Хрупкая Жизнь

Глава 1

Среди всех маленьких девочек, живших в двадцатом веке, была одна, чью жизнь чаще других называли хрупкой. Её звали Эмили. Эмили Уэйнрайт, дочь респектабельного банкира и почитаемой художницы. Семья Уэйнрайт обитала в большом, старинном, до странности красивом английском особняке в предместье Аттенборо. Пышные сады, окружавшие особняк зелёными стенами, уходили за горизонт, и обо всех фруктах, ягодах и цветах, какие в них росли, Эмили знала только по рассказам.

Каждое утро она, с кожей светлой и тонкой, как фарфор, смотрела сквозь оконное стекло на солнце, озаряющее внутренние дворики поместья, на облака, медленно и торжественно плывущие по небу, на буйство зелени в холмах… Но выйти наружу не могла. Доктора запретили ей любые физические нагрузки, а потому о прогулке по саду, а тем более о поездке в дальние рощи, она могла только мечтать. Слишком хрупкое здоровье, так они говорили.

Миссис Моррис, экономка и по совместительству нянечка, даже цветов из сада не приносила в её комнату — во избежание коварной аллергии. И всё, что оставалось Эмили, — наблюдать за внешним миром из окна своей спальни. Она не уставала радоваться птицам, прилетавшим к кормушке, пересчитывать солнечных зайчиков на стене, ловить взглядом радуги на гранях хрустального графина с водой… И мечтать. Изо всех сил своей хрупкой, но страстной души — мечтать о свободе.

Но и в этом грустном затворничестве случались минуты чистой, почти запретной радости. Была у Эмили маленькая воля — так она называла те полчаса, когда дом оставался без присмотра.

Дождавшись, пока машина отца скроется за холмом — отец работал в городе и каждое утро уезжал на своём стареньком «роллс-ройсе», — а мама уйдёт в художественную мастерскую, обустроенную в светлом амбаре на заднем дворе, Эмили робко просила свою верную нянечку принести ей свежего молока. Миссис Моррис отказать не могла. Да и не хотела: она искренне любила девочку, хоть и бывала временами слишком строгой и ворчливой.

С бьющимся сердцем Эмили прислушивалась, как шаги няни стихают, удаляясь по шуршащему гравию дороги в деревню. Ещё четыре минутки выждать для верности. Всего четыре, отстукиваемые старинными дедушкиными часами в коридоре. Четыре минуты — это дольше, чем две, но не так мучительно, как целых пять. Тик-так, тик-так. Как долго тянутся мгновения, как гулко отдаётся эхо в безмолвных стенах! Тик-так.

И вот время пришло. Она в доме совсем одна и может делать что захочет. Ну, почти…

Одеяла прочь. Накинуть тёплый халат, обязательно надеть тапочки, чтобы не застудить ноги и не выдать себя кашлем. А дальше Эмили вольна хоть немного потанцевать у перил лестницы, представить себя лёгкой птицей, слететь на нижний этаж, где садовник всегда оставляет свежие букеты и утреннюю почту. Перебирать нежные лепестки тюльпанов, вдыхать лёгкий аромат нарциссов, воображать, что голубые колокольчики — и вправду маленькие звоночки с серебристыми голосами. Какую мелодию они напевают сегодня?

Просмотреть краем глаза газетные заголовки — любопытно же, что происходит в родной Англии. Заглянуть на кухню: там всегда что-то аппетитно побулькивает на плите, а вязанки перца, чеснока и лука красочно поблёскивают на белёных стенах. Проверить тумбочку возле старого кресла-качалки в библиотеке — какую книгу папа читал вчера вечером, попыхивая трубкой у затухающего камина? Поправить сбившийся плед, бережно разгладить морщинки на клетчатом ворсе, уютно пахнущем табаком и овечьей шерстью.

Робко заглянуть в мамину гардеробную. Даже думать страшно о том, что к маминым платьям, лёгким, как облака газа, можно прикасаться! Но любоваться — очень даже можно. Это нисколько не вредно для здоровья, а совсем наоборот — полезно и целительно, Эмили была в этом уверена. На некоторые наряды и вполглаза только и взглянешь, до того они шикарные. Такие мама надевала по особым случаям: когда ехала с папой на приём или в театр. Или на Рождество, которое Эмили очень любила, потому что в эти дни родители чаще бывали дома, и комнаты наполнялись светом, радостным смехом гостей и волшебным, витающим в воздухе ароматом выпечки, глинтвейна и приближающихся чудес — если только вы способны вообразить запах чуда.

Эмили этот запах представляла очень хорошо. Для неё он витал над маминым туалетным столиком: духи, пудра, всевозможные помады, масла для волос и тела, букет сухоцветов, дорогой черепаховый гребень — подарок от папы на годовщину. И множество брошей и серёг в шкатулках, нитки бус, ряды аккуратно расставленных по подставкам колец... На это великолепие можно было любоваться бесконечно.

Но у Эмили было лишь полчаса, от силы сорок минут. Ровно столько требовалось нянечке, чтобы дойти до молочной лавки в деревне, купить несколько бутылочек целебного козьего молока, головку свежего сыра и брусочек масла, перекинуться парой вежливых фраз с молочником, поспешно вернуться в дом и тут же кинуться проверять, не открыла ли Эмили окно в её отсутствие, как в прошлый раз, не замёрзла ли до полусмерти?

Эмили уже была опытна, а потому очень осторожна. К тому моменту, как пухлая рука миссис Моррис приоткрывала дверь её комнаты, она уже лежала, укутанная в одеяла по самый подбородок, с самым невинным видом, на какой только была способна. Нянюшка ворчала, подозрительно оглядывая раскрасневшиеся щёчки, трогала лоб, приносила поднос со стаканом подогретого молока и пересказывала Эмили новости, которые успела услышать по дороге от соседей.

Эмили благодарно слушала.

И продолжала мечтать.

* * *

Эмили впервые серьёзно заболела, когда ей было четыре года.

Если бы вы спросили её маму, миссис Энн-Мари Уэйнрайт, она бы призналась: та ночь была самой длинной в её жизни. Смотреть, как её маленькая девочка угасает в собственной постели, а прославленные доктора из самого Лондона только всплескивают руками и ничего не могут сделать, даже понять не могут, что с ней... К такому Энн-Мари не была готова.

Эмили побледнела, как восковая фигурка. Каштановые волосы разметались по подушке влажными прядями. Лихорадка мучила её, жар не спадал. Прохладные примочки высыхали быстрее, чем успевали остыть. Эмили не могла пить — ни травяные отвары, ни микстуру. Только открывала рот и тут же закрывала, бессильно роняя голову.

Мать и няня, миссис Моррис, сбились с ног, меняя примочки, перестилая постель, впуская в комнату свежий воздух и снова закупоривая окна, — всё без толку.

Отец Эмили, мистер Лемюэль Уэйнрайт, мерил шагами кабинет. Он так нервничал, что не мог даже смотреть на дочь. Внизу ждала машина, готовая отвезти докторов обратно в город. Он то и дело подходил к окну и смотрел, как шофёр — юный, безусый, с папиросой в зубах — курит, высунувшись в шофёрское окошко. Мистер Уэйнрайт поймал себя на том, что следит за его рукой дольше, чем следовало бы. Четыре года назад, когда родилась Эмили, он обещал жене бросить. Оставил себе только отцовскую трубку, по праздникам. Сейчас он думал о сигарете с тоской, какой не испытывал уже давно.

Эмили то засыпала беспокойным сном, то просыпалась и водила мутными глазами по балдахину. Взрослым казалось, что время остановилось.

Наконец пожилой доктор Олбрайт — сморщенный, с пышными бакенбардами — досадливо пожал плечами, собрал свой саквояж и, уже топчась у парадного, предложил прислать ночную сиделку.

Энн-Мари только отмахнулась. Чужой человек в доме? Чтобы взрослые могли поспать? Да она и так не сомкнёт глаз. Не в такую ночь.

Двое других докторов совещались вполголоса, перебирая медицинские термины, как чётки. Потом вышли из спальни, неплотно прикрыв дверь. Голоса звучали так, будто они в чём-то провинились.

Эмили слышала их сквозь пелену жара, видела две высокие фигуры, как в тумане. До неё долетели обрывки:

— …поздний ребёнок, вы же понимаете. Слабый иммунитет. Если даже… — доктор запнулся, подбирая слово, — она оправится… Любой новый недуг может стать летальным. Простуда, инфекция…

—Она может умереть от чего угодно. Придётся быть очень осторожными, — закончил второй, глядя куда-то в стену.

Дверь затворилась. На Эмили опустилась тяжёлая, душная дремота.

— Мама… — позвала она сквозь жар. — Мамочка…

Но Энн-Мари не слышала. Фраза «поздний ребёнок» и всё, что за ней последовало, обрушилось на неё, как молот, придавило, разбило вдребезги. Она не слышала, как доктора прощались, как миссис Моррис махала им вслед платочком, как потом поправила чепец, тяжело вздохнула, утирая слёзы, и поднялась наверх — менять Эмили ночную рубашку, насквозь мокрую от пота. Новая станет такой же через несколько минут. Но надо же делать хоть что-то.

— Надо же хоть что-то делать, — повторил вслух мистер Уэйнрайт, осторожно касаясь плеча жены.

