Хуадад-Сьюрэс

Вечер

Я занимаюсь этой работой уже долгое время,

И я никогда не видел ничего настолько странного

И столь своеобразного.

Это все так ненормально.

Посмотрите же сами.

Аурелио Вольтер. «Мертвые девочки»

Войдя в душное помещение, кэнг Урфус застыл в ужасе. Таверна не просто не пришлась торговцу по вкусу — она потрясла его до глубины души своей мерзостью. Кэнг предпочитал не задерживаться в этих краях, а живущий здесь племянник водил родственника исключительно в «За углом», игнорируя «По пути». Больше питейных заведений в городишке не было, и до сегодняшнего дня Урфус думал, что отличаются они разве что цветом пива да обшарпанностью столов. Какое заблуждение!

Подобному типу таверн — маленьким, тесным, без отдельных столов и каких-то развлечений вроде тех же карт — до́лжно создавать атмосферу доброты и уюта. В них все происходит в духе семейного ужина: гости сидят вместе, превращаясь в большую, дружную, громкую, веселую компанию. А хозяева, при идеальном раскладе пожилая семейная пара, сами обслуживают постояльцев.

Но это место… Ух, оно отвращало. Начиная с грязного ублюдка за стойкой и заканчивая шлюхой не первой свежести, сидящей на подоконнике. Здешний же смрад своей насыщенностью мог сравниться разве что с запахом разлагающегося трупа в куче гнилых фруктов на свином хозяйстве. Даже в то далекое время, когда Урфус лишь держал лавку под началом братца, ему не доводилось бывать в подобной дыре. Чего говорить о последних годах, когда он не просто являлся членом старшей торговой гильдии, но и был удостоен места в Городском Совете и, соответственно, титула кэнга. Если бы не заботившее его дело, состоятельный торговец тут же покинул бы это проклятое Богами место.

Справившись с первым потрясением, Урфус постарался внимательнее оглядеть собравшийся сброд. Кэнг хорошо помнил слова гадкого ублюдка с трубкой в зубах. «Ты его сразу узнаешь. По взгляду. Так, клянусь прахом матушки, смотрят мертвяки. Ну, еще шрам на роже у него знатный, и глаза нет. Ха-ха!» — скалился тот. Увы, сколько бы кэнг ни всматривался в лица, которые предпочел бы не видеть никогда, он не нашел ни одного похожего. От мысли о предстоящем ожидании в этом месте торговцу стало дурно. Но бросать начатое было не в его правилах.

Урфус понимал, что, дабы не быть вытуренным, ему придется сделать заказ. Он направился к стойке, вороша ногами опилки, которые уже давно превратились в липкую, чавкающую кашу и кишели насекомыми. Взяв кружку мутной желтой жижи, называемой местным пивом и вносящей свою лепту в царящую в заведении вонь, кэнг встал в угол рядом с выходом. Мужчина не желал втискиваться между пьяной рванью за один из двух длинных столов, а здесь он никому не мешал и мог видеть весь зал. К тому же редкие дуновения воздуха с улицы при открывании двери казались божественной благодатью.

К несчастью для Урфуса, одинокая фигура довольно быстро привлекла бабу с подоконника. Ей было под сорок. Пестрящие синяками шея и лицо, какие-то язвы в углу рта и кривой нос достаточно точно объясняли, почему проститутка была не при деле в столь поздний час. Пропитым голосом она сформулировала свое предложение как «не желает ли любезный спустить» и не удовлетворилась ответом в виде лица полного омерзения, вернувшись на свое место только после нескольких весьма емких фраз, обычно не употребляемых Урфусом по отношению к женщинам. Через некоторое время Боги проявили благосклонность к уродливой шлюхе: к ней подошел какой-то вдрызг пьяный бродяга. А потом он помочился на свои ботинки и пол. К ужасу торговца, никто не обратил на это внимания. Шалава помогла грязной свинье надеть штаны и скрылась с ним в помещении за стойкой.

Время шло. Кэнг ждал. Рука, сжимающая кружку, начала уставать, и Урфус принялся потихоньку выливать пиво под ноги. Он не собирался пить эти помои. Наблюдая, как каждая новая порция смердящего пойла поглощается опилками, — все было приятнее, чем смотреть на окружающие его отбросы, которых даже язык не поворачивался назвать «людьми», — кэнг вдруг почувствовал взгляд, направленный на него самого. Рябой мужик, до этого сидевший спиной к торговцу, повернул голову и, заметив крайне неблагородный по здешним меркам поступок, вперился в Урфуса желтушными глазами, полными немого негодования. Кэнг усмехнулся, продолжая избавляться от пойла. Он не боялся рвани, так как, во-первых, даже по одному внешнему виду его признали бы правым при разрешении любого конфликта, а во-вторых, прямо за дверью силовая поддержка только и ждала его команды.

Мужик неуклюже развернулся на лавке, чуть не опрокинув сидящее слева тело и вляпавшись ладонью в тарелку соседа справа, который что-то яростно доказывал бородачу напротив и не заметил случившегося. Однако неравнодушный к участи чужого напитка скот не стал поднимать шум — ума хватило. Вместо этого он нагнулся, положил боком свою пустую кружку на пол и стал делать руками аккуратные движения по воздуху, подражая то ли точащей когти кошке, то ли плывущей собаке. На поверхности опилок под ногами кэнга выступила жидкость: каждая пролитая им капля вырастала над древесной стружкой, будто та не имела впитывающих свойств вовсе, и вливалась в образующуюся ровную лужу, которая вскоре вытянулась в ленту и, словно змея в нору, поползла в заблаговременно подставленную емкость. По тому, как далекий от трезвого состояния мужик ловко управлялся с материей, можно было догадаться, что подобный трюк делался не в первый и даже не в десятый раз. Дождавшись, когда хвост «змеи» исчезнет в кружке, заклинатель воды поднял емкость со своим уловом, расплылся в беззубой улыбке и, не сводя глаз с торговца, опрокинул в себя его пиво. После чего вновь принялся разворачиваться к столу, свободной рукой доставая изо рта опилки. Полный отвращения Урфус еще долгое время пытался прогнать из головы воспоминание о пьянице, недавно нассавшем на пол.

Минул почти час, принятый перед выходом успокоительный настой не выдерживал проверку временем. В памяти снова замаячила мерзкая рожа с трубкой: «Серьезно, я бы на твоем месте нанял простого убийцу, маланийца или бродягу какого-нить, а то от этих слухов даже на яйцах волосы дыбом встают. Хе-хе».

Слухи. Лет пятнадцать назад в Хуадад-Сьюрэс зверствовал душегуб, прозванный Мясником. Целую Эпоху, в каком бы уголке страны ты ни оказался, нельзя было скрыться от тошнотворной и пугающей молвы об очередном изуродованном женском теле. Не каждый мог выслушать все детали, а те, кто жаждал подробностей, расплачивались спокойным ночным сном за свое любопытство.

По спине Урфуса пробежал холодок: некоторые из витавших тогда сплетен сохранились у него в памяти. Погруженный в отвратное наваждение кэнг вздрогнул, когда дверь со скрипом открылась. Три молодых человека обманули его ожидания. Они, взяв пиво, встали у подоконника, используя его как стол. Один из них нарисовал на окне, разводя пальцем грязь, мужской детородный орган. Молодые люди тупо заржали, а Урфус поморщился: он был уверен, что стекло затемненное.

Когда торговец доставал из кармана часы, в зал вошел человек, с которым он искал встречи. Это был мужчина из тех, чей возраст угадать представлялось невозможным: в частности, этому мешали все приметы, упомянутые информатором. Трудно сказать, что именно представлял кэнг под словосочетанием «знатный шрам на роже», но определенно не нечто настолько рваное и уродливое, тянущееся от угла рта до правого уха. Травмированная щека сильно впала, а узорчатая повязка на левом глазу, уходящая под челку, выглядела какой-то шуткой над и без того изуродованным перекошенным лицом. Страшно подумать, через что прошел этот человек, ведь если вставить лезвие в рот и разрезать лицо, — у кэнга был чернорабочий, переживший подобное, — рубец получится раза в три тоньше. Интересно, что при всем при этом вошедший, был не самым уродливым в «По пути».

Звали этого человека Бэрэйнэр Мясник. Он был не первым отчаянным головорезом, присвоившим печальную славу убийцы из Хуадад-Сьюрэс, но первым, кому поверили почти все. Его имя начало всплывать в кругах, о которых добропорядочные граждане даже не знают, два-три года назад и быстро обросло описаниями самых кровавых и жутких свершений. Некоторые из толков доходили в своей напыщенной ужасности до абсурда: кое-кто считал его на четверть Богом, сыном чаровницы и Акхара, внуком самого Брутана. Они утверждали, что подонку по силам выкашивать целые города одним взглядом, что ему известно будущее и что от него нельзя сокрыть мыслей.

От таких речей даже у самых дерзких проходимцев могли зашевелиться волосы во всяких местах, но кэнг к подобным высказываниям относился критически. Никто не отрицал благосклонности самого неистового из Великих к Мяснику — у изъявления божественной воли были сотни свидетелей, — не говоря уже о том, что преступления совершались лишь в Эпоху Черного Волка и прекратились, когда Брутан перестал властвовать над миром. Однако ничто из того, чем пугали малышню, стращали подросших дочерей или о чем перешептывались с поддатыми друзьями, не могло служить доказательством сверхъестественной природы убийцы. В противном случае Урфус бы никогда не решился на эту встречу.

Тем временем Бэрэйнэр Мясник подошел к более свободному столу, и, судя по всему, вежливо, но весьма настойчиво попросил сброд подвинуться и плюхнулся на освободившийся край скамьи. Теперь плечи сидящих буквально вклинивались друг в друга, но недовольное роптание не продержалось и минуты — подобная теснота была делом привычным. Мясник взмахом руки подозвал девку-разносчицу, что-то ей сказал, изобразив подобие улыбки, — правая половина рта не шелохнулась, — а потом проводил взглядом удаляющиеся бедра.

Урфус вздохнул, ощущая острое желание провести этот вечер в обществе какой-нибудь пышногрудой милашки или, на худой конец, жены, а не делать то, ради чего он провел в этой дыре столько времени. Притаившийся где-то в этом забытом Богами месте страх уже выбрал себе новую жертву: кэнг чувствовал его холодное дыхание, приближаясь к столу, за которым сидел наемник по прозвищу Мясник.

— Доброго вечера вам, любезный. Позволите угостить вас выпивкой?

Бэрэйнэр поднял голову, а у Урфуса перехватило дыхание. Его, как ни странно, испугало, что взгляд мужчины не был «взглядом мертвяка». Мясник смотрел чуточку удивленно, но совершенно нормально.

— Здешнее пойло не станет вкуснее даже даром, — хмыкнул наемник.

Молодой, хорошо поставленный, располагающий к себе голос никак не соответствовал страшному и скучающему лицу, на котором удивление сменилось тоскливым безразличием еще до конца произнесенной фразы.

— Йа-йа-я… — Кэнг замолчал, поняв, что заикается. «Что за ерунда? Надо справиться с волнением. Глубокий вдох». — Я могу предложить вам сходить куда-нибудь еще.

«Где будет больше чистого воздуха, а главное — минимум ушей. Например, в гости к моему племяннику».

— Ох, а я уже заказал себе ужин. — Мясник в наигранно расстроенных чувствах хлопнул ладонью по колену.

— Я все оплачу, — заверил торговец.

— Мне начинает казаться, что вам не нравится это заведение. — В сохранившемся глазе блеснул страшный огонек. — Может, вам стоит уйти?

Сердце забилось быстрее, на лбу выступила испарина, а слюны стало катастрофически не хватать.

— Я бы с радостью. И, мне кажется, вам стоит составить мне компанию. — Пот начал стекать по лицу. «Вдруг он примет это за угрозу?»

Но мужчина со шрамом лишь пожал плечами. Его лицо вдруг совершенно умерло: взгляд ушел куда-то за спину кэнга, а нижняя челюсть слегка отвисла, как будто его только что огрели по голове и он должен был вот-вот рухнуть лицом на стол. Это длилось едва ли больше двух секунд, и глаз снова с ленивым любопытством сфокусировался на собеседнике.

Урфус тупо уставился на изуродованного наемника, а когда брови того слегка приподнялись, опомнился и затараторил:

— Э-э-эм… Так или иначе, я хочу поговорить с вами об одном важном деле. — Всего одно предложение, а любопытство уже растаяло. — Вы же не прочь заработать, верно, любезный?

Мясник рассмеялся, откинув голову. Его смех так же, как и голос, не был страшным: он был искренним, звонким, мелодичным и заразительным.

— Торговцы. Вы все такие одинаковые. Такие смешные. Дела и дела. Хотя спустя рукава место в Городском Совете и звание кэнга не получишь. — Он вытер набежавшую слюну у правого угла рта.

— Откуда, поимей тебя Акхар, ты обо мне знаешь?! — взвизгнул Урфус.

Будь он в своем обычном окружении или в месте хоть немного более пристойном, чем «По пути», упоминание младшего полубога несчастий не осталось бы незамеченным. Плод любви женщины и самого жестокого из Великих занимался лишь тем, что подкидывал в жизнь смертных проблем. Поэтому неудивительно, что его имя было сродни грубой брани и проскальзывало в гуле голосов данной таверны не реже раза в минуту.

— Как грубо, — сказал наемник с ноткой разочарования. — Мне не интересна работа, которую ты хочешь предложить.

Урфус облизнул пересохшие губы, в очередной раз обращаясь к воспоминаниям о встрече с грязным ублюдком. «Он будет играть с тобой, как кот с мышью. Хотя нет! Скорее, он схватит твои причиндалы и сожмет со всей дури. Ха-ха-хах! Именно так! И если ему понравится, как ты себя поведешь, он возьмется за твое дело. Попробуй удивить его, впечатлить. Но тебе даже Боги не помогут, если начнешь испытывать его терпение». Ноги начинали дрожать от страха, но торговец не собирался отступать.

— Я все же настаиваю на том, что мое предложение придется вам по душе. — Увидев, как изуродованное лицо начинает искривляться в гневной гримасе, кэнг назвал наемника именем, данным тому при рождении. Ведь и дураку понятно, что «Бэрэйнэр» не может быть настоящим именем.

Урфус тщательно готовился к этому вечеру. Он даже два дня провел во втором по величине городе Берии, общаясь с участниками давних событий. Инкогнито, разумеется. Большая часть тех, кто согласился с ним беседовать, знали немного, и факты сильно разнились, но ему повезло встретить человека, раскрывшего, пусть и весьма недешево, прелюбопытные сведения о личности Мясника из Хуадад-Сьюрэс.

Гнев на лице наемника сменился неподдельной, почти мальчишеской растерянностью, а кэнг уже набирал воздуха в грудь, чтобы продолжать «удивлять и впечатлять» убийцу собственной осведомленностью. Однако он не смог вымолвить ни слова, так как Мясник вдруг одарил Урфуса широкой улыбкой. Из-за того, что травмированный угол рта был ниже здорового, уродливый рубец шириной и цветом не уступал губам, а те, в свою очередь, растянулись и обнажили зубы, рот со шрамом превратился в одну огромную и достойную навсегда остаться в кошмарах усмешку зубастой пасти, расположенной несколько не на середине лица. Словно на рисунке авторства душевнобольного. Который рисовал вовсе не человека.

— О, ты подготовился. Это так… — Мясник выдержал паузу, — мило. Ладно. В конце концов, ты приперся в эту дыру, чтоб поговорить, и я ничего не потеряю, если тебя выслушаю, — сказал Бэрэйнэр вроде бы обычным голосом, заставившим, однако, двух одутловатых баб, сидящих рядом, опасливо покоситься на него. — Малого серебреника хватит, чтобы хозяин организовал нам приватную беседу.

Времени на подготовку ушло немного. Когда Мясник давал указания, торговец не мог поверить, что в этом грязном месте могут быть отдельные кабинеты. И не ошибся: их разместили в подвале буквально в двух локтях от последней ступени за столиком, явно предназначавшимся для одного едока. Если бы любой из них вдруг решил расставить руки в стороны, то одна бы уперлась в стену, а другая — в грязную простыню, подвешенную навроде занавески, дабы «особых гостей» не смущали бочки, коробы, банки, бутылки и жирные крысы. Свечи стояли прямо на земле, что позволило теням сделать лицо наемника еще более пугающим.

Заказанный ужин — рыбу, которая выглядела не настолько плохо, как могла бы, и два пива, подарок от заведения, — принесли сразу. «Еще бы! Я думал, ослепну — так засиял этот хмырь при виде монеты».

Мужчина со шрамом взял вилку, с любопытством оглядел засохшую черно-зеленую субстанцию между зубчиками, положил прибор на место и отправил себе в рот кусок рыбы рукой.

— Знаешь, что мне пришло в голову? — Бэрэйнэр отпил пива, никак не проявив своего мнения о сомнительном пойле. Однако продолжил он слегка осипшим голосом: — У тебя невероятно красивый кафтан. Он стоит, наверно, дороже моей лошади. А у меня акхаровски хорошая кобылка, кэнг. Так вот, почему человек, подобный тебе, пришел на встречу с таким типом, как я, один?

«Потому что мне не нужны никакие слухи о том, с кем я встречался. А вот если бы мне удалось тебя вывести отсюда, ты бы познакомился с двумя моими охранниками, которых ты наверняка заметил у входа. У каждого из них кулак с твою голову», — ответ сразу родился в голове, но, как только торговец открыл рот, даже еще не будучи уверенным, что конкретно произнесет, сидящий напротив человек вновь заговорил:

— Твоих здоровяков сейчас здесь нет. Они даже не услышат твой крик, если я…

— Это было бы бессмысленно! — взвизгнул кэнг.

— Уверен?

Урфус почувствовал, как пол уходит из-под ног. Страх вырос до невероятных размеров, оплетая его склизкими холодными щупальцами, не позволяя не просто шевелиться, а, казалось, даже моргать или глубоко дышать. Он надеялся, что Бэрэйнэр рассмеется и хлопнет его по плечу, но этого не случилось. На него просто смотрели с интересом мальчика, насадившего жука на булавку и наблюдавшего за последствиями.

Кэнг уповал на то, что ленивое любопытство сменится безразличием, а нечеловеческая ухмылка перестанет медленно растекаться по лицу. Но проходили томительно долгие секунды, а внимание не сменялось скукой. Вдруг на зубах Мясника, открывшихся при широкой улыбке, блеснула золотая проволока. Свидетельство очередного увечья, напомнив о смертности и уязвимости собеседника, помогло кэнгу взять себя в руки.

— Послушайте меня, любезный! Я скажу, что мне от вас нужно, а вы уж решайте. Мне нужно заполучить один контракт. — Жук стал ребенку безразличен: наемник вернулся к еде. — Но пока без имен. Скажу только, что у меня нет никаких шансов добиться своего легальным путем. Поэтому мне и нужен человек с… м-м-м… вашей репутацией. Так вот. У одного, не буду скрывать, очень знатного господина есть жена и двое детей: мальчишки-близнецы десяти лет. Я хочу… — он запнулся. — Я хо-хо-хо-хочу… — и, набравшись духа, почти шепотом произнес, — чтобы вы их похитили.

Урфус ждал хотя бы легкого удивления на лице Мясника, но тот лишь продолжал есть, периодически привычным движением вытирая правый угол рта, где скапливалась слюна, а пару раз даже выпадали кусочки рыбы. Дальше торговец говорил быстро и тихо, хотя кроме наемника услышать его могли только крысы:

— И потребовали выкуп. Огромную сумму. Конечно, могут возникнуть сложности, но, я думаю, несколько отрубленных пальцев у порога дома быстро склонят этого господина к сотрудничеству. Я бы не хотел, чтобы кто-нибудь сильно пострадал. А дальше… мы с ним поможем друг другу. Потом вы отдадите мне его выкуп, оставив себе двадцать процентов. Поверьте, этого более чем достаточно. А вот аванс. — Урфус швырнул тяжелый кошель на стол, едва не угодив в тарелку.

Мясник медленно положил руку на кожаный мешочек и вопросительно посмотрел на кэнга.

— Солидно. Но зачем ты искал именно меня? Я могу с легкостью назвать пять имен, чья «репутация» побольше моей достойна как подобной суммы, так и общества десятилетних мальчиков.

Урфус замялся:

— Мне нужно быть уверенным, что дело будет сделано. У Бэрэйнэра Мясника не бывает провалов.

Кэнг смотрел прямо в это изуродованное лицо и вдруг подумал, что последние слова прозвучали немного не к месту. Мясник вздохнул.

— Зачем. Ты. Искал. Меня? — медленно повторил Бэрэйнэр, выделив последнее слово.

— Он герцог, — тихо сказал кэнг, опустив глаза.

Наемник поморщился:

— Герцог? Вавстравийский герцог? Что-то вроде берийского землеправителя или принца Объединенных Королевств Пэйслэнда? И это твой аргумент? Серьезно? Я не буду спрашивать еще раз, кэнг.

Повисла недобрая тишина. Торговец собрал всю волю в кулак и наконец дал ответ, который мог удовлетворить Бэрэйнэра:

— Как я говорил ранее, мне нужен человек с очень сильной репутацией, однако дело не только в ней. Герцогу довелось однажды вживую столкнуться с твоей… эм-м-м… работой. После этого ему потребовался год для восстановления душевного равновесия. Я знаю, что ему, откровенно говоря, плевать на жену, детей и кого угодно, кроме себя. Но он просто не сможет взять такой груз в Реку Раскаяния и оставить своих мальчишек у Мясника из Хуадад-Сьюрэс.

Наемник откинулся на скрипучем стуле и рассмеялся. Все тот же искренний звонкий смех, будто Бэрэйнэр впервые услышал шутку про кондотьера, а не принимал заказ на похищение. Этот смех, даже хохот, всей своей сущностью был заразительным, светлым, ему до́лжно было вызывать улыбки на лицах и теплоту в душах. Но торговца лишь прошиб холодный пот. Сделав явное усилие над собой, Мясник смог успокоиться и заговорил с издевкой, продолжая зубоскалить:

— А ты, значит, не боишься подарить этих детей Мяснику из Хуадад-Сьюрэс. Ах, стой. Как ты сказал? Что тебе не хотелось бы, чтобы кто-то сильно пострадал? — Наемник перестал улыбаться. — Богов нельзя обмануть, кэнг, даже если ты врешь самому себе. Ты уже получил пару лет в Реке Раскаяния только за разговор со мной. Но мы же не хотим, чтобы ты зря страдал в объятиях вечности. Ты неплохо подготовился, но я, пожалуй, расскажу еще кое-что о себе, чтобы ты точно понимал, с кем говоришь и какие у нашей беседы будут последствия. А когда я закончу историю, ты сможешь повторить свое предложение о работе, подумав. И, кэнг, — Мясник выдержал паузу, — если ты решишь уйти прямо сейчас, я не обижусь.

Урфус почувствовал, как холодная капля скатилась по пояснице. Тем не менее он не сдвинулся с места.

— Вот и славно. — Бэрэйнэр подался вперед, положив руки на стол. — Мне самому рассказывали много удивительного и нелепого о Дне Осени в Хуадад-Сьюрэс. — Наемник вдруг замолчал и едва заметно повернул голову, словно что-то услышал. Его лицо опять умерло, но через несколько секунд по нему в который раз начала растекаться эта жуткая широкая улыбка. Особенно страшным было то, что взгляд ожил лишь еще какое-то время спустя. — А знаешь, если подумать, весьма забавно, что твой заказ связан с неким герцогом. Моя история, пожалуй, тоже может начаться с носителя этого титула. Ты наслышан о Мраморном Герцоге?

— Политик, философ, военачальник, стий, национальный герой Вавстравии, — не задумываясь, ответил Урфус. Он так привык, что чванливые господа все время пытаются указать на его низкое происхождение, что подчеркивание собственной образованности произошло совершенно невольно. — Кто ж не знает? Жил, если я правильно помню, со второго года четыреста двенадцатой по четвертый год четыреста тридцать восьмой Эпохи.

— Остановись, кэнг. В твоей начитанности я не сомневаюсь. Вот только в книжках никогда не писали о связи Эстиана Шадэнвойда и Бэрэйнэра Мясника, верно? — Наемник снова засмеялся, на этот раз как-то не весело, и покачал головой. — Столько несчастных оказались впутанными в эту историю, и кто знает, как бы все повернулось, если бы хоть один из них повел себя по-другому… Но тогда — сколько уже? двенадцать? четырнадцать лет назад? — все роли были разыграны именно так, и Бэрэйнэр Мясник появился на свет.

Часть I Заклинатель огня. Глава 1 Роль Мраморного Герцога. 1

Эстиан из славного рода Шадэнвойдов, прозванный Мраморным, герцог всех земель на правом берегу Дэйна, один из самых ценимых Правительницей Вавстравии умов, ветеран двух войн с Берией, удостоенный памятника при жизни за героические заслуги, уважаемый политик, известный своим милосердием и рассудительностью, философ, из-под чьего пера вышел не один трактат, проводил ночь с тридцатого на тридцать первый день седьмого весеннего месяца довольно неплохо. Возможно, он слишком долго говорил о своем новом приобретении — картине замечательного берийского художника, — чем явно наскучил баронессе Урсуле, еще слишком юной, чтобы уметь оценивать истинную красоту.

— Дорогая, — обращался он к молодой женщине, — вы чувствуете силу этих мазков? Особенно здесь, — провел пальцем по воздуху в области правого нижнего угла полотна. — Эта тянущая вниз, всепоглощающая тьма. Но приглядитесь, при этом Адэлард Вэйлр почти не использует черного цвета.

— Да, это очень воодушевляет. — Урсула положила голову на плечо мужчине в надежде отвлечь его от картины. Но Эстиан не обратил внимания на ее жест, как и на скупую, совершенно неподходящую фразу. Он скорее говорил сам с собой, нежели с ней, не отрывая глаз от прекрасного привезенного днем произведения искусства, которое до глубин всколыхнуло душу вавстравийского аристократа.

— Дидье Вэйлр был отличным портретистом. Вы не найдете знатного дома, где не встретились бы его работы. Он основал собственную школу, имена учеников которой не пустой звук для каждого культурного человека. Но его младший брат, Адэлард… Только поглядите на это! Столько глубины, красоты, страха. Без сомнения, бойня у озера Тил наложила бы отпечаток и на менее чувственную душу.

— Место решающей битвы? И этот художник в ней участвовал? — оживилась баронесса. — Три ваших замка, то есть, я хотела сказать, ходячих замка стиев, там все сравняли с землей. А замок берийцев был огромен и управлялся не только стиями металла, верно? Я читала, что…

— Нет. Адэлард был еще совсем мальчишкой. Школа Дидье располагалась прямо у озера. Ученики, как и большинство жителей близлежащих поселений, почему-то решили, что война пройдет мимо… — Эстиан говорил все медленнее, чувствуя, как пересыхают губы и ускоряется сердцебиение. Закончил он едва слышно: — Но ребенок не погиб. И теперь сияет, как само солнце.

Вперившись взглядом в верхний угол полотна, где красовалась роспись автора, герцог почти не слышал жаркой речи Урсулы.

— Берийцам всегда было плевать на жителей завоеванных земель, сколько бы лет ни прошло! Готова поспорить, что их разведчики даже не подумали предупредить мирное население. А некоторые из них еще смеют утверждать, что это была дезинформация с нашей стороны, чтобы подстегнуть риссирийцев к восстанию! Даже когда линия фронта…

Если бы мужчина не был так погружен в себя, он бы с сожалением отметил, что ошибся в своей новой пассии, ожидая от нее большей заинтересованности созиданием, нежели разрушением. Но перед его мысленным взором стояло полное котлованов пепелище, обломки обугленной деревянной стены, груды изувеченных тел и разбросанные тут и там испорченные холсты и наброски.

— Ты можешь остановить кровь?

— Нет. Слишком много… Слишком устал…

— Держись, прошу. Я тебя подниму.

— Не получится.

— Эстиан-нэки? Если сказала лишнего, простите…

— Прости меня. Она деревянная. Я не смогу ее вытащить аккуратно. Ты что? Почему ты смеешься?

— Оглядись! Здесь же была школа Дидье! Хах! Кх-х-х… Ха… а-а-а-а… Иронично тут умереть… Кх-х-х… Живопись — единственное, что мне никогда не давалось.

— Молчи. Береги силы. Я попробую…

— Смотри! Хо… хорошая работа… Вон там… Смотри… Дай…

— Боги, Аворий!

— Покажи ближе… Не закончена… Но подписана… Не знал, успеет ли… Хорошая ра… кх… х… Если он не погиб здесь, то в будущем засияет, как… как само… а-а-а-а-а…

— Эстиан. Вы меня слышите?

— Аворий? Ты меня слышишь?

— Отдай перстень моему ста… старшему сыну… Летану. И из… из… изви… и…

— Аворий? Аворий! Пожалуйста, нет.

Мраморный герцог вздрогнул.

— Знаете, — он повернулся к Урсуле, выглядевшей встревоженно, — я всегда немного завидовал стиям воды. Их способности чувствовать направление, ощущать течения, замечать предпосылки, прогнозировать последствия. Практически видеть будущее.

Баронесса совершенно растерялась. Кинув прощальный взгляд на работу известного пока в узких кругах художника, чей талант явно сохранит ему место в истории, Эстиан нежно поправил волосы Урсуле и прижал ее к себе. Он обнимал ее долго — пока глаза не перестало пощипывать от печальных, но неожиданно теплых воспоминаний и пока ее ответные действия совершенно не оставили прошлое в прошлом.

Необходимость проявить терпение и должное уважение к его интересам лишь усилило пламя страсти баронессы, когда представителям вавстравийской знати пришло время познакомиться наиболее тесно. Первая ночь с новой пассией всегда была полна сюрпризов и игривых нюансов, но по утрам Эстиана неизбежно встречали огромные от удивления глаза и плохо скрываемая обида. Не портя себе настроение мыслями о будущих трениях, герцог нырнул в объятия сладостной усталости и быстро погрузился в крепкий сон, полный приятных отголосков прожитого дня.

В отличие от подавляющего большинства наполненных стиев — потомков Стихий, чья кровь смешалась с людским родом лишь в первом поколении, — Эстиан не избегал весьма тесного общения с человеческими женщинами, несмотря на опасность, которую подобный контакт для него представлял. За всю свою не короткую жизнь герцог превосходно научился препятствовать если не всегда зачатию, то, безоговорочно, рождению собственной погибели. Он не скрывал своих убеждений и методов ни от Урсулы, ни от тех, кто был до нее, уважая право женщины на власть над собственным телом, но раз за разом удивлялся — почти каждая пассия верила, будто именно ей суждено стать особенной и заставить его поступиться принципами.

Мраморный Герцог проснулся в седьмом темном часу оттого, что ему стало трудно дышать. Открыв глаза, в слабом свете догорающих свечей он увидел прямо перед собой лицо мальчишки в обрамлении светлых волос. По круглым мягким чертам и видимой даже в полутьме гладкости кожи Эстиан легко догадался, что еще не пришло то лето, за которое паренек вытянется на добрую ладонь, а его голос начнет трещать и ломаться, как расстроенная лютня. Однако возраст пришельца не умалял того факта, что над герцогом навис наемный убийца: плотно сжатые черные губы и желтые, как у волка, глаза могли принадлежать только маланийцу.

Эстиан открыл рот, но вместо крика из него фонтаном вырвалась кровь. Не было кашля или рвоты, просто поток смердящей железом жидкости изливался из него, стекал по щекам и подбородку на постель, шею и грудь. Выпучив глаза, Мраморный Герцог дернул было рукой в отчаянной попытке расправиться с нападавшим, но его запястья оказались крепко прижатыми к ложу сапогами убийцы. Однако податливому металлу лепнины с изголовья, чтобы откликнуться, было достаточно судорожных, едва ли продуманных движений пальцев.

В водовороте неожиданно захлестнувших его чувств представитель славного рода Шадэнвойдов потерял ощущение заклинаемой бронзы и лишился возможности сопротивляться. Боль, мягкое золото канделябров, отчаяние, простой серебряный кулон Урсулы на тонкой цепочке, холод, недосягаемый и неукротимый черный полумесяц, медь и железо крови, ужас, тяжесть на ладони от перстня-печатки с морским чудовищем, которого там быть никак не могло. Суча ногами и сбивая одеяло, фаворит и советник Правительницы Вавстравии испустил дух. Он так и не успел до конца осознать, что убило его серповидно закругленное лезвие из черного металла, впившееся в шею чуть выше кадыка.

2

Все продлилось шесть размеренных ударов маланийского сердца.

Глаза Эстиана были открыты, он лежал на спине, широко раскинув руки. Растянувшись практически на шпагат, убийца стоял на запястьях грузной жертвы, от которой ожидал большего сопротивления. Его тело было напряжено и вытянуто, стелясь над свежеиспеченным покойником; одной рукой он упирался на неподвижную грудь, второй — все еще надавливал на рукоять. С глухим скрежетом лезвие опустилось на позвоночник, и маланиец второй раз за время, что находился в роскошных покоях, услышал, как изменилась частота дыхания женщины, лежащей на другой стороне поистине исполинского ложа. Первый раз это случилось во время хруста гортани ее мужчины.

Как и любому наемнику из Малании, мальчику были не интересны биографические сведения о нанимателях или целях, поэтому он ничего не знал о личности любовницы герцога. Все, что убийца мог о ней сказать, — это то, что не назвал бы ее сон чутким. Женщина потянула на себя одеяло, сместившееся от предсмертных судорог ее покровителя, перевернулась на бок и затихла.

Выждав несколько секунд, убийца практически стек с кровати, не только не потревожив покой спящей, но и не запачкавшись в продолжающем растекаться озере крови. Как только маланиец оказался ногами на полу и выпрямился, его сердце прекратило свою спокойную работу и, затрепыхавшись, рухнуло куда-то в брюхо: он увидел изголовье ложа. На мгновение ему показалось, что это тянутся худые руки толпы мертвяков — с длинными тонкими пальцами и опасными когтями. Мимолетный образ развеялся быстро, но реальность все равно пугала: места́, где раньше была лепнина из цветов и то ли поросят, то ли жирных младенцев, покорежились и выгнулись внутрь десятками острых штырей разной длины и толщины. То, что его не задело, было, без сомнения, невероятным везением.

Испуг, так быстро сместивший воодушевляющую гордость, поспешил уступить место яростной злобе. Мальчик вырвал свою каму из шеи отозвавшегося хлюпаньем трупа и метнул оружие в большую картину, изображающую, без сомнения, Ракгара — славного сына величайшего из Великих. Маланиец знал, что людям-заклинателям и тем более чистокровным стиям нужно в первую очередь калечить руки, иначе могут возникнуть проблемы, но пожелал повторить позу нарисованного воина, затейливо проводившего время с женой.

Медленно подходя к полотну, наемник ругал себя, беззвучно шевеля губами. Он не хотел выказывать непочтение духу и все еще считал свою забаву стоящей, явно впечатлившей жертву в последние секунды жизни. Но то, что он не заметил, как по воле стия начали расти металлические шипы и колья, едва не распоровшие его, было непростительным.

Довольно шумно втянув носом воздух, молодой маланиец высвободил из полотна свое оружие. Поглядел на окровавленное ложе поверх лезвия из черной стали — металла, который невозможно заклинать, ­— и вернулся к телу герцога за трофеем. Пока мальчик извлекал жилы, он искренне дивился тому, как вавстравийка продолжала наслаждаться миром грез.

Движение воздуха, скользнувшего по волосам, привлекло внимание наемника к закрытому окну, в котором, видимо, притаилась щель. Убийца сразу перехотел уходить по уже зачищенным коридорам, решив спуститься из окна и тихо умертвить несколько стражников еще и в саду. Обледеневшая стена и скрипучий снег будут непростыми препятствиями, которые помогут ему доказать самому себе, что он не просто везучий, а хоть чего-то стоит. На просьбу нанимателя обойтись наименьшим числом непричастных жертв уязвленному мальчишке было плевать.

Покинуть место преступления юному маланийцу, уже доставшему из небольшого заплечного мешка моток веревки и аккуратно вглядывающемуся во тьму, царящую снаружи, помешала женщина. Ведь каким бы крепким ни был сон любовницы герцога, он явно был тревожным, так как та в очередной раз перевернулась, обнажив значимую часть своих прелестей и обняв одеяло, которое должно было их прикрывать. Кинувший прощальный взгляд на ложе мальчишка не смог сдержать интереса.

Женщина спала. Золотые волосы рассыпались по подушке шелковым ореолом. Вытянутое лицо с длинным острым носом и вздернутыми бровями хмурилось и шевелило тонкими губами. Худые белые руки крепко прижимали к себе голубую ткань, закрывая маленькие грудки, однако спина, талия, подтянутые бедра обнажились перед неотступным оком ночи. Перед желтыми глазами убийцы.

Маланиец не находил ее красивой — тощая, поджарая, — он не сомневался, что, если до нее дотронуться, твердость мышц под бледной кожей не уступит его собственным. Наемник слышал, что любая вавстравийка умеет обращаться с оружием. Но он был молод и еще не имел собственной жены, поэтому отвести полный юношеской завороженности взгляд оказалось ему не по силам.

Женщина спала. А граница между голубой и черной от крови тканью уже почти дотянулась до нее, несмотря на колоссальные размеры ложа. Со стороны убитого алые капли одна за другой едва слышно падали на пол. Ни этот звук, ни тошнотворный металлический запах, пропитавший комнату, не мешали сну любовницы убитого. Чего говорить о стоящем над ней пришельце, который был не громче ее собственного дыхания. Бесшумный гость провел рукой по воздуху над ее изгибами.

Вдруг маланиец почувствовал присутствие. Затем увидел боковым зрением, как смутные очертания, только лишь напоминающие человеческие, словно ткутся из теней. Мальчик знал, что стоит ему повернуть голову, чтобы постараться рассмотреть своего потустороннего спутника, как того уже не будет на прежнем месте. Было ли это верным духом, желающим ему помочь, или чем-то иным, враждебным и неизвестным, — юный наемник не знал, но всегда, когда это появлялось, все нутро маланийца скручивалось от смеси ужаса и благоговения.

Бесполый голос, не имеющий силы, высоты, тембра — ничего, кроме сладкого давления. Будто отчетливый шепот, странно громкий, мгновенно заставивший вспотеть, но едва ли отличимый от собственных мыслей и уж точно не способный потревожить чужой сон. «Давай, — искушал его голос, — ты ведь хочешь. Развлеки нас обоих. Раскрась все красным. Докажи, что никто, пусть даже Правитель, не имеет права спокойно спать, пока живы лучшие из лучших. Давай. Ты не веришь, но она воин. Попробуй. Сильный противник и вкусная женщина… Первая женщина… Разорви ночь криком. Развлеки нас обоих…» Мальчик отпрянул от ложа. «Нет. Я не буду слушать. Уже скоро я смогу выменять себе жену. Я не хочу чью-то женщину».

«Она ничейная. Ты ее такой сделал. А теперь сделай ее своей. Давай». Маланиец сглотнул. Свет догорающих свечей с издевкой отразился в скатившейся по щеке слезе. «Нет. Нельзя. Здесь… все другое. Я не смогу забрать ее. Она не подарит мне сына». «Убей. Ты же хочешь. Убей не как женщину, а как воина. Ты же жаждешь увидеть вавтравийку в деле. Победи, а потом убей. Разрежь, разруби, поломай, разорви». «Молю, замолкни! Мне разрешили убрать на своем пути всех солдат, но никого больше. Я должен сделать работу чисто. Должен. Она… она осознает свою никчемность, когда поймет, чего избежала. Поймет, как ей повезло».

Женщина шумно вздохнула и открыла глаза.

Сказ о сотворении Мира. Отрывок первый

«Но лишь казались пустыми бескрайние просторы бесконечности. Переплетаясь в недоступных смертному разуму формах, шесть сил, первооснов всего сущего, заполняли собою всеобъемлющее пространство. Были то <…>. Путаясь и закручиваясь, но никогда не объединяясь, сии первородные материи кружили, следуя наивысшему ритму <…>.

Но однажды сплелись все шесть сиих субстанций в одном месте столь плотно, что произошло их слияние в ранее невиданную материю, <…> выделилась она из нескончаемого водоворота крутящихся сил совершенно новой сущностью, имеющей сознание и форму. <…> Тело его было неописуемо прекрасным, ибо соткано было из шести первозданных и древнейших сил, что не могли стать причиной уродства или несовершенства. Разум его был настолько острым, что, будучи единым со всем, что его окружало, осознавал он свою особенность и причины ее <…>, ощущал и свою обособленность. <…> Научился он по прихоти своей сливать воедино первородные материи, что наполняли его, создавая вне собственного тела нечто новое и ранее никогда не существовавшее. <…> И стал он Первым Великим. И нарек он себя Куперусом. <…>

Беспредельной мудростью обладал тот, кому суждено будет стать Старшим из Богов. Понимал он, что, несмотря на силы воплотить любую свою задумку, не сможет он обуздать тоску и страдание одиночества. <…> Принялся тогда Куперус закручивать шесть первоначальных субстанций, собирая их по бесконечному пространству, <…> и отделил он переплетение первооснов и создал тем самым по образу своему и подобию Второго Великого. Сам себя нарек тот Брутаном — братом был назван Куперусом. <…>

Поровну всех первородных материй несли в своих божественных сущностях братья, но не поровну каждой. И посему столь же схожи были двое Великих, сколь и различны. Равным Брутан был брату по мудрости, силе и красоте, и не мог он смириться, что суждено ему быть вторым и нет возможности сие исправить. Зависть распалялась в нем, разжигая злобу и ярость. <…> Пытался Старший из Богов найти подход к брату: изобрел он речь, дабы лучше, полнее и красочнее передавать свои чувства и желания, облекая общение в прекрасную форму. До чего красив был язык Богов! Шелест сочной зеленой листвы и грохот горных рек, звон первой весенней капели и раскаты грома, шорох переносимых ветром песчинок и удары прибоя о скалы — все слилось в неповторимой гармонии Божественного Слога. <…> Несравненным красноречием отличался Брутан, привнес он ложь и лицемерие в творение старшего брата, ибо увидел в речи могущественное оружие. Понял тогда Куперус, насколько непохож он на другого Бога. Опечалился, осознавав, что общество брата принесло ему больше мук, нежели одиночество, и увидел причину вражды в равенстве. Решил создать тогда другого Великого, который имел бы сил чуть меньше. И столько работы провел он, столько любви и терпения вложил в новое творение, что, обретя облик и сознание, Первая из Богинь вначале сама нарекла его супругом и лишь опосля дала имя себе. Куни-Мэй. <…> Не смог Куперус создать что-то ущербное, и лишь немногим по силе и уму уступала Богиня враждующим братьям, а красотой и вовсе обоих затмевала. <…>

Быстро поняла Куни-Мэй причину ссор и разлада, видела в глазах возлюбленного своего супруга страх, что и ее преданная нежность уступит место озлобленной обиде. <…> Дабы не смущался и не опасался Куперус могущества ее, самолично разделила она сущность свою божественную на десять одинаковых частей и девять из них запечатала в сердцевинах — ядрах равных, кои по собственной воле открыть не смогла бы.

Подивился самоотверженности новоприбывшей Брутан и также возжелал иметь супругу. <…> Нарек он ее Гадэнией. <…> Слабее других Великих была она и разумом всем троим уступала, но являла собой самое прекрасное из всех созданий, что были и что когда-либо будут. <…> Боялась Гадэния мужа, ибо понимала, что всегда будет на ней он вымещать злобу свою. Но не могла не любить его за то, что потом он становился красноречив и ласков. <…>

И жили в бескрайних просторах бесконечности четверо Великих, те, что позже будут нарекаться Старшими Богами. <…> Сотни лет царила между ними гармония, но заметил Первый Великий, что супруга его становится молчаливой и задумчивой, что подолгу проводит она время в одиночестве, что гложет ее какое-то горе. Спросил Куперус жену свою о причинах печали ее. Долго не отвечала Куни-Мэй, но все же поведала, что мучается она, так как некому больше дарить любовь и заботу, что наполняют ее. «Гадэния не принимает моего тепла, так как опасается гнева брата твоего. Брутан злоупотребляет моей добротой, из-за чего я страдаю, а ты досадуешь. Ты же, супруг мой, могущественен и мудр. Не нуждаешься ты в том количестве заботы, которую я хочу дарить».

<…> И стали жить в бесконечном пространстве двенадцать Великих. Старший из Богов Куперус; супруга его Куни-Мэй; четверо детей его — Джулиус, Марчиус, Ватэро, Локития; двое внуков — Лортэк и Дэндус; братья его — Брутан с женою своей Гадэнией и Кет-Оциль; и сестрица меньшая Куни-Мэй — Эмилианна. Создания они были совершенные и могущественные, ибо вместе полностью впитали все шесть первоначальных субстанций, ранее круживших и извивавшихся в бескрайних просторах бесконечности. <…> Силою непостижимой обладали Боги, ибо каждый из них черпал ее из своей сущности, образованной слиянием первородных материй. <…> Мановением рук строили и разрушали они свои дворцы, выдумывали и создавали приспособления для собственного увеселения и не ведали о существовании нужды и необходимости.

<…> Молчаливой затворницей слыла Гадэния, редко покидая дворец Брутана, но всякий раз поражая Великих своей красотой. Днями напролет ткала она неповторимые воздушные наряды, все великолепие и нежность которых не смог повторить никакой другой Бог. Всегда радовались ее подаркам Всесильные, хотя самые лучшие творения берегла она для супруга. Подобно переплетению тонких нитей видела она ткань чужих снов и мыслей, доступно ей было чтение судеб, но не делилась она ни с кем тайными знаниями, ибо понимала, что уступает большинству Великих в мудрости и не сможет предугадать последствия своей болтливости.

Но однажды Богиня проснулась с криком, ибо было ей страшное видение. Долго не мог успокоить супругу свою Брутан, в конце концов предоставив ее Куни-Мэй и Локитии. Когда же наконец вытерла слезы Гадэния, попросила она возможности выступить перед всеми Всесильными. И собрались Великие во дворце Куперуса, и рассказала недоумевающим Богам Гадэния, что познала она ночью о естестве столь невероятном и значимом, что не просто неподвластно оно Всесильным, но и само ими правит. И имя ему — Время.

Поведала Великим Вторая из Богинь о том, что строго и беспощадно Время, могущество его непомерно, но стремления кристально ясны. Угодно ему, дабы все сущее приходило из ниоткуда и уходило также в никуда. <…> И знаменовало сие откровение, что всем Великим однажды суждено исчезнуть.

Долго сидели Боги в молчании, пораженные новостью страшной, пока Джулиус неожиданно не рассмеялся. Заявил он, что странную забаву Брутана видит в случившемся и что считает бесчестным со стороны своего дяди подбивать на ложь скромную супругу. Шепот раздался среди Великих, а Брутан впал в ярость, разозлившись на клевету, <…> едва удержали его от расправы над племянником братья. <…> Разошлись опосля этого Боги, предпочитая верить, что лишь непонятную шутку придумал самый неистовый из них. А Куперус не остановил никого, ибо не знал, что говорить и что делать».

Глава 2 О Крылатых. 1

Молодой человек с шумом втянул носом воздух и открыл глаза. Лицо сразу же исказилось гримасой: его разбудила святая уверенность, что сотни иголок просочились ему под кожу и теперь раздирают руку изнутри, нещадно двигаясь во всех направлениях и разрезая плоть на своем пути. Шипя и ругаясь, он перевернулся и начал остервенело растирать ледяную конечность, на которой так легкомысленно заснул. Ему потребовалось не много времени, чтобы понять, где он находится и что его друг, компаньон и учитель, скорее всего, спит. Не переусложненная лишними конструкциями брань сменилась тихим недовольным постаныванием. Однако стоило юноше заметить, что его спутник лежит по другую сторону от едва теплящегося костерка с открытыми глазами, как он вновь начал вслух поминать младшего полубога несчастий.

Было около полуночи, ну, возможно, шестой темный час, если судить по затухающему огню и взявшему перерыв соловью. Луна как бы нехотя показывалась из-за туч и сразу же скрывалась. Ни одной звездочки видно не было. Земля стремительно расставалась с накопленным за день теплом, а ветер, который вечером дарил приятную прохладу, сейчас заставлял ежиться и вспоминать, что это всего лишь первая ночь лета.

— …тыщу раз ему в жопу, еще и холодно — рындец! Э, Розд! — выкрикнул молодой человек, доведя свой монолог до логического завершения. — Чего не пишь?

Дрозда на самом деле звали Еремией, но в их кругу было принято обращаться друг к другу по прозвищам. Вернее, в кругу Зикари — Стервятника. Это было одно из странных, но, наверно, оправданных правил, которое молодой человек понимал не полностью. То есть, ладно, сам он осел в Стэржеме всего два года назад и мало с кем общался, но зачем этот спектакль практически выросшим там Еремии и Зикари, которых каждая собака в Перепутье знает?

Так или иначе, ему нравилась игра, в которой он участвовал, поэтому юноша безоговорочно принимал ее условия. Не говоря уже о том, что Еремия здорово бесился от того, что его друг не мог — на самом деле, приложив усилие, мог, но не хотел, — произносить его кличку правильно.

— Кончай наяривать, Стенолаз, и спи, — приказал Дрозд голосом, звучащим совсем не так, как речь только что проснувшегося человека.

Стенолаз было смутился, но тут же ответил хмыканьем, поняв, что над ним в очередной раз подтрунивают. Перестав мучить руку, юноша вернул умирающий костер к жизни, после чего, потягиваясь и вкушая благодатный жар, принялся глядеть по сторонам. Игры языков пламени разогнали черное окружение и подчеркнули теплыми коричнево-желтыми оттенками траву, дорогу, деревья, красные, что вареный рак, волосы Дрозда и стоящую чуть поодаль кобылу.

— Ляча, кажись, уже ришла в себя. Мы не обязаны ночевать под открытым небом.

Положив руки под рыжий затылок, Еремия растянулся на спине и молча смотрел вверх. Он словно не услышал.

— Погляди на небо! Вот-вот ливанет, — продолжал Стенолаз тоном, будто пытался что-то донести до туповатого ребенка, хотя сам был младше спутника на пять лет. — Пара верст — и мы на че-нить наткнемся, я уверен.

На этот раз Дрозд устало ответил:

— Посмотри на эту скотину, Джорри. Она вот-вот сдохнет и без твоего южанского зада на ней. Спи.

Это было недалеко от истины: они едва не загнали лошадь. Именно ее паршивое состояние заставило их остановиться практически в чистом поле.

— Кажешь, вой зад легче? — фыркнул Джорри, проглатывая начало некоторых слов на южный манер. Он ничем не выдал удивления, услышав из чужих уст собственное имя вместо «Стенолаза».

Не дождавшись больше никаких ремарок, Джорри вздохнул, потеплее закутался в кафтан и, положив голову на худую сумку, закрыл глаза. Ему оставалось только гадать, в насколько паршивой ситуации они находятся на самом деле. То есть когда Стервятник встретил их фразой, обращенной к Дрозду: «Живо бери лошадь и вали из города нахрен!» — уже можно было заподозрить неладное. А после его старшие друзья провели небольшую беседу наедине, Еремия почти что за шкирку выволок ничего не понимающего Джорри из дома Зикари, и уже через четверть часа они мчались галопом по Новому морскому тракту.

Позже Дрозд пояснил, что в Стэржеме в последнее время многовато ряженых и пока не понятно, кого они высматривают. Стервятник решил, что народу лучше разбежаться на некоторое время. Чем дальше — тем лучше. А собираться вновь уже после Дня Лета.

Джорри верил, что Еремия пересказал разговор без лжи и утайки, но его содержание казалось Стенолазу слишком гладким для бессонной ночи и того бледного лица, с каким их встретил Стервятник. Однако каким-то настоящим влиянием на своих старших друзей Джорри не обладал; полностью отдавал себе отчет, что не просто не видит картины в целом, но даже и не знает, где она висит; и, разумеется, не может посвятить себя другим занятиям, кроме тех, что ему велят Стервятник и Дрозд — поэтому тревога о случившемся или сомнения в правильности полученных указаний не беспокоили юношу. Стенолаз быстро погрузился в крепкий сон.

Когда его разбудила трясущаяся земля, соловей вновь драл глотку, ветер утих, а облака рассеялись, позволяя луне лить свой ледяной свет на землю. Стало холоднее, но дождю явно не суждено было случиться. Джорри сел, одновременно пытаясь сообразить, что происходит, и радуясь своим далеким от совершенства умениям предсказывать погоду. Еремия приподнялся на локтях; судя по лицу, он так и не заснул. Стреноженная лошадь в свете луны выглядела все еще паршиво, хоть уже и не была в мыле.

Вздымая пыль, два десятка всадников пронеслись мимо устроившихся на ночлег путников. Молодые люди без труда смогли разглядеть как хорошо знакомые коралловые гербы с белой птицей, так и несколько отличительных знаков законников из других дэминий.

Будь это обычный патруль земельного, солдаты пристали бы к ним с вопросами, может, что-нибудь отняли бы, может, побили. Однако, скорее всего, просто бы почесали языками. Но этих было слишком много, и они очень спешили. Зрелище, которое могло бы стать поводом для интереснейшего обсуждения, если бы молодые люди точно не поняли, куда и с какой целью едут солдаты.

Всадники скрылись из виду раньше, чем улеглась пыль на дороге. Дрозд и Стенолаз вскочили одновременно.

— Еремия, — указал пальцем на рыжеволосого более юный из спутников. Он решил, что обращение по имени придаст его словам весомости. — Ты не вернешься. Они, возможно, даже не за нашей компанией. — Джорри не верил тому, что говорил. Если в самом большом Перепутье Берии останавливался кто-нибудь, на кого могли бы натравить двадцать порядководов, люди Стервятника узнавали об этом первыми.

Дрозд вновь не счел нужным отвечать. На его бледном веснушчатом лице отражалось все, что терзало душу: гнев за обман, которым его вытурили с Перепутья, обида на человека, солгавшего, что у него еще будет время, злость на себя за то, что повелся, страх и, наконец, решимость.

— Не будь дураком! — закричал Джорри, сжимая кулаки. — Зикари тебя прогнал именно поэтому. Думаешь, он будет частлив, если тя поймают?

— Меня не поймают, Стенолаз, — едва слышно ответил рыжеволосый.

Они стояли по разные стороны от затухающего костра и не сводили друг с друга глаз.

— Ты. Ничем. Ему. Не. Поможешь, — медленно и четко произнес Джорри.

Еремия поднял с земли седло и потник, служившие ему постельными принадлежностями.

— Не смей мешать мне, — тихо сказал Дрозд. Он развернулся и резким шагом направился к кобыле, накинул ей на спину потник, но седло дернулось у него из рук. Юноша, схвативший его, всем своим видом показывал, что отдаст снаряжение только с боем. Лошадь же всем видом показывала, что крепко спит и никуда ехать не собирается.

— Стенолаз, не заставляй меня драться с тобой.

— Ты меня не победишь. Не делай лупостей, Розд!

Рыжеволосый хмыкнул, видимо, отметив твердость и уверенность в голосе друга. Джорри был рад, что фраза прозвучала именно так, ведь убежденности в победе не было и в помине: перед глазами стояло ясное воспоминание о вывихнутой руке и прижатом к лицу лезвии ножа — финале их первой и последней настоящей драки. Дрозд нагнулся, чтобы снять с клячи треногу, но Стенолаз, отбросив седло, обхватил его поперек груди и дернул назад.

— Не будь дураком! — почти что взмолился младший из друзей.

Несколько минут Еремия просто извивался в неожиданно крепких объятиях, но злость быстро завладела им, и он дважды всадил локоть в ребра своего компаньона и ученика. После второго удара хватка ослабла, Дрозд вырвался и, развернувшись лицом к Стенолазу, получил под дых. Они сцепились и покатились по траве, пыхтя и вскрикивая. В пылу драки все связывающее их в прошлом, да и сама причина ссоры, быстро отошли на дальний план перед необходимостью, или даже желанием, отвесить самый сильный тумак, тычок или пинок.

Джорри не раз доводилось махать кулаками, но крайне редко по серьезной причине. На самом деле, он не считал себя задирой и обычно старался избегать мордобоя. Дрозд же, несмотря на способности блестяще подражать манерам богатеев, начиная от сложно-построенной речи и заканчивая бесящими периодами напыщенного артистизма, рос бродягой в самом большом Перепутье Берии. Так что Стенолаз совершенно не удивился, когда обнаружил себя распластанным на спине с сидящем верхом на нем Еремией. Он точно не понял, сколько раз получил по лицу, прежде чем забылся от боли.

Слезы текли против воли, не давая разглядеть смеющуюся над ним луну. В конце концов, он заставил себя сесть, но сразу завалился набок, обхватив рукой ребра. Мало того что нос, казалось бы, теперь совершенно не годился для дыхания, так еще и малейшее движение разрывало болью грудную клетку. Джорри дважды в жизни ломал ребра. И сейчас быстро вспоминал все эти ощущения. Продолжая лежать на боку, одним движением стер слезы и кровь с лица, но задел отозвавшийся жутким жжением нос, чем сделал попытку очиститься полностью бессмысленной.

Когда к Стенолазу более-менее вернулось зрение, он смог разглядеть, что его друг уже заканчивает седлать лошадь. Затянув подпруги, Еремия выпрямился и обернулся. С мрачным удовлетворением Джорри отметил на чужом лице рассеченную надвое нижнюю губу и сильно щурящийся левый глаз. На мгновение встретившись с чужим взглядом, Дрозд отвернулся и положил руки на седло. Он застыл, опустив голову.

Стенолаз вновь постарался встать, кряхтя от боли. Он прекрасно знал, что Еремия быстро подавит в себе чувство вины. Несмотря на то, что холодный ночной воздух истязал грудную клетку, Джорри удалось оторваться от земли. Почти сразу припал на колени из-за сведенного бедра. Он не помнил, когда получил удар по ноге.

Еремия нагнулся, чтобы таки растреножить кобылу, но между ним и ногой лошади золотистой куницей пронесся огонь, опалив их. Лошадь заплясала с испуганным ржанием, резко отскочив на два десятка локтей.

Дрозд в задумчивости уставился на краснеющую руку. Пальцы на ней дрожали, а костяшки были сбиты.

— Только попробуй, — тихо сказал Джорри, понимая, что это прозвучало не угрозой, а несчастным стоном. Запястье его правой руки, свисающей вдоль тела, было разогнуто, будто он на что-то опирался, а пальцы по очереди выдавались вперед, словно нажимая на невидимые клавиши. После каждого «нажатия» из-под ладони отходили горячие желто-красные круги, напоминающие рябь от прикосновения к гладкой поверхности воды во время заката. Заклиная огонь, Стенолаз все еще стоял на коленях.

Еремия медленно обернулся и, оценив предлагаемое зрелище, холодно заметил:

— Если мы танцуем по-взрослому, то я буду быстрее.

Как по волшебству в его чуть дрожащих пальцах оказался клинок метательного ножа.

И вновь их глаза встретились. Они смотрели друг на друга, побитые, тяжело дышащие, и никто не собирался уступать. Напряжение сгущалось в воздухе, доходя до своего пика. Оно напоминало огромный пузырь, который рос, угрожая поглотить все вокруг и перемолоть в труху кости любого оказавшего ему сопротивление. Раздуваясь все сильнее и сильнее, пузырь вдруг лопнул. Нож выпал из обожженной руки рыжеволосого.

— Да пойми же ты наконец! — взвыл он, упав на колени и согнувшись, словно выпрашивающая хлеб старуха. Сразу закрыл лицо руками, но через ладони прорвался громкий всхлип.

Джорри нашел в себе силы подняться. Не без труда кое-как доковылял до сотрясающегося в рыданиях друга, чувствуя, как рубашка прилипла к груди из-за натекшей из носа крови. Лично его ничего не держало в Перепутье. Он хорошо относился к Зикари, к остальным был равнодушен, но настоящим другом считал только Еремию. И, несмотря на явные страдания Дрозда, не мог отпустить его на верную погибель.

— Лушай, что кажу. Се может обойтись. — Он положил руку на дрожащее плечо. — Он же тебя редупредил, начит, был готов. Давай делать се, как было велено. Вот увидишь, когда вернемся после Ня Лета, не ройдет месяца, как он тоже риедет.

Молодому человеку вдруг стало неловко за свою речь. Не за ее содержание, но за исполнение. Ему нравились многие фразы и мудреные слова, которые использовал Еремия. Подражая ему, Джорри невольно стал говорить почти что как северянин. Ну, так казалось ему — деревенскому пареньку с самого юга Берии. А сейчас ему очень хотелось доносить свои мысли правильно, чтобы слушатель не отвлекался на говор.

— И ты в это веришь, Стенолаз? — оторвал красное распухшее лицо от ладоней рыжеволосый.

— Да, — соврал Джорри.

Он помог другу подняться на ноги, сам едва не упав.

— Я хорошо научил тебя лгать, — сказал Дрозд, вытирая лицо. — Добавил знаний к твоему потенциалу, научил трюкам…

— Не делай этого, рошу, — перебил Джорри шепотом. Он все больше осознавал бесплодность своих попыток. — Я не наю, то ты чувствуешь, боясь за жизнь настолько дорогого тебе человека. Я терял тех, кого люблю, быстро и незапно. — Запнулся, почувствовав ком в горле. К счастью, слезы из-за разбитого носа и не прекращались. — Я не хочу узнать это чувство. И я не готов нова, — дрожащий вздох, — остаться один.

Еремия вдруг обнял Стенолаза, непроизвольно дернувшегося из-за боли в ребрах, но не ставшего сопротивляться теплому жесту.

— Ты хороший друг, — сказал Дрозд ему на ухо. — Я рад, что Зикари не дал мне тебя прикончить. Он, — теперь рыжеволосый с шумом втянул воздух, — он всегда думал наперед. Но в этот раз ошибся. Не рассчитал время.

— Он не ошибся, — тихо ответил Джорри куда-то в чужое плечо. — Он нал, что ряженные не дали бы ему покинуть город. Я даже не думаю, что он кому что казал, окромя тебя. Массовое бегство вынудило бы их напасть раньше. А он не хотел, тобы тебя ватили. И мне люто повезло, что я ошивался поблизости. Не заставляй его понять, то он тарался зря.

Дрозд отстранился. Подняв голову, Джорри увидел, что опухшее лицо того сильно вытянулось. Радость от самодовольства на мгновение вспыхнула в море тяжелых мрачных чувств, наполнявших сейчас Стенолаза: его друг никак не ожидал от него такой прозорливости. Молодые люди долго стояли молча, периодически хлюпая носами и вытирая с лиц кровь.

— Я все равно поеду, — наконец сказал Еремия. — Просто оценю обстановку. Если смогу помочь, помогу. Я обещаю, Стенолаз, я не дам им себя схватить.

— Чего ради?! — заорал Джорри. — Там, где Тервятник не равится в одиночку и помощи пятерых будет мало! Не дашь себя поймать?! И что? Хочешь лядеть, как его, покромсанного под пытками, повесят? Думаешь, вид воих рыжих патл с эшафота подарит ему удовольствие?! Думаешь, он этого хотел бы?

Еремия с бесящим спокойствием выслушал тираду Джорри, а затем обратился к младшему спутнику тоном, которого тот никогда не слышал:

— Когда придет время и моя шея покроется мурашками от ледяного дыхания Брата и Сестры, надеюсь, рядом будет тот, кто мне дорог. Я бы очень этого хотел. И я знаю, что Зикари — тоже. Поэтому я должен ехать, Джорри.

Наступила тишина, прерываемая отдаленным пением соловья. Стенолаз молча обошел друга и похромал в сторону лошади. «Поэт хренов».

— Я не наю, как могу помочь. Разве что не быть тебе обузой, — сказал Джорри, отдавая узду многострадального животного, всем своим видом показывающего убежденность, что люди желают ей смерти. — Дадут Боги, видимся еще с тобой. С вами обоими.

Пока делили скромные пожитки, Еремия рассказывал Джорри о Пауке — человеке, подмявшем под себя всё севернее леса — и посоветовал искать у него убежища и работы. «Зикари говорил, что он не нашего уровня, скорее тех, кому отстегивают за одно их существование. Но он всегда упоминал его с уважением, значит не козел какой-нить. Ты сможешь его впечатлить, тем более после всего, чему научился… Глядишь, вернешься к нам из Хуадад-Сьюрэс его наместником, и все Крылатые будут тебе кланяться. Хе-хе».

Когда начал белеть рассвет, утренний холод достиг своего пика и все приготовления были сделаны, Еремия еще раз крепко обнял Джорри, за что получил машинальный удар кулаком по спине. Освободившись, Стенолаз согнулся от боли, отрывисто дыша. Медленно выпрямившись, он обнаружил Дрозда на том же месте, только теперь с виноватой улыбкой на отекшей веснушчатой физиономии.

— Все нормально, — прохрипел Джорри. Дрозд вдруг провел пальцем по правой щеке друга в направлении от рта к уху.

— Как же я рад, что все-таки не убил тебя, — сказал Еремия, сохраняя улыбку, на которую были способны рассеченные губы. После этого он запрыгнул на лошадь.

Кобыла отчаянно заржала, когда каблуки врезались ей в бока, заплясала, получая тычок за тычком, обошла кругом их стоянку и, пройдя мелкой рысью мимо Джорри — так как ее наезднику взбрело в голову проделать прощальное рукопожатие, — была вынуждена пуститься в галоп.

Оставшийся в одиночестве юноша смотрел на ладонь, где лежала подаренная на прощанье монета. Чудна́я монета со странной руной с одной стороны и профилем обладателя крючковатого носа с другой. Очень старая. Еремия сам не знал, из каких она краев и сколько может стоить. Это была его счастливая монета. Стенолаз крепко сжал кулак.

2

Между полным фабрик квадратом мина Стиниана и землей мина Борэнса находился небольшой участок, где помимо трех длинных зданий на съем располагалась купальня. Обслуга сего славящегося слизью по углам заведения не любила оставаться в долгу и, в случае чего, сразу отвечала как тумаком, так и крепким словом, а ее женская половина отнюдь не давала распускать рук. Зато всего за медяк посетителям предоставлялся стакан отменной картопляски, отличающейся нехарактерной для данного напитка мутностью. В не самом чистом бассейне в лучшие дни — в Праздники Времен Года, разумеется, — с комфортом сельдей в бочке могло находиться до пяти сотен человек, а в драках из-за очередей в парильные кабинеты людей забивали до смерти.

Хозяин данного заведения построил здание для иных целей и не ожидал от «Нового начала», как он назвал купальню, ничего, кроме прикрытия. Однако самые низкие цены в Хуадад-Сьюрэс и близость как к месту работы, так и к дому сделали «Новое начало» невероятно популярным среди рабочих и присланных в город на заработки батраков. Среди фабричных не было человека, который не тратил бы часть своего небольшого дохода на смывание с себя слоя трудовой грязи и не упивался бы вусмерть в этой купальне.

Стабильная прибыль от данной затеи веселила землевладельца ничуть не меньше, чем то, что название «Новое начало» не прижилось и простой люд говорил «впереться в зад Стиниану». Отчасти именно из-за этой присказки квадрат мина Стиниана продолжал так называться в народе несмотря на то, что уже десятилетие был разделен между тремя другими владельцами и на картах значился «Вторым фабричным».

Так или иначе, в здании имелось несколько небольших залов, которые плиткой, мрамором, фресками, чистотой и комфортом едва ли отличались от тех, что находились в купальнях в центральных квадратах города. Были там два бассейна, парильные кабинеты, комнаты для массажа и грязевых процедур, альковы для развлечений. Эти залы не предназначались рабочим, лишь изредка в пьяном угаре рассуждавшим, что здание снаружи кажется больше, чем есть на самом деле. Именно в этой части купальни содержалась ее суть и причина строительства. Она была местом встреч.

Хозяину этой земли, которого в некоторых кругах называли Пауком, очень не нравились слова «вертеп» и «притон». Ведь он не был вором, грабителем, убийцей, вымогателем или еще каким-то похожим ублюдком, чтобы принимать людей в таком месте. Он был мостом между неизбежным злом преступного мира и холодной справедливостью закона, имеющей мало общего с исполняющими ее волю; единственным светом, защищающим север Берии от погружения в хаос. И именно поэтому он настаивал, чтобы купальню называли «местом встреч» и никак иначе. Пусть и собирались там воры, грабители и убийцы, многие из которых по своим странным ублюдским суждениям называли его главарем.

Последняя запланированная встреча перед скорым Днем Лета прошла довольно напряженно, поэтому Пауку, несмотря на массаж, еще долгое время не удавалось расслабиться и увести свои мысли прочь от недавно закончившегося собрания.

Вот лысеющий господин что-то мямлит о проблемах с поставкой и невозможности вернуть долг. Худой старик щерится золотыми зубами. Молодой человек разглядывает кольцо с тяжелым зеленым камнем. Близнецы хитро переглядываются. Мужчина с заячьей губой ласкает взглядом фреску.

Вот по команде братья неохотно перестают пинать плешивого. Тот, хромая, уходит, осыпая присутствующих благодарностями за отсрочку. Смотрит он в основном на фрески.

Вот настает неприятный момент, когда Пауку приходится вежливо напомнить одному из присутствующих, что не стоит вести дела у всех за спиной. Сломанного носа достаточно, чтобы сделать первое предупреждение более запоминающимся. Во взгляде выступившего карательным инструментом близнеца читается обида ребенка, у которого отняли игрушку, когда ему велят остановиться. Братьев вообще приходится все время осаживать: разводят между всеми сор и так и норовят пересчитать кому-нибудь зубы. Черные глаза обоих то и дело пересекают голубые молнии: след недавно принятой лазури.

Вот вбегает мальчишка. Рассказывает, что видел два ареста. Пытается не смотреть на изображения под потолком. Это третий донос за день.

Вот все наперебой начинают поносить Стервятника, в чувствах перечисляя, что бы они с ним сделали. Близнец опрокидывает поднос.

Пришла девица и сообщила, что грязевая ванна готова. Паук рассеянно кивнул. Чувства расслабления не было, а лечебный массаж для спины создал «прекрасное» ощущение побитости. Голова была невероятно тяжелой. До него доходили слухи о Стервятнике — мальчишке из Стэржема, собравшем вокруг себя шулеров, щипачей, домушников и прочий сброд Перепутья. Паук не мог не оценить стремления молодого человека налаживать связи с другими бандами юга, но не видел смысла проявлять к нему интерес: Крылатые копошились слишком далеко и, насколько ему было известно, не имели никакого покровителя. Как и почему эти дети перешли дорогу новому Верховному судье, Паук мог только предполагать. И первые полдекады после облавы в Стэржеме северу Берии было откровенно плевать на произошедшее.

Никто не ожидал, что главарь Крылатых может знать так много. И что он окажется пташкой с настолько длинным языком. И что птичье пение будет столь заразительной хворью. Разумеется, подонка уже не единожды пытались заткнуть раз и навсегда — безрезультатно. Верховный судья подошел к вопросу охраны самой певучей из всех птичек с большой тщательностью. Оставив грубые методы более заинтересованным — географически близким к проблеме — лицам, Паук решил пойти с другого конца и удостовериться, что Стервятник свое еще получит. Пользуясь положением в высшем обществе, мужчина вел работу, направленную на то, чтобы никакие обещания помилования ни для самого главаря Крылатых, ни для других языкастых не были выполнены. Это не решало текущих проблем, но должно было стать предостережением для будущих стукачей. К счастью, пока аресты касались лишь неудачников с юга, стремящихся разбежаться подобно тараканам, но проблема катилась снежным комом, росла и не собиралась останавливаться. Еще не прошло и месяца со cтэржемской облавы, но уже не раз и не два покровителю преступного мира Хуадад-Сьюрэс приходилось выручать людей, находящихся в кругу его интересов, и чем все это могло закончиться, знали лишь Великие.

Залезая в ванну, мужчина все еще слышал фразы, прозвучавшие около двух часов назад.

— Потому что прутся они все сюда. Вот порядководы и дерганые, как кобель, впервые на суку запрыгнувший. — Монотонный с небольшим придыханием голос человека с расщепленной губой.

— А куда им еще бежать-то с юга? Ток выше, на север. Не в Маланию же, в самом деле. — Звонкий смех мужчины с проседью. Паук почему-то запомнил, что, произнося слова, тот выковыривал грязь из-под ногтя.

— Можно подумать, городов больше нет, — гундосит молодой человек, ненадолго оторвав полотенце от заплаканного окровавленного лица. Его вовлеченность в разговор тогда очень удивила хозяина купальни: он был уверен, что после проведенного урока парень будет сидеть молча в углу и периодически скулить в тряпку.

— А скок людей дохнут на фабриках! Лишние всегда нужны. Вот они и думают, что смогут тут залечь и никто их трогать не будет, — хрипит кто-то сзади.

— Может, это, надавить на Сишеля? — Бас какого-то из близнецов. Оба пялятся на фрески.

— Ага. Пусть риструнит воих парней, а то сил нет. — Старик вновь демонстрирует золотые коронки. Его неизменно проскальзывающий после нескольких косушек характерный говор всегда раздражает Паука. — Есть у него один. Особо борзый.

— Нет. Сишель и так бесится, что о нем говорят как о судье, который на слишком многое смотрит сквозь пальцы. Как он недавно сказал? Что-то вроде, что если прослывет в столице «слепым котенком», то не сможет удержаться на должности. А если его снимут сейчас, то пришлют кого-то совсем ошалелого с жаждой проявить себя, так жгущей жопу, что…

— Судья еще что-нибудь сказал? — Паук тогда прервал очередную красочную метафору человека, обезображенного заячьей губой.

— Да как всегда. Все сваливает на Норри.

— А Норри, небось, руками разводит и говорит, что ничего не знает. И что приказы раздает в соответствии с распоряжениями Сишеля.

— На Норри-то и не надавишь нормально. Он все делает «в меру своих сил».

— Мотивации у него недостаточно, — сказал тот же или другой близнец, поразив Паука знанием этого слова. — Может, пригрозить его семье?

— Нет у него никого. Даже собаки нет. — Молодой человек вновь подает гнусавый голос, протягивая украшенную бессовестно дорогим перстнем с изумрудом руку за новым полотенцем, принесенным обслуживающей девкой.

— Может, подарим ему собаку?

Смех.

Паук улыбнулся. Он не запомнил, кто именно бросил эту шутку.

Пузырьки газа в теплой жидкой грязи сделали то, чего не удалось массажисту: собрание начало потихоньку отпускать хозяина купальни. Рассеянно бродя взглядом по фрескам, мужчина подумал, что, к своему совершенно неискреннему стыду, не знает основателя этого направления. Кому первому пришло в голову рисовать овладение полубогом несчастья так? Почему это стало популярным?

На изображениях красивые девушки с формами по вкусу художника возлежали на перинах или таяли от неги в креслах, а рядом с ними или даже на них в каких-то противоестественных позах, словно гимнасты с вывернутыми суставами, к невинным обнаженным телам прижимались, прикрывая всё наиболее целомудренное, темные полубоги. Конечно, фрески в этой части купальни несколько отличались от картин, которые благородные господа вешали в своих спальнях. Но посыл был тот же.

— Внешне полубоги, как и их родитель, прекрасны. Ты, случайно, не знаешь, кто первым додумался изобразить всю злобную суть детей Брутана через эти ломанные изгибы и скалящиеся лица? — зачем-то спросил он у девки, пришедшей с сильно пахнущей чашей в руках.

— Я… Я не знаю… Я принесла мазь, — совершенно растерялась девушка.

— Значит, делай то, зачем пришла, — рассмеялся мужчина, позабавившись ее смущением.

Пока ему наносили на лицо густую зеленую субстанцию с довольно резким запахом, Паук думал, что и он сам, и все его гости с удовольствием наслаждаются фресками и что это совершенно не надоедает. Полным равнодушием к искусству отличался разве что Кэол, по прозвищу Оторва, который на встречах подобного рода представлял любезную Дайон, хозяйку борделя.

Клубы пара поднимались из фигурных решеток на полу, черная жидкость слегка бурлила, а крепленое вино согревало нутро. Девица закончила с лицом и стала массировать облепленные грязью плечи Паука, снимая остатки напряжения и давая его мыслям, зацепившись на ощущениях легкого покалывания и стягивания кожи под зеленой — чудодейственной, как его заверяли, — глиной, улететь прочь от насущных дел и принять даже несколько философский характер.

«Почему недолюди практически не стареют? Громкий шесть лет выступал на Арене и совершенно не изменился, хотя поймали его явно не молодым. Признаки старости — это отражение высоких душевных переживаний, на которые способен человек, благодаря большей человечности, чем у недолюдей? Но как же тогда стии? Взять Летана. На него посмотришь и по глазам поймешь, что он из тех сорокалетних мужей, которым дал бы тридцать с небольшим, если бы не этот мудрый взгляд. А потом узнаешь, что ему идет восьмой десяток. Или этот мелкий выродок Евсо. При его образе жизни он удивительно хорошо выглядит. А он даже не наполненный, и стий-то только по званию. Но если дело не в человечности, то в чем? Чем руководствуется Халена, выпивая молодость именно людей с такой жадностью?»

Не успел мужчина в своих рассуждения дойти до конфликта высокого и низкого в человеческой природе — что, разумеется, было не его собственным откровением, а лишь отголосками изысканий мудрецов, которые он через силу учил в молодости, а к нынешнему времени благополучно позабыл, — как стук каблуков по плитке заставил его открыть глаза. Управляющий несколько неуверенно сказал, что пришел человек, которого, возможно, господин ожидает.

— Я сказал им, что все окончено. Я никого больше не хочу видеть.

Слуга неуверенно переминался с ноги на ногу.

— Господин, это… — Вместо окончания фразы мужчина пальцем дважды быстро коснулся лица рядом с внешним углом глаза.

Поняв, в чем дело, владелец купальни велел впустить гостя и попросил обслугу покинуть зал. Вскоре его одиночество было прервано человеком, здорово согнувшимся, чтобы пройти через элегантный арочный проем.

— Ора, бэрэйнэр, — поприветствовал его маланиец, подходя ближе.

Все еще продолжая пребывать в рассеянной неге, к которой он так долго стремился, Паук подумал, что не знает ни одного маланийского слова без звука «р». «Бывают ли маланийцы картавыми или это так же невозможно, как варвар с глазами не желтого цвета?» Владелец купальни присмотрелся к вошедшему через клубы пара и расплылся в улыбке, узнав гостя.

— Просто «бериец»? И это после всего, что между нами было, Диро?

Тот несколько нагнулся, приглядываясь.

— Ора, Паук, — снова поздоровался он. — Не узнал. Тебя выглядишь. Глупо.

Паук немного понимал гавкающе-рычащий маланийский язык и знал несколько любопытных моментов — вроде того, что у дикарей одни и те же слова обозначают и детей, и собак, — но при всем желании он не смог бы воспроизвести эту диковинную речь. А когда несколько южных соседей Берии ругались, вообще не верилось, что человеческое горло может издавать подобные звуки. Сами же маланийцы правильно произносили слова и строили предложения на многих языках. Единственное, они кидали фразы отрывками, делая паузы в совершенно случайных местах. Это можно было найти забавным, если бы эти сукины дети не были такими страшными.

— В чувстве такта тебе не откажешь, — фыркнул мужчина с серо-зеленым лицом. — Ты получал вести из дома? Как мой подарок?

— Пока. Рано судить.

Наемник явно был не настроен к болтовне и обмену любезностями. Как, собственно, и всегда. Однако он выглядел несколько напряженнее обычного, раз за разом медленно обводя взглядом зал. Бериец быстро догадался о причине.

— Здесь больше никого нет. Мин, которого ты искал, — это я. Паук — мое прозвище. Как Рэрок — твое.

Маланиец кивнул. Сладкая расслабленность начинала улетучиваться, побуждая берийского мина переходить к делу:

— Работа не трудная, я говорил, что мне подойдет и кто-то молодой, и не обязательно очень опытный. Не думал, что такому, как ты, это может быть интересно.

Уже не считающийся в своей стране и близко молодым, Диро, которому Паук не дал бы и тридцати, странно улыбнулся и, выставив вперед руки, сжал их в кулаки. На правой кулака как такового не получилось: только указательный палец прижался к ладони, легший сверху большой придавил средний, который не согнулся полностью, а безымянный и мизинец лишь едва наклонили последние фаланги, из-за чего кисть в таком положении напоминала лапу птицы. А то, что на правом запястье и ладони Паук принял за столь любимые варварами лоскуты жил и кожи, оказалось грязными бинтами. Демонстрацией увечья наемник наглядно объяснил, что ищет, чем занять себя, пока рука приходит в норму. Или учится пользоваться тем, что осталось.

— По правде, дело действительно простое. Нужно будет поехать в Вегу, это на границе с Южными провинциями почти сразу за лесом, ты, верно, знаешь. Там в банке тебе отдадут одну вещь, которую просто нужно будет доставить мне. И убедительно тебя прошу говорить обо мне как о человеке, к которому ты пришел на встречу сегодня, а не называть меня Пауком, как ты привык.

Маланиец презрительно фыркнул. Берийский землевладелец подумал было, что это знак неодобрения всякой лжи и ухищрений, которых не понимали дикие соседи его страны, но причина оказалось в другом.

— Я похож на посыльного?

Паук медленно осмотрел Диро с ног до головы. Вздумай мужчина встать, он макушкой достал бы маланийцу только до подмышки, несмотря на то что ванна находилась на некотором возвышении. Одет наемник был в бруру — так варвары называли свои рубахи, хотя это слово вроде бы переводилось как «отрез ткани». Просто отрезом шириной по плечи и с дырой в центре под горловину бруры, по сути, и являлись. Они прижимались к телу замысловатыми плетеными поясами и были не короче середины бедра. Полностью оголяющий руки наряд демонстрировал вязь черных татуировок, которые подробно рассказывали знающим их язык о достижениях своего владельца. О его ошибках говорили пересекающие рисунки шрамы.

Многие и могли отличать маланийцев только по этим ритуальным татуировкам: все рослые, смуглые, желтоглазые, с жесткими черными могавками, изредка бритые наголо или с копнами спутанных дредлоков. Но с Диро, которого собратья называли Рэрок, что переводилось как «борода», было проще: уродливые, бугрящиеся рубцы искривляли губы, расплывались по подбородку и нижней челюсти, местами заползали на шею и щеки. Работающий с Бородой уже не один год бериец так и не узнал: ожог возник после того, как наемника угостили кипящим маслом? Или это следы третьего наказания Богов? А поводом прозвищу послужила густая растительность на лице до увечья или это варварский юмор, подчеркивающий новую уродливую «бороду» не из волос?

Сообразив, что он уже достаточно долго просто пялится на пришедшего на зов убийцу, мин ответил:

— Ты сам сказал, что ищешь несложную работу. И все же знай, что посыльный, который выкупал для меня этот предмет на аукционе, едва успел спрятать товар в хранилище, как ему перебили спину. Бедняга если и сможет ходить, то в седло уж точно не сядет. И если бы владелец банка не был моим приятелем, то эта покупка, скорее всего, «пропала» бы. Так что я не думаю, что твое путешествие из Веги в Хуадад-Сьюрэс будет таким уж легким.

Бериец с некоторым сомнением остановил взгляд на изувеченной руке наемника. Не знай Паук Диро, он бы засомневался в его возможностях. Но этого маланийца он знал очень хорошо.

— Плата? — спросил Борода после паузы. Она была вызвана не раздумьями, а попытками перевести пространную речь нанимателя.

— Работа не пыльная. Десять золотых.

Диро заржал. По телу Паука побежали мурашки, хоть он и понимал, что вспышка веселья ничем страшным ему не грозит. Борода был далеко не единственным маланийцем, с которым хозяин купальни вел дела. Но ни один из них не смеялся так.

— Сколько ты хочешь? — спросил мин.

— Пятьдесят.

— А ты, случаем, не одурел, Рэрок?

Паук даже сел, из-за чего засохшая на плечах грязь потрескалась и пластами плюхнулась в ванну. Не то чтобы это были такие уж баснословные деньги, но, посыльный, для которого все кончилось плачевно, за поездку получил бы пять.

— Я не посыльный, Паук, — словно прочитав чужие мысли, сказал маланиец. — Я потрачу. Время, которое мог. Заниматься интересной работой. Ты мне не нравишься. Но твое дело. Ценно для нас. Поэтому я. Уступаю тебе себя.

«Уступаешь мне себя? Высокого же ты о себе мнения, сукин сын».

— Двадцать, Диро. Не нравится — проваливай. За пятьдесят я смогу нанять двоих, с двумя руками у каждого!

Паук облизал резко пересохшие губы, не заметив горького привкуса «возвращающего молодость» средства. Он перегнул палку, а маланийцы очень болезненно относятся к оскорблениям и отвечают на них отнюдь не вербально.

То ли Борода не очень понял последнее предложение, то ли не захотел марать руки, а может, что было самым невероятным, смотрел на будущие перспективы, но наемник просто развернулся и пошел к выходу.

— Будь по-твоему! Акхар с тобой! Пятьдесят. Но вещь эта крайне хрупкая. Если на ней будет хоть трещинка, ты и медяка не получишь, понял?

Закрашенные черной татуировкой губы маланийца расплылись в усмешке. Он кивнул. Это приравнивалось к заключению договора с подписями и печатями.

— Пока ты не ушел, Диро, у меня к тебе вопрос. — Паук снова откинулся в ванной, погружая спину в горячее бурление. Подавив в себе желание блаженно застонать, мин начал говорить медленно, делая паузы между предложениями. Сейчас ему было особенно важно, чтобы наемник все понял правильно. — В Вавстравии два месяца назад в собственной спальне был зарезан землеправитель. Дэмин Эстиан-нэки си Шадэнвойд, герцог по-ихнему. Я не сомневался, что это работа вашего брата. Но когда мои люди пытались выяснить, кого именно, то либо не получали ответа, либо им говорили, что нужно обратиться к тебе. Так ты знаешь убийцу из Кайнреста? Мне было бы интересно поработать с парнем, который сумел такое провернуть.

Что-то изменилось в лице Бороды.

— Знаю. Но ты не станешь с ним работать.

— О-хо-хо! Ничего себе! — Паук невольно рассмеялся. — А ваш кодекс такое, вообще, позволяет?

Маланийские варвары погибали, но не предавали заказчика, никогда не врали о собственных заслугах, выставляя на всеобщее обозрение пояса из жил поверженных врагов, татуировки и иногда небольшие украшения из клыков и когтей, и, в отличие от любых других солдат, бандитов, наемников и убийц, легко могли признать, что не справятся с предлагаемой работой и посоветовать кого-то другого. Их культура была поистине удивительной, ведь в ней братское единство и способность умереть в бою за другого маланийца, даже не зная его имени, сочетались с перерезанием глотки лучшему другу за то, что тот наступил тебе на ногу.

Черная сталь врезалась в плитку за спиной берийца. Тот успел почувствовать, как что-то пронеслось рядом с головой, но движения огромного наемника, стоящего прямо перед ним, не заметил.

— Он не сделает такого, чего не смогу я, — прорычал маланиец удивительно целостным предложением.

Паук примял ладонью волосы, проверяя, не укоротились ли они.

— То есть ты смог бы незамеченным пробраться в хорошо охраняемый замок, бесшумно расправиться с десятком солдат и парочкой слуг, всегда готовой помахать мечом вавстравийской миньей, или как она там называется, и, мать его, чистокровным стием? А сделав все это, уйти совершенно незаметно? — язвительно уточнил бериец, вспылив из-за выходки наемника. Если бы Диро захотел его убить, он бы это сделал. Маланийцы не промахиваются. Нашел кого запугивать, дикарь!

Борода молчал. Владелец купальни знал, что произвел на наемника хорошее впечатление тем, что не испугался.

— Будучи младше — да, — наконец ответил Диро.

«Младше» шло в значении «мельче».

— Скажи мне, как его зовут. И я объявлю, что ищу его, — сказал Паук несколько устало.

Маланиец обошел ванну.

— Дэро. Мой первенец. — Борода выдернул оружие, глубоко врезавшееся в пол. Учитывая толщину плитки, берийский мин в который раз подивился силе трижды проклятого Богами народа.

Наемник продолжил:

— Он не тот. Кто тебе нужен. Какую бы работу ты. Ни предлагал.

— Это мне судить, так? — холодно спросил Паук. Лицо маланийца его поражало. Он впервые видел, чтобы Диро хмурился.

— Не тебе. На ваших землях за него пока еще решает мужчина. И своим бесчестьем мой сын очернил его. И меня.

— Просто передай Дэро, что я его ищу, когда встретишь, — попросил берийский аристократ, несколько потерявшись в чужих нравственных особенностях.

Борода пальцами стер пыль от расколотой плитки с лезвия. Характерные желтые глаза вперились в Паука с нездоровым блеском:

— Я передам. Что ты его ищешь. Если не убью его.

3

Джорри Ухарта никогда не думал, что сможет к кому-то или чему-то испытывать такую сильную злобу, как к этому Миридайскому лесу. Он нагляделся на самых разных птиц, научился отличать черную с длинным красным клювом по голосу, отметил появление одних деревьев и исчезновение других, придумал названия для этих деревьев, полночи отгонял худого отчаявшегося волка; набирая воду, навернулся в ручей; потыкал палкой свернувшегося ежа, мечтал стать невидимым, чтобы не привлечь внимание медведя; забыл, как назвал дерево, и дал ему новое название, сочинил пару похабных стихов, увидел черную птицу с длинным красным клювом, которая поет не так, как все; забыл, какие рифмы придумал, научился свистеть, разглядел, что у одних на красном клюве есть бугорок, а у других нет; изодрал и так расходящуюся по боковому шву рубашку в кустах ежевики, а Акхаров лес все не кончался.

Тропа, по которой он шел, также являлась отдельным поводом для негодования. Она была такой извилистой, что юноша постоянно задавался вопросом: «Ее прокладывали люди с настолько жестоким чувством юмора или же просто никогда не просыхающие?» Осилив очередной крутой поворот, молодой человек предался отдыху. Безуспешно подгрызая кусок сыра, свободной рукой он подкидывал счастливую монету Еремии — благо прошло достаточно времени, чтобы чувства перестали его терзать. Счет был двадцать восемь рун против тридцати двух профилей, когда играющий своими звуками лес сфальшивил топотом копыт.

Стенолаз вскочил и сдавленно охнул — ребра все еще напоминали о себе. Несмотря на мысленное обещание избегать лишних встреч, он медлил, ведь его последний прыжок в кусты окончился тесным знакомством с топью, чуть не стоившим ему жизни. Да и кроме куска сыра, которым можно было бы проломить кому-нибудь череп, у него ничего из еды не осталось.

Раньше, чем замешательство Джорри прошло, перед ним выросла гигантская вороная лошадь и едва не затоптала юношу, так и не сдвинувшегося с места. Высокий широкоплечий всадник что-то прорычал, осаживая животное, а потом обратился ко встреченному пешему с неприятной усмешкой:

— Мирта рэго, бэрэйнэр.

— Мирта каррэго воргхрахн, — подверг насилию свои голосовые связки Стенолаз, слегка поклонившись.

Маланиец показал зубы в улыбке. Волчьи зубы, подходящие волчьим глазам. Несмотря на это, лицо наемника стало несравненно мягче.

— Тэрэдор, — то ли спросил, то ли утвердил он.

Джорри знал, что когда-то давным-давно между Берией и Маланией существовала страна Тередия. Детей из Новых южных провинций Берии с ранних лет учили, что назвать себя тередийцем, даже в шутку, приравнивалось к государственной измене. А еще чуть ли не с пеленок тренировали рвать глотку этой маланийской фразой, значения которой никто, кроме наемников, не понимал.

— На реке Тики жил. В Ухарте, — кивнул молодой человек. То ли ответив на вопрос, то ли просто пояснив.

Великан разглядывал Джорри с благодушным любопытством, Стенолаз больше сосредоточился на огромном, пышущем жаром жеребце. Наемники были не любители говорить попусту, но юноша хотел отдалить момент, когда вновь останется один на один с бесконечным зеленым коридором. Он собирался похвалить чужую лошадь, но маланиец перебил его:

— Подвезти?

Наверно, любой другой человек похлопал бы своего огромного скакуна по шее и чванливо добавил, что «зверю не помешает дополнительная нагрузка» или «это чудовище тебя даже не почувствует». Но маланийцы лишних слов не бросали.

— Не в ругую торону, — вздохнул Джорри, мысленно застонав. В компании наемника ему вряд ли бы что грозило. «Интересно, чем вызвана такая щедрость? Я выгляжу настолько жалко? Или он уже вкрай задолбался общаться с людьми, пачкающими при нем штаны?» — Я же так дойду до Хуадад-Сьюрэс?

— Здесь. Одна дорога, — последовал лаконичный ответ человека, принявшего отказ с полным равнодушием.

— Эм, тречал еще кого? — спросил юноша, почти физически ощущая возвращение давящего одиночества.

— Чиро.

Джорри подумал было, что это обращение — так маланийцы называли мужчин, не владеющих оружием, — но продолжения фразы не последовало, и молодой человек догадался, что слово было ответом. Значит, желтоглазый видел не солдата, не наемника, не торговца — была бы охрана — и не посыльного, которые тоже чаще всего вооружены, а какого-то другого умалишенного, попершегося через лес. Чудно́ это.

— Понял, — ответил южанин. А потом, решив, что он ничего не потеряет, если спросит, заискивающе улыбнулся: — Едой, лучайно, не поделишься?

Маланиец заржал. И хотя это был веселый смех, вызванный так редко встречаемой у берийцев безобидной наглостью, звучал он очень странно. По спине невольно побежали мурашки.

— Норха, бэрэйнэр! — выкрикнул всадник между приступами хохота. Потом обвел лес могучей рукой: — Охоться!

Пожав плечами под этот странный смех, Джорри с сожалением отметил, что дальнейшего разговора не склеится.

— Ну, тогда… — Со вздохом отходя в сторону, юноша оттарабанил еще одну заученную фразу, но уже на своем родном языке: — Да не оставят тебя духи!

— Удачной охоты, тэрэдор! — подколол его на прощание наемник. А еще говорят, что у варваров нет чувства юмора.

Закашлявшись от пыли, поднятой ветром, когда жеребец рванул с места в карьер, Джорри пропустил, как всадник исчез за поворотом. Только удаляющийся стук копыт еще некоторое временя был свидетельством странной встречи.

Шаркая почти отвалившейся подошвой, Стенолаз побрел дальше. Несмотря на внутреннее сопротивление, он начал медленно утопать под волной воспоминаний. В восемь лет он впервые побывал на ярмарке в Стэржеме. Самое большое Перепутье Берии находилось почти на границе Южных и Новых южных провинций. Но тогда ему это казалось далеким-далеким севером.

Его поразило очень много вещей, и по возвращении он несколько дней никому не давал себя заткнуть. Внимательность в сочетании с любознательностью породили в нем бесчисленное количество впечатлений и вопросов. Одной из крайне удививших его вещей было то, что люди боялись маланийцев: уступали им дорогу, показывали оберегающие знаки вслед, менялись в лицах, если говорили с наемниками. Когда Джорри спросил у матери, почему так, она сказала, что, возможно, у этих людей не чиста совесть и они боятся, что чья-то месть придет с желтыми глазами.

Не избегающие бездорожья наемники, кто держал путь к Богатому заливу или возвращался оттуда домой, составляли три четверти редких гостей Ухарты — маленькой деревни, где родился и вырос Джорри. Молчаливые, непьющие, редко торгующиеся из-за цен на ночлег, не трогающие женщин, но без церемоний и переживаний о чужих моральных устоях предлагающие купить одну из приглянувшихся. Конечно, новостей о том, что творится в мире, у них узнать было нельзя, но зато всегда было интересно наблюдать за каким-то запомнившимся дикарем: за новыми татуировками и шрамами, за тем, вернется ли он домой, как всегда, примерно через шесть-семь месяцев и выйдет ли снова на промысел еще через один-два.

О, сколько барахла — бесценных сокровищ в то время — дети Ухарты теряли и выигрывали в спорах, чей маланиец дольше протянет! И сколько раз получали по шее за то, что забирались на чью-то крышу, чтобы в полном восторге подглядывать, если варвару взбредет в голову размяться. Несколько раз на памяти Джорри глупые девицы даже убегали с наемниками после такой выразительной игры мышц. А дважды он видел, как маланийцы выясняли отношения друг с другом: быстро, кроваво, совсем не так, как на тренировке. Ему навсегда запомнилось, как один великан швырнул другого, поломив стену сарая. И заплатил за нее позже.

Так или иначе, даже после жизни в Стэржеме во взрослом возрасте Джорри так и не понял, почему люди боялись маланийцев. Ведь, видят Боги, с наведывавшимися в его деревню берийцами всегда было больше проблем. Эти чаще всего были молодыми минами со свитой, разглядывающими чужие владения то ли с целью покупки, то ли — иногда — мародерства или поджога. Часто бухие вдрызг, распускающие руки, не гнушающиеся побить крестьян, голосящие о том, что большей дыры они не видывали.

Из-за того, какой «дырой» была Ухарта — лежащая в стороне от трактов и отделенная всего двумя десятками верст да рекой от проклятой Богами Малании, — такие гости были редкостью, но всегда запоминающимся неприятным событием. Так, в двенадцать Джорри второй раз в жизни ломал ребра, отстаивая честь сестры. Мать потом две декады ему вставать не разрешала, хотя было не так уж и больно и возмутительно скучно. Но еще через декаду он уже забыл о травме.

Болезненное жжение при поворотах, наклонах и глубоких вдохах, продолжающее его мучить, доказывало, что мать Стенолаза была очень мудрой женщиной и что после драки с Еремией ему следовало какое-то время поваляться, несмотря ни на что. На возникшие одновременно дорогие сердцу образы тут же откликнулась неприятная тяжесть где-то в груди. Пытаясь не дать развиться совсем уж горьким воспоминаниям, Джорри начал нарочито пристально глядеть по сторонам.

Дорога-тропа полого уходила куда-то вниз. Появились еще какие-то новые деревья с более рваными краями листьев. Засмотревшись на листву и отметив на одной из веток красивую вязь паутины, молодой человек попал ногой в чью-то нору и растянулся лицом вниз. С усталым вздохом уперся подбородком в ладони и, продолжая лежать на животе, задумался о своей судьбе. Имеет ли он право жаловаться Ватэро на то, что тот отгоняет от него ветры удачи? Или то, что он все еще не в кандалах, — неоспоримое доказательство благосклонности Богов?

Не найдя ответа, но наглядевшись на занятую вереницу муравьев, Джорри осторожно пошевелил лодыжкой и, не почувствовав боли, встал и отряхнул грязь с одежды. Продолжил путь, теперь смотря преимущественно вниз. Любопытные следы мелких лапок пересекали дорогу. Проследил за ними взглядом и увидел ягодки-синявки, торчащие из травы вдоль дороги. Не смог удержать улыбки.

С теплотой вспомнил о том, как в детстве стреляли ими через соломинки, как водянистые шарики легко лопались, выпуская сине-зеленый сок, окрашивающий кожу в цвет ядреного синяка. Пусть кто попробует заявить, что в него не попадали! Правда, такие «синяки» быстро исчезали от простого трения слюнявых пальцев. Пойманных на жульничестве заставляли съесть целую ладонь синявок, кисло-горьких и вызывающих такие колики, что потом по спинам всех, кто участвовал в каре мошенника, лихо проходились палками и было непонятно, кому в итоге оказалось хуже.

Погруженный в воспоминания Джорри резко замер, неожиданно поняв, что леса нет. Деревья мрачным массивом остались за спиной, а перед ним раскинулась не то что прогалина или поляна, но целая долина, полная травы и — юноша пригляделся, не поверив глазам, — коз. Тут же вернувшись под защиту стены стволов, он быстро сосчитал пастухов. Наверно, из всех «чиро», что он мог встретить, ему не удалось бы нарваться на бо́льших болтунов и сплетников, чем пастухи. Разумнее и безопаснее было бы дождаться ночи и пересечь долину незамеченным, но донесшийся до Стенолаза сквозь запах коз аромат еды не позволил этого сделать. Юноша медленно пошел назад, разглядывая траву в поисках синявок. У него родилась идея.

4

Легендарный Миридайский лес протянулся с запада на восток, пересекая практически всю Берию и разделяя ее Центральные и Южные провинции. Он был славен тем, что невероятно затруднял путь каждому, кто, к примеру, хотел попасть из Чападо-Эро в Мармадос или из Хуадад-Сьюрэс в Агаслентэс. Две его западные трети скрывали в своей глубине коварную топь, унесшую не одну сотню жизней и, как говорят, кишащую мертвяками. Стоит отметить, что те из бесстрашных путешественников, кто бросил вызов болоту и вернулся, все же чаще упоминали в своих рассказах волков и грабителей, а не мертвые тела, наделенные жизнью.

Столичный, Центральный берийский и Подлесный тракты, обросшие гостиницами, трактирами, почтовыми станциями с гнездами вест и прочими признаками комфортного путешествия, обходили Миридайский лес и прилегающие к нему небольшие поселения с трех сторон, что заставляло все торговые караваны и дорогие экипажи, которые держали путь с юго-запада на северо-запад и наоборот, проделывать огромный крюк, регулярно поминая Акхара со всеми его братьями и сестрами.

От стоящей на Подлесном тракте Веги, напрямик через лес, несколько выгибаясь к его восточному — относительно безопасному — краю, проходила Широкая дорога, на севере вливающаяся в Столичный тракт в пятнадцати верстах от Хуадад-Сьюрэс. Позволяющая сэкономить около декады, она своей шириной могла бы поспорить с трактами — отсюда и название, — но большего уюта, чем от пары сторожек лесников, она не предоставляла. Это было только на руку облюбовавшим ее торговцам, которым не приходилось платить за размещение свиты под крышей.

Самой же экономящей время была Змеиная дорога — тропа, по сути. Непроходимая для карет и даже телег, она пользовалась успехом у торопящихся на запад всадников. Змеиная дорога тянулась по запущенным и густым участкам зарослей, все время петляя, дабы обходить овраги и нетвердую почву находящейся в опасной близости топи, и впадала в Широкую дорогу как с северной, так и с южной стороны леса.

По периферии Миридайский лес рассекали множество проложенных охотниками тропинок. По некоторым из них можно было провести лошадь и скостить порядка шести-восьми часов, а пеший мог выиграть и день-полтора, если знал, куда идти.

Осушать болото или вырубать лес, как и заходить вглубь с целью охоты берийцы опасались, ведь где-то в нем жила Миридая — похотливая женщина, отдавшаяся жестокому Брутану и ставшая матерью семи полубогам несчастий. Первая и самая могущественная чаровница. Поэтому разнообразная живность Миридайского леса чувствовала себя вполне фривольно: зайцы то и дело без опаски перебегали дороги и тропы прямо перед людьми, пересекающими их владения, птицы без остановок драли глотки, а стрекотание диких вест в ночи могло вызвать приступ мигрени и у самого тугоухого пришельца. Однако в какой-то момент весь гвалт копошащейся в зарослях живности померк в сравнении с воплем, пронесшимся меж деревьев.

— Я убью эту тупую скотину! — заорал Питио на редкость дурным голосом.

Мирно дремавший в седле до этого возгласа Дэнлир всхрапнул и обернулся. Его напарник, ругая свою лошадь на чем свет стоит, пытался вернуть животное на тропу. Бойкая, которая должна была идти за кобылой Дэнлира, утонула в растительности и всем своим видом демонстрировала непреодолимое желание лично поучаствовать во всех делах лесных тварей.

— Что ж ты ее спускаешь, раз знаешь, что норовистая? — спросил старший стражник младшего, останавливая свою лошадь.

Питио не ответил, продолжая бороться в пляшущей Бойкой. Когда тот наконец вернул животину на тропу, гнедая кобыла смиренно опустила голову и изобразила невинность получше многих барышень.

— Ненавижу лошадей, — зло прошептал молодой стражник.

Дэнлир хмыкнул, потрепал свою Пыльную за холку и пустил ее шагом. Бойкая смиренно двинулась следом, делая вид, что ее совершенно не интересуют звуки за пределами протоптанного участка леса.

— Не ослабляй поводья, — не оборачиваясь, сказал седой с вкраплениями рыжих прядей мужчина, — а то она опять начнет безобразничать.

— Сам знаю, — кинули ему в спину.

— Если б на дороге, то и пусть, — продолжал Дэнлир, наслаждаясь усиливающимся недовольным сопением сзади, — а тут, глянь, какие здоровые корни. Если ноги переломает, мы с тобой на одной лошади ко Дню Лета не управимся. Да и жалко тварину-то. Молодая еще.

Питио молча проглотил поучения, и какое-то время мужчины ехали без разговоров. Солнце стояло достаточно высоко, чтобы коридор из сплетающихся ветвей радовал игрой солнечных бликов. Лес жил: на разный лад перекликались птицы; кабан что-то не поделил с семейством оленей, но, встретив достойный отпор, с громким визгом пустился наутек, перемахнув тропу буквально в пяти локтях от первого всадника; несколько раз в зарослях мелькнули любопытные лисьи глаза.

Лошади фыркали и водили ушами, прислушиваясь к тем звукам, что напевал лес. Серая в яблоках Пыльная шагала мерно и спокойно, возможно наслаждаясь видами, подобно своему седоку. А Бойкая не давала молодому стражнику спуску, периодически пытаясь резко нырнуть в кустарники, папоротники и прочую зелень, которая за пределами тропы местами доставала ей до брюха. После очередной почти удачной попытки Питио не выдержал:

— Это невыносимо! Дрянное животное! Тупая мошкара! Акхаров лес! Что мы вообще здесь делаем?!

Разглядывающий сидящего на ветке желтохвостика Дэнлир вздохнул: его в этом патруле раздражало всего одно.

— Ты младшего-то полубога зазря не поминай. А здесь мы, потому что ты вынудил нас срезать по Змеиной, — начал седеющий мужчина. — Ты всю дорогу вдоль Центрального скулил, что, возвращаясь запланированным путем ради пары деревень у самого леса, которые мы должны были посетить, мы застрянем непонятно где на День Лета. Ты клялся всеми Богами, что возьмешь ответственность перед капитаном на себя. И после моего отказа у тебя случилась страшная желудочная хворь, ты выл, что нуждаешься в помощи, которую тебе смогут оказать только в Хуадад-Сьюрэс и уж никак не в Веге. Но, к счастью, Великие смилостивились, и ты чудесным образом излечился, как только мы оказались довольно глубоко в лесу.

Старший стражник обернулся на Питио, дабы убедиться, что тот пошел красными пятнами стыда. Но его двадцатилетний лопоухий спутник только гримасничал:

— Я, между прочим, мог умереть. Так что есть за что благодарить Богов, — сказал он. И, помолчав, добавил уже тише: — Да и ты, скажем прямо, не долго ломался-то.

Это было правдой. Несмотря на то что Дэнлир не имел ничего против отмечания Дня Лета в деревенской обстановке, такой простой и милой сердцу, Лапочка подобного ему бы не простила. Будь это Праздник Осени, Зимы или Весны, точно так же стоящий в середине своего сезона — она бы не серчала. Но жена Дэнлира родилась летом и ждала подарков и особых знаков внимания за то, что стала на год старше. Поэтому он сделал вид, что поверил очевидному притворству, дабы успеть домой к торжеству.

— Но я же не мог допустить, чтобы младший брат моего капитана просто взял и умер в патруле, — ответил он, не скрывая улыбки.

— Вот! Патруль. Об этом я и говорил, спрашивая, что мы здесь делаем. — Питио указал пальцем на дырявое полотно из листьев, закрывающее голубое небо, а его спутник отвернулся, услышав уже ставший привычным ноющий тон. — Я служу в гарнизоне Хуадад-Сьюрэс. Рискую своей жизнью. — Звук кулака, стучащего по мундиру. — А как что случится? Ведь даже воришка, просто срезавший сумку и убегающий от рассерженных горожан, с удовольствием пырнет стражника, преградившего ему путь. А этому, между прочим, только руку терять! Или пару пальцев. И ведь должен, сука, понимать, что из-за нападения на представителя закона он уже не сможет отделаться конечностями. Там уже, между прочим, петлей будет попахивать. Но ведь все равно нож под ребра всадит и не задумается! А на какие зверства по отношению к солдатам пойдут те, кому и так в случае поимки суждено расстаться с жизнью? Представить страшно! Со всех сторон выходит, что в работенке приятного мало, но нет! Они, — судя по паузе, указательный палец молодого человека вновь пытался пронзить небосвод, — решают, что этого недостаточно. Давайте отправим его Акхар знает куда. — Питио в запале и не подумал прервать речи, поэтому предложение напарника вымыть ему рот с мылом просто потонуло в продолжающихся причитаниях. — Дадим ему лошадь, которую этот самый Акхар словно под хвост ужалил. И пусть отбивает себе все внутренности в седле, пока ищет людей по приметам «две руки, две ноги, и голова тоже есть»! А те, кто описан довольно подробно, между прочим, не выглядят гражданами, которые согласятся просто так надеть кандалы.

— О, а ты двуличен, любезный Питио Жан, — протянул Дэнлир, не оборачиваясь. И тут же продолжил, пока юноша не втянул воздух для пространного и полного жалоб на судьбу ответа: — Не ты ли так радовался новому Верховному судье, который «наконец-то что-то делает с этими в край обнаглевшими уродами»?

— Нет. Миссия благая, разумеется. Но какого Акхара мы должны этим заниматься? Почему не следователи, которые, между прочим, находятся под началом судьи? И разве у дэминов нет специальных патрульных? Разве землеправитель в таких ситуациях не создает специальные отряды из более подходящих людей?

Старший стражник закатил глаза:

— Мы и есть такой отряд, Питио. Поздравляю. Это входит в твои обязанности, служащий гарнизона Хуадад-Сьюрэс. И мы не покидали провинцию, если ты не заметил. И уже с тобой об этом говорили. И не один раз. И да помогут тебе Старшие Боги, если ты еще раз при мне назовешь по имени младшего сына Брутана.

Какое-то время из-за спины доносилось только недовольное сопение.

— Но почему я? — спросили сзади, плаксиво.

— А куда еще девать молодежь, как не на утомительную и, скорее всего, бесполезную работу?

Повисло молчание.

— А почему ты? — неуверенно спросил Питио.

«Потому что я не умею отказывать хорошим людям, а твой брат очень нуждался в человеке, который не прибьет тебя во время столь долгой совместной поездки».

— Ну кому-то же надо учить эту молодежь.

— И все равно это несправедливо! — вновь начал было скулить молодой стражник, но старший товарищ прервал его, подняв руку. Он услышал тяжелую дробь галопа.

— Надо освободить путь, — сказал Дэнлир, сводя лошадь в растительность.

— Но почему мы должны…

— Живо!

Берийские верховые были некрупными лошадьми. За их ноги стоило волноваться, глядя на пересекающие тропинку толстые корни. Хозяин элегантной и легкой вавстравийской скаковой никогда не полез бы в эти дебри. Выходило, что галопировать по такой местности могли лишь риссирийские тараны. А для верховой езды их использовали люди, которым не следовало перекрывать дорогу.

Взмыленный вороной жеребец выпрыгнул из зарослей как порождение ночного кошмара и, не достав до замешкавшегося Питио двух локтей, встал на дыбы. Бойкая дернулась и отскочила, врезавшись ногой своего всадника в дерево, затем начала пятиться. Молодой стражник, шипя от боли, натянул поводья, с трудом заставив животное остановиться. Черная бестия грузно опустилась на землю и принялась яростно рыть копытом и грызть удила. Исходящий от нее жар, казалось, мог сварить заживо. Удивительно, что оседлавший ее человек был так расслаблен. Риссирийский таран остановился, проехав мимо Пыльной, и был повернут к ней крупом, из-за чего старший стражник видел только затылок всадника — бритый, с гребнем коротко стриженных волос. Дэнлир не сомневался, что на лице того в глазах цвета мочи плещется недоброе веселье.

Жеребец медленно зашагал вперед. Из его пасти капала пена. Он вжал кобылу Питио в плотный ряд стволов. Бойкая была на добрых две ладони ниже акхаровской бестии, а сам Питио едва бы доставал темечком маланийцу до подбородка. Наемник, а кто же еще, нагнулся к своей испуганной жертве.

— Мирта рэго, бэрэйнэр, — прорычал он.

Дэнлир кое-как разворачивал Пыльную, которая, хоть и отличалась покладистостью, не испытывала желания приближаться к черному гиганту.

— Эй! Заблудился? — спросил он, справившись с лошадью. Выпучивший глаза Питио стал белее снега и, похоже, был готов разрыдаться.

Наемник медленно повернул голову на голос Дэнлира. Стражник не умел «читать» маланийцев, предполагал лишь, что черные вытатуированные губы, встречающиеся всегда, — знак после обряда инициации.

— Мы тут в патруле. Если нужна помощь, скажи, — продолжил он со всем спокойствием, на которое был способен рядом с дикарем под четыре локтя.

Неожиданно Питио всхлипнул. Среди пения птиц раздался его быстрый, но запинающийся шепот: «О, Куперус, Первый Великий, Родитель Божеств, Создатель Круга Мироздания, людей и сущего всего, Золотой Медведь, защитивший Плато от гнева Черного Волка, не дай горю страшному стать на моей судьбе, не дай пути моему прерваться, молю.

О, Гадэния, Покровительница ночи, Жемчужная Змея, закручивающая пути и дороги, Хозяйка знания, открывающего ту сторону, где…»

Маланиец заржал, запрокинув голову. Дневной свет, пробивающийся сквозь листву, показал Дэнлиру неприятно бугрящуюся кожу наемника на подбородке и шее. Резко развернув своего жеребца и толкнув при этом обеих кобыл стражников, наемник послал коня в галоп, продолжая смеяться. Он быстро скрылся из виду.

Дэнлир был в два раза старше Питио и, соответственно, застал юношей войну. Вот где он навсегда научился понимать, когда маланиец работает, а когда развлекается. Ничто не веселило варваров больше, чем пугать мужчин других народностей.

— Странный у него смех, — заметил старший стражник. — Островные псины издают звуки, чем-то похожие на человеческое хихиканье. А он смеется, как если бы островная псина умела хохотать. — Посмотрел на бело-зеленого напарника. — Ну что? Наложил в штаны?

— Иди к Акхару, — сдавлено пискнул тот, вытирая прыснувшие слезы.

В этот раз Дэнлир ничего не сказал о грубости молодого спутника: сейчас тому было простительно. Вот только Акхар всегда приходил, когда его звали. Возможно, держи Питио язык за зубами, и никто не шепнул бы маланийцу, что юный стражник будет отличной потехой.

Они продолжили путь, как и до странной встречи. Обе кобылы притихли. Дэнлир ехал первым, слушая периодическое хлюпанье носом сзади. Питио невероятно раздражал его своим нытьем, но все же ему было немного жаль паренька, испугавшегося не на шутку.

— Они никогда, слышишь, никогда тебе ничего не сделают. Только хорохорятся. Не думаю, что кто-то не любит тебя настолько, чтобы нанять убийцу-варвара, — попытался подбодрить юношу Дэнлир.

— Да знаю я! — пискнул тот и медленно шумно выдохнул. — Стремные они просто. Сука, какие стремные. И пялится он на тебя… Глаза волчьи… Взгляд волчий. Будто каждую кость уже твою обглодал.

Дэнлиру не надо было поворачиваться, чтобы знать, что молодой человек поежился.

— Ну, это не самые страшные глаза на свете.

— Опять про жену свою шутить будешь? — невесело спросил Питио.

Старший стражник обернулся на понурую фигуру, а потом вновь повернул голову вперед. Некоторое время помолчав, он начал:

— Однажды я остановил карету. Дорогая, стерва, но незнакомая. Сам понимаешь, что некоторые богатеи любят, чтобы их сопровождали пару улиц, если предложить. Я уже прикидывал, сколько смогу наварить, когда шторка отодвинулась. Со одной стороны сидел богатый хрен, которого я не знал. А с другой — мин Летан-акве.

Дэнлир перестал говорить. Он испытывал те характерные чувства, когда раскрываешься малознакомому человеку. С одной стороны, хочется облегчить душу и это намного проще сделать не перед другом. А с другой, задаешься вопросом, зачем ты вообще это делаешь. Если бы Питио поторопил его, спросил: «Ну, и что дальше?» — он ушел бы от ответа. Но молодой человек рта не раскрыл.

— Я никогда не видел чистокровного стия так близко, — тихо продолжил мужчина, когда-то бывший рыжим. — Вроде бы мужик и мужик. Красивый только, холеный, как с картины в храме. Ну ты знаешь, как такие, как он, выглядят. А тут его лицо было прямо передо мной. И вот это глаза, скажу тебе. Серые, холодные. Он будто смотрел прямо в душу. Будто знал обо мне все. Я не могу это объяснить, но стоял перед ним будто голый. Голый душой, мыслями, всей своей сутью. Я не помню, что он сказал, что я ответил. Но никогда в жизни мне не было так страшно.

Какое-то время стояла тишина, а потом Питио прыснул. Дэнлир дернул поводья, разворачивая Пыльную. У него в груди неприятно давило. Он пытался подбодрить паренька, открылся ему, ведь ни что не греет так, как откровенность. А в итоге был оплеван.

— Не знал, что ты поэт, старик. «Голый душой»! Ха-ха-ха. Вот умора. Прости, ладно? Не хотел. Но не пойму тебя. Вот маланиец, он на свой серп тебя насадит, сладко не покажется. Ноги там сломает, глаза выколет, что ему еще в башку может ударить. Стий же… Вот если б ты испугался, что Летан-акве тебя утопит, я бы понял.

— Ты, сопляк, тоже выражался о «волчьем взгляде», который тебе «уже все кости обглодал», дрянной-то ты выродок. — Теперь Дэнлир стоял к мальчишке лицом к лицу. Неугомонная Бойкая начала тыкаться мордой в нос Пыльной.

— Скажешь тоже, — ответил с некоторым смущением Питио, отводя лошадь на несколько шагов назад. — Между прочим, маланийцы-то — каннибалы. Поэтому подумать, будучи в такой ситуации, что желтоглазый хочет тебя сожрать, вполне естественно. А Летан-акве не смог бы читать твои мысли. Он же стий воды. А мысли — они не водные. Ведь так?

Обида быстро отступила. А чего он ждал от молодого нытика, озлобленного успехами старшего брата и затравленного постоянными сравнениями с ним? Младший стражник в принципе обладал талантом любую, даже самую дружественную беседу свести, как говорится, к разведению сора. Дэнлир усмехнулся:

— Я не ученый, чтоб говорить, из чего состоят мысли. Но ты, возможно, прав, — вновь развернул кобылу, заставляя Питио беседовать со своим затылком. — С моей стороны было глупо испугаться господина, наверно, половины минэрий Берии. Да еще и прямого потомка первых живых существ, созданных Богами. Кстати, маланийцы, между прочим, — передразнил он манеру речи спутника, — едят только мужчин, которых считали достойными воинами. Тебе бы это не грозило, даже если б желтоглазому до смерти захотелось человечины.

— Ну, знаешь… — зло прошипели ему со спины.

Продолжили путь молча. Солнце начало потихоньку садиться, когда Змеиная тропа вошла в один из своих редких промежутков, где было возможным двум, а то и трем лошадям ехать в ряд. Но Питио все равно отставал на полкорпуса. Бросая на него взгляды, Дэнлир практически видел все те места и занятия, куда его послал бы молодой человек, если бы имел хоть каплю мужества. А так он просто демонстрировал сердитое обиженное лицо.

Дорога начала постепенно уходить вниз. Они приближались к Стреле.

5

Миридайский лес нигде не имел опушки, сразу встречая путников плотной стеной из высоких стволов, и точно так же резко обрывался в одном месте, обнажая неширокую долину в низине, проникающую в него с востока и пересекающую обе дороги. Считалось, что когда-то здесь была река. Но после того, как по Мировому Плато пошли многочисленные расколы земной поверхности, в одной части русло пересохло, а в другой — заболотилось.

Пронзающая лес, словно стрела, долина шириной с версту славилась своей зеленой травой и была облюбована пастухами из близлежащих деревень. Несмотря на то что Миридайский лес также был известен своими волками.

Двум стражникам повезло: они не просто успели в Стрелу до темноты, но и были радушно встречены четырьмя молодыми людьми, почти сотней коз и пятью собаками. Пастухи помогли им расположиться и угостили весьма недурной похлебкой. Они все были из разных деревень, в трех из которых патрульные должны были побывать, если бы не спешили в Хуадад-Сьюрэс к концу первого из двух месяцев лета. Дэнлира особо совесть не грызла, но он поблагодарил Богов за возможность исполнить свой долг.

Старший стражник спрашивал о путешественниках через деревни или о новых там людях, но узнал лишь, кто у кого пытался увести осла, чья жена, возможно, ходит к соседу, чья корова родила целых двух телят явно после обращения к чаровнице, и еще эту невероятную историю с исчезновением тяпки. Питио продолжал дуться, не скрывая посмеивался над простотой деревенских и периодически морщился от запаха коз.

Когда солнце уже почти скрылось за горизонтом, Дэнлир заметил, что молодые люди стали постоянно оглядываться по сторонам и явно тревожиться. Когда он спросил, в чем дело, те вначале уклонялись от ответа, а потом наперебой рассказали, что сегодня видели желтоглазого. И что опасно это, так как за ними все время ходят волки.

В деревне, где Дэнлир жил до военного призыва, тоже существовало такое поверье, но и на маланийцев за свою жизнь он наглядеться успел. И стаи хищников рядом с ними не замечал. Переубеждать пастухов смысла не было, поэтому он просто пообещал им, похлопав по арбалету, что обязательно поможет, если ночью что случится.

Питио не поверил деревенским, заявив, что все это чушь, и долго потом выслушивал жуткие истории о хищниках и желтоглазых выродках, совсем недавно произошедшие прямо в этом лесу. Лицо юного стражника становилось все бледнее, а Дэнлир с теплотой отметил, что события, имевшие место в рассказах, очень похожи на те, что он в детстве слышал у себя в деревне, находящейся совсем в другой части Берии.

Уже полностью стемнело, когда старший стражник сжалился над младшим, вздрагивающим от каждого шороха и крепко вцепившимся в арбалет, и попытался отвлечь пастухов, смакующих страшные байки. «Не хватало, что б он еще кого случайно подстрелил ночью».

— А скажите, любезные. Помимо желтоглазого в лесу никого не встречали?

Пастухи очень оживились и сказали, что прошлой ночью делили стоянку с молодым человеком по имени Гаспар. О нем они рассказывали так же, как и обо всем до этого: активно перебивая друг друга и жестикулируя.

— Сын кэнга. Но откуда — не сказал.

— И имени отца не сказал. Боялся он.

— И про возлюбленную не сказал. Только то, что она самая красивая девушка на свете.

— Сказал, что минья. И что не доверяет нам.

— Нет! Ты дурак? Говорил, что боится, что не по злому умыслу, а случайно кто-то из нас может что кому сказать.

— Я так и сказал. Не доверяет.

— За честь ее он переживал. Ведь их встречи и беседы были наполнены лишь целемудрёной любовью и речами о прекрасном.

— «Целомудренной» ты хотел сказать, — поправил Дэнлир, а Питио похабно усмехнулся.

— Зря вы так, господин служилый, — покачал головой пастух, глядя на молодого стражника. — Вы бы слышали, как он говорил и как по ней вздыхал.

— И платочек ее, на память оставленный, то и дело к самой груди прижимал.

— Очень красиво сказал, что если, пока она ждет его на их месте в лесу, с ней что-то случится, то он вот прямо сразу из жизни уйдет. Не перенесет этого горя. Вот так вот прямо и сказал!

— И как от помощи отказался, боясь не встретиться с возлюбленной.

— А ему помощь была нужна? — спросил старший стражник.

— Лошадь его скинула. Испугалась чего-то.

— Волков, верно. Желтоглазого чуяли, вот и взбесились. Одного человека, пусть и всадника, им за раз плюнуть.

— Вот он и пешком хромал. Все переживал, что не успеет к любимой, и очень расстроился, когда узнал, что его лошади мы не видели.

— Про тропы охотничьи спрашивал. Но не сказал, куда хочет выйти.

— Боялся, что мы тогда догадаемся, откуда госпожа, к которой он спешит.

— Днем сегодня ушел.

— И не стыдно вам было его одного в лес отпускать? — покачал головой Дэнлир.

— Конечно, совестно немного, господин служилый.

— А как его остановишь? Руки, говорит, наложу, если не встречусь с ней!

— Да и кто мы, чтоб господам указывать. Хотя тяжело ему пеший путь дался. Взопрел, что мужик простой. Но все равно — как ел, какие манеры! Оно, знаете, всегда приятно с благородным человеком пищу разделить.

— И кафтан у него такой справный. Я таких и не видал никогда. Дорогой, видно. Красный.

В голове у стражника словно звякнул колокольчик.

— Питио, достань-ка наши бумаги, — велел он.

— А сам встать не можешь? — огрызнулся было Питио, вглядываясь в темноту за кругом света от костра, но, встретившись взглядом со старшим спутником, встал и побрел к лошадям, спотыкаясь о коз. Те отвечали недовольным блеянием. Когда молодой человек вернулся с бумагами под любопытствующие взгляды пастухов, Дэнлир сказал:

— Любезные, мы ищем некоторых людей. И сейчас мой напарник зачитает вам описание одного человека, а вы скажете, походит ли он на господина Гаспара.

Пастухи согласно закивали, предвкушая интересное развлечение, а молодой стражник несколько раз перебрал бумаги и вопросительно уставился на когда-то рыжего мужчину.

— А кого мне читать?

Дэнлир вздохнул. Питио не очень дружил с грамотой, но изучить приказ и представлять, кого они ищут, он должен был. И запомнить, что среди тех, о ком не так уж много известно, есть только один, у которого в описании значится красный кафтан.

— Стенолаз, — холодно ответил старший стражник.

Молодой человек еще раз перебрал бумаги и начал отрывочно выкрикивать приметы, перед каждой немного щурясь и беззвучно шевеля губами. Деревенские отвечали нестройным хором, кивая или качая головами.

— Возрасту молодого. Годов от пятнадцати до двадцати пяти.

— Да, господин Гаспар был молод.

— Росту среднего.

— Да, господин Гаспар был и не низок, и не шибко высок.

— Внешних уродств или примет особых не имеет. Ладен, крепок.

— Господин Гаспар, с лошади упал когда, лицо разбил. Под глазом синяк у него был, и щека вздулась.

— Но второй половиной лица был не дурен.

— Волосы темные, неряшливые, на лицо спадают.

— Господин Гаспар ухожен был, дорогой пешей только измучен. Назад волосы носил в ленту, как господам положено.

— Одет обыкновенно в кафтан красный. Стенолазом себя кличет. Ярко-выраженный южный говор.

— Не-а. Нормально господин говорил.

— Но невнятно немного.

— Он ладонью рот и щеку закрывал, так как болела та.

— Не так много говорил, на самом деле.

— Но южного говора не было. Этих вообще не поймешь, а с ним понятно все было.

— Эм, тут дальше про Дрозда, — негромко обратился Питио к Дэнлиру.

— Ну что ж, ясно. — Старший стражник кивнул. — Спасибо, любезные. Вы нам очень помогли. А теперь, с вашего позволения, я бы хотел отойти ко сну.

6

Стражники покинули стоянку пастухов с первыми лучами солнца. Отдохнувшие за ночь лошади охотно шли быстрой рысью, хотя Бойкая то и дело норовила вырваться в галоп. Благо пока дорога была достаточно широкой, чтобы они могли ехать бок о бок и не мешать друг другу. Питио, судя по запавшим глазам, спал мало, видимо опасаясь нападения стаи волков. Он с трудом справлялся со своей лошадью и угрожал в любой момент выпасть из седла. Подстегивающий Пыльную Дэнлир постоянно ловил на себе вопросительный взгляд, но не собирался объясняться перед не самым смышленым напарником. В конце концов молодой стражник не выдержал:

— Не ты ли мне повторял про корни и переломанные ноги? И что мы успеем аккурат вовремя, и что спешка, между прочим, ни к чему хорошему не приводит?

— Я бы хотел догнать этого загадочного господина в красном. А когда начнутся охотничьи тропы, наши шансы на встречу уменьшатся, — объяснил старший стражник.

Змеиная постепенно сужалась, обрастая ямами, колдобинами и часто упоминаемыми корнями. Дэнлир осадил лошадь, переходя на медленную рысь. Уменьшение темпа езды разочаровало Бойкую, и она попыталась игнорировать поводья всадника. Питио пришлось с ней повозиться.

— Слушай, — сказал он, все-таки управившись с кобылой, — а вот догоним мы энтого Стенолаза, как его повезем? И наградят ли нас за это?

«Стенолаза? Питио, ты чем пастухов слушал?» — мысленно обратился Дэнлир к спутнику, одаривая его печальным взглядом.

— Пешком пойдет, разумеется. В цепях, — ответил седеющий мужчина шутки ради.

— Но мы тогда точно не успеем ко Дню Лета! — воскликнул молодой человек голосом полным отчаяния. — А он, между прочим, уже послезавтра! Я считал!

— Ну, значит, не повезем. — Старший стражник подмигнул, надеясь, что молодой человек хоть что-то заподозрит.

— Эм, убьем его? — аккуратно спросил Питио после непродолжительного молчания.

— Боги с тобой, щенок! — не выдержал Дэнлир. — Ну подумай сам! Сколько на свете людей в красных кафтанах! Мы же не можем арестовать человека за то, что он примерно того же возраста и сложения. Господские манеры и особенно отсутствие южного говора, указывают на то, что он не наша цель. Не говоря уже о том, что Стенолаз и Дрозд всегда были вместе. Ты думаешь, в случае опасности закадычные друзья просто разойдутся в разные стороны?

— Я, между прочим, на следователя не учился, — огрызнулся молодой стражник.

— А я, можно подумать…

Повисла несколько напряженная тишина.

— Но зачем ты тогда хочешь его догнать? — Лопоухий юноша, похоже, не собирался работать головой.

Дэнлир шумно вздохнул и принялся объяснять:

— Скорее всего, он действительно какой-то безумно влюбленный паренек с глупыми романтическими идеями. Но зачем столько таинства, да еще и отказ от сопровождения? Пастухи бы обрыдались от умиления при виде молодых, столько всего преодолевших ради любви, да еще и вопреки социальным различиям. — Старший стражник остановился, поняв, что его немного занесло. — Понимаешь, к чему я веду?

Питио молчал.

— Ну подумай сам уже! Не первый день работаешь! Смотри. У тебя молодая дочь. Допустим. Пустишь ли ты ее куда-нибудь через лес? Пусть и с прислугой.

— Да ни в жизнь!

— А бабу свою? Уже далеко не молодую и никогда особо не любимую. Например, в тот же Хуадад-Сьюрэс на Праздник Времени Года. На пару дней раньше срока, что б она могла нагуляться по всем этим прилавкам, да и ты бы отдохнул немного.

Питио мерзко улыбнулся:

— Хех. А ты не прост, старый хрыч, баб отправлять да отдыхать потом.

Вдруг его лицо озарилось мыслью, одновременно с падением на него пробившего листву луча солнца. Дэнлир едва удержался, чтобы не заржать.

— Постой-ка! Этот хрен встречается с замужней дамой! — выкрикнул лопоухий стражник.

— Ну, слава Богам!

— Вот о таком деревенские мужики точно бы молчать не смогли. Даже если б та была одета как женщина свободная, то о разнице в возрасте они бы трепались. Или, — молодой человек уставился на Дэнлира, выпучив глаза, — она весьма примечательная и известная госпожа! И если мы их застанем, то что-то выручим за молчание наверняка!

— Поездка не пройдет зря, да? — усмехнулся старший стражник, глядя, как юноша чуть ли не подпрыгивает в седле от возбужденного предвкушения.

Они продолжили свой путь, и Дэнлир очень скоро начал жалеть о том, что поделился мыслями с напарником. Питио не затыкался ни на секунду, то вспоминая симпатичных замужних миний — его осведомленность в этом вопросе несколько озадачила старшего стражника, — то перечисляя, на что он может потратить вырученные шантажом деньги. Он ударялся в мечтания о каких-то баснословных суммах, потом перескакивал на то, что они поступают неблагородно, но затем на словах уже покорял минью своим обаянием, заставляя молодого человека в красном отойти на второй план. А через секунду — убегал от наемников, которым было приказано убрать свидетелей незаконной встречи.

Он так увлекся своими фантазиями, что не заметил два символа, вырезанных внутри сердечка, на стволе одного из наступающих на тропу деревьев. На вид надпись была свежей. «Влюбленные, особенно юные, бывают крайне глупы. Этот Гаспар не захотел что-либо говорить пастухам, боясь опорочить замужнюю даму, но не удержался от романтического порыва», — подумал Дэнлир, приглядываясь к интересной находке. Стражник не знал полнописи, но в первом знаке, несмотря на закругления и, возможно, декоративные завитушки, распознал «ма». Вторым символом мог быть как «гас», олицетворяющий второго влюбленного, так и любой другой, с которого бы начиналась следующая часть имени неверной женщины.

Седеющий мужчина ничего не сказал своему напарнику: ход мыслей Питио и так был сродни петляющей дороге, по которой быстрым шагом семенили их кобылы. После полудня от тропы стали отходить тропинки поменьше, и к начавшим уже повторяться размышлениям молодого стражника добавилась тема, что они уже никого не встретят, и нападки на старшего спутника за медленную езду.

Давно приструнивший бы сопляка, если бы продолжал его слушать, Дэнлир после очередного крутого поворота увидел человеческую фигуру, шмыгнувшую в заросли. Ему пришлось цыкнуть на размечтавшегося Питио, который, разумеется, вновь ничего не заметил, витая в облаках.

Остановив лошадь примерно там, где исчез человек, стражник потребовал именем землеправителя, чтобы тот показался и назвал себя. Через некоторое время кусты зашевелились, и из них на четвереньках выполз человек. Неуверенно встал, поглядев вначале прямо на Дэнлира, а потом на Питио, после чего, к облегчению обоих, опустил голову.

— Ж-ж-жуфро я. Я к-к-коз п-п-потерял, — произнес он.

Стражники переглянулись. Это был юноша, сутулый и кособокий. Шапка, свисающая колпаком, и потрепанный кожух без рукавов явно указывали, что он далек от понятия «благородный господин». Жуфро держал в руках несколько веточек и нервно их перекручивал. Его глаза сильно косили на переносицу, а выражение лица было настолько неприятно тупым, что в его хвори не оставалось сомнений.

— Чего? — опешил Питио.

— Д-д-д-двух. М-м-м-мне с-с-с-с-сказали с-с-с-с-следить.

— Ты нас что, боишься? — спросил Питио. Дэнлир почувствовал сильное желание отвесить тому затрещину.

— Не-е-е-е-ет. — Молодой человек поднял голову и улыбнулся стражнику. Тот тут же отвел взгляд. — М-м-м-мама г-г-г-говорит, с-с-с-ст-ст-стража п-помогает. Вы м-м-мне п-поможете?

— Ты из тех пастухов, что сейчас в Стреле? — спросил Дэнлир.

— Ага. — Юноша обратился к старшему стражнику, и настала очередь того неловко разглядывать деревья над серой шапкой-колпаком. — М-м-меня в-в-в-вз-вз-з-з-взяли п-помогать. К-коз д-д-д-дали. Д-д-двух. А я п-п-п-потерял. — Юноша неожиданно всхлипнул и закрыл лицо пучком прутьев. — Я д-д-д-должен н-н-н-найти. Или они м-м-меня б-б-больше н-н-не в-в-в-возьмут.

Дэнлир ловил на себе красноречиво скривленное лицо Питио, полное смеси омерзения и нетерпения. Его явно раздражало заикание и так не самой содержательной речи. А Жуфро тем временем добавил к ней еще и завывания.

— Мам-ма-а-а-а-а б-б-бу-у-у-удет п-п-пла-а-а-а-акать. Не х-х-хочу-у-у-у-у, чтобы мама п-п-пл-плакала-а-а-а-а.

«Какого Акхара они такого одного в лес отпустили?»

— Тебе надо вернуться к остальным, — сказал старший стражник, пытаясь звучать убедительно, но ласково.

— Не-е-е-ет! Йа-йа-йа н-н-найду! Йа-йа-йа уж-же н-н-не в-в-в-вернулся к н-н-н-н-ночи. Н-н-н-н-не в-в-в-в-выполнил об-об-об-обещание. Р-р-р-ругать б-б-б-будут. А йе-йе-если н-н-н-найду, н-н-не б-б-б-б-будут.

Теперь Дэнлир понял, почему пастухи выглядели взволнованными, когда солнце село. Но почему не упомянули о божевольном вовсе, хотя языками чесать были горазды?

— Спорим, его нарочно отправили в лес в надежде, что его волки сожрут? — негромко спросил Питио, пока заикающийся продолжал причитать.

— …У р-р-рыжей г-г-гнойник н-н-на ухе. А у ч-ч-ч-черной б-б-б-б-бубенчик. Б-б-б-был с-с-с-след…

Старший стражник поджал губы. «Вот почему пастухи не особо напрашивались провожать этого Гаспара. Боялись повстречать того, кто должен был потеряться в лесу. Наверное, верили, что так будет лучше. Несчастной матери этого выродка так точно». Дэнлир не считал себя злым человеком. Но сказать, что однозначно осуждал поступок деревенских, тоже не мог. И сопровождать юродивого, перечеркивая возможность вернуться ко Дню Лета домой, не собирался.

— Мы там проезжали сегодня, — сказал Дэнлир, кое-что придумав. — И видели таких коз в стаде. Правда, Питио?

— Да, да, наверно, — отмахнулся второй стражник. — Может, мы поедем? Пока он опять не начал свою бесконечную…

— П-п-п-правда? В-в-в-в-видели? Ч-ч-ч-черную с б-б-б-б-бубенчиком? И Р-р-р…

— Ну, понеслась. — Молодой стражник закатил глаза.

— …Р-р-ры-ры-рыжую с г-г-г-гнойник-к-ком?

— Да. — Дэнлир кивнул с улыбкой безграничного счастья на лице. Божевольный, до этого попеременно поворачивавший голову то к одному, то к другому всаднику, вдруг застыл, уставившись на свои стоптанные башмаки. Через несколько секунд ступора он запрыгал, хлопая в ладоши и смеясь. И каждая из составляющих этого действа была неправильной и отталкивающей: Жуфро не прыгал, а лишь пружинил на соединенных вместе ногах, сгибая их в коленях, но не отрывая от земли; хлопая, он продолжал держать ветки, то есть просто бил по ним ладонью, осыпая себя и дорогу трухой; а его смех в принципе был больше похож на крик осла, испугавший лошадей.

— Прекрати это! — заорал Питио, выхватывая дубинку, за которую тут же схватился Дэнлир.

— Оставь, — холодно приказал возрастной стражник молодому.

Проиграв непродолжительную битву взглядов, молодой человек вновь пристегнул дубинку к поясу и, фыркнув, плюнул под ноги неудачливому пастуху. Юродивый этого не заметил: он уже перестал хохотать, отвлекшись на растрепавшиеся веточки. Высунув кончик языка, Жуфро внимательно их рассматривал, выбирал сломавшиеся и выкидывал.

— Почему мы еще здесь? — сдавленно спросил Питио.

Божевольный повернулся всем телом к старшему служителю закона, видимо признав в нем более дружелюбного, и доверительно прошептал, тыкая в лицо своей находкой.

— Ч-ч-ч-черненькая л-л-л-любит т-т-такие г-г-г-грызть. Д-д-д-думаете, ей п-п-п-п-понравится, г-г-господин с-с-с-служилой?

— Да, разумеется, — промямлил Дэнлир, стараясь не смотреть на косоглазое лицо.

— Й-й-й-й-йа х-х-х-хотел ее им-ими п-п-п-п-пр-пр-приманить.

«Ты что, стал еще больше заикаться?» — печально подумал седой мужчина, начиная жалеть о собственной человечности.

— Прекрасная идея, — прыснул в кулак молодой стражник. И, судя по лицу, тут же пожалел об этом, так как божевольный повернулся к нему.

— Йа-йа-йа-йа еще с-с-с-с-следы ис-ис-искал, — похвастался Жуфро.

— М-м-молодец, — передразнил молодой стражник, после чего вытащил ногу из стремени и пнул юродивого в грудь так, что тот упал. — Во имя Богов, поехали уже!

— Негоже над божевольными издеваться, — покачал головой седеющий всадник. — Вернется к тебе это. Отродья Брутана…

Но молодой служитель порядка, не дослушав предостережения, пришпорил Бойкую. Пастух довольно бодро поднялся и вновь обратился к оставшемуся патрульному:

— А в-вы т-т-т-точно их в-в-в-видели? Там м-м-м-много к-к-к-козочек.

— Ага, — вздохнул старший стражник, думая о том, что́ такого ужасного в другой жизни могла натворить мать несчастного ублюдка. — Черная с бубенцом и рыжая с гнойником на ухе. На привязи были. Видать, чтоб снова не убежали.

После окончания повторного радостного припадка Дэнлир заговорил как можно более ласково:

— Возвращайся к остальным, пока не стемнело. И так уже далеко в лес забрел.

И, не дожидаясь бесконечного заикающегося ответа, мужчина стукнул каблуками бока Пыльной. Обернувшись, он увидел постепенно уменьшающуюся кривую фигуру, то ли яростно машущую ему на прощание, то ли отгоняющую от себя невидимый рой ос.

Через несколько крутых поворотов Змеиной тропы Дэнлир нагнал ожидающего его Питио, и они продолжили свой путь до Хуадад-Сьюрэс, так и не встретив ни господина в красном кафтане, ни распутную минью и ни одного волка.

7

Божевольный Жуфро махал удаляющемуся стражнику, глядя, как уменьшающийся круп серой в яблоках лошади то пропадал, то вновь появлялся на холмистой тропе, пока не скрылся за очередным резким поворотом. Когда и стук копыт растворился в птичье-звериной трели, рука наконец опустилась. Молодой человек застыл посреди дороги, прислушиваясь со всей тщательностью, после чего выпрямился и расправил плечи, сразу сделавшись выше. Его лицо приобрело если не благородные черты, то уж точно не черты юродивого.

Глаза давно отлипли от переносицы, и если бы порядководы не кривили рожами, таращась куда угодно мимо его лица, то заметили бы, что радужки юноши стремились к носу не так уж и часто. Никто не захочет смотреть на нечто омерзительное. По крайней мере, при посторонних. Молодой человек понимал это и до того, как старшие соратники рассказали ему о человеческой псилогогии.

— И дернул вас Акхар переться через эту лушь, — негромко сказал юноша невидимому патрулю без единой запинки и, шумно выдохнув пополам с нервным смешком, вытер мокрые ладони о штаны. Сердце, так бешено прыгавшее, что его должно было быть слышно всякий раз, когда Жуфро открывал рот, начало успокаиваться. По телу же, наоборот, вдруг побежала мелкая дрожь. Он не был готов ко встрече со стражей один на один и сильно испугался.

Молодой человек делал все, чтобы избежать подобной встречи. В Карседоне — перепутье несравненно меньшем, чем Стэржем, — он сорвал с мужика дурацкую шапку-колпак, от которой теперь нещадно чесалась голова; в трактире недалеко от Идрида получил от разносчицы ленту на память, что позволило ему успешно прятать отпущенные чуть ниже плеч волосы. В Неале он «нашел» утерянную состоятельной барышней подвеску и был награжден малым серебреником, на который смог не только поесть и скоротать ночь под крышей, но и чуть позже купить у пастуха видавший виды кожух и сумку, куда смог спрятать свой приметный кафтан. О том, чтобы избавиться от него, не могло быть и речи. К тому же юноша всеми силами избегал больших дорог, на которых велик был шанс нарваться на патруль. К сожалению, по этим же крупным трактам предпочитали путешествовать богатеи, с которых молодой человек всегда мог что-нибудь поиметь. Крайне редкие удачные встречи сделали его путь трудным, но Южные провинции он пересек без проблем.

Впервые его ощутимо прижало в небольшом городке Вега, расположенном на Подлесном тракте. Местная стража начала расспрашивать о путешествии госпожу на «Ма», к эскорту которой юноше повезло примкнуть примерно за полдекады до этого. Довольно подробно порядководы выясняли, не встречались ли ей некоторые лица. Тогда-то он и услышал о южанине в красном кафтане. Наверно, обернись в тот момент один из солдат или кто из слуг глазей по сторонам, а не на людей в мундирах, беседующих с миньей, и все было бы кончено: он заметно побледнел, услышав собственное описание. Ему и в голову не могло прийти, что его будут разыскивать по особенностям речи. Еремия, которого, судя по вопросам, тоже еще не нашли, наверняка смеялся где-то далеко.

За два года в Стэржеме молодой человек так и не смог полностью избавиться от южного выговора. Да это и никогда не было по настоящему необходимым, ведь в самом большом Перепутье Берии каких только акцентов и языков не встречалось. Его рыжий друг любил повторять, что речь Джорри мешает серьезной работе, что он может говорить как пожелает, но должен уметь по-всякому, если не хочет всю жизнь забираться в чужие окна.

О, Дрозд был настоящим мастером перевоплощений, но Стенолаз учился быстро и был от природы одарен проницательностью. Он хорошо справлялся с простыми «тренировочными» заданиями, а позже и с настоящими делами, никогда не встречая проблем, связанных с местом своего рождения. Его друг и наставник лишь фыркал на чужие успехи, говоря, что все это заслуга «на редкость смазливого личика».

Иногда Джорри пытался скрывать свое произношение и подчеркивал начало сложных для него слов, но это часто звучало заиканием, да еще и невольно перекидывалось на те слова, которые он вполне четко говорил по-северному. Разумеется, дефект речи получался не таким серьезным, как у бедняги Жуфро, бывшего чистой импронизацией.

Ну, то есть когда Стенолаз снова надевал кожух, то уже знал, что его будут звать Жуфро и что он будет одним из пастухов, остановившихся сейчас в этой так называемой «Стреле». Ему, в отличие от остальных, совесть не позволила отпустить господина в красном одного, и, пусть и не сразу, жалостливый пастух отправился на его поиски. Но этот образ был не для стражников: порядководы не дали бы ему долго подбирать слова, напрягшись его задумчивости, а забудь он случайно выделить первые буквы по-северному — это стало бы началом конца. Но, слава Всесильным, план побыстрее спровадить патруль с помощью мерзкого юродивого удался.

Постепенно успокаиваясь и с чувством растирая костяшками правый глаз, Стенолаз вернулся в заросли, откуда его вызвали стражи порядка и где его ждала брошенная сумка. Совершенно не удивился, обнаружив на своей поклаже дикую весту. Юноша предполагал, что грязно-серый материал принимается ящерицами за поверхность уютного камня, на котором можно погреться со всеми удобствами, и поначалу на привалах был не против такой любопытной компании. Пока однажды не провел целую вечность, стирая с холщовой ткани помет.

Джорри спихнул недовольно застрекотавшее животное с сумки — веста тут же расправила крылья и исчезла где-то в листве над головой, — перекинул лямку через плечо и, выйдя на дорогу, неспешно побрел на ватных ногах в сторону исчезнувших стражников. В сторону Хуадад-Сьюрэс.

Спустя несколько часов Стенолаз уже был абсолютно спокоен. В его расслабленной из-за безлюдья башке мысли носились бойко и бессвязно, то взмывая к воображанию дворцов Богов, то камнем падая к пустым низменным рассуждениям. Например, о том, есть ли у птиц предпочтения в разрубленных червях и будут ли они всегда брать первой ту половину, где голова, или ту, где хвост. Когда наполненный животными звуками зеленый коридор в очередной раз раздвоился, вынудив молодого человека тереть глаза, он клятвенно пообещал себе никогда в жизни их больше не скашивать. Хотя без этого образ юродивого был бы не полным. За вспыхнувшем воспоминанием о недавно появившемся на свет Жуфро вереницей потянулись размышления о его других недавних масках, словно те были живыми людьми.

Заик, на самом деле, мало кто воспринимает серьезно. Особенно если те не увешаны дорогими побрякушками или устрашающим оружием. Поэтому молодой сын кэнга, пытающийся преодолеть все препятствия на пути к возлюбленной и выглядящий все-таки на порядок хуже, чем если бы просто сверзился с лошади, заикаться уж точно не мог. Это бы разрушило последний налет благородства. Гаспар говорил мало, ссылаясь на боль в опухшей щеке. Несчастный же взгляд, которым он обводил окружение во время частых тяжких вздохов, лишь уверил простоватых пастухов, что юноша глубоко страдает от разлуки со своей любимой. А уж точно не судорожно пытается подобрать слово, не начинающееся с сочетания согласных звуков.

Его приняли тепло и с забавным почетом, дав хорошо отдохнуть, накормили обедом и ужином, а на следующий день — двумя завтраками и вновь обедом. И пусть почти вся еда имела привкус травы, затолканной за «опухшую» щеку, жизнь все равно заиграла новыми красками. Еще ему любезно организовали повязку на подбитый глаз, которая не просто отменно скрыла стирающийся фингал, но и позже послужила креплением для отваливающейся подошвы. Гаспар выслушал много веселых баек и — главное — узнал, как можно здорово срезать по тропам путь до города, если повернуть вскоре после указателя «60 верст», достигнув цели на день быстрее. А на прощанье один из сердобольных чуть ли не силой впихнул ему в руки пару сухарей, которым суждено было на долгий срок стать компанией ломтю сыра со следами зубов.

