те времена они были не такими известными.

Сегодня утром журналисты ждали Иосифа у высокой лестницы, она втекала в пасть громадного здания полиции, стелой втыкавшегося в небо. В непогоду верхний этаж небоскрёба скрывался в туманах. В ясные дни он сверкал так, что его было не разглядеть. Сегодня ясно. Ясно в небе, но не в голове. Серо-мраморный пафос этого сооружения вселял мысль, что там, наверху, находится сама небесная канцелярия. Платформа над лестницей перед входом напоминала эшафот – да покатятся головы осуждённых по ступеням – к ногам разъярённых зрителей! Но это не какая-нибудь Майя, или что-то такое. Это наискучнейшая бытовая современность – ещё не заваленная страницами истории и не воспетая искусством. Быть может, когда-нибудь и эта бесцветная мраморная современность, пронзив многовековую линзу времени, обретёт краски и эстетические формы. И оставит фильтр истории лишь прекрасные воспоминания и романтику, отсеяв ужасы и бытовуху.

Иосиф хвалился способностью ловко избегать журналистов, если оно надо. Он приукрашивал, но слова его не были лишены смысла: «Чтобы остаться незаметным – будь очевидным, как воздух». И правда. Говоря широко, самое очевидное для человека превращается в фантастику; но самые странные вещи становятся затвердевшей истиной. Именно это он имел ввиду.

Журналисты, как на каком-нибудь кинофестивале, распределились по бокам лестницы. Прошла информация, что Иосифа с Джеком должны отправить в здание суда. Обычно так и делается, это логично. Но какая логика может быть там, где появляются Джек или Иосиф? Ведь они как кислота, что расщепляет форму и обращает всё вокруг в метафизику.

Подозреваемых вывели через запасной выход, кроме одинокой кошки там никого не было. Журналисты поскучали и через пару часов разошлись. Что ж, некоторые встретятся с «героями» в зале суда, сверкающем гневными молниями фотовспышек.

Суд ожидался через день. А пока они с Джеком проводили время в квартирке Иосифа на самом верхнем этаже. Из подъезда был выход на крышу – там лучшее место для любования самолётами.

Иосиф достал театральный журнал со своим портретом на обложке и положил на середину стола, чтобы Джек его полистал. В журнале были опубликованы некоторые ключевые факты его биографии. Пока Иосиф был в ванной, Джек сонными глазами читал статью. Он и сам был бы счастлив поплескаться в горячей воде. Из всех ванн он принимал в жизни только солнечную. Сюрреализма в бардаке его лохматых мыслей от чтения только прибавилось.

«Иосиф Шахов раньше был военным, служил в Афганистане. В то время он ещё и не думал о творчестве. Во время боевых действий, рискуя жизнью, И. Шахов спас жизнь лейтенанту Фёдорову – нынешнему замминистра обороны. Шахов вытащил его из плена. Вся его жизнь – калейдоскоп античных мифов. Впрочем, как выражается сам г-н Шахов, не должен же человек уступать каким-то там мифическим титанам, которых сам же и выдумал.

В 1986-м Иосифа Борисовича Шахова госпитализировали из-за многочисленных ранений. Ему было тридцать два, и он был практически инвалидом. Но такие люди не сдаются. Большому кораблю – великое плавание. После войны он приложил титанические усилия, чтобы излечиться: твёрдое решение – несмотря ни на что – восстановить здоровье! Не оставаться «безобразной больной тушей. Миру нужны здоровые и процветающие!».

Как мумия, замотанный в гипс, он восстанавливался целый год. Части тела освобождались от гипсовой скорлупы одна за другой. Смирительная рубашка – праздник в сравнении с гипсом. По мере того, как срастались кости, И. Шахов усердно восстанавливал движения конечностей и спины. От кончиков пальцев к туловищу, от макушки к ногам. Было больно, но что поделаешь. Сорвать розу – ранить шипами руку. Он тщательно искал способы полного восстановления – и физического, и, впоследствии, духовного. Потому что тело полностью восстанавливается только после «ремонта» психосоматических проблем – а это связано с духом. Такие вот познания у этого необычного человека. Так называемое занудство И. Шахова очень и очень небессмысленно. Он копал глубже, в самый корень. Психосоматических «наград» у него прибавилось немало после полученных ранений. Он изучил всевозможные духовные практики и выбрал наиболее подходящую.

Кости срослись, но полное духовное восстановление Иосифа проходило за полмира отсюда – в Японии – в духовной школе под названием «Фиолетовые скалы». Усердный поиск и к Марсу приведёт.

Такое сказочное название – «Фиолетовые скалы» – предполагает нечто гуманное. Но сказочного там ничего не было. Условия жёсткие и суровые. Это психологический ад. «Победив ад в душе, постигнешь вечную духовную свободу; хочешь выйти из ада – пройди ЧЕРЕЗ него». Такова философия «Фиолетовых скал».

В Японии, в этой духовной школе, И. Шахов работал с психосоматикой – техникой перепроживания, он вырвал с корнями последствия боевых травм. Когда ему было тридцать четыре, наш герой был уже здоровее семерых. То есть, он не только восстановился, а превзошёл себя прежнего. Нет худа без добра. Тогда он всерьёз задумался о потенциале человека. Благодаря природной стойкости и силе духа Иосиф преодолел капризы и трудности излечения. Он достиг ещё большей внутренней силы».

2

Джека отвлекало манящее журчание воды. Иосиф уже полчаса возился в ванной. Как же Джеку хотелось помыться! Он повесил куртку на стул и размышлял.

В журнале написано красиво. Пусть даже всё дословно там правда, но есть одно «но». Иосиф восстановил внутреннюю мощь, но, может, в нём забыли воспитать любовь ко всему живому? Мощь созидательна в добрых побуждениях; а иначе – как карта ляжет. Если бы дьявол был скромным и убогим попрошайкой, он не смог бы творить зло. Но как только его мощь восстанавливается и возвращается уверенность в своих силах – тогда он злодействует в мировых масштабах. Только в рамках морали мощь духа приведёт мир к процветанию. Без этого – сила созидания часто оборачивается разрушением.

Не то чтобы от Иосифа стало исходить одно лишь зло, но его определение себя как «право имеющего» значительно вышло за рамки добра. В нём развилось презрение к «слабакам». Джек поразмышлял так, лёг на диван и продолжил чтение.

«И. Шахов жадно интересовался совершенствованием духа. Это объяснимо. Если человек нашёл в земле золотую монету и закрыл ею свои долги, значит имеет смысл раскопать в том же месте ещё больше сокровищ, чтобы и разбогатеть. Так и здесь – с помощью духовной практики он восстановил своё прежнее здоровье и даже более того – стал сильнее себя прежнего; значит, теми же методами он способен добиться гораздо большего – обрести мощь сверхчеловека, а дальше – будет видно. Но «Фиолетовые скалы» большего дать ему не могли. Он прилюдно оскорбил мастера за трапезой, и его вышвырнули вон. В этом Иосиф увидел слабость системы этой духовной школы, обосновывая это тем, что сильные не оскорбляются.

Он искал другие способы самосовершенствования и просветления. В философиях суфизма, буддизма, индуизма он нашёл противоречия. Там было невозможно отыскать первоисточник – то, что изначально имели ввиду основатели этих учений. Трактовки последователей разнились. Отчаявшись в поисках, он пришёл к выводу, что ему следует учить других тому, чему уже научился сам».

Джек засыпал, но оставалось прочитать совсем немного.

«Через искусство Иосиф твёрдо намеревался донести до людей великие истины. Во-первых, если сила личности артиста впечатляет, то и зритель последует этому примеру и займётся самосовершенствованием. Бесполезно просто так сидеть в зале и испытывать катарсисы, – считает Шахов. – Так проблемы не решаются. Во-вторых, некоторые смыслы можно доносить через решение спектаклей. Второе для него менее важно, но тоже имело ценность. Режиссёрский успех приходил стремительно. Он создал своё учение в рамках актёрских тренингов. Опыты проводил разные. Кто-то не выдерживал. Всё это Иосифу нужно было для того, чтобы в его труппе были только закалённое личности, которые и в жизни подавали бы людям прекрасный пример силы духа и жизненной энергии. Так, в ходе странных и тяжёлых упражнений происходил отсев. Оставались не только самые талантливые, но и сильные духом артисты. По правде говоря, ни в одном из них Иосиф в результате не увидел своего последователя – того, кто так же глубоко занимался бы духовными поисками. В этих поисках надо идти до конца, ведь яму может засыпать, а если успеть пронзить планету насквозь, соединив полюса, то это будет навсегда. Так и с духовным освобождением: полдела – оно имеет лишь временный эффект. В этот момент он призадумался о пользе проделанной работы: если начинать делать что-то без продолжения, тогда какой толк? Всех в основном интересовала карьера, а не поиски высших смыслов. Но ему ничего не оставалось, кроме как не сдаваться и продолжать работу в надежде, что посредством возрождения своей природной духовной силы актёр приблизится к мощи полубога. Таковым себя без стеснения считает И. Шахов.

Одна из базовых задач его актёрского обучения – научиться не падать духом. Так он хочет положительно повлиять на мир – создать труппу титанов и гастролировать, даря красоту и вдохновение людским сердцам. Возрождать и вдохновлять. Разве это не достойная цель!»

История впечатлила Джека, несмотря на жуткую сонливость. Он засыпал на диване под звуки журчащей воды в ванной. Правда Джеку было не понятно, как он работал с артистами, если Мария и Дмитрий вовсе не были внушительным примером для подражания. Они были, скорее, какими-то неприятными людьми. Возможно, он просто ждал момента для мести и поэтому не увольнял их. Пытаться разобраться в логике мыслей Иосифа – всё равно, что распутывать хромосому.

3

В комнате бардак. Нестиранные вещи раскиданы по белому ковру у окна. Будто бельё с верёвки разбросало по снегу. Там же рассыпалась земля – опрокинутый горшок лежит на подоконнике уже который год. В скале из окаменелой земли, в горшке, торчал задеревенелый стебель. Оно и видно, что Иосиф здесь бывает редко.

Джек заснул крепко, как медведь. Иосиф вернулся из ванной. Разгорячённый, свежий, чистый, голый – лишь укрытый полотенцем. Кожа упругая и ровная. Поджарый. Он полез за старой банкой африканского кофе в верхний шкаф. Так хотелось похвастаться перед Джеком своим кофе. Банку он поставил на стол, в самом освещённом месте под пурпурным абажуром. Проснётся – увидит.

Журнал лежал рядом с диваном на паркете. Джек расстелился, как кит, по дивану цвета синего моря, с множеством утопленных в обивку пуговиц. Он был голым по пояс, весьма крепкого телосложения, волосатым, как снежный человек, с отчётливым бубновым родимым пятном в верхней части груди. Джеку даже не хватило всей длины дивана – настолько он был высоким. Он отдыхал как после долгого боя. Или просто как ленивый детина на печке. Он стекал с дивана, и его огромная богатырская рука грохнулась на пол. Но он спал дальше. Бедняга Иосиф слегка испугался. От падения руки великана тряхнуло стену – с матовых обоев в цветочек сорвался семейный портрет Иосифа и Марии и с треском упал на плинтус. Давно Иосиф хотел выбросить портрет, но рука не поворачивалась. У Джека – повернулась.

«Развалился на весь диван», – подумал Иосиф. Это был его любимый диван, и ему тоже очень хотелось отдохнуть. Можно его и разложить, но он по-отцовски смотрел на Джека, не желая его будить. Но обиду всё равно затаил. Раздражённость от недосыпа. В квартире можно было лечь только в ванной или на пол. Поэтому Иосиф принципиально сидел на стуле, чтобы Джек почувствовал себя виноватым, когда проснётся. Но тот почему-то не просыпался. Воняло от него, как от собаки.

Прошлой ночью, ещё в полиции, после разговора с Иосифом Джека вызвали на допрос. Это был сильный стресс для парня. Следователь вёл себя тактично, но для Джека даже этот допрос был испытанием. Он не сдал Иосифа. Осознание собственной трусости и беспомощности, даже при таком мягком допросе, сильно расстроило Джека. Он никогда не думал, что настолько податлив в стрессовой ситуации. Худой следователь подсознательно страшился Джека: такая силища в его плечах и воля в глазах. А сам Джек не подозревал, что другие о нём лучшего мнения, чем он сам.

У Иосифа насчёт приближающегося суда волнения не было. Он был уверен в успешном исходе. После пары минут абсолютного безделья он включил старые видеозаписи спектаклей с участием Марии. В порванной коробке были сложены кассеты. Эти спектакли привозили в Германию, Японию, Канаду и в другие заграницы. Особенно внимательно погружался Иосиф в один из первых своих спектаклей, с Марией и Дмитрием в заглавных ролях. Это постановка «Самоубийство влюблённых на острове небесных сетей» по одноимённой пьесе. Режиссёр, Иосиф, всегда считал, что исполнители главных ролей недостаточно убедительны в сценах: «что-то не то». Уже тысячный раз за прошедшие годы он пересматривал эту плёнку и всё не мог успокоиться – артисты играли очень хорошо, если анализировать видимый профессионализм, но ему что-то не нравилось. Какая-то фальшь в их игре – Иосиф очень чуток к таким вещам. Он был убеждён, что не доработал идею спектакля, что не хватило финального аккорда, триумфальной развязки. Даже после премьеры он метался в постоянных поисках финала для главного спектакля своей жизни. Иосиф помешался на этом. Пока Джек спал, Иосиф пересмотрел запись и помолодел почти вполовину – точно вернулся в 1993-й. Вернёмся на время и мы вместе с ним.

4

Двадцать шесть лет назад Иосиф позвал жену в эту же комнату. Она вышла к нему из ванной, вытирая волосы.

Это был привлекательный молодой мужчина, похожий на Микки Рурка или Брюса Уиллиса, с такой же улыбкой, и очень перспективный режиссёр. Ему было тогда тридцать девять. В шкафу – почти свеженький диплом о режиссёрском образовании. Его дебютный спектакль был номинирован на главную театральную премию. Собственно, немногим позже он её и получил.

1993 год. Эту же запись Иосиф смотрел двадцать шесть лет назад. И Дмитрий, и Мария ещё недавно получили театральное образование. Они не были знакомы. После дипломных показов спектаклей никто из режиссёров ими не заинтересовался. Только Иосиф Шахов положил на них глаз. Мария стояла у выхода из ванной и поглядывала на Иосифа – он взором сверлил телевизор. Белый ковёр был тем же, в том же месте. На восточном подоконнике в том же горшке красовалась орхидея – дневной свет просвечивал сквозь лепестки, и её лиловые веснушки вырисовывались от этого отчётливее.

– Что, дорогой? – Мария стояла голая, с белым мороженным из полотенца на голове.

– Твой шампунь, – сказал Иосиф. – Чем он пахнет?

– А, это аромат ямайской арабики, – похвалилась Мария.

– Ямайской арабики? – Иосиф раздавил кнопку паузы, как жука.

– Ну да.

– А что не так с обычным кофе? – оскорбился Иосиф.

– Что?

– Я говорю: чем отличается аромат ямайской арабики от нормального обычного кофе?

– Необычностью, наверное.

– «Наверное» – лишнее слово в любом языке. Почему твой шампунь пахнет лучше, чем кофе, который я приготовил? Тащи сюда свой проклятый шампунь.

Мария привыкла к его экзотическим выходкам и уже не удивлялась странностям мужа: проще было согласиться, чем спорить. Иосиф вылил свой кофе в горшок.

– Вот, – Мария принесла шампунь.

Иосиф будто спятил. Он выхватил тюбик из её рук и выдавил немного шампуня в чашку. Из вазы с подсохшими цветами он налил воду и стеблем перемешал шампунь.

– Сколько раз я тебе говорил, что так играть нельзя. Ты посмотри на это, – Иосиф тыкал пальцем в экран. – Какой смысл заниматься профессией, если всё делать формально?

– Формально? Спасибо. Для чего мне такое везение, если я не могу насладиться работой? Тебе всегда всё не нравится. Я не имею права ошибиться? Вообще, кто знает, ошибка это или нет? Мне нравится, как я работаю.

– Мне не нравится, – сказал Иосиф. – Я режиссёр, и я решаю, что хорошо, а что нет.

Иосиф протянул Марии чашку с разбавленным шампунем:

– Пей.

Мария поняла: отказаться не получится. Слишком силён его характер, и слишком слаб характер у неё, что создаёт ещё большее расстояние между ними.

Иосиф был безумцем. Какие только эксперименты он не проводил с актёрами. И чем дальше, тем больше. «На сцене нужно быть легко воспламеняемым. Мокрые дрова или старый пепел должны покинуть сцену. Не важен возраст, важна воспламеняемость. Гореть, но не сгорать»! – повторял он периодически, будто забывал, что все уже знают это наизусть. Кратко рассказать о его экспериментах – всё равно, что знать во всей Франции только Эйфелеву башню. Поэтому посвятим Иосифу дополнительный безумный абзац. А Мария пока познаёт послевкусие шампуня.

Иосиф даже иногда договаривался с руководством зоопарка о возможности закрыть актёра на неделю в свободной клетке. И если актёр не подписывал договор о согласии, он прекращал с ним работу, кем бы тот ни был. Иосифу были нужны артисты-звери, готовые преодолевать трудности ради великих спектаклей и эталонных работ. Опыты над актёрами он проводил разные. Также он устраивал похороны актёров, закапывая их заживо в гробу на несколько минут. Так наставник воспитывал самообладание. Перформанс изжил себя, но тогда это было новаторством. «Искусство как метод воспитания человечества, метод донесения великих истин. И эти истины должны доноситься из уст тех, кто их постиг».

Его обвиняли в жестоком обращении. Такими экспериментами можно навредить психике, но это делалось с письменного согласия обучаемых – они знали, на что идут.

Иосиф считал, что таким жёстким методом можно освободить артиста от его страхов, всяких зажимов и раскрыть его природные эмоции, чувства высоких вибраций, ведь на сцене должен быть сверхчеловек, а не тряпка. Бывали случаи, когда артист не выдерживал подобных испытаний, и после этого ему требовалась помощь психолога. Но Иосиф не собирался никого жалеть. Ведь на спектакли приходят тысячи зрителей, и они должны видеть на сцене сильных людей. Миссию выполнять – это вам не звёзды считать.

Кофейный шампунь забурлил внутри Марии. Она стояла перед телевизором. Видео замерло на паузе. Иосиф поставил пластинку Моцарта с «Маленькой ночной серенадой». Это первое, что попалось под руку. Он вытянул из шкафа пятиметровую цепь (откуда она там взялась, знает один лишь чёрт), закрепил её на шее обнажённой Марии и попросил её встать на четвереньки. Затем сорвал полотенце с её головы.

– Теперь повторяй текст. Громко. Повторяй, пока не испытаешь экстаз, который мне нужен на сцене.

Он таскал Марию по всей комнате, как рабыню. Это выглядело очень странно. И это сложно объяснить – как человек чести, отважившийся спасти жизнь командиру, может вытворять такое? В нём смешались два совершенно несочетающихся характера. Мария проговаривала текст, и он удавался то хорошо, то механически.

– Пропускай текст через себя, как грозовую молнию!

Из её рта сочилась пена от кофейного шампуня. Иосиф продолжал таскать жену по комнате. Было удивительно – как она согласилась на такое уничижительное обращение. Наконец, Мария произнесла весь текст именно так, как того хотел Иосиф. Они, оба голые, вместе упали на синий диван. На губах Марии засыхала пена. Он всё ещё держал её на поводке, гремя цепью.

– Было хорошо, – сказал Иосиф. – Закрепи это состояние в сцене с Дмитрием.

Глаза Марии были опустошёнными.

– Я так больше не могу, я, как выпотрошенная рыба.

– Слушай. Искусство даёт человеку возможность стать выше своего сознания, быть над интеллектом в момент вдохновения.

– Но вдохновение временно. Зачем так мучиться?

Иосиф возбуждённо посмотрел на Марию:

– Я всё сказал. И запомни. Никто не смеет даже намекать, что у меня плохой кофе.

Поцеловались. Музыка на пластинке остановилась. Во время соития Мария случайно надавила коленом на пульт. Видео спектакля продолжилось, громкость усилилась. Когда на полной громкости в одной из сцен Дмитрий говорил ей слова любви, Мария испытала кульминацию. Иосиф это заметил.

Запись кончилась. Иосиф вернулся в настоящее время и постарел на четверть века. Кофемашина просигналила о готовности напитка. Джек проснулся на три секунды, почувствовал запах кисловатого кофе и сказал:

– Не пойму, чем пахнет. Что-то кислое. Или хороший бензин, или плохой кофе.

Часть 4. Первый круг разума

1

Приливы и отливы терзаний совести. Чувство вины перед актёрами то отпускало Джека, то овладевало им снова. Это изматывало. Их уже нет в живых, но угрызения остались. Самобичевание – приговор, где и судья, и подсудимый – один и тот же человек.

В памяти Джека застыл взгляд актрисы в самолёте; этот взгляд, как невыводимое пятно на душе, свет на непроявленной киноплёнке. Джек – последнее, что Мария видела в жизни. От воспоминания, как она под конец ужалила его ядовитым взглядом, до сих пор ощущалась какая-то горечь в области пищевода.

На чьей совести тяжесть этого греха – Иосиф виноват или Джек? Или же врачи, производившие вскрытие, пусть и по незнанию? Чего тут мудрить. Преступление серьёзное. И даже если разделить вину поровну, вес ощутимо не уменьшится: какая разница, придавит тонна или тысяча тонн? – и то, и другое не оставит шанса. Груз грехопадения одного человека, даже разделённый на всё человечество – неподъёмная ноша для каждого.

Что касается суда, то, как следовало ожидать, была установлена невиновность Джека. В деле он посторонний. Естественно, большинство обвиняло Иосифа. Но как это доказать, если в крови актёров не обнаружено никакого яда? Ведь экспертиза была неподдельной. Тогда как объяснить феномен одновременного ухода Марии и Дмитрия? Любому понятно, что это не случайно. Но Иосиф Борисович Шахов – очень непростая птица. Среди его друзей достаточно влиятельных особ. Он даже ужинал с президентом. И юридически он чист. Иосиф умыл свои руки, испачкав руки десятерым – он окунул в грех ещё нескольких своих покровителей. А что он подсыпал в бокалы, если и правда это сделал – навсегда останется тайной.

Для смягчения общественного недовольства рассматривался вариант домашнего ареста; но так не бывает – он либо виновен, либо нет. Поэтому, хоть и с некоторой натугой, Иосифу разрешили вернуться к прежней жизни – руководить театром и работать над своими спектаклями. А что ещё с ним делать? «Режиссёр убивает бездарных артистов», «Суд великого режиссёра», «Самоубийство влюблённых» – много было статей в различных изданиях – на бумаге и в интернете.

Постепенно и это событие забылось на фоне других новостей.

Стемнело. После похорон Иосиф окольными путями добрался до квартиры возле аэропорта. Пока не утрясутся дела, с его разрешения там жил Джек. Глаза старика сверкали волчьим негодованием. Мешки под глазами, угрюмое лицо, переходящее в лысину. Он иногда останавливал взгляд на каком-нибудь предмете и, задумавшись, смотрел на него целую минуту.

Какие-то бабочки, вроде мотыльков, облепили часть потемневшего окна цвета карамельного сахара.

Джек лежал на диване, думал про Голливуд и, с долей иронии, о спасении человечества, про которое ему всерьёз говорил в снах старый американец. Иосиф очнулся от прежних мыслей, отвёл взгляд от холодного радиатора под подоконником, – в нём было всего восемь отсеков, но он считал так долго, будто их бесконечность, – и сказал:

– Ты молодец, что дождался и не ушёл. Уважаю бесстрашие. Если, конечно, ты не от страха остался.

Джек одарил Иосифа взглядом – он долго и лениво поворачивал к нему по царской синей подушке дивана волосатую голову. На днях он записался в американское посольство и сегодня днём посетил его. Там Джек объяснил сидящему за окошком консулу истинную причину своего желания посетить Калифорнию (про спасение мира, и старого американца во сне). Чего врать? Такая крутая история. Но визу ему почему-то не дали. Когда человек полностью честен, его часто принимают за невменяемого. Из-за отказа он чуть не поскандалил с консулом – сидит, понимаешь, в окне с каким-то неизменным роботоподобным лицом и решает, дать или нет визу. Джек обозвал этого парня и постучал по своей голове пальцем, намекая консулу на его тупость. После этого не исключено, что Джек запомнился и консул сделал пометку о нём в базе данных. И шиш его там ждёт, а не виза. Хотя, если попадётся в окошке сотрудник, не лишённый романтизма и если идея Джека ему придётся по душе, то нога Джека всё-таки сможет ступить на американскую землю.

Иосиф говорил, чтобы слегка выпустить пар. День был у него тяжёлый. Он заряжен депрессией, как электрогенератор. Иосиф пыхтел и кружил у стола по белому ковру босиком и, пока выступал перед Джеком с речью, сделал, минимум, десять кругов. Его тело и жесты понемногу становились не такими деревянными, как в начале, но более пластичными и выразительными. Он открыл рот, и началась скучнейшая и бесполезнейшая речь:

– Сегодня там было несколько сотен людей. Или тысяч. Не считал. То есть, конечно, не тысяч, а сотен. Хотя, кто знает. Даже завидую этим мертвецам. Торжественное увядание двух актёришек. Даже плюнуть в их сторону мне было бы не стыдно.

Иосиф ходил по кругу с паузами, иногда замирая, как лысый куст, с растопыренными руками. Так он додумывал мысль. Воспрянув, он говорил и жестикулировал дальше, взбивая руками кухонный воздух.

– Думаешь, я виноват перед ними? Нет. Это они виноваты. Я столько в них вложил. Ни один режиссёр не согласился бы работать с ними, но я раскрыл их. Раскрыл не для того, чтобы они любовались собой и вытирали потом об меня ноги, но для того, чтобы несли искусство в мир. Чтоб показали посредством театра, как можно жить наилучшей жизнью. Иначе для чего науки и искусства людям, если они – не ключ от дверей к духовному богатству, не ключ к ответам на вопросы души? Эти двое ещё в начале знали, какие надежды я возлагаю на них. Но обманули, сделав вид, что разделяют мои идеалы, пусть даже они немного утопичны.

Иосифа понесло. Становилось тепло и без отопления. Он снял рубашку и повесил её на спинку стула.

– Каждый талантлив. Но мусор души и разума понижает потолок таланта в десятки раз. Если человек свободен, то его талант обретёт непобедимую мощь. Поэтому духовная школа необходима для профессионала в любой деятельности. Свободный просветлённый человек соображает быстро, чётко, у него нет сомнений, и он счастлив. Посмотри на людей – они не такие, и это ненормально. Весь мир настроен так, чтобы общество деградировало. А люди этому только рады: обманывайте нас, мы не хотим знать правды. Уже сотни лет отупляют людей и низводят богов во плоти до уровня дрожащих тварей. Память прошлого стирается. Верьте только в то, что ещё не уничтожено и что написано поверх стёртой истины.

Иосиф опёрся ладонями о подоконник. Стекло дребезжало от его хлёсткого голоса. И весь вечерний город на стекле тоже дребезжал вместе с насекомыми, похожими на вечерних бабочек. Откуда только они взялись на этой высоте? Во всей свече здания незатонированным было лишь окно Иосифа – остальные были затемнены – и насекомые слетались к этому брезжащему окну, как к леденцу из плавленого сахара. Видимо, высота их не пугала. Иосиф продолжал речь. И теперь она уже не казалась бесполезной. Джек подписался бы почти под каждым словом. Он и не думал, что в мире есть человек, думающий так же, как он. Старик продолжил:

– Я же хотел, чтоб эти две твари стали добром для людей, а вместо этого они превратились в икону пьянства, пафоса, праздности, скандалов, лжи. Их глянец скрывал хитрость, корысть и пустоту. Я презираю это. Нельзя было больше показывать людям такой пример. Искусство должно служить человеку – не искушать, но возрождать. Да, эти двое меня об этом не просили. Но они с самого начала знали, каков я и что от них требуется. И сделали вид: «да-да-да, мы тоже этого хотим».

Иосиф обводил взглядом своё прозрачное, цвета крепкого чая, отражение в окне. Внутри него жужжали городские огни, крыши домов, звёзды. Весь мир.

Джек плевал в потолок и никак не мог смириться с мыслью, что ему сегодня отказали в визе.

Он смотрел на профиль Иосифа в полный рост в обтекаемом серебристом корпусе холодильника слева от окна. Профиль повернулся в анфас к холодильнику, подошёл и остановился. Они переглянулись через дверцу морозильника, и Джек понял: Иосиф заметил, что он подглядывает за ним. Чуть неловко. Хотя… ничего такого.

Стараясь себя чем-то занять, Иосиф разглаживал пальцами кожу на лице, вглядываясь в неё, как после бритья. Джек помалкивал. Это был тот момент, когда не рискнёшь вставить и слово. Чего метать искры в серу.

Иосиф открыл холодильник, но ничего интересного там не обнаружил. Проплыл по комнате вокруг ковра и ещё раз открыл. Содержимого не прибавилось. Что ж. Он достал оттуда последний вишнёвый йогурт – его купил Джек – и положил на стол. Рядом в пакете лежало с десяток сложенных друг в друга пустых пластиковых ванночек от такого же йогурта – их съел Джек, переживающий из-за визы. Иосиф был голоден. Но прежде, чем съесть оставшийся йогурт, он начал новый параграф своей речи, вновь зашагав по комнате. На его лысине отражался абажур с лампой. Видимо, в его голове зажглась действительно интересная идея. Серебряная ложка, взятая из столового ящичка, сверкала в руке старика дирижёрской палочкой и звенела в такт его голосу.

– Некоторые живут тускло, но умирают ярко. Большинство из всех, кто присутствовал на суде, пронизывали меня осуждающим взглядом. Смотрят на тебя сотни строгих глаз. То ещё зрелище. Я почти прошёл это испытание. Мне бы хотелось разогнать их и послать подальше, но это неприлично. Я успокаивал себя тем, что это всего лишь их мнение обо мне, не более того. Но нет, это давило. Мне всегда было мало одобрения со стороны, сколько бы его ни было.

От слов Иосифа телевизор едва не упал с тумбы в попытке суицида. Ножка тумбочки скосилась от шагов.

Джек, лёжа на диване, смотрел на выключенный экран – в мутном выпуклом стекле шёл абстрактный фильм: туда-сюда, наполовину голый, ходил худощавый высокий Иосиф и сеял, разбрасывал свою философию. Старик открыл форточку, бабочки разлетелись. Пролетел самолёт с мигающий красной точкой. Иосиф вдохнул ночного неба полной грудью, всасывая ноздрями звёзды. На тридцать третьем этаже воздух был гораздо чище обычного городского. Звездопад зрелого августа мог бы исполнить множество людских желаний, если успеть загадать их. Но тысячи звёзд не знали, что никто их не видит, и падали напрасно.

Старик на секунду вынырнул из окна обратно в комнату. Он вспомнил их с Джеком разговор, и спросил:

– А что ты там забыл, в этой Калифорнии?

– Как вам сказать… – Джек стушевался, как курица перед фермером. – Это американская мечта.

– Американская? – переспросил Иосиф.

– Абсолютно.

– Нет ничего абсолютно американского, – ответил Иосиф. – Само слово «американский» – ни черта не абсолютно.

Иосиф сказал это, не особо ожидая ответа на вопрос про Калифорнию. Он снова окунулся в окно, вытянулся струной и потянул голову ещё дальше. Он плюнул и проводил взглядом растворяющийся в глубине воздуха плевок. Всё его тело, кроме головы, было внутри комнаты. Он переглянулся с Луной – и так не скажешь сразу, кто из них был лысее. Симпатичнее был всё-таки старик.

Джек сменил тему:

– Уверен, что и вы, и я очень умные люди. Честно. Но, чтобы не обо всём сразу, спрошу конкретно. Что насчёт обещанных денег?

Старик вернулся из окна полностью и очень просто взглянул на Джека. В силе его взгляда была примесь осуждения, будто на Джека смотрит не он, а его собственная совесть. У совести дрянной характер. Она сначала искушает человека, а после обвиняет в алчности.

– Если вы меня обманули, так и скажите.

Иосифу было неприятно слышать это.

– Ты не прав, – сказал Иосиф. – Разве я говорил, что обманул тебя? Ещё раз: я тебе обещал всё своё наследство и профессию мечты. Или берёшь всё сразу, или ничего.

2

Диалог становился запутанным. Сложно понять старика. Джек глубоко вздохнул и чуть успокоился, что тот хотя бы не соврал; но видел, что Иосиф играет нечисто. Что-то он не договаривал. О, если бы Джек знал, отчего этот старик такой зануда и почему всё так усложняет. Чтобы это понять сполна, нужно время. У его недомолвок, видимо, есть очень веская причина.

– Какая ещё профессия мечты? – спросил Джек. – Не морочьте голову, скажите яснее.

– Профессия актёра, конечно. Чему ещё я могу научить тебя.

Джек держал себя в узде. Маятник эмоций раскачивался между гневом и бессилием. Почему нельзя всё делать ясно и просто? Старик постоянно усложняет, и ничего не понятно.

– Давайте включим ум, – прорвало Джека, и он приподнялся. – После курса обучения вы мне скажете, что этому учатся всю жизнь, и иди ты к чёрту, паршивый щенок, и что я не понял вашу загадочную логику, и вы имели ввиду другое. Так? Вы вносите путаницу в мою и так запутанную жизнь.

Иосиф казался каменным и говорил спокойно и без раздражения, как глубокая река, в отличие от бурного горного потока. Он успокаивался, если кто-то выходил из себя. Лишь в глазах его промелькнуло беспокойство или сожаление, и, казалось, он хотел поделиться важной мыслью, но тут же взял себя в руки, и лицо его вновь стало привычно хладнокровным. Такая игра в недомолвки выводила парня из себя.

– Вы ничего не делаете, но я уже обессилен. Говорите, как есть.

– Всего один месяц. Обучение длится недолго. А дальше сам решишь, что тебе делать. Я хочу сделать людей сильнее. Да, я странный. Очень странный, страннее страны дураков. Но это моё право. И мне всё равно, понятен я или нет. Я делаю своё дело. И если с кем-то или чем-то я имею дело, то это связано с бесконечностью и утопичной целью. Не меньше.

Иосиф сел на стул по-профессорски. Нога на ногу. Йогурт так и не тронут, но обласкан взглядом. Теперь не только на лысину, но и в ложку накапало отражение лампочки с юбочкой абажура. Иосиф не уставал утомлять слушателя. Интересно, сам он понимает это, или нет? Он снова взял ложку, чтобы что-нибудь вертелось в руке. Так проще думать. Абажур вылился из ложки на стол.

– Терпеть не могу слабаков. Просто ненавижу. Слабаки сами себя ненавидят. Знаешь, что такое слабость? Это признание «сильного» виновным в твоей слабости. Я многому научился в жизни, и мне это давалось с огромным трудом. Знаешь, сынок, после Афгана я должен был стать мерзким инвалидом, но смог излечиться благодаря своей сильной воле. Да. Я в этом преуспел. Видишь, какой я молодец? Да, я чёртов молодец. И признаюсь на весь мир, что я большой молодец, и это слышат звёзды в окне. А иначе всю мою жизнь кому-то пришлось бы убирать за мной несколько раз в день и у меня не было бы даже возможности купить ствол, чтобы застрелиться.

– Это достойно уважения, – сказал Джек. – Но что мне с этим делать? Звучит как обвинение с позиции превосходства.

– Я хочу научить тебя стать сильнее.

– Этого хотите вы, а не я. Я не прошу об этом.

– Всего один месяц. И ты получишь то, что я обещал. Ты подумай: например, слабый человек обретёт какую-то там «американскую мечту». Но удержать её он сможет только сильными жилистыми руками, а не аморфным жиром безвольности. Глупо идти в бой без пороха.

– Слишком много пороха не донесёшь.

Иосиф не ожидал от парня таких умных слов. Он понимал сам, что его обучение может и навредить, но пока не проверишь – не узнаешь.

– Неплохо. Очень неплохо сказано.

Иосиф взял ещё закрытый йогурт в руки, как перед тостом, присмотрелся к этикетке, изучая состав.

– Ты, похоже, хочешь стать актёром. Давай объясню. В Голливуде без денег тебе делать нечего, это ты понимаешь. Пройдёшь мою актёрскую школу за один месяц, получишь деньги, если я ещё буду жив. А то вдруг убьют. И тогда ты сможешь выжить в Голливуде и стать бродягой не сразу, а только со временем. Разочаруешься в себе и в людях нескоро, и у тебя будет время насладиться уверенностью в своих силах. Там побеждает воля, решимость и бесстрашие. Ватные подковы не выдержат семи миль.

Джек признавал, что в нём самом есть слабости, которые мешают ему жить полной жизнью. Он, бывает, легко поддаётся депрессиям, угрюмому настроению. У него есть страхи, в которых ему стыдно признаться – например, первым заговорить с девушкой.

– Что я должен делать на этом обучении? Вы же мне не так просто отдаёте наследство. Значит, будет трудно?

Непонимание душило Джека.

– Давай об этом завтра. Я устал, – Иосиф так и не тронул йогурт, он выпил несколько капель настойки. – За здоровье умерших!

3

Джек постоянно был не в себе, он чувствовал себя мухой в паутине Иосифа. Ещё и в визе получил отказ. Он проснулся до рассвета, вышел на открытый балкон, чтобы помечтать и отдаться течению мыслей и ощущений. Понаблюдал за разноцветными, низко летевшими самолётами. Каждые четыре минуты они набирали высоту, один за другим, и Джек провожал взглядом их акульи брюха. Аэропорт был примерно в трёх или пяти километрах отсюда, и гигантские железные птицы улетали в тёплые края. Джек смотрел в окно неподвижно, с анти-скоростью света – такую неподвижность можно было назвать скоростью тьмы. Сегодня надо думать о будущем и брать ответственность за свою жизнь. А сейчас есть последние минуты, чтобы насладиться приятным бездельем, пока во время мыслительного отлива опять не начали тревожить приливы страданий от совершённых грехов.

Когда Иосиф проснулся, они с Джеком вместе сели пить кофе.

– Мерзкий кофе, – честно сказал Джек, ударяя ложкой по стенкам чашки из дешёвого фарфора. – Только поэтому я попросил сахар. Я будто пью бензин на дешёвой заправке.

Иосиф обиделся и по-младенчески надул губы.

– Если хочешь проверить, способен ли я на очередное убийство, тогда скажи что-нибудь неприятное про мой кофе. Это стопроцентная робуста. Выдержанная долгое время в мешках. Понимаешь? Это не какой-нибудь свежак. Мы пьём свежемолотые старые зёрна. Словно прах старика. И эти горечь и кислота наполнены смыслом и опытом зрелого зерна. Морщинистая африканская робуста – для мужчин. Арабика – для слабонервных. Пусть её пьют геи.

Джек засмеялся.

– Обучение начнём сегодня. Не сегодня. Сейчас. Перед этим быстро пройдёшь небольшое медицинское обследование.

Кофеин придал Джеку ещё больше остроумия:

– Сначала надо обследовать медицину, прежде чем проходить медицинское обследование.

– Это для того, чтобы понять, подходит ли тебе моё обучение. Откуда я знаю, вдруг ты психически нездоров. Сдашь анализы и тому подобное. Всё как обычно.

– В мои обычаи это не входит, – сострил Джек. – Что я должен буду делать?

– Почти ничего. Просто жить месяц в репетиционном зале. Пищи там будет достаточно. Короче, не помрёшь, это точно.

– Вы самое непонятное из всего, что только можно представить.

– Итак. Ты принимаешь решение. Поменять его не будет возможности. Да или нет. Поменяешь решение после того, как примешь – ты больше не жилец.

Иосиф поставил ещё одну чашку под кофемашину.

– Когда прозвучит сигнал о готовности напитка, скажешь свой ответ. Время пошло. Принимается только положительный ответ. Ты же не хочешь в дурдом.

Вот негодяй этот Иосиф! Джек и без того хотел согласиться. Угрозы будто заставляли его принять положительное решение, и от этого было только меньше желания. Мелкая струйка потихоньку наполняла чашку. Эффектнее песочных часов. Это была световая минута. Долго и нервно журчала она в голове Джека.

Он держал на прицеле Голливудские холмы, но предложение Иосифа вызвало сильное любопытство. Отказ в визе тоже казался символичным. Есть во всём этом загадка, и есть жажда её разгадать. Тяжело объяснить, но Джек интуитивно понимал, что ему надо сделать именно так, как сейчас диктует жизнь через Иосифа. Бывает – знаешь что-то твёрдо, даже если весь мир и сама логика вещей твердит об обратном. Тем более, выбора и не было.

***

Ближе к обеду, после обследования, они уже шли в театр. Медицинские показатели были прекрасными. Дорога заняла час, и никто из прохожих не оглядывался. Обычно узнают известных актёров. Режиссёров – реже. Тем более, что Иосиф был в тёмных очках и старомодной бейсболке Джека «USA-California». Без лысины его даже чёрт не узнает.

Профессиональное актёрское обучение длится несколько лет. Но Иосиф разрешит Джеку работать в театре без официального образования, если тот пройдёт четырёхнедельную школу. Там Джек, по мнению Иосифа, получит концентрат способностей, необходимых для сильного актёрского характера. Если, конечно, Джек захочет быть актёром – нет так нет. Главная задача – закалить дух. Мастерство и талант – тоже прекрасно, но это обесценивается без закалённых мышц духа.

Своим выздоровлением после войны, как уже выяснилось, Иосиф был обязан восточной философии; он был страстным поклонником поиска ключа к избавлению от страданий. Он ещё до сих пор в поиске. Иосиф Шахов изобрёл свой метод. Правда, ещё никто от страданий его методом не избавился. У большинства испытуемых психологических забот только прибавилось. Но сам он был уверен в успехе и популяризации своего формирующегося метода для перехода от состояния жертвы к сверхчеловеку. Звучит благородно. Но очень абстрактно. Что у него там в голове, у этого гениального и странного Иосифа – не разобрать.

Они пришли к служебному входу в театр со стороны старого двора. Продолжался отпуск, и никто не видел, как эти двое вошли в здание. Интуиция подсказывала Джеку, что этому старику надо довериться: Джек необъяснимо сильно привязался к нему. В то же время, он его ненавидел и боялся. Отношения с Иосифом – как хождение по канату через пропасть без страховки, из ада в рай: если сорвёшься, то гореть вечно в озере лавы, но если пройдёшь, то узнаешь о себе нечто важное, чего не узнаешь больше нигде.

Иосиф повёл Джека по коридорам. Эхо гуляло даже от шёпота и дыхания.

– Я поверил вам только потому, что в это невозможно поверить. Но то, во что поверить легко – не интересно, как пройденный этап.

Иосиф кивнул. Джек шёл как на свои похороны, но принципиально не собирался отказываться от этой затеи: не каждый раз выдаётся шанс выбраться из своих слабостей и ещё заработать на этом. Если верить Иосифу. Ему нет никакого смысла обманывать. Посмотрим, что за обучение у этого прохиндея.

Любой нормальный человек смылся бы как можно дальше. Но нет. Этому чокнутому Джеку надо всё себе усложнить. Впрочем, никто из людей не хотел бы быть нормальным. Может быть, Джек прав, соглашаясь на эту бредовую затею.

– Может, скажете, зачем вам всё это? А то уже в животе болит от вашей загадочности. Она у вас, как у принцессы, эта загадочность.

– Не задавай вопросов. Ответ бывает неприятен, как пуля, – сказал Иосиф. – Просто считай, что тебе повезло. И закрой рот, я не в духе.

Джек не сразу задал следующий вопрос, сначала подумал.

– Ваш дух – ваши проблемы. Понимаю, вы не в себе. Но и я тоже не в настроении. Значит, и мне простительны такие вопросы.

Иосиф молчал. Джек покряхтел-покряхтел, но спросил:

– У меня вопрос: с ориентацией у вас всё нормально?

– Здесь не заблудишься, – буркнул Иосиф.

– Я имел ввиду другое… – ляпнул Джек и пожалел, что спросил.

Иосиф не мог поверить, что ему задают такой вопрос. По лицу не было понятно, оскорбился он или проглотил муху.

– Господи, – сказал Иосиф. – Ну ты и скажешь. Я известный и уважаемый человек. Добился немалого. В конце концов, я пью робусту, а не арабику. И ты спрашиваешь меня о моей ориентации?

– Извините. Всё нормально.

– Нет. Уже ненормально. Разве такой человек, как я, может быть не той ориентации? Пошёл ты знаешь куда. У меня идеальная ориентация.

– Абсолютно?

Ответа не последовало, кроме косого взгляда.

Иосиф достал ключи и открыл дверь в подвал, высвободив оттуда холод тёмного плотного воздуха.

– Пойдём туда вместе. Не описайся.

– Я пописал во время анализов.

Они спустились в подвал, который ещё меньше напоминал театр. Как коридор средневековой тюрьмы.

Иосиф подсветил телефонной трубкой.

– Видишь квадратные люки на потолке? Это выход на сцену.

– И?

– Ничего, просто так.

В самой глубине подвала, где вообще никто никогда не бывает, скрывалась старинная дверь, которую невозможно заметить: прикрытая фанерным листом с рисунком старого кирпича, она сливалась со стеной. Иосиф из внутреннего кармана для часов вытащил грубый ключ и открыл старый амбарный замок. Дверь отворилась с глухим скрипом, и из темноты повеяло сквозняком, сыростью и сероводородом. Сначала в подвал спустился луч фонарика, пронизывающий плоть темноты. Высвечивалась бетонная лестница, уводящая вниз, в глубокую тьму. Оба стояли у порога чёрной арки – входа в подвал. Или – как его едва ли справедливо назвал Иосиф – старинный репетиционный зал.

– Об этом помещении из всех живых знаем только я и ты. Войдём мы оба, выйду я один. Проживёшь тут четыре недели. А потом откроется новый театральный сезон. Что дальше – посмотрим по ситуации.

– Мы похожи на двух идиотов. Я же не собирался становиться актёром.

– Потом решишь, как тебе угодно. Напоминаю: мне нужен крепкий человек, а не сопля, болтающаяся на сцене. Знаешь Карла Фридриха?

– Нет, – Джек обречённо смотрел влево, во тьму.

– А барона Мюнхгаузена?

Что он несёт постоянно какую-то чепуху? Джек задумался. Неприятные поучения Иосифа вызывали какую-то мерзкую реакцию. С точки зрения нормальной логики – беги от него что есть силы. Но лучшие миры открываются благодаря идиотским решениям.

– Знаешь его? Мюнхгаузена, – повторил Иосиф.

– Да знаю, знаю.

– Это один и тот же человек. Карл Фридрих Мюнхгаузен сказал: «для мужественных людей безвыходных положений не бывает». Поэтому, Джек, если хочешь быть успешным, поработай над характером. Поноешь, поноешь немного в заточении, а потом осознаешь, что страдаешь попусту. Осознаешь, что страдания не для тебя, что ты не для этого создан. Ты птица высокого полёта, щенок ты ненормальный. Понял? И запомни: только смелый артист вдохновляет зрителя. Бесстрашие и есть талант. Остальное – шум.

Джек стеснялся признаться старику, что испытал бы удовольствие, если тот прекратит постоянно болтать. Но при всём этом он чувствовал, что Иосиф ему нужен в данный момент и ему надо довериться, как течению, которое в результате выведет к берегам истины, пусть даже этот путь лежит через крокодилов Нила. «Птица высокого полёта» – это польстило Джеку.

Чёрте что. Как можно доверить себя этому старику? Джек сам удивлялся. Но полагаться на интуицию – это он умел делать не хуже, чем рыба дышать в воде.

Когда он смотрел в катакомбу, то хотел было передумать.

– Поменять решение можно?

Иосиф отрицательно помотал головой.

– Что будет, если уйду?

Старик провёл большим пальцем по горлу. Джеку не оставалось ничего, кроме как согласиться.

Они стояли под арочным перекрытием входа в подземелье. По стенам скользило эхо их голосов.

– Долго стоять будем, или смело войдёшь первым?

– Сейчас. Через месяц вы подпишете завещание и отдадите мне всё своё имущество?

– Половину. Всё остальное имущество по факту смерти. Но это, надеюсь, не скоро.

– Интересно увидеть ваши глаза, когда не произойдёт то, что вы обещаете.

Иосифу не понравилось такое недоверие, и он промолчал. Только терпеливо вздохнул. Джек спросил:

– И что я должен буду здесь делать?

– Почти ничего. Говорил же. Здесь в течение месяца ты будешь учиться терпению и закалке характера. Потому что тебе больше нечем будет заняться. Прощай, на всякий случай.

– В смысле?

– Ну, вдруг кто-то убьёт меня. Теперь-то у меня наверняка появились недоброжелатели.

Джек напрягся всем телом: кто тогда откроет дверь и выпустит отсюда? Самое время сматываться. Но ноги столбами вросли в бетон. Иосиф просто стоял и смотрел, и это воздействовало очень сильно.

Старик постоял немного и перед тем, как уйти, выдал ещё заумных мыслей на пару минут.

– Иногда я буду просить тебя выполнить некоторые задания. С виду они простые. Тебе может показаться странным, но всё будет не так легко. Особенно безделье. Самопознание – это адский ад. Но он только в мыслях. И когда ты почувствуешь, что больше не можешь здесь находиться, когда тебе всё будет казаться невыносимым, знай, что это не ты, а твой ум – он умело притворяется твоим другом, чтобы ты оставался напуганным глупцом. Твой ум будет подкидывать тебе страдания, но ты не поддавайся. Просто оглянись вокруг и посмотри на действительность. И постарайся остаться адекватным. Иначе обучение будет во вред. Оглядывайся. Смотри на стены и другие детали, но не в свои мысли. Ответственность за выбор – только на тебе.

Они вошли. Джек стоял с саквояжем на ступеньку ниже. Иосиф – ближе к выходу.

– Тут есть всё. И свет, и вода. Разберёшься. Пока. До встречи.

Джек в нерешительности замер. Замерло даже дыхание. Но мысли скандалили шумнее артиллерийских залпов. Старик ушёл. Он закрыл дверь, как в склепе, и её тяжёлый звук стал началом испытания. Эхо растеклось по стенам, потолку, полу – ушло в самую глубину знаменитого исторического здания. Ключ провернулся два раза – скальпелем по душе. Ничего не видно. Лицо Джека медленно превращалось в «крик».

Часть 5. Край Света: мыс восходящего солнца

1

За несколько дней до самолёта. Середина августа 2019. Мыс Край Света.

Джек вернулся на остров с материка после перевоза очередной партии праворульных. Это был его заработок в Тихом. Не много получалось, но хватало, чтобы не проделывать новые дырки в любимом ремне. Теперь есть целая неделя для безделья, имеющего для него большую ценность. Думать о делах некогда, а делать их – тем более: безделье отнимало кучу времени. Он планировал спать и отдыхать всю неделю дома после тяжёлой работы на чёртовом пароходе. Долговязый ленивый Джек был дома, на самом краю света – восточнее на карте мира была сплошная пустота. Он подолгу спал в одной из уютных комнат в здании маяка, на краю высокой скалы. Внизу кипели и бурлили волны. Смотрителем маяка был его дядя – с ним Джек прожил здесь всю жизнь. Довольно вредный был у него характер, у этого дяди. Он был как Чёрная Борода, не просыхающий от самогона, но и не пьянеющий. Иногда от его проклятий сотрясались уходящие далеко в воду высокие скалы, у края которых, сохраняя бесконечное спокойствие, наблюдал за океаном старый одноглазый маяк.

Джек крепко спал, и ему в очередной раз снился сон, где в главной роли был один и тот же персонаж – очень старый седой американец. Этот человек был измазан грязью, и его погнивший костюм истрепался; вшитые камни в нарядных брюках и пиджаке выцвели; волосы и баки лохматые, точно дым. Казалось, он весь был чёрно-белым, точно выбравшийся из могилы мертвец. Этот безумец слонялся по старому городу. В его руке болталась бутылка старого кукурузного виски. За такую можно было бы выручить целую сотню или две. Но даже всех богатств мира этому чудаку было бы недостаточно, чтобы вырваться из бедности. Он искал нечто иное; всего мира ему было недостаточно, чтобы уместить свою пылкость и неуёмность. Он открыл бутылку, сделал глоток и вылил остатки на песок под метровым кактусом:

– Худшего дерьма я в жизни не пробовал, – плевался старый седой американец, так похожий своей худобой на странствующего рыцаря.

Подняв с земли кусок мела, он оставил запись на деревянной стене: «Я полностью выздоровел, но уже очень стар. Я нуждаюсь в возрождении». Он оставил и подпись под этими словами; начерченное мелом имя было еле различимо в упавшем от церковного креста световом пятне.

В этом маленьком городке не было ни души. Лишь приятно пахло лошадиным навозом и сеном. Над сухой улицей-тропинкой (тут всего пять домов) летали рыжие перья ощипанной курицы. В незапертой цирюльне он достал с полки тюбик с чёрной мужской краской и, встав перед грязным зеркалом, измазал свои седые волосы и бакенбарды. Усы и бороду он сбрил, как древний Рим с карты мира. Помолодел, похорошел. Через полчаса, будучи причёсанным брюнетом, он вошёл в библиотеку и на полке с эзотерикой нашёл толстую книгу «Вулкан». Открыл её по закладке на шестьдесят шестой странице. Глянул, ностальгически улыбнулся и вышел наружу, к свету. Скрип кресла-качалки на дощатой террасе был единственным живым звуком во всём городе. Мужчина, качаясь в кресле, продолжил читать книгу с отмеченной страницы, будто однажды оставил закладку сам. Накрывшись зелёным пледом с мексиканским орнаментом, – это, кажется, было пончо, – он уснул до следующего дня. Город пересекали перекати-поле; ветерок доносил сытный запах пыли с великих равнин. Прозвенели церковные часы – солнце ударило в гонг церковного креста.

Он заварил себе кофе и побрёл с книгой в сторону музея ретро-автомобилей. Зачем ему это надо? А кому в старости не хотелось бы пройтись по улицам своей многообещающей молодости. Разные тачки были на выставке. Он выбрал далеко не самый любимый автомобиль, но лучший из всех, что там были. Старый американец завёл кадиллак цвета раздавленного винограда и помчался по трассе с потрескавшимся асфальтом. В бардачке валялись тёмные винтажные очки с отверстиями на белых дужках. Они оказались весьма к лицу. Как шрам Мексиканской границы американскому континенту.

Чёрные волосы развивались на ветру под музыку радио с лёгким рок-н-роллом. Вдали, по мере приближения, вырастала какая-то часовня, пока кадиллак не тормознул прямо под ней. Часовня охраняла кладбище. Кресты торчали в земле, словно пустившие корни кактусы. Он вошёл в рощу из кладбищенских крестов, распинал сапогами многолетние слои листвы и хвои, вынул лопату, будто сам же и оставил её там однажды, и принялся за работу. Далее – будто кусок плёнки был обрезан, а концы её склеены – он снова ехал в этом же кадиллаке без крыши по пустынной долине, где одиночные красные скалы необычно светились от бронзового солнца. Теперь с ним рядом сидела очень старая женщина, которую он выкопал. Он сказал ей:

– Всё в порядке, мама.

Грохот старой машины разносился в радиусе мили. Но никто не мог наблюдать этого, ведь здесь, в пустынной местности, не было ни койота. Мотор, точно зверь, рычал, изголодавшись по скорости; колёсные диски сверкали отражением розового неба. Шлейф ржаво-красной пыли расширялся за автомобилем, как из-под копыт табуна из двухсот диких лошадей.

– Мама, ты не больна? – спросил он. – Выглядишь бледно.

– Ах, ты козёл! Я ведь старше тебя. А тебе, старому чёрту, уже целых восемьдесят лет.

– Восемьдесят четыре.

– Восемьдесят четыре.

Ветер свистел в красном ущелье индейской флейтой.

– Прости, мама. Я не подумал. Для своих лет ты выглядишь отлично.

Жилистые руки старого американца крепко держали тонкое рулевое колесо, и перстни на его сухих пальцах гремели и болтались, как обручи на тонких палках. На красной скале, сложив крылья, сидел потрёпанный годами гриф и смотрел на проезжающую внизу машину. Пылевой шлейф закрывал обзор в зеркалах заднего вида. Но впереди дорога открывалась как ясный день: здесь ещё никогда так равномерно не ложился алый свет заката на одиночные красные скалы. Они походили на древние гигантские пни.

– Куда мы едем, сынок?

– Туда, где слишком хорошо. Туда, где нет страданий.

Кожа старухи была бледной и серой, как луна; голос её скрипел тембром обвисшей старой двери. Сын выглядел немного красивее. Автомобиль ехал и ехал, пока не растворился в мареве расплавленного времени.

Кинокамера сновидения спустилась с высоты птичьего полёта на капот кадиллака Крупным планом через лобовое стекло: американец приспустил очки, через киноэкран сна вцепился глазами в Джека и сказал:

– Джек! Секрет лежит под буквами. Там, в Голливуде, ты отыщешь то, что даст тебе ответы на все вопросы. Ты забыл, кем был. Между жизнями мы забываем о своём прошлом. Но под буквами на высоком холме ты найдёшь ответ. Я помогу тебе, а тем самым и ты очень поможешь мне. Секрет лежит под пятой буквой; она же – центральная. Она чем-то похожа на крест для распятия или знак мира из пальцев. Там ты отыщешь источник вечности и избавишься от страданий. Этим источником вечности ты сможешь поделиться с людьми. Его хватит на всё человечество. Но дорога будет непростой: не ищи сложности сам, но и не обходи те, которые предложит жизнь, даже если придётся спуститься в ад и убить чёрта. Понял? Избавиться от страданий – доблестная цель. Главное – не сдавайся и всегда будь верен своей великой цели. Слышишь? Будь верен своим целям, ублюдок ты чёртов.

Образ старого американца вместе с пейзажами сна рассеялся в окружающей действительности – в комнате у маяка на краю высокой скалы, где Джек встречал новый день. Разбудил его смех дяди, который чем-то был занят на улице. Но Джек помнил всё, о чём сказал американец, ведь он часто снился ему – с самого детства – и говорил почти всегда одно и то же. Одно и то же. То «избавься от страданий», то «ты можешь избавить от страданий весь мир».

2

С океана дул сильный ветер и разбивал волны о скалы – как если бы терпеливый стеклодув крошил неудавшиеся изделия, вновь переплавляя осколки. Маяк на краю скалы ещё не светился – Джек зажигал лампу только ближе к сумеркам. Так велел строгий дядя, хотя Джек был уже и сам взрослым человеком. Он часто уединялся на краю этого высокого утёса, где солнце восходило даже раньше, чем в Японии. Край Света – так называется этот мыс. Джек пронзал взглядом восток – непроходимую стену над простором Тихого океана, и это кратчайшее расстояние до заветного Калифорнийского холма, о котором говорил американец из снов. Нужно преодолеть восемь тысяч километров по воде или добираться через запад. Строить лодку, чтобы переплыть Тихий океан – интересно, но слишком наивно. Такое бывает только в книгах. Джек не мог бросить дядю. Он был ему многим обязан. Поэтому ещё и не пытался получить визу.