Энн-Мари отпрянула. Глаза её, полные ужаса, смотрели на него так, будто перед ней стояло чудовище. Не отвечая, медленно, на негнущихся ногах, она вошла в первую попавшуюся дверь — кладовку для веников и щёток — и заперлась изнутри.

Мистер Уэйнрайт постоял минуту. Прислушался к тишине за дверью. Потом поднялся к дочери.

Миссис Моррис уже переодела девочку и сидела рядом, поправляя слипшиеся локоны и негромко напевая что-то старинное, колыбельное.

Он присел на край кровати, взглянул на дочь — и охнул. Маленькая грудка часто вздымалась, на шее проступила мелкая сыпь. Веки Эмили затрепетали, она подняла голову, повела носом, как слепой котёнок.

— Мама… Мамочка…

Миссис Моррис вопросительно подняла брови. Мистер Уэйнрайт покачал головой и легонько коснулся щеки дочери.

Малышка тут же вцепилась в его руку.

— Мама сейчас не может прийти. Но мы с няней здесь, маленькая Эм. Всё будет хорошо.

Всё будет хорошо, — повторял он, гладя её по голове, разбирая спутанные кудряшки. Эмили вцепилась в его ладонь обеими руками и впитывала эту ласку, как растение впитывает свет, — чтобы найти силы подняться, прорасти ещё чуть выше.

— Папулечка… — выговорила она. Самое длинное и самое ласковое слово, какое могла сейчас осилить.

Мистер Уэйнрайт часто заморгал, отгоняя слёзы. До сих пор девочкой занимались мать и няня, ему оставались только краткие визиты, недолгие игры перед сном. А сейчас он вдруг остро, до боли, ощутил связь между ними. У Эмили были его глаза — чайно-карие, со светлыми прожилками. Глаза всех Уэйнрайтов. И сейчас эти глаза, его собственные глаза, смотрели на него сквозь жар и слабость с такой нежностью, что у него перехватило горло.

Он вспомнил старую сказку, которую в детстве рассказывала ему няня. Коротенькую, нехитрую — о воробье, который свил гнездо в дупле и защищал его от белок, сорок и прочих зверей, желавших занять уютное местечко.

Эмили слушала, не отпуская его руки. Потом задремала.

Миссис Моррис подлила масла в лампу, задернула шторы, уселась в кресло у окна с вязанием. Стрелки часов перевалили далеко за два.

Спицы давно не стучали — няня уснула беспокойным, чутким сном. Мистер Уэйнрайт то проваливался в дремоту, то вздрагивал и всматривался в личико дочери. Эмили явно становилось лучше. Около четырёх она проснулась, выпила молока, проглотила сироп — и уснула снова, теперь уже не в лихорадочном забытьи, а крепким, исцеляющим сном. Дыхание выровнялось, жар отступал, сыпь на коже побледнела.

Мистер Уэйнрайт старался не шевелиться. Боялся спугнуть чудо.

Ближе к утру, когда масло в лампе почти догорело, в комнату заглянула миссис Уэйнрайт.

Заплаканная, опухшая, в измятом, мокром от слёз платье. Она не спала ни минуты и пошатывалась на ходу — этого не скрыть было даже в полумраке. Увидев с порога дочь, свернувшуюся калачиком у бока мужа, она замерла на секунду. Потом бесшумно, на цыпочках, двинулась прочь.

Она долго сидела перед зеркалом у своего туалетного столика. Смотрела на собранные в пучок светло-русые волосы — в них блестело пока всего несколько седых нитей. На большие серо-голубые глаза — вокруг них залегла сетка мелких морщин. На сухую кожу рук.

Слова доктора звучали в ней снова и снова. «Поздний ребёнок, сами понимаете…» Она никогда не думала, что мечта о ребёнке может исполниться не вовремя, и тем самым принести всем только несчастье.

Она подняла руку к зеркалу, провела пальцем по своему отражению — по морщинкам у глаз, по седой нитке в волосах. Потом убрала руку. Встала.

Она по-прежнему была красива — все это говорили. Ей было тридцать восемь. Лемюэлю — тридцать шесть. В газетах его называли «молодым перспективным банкиром». Её же знакомые за чаем спрашивали с сочувствием: «Как вы себя чувствуете, дорогая? В вашем-то возрасте...» Она научилась улыбаться в ответ. Но здесь, перед зеркалом, улыбаться было некому. Не от кого прятать всё смелее проступающую седину, новые морщинки на лице, шее, руках…

Она знала: есть способы. Краска для волос — французская, «L’Aureale», о которой все говорят. Процедуры в новых салонах, обещающие молодость. Можно было бы. Но сама мысль об этом казалась унизительной. Словно признать: да, я стара, я сдаюсь.

Для Энн-Мари Уэйнрайт в тот день очень многое изменилось.

Она закрылась – осознанно или нет – от маленькой Эмили. «Она может умереть от чего угодно». Слова врезались в память и отравили душу. Невозможно смотреть на эту девочку, слышать её ласковый голосок, обнимать её за плечи, гладить шелковистые волосики, и знать, что всего этого может не стать. Невозможно…

Энн-Мари вспомнила, как было раньше.

Эмили тогда было три. Она писала натюрморт с пионами, а дочь устроилась рядом на низкой скамейке с альбомом . Эмили водила карандашом по бумаге, высовывая язык от усердия, и то и дело поднимала глаза — проверить, смотрит ли мама. Энн-Мари смотрела. И улыбалась так, как никогда прежде.

Сейчас она не могла вспомнить, какого цвета были те пионы.

Она настояла, чтобы мастерскую перенесли из залы на втором этаже в пристройку во дворе. Раньше ей нравилось работать рядом с дочерью. Теперь это казалось невыносимым.

Пришлось оборудовать всё заново: мощные лампы, влагонепроницаемые покрытия. Дорого, долго, хлопотно. Энн-Мари была настойчива. Она каждое утро покидала дом и уходила в свой мир: в мир красок, запахов холста, идеальных женщин на картинах, которые никогда не старели, и счастливых девочек, которые не умирали.

Она перестала заходить в детскую по утрам. Перестала спрашивать у миссис Моррис, что Эмили ела на завтрак. Если они встречались в коридоре, она отводила глаза первой.

Однажды она поймала себя на том, что стоит под дверью детской, прижавшись лбом к косяку, и слушает, как Эмили разговаривает с няней. Она простояла так минуту, две. Потом развернулась и ушла в мастерскую, чтобы не слышать.

Энн-Мари отдалилась и от мужа. Лемюэль погрузился в работу, находя утешение в бесконечных потоках финансовых отчётов и дел, требующих его участия. Дела шли успешно, ему прочили место в министерстве финансов. Сам он, однако, не спешил ни развеивать слухи, ни отвечать на намёки. Чтобы стать тем, кем его все прочили, пришлось бы переехать в Лондон. Но он не хотел покидать дом и дочь.

Он тоже перестал заходить к ней по утрам. Но по вечерам, возвращаясь из города, он поднимался к Эмили, садился на край кровати и читал ей вслух, или просто держал её за руку, даже когда она уже спала.

К девяти годам Эмили успела пережить ещё более двадцати лихорадок, более пятидесяти простуд, двенадцать раз — бронхит, трижды с воспалением лёгких. Ангины, ветрянка, инфекции, аллергии, мигрени, бессонница. Она бесконечное число раз ушибалась, порезалась, простужалась, травилась. Казалось, все болезни света притягивались к ней, как к магниту.

Порой Эмили казалось, что силы её на исходе. Будто сам мир против того, чтобы в нём жила такая девочка, как она, и нарочно забрасывает её бедами. Она часами лежала в постели, бледная, маленькая, почти сломленная. Тонкие синие венки проступали на её фарфоровой коже, как реки, впадающие в моря плеч и волос. О том, чтобы когда-нибудь увидеть настоящую реку или море, Эмили и не помышляла. Её мечты день ото дня всё сильнее истончались, словно призраки другой, невозможной жизни. Эмили не знала, как ей жить на этом свете, который с самого начала оказался к ней таким недружелюбным.

И кто знает, как сложилась бы дальше жизнь маленькой Эмили, и всего семейства Уэйнрайтов в целом, если бы однажды ранним летним утром один проказливый мальчик не украл из их сада яблоко…

* * *

Мальчику было на вид лет двенадцать. Кепка сидела на нём криво — велика, явно с чужого плеча, как и всё на нём. Из-под козырька выбивались светлые вихры, лезли в глаза. Он был босой, голодный и замёрзший.

Ночь он провёл на стоге колкого сена в коровнике старого мистера Ворбуда. Мистер Ворбуд, конечно, ничего не знал. К утру мальчик отряхнулся от соломы, умылся холодной водой из ведра — коровы ещё не успели её выпить — и перемахнул через забор. Забор отделял владения Ворбуда от сада Уэйнрайтов. Мальчик оказался ещё на несколько миль дальше от дома.

Было так рано, что даже петухи ещё спали. Солнце ещё не выглянуло из-за косматых далей, не открыли свои личики садовые цветы, не подняли голов подсолнухи, возвышавшиеся у дороги словно стражи.

Он шёл между зелёных тропинок, насвистывая. Трава здесь была мягче, чем на выгоревших полях отцовской фермы, и ступать по ней босыми ногами было почти наслаждением. Вокруг высились старые, ухоженные деревья. Садовник Уэйнрайтов явно знал своё дело.

Наступив на что-то мягкое, он опустил глаза. Гусеница — зелёная, толстая, с жёлтыми крапинками — медленно изгибалась, пытаясь найти путь обратно в траву. Мальчик присел на корточки, разглядывая её. На ферме таких не водилось, там только колорадские жуки и их липкие личинки, от которых одно спасение — собрать в ведро с керосином, и ждать, пока перестанут шевелиться. А эта гусеница была даже красивая.

Он осторожно поддел её травинкой и вернул в зелень.

— Живи уж, — шепнул он и пошёл дальше.

Вскоре мальчик вышел к яблоневым садам и замер.

Деревья стояли вдоль широкой тропинки в два ряда, как солдаты на параде. Каких только сортов здесь не росло! «Редстрик», «Лесной Стайер», «Кингстон», даже редкий «Фоксвилл» — из такого на его родной ферме когда-то делали сидр, крепкий и терпкий, от которого у взрослых начинали блестеть глаза. Бархатно-алые, нежно-розовые, желтоватые с зелёными боками, — яблоки сверкали на ветках, как драгоценности в витрине лондонского ювелира. Вот только эти драгоценности можно было съесть.

Мальчик переходил от дерева к дереву, не решаясь выбрать. Наконец остановился возле двух деревьев, похожих друг на друга как близнецы,крепко упёрся в ствол крайнего дерева босой пяткой, подтянулся, ухватил ближайшую ветвь и изо всех сил дёрнул.

С ветвей на него обрушился целый водопад росы — холодный, хлёсткий, словно дерево решило отомстить за вторжение. Ни одного яблока не упало.

— Мерлиновы Кальсоны, — вздохнул он, отряхиваясь. — Дерево, кажется, моего энтузиазма не разделяет.

Пришлось лезть самому.

Через час, с карманами, полными яблок, и тропинкой, усеянной огрызками, мальчик бродил по поместью, разглядывая всё вокруг, и вдруг понял, что стоит посреди внутреннего двора. Перед ним возвышалась массивная каменная стена старинного фамильного особняка. Понизу, цепляясь за камень усиками, вился дикий виноград — кое-где листья уже тронула первая осенняя краснота. Окна смотрели на него, как десятки глаз, сощуренные шторами-веками, — казалось, они ждут, что он сделает что-то не так. Над крышей вертелся флюгер — медный петух, давно почерневший от дождей.

Он никогда не видел таких домов. В их фермерской лачуге щели в ставнях на зиму заклеивали окна газетами, чтобы не дуло. А здесь всё было таким чистым, что даже в лужах можно было разглядеть свои собственные веснушки.

Мальчику стало не по себе. На ферме всё было по-другому: крик, гам, скрип колодца, мычание коров. Здесь было тихо. Так тихо, что он слышал, как колотится его сердце.

И вдруг в одном из окон на втором этаже он увидел девочку.

Мальчик замер. Белокожая, темноглазая, с алой лентой в волосах — она была как… хрупкая фея, которую украл злой волшебник. Или принцесса, заточённая в башне драконом. Он читал такие сказки — тайком, при свете сального огарка, когда все уже спали.

И тут она опустила глаза и посмотрела прямо на него.

Эмили не спала в ту ночь. Под утро, устав бороться с бессонницей и мигренью, она забралась с ногами на кушетку у окна, укуталась в плед и примостила на коленях сборник фламандских рассказов. Но книга так и осталась непрочитанной. Мысли её были далеко — дальше, чем видели глаза.

Она смотрела в окно, но не видела ничего. Только серую дымку утреннего тумана, только смутные очертания сада. И вдруг в этой дымке что-то шевельнулось.

Мальчик.

Он стоял во дворе, задрав голову, и смотрел прямо на неё.

Эмили смотрела на него так же, как смотрела на птиц, прилетавших к кормушке, — с любопытством и с тоской. Птицы улетали. А этот мальчик стоял.

Она не успела испугаться. Только почувствовала, как глухо стукнула упавшая книга, и что-то дрогнуло в груди. Странное, незнакомое чувство.

На мгновение ей показалось, что воздух между ними дрогнул, как бывает перед грозой. Но, наверное, просто с непривычки закружилась голова.

Мальчика пригвоздило к месту. Бежать было поздно. Он заметался на месте, как нашкодивший щенок, потом неловко поклонился, салютуя ей кепкой — и яблоки посыпались на землю, словно яркие шарики раскатились по каменистому двору.

Эмили смотрела на него, изумлённая до глубины души. Её брови сами собой поднялись вверх, губы приоткрылись, и на оконное стекло выпорхнуло облачко от её дыхания.

Мальчик сделал несколько странных жестов руками — она не поняла, что они значат, но кивнула на всякий случай. Он кивнул в ответ, и бодрым пружинистым шагом направился к парадному входу.

Только сначала пришлось обогнуть дом. Кухонные окна, поленница дров, чёрный ход для прислуги — всё это мелькнуло и осталось позади. Наконец перед ним открылся парадный фасад: широкая лестница, каменные львы у подножия, газовые фонари по бокам, всё ещё горевшие в сером утреннем свете.

Он взбежал по ступеням и нажал кнопку звонка.

В холле заливисто зазвенел колокольчик.

Миссис Моррис как раз замешивала тесто для любимого пирога мистера Уэйнрайта — с говяжьими почками, начинка уже с вечера мариновалась. Услышав звонок, она досадливо поджала губы, накрыла миску марлей и пошла открывать.

А Эмили заметалась по спальне, как птица в клетке. Потом не выдержала — накинула халат и начала спускаться вниз. Каждое движение давалось с трудом: голова гудела, ноги ослабли, спину ломило. Но она дошла до последней ступеньки и притаилась у перил, готовая в любой момент упорхнуть обратно.

Дыхание сбивалось в горле. Мысли наскакивали одна на другую, путались, разбегались. Но одна, самая яркая, билась настойчивее всех: «Интересно, как его зовут?»

Мальчика тем временем провели в гостиную — ту самую, откуда начиналась знакомая вишнёвая лестница. Эмили притаилась у перил и наконец смогла как следует его разглядеть.

Он стоял на светлом паркете, неловко теребя кепку. Он то и дело переступал босыми ногами, словно примеряясь — можно ли ступить на ковёр? И не решался. Слишком грязные у него пятки. Слишком чужой он здесь.

— Садись, милый, чего встал как пугало посреди огорода? — миссис Моррис поставила на столик поднос с соком и булочками. — Присядь, отдохни. Рассказывай, кто таков. Да не бойся ты.

Мальчик перекатился с пяток на носки и обратно. Глаза его стреляли по углам, щёки вспыхнули алыми маками. Но желудок сказал своё слово громче гордости — он плюхнулся на светло-зелёный диван, поджав под себя ноги, чтобы случайно не коснуться светлой обивки. Сцапал булочку, отправил в рот целиком, замер на секунду с раздутыми щеками — и зажевал. Проделав несколько могучих жевательно-глотательных движений, он прикрыл рот ладонью (крошки всё равно полетели) и выпалил:

— Меня зовут Вэлентайн Голдфишер! Я из фермы Голдфишеров, что за деревней Соуэлл в холмах. Спасибо вам большое, добрая миссис!

Миссис Моррис кивнула и больше вопросов не задавала — пусть ест. Пока мальчишка уплетал четвёртую булочку, она забрала у входа корзинки с молоком и яйцами, принесла ему второй стакан сока.

Эмили, всё это время прятавшаяся на лестнице, прошептала себе под нос:

— Вэлентайн… Какое красивое имя. Только длинное. Может, Вэлли?

— Фишер, Фишер… — бормотала миссис Моррис, возвращаясь. — Ты, выходит, из немецкого рода?

— Голдфишер, — поправил он. — Наша семья когда-то жила в Германии. Но нынче мы коренные англичане. Это уж точно.

— И что же занесло тебя так далеко от дома, а, малыш?

— Ну… — Вэлентайн запустил пятерню в светлые вихры, сморщил нос. — Я просто гулял, да. Гулял себе и гулял. А когда понял, что ушёл слишком далеко, было уже поздно. Пришлось искать ночлег.

Миссис Моррис посмотрела на него долгим взглядом, усмехнулась и покачала головой. Но выпытывать не стала. В конце концов, у каждого человека — даже маленького — есть право на свои секреты.

Вэлентайн дожевал, облизал пальцы и вдруг выпрямился на диване, насколько позволяли поджатые ноги.

— Добрая миссис… Можно задать вам один маленький вопрос?

Она кивнула.

— Кто та прекрасная юная леди, что живёт в комнате на втором этаже? Я случайно увидел её в окне. Мне бы очень хотелось с ней познакомиться. Если только это возможно.

У Эмили перехватило дыхание. Уши запылали так, что, наверное, светились в полумраке. Сердце колотилось — она боялась, что его стук услышат внизу.

— Ох, малыш, — миссис Моррис покачала головой. — Боюсь, это совсем невозможно.

У Эмили внутри всё оборвалось.

— Отчего же? — Вэлентайн даже привстал. — И потом… я не мог не заметить, что вы всё время называете меня малышом. А мне этой весной исполнилось четырнадцать! Ровнёхоньких годков! — Он накинул себе полтора года с таким видом, будто сам в это поверил. — Я вполне благопристойный юный рыцарь. Успел повидать на своём веку немалое! И победить множество врагов!

— Нисколько не сомневаюсь, — рассмеялась миссис Моррис. — Храбрый и достойный юноша. Однако… — она запнулась. — Я не могу рисковать нашей маленькой мисс. Она очень больна, Вэлентайн. Твой визит может стать для неё чрезмерной нагрузкой. А потому…

— Больна?

Лицо его изменилось. Шутовское выражение сползло, как маска. На мгновение это был просто мальчишка — испуганный, искренний.

— Ох, простите. Я не хотел… не хотел нарушать покой вашей семьи. Простите.

Он встал и поспешно направился к выходу.

Эмили закусила губу, чтобы не расплакаться.

Но в дверях Вэлентайн остановился. Набрал воздуху в грудь — и обернулся. На лестницу. Туда, где, как он знал, пряталась Эмили. Их взгляды встретились — на одно мгновение, не дольше удара сердца.

Потом он посмотрел на миссис Моррис.

— Добрая миссис… — голос его дрогнул. — Не были бы вы так любезны… Сообщить мне имя прекрасной юной леди? Чтобы я мог высечь его на своём щите.

Миссис Моррис всплеснула руками.

— О! Я не могу отказать в такой сердечной просьбе. Её зовут леди Эмилия Алиссия Уэйнрайт, — сказала она. — Но это ничего не меняет…

— Эмилия… — повторил он беззвучно, одними губами.

И вдруг — рухнул на колени.

— Добрая миссис! — Он сложил руки, как для молитвы. Глаза его — огромные, голубые, совершенно детские — смотрели на неё с такой мольбой, что каменное сердце дрогнуло бы. — Я буду валяться у вас в ногах! Позвольте мне хотя бы одним глазком увидеть её Высочество! Иначе я просто умру! Буду безнадёжно потерян в самом расцвете своих лет! Так и не свершив всех подвигов, которые могли бы произойти на моём славном пути!

Миссис Моррис расхохоталась. Громко, от души, так, что на глаза навернулись слёзы.

— Встань, чучело! — Она вытерла глаза кончиком фартука. — Встань, говорю. Ишь, рыцарь нашёлся.

Вэлентайн вскочил, сияя.

Она оглядела его с головы до ног — кепку набекрень, грязные ноги, рваные штаны. Цокнула языком. Покачала головой. Вздохнула.

И сдалась.

— Так и быть. Проведу тебя в покои нашей Королевны. — Она подняла палец. — Но при одном условии, юный джентльмен! Вы просто обязаны смыть эту грязь со своих ног и надеть хоть какие-нибудь башмаки!

Вэлентайн салютовал ей кепкой.

Эмили, услышав это, вдруг сообразила, что и сама она выглядит не лучшим образом — растрёпанная, в ночной рубашке, с красными от волнения щеками. Она метнулась вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку.

Надо было срочно приводить себя в порядок.

Глава 2

Нежданный гость стоял перед Эмили, теребя кепку. Он изо всех сил старался не смотреть на галоши, которые выдала ему миссис Моррис. Галоши — выцветшие, дырявые, с чужой ноги — вызывали досаду. Они смотрелись так несуразно на его худых ногах, особенно здесь, в этой чистой, аккуратной комнате.

Эмили галоши не волновали. Она с разгорающимся любопытством изучала его — загорелое лицо в веснушках, яркие голубые глаза, выгоревшие вихры соломенных волос. Потёртые штаны, забранные до колен, клетчатая рубашка, великая на несколько размеров. Всё с чужого плеча. Впрочем, для многодетной семьи обычное дело.

«Вэ-лен-тайн», — проговорила она про себя по слогам.

Каждая черта его — улыбчивая, озорная, лучезарная — была полной противоположностью ей и всему, что её окружало. Он казался пришельцем из иного мира. Маленьким солнечным одуванчиком, заброшенным прихотью ветра в тень на холодный камень.

Миссис Моррис внесла поднос с кувшином, стаканами и горкой печенья. Поставила на прикроватный столик, вынула из корзины вязание и уселась в кресло у окна с невозмутимым видом.

Вэлентайн перестал делать вид, что играет в невидимку, улыбнулся Эмили — сверкнул ровный ряд крепких белых зубов — и снова поклонился, так же неловко. На этот раз ничего не выпало, но вся его фигура издала лёгкий звон, похожий на мелодичную трель.

Эмили удивилась, но звук не повторился. Наверное, показалось.

— Рад приветствовать вас, благородная леди! — провозгласил он высокопарно, хотя щёки его пылали, а глаза бегали по углам. Пальцы нервно теребили козырёк. — Мне не хватает слов… чтобы выразить… как я счастлив, что пути наших судеб пересеклись!

Голос его преломился. Он кашлянул и умолк.

— О, благородный сэр! — Эмили изо всех сил сдерживала смех. — Смею заверить, я не менее рада лицезреть вас! Высокая честь — приветствовать такого славного рыцаря!

Миссис Моррис взглянула на них поверх очков, усмехнулась. От её взгляда Вэлентайн смутился ещё больше и совсем потерял дар речи.

Эмили заметила это.

— Милая нянюшка, — сказала она как можно ласковее, — не подкинешь ли дров в нижний очаг? Нашему гостю зябко. Да и мне что-то прохладно.

Миссис Моррис бросила на Эмили проницательный взгляд. Девочка поёжилась, кашлянула. Нянюшка сузила глаза. Эмили переступила босыми ногами по ковру и вздохнула.

Миссис Моррис перевела взгляд с Эмили на мальчика. Усмехнулась. Покачала головой. И вышла.

Эмили ликовала. Чтобы принести дрова из пристройки садовника, растопить очаг и проследить за дымом, у нянюшки уйдёт не меньше часа. Они наговорятся всласть.

— Уффф! — шумно выдохнул Вэлентайн и плюхнулся на ковёр, подогнув ноги, чтобы спрятать несуразные галоши. — Однако, должен признать, страшный дракон охраняет вашу светлость! Я уж думал, придётся отступить и отбыть восвояси ни с чем.

— Вы ведь великий воин, — рассмеялась Эмили. — Такие не сдаются.

— Это верно. Мы не сдаёмся никогда-преникогда!

Он по-крабьи подтянулся к столику, цапнул сразу два печенья, набил рот и уже совсем другим тоном спросил:

— А это правда, что вы ужасненько больны?

Эмили опустила плечи, потеребила кончик косы.

— Вы совсем не выглядите больной, — продолжал он. — Бледноваты — это да. Показать бы вас солнышку. Погулять не хотите?

— Хочу. Больше всего на свете хочу.

— Но?

— Но если «страшный дракон» узнает, что я вышла без разрешения, не сносить нам с вами голов.

— А что такого страшного может случиться снаружи?

— Ах… я даже не знаю, как рассказать, о великий рыцарь из славного рода Голдфишеров.

Вэлентайн прищурился. Эмили покраснела и опустила глаза. Да, она иногда покидала комнату, несмотря на строгость «дракона», но признаться в этом было неловко.

Он понял по-своему.

— Видать, родители ваши слишком заняты своими важными делами, вот дракон и разошёлся у вас в замке как хозяин. Устанавливает свои драконьи правила?

— Отчасти, — прошептала она.

Она тосковала по папиным сказкам и маминому смеху. Но признаться в этом не смогла бы никому. Как хорошо, что он сам догадался.

— Ну, это не такая уж беда, — приободрил он, разливая по стаканам сок. — Многие родители слишком переживают за своих чад, шагу не дают ступить. Случается.

— Случается, — вздохнула Эмили, глядя, как стакан запотевает от её дыхания. — Только меня и правда часто берут в плен разные недуги. Я столько всего перечитала про болезни и способы их лечения, что сама могла бы стать доктором. Ну, или медсестрой.

— Неужто? — Вэлентайн поднял брови и оглядел комнату. Теперь он заметил стройные ряды книжных полок. — Позволите взглянуть на вашу библиотеку?

— О, конечно. Только там вряд ли найдётся что-то, способное поразить странствующего рыцаря.

Он подошёл к полкам, провёл пальцами по корешкам. Дошёл до третьей полки, насчитал шестнадцать медицинских энциклопедий и присвистнул:

— Да тут про все болезни на свете!

Остальное пространство занимали травники, справочники по целебным растениям, сборники рецептов домашних лекарств, атласы анатомии. И в самом конце сиротливо жались друг к другу несколько томиков сказок.

— О, а эту книгу я знаю, — Вэлентайн вынул с полки «Гномьи сказки» Ханса Эмиля Россена. Экземпляр оказался редким букинистическим изданием с цветными иллюстрациями самого автора. — Можно посмотреть картинки?

— Конечно. Присаживайтесь, славный сэр. В ногах правды нет, как говорит наш садовник.

— Это верно, это верно, — прокряхтел он, забираясь на краешек её кровати и снова пряча галоши подальше от взгляда.

Книга была огромная — настоящая книжища. Эмили подвинулась ближе, чтобы помочь ему держать.

— Хотите, покажу самую любимую иллюстрацию?

Она привычно заложила палец между страницами, перелистнула и раскрыла книгу на главе про празднование Нового года лесным народом. Маленькие человечки в ярких колпаках готовили праздничные блюда на столах из древесных пней.

Вэлентайн осторожно провёл пальцами по верхушкам колпаков — так же бережно, как несколько часов назад по зелёной гусенице. Помолчал, потом сказал:

— Я совсем не такими их себе представлял. Будь моя воля, я бы сам нарисовал картинки к этим рассказам. Показал бы всем, что вижу, когда читаю.

— Как интересно! Отчего бы вам и правда не попробовать?

— Ну… — Он замялся. — Я как-то осмелился стащить… то есть взять в свободное от работы время... цветные мелки, которыми отец нумерует бочки. Немного порисовал, и кажется, даже начало получаться. Но маманя моя так разозлилась, когда увидела… ударила меня сильно-пресильно по рукам чугунным утюгом — что под руку попалось.

Он поднял правую руку, растопырив пальцы. Эмили увидела — средний палец немного искривлён, на указательном большая красная шишка.

— Так и не зажило до конца. Ни пера, ни кисти теперь нормально не удержать. Так что не смогу я больше никогда рисовать.

Она смотрела на его руку — и не находила слов. Чтобы мать могла так поступить с собственным ребёнком? Немыслимо.

Она перевела взгляд на свои тонкие, бледные пальцы. Они никогда не держали утюга. Никогда не знали такой боли. И это было несправедливо — по-разному, но одинаково несправедливо.

Дыхание её замерло, глаза потемнели.

— Но за что? Почему? Как? — вырвалось у неё.

— Да обычное дело в большой семье, мисс. Чтобы всех прокормить, нужно много работать. А рисование — это не то занятие, которое может принести деньги. Так уж повелось.

— Но моя мать… — Эмили запнулась. — Она пишет картины, иллюстрации, открытки. И неплохо на этом зарабатывает. Почему…

Он криво усмехнулся.

— Что там какой-то безвестный мальчонка из бедной семьи и его мазня, по сравнению с вашей благородной маман и её знатным именем? Тут разница слишком большая, чтобы даже пробовать сравнивать.

Эмили замолчала, потрясённая.

В комнате стало тихо. Так тихо, что было слышно, как потрескивают дрова в камине этажом ниже.

Вэлентайн медленно перелистывал страницы, разглядывая иллюстрации. Ему действительно было интересно.

В дверях появилась миссис Моррис и улыбнулась открывшейся ей картине: двое детей из совершенно разных миров сидели на одной кровати, соединённые красивой сказочной книгой, которую они совместными усилиями удерживали на четырёх своих худых коленках.

Через пару часов Вэлентайн уехал вместе с извозчиком почтового дилижанса. Эмили весь день места себе не находила.

Ночью она проснулась от яркого сна. Ей приснилось, что Вэлентайн умирает от жажды. Она утолила свою собственную жажду, убрала дополнительное одеяло, которым покрыла её няня, прошептала короткую молитву Деве Марии — и уже начала засыпать, но едва закрыла глаза, снова увидела его лицо: красное, задыхающееся, измученное, словно он находился посреди пустыни.

Разгадать это видение она не смогла. В сердце поселилась тревога.

Утром миссис Моррис принесла диетический завтрак — стакан яблочного сока и запеканку. Пока Эмили ковыряла золотистую корочку, няня обронила: мистер Уэйнрайт остался дома и собирается по делам в пригород.

Эмили встрепенулась. Сама не понимая почему, она обрадовалась. Быстро покончила с завтраком, наспех оделась под бдительным взглядом няни и помчалась в кабинет отца.

— А-а-а, это ты, маленькая Эм, — мистер Уэйнрайт рассеянно потрепал её по голове, не отрываясь от бумаг. — Я сейчас поеду к мистеру Хонкрафту в Риверджсон, обсудить один финансовый прожект. Не думаю, что это займёт много времени. А потом мы с тобой могли бы…

— Папочка! Возьми меня с собой, прошу тебя! — Глаза её лихорадочно блестели, руки дрожали.

Мистер Уэйнрайт удивлённо взглянул на дочь.

— Что с тобой, малышка Эм? Неужто старик Хонкрафт представляет собой какую-то особую ценность?

— Так сразу и не объяснить! Но мне очень нужно попасть в пригород! Это очень-очень важно!

Он внимательно посмотрел в её блестящие глаза, сжал дрожащие пальцы.

— Ты совсем засиделась дома, да, родная? Ну ладно. Только собирайся быстро. Мой водитель уже ждёт.

Эмили взвизгнула, подпрыгнула и помчалась наверх.

— Нянечка! Помогите с дорожным костюмом! Я еду с папой!

Миссис Моррис открыла рот от изумления, закрыла, снова открыла — и ничего не сказала. Энергичный напор Эмили просто ошеломил её.

— Папа мне разрешил! — засмеялась девочка, распахивая шкаф. — Не переживайте, в папиной машине со мной ничего не случится!

— Ну, раз мистер Уэйнрайт не против… — выдохнула няня и беспомощно развела руками.

Наспех натянув чулки, нижнее платье, подъюбник, пышную блузку и наконец дорожное платье цвета горького шоколада, Эмили с трудом заставила себя стоять смирно, пока няня застёгивала пуговицы, поправляла банты и укладывала волосы под шляпку.

Когда всё было готово, она умчалась на кухню. Наполнила две бутылки водой из глиняного кувшина, уложила их в корзинку, добавила шоколадное печенье, ватрушку с миндалём и несколько розово-жёлтых яблок — ей показалось, что именно такие больше всего понравились Вэлентайну. Лёгкой птичкой она взмыла обратно в спальню, схватила с полки первую попавшуюся книгу, засунула в корзинку, наскоро обулась и под неодобрительные возгласы нянюшки слетела вниз.

У парадного входа уже стоял мистер Уэйнрайт, поглядывая на часы. Рядом с тёмно-вишнёвым роллс-ройсом курил молодой водитель.

Эмили торопилась так, что сбилось дыхание, в боку кололо, сердце колотилось. Больше всего она боялась, что отец передумает. Не дожидаясь водителя, сама распахнула дверцу, забралась внутрь, примостила корзинку на коленях и обессиленно откинулась на спинку сиденья.

Мистер Уэйнрайт обернулся с пассажирского сиденья, шутливо постучал по стеклянной перегородке и окинул раскрасневшуюся, запыхавшуюся дочь обеспокоенным взглядом. Эмили ответила самой жизнерадостной улыбкой. Он улыбнулся в ответ и дал водителю знак.

Ах, как хорошо было мчаться ясным летним днём в быстрой, блестящей машине! Мимо мелькали ухоженные сады и соседские поместья, небо с пушистыми облаками становилось всё выше и прозрачней. Эмили, в жизни которой было так мало развлечений, пришла в полный восторг. Жаль только, нельзя приоткрыть окно — папа не одобрит, вдруг простудится. Но может быть, когда-нибудь… Она погрузилась в грёзы: взрослая, самостоятельная, за рулём собственного белого корвета с откидным верхом. Вот где разгулялся бы встречный ветер!

За окном мелькали зелёные холмы, а перед глазами всё ещё стояло лицо Вэлентайна — красное, задыхающееся, измученное. Она смотрела на проплывающие мимо поля и думала: а видит ли он сейчас то же небо?

Поместье Хонкрафтов встретило их странным, половинчатым фасадом: ровные ряды новых светло-охристых кирпичей соседствовали с почерневшим от времени камнем. Внутри, в прихожей, стены и потолок были выкрашены в кричащий ультрамариновый цвет, а старые потёртые кресла смотрелись на этом фоне сиротливо. Сын хозяина, Альберон, начал реставрацию, поссорился с отцом и уехал, оставив дом в этом странном, незавершённом виде.

Самому мистеру Хонкрафту было восемьдесят шесть. Дрожащими руками он надел пенсне, поправил белый вихор и вышел встречать гостей. Увидев Эмили, старик расплылся в беззубой улыбке, и в уголках его глаз залучились смешливые морщинки.

Пока мужчины беседовали, Эмили рассматривала дом. Картина в массивной бронзовой раме — выцветший морской пейзаж, к которому так и тянуло прикоснуться. Надколотая чернильница из тёмно-бордового стекла на столике со сколом — две поломанные вещицы, которые, казалось, не могли существовать друг без друга. На комоде — ряд фотографий в резных рамках: молодой мистер Хонкрафт, его сыновья, и в отдельной, изящной рамочке — портрет красивой женщины со светлыми глазами. Наверняка миссис Хонкрафт. Не у неё ли был такой нестандартный вкус? И не потому ли старик ничего не меняет?

Эмили стало грустно. Тревога за Вэлентайна всплыла с новой силой. Она вышла в сад, села на протёртую деревянную скамейку и попыталась сосчитать настурции на клумбах, чтобы отвлечься. Цветы сливались в пёстрый ковёр. Вдалеке виднелся фонтан под аркой, увитой лиловыми глициниями. Эмили представила, как когда-то здесь собиралась вся семья, укрываясь от жары, слушая птиц и гул шмелей.

— Устала, милая? — мистер Уэйнрайт сел рядом, ласково улыбнулся. — Ну ничего, нам уже можно отправляться.

— Ах, папочка! — Эмили опустила голову, пряча слёзы. — Мне очень-очень нужно в одно место. Не мог бы ты попросить водителя отвезти нас на ферму за холмами? Это недалеко отсюда…

— Ага… Так я и думал, что всё неспроста! — усмехнулся он.

— Пожалуйста, это так важно!

— Всё-всё, сдаюсь. — Он обнял её за плечи. — Миссис Моррис рассказала мне о твоём новом друге. Если поторопимся, к ужину вернёмся. Дело у тебя недолгое?

— Честно говоря… не знаю. Но скорее да, чем нет.

— Ох уж эти женщины! — рассмеялся он. — С вами нужно держать ухо востро. Ну ладно, поехали.

— Ты самый лучший на свете! — Эмили поцеловала его в щёку и бросилась к машине.

Ферма отыскалась сразу — благодаря яркому дорожному знаку с изображением золотой рыбки.

— Голдфишер! Золотая рыбка! Вот оно! — обрадовалась Эмили. — Рэнчер, высадите меня прямо тут! Там сбоку калитка.

— Но позвольте, леди, — возразил водитель. — Разве не лучше припарковаться у главных ворот и посигналить?

Эмили задумалась.

— Нет. Моя интуиция подсказывает — мне нужно войти с этой стороны.

— Одна ты туда не пойдёшь, — решительно сказал мистер Уэйнрайт. — Послушаем твою интуицию, но я иду с тобой.

Никогда ещё Эмили не волновалась так сильно. Она достала корзинку, сжимая её обеими руками. Отец, как истинный джентльмен, перехватил ношу. У калитки он остановился, пропуская её вперёд.

Эмили подобрала юбки — высокая, некошеная трава кололась даже сквозь одежду. Мистер Уэйнрайт приоткрыл кованую железную дверцу. Та не издала ни звука.

Она вошла — и почти сразу громко вскрикнула.

Это был задний двор фермы Голдфишеров, залитый ярким солнцем. Сухо и жарко, как в пустыне. В голую землю было вбито высокое потемневшее бревно. И к этому бревну толстыми грубыми верёвками был привязан мальчик.

Вэлентайн Голдфишер.

В старой, грязной одежде, с непокрытой головой. Красный, измученный, осоловевший — и изнывающий от жажды.

Пустыня из сна оказалась правдой. Только песка здесь не было. Была глина, пыль и этот чёрный столб.

* * *

Эмили не верила своим глазам.

Как во сне, шаг за шагом она подходила всё ближе. Взгляд метался: глубокие тёмные рытвины на столбе, лицо мальчика, верёвки, красноватая от глины земля, крыша с флюгером вдали… Обычная крыша, обычный флюгер, обычное бесплодное подворье — и такая жестокость?

— Эмили? — шёпотом проговорил Вэлентайн. Он поднял голову, прищурился, пытаясь рассмотреть её фигуру. — Мне мерещится или это правда ты? Что ты тут делаешь? Тебе же нельзя выходить из дома?

Она обошла вокруг столба. Кожа вокруг верёвок покраснела и опухла, босые ноги с запёкшимися корками крови выглядели страшно. Раскрасневшееся лицо, измученный взгляд.

В груди у Эмили вспыхнуло жгучее пламя.

— О, юный джентльмен, кто с тобой это сделал? Во имя всех святых! — мистер Уэйнрайт стоял рядом, и лицо его было белым, как мел.

— О… Вы, должно быть, отец леди Эмили? Рад знакомству, сэр! — Вэлентайн попытался рассмотреть мужчину, но тот двоился у него в глазах. — Хотя, будь моя воля, оно происходило бы при иных обстоятельствах…

Он потряс головой и тихонько застонал.

Эмили без слов забрала у отца корзинку, вынула бутылку и поднесла к губам мальчика. Он жадно приник к стеклянному горлышку, проливая воду себе на грудь и на землю. Первая бутылка опустела мгновенно. Вторая ушла медленнее. Когда вода закончилась, Вэлентайн проморгался и наконец разглядел белое лицо Эмили с огромными, полными ужаса и злости глазами.

— Обычное наказание в нашей семье, сэр… — сказал он, переводя дух. — Спасибо, леди Эмили. Ты спасла меня от этой муки. Я навеки твой должник. Но всё же… Как вы тут оказались?

Ответить Эмили не успела — под крышей открылась дверь, и из неё вышел рослый широкоплечий мужчина с такими же соломенными волосами, как у Вэлентайна. Он скупо кивнул гостям и принялся отвязывать верёвки.

— Что, негодник, уже успел очаровать местную принцессу? — передний зуб у него был выщерблен, а серые глаза на солнце казались стальными. Он оглядел девочку с мрачным раздражением.

Мистер Уэйнрайт тут же заслонил дочь собой.

— Разрешите представиться, Лемюэль Уэйнрайт. А это моя дочь Эмили. Мы приехали навестить…

— Вэлентайна, — подхватила Эмили. — Нашего друга.

Она смотрела, как мальчик потирает онемевшие, распухшие руки, и не сдержалась:

— Как вы можете?! За что вы с ним так поступаете?!

— Эмили, детка… Позволь, я сам поговорю с мистером Голдфишером, — мягко, но непреклонно сказал отец.

Мужчины отошли в сторону.

— Да всё в порядке… — Вэлентайн слабо улыбнулся. — Мне не привыкать. Это уже далеко не первый раз.

— Не первый раз?!

— Ну, я ведь сбегаю из дома не впервые. И не показывался почти пять дней. Вот отец и рассвирепел… Приговорил к позорному столбу.

— Сбежал… — Эмили была ошеломлена. — Надо было мне сразу догадаться, что ты не просто погулять ушёл.

— А что поделать? Надоело на грядках спину гнуть, захотелось свободы. Вот и поплатился.

— И что, больше сбегать не станешь?

Вэлентайн выудил из корзинки яблоко, отгрыз большой кусок, прожевал:

— Ну, надо же тебя навещать. Так что, может, и снова сбегу. Хотя ты теперь и сама сможешь приезжать?

— Может и смогу. Если наши папы договорятся…

— А как вы вообще сюда приехали?

Эмили тяжело вздохнула, вынимая из корзинки всё по очереди и отдавая ему.

— Сначала мне приснился сон, будто ты в пустыне и умираешь от жажды.

— Ну, фактически так и было. Сам по себе столб ничего, а вот когда на второй день пить хочется — действительно помирать начинаешь.

— На второй день? — голос её осел.

— Ну да. Как я вернулся, меня сразу привязали. Считай, полдня вчера, вся ночь и полдня сегодня. Без еды и питья. Такой закон.

— Какой кошмар… — Эмили выронила книгу, и та плюхнулась на землю, подняв облачко красноватой пыли.

— Бывало и похуже, но я, пожалуй, не стану тебе рассказывать, — Вэлентайн поднял книгу, сунул подмышку. — В общем, сначала тебе приснился сон, а потом ты уговорила папу сюда приехать. Понятненько… Хочешь клубники? В теплице как раз поспела. Новый сорт. Из Нидар… Нидер… Как там правильно… Ни-дир-ляндов, вот. Гигантская и очень сладкая. Пойдём!

Он взял Эмили за руку и уверенно повёл за собой. Мистер Уэйнрайт тут же последовал за дочерью. Отец Вэлентайна, мрачнее тучи, шёл рядом и что-то негромко объяснял ему на ходу.

В теплице было душно и жарко. Клубничные кустики тянулись на много рядов, между ними были разложены ягоды на просушку. Аромат стоял невероятный.

— Какое богатство! — восхитился мистер Уэйнрайт, но взгляд его всё ещё напряжённо следил за мистером Голдфишером.

Вэлентайн собрал несколько ягод прямо с грядки и протянул на раскрытых ладонях.

— Угощайтесь!

— А мне, наверное, нельзя… — неуверенно сказала Эмили. — Красные ягоды могут вызывать аллергию.

— Да что ты! Мама младшеньким в полгода давала — толкла с молоком. Очень полезно!

Эмили покосилась на отца, но ему было не до аллергии. Он неотрывно наблюдал за мистером Голдфишером, а тот переводил взгляд с него на Эмили — и взгляд этот был недружелюбным.

Вэлентайн где-то раздобыл большую корзину и уже ловко орудовал руками, обирая кустики. Эмили стала помогать — пальцы путались в стеблях, дело спорилось медленно, но теперь не надо было прятать взгляд от мистера Голдфишера.

— Пойдёмте, я провожу вас, — наконец сказал мистер Голдфишер, как отрезал.

Вэлентайн галантно открыл перед Эмили дверцу машины. Она уже садилась, когда услышала откуда-то издалека многочисленные женские и детские голоса. Семья Голдфишеров была большой. «Интересно, доведётся ли познакомиться и с остальными „золотыми рыбками“?» — подумала Эмили.

— Вот, — Вэлентайн протянул ей корзину с клубникой, но мистер Голдфишер вдруг перехватил его руку. Вэлентайн застыл, как мышонок под веником.

Мистер Голдфишер медленно проговорил:

— Надеюсь, несмотря на несколько… гм… неловкое знакомство, Уэйнрайты будут помнить о нас как о добропорядочных соседях.

Он взял корзину из рук сына и сам поставил её в машину, у ног Эмили. На мгновение его взгляд, встретившись с её глазами, дрогнул — и снова стал стальным. Эмили заставила себя смотреть прямо.

Прощание отца с мистером Голдфишером прошло мимо неё — перед глазами всё плыло, в ушах шумело. Она смотрела на Вэлентайна, а тот, видя её состояние, корчил рожицы, подмигивал, делал вид, что плывёт по воздуху. Эмили вяло улыбнулась.

Роллс-ройс тронулся. Она долго махала рукой. Вэлентайн попытался бежать следом, но резко остановился — то ли снова стало плохо, то ли окликнул отец. Фигурка его растаяла вдали.

Эмили тяжело вздохнула и обессиленно опустилась на сиденье. Она ничего больше не может сделать. Остаётся только надеяться, что Вэлентайн не наделает новых глупостей. Учитывая его свободолюбивый характер, надежда была хрупкой.

Она почувствовала, что засыпает, но даже сквозь сон по щекам текли слёзы. Дурманящий аромат клубники был слабым утешением.

Глава 3

— Чепуха! Полнейшая чепуха! Нет, нет и ещё раз нет!

Эмили вздрогнула, выныривая из тёплой дремоты. Громкий мамин голос резанул по ушам — непривычно резко здесь, в гостиной, с её уютным камином, шелестом дождя за окном и ароматом мятного чая с рогаликами.

Она заёрзала, поплотнее закутываясь в плед, как сонный совёнок в гнезде. Но задремать снова не удалось.

— Говорю же вам — не может такого быть! Впервые слышу! Что за вздор!

Эмили уловила в мамином голосе что-то… она не сразу поняла что. А поняв — насторожилась. Слёзы? На том конце провода сквозь потрескивания слышался мужской голос, но слов было не разобрать.

Эмили приоткрыла глаза и посмотрела на мать сквозь ресницы.

Вечер опускался на дом. Мамина фигура с напряжённой спиной и приподнятыми плечами казалась акварельным наброском — из тех, что она когда-то писала быстрыми штрихами по вдохновению. До того, как рассорилась с папой. До того, как ушла в издательские заказы.

Эмили не сдержала зевка.

Миссис Уэйнрайт вздрогнула, быстро зашептала что-то в трубку и отключила телефон.

Эмили почудился тихий всхлип. Мамина фигура дрогнула, плечи опустились, голова на мгновение поникла — как цветок мака, прибитый дождём.

Но тут же миссис Уэйнрайт выпрямилась. Оправила причёску, расправила рукава блузки и на цыпочках, бесшумно ступая по мягкому ковру, подошла к дивану. Замерла, вглядываясь в лицо дочери.

Эмили могла бы притвориться спящей. Мама ушла бы наверх, переодеваться к ужину. Но ей так редко выпадало побыть с ней наедине.

Девочка распахнула глаза и сонно улыбнулась.

Миссис Уэйнрайт улыбнулась в ответ — нервно, натянуто. Присела на самый краешек софы и осторожно, словно невзначай, отодвинула от себя край пледа.

— Я потревожила твой сон? Прости, не знала, что ты здесь. Эта работа… требования, требования… просто выше моих сил.

Эмили собиралась с духом, чтобы рассказать о поездке, но тут мама заметила на столике миску с остатками клубничного сока. Лицо её окаменело. Она мазнула пальцем по донышку и отправила алую каплю на язык.

Эмили прошиб холодный пот.

— Клубника! Ты ела клубнику? Откуда у нас клубника? Я запрещала миссис Моррис покупать красные ягоды!

Эмили открыла рот, но мать уже не слушала. Прохладные жёсткие пальцы вцепились в её подбородок, повернули лицо к свету, осмотрели щёки, заставили показать шею и руки. Высыпаний не было — пока. Но миссис Уэйнрайт это не успокоило.

— Я не могу подобрать слов! — выдохнула она. Скулы заострились, глаза блестели.

Эмили закусила губу, сдерживая слёзы. Она знала этот взгляд. За ним всегда следовали новые запреты.

— Миссис Моррис! Миссис Моррис! Ми-и-иссис Морри-и-ис!

Тишина.

— Я полагаю, твой отец дома? — строго спросила мать.

Эмили кивнула, кутаясь в плед, как в кокон.

Миссис Уэйнрайт направилась в кабинет мужа. Эмили засеменила следом. Стук каблуков — клик-клак, клик-клак — звучал как приговор.

— Энн! И маленькая Эм! Вот так сюрприз! — Мистер Уэйнрайт просиял, но, увидев лицо жены, смущённо улыбнулся. — Что случилось?

— Встревоженной? — переспросила она. — Ты никогда не отличался проницательностью, Лем! Я рассержена поведением твоей дочери! И зла на тебя!

— Что произошло, моя милая Энни? — ласково спросил он. — Неужто наша крошка разбила твою любимую вазу? Или собралась сбежать с бродячими музыкантами?

— Клубника! — выпалила она. — Ты прекрасно знаешь, что у неё аллергия! И позволяешь ей…

— Ах вот оно что… — Мистер Уэйнрайт грустно усмехнулся, спрятал очки в карман, погладил дочь по голове.

— Откуда она вообще взялась?

— Видишь ли, Энни…

— Не смей меня так называть! Отвечай на вопрос!

Мистер Уэйнрайт стиснул зубы. Скулы обострились, глаза стали пустыми и холодными. Он достал часы, просто чтобы занять руки, и ровно сказал:

— Новый друг Эмили подарил нам корзину сегодня днём. Я решил, что десяток ягод ей не повредят.

— Ты решил! Твоя дочь такая болезненная, а ты…

— Наша дочь, Энн. Наша.

— И что это за друг? Кто он? Откуда взялся? Что происходит в моём доме без моего ведома?

Эмили открыла рот, но отец положил руку ей на плечо и, не глядя на жену, тихо произнёс:

— Может быть, если бы ты уделяла хоть капельку внимания нашей семье, тебе было бы это известно.

Он вывел дочь из кабинета.

— Почему бы нам не перекусить, не дожидаясь ужина, а, маленькая Эм? – он пытался говорить жизнерадостно, но голос звучал надтреснуто.

На кухне Эмили освободилась от пледа, отобрала у него нож и принялась нарезать хлеб. В кладовой нашлись мясо, сыр, овощи. Она решила сделать сэндвичи.

— Я крайне сожалею, что тебе пришлось это услышать, — отец обнял её. — Ты должна знать: как бы мама ни сердилась, она любит тебя и переживает.

— Да, я знаю, папа, — прошептала Эмили, а про себя подумала: «Но было бы неплохо, если бы она однажды сказала мне это сама».

— И я тебя очень люблю, моя маленькая принцесса, — он вдруг подхватил её на руки, как в детстве.

Эмили ахнула от восторга.

— А хотя не такая уж ты и маленькая! — закряхтел он, и они рассмеялись.

— Пожалуй, для начала мне нужно сделать что-то простое, — сказала Эмили. — Например, искупаться в озере ночью, пока все спят.

— Я плохо плаваю, — шутливо погрозил пальцем отец. — Если тебя схватит судорога, от меня будет мало толку.

— Может, Вэлентайн окажется поблизости и спасёт меня.

— О… А я и забыл, что у моей принцессы появился претендент в верные рыцари. — Он улыбнулся. — Это ценно, Эмили, когда рядом есть надёжный человек. Ну а пока можешь положиться на своего старика.

— Во всём, кроме спасения от утопания?

— Ну, почти… — он пощекотал её нос. — Вот в обжаривании хлеба для сэндвичей я мастер!

Мистер Уэйнрайт разжёг огонь, но через минуту нос Эмили защекотал едкий дымок.

— Папа, может, добавить масла?

Он вздрогнул, выныривая из печальных мыслей. В кухню вошла миссис Моррис с молоденькой горничной — кажется, Честити. От них остро пахло лавандовым мылом.

— Мистер Уэйнрайт, мисс Уэйнрайт, какая приятная неожиданность, — официально произнесла экономка.

Мистер Уэйнрайт рассыпался в извинениях за вторжение на её территорию, и они с Эмили удалились в гостиную.

Эмили устроилась у папы под боком. Злосчастная миска с клубничным соком всё ещё стояла на столике. Из кухни доносились голоса и аромат поджарки для супа.

— Папа… Мы не говорили о том, что видели сегодня. Мне так жалко Вэлентайна! Неужели мы никак не можем ему помочь?

— Я понимаю твои чувства, милая… Но нам не стоит вмешиваться. Голдфишеры живут своими традициями не одно столетие. Нам их обычаи кажутся жестокими, но они иной жизни не мыслят. Думаю, мистер Голдфишер не выносит таких, как мы. Честно говоря, я бы предпочёл с ним больше не встречаться.

— Значит, ты не позволишь мне больше видеться с Вэлентайном? — на глазах Эмили выступили слёзы. — Но он не такой, как его отец! Он добрый! Он страдает от этих традиций! Пожалуйста, папа!

— Милая, я понимаю, что тебе бывает одиноко. В сентябре к тебе снова станут приезжать учителя из Риверджсона. Новый этап обучения увлечёт твой пытливый ум. Возобновятся и чайные вечеринки — если доктор Олдбридж одобрит эту идею, ты сможешь посещать их и найти новых друзей. Или поближе сойтись со старыми знакомыми. Неужели во всей округе не найдется ни одной девочки твоего возраста, с которой вы могли бы подружиться?

— Ах, папа, чайные вечеринки — это ужасная скука! – вздохнула Эмили, с досадой вспоминая прошлогоднюю вечеринку в доме Глории Хоупфстедэр. К разбавленному чаю и маргариновым коржикам прилагались бесконечные рассказы Глории о парижских родственниках, охотничьих псах мистера Хоупфстедэра и всевозможных техниках вышивки. Эмили за весь вечер не перемолвилась словом ни с одной живой душой.

— Я бы не сказала, что чайные вечеринки помогают обрести друзей. Особенно если в этом году их снова станет устраивать Глория.

— Мы могли бы и сами организовать вечеринку! И не обязательно именно чайную. Можно устроить открытый день Благодарения, например. Если погода позволит, то и на свежем воздухе. Поместье у нас просторное, всем хватит места.

— Вот именно, — проворчала Эмили, — В нашем большом просторном доме запросто могло бы найтись место для одного небольшого но хорошего мальчика, а, папочка?

Мистер Уэйнрайт рассмеялся.

— Папа, а давай просто заберём его? Он будет жить у нас! Его никто не будет бить и привязывать к столбу. Мы будем всё делать вместе: читать, рисовать, путешествовать. На Рождество вместе нарядим ёлку, летом поедем на море! Пожалуйста!

— Милая, к сожалению, ничего не выйдет. Во-первых, это его дом, его семья. А во-вторых, нас с тобой посадят в тюрьму за кражу ребёнка.

— А если нанять его на работу? У него появятся деньги, родители не будут против!

— Трудовые договоры заключают только с восемнадцати лет, родная.

Эмили помолчала, потрясённая.

— Выходит, он узник в своём доме?

— Да, ты всё правильно поняла.

— Но ты позволишь мне иногда видеться с ним? — почти умоляюще прошептала она. — Я чувствую, мы могли бы стать хорошими друзьями. И может быть, в будущем я смогу сделать для него что-то большее. Это так важно для меня!

Мистер Уэйнрайт посмотрел на фамильные портреты над камином. Уэйнрайты всегда славились великодушием. Он видел в глазах дочери разгоравшееся пламя и знал: она не отступит.

— Хорошо. Я разрешаю тебе иногда навещать Вэлентайна и приглашать его в гости. Но только в присутствии миссис Моррис или кого-то из слуг.

— Ах, спасибо, папочка!

Она крепко обняла его. Но тут же подумала: что скажет мама? И миссис Моррис вряд ли обрадуется.

Поговорить с матерью не удалось — она не вышла к ужину, велев оставить её в покое.

Принимая ванну, Эмили обнаружила на животе россыпь мелких красных пятнышек.

«Хорошо, что мама не увидела, — подумала она. — Я намерена добиться свободы во что бы то ни стало. Я узница в собственном теле и в собственном доме, как и Вэлентайн. Но он борется, сбегает. Значит, и я должна».

Она присыпала пятна тальком и натянула ночную сорочку с широкими летящими рукавами — словно птичьи крылья. Такие мелочи всегда поднимали ей настроение.

Миссис Моррис вошла с новым ночником — серебристым домиком с разноцветными витражными окошками. Уложив девочку, она стала читать притчу о непослушных ягнятах.

— Эмили, какой урок ты усвоила? — спросила няня, закрывая книгу.

Эмили задумалась. Наблюдая за игрой разноцветных бликов на стенах, она совсем потеряла нить рассказа. Но недавние события подмывали на маленький бунт.

— Думаю, притча учит, что не стоит бояться совершать запретное, чтобы расширить свои горизонты, — она посмотрела на ночник. — И не бояться терять старое, чтобы обрести новое.

Миссис Моррис неодобрительно хмыкнула.

Засыпая, Эмили думала о Вэлентайне. Не досталось ли ему ещё больше за ту корзину с клубникой? Когда они увидятся снова?

И тут ей показалось, что она снова слышит тот загадочный серебристый перезвон, а в дверях мелькает светящийся силуэт. Но рассмотреть не удалось — сон победил.

Той ночью ей приснилось, что она летит высоко в синем небе верхом на небольшом серебристом драконе.

* * *

Неделя пролетела, за ней другая, третья. Жаркие дни мелькали один за другим, пока огромные полупрозрачные облака, как лёгкие небесные киты, проплывали над созревающими полями и садами, чтобы в конце августа уступить место тяжёлым, набухшим непролитыми дождями островам кудлатых туч. Лето догорало, оставляя после себя выцветшие сухие букеты, никогда не надоедающие яблочные пироги, лёгкие солнечные веснушки и ночные песни сверчков, переселяющихся за тёплые печи.

Эмили проводила дни как обычно — за чтением, письмом, рисованием. Самостоятельно изучала географию и историю по книгам из папиной библиотеки.

Отношения с мамой окончательно разладились. Она не разговаривала ни с Эмили, ни с отцом — просто перестала их замечать. Лемюэль делал вид, что ничего не происходит. Эмили делала вид вместе с ним.

Эмили смирилась. Она росла без материнского тепла — блёклый цветок в тени, которому не хватает солнца. Но папина любовь согревала её день ото дня. Всякий раз, когда у мистера Уэйнрайта выдавалось свободное время, он с удовольствием передавал дочери свои познания, рассказывал случаи из жизни, показывал семейные альбомы, помогал с каллиграфией и даже согласился на вечерние прогулки по саду.

Спрятавшись за его широкую спину от осуждающих взглядов няни, Эмили с наслаждением вдыхала остывающий воздух, напоённый ароматами трав и цветов, запечатлевала в памяти краски заката и училась различать птиц в звонкой вечерней суете. Они гуляли по саду, и Эмили держала отца за руку, но о Вэлентайне не заговаривала. Слишком боялась, что он запретит.

Жизнь насекомых увлекала её не меньше птиц, но в вечереющем саду их было не разглядеть. Может быть, когда-нибудь она сможет погулять ранним утром, пока ещё не жарко, чтобы зарисовать в альбоме кузнечиков, бабочек, трудолюбивых муравьёв. А может, ей посчастливится повстречать хорошенькую божью коровку, которая согласится жить у неё в комнате. «Я бы кормила её сахаром и наблюдала, как она летает на полупрозрачных крылышках», — мечтала девочка.

Иногда, возвращаясь с прогулки, Эмили ловила себя на том, что ищет глазами маму. В гостиной, в библиотеке, у окна. Мамы нигде не было.

Сны о серебристом драконе посещали её почти каждую ночь, и Эмили решилась написать о них в личном дневнике, который держала в секретном тайничке под кроватью. Это был красивейший блокнот в тёмно-синем кожаном переплёте с золотистым тиснением, с шёлковой закладкой и множеством шуршащих бежевых страниц. Она обнаружила его несколько лет назад в столе отца, когда хотела положить туда поздравительную открытку. И так полюбилась ей эта толстенькая, бархатистая, словно спелая слива, книжица, что она уговорила папу подарить блокнот ей. Мистер Уэйнрайт сетовал, что мог бы привезти из Лондона нечто более подобающее юной леди — альбом для гербария в розовом шёлке или белоснежный ежедневник, как в женских гимназиях. Но девочка настаивала — ей нужен именно этот, большой, тяжёлый, торжественно-мрачноватый. Мистеру Уэйнрайту ничего не оставалось, кроме как уступить.

Блокнот так нравился Эмили, что она долго не решалась начать в нём записи — боялась поставить кляксу или написать слово с ошибкой. Испортить такую красоту своей неуклюжей рукой было бы досадно. Поэтому до сих пор она просто любовалась им, водила пальцами по глубоким линиям узоров на обложке, гладила чистые страницы и представляла, какие мгновения могла бы на них сохранить. Стихотворение. Засохший цветок между страниц. Конвертик на форзаце с памятными фотокарточками.

Но сейчас ей вдруг захотелось, как самому близкому другу, рассказать дневнику о своей жизни. Чернила текли плавно, выводя размашистую надпись: «Личный Дневник леди Эмилии Алиссии Уэйнрайт. Запись от 17 августа 1922 года».

Девочка вгляделась в дату и тяжело вздохнула.

От Вэлентайна не было вестей. Сама она не решалась просить отца отвезти её на ферму Голдфишеров. Папино разрешение у неё было, но добродушный Рэнчер уехал в отпуск в Солсбери, а с Леверджсоном, вторым водителем, она стеснялась разговаривать. Он носил кепи козырьком к затылку, курил вонючие сигареты и пялился на неё так, будто ждал, что она вот-вот разорвётся на части, как осколочная граната. От одного его взгляда ей хотелось закутаться в плед и стать невидимкой.

«… и блики нездешнего солнца яркими искрами полыхают на его лёгких крыльях, подвижных и гибких, будто отлитых из живого серебра».

Эмили осторожно поставила точку и снова вздохнула.

Наверное, Вэлентайн и думать о ней забыл. Слишком занят работой на ферме. На что ему глупая девчонка, которая в любой момент может слечь в постель с очередной болезнью? Тощая, бледная, неинтересная. Совершенно неподходящий компаньон для увлекательных приключений.

На тонкую страницу капнули две слезинки, к счастью, не задев свежие чернила. Эмили энергично протёрла глаза, неожиданно разозлившись на себя. Сверилась с часами в медальоне — без четверти двенадцать. И вдруг, в порыве этой злости, захлопнула дневник, даже не дав чернилам просохнуть, сунула в тайник и вылетела из спальни, на ходу заплетая волосы в две тугие косы.

Мысли наталкивались одна на другую в разгорячённой голове, а ноги сами несли её к чёрному ходу и дальше, по узкой тропинке у стены дома, к пристройке садовника. Аккуратно подстриженная трава лишь слегка приминалась под быстрыми шагами.

Садовник Уэйнрайтов, крепкий коренастый мужчина пятидесяти с лишним лет, внешне походил на гномов из любимой книги Эмили. Звали его Гендрик Артур Зюндквист, но все звали его просто Гендриком. Краснолицый, рыжебородый, с сильными жилистыми руками, он был предан своему делу искренне и страстно. Говорили, он любит растения больше людей. