Обложка Хрустальный вакуум

Хрустальный вакуум

Элисатель

0% прочитано
Стандартный
Элисатель

Хрустальный вакуум

Эхо заброшенных схем

Небо над городом нависло тяжелым, давящим и влажным серым куполом, готовым в любой момент разверзнуться потоками холодной воды. Городские вывески и голографические рекламные ленты сквозь пелену дождя горели тускло и надтреснуто, словно окончательно сдавшись под натиском утренней сырости и безысходности. Земля под ногами была рыхлой, раскисшей от грязи, а местами ее устилали острые, черные, словно уголь, обломки старого асфальта, безжалостно расковырянного временем и местными катаклизмами.

Среди редких, ссутулившихся прохожих, спешащих укрыться от непогоды, уверенно и бесшумно двигалась Курвисунд. Ее гладкий, облегающий комбинезон из плотного технологичного материала сидел на ней как вторая кожа, безупречно подчеркивая стройное, точеное тело и каждую плавную линию ее изящного силуэта. В этой мрачной атмосфере трущобного района, где каждый угол источал скрытую угрозу, она выглядевшем пугающе чужеродно: казалось, ее совершенно ничего не пугает, не трогает и не способно заставить замедлить шаг, несмотря на то, что она шла в абсолютном одиночестве по самому опасному, криминальному кварталу.Она уверенно свернула в узкий, извилистый переулок, где городской шум окончательно растворился, сменившись давящей, глухой тишиной. По обе стороны возвышались мрачные, исцарапанные стены зданий, вплотную прижимающиеся друг к другу и закрывающие последние просветы серого неба.

Здесь, в этом тупиковом кармане, притаились массивные ряды мусорных контейнеров из тяжелого пластика и металла, из которых сочилась темная, маслянистая жидкость. Ни единая вывеска здесь больше не горела — разбитые неоновые трубки и мертвые экраны зияли черными, выколотыми глазницами, погрузив проход в почти непроглядный полумрак. Воздух мгновенно стал тяжелым, затхлым и липким от влаги; в нем отчетливо смешались запахи гниющей органики, озона, прелой земли и холодной сырости, от которой неприятно першило в горле. В этом забытом всеми углах переулке время словно застыло, превратившись в липкую, осязаемую тишину. Идя по этой сырой и смрадной столичной клоаке, Курвисунд на мгновение прикрыла глаза, и в памяти неожиданно вспыхнул тяжелый, обжигающий образ родного дома. На секунду её охватила глубокая, почти физическая тоска по первозданным джунглям ее родной планеты — по тем диким, необузданным просторам, где само воздух был густым, влажным и живым.

Там, под пологом векового леса, чужое, мощное солнце грело совершенно иначе — не безжалостно и стерильно, а мягко, проникая золотыми лучами сквозь многоярусные дебри. Огромные, мясистые ветки и сплетения лиан надежно, словно защитный купол, закрывали кроны от палящей жары, создавая внизу вечно прохладную, влажную полутьму, наполненную ароматами прелой земли, цветущих ночных орхидей и густого тумана.

В этот промозглый миг, ощущая пронизывающий столичный дождь сквозь плотную ткань комбинезона, она неожиданно подумала: наверное, именно так отвратительно и беспомощно чувствует себя любое другое существо, лишенное природного панциря или естественной брони перед лицом враждебного мира — незащищенное, голое, трепещущее перед каждой каплей.

Впрочем, для квинсорианцев это было совершенно естественно. Их тонкая, изящная и гибкая природа не нуждалась в грубой костяной защите; их сила крылась в другом — в холодном расчете, мгновенной реакции, беспощадной внутренней дисциплине и том превосходстве хищника, который точно знает, что выживет в любой бойне. И в этом заключалось их главное, непреложное преимущество перед всей этой хрупкой галактикой.В памяти Курвисунд всплыли тяжелые отголоски тех столкновений — гул сотрясающейся от многотонной поступи земли, грохот обрушивающихся укреплений и яростный, звериный натиск, от которого у других рас стыла в жилах кровь. Надо отдать им должное: торвины — это абсолютная, первобытная мощь. Прямая, сокрушительная и неумолимая, словно сорвавшийся с горы каменный обвал или несущийся на всех парах таран, способный смести любую преграду на своем пути. Они брали грубой силой, несокрушимым напором и броней своих тел, превращая каждое сражение в лобовое столкновение титанов.

Но грубую мощь, какой бы устрашающей она ни казалась, всегда можно обойти. От нее можно увернуться, ее можно стравить саму с собой, заманить в ловушку и заставить задохнуться под собственной тяжестью. В бою ловкость и скорость реакции всегда переигрывают слепую ярость. Куда опаснее в этой галактике холодный, отточенный интеллект — тот самый невидимый клинок, который бьет точно в спину еще до того, как враг успеет обнажить оружие.

Однако даже острый ум не вызывал у Курвисунд такого презрения и настороженности, как другая категория существ. Самые худшие, самые гнилые в этом мире — те, кому глубоко плевать на собственные расы, на кровь предков и на честь своего народа. Безродные стервятники без корней и принципов. Эти продадут кого угодно, сдадут любую тайну и подставят под удар целые планеты ради жалкой личной выгоды. Впрочем, в этом крылся свой, своеобразный баланс: такая продажность была одновременно и проклятием, и удобным инструментом. Это было и хорошо, и плохо — ведь чужой жадностью и гнилью всегда можно безупречно воспользоваться, если точно знать, на какие ниточки нажать. Мысли Курвисунд плавно переключились на Норвизона. В ее холодном, расчетливом уме образ парня возникал с четкостью выгравированного узора. Она прекрасно понимала, что его редкие, уникальные способности к управлению энергией — те самые разрушительные дары Теней — возлагают на него тяжелейшие обязательства, которых он абсолютно не выбирал и к которым совершенно не был готов. Он просто хотел оставаться тихим, сострадательным врачом, лечить чужие тела и прятаться за своими книгами, но сама природа уготовила ему совсем другую роль.

Впрочем... так устроена вся эта вселенная. Настоящая роскошь иметь право выбора есть далеко не у всех.

Это было так же неизбежно, как положение изнеженных богачей из высших элитных кругов, которые точно так же вынуждены вступать в тяжелое, обремененное долгами наследство, разгребать чужие политические заговоры и возглавлять корпоративные кланы, даже если их до смерти пугает эта грязная политика, а сам большой бизнес не интересует от слова совсем. Рождение и кровь — это не привилегия, это приговор, от которого нельзя просто так отказаться. Либо ты подчиняешься правилам игры и берешь на себя груз ответственности, либо этот мир пережевывает тебя и выплевывает на обочину. Норвизону еще предстояло это осознать.А вот и то, ради чего она проделала этот путь через промозглый, залитый дождем лабиринт трущоб.

Прямо посреди уличного хаоса, вдавленный в облезлую стену обветшалого здания, стоял старый терминал. Но зрелище оказалось удручающим: аппарат безнадежно не работал, а его конструкция вызывала глухое раздражение. Это была древняя, допотопная модель с настоящими, механическими кнопочками, покрытыми тусклым матовым налетом. Гладкую, аметистовую кожу ее высокого фиолетового лба мгновенно прорезала резкая, глубокая складка — явный знак зарождающегося гнева.

Сколько же ему чертовых лет?! Судя по обшарпанному корпусу, он не просто давно разрядился от сырости — он наверняка безнадежно заржавел изнутри, а его микросхемы и проводка давным-давно заросли мхом, плесенью и следами уличной грязи.

В бездонной, маслянистой черноте ее огромных глаз отчетливо вспыхнула и затаилась острая, колючая досада. Время и силы были потрачены впустую. Здесь ловить было больше нечего — оставалось только разворачиваться и возвращаться назад, в теплое убежище, где остался ничего не подозревающий Норвизон. Как вдруг мертвую тишину переулка разорвали шаги. Тяжелые, размеренные, они несли в себе густую, концентрированную угрозу, от которой мгновенно стыла кровь. Квинсорианка резко обернулась. Из серой пелены тумана навстречу ей уверенно двигался криид.

В ту же секунду сработал древний, отточенный тысячелетиями эволюции инстинкт. Ее необычные волосы — живые, тончайшие нервные окончания, сплетенные в темные пряди — мгновенно отреагировали на сгустившееся вокруг электричество чужой агрессии. Она болезненно ощутила, как каждый волосок заныл, натянулся и завибрировал, словно невидимые руки с силой тянули их в разные стороны, считывая малейшие колебания воздушных потоков, скачки давления и ядовитый шлейф чужого адреналина в сырой атмосфере.

Весь огромный, промозглый мир вокруг словно мгновенно схлопнулся, сузившись до этой единственной, звенящей точки во времени и пространстве. Холодный, исцарапанный металл старого терминала и грозные кибернетические пластины на теле приближающегося криида тускло отражали давящую серость неба, сливаясь в единую угрожающую картину.

Ощущения обострились до предела: ей казалось, что она кожей чувствует каждую микроскопическую каплю влаги, медленно поднимающуюся от раскисшей, холодной земли. В груди что-то щелкнуло — мощное сердце квинсорианки резко замедлило свой стук, переходя на редкие, тяжелые и глубокие удары, точно перед смертельным атакующим прыжком из засады. Все ее гибкое тело в облегающем комбинезоне натянулось, словно перекрученная до предела стальная струна, готовая в любой миг взорваться движением. Безмолвный, яростный крик застрял глубоко внутри, сдавив горло, а душу до краев заполнило обжигающее, тяжелое предчувствие убийственного жара — предвкушение схватки, где выживет только один.

Секунды тянулись бесконечно долго, вязко, как смола. Будто нехотя, преодолевая собственную боевую готовность, она чуть повернула голову, провожая силуэт взглядом. Но криид, даже не удостоив ее взглядом и словно не заметив замершую в тени хищницу, тяжелой поступью прошел мимо и скрылся за углом.Он вошел в бар, где холодно горела вывеска. Внутри небольшого, скрытого от посторонних глаз заведения царила густая, пропитая запахами дешевого синтетического алкоголя, озона и машинного масла атмосфера. Казалось, будто здесь заржавело абсолютно всё — от потрепанных металлических балок под потолком и скрипучих барных стульев до самих посетителей, чьи потрепанные киберимпланты и потускневшие лица носили отпечаток тяжелой, беспросветной жизни на дне этого мегаполиса.

Шестеренка медленно огляделся по сторонам, оценивающим взглядом скользя по углам. Забавное, черт побери, местечко. По крайней мере, это грязное убежище было честным. Здесь никто не прятал свою сущность за масками благопристойности. Чего, конечно же, нельзя было сказать о стерильно чистых, вылизанных до блеска кабинетах и научно-исследовательских лабораториях верхних уровней, где под личиной благородной работы и прогресса скрывались циничные издевательства, эксперименты и холодные застенки.

В самом дальнем, погруженном в тень углу за низким столиком сидел керг. Его удивительные, небесно-голубые глаза с продолговатыми зрачками излучали тяжелую, звенящую тоску. Казалось, в этом глубоком взгляде навеки застыло дикое небо над недоступными горными вершинами родной планеты, где еще не ступала нога цивилизации и не гудели бездушные моторы кораблей. Его светло-фиолетовая кожа отличалась удивительной, безупречной гладкостью, словно отполированный горный камень, контрастируя с мрачной обстановкой бара.

Где-то под сводами потолка едва слышно, на грани слышимости, переливалась мягкая, на удивление умиротворяющая музыка, создавая странный контраст с напряжением в воздухе.

Криид уверенно подошел к столику и, опустившись напротив, негромко произнес:

— Привет, друг.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге