Художник

На грани смерти.

Старые кисти хаотично располагались на столе, на мольберте так много пятен, будто никто не рисовал на нем уже годами, а если еще не столетиями. Древные краски, художников прошлого столетия тоскуют у него под слабой рукой, что не может взять их в руки вновь и начать творить шедевры изобразительного искусства. Жена бросила художника. Она посчитала его бездарем:«Он не в состоянии дать мне все чего я хочу, значит я вольна уйти от меланхоличного творца без частицы вины и сочувствия к нему, как к тонкой душе.» После ухода жены из его жизни пропали привычные краски, которыми он писал все свои картины, а взамен прибавилось больше глубины и радостной и скорбящей, одним словом всякой.

Я погружался с головой во все тайны себя с границами и без границ. Многих я не знал до нашей с ней разлуки, расставание колышит многих, мало кто выигрывает схватку с диким монстром-любовные отношения, не для всех они созданы идеально, для большинства-мечта любить и быть любимым человеком. Тоска едко съедала меня изнутри беря в чудовищные руки скальпель и они делали раны все явнее и четче, что их не скрыть под толстыми слоями одежды.

Мрачный вечер пришел к своему завершающему циклу. А параллельно вдруг весь свет, который был включен резко кто-то невидимый выключил и так беспорядочно. Как только я стал думать о свете на кухне и в прихожей, то меня внезапно прильнуло на длительный сон, а точнее на короткое забвение. Лежал на грани смерти либо полумирия, в преддверии всего не доброго. Каким-то неизвестным мне чудом приходит жена и видит кадр как я лежу обездвиженно и в судорогах тело бьётся, словно волны о камни предбрежные. Она не теряя секунды вызывает скорую помощь сразу с фельдшером и глав врачом. Жену зовут Александра Хэзел Греэль, она из многонародной семьи, с многочисленными корнями от предков и родителей в совокупности образуя образ кудрявой брюнетки с блондинистыми прядями впереди. Она любит носить черные платья, темное пальто под стать своему статусу-директора в крупной компании. Ее голос когда она звонила в скорую помощь и мчс был очень обеспокоиным ( он у нее дрожал, спасмировал от боли и сочувствия мне, а точнее от сопереживания), чересчур волнительным, это напомнило мне те моменты, когда мы в первый раз встретились, об этом позже, а сейчас о больнице.

На удивления врачи быстро приехали, оперативно повязали меня на мягкую и комфортную лежалку для экстренных случаев. В промежуток между машиной скорой медицинской помощи и самой больницей аварийного нахождения меня отделяла энергия похожая на само что не на есть облако среди туманных поползненей-жителей с крыльями у птиц Авиан они такие с голубо-синим опирением и ореолом. Птицы подлетали не боясь нечего и никого там в духовной тесноте, а они несмотря на преграды ломали стены и прилетали, кружась над моей головой, проектируя космический нимб внутри и снаружи макушки, областей лба. После того раза я твёрдо убедился в том, что поистине мощная энергия просочиться через любые щелки пусть даже и крошечные, не принципиально. В тот миг я думал, что схожу с ума или у меня появилась шизофрения, хотя гениальные люди обладали тонким чутьем видеть гораздо обширнее, но не такой напастью под громким именем шизофрения.

В больнице меня увезли в реанимацию под принудительную капельницу. Хэзел плакала, рыдая во всю длину и широту глотки, гортани и адамого яблока. Видя ее плачь мне хотелось на секунду приобнять ее с любовью и с теплом попрощаться. Спустя один день после события с коротким уходом из земной жизни. Я уже как второй день прибываю в больнице только в палате, так сказать поздравляю себя с повышением.

-Как состояние здоровья Энерста Гриоделя?- Спрашивает Хэзэл.- Он идет на поправку, скоро все будет более ясно. Он сейчас в клетчатой рубашке в клетку, будто шахматное поле, только цвета на ней другие один цвет белый, а иной голубо-синий.- Вы его передевали?- Нет, мы Эрнесту Вашему мужу не давали подменной одежды.- Мой муж сначала был в серо-белой рубашке. Как цвет и ее внешний вид так могли мгновенно измениться?- Думаете, мы знаем. Для нас врачей-тайна. Мы сами не понимаем, что с ним происходит здесь, то он смеется, как безумец, то ходит по ночам и что-то бормоча глядя плюшего медведя с розами и пионами в лапах. Главный врач за ним особенность, что ему не нравится когда на него смотрит толпа людей и когда ему мешают писать и качаться на кровати перед сном. Какой-то он сам себе на уме и крайне странный.... Всем уже испоганил сон много раз....! Он убийца сна для других присутствующих в отделении капельницы и реанимации!..