Джорри затряс головой, пытаясь увести мысли прочь от еды: скромные припасы надо было экономить. А то, что он в обществе коз съел больше, чем, наверно, за всю предшествующую декаду, лишь превратило чувство голода из привычного в невыносимое. Сейчас юноша сильно жалел, что отказался от предложенного в дорогу провианта, «уговорившись» лишь на несколько кусков отличного вяленого мяса, хотя это и было единственно правильным решением. Если бы пастухи во время его сборов вдруг заметили, что весь скарб, придающий наполненность сумке молодого господина, — это старый кожух, то не смогли бы не смутиться от подобной детали и вся игра стала бы под угрозу. Еремия много раз повторял Стенолазу о важности деталей.

Возможно, ради них, а возможно, потому что быстро заскучал, юноша резьбой на стволе попытался повторить символы, написанные на кружевном платочке, что ему подарила госпожа с именем на «Ма». «Маргоя?» Он не верил, что пастухи станут его преследовать, но знал, что история о неудачливом влюбленном господине будет рассказана каждому, кто пересечет Стрелу. Да и сама идея о том, что до ушек миньи — «Марии?» — может дойди слух о тайном обожателе, ее собственных секретных лесных встречах или Боги знают о чем еще, порожденном сплетнями, показалась ему весьма забавной. Разумеется, Джорри не был проходимцем и никогда не позволил бы себе подобной вольности в сторону замужней дамы, что могло не только испортить ее репутацию, но и действительно сломать жизнь, если супруг оказался бы ревнивым.

К счастью, дама с именем на «Ма» — женщина средних лет, благородных кровей, не очень красивого лица, но выдающегося достатка, — была вдовой и, без сомнения, кокетничала с ним. Вернее, с изнывающим от неразделенной любви Гаспаром — совсем не тем Гаспаром, что позже повстречается пастухам.

Столкновение с ее эскортом пришлась Джорри как нельзя кстати: вдовы, старые девы и просто неверные потасканные бабы были его хлебом. Нужно лишь подбирать правильную дозировку стеснения и вожделения, а также сразу давать понять, что он не претендует на узаконивание отношений по тем или иным причинам. Да и жертва обманутой любви была его любимым образом и одним из самых действенных. Благородство происхождения отвергнутого юноши зависело от простодушия и статуса объекта лжи. Несколько раз он даже побывал мином, в чем ему, без сомнения, помогло знание примерно десятка сложных слов. Еще около тридцати он знал не точно, но отсутствие запинки, грамотное встраивание в речь и понимание их значения производили сильное впечатление на служанок, торговок, трактирщиц и молодых дочерей всех вышеперечисленных.

Не осталась равнодушной к глупому влюбленному и госпожа на «Ма». «Марилла?» Тронутая его историей, она надавала уйму наставлений о делах любовных и, несмотря на поступируемую убежденность, что юноша должен «воротиться домой» и «не творить глупостей», позволила «упрямому мальчишке» присоединиться к ее конвою.

Это стало самой большой удачей за все его путешествие! Дама с именем на «Ма» — «Марчилла?» — не просто направлялась на бал в особняк дэмина, находящийся недалеко от Хуадад-Сьюрэс, но и из-за спешки велела ехать Широкой дорогой — наезженной, но пустынной — через лес, не выезжая на основные тракты. Не говоря уже о том, что с каждым днем он становился все приближеннее и приближеннее к знатной даме. Хоть она и годилась ему в матери, а то и в бабки.

А потом случились порядководы в Веге. Несмотря на то что ответы миньи на вопросы патруля были милы и лаконичны, весь следующий день Джорри ловил на себе взгляды некоторых охранников и кое-кого из прислуги. Возможно, они задумались о его произношении куда больше своей госпожи, а возможно, ему просто показалось. Стенолаз начал бояться, что кто-то может залезть к нему в сумку и обнаружить красный кафтан. А в лесу раскидать вещи могли даже звери, в чем он позже убеждался и не раз. Да и мысль о том, что в эскорте госпожи Марчии — «Да! Марчии!» — было достаточно людей, чтобы в случае чего скрутить его и передать законникам, не давала юноше покоя. В конце концов он повернул назад и вскоре сошел на Змеиную тропу. Разумеется, обыграв свой уход должным образом.

Джорри миновал знак «Хуадад-Сьюрэс 60 верст» с самодовольной ухмылкой, вспоминая, как подкормил на прощанье гордыню немолодой женщины. За это ему достался ненужный платок и весьма ценные монеты. Ориентируясь на наставления пастухов, прошел еще примерно полверсты и сошел на тропинку, которой ему следовало держаться. Как дурак, улыбаясь наступающим с боков деревьям, он бойко шагал вперед, зная, что уже завтра к обеду все его приключения не будут иметь никакого значения, ведь он сможет наконец-то нормально поесть в трактире.

8

Дэмин Ганжо Юрбен си Лафаэджо обычно давал по два бала за декаду. Еще в декаду он в среднем вмещал от одного до трех званых вечеров. Среди господ, знакомых с Ганжо, ходила шутка, что на территории его усадьбы построены отдельные особняки для лучших церемониймейстеров. Многочисленные друзья и бессчетные приятели дэмина, пользуясь чужим гостеприимством и щедростью, часто устраивали в его имении личные торжества, которые тот с удовольствием организовывал.

Но ни к одному из мероприятий Ганжо не относился так трепетно, как к Празднику Времени Года. И каждый раз землевладелец словно стремился превзойти самого себя.

На последний День Зимы на каждом балконе пятиэтажного особняка красовались искусные статуи изо льда, изображающие моменты из жизни Великих, а также устраивались гонки на санях — но только для прекрасных дам, — и победительница получила ожерелье, словно из снежинок сплетенное их трех сотен бриллиантов.

На День Весны родовая усадьба дэмина встретила гостей цветниками, в которых поражающие красотой бутоны не просто раскрылись в неподходящее для них время года, но и сложились в знаменитые полотна. А в танцевальном зале оркестром дирижировал столь талантливый эл-литянский композитор, что все приглашенные, даже самые равнодушные к музыке, получили немыслимое удовольствие. Также устраивался аукцион за последний танец с теми барышнями, у которых это был первый выход в свет. Хозяину не удалось забрать себе все три танца, но ставки он всегда поднимал очень захватывающе, включая в торг свои минэрии. Никто не мог и подумать, что девицы принесут своим семьям настоящие земельные наделы, что, без сомнения, подняло их шансы на более выгодное замужество.

День Лета проходил, что ожидаемо, весьма роскошно. Все столики из гостевых залов были перенесены в сад, ставший еще прекраснее со Дня Весны. Многие дамы с их украшенными цветами шляпками и барышни с вплетенными в волосы соцветиями с сожалением отмечали, что заказанные из дальних мест для украшения редкие бутоны спокойно росли во владениях дэмина. К их счастью, праздник располагал к прогулкам — было много извитых дорожек, ведущих к самым разным сюрпризам: беседкам с музыкантами, искусным трюкачам-заклинателям, фонтанам-шутихам, а порой и к столикам с чудными заостровными яствами. Это позволяло гостьям избегать гармонирующих с ними клумб.

В начале торжества, в связи с переносом на улицу привычных частым гостям мест отдыха, ощущалась определенная неловкость. На балы Ганжо всегда приглашались не только землевладельцы, но и неблагородные люди, занимающие высокие должности в дэминиях самого Ганжо и Евсо Второго, — и все гости прекрасно знали, в какой части какого из залов должны находиться. Ведь негоже супруге кэнга веселиться рядом с дэминьей. За исключением бала-маскарада, разумеется. Но со временем отличная солнечная погода, дорогие вина и удивительно приготовленные канапе с печенью морского змея — крайне удачный рецепт, благодаря которому горькое жесткое мясо не только стало мягким и терпким, но также сохранило приятную горчинку и свойство приводить к легкой одурманенности, — сделали свое дело. Гости прониклись новым форматом праздника и расслабились, кивая или кланяясь встреченным на прогулках парам и группкам и перекидываясь с ними репликами, невзирая на звания и ранги, а разговоры начали медленно опускаться к грани приличного.

Так, среди мужчин, поначалу вскользь жалующихся друг другу на то, как какая-то облава на юге досадно помешала тем или иным деловым планам, стали проскальзывать суждения, кому стоит называться самой красивой женщиной на балу — Эмилии Ганжоле-дэо или Шанталь Жаннатле-мио. Хотя некоторые из гостей, сосредоточенные на делах куда больше, чем на чужих женах, начали откровенно гоняться за судьей Сишелем или комендантом Норри, требуя сгладить пропускной режим, обыски и «вообще перестать валять дурака с этими южанами».

Гостьи же, в свою очередь, поменяли тему с заказов дорогих шелков и модных в следующем сезоне кружев на пересказ друг другу наиболее чувственных романов и намеков на то, что природная красота не должна быть оправданием сомнительному поведению. В разговорах незамужних барышень и легковерных дам прочное место заняли обсуждения Летана Авория си Персевэйла-акве — стия воды, жившего в Хуадад-Сьюрэс, но уже более двух месяцев находящегося в отъезде, и герцога Оргафа Альдэйвэйера-гридо — стия земли и почетного вавстравийского гостя на этом Дне Лета.

И, разумеется, среди представителей обоих полов если и заходила речь о маланийцах Правителя, никак не обходилось без упоминания Евсо Третьего-мио и его мерзких выходок.

Когда кавалер, мин Пруссо Назэр си Обен, подвел под локоть подарившую ему танец даму, минью Марчию Раинэрли си Хамелет, к месту, с которого взял ее, благородные женщины тут же прервали свое щебетание. Пока мужчина усаживал свою госпожу в искусно плетенное кресло с высокой спинкой, интересовался, может ли он быть ей чем-то полезен, и, получив свободу, касался губами элегантной белой перчатки на прощанье, за ним пристально наблюдали. Ни от одной из аристократок не утаилось его тяжелое сбивчивое дыхание, взмокший лоб и красное лицо.

— Никогда бы не подумала, что господин Пруссо-мио с его комплекцией сможет отплясать столь лихо и умело, — задумчиво отметила минья Марчия, когда ее кавалер исчез внутри особняка.

Кто-то из молоденьких девушек хихикнул, а обмахивающаяся веером минья Абелия Чарлотла си Юдэс едва заметно поджала губы: ей не понравилась брошенная знакомой фраза, бывшая на грани приличия. С другой стороны, ни для кого не было секретом, что отношения Пруссо и Марчии уже давно перешли за эту грань.

«Вот уж парочка. Вдовушка и вдовец. Стоят друг друга. Что одна — поехала к умирающему дядюшке, надеясь урвать кусок побольше за деланую заботу, что другой — просто плюет в лицо всем заповедям цивилизованного общества и идеям гуманности, активно наживаясь на недолюдях. Постыдились бы, оба!»

— А ведь господин Пруссо-мио еще и наверняка развлекал вас беседой, — мягко улыбнулась Абелия, словно эти мысли принадлежали не ей.

— Вы совершенно правы, дорогая! Видят Боги, ни с более молодыми, ни с менее… хм… упитанными господами мне давно не было так весело танцевать.

— Вы соизволили подарить Пруссо-мио последние три танца? — подала писклявый голос минья Банжамин Валентин си Юдэс, племянница Абелии, и с плохо скрываемой завистью добавила: — Вы даже не раскраснелись.

Это был всего лишь третий выход бедняжки в свет, и она никак не могла освоить с танцмейстером быстрые танцы, путаясь в простейших па при ускорении ритма. То, что ей пришлось отказывать кавалерам ввиду собственного неумения, сильно расстроило девушку. Возможно, если бы ее не приглашали вовсе, юная Банжамин опечалилась бы не так сильно. Но какими бы понятными и вызывающими сочувствие ни были страдания малышки, это не оправдывало того, что она, говоря о мине Пруссо, забыла упомянуть, что тот является господином. Такое допускалось лишь близким людям, говорящем об общем друге. Абелия Чарлотла уже хотела сделать племяннице тихое замечание, но вместо этого лишь поджала губы, вдруг сделав еще один вывод из слов Банжамин. «Три танца! Бесстыжая! Она плясала с Пруссо три танца подряд. Можно подумать, они помолвлены».

— О! Вы с мином Пруссо планируете узаконить отношения? — обратилась к Марчии минья Валери, в чьей голове слова Банжамин вызвали схожий ход мыслей, но то ли природная несообразительность, то ли неизбежно связанная с беременностью рассеянность не позволили ей промолчать.

— Валери Еугенла-мио, — покачала головой Абелия, — что за вольности вы себе позволяете?

— Все в порядке, госпожа Абелия-мио. Не нужно меня защищать, — произнесла Марчия с холодной улыбкой и обратилась к минье Валери: — Ох, честно говоря, дорогая, я вполне довольна своим статусом «-ли». Никто, знаете ли, над душой не стоит, да и переживать не за что.

Банжамин поспешно закрылась веером, чтобы скрыть вытянувшееся лицо. Абелия сохранила на своем беспристрастное выражение, но в мыслях похлопала Марчии. Как тонко она напомнила о том инциденте с изменой! Да еще этим милым дружелюбным тоном.

— А как прошла ваша поездка? Как здоровье дядюшки? — постаралась не остаться в долгу минья Валери Еугенла. Но и так не покидающий лицо из-за жары румянец стал отчетливее.

— О, к счастью, Боги были милостивы и болезнь отступила, — ответила минья с невероятным облегчением в голосе, будто бы и вовсе не рассчитывала, что старик отдаст душу Майру, а жизнь Смерти. — А само путешествие было весьма примечательным. Я встретила преинтереснейшего юношу. Столь безумно влюбленного, сколь и в любви неискушенного. Воистину, такие истории только в полуписных романах и читать!

Абелия питала слабость к любовным романам и была в корне не согласна с Марчией: ведь многие вполне достойные произведения специально перепечатывались вместо ручной переписи для более широкого распространения и хоть какого-то приобщения низших сословий к культуре. И то, что эти книги теперь были напечатаны полуписью, а не написаны полнописью, ни в коем разе не уменьшало достоинства их содержания! Несмотря на всколыхнувший ее жар, Абелия лишь издала тихий смешок, прикрыв ротик веером, как и другие дамы. На балу не место склокам, а вот интересным романтическим рассказам — вполне.

Минья Марчия охотно поделилась с присутствующими дамами историей молодого человека по имени Гаспар, которого она встретила на пустынной дороге. Как звали отца юноши, женщина не запомнила, но знала, что тот был членом младшей торговой гильдии. Молодой человек сбежал из дома вслед за своей возлюбленной, которую родители увезли в другой город. Однако, добравшись туда дорогой полной злоключений, он обнаружил, что клявшаяся в вечной любви и обещавшая его ждать девушка не сдержала своих слов, тут же завладев вниманием не одного, а сразу нескольких кавалеров, коим она совершенно не отказывала в ухаживаниях. С тяжелым сердцем Гаспар не рискнул возвращаться домой, боясь показаться родителям: он пошел записываться в гарнизон Хуадад-Сьюрэс, так как там точно нашлось бы место для добровольца, а город находился достаточно далеко и от родных, и от предательницы. Он был так пылок и упрям, что женщине ничего не оставалось, как разрешить юноше присоединиться к ее эскорту. Она понадеялась в пути убедить его, что лучшим вариантом будет кинуться в ноги матери и отцу, которые наверняка места себе не находили после исчезновения единственного сына.

— Он был очень мил и смышлен. Оказался удивительно приятным собеседником, хотя не особо образованным. В нем присутствовало то природное благородство, которое так редко можно найти у уроженцев юга! К примеру, мальчик очень неплохо говорил. Из уст моего дорогого дядюшки, человека с впечатляющей родословной, этот омерзительный южный акцент резал слух намного сильнее. Компания этого юноши действительно принесла мне много удовольствия. Но, к сожалению, — Марчия вздохнула, — единым наш путь не продержался и декады: юный Гаспар все же решил воротиться домой. Видимо, я оказалась излишне… убедительна.

И хотя минья ни голосом, ни лицом не выдала своего самодовольства, она смогла передать его тем непостижимым мастерством, которое благородные женщины оттачивают годами. Слушательницы стали переглядываться, а потом кое-кто смущенно захихикал. Через несколько секунд рассмеялся весь их уютный кружок.

«Старая прохвостка! — покачала головой Абелия в такт пока еще беззлобным мыслям. — Тебе, без сомнения, удалось поселить смущающие душу чувства в и без того истерзанном сердце мальчика. Вот он и поспешил сбежать, лукавя самому себе, что все его помыслы по-прежнему заняты лишь его возлюбленной. Ты талантливая обольстительница, Марчия, и сама это знаешь. Твой покойный супруг, да подарят Боги Раинэру мало лет в Реке Раскаяния, так и не смог уличить тебя в прелюбодеянии и в конце концов ревность свела его в могилу. Почему же ты теперь играешь с Пруссо, когда можешь заполучить любой более ценный приз?»

— Очень симпатичный мальчик этот Гаспар, — подвела итог рассказчица, когда смех утих. — Надеюсь, с ним все будет хорошо.

9

Поправляя свой новенький камзол, разумеется зеленый — под цвет этого прекрасного перстня с изумрудом, с которым он теперь не расставался ни на мгновение, — Тьер прошел через ворота одного из богатых домов в Центральном квадрате Хуадад-Сьюрэс. Глаза молодого человека тут же забегали по мрамору, розам, фонтану, колоннам и прочим предметам роскоши, которые закрывались забором и живой изгородью от любопытных взоров с улицы. Тьеру не приходилось видеть загородных резиденций знати и уж тем более чьих-то родовых усадеб или замков, поэтому сын писчего и кухарки даже не мог вообразить, насколько городские дома аристократов скромны.

Справившись с первым потрясением и практически физическим спазмом зависти и закрыв рот, молодой человек с деланой уверенностью направился к главному входу. Конечно, имеющаяся у него информация могла дождаться встречи в привычном месте, но нос, теперь имеющий внушительную горбинку, бесящий изгиб влево и донимающий своего хозяина заложенностью и болью, как бы намекал, что проявить излишнюю ответственность после полученного в купальне наказания будет неплохо.

Молодой человек засомневался в своей идее, когда, обойдя фонтан, увидел двух слуг, держащих черного жеребца. Может, Тьер и не отличал желтоглазых, но это животное по кличке то ли Ром, то ли Кхром или Рорм принадлежало маланийцу, с которым Паук часто вел дела. То, что идея была однозначно плохой, сын писчего понял, когда вошел в кабинет и увидел скривившееся при его появлении лицо главаря.

На столе перед Пауком красовалась какая-то старая вытянутая безвкусная ваза, не очень аккуратно сделанная, покрытая окисью и странными письменами. Вокруг нее было рассыпано много крупных золотых монет, вновь вызвавших внутренний спазм у вошедшего. Рядом с мином, опираясь спиной о стену, стоял маланиец, кинувший на молодого человека равнодушный взгляд. А в одном из нескольких кресел сидел Кэол. Тьер вдруг поймал себя на мысли, что никогда не видел Оторву полностью одетым, так как они пересекались только в купальне. Черный с золотом камзол, светло-персиковая рубашка с аккуратными и удивительно чистыми кружевами на манжетах, брошь с крупным обсидианом, поддерживающая платок. Свой новый наряд, да весь облик в целом, — а он принаряжался перед походом в Центральный квадрат — вдруг показался Тьеру крайне нелепым и дешевым.

С удивлением, которому суждено было продержаться не дольше пары секунд, вошедший заметил, как кудрявый красавчик вжался в кресло. А затем слуга захлопнул тяжелые створки двойных дверей снаружи.

— Вы совсем ума лишились?! — заорал Паук. — Это вам что — проходной двор?! У нас есть место. Есть весты, посыльные, беспризорники на худой конец. Какого хрена вы припираетесь ко мне домой?! Это что, сука, такое неотложное дело?! Если бы я хотел, чтобы всякий сброд перся ко мне в дом, я бы строил Акхарову купальню? Ты, вообще, знаешь, кто живет рядом? И что они будут говорить потом?

— Ну, мы не выглядим как сброд, — пискнул было Тьер, но мин ударил кулаком по столу. Звякнули монеты.

— Если свинью нарядить в платье, она останется свиньей, — холодно сказал он почти шепотом.

— Акхар. — Молодой мужчина в зеленом камзоле вдавился спиной в закрытую дверь, будто надеясь провалиться сквозь нее. — Паук, я…

— Не смей обращаться ко мне так в этом доме, — еще тише сказал мужчина, прозванный Пауком.

— Ты велел сразу тебе сообщить, как только я узнаю что-нибудь дельное у чернильников! — голосом полным отчаяния завопил Тьер.

Воцарилась звенящая тишина.

— Сядь. — Паук кивнул на кресло и начал пересчитывать монеты, чем, видимо, занимался, пока его не прервал нежданный и неугодный гость. Не поднимая головы, обратился уже к Кэолу: — Продолжай.

— Я уже все сказал. Это третья девочка со Дня Лета. Так не годится. Если ты не хочешь, чтобы мы ему отказывали, сделай что-нибудь.

— Да. Вопрос щекотливый, — заметил хозяин дома совсем не тем голосом, которым только что орал на вошедшего. — А что я могу? Мелкий Евсо, конечно, тот еще кусок говна… Но ссориться с настолько важным хреном из-за пары избитых шлюх?

К ужасу Тьера, чье сердце все еще галопировало, отзываясь стуком в ушах, Оторва вскочил:

— Значит, ты поссоришься с Матушкой Дайон. Наши девочки не отказывают твоим людям и не обчищают их, да и платим мы исправно, как раз для таких вот ситуаций. Мы понимаем, что не можем просто захлопнуть дверь перед любимым внуком дэмина, но либо ты дашь добро и пара ребят научат его вежливости, либо просто, мать его, поговори с ним. Уладь, как вы, титулованные, это умеете.

Нервно теребя декоративную пуговицу на камзоле, Тьер подумал, что никогда не смог бы так холодно выступать перед с самим Пауком.

— Мне нравится, как ты говоришь, Кэол. — Мин поднял глаза на Оторву. Его голос звучал страшно. — Я прямо слышу угрозу. Что ты едва сдерживаешься, чтобы не сказать «иначе мы». Вот только угрожать вам мне нечем.

Представитель хозяйки борделя молча сел в кресло, уставившись на свои колени, обтянутые персиковыми кюлотами. Вновь повисла тишина, прерываемая только позвякиванием перекладываемых монет. Отсчитав нужное количество, Паук начал сгребать их в кошель.

— Я подумаю, что можно сделать.

— Спасибо. — Кэол встал и поклонился. Но после того, как сделал пару шагов к двери, мин его окликнул:

— Я не говорил, что ты свободен.

Красавчик вернулся на место, а Паук обратился к Тьеру:

— И что ты узнал такого дельного?

— Стервятник, когда пел порядководам, разве что мать родную не заложил, но ни словом не обмолвился о двух ребятах, — быстро начал молодой человек, с отвращением отмечая собственную гнусавость. — Кое-кто из скупщиков упоминал о них, чуть больше сказали другие Крылатые, но сам Стервятник — ни звука. Совсем недавно, когда нарисовалась довольно четкая картинка, даже на прямой вопрос сказал, что не знает таких. Говорит, может кто-то работал от его имени, чтоб получить большее доверие.

— Надо же. У человека есть личные привязанности. — Паук неприятно улыбнулся. — И что?

— Этих двоих еще не нашли, — выпалил сын писчего.

Тьеру показалось, что у него, словно у вальхи, появились за спиной крылья, так как его шеф откинулся в кресле и кивнул уже с дружелюбной улыбкой:

— Что ж, это и правда дельная новость. Ты разнюхал, о ком идет речь?

— Еремия Лортэций. Дрозд. Двадцать два года. Специализируется на аферах в гостиницах и трактирах, а также на проникновении в резиденции, пока в них нет хозяев. Беспризорник, выросший в Стэржеме. В целом весьма известная личность на юге. На груди есть непонятная татуировка на манер этих. — Он стукнул пальцем сбоку от глаза, а потом, сообразив, кинул испуганный взгляд на неподвижного маланийца. Тому вроде происходящее было побоку, и Тьер продолжил: — Рыжий, что мак.

— Видать, из тех семей, что купились льготами для переселенцев в новые провинции, — задумчиво сказал Паук, скорее сам себе. — А второй?

— Всегда работал с Дроздом, с другими Крылатыми не общался. Облапошенные называют его разными именами. Прозвище Стенолаз почему-то.

— Потому что хорош в залезании в окна? — хмыкнул Кэол. Мрачный вид красавчика радовал человека в зеленом, вкушавшего благодушие шефа.

— Это да. Но у Крылатых птичьи прозвища, — парировал он, заметно расслабившись. — Кроме Нетопыря, да подарят ему Боги мало лет в Реке Раскаяния.

— Стенолаз тоже птица, Тьер. — Паук мягко улыбнулся.

— Ого! Вот те раз! — Молодой человек рассмеялся. — Ну да неважно. Значит, Стенолаз совсем малой. Лет пятнадцать-шестнадцать. Работать стал год-два назад и всегда с Еремией. Типичный южанин и по речи, и по внешности. Написано, что часто ходит в красном кафтане. Под вопросом, что на щеке шрам. Видимо, совсем мелкая отметина, вроде как кто-то его замечал, а кто-то нет.

— Прекрасно. — Паук осклабился. — Я уже позаботился о том, чтобы язык Стервятника не помог ни ему, ни другим горластым ублюдкам избежать палача. Будет всем хорошим уроком. Но ведь знаний не бывает мало, так? Было бы неплохо успеть прислать Стервятнику головы этих двух явно дорогих ему ребят, пока он не потерял свою собственную.

Молодой человек в зеленом подобострастно рассмеялся чужой игре слов.

— Доведи до всех, — приказал мин. — Награда за Дрозда и Стенолаза будет весомой. Только если по ошибке или, не приведи Боги, нарочно мне притащат неправильную голову, я буду очень разочарован. Я нахожу важным, чтобы ты подчеркивал эту очевидную мысль. Несмотря на общий накал ситуации и количество нарисовавшихся у нас южан, прощальный подарок Стервятнику не должен привести к бессмысленному кровопролитию. И, — хозяин дома выдержал паузу, — ты проделал хорошую работу, Тьер.

Молодой человек встал и поклонился, очень довольный собой. Он все еще не понимал, почему Кэол так мрачен, ведь его просьба тоже была воспринята довольно благосклонно. Не желая повторять ошибку Оторвы, Тьер снова устроился в кресле, а Паук тем временем переключил свое внимание на маланийца.

— Значит, до следующей Эпохи, Диро. Надеюсь, тебя никто не убьет, — сказал мин, передавая наемнику вздутый кошель.

— Ты увидел, что я переплатил тебе? — вдруг спросил Паук маланийца. Мягко и со странной улыбкой. Тот в ответ усмехнулся искривленным ртом. Тьеру хватало мозгов и чувства самосохранения, чтобы не разглядывать лицо дикаря. Но и слепым, чтобы не замечать огромного ожога, он не был. Омерзительно. Хотя этих ублюдков нанимают не за внешность. — Не убивая. Без серьезных увечий. Но так, как, я знаю, ты хорошо умеешь. Сопроводи моих дорогих гостей до какого-нибудь тихого местечка и научи их больше никогда не приходить ко мне домой.

Сказ о сотворении Мира. Отрывок второй

«Независимо от порядка рождения или веса дарующей силу божественной сущности, мудростью выдающейся, многократно превышающей разум любого из когда-либо живших смертных, обладал каждый из Великих. И вскоре даже игривый Ватэро и мечтательная Эмилианна, уступающие остальным Всесильным на поприще рассудительности, разгадали приметы плана Времени. <…> Чего бы ни возжелали Боги, чего бы ни выдумали — все могли сотворить, используя первоначальные неделимые субстанции из своей божественной сущности. Могли изменять и преобразовывать уже созданное, но вернуть в себя извлеченную первородную материю им было неподвластно. <…>

Печаль поселилась в каждом дворце, так как не знавшим лишений и ограничений Богам отныне приходилось задумываться и сомневаться в том, стоила ли очередная прихоть потраченной силы. <…> Ценили Всесильные свои тела и сознания, не хотели вновь разобщенными шестью первоосновами сплетаться в бесконечности и боялись, что ничего им не остается, кроме как ждать конца своего. Растерянные, познавшие страх и тревогу, обращались они к Куперусу, но тот лишь молчал в глубинных раздумьях. Столетиями длилось его молчание, пока однажды не обратилась к нему верная жена. «Быть может, — спросила Куни-Мэй, — ежели оставить после себя что-либо значительное, то мы не растворимся в пустоте безвозвратно?» <…> Обрадовался Куперус и созвал Богов. Объявил он, что хочет создать такой дворец, который переживет их всех и сможет существовать после них. Поняли Старшие и Средние Боги задумку Куперуса и верной супруги его, согласно кивали они прекрасными головами. Младшие выказывали готовность посвятить себя в вечности новому занятию. Ибо, хоть и боялись они беспощадной мощи Времени, не могли долго предаваться печалям.

Много у Богов сил ушло на то, чтобы сделать огромное плато, вырастить горы, наполнить озера и реки. <…> И каждый находил себе занятие, каждый исполнял свои желания, но в едином порыве ткали они самый большой из своих дворцов. <…> Назвали они его Мир. <…>

Холоден и темен был Мир. И тогда Боги создали Луну и Солнце. Закружились светила в вечном танце вокруг Мирового Плато, и откликнулось величайшее творение Богов на сие кружение: в такт Луне задвигались воды, потянулись к Солнцу растения <…> Тепло и светло стало в Мире. <…> Поглядел Ватэро на огромный огненный шар, плывущий над Плато, и расплакался, сказав, что никогда не видел ничего прекраснее. <…>

Воистину огромен был Мир, созданный Великими, <…> уже в зачине своем некоей прелестью подкупающий, но пока далеко не совершенный. <…> Дабы воплотить поскорее замысел божественный, создал Куперус шестерых помощников, схожих по образу с Великими, но единых с Миром и чуждых бескрайним просторам бесконечности. И нарек он их Стихиями. Дивной красоты получились существа, но холодны они были и бездыханны, даже когда Боги опустили их в Мир под теплый солнечный свет в объятия ласковых дуновений воздуха, что скользил меж монументальной твердыней Плато и едва ощутимой завесой Небесного Свода. Испросил тогда Первый Великий разрешения у жены своей, Куни-Мэй, и взял одно из девяти ядер ее, в коих сплетение шести первоначальных субстанций запечатано было, <…> и разделил он освобожденную божественную сущность на шесть частей равных, и каждую из них нарек Душою. <…> В каждого Стихию погрузил он Душу <…>, и открыли глаза создания, и поднялись на длинные крепкие ноги, и низко поклонились Великим, спросив, чем они могут услужить. Ответили Боги, что хотят построить Мир и нужна им в этом помощь. И сказали Стихии, что ничто не доставит им большую радость, чем исполнить волю своих создателей, но, имея дар речи и великий разум, не обладают они силами, которые могли бы влиять на первородные материи.

Вышла тогда вперед Куни-Мэй, старшая женщина среди Богов, хозяйка и мать, дотронулась до низа живота одного из Стихий и наполнила его силой дерева, силой плодородия, силой слышать речь растений и помогать им развиваться и расцветать. Нарекла она его Веги. <…> Подхватили Богиню внуки ее, ибо почти не осталось в ней силы, окромя запертой. <…> Вышел по примеру супруги своей Куперус, Старший из Великих, создатель всего сущего, дотронулся до спины другого из Стихий и наполнил его силой земли, силой песка и дерна, монолитности и нерушимости, силой, объединяющей в Мире все материи меж собою. И назвал его Гридо. <…> Выскочил вдруг шутливый Ватэро, искусный творец, хоть и принадлежал к младшим Богам. Переполняла его божественную сущность одна из первоначальных субстанций — легко он мог этой материей поделиться. Дотронулся Ватэро до шеи Стихии, наполняя его силой воздуха, силой распространения, силой перемен и круговоротов. И нарек его Аро. <…> Сделал шаг вперед могучий Кет-Оциль, и Мировое Плато дрогнуло от поступи его. Наполнил Стихию он силой металла, прикоснувшись ко лбу высокому <…>. Назван тот был Нэки. <…> Взялись за руки Джулиус и Гадэния с еще одним Стихией. Вместе двое Великих медленно и плавно наполняли его силой воды, деликатной и вездесущей, животворящей и не прощающей, <…> Акве стало имя его. <…> Наложил руку Брутан на грудь последнего из Стихий. Силу огня дал ему, великую силу разрушения и перерождения. Имя дал ему Фиро.

<…> Вместе украшали Мир Стихии. <…> На возведенных Богами горных грядах рисовал Гридо тянущиеся к небу пики и живописные перевалы; пронизывал металлом каменистую структуру Нэки, раскрашивая хребты в разные цвета и меняя их поверхности; зеленым одеялом растительности окутывал склоны Веги; <…> к подножью от ближайшего озера проводил реку Акве. <…> Веками наблюдали Всесильные за работой Стихий, изредка высказывая желания или потворствуя смиренным просьбам. <…>

Удивительный Мир построили Стихии. Завороженные его красотой и покоренные единством всего многообразия гуляли по нему Боги и не могли нарадоваться. <…> Чудным и новым стало для Великих то, что не зависел от них более Мир, живя по своим порядкам, пусть и писанным самими Всесильными. <…> Привыкшие по любой прихоти творить все, что им заблагорассудится, Боги явственно ощутили отличие Мира от прочих своих дворцов. Ибо после любого действа стремился Мир вернуться к былой форме, где все гармонично дополняло друг друга, пребывая в равновесии.

Не переставая восхищались Боги Миром, но задались вопросом, для кого же возведен он? <…> И решено было поселить на Мировом Плато самых разных созданий. <…> Дал Богам Куперус волю самим выбирать размер ли, цвет иль особенности создаваемых тварей. <…> Но принял Старший из Богов и законы: всех видов существ по двое должно быть, ибо нет ничего в мире крепче супружеской связи <…>. Страшных созданий быть не должно в столь красивом Мире.

По-разному творили Боги: одни — прихоти свои исполняя <…>, другие — вдохновляясь особенностями рельефа и областей Мира <…>, третьи — чувствуя порывы наполнявших их сил. <…> И каждый радость получил неимоверную. <…> И создали Всесильные зверей и птиц, ящериц и змей, рыб и жуков, улиток и червей. И каждое создание прекрасно по-своему было, и для каждого определили Боги его место на Мировом Плато.

Второе из ядер своих отдала Старшая из Богинь, дабы Душою наделить каждое создание. Однако на столь много частей разделилась божественная сущность Куни-Мэй, что не получили мирские твари присущих Великим знаний, морали, разума и речи. Но от этого лишь милее Богам стали».

Глава 3 В паутине. 1

Судья Сишель был зол. Можно даже сказать, был в ярости. Каждому из подчиненных он припоминал когда-либо совершенные ошибки; в чувствах отзывался об уровне преступности всей Берии, несмотря на то что следователи Хуадад-Сьюрэс очевидно не имели отношения к беззаконию, творящемуся в других городах; и повторял слова «лазурь» и «паук» с такой частотой, словно был девицей, делающей заговор в Чаровничью ночь. А после того, как один молодой, совсем недавно получивший звание паренек начал было оправдываться, воспользовавшись паузой, необходимой Сишелю для перевода дыхания, начался катаклизм, который мог бы сравниться лишь с пробуждением Брутана.

Самые юные и неопытные из подчиненных судьи делились на тех, кто бледностью напоминали мертвяков и тихо сползали под стол, и тех, кто полыхали лицами так, что на них можно было готовить. Эти с трудом удерживали язык за зубами, чтобы не начать защищать оскорбленное достоинство. Ни бледные, ни пунцовые понятия не имели, в чем провинились.

Те следователи, кто уже был научен не одной бурей начальства, старались сохранить виноватые выражения на лицах и из потока брани выделять информацию по делу. А дело заключалось в том, что, с тех пор как в начале лета взяли верхушку Крылатых, покоя не было никому. Несмотря на то что домушники были явно не самой большой занозой в заднице Берии, за облавой последовала огромная активность: начали хватать за рукава скупщиков краденого, фальшивоклейменщиков, стали пытаться выходить на всех, кто связан с этой бандой, не говоря уже о самих ворах, которые разбежались кто куда.

Крылатые промышляли значительно южнее Хуадад-Сьюрэс, но мероприятие имело государственный размах, что означало не только включение в облаву всех провинций, но и кучи бумаг, которые приходилось изучать и заполнять, проверять написанное, исправлять и еще раз исправлять, так как копии шли в архивы Центрального Суда. Равнодушное и посредственное отношение большинства его людей к бумажной волоките и было тем ударом грома, после которого закрутилась вся буря судейского гнева.

Самые же опытные следователи имели выражения лиц каменные, но у некоторых то и дело проскакивала усмешка в глазах. Благо судья в их сторону не смотрел. Вот они-то подмечали детали, указывающие на то, за что им доставалось на самом деле. Не зря же почти все они носили звания старших следователей.

Ругались на них потому, что судья сломал самые удобные очки, а те, которые были на нем сейчас, то и дело соскальзывали на кончик носа. Гневались из-за того, что к их начальству незадолго до собрания приходила кузина, славящаяся умением насиловать мозг с отнюдь не девичьей нежностью. А еще раньше, прямо с утра, Сишель в очередной раз поругался с Норри — начальником городской стражи, — который, несмотря на внешние хрупкость и миролюбие, и глазом не моргнул бы, если бы на него кинулась островная псина, а гнев судьи и подавно не произвел на него ни малейшего впечатления.

Это было не первое и, скорее всего, не последнее столкновение двух высоких чинов, связанное с ведущимися облавами. Ведь работающая с описаниями городская стража, которая состояла большей частью из людей не самых сообразительных, нередко приводила на допрос ни в чем не повинных. И когда это происходило с кем-то важным или с родственником друга кого-нибудь важного, Сишелю неизбежно приходилось не только лебезить и извиняться, получая прощение у оскорбленной знати, но и предпринимать попытки убедить Норри как-то вразумить своих людей. Все это, очевидно, не способствовало доброму расположению духа судьи.

Но никто из следователей не мог знать, что все отмеченное ими хоть и имело место, но не являлось главной причиной расправы над ними. Доставалось служителям закона в первую очередь из-за того, что мин Летан-акве все еще не вернулся в город, а судье очень нужно было невзначай спросить у стия совета о некоем прибыльном деле. В слабой надежде, что мин Летан-акве остановился в усадьбе господина Ганжо-дэо, не добравшись до Хуадад-Сьюрэс, Сишель даже принял приглашение на бал дэмина в честь Дня Лета, хотя посещение гнезд богатого высокомерия неизменно наводило на него тоску. Девять дней уже прошло, а судья все еще вспоминал День Лета с содроганием. И все зря! Он уже смирился с тем, что ему предстоит откровенно кланяться в ноги мину и спрашивать его мнение, как только тот объявится. Это, во-первых, было унизительно, а во-вторых, обязывало на ответные услуги. Но срок принятия решения поджимал, и Сишель стал искренне опасаться того, что просто не успеет посовещаться с если не умнейшим, то самым дальновидным господином в Хуадад-Сьюрэс.

— Довольно! Все всё поняли?

Никто не ответил. Молодые следователи, по-видимому, на некоторое время потеряли возможность говорить, а представители старшего поколения, вынеся для себя что-то важное из шквала эмоций, ушли каждый в свои мысли еще где-то между «на что вам городовой жалование выделяет» и «какое у людей из-за вас представление о власти, дикари ублюдочные».

— Значит, нет вопросов, — протянул судья, и глаза на раскрасневшемся от крика лице недобро прищурились. Но буря уже стихла. — Пошли все вон!

Заскрипели отодвигаемые стулья, и мужчины едва ли не бегом кинулись к выходу.

— Кроме тебя, Бенэрикт. Ты мне еще нужен.

Названный старший следователь, уже мысленно обсуждающий, виновата ли в непосредственной замене очков кузина, понуро вернулся на свое место. Кто-то, уходя, хлопнул его по плечу.

Когда дверь закрылась, судья заговорил абсолютно спокойным голосом:

— Над чем ты сейчас работаешь?

— Фальшивомонетчик, — ответил Бенэрикт, мысленно удостоверившись, что сдавал отчет на той декаде. Видимо, Сишель полностью отдавался делу Крылатых, набирающему обороты с появлением все новых языков. — Кто-то не просто спускает фальшивки на рынок, но и продает их дуракам за треть номинала. Мы поймали одного, кто приобрел их и пытался сбагрить, но он клянется, что получил их при продаже товара. Металлик говорит, что мужик врет, да это и без него ясно. Я кинул неудачника в камеру, попросил братьев его чуть-чуть припугнуть, показать инструменты, но не больше. Думаю, уже завтра дело сдвинется. А монетки хороши, не похоже на кузнечное дело. Глядишь, и какой-нибудь стий умелый нарисуется.

Судья резко прервал его:

— Ты имел в виду человека, обладающего силой. Среди стиев нет опустившихся до такой степени. О, Великий Куперус! Об этом я и говорил, что облик вы создаете нам омерзительный. Иногда мне кажется, что вы немногим лучше ослов Норри. В мою молодость за такую оговорку в колодки сажали!

И вот, пережив одну из самых больших бурь без потерь, Бенэрикт почувствовал, как кровь приливает к лицу. Это было так же обидно, как ни разу не поскользнуться и не упасть за всю зиму и тут, буквально в последний холодный день, уже в начале весны, растянуться так, чтоб звезды из глаз посыпались.

— Простите, любезный Сишель Леровки. — Следователь виновато опустил голову.

Чистокровных стиев — прямых потомков первозданных Стихий — осталось настолько мало, что даже в Академию уже несколько сотен лет принимались наполненные силой люди. Все прошедшие обучение получали соответствующую приставку к имени и звание стия. Но Бенэрикт, как и очень многие, не понимал, почему нельзя называть сильного человека стием, ведь то, что он неблагородных кровей и не может платить за обучение в Академии, не мешает ему управляться с первородными материями. Не говоря уже о том, что «стий» короче, чем «заклинатель» и уж тем более «человек, обладающий силой». Эти две вещи делали слово «стий» часто употребляемым, что раздражало только истинных и названных стиев да зануд вроде Сишеля.

— Передай свое дело кому-нибудь, — приказал судья. — Например, Бурке. Ему не помешает хоть одно закрытое дело за последние два месяца. Если бы не его отец, он бы давно искал себе другое занятие.

— Но я же уже почти…

— Я тебе что, предложение делаю?! Я приказываю. Фальшивомонетчики вообще не твой профиль. Как получилось, что ты работаешь над этим? Не отвечай. У меня для тебя дело о пропаже человека. Не самый успешный торгаш средней руки. Если верить его свекрови, пьянь и игрок, якшающийся с самыми низами общества и регулярно ночующий в канавах.

«Так в какой-то из этих канав он и захлебнулся после дождя, чего искать-то?» — подумал Бенэрикт, но тут в голове что-то щелкнуло, и картинка собралась еще до того, как судья негромко продолжил.

— Это муж моей двоюродной племянницы. И я не уверен, что моя дорогая сестрица правильно его характеризует. В любом случае, — он поглядел на Бенэрикта снизу вверх, — низы общества — это твой профиль. Иди прямо сейчас, писчего не бери. Квадрат Ревода. Пятый дом по улице. И я надеюсь, ты прекрасно понимаешь, что я жду от тебя результата. Любого, но как можно быстрее.

«Мне плевать, живым ты отыщешь моего родственничка или мертвым, но пока ты его не найдешь, эта сука мне жизни не даст, а я думаю, никому бы этого не хотелось», — прочитал на лице судьи Бенэрикт, прежде чем с поклоном удалиться.

2

Не успел следователь передать узду служебной лошади в руки слуге, как на крыльцо вышла мать хозяйки дома, кузина судьи Сишеля, минья Ланна Ришэлла. Ее внешность ни капли не помогала ей скрывать, что живет она на свете уже пятый десяток лет. Остатки былой красоты, возможно, придавали бы ей определенный шарм, но в данный момент они были скрыты высокомерно-сердитым выражением, с которым женщина встретила слугу закона. Предчувствуя непогоду, очевидно черту семейную, Бенэрикт поприветствовал минью несколько неуклюжим реверансом. В принципе, как человек невысокого происхождения, он мог бы ограничиться низким поклоном, но еще во время учебы ему втемяшилось в голову, что «благородные» жесты всегда выгодно отличают следователя от стражника.

— Ах, любезный следователь! — Ланна «забыла» ответить на приветствие, приложив тыльную сторону ладони ко лбу и прижавшись спиной к дверному косяку. — Неужели я чем-то успела вас обидеть? Или, упаси Боги, вас оскорбила моя непутевая дочь?

— Ни в коем разе, госпожа. — Бенэрикт растерялся. Все метеорологические признаки судебного гнева он знал назубок. Минья была для него новым погодным явлением.

— Тогда неужели вы решили отыграться на несчастной семье из-за каких-то обид на моего брата?

— Боюсь, что не понимаю вас, госпожа Ланна-мио.

— Ах! — Женщина казалась готовой упасть в обморок, но, успев оценить, что Бенэрикт не спешит кидаться через ступени и подхватывать ее, просто резко развернулась. — Следуйте за мной!

Оказавшись внутри большого дома на одной из самых дорогих улиц города, следователь тут же отметил крайне скромное убранство. Минья вела его сквозь полупустые залы и, не оборачиваясь, продолжала свои причитания:

— В таком случае я не понимаю причин вашего поступка. Неужели лучший старший следователь, рекомендованный моим дорогим братом, настолько скудоумен, что не догадался войти со двора, а зашел прямиком с центральной улицы? Вам только не хватало размахивать руками и кричать: «Смотрите, дорогие соседи! У этой семьи горе!» Помилуйте, вы что же, действительно не подумали, как моей несчастной дочери будет тяжело под их любопытными взглядами, как она сломается под напором острых, бесстыдных языков? Или вам все равно?

«Ох, не о дочери ты беспокоишься». Бенэрикт едва заметно скривил губы полному шпилек затылку и ничего не ответил. В дороге он уже успел обмозговать несколько вариантов случившегося исчезновения, а сейчас добавил к некоторым из них существенные штрихи.

Судья мином не являлся, а наследниками минэрий в Берии могут быть только мужчины, соответственно госпожа Ланна удостоилась титула благодаря бракосочетанию с мином Ришэлем. От покойной жены Ришэль уже имеет наследника двадцати семи лет. Следователь не помнил его имени, но три года назад вызволял молодого человека из ямы по поручению судьи, куда молодой человек попал за пьяный дебош.

Имея от мина лишь дочь и, скорее всего, не ладя с пасынком, Ланна надеялась сохранить привилегии, успешно выдав дитя замуж. Но сердце девушки тронул «торгаш средней руки», и, к ужасу миньи, супруг спокойно благословил этот союз. Возможно, поддавшись влиянию сына, который не был намерен делить свои земли с потенциально титулованным племянником. Более того, Ришэль, скорее всего, и подарил новобрачным этот дом, игнорируя тот факт, что им явно не по средствам его содержать.

В итоге минье оставалось только подлизываться к пасынку и надеяться не пережить супруга. Но овдовевшая дочь могла бы вновь выйти замуж более удачно, что было бы на руку матери. Могла ли Ланна все подстроить?

Остановившись у закрытой двери, минья повернулась к Бенэрикту:

— Ах! Прошу меня простить. Я наговорила много лишнего, ведь сердце разрывается от боли, и самообладание меня подводит. Боги миловали, не приходилось раньше обращаться к слугам закона. Теперь буду знать, что мои представления о благородных господах, оберегающих порядок и жизни простых горожан, были ошибочны. Ведь если подумать, то жестокосердие и отсутствие чуткости — необходимые черты в вашей работе?

Не придумав ничего лучше, как посоветовать минье заткнуть рот хреном Акхара, Бенэрикт вновь предпочел промолчать. Не дождавшись ответа, титулованная особа толкнула дверь, за которой в зале столь же скромном, как и остальной дом, но имеющим хотя бы некоторое убранство, сидела, потупив глаза, молодая женщина. Увидев вошедших, она вскочила с софы.

Дочь Ланны была совершенно серой и тусклой: возможно, так на нее влияло горе. Лишь на мгновение она оторвала глаза от пола, и мужчина успел заметить красивую глубокую синеву, подобную бескрайнему ночному небу или двум сапфирам. Однако эта красота тонула в слезах. В руках без перчаток она мяла платок.

Бенэрикт поклонился, женщина ответила книксеном и жестом предложила ему присесть. Дождавшись, пока две дамы сами усядутся на софу, мужчина сел в кресло напротив. Не успел он открыть рот, как минья вновь взяла руководство на себя.

— Ах, дорогая дочь, — заговорила Ланна сахарным голосом, приобняв свое дитя. Бенэрикт увидел, как молодая женщина задрожала. — Боги послали нам лучшего следователя Хуадад-Сьюрэс. Его профессионализм, я надеюсь, прямо противоположен его разговорчивости, ведь он даже не представился.

— Бенэрикт Тьер. — Мужчина попытался улыбнуться жене пропавшего торговца, но не сомневался, что улыбка получилась вымученной. До того, как перед ним предстало это замученное создание, Ланна вызывала у него лишь раздражение. Теперь в нем начала закипать злость.

Женщина с красивыми синими глазами хотела что-то сказать, но мать перебила ее:

— Бенэрикт Тьер! Бенэрикт! Красивое у вас имя, любезный. Как у героя легенды, погибшего, пытаясь удержать расходящиеся земные плиты, чтобы семьи его города успели оказаться на одной стороне и не были бы потеряны друг для друга навеки. Вот он, пример высоких моральных принципов и истинной добродетели. Жаль, что теперь таких не бывает, верно, любезный следователь? Ах, но что это я? Вам наверняка известно имя моей дочери. Гаэлла Вильянли.

— Матушка! — Хозяйка дома отпрянула и, закрыв лицо платком, пустилась в рыдания.

— Ах! Что же я?! — Ланна снова обняла дочь. — Прости, дитя. Мочи нет смотреть, как ты убиваешься. Мысли путаются, а с ними и язык не слушается, а младшему сыну Брутана только дай немного слабости человеческой, чтобы все с ног на голову перевернуть.

Бенэрикт молча слушал, как фальшиво минья щебетала над своим чадом, находящимся на грани истерики. Руки невольно сжались в кулаки, но следователь никогда не бил женщин, даже задиристых вавстравиек. Он мог понять, почему Ланна отыгрывается на нем, но не понимал, зачем она мучает свою дочь. В то, что минья перековеркала окончание имени, назвав жену вдовой, случайно, он не верил ни капли.

— Я не займу у вас много времени, любезная. Но, если вам нужно прийти в себя, я зайду позже, — обратился он к Гаэлле, чувствуя к себе жуткое отвращение из-за того, насколько фраза прозвучала формально. И из-за того, что он не мог передать ей своего сочувствия ни в связи с пропажей супруга, ни в связи с тем, что она взращивалась этим бессердечным восьмым отпрыском Брутана.

Молодая женщина затрясла головой из стороны в сторону, не отнимая от лица платок, но затем резко вскочила и выбежала из комнаты.

— Мое несчастное дитя, — вздохнула минья. — Знал бы Вильян, как она убивается, это все равно не тронуло бы его сердца. Он не заслужил ее любви. Так или иначе, Сишель мне кое-что объяснил. Вот. — Она взяла сложенный лист бумаги, до этого лежавший рядом на столике, и протянула следователю. — Я подготовила всю информацию, которая может быть вам полезна. Вы же обучены грамоте, я надеюсь?

Бенэрикт молча развернул лист и ознакомился с адресами магазинов Вильяна, далеко за пределами центральных бульваров, двумя банками, с которыми он работал — не самыми надежными, именами нескольких лиц, бывших у него либо в партнерстве, либо в подчинении.

— Правильно ли я понимаю, что вы осмотрели его документацию, дабы облегчить мне работу? — холодно спросил Бенэрикт.

— Не стоит благодарности, любезный следователь. Я старалась присматривать за успехами моего зятя, помогать по возможности. Сердцу, конечно, не прикажешь, но в плане ведения дел я бы мечтала для своей дочери о ком-то более умелом. И я этого не скрываю. Вы взгляните на бумагу внимательнее, с какими проходимцами он работал. Такие сами прыгают на дно и всех за собой тянут. Представляете… — Она наклонилась к Бенэрикту и прошептала: — Его годовой заработок редко превышал восемьдесят золотых.

Ни одна мышца не дрогнула на лице старшего следователя, редко имеющего больше тридцати в год.

— У него были враги?

«Кроме вас», — добавил он про себя.

— Нет, Боги миловали. — В комнату вернулась раскрасневшаяся Гаэлла, прижимая к груди рамку-книжку не больше ладони. По голосу она едва сдерживала рыдания. — Близких друзей тоже не было, несколько приятелей…

— Собутыльников, — перебила минья Ланна.

— Матушка, прошу вас! Кроме работы он в основном проводил время со мной и Юфемин. Я сказала дочери, что он уехал по делам. — Силы и самообладание, которых едва хватило на несколько связных фраз, начали покидать ее, бездонные глаза вновь наполнились слезами. — Когда он не пришел четвертого дня ночевать, я не знала, что и думать.

— Четвертого? То есть его нет уже полдекады? — уточнил следователь. — Раньше случалось, что он пропадал на несколько дней?

Жена Вильяна отрицательно покачала головой.

— Тогда почему вы не обратились сразу?! — невольно повысил голос Бенэрикт.

Молодая женщина бросила быстрый взгляд на мать, но ничего не ответила. Она не дала следователю выплеснуть злость, захлестнувшую его в то мгновение.

— Вот! Возьмите! — Гаэлла буквально всунула ему в руки рамку. — Это нарисовали в первый год замужества, подарок от моего брата. Вильян почти не изменился, может немного возмужал.

Рамка оказалась довольно тяжелой: украшенное жемчугом серебро было внушающей толщины. Бенэрикт раскрыл ее. На маленьком искусном портрете двое, изображенных по грудь, прижимались друг к другу. Если бы не синие глаза, светящиеся в окружении блеклых тонов, он едва бы узнал жизнерадостную женщину на рисунке. Во внешности светло-русого курносого мужчины не было ничего примечательного, кроме глуповатого выражения лица, свойственного людям в те моменты, когда они не могут поверить в собственное счастье. На пустой стороне уголок бархатной подкладки несколько загнулся, под ним виднелся мелко-исписанный лист. Он поднял глаза от рамки и встретился с туманными от слез сапфирами. Женщина тут же опустила их.

— Знаете, любезный следователь, — Ланна встала, — вам стоит извлечь карточку, а рамку оставить. Не примите за оскорбление, но вещь дорогая, а работа у вас опасная, мало ли что…

— Нет! — вскричала Гаэлла, захлопнув серебренную книжку в ладонях Бенэрикта. — Без защиты карточка может испортиться, а я хочу… — Она тяжело хватала ртом воздух. — Я не переживу, если у меня ничего не останется.

Гаэлла начала оседать на пол без чувств, но мужчина подхватил ее и уложил на софу.

— Я прошу вас покинуть дом, любезный следователь. — Ланна склонилась над дочерью. — Сейчас мы больше ничем вам не поможем. Гильбо! — Она окликнула слугу, который ранее устроил лошадь Бенэрикта, а теперь ждал указаний в углу комнаты. — Проводи старшего следователя через задний двор, быть может его приезда никто не видел. Моей дочери и без того хватает душевных терзаний.

Гильбо сделал шаг по направлению к двери, но остановился, так как следователь не пошел за ним. Он испепелял взглядом минью. Та, размахивая веером перед лицом дочери, ответила на его взгляд невозмутимой улыбкой.

— Разумеется, если любезный старший следователь соизволит оставить женщин с их горем, а не решит разрывать их несчастные сердца вопросами, которые сочтет безотлагательными.

Когда Бенэрикту было десять, ему довелось видеть колодезного червя, выросшего, как тому водится, в заброшенном колодце. Он помнил эти покрытые прозрачной слизью коричневые кольца толщиной с бедро взрослого мужчины; помнил торчащие вверх и вниз из зауженной пасти зубы-иглы; помнил красные глаза, казавшиеся мертвыми еще до того, как червя разрубили на куски и он перестал извиваться; помнил невыносимый смрад и пар, поднимавшийся над обрубками. Сейчас ему подумалось, что он не встречал человека, который был бы так похож на колодезного червя, как нависшая над несчастной женщиной Ланна.

— Да будут Боги благосклонны к вам. — Он поклонился и последовал за явно нервничающим слугой.

Внутренний двор оказался обширным и пустынным, как и весь дом. Газон, по нынешней моде, был несколько запущен, а из декоративных растений была только живая изгородь, из которой то в одном, то в другом месте торчали неаккуратные ветки. Посередине между домом и открывающейся в проулок калиткой было разложено одеяло, на котором полным ходом шло чаепитие, устроенное девочкой лет пяти-шести для двух кукол, деревянного солдата и престарелой няни. Увидев мужчину, пожилая женщина и девочка вскочили и присели с поклоном, поддерживая юбки. Следователь, не останавливаясь, ответил кивком. Ему не терпелось покинуть дом и ознакомиться с тайным посланием убивающейся по мужу супруги.

Несмотря на правила приличия, диктующие, что девушке положено прятать глаза для подчеркивания собственной скромности, одной из главных женских добродетелей, девочка — Юфемин, если Бенэрикт правильно запомнил, — с любопытством разглядывала его. Она была симпатичной и милой, как все дети, и еще сложно было сказать, расцветет ли она в дорогую орхидею или ей будет свойственна скромная красота полевого цветка. Но глаза. Юфемин не просто унаследовала глубокую синеву глаз матери, но и имела огромный миндалевидный разрез глаз бабки, из-за чего глаза казались поистине бездонными.

Оставив будущую красавицу за спиной, следователь чувствовал некоторую неловкость за собственные мысли. Слуга открыл калитку и поклонился, пожелав Бенэрикту всех благ.

— Моя лошадь, — напомнил выдворяемый гость.

Лицо Гильбо передернулось, но он с собой справился. План дома был таковым, что слуга не мог провести кобылу через эту часть двора. А чтобы подвести ее сюда с улицы, ему все равно придется вести животное, имеющее служебное седло и номер, перед главным фасадом. Конечно, никто из «любопытных соседей» не станет вглядываться, какую лошадь ведет под узды слуга, но этого будет достаточно определенной даме, чтобы обвинить его в бесчувствии и формальном отношении к своим господам и своим обязанностям. И Гильбо, и Бенэрикт прекрасно понимали, что ловушка была поставлена безупречно.

Бросив на следователя полный отчаяния и мольбы взгляд, Гильбо попросил его подождать и поплелся в сторону дома. Бенэрикт ответил ему лишь молчаливым сочувствием. Поняв, что они остались с незнакомым мужчиной одни, няня предложила девочке войти в дом, но та отказалась. Тогда пожилая женщина строго велела малышке покинуть двор. На что Юфемин разразилась громкой и весьма разумной тирадой о том, почему она не может так поступить.

А дело было в том, что мин Сухоплюй пролил чай на платье миньи Ласточки и не собирался извиняться, утверждая, что она сама это сделала и клевещет на него, чтобы опорочить в глазах дочери Правителя дэминьи Гарсэлин, так как ревнует его к ней. Ласточка-мио действительно ревновала его к особе более знатной, но никаких подобных подлостей не делала, так как была женщиной высоких принципов, — в этом Юфемин была уверена, так же, как и в том, что это Сухоплюй облил ее чаем, пусть и ненароком, но ни за что не хотел признаваться в собственной неуклюжести при столь знатной гостье. Хотя о том, что у него все валится из рук, весь город знал. И как же девочка может уйти, оставив эту компанию до разрешения конфликта? Какая же она будет хозяйка после этого?

Речи Юфемин подняли настроение следователю, ему понравились как ее суждения, так и крайне забавное имя мина Сухоплюя, видимо названного так в честь вытянутых в трубочку губ довольно старой игрушки. Чем кончилось это неприятное происшествие на чаепитии, Бенэрикт не узнал, так как ему с улицы подвели лошадь.

Прозванная Снежной за светло-серую окраску кобыла сливалась цветом с лицом слуги. Не желая ограничиться только молчаливым сочувствием, следователь оставил в ладони Гильбо несколько монет, но тот был так подавлен, что даже не смог поблагодарить. Ведя Снежную под узды, следователь, проулками пройдя два квартала, достал рамку, дабы ознакомиться с тайным посланием несчастной Гаэллы.

Бумага явно писалась в спешке и отнюдь не в холодном рассудке, во многих местах чернила растеклись от слез. В подавляющей части послания в бессмысленно длинных речах, вроде «я понимаю, что связала свою судьбу с этим человеком помимо ее воли» или «гнев может застилать глаза даже самому добрейшему сердцу», женщина оправдывала мать и извинялась перед следователем за то, что она могла его обидеть.

Из того, что было сказано по делу, следователь вынес печальный факт: Вильян много играл. Карты, пари, Арена. Он никогда не проигрывался в пух, но бо́льшая часть его дохода оставалась в чужих карманах. Разумеется, для старой стервы все это были происки неудачных партнеров. По спутанным и многократно перечеркнутым словам Гаэллы Бенэрикт понял, что она винила в поведении мужа свою мать, так как считала, что Вильян видел в играх единственный способ быстрее разбогатеть и произвести на гадюку должное впечатление.

Но следователь работал не первый день. Он знал, что игрок — это склад человека, а повод нужен ему, лишь чтобы оправдываться, иначе он бы играл просто так. Возможно, минья и была в чем-то права, говоря о не лучшем выборе своей дочери. Спрятав дорогую рамку за пазуху, а письмо в карман брюк, Бенэрикт задумчиво оглядел улицу, где до сих пор в некоторых углах валялись брошенные после праздника цветочные венки.

Быстро собравшись с мыслями и прикинув, что если он поторопится, то успеет к самому разгару веселья, следователь развернулся, намереваясь вскочить в седло, но тут в него влетел какой-то тип. Бенэрикт среагировал быстро: с силой оттолкнул человека от себя, едва лишь приметив на том негосподский наряд. Слуга закона даже не усомнился, что его попытался обработать вкрай оборзевший карманник, сорвавшийся при виде дорого украшенной рамки.

От тычка мужчина пошатнулся и, не удержав равновесия, начал опрокидываться, чем сразу в глазах Бенэрикта превратился из ловкого вора в человека, который еще не вполне отошел от какой-нибудь вчерашней попойки. Новому варианту также поспособствовала запоздалая в стремительных событиях мысль, что ни один, даже самый отмороженный, карманник не станет цеплять следователя.

— Глаза раскрой… — рыкнул Бенэрикт, схватив мужчину за рукав и придав ему устойчивое положение. При рассмотрении тот оказался совершенно невзрачным типом: в потрепанном тонком кафтанчике, со светло-рыжими кудряшками, торчащими клочками между залысинами на высоком лбу, с ничего не понимающими серыми глазами, широко распахнутыми по ту сторону невероятно толстых стекол очков. Было в нем что-то настолько несчастное и жалкое, что следователь закончил свою фразу словом «любезный», а не тем, каким изначально собирался.

Вскочив в седло и пришпорив Снежную, Бенэрикт выкинул из головы это маленькое происшествие, вернувшись в мыслях к своему делу. Если где и стоило начинать искать пропавшего любителя ставок, так это на Арене.

3

Покинув Хуадад-Сьюрэс через восточные ворота и проехав около двух верст по Столичному тракту, следователь повернул направо на первую же немощеную, но добротно объезженную дорогу и какое-то время держал путь вдоль небольших почти деревенских домишек, жмущихся к городу с внешней стороны стены.

Арена находилась на пустыре между застроенной окраиной и небольшим леском и бо́льшую часть времени представляла собой круг вытоптанной травы радиусом локтей тридцать, огороженный высокими кольями. Но восемь-десять раз в месяц это место оживало. Как и сегодня.

Бенэрикт знал, что до начала боя еще четверть часа, но по шуму, крикам и гоготу можно было решить, что схватка приближается к кровавой развязке. Дальше всего от Арены на коновязи теснились с пару десятков лошадей, нервно перетаптывающихся и испуганно поглядывающих на эпицентр мероприятия. Вокруг Арены расположился пяток экипажей, их владельцы стояли на козлах или даже забирались на крыши, чтобы лучше видеть и при этом чувствовать себя в безопасности в отличие от большинства, которые будут пихать друг друга и заглядывать между кольями. Говоря откровенно, деревяшки не толще плеча, стоящие на расстоянии ладони-полутора друг от друга, были так-себе защитой. К счастью, прецеденты случались редко: организаторы справлялись.

В упор к Арене, полностью вписываясь в специальные прорехи в ней, с противоположных сторон стояли две клетки. Весь скопившийся люд метался от одного хищника к другому, пытаясь предугадать исход поединка и сделать правильную ставку. Не отходя далеко от клеток, владельцы зверей с пеной у рта восхваляли своих питомцев.

На манер разносчиков и половых вокруг сновали юноши и девушки, предлагающие напитки, закуски и принимающие ставки. Детей отсюда гоняли, но, разумеется, не из-за каких-то этических соображений: просто мелкие проныры могли протиснуться за ограду, что закончилось бы плачевно.

Бенэрикт обернулся и, подняв голову, увидел на самых близких деревьях тройку ребятишек, которые тут же попытались спрятаться в листву от его взгляда. Следователь с усмешкой отвернулся. Сколько раз он сбегал с занятий, чтобы посмотреть на бой, сколько штанов порвал об эти стволы и сколько розог потом получал. И, как любой мальчишка, мечтал еще чуть-чуть вырасти и начать работать на Арене.

В одной из клеток, украшенной красными флажками, с остервенением грызла кость островная псина. Небольшая тупомордая голова сидела на мускулистой шее, покато переходящей в тело. Рыжий, почти красный жесткий мех на хребте становился черными или белыми иглами, между которыми спускались полосы такого же цвета. В короткой пасти прятались желтые страшные зубы, а челюсти были настолько мощными, что без особых хлопот могли бы перегрызть бедро лосю.

Рябой юноша сквозь толпу попытался ткнуть животное заостренной палкой, опасливо косясь на зазывалу-хозяина, поющего хвалу своей псине в другую сторону. Мгновенно заметив посторонний объект между прутьями, зверь развернулся, сотрясая всю клетку — толпа отпрянула, — и прижал палку здоровенной лапой. Навострив круглые, как у медведя, уши, псина смотрела, как незадачливый подросток безуспешно дернул свое оружие, но, услышав окрик хозяина, кинулся бежать. Разумеется, тварь не могла понять суть ситуации и уж тем более найти ее забавной, но она рассмеялась, ощерив клыки.

Этот странный звук очень походил на смех. Такой истеричный, нездоровый и злобный. Неудивительно, что с тех пор, как на материке появились эти твари, почему-то прозванные собаками, в искусстве Акхар стал изображаться не только разноглазым красным волком, но и островной псиной.

Обходя колья и игнорируя юнцов, предлагающих под разными предлогами забрать его деньги, следователь направился к другой клетке, продолжая высматривать хозяина Арены. Тот мог ходить и излучать величие где угодно.

В клетке с синими флажками, опустив голову, сидел, на первый взгляд, человек. Но лишь на первый взгляд. Скрестив ноги и руки, он забрался в бадью с грязной водой и не двигался. Глаза его были закрыты. Прямые черные волосы струящимся шелком блестели на солнце и достигали в длину по меньшей мере середины бедра. Точнее было сложно понять, так как они плавали на поверхности воды. Белая, словно его вываляли в муке, кожа пестрела шрамами со следами довольно аккуратных швов. Его хозяин явно хорошо о нем заботился.

— Знаете, почему их зовут эльфами? — обратился к следователю зазывала. У его клетки зевак было значительно меньше, чем у увенчанной красными вымпелами, но его это словно не волновало. Он стоял, опираясь боком о решетку и скрестив руки на груди, и встречал подходящих поглазеть ленивой самодовольной усмешкой. Что ж, такая подача интриговала.

Бенэрикт еще раз оглядел умиротворенное белое лицо и расслабленное жилистое тело. Эльфы, бесспорно, были самыми красивыми из недолюдей, если так можно сказать. Подобные вытянутые и острые черты могли бы принадлежать Богам, а при виде человека похожей внешности ты сразу понимал, что перед тобой аристократ из древнейшего рода, чья кровь не имеет изъянов и низкородных вкраплений.

— Потому что это созвучно с высшей речью, отголоском языка Богов? — предположил Бенэрикт, который раньше никогда не задумывался о названии недолюдей. — Где что-нибудь вроде «альво» или «эвло» переводится как, не знаю, «белый», «сияющий», «красивый»?

Зазывала со смехом хлопнул следователя по спине:

— Да потому что они сами себя так кличут! У ублюдков в языке сотня слов, поди, есть. Ох, мудрёно вы мыслите, господин следователь.

Эльф открыл глаза и поднял голову, обратившись к источнику звука. С этим его близкая к Богам красота ушла на задний план. В окружении пышных угольно-черных ресниц в миндалевидных разрезах находились сильно косящие молочно-белые глаза с вертикальными зрачками, словно подернутыми голубизной бельма. Их вид сразу наводил на мысли о рыбах, причем дохлых. На вынырнувшей из тени нижней трети лица, гладкой и не имеющей губ, вдруг возник рот: словно кто-то незримый рассек ножом кожу, раздвинувшуюся широким черным провалом. Хотя этого и не было видно, Бенэрикт знал, что внутри находятся острые треугольные зубы в два-три ряда.

— Он твой? — спросил следователь.

— Нет. Но искренне советую поставить на Алого.

«Почему Алый?» — хотел спросить Бенэрикт, продолжая рассматривать черно-белое создание, которое, в свою очередь, глядело на него с сосредоточенным равнодушием кошки, уставившейся в стену. Но зазывала перебил еще не слетевший с чужих губ вопрос:

— Он пойдет без какого-либо оружия. Двадцать к одному.

— С голыми руками против Лютого? — не поверил Бенэрикт.

— О, господин следователь — знаток? Приятно. Но, поверьте, Алый его одолеет.

Слуга закона резко повернулся к сморозившему редкостную чушь мужику, но увидел за ним локтях в двадцати искомую лысину, ярко блестевшую на солнце.

Сухой сгорбленный старик в дорогих одеждах, больше всего напоминающий хорька, ощерился золотыми зубами при виде приближающегося следователя. Два здоровенных молодца тут же стали поигрывать мышцами, не произведя, однако, никакого впечатления на Бенэрикта.

— Господин следователь? Какая неожиданность. Годом ошиблись? — спросил старик.

Он имел в виду, что бои долгое время были нелегальными, но теперь стали вполне разрешенным развлечением, когда в них запретили участвовать людям.

— Тебе пора придумать новую шутку, Иенан, — сухо ответил Бенэрикт.

— Надо говорить «Иенан-мио», — огрызнулся было один из охранников, но старик шикнул на него.

— Не обращай внимания, Би. Я же могу тебя так называть после всего, что между нами было? — Хозяин Арены хрипло рассмеялся. Но затем, взглянув на следователя, наигранно вздохнул: — Это же не визит вежливости? Хотя я бы на твоем месте остался посмотреть, как самому Лютому свернут шею.

— Мне от тебя кое-что нужно. — Бенэрикт проигнорировал возникшее мальчишеское желание защитить честь островного пса.

— Всем от меня что-то нужно. — Старик снова обнажил золотые зубы. — Дай угадаю, ищешь кого-то из моих должников? Ты же меня знаешь. Я взыскиваю только по строжайшей букве закона и все дела веду через банк.

— Я ищу человека, который часто бывал здесь.

— Ты хочешь попросить меня об одолжении? Даже не знаю, Би. А если мне потребуется ответная услуга? В прошлый раз у нас не очень хорошо получилось. — Иенан покачал головой.

— Как по мне, так мы отлично поладили.

— Я всего лишь просил вытащить из ямы своего человека…

— Парня, который избил женщину до полусмерти…

— Ну вспылил немного, молодой же. С каждым могло случиться.

— Я его выпустил, Иенан. Никаких доказательств и обвинений. Как ты и просил.

— На кой мне сдался силовик без ног?

— Понятия не имею, о чем ты.

— Ты ему колени раздробил, Би.

— Может, немного вспылил. С каждым могло случиться.

— Ну… — Иенан развел руками. — У тебя был выбор между безродной шлюхой и моей просьбой. Что ж, угрызения совести тебя явно не мучают. Не уверен, что у нас что-нибудь получится.

Девушка скончалась через несколько дней, несмотря на усилия лекарей. Если бы это произошло до того, как Бенэрикт отпустил сукиного сына, то коленями дело бы не ограничилось.

— Мне милее защищать безродных баб, чем брать за щеку у Паука.

— Следи-ка за языком. Не в своей ратуше. — Стремящийся выслужиться здоровяк выступил вперед, похлопывая по ладони дубинкой.

Бенэрикт положил руку на эфес шпаги и в тот же миг почувствовал взгляд в спину. Следователь обернулся и быстро нашел мужчину, который на голову возвышался над снующей толпой, разбивающейся вокруг него, как река о порог. На подбородке и нижней трети щек смуглая кожа была чистой, а на верхней части лица едва проглядывалась из-под вязи черных рисунков. Не сводя с Бенэрикта желтых глаз, он откусил яблоко, которое держал столь же черной от ритуальных татуировок рукой. Между ним и маланийцем было два десятка локтей, полных снующих людей, но бериец не сомневался, что удар настиг бы его раньше, чем он успел хотя бы замахнуться на мерзкого старика.

Бенэрикт поднял руки, а хозяин Арены рассмеялся:

— Интересный они народ, правда? Раз увидишь их в деле и сразу поймешь, почему они считают всех остальных пылью под ногами. К слову, о пыли. Би, или выметайся с моей земли, или наслаждайся шоу, что вот-вот начнется, но не докучай мне больше.

Следователь достал рамку и раскрыл ее перед носом Иенана:

— Я ищу человека по имени Вильян Коэл. Он бывал у тебя регулярно. И я напомню тебе, что помощь следствию — гражданский долг любого берийца, пусть даже выходца из Тередии. К тому же при сопротивлении расследованию я имею право забрать тебя и допросить в более благоприятных для меня условиях.

Здоровяки вновь заиграли мышцами, но Иенан ответил лишь приторно-сладкой улыбкой. Он прекрасно понимал всю несерьезность этой угрозы.

— Ну что вы, господин следователь. — Старик взял у него рамку и принялся разглядывать карточку, попутно взвешивая серебряную основу. — Я всеми силами готов служить правосудию, но, боюсь, не смогу сделать многого. Я не помню этого человека, да и обещать, что запомню столь серую внешность, не могу — годы не те. Но если я его увижу и вспомню, то обязательно сообщу вам или особам в мундирах.

Бенэрикт скрипнул зубами. Он уже начал жалеть, что не подыграл старику вначале.

— Я не верю ни единому твоему слову. Если ты не помнишь его в лицо, то хоть какие-то записи о постоянных клиентах у тебя быть должны. Заметки о людях, сорвавших куш, или, наоборот, о тех, кто брал у тебя в долг или исчерпал лимит доверия.

— Ты говоришь об очень интимной информации, которую можно использовать против благороднейших людей. А мне дорога моя репутация, поэтому таких записей я не веду вовсе, ибо никому нельзя доверять. — Он протянул следователю рамку, и в этот самый момент загудели трубы. — Хочешь, ошивайся здесь, сколь душе угодно, расспрашивай мальчишек, а я же, в свою очередь, выполню свое обещание и буду смотреть в оба. Заметь, я всеми силами выполняю свой гражданский долг и не вышвыриваю тебя, хоть ты мне и мерзок. А сейчас мне пора. Бой вот-вот начнется. Искренне советую посмотреть.

4

Бенэрикт постучал в дверь. Потом еще раз. Затем хорошенько пнул ногой. В темном доме послышалось движение. Спустя томительную минуту дверь приоткрылась где-то на ладонь, и в проеме возникла левая сторона заспанного мужчины в одной сорочке. Какое-то время он, щурясь, вглядывался в лицо незваного гостя, скудно освещенное растущей луной, но не признал в нем никого знакомого. Буркнув что-то невнятное, исполняющее роль просьбы подождать, разбуженный захлопнул дверь. Следователь усмехнулся: то, что хозяин дома, не разобравшись, кто перед ним, не раскрывал рта даже для вполне обоснованного требования назваться, многое говорило как о нем самом, так и о людях, с которыми ему приходилось общаться. Когда проем вновь раскрылся, в лицо Бенэрикту ударил свет, заставивший прищуриться после уличного сумрака. Торчащая половина мужчины провела подсвечником сверху вниз, оценивая пришельца целиком, но взгляд его был прикован к высокому воротнику со вставленной в него бляхой.

— Господин следователь? Что вы здесь делаете в такой час? — произнес разбуженный скорее удивленно, чем встревоженно.

— Я могу войти? — Слуга закона пропустил вопрос мимо ушей.

Мужчина в сорочке посторонился. Бегло окинув взглядом нескромное для дома в этой части города убранство, Бенэрикт перешел к делу:

— Мне нужны твои записи за последний месяц. Для начала.

— Какие, к Акхару, записи?! И почему это не может подождать до утра?! — воскликнул разбуженный, которого звали Фулкс Зачари. Следователь мог поклясться любым из Богов, что в этом выкрике было больше злости, чем должного недоумения. Хороший знак.

Смирив собеседника холодным взглядом, Бенэрикт пояснил:

— Я полдня сегодня ошивался на Арене. Наверно, впервые в жизни провел там столько времени после окончания боя. — Ему пришлось совершить над собой усилие, чтобы не сделать паузу в этом месте своей вкрадчивой речи: несмотря на весь профессионализм, его все еще обуревали эмоции. То, что эльф сотворил с островной псиной, просто в голове не укладывалось! Учитывая, что из оружия у него были лишь собственные клыки и когти, не идущие ни в какое сравнение с челюстями Лютого. К тому же видеть весьма человекоподобное существо, двигающееся настолько не по-человечески, всегда немного жутко. — Ловил мальчишек, — продолжал следователь, — опрашивал их. Те, кто не отнекивался, говорили лишь, что видели человека, которого я ищу. Но ничего более вспомнить не могли даже за монеты.

— Слушай!.. -те, господин следователь, — перебил Фулкс, — со всеми вопросами вам к Иенану-мио, но уж точно не ко мне и не в такое время.

— Боюсь, что записи хозяина Арены для меня под запретом, а обратись к нему кто другой с этим же вопросом, он все равно не ответит, понимая, что человек подослан мной. Однако, чтобы все результаты могли быть аккуратно вписаны в фолиант Иенана, кто-то должен сортировать любые заметки и отчеты мальчишек и приводить информацию в удобоваримый вид. Я очень много наблюдал сегодня за ребятней, любезный Фулкс.

— Даже если бы у меня и были какие-либо записи, то я не имел бы права их предоставлять без разрешения хозяина Арены. Это конфиденциальная информация.

Следователь усмехнулся:

— Поэтому я здесь именно сейчас. Он ничего не узнает.

— Ничем не могу помочь. Все записи хранятся только у хозяина Арены. Все промежуточные, как вы сказали, «заметки и отчеты», уничтожаются. Мы заботимся о том, чтобы никто не мог получить информацию о финансовом благополучии наших гостей во избежание ее использования в корыстных целях.

Недолго думая, Бенэрикт решил действовать грубее: он схватил хозяина дома за ворот сорочки и хорошенько прижал спиной к стене. Фулкс вскрикнул и выронил свечу. Комната погрузилась во тьму.

— Человек пропал. У него есть жена и дочь, которые места себе не находят. Не плохой в целом человек-то, — сквозь зубы начал Бенэрикт. Он прекрасно понимал, что если Вильяна убили за долги, взятые у Раулов, то искать виноватых нет нужды: на исполнителя выходить нет смысла, а на самого Паука — невозможно. Но, по крайней мере, он сможет сказать несчастной женщине, что эта глава в ее жизни дописана и нужно жить дальше. В глубине души он надеялся ничего не найти на этом поприще игр и ставок: тогда был шанс если и не обнаружить самого пропавшего живым, то хотя бы наказать виновных.

Ответом ему был скулеж под треск шелковой ткани:

— Порвешь же!

— О, это меньшая из твоих проблем сейчас.

— Ты больной! Хорек и тебя, и меня порешит, если узнает!

«Вот как? То есть тебя есть за что порешать. Слава Богам». — Бенэрикт с облегчением выдохнул. Записи существовали. У людей типа Фулкса всегда есть какие-то бумаги «на всякий случай», но следователь не был до конца уверен, когда направлялся к этому дому. Он просто не придумал ничего более полезного, что мог бы сделать посреди ночи. А времени с легкой руки Ланны-мио и так прошло слишком много.

Медленно поднимая служащего Арены за ворот, следователь вернулся к насмешливо-вкрадчивому тону:

— А ты, Фулкс, не дурак немного подзаработать, правда? Дать человеку время чуть-чуть оклематься, но не до конца, чтобы горечь еще чувствовалась, и попросить немного средств, которые помогут не растрепать о позорном проигрыше нервным близким или предприимчивым недругам. А просишь ты по-умному: прикидываешь доход, ориентируясь на сделанные ставки, и называешь более чем терпимую сумму. И никогда не угрожаешь второй раз, потому что загнанные в угол люди становятся опасны. Хех. Но к нам же все равно приходят, дурак ты самоуверенный, заявляют о шантаже.

— Что ты несе-е-е-ешь? Отпусти-и-и-и-и… — выл служащий Арены, вцепившись холодными пальцами в чужие руки и дрыгая ногами, которыми перестал доставать до пола.

— А знаешь что? Я, пожалуй, действительно уйду. Но на всякий случай расскажу Иенану, что кто-то из его людей позволяет себе такие вольности. Ведь это действительно нехорошо для имиджа Арены. А я очень люблю это место, несмотря на трения с Хорьком. Кстати, может, это и поможет нам наладить отношения. Надеюсь, у тебя и правда нет никаких спрятанных бумаг.

— Что здесь происходит? — раздался высокий голос откуда-то сверху.

Спустившись на одну ступень ведущей на второй этаж лестницы, стояла девчушка лет четырнадцати в халате поверх сорочки. Приподнимая подсвечник, она вглядывалась вниз.

Бенэрикт тут же отпустил Фулкса. Тот, с неожиданной прыткостью поднырнув под рукой следователя, сделал шаг по направлению к ступеням и рявкнул:

— В койку пошла, живо!

— Все в порядке? — Девочка выглядела испуганной.

— Я сказал: вернись в постель, — строго повторил хозяин дома.

Явно немного поколебавшись, девочка удалилась. Хлопнула дверь, и опять стало темно.

— В доме еще кто есть, кроме твоей дочери? — спросил Бенэрикт после паузы. Глаза вновь быстро привыкали к мраку, находя слабые отсветы луны из окна.

— Нет. И это моя жена.

Чувствуя, как кровь приливает к лицу, Бенэрикт уставился на примерно сорокалетнего собеседника. Были вещи в этом мире, которых он искренне не понимал. Хозяин дома истолковал направленный на него в темноте презрительный взгляд как выжидающий.

— Если я дам тебе, что ты хочешь, ты уйдешь и будешь молчать?

Получив ответный кивок, мужчина поманил следователя за собой в кабинет:

— Будь так любезен, зажги свечи.

Не отметая вариант, что его просто хотят отвлечь, Бенэрикт краем глаза наблюдал за хозяином дома, пока возился с освещением. Верхняя половина Фулкса исчезла в большом, занимающем всю стену шкафе, раздавался шелест бумаг. На всякий случай следователь отошел в угол кабинета: если служащий Арены выхватит оружие, ему придется разворачивать корпус, и Бенэрикт получит бесценное в подобной ситуации время. Однако хозяин дома вынырнул из шкафа только с кипой бумаг и повалил их на стол.

— Напомни, что мы ищем?

— Человека, который играет давно, в основном по мелочи. В начале весны он хорошо проигрался и некоторое время не показывался, но вскоре вернулся к ставкам, видимо взяв в долг.

Это была единственно важная информация из невнятной записки Гаэллы.

— Ты хоть представляешь, сколько таких? — тоскливо спросил Фулкс.

— Его зовут Вильян Коэл.

Служащий Арены хмыкнул и принялся перебирать бумаги, раскладывая их по стопкам.

— Это займет какое-то время… Не хочешь зайти завтра ночью, нет? Ладно… У меня своя система. На постоянных клиентов я веду карты, где учитываю весь доход-расход. В журнале Иенана другая система, не такая удобная, на мой взгляд.

— Тогда просто дай мне его карту.

Бенэрикту не понравилось, как неприятно усмехнулся Фулкс, продолжая сортировать бумаги. Некоторое время стояла тишина, прерываемая лишь шорохом листов.

— К вам действительно приходили и заявляли о шантаже? — вдруг спросил хозяин дома.

Теперь настала очередь следователя ответить неприятной усмешкой.

— Нет. А ты действительно этим промышляешь?

Служащий Арены со злобой протянул одну из стопок Бенэрикту:

— Держи. Можешь эти уже смотреть. Вдруг что найдешь.

— То есть… — не понял следователь, но взгляд его упал на верхний лист, где в заголовке стояло имя «Господин Черный». Разумеется, куча людей не называется настоящими именами. Как он мог так сглупить?

— Мне продолжать искать? — спросил хозяин дома приторно сладким голоском.

Ответом ему был такой яростный взгляд, что мужчина поспешил погрузиться в бумаги. Бенэрикт просматривал карты игроков, но едва ли что-то видел. «Если чуда не случится, то это тупик… А откуда тогда начинать поиски?.. В игорных домах редко играют на такие суммы, что на Арене… Может, вот этот? Похожее имя. Отложу… Это все никуда не ведет».

Свечи гасли одна за другой в маленьких восковых лужицах, небо за окном розовело. Фулкс протянул очередную стопку бумаг, и самая верхняя заставила следователя улыбнуться. «Похоже, не все потеряно».

5

— Мин Сухоплюй, значит. — Судья налил себе воды из графина. Бенэрикту оставалось только удивляться, как этот человек смог настолько серьезно произнести столь забавное имя. — Раз ты здесь, полагаю, ты угадал. Продолжай.

— Цифры сходились с показаниями Гаэллы Вильянлы. Утром я побывал в обоих банках, указанных госпожой Ланной-мио, и в том, где был семейный счет. Позже смог поговорить с его супругой один на один. Потом посетил партнеров Вильяна Коэла. Они втроем торгуют на равных условиях, все члены средней торговой гильдии.

— Бенэрикт. Ты не отчет писчему диктуешь. Короче.

— Не везло ему. К началу весны он был должен обоим партнерам и несколько раз заговаривал с супругой о продаже кое-каких личных вещей, часто сетовал, что они не могут продать «бесполезный особняк», иначе Ланна «его сожрет». Но после шестнадцатого дня восьмого весеннего месяца Вильян вдруг начал отдавать долги, а мин Сухоплюй — делать солидные ставки. Ни в один из трех банков, о которых я говорил, он не ходил.

Сишель медленно выдохнул с громким и продолжительным «пф-ф-ф-ф».

— К деткам Раула его послали, это ясно. Жалко идиота. Проигрался?

— Довольно быстро. — Бенэрикт пожал плечами.

— Это, конечно, не конец, но я чувствую, к чему ты ведешь. — Судья уперся локтями в стол, массируя пальцами виски.

Раул умер на каторге, куда был сослан за вымогательство, подделывание документов и фальшивомонетчество еще много лет назад. Два его сына и дочь были мелкими сошками, пока не появился Паук. Теперь у них был небольшой, по бумагам совершенно официальный банк. Но даже они не расправились бы с Вильяном всего за месячную просрочку. С ним даже еще не беседовали — Гаэлла отрицала какие-либо следы побоев на благоверном.

— Сорок третьего дня седьмого летнего месяца — за семь дней до исчезновения — мин Сухоплюй делает неожиданно крупную для себя ставку на Арене. Он выигрывает, но это не такая сумма, из-за которой мог бы разозлиться Иенан…

— Би, послушай, мигрень и так меня убивает. Короче!

— Короче. — Бенэрикт стрельнул злым взглядом на судью. — Я думаю, семейка Раула расправилась с Вильяном за то, что он попытался их поиметь.

— Что? — Судья оторвал руки от головы. — Давай-ка назад и не бесись, не маленький.

— Дохода от торговли в этот период не было, из дома он ничего подходящего по цене не таскал, солидным карточным выигрышем не хвастался. Откуда могли взяться деньги? — Следователь не удержался и выдержал драматическую паузу. — Сорокового дня, за три дня до крупной ставки, в земельное ведомство поступил запрос с требованием дать оценочную стоимость и прочие детали о доме в квадрате Ревода, который был продан Чарлоту Раулу. Этот запрос был признан ошибочным, так как собственником здания являлся господин Ришель-мио, и проданным Вильяном Коэлом дом быть никак не мог. Ответ об этом Чарлот Раул получил из земельного ведомства четвертого дня. В день исчезновения Вильяна.

— Хм, — только и смог сказать судья. — Я тебе только позавчера работу подкинул, а ты уже и ведомство успел проверить. Договаривай давай.

— Не думаю, что Вильян знал, что натворил. Иначе бы он слинял из города в тот же день. Скорее он пришел к Раулам просить отсрочки, уменьшить процент или еще что. А ублюдки подсуетились: сами составили купчую, не требуя от него ничего кроме подписи, ведь пойди он за бумагами, мог бы успеть передумать. Погасили долг, дали солидный аванс, обещали остаться друзьями, а дом, по сути, купили за бесценок. — Следователь сам не знал, зачем объяснил судье такую известную схему. Что-то внутри требовало довести отчет до логического завершения. — Потом они выяснили, что заплатили за ничего… И вот уж кто не стал бы выяснять, оставили ли их в дураках по незнанию или нарочно.

Бенэрикт замолчал. Когда дело касалось Раулов, обычно на этом работа следователя заканчивалась. Мерзко и досрочно. Вскоре должен будет нарисоваться свидетель, утверждающий, что видел, как должник покидал город, возможно, с некой легковерной девицей. А потом выяснится, что какой-нибудь пойманный на дороге грабитель с кровью на руках, которому и так светит виселица, повинен еще и в смерти беглеца. Бенэрикт ненавидел, когда расследование упиралось в паутину. И ненавидел всех чинов, которые подстраивались под нее. Но в этот раз, если Боги будут благосклонны, все случится по-другому. Возможно. И не потому, что в расследовании замешана семья судьи, а потому, что появилась нестандартная деталь.

— Ну что ж, спасибо за оперативность, — кивнул Сишель, пошатнув и без того робкие надежды, — и за то, что никого лишнего не привлекал. Я думаю, ты понял, что писать ничего не надо. И вот еще. — Судья вытащил из ящика небольшой сверток и положил на противоположный от себя край стола. Сверток звякнул. — Возьми.

— Сишель Леровки, я…

— Би, не начинай. Я твой оклад знаю. А ты хорошо поработал. Бери и иди отдыхать. Ты хоть спал за это время? Чтоб я тебя до пятнадцатого дня не видел, понял?

Следователь не ответил. Он помнил несчастную женщину с невероятно красивыми глазами и милую девочку, не знающую, что папа не вернется. Помнил, как разозлился, узнав, что с момента исчезновения прошло полдекады. Поэтому не тратил времени, поэтому не спал. Не для того, чтобы выслужиться перед Сишелем, а потому, что так глупо понадеялся помочь. Бенэрикт ненавидел, когда дела заканчивались так. И в этот раз не собирался быстро сдаваться.

— Я хочу просить у вас дозволения задержать Раулов, — выпалил он.

В кабинете повисла звенящая тишина.

— Что ты сказал? — Судья подался вперед, не веря своим ушам.

«Так, соберись. Ты готовил слова. Ты ему все объяснишь».

— До того, как получить информацию из ведомства, я был в их банке и говорил с Эврардом. Он не показывал мне бумаг на покупку дома — только о займе. Возможно, они их уничтожили, тогда запрос в ведомство может пойти за доказательство мотива, а отсутствие у них бумаг — за сокрытие улик.

— Би…

— Чарлота сейчас нет в городе. А он обладатель единственных мозгов на троих. Если я смогу поговорить с Эврардом и Чарлайн в тюрьме, при писчем — на моих условиях, — то я однозначно расколю их. Пусть не силой: они боятся главаря больше, чем нас. Но подловить их я точно смогу.

— Би…

— Прошу вас, Сишель Леровки! Эта путаница с домом — наш шанс! Повод, второго какого может и никогда не быть! Может, мы и играем по правилам Паука, но это не значит, что мы не можем его обыгрывать!

Какое-то время судья постукивал пальцем по столу, невидящим взглядом уставившись на кошель.

— Во-первых, — начал Сишель устало, — не смей повышать голос в моем кабинете. Это моя привилегия. Во-вторых, ты говоришь складно, но слишком самоуверенно.

— Я клянусь вам! Они у меня во всем созна…

— В-третьих, не перебивай меня, Би! И в-четвертых, — судья взял звякающий сверток и вернул его в ящик, — это ты еще не заработал, раз дело не закончено.

Бенэрикт даже не сразу понял, что ему удалось. Он открыл и закрыл рот, а потом невольно расплылся в глупой улыбке.

— Благодарю за доверие. Я не подведу, — выдохнул следователь, поклонившись.

Возможно, постоянная необходимость угождать вышестоящим чинам, знати, Пауку, безрезультатные попытки добиться качественного сотрудничества с Норри, достигшие своего пика в этой акции против Крылатых, сделали свое дело: себялюбие судьи требовало показать, что он не просто так занимает эту должность и что с ним тоже нужно считаться.

— Только пообещай мне, что, как отправишь их в темницу, хоть немного поспишь, — сказал Сишель, протягивая руку за гербовой бумагой. — Ты выглядишь безумцем.

6

Банк Раулов находился не только далеко от центральных Крестов, но и отнюдь не в том квадрате Хуадад-Сьюрэс, который можно было назвать приличным и безопасным. Несмотря на то что Берко приходилось уже какое-то время жить вместе с фабричными в схожей части города, он все равно боязливо оглядывался по сторонам. К счастью, хозяин книжной лавки, куда отчаявшийся Берко попытался продать самое дорогое, что у него было, очень хорошо объяснил дорогу, и мужчина не заплутал в этом сомнительном квадрате.

С работой было так плохо и он столько задолжал Обэ, что мог простить банку Раулов многое: ветхое здание, бывшее явно жилым домом и отличающееся от соседних только вывеской на стене; небольшую полупустую приемную с единственным письменным столом, тремя стульями и двумя закрытыми дверями, ведущими в другие комнаты; хамоватое отношение служащей — девицы в полумужском наряде, которая лишь спросила, сколько он хочет занять и сможет ли в конце года отдать в два раза больше. Берко даже готов был смириться с тем, что расписка — уже наполовину заполненная и, как и положено документу, написанная от руки — была оформлена полуписью. Маловероятно, что клиенты этого банка владели полнописью. Хорошо, если вообще умели читать.

Но «…в сваю оречедь обязуетсе…» было явно чересчур. Берко неуверенно поднял глаза на сидящую напротив девицу. Служащая банка интересовалась происходящим за одной из закрытых дверей куда больше, чем своим клиентом. На ее лице, которое могло бы называться симпатичным, если бы имело хоть каплю косметики и не имело огромного желто-зеленого фингала на скуле, читалась крайняя степень сосредоточения. Но вряд ли, сидя за столом напротив него, она могла слышать больше, чем сам Берко. А за то время, что мужчина находился в доме, из-за двери несколько раз громко поминался «Акхар», кто-то был назван «королобым ублюдком», а кто-то «языкастым идиотом». Поняв, что для привлечения внимания одного выжидательного взгляда недостаточно, Берко неуверенно кашлянул.

— Закончил? — встрепенулась девица и протянула руку за бумагой, одарив его улыбкой без переднего зуба. Она и не пыталась скрывать, что спешит вернуться к занятию, за которым ее застал посетитель — а именно к стоянию у закрытой двери с приложенным к ней стаканом.

— Эм… я забыл, как к вам обращаться…

— Чарлайн Раул, да не важно. Закончил?

— У вас тут в тексте несколько ошибок… — начал Берко.

— Например? — Девка прищурилась.

— Вот тут, видите? — Мужчина протянул ей лист. — Перепутаны символы «сво» и «сва». А здесь — «се» и «ся». А «че» и «ре» поменяны местами. А до этого было еще в нескольких словах…

Чарлайн громко расхохоталась, прервав чужую торопливую речь. Смеясь, она хлопала ладонью по столу и несколько раз хрюкнула, а замолкнув, уставилась на своего клиента как на божевольного.

— Ты это серьезно? Любезный. Ну, хорошо. Учтем и поменяем нашего писчего. По содержанию вопросы-то есть?

Берко потерял дар речи. Ему же предлагали заполнить документ. Бумагу, которой должно быть совершенно официальной! Неожиданно служащая банка с именем на «Чар» потянулась к нему через стол и, накрыв его ладонь своей, паскудно усмехнулась.

— Дорогуша, тебе деньги нужны или нет?

Берко поник. Деньги были нужны еще как. И вся сомнительность этого места была ему на руку, так как в приличных банках — а он обошел, наверное, все, что были в городе, — ему либо предлагали совсем незначительные суммы, которые не помогли бы даже полностью расплатиться с Обэ, либо отказывали. Что, собственно, и не удивительно!

«Падла белобрысая!» — четко донеслось из-за двери.

Стараясь сосредоточиться на содержании, Берко вернулся к изучению договора, а девица с сожалением отпустила его и, откинувшись на спинку стула, принялась раскачиваться на натужно заскрипевшем предмете мебели.

«Ты, сука, мне угрожаешь?!»

Ругающаяся дверь резко открылась и в проеме появился растрепанный блондин с рукой на перевязи и пылающим лицом.

— Да сдались вы мне… — прорычал блондин и, захлопнув дверь, прижался к ней спиной. Встретившись с ним глазами, Берко поспешно вернулся к уже измятому в потных ладонях листу бумаги.

— Твой братец всегда в стельку уже с четвертого светлого часа?

— В стельку? — удивилась девка, которую Берко с момента приветствия уже минимум трижды просил представиться. — А! Ты, верно, только с Чарлотом до этого по делам общался. Поверь, трезвее Эврарда не бывает.

Она резко встала из-за стола, а Берко чуть закусил губу, невидящим взглядом уставившись на кривую полупись. Ему с трудом удалось заставить себя не повернуть голову, чтобы оценить плотно обтянутый штанами — по-вавстравийски — задок.

— Ты не волнуйся, Тьер, — заворковала девица. — Я все услышала, что нужно. До того, как вы цапаться начали. И про этих двух дружков Стервятника, и про то, что кулаками лишний раз махать не следует. Если этот боров что-то забудет, я все передам Чарлоту как надо. Мне жаль, что он так себя вел. И жаль, что тогда все так вышло. Ты же знаешь, я всегда готова загладить вину.

Последнее предложение было, без сомнения, двусмысленным. Но девка явно опасалась, что могут остаться недосказанности, поэтому ее тон был омерзительно пошлым. И, судя по последовавшему окрику, еще и сопровождался определенными действиями.

— Да отцепись ты! Я с вами, паскудами, вообще больше знаться не хочу. И по своей воле меня бы тут и не было.

— Как знаешь. Проваливай тогда! — Девица вернулась за стол. — А горбинка тебе к лицу. Хоть внешне кажешься мужественным…

Берко почувствовал себя очень неловко за то, что стал невольным зрителем чужого конфликта. Он видел, как с другой стороны стола маленькие женские ручки со сбитыми костяшками сжались в кулаки, когда звякнул колокольчик на хлопнувшей входной двери.

— А ты чего?! — вдруг накинулась на него девка, чье имя Берко опять забыл. — Подписывай, бери деньги и выметайся! Или просто выметайся! Не трать чужое время!

Послышались тяжелые шаги, и дверь, за которой ранее ругались, открылась от пинка. В проеме появился широкий щетинистый мужчина угрожающего вида, имевший явно общие черты лица с девкой.

— Ты как с клиентами разговариваешь, шмара покоцанная?

— Да он тут уже час мнется, никак разродиться не может! Ты глянь, с него и взять-то нечего будет!

Мужчина резко подлетел к столу и отвесил девушке знатный тумак. Берко вскочил, крепко сжав бумагу.

— Пожалуй, я лучше пойду! — пискнул он.

— Успокойся, любезный, — повернулся к нему здоровяк, зубоскаля. — И не серчай, если эта стерва тебя обидела…

Неприятная улыбка, полная кривых желтых зубов, вдруг исчезла после звонка колокольчика. Берко обернулся. В небольшое помещение, служившее приемной так называемого банка, один за другим набились четверо вооруженных стражников. Последним вошел высокий широкоплечий мужчина, в сравнении с которым неприятный служащий банка тут же перестал выглядеть внушительно.

— Какого Акхара, Би! Чего тебе опять…

— Эврард и Чарлайн Раул, вы задерживаетесь по подозрению в убийстве Вильяна Коэла.

Берко затрясся всем телом. В какую историю он попал? Высокий мужчина повернулся к нему. Металлическая бляха поблескивала на воротнике. Несостоявшийся заемщик вдруг узнал в нем человека, с которым накануне столкнулся на улице.

— Вам лучше уйти, любезный, — приказал следователь. И с невеселой усмешкой добавил: — Это паршивый банк.

Берко, не раздумывая, выбежал прочь, оставив за спиной начавшуюся ругань и суету. Оказавшись на воздухе, он тут же принялся рвать на мелкие кусочки бумагу, которую все еще держал в руках. Хотя на ней им не было выведено ни символа. Несколько прохожих шептались, таращась на него и на здание за ним; кто-то объяснял новоприбывшему зеваке, что в банк зашла стража. Уходя от злополучного места почти бегом, Берко заметил среди глазеющих блондина в зеленом кафтане.

7

Бенэрикт в задумчивости шел по одному из холодных коридоров ратуши. Во всем огромном здании таких было всего два: серый камень словно отталкивал тепло, пробивающееся через редкие узкие окна, и, несмотря на то что стояла середина лета и небесное светило отдавало свой огонь смертным в полную силу, эти несколько десятков локтей пронизывали холодом до костей. Но в случае следователя, возможно, паршивое ощущение перекатывающегося по кишкам куска льда было вызвано целью пути, а не окружением.

Отправив вчера Раулов за решетку, он отлично выспался и с утра пребывал в прекрасном расположении духа. Страх и бесплодные попытки разобраться в ситуации, а также в целом не самая уютная обстановка подземелья всегда настраивали арестантов на нужный лад, да и отсутствие пищи тоже неплохо способствовало сговорчивости. Поэтому следователь особо не спешил спускаться в подвалы и начинать беседу, решив посвятить себя более важным делам. Из-за чего благодушное настроение вскоре сменилось тревожным напряжением. Перед этими встречами так происходило всегда.

Тесный коридор, простирающийся во всю длину ратуши, сейчас слишком быстро подходил к концу, не давая мужчине додумать все возможные ситуации. Желание по-мальчишески броситься наутек разжигалось в нем все сильнее.

— Ха! Ну и где ты вчера был? — Светловолосый молодой человек неожиданно нарисовался из небольшой темной ниши, но тут же застыл в испуге: кончик клинка нежно прикоснулся к его коже прямо под кадыком.

— Выпрыгиваешь на следователя из алькова. Тебе жить надоело? — процедил Бенэрикт, убирая меч в ножны. Он был разочарован своей рассеянностью. Не заметить неуклюжего писчего, ну что за напасть?! Еще же и говорить с ним придется, а покой завтрака в желудке напрямую зависел от закрытого рта.

— Нет, Би. Ты мог от меня отмахнуться насчет работы — знаю я, в какие притоны ты ходишь, — но то, что ты вчера просто не появился…

— Я спешу.

Юноша, которого звали Арициан, постарался перегородить мужчине путь, и был аккуратно, но бескомпромиссно сдвинут с дороги.

— От себя ты не убежишь! — донеслось Бенэрикту в спину. — Я хорошо тебя знаю: совесть тебя гложет! Чем занимался таким важным, чтобы не прийти вчера?

— Впервые за три дня спал, — холодно ответил следователь, остановившись. Он знал, что писчий — один из его хороших друзей — сейчас виновато потупится. Но, обернувшись, мужчина увидел в десяти шагах позади себя юнца с гордо поднятой головой. Этот маленький, неладный недотепа смотрел на него с чувством правоты и превосходства.

«Мне некогда этим заниматься! Не сейчас! Я спешу. И после тоже не захочу об этом говорить».

— Ты же не думаешь, что я воспринимаю все это серьезно, — сказал мужчина высокомерно.

Он соврал. Подло и бесстыдно соврал, как последний проходимец.

— Вчера ты был нам нужен. Очень нужен, Би! Эти библиотечные крысы просто всех порвали! Теперь мы погибли! — с надрывом воскликнул Арициан.

«Ги-и-ибли… ги-и-и-ибли… ги-и-и-ибли», — отозвалось эхо, добавляя излишней драмы.

В прошедшие дни Бенэрикт носился по всему городу, как белка. Конечно, он устал. А работа научила его, что если есть возможность спать — ей надо пользоваться не задумываясь. Хотя самая первая мысль, прозвучавшая в его голове после пробуждения, была: «Как я мог забыть!»

Кровь начала приливать к лицу. Следователя очень мучил вопрос «Где все?». Хоть одна живая душа! Это же центральное здание второго по величине города огромной державы! Почему они столько времени тут вдвоем?! Хоть кто-нибудь! Пройди мимо, чтоб можно было улизнуть.

— Я не обязан перед тобой отчитываться.

Развернувшись на каблуках, Бенэрикт быстро пошел прочь, однако семенящие шажки тут же его нагнали.

— Ты просто послушай. Просто послушай и не отмахивайся. — Юноша поймал его за рукав. До того, как следователь успел хоть что-то сделать: оттолкнуть или ударить, излиться жуткой бранью или криком о том, что ему и так сейчас хреново, а эти упреки невыносимы, — Арициан успел сказать слова, буквально парализовавшие собеседника: — Третий раунд. Мы столкнулись с красными. Сила наших войск втрое ниже, ибо «мор». На дипломате «невезение», а у них «благословение» и треть стола.

Следователь так и застыл в двух шагах от конца коридора, где только маленькая дверца отделяла его от цели визита. «Но… Как? Как вообще такое можно было допустить!»

— Чаровница! Чаровница на столе? — резко спросил он.

— Да… но…

— Но не духовных ход, да? Почему вы не оставили их на потом, когда видели, что на вас прет?! — рявкнул Бенэрикт, приподняв собеседника за грудки.

— Красные не должны были идти на нас! У синих остался лишь угол стола, и они были в зоне досягаемости, и мы решили…

Несмотря на свое неустойчивое положение и явную агрессию собеседника, юноша почти не скрывал своего восторга. Именно таким — резким, грубым, бескомпромиссным — он обожал своего друга. Потому что сам даже на собаку, вдруг нассавшую ему на штанину, постеснялся бы повысить голос.

— Решили они… Акхар! Так чей был ход?

Услышав в ответ едва слышное блеяние, следователь застонал.

— Только не говори, что крестьян. — Мужчина со вздохом отпустил молодого человека.

Он не знал многих деталей, но в голове все равно стали появляться и тут же отметаться варианты дальнейшей стратегии. Отвратная ситуация!

— О, Боги! Чем вы вообще думали? — замахал руками человек, который «не воспринимал все это серьезно». — Ладно, ладно. — Бенэрикт перевел дыхание. — Чисто гипотетически вы могли сдать землю, но пустить саботера. Что у них было с моралью?

— Разрешите-с. — За спиной следователя вдруг возник сутулый старичок с кипой бумаг в руках. Интересно, что петли такой маленькой и хлипкой двери были отлично смазаны.

Мужчины вжались в стены, пропуская старца. Следователь усмехнулся, заметив, что его тщедушный друг еще и живот втянул.

— И, любезные, — вдруг сказал писчий, остановившись, — многие из нас любят вечерами собраться и поиграть в «Покровителей», но не могли бы вы обсуждать игру чуть тише, а еще лучше где-нибудь в другом месте? Работать очень мешаете.

Из писчей донесся смех. Поборов желание повалить старую развалину, убежать со всех ног и никогда не возвращаться, пылающий Бенэрикт ворвался в комнату, захлопнув за собой дверь.

Из-за бесчисленных стеллажей и обилия письменных столов, занимающих почти все пространство, писчая казалась очень маленькой, хотя на самом деле это был приличный по размерам зал. Слишком много свечей, находящихся в опасной близости от ценных бумаг, освещали это пространство без окон, где следователь всегда чувствовал себя неуютно. После полутемного, с гуляющими сквозняками коридора здесь было слишком душно и слишком светло, а волосы и одежда мгновенно пропитались запахом чернил. Все было именно так: чуждо и некомфортно; но Бенэрикт, несмотря на насмешливые взгляды, смело протискивался между столами, добираясь до своей цели. Он остановился перед средним из трех, стоящих в ряд. На двух из них аккуратными стопками лежали горы документов, писем, протоколов, записок, заметок и одна поистине огромная учетная книга. На третьем все это лежало одной исполинской кучей.

Красивая женщина, сидевшая за одним из аккуратных столов, мило улыбалась то ли из-за нравоучений старика, то ли потому, что была рада видеть следователя.

— Здравствуй. Я бы сказала: «Какой сюрприз», но ты себя выдал до того, как вошел, — сказала она, смеясь.

«Все-таки из-за “Покровителей”». — Разочарованный стон забился в голове вместе с участившимся пульсом. Кровь, казалось, прожигала лицо изнутри. Ни один из воображаемых диалогов не начинался подобным образом, и это было ужасно. Бенэрикт без страха мог говорить с маланийцами, легко угрожать главам банд, спорить с торгашами, даже, что открылось совсем недавно, не теряться в обществе благородных женщин, с которыми по долгу службы раньше никогда не работал: его профилем были низы, как любил говорить Сишель. Но Сенка… Рядом с ней мужчине казалось, что у него на голове холщовый мешок, каким-то образом закрывающий от него собственные мысли.

— Я поблагодарить еще раз зашел. Ты меня очень выручила с земельным ведомством. — Бенэрикт улыбнулся, чувствуя себя полным дураком. Он мог поклясться, что улыбается как-то ненормально.

Мелькнувший в горном перевале своих бумаг человек прыснул.

— В самом деле? — Улыбка женщины стала шире. У нее были красивые белые ровные зубы, за исключением одного клыка, который слегка выдавался вперед. Мужчина предполагал, что Сенка, стесняясь своего недостатка, редко так открыто улыбается. Это косвенно указывало на то, что ей с ним уютно, — и это было чудесно. На душе стало легче, но тут он заметил, что женщина весьма выразительно смотрит на его руки.

— Ох, это тебе. — Следователь протянул писчице букет потрепанных голубых цветов. «Почему они так осыпались? Букет выглядит глупо. Она решит, что я не могу позволить себе большой красивый букет». — Я просто подумал, что здесь как-то неуютно…

«Что. Я. Несу». Обычно он радовал Сенку сладостями из ее любимой пекарни, но сегодня слишком поздно встал, чтобы успеть купить что-то действительно вкусное. А прийти с пустыми руками посчитал неприемлемым.

— Яйца подкатываешь, как двенадцатилетний, — тихо, но отчетливо шепнул человек за захламленным столом.

Мышцы резко напряглись, но Бенэрикт удержал себя от того, чтоб не размазать чужую болтливую рожу прямо сквозь кипу бумаги. Даже не шагнул в его сторону, но кулак все же сжал. Стебли в руке жалобно хрустнули.

— В общем, вот. — Он снова протянул женщине букет: теперь почти у всех цветков головки безжизненно обвисли.

Наступила неловкая пауза. Сенка уставилась на букет, ее губы дрогнули, она едва успела закрыть рот ладонями, прежде чем прыснуть в них. По-северному рыжий мужчина высунул неприятное лицо из своей бумажной крепости и куда менее тактично расхохотался. Подавив желание швырнуть злосчастный веник под ноги и стрелой вылететь из зала, Бенэрикт криво усмехнулся:

— Прости, не умею я с такими вещами обращаться.

— Ничего. — Сенка, задорно улыбнувшись, аккуратно забрала у него многострадальный букет. — Цветы все равно негде здесь поставить. — «Акхар, об этом я не подумал». — Я браслет себе сплету: он подойдет к моему платью и будет рядом со мной, а не тухнуть где-то в вазе. Да и занять себя чем-то интересным смогу, когда глаза от письма устанут. Не с Нарсисом же болтать. Он у нас небольшого ума.

Мужчина за вторым аккуратным столом хмыкнул. Бенэрикт повернул к нему голову и тот сразу же принялся что-то писать. Неожиданно отовсюду раздался скрип перьев — звук, которого до этого момента в писчем зале не было.

Следователь вздохнул. Наверно, о его «заячьих плясках» вокруг Сенки не судачил только ленивый. Да, он не спешил узаконивать отношения или хотя бы раз встретиться вне ратуши, так как… ну… а что он мог ей предложить? Комнату под самой крышей в доме с соседями и чванливой домоправительницей? Мужа и отца детей, который может декадами не бывать дома, а в какой-то момент и вовсе не вернуться? Но в то же время Бенэрикт не мог просто забыть о Сенке и полностью отдавал себе отчет, что если увидит, как кто-то попытается установить свои права на эту женщину, он свернет ему шею. Без шуток.

К счастью, насколько бы шепчущиеся за спиной люди не вели себя так, будто им жмут зубы, увести у него Сенку никто не пытался. Да и саму писчицу вроде вполне устраивали их отношения. Только в один из первых разов, когда Нарсис раскрыл рот, женщина, видимо, прочитала отразившиеся на лице следователя намерения зайти к тому вечерком домой и пересчитать почки и попросила «ни на кого не обижаться». И он пообещал, хотя каждый раз, когда рыжий ублюдок раскрывал рот, жалел о своем обещании.

Перекинувшись с писчицей еще несколькими неловкими фразами, Бенэрикт поспешил заняться делами, в которых чувствовал себя намного увереннее, и направился в тюрьму.

8

Старший следователь влетел в кабинет судьи с воплем:

— Как вы могли их отпустить?!

Сишель скривился, как от зубной боли, и обратился к стоящему у его стола Бурке, который с ужасом уставился на кричавшего.

— Подожди за дверью.

Когда они остались наедине, судья протянул Бенэрикту бумагу, оказавшуюся донесением на Вильяна Коэла, подписанную старшим из Раулов. О том, что пропавший мужчина обманул банк, продав им дом, не являющийся его собственностью. На донесении стояли даты: бумага была написана и принята ответственным органом четвертого дня.

— Как ты понимаешь, этот каким-то образом затерявшийся документ все в корне меняет.

Бенэрикт тяжело дышал. Дело решительно перевернулось с ног на голову. То, что было его преимуществом, стало преимуществом Раулов. Теперь они были не разозленными мстителями, а жертвами мошенничества. Вильян, соответственно, не наивным глупцом, а сбежавшим с чужими деньгами дельцом. Следователь оперся о стол, чувствуя растущее желание смести одним махом все, что на нем было, и с трудом, сквозь зубы произнес:

— На этом «затерявшемся»́́́ донесении еще чернила не высохли.

Бенэрикту хотелось верить, что сам Сишель не причастен к этой бумаге. Что, увидев, как следователь готов просто самолично отделать хотя бы Эврарда, он не подыграл ему вчера и не связался потом с Пауком, подчеркивая их дружбу и надеясь на ответные, скорее всего золотые, услуги. Бенэрикту очень хотелось в это верить.

— Облапошивший банк жулик сбежал из города. Раулы в случае необходимости готовы предоставить поддельные документы на владение домом, с помощью которых Вильян их одурачил. Твоя работа окончена. Все, что нужно, я передам судьям из дэминий, — взмахнул рукой Сишель, словно отгоняя муху, после чего, помолчав, добавил с дружелюбной улыбкой: — Банк на тебя зла не держит, в карательных мерах не настаивает и даже готов простить долг любезной Гаэлле Вильянле, хотя юридически у них есть все права требовать с нее денег.

Ногти в сжавшемся кулаке больно врезались в ладонь, а полускрытая смешком попытка сгладить ситуацию не тронула Бенэрикта.

— Несправедливо это, — тихо сказал следователь, не пытаясь скрыть злость в голосе. — К племяннице вашей несправедливо. Ее муж, конечно, умом не блистал, но и таким скотом не был, каким мы его выставляем.

— А ты чего хочешь? — Дружелюбное лицо судьи перетекло в раздраженную мину. — Созвать добровольцев из заклинателей воды и идти ковыряться по зловонным канавам в фабричном квадрате? Народу там разной степени свежести наберешь, поди, на целую деревню. И все — по частям. Как выяснять планируешь, кто есть кто?

— По смердящим этими самыми канавами закрытым делам! — не выдержал Бенэрикт. И пока его начальник втягивал воздух для ответа, добавил: — Судья Чарльз Шарлеман хотя бы пытался…

— Ты мне не дерзи! — рявкнул Сишель, ударив кулаком по столу. Его лицо мгновенно стало багровым. Следователь прикусил язык, хотя это была и не настоящая буря судейского гнева, что подтвердилось последующей довольно спокойной и взвешенной речью: — Ты умный парень, Бенэрикт, но пререкаться с тобой на этот счет мне уже порядком надоело. Малой ты слишком. Не видел разборок банд и их показательных «казней», не помнишь совершенно отбитых мародеров во время и после войны. С Пауком лучше. А Чарльз, да подарят ему Боги мало лет в Реке Раскаяния, был, как и ты, идеалистом. И что с ним стало? — Судья замолчал. Пока он говорил, краснота совершенно покинула его лицо, сделавшееся вдруг очень старым и утомленным. Сишель обхватил голову руками и какое-то время сидел неподвижно, закрыв глаза. Открыв их, он закончил со сталью в голосе: — О маланийцах Правителя не говорят, Би. Смирись. Или ищи себе другое занятие. Эту тему мы подняли в последний раз.

Следователь поклонился. Он повел себя глупо. Глупо вспылил. Глупо на что-то понадеялся.

— Я…

«Могу быть свободен?», — хотел спросить Бенэрикт. Но эти слова застряли в горле, сдавливаемом праведной злостью.

— …могу продолжать искать? — тихо закончил он.

Несколько секунд судья таращился на него, а потом хохотнул почти что истерично:

— Ты меня, вообще, слушал?!

— Дайте мне немного времени, прошу! Я что-нибудь найду! Надо будет — сам в канавы с багром полезу! Я вам клянусь, я и слова больше вам поперек не скажу, просто… дайте мне возможность… — Следователь бегал взглядом по кабинету в поисках хоть каких-то аргументов. В голове снова возник образ полных слез сапфировых глаз. Ланна просто не даст бедняжке жизни, смешивая с грязью ее любовь и приводя новых потенциальных супругов. Женщина просто не выдержит. Это должен быть весомый довод для ее дяди: — …Защитить вашу племянницу.

Судья долго смотрел на него тяжелым усталым взглядом и наконец кивнул:

— До конца декады, Би. Двадцатого дня я напишу судьям дэминий.

Бенэрикт низко поклонился и поспешил покинуть кабинет, пока Сишель не передумал.

Ждавший за дверью Бурке сразу подскочил к нему с тирадой:

— Ну ты, брат, даешь! Он тебя не сильно того? Тебе однозначно надо расслабиться! Ты пойдешь сегодня к Калилю? Я бы на твоем месте…

Встретившись со взглядом Бенэрикта, Бурке замолк и нырнул в кабинет даже без стука. Какое-то время оставшийся в одиночестве, следователь смотрел прямо перед собой, а потом со всей силы ударил кулаком стену. Судя по оставшейся на камне кровавой полосе, ему должно было быть больно, но Бенэрикт был слишком занят происходящим в собственной башке, чтобы это заметить. Он пошел прочь, сам не зная куда, но все время ускоряясь, словно пытаясь убежать от собственных мыслей. Поначалу он отмечал, как вышел из ратуши, пересек главную площадь, поднырнул в низкую арку в старой стене, а потом совершенно забылся, лишь чудом обо все не спотыкаясь и не врезаясь в прохожих.

«…Да что со мной не так? Вот надо было с ним спорить? Взял деньги — ушел — забыл! Хочешь опять одними домовухами заниматься, что молокосос слюнявый? Или выслушивать предсмертные бредни торговцев лазурью? Он тебе это устроит! Он, сука, злопамятный… Но ведь это он сам начал со мной играть, когда дал добро на арест! Решил проучить за что-то? Или подумал, что я успокоюсь, когда ничего не выгорит? И надо было успокоиться! Ну зачем полез?! Почему я всегда это делаю?! И что мне теперь остается?»

Изрядно запыхавшись, Бенэрикт остановился. Растерянно оглядевшись, он быстро сообразил, в каком квадрате находится и что ноги, видимо, сами вели его во второе — в первом собирались играющие — любимое заведение. «Почему нет? Я, считай, совершенно свободен, да и уже вторая половина дня, пусть и не совсем вечер».

Когда следователь зашел в таверну, ему показалось, что место вымерло. Он никогда не был здесь так рано, поэтому пустые столы и тишина немного его ошарашили. Однако Бенэрикт быстро заметил опохмеляющееся в попытках стать человеком тело за стойкой. Еще два тела дремали в углу. Вот уж у кого было свое, особое чувство времени.

— Следователь, любезный! Что-то случилось? — расплылся в улыбке Мильеро, узнав вошедшего.

— Давай как всегда, — буркнул Бенэрикт, садясь за стойку. Опохмеляющийся подозрительно покосился на него красными глазами. Следователь заметил, что тот напрягся, как только трактирщик назвал его должность.

— Прошу-с, любезный. — Мильеро поставил перед ним стопку с картопляской. Глядя, как посетитель резко опрокидывает ее в себя, спросил: — У меня точно все в порядке? Вам не свойственно приходить сюда так рано… Это инспекция? Засада?

Второй человек за стойкой спешно расправился со своим пойлом и, кинув монеты, постарался удалиться. Следователь жестом приказал повторить. Чувствуя, как жар раздирает горло, он, не скрывая презрительной усмешки, наблюдал за попытками пьянчуги покинуть заведение. Тот, в свою очередь, ощущая чужой взгляд, все время оглядывался, что сильно сказывалось на и без того шаткой походке. Бедняга даже упал пару раз и часть пути до двери проделал ползком. Поделом уроду.

— Нет. У тебя-то все хорошо, — ответил Бенэрикт с невольным вздохом. — Я отдыхаю.

— Покушать изволите? — Мужчина по ту сторону стойки испытал явное облегчение.

— Да, давай. Что у тебя сегодня?

Пока заведение постепенно оживало новыми лицами, следователь безучастно ковырял в тарелке и пил крепкое пойло. Чьи-то возгласы и обрывки разговоров изредка вырывали его из размышлений, но в основном он барахтался в своих неприятных мыслях.

Даже будь у него не восемь дней, а восемь месяцев — целый год, — он бы ничего не смог сделать. Даже с заклинателями обшаривать канавы и стоки — дело бессмысленное, да и нет у него права собирать добровольцев, и по известным причинам ему этой возможности никто не даст. Но тело Вильяна наверняка там. Не у следователей. А нет тела — нет дела. И стоило вообще дергаться? Какой же он дурак.

Что он, по сути, может? Разве что пойти и прирезать всех Раулов! Тогда-то Сишелю будет все равно, какие дела на них вешать! Бенэрикт задумчиво поднял емкость с прозрачной жидкостью на уровень глаз, представляя свое печальное будущее, если он вдруг убьет семейку. «Тогда уж лучше сразу Паука». Следователь невесело усмехнулся и вновь обжег нутро крепким напитком. Вляпавшись ладонью в содержимое тарелки, когда ставил стопку, Бенэрикт покачал головой: «Надо немного осадить».

Гомон в зале нарастал, а в голове становилось все спокойнее и бестолковее. Решение было принято. Завтра он пойдет к Сишелю и извинится. Проглотит гордость и извинится. И забудет об этом. Признает чужую правоту, собственную беспомощность, возьмет деньги и уйдет. Деньги ему нужны. И эта работа нужна. Иначе он никогда не сможет даже пригласить Сенку в какое-нибудь пристойное место.

Сенка. Она много раз выручала его, понимая, насколько время важно в его работе, и ставя его просьбы в приоритете своих дел. Хотя они не всегда соответствовали ее прямым обязанностям. И никогда не просила ни о чем в ответ. И от этого было только хуже.

Сенка. Она такая красивая, милая и организованная. А он вспыльчивый дурак, которому уже должно иметь жену и этак минимум двоих детишек, но который не сможет дать хорошей женщине того, чего она заслуживает. Он не богат — у него даже нет своего дома; он скучный собеседник — его интересы ограничены работой, «Покровителями» и некоторыми впечатляющими тварями с Арены, а это не те темы, о которых можно говорить с женой; и, наверное, не самый лучший любовник. И рука у него тяжелая. Как у отца. Если он вдруг когда-нибудь вспылит и… Он никогда себя не простит.

Очередная стопка наконец увела мысли Бенэрикта в сторону от полного самоуничижения, перекатившись из желудка в мозги совершенно безумной идеей: он может жениться на Гаэлле! Они оба воспримут брак как выгодную формальность. С Сенкой ему все равно ничего не светит, а так он будет при бабе, баба будет при мужике, и пусть Ланна только попробует прицепиться к нему или к своей дочери. Уж он-то не даст ни себя, ни ее в обиду! Сможет ее защитить и… «Глупость какая-то!»

За окнами стемнело, а гвалт в таверне совершенно заглушил мысли следователя. Где-то справа пели похабную песню, с той же стороны доносилась история об отряде наемников и каком-то кондотьере, сзади хихикала баба, слева речь шла о странных и акхаровски дорогих заостровных безделушках. Выпив уже третью «последнюю-все-на-этом-остановимся» стопку, следователь резко вспомнил, что Калиль всех приглашал к себе послушать о его поездке в Мирмадос. Под взрыв хохота откуда-то справа следователь тяжело поднялся на ноги. Если он хотел успеть, нужно было идти сейчас: хотя он понятия не имел, который час.

Бурке и Калиль — это два самых бесполезных следователя в Хуадад-Сьюрэс. Но если первый — просто ленивый и безалаберный парень, за которого все решил отец, приятель Сишеля, то второй — разбалованный наследник богатой семьи, мечтающий стать следователем. И если как человек он довольно мил, то отучиться и потом держаться на работе ему помогают немалые семейные средства. Потому что он глуп. Ну просто глуп. К счастью, Калиль осознает, что хуже прочих, и искренне пытается стать лучше, проводя за самосовершенствованием значительно больше часов, чем за расследованиями.

Вот и отпраздновав День Лета у родни в столице, он не потратил время зря и смог изучить в Центральном архиве не просто дела о Крылатых, но записи писчего самого Белейво — легендарного следователя Мирмадоса, лично проведшего несколько бесед с главарем воров. Конечно, к идее почерпнуть что-то полезное из пересказа идиотом беседы истинного гения все отнеслись с иронией. То есть когда Калиль хвастался успехами и решал, в какой день устроить «образовательные чтения», Бенэрикт просто выкинул это из головы. Но сегодняшний вечер у него свободен, а у Калиля будет угощение, и он сейчас, в принципе, готов слушать что угодно.

9

Мучающийся похмельем Бенэрикт, мягко говоря, не хотел никого видеть. Поэтому стук в дверь, отозвавшийся в каждом уголке черепа болью и ненавистью, должен был вызвать пронзительный стон и напутствие стучащему пойти к Акхару и заняться с полубогом чем-то непотребным в самом унизительном для себя виде. Но реплики следователя ограничились стоном, так как за стуком последовал голос домоправительницы:

— Я вхожу, любезный!

Не открывая глаз, Бенэрикт издал нечленораздельный звук. Наверное, сейчас он физически не смог бы ругаться даже с кем-то еще. А с Зое — не имел права. Это был ее дом, и она могла ходить куда пожелает. Ключи у нее были. Да и вряд ли он закрывал дверь, раз рухнул в постель даже не разувшись. Послышались шаги, видимо от больной головы раздваивающиеся в ушах.

— Как-то так, — сказала любезная Зое тоном «полюбуйтесь». А лучше б воды принесла, во имя Богов.

Потом она ушла, терзая его звуком удаляющихся шагов, но сразу вернулась — наверное, он отключился, так как возвращения не слышал, — и, приподняв ему голову, прижала холодный край чашки к губам.

— Пей, поможет.

Не думая, сделал несколько глотков и закашлялся. Это явно была не вода. Странное густое кисло-жгучее пойло. Но спустя еще пару нарочито влитых глотков оно начало действовать: следователь понял, что последние слова принадлежали пусть и не басовитому, но вполне мужскому голосу. А еще через глоток Бенэрикт догадался, что может перехватить чашку и открыть глаза. Увиденное ему не понравилось.

В Хуадад-Сьюрэс орудовали около тридцати банд. У их представителей были разные занятия, разные территории и разная степень лояльности к Пауку. Но были среди бандитов и те, кто работал непосредственно на самого большого главаря. Склонившийся над ним Тьер Огастин был как раз из последних. Бенэрикту не приходилось с ним раньше сталкиваться. Он не относился к тем, перед кем приходилось заискивать, но был достаточно важной птицей, чтобы многие знали, как он выглядит и как его зовут.

— Какого Акхара ты здесь делаешь?! — хрипло, но членораздельно выкрикнул Бенэрикт.

Наверно, из всех приближенных Паука Тьер был самым безобидным: человеком, который должен был все обо всех знать — этакий Гаскорен из мира людей, — не занимаясь грязной работой и, по сути, практически не имея власти. Но заочно он следователю не нравился уже только за имя. Бенэрикт Тьер очень не любил своего отца.

— Я приходил утром, сказал этой милой женщине, что я твой друг и что мы договорились встретиться. Она ответила, что ты спишь. Когда я пришел второй раз, принеся ей духи, она рассказала, что тебя привели друзья ближе к утру. И вот сейчас я вернулся с прекрасным фирменным отваром, сделанным моей матушкой. Ты пей. Это волшебная вещь. Еще моя бабка говорила, что, продай она этот рецепт, мы бы стали богаче Правителей, правда вся страна спилась бы к Акхару.

Неспешно неся какую-то ахинею, которая совершенно не укладывалась в голове страдающего мужчины, Тьер отошел от кровати и вернулся, принеся стул.

— Слушай, следователь. Бенэрикт? Би? Как лучше обращаться? — сказал он, присаживаясь. — Ты допивай. Ведь легче стало. Даже внешне тебе легче.

— Спасибо за заботу, но вали отсюда. Зачем бы тебя Паук ни послал — можешь передать ему, чтоб пошел и…

— Я здесь не представляю интересы Паука. Только свои собственные. И хочу помочь в твоем расследовании. Мы с тобой оба считаем, что Раулов в этом городе слишком много, а в петлях их барахтается слишком мало.

Бенэрикт засмеялся, но сразу скривился от головной боли. Вначале он не поверил Тьеру, но, осушив до дна странный напиток и приглядевшись к пришельцу внимательнее, понял, что тот мог и не врать. По его побитому виду можно было предположить, что он любитель влезать в сомнительные дела.

— Свои личные проблемы с Раулами решай сам. Но, если хочешь помочь следствию во благо Берии, хватай багор и до двадцатого дня разыщи мне труп Вильяна Коэла, желательно с размашистой подписью Чарлота на заднице! — Бенэрикт поставил чашку на пол и откинулся на подушку. Ему все еще было паршиво, но несравненно легче, чем те же десять минут назад. Средство и правда оказалось годным. — Так что давай, ступай. Ныряй за ним, сшивай. Вы же тела так топите. Руки, ноги, голова — все отдельно!

— Ну, почти. Еще со стрижеными волосами, вырванными зубами, отрезанными носами и ушами.

— Великие, заткнись! — воскликнул Бенэрикт, прижав руку ко рту. Он за время работы всякого навидался, но конкретно сейчас оказался не готов к подобным образам. — Это чтоб совсем уж ничего понять нельзя было? А утоплением и сжиганием личных вещей занимается сам убийца или это централизованно происходит?

— Сжигание? Это было бы расточительно! — засмеялся Тьер. — А Паук очень хозяйственный. Вплоть до тех же волос, продающихся на парики, и зубов, идущих на протезы. А с носами и ушами очень любят забавляться эльфы. Понятия не имею почему. Но в хорошем настроении они и дерутся лучше.

Бенэрикт приподнялся на локтях и уставился на блондина.

— Ты хочешь мне сказать, — начал он медленно, — что вещи покойных… Продаются?!

Паук установил в Хуадад-Сьюрэс много правил. Среди них были, как уже упоминалось, уничтожение всего, связанного с убитым, переплавка любых металлических изделий и запрет сбывать краденое в черте города. По крайней мере, так считалось среди следователей и стражи. Потому что вот уже много лет — а на памяти Бенэрикта всегда — ни одна попытка найти что-либо в магазинах и лавках, даже самых подозрительных, не заканчивалась успешно.

Тьер расплылся в победоносной улыбке:

— Все продается.

— Но где? — Бенэрикт сел, и в глазах ненадолго потемнело.

Он даже не рассматривал такую возможность. Но если можно будет раздобыть одежду Вильяна Коэла и разговорить торговца, чтобы тот выдал Раулов, то еще действительно не все потеряно.

— Правильный вопрос: «Когда?». — Тьер подался вперед. — Торгашам нельзя выставлять товар, полученный от наших ребят, в течение года. И под «выставлять» я имею ввиду даже хранить в своих домах или складах магазинов. Кто-то прячет у не очень близких родственников, кто-то снимает комнаты где-то на окраине, кто-то еще как-то выкручивается, но, проявив терпение, все остаются в выигрыше. Ну, кроме, вас, порядководов.

— Я так понял, ты мне сейчас большо-о-о-ой хозяйский секрет раскрыл, — сказал Бенэрикт после паузы.

— Пытаюсь показать серьезность своих намерений. — Блондин опять обнажил мелкие, далеко рассаженные зубы. — Дружбу с тобой заслужить непросто.

Вновь повисла тишина. С одной стороны, следователь не мог не видеть общего между тем, как Сишель, Норри да и другие важные люди строили свои отношения с Пауком, и тем, что сейчас происходило между ним и Тьером. Бенэрикту все еще хотелось выставить блондина вон и еще хорошенько пнуть на дорожку, хотя, судя по внешнему виду, бандиту и так доставалось довольно регулярно. Но, с другой стороны, даже с учетом новой информации, следователь не мог просто пойти и начать допрашивать всех лавочников города. Не за оставшиеся семь дней.

— У тебя есть план, да? — спросил Бенэрикт, пытаясь убедить себя, что это совсем не такая сделка, какие он всегда презирал.

— Эм, не совсем. Нет. Но я здесь. А я очень много знаю. И ты здесь. А, как мне говорили, ты мужик въедливый и умный. — Тьер протянул следователю руку. — Вдвоем нам по силам придумать просто охрененный план.

Бенэрикт пожал протянутую ладонь.

Сказ о сотворении Мира. Отрывок третий

«Не имея предназначения, не понимая божественных наставлений или уроков Стихий, праздно и радостно жили творения Всесильных. Сами расползлись, разошлись, разлетелись и уплыли они во все уголки Мира, каждый найдя свое место и вовлекаясь в законы Плато. <…> Птицы, поедая плоды, переносили в себе новые древа; <…> черви, роя ходы в земле, помогали растениям цвести ярче. <…> И все повторялось год за годом, и крохотный жук играл свою роль не менее важную, чем два великих Светила. Нарек это Куперус Кругом Мироздания. <…>

Гуляя по Мировому Плато иль лицезря его сквозь Небесный Свод со своих дворцов, не могли нарадоваться Боги, как же весело и беззаботно жилось в Мире созданиям разным. Их непосредственность и дружелюбные игры подкупали Великих. <…> Пусть и случалось неосторожной лани упасть с обрыва, сразу же бодро вскакивала она, исцеленная силою Души своей — частью могущественного ядра Куни-Мэй. <…> Но быстро наскучили Брутану спокойствие и размеренность. С отвращением глядел он на лица других Всесильных, полные умиления. Был он всецело согласен, что необычным и величественным являлся новый огромный дворец, но ценнее себя или других Богов не мог его признать. Тошно становилось Второму Великому взирать на Мир, которому суждено было сохраниться, когда Богов ждало бессилие и забвение. <…> Не мог он направить свой гнев на Время, могущественное и недоступное. <…> Возненавидел Брутан Мир.

Придумал он себе потеху и, зная, что никто из Великих, мягкотелых и характером слабых, не поймет его, готовился к исполнению плана аккуратно и неспешно, вопреки буйной и прямолинейной натуре своей. <…> Словом нежным и лаской окутал он Гадэнию, ибо нуждался в ее тайных знаниях о неоформленных материях и чарах сна. И были столь сладки и подкупающи речи его, а ложь, окрашивающая цели, столь искусна, что лишь радостный отклик находили слова его в сердце Гадэнии. Затуманилось внутреннее око Второй Богини, не видела она истинных мотивов и помыслов Брутана — да и не желала видеть, опасаясь за свое счастье. Поверила, будто замысел супруга ее благороден, <…> стала готова она оказать поддержку ему не только как жена, но и как соратница.

<…> И повелел Брутан супруге своей выкрасть у Куни-Мэй из груди одно из оставшихся семи запечатанных ядер. И нож специальный ей дал, удара которого жена Первого из Великих не ощутила бы. Не ожидала Гадэния приказа подобного, испугалась гнева Куперуса и порицания Богов других, но не смогла ответить Брутану отказом — не хотела, чтобы впредь перестал супруг быть с ней ласков, <…> и ярости его боялась.

<…> Совершив злодеяние и оставив Куни-Мэй покоиться во сне зачарованном, поспешила к супругу своему Гадэния, пряча в одеждах горячее ядро. <…> И провел Брутан жену свою в залы тайные, где работу вел, о которой ничего, окромя лжи, супруге не сказывал.

Подкосились ноги Гадэнии при виде ужасных созданий <…>, их могучих клыков да острых когтей. Поняла она истинный замысел мужа своего и взмолилась, кинувшись в ноги ему. <…> Рассмеялся Брутан и швырнул ядро оземь, и сотрясся от удара силы невиданной весь дворец его. <…> Треснуло, да не раскололось обиталище божественной сущности, волей Первой из Богинь запечатанное. <…> Помчалась Гадэния к Куперусу каяться, и казалось ей, что все бесконечное пространство дрожит от могучих ударов супруга ее. <…>

Но не успели Боги остановить злодеяние Второго из Великих. Отпустил в Мир Брутан свои жуткие творения, наделенные Душами. И принесли они с собою насилие. <…>

Не укрыться было невинным созданиям от ненасытной злобы страшных и омерзительных детищ Брутана ни в воздухе, ни в воде, ни на земле, ни под землей. Одни ужасные существа, размахивая огромными крыльями, ловили безобидных птиц и терзали их плоть острыми когтями да дробили их кости загнутыми клювами; иные же, чешуйчатые и скользкие, рыли в почве ходы, не давая сокрыться бесхитростным подземным зверям. Могли они и внезапно атаковать несчастных на поверхности, ведь не по силам тем было почувствовать угрозу, таящуюся под их лапами. <…> Вонзали ряды тонких ядовитых зубов в незащищенную плоть жертв или ломали им спины мускулистыми кольцами своих длинных тел. <…> Одни водные чудовища выбирались на сушу и топили несчастных, <…> другие — заживо сдирали яркую чешую с рыбьих спин, не давая им схорониться даже в придонных корягах. <…> Были и те, что, стаей загоняя быстроногую жертву, принимались рвать на части ее когтями и клыками.

Не ведали детища Второго из Великих страха и сострадания. И ненасытна была их жажда рвать, ломать и уничтожать. Дождем лилась кровь с небес, окрашивались ею воды и пропитывалась земля. <…> В Мире родилась боль.

Могущественная сила таилась в Душах, ведь частями сущности Первой из Богинь они были. Быстро восстанавливались изувеченные тела, затягивались страшные раны, и ничего не оставалось наружного, что напоминало бы о перенесенном кошмаре. Но страх застыл в невинных сердцах, и более не были счастливыми и безмятежными творения Богов.

Беспредельно осерчал Куперус на брата. Набросился на него яростно. <…> Четыре долгих дня сражались они, равные по силе и могуществу, пока не свалились в пылу борьбы из дворца Брутана на Мировое Плато. Не могло падение прервать сражения иступленного, и продолжили они свой бой в Мире, и оба познали боль.

Ничем не уступал Второй из Великих старшему брату, а боль лишь распаляла и без того буйный норов его. <…> Тяжелая дума, несмотря на яр сражения, вдруг навалилась на Первого из Богов. Ежели ему, Создателю всего сущего, так боль нестерпима, то сколь чудовищные муки причиняла она беззащитным милым творениям, населяющим Мир? Ужаснулся сиих мыслей Куперус, испугался разрушительной силы боли, и праведная жажда прекратить страдания несчастных созданий всколыхнула все нутро его, помогая переломить ход схватки. Твердой рукою разломил он грудь Брутана и сжал крепким кулаком своим сущность брата подлого, и взмолился тогда о пощаде Второй из Богов, ибо, хоть и был он по складу воином великим, не мог тягаться с силою брата, сражающегося с верой в правое дело. Клялся Брутан, что не посмеет более притронуться к важнейшему из творений Великих. Что поможет все исправить. Пожалел Куперус брата, но не поверил слову его и вытащил руку могучую из груди Брутана, зажимая огромную часть сущности того, а с нею лишив его всякого могущества. В кувшин спрятал Куперус чужое сплетение первоначальных субстанций и велел детям своим беречь его пуще всего на свете.

Много столетий после этого поражения Брутан никому из Богов на глаза не казался, даже жены своей избегал, боясь возмездия за былые обиды. <…> И еще больше возненавидел он Мир.

Не придали Боги значения, что битву всесильных братьев наблюдал Аро. Узрел Стихия Воздуха, как страдают Великие от боли, подобно зверям неразумным, заметил страх в их прекрасных глазах и смог лицезреть саму божественную сущность, единение с которой ощущал во всем своем естестве. Никому не сказал об увиденном Аро. Но знание это не давало ему покоя. <…>

Хотел Куперус уничтожить ужасных созданий, но помедлить попросила его Куни-Мэй, ибо Души их заблудшие, отравленные экстазом кровопролития и агонии, были частью ее сущности. И любовь материнскую питала она к ним, несмотря ни на что. Получив благословление от супруга, разделила Куни-Мэй для тварей ужасных еще одно из своих ядер, оставив в своем чреве лишь пять запечатанных сердцевин. <…> И нарекла каждую из частей Человечностью».

Глава 4 Не по плану. 1

Молодой человек медленно подошел к столбу и вперился тяжелым взглядом в криво притороченную табличку. Сухие потрескавшиеся губы задрожали, и он горько рассмеялся, уткнувшись лбом в знак «Хуадад-Сьюрэс 60 верст». Давясь и кашляя истеричным смехом, он пялился на свой правый башмак, обернутый не только пастушьей тряпкой, но и значительным куском рукава, которые вместе кое-как удерживали подошву. Хотя нога уже все равно была стерта в мясо. До колена покрытые тиной и грязью штаны покачивались в такт невеселому хохоту. Через некоторое время под почти что всхлип юноша опустился на землю и затих.

Он не знал, пошутили ли над ним так жестоко пастухи или он неправильно запомнил путь, чего-то не понял в чужих объяснениях или просто запутался на многочисленных развилках, но теперь это не имело значения. Хотя, если бы он вернулся на Змеиную дорогу хоть на версту ближе к городу, чем ушел с нее, было бы не так тошно.

Джорри был сильно измотан и чувствовал себя скверно: скромный паек кончился два дня назад, а украденная из чьего-то силка и съеденная вчера птаха ночью заставила его выблевать все нутро. Воды в бурдюке с вечера не осталось.

Юноша еще долго сидел под указателем, понурив голову. Ему представлялись черные бездонные глаза Смерти, останавливающие его последний вздох. Затем с хрупкого бледного плеча девушки слетел бы золотоклювый ястреб, схватил бы когтями жизнь, покинувшую его тело, и унес туда, где она нужнее. Потом бы появился Майр, так похожий на сестру, и поднял бы его душу из мертвой плоти… Джорри ударил себя по щеке. «Два дня. Всего два дня. Ну, три. Просто по дороге. И я буду там. В Акхаровом Хуадад-Сьюрэс. Просто иди. Как всегда».

Перед тем как подняться и вновь побрести по Змеиной тропе, которую он так глупо оставил сколько-то дней назад, юноша с шумным выдохом ударил кулаками по земле, пытаясь избавиться от злости и тяжести. Не получилось. Вырвавшееся в яростном порыве пламя накрыло протискивающиеся травинки смертоносным одеялом, расходясь во все стороны примерно на локоть от места, по которому пришелся удар. Джорри не обернулся на оставленный за собой круг черного пепла, тут же начавший разноситься ветром.

Мысленно проклиная пастухов, лес, всех Крылатых, стражников и самого Правителя, он, хромая и шатаясь, брел дальше несколько часов, пока не услышал впереди речи, весьма точно и даже более красочно повторяющие его внутренний монолог. Петляющая дорожка еще некоторое время скрывала от него источник ругани и проклятий, но с приближением он уже знал, что поносили друг друга на чем свет стоит двое. Один требовал продолжения пути, а другой, не скупясь в выражениях, отнекивался, говоря, что сил больше нет. Периодически к препирательствам добавлялись крики осла.

Когда Змеиная, наконец, влилась в Широкую, которая была раза в три шире и имела верстовые столбы, Джорри увидел в двадцати-тридцати локтях впереди завалившуюся набок телегу, груженную преимущественно клетками, забитыми пеструшками, которые, вопреки своей природе, сидели весьма тихо, а не квохтали громче ссорящихся. Источниками ругани были двое мужчин, замолчавших при его приближении. Почти квадратный невысокий мужчина лет тридцати — тридцати пяти, чья лысина на макушке в обрамлении по-северному рыжих прядей отчетливо блестела на солнце, помахал Джорри рукой. Второй — юноша такого же возраста, как южанин, или даже младше, чем-то напоминающий придуманного им Жуфро, — лишь хмуро взглянул исподлобья.

— Доброго д-дня, любезные, — поздоровался Джорри, безошибочно определив, что перед ним действительно только лишь любезные люди, а уж никак не господа. Сухой язык ворочался с трудом, но приветствие прозвучало вполне внятно.

— Если б он был добрым! — Лысеющий мужчина указал на завалившуюся телегу. — Слушай, парень, этот выродок, который, к сожалению, приходится мне родней, и эти тупые скотины отказываются тащить ее дальше, а я не желаю провести в лесу еще хоть одну ночь. Хватит с меня этих голодных глаз, нацеленных на моих птах. Подсобишь? Уж я не обижу.

Выродок и скотины философски подошли к вопросу, пользуясь отдыхом. Джорри молча присел и оглядел повреждение старой телеги: прогнившая задняя ось раскололась надвое, а ее часть вместе с колесом были хозяйственно устроены между клетями. Голодный и уставший, он улыбнулся, не веря своей удаче: рама была не деревянной, а железной. Мужик — владелец птичьего груза — в свою очередь внимательнее рассмотрел молодого человека. Вид бродяги, выбравшегося из леса, похоже, заставил его заволноваться. Ситуацию усугубила брошенная юношей фраза:

— Если помогу, до города довезешь?

— О Боги, неужто еще один болван на мою голову? — пробормотал мужик. Затем заговорил очень громко и четко: — Ты, верно, не понял, паренек. Телега не поедет сама. Ось разломилась. Ее толкать до города надо. До Хуадад-Сьюрэс. Я заплачу. Деньгами.

Он вынул из кошелька несколько медяков, пытаясь, видимо, хоть что-то поиметь от предположительно не самого смышленого попутчика. Но Джорри на него не смотрел: он оглядывал края дороги, пока не увидел подходящий толстый и плоский камень. Встал и взял его. Это явно напрягло мужика.

— Ты, это, без глупостей. Я и навалять могу. Да и Инясу только дай повод помахать кулаками.

Иняс, сидевший на земле с закрытыми глазами и упершийся головой в край телеги, не производил впечатление ни мастера кулачного боя, ни человека, собиравшегося отстаивать хоть что-либо в имуществе, которое явно ему не принадлежало.

Джорри без объяснений вытащил обломок оси из бесполезного колеса и, опустившись на колени перед завалившимся углом воза, попытался его выровнять.

— Да тут ничего не сделаешь. К кузнецу надо, — проговорил мужик под натужное пыхтение Джорри. — Да что б тебя! — Он не выдержал и сам приподнял неровный край, заставив закачаться конструкцию из клеток. — Видишь?!

Юноша тут же уперся плечом в днище, создавая дополнительную опору, после чего одной рукой соединил стальной штырь с обломком, а второй протиснул плоский камень между железом и деревом. Мужик, пытающийся следить за его действиями, явно принимал его либо за дурака, либо за сумасшедшего.

Пальцами свободной руки Джорри нежно поглаживал щель между двумя железными цилиндрами, а потом, не прекращая этого движения, начал медленно опускать руку. На кончиках подушечек пальцев прямо под ногтями почувствовалось привычное покалывание, а затем тепло. Он закрыл глаза. Фокусировать столько жара в одном месте было трудно. Он никогда такого не делал и не мог быть уверен, что не сожжет всю телегу вместе с пеструшками.

— Чтоб Акхар меня раком поставил… — пораженно протянул мужик, смотря, как в месте разлома ось раскаляется докрасна. Для этого ему пришлось здорово изогнуться назад и вбок, но телегу он все еще держал крепко.

Джорри медленно выдыхал сквозь сжатые зубы, он весь обливался потом. Плавить металл — это не то же самое, что вызывать огонь из воздуха. Не говоря уже о том, что руку, придерживающую конструкцию, начинало ощутимо печь, несмотря на то что он фокусировал жар только в одном месте. Когда жжение стало невыносимым, он все бросил и вывалился из-под телеги, надеясь, что у него все получилось. Ладонь была ярко-розовой.

— Иняс, так? Водой ось полей. Живо! — приказал он тоном, не терпящим отказа.

Юноша, завороженный происходящим даже больше своего старшего спутника, сразу исполнил приказ.

— Гы, — только и вымолвил мужик, глядя на целехонькую ось, от которой шел пар. Пораженные случившимся владельцы телеги молча установили колесо на полагающееся место, после чего квадратный мужчина без церемоний так смял в объятиях Джорри, что тому оставалось только помолиться за свои многострадальные ребра.

— Мастон. Мастон Фенил меня звать. Ох, вот выручил, вот молодчик. Что ж ты сразу не сказал, что ты заклинатель, парень?

— Джорри, — прохрипел молодой человек, будучи совершенно без сил для игр и образов. — Отпусти меня, будь другом.

— Ха! Я даже не знаю, как тебя отблагодарить. Эти скоты мне б сказали, что ее нельзя починить, что расколется совсем, и заставили бы новую телегу покупать. — Радость Мастона пересилила всякую бережливость. — Как тебя отблагодарить?

Не успел Джорри напомнить о просьбе подбросить его до города, как его живот весьма громко сообщил о награде, которой жаждет он. Мастон, сын Фенила, понимающе кивнул.

Спустя буквально десять минут ослы уже тащили телегу, полную пеструшек, которые то ли поняв, что они покидают лес, то ли по другим суждениям, таящимся в птичьих мозгах и известным лишь Богам, начали квохтать. Сзади телеги, болтая ногами и жуя соломинку, сидел Иняс, прислушиваясь, но не участвуя в разговоре своего нанимателя и заклинателя первоосновы.

Мастон, правя телегой, рассуждал и делился наблюдениями, так как был человеком до крайности болтливым, однако от общения с ослами была бы большая отдача, чем от Иняса, о чем мужчина несколько раз упомянул, совершенно не постеснявшись, что последний его слышит. Джорри надеялся, что смог проявить себя собеседником хорошим и сведущим, но больше был занят уплетанием хлеба и вареных яиц, попеременно запивая их то водой, то содержимым любезно предоставленного бурдюка Мастона.

— …У одного моего кореша сын тоже с металлом ладит. Но не без рук. То есть он прямо гнет и распрямляет самые толстые прутья. Ты мог бы мне сказать, что для этого не надо быть человеком металла. Но ты бы его видел! Он даже ниже тебя и в два раза худее, так что тут не только в силе дело. Ха! — Он хлопнул Джорри по спине. — А вот в моей семье нет никаких стиев, хотя было бы полезно. Я сам живу в Тресте, тут не очень далеко, если по «народной» дорожке на Широкую выходить. Меблю мы делаем. Слыхал о трестской мебле? Я подушки в основном набиваю, моя жена красиво их обшивает, иногда нам даже такие дорогие ткани для этого привозят для всяких заказов знати — ты бы видел. Но я вот уже несколько лет что делаю. — Он подмигнул, желая поделиться хитростью, которой крайне гордился. — Я кур всегда в начале лета покупаю. Благо клетей и корма завались, да и птичников знакомых много. А после празднеств-то, знаешь ли, мало что в заведениях остается, а народу-то кушать хочется. Вот и получается, что если прямо к первому дню приехать, то можно ого-го сколько на птицах наварить! Даже декады на дорогу в одну сторону не жаль! Только места знать надо и людей. И перышки-то при мне остаются.

— Но в этот раз вишь, какая зараза приключилась! — продолжал предприимчивый мебельных дел мастер. Джорри ел. — Просто взяла и разломилась! Ни кочки, ни ухаба, просто хрясь — и все! И прямо на середине пути, что ни туда и ни сюда! Ох, ну и натерпелись мы с Инясом! Все тело ломит, спина болит жутко, а эту дуру еще тащить и тащить. Еда нормальная кончилась, только это вино, что ты сейчас пьешь, я схоронить решил. Приезд отпраздновать. Но ты молодчик! Заслужил. — Мастон тоже с чувством приложился к бурдюку. — Эх, хорошо! Хороший ты парень. На днях вот хлебом разжились от встречных путешественников. Так те нет чтоб за так накормить да с телегой помочь! Выменивать еду на птах пришлось да торговаться на чем свет стоит. Но все же легче стало. А до этого — ух, натерпелись, конечно. Я даже не думал, что может от птичьего мяса и яиц воротить начать. Этот болван грибов еще каких-то нажарил и чуть не издох мне тут… И времени сколько потрачено… Какой уж тут заработок! Теперь бы хоть свое вернуть! Вот никогда особо не верил в про́клятый седьмой месяц, а теперь, клянусь, не буду ездить в последний год Эпохи. Не дело это — День Лета в лесу встречать.

— А? День Лета рошел? — перебил Джорри нескончаемый поток речи.

— Давненько ты, видать, плутаешь, парень. Двенадцатый день сегодня, если я не сбился в счете.

«Тринадцатый», — негромко буркнул Иняс. Мастон, не оборачиваясь, отмахнулся от него и снова обратился к Джорри:

— Но что я все о себе. Расскажи-ка уж, как забрел сюда, да еще и такой рукастый. И откуда взялся?

— Угадай, — усмехнулся разыскиваемый вор, стряхивая со штанов яичную скорлупку.

— С какой радости? — не понял мужик.

— Тебе потеха в пути, а не рот пока для ругого нужен. — С этими словами он впился зубами в очередную краюху.

Мастон засмеялся. Джорри знал, что за экономию чужих денег и времени явно заслужил симпатию.

— Ладно, потеха так потеха. — Мужик еще раз внимательно оглядел Джорри, казалось полностью поглощенного уничтожением запасов подушечных дел мастера.

Этой простой игре его научил Дрозд. Конечно, не со всяким выходит так откровенно и не всегда в ней есть нужда, но в итоге — человеку проще всего поверить в то, что он придумал сам. К тому же новые идеи весьма вдохновляли.

— Ты с юга. Но говоришь справно. Так знать из южных провинций говорит. Но ты явно не благородных кровей, — начал Мастон. Джорри едва не поперхнулся. Он дважды вполне успешно притворялся мином и крайне этим гордился. Но разведению сора о том, что́ нужда и бедствия делают с людьми самых высоких сословий, он предпочел еще раз приложиться к бурдюку. Попутчик продолжал, беря продолжительные паузы на раздумья:

— Значит, в доме служил. И часто с господами беседовал.

— Верно. — Джорри откинулся на клетки, поняв, что больше не сможет ни кусочка в себя запихнуть, с чувством рыгнул и прикрыл глаза. Он был так сосредоточен на утолении голода, что даже не заметил, как захмелел. Легкое головокружение и приливший к лицу жар быстро овладевали им, окутывали дремотой. Как же ему было хорошо!

— Так, а здесь-то ты как оказался?

— Чернорабочим отправили, — ответил Джорри, убаюкиваясь от мерного покачивания телеги.

— Хм. Я только в толк не возьму, на кой он тебя так далеко послал? В любой кузне человеку металла будут рады. И зачем тебя вообще отсылать? Может, ты и мелковат, чтоб землю пахать от зари до зари, но неужто не могли снарядить тебя те же плуги чинить… Так что большой вопрос, в выигрыше ли твой господин. Но я человек простой, в делах умов благородных не сведущ. Не обижайся только, оборванный бродяга из леса. Странно это.

То ли острые клювы, заинтересованные содержимым шерсти нестираного кожуха, заставили Джорри вновь сесть прямо, то ли осознание того, что, пока Мастон делился своими наблюдениями, ему следовало понаблюдать за Мастоном. Нападки со стороны мастера мебельных дел были не особо обидными и сказанными не нарочно, но характеризовали мужчину как человека недоброго. А его предприятие с птицей — как готового наживаться любым способом. Да и внимательность он проявил удивительную. Джорри пожалел, что назвал ему настоящее имя.

— Ружбу, д-дружбу я с сыном господским водил, погодки мы. Не равилось это мину, — осторожно начал юноша, пытаясь заставить осоловевший мозг придумать складную байку.

— Вот только средств бы он еще на этот путь достаточно выделил, да?

Джорри понял, что по собственной неаккуратности почти лишился доверия. И оказавшийся с другой стороны телеги бурдюк, перегороженный квадратным телом, был лучшим тому подтверждением. Юноша подумал было сказать, что его обокрали, но понял, что это не поможет общей ситуации, несмотря на то что было правдой: все поделенные с Еремией деньги он потерял в селе, до которого они из-за кобылы не добрались всего пяти верст. Там местный зубодер за несколько монет лихо вправил ему нос. А оставшиеся медь и серебро куда-то подевались за те несколько минут, что Стенолаз после лечебной манилупяции был без сознания. Но, к счастью, хотя бы умелец справился блестяще, что стало заметно в попадающихся зеркальных поверхностях со схождением отека: даже горбинки не осталось.

— У господина были причины, — тихо сказал Джорри, все-таки придумав способ разрядить обстановку. Он хитро улыбнулся и сделал то, что любил и умел больше всего. Благо в лесу было много времени для самосовершенствования.

Выставив вперед ладони, подобно просителю, он стал медленно разводить их. Над руками примерно на уровне его лица в воздухе появился огонь. Трепыхаясь, он закруглялся и принимал форму словно объятого пламенем шара. Джорри начал медленно переворачивать ладонь тыльной стороной вверх — шар вытянулся в форму яйца; резко приподнял руку — яйцо лопнуло со снопом искр, но пламя так и осталось в воздухе, став круглым птенцом; поигрывал пальцами, чувствуя податливую стихию, — птенец открывал нечеткий клюв в безмолвном крике и махал маленькими крылышками.

Молодой человек был очень сосредоточен, поэтому не сразу заметил, что телега больше не едет, а юноша, помогавший Мастону, стоит на земле справа от него. Птенец превратился в птицу. Повинуясь движениям рук кукловода, размашисто раскинул языки пламени — крылья — и взметнулся ввысь. «Слишком высоко». Джорри почувствовал, что теряет связь с огнем, и резким движением распял огненную тварь словно на гербе, после чего позволил воздуху единым красно-желтым потоком разметать свой труд по небу и дать ему исчезнуть.

Хотя он так и не смог воплотить свою задумку с падением ястреба за добычей — а в отдаленном будущем со вставанием из земли прекрасной девушки, что придало бы представлению глубокий смысл, — Джорри остался доволен своей работой. Зрители еще минуту продолжали пялиться в точку на небе, где языки пламени пожрали огненную птицу: Мастон выронил поводья, а Иняс широко раззявил рот. Соломинка, которую он до этого посасывал, прилипла к губе и не выпала.

— В жизни красы такой не видел, — наконец выдохнул хозяин кур. А потом закричал: — Обалдеть прям!

И добавил еще пару слов, нечасто используемых для описания чего-то хорошего.

— Господину Ашилю Гюставу си Б-брису-мио тоже равилось, — осклабился заклинатель огня. — Даже когда я нечаянно конюшню с-спалил. А вот хозяин усадьбы, мин Гюстав Донатиан си Б-б-брис был в ярости. Убил бы, кабы его сын за меня не заступился. Как собаку на улицу вышвырнул. И казал, не крывая, мол, посылает так далеко в надежде, ч-что в пути я дохну. Сотню палок еще догонку дал. Такая вот история.

Молодой человек говорил подчеркнуто равнодушно, явно давая понять благодарной аудитории, что пытается скрыть болезненность темы. Мастон Фенил чуть ли не со слезами обнял его и предложил уже почти пустой бурдюк.

— Да за такую красотищу и дом сжечь не жаль! — выпалил он, пока Джорри приканчивал вино. Разумеется, препринимателю было неведомо, что мин Гюстав скончался уже лет пять как, а мина Ашиля молодой человек ни разу в глаза не видел. — Слушай! Слушай! Мысль какая! Двоюродный братец жены моего дяди театр держит в Хуадад-Сьюрэс. Он тя богаче иных минов сделает с такими-то чудесами!

Окрыленный собственной идеей, мужчина звучно зацокал и хлестанул ослов, возвращая телеге привычное покачивание.

— Пасибо! Но у меня уже есть ланы… — ответил почти что со смехом Джорри, никогда не бывавший в театре и не очень понимающий, как его умение соотносится с чтением высокопарных текстов, или что там в этих театрах происходит. Однако смешок застрял в горле, и юношу вдруг пронзил холод, словно распаленная внутри крепким вином печь неожиданно исчезла.

Иняс здорово накренил телегу, забираясь на нее, но Джорри вцепился в ее борт намного сильнее, чем это было нужно для удержания равновесия. Он вдруг осознал, что понятия не имеет, что ему делать в Хуадад-Сьюрэс. «Как выглядят люди Паука? Где они собираются? Насколько опасно задавать такие вопросы? Есть ли у главы севера враги? Какой шанс на них нарваться?» Наверняка Еремия знал, куда податься в городе. А если и не знал, то догадался бы быстро и легко. Но в момент расставания ему было не до дачи подробных инструкций. «Расчувствовавшийся эгонистичный сукин сын». Джорри закусил губу, понимая, что его злость, может, и оправдана, но не справедлива. Почему он до этого момента в упор не видел проблему?

Растерянность, отразившаяся на его лице, была прочитана Мастоном по-своему:

— Если тя господин твой на конкретную фабрику послал, то не стесняйся. Нистов все устроит. Он тот еще пройдоха, хоть и зазнается, но родня полезная. Ты ему ток бумаги дай, он все прочтет и организует. Господам всегда побоку, где ты будешь пахать, ежели им хоть на медяк больше денег слать будут. Я думаю, Нистов самый хваткий из моей родни. Не ссы, в общем, Джорри.

— Ну, не наю, наверно, можно попробовать… — Молодой человек слабо улыбнулся и получил одобрительный хлопок по спине. Голова казалась неприятно пустой.

— А сомнения эти брось! Не твого ума дело. Пусть господа разбираются, в дураках не останешься, отвечаю! — продолжал искушать его Мастон. Неожиданно он спросил: — Как отца твого кличут?

— Вироном з-звали.

— Джорри Вирон! Только послушай, как звучит. Это тебе не Джорри Земля-к-которой-ты-привязан. Я тебе говорю: ты как только эту штуку Нистову покажешь, даже торговаться не стесняйся! Глядишь, и ты уже выкупил себя, и что хочешь делай — свободный человек. Ты ток ему сказать не забудь, что я тебя послал, ну чтоб разговор сразу клеиться начал.

Пытаясь склонить новоявленного чернорабочего нарушить наставления господина, Мастон продолжал говорить что-то еще. Он не знал, что юноша уже решил пойти в этот театр, так как, во-первых, слова лысеющего мужика прозвучали очень притягательно, а во-вторых, больше беглому крестьянину и вору идти было некуда. А смятение на молодом лице вызывалось размышлениями Джорри о том, насколько могли быть важны бумаги, которых у него и в помине не было.

2

В «Остров изобилия» — гостиницу, в которой Мастон посоветовал Джорри переночевать, они приехали в четвертом темном часу. Юноша давно подметил, что чем больше поселение, тем позже в нем перестает кипеть жизнь. В Ухарте все бы уже давно ушли на боковую, но здесь, в прилегающем к кухне зале, почти не было свободных мест.

Хозяин заведения приветствовал Мастона как старого друга, однако сразу после этого потребовал сбить цену за слишком долгое ожидание, используя фразы вроде: «Если бы мы не были знакомы так давно, я бы вообще гнал тебя в шею, сдались мне твои птицы теперь». Попутчика предприимчивого мебельных дел мастера это нисколько не удивило: часть пеструшек уже перешла к трем новым владельцам, а те начинали разговор схожим образом. Пока шел торг, с одной из сторон больше напоминающий мольбы, Джорри обвел взглядом помещение и решил, что гостинице больше подошло бы название «Остров, где еще кое-что осталось».

— Вот и все, друг. — Квадратный мужчина, широко улыбаясь, второй раз за день смял юноше ребра. — Театр Нистова прямо по улице, никуда не сворачивая. За четверть часа дойдешь. Лучше приходи утром, а то по вечерам могут быть выступления. Я тя на ночь устроил, — он подмигнул, — за пару птичек. Правда, комнат свободных нет, но после леса и в конюшне перекантоваться неплохо, верно?

Молодой человек ответил на улыбку улыбкой и согласно кивнул. Он искренне надеялся поспать в кровати, но, учитывая отсутствие комнат, для этого понадобилось бы искать другое заведение и, возможно, уйти с улицы, ведущей прямо к его нынешней цели. А заблудиться в городе, полном стражников, не входило в его планы.

— Пасибо за се, любезный.

— Эт тебе спасибо, парень. Без тя я бы не добрался и к завтрему. И без того эти нелюди заживо меня жрут…

Спустя еще одно крепкое объятие и взаимные пожелания благосклонности Богов Мастон ушел в обществе хозяина и нескольких слуг разгружать телегу, а Джорри подсел за столик к осоловелому мужику с красной опухшей рожей, спящему телу и угрюмому деду. В ожидании позднего ужина он принялся глядеть по сторонам.

В зале работали три девки: ловко лавируя в лабиринте из столиков, буквально забивших небольшое помещение, они сновали с подносами в руках на кухню и обратно. Только совершенно слепой или непроходимо тупой мог не заметить, что одна из разносчиц сильно отличается от остальных. И дело было не только в поистине роскошной груди в обрамлении искусных кружев сорочки. Хотя следить за ней молодой человек начал исключительно из-за этих двух округлых причин, выпирающих из корсета ярко-бирюзового платья.

Она держалась очень уверенно, порой раздавая указания другим разносчицам и работая весьма неспешно. Это выдавало в ней родню хозяина, а не наемную прислугу. Останавливаясь у некоторых столиков, она разговаривала с посетителями, отличающимися справными и дорогими нарядами, чаще всего недурными лицами и всегда наличием между ног хрена. Эти краткие беседы носили дружественный, а то и вовсе фривольный характер: один что-то шепнул на ушко, украшенное тяжелой сережкой, другой прикрыл ее ладонь своей, когда девка оперлась о стол, третий и вовсе шлепнул по заднице, вызвав лишь игривый смешок. А вот это характеризовало ее как одну из тех девок, про каких говорят: «С ней не считается».

Джорри усмехнулся: как заполучить чужую благосклонность, несмотря на свой потрепанный облик и большое число других претендентов, он прекрасно знал.

3

Ее звали Ватэрия. Она была племянницей хозяина «Острова изобилия». И у нее была своя комната. Номер четыре. В назначенный час дверь оказалась не заперта.

Джорри тихо вошел и сразу увидел красивый силуэт на кровати: девушка читала в неясном свете свечей, лежа на боку. Она упиралась локтем в подушку, а кисть терялась где-то в гриве расплетенных рыжих прядей. Тонкая сорочка прятала бы от блудливых глаз все соблазнительные формы, если бы девушка стояла, но в имеющемся положении плотно прилегающая ткань стелилась по всем изгибам, заставляя молодого человека вожделеть их еще сильнее.

— Запри дверь, — попросила Ватэрия с дразнящей томностью.

Так и не нашарив ключ в замочной скважине, все-таки оторвался от созерцания прекрасного и, повернувшись к двери, дважды щелкнул замком. В голове, где-то очень далеко, пронеслись мысли о том, как девушка откидывает одеяло, взлохмачивает волосы и разглаживает сорочку, чтобы при его появлении произвести неизгладимое впечатление; о том, как томление в голосе неестественно; о том…

— Пх, — невнятный звук сорвался с губ Джорри, когда он снова обратился лицом к комнате. Пока он организовывал привратность встречи, Ватэрия отложила книгу и встала, приобняв себя за плечи и поставив одну ножку на носочек. Исподнее лежало на полу.

Юноша рос в деревне. Он знал, что его-то не удивить голой бабой. Но в голове стало пусто-пусто. Медленно, словно во сне подходил к белокожему, округлому силуэту, пока Ватэрия не остановила его вытянутой рукой.

— Покажи еще что-нибудь красивое, — попросила нагая девица, хитро улыбаясь.

Наверно, улыбаясь. Стенолаз не видел ее лица, смотря на места, открывшиеся при изменении позы. «Да все что угодно!»

Несколько развел руки в стороны и создал над головой три круга, осветивших комнату. С трудом поднял глаза к потолку, медленно выдохнул, сосредотачиваясь. Возникшие огненные бабочки были почти что реальны. Все три двигались в разных направлениях, словно живя своей жизнью и не завися от его контроля и плавных движений пальцев. Он старался смотреть на свою работу, фокусировать внимание на искусстве, принимая правила новой и такой захватывающей игры, но то и дело опускал взгляд. Ее глаза блестели от восторга… она покусывала полные губы… подняла руку, пытаясь дотянуться до огненной красоты, но медленно опустила, проведя пальцами по своей шее… ключице… Одна бабочка разлетелась на два отдельных крылышка и, оседая под ноги, исчезла.

— Я тебя отвлекаю? Наверное, мне стоит отойти. Не останавливайся!

Разносчица зашла к нему за спину. Почти сразу почувствовал жаркое дыхание сзади шеи. Какое-то время юноша, сам не понимая зачем, продолжал свое выступление: с двумя бабочками было проще, они стали крупнее и фантастичнее. Ватэрия обняла его, прильнув своими прелестями. Вторая бабочка вспыхнула бесформенным огненным шаром и исчезла. «Старайся лучше», — томный шепот у самого уха. Как дурак, продолжал играть в ее игру, до боли закусив губу и молясь Богам, чтобы девица перестала его истязать. Языки пламени бились, изображая взмахи крыльев, то поднимаясь к самому потолку, то едва не касаясь его ладоней. Ладони же Ватэрии стали медленно спускаться по его груди и животу, замерев где-то под пупком.

Одна из них скользнула ниже и крепко сжалась. Молодой человек охнул. Последняя бабочка погасла.

4

Многие из тех, кого Боги наделили незаурядным умом, проживают свою жизнь, имея неразрешенную детскую загадку: нечто очевидное и привычное обществу, но не встретившее в свое время того ответа, который мог бы осесть в пылкой, жаждущей познания голове. Такая загадка до конца дней терзает этих смышленых личностей, периодически всплывая в памяти и будоража помыслы. Джорри без лишней скромности считал себя очень умным, но почему темные и светлые часы не зависят от закатов и рассветов, понять не мог.

Юноша умел определять время по часам, хотя, разумеется, своего карманного прибора у него никогда не было. Очень красивый был у господина Гюстава-мио, который от нечего делать и научил мальчишку ими пользоваться в пути на ярмарку. Он же терпеливо, пока ему не наскучило, и отвечал на многочисленные вопросы. «Потому что первый светлый час считается временем рассвета того дня в году, когда день и ночь равны». «Потому что небесные светила в разные времена года двигаются по-разному». «Потому что так задумали Боги». «Потому что, если все время переставлять стрелки, кто-нибудь окончательно запутается».

И несмотря на то, что все эти «потому» были справедливы и разумны, они никак не могли удовлетворить «почему» Джорри. Почему часы вообще делятся на «темные» и «светлые», если они все время меняются и, к примеру, в начале темного времени может быть еще светло? Почему нельзя переставлять стрелки на часах хотя бы раз в месяц, сверяясь с закатом или рассветом, если эти штуки все равно нужно постоянно заводить? И если головастые когда-то вообще изобрели часы, то почему теперь не могут сделать правильные, которые как-нибудь перещелкивали бы и показывали, что зимой в дне на самом деле шестнадцать темных и восемь светлых часов?

У неразрешенных детских загадок было еще кое-что общее: они все забрасывались за неимением практической ценности. Поэтому все бывшие когда-то «почему» вылились лишь в коротко мелькнувшее неоформленное раздражение, с которым Джорри, проснувшийся под отбиваемые где-то на колокольне одиннадцать ударов, отметил, что, несмотря на «оставшийся в запасе» темный час, солнце уже вовсю заглядывает в восточное окно комнаты номер четыре.

Выбравшись из кровати, Стенолаз прильнул к стеклу, наблюдая за постепенно оживающей улицей. Его интересовали две вещи: как одеваются жители большого города и как часто по улице ходит патруль. Вчера все его внимание было приковано к этим огромным трехэтажным домам.

Вид снующих внизу людей заставил его заволноваться. Пастухам в Хуадад-Сьюрэс явно делать было нечего. По крайней мере в видимой части города. Позевывающие чернорабочие и половые позволяли себе разгуливать в одних заправленных в брюки сорочках, особенно летом. Следовательно, просто в рубахе он бы привлекал меньше внимания, чем в кожухе. Да вот слишком она была драной и грязной. Даже если попробовать закатать рукава, чтобы не было видно оторванного правого. А мин Нистов, по словам Мастона, был человеком чванливым. Перед таким не стоило появляться совсем уж бродягой.

В начале первого светлого часа, несмотря на голоса и стук каблуков по коридору, Ватэрия продолжала крепко спать. Видимо, в ее обязанности входило оставлять у посетителей приятные впечатления, а не обслуживать за завтраком. Небогатые, но, судя по обстановке комнаты номер четыре, не бедствующие посетители начали покидать здание. Улица полнилась новым сортом людей: учащимися и служилыми, торгашами и ремесленниками — носителями камзолов и кафтанов. Насчитав по меньшей мере пять красных и отметив очень много цветов и фасонов, явно отличающих городские наряды от дорожных платьев, Джорри решил, что даже в своем отмеченном стражей кафтане привлечет меньше внимания среди прохожих, чем в грязном кожухе или рваной сорочке. Хотя бы тем, что будет выглядеть представительно и прилично.

Воспользовавшись подготовленным с вечера столиком для умывания, молодой человек попытался привести себя в порядок, использовав все флаконы, которые были, и доведя воду до почти черного цвета. К тому моменту, как он оделся и предстал перед зеркалом, Ватэрия уже не спала, но продолжала нежиться в своей на редкость скрипучей кровати.

— Да-а-а, — протянул Джорри, вперившись в свое отражение тяжелым взглядом.

За чучелом в зеркале в тот же миг возникла простоволосая рыжая девица в сорочке. Поводя из стороны в сторону любопытным вздернутым носом, она хихикнула:

— Похож на бродягу, который мародерствовал в заброшенном особняке.

Джорри зло покосился на ее трущее глаз и зевающее отражение. Разумеется, она была полностью права. Но от названной в честь покровителя всего переменного и легкого — вдохновения, везения, влюбленности — все же ждешь большей тактичности и более богатого внутреннего мира, чем у пня. Хотя ночью его это не беспокоило.

— Это рах, да? — спросил он со вздохом.

— Что, прости? — как-то мерзко улыбнулась девка, уходя вдаль отражения. Она нырнула своей верхней половиной в глубины сундука и продолжила издеваться оттуда: — П-рах? Т-рах? Ха-ха. Ладно, это не то чтобы к-рах, но мой дядя все еще не пустил бы тебя ночевать в дом. Хотя это однозначно лучше, чем вчера. Пахнешь так точно немного лучше, хотя это женский аромат. — Рыжая девица перекочевала к кровати и вывалила на одеяло все составные платья: две юбки, корсет, пристяжные рукава. Взглянула на него с некоторым удивлением: — Только не обижайся, ладно, медовый?

— Я не обиделся, — буркнул Джорри, начав расстегивать кафтан, но потом решил, что лучше все-таки остаться в нем.

— Давай, помоги мне одеться, — сказала Ватэрия. От ее голоса повеяло томностью, заставившей его подчиниться. Хотя мыслями он был намного дальше соблазнительного тела, чем его руки.

Шнур корсета ловко скользил между пальцами, а девушка тихонько пыхтела, пока, обернувшись через плечо, не выдала глубокомысленное:

— Хм.

— Ты это к чему? — спросил Джорри.

— Скажем так. Ночью ты не вел себя так, будто часто помогал барышне с утренним туалетом.

— А ты не была редной тервой, — огрызнулся уязвленный юноша, не удержавшись от того, чтоб не лишить Ватэрию воздуха парой резких движений.

— Какой ты сердитый! — с трудом выжала из себя девица с некоторой хрипотой. — Сам же спросил! — возмутилась она нормальным голосом после того, как он чуть ослабил шнуровку. — И не нужно злиться на меня из-за своих проблем.

— Рости, — сказал Джорри не сразу. И еще через некоторое время добавил: — У меня было пять тарших сестер.

Ватэрия опять повернула к нему голову. В этот раз в ее глазах горел восторг.

— Ты тогда, небось, и южный колос плести умеешь?

— Как ты казала?

— Ну, две косы, — принялась объяснять девушка, активно жестикулируя вокруг своей головы, — вот отсюда, а потом они так закручиваются и вот здесь сплетаются.

— А, корзинку. Ну, умею. Только ремени у меня сейчас нет на это.

Когда последний крючочек нашел свою петельку, девка развернулась и уперла руки в бока.

— А завтра будет?

— Э, наверно.

— Значит, до вечера. — Она так это сказала, и так улыбнулась, и так выгнулась, и так сделала шаг к нему, что он вообще не понял, как оказался в коридоре гостиницы перед запертой дверью да еще со своей сумкой в руках.

Поначалу все складывалось лучше, чем он думал: счет, оплаченный пеструшками, включал завтрак; людей на улице оказалось не так много, и Джорри был им, мягко говоря, безразличен; он даже не заблудился, пока искал театр, представлявший из себя желтое каменное здание со всевозможной белой лепниной и колоннами в несколько обхватов, поддерживающими выступающий фронтон. Более того, ему явно сопутствовала удача, ведь мин Нистов, оказывается, бывал в театре отнюдь не каждый день, о чем сообщил юноше человек в ливрее, встретивший его в огромном, сохранившем следы былой роскоши холле. Провожая Джорри до кабинета, слуга, назвавшийся странным именем Капельдинер, рассказал, что сегодня как раз один из таких дней и господин вот-вот отправится смотреть репетицию.

Догадаться, за какой дверью скрывается кабинет, можно было издалека: перед ней стоял детина на две ладони выше Стенолаза и раза в три шире. Его голова сероватым цветом, двумя большими черными родимыми пятнами, лысиной и общей формой очень напоминала старую картофелину. Не успел слуга довести посетителя, как дверь распахнулась и двое мужчин вышли из кабинета. Один из них отличался тростью, пружинящей, почти что прыгающей походкой, желтым камзолом с длинным рукавом — такие носились господами в дни, слишком жаркие для кафтанов, — и темно-синими кюлотами. Его аристократическая бледность едва проглядывала через толстый слой пудры. Джорри испытал сильное разочарование.

Еремия по первому взгляду всегда определял людей в одну из групп: «Одет очень-очень дорого», «Одет очень дорого», «Одет дорого» и «Не стоит тратить время». С теми, кто выглядел просто дорого — неплохо держащимися на плаву торговцами и препринимателями, еще не имеющими званий модно одетыми детками из успешных семей, землевладельцами средней руки — молодым людям чаще всего приходилось иметь дело в Стэржеме. Такие были падки на лесть, но весьма скупы. Зато легко уступали угрозам. С ними работалось быстро, но не особо прибыльно.

Очень дорого одетые окружали себя слугами и охраной, их нужно было подолгу окучивать, но в итоге даже подаренные ими пустышки были недешевы. Поэтому если не тупить и не тянуть руки к обручальным браслетам, перстням с родовыми гербами и вообще украшениям с историей — а такую всегда можно услышать в период окучивания, — то пропажу драгоценностей очень дорого одетый обнаружит, когда уже будет далеко, и, скорее всего, свалит вину на кого-то встреченного позже или даже на собственную безалаберность. С такими просто нужно терпение, определенный актерский настрой и большая осторожность при приближении охраны.

Очень-очень дорого одетых Джорри никогда не видел. Дрозд говорил, что они не помпезны и редко путешествуют с большой свитой и что Стенолаз сразу узнает такого, если встретит. Еремия учил, что с такими связываться ни в коем случае нельзя и что они слишком опасны.

Расхваленный Мастоном хозяин театра внешне едва тянул на «дорого». И то исключительно благодаря внушительному драгоценному камню, украшавшему булавку на шейном платке.

Слушать юношу Нистов-мио не стал, раздраженно отмахиваясь: «Людей огня достаточно», «Не знаю никакого Мастона», «Проваливай, бродяга, по-хорошему». А Джорри не смог проявить должный напор из-за возвышающегося над ним здоровяка, которого звали Ристан и который молча проводил его до выхода.

Но так просто Стенолаз сдаваться не собирался. Бубня под нос ругательства в сторону самодовольного хрена и его огромного человека-картофелины, молодой человек обходил здание театра, считая окна. Юноша имел свои предпочтения в ахритектуре: он был большим поклонником искусных витиеватых решеток на окнах только первых этажей, обожал прилегающие к стенам деревья, принимал с невероятной теплотой карнизы, фризы и любые другие декоративные выступы, названий которых не знал. И театр Нистова в полной мере удовлетворял его чувство прекрасного.

Найдя месторасположение кабинета, Стенолаз не смог сдержать довольной усмешки: проем выходил на огороженный забором пустырь, где, наверно, оставлялись экипажи, а стена здания напротив не имела окон. Джорри нашарил в своей сумке завернутый в кожух кинжал и взял лезвие в зубы, затем расстегнул кафтан и, оставив у цоколя скромную поклажу и разодранные ботинки, занялся восхождением. Юноша обожал это не меньше своих масок: если бы не занятый рот, он бы улыбался во все лицо, не помешала бы даже резко вспыхнувшая боль в стертой ноге.

За пыльным стеклом внутреннее убранство комнаты просматривалось плохо, но никакого движения молодой человек не заметил. Быстро открыв окно с помощью клинка и ловкости, Джорри услышал внизу голоса и поспешил перевалиться через подоконник, даже не заглянув внутрь. Встал и оценил обстановку уже будучи в здании, не забыв поблагодарить Богов за то, что господин Нистов-мио еще не вернулся.

Вытянутая прямоугольная комната была смесью кабинета и склада всякого старья. Окно находилось на длинной стороне прямоугольника. Джорри провел взглядом вдоль стены напротив: невысокий комод, на котором стоял кувшин с водой и несколько стаканов, тяжелая деревянная дверь, вмятина на стене примерно размером с кулак, софа, которая явно была предметом роскоши лет этак сотню назад. Сейчас из продавленных подушек через затертую шелковую обивку во многих местах торчала шерсть, а одну из ножек заменяла стопка книг. Между софой и дверью на полу стояло несколько маленьких, едва достающих до пояса, побитых статуй: у одних не было рук, у других — голов. Отдельно, почти посреди помещения, лежала гипсовая нога в натуральную величину.

Вдоль стены с окном тянулась гора не пойми чего: какие-то деревяшки, палки, множество скрученных плакатов и побитых молью нарядов. Всю короткую стену, находящуюся рядом с комодом, занимал книжный шкаф, перед ним — письменный стол, заваленный бумагами. Рядом круглый столик поменьше, держащийся на одной толстой ножке, выполненной в форме обнаженной девушки. На этом столике стоял графин с вином и два бокала. Подойдя, чтобы попить из кувшина, Джорри оценил след в слое пыли, показывающий, с какой именно полки книги ушли под софу.

Приближающееся постукивание трости застало его врасплох, и он не успел придумать ничего лучше, кроме как вжаться в сломанную софу, надеясь, что его не сразу заметят в этой куче всяких штуковин. Дверь распахнулась так резко, что врезалась ручкой во вмятину на стене. Нистов не глядя кинул ключ на блюдце, которое держала безголовая женщина — одна из маленьких статуй, — и попрыгал своей странной походкой к столу. Следом в дверном проеме возникли лапища, плечо и похожая на картофелину голова Ристана. Затаившийся юноша невольно задержал дыхание. Но здоровяк, глядя в пол, лишь потянул створку на себя и закрыл дверь, оставшись снаружи.

— Немыслимо… немыслимо, — бормотал хозяин театра, наливая себе вина.

Чтобы сгладить и так, вероятно, не самое благополучное начало разговора — да и вообще иметь возможность этот разговор начать, — Джорри, оставив оружие на продавленной подушке, подошел к двери и вставил подобранный ключ в замочную скважину. Мин не услышал его тихих шагов — благо юноша был босым, — но, когда из замка раздался щелчок, Нистов резко обернулся. Глаза на напудренном лице выпучились, а губы задрожали.

— Прошу, выслушайте меня, — начал было молодой человек, но его прервали истошным криком.

— Ристан! Сюда! На помощь!

Дверь несколько раз дернулась, а потом сотряслась от удара снаружи. Времени было слишком мало: Джорри глубоко вдохнул и поднял руки.

Стоило пламени возникнуть посреди захламленной комнаты, как хозяин театра перестал звать на помощь и просто пронзительно завыл. Но когда огненное облако сформировалось в гордую фигуру небольшого — в локоть длиной — оленя, повисла мертвая тишина. Животное зарысило по воздуху в сторону мина, оставляя за собой постепенно исчезающий след из парящих огоньков. Бокал выпал из руки Нистова на стол, заливая все багровой жидкостью. У Джорри возникла странная мысль, что это может все испортить, ведь знать очень печется по каждой бумажке. Охранник воспринял тишину по-своему: очередному удару могучей туши о деревянную преграду соответствовал страшный рев.

Олень взбрыкивал прямо перед лицом мина, когда дверь снесло с петель. Джорри отскочил к окну, чудом увернувшись, а его творение распалось на отдельные язычки пламени. Одни из них тут же растаяли в воздухе, но другие, словно почувствовав свободу, накинулись на смоченный вином стол. Ворвавшийся в комнату Ристан несколько опешил, переводя налитые кровью глаза с безоружного юноши на своего невредимого господина, который с приоткрытым ртом таращился на пожирающий бумаги огонь.

Время словно замедлилось. Мин схватил кувшин с водой, а Джорри вытянул вперед руку, дабы исправить собственную оплошность. Краем глаза он видел подлетающего к нему громилу. Лицо мина комично вытянулось: он успел заметить неожиданное исчезновение пламени, но уже не смог остановить собственного резкого движения, опорожняющего на стол емкость с жидкостью. Через мгновение на бумаги, лишь малая часть которых была обуглена или залита вином, обрушился беспощадный водяной поток, расслаивающий тонкие волокна и размывающий чернила, возможно, очень важных документов.

— Простите, — одними губами произнес Джорри, и в тот же момент здоровяк с поразительной для его туши быстротой больно скрутил ему руки и, надавив на спину, заставил опуститься на колени и уткнуться лицом в странно пахнущий пол.

— Я не знаю, как ты сюда пробрался… — начал было низколобый громила, но хозяин театра прервал его.

— Ристан, отпусти этого юношу. Его же направил мой дорогой… эм, Бастон, как я мог забыть. Оставь нас. И верни дверь на место.

Получив свободу, Джорри встал, разминая плечи: между лопатками неприятно захрустело. Ничего не понимающий охранник поднял выкрашенную белой краской дверь и вышел в коридор, после чего кое-как приладил ее к проему.

Нистов поправил сбившуюся прядь, но, почувствовав непорядок, сдвинул весь парик, придав себе приличный вид.

— Поразительно! Воистину не видел ничего подобного. — С ловкостью кузнечика хозяин театра оказался перед пришельцем. В нос юноше ударил сильный запах духов. — Металлические филигранные цветы — в каждой второй лавке; дворцы, статуи, животные из песка и земли — сколько угодно; танцующие деревца — забавно, но толпу не удержит…

Пыл восторженной речи вдруг заставил Стенолаза поверить в идею с театром. Он пришел сюда только потому, что не придумал ничего другого, но слова любезного Мастона о хороших деньгах и желаемой, казалось бы, с самого детства свободе превращались в реальность. Путь к лучшей жизни теперь ярко освещался блеском наполненных иступленным удовольствием водянистых глаз Нистова.

— …Трюк с флейтой и змеей из воды — я видел его столько раз, что, кажется, уже сам могу делать, — продолжал хозяин театра, активно жестикулируя. — Но то, что сотворил ты… Это… Как тебя звать?

— Джорри Ухарта, господин. — Юноша поклонился.

Он не был уверен, насколько дотошен мин Нистов и сомневался, что тот говорил с Мастоном, но надевать разные маски для двух знакомых было бы грубой ошибкой. К тому же возможная помощь для себя — беглого крестьянина — более реальна, чем для себя — вора в розыске. А решить хотя бы одну из довлеющих над ним проблем было бы очень кстати.

— Ухарта, значит? — Хозяин театра подозрительно прищурился. — Никогда не слышал.

— Это на юге. В самой заднице Акхара, господин.

Обычно минам нравилось самоунилижение простолюдинов, но напудренный мужчина вдруг разозлился:

— Следи за языком, щенок! Ты, в конце концов, находишься в храме искусства. — Мин опустил руку, поднятую ранее для оплеухи, которая так и не состоялась. — Не зря же Боги привели тебя сюда, ко мне, а не в этот живущий лишь наживой балаган для бездарей на Восточном Кресте. И помолись прозорливому Ватэро, что твой талант не достался проходимцу Жилю с его порочным сараем. Да, у меня нет искуснейших мраморных изваяний или клумб с цветущими лишь одну ночь в году редчайшими растениями. Я презираю все, что может отвлечь гостей от истинного волшебства на сцене! Я никогда бы не допустил того разврата, что происходит на подмостках у…

«Он говорит про другие театры? В городе несколько театров? На кой им столько?»

Пока юноша терял вовлеченность в чужую пафосную и вычурную речь, поносящую каких-то людей и какие-то заведения, хозяин театра весьма бесцеремонно рассматривал Джорри. Тростью он залез в вырез горловины и отодвинул рубаху, зачем-то оценивая линию загара, потом взял его за подбородок и повертел ему голову из стороны в сторону. Невольно ощутив себя скотиной на рынке, молодой человек почувствовал, как чужие водянистые глаза останавливаются на небольшой залысине на брови, последствии брошенного камня, и на едва заметном белом шраме на щеке, памяти о первой драке с Еремией.

— Прекрасно, юноша! — Нистов наконец убрал руки от Джорри и принялся расхаживать по своему кабинету. — С таким лицом и талантом тебе место на главной сцене! Я сделаю тебя знаменитым. Хотя работы будет много… И нужно что-то делать с этим жутким загаром! Боги и так не подарили тебе благородной бледности, но из-за солнца ты и вовсе похож на дикаря… Хм, возможно, на первых порах мы можем использовать этот образ… Но в конце концов ты переплюнешь даже этого франта Сириано, предпочетшего деньги нашей крепкой и дружной семье. Ах, подлец! — Директор хлопнул кулаками по столу с раскинутыми бумагами. Звук получился чавкающим из-за растекшейся воды.

«Он же притворяется. Он не может быть таким шутом». По-своему трактуя удивленно вздернутые брови юноши, хозяин театра рассмеялся и, поглаживая подбородок, вновь подошел к Стенолазу вплотную.

— Ах, Жорри, Жорри. Не ожидал, верно, что вот так придешь работать на фабрику, а окажешься музой для несравненного гения сцены. Растерялся, верно? Вдохни и выдохни. Глубоко, давай. Я жду. — Не получив никакого изменения в дыхании собеседника, Нистов продолжил: — Сейчас я объясню тебе, как мы поступим. С кем твой мин заключал договор о найме?

— Э-э-э…

— Ладно. Куда ты должен был пойти в Хуадад-Сьюрэс?

— Ну, как все…

— Значит, в ратушу, чтоб тебя направили по требованию? Прекрасно! Тогда я легко смогу тебя нанять. — Хозяин театра игриво подмигнул, а Джорри ощутил подкатившее к горлу отвращение. — А это уже мое дело, поднимаешь ты мне кулисы или сверкаешь на постаменте. Сколько я должен буду перечислять твоему мину? Ах, откуда тебе знать, дай мне свои бумаги, или ты их уже отнес?

— Бумаги… Я… у меня их нет.

Желтозубая улыбка осталась на напудренном лице. Только ее словно свело судорогой:

— Прости, что?

— Нет у меня бумаг, — выдохнул Джорри, не узнав своего голоса.

Владелец «храма искусства» сел за мокрый стол и зацокал языком. От бывшего на лице радушия не осталось и следа.

— Твой господин не научил тебя хранить бумагу у самого сердца и ценить ее превыше себя?! На кой ты вообще поперся в город с неприкрытой жопой? Потерял? Ограбили? Случайно сжег? — Нистов резко замолчал и вперился своими неприятными водянистыми ледышками в глаза Джорри. — Ты сбежал.

Юноша опустил голову. Он только что сделал очень высокую ставку. Довольно долго стояла тишина, если ее можно таковой назвать: через открытое окно то и дело проникали какие-то фразы с улицы, где что-то разгружали. Задумчиво постукивая пальцем по столу, хозяин театра наконец заговорил:

— Я напишу письмо твоему мину. В нем объясню, что готов тебя нанять за деньги бо́льшие, чем стоит средний чернорабочий. На долгий срок. И буду просить проявить снисхождение к твоему уходу. Но отправить подобный документ вестой будет дурным тоном. Тебе придется вернуться.

Джорри старался не повышать голос, помня о своем месте и о том, что ему важна благосклонность Нистова. Но весь его тон все равно получился пронизанным злостью:

— Ройти почти сю трану, линную, как кишка, и возвратиться обратно ни с чем. И получить по меньшей мере ве сотни палок? А, возможно, и петлю на шею? Нет. Вы можете росто отправить письмо? Господин Ашиль-мио даже не нает, то меня нет в Ухарте уже пару лет. Если вы кажете, мол, росто меня увидели, будучи роездом… Или м-мне тоит искать поддержки у ладельцев заведений со татуями и ветами?

Джорри не ошибся. Таких шутов не бывает. Голос хозяина театра остался манерным, но из него испарились визгливо-истеричными нотки, он стал звучать тише:

— А ты хваток. Это проступает даже через всю кашу у тебя во рту. Хорошее качество, но не переоценивай свою незаменимость. Ты пока еще никто, Торри. — Нистов замолчал. Беглый крестьянин почувствовал, как стремительно рушатся горы золота и образы восхищенных зрителей, преимущественно симпатичных девушек.

— Приди ты в другое время, — продолжил хозяин театра, — никаких бы проблем не возникло. Но сейчас… Ты же видел, что творится на въезде в город? Как тебе вообще удалось… впрочем, не важно. Я искренне не понимаю, зачем вся эта акция, а с тобой уж точно не намерен делиться размышлениями.

Джорри прекрасно помнил очередь пеших и конных, ряды повозок и солдат, которые затравленно зыркали на сердитых, недовольных изменением привычного уклада граждан. Он здорово перестремался тогда, глядя на людей, достающих знаки гильдий или какие-то скрепленные печатями бумаги. Но, к его невероятному везению, Мастон был знакомым стражника, и тот даже не взглянул на молодых людей, сопровождавших пронырливого мебельных дел мастера. Нистов продолжал:

— В закулисье ты мне не нужен. У меня есть два человека огня, которые справляются и не устраивают пожары. Твое место на сцене. Но артисты, знаешь ли, люди хитрые и корыстные, да и у постоянного внимания публики есть свои темные стороны. Могут возникнуть вопросы, наводки, клевета, за которой пойдет расследование. А нам это не нужно. Мне сейчас уж точно. И не думай, что в… м-м-м… ладно, чего уж, более успешных заведениях тебе ответят по-другому. Тебя в таком виде вышвырнут оттуда раньше, чем ты рот откроешь: даже до здания дойти не успеешь. И руки сломают быстрее, чем сможешь что-то зрелищное с огнем провернуть.

Неожиданно для него самого у Джорри защипало глаза. На почве, после всех странствий хорошенько удобренной изнеможением, взошло осознание, что он в абсолютном тупике.

— Что мне делать? — спросил он, глядя в пол и надеясь, что этот странный человек не заметит, как наливается кровью его лицо. Но голос прозвучал предательски сдавлено.

— Возвращайся домой, — холодно ответил хозяин театра. — Я хорошо составлю письмо. Наказан ты, скорее всего, будешь, но с жизнью не расстанешься. Но если ты решишь остаться в городе, просто отправив письмо, будешь предоставлен сам себе. А стражники сейчас на взводе, попадешься под руку — цацкаться никто не будет. Я не думаю, что палки будут хуже подземелья. Они тоже напишут твоему господину… Но если, не приведи Боги, почтовую ящерку их или нашу кто сожрет? Когда о тебе еще вспомнят?

Слезы легко вырвались из-под стражи ослабевшей воли и, оставляя за собой влажные дорожки, устремились по опущенному лицу к спинке носа, замерев на самом его кончике.

— И вообще, — продолжал Нистов, — молодой красивый мальчишка, да еще о длинных волосах. А как только покажешь, что огнем владеешь, так тебя еще и закуют… Нет. После ямы ты мне будешь бесполезен.

Две крупные капли упали на натертый воском пол.

— Я н-не потяну обратную дорогу, — прошептал Джорри, понимая, насколько плохо у него получается скрывать всхлипы. О возвращении речи не было и не будет. — П-по-пожалуйста, помогите мне.

Мин не ответил, а Стенолаз не смел поднять головы. Так он и стоял, содрогаясь в тщетно скрываемых рыданиях и с каждой бесконечной секундой ощущая все большую слабость в ногах и растущее желание сползти на пол.

— Ну-ну. Полно тебе, — сказал Нистов. Судя по голосу, ему было крайне неуютно. И, как это часто происходит, когда кому-то велят успокоиться, Джорри уткнулся лицом в ладони и завыл в два раза громче. — Знаю я одного парня. Делал для меня кое-какую работу пару лет назад. Завсегдатай «Малахитового пера». Вероятно, сможет нам помочь… а то, и правда, досадно будет, если ты в дороге помрешь.

5

Следователь Тьеру не понравился. Чем больше Бенэрикт приходил в себя, тем грубее становился, хотя обычно бывает наоборот. Тем не менее им удалось все обмозговать и обо всем договориться. Уже вчера следователь должен был пойти к женушке покойника и попросить у нее заявление с подробнейшим описанием тряпок и безделушек, в которых она видела муженька в последний раз. Позже Тьер сможет ознакомиться с бумагой посредством чернильников — все, чтобы лишний раз не мелькать вместе с порядководом. После этого он должен будет использовать свои связи и выяснить, у кого заныкано барахло. Как только это случится, он назовет следователю имя, и этот амбал все выбьет из торгаша: и вещи, и наводку на Раулов.

Разумеется, Тьеру потребовались бы немалые средства для развязывания языков, на что Бенэрикт лишь осклабился: «Как думаешь, я смогу выпросить у Паука дозволения повесить хотя бы Эврарда в обмен на информацию о твари, плетущей интриги за спиной у хозяина?» Попытка заикнуться о том, что дело грозит быть более затратным, чем он может себе позволить за отведенный срок, вызвала еще одну усмешку: «А ты перстенек продай. Тот, который снял перед тем, как заявиться ко мне. У тебя весьма внушительный светлый след на перчатке».

Так было решено, что все возможные траты будут исключительно на Тьере. Не помогло даже нытье, что тот и так здорово рискует своей шкурой. Порядковод в целом грамотно все обставлял: будто это он оказывает Тьеру услугу и ему глубоко все равно, будут судить Раулов или нет. Премерзкая ситуация. Хорошо, что у бандита был свой собственный план.

Тьер был не дурак, чтобы раскрывать все «хозяйские секреты» следователю. И уж точно не стал бы подставляться, выясняя направо и налево о предметах, которым суждено будет стать главным доказательством в убийстве. Зато Тьер дружил с Жабой.

Паскаль Саин — Жаба — был тем единственным, кому Паук велел сбывать краденое. Собственно, в этом и заключалась вся его роль — покупать у воров и убийц, хранить год и продавать по лавкам. К счастью, репутация главаря настолько сильна, что порядковод, не задумавшись, повелся, будто Паук смог договориться со всеми торгашами города.

Правда же была таковой: он одного-то — самого ценного для их дел — контролировал не полностью. Своим небедным друзьям Жаба разрешал бродить по складам и забирать приглянувшиеся вещички. Разумеется, Паскаль не дружил с идиотами, которые могли засветить барахлишко раньше срока и подставить всю его лавочку. Тьер бывал там частенько и неплохо ориентировался — более того, знал наверняка, что тряпки с дырами от клинков и кровавыми следами никто не штопает, не чистит, не перешивает и не распарывает месяцами. А он уже зарекомендовал себя как человека, который может купить раскромсанный кафтан, например, из-за пуговиц. С Жабой все должно было пройти гладко.

Следующим шагом в плане Тьера становился приятель-портной, который терпеть Раулов не мог. В основном потому, что был им должен. Тьер передаст ему вещи покойничка через бродяжку, которому велит сказать, будто это Раулы хотят передержать у заемщика сверток. Он не откажет, но взбесится жутко.

Разумеется, когда придет Бенэрикт, то портной не захочет покрывать банковскую семейку, да и порядковод сам наведет его на нужные слова. Шансы, что Эврарду было лень сбагривать кровавые тряпки, но, как стало жарко, он поспешил их глупо припрятать, были намного бо́льшими, чем вероятность того, что Жаба вдруг налажал с товарами. Разумеется, Паскаль будет отрицать, что вообще хоть раз видел эти вещи — а его слово поперек Раулов будет куда сильнее. Да и вообще, за всю эту заваруху Паук наверняка на них злится…

Все должно было пройти гладко. Конечно, Паскаль мог о чем-то услышать и заподозрить причастность Тьера к этим странным событиям. Но все, что он сможет сделать, не ставя под угрозу свой маленький прибыльный секрет, так это начать на него дуться, перекрыв доступ к своим запасам. Но, когда Тьеру перейдет банк — у Паука нет других, кто так же был бы хорош в знании бумаг и законов, — то он будет уже иметь совсем другие суммы. И Жаба сам к нему вернется, да еще и извинится за глупые подозрения. Ох, не следовало тогда Чарлоту трусить и кидать его, Тьера. Отличное бы дело выгорело, да и опасного врага он не завел бы.

Единственная шероховатость была в том, что Тьер все-таки надеялся на финансовую поддержку следователя. К Жабе нужно идти за горой покупок, чтобы тот не особо вникал. А на хлам тратиться все же не хотелось. Обычно Тьер всегда быстро мог подняться в разных тавернах за картами, особенно в «Пятом колесе». Но с одной рукой его обычные оппоненты были ему не по зубам. К счастью, не столь искушенные игроки обитали в «Малахитовом пере» — карточном клубе, соучредителем которого с щедрой руки Паука он являлся.

Поначалу ему нравилось это заведение, со слугами в ливреях и отголосками настоящей роскоши. Года два-три назад он проводил там много времени, но вскоре клуб ему наскучил. Ничего из себя не представляющие господа, владеющие клочком земли на две крестьянские лачуги где-то на границе с нигде, чванливо записывали в свои книжицы незначительные суммы, а почувствовав минимальный риск, пасовали или покидали его, ища менее искушенных игроков. Поэтому, чтобы поднять деньжат в «Малахитовом пере» нужно было иметь огромное терпение и немало времени. А эти обвинения в шулерстве, кидаемые с такой претенциозностью, что становилось аж смешно! Конечно, он строил оскорбленное достоинство и никогда не бывал пойман, но эти взгляды, словно он только что перед всеми кучу на пол навалил, бесили.

В общем, клуб за прошедшие годы не изменился. Оставалось только неспешно набивать карманы и ждать, пока все разыграется как по нотам. Тьер уже договорился об «экскурсии» по складам с Жабой — на семнадцатый день, чтоб следователь начал дергаться, — и подготовил почву с портным, скормив ему складную байку о беспределе людей Раулов по отношению к должникам. Но тут в его превосходном плане возник один изъян — он проигрывался в пух и прах.

Видя, как бородатый мужлан в дорогом, но штопаном-перештопаном камзоле в очередной раз подтягивает к себе горсть монет, соучредитель карточного клуба грустно взглянул на свою руку, зафиксированную шиной и покоящуюся в платке, перекинутом через шею. Волна внутренней дрожи пробежала по спине при воспоминании об уроке, который по приказу Паука им преподал маланиец. Это был отнюдь не перелом одним ударом в одном месте, а почти часовая пытка. Тьер подумал, что он еще долгое время не сможет встречаться глазами с Оторвой: событие было слишком унизительным и слишком болезненным, чтобы просто его забыть. Но молодой человек очень надеялся, что орал чуть тише, чем представитель хозяйки борделя.

Оценив розданные карты, Тьер, едва не скривившись, с грустью начал прикидывать другие варианты. Попытаться все-таки подоить следователя? Он скорее в челюсть получит, чем хоть медяк у того выторгует. Занять у сестры? Ему нужно много, а его зятек и так велит ей гнать шурина в шею каждый раз, как видит. Плюнуть на эту идею и искать другие способы снискать благодушие шефа и вызвать его гнев на Раулов?

Слуга подошел с подносом, на котором покоилась записка. Тьер, неловко опустив карты на стол, раскрыл ее, пробежал глазами и, спасовав, со вздохом встал, извинившись перед остальными играющими.

«Почему ты не мог просто подойти?» — с раздражением подумал молодой человек, направляясь прочь от игральных столов к одной из обособленно кучкующихся групп кресел, где его ждал самовлюбленный мин среднего достатка, не представляющий большого интереса ни для него лично, ни для Паука.

— Господин Нистов-мио. — Вежливый поклон. — Чем могу быть полезен? Хотите вступить в наш клуб?

В глаза Тьеру сразу бросилась булавка на шейном платке мужчины. Ее тупой конец украшался золотым жуком с большой выпуклой изумрудной спинкой.

— Оу, нет, благодарю. Я просто хотел с тобой встретиться. Там же, где и всегда, верно? Ха-ха. Не будь ты здешним завсегдатаем, даже не знаю, где бы тебя искал. И стал бы вообще искать… А лично меня карточные игры не интересуют. Жажду азарта, знаешь ли, можно применить и в более благородных целях, — ответил мин Нистов излишне многословно. Он явно нервничал, и это подняло настроение молодому человеку, предвкушающему легкую наживу.

— О, я боюсь, много знатных людей с вами не согласятся. Так что вам угодно?

Мин замялся, а Тьер, не скрывая, закатил глаза. Пару лет назад он уже оказывал услугу Нистову и совершенно не понял этого напускного терзания.

— У тебя еще остались друзья среди писчих и документоводов в ратуше, любезный Тьер? — спросит мин шепотом. При этом он нагнулся вперед, и свет маняще блеснул в драгоценном камне на булавке.

— Да, — ответил человек, в основном ведущий дела при помощи чернильников.

— В таком случае я бы хотел просить тебя об одной услуге — сущей мелочи, — елейным голосом начал мин и жестом пригласил человека в зеленом сесть. — Я хочу нанять чернорабочего, который был настолько безалаберен, что посеял бумаги. Он мне нужен немедленно, а, чтобы держать мужика без документов, сейчас не самое подходящее время. Ты сможешь сделать ему бумагу, пока я дожидаюсь ответа от его господина?

Тьер с трудом удержался, чтоб не прыснуть в кулак, поэтому сделал вид, что закашлялся. Эта работа действительно была сущей мелочью, но владельцу паршивенького театра об этом знать не следовало.

— Да уж, Нистов-мио, порядководы ныне на взводе, — вздохнул молодой человек, качая головой. — Но, возможно, я смогу помочь. Правда, хотелось бы какой-то знак серьезности ваших намерений. А то можно подумать, что мы вовсе не друзья и вы хотите меня подставить. — Он совсем откровенно вперился в украшение на шее мина.

— В этом мире нет ничего важнее дружбы, — вздохнул Нистов, всем видом показывая, что ему противно просто находиться в одном помещении с сидящим напротив молодым человеком. Он медленно вытащил булавку и протянул бандиту: — Подарок в знак дружбы. Думаю, подойдет твоему кольцу.

При рассмотрении жук оказался еще более мерзким, но Тьер знал, кому доверить вытащить камешек. Правда, насчет обрамления стоило еще хорошенько помозговать. Мимолетную мысль о продаже этой прелести и выручке, столь необходимой для избавления от Раулов, молодой человек откинул сразу. «В серебре однозначно будет смотреться лучше. Тогда можно будет потратиться и на тот кафтан с серыми фестонами».

— Я думаю, — прервал его мысли почему-то все еще сидящий здесь мин, — можно сделать бумагу, что я взял его в ратуше «по требованию», но не вносить в общие сводки. Так и печать его господина не понадобится…

— Нистов-мио, — перебил Тьер, — я вас не учу, какие спектакли ставить, верно?

— Справедливо, — ответил землевладелец и хозяин бездарного театра после паузы, когда ему надоело сидеть с оскорбленно поджатыми губами.

— А что за чернорабочий и чем он так незаменим? — спросил молодой человек. Ему это было совершенно неинтересно, но не мог же он просто велеть мину убираться. А так была возможность, что манерный господин покинет его, не желая раскрывать свои секреты.

— О, узнаешь, любезный, через месяц, а то и через три-четыре декады. Весь город о нем узнает. — Нистов игриво пригрозил пальцем, вставая. Уловка удалась. Тьер ответил не менее игривой улыбкой. — Ну а пока, — тихонько закончил мин себе под нос, направляясь в сторону выхода, — он просто бродяга с юга в дурацком алом кафтане.

Булавка выпала из пальцев и закатилась за ножку кресла. Но вскочивший Тьер этого не заметил.

6

Посланному за Джорри слуге Нистова не пришлось будить юношу, несмотря на минувшую полночь: тот как раз собирался в комнату номер четыре и даже не попытался скрыть разочарование от необходимости немедленно посетить театр. Весь день, проведенный Джорри в «Острове изобилия», Ватэрия словно не замечала его, чем невероятно раззадорила.

Причину, по которой мин не захотел ждать наступления утра, беглый крестьянин и разыскиваемый вор разгадал легко: видимо, хозяин театра решил показать, на какие жертвы готов пойти ради своих артистов. Даже лишить себя сна! Хотя это и было никому не нужно… По пути болтая со слугой и периодически зевая, Джорри услышал несколько презабавных историй, подчеркнувших не имеющую границ шутовскую манерность мина Нистова.

Ждавший у кабинета Ристан открыл перед ним дверь — просто поднял и отодвинул массивную панель от проема, — и молодой человек, кивнув на прощание слуге, вошел внутрь.

Ночью комната выглядела по-другому. Возможно, дело было в мягком свете свечей, а возможно — в ждавших его помимо хозяина пятерых мужчинах. Главным, без сомнения, был тот, что расположился за столом мина: блондин в зеленом камзоле с рукой на перевязи. Еремия называл таких «франтами» и советовал Джорри, наблюдая за ними, учиться, как выглядеть дороже. Четверо других — двое на софе, один у окна и последний, опиравшийся спиной о комод, — были одеты проще и являлись крепкими, тертыми и вооруженными: мечи были у всех, у двоих — арбалеты. Все разглядывали его с любопытством. В углу, между столом и книжным шкафом, грыз ноготь мин Нистов. Он сразу опустил глаза, когда заметил, что вошедший на него смотрит.

— Проходи, приятель! Не ссы. Не кусаемся, — усмехнулся франт в зеленом, поманив его рукой, украшенной перстнем с искушающим изумрудом. Булавка с таким же камнем блестела на шейном платке. Джорри узнал ее, и сердце застучало быстрее. Перед ним, без сомнения, были люди, решающие проблемы. Не бесплатно, разумеется. Люди Паука, о встрече с которыми он мог лишь молить Богов. Вот только теперь в нем поселились сомнения. Ему нравилось его ремесло, но театр показался чем-то престижным. И уж точно законным. И его там действительно ждали…

С немного напряженной улыбкой, полной мелких зубов и широких щелей между ними, человек в зеленом изучал Джорри, пока тот приближался к столу. Когда юноша остановился, мужчина раздосадовано зацокал:

— Что ж ты так вырядился, а? Да еще и в окно влез среди дня… Аккуратнее надо быть, знаешь ли. Эта гнида, — он кивнул на рассматривающего туфли Нистова, — тебя чуть не заложила. Хорошо, что мы весту от Еремии получили и ждали тебя.

Стенолаз не успел даже до конца осознать, что мин его кинул, когда резко вспыхнувший жар надежды и радости прорвался вскриком:

— Розд вам писал?! Когда?! Что с ним?!

Джорри сразу понял, что ошибся. Как последний болван попался на уловку, призванную раскрыть его личность. В прикованных к нему взглядах и без того не очень приятных людей больше не было ленивого любопытства, теперь в них царило недоброе веселье. В них отплясывал сам Акхар. Молодой человек еще не знал, в чем именно была опасность и чем ему грозило разоблачение себя. Ведь перед ним, без сомнения, были люди Паука, а он сам хотел с ними встретиться. Еремия советовал ему это сделать. Дрозд не желал бы ему зла.

Пытаться отрицать только что сказанное было явно бессмысленно, поэтому Джорри спросил осторожно:

— Ты Паук?

Легко было догадаться, что перед ним не главарь бандитов Хуадад-Сьюрэс. Один из не очень доверенных приближенных — возможно, но не более. Но франт выглядел человеком, чье расположение легко можно было купить лестью.

Мужчина в зеленом рассмеялся, но вместо ответа поднял с пола странную вещь, которую молодой человек не мог видеть до этого из-за стола. Она напоминала то ли моток веревки, то ли сплетение нескольких тонких ремней, на концах которых болталось четыре круглых груза — обтянутых кожей шара размером с хорошую луковицу. Когда шары опустились на столешницу, звук неожиданно оказался не металлическим.

Джорри сглотнул. Акхар больше не пытался скрываться только в чужих глазах: почти все страшные рожи откровенно лыбились. Стенолаз начал пятиться к двери, но уперся спиной в чье-то здоровенное и, судя по всему, сильное тело. Глянув вверх, увидел голову-картофелину. Вспомнил, что тот не «запирал» за ним дверь.

— Что я вам сделал? — спросил юноша сдавленно.

— Ты? Ничего. — Франт пожал плечами и встал. — И в том, что мы сейчас будем делать, нет ничего личного, — он выдержал паузу, — но это не значит, что мы с тобой не повеселимся.

Думать о причинах было некогда. Джорри развернулся и со всей силы ударил Ристана кулаком в грудь. Как он и ожидал, удар не произвел никакого впечатления на здоровяка, зато кто-то из бандитов прыснул. Охранник Нистова вцепился в руку юноши своими лапищами и принялся выгибать ему запястье, заставляя медленно опускаться на колени от боли. Лицо на голове-картофелине омерзительно искривилось удовольствием.

Когда Стенолаз замахивался второй рукой, то ли чтобы опять нанести бесполезный удар, то ли чтобы вцепиться в огромные мослы в попытке сохранить целыми свои кости, он услышал повторное ржание людей Паука, на этот раз нескольких. Хорошо, что они расслабились, увидев в нем лишь паникующего дурочка.

Джорри чувствовал, как стреляющими вспышками молний пробегает сила от покалывающих кончиков пальцев на схваченной руке до кончиков ногтей на другой. «Предупредил ли вас Нистов?» Свободная рука отвелась назад настолько, насколько хватало его гибкости, и выпрямилась, растопырив пальцы. Смысл брошенного кем-то слова не дошел до его сознания, полностью погруженного в стремительно нагревающийся воздух, скользящий между широко расставленными пальцами, обжигающий нежную кожу между ними, только и ждущий того, чтобы стать всеобъемлющей разрушительной силой. Но Стенолаз смог уловить нотки тревоги в чужом голосе. «Значит, предупредил», — подумал юноша и резким движением сзади-наперед обвел рукой комнату. У Джорри потемнело в глазах, яростное пламя вырвалось у него из ладони и, очертив по следу движения полукруг, ринулась вперед страшным огненным валом.

Хватка Ристана резко ослабла, и он куда-то отскочил: волна закончилась как раз на его ногах. Послышались крики страха и вопли боли, а Джорри рванул прочь сломя голову. Хотя он надеялся, что хлам в кабинете здорово подпитает пламя, и дым вскружит бандитам голову, он мог рассчитывать лишь на то, что достаточно напугает людей Паука. А уж никак не на то, что серьезно ранит или же убьет.

— Не упустите мразоту! — услышал он в спину.

Он убегал так быстро, как мог. Башмак разлетелся на куски, и пятка больно билась о мостовую. Засохшие корки крови на разодранной ноге тут же потрескались, заставив его сцепить зубы. Несколько раз его обгоняли арбалетные болты. Часто слышались проклятия в спину. Дважды прямо перед ним вырастала фигура в тлеющей одежде: бандиты знали город куда лучше, чем он, и пытались загнать его. А Джорри, к своему ужасу, все сильнее понимал, что Хуадад-Сьюрэс воистину был городом внезапных тупиков.

Выбегал на широкие улицы или кидался в подворотни, врезался в припозднившихся прохожих или спотыкался о пахнущие мочой и спиртом тела, проползал под какими-то лавками или карабкался через заборы — преследователи не отставали.

Дышать становилось все труднее, перед глазами все плыло, голова кружилась. Услышал снизу за спиной щелчок и высоко подпрыгнул, сам не успев понять зачем — не иначе по воле Богов. Обтянутые кожей шары пролетели под ногами, таща за собой по воздуху ремни, словно несущаяся свора псов поводки, и упали, врезавшись в стену далеко впереди. «С какой же силой их метнули!» Грузно опустился на булыжники мостовой, сбив, казалось, последние остатки мяса с подошвы, и поспешил нырнуть между двумя домами. Оглянувшись, успел заметить, как странное орудие само поднимается в воздух. Стало еще страшнее.

Вылетел из проулка и чуть не попал под колеса экипажу, запряженному шестеркой. Опытный кучер, покрывая его отборной руганью, кое-как справился с лошадьми, но внимание Джорри было приковано к трем приближающимся по плохо освещенной улице фигурам, ставшим уже до боли знакомыми. «Да вы издеваетесь!» Извиниться перед дедом на козлах юноша не смог бы — не хватало воздуха, — но он кинул на него полный мольбы о прощении взгляд. И поджог упряжь.

Карета со страшно кричащими животными рванула на преследователей, а Джорри кинулся в очередной проулок и, оказавшись на соседней, чуть более узкой, но все еще мощеной улице, заметил бочки, по которым можно было бы забраться на крышу. «Вот где схоронюсь!» Из последних сил рванул вперед.

Резкий удар сзади заставил его кубарем покатиться по дороге — черная мостовая несколько раз поменялась местами с небом, пока он не растянулся на животе. Тут же последовавшая попытка встать не увенчалась успехом: руки не смогли служить опорой, так как оказались прилеплены к телу опутавшими его ремнями. Не думая, перевернулся на спину и резко сел, получив ощутимые удары по бокам привязанными к ремням шарами. «Камни». Так и не вскочил, оцепенев под прицелом арбалета.

Двое подходили неспешно, но явно не только для нагнетания обстановки: оба тяжело дышали. Один смотрел на Джорри по ходу древка болта, а второй — мужчина в зеленом — резко дернул зажатой в кулак рукой, словно притягивая кого-то невидимого к себе за грудки. Повинуясь заклинателю земли, каменные шары заскользили в разные стороны, щелкнули крепления между ними и ремнями; опутывающие Стенолаза петли, скрипя по коже кафтана, затянулись, напомнив о ребрах.

Мужчины нависли прямо над ним, а беглец застыл, не зная, что делать. Просить о пощаде? Таких людей это лишь позабавит. Все же встать и получить болт? Пнуть одного из них и уже таким образом насадиться на стрелу? В голове уверенно держалась только одна мысль: он не хотел умирать.

Главарь выдернул у своего дружка арбалет.

— Я сам его прикончу, — прорычал он. Вблизи, несмотря на сумрак, Джорри хорошо видел блестящую от ожога кожу у того на лице.

Откуда-то из-за спины бандитов послышались приближающиеся шаги и тихое постукивание трости по мостовой. Ток-ток. Дождавшись кивка блондина, более здоровый — отдавший арбалет — выхватил меч и исчез из поля зрения Джорри. Теперь он видел только мужчину в зеленом и нацеленный себе в грудь наконечник болта.

— Нечего тут смотреть! Проваливай! Я предупреждаю, — раздалось словно откуда-то очень издалека.

— Последнее слово? — шипение из обожженного лица.

Далеко — звук тела, рухнувшего на мостовую, вблизи — темные очертания лица человека в зеленом явно растекаются в усмешке. Ток-ток. Щелчок тетивы.

Ему должно было быть больнее. И уж точно не там. Джорри осоловело смотрел на болт, оцарапавший внутреннюю часть бедра и врезавшийся в стык между камнями рядом с его ногой. Поднял голову на промахнувшегося убийцу. Тот стоял, неестественно выпрямившись, а его руки безвольно висели по швам, правая все еще сжимала арбалет. Пальцы медленно разжались — оружие упало на землю. Ток-ток-ток. Бандит рухнул на бок рядом с Джорри, словно его ударили по голове. На открывшейся взору темной панораме улицы примерно в десяти локтях виднелся приближающийся мужской силуэт.

Вдруг со всех сторон послышался топот и громкий свист, откуда-то стали приближаться огни и крики: «Никому не двигаться, именем градоправителя Ильфанта-мио!». Возникший у него из-за спины человек в мундире высоко поднял фонарь над головой и замер как вкопанный, позволяя Джорри оглядеться.

Первым, что он ясно увидел, был лежащий на боку мужчина в зеленом. Его лицо, даже в теплом огненном свете — фонари и служители закона всё прибывали, окружая место происшествия, — было мертвенно серым, а губы синими. Зато белки широко раскрытых глаз — абсолютно красными, что кафтан Джорри. Кровь текла у него изо рта, из носа, из видневшегося уха. Связанный юноша решил было, что блондин мертв, но тот вдруг закрыл глаза и начал тихо, но часто кашлять: на губах появилась розовая пена. Ток-ток. Несмотря на все пережитое, этот звук поверг Стенолаза в ужас, коего, казалось, он еще не испытывал этой ночью. Ведь именно владелец трости каким-то образом довел ублюдка в зеленом до этого жуткого состояния.

Приближающийся мужчина был высок, худ и, несмотря на превосходную осанку, имел походку человека, опирающегося на трость по необходимости, а не только ради моды. Одет он был в черный дорожный кафтан. Очень-очень дорого одет. Тонкие очки пускали блики от фонарей и стали заметны до того, как мужчина подошел настолько, чтоб Джорри мог разглядеть его лицо.

Увиденное напугало юношу настолько, что из глаз его хлынули слезы. Он видел подобное лицо много раз: на головах изысканных статуй, на церковных и соборных фресках, на дорогих искусных картинах. С острыми и несколько вытянутыми чертами оно было воплощением холодной недоступной красоты — красоты самих Богов. А его выражение было столь безмятежно-равнодушном, словно его не окружало ровным счетом ничего необычного.

— Г-г-осподин Летан-акве?! — Нависающий над Джорри стражник цветом кожи стремительно приближался к хрипящему бандиту. — Что здесь произошло?!

Сказ о сотворении Мира. Отрывок четвертый

«Не объединилась Человечность с Душою, а лишь плотно окутала ее <…>. Жестокостью и стремлением к разрушению отравлены были чистые Души чудовищ, сотворенных Вторым Великим, но запертые внутри Человечности порочные желания сии притупились, а у некоторых и вовсе исчезли. И появился в глазах созданий сих росток ума, коему не суждено было дорасти до мудрости Богов или разумения Стихий. Однако обособил он детищ Брутана от всех других существ, больших и малых, но беспечных и наивных, что населяли Мир.

Преобразились внешне мерзкие твари, облики приняв странные и смущающие, сходство отдаленное заимев с прекрасными создателями всего сущего, но сохранив страшные и уродливые черты, коими их наделил Второй из Великих.

Опасаясь того, что черная злоба и алая ярость, схороненные под Человечностью, рано или поздно прорвутся наружу, велели Боги каждому Стихии поселить сиих созданий в самых необитаемых частях Мира. <…> Буйных, меньше всего изменившихся под влиянием Человечности, склизких и гибких, многоруких и многоногих подземных тварей загнал Фиро, Стихия огненный, в самое чрево Мирового Плато: туда, где полыхал жар подземного пламенного моря, до которого не доходила ни одна из глубоких нор грызунов и куда было не по силам зарыться самым стойким червям. Грабы стало имя существ этих. <…> В темнейшие донные впадины и подводные пещеры утянул Акве, Стихия водный, уродливых диких озерников. <…> Невероятной, лучезарной, почти божественной красотой обладали создания, что ранее обитали и в воде, и на суше. Достаточную Человечность приобрели они, чтобы осознавать волю Богов и правильность их решений, но сохранились у них клыки и когти, с неохотой подавляли они свою жестокость. <…> Названы они были эльфами. <…> В непроходимые топи и болота ушли эльфы, подгоняемые Веги. Буйной зеленью джунглей оградил их от невинных созданий Стихия растений. <…> Те, что имели черты Великих и змей, были названы нагами. В самое сердце пустыни сопроводил Гридо, Стихия земли, безногих нагов. Не боялись они открытого солнца и не страдали от жажды. И не окружало их ничего, окромя барханов и дюн, <…> никому живому не смогли бы они причинить вреда. Крылатых существ с острыми когтями и опасными клювами прозвали вальхами. На горных хребтах, самых далеких и уединенных, поселились вальхи под присмотром Аро, и только глупейший и упрямейший из горных козлов мог бы добраться до них, <…> и не было птицы, чьи крылья справились бы с царящими там ветрами, насланными Стихией воздуха.

Те же, что были лохматыми и стаей преследовали добычу по суше, не сохранили шерсти, когтей и клыков. Последними выпускал их в Мир Брутан, зная, что уже на пороге разгневанные Боги, был он поспешен и не наделил этих тварей достаточной злобой. Великие нарекли их людьми. <…>

Не ощущали Всесильные темных стремлений в Душах людей, так плотно были окутаны те Человечностью. И выглядели люди столь невинно, беспомощно и презабавно, что очарованные отдаленным сходством с собою и красотой, более никакими уродствами не омраченной, повелели Великие Нэки, Стихии металла, никуда не спроваживать их, позволив людям бродить по всему Миру. <…>

Поистине удивительными созданиями оказались люди. Подаренная Куни-Мэй Человечность тысячекратно превышала отравленную Брутаном Душу, из-за чего каждый из людей обладал чертами отличными от качеств всех прочих созданий. Были сии добродетели, свойственные самим Великим: разум, бескорыстие, <…> жажда созидания и сотворения, которую не могло насытить праздное веселое существование, <…> стремление к познанию и преобразованию <…>. Разбрелись люди по Миру, подражая самым разным созданиям, живущим на земле, в воде и в воздухе: вторя внешнему виду лап и морд, создавали из камней и веток приспособления, упрощающие любые занятия, <…> возводили себе убежища, скрепляя материалы подобно строящим гнезда птицам <…>.

Не доводилось видеть доселе Великим ничего подобного, ведь всякая тварь жила лишь так, как задумывалось ими, и не перенимала черт и умений других созданий. А люди продолжали удивлять Богов.

<…> Не обладая силой огня, они научились добывать его. Не обладая силой растений, выращивали их вблизи своих селений и употребляли в пищу. Не зная о нотах или самом понятии музыки, извлекали звуки из тростинок, били о камни и танцевали под получавшиеся грубые ритмы. <…> Когда же научились люди говорить, повелели Боги Стихиям нести сиим удивительным созданиям знания и помогать воплощению их задумок. Дивились Великие людским разуму и находчивости, восхищены были силой Человечности, а в забавных потугах к изменению окружения видели собственное отражение, отчего не могли не испытывать теплоту душевную.

<…> Хотя и не могли человеческие губы издавать столь же прекрасные звуки, что и Боги, удалось Стихиям обучить людей Высшей Речи — менее красивому и более грубому варианту языка, на котором говорили Всесильные и их первые творения. После этого поведали Стихии о Богах и сотворении Мира, подивившись искренней человеческой благодарности и желанию выразить почтение и как-то отплатить своим создателям и их слугам. <…>

И решили поведать людям Великие о своих искусствах, ведь каждый из Богов мастерством определенным славился, которое сам придумал и создал. По очереди являлись Творцы и Учителя к тем, кого сочли наиболее достойными из представителей рода людского, и открывали им задумки свои и секреты. <…> Сам Куперус ступил на твердь Плато и поделился с избранными тайнами наук, требующих точности и расчета, раскрыл секреты математики, обучив первых строителей, архитекторов и инженеров. Удивился Первый Великий несовершенством человеческой памяти, так как не ведали Боги забывчивости, и изобрел он письменность, дабы могли веками хранить люди приобретенные знания и избегать повторения прошлых ошибок. <…> Люб был Мир Гадэнии, и не менее других Богов восхищалась она особенностью человеческой, но не хотела она ранить чувства супруга, униженного и всякого общества избегающего. Предложила помощь ей Куни-Мэй, не терпящая чьих-либо страданий. Охотно поделилась с ней всеми тонкостями ткацкого искусства Гадэния, и передала эти знания людям Старшая из Богинь. <…>

Окрыленные благосклонностью Всесильных, люди спешили применять полученные знания и развивать их. И не было для них ничего невозможно, ведь всегда могли они обратиться за помощью к Стихиям, покоренным человеческой жаждой к созданию нового и прекрасного. <…> По всему Миру возводились живописные строения, спорящие друг с другом в своей грандиозности и красоте; высаживались роскошные сады, способные своим видом перехватить дыхание у самих Богов. <…> Отовсюду лилась сладкая музыка, сочинялись прекрасные стихи и песни, <…> повсеместно прославлялись Создатели.

<…> Многие столетия жили люди счастливо в гармонии со всеми тварями, страдая лишь оттого, что не дано им вновь лицезреть прекрасных ликов Великих. Часто в молитвах обращались они к Богам, прося тех спуститься в Мир и вновь осветить его своею красотою.

Оставались безответными молитвы, ибо не желали Боги признавать, что тяжело им находиться в Мире, где нехватка иссекающих сил ощущалась особенно явно.

И тогда собрались люди со всего Мирового Плато и стали строить Великую Лестницу — искусную гору, которая должна была стать выше неба и дотянуться до ступеней крыльца самого низко парящего из божественных дворцов».

Часть II Стий воды. Глава 1 Предназначение. 1

— Ну наконец-то! Я уж испугался, вдруг что-то приключилось и ты не приедешь!

Дэмин Ганжо Юрбен си Лафаэджо налетел на мина Летана Авория си Персевэйла, размахивая руками, как курица. Мин, не упавший со ступени кареты только благодаря трости, смерил друга холодным взглядом.

Самую малость смутившись, дэмин все же отступил, изобразив на лице то, что сам считал вежливой полуулыбкой. Из-за больших, круглых щек, маленьких, глубоко посаженных глаз и какого-то вечно идиотского выражения Ганжо больше напоминал шкодливого мальчишку, чем сорокалетнего представителя богатейшего рода. Не делали его солиднее ни появившиеся залысины на лбу, ни ныне модные усы, переходящие в аккуратную бороду, отпущенную всего на два пальца и только под подбородком.

Он был растрепан, в туфлях на босу ногу, в плаще, накинутом на сорочку и распоясанный халат, и совершенно не понимал, насколько нелеп в сравнении с Летаном, не имеющим ни одной неопрятной детали в модном костюме, несмотря на полуторачасовое путешествие до земель дэмина.

— Не упрекай меня! Пошли! Ты должен это увидеть. — Неряшливый мужчина припустил в сторону величественного здания, каким-то образом даже затылком излучая щенячий восторг.

Мин Летан едва заметно вздохнул и последовал за другом, бросив взгляд через плечо, чтобы убедиться, что на лице кучера нет и тени улыбки от этого бестолкового зрелища. Оценив совершенно оловянные глаза, мин остался доволен.

Разумеется, Ганжо не повел его в дом и даже не подумал предложить передохнуть с дороги. Дэмин быстро шел по траве широким шагом, горностаевая пелерина подпрыгивала на его плечах. Часто встречавшаяся им прислуга вежливо кланялась, пряча глаза по этикету. Но Летан успевал заметить у многих улыбки. Ну что ж, подбор обслуги для Ганжо уж точно не был его проблемой.

Мин догадывался, что его ведут к конюшням, дабы похвастаться новым баснословно дорогим любимцем. И верно, из показавшегося впереди круга для выгула доносилось громкое недовольное фырканье, а дэмин ускорился, практически перейдя на бег. Он чуть ли не подпрыгивал на месте, ожидая, пока его опирающийся на трость друг добредет до ограды. По стоящему характерному запаху Летан понял, что увидит, еще до того, как заглянул через забор.

Привязанный к столбу в центре огороженной территории жеребенок остервенело нарезал круги. Жемчужно-белая шерстка переливалась на солнце перламутром, белый гладкий хвост с кисточкой на конце был длиной с тело, а в центре лба, словно разрывающее череп изнутри острие меча, торчал рог. Он не только внешне походил на оружие, но и обладал невероятной остротой, из-за чего животное гуляло на толстой цепи.

— Что скажешь? — нетерпеливо спросил Ганжо.

— Нэвлио эрсоссэ, лошадь эльфов, единорог. — Летан покачал головой. — Ганжо-дэо, я скажу, что это самое необдуманное капиталовложение, которое ты когда-либо делал.

На мгновение Ганжо поник. Но лишь на мгновение.

— Прежде чем я попрошу тебя, мин Летан-акве, объясниться, хочу, чтобы ты кое-что знал. Как бы Эмилия-дэо тебя и недолюбливала, она сказала то же самое, только немного другими словами.

Мин не стал сдерживать усмешку. Эмилия Ганжола-дэо была женщиной невероятной красоты и, несмотря на достаточно молодой возраст, обладала острым умом, впитавшим неплохое образование. Она прекрасно понимала, что господин более низкого титула, чем ее супруг, учащий Ганжо, какие совершать сделки, как высказываться на Земельном Совете, да еще пользующийся дозволенностью взять в долг любую сумму и в любой момент, явно преследует свои интересы. Эмилия много раз пыталась объяснить мужу, что Летан не такой хороший друг, каким кажется, что нельзя просто следовать чужой указке, а нужно стараться самостоятельно все анализировать и окончательное решение принимать, основываясь на собственной рассудительности. Дэмин Ганжо крайне уставал от подобных «серьезных бесед» и регулярно сбегал к Летану жаловаться на жену.

— Это же подарок для Джулин! — тем временем продолжал Ганжо. — Она сейчас начала очень активно читать. Перечитала столько сказок, сколько я книг в жизни не прочел. — Хозяин имения рассмеялся, а Летан ничуть не усомнился в услышанном. — Очень ей понравились эльфьи лошади. Вся у нее комната сейчас в этих — как бишь по-другому? Однорогах? Вот я и подумал… Она же с пяти лет в седле. — Видя по лицу собеседника, что его доводы не убедительны, он привел решающий аргумент. — Я читал, — дэмин выделил это слово так, словно хвастался подвигом не меньшим, чем геройство капитана Сильяна Тибо в битве под Эрдургом, — что эльфийские лошадки прекрасно дрессируются. Единственная сложность: они слушаются только первого наездника!

— Мне давно не попадался в руки второй том энциклопедии «О Тварях» Беренно Ливи си Паэро, поэтому не буду утверждать, что не читал в нем подобного о нэвлио эрсоссэ. Возможно, я просто забыл. — Летан наблюдал, как лицо Ганжо наливается краской. — Но я точно помню, что они линяют ближе к двум годам и теряют внешнее сходство с единорогами в представлении сказочников. Я не уверен, что твоей дочери понравится объезжать зверя, чья шкура напоминает чешую сельди.

— Ну, мне сказали, то есть там, где я читал, было сказано, что линяют только самцы. А это кобыла. Не то чтобы я не верю твоим источникам…

Дэмин замялся. Он явно не был готов расставаться с «идеальным» подарком вопреки здравому смыслу. Мину пришлось в который раз напомнить себе, насколько прибыльной является дружба с Ганжо.

— И все же, даже если тебе достался казуистический вариант больного животного, которое не линяет… — Летан резко оборвал свою речь.

Он чуть было не выплеснул на друга знание, что еще задолго до того, как люди научились объезжать этих опасных тварей и вообще узнали об их существовании, недалеко от человеческих поселений им встречались только не сменившие шкуру животные. Так зародился этот романтический образ, держащийся до настоящего времени. Когда же были обнаружены здоровые особи, долгое время бытовала теория, что покрытые мехом и чешуей лошади — разные виды. А позже — самцы и самки. Но последние сто пятьдесят лет любой всесторонне образованный человек знал, что неперелинявшие животные просто не воспринимались сородичами и выгонялись из табуна. Так они забредали к городам и деревням. Мин успел сообразить, что вся эта информация была излишней для Ганжо. Поэтому он сказал:

— Кобыла же все равно вырастет. А эльфьи лошади — довольно массивные животные, особенно для наездниц. И заметь, Ганжо-дэо, я даже не упоминаю про рог, чья острота сравнима с черной сталью с примесью алмазной крошки.

— Знаешь, очередная кукла тоже через пару лет будет не нужна моей дочери! А сейчас она будет счастлива! — рассердился дэмин, так и не дождавшийся одобрения.

Летан задумчиво смотрел на галопирующего без устали жеребенка. И думал о том, что хуже упрямых дураков могут быть только упрямые дураки, наделенные властью.

В загон залетела бабочка. Ловко увернувшись от острого рога, она набрала было высоту, но была резко насажена на жало, спрятанное на пушистом кончике хвоста.

— Твоя взяла, — сказал Летан другу, опешившему от того, как белые бархатные губки отгрызают крылышки. — Уже решил, кому продашь своих лошадей? Я бы купил у тебя Пучеглазую. И Разящего.

— Зачем мне их продавать?

— Но ведь нэвлио эрсоссэ — единоличники. Она не успокоится, пока не перебьет всех твоих лошадей. До этого она будет неуправляемой.

Летан почувствовал почти что физическую боль от чуши, которую произнес: в элитной кавалерии Правителя единороги вполне уживались с обычными лошадьми, не стремясь к геноциду своих дальних родичей. Но это не отрицало огромного количества несчастных случаев. Ведь единорог — беспощадный своенравный хищник, а уж никак не пони для восьмилетней девочки.

Гипертрофированный аргумент подействовал: Ганжо обожал своих лошадей. На лице дэмина появилось очередное идиотское выражение, которое тот считал мудро-задумчивым.

— Наверное, я тогда продам ее на Арену. А Джулин куплю обычную белую кобылу. Самую покладистую.

Летан положил руки на плечи друга, чувствуя необходимость хоть как-то подбодрить его.

— Здравое решение. В современности стало так много бесполезной литературы, которая вводит в заблуждение даже самых сведущих людей. Мне так жаль, что эта оказия приключилась с тобой.

Дэмин Ганжо улыбнулся от уха до уха, довольный тем, что не сплоховал и не выставил себя дураком.

— Но с тобой такого не бывает, верно? Ты же не человек!

Мужчина без штанов рассмеялся своей шутке. Летан скривил губы ровно настолько, чтобы Ганжо мог решить, что его сдержанный друг внутренне надрывает живот со смеху.

Два представителя берийской аристократии направлялись к большому дому, когда из-за угла декоративной башенки навстречу им вышло одно из прекраснейших созданий Богов.

На Эмилии было желтое платье с вышитым зелеными нитками растительным узором, украшенное жемчугом и самоцветами. Поверх целомудренной сорочки, закрывающей даже лебяжью шею, лежало роскошное золотое ожерелье с россыпью изумрудов. Но оно не могло отвлечь от того, как соблазнительно натягивается тончайшее сукно над корсетом. Поверх подметающего землю бархатного роба был надет жакет, подчеркивающий изгиб талии, которая по-прежнему была не многим толще шеи супруга. Перчатки скрывали молочную белизну кистей, сжимающих ручку зонтика, которым женщина прикрывала свое правильное лицо от весеннего солнца. Среди каштановых волос с красным отливом — словно элемент высокой прически — покоилась желтая шляпка, закрывающая вуалью-сеточкой глаза, которые, однако, сверкали ярче изумрудов. Среди служанок, следовавших за ней стайкой, не было ни одной, чья красота могла бы хоть отдаленно приблизиться к великолепию госпожи.

Остановившись от мужчин в четырех шагах, она исполнила полный грации книксен.

— Приветствую, мин Летан-акве. Надеюсь, добрались без происшествий? — Ее голос был прекрасен. Но сух и формален, что заставило гостя подумать о розе, застывшей во льду.

— Госпожа Эмилия Ганжола-дэо, вы обворожительны, как всегда. — Летан ответил реверансом. — Доехал без приключений. Благодарю.

— Я приглашаю вас разделить с нами трапезу. Стол накрыт.

— Это будет большой честью для меня.

— Можешь порадоваться, любимая, — прервал дэмин Ганжо официальную часть. — Я решил продать это существо, пока оно не наворотило дел.

— Я безмерно рада, — ответила Эмилия. Молодость не дала ей скрыть молнии в глазах, но спокойный голос не подвел: — Супруг мой, ты соблаговолишь одеться ко второму завтраку?

— Я? Ох… — Ганжо опустил взгляд на торчащие из-под сорочки шелковые кальсоны, заканчивающиеся на уровне колен, и на неприкрытые волосатые голени, потеребил рукав халата, вновь взглянул на жену, но, встретив в прекрасных зеленых очах гнев, которого побоялся бы сам Брутан, обратился к Летану явно извиняющимся тоном: — Я присоединюсь чуть позже.

После чего быстро забежал в ближайшую дверь. Повисло неловкое молчание.

Мин знал, что супруга дэмина должна предложить ему какое-либо развлечение в ожидании хозяина дома, без которого, разумеется, нельзя было садиться за стол. Хотя Летан и не мог дождаться возможности утолить голод, необходимость коротать с ним время не терпящей его хозяйке сама по себе развлекала.

— Ганжо-дэо рассказывал вам о нашем новом старшем садовнике? То, что он делает, — настоящее чудо. Составите мне компанию при оценке его работы? — спросила Эмилия.

— С удовольствием. — Летан подал ей руку.

Они медленно шли мимо аккуратных, еще не до конца одетых в молодую листву деревьев и кустов, которые были подстрижены в форме животных; спускались по длинным пологим лестницам, наблюдая сверху обширные цветники. Несмотря на то что многие бутоны еще не раскрылись, мин отчетливо узнавал в каждом партере известный шедевр живописи. Мин отметил, что с прошлого года сад действительно преобразился в лучшую сторону, дэминья в ответ польщено улыбнулась. Но что-то в этой улыбке было хитрое и недоброе, это насторожило Летана. В скором времени он понял, какую маленькую пакость ему подстроила госпожа Эмилия-дэо.

Люди не могли слышать первоначальные субстанции, чувствовать их, поэтому когда человек оказывался достаточно наполненным силой, чтобы значительно воздействовать на одну из первородных материй, и преуспевал в своем умении, он тем самым превращал акт божественного метаморфоза в сущее насилие. Ощущение человеческих потуг даже не над водной средой было физически неприятным стию: оно отдавалось в теле дрожью, какая бывает от скрежета ногтей по стеклу.

К счастью, подобная наполненность и стремление к развитию дара встречались у людей неблагородного происхождения крайне редко, а элементарные действия ремесленников и обслуги, обладающих лишь незначительной толикой силы, обычно не ощущались вовсе. Иначе жизнь в городе свела бы его с ума.

Эмилия не могла знать о его переживаниях, но вполне очевидно вела гостя к источнику растущего дискомфорта.

Кривоватый мужчина делал круговые движения в воздухе, и виноградная лоза стремительно обвивалась вокруг колонн беседки. Увидев их, он низко поклонился.

— Если бы не любезный Гарт Марэни, наш сад не был бы таким прекрасным, — улыбнулась Эмилия, дружелюбно махнув мужчине рукой.

— Воистину, — выдавил из себя Летан, с трудом сохраняя равнодушное лицо.

Они пошли дальше, женщина не смогла спрятать довольство своей маленькой победой. Ей было достаточно знания, что он ненавидит и презирает людей-заклинателей, но понимай она, что у этой злости не только моральная, но и физическая основа, все равно не поступила бы иначе. Летан осознавал, что теперь она будет хвалить садовника при каждом удобном случае, звать его, просить что-нибудь показать. Он не мог не оценить элегантность и изобретательность ее нападения, но прощать этого не собирался.

Они вышли к декоративному пруду и долго смотрели на жирные спины завезенных рыб. Неожиданно Эмилия, явно переборов что-то внутри себя, сказала:

— Я должна поблагодарить вас, мин Летан-акве, за то, что вы образумили моего супруга. У меня сердце замирало, когда я представляла, что он посадит нашу дочь на этого монстра.

— Любой на моем месте поступил бы так же, госпожа Эмилия-дэо. Могу я осмелиться дать вам совет? — спросил мин, глядя на огромного красно-белого карпа, пускающего пузыри.

— Слушаю вас, любезный.

Мужчина и женщина продолжали смотреть на воду, не поворачиваясь друг к другу.

— Никогда не давайте никому знать, что вы не согласны с решениями супруга. Даже если эти решения могут изувечить вашего ребенка.

Эмилия резко выдернула руку, но справилась с собой, изобразив, что поправляет шляпку. Снова под локоть она его не взяла, повернувшись всем телом к высокой худощавой фигуре, заставив и его обратиться к ней.

— Благодарю вас, любезный мин Летан-акве. Я ценю, что вы заботитесь о моем облике. Ведь ежели собственная жена ропщет на господина, то что можно сказать о его вассалах? Быть может, в следующий раз позволите мне спровадить прислугу, дабы она чего не надумала себе, глядя, как их госпожа-дэминья позволяет мину себя поучать?

Несмотря на невозмутимое лицо, голос супруги Ганжо дрожал от сдерживаемого гнева. До этого момента что-то негромко ворковавшие между собой служанки Эмилии, которые держались достаточно далеко, чтобы не мешаться, но достаточно близко, чтобы улавливать обрывки чужого разговора, притихли. Уголки рта Летана слегка приподнялись, но он успел это скрыть в поклоне:

— Прошу меня простить, госпожа Эмилия Ганжола-дэо. Я не помышлял оскорбить вас. Но попроси я о приватной беседе, это могло бы породить куда более опасные речи среди ваших женщин. А так они будут знать, что вы позволили себе слабость, свойственную сердцу любящей матери, при человеке, который не будет использовать ее против вас и тем более против вашего благодетеля. При человеке, который искренне желает вам блага.

И Летан, и Эмилия видели, как старшая из служанок едва заметно кивнула сама себе, согласившись с разумностью его доводов. Дэминья, чье лицо цветом напоминало розовый жемчуг, позволила мину поцеловать ей руку и объявила, что не гневается. Она солгала. Летан все еще чувствовал искореженные всплески чужой силы. Это раздражало, как комариное жужжание над ухом, не давая насладиться реваншем. До самого застолья, на которое их пригласил, послав лакея, готовый хозяин, они больше не произнесли ни слова.