На чердаке, в открытом окне он услышал дядю. Тот жарил на костре свежие горбуши, и они всегда получались сочными и чаще всего с икрой. Джек убрал книгу с пола и положил её обратно на полку, к другим эзотерическим изданиям. Вчера он читал о прошлых жизнях и про великий потенциал вечной человеческой души. Он дочитал последний из томов. Всего в шкафу была почти тысяча прочитанных им книг. И научных, и художественных. Дядя был категорически против телевизора. И сети здесь не ловили. Кроме рыболовных. Джек спустился с мансардного этажа и поприветствовал дядю. Тот аккуратно отклеивал обжаренную горбушу от решётки, чтобы не повредить аппетитную хрустящую корочку и раскладывал на тарелки сочную рыбку с обжаренной на ней долькой лимона. Потом он подул на свои, жёлтые от табака, пальцы, чтобы не обжечься. Пары брызг поднимались от разбивающихся внизу волн и вместе с ветром освежали кожу. Бельё на верёвках здесь никогда не высыхало.

– Мне уже двадцать четыре года, – Джек протянул тарелку.

– Ещё только двадцать четыре, – сказал дядя.

– Не «ещё». А уже.

– «Уже» и «двадцать четыре» не сочетаются. Это всё равно, что сказать, что мне ещё семьдесят.

– Разве тебе ещё только семьдесят?

– Я округлил.

– Тогда мне двадцать пять.

– В таком случае, тебе действительно «уже» двадцать пять, – дядя обсасывал пальцы от рыбьего жира, – но в Америку я тебя всё равно не пущу. Ты же не идиот.

Дядя Лука не то с трудом, не то с наслаждением сделал глубокий вздох.

– Я обдумаю всё до конца дня и скажу тебе о своём мнении. А ты его примешь как своё.

– Я подумаю, – сказал Джек.

– Не надо думать. На этом мысе думаю только я.

Они подули каждый на свою рыбу.

– Это я и подумал.

Как цветок пахнет мёдом, так дядя Лука благоухал табачищем. Он откашлялся и сказал:

– Твои сны – сплошной идиотизм. Как можно верить в этот бред? Зажигай маяк каждый вечер после захода солнца. Не забывай, хрен тебя подери.

Джек поднимался в фонарную комнату каждый вечер, с лёгкостью преодолевая полсотни винтовых ступенек в башне. Иногда он забывал вовремя включать лампу и смотрел с высоты в сторону Нового Света – туда, где Голливудские холмы. Тяге к этим местам не было логического объяснения. За невнимательность к своевременному включению лампы дядя его ругал и наказывал, как мальчишку, уборкой всех помещений. Ещё он приводил в пример истории о кораблекрушениях из-за невнимательности смотрителей.

Сегодня дядя бросил курить и целый день кашлял.

– Эти острова достались нам кровью наших отцов, – сказал он, облизывая алюминиевую миску. – А молодёжь так и норовит уехать.

Джек с трудом дослушал дядю и пожалел, что опять поднял эту тему. Вечером, до заката, он поднялся в фонарное помещение на вершине маяка, чтобы ещё раз глянуть за горизонт, в сторону Америки. Опять замечтался и поспешил вниз, чтобы повернуть ручку включения лампы. Он не поворачивал её прежде, чем подняться на маяк, чтобы не ослепить себя наверху ярким светом.

Джек давно бы начал осуществлять задуманное, но совесть не позволяла оставить дядю в одиночестве на этом мысе. Морские котики готовились ко сну на близлежащих мелких островках и любовались светом маяка, который в современном мире уже почти не пригождался кораблям. Звёзды растекались акварелью по влажному листу океана; в безлунную ночь даже их света было недостаточно, чтобы высветить высокую скалу, на краю которой вздымался маяк. Он был как подвешенная в воздухе свеча.

Временная лента ещё демонстрировала лето – и до его конца оставались какие-то крохи. Джек засыпал в тёплой постели в одной из комнат для смотрителя. К нему пришёл дядя – он тяжело дышал из-за болезни лёгких. От его фуфайки приятно пахло потом. Он посмотрел на свой бушлат, висящий на крючке в комнате Джека, – совсем ещё как новенький – присел на край кровати и сказал Джеку:

– Если честно, в последнее время я часто думаю о том, что был неправ по отношению к тебе. Так здорово быть неправым и не чувствовать за это вину.

Дядя уже столько раз рассказывал Джеку о 1994-ом, когда землетрясение вызвало сильный шторм, повлёкший за собой большие разрушения и жертвы. В их числе были и родители Джека. Парень искал подтверждение словам дяди и спрашивал других взрослых, например, учителей, о своих родителях. Но они ничего не знали. Удивительно. Остров не такой большой, и хотя бы что-то друг о друге все должны знать. Дядя Лука держал в руке кожаный свёрток и что-то достал оттуда в измятом целлофане.

– Вот деньги, – сказал он. – Я копил с 97-го. Ты не поверишь, но и я хотел увидеть Америку. Жаль, что её уже открыли до меня. Может быть, это и был я. Здесь почти пять тысяч. В долларах. А могло быть и десять, если бы я обменял их раньше. Даю их тебе не просто так. Но за то, чтобы ты правильно провёл мои похороны. Это моя мечта.

За окном на острове лежал туман. Будто небо спустилось на землю, либо земля взмыла к небесам.

– Я всегда старался делать всё правильно, хоть за мной и есть грешки. Знаешь, если захочешь, то улетай в эту долбаную Америку. Вернуться всегда можно. Если делаешь так, как хочешь именно ты, – то всегда будешь прав.

На следующее утро дядя умер. Джек выполнил своё обещание и, вместо обычных похорон, посадил его в лодку с облезлой голубой краской, вложил ему в зубы последнюю сигарету, а в руки вставил удочку: если большая рыбина ухватится за крючок, то отправит его в большое путешествие. Это было заветным желанием дяди. Джек проплыл в лодке вместе с ним примерно километр. Попрощавшись, он нырнул в воду и поплыл обратно к берегу не оглядываясь. Солнце проецировало свет на белые известковые скалы – они могли бы стать идеальным экраном для демонстрации фильмов. Тюлени лениво любовались ими со своего маленького острова, словно из зала кинотеатра. Чернильные волны Тихого океана облизывали утёсы пеной синего пива.

Джек в последний раз окинул взглядом горизонт, где, согласно карте, находилась Америка; в поисках секрета, о котором ему было сказано в снах. И покинул остров навсегда.

Ближайший аэропорт находился на материке – это два дня пути на теплоходе. Если бы Джек мог сразу купить билет до Лос-Анджелеса… Но сначала надо получить визу в не менее далёкой Москве. Ближайший визовый центр закрылся на ремонт.

Джек отплывал на старом теплоходе и провожал взглядом остров, слушая чаек и других птиц, собравшихся на скалах, чтобы попрощаться с ним. Отдаляясь, остров постепенно становился меньше, словно тающая изумрудная льдинка на синем ковре океана. Чем дальше Джек отплывал от берега, тем сильнее ему хотелось вернуться хотя бы на минуту, будто между ними натягивалась резиновая нить. Ещё бы хоть раз послушать бредовые рассказы дяди о его капитанских плаваниях, мечтах и жене, с красотой которой могла бы сравниться лишь Венера на вечернем небе – возможно, именно по её просьбе Нептун вызвал шторм в 94-ом для устранения одноимённой соперницы. Удивительно, что раньше Джеку были неинтересны истории своего дяди Луки Ильича.

Когда остров превратился в точку и исчез, натянутая между ними с Джеком нить оборвалась. Теперь он больше никогда не встретит рассвет самым первым из всех людей на Земле.

– Прощай, Край Света! Прощай, мыс восходящего Солнца!

Часть 6. Дневник в преисподней

1

«Привет. Я Джек. Это мой дневник. Вдруг кто прочтёт. Я не сумасшедший, но, похоже, не без этого, если говорить совсем честно. Если вам не жалко свой мозг, тогда читайте. Если жалко, тогда читайте через очки для сварки – это будет фильтр от ультрафиолета слов. И тогда ересь дневника не навредит зрению. Я немного буду умничать, чтобы похвастаться своими мыслями. Хвастаться я люблю больше всего. Но вы не осуждайте меня за это слишком сильно: осуждение не люблю больше всего на свете.

Я такой человек: иногда мне весело, и я удивляюсь, как люди серьёзны, а иногда наоборот – становлюсь более угрюмым, чем эти же люди. Поэтому иногда буду писать такие занудные вещи, что глаза на лоб полезут. Я серьёзно. Такие письма нужно читать в присутствии хотя бы одного взрослого. Или священника. Шучу.

Я боюсь шмелей. Они такие странные и мохнатые. Жуть. Летают, летают у цветков, а потом бац! и на тебя смотрят. Я бываю смелым, как долговязый Джек. Я и есть он. Меня в школе так называли. Меня там многие боялись, но я и мухи не обидел – потому что, когда я их убивал, они не обижались. А на людей глянь не так – и ты враг. Кстати, я попадал в корзину шесть раз из десяти. Я до сих пор как будто всё ещё там, в школе. Помню, как заревел классе в седьмом. За то, что мне не дали сказать какую-то великую мысль. Учительница сказала, что это неразумно – то, что я начал говорить, и я сначала заткнулся, сидел так пол-урока, она уже забыла, что сказала, и потом я начал плакать, как пьяная вдова. Вот такой я бываю.

Пишу. Вдруг прочитают. Эх, десертик бы какой-нибудь заточить!

О еде. Я люблю есть картофельные чипсы. Они вкусные и хрустят так приятно. Или, на крайний случай, поджаренная картошка. Тоже ничего.

Знаете ли, я могу плавать часами. Однажды доплыл до острова с морскими котиками. Усатые. Так хотелось их погладить, обнять. Но как обнимешь? Здоровенные они. Напоминают они старых больших и добрых чернокожих мужчин. Не знаю, почему чернокожих. Так как-то лучше.

Я бываю разным. Иногда очень серьёзным. А, уже говорил. Я прочитал кучу книг. И теперь меня не проведёшь. Я знаю, насколько мир интересен. Я знаю, насколько богат потенциал души. Иногда я думал, что разговариваю с солнцем, когда смотрел в далёкую даль. И, если честно, грешил мыслью: а вдруг это солнце кружится вокруг меня и смотрит сюда. Но дядя за любую ерунду меня приземлял. И мечты о звёздах сменялись на мысли о немытых мисках и кружках. Он лысый такой, мой дядя, с жёлтыми усами. Добрый, но слишком строгий. Как будто не он такой, а стиль у него такой, копирующий персонажа из какой-то книги. А сам он добрый.

Сижу в подвале, и как-то становится не по себе. Никогда не знал, почему так меняется настроение. Подумаешь, труд – сидеть в подвале! А вдруг заводятся в голове фантазии, и попробуй их останови. Иосиф сказал, что нельзя прицепляться к водоворотам мыслей. Если не прицепляться, можно добиться просветления. А чтобы не думать лишнего, надо смотреть по сторонам – на вещи, на стены. Он ещё так говорил: надо не просто смотреть, надо видеть. Странная штука.

Не могу понять, как я оказался виноват перед этими артистами. Нет, не хочу, чтобы это было правдой. Не хочу. Этот Иосиф, он чокнутый. Но умный. С ним интересно. Ох, что-то начинает тянуть к нудным размышлениям.

2

Какими ветрами занесло меня в такую ситуацию? Боевой дух превратился в прах, и это здорово. Нет, это не полная апатия, и я не опустил руки. Это как ночь перед возрождением. Умом объяснить происходящее невозможно, но интуитивно – всё идёт, как надо. И в то же время всё плохо. Куда уж хуже. И не разберёшь так запросто. Буду записывать, пока идут мысли. Лучше записывать, а то они конденсируются в голове, а это противно и слизко. Держать мысли в себе – это застой. И это единственная причина вакханальных стрессов, грусти и тупости. Так и мне легче дышится, когда я их записываю, а не держу в голове. У меня столько мыслей! Если влить в мою голову графин воды, то они, как засохшие чернила, разбавятся – и тогда хоть вторую часть Библии пиши. Что только в голову не придёт.

Бывают видения. Мельком. Но я никому их не рассказываю. Неприятно ведь будет, если засмеются. Это же сокровенное. Иногда я добрый, как дитё. А иногда боксёру башку разнесу, если разозлят.

Люблю пофилософствовать. Ах, если бы это попало в хорошую книгу, то стало бы шедевром! Самонадеянно, но чего греха таить.

Стоит признать, что я уже испытал тотальное поражение во всём и не нужно отрицать это. И с этой точки отсчёта пришло время отращивать новые крылья, но уже вдвое больше. Чем я заслужил такую философию? Не помню, чтобы страдал адскими мучениями, но ощущение, что именно так и происходило – адское. Ведь душа зародилась до начала времён, и чёрт его знает, какие истории с ней приключались. Чувствую, что на моих крыльях уже повис серый жир от собранной в воздухе копоти и я опустился от тяжести дыма не только на землю, но ещё ниже.

3

Осталась половина пасты в стержне. Здесь – то как в замке, то как в сказке для гномов. А потом та же обстановка оборачивается темницей. В одном и том же месте такие разные настроения. Я где-то читал, что, если у человека ухудшилось самочувствие, значит, в похожем месте его, возможно, били. Что-то такое. Или поезд переехал. Запах в той ситуации был похожий. Или температура. Или фраза, голос, цвет, звук, форма. И если сейчас что-то напоминает ту ситуацию, то настроение летит к чертям.

Правильно я сделал, что согласился на сделку с Иосифом и что со мной обошлись как с дураком. Если соображать эмоциями, а не мозгом, то правильно. Пылко, яростно надо рассуждать. Тогда ум будет остёр и точен. Но ломать его остриё об валуны сомнений – расточительство. Да что я, как принцесса в дневник, записываю эти сентиментальности? Эх, как же успокоиться от мыслей про этих актёров? Ещё и взгляд этой женщины. Как представлю – ужас. Чего она так посмотрела на меня? Дура, что ли?

То, что я в подвале – это сделано правильно. Я думаю только про освобождение от страхов и страданий; какой толк жить со всем этим грузом. Иосиф тоже об этом только и говорит. Но он же сам грешен, как чёрт. Тогда с какой стати я сделал его своим наставником? Не только из-за денег, это ясно. Всё произошло спонтанно. Кстати, американец во сне тоже как-то говорил про освобождение от страданий и про то, чтобы я соглашался на любые безумия, которые будут предложены на пути к холмам. Я летел за визой. Всё совпадает. Значит, я на правильной дороге. Нет, здесь не избавиться от всех тараканов, но айсберг ужасов слегка подсохнет. Не будет же этот Иосиф просто так говорить чепуху. Хочется в это верить. Сидеть и не думать. Не думать – и так приблизиться к просветлению.

Может, я и доберусь до Голливуда и узнаю, что там такое интересное скрывается от меня.

Вот странная жизнь! Не бывает наикратчайшего прямого пути – обходишь обрывы, реки, чтобы дойти до пика. Мне и самому так интереснее. Хоть иногда и расстраиваешься. Ситуация с Иосифом – бермудский треугольник. Значит, так надо.

Есть вещи, которые не обойдёшь – пока не убьёшь дракона, красавица не станет твоей – в этом весь интерес. Можно и обойти дракона и похитить принцессу, сбросив трап с вертолёта к окну её башни, но это скучная и унылая победа. Лучше быть убитым драконом, чем так. Как бы там ни было – то, что происходит сейчас – необходимый урок. Любой сказал бы, что надо было бежать от Иосифа и не соглашаться с этим демоном. Но демон – это я. Иосиф – нежный ангелочек. Да, любой бы сказал, что я слетел с катушек, раз согласился иметь с ним дело (не говорю уже о том, что выбора как бы и не было), но я совершаю ошибки только тогда, когда нахожусь на этих катушках. Однажды расплавятся эти катушки и выльются в форме гигантской статуи бывшего узника – выше всех атмосфер...

... Если всё было бы легко и непосредственно, если бы путь к раю пролегал дугою над лабиринтом ада, тогда бы смысла не было ни в чём. Тогда бы воздух обожествляемых холмов дымного Голливуда был бы пресным и безвкусным, если беспрепятственно там оказаться; но теперь победа будет слаще. А я точно одержу победу. Потому что я так сказал. Что-то есть в этой ситуации, я это отчётливо чувствую. А то, что я пытаюсь сомневаться в уже сделанном выборе – это мне шепчут бесы. Эти твари шепчут и искушают человека сомнениями. Сомнения – их язык и уловки. Если так, тогда зачем я сомневаюсь в своём решении; ведь так я одной ногой встаю на сторону этих бесов – делаю их голоса своим внутренним монологом, даруя им силу. Да, чёрт возьми, я наполовину бес; я же кормлю их, поддаваясь сомнениям и неуверенности. Человеку по природе своей стоило бы стать полубогом, а я полубес. Самое время научиться слышать именно себя, отличать свой внутренний голос от навязчивых бесовских мыслей, что взращивают страдания и сеют сорняки сомнений.

4

Тихо. Пахнет сырым деревом или камнем. Будто в трюме. Когда Иосиф закрыл за собой тяжёлую дверь, я остался наедине с непроглядной темнотой. Записывать в дневник получилось не сразу. Было темно, в упор не видать ни черта. Под ногами рассыпаны осколки. Слышался размер катакомбы – как огромная квартира с высокими потолками. Так и есть. Влажно; пахнет минеральными источниками и канализацией. Пробыть тут четыре недели и получить от него наследство – где подвох? Подвохи, тайны – их придумал дьявол. Почему Иосиф не может выражаться прямо? Есть у этого старика слабые стороны. Боится говорить ясно. Может, он меня боится? Обычно боятся тех, кому навредили. Не иначе. Но я его вижу впервые. Что если я обманут им, как идиот, над которым будут смеяться и люди, и боги, и дьяволы, и даже свиньи? И под конец – я сам...

Что сделано, то сделано. Будь что будет. К чёрту мысли. Появился страх. Страх не чего-то конкретного, но абстрактного. Сердце колотит в рёбра. Как попугай в клетке. Аж слышно эхо стука по стенам.

Хорошо, что здесь есть свет. Сначала я протискивался в чёрном воздухе катакомбы, как в мутной воде дикого озера. Волнение, фантазии; дыхание сбито. Страшно. Темнота – как первозданный хаос – из её массы воображение лепит что попало. Можно даже принять эти иллюзии за истину.

В нитях темноты сплетались картины прошлого – дядя Лука плыл в своей лодке по Тихому океану; старый американец из снов неуклонно звал в Голливуд и говорил: «не обходи углы»; из киноленты памяти заново возникали актёры в самолёте, а в ушах – заумные слова Иосифа, чтоб его.

Словно вечность столкнулась со временем – я ударился об гнилой шкаф, и тот развалился на части. Теперь он в мебельном аду. Задняя доска ударила выключатель. Вспыхнул свет, и тьма сгорела, как тополиный пух от спички. Вот так здесь я нашёл свет. Вместе с ним исчезли картинки воспоминаний. Из шкафа посыпались железные банки с тушёнкой. Иосиф заранее приготовился. Успевает всё. Как ему не лень быть таким занудой.

Здесь ещё два арочных перекрытия – они ведут в другие комнаты; побелённые стены из дореволюционного кирпича; в углах слегка колышется паутина. Идеальное помещение для музея пыток. Скучно. Худшая пытка – это теневая часть ума. Ум подбрасывает мысли о страхе. Ум создаёт ложные ожидания. Ах, если бы я читал лекции на эту тему, то вылечил бы людей от бессонницы.

Но я пока ещё не прощаюсь с вами. Ещё кое-что надо сказать.

Здесь ещё кое-что. По обеим сторонам комнаты жертву ждут сравнительно гуманные орудия пыток: клетка размером с собачью будку, с крепкими толстыми прутьями, а в самой большой стене торчит увесистая длинная цепь, и на ней кандалы. В самом низу отколотый кусок из трёх слипшихся кирпичей, за ним – ниша. Хороший получается шкафчик для сумки.

Арочное перекрытие уводит в следующую комнату. Там нет лампы, и свет льётся из первой; смеситель для душа и глубокая дыра в полу добавляют моим апартаментам парочку звёзд. Вместо туалетной бумаги стопка газет. Сверху лежит экземпляр старой газеты, и на её главной странице, как на гигантской купюре, красуется фотография молодого Иосифа. Он там похож на бандита. Я даже вырежу статью и вставлю следом в эту дневниковую страницу.

(Текст вырезанной статьи):

«На основании рассказов японской труппы, с которой Иосиф Борисович Шахов работал около года, можно считать, что, с одной стороны, он добрый волшебник, ведь в его обществе спокойно и уютно. Любой серьёз Шахов расщепляет искромётно, энергично, живо. Каждую секунду смакует, как дорогое вино в бокале, где не повторится предыдущая игра света. Точный, расчётливый, наглый, взрывной. Последнее качество противоречит всем остальным. Из примерного, идеального человека – в процессе важных дел – он превращается в демона, точно срывается с цепи; в такие моменты он не сдерживает гнев. Никогда не знаешь, в какой момент ждать от этого великого безумца очередной эмоциональной бури. Он сам – буря.

Иосиф Шахов отличался силой духа и в бою. Он вернулся из Афганистана с увечьями, с коими не каждый нашёл бы в себе мужество жить дальше. Со слов самого господина Шахова – ему очень повезло с Японией; там ему помогли полностью излечиться. После нескольких месяцев титанической работы над собой Иосиф полностью выздоровел и обрёл скрытую силу, данную каждому человеку от природы. Теперь он видит себя вечным должником перед Востоком. Иосиф по своему опыту знает, что овладеть собственной природной силой можно лишь с помощью жёстких методов. Он говорит: если холить и лелеять безумца, он не излечится, а так и останется кретином и идиотом; но, если его заковать в цепи и наказывать плетьми за сумасшествие, ему будет выгоднее стать адекватным, чем оставаться безумцем. Похожими методами Иосиф воспитывает актёров в надежде избрать сильнейших и сделать из них творческих титанов. Он считает, что только суперчеловек может стать величайшим гением. Гуманно это или нет, решайте сами. Но история его жизни впечатляет, и она достойна внимания и уважения».

Я был так впечатлён во второй раз. В первый раз – когда прочитал про него в журнале. Если всё это правда, тогда Иосиф – тот ещё титан. Если так, то он не может быть нечестным – это было бы признаком трусости, а он не трус. Он такой непредсказуемый и даже сумасшедший, как ветер – с живительной и разрушительной силами, чёткая грань между которыми размыта. Иосифа невозможно определить как плохого или хорошего человека: он как бы справедливый сатана. Инь-Янь.

Смешно, но не особо верилось в правдивость этой статьи, хоть сама газета и называлась «Правдой». Как человек может успеть добиться таких результатов? Разве что если он и есть сверхчеловек. А, вот ещё. В конце ещё было написано, (я забыл это вырвать и вставить в дневник), что он убил льва. В этом я очень сомневаюсь. Ещё написали бы, что дьявола. Тогда бы вообще он обесценился в моих глазах. Про льва – это было просто издевательством, тошнотворным вымыслом, будто написано не о реальном человеке, а о мифическом персонаже. Там было сказано, якобы в детстве, когда Иосиф находился в цирке во время представления со львами – у него поднялось давление и из носа пошла кровь. Лев учуял запах крови, вырвался из клетки на трибуны и напал на двенадцатилетнего Иосифа. Но тот сообразил достать из кармана пиджака перьевую ручку – он стащил её из музея Пушкина – и воткнул в самое львиное сердце. Такое маловероятно, но, в общем, возможно. Я вот, к примеру, почти обнимался с морскими львами. Почему бы ему не убить земного? Ведь он необычный человек. Сделаю перерывчик, чтобы крыша не поехала.

5

Уже час ничего не записывал. Продолжаю. Теперь моя левая рука в кандалах. В грубых толстых наручниках на цепи. Записывать сложнее, но я всё равно могу это делать. Сейчас объясню. Я говорил про льва и услышал, что кто-то шуршит ключом в двери. Иосиф. Ну, а кто ещё. В двери над лестницей появилась размытая фигура пришельца с лысой вытянутой головой. Человека, одолевшего льва и ушедшего живым из-под пуль. В руке он держал парочку каких-то предметов – проектор и маленький компьютер. Что он ещё придумал?

Иосиф молчал. Возможно, был не в лучшем настроении. Он подключил технику к розетке – она висела на длинном проводе у стены. И зачем он притащил компьютер?

Почти дословно помню наш диалог. Какая у меня блестящая память. Иногда я критично самодоволен. Самодовольство вытекает из моих пор. С тех самых пор, как я родился. Записываю. Как пишутся диалоги, я знаю. Точки, запятые, тире. Заодно проверю свои писательские способности. Давно хотел что-нибудь написать. Или какой либо крутой писатель вложит это в свою книгу. Кто знает.

– Будь спокоен, – сказал Иосиф и включил оборудование. – Всё хорошо. Все страдания только в твоей голове. Оглянись вокруг, выведи внимание наружу. Ты и твои страдания – разные вещи.

– Это японская мудрость? – я мягко выругался.

– Нет, это беседы из набора тем достопочтенных буржуа, – Иосиф дожёвывал конфету. – Хотел тебе рассказать кое-что.

– Не надо, – сказал я.

– Я кратко.

– Да не надо.

– Я всё же расскажу.

– Не нужно.

– В общем, так, – начал он, – там, в «Фиолетовых скалах», меня закрыли в подвале и сказали, чтоб я не отвлекал их своими никчёмными проблемами. Со мной не нянчились. Нас всех раз в день собирали на двенадцатичасовые занятия. За год я полностью излечился и по своему опыту знаю, что только благодаря такому адскому методу я смог исцелиться. Сам. Это похоже на естественный отбор. Не все выживали после такого. Кто-то просто умирал от депрессии. Очень милая история, правда?

– Да, фантастическая сказка на ночь.

– Зря смеёшься. Иные вообще исчезали бесследно.

Надо же. Такие оттенки слов помню. В словах Иосифа вырисовывалась нить безумной философии. Бесконечно можно искать сильнейшего человека в сравнении с более слабыми, пока не останется в мире лишь один «царь горы».

– А при чём здесь я?

– А при том, что такой жёсткий метод выбьет из тебя страхи, и ты станешь лучшей версией себя, – Иосиф настраивал фокус изображения от проектора на белой стене со стороны выхода. – Отвратительных актёров и без того полно. Я хочу сотворить лучшего. Очищение и духовная свобода – вот главная цель искусства. Остальное – бижутерия, развлечение ради иллюзии полезной деятельности. Так что ты в моей лаборатории, так сказать.

Иосиф положил пульт от проектора на деревянный поддон в углу. Видимо, я там должен буду спать.

– Подойди сюда.

– Обязательно?

– Ты ведь хочешь через месяц получить деньги?

Я сдержал злость, подошёл и сказал:

– Допустим, я впечатлён вашей историей.

– Ещё бы ты не впечатлился. Ладно, представь: ты избавился от страданий. И ты богат. Идёшь через месяц в посольство, и тебе выдают визу. Идеально?

– Абсолютно, – ответил я.

Иосиф в одной руке держал ржавое старинное кольцо наручников, растущих на цепи из стены.

– Дай руку, из которой у тебя брали кровь.

Я замер.

– Если не дашь, то можно будет считать, что ты отказался от нашей сделки.

Теперь у меня выбора совсем не осталось. Я не сопротивлялся. Отказаться – Иосиф прикончит; согласиться – тоже кошмар. Что делать? Если как-то забрать у него ключ, закрыть старика здесь и выбраться наружу. Со второй попытки могут одобрить визу. И можно будет улететь и забыть обо всём. Забыть, конечно, получится едва ли, но в безопасности я был бы точно. А потом мог бы и спасти старика – позвонить инкогнито в театр и сказать, чтобы его выпустили. Но если и во второй раз визу не одобрят? Тогда будут искать Иосифа и меня тоже объявят в розыск как подозреваемого. Что ни придумай – всё не то. Остаётся расслабиться и отдаться ситуации. В таком духе говорил и американец. Типа того, что надо пройти свой ад. Да и против чар Иосифа средства пока нет. В общем, я согласился.

– Всё будет проще простого. Ты либо сойдёшь с ума, либо попытаешься покончить с собой, либо восстанешь из пепла.

Иосиф повернул ключ от наручников. Моя левая рука в кандалах. Старик сказал:

– Теперь ты узнаешь, почему ты был мне так нужен.

Он пошарил в карманах, будто что-то забыл наверху, и сказал.

– Я скоро вернусь.

Иосиф вышел из катакомбы и закрыл за собой дверь на замок. Я могу дотянуться до своего «шкафчика». Кирпичи так точно совпадают с отверстием, что ничего не заметно. Проектор остался включённым, и стена светилась белым прямоугольником, как окно в пустоту. Голова и так уже как багажный отсек со всеми вещами мира. Ещё и старик заинтриговал, сказав, что сегодня, когда он вернётся, я узнаю, зачем ему нужен.

Пробыть здесь месяц. Что можно сделать за один месяц? Даже если самым действенным методом в мире достигать просветления, то за месяц – вряд ли.

Хотя... за месяц даже Луна успевает вырасти два раза.

Часть 7. Смузи мозга

1

«Всем привет. Может быть, я схожу с ума. Если бы я сидел в важном кресле, то запретил бы читать то, что напишу сегодня. Продолжаю вести свой дневник. Господи, чего только не найдётся в сундуке головы!

На душе, как у старика, что ли. Как у того снящегося американца. Он медленный, старый, призрачный. Вот так же и у меня. Читать дневник скучно – он промозглый и бессовестный. С долей депрессии. Свечи мотора искрят, но бензина нет.

Самоанализ сложнее, чем анализ грязи. Поэтому излишне предлагать человеку быть проще. Хотя... научиться упрощать – это самое трудное.

Хочется просто орать, как псих, от адской боли, которой нет. Только в эмоциях. В этих диких эмоциях вся боль. Прошла неделя. Или три дня. Время здесь странное: то быстрое, то долгое. День-ночь сменяются – срывай календарь. Но вместо солнца – лампа, дни не сосчитать. Хоть волосы рви. Смотри, лампа, не перегори, ненормальная! Я боюсь долгой темноты. Откуда этот странный страх? Все боятся темноты. И света боятся тоже, если он ослепителен.

Хотя бы один раз каждый думал о самоубийстве. Наверное. Я сейчас об этом думаю, как никогда. Но терплю. Это же временно. Меня так просто не возьмёшь.

Иосиф, этот осёл, так и не пришёл. Принёс мне всё это опять непонятно зачем и исчез. Загадки, загадки, загадки. Этот умник говорит о важных вещах слишком серьёзно.

Сижу закованный, смотрю шедевры. Здесь фильмы есть, на компьютере.

Значит, так. Я смотрел фильмы. «Унесённые ветром» – то ещё зрелище. Только с крепкими нервами или с их отсутствием можно смотреть такое кино. Слишком хорошо. Смотреть его – пытка, я вам скажу. Выворачивает наизнанку. А вот фильмы Серджио Леоне – услада. Раз десять пересматривал. Огонь, а не фильмы, волшебство. Вместо сказок на ночь читайте детям сценарии этого режиссёра. И тогда они вас не проклянут, а скажут спасибо за счастливое детство.

Иосиф оставил мне пульт. Вот я и смотрю фильмы. Принёс он это с другой целью. Но мне повезло, что он не вернулся. Закованный, сижу и смотрю шедевры в персональном кинотеатре. Закованный в раю. Я отключал проектор. Чего доброго, перегорит ещё. Всё равно что потратить в первый же день весь мешок денег. Лампа проектора – стеклянный мешок с золотым светом. Надо её беречь.

Надеюсь, я заперт здесь не навсегда. Он не пришёл. А вдруг его посадили или убили? Нет, думать об этом невозможно. Хорошая возможность научиться не думать. Сдуреть можно, как смог человек научиться думать?! А теперь и не может разучиться. Человек – фантастическое существо!

Не думать. Не думать. Не думать.

Брависсимо. Я здесь кое-что понял. Страхи – в мыслях, но не в окружении. Такое вот озарение благодаря записям. Такое облегчение, как будто вынырнул из гнилой братской могилы. И это благодаря упражнениям Иосифа – он говорил смотреть на внешние предметы и не думать. На стены, на кирпичики, щели, доски... Внимательно разглядывать, переносить внимание вовне и не думать. Да, странное упражнение. Очень, очень странное. Зато эффект хороший.

Но как избавиться от страха в мыслях навсегда, чтобы их больше не было? А то ведь не замечаешь, как опять начинаешь ворочать умственный хлам. Страхи загрязняют восприятие внешнего мира. Это как прикасаться израненными губами к любимой. С болью.

2

Упрощать трудно. Я лишь усложняю – переживаю, беспокоюсь, хоть и нет повода, кроме автоматических неконтролируемых фантазий ума.

Один момент. Я вот что придумал весёленькое: представьте смелого человека. Допустим, он остался без еды в пустыне, но не испугался. Он говорит: «эге-гей! я здесь, да, и мне плевать на страдания, я обалдеть как счастлив!» И он не уткнётся носом в песок, не будет страдать; а если бы он оказался в аду и не побоялся ожидания котла, то и там он был бы счастлив, как женишок. Вот таким крутым должен быть каждый человек!

Лишь бы чернила не закончились раньше, чем мысли. А то, если не записывать мысли, тогда это всё равно, что дышать своим углекислым газом в закрытой комнате. Пластиковая трубка стержня выделяет не чернила, а кислород. Пишу, и дышится легче.

Когда кто-то чего-то боится – это просто ерунда. О человечество! Подменили отвагу духа скучным страхом. Даже в бога порой верят из страха быть неверующим.

Знаете ли, здесь у меня шестьдесят банок еды и пятьдесят литров питьевой воды. Представляете? Тогда чего мне бояться? Но что-то терзает. Невообразимо. Банки с тушёнкой открываются легко, как газировка. И я думал покончить с жизнью при помощи острого металлического диска крышки. Дурные мысли. Если бы мой дядя, Лука Ильич, был жив и узнал, что со мной произошло, он не пережил бы этого. Интересно, как он там? Далеко ли уплыл? Может, большая рыбина зацепила крючок и подарила ему путешествие мечты?

Семиметровая толстая цепь на кандалах – как тяжёлый меч великана. Тащится змеёй по полу, тащится. Каждое звено – треть килограмма, прямо как у якорной цепи. Так долго не проходишь. До туалета дойти длина цепи позволяет. Правда, не помыться нормально – левый рукав не снимешь. Но это мелочь.

Я не догадался сразу раздеться. А Иосиф не сказал про это – может, думал, что замёрзну. Здесь градусов пятнадцать. А я никогда не мёрзну.

Скучно. Не думать не получается. Кроме коротких проблесков полной остановки шума в разуме.

Что за человек этот Иосиф? Убийца. Но чем я лучше? Я струсил и не спас тех актёров. Я тоже убийца? Совесть то терзает меня, то отпускает. Я боюсь смотреть правде в глаза, как противному жуку. Боюсь признаться в проступках, будто сяду на кол. И это тоже ожидание воображаемой опасности. Всё, чего боится человек – ожидание того, что не случится. Как же хочется, чтобы люди избавились от страхов! И тогда планета будет весёлой, как пчелиный улей. И не будет больше на свете скучных идиотов и прокисших дураков!

Ещё три недели. Просветлением и не пахнет. Но воняет депрессией. Справлюсь. Я же долговязый Джек.

Прилягу потом, отдохну. Размяться надо с полчасика...

...Надо сказать спасибо этому Иосифу. Я пару раз ярко чувствовал проблеск свободы. А почему? Потому что действовал по его инструкции: смотрел во внешний мир и старался не думать ни о чём. Я целых три часа ни о чём не думал. Подумать только!

Но умственная собака возвращалась и продолжала кусаться. Когда человек победит этого зверя, он обретёт всё! Абсолютно всё.

В туалете загулял ветер. Как в трубе над крышей.

Мне надо добраться до Америки и выполнить просьбу старого американца. Не потому, что он этого хочет, а потому что я сам этого хочу. Зверски интересно.

Можно вляпаться по уши в болото и забыть, что вляпался; привыкнуть к этому болоту и не помнить, что мир им не ограничивается. Человека засасывает в воронку проблем и страданий настолько, что он даже подумать не может, что можно жить без них. Когда видишь только солнце, то и представить не можешь, что над ним есть и другие яркие звёзды, а дальше и центр галактики. Дальше своего носа человек не видит. Он заблудился в неведении и даже вообразить не может, как это возможно жить на свете без страданий. Заблудившись, видишь только деревья, а не расстояния между ними. Или как свинья – ходишь головой вниз и никогда не видишь неба; дай Бог, если польёт дождь, чтобы в чистой луже разглядеть осколок высоты.

Какой-то ультразвуковой свист в ушах. Теперь прошло.

Когда уже придёт этот Иосиф. Он говорил, что, возможно, я достигну просветления за месяц. «Возможно». Как-то неоднозначно. Но люди порой идут к просветлению всю жизнь. Что он за зверь такой? Я хочу доверять ему. Потому что этот старик мне очень симпатичен. Это странно, как поклонение своему рабовладельцу. Я нутром знал, что надо пойти на эту идиотскую затею с подвалом. И сделал это не зря. Чувствую, что точно не зря. Очень интересно, что же будет в результате. Получу ли я свои деньги и обещанное просветление или узнаю, что он меня обманул и буду здесь вечно?

В конце четвёртой недели я должен понять себя и мир. Так рассчитывает Иосиф. Быть свободным, не чувствовать границ, даже будучи закованным в цепи. Если так, то можно будет радоваться достижениям и наслаждаться жизнью. Жить, гулять по миру и не тащить за собой воз страданий. Люди чаще всего несчастливы, что бы они ни заполучили. Человек – большой мастер выдумывать всякие ужасы. Разум проецирует прошлое через горловину настоящего, как в песочных часах, и мы подсознательно боимся будущего, как отражение чего-то страшного из давно забытого прошлого. Песок былого кажется песком будущего.

Здесь всё труднее и труднее с каждым днём. Почти ничего не делаю, но трудно. Иосиф не исключал полное понимание своего ума и отсоединение от страхов и сомнений: когда закончатся страхи, начнут сбываться мечты. Так он говорил. Моя задача только рассматривать в подробностях внешние предметы. Странно, мне это даже нравится.

Но как старик может быть мне примером, если он убийца? Проступки совершаются из-за страха. Любовь и настоящее прощение – доблесть сильных. Иосиф учит тому, чему сам ещё не научился. Как минимум, странно.

Я продолжаю записывать, но ручка становится тяжелее, не удерживается в пальцах. Какое-то помутнение в голове, клонит в сон. Часов по десять в день просто смотрю по сторонам. Однообразное упражнение, иногда выводящее из себя...

... За облаками всегда светит солнце; нужно потерпеть и пробраться через них. Но мне здесь уже невыносимо, и я хочу выйти отсюда при первой возможности. И плевать на все обещания старика. Даже если убьёт. Иначе можно свихнуться.

3

Похоже, смеситель гудит. Ещё ветер посвистывает из туалета. Это свист дьявола. Насвистывает мою лебединую песню.

Надо подождать. Может, успокоюсь. Потыкаю кнопки пульта, поищу для себя что-нибудь интересное в списке файлов. Отвлекусь.

Нашёл. Это не фильм. Это получасовая аудиодорожка; похоже на то, что я слышал во сне – такие песни звучали по радио в автомобиле старого американца. Они спасали от истерики. У Иосифа хороший вкус, если он такое слушает. Я понятия не имею, кто исполнитель. Это что-то доброе и старое. Прозрачный паучок поднимается по моей руке против роста волос. Хоть какое общение с живым миром...

...Проснулся. В подвале стало ещё хуже и скучнее. Я тоже стал скучнее, как и подвал. Настроение меняется. Дорога к вершине, как и настроение, не всегда идёт вверх. Иногда спускаешься в ущелья, чтобы найти дорогу и потом подняться ещё выше.

Сдуваюсь морально, едва не схожу с ума. До чего тошнотворное упражнение! Когда его выполняешь, во время проблеска может показаться, что ты всё осознал; но тут же сверху, как с потолка шахты, осыпается следующий слой. И так до тех пор, пока нечему будет сыпаться, кроме чистого воздуха и солнечного света. Но сколько идти к этому? И как понять, насколько глубока шахта и сколько слоёв ещё до выхода? Я недавно испытал проблеск. И это подтверждает действенность метода Иосифа. Но сейчас будто начался новый этап. Как новый виток восходящей спирали на пути к состоянию свободы. Свет от экрана течёт росой по звеньям цепи. Она ржавая и выглядит глиняной. Но звенит голосом металла.

Какая-то подавленная истерика, похожая на одну из первых степеней безумия. Тот самый момент, преодолев который, уже не вернёшься в это состояние. Главное – продолжать упражнение. И тогда оно исчезнет.

Появлялось депрессивное желание – измазать собою все стены, чтобы хотя бы так оставить многомерную картину и вылиться в какое-то творчество. Чтобы хотя бы так рассказать о желании свободы. Как больное искусство, всплывающее и не тонущее на глади современности.

Как успокоиться, когда твою душу терзают звери? Они поедают по частям. А потом эти части отрастают снова. Даже не знаю, что лучше – чтобы они вырастали или оставались съеденными. И это бесконечность моральных мук. Где их корень? Я же просто сижу здесь, на деревянном поддоне. Я могу шевелить ногами, думать и, в конце концов – я есть! – и это будет всегда. Тогда что так сильно беспокоит?

Разум оберегает от раскрытия какой-то важной тайны, главного тёмного элемента ума, на который умножено общее отношение к жизни; и это запрещено знать – иначе, если раскрыть этот неделимый элемент, эту тайну – страдания рассыплются. Будто я сам от себя скрываю какие-то важные данные, чтобы не знать ответов и пребывать в страданиях. Но для чего? Вряд ли можно так просто объяснить эту худшую привычку человечества – неосознанное желание вечно пребывать в душевных муках. Но если хватило сил изобрести болото страданий, значит, хватит сил и выбраться из него.

Поупражняюсь ещё немного, а то что-то меня уже плющит от философии. Внимание наружу. Не думать...

...Пересмотрел всё, что здесь есть, уже который десяток раз. Какая-то бессмыслица. Но я продолжаю.

Моргнул свет.

Наверное, я ничего не желаю так сильно, и, вполне возможно, это единственное и последнее желание моей души в осязаемом мире – выбраться из одиночной камеры страданий. Выбраться из несвободы, в которой я родился. И все остальные мечты становятся настолько маленькими в сравнении с великим желанием освобождения. Такого освобождения, чтобы и в одиночной камере, и даже в маленькой клетке внутри этой камеры – чувствовать себя свободным, счастливым и сильным. И чтобы физические муки и несвобода тела не отразились на свободе духа.

Хотелось бы мне сейчас на некоторое время, как великие духовные мастера, выйти из тела, пролететь над городом, долететь до Луны и пошагать по ней. А потом до Марса; искупаться в Млечном пути. И если для души нет расстояния и времени, учитывая, что всё это – материальные измерения, значит, я мог бы сделать это мгновенно. Звук измеряется в герцах; свет – в герцах более высокой частоты; я бы путешествовал со скоростью духа, мысли – с частотой выше всех скоростей. Хотелось бы испытать такой опыт. А потом вернуться в тело, осознавая, сколько чудесной правды мог бы рассказать людям. Худшей глупостью мудреца было бы обособление от так называемых глупцов, каким пока ещё являюсь я сам. Но высшей мудростью было бы то, что он расскажет людям о познанном им величайшем пути, дабы освободить их от гипноза беличьего колеса, которое мы сами же изобрели.

Опять хочется уснуть. Пусть приснится что-то красивое, чтоб хоть в фантазиях побывать на свободе...

…Именно с этим желанием и чёткой задачей для своего разума я начал засыпать. Включил компьютер, из слабых динамиков заиграла песня. Я не помню момента, когда уснул. Но помню ярчайшее начало своего видения, которое было, скорее, реальностью, чем сном.

И вот я вижу своё тело со стороны, находясь в метре над головой. Я сплю на боку, на деревянном поддоне. Левая рука в наручнике на цепи. Но не могу понять: я тот, кто видит своё тело со стороны или я – Джек, что лежит на деревянном поддоне. Если я – тот бестелесный, кто над головой Джека, значит, я свободен. Но я не могу оставить это тело здесь, просто так. Это против моей воли. А значит, и против моей свободы. Я поднимаюсь выше, сквозь потолок этого подвала и сквозь перекрытия верхних этажей, пока не вижу крышу этого театра с синеющей в вечернем свете спиной Аполлона. Я не двигаюсь по горизонтали, но поднимаюсь всё выше. По своей воле. Я могу полетать над городом горизонтально, но хочу лишь подниматься ввысь.

Темнело. Внизу заблестели гирлянды ночного города. Здания были уже как коробочки из-под обуви. Когда я поднялся над зданиями и с ещё большей высоты глянул на них – они уже как спичечные коробки – тогда проблемы тоже стали гораздо менее значимыми. Я уже не внутри города, не внутри тела и не внутри проблем. Я снаружи. Но выбравшись из одного кольца пространства, оказываюсь в следующем – в том, что вокруг предыдущего. Как кольца мишеней. Где-то есть последний виток, и там заканчивается Вселенная.

Стая каких-то птиц пролетела сквозь меня. Потом, на ещё большей высоте, преодолев волокна пустоты из густого тумана, я вынырнул из океана облаков и поднялся выше. Какая красота! В награду за этот полёт открылись миллионы звёздных систем, капающие лучиками света, как стекающим со свечей воском. Через меня пролетел огромный самолёт. Его шум не оглушал, хоть и был, как гром. Я и без ушей слышал рёв двигателей. Значит, мог слышать не только ушами и видеть не только теми глазами, что ниже лба. Я отсоединился от каких-либо отношений, оценок, от навязчивой точки зрения. Просто видел мир без искажений. Интересно, как там сейчас Джек? Уже некоторое время я не видел своё тело. Я был так высоко, что не разглядел бы и сам театр, даже если облака не закрывали бы город. Несмотря на расстояние, связь с Джеком была, и ощущалось, что биение моего сердца продолжается, и, значит, он был жив. Я чувствовал лёгкость и свободу.

Ориентиры, чтобы вернуться обратно, я мог и не найти. Но лучшим ориентиром было моё чутьё. Оно не зависело от логики. А пока я наслаждался невыразимыми оттенками ночного неба и красотой его первозданных ламп. Млечный путь колыхался, как прозрачный шёлковый платок Шахерезады, усыпанный пылинками хрусталя. Всматривайся и разгадывай!

Начинаешь понимать, что мир гораздо шире. Откуда-то я знаю, что где-то там, на северной полусфере звёздного неба, в каком не помню созвездии, живут мои потомки. Я не сошёл с ума – это внезапное осознание. Они живут прямо сейчас, а не в далёком будущем и появились до моей иммиграции оттуда. И сохранились. Целый легион потомков. И, возможно, под песками тамошних почв закопан их предок. Свет истины проливался по капелькам от ярких звенящих точек. Это был шёпот звёзд-самоцветов, что напоминали о моём прошлом, и мои знания воссоздавались. Я жил на той планете примерно столько же, сколько нахожусь на Земле. И это мне не снится, а происходит наяву. Это разумное состояние, и я отличаю картинки своей фантазии от того, что происходит на самом деле. Я отделился от догадок и приблизился к знанию. К собственному знанию. И это не безумие. Куда безумнее стоять спиной к истине и собственной свободе. Куда безумнее полагать, что правда ограничивается лишь тем, что мы способны увидеть или услышать.

Я смотрел на космические туманы, и они были великими, подавляющими мою суть человеческого существа – божественную суть, не имеющую размеров, – и, в то же время, я ощущал себя огромнее космоса, больше, чем все размеры осязаемого мира.

Тогда я понял, что мне не обязательно быть внутри чего-то – внутри предыдущего или следующего кольца, в несвободе которого я вынудил себя пребывать. Я могу быть и вне всего того, что только можно представить. По своему собственному желанию.

Человеческий дух, как любое духовное существо, не имеет размеров. Я больше, чем всё, что можно вообразить; но это совпадает с определением Бога. И получается как-то не скромно. Имею ли я право на такую дерзость? Не будет ли наказания за это? Смелость – грех, а скромность – добродетель? Не сходится.

Я стал приближаться к звёздам. И когда вышел на орбиту Земли, то в атмосфере упёрся во что-то, что с огромной силой отбросило меня назад. Это было как возмездие за любознательность. Наказание за то, что я прикасаюсь к неким тайнам, могущим меня освободить. Не думаю, что это высшая сила. Бог не может наказывать за любознательность. Это не тот Бог, в которого я хотел бы верить. Это были, скорее, сети сатаны, выдающего себя за Бога. Кому-то выгодно, чтобы я, как и многие, оставался глупцом?

Весь свой полёт я увидел в очень быстрой обратной перемотке. Молниеносно – вниз. И снова вселился в Джека. Тело проснулось. Сердце стучало в быстром темпе. Я мог бы снова попробовать выйти, но сначала хотел осознать всё увиденное. Я вновь был в роли Джека и был всё так же намерен достичь холмов Голливуда. Моя ли это цель или цель воображённого мною безумного американца? Во мне живёт убеждение, что надо слушаться этого старика как самого себя. И это чутьё. Что, если бы кто-то другой вселился в моё тело, пока я любовался высотами звёздных пространств.

Хорошо, что моё тело осталось живым. Мне так легко, и я чувствую свободу. Эффект от упражнений? Не исключено. Интересно, сколько тело могло бы выдержать так, без духа: несколько лет, день, час?

Но что это за сила, отбросившая меня с орбиты вниз – божественная или тёмная? Это было в момент, когда я откуда-то узнал или вспомнил, что среди звёзд есть другие цивилизации и что их несчётное количество.

Шуршание за дверью. Похоже, это Иосиф.

4

Над лестницей появился человек с очертаниями пришельца. Да, это был Иосиф. Фигура старика спускалась по ступеням, как по трапу космического корабля. Вплывая в свет проектора, она раскрашивалась в разные цвета. Шляпа, сверкающие в бликах глаза, тот же бежевый костюм, и те же блестящие чёрные ботинки. Красив, как отец невесты. Он спустился по лестнице, как межпланетная суперзвезда, и сказал:

– Снимаю перед тобой шляпу. Ты почти выдержал первое испытание.

Иосиф прошёл через луч проектора, разрезав его своим телом. Он накрыл шляпой объектив и закрыл луч. В полной темноте щёлкнул выключателем. Янтарный свет лампы мягко разлился по всему воздуху катакомбы. Я отклеивал мокрые волосы с лица. Как долго я уже не видел человека. Целых несколько дней.

Когда Иосиф снял шляпу, вокруг его блестящей лысины показался венок из бинта. Боец! Диалог запомнился хорошо, до последнего слова.

– Вы будто Сирано де Бержерак, пришедший к Роксане, – пошутил я.

– Чувство юмора – это хорошо, – Иосиф провёл рукой по лысине. – Это объяснение того, почему я не приходил к тебе. Не хочешь спросить, что случилось?

– Что случилось? – спросил я.

Я скрывал, как сильно соскучился по нему. Какой-никакой, а всё же человек. И результат его упражнений меня впечатлил. Но рассказать ему я не решался.

Иосиф словно репетировал эпичную речь, которую произнесёт ещё не раз, если подвернётся возможность. Он выключил свет, стянул шляпу с объектива проектора, и луч брызнул на белую стену. В конусе луча блестели не то капельки сырости, не то пылинки световых квантов. Иосиф встал в луч, как артист, и начал:

– В моей жизни есть враг. Невидимый. Это тот, кто стравливает меня с миром. Отчего я злюсь на кого-то и на что-то? От того, что сам сделал зло кому-то или чему-то. Сделав зло, я наказываю себя совестью по принципам всеобщей морали. И за боль самонаказания обвиняю других. Я злюсь на то, что сделал сам, будто это кто-то сделал мне.

Цветами я Иосифа не забросал, но слушать его было интересно. Не дождавшись моих аплодисментов, он продолжил:

– Я обожаю Мейерхольда. Это один из слонов, на хребтах которых зиждется театр. И его дух словно ожил – он снизошёл и наказал меня. В буквальном смысле. В буквальном, чёрт возьми. Он снизошёл и наказал меня. Это был жест, достойный быть запечатлённым в книгах. Я даже благодарен ему за этот жест.

Иосиф продолжил выступать ещё более гротескно, театрально, с яркими позами и жестикуляцией. Он не выходил из окружности луча на белой кирпичной стене, как обнаруженный беглец в прожекторе.

– Ты спрашиваешь, почему я не приходил, хоть и обещал. Отвечу. Явился ко мне каменный бюст Мейерхольда – мастера гротеска. Это словно метеорит, упавший с крыши мира.

Иосиф говорил теперь прозаичным голосом, но поэтичными словами.

– Прежде, чем склониться перед публикой, я должен вам расшифровать сей сказ. Я шёл по улице. Я просто шёл по улице. Представь, иду я по улице. Представил? А теперь дальше. Сзади – не то человек, не то ангел правосудия, сражает меня наповал. Меня бьют сзади бюстом Мейерхольда. Он пропал из моего кабинета десять лет назад. Представь. Сбежал от меня сам Мейерхольд и вернулся с целью наказать. Так вот, я чувствую себя частью этого мастера гротеска. Читаю его и будто знаю наизусть эти священные писания. В одном я уверен: полученный удар есть самонаказание. Странно звучит, правда? Зато как интересно! Я очнулся на левой щеке. Лежу. И так же, зеркально, лежит его бюст с белоснежным лицом, испачканным моей кровью.

Иосиф раскланялся.

– Браво! – зааплодировал я, гремя цепью на руке, словно призрак.

Он сказал:

– Я складываю шпагу. Пока клинком не обернулась гарда. Иначе – воевать против себя – безумцем ввек остаться.

Иосиф выключил проектор. Луч погас. Старик исчез. Темнота.

– Великолепно, – сказал я в пустоте.

Пауза. Голос Иосифа:

– Когда публика счастлива, счастлив и артист.

Он включил свет.

От эмоциональной речи на виске Иосифа, под повязкой, подтекла кровь. Словно красный пот. Он почувствовал это и стёр её носовым платком.

– Слушай. Я выжил, может, чудом, может, нет. Но ситуация становится серьёзной. Наша сделка может осуществиться, только если ты пройдёшь обучение.

Иосиф, кряхтя, выдохнул воздух. Он вытирал белым платком кровь и задумчиво разглядывал круглое пятно посередине.

– Всё серьёзно. На меня охотятся. Министра культуры скоро заменят новым. А новый был бы рад, если бы меня вообще не было. Поэтому можешь не продолжать. А можешь и остаться. Только знай, что может случиться так, что тебя никто отсюда не выпустит.

Иосиф опять озадачил меня. Разумнее всего было бы выбраться из подвала. Но я упёрся: сворачивать на полпути – верх глупости. Остаться – глупость выше верха. Я решил остаться. Это либо мужество, либо безумие. Время покажет. Но нельзя сдаваться, пока есть хотя бы один человек, кто не считает тебя совершенно сумасшедшим.

От моего согласия душа Иосифа озарилась. Старик улыбнулся, он будто обрёл покой. И сказал:

– Наконец-то я вижу перед собой смелого безумца. Значит, есть ещё шансы на спасение мира от лжи и трусости.

Я прекрасно понимал, что в этом подвале со мной происходили крутые изменения. И вряд ли мне удалось бы получить концентрат таких глубоких озарений за всю свою жизнь. А великие знания – это главная цель. Поэтому приходится рисковать, чтобы не предавать её из-за боязни остаться закрытым здесь навечно. Зачем мне жизнь без возможности познать себя и весь мир? Да и что такое вечность перед лицом мужественного духа?

От Иосифа я узнал, что прошло всего четыре дня. Я думал, неделя. На компьютере дату и время не разглядеть – невозможно приблизиться из-за цепи. Иосиф принёс флешку, забытую им в тот раз, и вставил в ноутбук. На ней было видео, которое мне обязательно надо посмотреть. Он так сказал. Но смотреть мне его придётся не через прутья своих ресниц, а через ржавеющую справа железную клетку. Я согласился.

Мой надзиратель передвинул клетку и поставил на поддон. Подальше от сквозняка. Он даже не просил помочь ему и всё сделал сам. Консервы и воду тоже перетащил. И постоянно болтал. Иногда нёс такую чушь, что стыдно было слушать. Через прутья можно взять пищу. Пока неясно, как быть с туалетом. Он ещё поглядывал на меня, убегу я или нет. Смотрел с уважением. А у меня было чувство, что это мой друг. Кем бы он ни был, я чувствую, как сильно люблю этого человека. Люблю и уважаю.

Я заперт в клетке размером с собачью будку.

Что толку брыкаться и искать обходные пути? Пусть и глупо, но я сделал так, как считаю правильным. Пусть даже все назвали бы меня глупцом. Но глупость – это когда принимаешь решение не самостоятельно и не оставляешь за собой право думать так, как полагаешь правильным сам. По существу, ничего страшного со мной не происходило. Я был как в кошмаре, но в безопасности. Если Иосиф поможет мне, я готов пройти все круги испытания. Дух человека силён. И я верю в себя. Верю в Человека».

Часть 8. Сквозь струны прутьев

1

«Мы привыкли к своему носу и уже не замечаем его; но я не научился так же игнорировать крепкие прутья клетки. Они приковывают всё внимание. Расстояние между прутьями игнорируется. Подумать только. Между атомными частицами космическое расстояние, но для человека оно не существует.

Я заперт в карцере падшей души. Это наказание за поиск свободы.

Размеры клетки по всем трём измерениям – меньше метра. Левая рука осталась прикованной. Теперь я повязан трижды: подвал, цепь, клетка. Несвобода в кубе. В кубе клетки. Может, тотальное ограничение даст новое понимание о действительной свободе. Где крайняя стадия несвободы? До какой бесконечно маленькой точки надо уменьшить своё пространство, чтобы узнать бесконечную свободу?

Пульт со мной. Файл Иосифа я так и не посмотрел. Не хочу. Как-то страшно его включать. Вместо этого смотрю одни и те же крутые фильмы. Перематываю и снова наслаждаюсь мексиканской дуэлью и кадрами с распирающей дух музыкой. Этим невозможно перенасытиться. Фильм хорош, если можно сдуть с него пыль, конденсат времени. Именно количество пыли, как патина на серебре и меди – показатель качества и вкуса.

Между прутьями достаточно места, чтобы просунуть руку и взять стакан или консервную банку. В банках – вкусная перловая каша, мясо, сайра или тунец. Тунец – привычная для меня еда с детства. Ей я доверяю как себе. Ей – неживой и ещё более молчаливой рыбе.

Подробности насчёт туалета я опущу.

Иосиф объяснил, что ему нужно подлечиться и провести время в больнице. Не для здоровья, нет – он и сам может поправиться; но для того, чтобы временно укрыться от возможного нападения. У старика появилось больше врагов. Он обещал вернуться ровно через десять дней. Если будет цел. А к этому времени закончится вторая неделя обучения – это половина срока.

Я заснул в клетке эмбрионом. Ноги через решётку не просунешь. Во время сна у меня повторилось видение. Оно было не случайным, я сам так захотел. Я путешествовал по атмосфере, чуть не касаясь границ орбиты. Ниже, из окон высоких домов, как из пчелиных сот, сочились звуки пианино, запахи кофе и яблочного пирога. Эти дома жужжали жизнью.

Стемнело. В час пик в сторону городского центра текла река из белых передних фар; медленное встречное течение из красных стоп-сигналов двигалось параллельно; это походило на электрические жилы микросхемы города.

Пока другой, такой же свободный путешественник, не занял моё тело, я вернулся в клетку. В это время торжественно зазвенели церковные колокола. Звуки доносились из туалета и, как я понял, шли из отверстия в полу. Было бы слишком странно назвать это просто странным. И что бы это значило? Спасение в яме?

Есть грань между ясностью и помутнением ума. Как чёткая граница тени. Но если облака слегка затуманивают небо, то очертания тени размываются, и она уже как бы не в фокусе. Именно на такой границе между тенью и светом, между умом и безумием, нахожусь я. Нет ясности. Ни одного «да» и ни одного «нет». Только подвешенные вопросы; всё где-то между. Церковные колокола из туалета диссонируют. Колокола – не струны; они не могут звучать расстроено – у них крепкий характер. Не зря же их выливали в пушки.

В этих звуках я увидел призыв. Дыра в полу кричала неистово, как сверхмощная колонка. Кричала и призывала, как пасть огромного существа. Если эта «пасть» передаёт звуки, значит, через неё можно выйти в город, к источнику звона. Или это дьявол подделывает голос Бога.

Не было времени думать. Мышление – худшее изобретение. Это бесконечная игра в пятнашки без шанса найти ответы на вопросы, перестановка слагаемых. Я не думал – я знал, что нужно следовать призыву колоколов. Что на меня нашло? Ещё недавно я решительно хотел провести здесь весь месяц, но сейчас был уверен в том, что надо идти на этот зов. Выбраться из клетки не представлялось возможным; но что такое невозможность? Лишь суждение, мысль. Да разве я, величайшее духовное существо, должен ограничивать себя ничтожными мыслями, которые сам же и создал?

Эти звуки приглашали к себе – в чёрную дыру туалета. Она не очень узкая, пролезть можно – спуститься, если прикрепить цепь к клетке. Так можно и заползти обратно при желании. Насколько глубока эта дыра?

Подвал и я сверкали в медленных молниях от смены кадров в фильме. Триумфальная финальная песня со строками титров была созвучна звону колоколов.

На экране – из золотых мешочков героя, удалявшегося на коне в мексиканскую прерию, подобно искре от костра, на пол подвала упал огонёк. Это могло лишь показаться, и эта искрящаяся точка могла быть запонкой или пуговицей, которую выронил Иосиф. Героя на коне звали Блондинчик. И я хотел верить, что именно этот ковбой выронил из мешка с золотом кусочек божества. Да, это не логично; но к чёрту логические сомнения! Пришло моё время.

Какая-то блестяшка, золотая или медная, сверкает под экраном. Это подарок ковбоя Блондинчика. И я имею полное право так считать. Это как быть на земле, желая коснуться звезды – я из клетки хотел прикоснуться к этому сувениру. Что это, уже не важно. Знаю, что это – нечто.

Раскачивая клетку, я опрокидывался вместе с ней набок, к экрану. Набил себе кучу синяков и шишек, пока кувыркался. До сих пор болит. Важно не высовывать руки – так можно упасть всем весом. Цепь на руке почти не мешала: она тяжёлая, но длинная.

До предмета было примерно пять метров; но даже солнечный свет добирается до земли вдвое быстрее, чем я до этой блестяшки. Разве можно быть таким медленным ослом. Звон колоколов прибавлял мне сил. Я вытянул руку и поднял маленький блестящий предмет. Это был ключ от клетки. Я всунул его в замок и провернул.

Свобода. Спасибо, Блондинчик! – хотел сказать я, но тот уже ускакал далеко-далеко. И оставалось только согласиться со словами другого героя этого фильма, кричавшего ему вслед, что он сукин сын. Но из моих уст это прозвучало бы в хорошем смысле.

Интересно, как он потратит своё золото. Однажды я ему скажу спасибо при встрече.

Надо было двигаться к дыре. Но я забыл, что рука прикована к цепи. Обод кандалов довольно широкий, но и рука у меня огромная. Проклятье. Рука мешала вырваться на свободу. Я больше не хотел здесь быть.

2

Из третьего «круга» – из клетки – я выбрался. Осталось два. Цепь и подвал. Чёртовы мизинец и большой палец – из-за них не вытащить руку. Эти два крайних пальца – символ начала и конца. И пока эти крайние точки не соединятся, безумие будет продолжаться.

Хорошо бы найти наименее прочное звено в цепи и разбить его. Кирпичи тайника в стене – единственное, чем можно было орудовать. Но кирпич против крепкого железа – как стекло против того же кирпича. Есть ещё одно средство – время, разлагающее всё; но ждать долго – рука разложится раньше. Что твёрже – то дольше; твёрдость рождает время. Я перебирал звенья, как церковные чётки, и искал хотя бы одно, послабее; но все были одинаково крепкими, без повреждений. От взаимной прикованности человека и цепи страдает только человек.

Мизинец и большой палец. Была несвободна рука, был несвободен и я. «Думай, Джек. Думай! – говорил я себе. – Тебе уже не поможет светлая голова Блондинчика, но думай тёмной головой, своей».

Можно разбить цепь клеткой – их прочность равна. Но клетка тяжёлая, как совесть. В моей непутёвой чёрной голове мелькнула светлая мысль. Бульоном консервированной сайры – она жирнее тунца – я облил закованную левую руку и обтёр рыбой. Мясные консервы были уже съедены, их было немного, а банки с жиром я выбросил в яму. Вот идиот! Кто знал, что они пригодятся. Я стоял спиной к экрану и натягивал цепь, соревнуясь со стеной, которая перетягивала её в свою сторону. Сжал пальцы левой ладони в тончайший тюльпан. Если бы рука была смазана чем-то пожирнее, я бы вытащил её, как бы больно при этом ни было. Колокола гремели всё так же громко. Обычно перезвоны длятся короче. Что за чудное воскресенье.

Я намазал руку мылом. И для лучшего скольжения намотал на неё целлофановый пакет. Так будет легче, думал я. Но вытащить руку не удавалось. Почему человеку хватает силы закопать себя заживо, но не хватает этих же сил, чтобы откопаться? Я намотал цепь на всё тело, укоротив её таким образом, и стал упираться ногами в стену. Напрягся что было мочи. Превозмогая боль, правой ладонью я толкал кольцо кандалов, иначе оно поворачивалось.

Закованная кисть захрустела, но не от переломов, а от смещения суставов; боль была тянущая, тупая, невыносимая. В итоге я вытащил руку, чуть не оторвав её. Стоны грешника в подземелье под аккомпанемент диссонансного колокольного звона – кульминация безумного религиозного ритуала. Ритуала освобождения. Что ж, так оно и было.

Пальцы вывихнуты; смотреть на них страшно. Я корчился от боли, сжимал и расправлял кисть, пока суставы со щелчками не встали на место. Кисть в порядке, и теперь обеими руками – обеими кистями – я снова стал художником сюрреалистичной жизни.

Гордился ли я собой? Не то слово! Я был очень горд; но теперь предстояло окунуться в колокольный звон – в чёрный вертикальный тоннель. В собственную грязь. Редкий вид исповеди. В добрый путь, сказал я себе.

Но было рано радоваться: корень цепи в стене. И только по ней можно спуститься в яму, если хватит длины. Если тысячу раз со всей силы дёрнуть цепь, то её корень хотя бы пошатнётся. Левая рука пока ещё ныла от боли. Я обмотал цепь вокруг пары прутьев, присел на бетонный пол, спиной к стене, где крепилась цепь, и стал бить по клетке своими тяжёлыми ботинками. Ноги сильнее рук. Лишь бы прутья не выскочили раньше, чем крепление из стены. Я отсчитывал удары от одного до тысячи. На трёхсотом ноги разгуделись, будто по ним пустили ток. Стена ни на миллиметр не отдала свой «корень». Я сделал паузу, немного отдохнул и отдышался. Устало всё тело, особенно болел пресс. Но самое высшее удовольствие достигается через избавление от боли. Значит, надо продолжать.

Я прошёлся несколько раз вокруг клетки, чтобы разгулять ноги. Как великан вокруг Мекки. Свет от белой стены был таким же ярким и расстилался по комнате. Это был электрический рассвет. Звон не прекращался. Я пригляделся: от ударов вокруг воткнутого в стену крепления появились мелкие морщинки. Это придало уверенности и сил; но суставы гудели. Соль стекала в глаза; но у меня был опыт плавания в солёном океане с открытыми глазами. Ржавая цепь местами мерцала капельками росы, из-за повышенной влажности в воздухе зарождались крупицы радуги.

Колокола призывно звенели. Теперь я бил клетку вдвое сильнее. Собравшись с силами, сделал мощный четыреста шестнадцатый удар, и за моей спиной раздался грохот – половина стены монолитной кирпичной глыбой упала на пол и разбилась на мелкие куски, едва не задев меня.

Сердце стучало стробоскопом. Я подышал радужным воздухом, в котором влага смешалась с пылью. Перед тем, как спуститься в яму, решил посмотреть видео Иосифа. Иначе это останется тайной; а тайны – самое противное, что есть на свете. Подобно горбатому чудищу в преисподней, с дрожащими ногами и руками, я поднялся с пола и вытащил сумку.

Пульт остался цел. Я нашёл это видео, оно длилось примерно полчаса. Фильм начался с финальной сцены спектакля, – видимо, того самого, который назывался «Самоубийство влюблённых». Может, это был другой спектакль, не важно. Буду описывать в подробностях. Такое глубокое впечатление на меня он произвёл.

3

Поклон, аплодисменты. Тысяча зрителей. В основном – японцы. Их я очень хорошо отличаю. Далее, после спектакля, вижу, как актриса в белом гриме сидит перед зеркалом в гримоуборной и кормит грудью младенца. Одной рукой снимает грим. И по мере возвращения своего настоящего облика всё явственнее преображается в Марию. Здесь ей двадцать-двадцать пять. Шёлковый халат сползает с гладких бёдер, свет тёплых ламп из обрамления зеркала мягко ложится на лицо. Дневной же свет из окна закрывает четырёхстворчатая деревянная ширма – её декоративная решётка похожа на исповедальню, где в роли священника само солнце. Его свет падает на лицо младенца и на грудь матери, перемешиваясь с искусственным светом. На столе позолоченный веер – награда за лучшую женскую роль. За веером, в зеркале, бегают глаза актрисы; игривые, довольные, но таящие сильную тревогу – она взволнована, будто украла с неба Большую Медведицу. Поворачивает взгляд влево и, щурясь, наигранно улыбается в камеру, притворяется нежной матерью. Но веер интересует её больше, чем дитя. Оператор этого видео – Иосиф. Его иногда видно в отражении зеркала, когда он проходит за спиной актрисы. Он ещё что-то бормочет с полуулыбкой.

От просмотра фильма я чувствовал необъяснимый могильный холод – какой-то безмолвный, неприятный мандраж.

Видео воспроизводилось на полной громкости, но колокола сильно заглушали звук. Там и нечего было слушать. Почти никаких разговоров. Под перезвоны картина ещё больше впечатляла. Здесь Мария была моей ровесницей. Пресвятая, мать её. Я чувствовал сильную привязанность и нежность к этой женщине. Но это было не плотское влечение; мне хотелось прижаться к ней и окунуться в её объятия, как этот младенец. Неожиданно потекли слёзы. И в тот же миг в фильме послышался детский плач.

Камеру взяла Мария, и теперь она снимала молодого Иосифа, там же, в гримёрке, с тем же ребёнком на руках. В его глазах не было даже намёка на отцовскую любовь. Скорее – хладнокровие и отсутствие нежности к жене и малышу. Сдавленная ненависть; бесчувственность и к радости, и к горести, ровная линия рта. Он скрывал холод взгляда под загадочной улыбкой. Через экран, через время, пронзал мою душу. И был чертовски привлекательным и обаятельным, как член мафии – ухоженный, красивый, собранный и спокойный в лице. Иосиф раздел малыша на кофейном столике, чтобы переодеть его в сухую одежду, и на его груди, на груди малыша, вырисовывалось бубновое родимое пятно. Малыш плакал. Вместе с ним плакал и я. У меня было точно такое же родимое пятно, только больше. Это могло быть и совпадением. Но я не был уверен.

Следующий кадр – сотни гуляющих в парке людей. Поздняя осень, ясная погода. За дорогой выглядывают крыши японских пагод. Гуляния, праздник в честь дня культуры. В парке, как и в зрительном зале, в основном, местные. Вдоль дорог города шеренгой стоят высокие деревья с крупной и пока ещё зелёной листвой. В парке же – с красных пышных деревьев, словно с сочных туч, щедро сыплются бордовые листья. Они сыплются и сыплются, не заканчиваясь. Листья устилают красным ковром дорожки парка, газоны, мостик и пруд под ним. Будто эритроциты рассыпаны по парку.

Сотни людей разделились по интересам. Одни смотрели кукольный спектакль, другие – спектакль-импровизацию бродячих артистов, третьи – пантомиму. За парком вырастала смотровая башня – всё происходящее находилось под её строгим надзором. Из-за этого где-то в подсознании шевелилось навязчивое чувство стыда: кто-то видит то, что почему-то хочется скрыть даже от себя. Это ощущалось при просмотре фильма.

Под пышной бордовой грозовой тучей красного клёна по дорожке парка шли несколько человек во главе с Иосифом. Их было около пятнадцати. В осенних куртках, пальто, плащах. Над клином артистов в прохладном голубом небе замерла скорбящей богоматерью жемчужно-бледная луна. Это был предпоследний тёплый день осени. Мария, Иосиф и Дмитрий держали в руках почётные театральные награды – позолоченные веера. Видео на память. Впереди, гоняя ботинками листву, гордо шагал Иосиф в длинном чёрном пальто. Одной рукой он толкал перед собой коляску. Мария надела его чёрную шляпу.

Я чувствовал запах этой листвы, прохладу, свежесть приближающегося белого холода – словно оказался там, в фильме, как в своём прошлом. От фильма было явственное ощущение, будто я нахожусь внутри коляски, что я и есть тот младенец. Спина чувствовала вибрации её колёс; глазам виделось лицо молодого Иосифа – точно я смотрел на него из своего мини-дилижанса; созерцал то небо, ту прозрачную луну; но уже от первого лица, а не со стороны, как это было при просмотре видео. Всё это могло быть галлюцинациями или фантазиями из-за стресса и усталости, а не воспоминаниями; но я нормальный человек и галлюцинациями точно не страдаю. Я отчётливо ощущал те запахи, звуки, температуру, городские пейзажи, как если это происходило бы именно со мной.

Вся компания из пятнадцати человек шла по листве. Кто-то снимал это шествие – этот человек, не то женским, не то мужским голосом, просил помахать рукой в камеру. Некоторые поднимали кучками листья и подбрасывали салютом к небу, осыпая прозрачную луну. Она вот-вот растает. Фильм закончился.

Часть 9. Колокола в диссонансе

1

«Искания золота мудрости обернулись сундуками с песком. Здравствуй, спятивший Джек! В поисках вечности, в поисках великого сокровища мудрости, наткнулся килем на камень. Что же тогда, лучше было оставаться у берега и не рисковать остатками своего разума ради горизонтов больших знаний? Тогда лучше бы остаться глупцом, чем умалишённым. Звенящие колокола, вся эта история с убитыми артистами, с Иосифом. Я обманываюсь и воображаю картину постижения великих знаний. Вот и привёл себя к безумию. Рискнул поверить в величие человеческого духа, за что и наказан. Разбиться может слабый хрусталь или стекло; но золотой сосуд на дне моря сохранится веками, пусть даже со всей силой ударится об утёсы. Мой золотой сосуд, из которого я ещё изопью – я найду его на морском дне, достану из волн самообманов и синих нитей времени. Лучше я лишусь остатков ума, чем буду довольствоваться малым – привычным глупым состоянием человечества. И даже если, гонясь за знаниями, я из обычного глупца превратился в ещё более глупого, – это всё равно лучше. Боль от удара днищем о скалы – награда за поиски. Награда – наказание. Что может быть нелепее? Я стал безумцем? Нет, Джек. Пусть разразится гром или земля поменяется с небом местами, – я в это никогда не поверю. Пусть даже целый мир станет мне это утверждать.

Если так, то проще поверить в ещё больший идиотизм; если так, то удивляться вообще больше нечему и можно сдвинуться; я теперь ещё должен поверить в «счастливую» случайность встречи с ними в самолёте? Привет, Джек.

На бетоне скелетом огромной змеи извивалась проклятая рыжая цепь – ржавая, раскалённая. От пола до разлома в стене трапецией падал белый свет от экрана. Я уставший и обезумевший, перешёл к действию: обмотал цепью несколько прутьев и перетащил клетку в другую комнату. Тяжёлое железо оставляло на бетоне заметные царапины. Клетка держала меня в несвободе, а теперь поможет мне спуститься и выбраться. Если там есть свобода.

Я отключил проектор, чтобы не перегорела его лампа. Вдруг придётся вернуться. А без кино жить здесь просто невозможно.

Я присел, свесив ноги в яму. Синие широкие джинсы, заправленные в сапоги, растворялись в её темноте. Телячью куртку я вывернул наизнанку, чтобы не поцарапать нежную кожу телёнка в трубе с дерьмом. Правая рука обмотана цепью. Я бросил её якорный конец вниз, но дна она не коснулась – не было никакого звука, кроме звона колоколов. Хватило бы цепи, чтобы достать ногами дна. Сумку я повесил на шею и погрузился в чёрную трубу – в тёмную материю, в глубину волн колокольных звуков.

Если я здесь, как в прямой кишке, тогда я – огромный фекальный кусок в теле театра. Значит, театр переварил меня. Искусство любит таких, как я. Цепь жмёт. Руке больно – я думал, её оторвёт. Оказаться в тесной трубе было самым ужасным, что я мог представить с детства. Самое страшное случилось. И я как кусок грязи. Значит, хуже уже не будет. Что может быть хуже? Быть фекальным куском и с трудом выбираться из тесной кишки – это значит, что дальше будет только лучше. Чёрт возьми, дальше будет лучше! Как приятно это осознавать. Жалко куртку. Я всю её испачкал об стенки трубы. Ну, ничего, телячья кожа – не душа, отмоется. Даже если насквозь пропитается грязью. Главное – не поцарапать: кожа, снятая с бычка, уже не заживает.

Воняет грязью и канализацией. Чем ниже, тем сильнее. Даже дышать тяжело, не то чтобы думать о чём-то. Я наматывал цепь поочерёдно на каждую из рук, спускаясь ближе к ядру Земли. Скоро доберусь до самого дна. Там я убью дьявола и спасу мир от зла. Дальше путь пойдёт вверх. Скорее бы. Чтобы я был уверен, что ниже уже некуда и дальше будет только лучше.

От холода стучат зубы. Колокола звенят громче. Почему призывы богов уже не хочется слушать? И почему я иду на усиливающийся призыв, а воняет всё больше? Выход к свободе – через грехи, через собственную глупость, через грязь; и обойти это болото не получится. Пришло время разгребать. Меньше всего на свете я бы хотел стать предателем ради собственной выгоды. Но из-за меня умерли эти два актёра. Я не сделал ничего, чтобы их спасти. Продал свою честь ради мнимых наград и безопасности. Пусть Иосиф и обманул, что они ещё живы. Но я же согласился; всё равно согласился и даже не попытался их спасти. Из-за трусости. Ещё этот фильм. На нерешённые вопросы накладываются другие. Голова разлетается на части. Да во что угодно поверить проще, чем в то, что они мои родители. Как вообще такое может быть?!

Чем ниже, тем холоднее. Я спустился примерно на пять метров. Примерно столько слизи я счистил собой со стенок трубы. Руки уже еле выдерживают. Не видно конца цепи. Я вообще ни черта не вижу. Сам себя не вижу. Только знаю, что я в тёмном тоннеле и двигаюсь к ещё более холодной темноте. Если это ад, тогда в наказание меня вместо пламени ожидает абсолютный холод. Пусть всё будет хорошо. Пусть всё будет очень хорошо. Не буду думать про фильм. Сначала надо выбраться. Главное – ни за что не киснуть.

Я почувствовал ногами влагу, и что-то холодное и киселеобразное окутало их до колен. Я в очередной раз перехватил цепь, и она закончилась. А ледяная слизкая жидкость уже поднялась до бёдер. «Только вперёд, Джек. Только вперёд. Плевать на всё это дерьмо. Вперёд, твою мать!» – говорил я себе.

Двигался я действительно дальше, но не вперёд, а вниз. Я в ледяном дерьме по шею. Сверху осталась только голова и падающие на поверхность жижи мои чёрные волосы. Слышно лёгкое шипение грязи от всплывающих из одежды пузырьков. Ноги достигли дна. Цепь свисала над головой. Сумка на шее сползла к лицу. На стоячей грязевой реке где-то впереди показалась светящаяся змейка. Она вела к какой-то лампе – есть направление, и это уже что-то.

Жив я вообще или мне кажется, что ещё существую? Я существую. И грешки мои существуют. Значит, придётся их разбирать, а не обходить стороной полвечности; обходить и страдать от страха наказания. Разобрать самому, рассмотреть их; глянуть этим грешкам в глаза, как хитрому таракану. Грешки – они ради лёгкой наживы. Они покусывают душу, пока от неё не останется лишь кость. Любые нечестно полученные богатства не заменят собственной чести. Я струсил и не сдал Иосифа.

Эта река жидких фекалий цветом напоминает расплавленное золото. И попробуй меня в этом переубедить даже сам Господь. Какая красота – успокаивал я сам себя. Купаюсь в ледяном золоте. Накатила волна ужаса: что же мне теперь, шагать туда по всей этой жиже? Но какая там глубина? Тонуть в золоте – не слишком большая честь – его с собой не заберёшь. Я непревзойдённый алхимик. Превратил реку дерьма в золото, хотя бы в своём воображении.

Ледяной холод. Даже для моей закалки это слишком.

Плавают две доски – широкая и узкая. Лодку не построишь, но хоть что-то. Со второй попытки я оседлал широкую доску. Теперь в ледяной грязи были только ноги по колено. Теперь путешествие напоминало комнату страха, где из воды вот-вот появятся кричащие трупы и чудища.

Было страшно, но самым страшным здесь был я сам. В этом я убедился потом, когда увидел своё отражение. Даже если сам дьявол должен был явиться мне в этой преисподней, то он сам бы не рискнул встретиться со мной. Узкая доска послужила веслом. Колокола оглушали громче. Телом я чувствовал их вибрации.

Я вытянул ноги вперёд. По ботинкам стекала желтовато-коричневая грязь; я был насквозь мокрым. Вот она, Калифорния! И золотая река. Настоящая жила. И я, капитан своего корабля, плыву по ней. Я назову эту реку своим именем! Но жаль: на карте мира нет подземных рек.

Впереди за поворотом открылись ещё две лампы. Но теперь подземелье уже не напоминало канализацию. Берега реки сужались, пока не исчезли. Я причалил к каменной стене. По краям тоннеля тянулись бетонные островки, как песчаные косы в тропическом океане. Я сложил лодку и весло. Дальше пошёл пешком. Ещё ни одно дерьмо не мешало мне идти своей дорогой.

Теперь тоннель виделся очередным этапом в длинной шахте на пути к дьяволу или к Богу. Перекрытия тоннеля – рёбра мифической гигантской рыбы. По всему длинному коридору гуляло эхо колоколов. Оно било по ушам. Пронёсся звук поезда из чёрного окошка в стене. Как поезд-призрак, что вот-вот задавит. В тоннеле не хватало только рельс.

Но откуда здесь освещение? Кто-то следит за тоннелем – может, сам император ада. Колокола гудели уже невыносимо. Перед глазами всё плыло, мутнел рассудок. Что же нужно натворить в жизни, чтобы испытывать такие муки? Это фантазии выдают себя за реальность? Или, называя суровую реальность фантазиями, я пытаюсь себя оправдать? Из головы не выходила мысль, что я, возможно, сошёл с ума. Не найдётся человека, кто поверил бы, что Мария – моя мать. Тело дрожит в ознобе, точно бездомная собака на зимнем вокзале.

Сейчас бы чашечку согревающего кофе! Но нельзя думать о холоде – так можно увязнуть и топтаться на месте. Страдать и думать о муках – это то, что надо рассоздать как умственный механизм, давно изживший себя – зачем передвигаться на колеснице, если уже давно изобретён двигатель. Куда идти дальше? Наверное, вперёд. Куда же ещё?

Всё рождается из ничего, из точки. И фантазии, и реальность. И эта точка раздувается, подобно мыльному пузырю из тонкой трубочки. Так же и далёкая приближающаяся точка в конце тоннеля. И не угадать, что появится оттуда через минуту. Страшно было услышать шорох; мерещились прикосновения. Колокола уже долбили, а не звенели, будто стучат по надетому на голову ведру. Они что, изгоняют из меня дьявола? До меня доползли звуки голосов. Они перебивали друг друга, извиваясь по тоннелю. Кто-то шептал, кто-то говорил громко, а кто-то смеялся подобно ведьме. Монстры какие-то. Снова где-то проехал поезд. Вдали появились огни. Их несли с собой эти демоны. На стенах и по полу растекались световые пятна от факелов. Что если это движется призрак поезда и это просто его фонарь? Но нет, звук поезда удалился и стих. Огни с голосами приближались. Шаги их меркли в остальных шумах. Потом голоса запели что-то непонятное. Равновесию духа и моему самообладанию пришёл конец. Это был ужас. Они стали орать проклятия. Одна мысль могла объяснить всё это: идут мои палачи, инквизиторы. Это совесть; она беспрепятственно движется, чтобы наказать меня за грехи. Бежать обратно, откуда пришёл – смысла нет. Возвращаться некуда – там источник грехов.

Вместе с огнями вырисовывались фигуры человекоподобных существ в плащах. Они отражались на мокрой дорожке, и эта вертикальная симметрия напоминала не существующую ни в одной колоде карту, спрятанную в рукаве у самого чёрта. Убегать? Куда? Бежать от суда совести ради отсрочки приговора? Нет. Пусть лучше сейчас произойдёт то, от чего я бегу. Лучше сыграю с дьяволом и достану свою карту, свой козырь. Своего Джокера, против которого нет оружия. Здравствуй, совесть! Монстры с огнями приближались, выжигая перед собой темноту. На всякий случай, прощай, Джек. Я остановился в центре тоннеля. Пока палачи приближались, позади себя я услышал сбитое дыхание, как из собачьей пасти. И шёпот:

– Стой.

2

Я обернулся. В глубокой темноте высвечивались черты лица какого-то страшного человека. Или монстра. Он сказал доброжелательным голосом:

– Не бойся. И не иди туда.

Монстр будто сам боялся меня. Возможно, это грим. Я пригляделся. Лицо серое, в кровавых шрамах. Глаза полностью белые. Волосы высветлены и взъерошены. Длинный кожаный плащ.

Нормальный человек испугался бы такого существа. Но я уже замучился бояться. Или это просто шоковое состояние, когда я ещё не успел испугаться. Выглядело всё реально.

– Что ты за чёрт? – сказал я ему.

– Долго объяснять. Они тебя не должны видеть.

– Да мне даже коротко объяснять не надо. Кто «они»? И почему не должны?

Его голос был вежливым.

– Потом расскажу. За мной. Пойдём, пойдём. Просто доверься.

– Просто доверься. Это самое сложное.

Я всё же согласился и пошёл за ним. А что ещё делать? Неподалёку, под лестничной площадкой, была потайная комната. Вход в неё был едва заметен в брезжащем свете.

– Спрячься сюда. Я скоро приду. Ты меня не узнал? А я тебя очень хорошо знаю.

Насчёт странных существ он сказал, что это его друзья и что они так играют. Если время вышло, его не трогают; если успеют поймать и найти, то придумывают наказание. Жертву выбирают жребием. В общем, странные какие-то. По-умному – надо сбегать. А по-моему – остаться.

Монстр оставил мне свой фонарь и пошёл навстречу шайке. Через пару минут они вместе с ним удалились обратно в точку, откуда и вышли. Потом и эта точка погасла. Колокола звенели уже второй час. Я остался в тёмной комнате и не двигался. Просто застыл и дышал. На мои плечи каждые три секунды капала холодная вода, стекая с грязных лошадиных волос. В комнате страшно. Я вышел в коридор, включил фонарь и слегка разогнал темноту.

Кто он? Всё может быть просто, и это всего лишь загримированный человек. Тикают капли с потолка. И утекают, и утекают секунды, расстилаясь на бетонной дорожке влажным зеркалом. Ожидание. Ожидание чего-то непонятного. Ожидание – худшее, что может быть. Ожидание – пытка. Всю жизнь ждёшь. Ждёшь одобрения со стороны, похвалы, разрешения на то и на это; целую вечность ждёшь свободы, когда боги соизволят и создадут условия, чтобы ты вкусил величие собственного существования, испытал моральную свободу и прекратил ждать. Ждёшь разрешения от Бога. А он, вероятно, ждёт разрешения от тебя.

От шума поезда я спрятался обратно в комнату. Там было потише. Я посветил фонарём, и впереди что-то блеснуло. Блестит, мелькает и зовёт. Какое-то треснувшее окно. Чтобы поймать меня в ловушку, светит моим же фонарём. Отражает, дразнит. Солнечный зайчик. Зайчик, я тебя съем. Не играй со мной – я уже без пяти минут псих. А может, стал им уже пять минут назад. Что там блестит? Я брошу камень в этот свет. Что за рожа там светится? Это падший ангел искушает меня. Если бы я надел куртку не навыворот, был бы красивым. Не хотелось бы, чтоб дьявол посмеялся надо мной, если он мне здесь встретится. Я иду.

Я приблизился к блестящим осколкам в стене и увидел там грязное, темноглазое существо. Взгляд его был чёрен, как у ночного жеребца. Я принял его за дьявола и не заметил, как заговорил с ним вслух.

– Ты нарочно принял мой вид, чтобы ввести меня в заблуждение. Проклятый злодей. Ты стравливаешь людей, но сам остаёшься в тени. Ты ссоришь человека с самим собой. И говоришь ты так же, как я. Синхронно со мной открываешь рот. Ну, выйди. Выйди из осколков и покажи себя. Не надо загадок. Выйди. В осколках зеркала четверть твоего лица. Но где рога, злодей? Самому дьяволу по роже ударю. Получай!

Я разбил подошвой один из осколков зеркала. Другой осколок разбил кулаком, и из пальцев потекла кровь. Потом истерично орал. Так я не орал ещё никогда. Разве только во время рождения. Орал и бросал каменный мусор с пола в остатки зеркала. Измазал лицо собственной кровью и орал. Пот стекал ручьями и смешивался с кровью на щеках.

Катарсис, эксгибиционизм. Разбился фонарь, и я остался в темноте. Кровь долго не сворачивалась. Зато теперь я был первым человеком, кто врезал дьяволу. Тот наложил кучу, встретившись со мной. Как наказанный демон, как дитя-переросток, сидел я у стены и горевал.

3

Вдали загулял фонарный луч. Из комнаты было видно, как он скользит по тоннелю. И голос оттуда:

– Ты здесь?

Я высунулся из комнаты и громко сказал:

– Увидеть меня можно только при свете. Если захочешь видеть. Услышать меня ты сможешь, но если захочешь услышать то, что я готов сказать тебе. Но когда я открываю рот, мир глохнет, поэтому я молчу. Когда я свечусь в счастье, ослепляются звёзды, глаза миров. Поэтому я скрываюсь и тускнею. Тускнею и молчу. Светишь фонарём, думаешь, что такой детской игрушкой можно высветить мою тёмную душу. Для этого и солнца может не хватить. Да я впитаю этот свет, как вакуум впитывает мир. Я чёрная дыра.

Фигура в длинном плаще и белыми волосами приближалась. В нескольких метрах было заметно, что теперь лицо его чистое, без тех уродств, что были при первой встрече.

Лицо и руки мои были в крови. Глазам больно от такого яркого белого света. Парень подошёл совсем близко.

Я сел на пол, прислонился спиной к стене и поджал ноги. Но не чтобы вызвать у него жалость. Просто так захотелось. Я спрятал глаза в ладони. Забитый огромный зверь. Зубы стучат эхом по стенам. Незнакомец ласково положил руку на моё плечо.

– Что-то случилось? – он увидел лицо и руки, измазанные кровью.

– Кто ты? – спросил я.

– Долго объяснять. Но я попробую. Это был грим. Ну, что ж, здравствуй, дьявол.

Я не понял его.

– Почему дьявол?

– Расскажу по дороге. Ты всё узнаешь.

Было видно, что он интересуется мной и сильно боится.

Что происходит, чёрт возьми? Он что-то знает обо мне, чего не знаю я? Я пошёл за ним. Он почти не оглядывался. Свернули на лестницу.

Иду за ним и боюсь. Чего боюсь – то обвиняю.

Я обвиняю мир в несправедливости, когда сам несправедливее мира. Продолжаю обманывать себя и убеждать, что моих грехов не было, что виноваты другие, что я не мог поступить иначе – поэтому тяжесть греха не уменьшается. Перекладывание ответственности, желание быть правым.

Этот беловолосый фрик поднимается наверх по ступеням. Иду за ним. Достал вечный хаос сомнений. Достал. Избавиться от этого, от груза тысячелетий – великая победа над собственной глупостью.

Блаженное и беззаботное у него лицо, у этого паренька. Как у ребёнка. Он смыл своё уродство и преобразился. Если бы можно было преобразить душу за столь короткое время!

У него такие же ботинки, как у меня. Совпадение или знак? Идём. Несколько ступеней, разворот и снова несколько ступеней. Обветшалый подъезд. Парень сказал, что пока не хотел бы, чтобы кто-то из его знакомых увидел его со мной. Объяснит потом.

Ступень за ступенью, выше и выше я шёл за этим незнакомцем и уже забыл, что мне холодно. На мне сохло дерьмо. Церковные колокола звенели и звенели. Как навязчивые проповеди. Заставь человека силой читать священные книги, чтобы он всегда обходил стороной храмы. Но чтобы привести к богу неверующего, сделай это тайной – и тогда он, вероятно, станет монахом.

Он иногда что-то говорил. Я почти молчал. Сколько впитано чернил в мой дневник; сколько дерьма впитано в мою одежду.

Куча денег в сумке. И документы. Мы теперь сравнялись с землёй. Я увидел источник звона. Не думал, что это обернётся для меня таким разочарованием. Что бы вы могли подумать? Это шумели бракованные крышки люков, раскачиваясь под колёсами автомобилей.

Какая разница, что там звенит. Важно значение, которое этому придаёшь. Люки болтались, как клапаны флейты. Таких «клапанов» было несколько десятков вдоль всей улицы. Лучше бы эта флейта сыграла «одинокого пастуха». Мы вышли в окно первого этажа заброшенной трёхэтажки. Под землёй у этого здания было закопано ещё столько же этажей. В зеркальных высотках сияла половина солнца. Словно божество готовилось спуститься с небес – триумфально светилось небо, нанизывая на иглы лучей небесный пух. Я был на свободе, но чувствовал себя сдавленным. Что-то я недозавершил. Отчего-то струсил и сбежал. И от этого ощущал себя как взаперти.

Возможно, придётся сюда вернуться, пока не знаю. Думать о Марии и Иосифе как о своих родителях – так чокнешься. Лучше скажу, как та девчонка из фильма: «подумаю об этом завтра».

Часть 10. Знакомство с создателем

1

«Рассвет плеснул в глаза свежим цитрусовым соком. Это приводит в чувства не хуже нашатыря. Держусь за кожаный плащ Макса (так он представился), и мы сбриваем слои пространства, летим на японском байке. Обгоняем ветер, догоняем солнце. Макс странный. Или, наоборот, естественный, и такое отсутствие фальши непривычно. Он рассматривал меня, особенно лицо, и говорил: это ты, да, точно: ты.

Я перестал напрягаться и просто расслабился. Иначе, если отрицать странности в жизни, это может привести к нервному срыву.

Мы едем домой к Максу. Там он мне кое-что покажет и объяснит, и я всё пойму. Держусь за него, и из-за этого как-то неловко. Сто километров в час. Готов помыться даже под пистолетом автомойки. Это мы и сделали на заправке. Лучше так, чем дать прилипнуть заразе.

Едем. Выхлопы затуманивают пейзажи густым дымом, и всё позади исчезает в красках прошлого, перемешивается в однородную сероватую массу. Про историю с Иосифом я пока не хотел думать. Это сильно напрягает голову. Разберусь позже. Снаружи – всё в порядке; в голове – хаос, куча смешанных пазлов. Одежда отмылась плохо. Она подсохла и местами затвердела, как бельё на морозе. Из-за этого я выглядел каменной статуей на железном коне.

Изматывают кадры из фильма Иосифа: я и в самом деле мог быть тем младенцем – это было как знание, не требующее объяснений, и в один момент фильма я даже предвидел, что будет дальше – типа, долгое дежавю. Если невероятный идиотизм имеет место в мире и Мария – моя настоящая мать, тогда дела плохи. Как жизнь может выдумывать такие выкрутасы? Я чудовище для насмешек судьбы. И ещё это совпадение – встреча с ними в самолёте – просто рекордная неудача. Твою мать. Допустим, этим младенцем был я. Тогда кто такой дядя Лука? Я никогда его не любил. Я был его должником, это да, но это не значит любить. Как бы мне не хотелось, чтобы и он меня так же не любил. Надеюсь, его лодка не перевернулась; но даже и это было бы лучше, чем если бы она обратно прижалась к скалам. Ещё подумают, что я его бросил или убил.

Американец, этот старый перец, мне тоже давно не снился. Вот по нему я скучаю. Он меня веселил. Это единственный человек, которого я люблю.

Если от всего этого я ещё не скинулся с какой-нибудь телебашни, значит, я крепкий парень. Калифорнийские холмы. Думаю и думаю о них. Почему? Точно не знаю. Это будто бы то, ради чего живу. Как дом моей души. Её утроба. Жажда раскрыть тайну на холмах. Теперь я могу во второй раз сходить за визой. Но потом я бы сюда вернулся. Какие просторы и разнообразие пейзажей.

Стыдно думать про обещанные Иосифом деньги. Грешные богатства. Заработал ценой греха – придётся заплатить вдвое больше. Мучает совесть. Если бы я обладал всеми деньгами мира, заплатил бы ими за то, чтобы не знать этих мучений. Хочу помыться и поспать. Ставлю на паузу свои приключения – нервы не выдерживают. Ехали по трассе мы минут сорок. Крупные мухи дробью бились в меня и падали. Я непробиваем. Пока отложу дневник».

2

Джек отогрелся. Влажность упала, и воздух потеплел. Макс включил радио, и теперь для птиц, что пролетали над руслом растрескавшегося асфальта и его сухими берегами из затуманенных полей, движение двухколёсного агрегата под музыку походило на музыкальный клип из 80-х. Из динамиков фонтанировали лучшие песни всех времён. Как круто быть человеком, думали птицы, паря над землёй квадрокоптерами.

Солнце поднялось примерно на двадцать градусов. Силуэт мотоцикла отражался в больших позолоченных воротах, триумфально сверкающих, точно восход металлического солнца, но на западе. Парни приблизились к воротам, Макс нажал на кнопку пульта, и они раздвинулись, словно открыли рай. Створки скрипели. Дом был небольшим и внешне напоминал уменьшенный замок Дракулы. Под солнцем этот замок из серого камня выглядел довольно мило. Неужели он сам заработал на этот дом?

– Зайдём домой. Отдохнём, и потом я тебе всё расскажу и покажу.

Ворота затворились, как книга. Солнце скрылось за клочком облака, и дом стал серым. Ветер кружил кусочки листьев на волнах черепицы.

Джек мылся в душе полтора часа и вышел в красном халате на кухню. Макс готовил лучший в мире кофе. По столешнице из продольного широкого спила стекал солнечный след, точно пролитый чай. Джек сделал несколько глотков свежемолотого.

– Чертовски вкусный кофе. Давай ещё.

Дневной свет по-домашнему заливал мансарду. Кухня наполнилась богатыми нотками бархатистого шоколада и печеного хлеба.

– Стопроцентная арабика, – сказал Макс. – Колумбия – это мировой банк арабики.

Следующие десять минут были туманными для Джека. Кофе должен бодрить, но он не восполнит хорошего сна. Всё произошло быстро – он уже лежал в другой комнате на мягком диване и крепко спал. В красном халате и с чёрными, как у индейца, волосами, похожий на богатого конкистадора, отдыхающего от ромового похмелья. На его тело мягко ложился травянистый свет из окна, прикрытого табачно-зелёной занавеской. Было тепло, уютно, беззаботно. То чувство, когда ничто не преследует.

Прекрасно выспавшись, Джек раздвинул шторы. Из окна второго этажа уже не было видно солнца, но тень от дома указывала, что оно уже на три четверти дуги прокатилось над землёй. В окне виднелся жёлтый океан из скошенных колосьев. Это были россыпи латунных пашен, где глубина измельчала и комбайны уже сложили паруса. Под окном комнаты, на слегка облысевшем деревце у забора, желтели сочные сливы, точно прозрачные конфеты из карамели. На столе лежала сумка Джека и ещё какие-то вещи, оставленные Максом. Джек пока не отвлекался на эти вещи и спустился в сад: пусть сначала хоть как-то уляжется то, что уже произошло. Достаточно новостей.

Мотоцикла на месте не было. Джек не слышал, как уехал Макс. Он так ничего и не рассказал. Джек подошёл к сливовому дереву. Срывать плоды без разрешения нечестно, но он всё же съел одну крупную жёлтую сливу, наполнив рот терпким сладким соком. За северным торцом дома над землёй свисали тяжёлые грозди трёх сортов винограда. И если есть под небом грех похуже, чем сорвать чужую гроздь, то это – не сорвать её. Джек надломил у самого основания увесистую гроздь красного винограда и вышел в калитку к полю. Наслаждаясь двухкилограммовой лозой, он прошёл вглубь поля, к просторам открытой глади. Счастье, что давно не действуют драконовские законы и за кражу грозди не придётся платить кистью руки. Он уселся на тёплую сухую солому, лицом к солнечному диску, распахнул красный халат, и по его обнажённому волосатому телу, от лица до босых ног, расстелился розово-золотой шёлк заката. Посреди открытого поля он вкушал виноград рошфор.

Солнце спускалось; Джек впитывал его мудрый зрелый свет вместе с терпкой сладостью ягод. Он собрал солому в кучку и прилёг. Темнело быстро. Светило скрывалось в поднебесное закулисье. От него оставался всё меньший и меньший кусочек. На синей сцене открывалась завеса для других звёзд. Первым солировал Сириус, передающий зашифрованную космическую поэму собственного сочинения текстом разных частот. Сириус – прекрасный артист; он доносит свои строки сквозь световые годы. Постепенно в небе появлялись другие звёзды, в сотни раз ярче первого артиста, но из-за своей отдалённости они могли получить роли лишь в хоре. Венера ненадолго появилась в небе, чтобы нарушить покой небесных божеств, и раздразнённый, слегка нарумянившийся Юпитер появился в вышине, надеясь на свидание с Венерой в саду солнечных систем. Его вечные ожидания, возможно, были напрасны, но вдохновляли других поэтов Вселенной: элегии Юпитера рвались прочесть со сцены спутники и планеты. Переплетения сюжетных линий в форме разных созвездий вписывались в гениальную концепцию вселенского спектакля, вдохновляющего человека и другие космические цивилизации на величайшие подвиги и достижения. Джек наблюдал за этой сценой, и его снова потянуло к звёздам, хоть ему и не хотелось вновь испытать шок от удара окружающих планету невидимых сетей. И не хотелось, чтобы такой же путешественник занял его тело раньше, чем он вернётся в него сам. Тогда его цели в этой жизни стали бы недостижимы: ведь именно Джек должен выполнить миссию, о которой говорил старый американец.

В доме Макса Джек хорошо выспался, но заснул на мягкой тёплой соломе. Вскоре Солнце снова воцарится над восточной половиной Земли.

В эту ночь к Джеку явился американец. Он был красив, точно постаревший секс-символ. Весь в чёрном: в кожаных старых брюках и куртке, надетой на голое тело. Волосы чернее смолы, слегка отдающие синевой. Его фигура появилась не сразу. Сначала была жаркая американская пустыня. Жёлтая гигантская гитара наклонной башней воткнута в песок. Из отверстия в деке через решётку из струн выбирается скорпиончик, извлекая из них лапками слабые звуки. Расплывающийся в мареве маленький чёрный человек – он раз в десять меньше инструмента, – как кусочек жидкой резины, не то топтался на месте, не то шёл в сторону гитары, ближе к зрителю сна. Медленно, по мере приближения, рост этого человека увеличивался. Он, как расплавленная жижа, что растягивалась во мгле чёрной жвачкой, увеличивался во все стороны. Его силуэт теперь был размером с гитару, и когда он дошёл до неё, был уже в два раза выше, чем она. Он взял её в руки, и приготовился исполнить на раскалённых железных струнах песню, никому на свете не известную, но хорошо знакомую Джеку. Как же красив был его голос! На его плечи ложились краснокожие скалы, что вырисовывались далёкой линией пожара. Он продолжал играть на гитаре, присел на песок и теперь уже не пел, а просто говорил Джеку:

– Однажды, где-то очень далеко, на склоне сухого холма, лежал самый счастливый человек на свете. Поговаривают, что его улыбке позавидовала статуя Будды. На этом человеке был пыльный смокинг, а на его ногах – сильно потёртые ботинки, с тонкой, словно лист бумаги, подошвой. Он лежал на сухой траве, обожжённой жарким солнцем, – и оно как никогда было ярким перед заходом, точно пролитая на склон холма душа величайшего гения. В руках человека белел череп; этот череп стал бы объектом культа для многих людей. Но никто на тот момент не знал, насколько он значим, и поэтому у большинства он вызвал бы отвращение. Лишь этот человек знал, кому принадлежит эта голова. И его лицо выражало полную удовлетворенность и неуязвимость: он был самым сильным на свете. Время для него остановилось.

– Кто ты такой? – пробормотал Джек во сне.

– Я твой внутренний голос, – ответил старый американец в кожаном костюме. – Слушай, ненормальный, ты идёшь правильной дорогой. Не бойся, не останавливайся. И тогда ты достигнешь величия. Секрет всё там же, под буквами.

По пустыне, как ветер над песками, вдоль стены скал пролетел звук мотоцикла. Звуки мотора перенесли Джека из американской пустыни в свежее прохладное утро над скошенным полем. Макс подъезжал к дому. Земля поливалась лучами сквозь рванину библейских облаков. Чёрный байк оставлял позади себя музыкальный шлейф. Это была песня того же исполнителя; его голос – как у американца из снов. Это был его голос.

Белые волосы Макса лунным пламенем вздымались к синей прохладе неба. Вернулся он шумно, чтобы слышал весь посёлок, чтобы слышал весь мир. Округа зазвенела собачьим лаем, перебивающим заливы трясогузок.

Джек лежал в золоте соломы с распахнутым красным халатом и голым телом. Такую картину гуманистического эротизма не оценили бы комбайнёры. К счастью Джека, полевой сезон приостановился до посевов озимой ржи. Джек прикрылся, завязал красный пояс и быстро направился к Максу. Его босые ноги ступали между ирокезами из скошенных колосьев. Со скрипом открылись золотые ворота. Между створками, как в открытом священном писании, скрылся Макс. Джек вошёл через калитку. Макс сидел в беседке. Он зашёл туда, чтобы проверить, как вялится хурма, купленная неделю назад на рынке. В диагональной решётке окна беседки Макс увидел Джека в красном халате.

– Что за дьявол возле моего дома?

В тенистых ромбиках, в пересечениях белых реек, Джек увидел в беседке Макса. Он показался ему похожим на священника.

– Привет, святой отец, – пошутил Джек.

Макс и Джек приблизились к рейкам окна – один изнутри, другой снаружи.

– В чём твои грехи? – серьёзно спросил Макс.

Джек, желая подчеркнуть сюрреализм момента, заговорил высокохудожественно.

– Я самый грешный человек, что только может быть в природе.

– В чём же твои грехи? Рассказывай, – Макс надкусил подсушенную хурму, сорванную с нитки.

Джек фантазировал. Иногда, чтобы стало легче, приходится говорить странные вещи. И эти вещи более вещественные, чем шум и пурга любой болтовни. Да, Джек перечитал тысячу книг и даже умеет сочинять неплохие стихи, но он и сам не ожидал от себя такого поэтизма.

– Однажды я поменял местами день и ночь и заставил землю вертеться вспять. Я отравил водоёмы и пустил по ветру яды. Потом я превратил океаны в тучи, но они не вернулись обратно на землю. И горела земля пламенем, да так, что даже небо иссушило свои глаза и дождь стал необычным явлением на страницах древних летописей. На земле не осталось ничего живого, ни единого разумного существа. Всё испарилось без шансов на возвращение. Испарилось и исчезло настолько, что некому было меня наказать за эти дерзости. Ведь ни в умах, ни на бумаге законов не осталось. Огонь меня не брал, и я остался один.

– Гениально! – глаза Макса белели в тёмных отверстиях решётки. – Таким грехам и не найти наказания.

– Это точно. Пулей дуло не проткнёшь.

На лицо Макса падала светлая тень от бубновой сетки. Его глаза в ромбиках решётки восторженно скользили по Джеку, сверху донизу. Он дослушал исповедь и, дожёвывая хурму, вышел из «конфессионала».

– Зайдём в дом, – сказал он.

Они стали подниматься на второй этаж.

– Ты всё понял? – Макс остановился на ступенях.

– Говори яснее, – Джек всматривался в комнату над лестницей.

Она была закрыта стеклянной дверью с деревянным обрамлением, которая, скорее всего, куплена где-нибудь на барахолке – в магазине таких не встретишь.

Макс открыл дверь – это была его мастерская, – и оттуда прыснули запахи льна и красок. Заходить было волнительно – будто, проникая в святыню, омрачаешь её взглядом мирянина, словно посягаешь на честь девушки, подглядывая за её купанием. Сама комната была шедевром. Пол покрыт плиткой с рисунком красного персидского ковра, бежевые стены. Куча эскизов, разбросанных по столу. Прислонённые к стене рамки. Кресло-качалка у венецианского окна с выходом на балкон и невысокая статуя без рук, оценивающая взглядом погоду в окне. С этого угла все основные линии комнаты сводились к одной точке – слегка правее от центра. Это был большой портрет человека. Не просто человека, но демона.

Стремление человека к самопознанию – не особо частое явление. И оно понятно. Познавая себя, порой узнаёшь и прекрасные, и ужасные вещи. Но при этом кошмары души рассыпаются. Неведение – цемент любого ужаса.

Джек всмотрелся в портрет человека. Он был подробен, словно художник вырисовывал каждую клетку выдуманного им существа. Такое даже за целую вечность сложно написать. Это был портрет Джека. Абсолютно такие же черты лица и волосы. Просвечивали те чувства, которые Джек таил даже от самого себя. Выходит, художник знал его лучше, чем он сам. На картине он был замотан в рваные цепи; фоном служили высоченные скалы, а за ними дымилась земля, горизонт от небосвода отделялся высокой стеной пламени, чей жар исходил от холста. Скалы были в трещинах, и в них начинкой светилась огненная лава, как заточённое внутри камня солнце. На ногах Джека были копытца, а из длинных чёрных волос вырастали два бычьих рога. Руки – кисти.

Джек вглядывался в своё дьявольское обличие.

– Что ты чувствуешь? – спросил Макс.

– То, чего не хочется чувствовать.

– Не нравится своё отражение?

– Не нравится.

Макс по-отечески сказал:

– Да, узнать о себе что-то ужасное – всегда трудно. Мы помещаем в других то, что делаем сами. Пусть не в такой апокалиптической форме, но чувство вины, пусть даже за мелкие грешки, становится масштабнее диаметра Земли. Может, неспроста?

– Кто я такой?

– Я тебя создал красками и встретил под Землёй. Я придумал тебя. И теперь ты передо мной, в реальности. Это шедевр.

Джек остановил колесницу мыслей. Иначе эти кони разнесли бы его на части. Макс сказал:

– Понимаешь, каково мне? Кому ни расскажи, никто не поверит.

Джек отошёл к арочному окну и сел в кресло, где на него сочувственно, по-матерински, бросала вездесущий взгляд белая безрукая статуя. Это был бывший электрический стул, для антуража. Макс подошёл к Джеку со спины.

– Я вижу, у тебя есть совесть. Ты что-то не простил себе.

– Да кто я такой?

– Это самый сложный в мире вопрос. Задай его небу – и оно не ответит. Задай Земле – она соврёт.

Они оба поглядели в окно. Макс сказал:

– Интересно, кроме меня тебя увидит ещё кто-то, или ты – только моя иллюзия? С этим я бы не хотел спешить. Но я не безумец. Мой ум ясен.

Он достал из реставрированного индийского шкафа бутылку вина без этикетки и два медных бокала. Наполнив их до половины, протянул чашу Джеку, и воскликнул:

– За знакомство с дьяволом!

3

Прикосновение бокалов стало предзнаменованием нового этапа битвы Джека на пути к пониманию собственной природы и целей. Но непонимание в этом вопросе лишь увеличивалось. Ещё не разрешился вопрос с Иосифом, как распоролись брюха новых тайн. Эти тайны могли быть как надуманными, так и реальными; но они определённо не были лишены смысла. Джек сидел на электрическом стуле и вкушал сухое красное вино. На него падала тень креста от оконной рамы. Макс ловил блики на медной чаше с вином и изучал новые оттенки, поворачивая её. Безрукая белая дама молила небеса о прощении рода человеческого.

– Но как ты меня узнал? – Джек слегка успокоился. – Ты ведь шёл в подвале за моей спиной.

– Как не узнать. Я тебя обрисовал со всех сторон. Это только на портрете ты повёрнут лицом. Сначала я увидел тебя со спины. Твои волосы. А потом увидел твоё лицо, и у меня не осталось сомнений. Никаких сомнений. Я искал тебя долго. И краски стали явью. Год назад я начал работать над портретом. И дорисовываю, и дорисовываю.

К стене был прислонён изящный деревянный гроб, похожий на тонкое каноэ. Художник положил его на пол и лёг внутрь, как в ванную. Такие странности вдохновляли его.

– Я родился раньше, чем ты начал эту картину, – сказал Джек, наблюдая за Максом и гробом.

– Время – тоже краска. Но у неё нет цвета. Возможно, это лак, которым для долговечности покрывается законченная картина. Или, например, если я нарисую яблоко, то это не значит, что полгода назад оно не было белым цветком. Творчество должно быть над логикой. Оно, как и великая природа духа, не должна быть следствием таких явлений как время. Дух и создаёт время.

Джек слегка опьянел:

– С тобой интересно говорить. Ты как мой брат. Мы созданы из одинаковых красок.

– Соглашусь. И добавлю: не мы созданы из красок, но краски созданы нами.

Оба пытались понять, как такое возможно объяснить научно.

– Если я дьявол, тогда ты мой создатель, – сказал Джек. – Создатель дьявола – не меньший грешник, чем сам дьявол. Как изобретатель бомбы.

Через полчаса они вышли на кухню перекусить. Макс отдал Джеку свой старый мобильник, чтобы они могли общаться. И ещё он дал ему билет с силуэтом обнажённой женщины.

– Это билет в лучший стриптиз-клуб города. Мне его зачем-то подарили. Я не хожу по таким местам. Дарю его тебе. Это крутой билет, с ним ты в клубе будешь царь и бог.

На билете была сегодняшняя дата.

– Спасибо, чёртов создатель, – сказал Джек.

– Спасибо тебе, божья тварь, – Макс улыбнулся. – Благодаря тебе я снова начал верить в себя и в свой талант. Я материализовал дьявола, чтобы призвать его к свету.

Макс уехал на работу, снова оставив Джека в доме без присмотра. Не надо пытаться объяснить художника. Джек не спросил, чем именно он занимается на работе. Его занимало обдумывание недавних событий. Наверное, нет таких полочек, где можно разложить эти мысли. Скрывать их в себе – мучительно; поделиться ими с кем-то для облегчения души – небезопасно. Проще скрывать. Молчать и таить. До времени. Однажды огненная лава умственных тайн вырвется наружу вспышкой целительного света.

Вечером Джек надел свою выстиранную одежду. Он вызвал такси, чтобы поехать в «Розовую Мельницу» – так назывался стриптиз-клуб.

Джек вышел снова в сад и поел золотистый крыжовник. Он был точно такой же, как тот, что рос у маяка на Краю Света. Вкус крыжовника воспроизводил в памяти запахи морского воздуха и шумного шёпота океанских волн.

Часть 11. Розовая мельница

1

В небе золотился полумесяц, косивший травы прошлой ночью. Голубые глубины космоса оживляли краски соломенных пашен и тёмно-зелёный лес на полпути к горизонту. Джек вызвал такси. Приехал чёрный мерин. В опускающейся ночи отполированный седан переливался, как ртуть, отражениями фонарей и звёзд. Дальним светом он сжигал расстояние до стриптиз-клуба.

Счётчик намотал полсотни километров. Водитель остановился у озера, на другой стороне от мельницы:

– Дальше пешком, – сказал он.

К клубу вёл горбатый мост, уложенный лет двести назад речными булыжниками, похожими на какао-бобы. Водитель уехал. Вид на клуб прикрывало давно не дававшее листвы дерево. На озере, как на холсте с густой невысохшей краской, расплывался розовый крест мельницы – четыре его светящиеся крыла медленно вращались. В своей выстиранной одежде Джек пересёк озеро по мосту, высматривая перед собой дорожку, чтобы не запылить вычищенные брутальные ботинки. Ему нравился его внешний вид, особенно кожаный морской бушлат. Розовая мельница и её кружащийся крест – точно храм, зовущий к истинам через испытание грехом. Но если существуют жернова правосудия, тогда что им молоть, как не грехи заблудших душ? Это мир грешных русалок ночного озера, обратившихся в красоток «Розовой Мельницы»; и невозможно противостоять их чарам, каким бы стойким характером странник ни обладал.

У мельницы земля дрожала от басов. В клубе начинался шабаш. При входе Джек предъявил билет, и обнажённая хостес улыбнулась ему, как цветочница богатому господину. У него был очень дорогой билет. Джек скрывал лёгкое смущение от такого обхождения: непривычно и неловко. Пусть поухаживают, как следует. Всё-таки, сам сатана пришёл. Красотка прикоснулась к кончику его руки, обхватила ладонью его пальцы и повела за собой. Она привела Джека в «царскую ложу» – лучшую кабинку клуба, где его ожидал изысканный стол. Точнее, изысканным был не сам стол, а то, что на нём было. Девушка приблизилась к его губам, обвела их нежным тёплым дыханием, поцеловала гладко выбритую щёку и призналась на ушко в любви. Ещё она сказала, что ждала его тысячелетия. Именно его. Было похоже на чистую правду. А может, так оно и есть? Если нет, то так искусно лгать способна лишь одна актриса на целое поколение. Такая ложь слаще истины. Вероятно, она и вправду влюбилась. Чёрт его знает.

– Зови меня в любую минуту, красавчик капитан. Я тут же прискачу к тебе на задних лапках.

Джек чуть не задохнулся от такого внимания. Он наблюдал за вечеринкой из ложи, обрамлённой театральными шторками. Клуб напоминал опиумную курильню, фоном звучал блюз. Одурманенный дюжиной обнажённых красавиц, плывших в гуще вечеринки – в свете розовой заливки и кальянных дымов, – Джек откупорил бутылку, чтобы восстановить фокус восприятия. Испробовав хвалёный кальвадос, он понял, что это совершеннейшая гадость, но зато пришёл в себя и перевёл дыхание. В окошко его ложи поглядывали завидующие его богатству бывалые джентльмены; посетительницы коварно стреляли глазками. Джек красовался в окне с красными театральными шторами на завязках в жёлтую кисточку, точно молодой и праздный ренессансный богач из кареты. Он чувствовал, как растёт напряжение – не то в его фантазиях, не то он действительно сильно раздражал присутствующих здесь серьёзных мужчин.

К нему вернулась Афродита – встретившая его у входа красотка. Она зашторила окно кабинки изнутри и подала знак кому-то слева. В ложу вошли восемь красавиц. Дыхание Джека спёрло. Они заманили его в тайную комнату. К этому времени Джек уже выпил три порции кальвадоса. Девушки бережно и ласково повалили его на мягкую царскую кровать, сняли с себя остатки одежды и подарили ему эротический танец. Он длился ровно бесконечность. Это был шедевр ярче всех историй любви, ослепительнее восхода солнца. Каждая из красавиц, лучше которой он не встречал, призналась ему в любви. Джек полюбил каждую. И этот танец художественного насилия был одновременно прекрасным, райским и похотливо-грешным. Кто определяет грань между грехом и добродетелью? Влюблённый Джек открылся каждой из девушек в своих чувствах – в такой страстной любви, что выше всех поэтических безумств.

Его оставили одного. Кальвадос испарился из тела Джека. Какое-то время он лежал на шикарной постели, а после вернулся в ложу, к столу, чтобы сделать ещё пару глотков.

На сцену лениво поднялся ведущий в дешёвом арендованном фраке с невероятно печальным лицом. Он рассказывал несмешные шутки, и от этого его хотелось слушать ещё больше. Грустный комик. Смешных много, но мало настоящих; грустный – один. Настоящий. В завершение выступления ведущий рассказал литературную предысторию о любви, чтобы потом представить публике артистов-музыкантов, назвав себя фанатом этой группы:

– Ваши аплодисменты! На сцене непревзойдённые «Яйца Дон Кихота»!

Это группа, исполняющая песни в стиле старого брутального зарубежного рока. Они были потрясающими. Чего их описывать – легендарные музыканты не нуждаются в описаниях. Божество не имеет ни внешности, ни местоположения.

Джек выпил ещё. Кальвадос был уже не так ужасен, и он решительно направился на танцпол – двигаться под «Яйца Дон Кихота». Танец дьявола Джека наблюдали серьёзные джентльмены. И несерьёзные.

– Молодец, парень! – кричали «Яйца» со сцены.

– Спасибо, «Яйца»! – кричал в ответ Джек.

Он танцевал один, периодически навещая оазис бармена. У пилона коброй извивалась Афродита.

– Я люблю тебя, детка! – взывал опьянённый Джек на весь клуб.

Она была счастлива.

Следующие полчаса растворились в памяти, как сахар в стакане. Но одно событие, произошедшее этой ночью, невозможно было забыть: во время второго выхода музыкальной группы к пилону явилась другая девушка – её Джек ещё не видел. Солист по просьбе ведущего объявил в микрофон:

– Впервые у пилона «Розовой Мельницы» дивная искусительница, реинкарнация Евы, мать вашу. Она продемонстрирует яблочко своего интеллекта посредством таланта пластически выражать величайшие истины мироздания!

Самое противное, что только может быть на свете, это трепет перед чем-то или кем-то. Это признание приоритета чего-то другого над собой. Такая приторная, сентиментальная и самоуничижительная история приключилась с Джеком. Девушку представили Розой. Это её настоящее имя. Не осталось больше ничего, кроме её красоты. Это был не танец, а пожар. Тотальный пожар души. Вот, вот оно, то самое солнце, спутником которого готов стать Джек; почему любовь не окрыляет, но часто порабощает? И если это солнце недосягаемо, то Джек целую вечность готов к нему мчаться со скоростью света. Он просто стоял, прислонившись к рампе, и его мир ограничился только Розой. Во время танца она смотрела на него дольше, чем на других. И не похоже было, что делала она это лишь по долгу службы. Такой нежный взгляд невозможно подделать. Для Джека это был знак. Когда они сошлись взглядами, это был момент блаженства, а всё остальное время в сравнении с ним показалось сплошным мучением. Как озарение – что можно жить без адской боли, которую по привычке ты уже перестал чувствовать и забыл, что можно и без неё.

Танец испарился, Роза исчезла. Джек был как под гипнозом. Он вглядывался в площадку у пилона, чтобы создать её вновь, но там никого не было. Познав однажды блаженство, человек ищет его вечность, чтобы повторить. Солист группы сообщил о последней на сегодняшний день песне. Пьяный Джек с бутылкой в руках смотрел на микрофон, как на орудие, в которое можно рассказать всему миру о своей великой любви. Он ворвался на сцену, выхватил микрофон у солиста – тот отнёсся с пониманием – и сказал:

– Мне плевать, что будет дальше! Но я хочу сказать, как сильно я люблю тебя, Роза. Детка, я рождён на свет, чтобы любить тебя!

Толпа возмутилась.

– Единственное, о чём я буду жалеть, так это о том, что не сказал тебе это. Даже если ты была лишь моим видением, то знай: я люблю тебя и отыщу. Пусть назовёшь меня ты сумасшедшим. Ты озарила мою тёмную душу поэта. Спасительница. Я люблю тебя!

Охранник двинулся к сцене. Джек продолжил выступление:

– Ох, дьявол. Ты всегда появляешься, когда я блистаю на пьедестале. Где ты бываешь, когда я во тьме и хуже мне быть уже не может? Не подходи, зараза! О, я сражусь с тобой! Ты послан мне, чтоб одолел тебя безумный Джек. Да, Роза! Ради тебя я одолею чёрта, нахрен.

Охранник приготовился подняться на сцену. Джек бросился на него со сцены и врезал ногой по лицу. Вышибала схватил Джека за волосы, вывел на улицу и бросил на газон. Было уже почти светло. На каждой травинке блестели хрусталики росы – точно зелёный Каспий озимой ржи. Туман накрывал весь мир. Будто на свете исчезло всё, кроме мельницы.

2

«В какую сторону идти в этой безграничной пустоте? Абсолютная свобода – сестра заточения. Лежу на земле. Тянуло ко дну сначала одним камнем; теперь несколькими – в том числе – любовным. Не стыдно, если сил держаться на плаву не хватит только из-за последнего камня в ожерелье грехов. И пусть он меньшего размера, но его тяжесть превосходит все вместе взятые, как алмаз в сравнении с янтарём. Значит, сила притяжения определяется силой любви.

На улице отрезвляющая прохлада. Как молодые семинаристы, щебечут хором воробьи. Лежу вниз лицом. Сражённый пушечным ядром красоты. Только красота может привлечь; честно ли, обманом ли, или под вуалью искренности – уже не важно. Роза, царица моих мыслей, теперь я твой раб. Но что за развлечение – быть рабом любви, это же идиотизм. «Розовая Мельница». Красивое название, перемалывающее душу в муку. Испепеляющее. Возможно, этот уличный туман и есть пепел моей души. Так, Джек, пора вытаскивать себя за яйца из болота. Подъём, не будь тряпкой. Но все мысли умножены на мысль о Розе.

Надо сматываться, чтобы где-нибудь случайно не встретился Иосиф, этот вездесущий чёрт. Я уже живу с оглядкой. За спиной дьявол с ножом, но стоит мне оглянуться – он исчезает. Надо ехать к Максу. А куда ещё идти? Пусть осядет муть в разуме. Хочу думать только о Розе. Любовь – не только спасение, но и наказание.

В кармане было немного денег. Я поймал машину. По дороге нервничал, что опозорился перед Розой. И даже если я встречу её, то лучше спрятать своё лицо под маской стыда, чтобы таким самонаказанием искупить грех пьянства и позорнейшего поведения.

В такси заиграла песня с голосом американца из снов. Это преследование нравится мне, в отличие от преследующих страданий. Перед глазами – не важно, закрытыми или открытыми – только Роза. Когда человек страдает из-за отсутствия чего-то – это высший пилотаж глупости; и, овладев желаемым, он часто не испытывает ожидаемого счастья. Дорога до дома была недолгой, но тяжёлой. Что делать в такой ситуации? Выйти на улицу и распустить по ветрам строки стихов о любви к Розе? Чтобы услышали боги и дребезжал весь мир от любовных речей странного странника. Разве она может полюбить меня после такого? Мне в это верилось с трудом, как в жидкое состояние дерева. Автомобиль подъехал к дому Макса.

– Ты что, живёшь здесь? – спросил водитель.

– Нет, здесь я прихожу в себя.

– Теперь я не в себе.

– Это нормально для человека.

Я забыл спросить, что за певец пел по радио, и ушёл в дом спать. Макс ещё не вернулся.

Лёжа на диване, в глубине белого округлого потолка, как под куполом храма, я вырисовывал шедевральные картины из моей памяти, то со всеми девушками из мельницы, то с танцем Розы.

Проще было бы уснуть на иголках, чем испытывать адские муки при мысли об этой непревзойдённой красотке. Я поднялся с дивана и прошёлся по дому. Дом был похож, скорее, на музей, или на владение именитого графа. Любоваться потолком, где божеством вырисовывалась Роза – это испытание совестью; это льющийся с потолка колющий дождь наказаний из семи смертных грехов. Не самые объяснимые ассоциации.

Любовь – многогранная и странная штука. В таком состоянии как сейчас принимать решения – не лучший выход. Надо сначала прийти в себя. И лучшее решение против завалов размышлений – это действие. В данный момент – хотя бы прогулка по дому.

Что за глупостью я занимаюсь – хожу, переживаю о чём-то. Мне это надо? Или это снова надо дьяволу. Есть себя, думать за других. Да, это дьявол. И я становлюсь им, когда чувствую это и казню себя за что-то. Я сделал себя жертвой красоты, сотворил себе кумира. И колеблется эта мысль, что я должен овладеть ей и, в то же время, это невозможно.

Я уже забыл, как дошёл сюда из комнаты. Не пропало бы ничего, а то ещё Макс подумает, что я вор. Удивительно, как он доверил мне ключ от дома. Но объяснять художника – себя не жалеть. Странно получается: он как Господь во плоти. Художник-творец, создавший дьявола Джека. Какой-то кошмар. Хожу дальше по дому. Здесь красиво и нет ни одного лишнего угла. Ни охранника, ни домработницы, ни садовода. Только дьявол. Смотреть на ту картину было бы страшно, как в самую глубину истины, от которой всеми силами бегут, чтобы не узнать правды – как базовый элемент, корень матрицы.

Я свернул в тёмный коридор. Интересно, что там?

Если верить, что человек – творец, древний бог, забывший о своей сути, тогда и чёрная дыра разума создана им же. А теперь эта воронка неведения засасывает человека – она стала господствовать над ним. Я слабее своего незнания. Да как возможно было так низко пасть?! И рассказать некому, чтобы не сочли безумцем. Что-то смутное появилось в конце коридора. Это были колышущиеся, как паруса, льняные шторы в комнате напротив. Коридор был с поворотом, и я не сразу их заметил. Я нырнул в пространство этой комнаты, медовое от цвета занавески. Пространства бывают разными – там есть и воздух, и расстояния между стенами, но наполненность отличается особой энергией. Здесь ощущалась любовь, первозданная, как сотканная божеством нить, ещё не запутанная в клубок ненависти и идиотизма.

Я сразу заметил картину в углу. Это был другой портрет. И из глаз моих сами по себе полились слёзы.

Этому никто бы не поверил – предо мной был портрет Розы. И это точно не совпадение. Не иллюзия и не галлюцинация, а факт. Но что с ним делать, с этим фактом и как его принять? Я не знал, выдумал её Макс или написал с натуры. Если второе, то, скорее всего, она встречается с ним. Что ж, если так, то небеса снова надо мной смеются. Это уже слишком. Разве я достоин такого наказания и высмеивания? А если достоин, тогда объявлю небесам войну. Когда придёт Макс, я узнаю от него всё.

Льняная занавеска надулась от порыва ветра; она была закреплена снизу по углам, чтобы и воздух, и свет рассеивались по комнате равномерно. Наверное, так лучше сохнут картины, не знаю. То была юго-восточная комната, и слева направо по занавеске, точно по парусу, спускалась алая линия света. Странно, что Макс оставил картину на сквозняке. Возможно, он забыл повернуть ручку окна, и ветер распахнул его. Жаль, если из-за этого картина потрескается.

Приближался звук мотоцикла. Ворота перед домом завизжали, и теперь они были вратами ада. Я прилёг на диван и со сбитым дыханием, в поту, в стекающем красном халате, стал похож на сексуально удовлетворённого демона в человеческом обличии. Если я ещё не сошёл с ума, значит я крепкий парень. По ступеням глухо застучали босые ноги Макса. Шаги ушли в сторону и затихли. Несколько минут была тишина. Возможно, Макс заснул в другой комнате. Пойду прогуляюсь».

3

Бешеный ритм в мыслях Джека не позволял насладиться праздностью. Валяться без дела на диване – мучение. Лучше вкалывать на рудниках. Джек тихо вышел из дома в скошенное поле – на просторе легче думать и дышать. Вот как успокоюсь, так постепенно и узнаю у него о Розе.

Месяцем раннее ещё не скошенные колосья колыхались мятными волнами; озолотились – в августе. Как конфеты в позолоте – множество стогов уже рассыпаны на просторных холмах вдали, залитые медовым маревом. Вдыхаешь их и пьянеешь от воздуха. Кислород мира бьёт ключом именно в этих полях – как только оголится бурая грязь под скорлупой талого снега; и в мае в невысокой безбрежной траве зажурчат трясогузки; и посреди младенцев-колосьев зацветёт пышно черёмуха, одна посреди поля – белым звенящим шаром. И откуда-то в этой дикой глуши в землю воткнуты столбы – мечи великанов – вереницей растягивающие электрические провода, точно струны.

А по округлому океану полей чёрными силуэтами плывут комбайны. На скошенном мелководье, на закате лета, они опустят паруса и причалят к бухте, где утопились корнями стволы тёмно-зелёного леса; что-то шепчут эти старцы дубы, перебирая звенья в крепких ветвях.

4

Джек вернулся в дом. В саду щебетали птицы, сверкали ягоды. Стена дома, как сосуд с соком, наполнялась солнцем, когда тень от забора спускалась к фундаменту. Макс пребывал в прекрасном настроении. В его творческой жизни произошли приятные события. Что ещё надо для большего счастья одарённому художнику. Джек тоже улыбнулся, чтобы не выдать себя. Ему, конечно, было совсем не до улыбок. Разве может любовь радовать сердце юнца, который считает себя, скорее, страшилищем, чем красавцем. Такой свет любви оставляет на его душе лишь тёмный мрачный отпечаток.

– Как же хорошо, – Макс сиял от счастья. – Я столько думаю и работаю над совершенством живописи, и вот. Вот оно! Я знал, что я бесконечно талантлив. Дай обнять тебя. Я могу создавать, что пожелаю.

Джек был немного смущён.

– Помилуй, Господи. Ты задушишь меня.

– Шутник, чёрт возьми. Ты шутник. Но в этом есть доля правды. Стопроцентная доля. Я твой создатель. И я могу убить тебя за такие шутки. Шучу.

– Я думал, ты после счастливого свидания, – Джек прощупывал почву.

– Я не хожу на свидания. Моя любовь во мне. Понимаешь ты? Она живёт во мне, пока я не увижу её в реальности, как тебя.

Макс распахнул окно. Защебетали птички. Влился запах дубовой листвы и сена.

– Ты не знаешь, – сказал Макс, – я часто, даже если всё идёт хорошо, чувствую какую-то тягость – то, от чего нужно бежать. Это как движущая сила. И без неё всё существование будто теряет смысл. И в то же время эта тяга является корнем бессмыслия. То есть, если не с чем бороться, когда всё хорошо, тогда всё рассыпается. Зло – якорь мира. Опорная точка. Упорядочиватель хаоса. Без зла нет добра. Без страданий нет счастья. Нет, я могу ошибаться в своих формулировках. Может, это наша обычная слепота, и без чёрного мы не видим белого. Допускаю, что можно видеть белизну без сравнения с чёрным. Ведь божество не обязательно определяется существованием дьявола. Или, чтобы быть самому, Бог создаёт дьявола?

– Я бы похлопал, но такое ораторство заслуживает аплодисментов сотен, тысяч рук.

– Ты присядь, – сказал Макс.

Макс прошёлся от стены к стене и обратно, раздумывая о необходимости чёрного и о том, что это лишний элемент для божественной души.

– Как относятся девушки к таким разговорам? – Джек продолжал свою линию.

– У меня одна любовь. И я ей верен. Я написал её и жду её появления так же, как случилось с тобой. Поэтому окрылён и доволен.

Джек понял, что они ещё не виделись. Джек размышлял о том, что вдруг Макс и есть сам Господь, олицетворение Бога для Джека, и если он ему не расскажет правду о Розе, то это предательство. И, в дополнение ко всему, жизнь его испытывает и соблазном предательства самого Бога. Но что если это совпадение, и Макс – обычный человек? Есть риск, что если Джек ему откроется, то их история с Розой закончится, так и не начавшись. Он решил пока подождать и принять решение на ясную голову.

Дверь в комнате с портретом оставалась открытой, и вряд ли Макс забыл об этом. Значит, он и не сильно скрывает своё произведение.

– А если ты её встретишь в реальности, и она тебя не полюбит? Что ты тогда сделаешь?

– Она меня уже любит и ищет. Миллионы тысячелетий. Я просто знаю это. И мы должны встретиться в этом мире.

Макс сменил тему и предложил покататься на лошадях. Рядом конно-спортивный комплекс. Джек, к слову, неплохо умел ездить верхом.

Так, между делом, наступил вечер.

Макс понятия не имел, что делать с Джеком, но решил, что пусть пока будет так. Торопить события – тратить в два раза больше времени на переделку. Для Макса Джек теперь лучший друг; но для Джека его создатель теперь уже, скорее, злейший враг.

Часть 12. 320 мегагерц

1

Джек не сомкнул глаз. Валялся на диване, как овощ. Смотрел стеклянными глазами в купольный потолок и видел лишь Розу. И терзался. Волосы разбрызгались на мокрой подушке.

«Я трачу время. Чего я валяюсь без дела, как бревно? Снова вижу своё тело со стороны из любой точки комнаты, но не покидая её, – чтобы оно оставалось моим. Кого я люблю? Розу? Или её тело? Или и то, и другое? Надо встретиться с ней раньше, чем это сделает Макс. Теперь я ненавижу Макса. Получается, я как бы антихрист. Обратиться к высшим силам? Или он и есть высшая сила? И живу я в доме самого Господа. Морально избитый, как на обочине, валяюсь и жую сопли. Твою мать. Джек, ты же не ублюдок. Возьми себя в руки, вонючий мыслитель! Сделай хоть что-нибудь вместо тысячи великих мыслей. Сделай одно важное действие. Иди и найди Розу. Если даже за эту дерзость тебя в качестве наказания ждёт проклятие богов. Это лучше, чем самобичевание.

Макс, наверное, уснул. А если нет, то скажу ему, что просто так хожу по дому. Это же не запрещено. Или скажу, что поехал в город, он же не может мне запретить, этот молокосос в божественной плоти. Ладно, я перегрелся. Хотя, даже если он и есть Бог, тогда молокосос – точно про него, ведь жажду он утоляет из родников млечных путей. К делу, Джек, к делу. Я, как ночь, тысячеглазая тёмная завеса над городом. Как стая зорких птиц, найду тебя, пусть даже не достоин быть на измеримом расстоянии от тебя. В сравнении со мной, погрязшим в грехах, ты свет. Нет, ты не свет. Ты мать всем звёздам. А я родитель чёрных дыр.

Надеть бы плащ невидимки, чтоб и меня, и грех моей души не видно было в эту ночь. Я волосами прикрою лицо бесстыжее. Предатель Бога. Но раз даже боги воевали из-за любви, тогда и меня простить должны. Как поэтично заговорил; ну что ж, в этом весь я».

Джек надел всё, что у него было и незаметно вышел из дома. Дневник и сумку он спрятал за посудный шкаф, а телефон взял с собой и записывал на него свои мысли, чтобы потом перенести на бумагу.

«Если я встречу тебя, – пусть даже вероятность этого мала, как встретить именно ту акулу, что откусила руку десять лет назад, – то что я тебе скажу в первую очередь: люблю тебя за то, что почему-то не могу быть с тобой? Или: собирай вещи и поехали в Америку? Кстати, надо ещё раз сходить за визой. Если откажут, пожалуюсь судье миров. Теперь я себя как-то лучше чувствую. Потому что делаю именно то, что должен делать».

Джек вызвал такси к соседскому адресу. В каждом таксисте мерещился Иосиф. Не исключено, что он уже вернулся в подвал раньше времени и обнаружил, что Джека нет. Возможно и другое – что с Иосифом что-нибудь произошло. Или всё так, как и планировалось, и вернётся он только через неделю.

Чёрный, как ночь, Джек вышел из автомобиля. Решимости у него было как у суперзвезды. Впрочем, меньше и незачем. На другой стороне моста мелькала мельница. Крест из лопастей вращался, взвинчивая воздух миксером.

«Пусть даже гроза позора обольёт меня. Но куда важнее мнение Розы, чем мнение всего человечества и, может быть, даже всех богов».

У входа стоял другой цербер, большой, но добродушный.

– Почему так тихо? – спросил у него Джек. – Сегодня не танцуют?

– И завтра не танцуют. И послезавтра. Танцуют только по выходным.

Луна на озере была, как монета из латуни, расплющенная на рельсах орбиты. Русалки выйдут из воды только в конце недели. Ожидание – оно для бездельников. Его создал дьявол. Джек, как молодая влюблённая истеричка, прыгнул бы в озеро в надежде встретиться с прекрасной Розой. Но это лирическое отступление, и оно не запрещено законом. Нужно ждать выходного дня. Но лучше в огонь, чем ждать. О да, он мыслил правильно. Ждать – это абсолютный ноль, это минус 460 по Фаренгейту. Выгрызать из ночи то, что нужно именно Джеку, выгрызать из жизни, что ему нужно – это мудрее любых философий. Жизнь хочет, чтобы её имели самцы, а не слабовольные хлюпики. И она откроет свои дары тем, кто удовлетворяет её, эту мать всех женщин. Посмотрим, подарит ли она одну из своих дочерей, имя которой созвучно прекраснейшему цветку и парфюм которой равен трёмстам миллионам герц. Роза. Орнамент, нарисованный вращающимися мельничными крыльями, точно кружащимся дервишем.

Джек шёл чёрт знает куда. Сам чёрт не знает, куда шёл Джек. И он бы даже пошёл за Джеком, если бы чёртом не являлся сам Джек. О животворящая сила любви! Любовь приводит в движение весь мир. Любовь завела механизм движения Вселенной. Она – в основе механики. Это всемогущая сила, дающая движение жизни. Любовь, в конце концов, движет Джеком. Он не то чтобы небесное тело, но, возможно, один из древнейших создателей этих тел.

Какая-то странная улыбка перетекла на правую щеку Джека. Он был не сильно симпатичен в этот момент. Казалось, в щель этой улыбки залетали звёзды. Затмевая почти полную Луну, Джек решительно шёл, лишь бы идти, а не топтать грязь на месте. Опасаться встретить Иосифа в эту ночь – не особенно разумно. Город большой, и мало ли лохматых и чёрных, ходящих по улицам края столицы. Наступила полночь. И ровно в нулевое время со стороны торчащей на горизонте телебашни – городской мачты без паруса – подул лёгкий ветер. С приходом ночи усиливаются запахи водоёмов и растений. Ароматы поздних садовых роз прогуливались вместе с Джеком, будто на свидании. Но ему была нужна настоящая Роза – та, что танцевала в «Мельнице» прошлой ночью. В крайнем случае, можно вернуться туда в субботу, переодевшись, чтобы не узнали. Иначе вышвырнут.

Джека забрало течение поперечной пешеходной улицы. Посередине её тянулась медленная узкая канава, а по бокам – выложенные камнем пешеходные дорожки и старые малоэтажные купеческие дома. Для полной картины не хватало повозок.

«Да что ты трясёшься, как дряхлый флаг в руке убитого солдата! Как грязь на палке. Божественная природа человека в том, чтобы мысль была направлена к процветанию, триумфу, эпическому и невероятному масштабу».

Как чёрные падальщики, на Джека косилась шпана. О, это испытание не из простых. Если ещё раз хоть кто-то так посмотрит на меня, я просто уничтожу всех этих уродов. Гиены. Джек прошёл сквозь кучки разношёрстных компаний и облегчённо вздохнул – теперь он был как один в мёртвом городе – просто шёл и старался не думать. Потому что, когда человек думает, – это гарантия ошибки.

В середине огромного, наподобие поля, двора чернел куб. Это было какое-то старое, как мир, большое здание. Делать нечего, и Джек отыскал к нему тропинку. Было страшновато. Он приблизился к подсвеченному крыльцу с округлыми ступеньками. Справа была воткнута табличка с не лишённой оригинальности надписью:

«Эта святыня кинематографа, один из древнейших кинотеатров. Скоро он будет нахрен снесён. Никому его не жаль. И да реинкарнируется он в тауэрский мост или в храм Артемиды. И да не запустят его под предлогом реставрации. И да попадёт он в рай. Пусть он даже совершил грехи непростительные, показав на экранах своих, в том числе, и худшие произведения. Фак ю, эврибади».

Под табличкой сидел сумасшедший мужик в тряпье. Он представился бывшим киномехаником, которым работал здесь до тех пор, пока не подул самум цифровой эпохи.

Такой себе декаданс. Джек поднялся по ступенькам – в кинотеатре пахло пылью, как на стройке. Его встретил кассир с белым кирпичным лицом и предупредил, что оплата за вход отсутствует. Джек спросил:

– А что тут сегодня?

– Сегодня здесь то, ради чего существует кино, – ответил человек из мрака.

– А можно понятнее? Я и так немного не в себе.

– Всего лишь немного?

Джек утомлённо вздохнул. Лицо из темноты сказало:

– Здесь сегодня Тарантино.

Джек не знал, кто такой Тарантино. Это простительно только в одном случае: если человек ещё не понял, кто он сам. Если бы кассир знал, что Джек не знаком с Тарантино, он наверняка задушил бы его, и никто бы об этом не узнал. Это худший грех – не знать Тарантино. Это так же плохо, как если бы человек эмигрировал в Иерусалим и не знал бы имени Спасителя. Джеку повезло, что он не догадался спросить, кто это. На стене висел плакат с портретом парня, серьёзно настроенного на самую лучшую жизнь. Ну, как – парня? Это был не совсем парень. Взрослый мужчина, слегка в профиль. Подбородок и нос острые, как у Джека. Он смотрит как сама совесть, как мать Тереза, которой не помогли донести сумку.

Висел он здесь потому, что это и был Тарантино. Чёрная фигура Джека протиснулась сквозь дверную раму в большой кинозал. Но ни одного места Джек себе пока что не находил. Это уместно для поэтической натуры. Иначе он работал бы строителем или водителем грузовика. По креслам, как по волнам, растекались отражения от экрана – он размером с фургон. Зрителей не было. Только один человек сидел в первом ряду посередине, накрытый чёрным острым капюшоном. Начинался фильм. Зазвучал саундтрек.

2

Крутая песня из фильма. Тарантино шагает с парнями по улице. Захватывает дух, классное начало. Наверное, это какой-то крутой актёр, – подумал Джек. – Он, скорее всего, уже немолодой, потому что фотография там чёрно-белая. Да, Тарантино там реально крутой. Смешной такой. В течении мыслей Джека наступила зима; они застыли, и он наслаждался фильмом. Теперь парни сидели за столиком и что-то обсуждали.

Перед глазами, как муха, мешался человек в капюшоне, сидевший в первом ряду. Сегодняшний фильм мог быть показан персонально для Джека. Но нет. Теперь картину должны разделить между собой двое. Если кино всегда такое классное, тогда оно спасёт мир. Но Джек не знал, что не всё кино классное. Разинув пасть, он смотрел на экран и восторгался наглостью режиссёра. Так прошло восемьдесят минут.

Скоро должны были начаться титры. Джек сидел сзади, не желая новых знакомств, ибо в последнее время каждая встреча приводила к открытиям, от которых он устал. Но любопытство всегда побеждает осторожность. Джек аккуратно приблизился к человеку в капюшоне, внимательно подглядывая за ним, как кошка за мышкой. Их разделяло рядов пятнадцать. Джек сел на несколько рядов ближе, с краю. Посидел, понаблюдал. Будто не человек там сидит, а манекен. Потом приблизился ещё на несколько рядов. Если бы кто-то увидел это, то подумал бы, что Джек хочет убить этого зрителя. Джек шёл по краю, чтобы посмотреть на него сбоку.

Когда он дошёл до второго ряда, к своему удивлению, увидел стройные женские ножки и юбку выше колен. Нога на ногу. Почему бы не подойти к ней? Подойти – не подойти, подойти – не подойти? Подойти. Да, надо подойти.

Джек подошёл сзади и сел на кресло по диагонали рядом. И, переборов сросшегося с ним демона сомнения, выдавил-таки из себя пару слов:

– Простите, здравствуйте.

Он видел красивые ноги, и оборотень возбуждения вырывался наружу. Её голова повернулась влево. Это было эпично, как если бы Луна отвернулась от Земли. Медленно, как очертания берегов пролива, впервые освещённые взглядом Магеллана, открывались черты её лица. О, прекрасный профиль! Его красота и нежность завладели Джеком; это то, из-за чего человечество вверглось в рабство – безупречная красота. Но не красота поработила дух людей, а то, что обманчиво скрывается под ней – капкан из острых зубов хохочущей челюсти. Под видом красоты заманивают мечтателей. Джеку повезло: эта красота была подлинной. О, моменты блаженства, когда человек может быть собою настолько, насколько ему дано природой! Джек стал счастливейшим человеком на земле, когда узнал её, но лишь до поры, пока не включилась его умственная машина – генератор противоречащих истине мыслей. Он испугался, что она обожжёт его презрительным взглядом – после такого позора в «Мельнице». Да, любовь и заводит, и останавливает время. И этот миг словно растянулся на час. Капюшон сполз с её головы, как темнота с города при наступлении утра. И от лазури её волос повеял тончайший аромат, едва уловимый, как одна восьмая ноты. Аромат долины кустовых роз, стекающий со склонов. Она смотрела на Джека, и было видно, что узнала в нём того безумного парня с вечеринки, которую он едва не сорвал. Или, наоборот, – украсил, как платком туманов голую шею гор. Эмоции на её лице перетекали плавно, точно блеск звёздной пыли. Джек любил её. Она смотрела на него, и её глаза улыбались. Губы были неподвижны. Джек аж вспотел от эстетического наслаждения. Да, это была та самая Роза.

– Можно мне здесь присесть? – Джек уже сидел в кресле.

– А мне можно? – задвигались губы Розочки.

Джек улыбнулся и спустил взгляд.

– А. Ну да, – ляпнул он.

– Вот и я о том же, – промяукала девушка.

Джек глядел на титры. Роза посмотрела на титры и на Джека. И спросила:

– Интересно?

– Да. Хороший фильм. Мы про фильм?

– Нет. Вот ты смотрел на меня. А потом променял меня на своё смущение и увёл взгляд на экран. Я что, важна меньше, чем твоя робость?

Джека будто разоблачили. Он и сам впервые увидел себя под таким углом.

– Это правда, я волнуюсь. Что я несу. Да, так оно и есть.

Роза с добрым удивлением посмотрела на Джека.

– Пойдём, – сказала она. – Фильм закончился. Буквы означают конец.

Куда пойдём, чего пойдём – Джек не понял. Он отупел, как замороженный идиот, и шёл за Розой.

В кинотеатре было некуда идти. А рядом была круглосуточная лавка. Роза тыкнула на газировку:

– Две.

Оба держали по красной бутылочке газировки. К её волосам очень шло. Бутылочки по ноль-тридцать три. Они сверкали в их руках, как гранённые рубиновые самоцветы.

Джек одним глотком выпил половину. Газировка шипела во рту и чуть не взорвала его щёки. Но он проглотил. Я мужчина, и я должен говорить первый; но что сказать-то?

– Я понимаю, что я мужчина и должен говорить первым. Но совершенно не знаю, что сказать. Обычно предпочитаю молчать. Мы идём обратно в кинотеатр?

Роза сделала маленький глоточек колы.

– Там несколько фильмов за ночь. И так три дня. Три дня по два-три фильма. Тебе нравится Тарантино?

– А. Да. Он невероятный, как волшебник.

Тарантино, Тарантино, – повторял он про себя, чтобы не забыть.

Тупица. Это первое слово, которое должен произносить ребёнок, вместо слова мама. А он не знает Тарантино.

– Я думал, ты не будешь со мной разговаривать. Я опозорился тогда, как полный болван.

Роза протянула ему свою бутылочку, и они чокнулись за знакомство.

– Скажу так. Ты не опозорился, а наоборот, всё сделал круто. Если бы сидел с серьёзным лицом, как важная персона, тогда можно было бы сказать, что ты духовный аутсайдер.

– В смысле, сломленный духом?

– Да. Битая пешка. Как и большинство из нас.

Джек озарился, как будто на его душевную рану наложили живительный крем. Но тут же Роза добавила:

– Но пьянство, конечно, было лишним.

По телу Джека прокатилась волна холода. Но он просто признался себе: это было, и это был я.

Как слои бесчисленных прозрачных занавесок с вшитыми в них бусинками, колыхались слоями небеса. Бусинки, бывало, падали. Не из-за того, что Ткач не был профессионалом, а оттого, что он изначально рассчитал, чтобы именно в этот момент над Джеком и Розой сверкнула жирная зелёная комета.

– Если честно, мне кажется, это НЛО, – Роза сказала так, будто каждый вечер видит тарелки.

– Да, какая-то странная комета.

– Ага. Зелёная, – сказала Роза.

Джек хорошо различал оттенки. Автомобильное прошлое.

– Это не совсем зелёный. Как медь – она, вроде, красная, но окисляется зеленью, как мхом. Вот такой цвет.

– Ну, пусть будет так.

– Да, да будет так, – пошутил Джек.

Так оно и было. Раскрасневшаяся комета ближе к Земле наполовину была зелёной. Возможно, от трения о воздух. Если, конечно, это и впрямь был медный метеорит, а не продукт обмена веществ божества.

Джек и Роза ещё не обсуждали их любимого режиссёра – теперь Джек тоже его обожал. Фильм сочился из пикселей на экране, как кровь из мельчайших отверстий стёртой кожи. Если бы маэстро знал, что здесь так уютно, наверно, присел бы рядом. Хоть бейся об заклад: он больше всего на свете сейчас желал бы работать киномехаником в этом пыльном кинотеатре. Пока не почернела его кожа под жарким небом Тель-Авива или Лос-Анджелеса. Возможно, это он и был, там, наверху, посылающий свет проектора из окна, как непревзойдённая звезда. После третьего фильма Джек уже знал около трети его творчества.

– Ты их смотрела несколько раз?

– Много раз.

Джек стушевался, будто скрывал сильное влечение к девушке или незнание Тарантино. Он никогда так и не сказал Розе, что до знакомства с ней не видел ни одного его фильма. Это было единственной тайной в его общении с ней.

Сегодня фильмов больше не будет. И теперь Джеку не прикрыться отвлечёнными разговорами. Вокруг ночь. Опять про звёзды – покажешься инфантильным кретином. О чём ещё можно говорить?

– Я люблю тебя.

Часть 13. Без четверти сентябрь

1

Сегодня ветер дует с какой-то пятой части света. Есть набор ощущений эмоциональных, вкусовых; в радуге только семь цветов. И три измерения. Теперь спектр жизни расширился. Такая высокочастотная любовь делала Джека полубогом. Ах, если бы ему сейчас дать кисть и холст, тогда, на всплеске вдохновения, родилась бы впечатляющая картина с рифмованными тонами. Цветов в палитре улиц прибавилось, и чувства стали выше и объёмнее.

Джек вернулся в дом Макса почти в полдень. Всю ночь они с Розой смотрели фильмы. Сегодня в кинотеатре будет ещё три. Гардеробщик сказал, что низкая посещаемость придаёт кинотеатру ещё больше самобытности и что директором было решено завершить кинопоказы в вековом здании картинами именно этого мастера. Кинотеатр был старше чёрта. Чем старше человек, тем крепче его принципы, даже если их актуальность давно исчерпана. Так и кинотеатр не изменял своим устоям. На протяжении всех фильмов в зале были только Джек и Роза. Сеансы продолжились бы даже если единственным зрителем был директор-механик.

Здание не имело никакой исторической ценности. Другое дело, если бы здесь когда-нибудь побывал знаменитый классик, – тогда на стене висела бы служащая щитом от сноса официальная табличка.

Макса дома не было. Джек промотался пару часов без пользы. Но мысль, не уступающая по весу самой планете, осаждала его. Он трясся, и у его волнения были причины. Макс каким-то необъяснимым образом является создателем Джека и Розы. Он и сам влюблён в Розу, хоть и не встречал её. Джек был обеспокоен тем, что предаёт создателя, пусть даже это какое-то невероятное совпадение. Немыслимое сочетание объективной реальности и творчества. Нет, это, конечно, прекрасно, но выбивает сваи, на которых и без того еле болтается трезвомыслие Джека.

Наплевательское отношение к устоям было более близко Джеку: думать о том, что он предаёт Макса как олицетворение божественного – было бы слишком сентиментально и слабовольно. Что же теперь, предавать себя из-за недоказанных фактов?

Макс возвращался домой. Джек хотел вытянуть из него больше информации. Иначе, если затягивать с ответами на важные вопросы, этот бардак сорвёт крышу. Вопросов слишком много.

Чтобы думать не обо всём сразу, а по порядку, Джек решил попросить Макса нарисовать старого американца. Тогда, возможно, кроме снов, Джек и в жизни встретит этого старика. Он криво-косо набросал рисунок. Хоть и не было похоже, но детали можно обрисовать словами.

Тем временем сам художник, Макс, летал по дорогам туда-сюда, наматывая краски впечатлений на двухколёсную кассету мотоцикла. Он был слегка ленивым сегодня, будто его заставляют жить. Хотелось встряхнуть его как следует. Он вошёл на кухню и будто не узнал Джека. Они ещё не договаривались о том, сколько тот будет здесь жить и каков план Макса на своё творение – на Джека. Как тут договоришься; ситуация не типична. Авторские права на Джека принадлежат Максу, как, должно быть, считает автор.

– Твоё лицо мотивирует меня поставить в комнате свечку, – Джек хотел разрядить серьёзность гения.

Из последних сил Макс растянул улыбку, но она сжалась обратно в пучок. Он был такой усталый и скучающий: жизнь – боль. Хорошо, что такие моменты длились у него недолго. Макс прогулялся по комнате, прошёлся от угла до угла и пришёл в себя. Не было никакого смысла грустить. Он так и сказал:

– Грустить и думать – тщетная попытка найти великие ответы; но никаких ответов, даже поверхностных, таким образом найти невозможно. Грусть теперь как культ. Счастье принимается за глупость. Хотя всё совершенно наоборот. Самый тупой человек на свете – грустный человек. Самый умный – это счастливый человек. Он видит больше и в то же время не видит лишнего.

Макс разговорился и вернул себе лёгкую естественную улыбку.

– Не буду вокруг да около, – сказал Джек. – В этой ситуации я понимаю немного, но и не сказал бы, что совсем ничего не понимаю.

Джеку было интересно и то, откуда у хозяина такой дом, и чем конкретно он занимается вне дома, но сейчас его интересовало другое. Они сели за стол. Кипел чайник.

– Тебе снятся сны? – Джек плавно подходил к разговору.

– А что им ещё делать?

Макс помолчал, ожидая продолжения.

– Мне снится один и тот же старик, ему лет восемьдесят. Харизматичный дедуля. Можем мы с тобой его нарисовать? Тебе же, наверное, интересно, что мне, твоему творению, снится. Вдруг и он появится в реальности. Я бы с ним поболтал и, может, познакомил с тобой.

Макс воодушевился и всплеснул бровями. Он перешёл к немедленному действию. Щёлкнул чайник.

– За мной.

Под диктовку – хоть для живописи это необычно – он писал портрет старика. Рисунок Джека помог, но не сильно.

2

Макс набросал портрет на скорую руку. Он начал с общих черт, исправляя их, когда указывал Джек. Это было бы невозможно – диктовать портрет по памяти, но мастерство Макса исправляло ситуацию. Он всё понял, когда Джек подтвердил, что нос и губы получились в точности. Дальше Макс уже вырисовывал по наитию. Рука двигалась сама. Если человек, знакомый с анатомией, возьмётся нарисовать портрет – он разгадает все черты лица по основным двум, как судьбу по руке. Джек молчал и только следил за рукой художника. Это был гипноз. Джек сидел целых полтора часа молча и ни о чём не думал. Такие моменты не забываются. Это был именно тот американец.

Сегодня в полночь в кинотеатре начнётся четвёртый легендарный фильм. И Джек снова должен встретиться с прекраснейшей Розой. Макс, конечно, ничего об этом не знал. Только тайны мешают течению естественной симпатии между людьми. Тайны создают серьёзность и твёрдость; тайны – корень бед.

Итак, Макс понял, кто именно снится Джеку. Понял почти сразу же. Он, как и весь остальной мир, знал этого старика, эту американскую икону. Было светло. От окна на портрет падал свет под углом так, что тени были отчётливо видны на рельефе красок, и черты лица выглядели чётче, чем ночью.

Рука художника нежно держала кисть, как младенец прикасался бы к груди. Пальцы с ухоженными ногтями испачканы краской, точно он давил ягоды для вина. Джек сразу сказал, что этому старику приблизительно восемьдесят лет. И рука мастера постепенно старила этот портрет. Метаморфоза происходила незаметно, плавно и постепенно. Полвека, состарившие американца, прошли за пару часов.

Макс повернулся к Джеку. Тот кивнул. Макс нарисовал именно человека из снов.

– Это он?

Джек ещё раз, более внушительно, кивнул, будто перед ним ватиканский наставник, а не художник.

– Разве ты его не знаешь? – спросил Макс.

– Может быть, и знаю.

Макс знает этого старика. Джек уже не сильно хотел что-то уточнять, чтобы не запутаться сильнее: один вопрос постоянно порождал десяток новых. Терять ему нечего, кроме головы на плечах и плеч под головой.

– Ты говоришь, что все его знают?

– Да. Как скалы, что знают говор чаек и диалекты буревестников, тембр волн и тепло ветра. Как чувствуют своей кожей лёгкие прохладные брызги, рисующие радугу.

Такое глубокое выражение мысли давало Джеку кислород. Он любил такое.

– И кто это?

– Да ты посмотри, и сам узнаешь.

Макс понял, что Джек не узнаёт этого американца.

– Один момент, я сейчас приду, – сказал он.

Он ушёл в тёмный прямоугольник дверного проёма и исчез в тенистом портале. Портрет ещё не был полностью закончен. И странное психоделическое чувство овладело Джеком: будто он и есть старик, смотрящий на него с портрета. Макс принёс телефон и включил на нём песню. Через несколько секунд спросил:

– Узнал?

– Да. Узнаю его голос. Да скажи ты, кто это?

Макс показал экран, где под изображением альбома значилось имя певца. На этот раз оно не отсвечивало, как когда-то во сне, когда он начертил его мелом на дощатой стене. Не будем мелочиться и выразимся категорией планетарного масштаба; итак, это был сам... как бы эпичнее выразиться? Это был величайший гений. Человек, который так ещё и не обрёл покой души. Это был король рок-н-ролла. Сам Элвис.

3

Джек прочитал биографию короля – историю Элвиса.

Они с Максом оставили этот разговор на потом. Джеку надо было ехать в кинотеатр. Тем самым ещё больше раздувать свой грех, связанный с предательством своего творца во плоти. Но как же угадать, где грех как последствие действия, а где – от бездействия?

Картина была почти готова. Джек ушёл пораньше. Сказал, что просто хочет погулять в одиночестве и пообещал вернуться. Как бы там ни было, Макс ведь не мог запереть его из-за того, что он может уйти навсегда. Это, по крайней мере, было бы негуманно, что противоречит природе Макса.

Джек уехал в город пораньше, чтобы не опоздать на сеанс. Каждая минута фильма полюбившегося режиссёра дороже часа медитации на Джомолунгме. Джек попросил водителя за дополнительную плату включить Элвиса и слушал его целый час, высунув в приоткрытое окно окрылённую руку с растопыренными пальцами. Ветер был тёплым и бархатным. С полей доносился бриз ароматов медового донника и лёгкая горечь полыни. Прохладные звёзды укрывали город куполом; из тёмных чащ вытекал запах дубовых веников. Это был последний летний день, даривший остатки ароматов трав и ещё не скошенных злаков. Джек приехал к месту за полчаса до осени. На секунду подул холодный осенний ветер. И стало как-то легче дышать. Но апофеоз летнего вечера ещё продолжался, и мир смаковал высыхающие струи пока ещё текущего лета, как золотистый мёд, тянущийся с ложки.

Казалось бы, что такое Элвис, и что есть прохлада уходящего летнего ароматного вечера? Но песня текла нежно, как ветерок по полю, касаясь макушек деревьев у края дороги; вдохновляя на абсолютную веру в то, что будущее бесконечно прекрасно и что нет ничего на этом свете, что могло бы умалить величие человеческой души, не говоря о совокупной духовной силе людей. С песней Элвиса автомобиль въезжал из прошлого в будущее, и всё плохое оставалось далеко позади. Джек просто сидел без движения, наслаждаясь моментом, благодаря которому, пусть и временно, обрёл покой.

Таксист был молод и резв. На поворотах, как карандашом, он оставлял на асфальте чёрные следы, порой умудряясь переплетать параллельные линии.

По дороге метеорами пробегали зайцы. Насекомые космической пылью врезались в фары. Король гармонично сочетался с миром, резонируя в струнах проводов и шурша в листве бриллиантовым бархатом.

Джек вышел. Такси, точно ракета, резко тронулось и исчезло. Волосы Джека вспорхнули от ветра и легли, почти касаясь плеч. Его глаза увидели нежную фигурку в сиреневом пальто – она, точно акварельная фея, двигалась в сторону чёрного куба кинотеатра. В свете фонарей Джек узнал её шёлковый шарфик. До осени оставалось полчаса.

– Розочка, – прошептал он с гораздо меньшей робостью, чем если бы находился с ней рядом.

Для таких людей, как Джек и Роза, расстояние – не препятствие для взаимопонимания. Розочка словно услышала Джека. Услышала интуитивно и обернулась. Джек заволновался. Губы стали подсыхать, дыхание сбилось волнением, как в шестнадцать. По существу, ему столько и было. Шестнадцать. Тысяч лет.

По васильковой голубизне волос Розы ласково стекал свет от Большой Медведицы. Она была как голубой цветочек в золоте злаков угасающего августа.

Джек успокоился – Роза улыбнулась ему; значит, теперь ему будет не стыдно улыбнуться в ответ, и велика вероятность её расположения. Ведь что может быть неприятнее, чем отсутствие ожидаемой реакции в ответ на любовь? Джек, слегка улыбаясь, подошёл к Розе. Он хотел начать разговор о том, что осталось двадцать девять минут до осени.

– Осталось двадцать девять минут до осени, – сказала Роза.

Я ведь хотел сказать то же самое.

Её детские губы пробуждали желание обнять и укрыть отеческим теплом. Она поправила шарфик на шее.

– Я хотел сказать то же самое… А до фильма осталось двадцать пять минут.

Роза вскинула брови и улыбнулась:

– Я хотела сказать то же самое.

Лёгкий румянец на щеках. Она опустила взгляд. Как же Джеку было приятно это видеть – что не только он, но и она тоже робеет. Приятно, когда перед тобой робеет королева красоты. Тогда ты автоматически становишься королём.

За ними, метрах в ста, ждал кинотеатр. Именно ждал. Его борода из мха на стенах серебрилась в свете фонарей. Если повезёт, то и сегодня Джек и Роза будут единственными зрителями. Они не спешили. Ещё целых двадцать минут.

– Мы встретим осень вместе с Тарантино, – Джек проверял, не спугнёт ли он бабочку случайно сказанной глупостью.

– Да, это прекрасно. Я об этом тоже думала. Люблю осень.

– И я.

– Я тоже.

– Тоже любишь осень?

– Да.

– Как и я.

– Я поняла, – по-доброму усмехнулась Роза и кивнула вперёд, в сторону кинотеатра.

Две фигурки поднимались по закруглённым ступенькам. Ветер уложил к подножию чёрного куба первый жёлтый кленовый лист. Этим листом официально начиналась осень.

Но до календарного окончания лета оставалось почти двадцать минут. В кинотеатре больше никого не было. Роза и Джек – как две рыбки в аквариуме кинозала – снова сели на первый ряд. Становилось прохладнее. И ровно без четверти полночь началась заставка четвёртого фильма Тарантино. Сеанс начался пораньше.

Роза сидела слева; она посмотрела на Джека, как девчонка из 90-х на обложку журнала с главным героем «Титаника». Твою мать, – подумал Джек. И это была наиболее здравая мысль из всех, которые приходилось ему думать. Неужели она влюблена в меня? Джек искренно считал, что в него очень трудно влюбиться; но если эта девушка осилила эту сложность, значит, она – то, что надо. Джек немного сентиментален. И если и девушка так же сентиментальна, то это как пересоленная индейка.

Поначалу Джек смотрел на её губы боковым взглядом. Роза, кажется, заметила это:

– Почему нельзя смотреть на человека без стеснения? – сказала она.

Джек случайно обронил:

– Потому что я скрываю, что хочу прикоснуться к тебе.

Он был счастлив, что не успел подумать прежде, чем сказал. Теперь ему стало легче.

– А почему надо стыдиться прикосновения?

– Не знаю. Может, потому, что, когда хочешь прикоснуться к человеку, хочется вселиться в него. Занять одно и то же местоположение.

На их лицах отсвечивал фильм. Роза надела очки, и её взгляд стал выразительнее. Хотелось вытянуть ноги, сложить их на спинке спереди и с уютом смотреть кино, как дома. Разговаривать одновременно с фильмом было как-то не очень. Но и молчать не хотелось. Роза спросила:

– Тебе хочется смотреть на меня?

Как же она так легко говорит о таких вещах.

Джек сказал:

– Если я сейчас посмотрю на тебя, то не смогу сдержаться, и придётся прикоснуться.

– А что потом? Значит, и не сможешь сдержаться, чтобы занять одно и то же местоположение со мной?

– Именно. Поэтому и не смотрю.

До осени оставалось семь минут.

– Семь минут до осени, – сказала Роза.

– Я бы не стал так округлять. Чем меньше остаётся времени, тем оно ценнее.

– И сколько осталось до осени? – спросила Роза.

Джек посмотрел на часы:

– Меньше семи.

Джек клялся себе, что поцелует её ровно без секунды полночь. Если поклялся себе, то нарушить клятву точно было бы грешно. Шесть минут они молчали. Слушали диалог. Когда главный герой включил в тачке магнитолу, Джек сначала посмотрел на Розу. Посмотрел так, что было ясно: он не скрывает свой взгляд. Роза повернулась к Джеку. Как будто главный герой фильма был их чёрным водителем, а они – пассажирами в этом такси. Джек сначала коснулся подлокотника, что был между ними – ведь к нему прикасалась Роза. А потом случайно задел её пальцами левой руки, дотронулся до её тонкой талии, и теперь уже шёл только вперёд. Правой рукой он нежно окутал её замёрзшие пальцы: в кинотеатре не было отопления. Джек непроизвольно закрыл глаза и потянулся к ней губами. Роза растаяла. Кончики их носов слегка соприкоснулись, и губы слились в поцелуе. В этот же момент где-то далеко космический зонд пересекал границу солнечной системы, направляясь к северу космического атласа.

Джек провёл кончиками пальцев по её волосам за правым ушком с рубиновым камешком в золоте. Как же он хотел коснуться губами её уха, взять её в руки, как куколку, и согреть, прижав к своей груди. Её тёплое дыхание пахло орехами и раем. Джек понимал, что если он продолжит поцелуй, то испортит ювелирный шедевр этого гения момента, звенящего высшими нотками любви.

– Я хочу занять с тобой одно местоположение, – прокряхтел Джек.

– В физическом смысле?

Джек сделал какой-то неземной жест глазами. Это означало: «а как ещё по-другому?»

– Можно и по-другому, – сказала Роза. – Соединением духа. Физически невозможно занять одно и то же место. Если только перемолоть нас в пыль и перемешать.

– Но и пылинки тоже не могут занять одно место. Тогда как быть? – сказал Джек искренно, без страха не понравиться.

– Просто любить, – сказала Роза.

– Это так просто?

– Любовь и есть простота.

Джека эти слова вдохновили. Он сам любил так выражаться, и счастье, когда есть хотя бы один человек, кто думает так же. Любовь и есть простота.

После фильма, уже осенью, Джек и Роза вышли на улицу. Ветер был свеж. У Джека был повод обнять Розу, чтобы ей было тепло.

– Ты не подумай, – начала Роза. – Я там работала впервые и скоро закончу. Мне хотелось побаловаться. Ну, вроде как в кино.

У Джека отлегло. Он и сам хотел спросить об этом, но как-то язык не поворачивался. Роза напомнила ему о той вечеринке:

– А ты часто так пьёшь?

Как же было стыдно Джеку! И как же не хотелось об этом вспоминать. Но разве забудешь.

– Как сказать. Один раз. Это был первый и последний раз. Это считается часто? Или редко?

Роза призадумалась. Это были приятные мысли. Она сказала:

– Ну, люди рождаются и умирают… часто или редко?

– Число «один» – это, скорее, редко, чем часто, – сказал Джек.

– Я так не считаю, – сказала Роза.

– Чего считать, – пошутил Джек. – До одного не сосчитаешь.

Под фонарём красовалась чистая скамейка, брусья которой были выглажены целым, не покусанным слоем красной краски. Они присели на холодную скамью. Джек расстегнул куртку и посадил Розочку к себе на колени, укрыв её распахнутым брюхом своего бушлата – она согрелась теплом его волнений. Он сказал:

– Я верю в реинкарнации. Но ни разу их не видел. Поэтому моя вера беспредметна. А ты как думаешь?

– Я убеждена, что у человека были тысячи реинкарнаций. Ты же из-за этого не думаешь, что я ненормальная?

– Если бы ты была нормальная, я бы не думал о тебе.

– Ты красавчик, Джек.

Шелестели гривы парков. Прохлада родникового ветра гладила город. Лазурь сиреневатых облаков развивалась под луной. Они стелились ковром для ночной сестры солнца. Как дождь, высвечиваемый фонарём, тысячи мотыльков хаотично кружили в луче лунного прожектора. Столб ночных бабочек от земли до луны гармонировал с бабочками в животах влюблённых. Травы отдыхали от жары. Ёжики, завидев людей, притворялись камнями.

Перерыв подходил к концу. Скоро пятый фильм великого мастера. Джек с каждым просмотром всё больше и больше влюблялся в Тарантино. Ему даже хотелось, чтобы этот человек был его крёстным папашей. Жаль, что это осуществимо только в фантазиях. Хотя… кто его знает. Может, и осуществится.

И снова они были единственными прихожанами в храме кинотеатра. Роза предложила присесть на второй ряд, чтобы вытянуть ноги на спинки кресел первого. Температура воздуха падала по одному градусу в четверть часа. И термометры остановились у отметки десять градусов Цельсия. Оба фильма были просмотрены с ещё большим интересом. Джек теперь ещё больше понимал причину своей тяги в Голливуд. Что-то он должен там сделать очень крутое. Даже сам Элвис приснился ему и сказал об этом. Если так, то не может быть никаких сомнений. Ему нужно отправиться туда и познать великую тайну на иссушенных временем холмах. Они застелены рулонами сухих трав и редких колючек, среди которых вот уже сотню лет рыщут койоты в поисках чего-то действительно важного. Возможно, они находятся в поисках той самой тайны, которую ищет Джек, в надежде, что человек откроет её заблудшим душам койотов.

В перерыве Джек и Роза остались в кинозале, чтобы не мёрзнуть. Джек выяснил, что Элвис – любимый певец Розы. Единственный, на кого она променяла бы свидание с Джеком, это Элвис. Это одновременно и успокаивало парня, и рождало в нём ревность.

Когда на экране по снегу брызнула кровь, закончился шестой фильм. Роза сказала, что рядом есть пруд с ещё не замёрзшими кувшинками. Она хотела бы взглянуть на них. На берегу были прокатные лодочки. Светало. Платить пока было некому, и ребята нарушили закон, ступив с берега в лодку. Джек покрыл коленки возлюбленной своей курткой. Температура оставалась прежней, но ветер стал теплее. Джек работал вёслами. Оба улыбались. Догорали последние звёзды, утопая вместе с прозрачной луной в голубых глубинах.

Под вёслами лазурная водица колыхалась прозрачной блестящей тканью, и жёлтые кувшинки расступались, открывая путь для угнанной лодки влюблённых. Джек рассказал Розе о своих странных снах, и она согласилась уехать вместе с ним в Голливуд. В ближайшие дни им выдалась возможность посетить посольство с целью получить визу.

Роза засыпала. Солнце ласкалось по всему пруду, гуляя волосками лучей в кувшинках. Они, кувшинки, были как ушки Розы, которые так полюбились Джеку. Лодка причалила к берегу.

Он взял Розу на руки и отнёс к её дому – она прошептала ему адрес. Ручки у неё были холодноватыми; щёчки – тёплыми и розоватыми, как лепестки. Огромный Джек с крепкими лапищами, торчащими ушами и большим носом держал в руках маленькую принцессу в нежном шарфике и лёгком осеннем пальто. Роза зашла в подъезд. Они забыли договориться о сегодняшнем вечере. Но только дурочка пропустит торжественное прощание кинотеатра с миром. А Роза совсем не дурочка. И пусть сам Тарантино разбудит её, если ей вздумается проспать этот величайший момент истории человечества.