Возрождение

Я слышал весь диалог в больнице и не мог до конца осознать, что этот случай действительно свершился. Хотя я знал о всех своих странностях с раннего возраста, но здесь это все обнародовалось. «Не по себе ему стало.»- многие будет так говорить. Хотя мне всего навсего было не очень приятно. Глаза тяжеляли, веки холодели словно хрустали огромных глыб льда. В последний раз подобное ощущал в пять-семь лет. Он(я) словно очутился в ином мире, где есть что-то большее, чем привычные глазу формы, цвета и текстуры. Это все выходило за рамки, словно границ не существует, где под ногами не Земля и почва, прах, а где иные мерности соединяются друг другом прикосаясь к чему-то более великому и бесконечному. И тогда я начал рисовать заново. Это виденье во сне меня по-мистически- таинственному подтолкнуло вернуться к живописи. Благо кисти, краски и небольшие четыре холста прихватила жена, когда был в глубокой коме. Как только прикоснулся к холсту сразу же почувствовал трепетание души и ее бурное, но спокойное ликование. Она говорила:«Ты вернулся в рисование. Помни-твой путь! Так что не бросай рисование, ведь я твоя душа говорю тебе эти слова. Окунись полностью в рисование. Отдай меня—себя всецело! Я рада за тебя и себя. Идем дальше!»

Во второе мгновение я взял кисти и позже краски. А дальше процесс рисования полился так благозвучно, что этот день я буду помнить то конца своих дней. Краски будто сами проникли ко мне в венесные сосуды, создав магию не только в объектах картины, но и на более глубоких слоях. Встретили меня в новом амплуа по скромному-радушно. Неожиданно для себя я попал в кристальные пузыри Ладоги. Смотрю и вижу, созерцая загадочные образы сквозь жемчужную вуаль. Открываешь холст, а там не ткань, а волшебное полотно, которое само задает тон картине. Техника писания здесь зависит несколько от автора, а сколько от нескончаемоего ядра жизни. И тогда я ясно осознал, то что тяга к творчеству не появляется от внешнего шума мира, она исходит изнутри и из снаружи великого строя, в тот момент когда пропадают все якоря для души, в период того что она летает высоко или низко, но тот символ ее освобождения и делает художника настоящим художником и другим деятелем искусства, это всех трогает, тех кто осмелился встать на этот нелегкий путь-творения, а поточнее сказать на трон добра и зла одновременно.

Потухшая тяга к творчеству снова вернулась ко мне. Возрождение—порой внутренеее побуждение к прекрасному. Сегодня писал картины с лихвой на груди, как пагоны у военных-героев. Творчество— тоже вид самоотверженного героизма. Военные служат. А деятели искусства разве не служат? Напротив и вопреки всем препятствиями они служат не слабее солдат, порою наряду с ними! Этот день мне этот проявил наиярким образом в погоду когда ливень годсподствует над дорожными и бесдорожными полями.

Владения так осматриваю говорю себе изнутри. Шаги,...шаги,...шаги! Силуэт размытый пришел и силой мыщц стеклянных взял искусство и прошептал: «Каждое теперь пятно на холсте—автоматически творение, каким бы оно не было веселым, задорным или истерически меланхоличным. С этого победного дня ты пишешь все эпизоды в разных тонах. Бойся посредственности и пустышек, которые могут встречаться тебе на пути, и сам не занимайся разведение ферм по этому великому делу! Помни это слова всю свою жизнь! Расцветай не засчет поверхности творения и не засчет лишь внешней красоты искусства, а посредством глубины, подлинной живости картин, этюдов, там и вглянешь на истинное зерно красоты, что покрыто таинственным снегом для большинства даже самых больших гениев всей земной поверхности. Гении видит гения, однако не все гении ими являются, есть гении, которые провозглосили сами себя без внушительных основании, кого-то напоминает,да.»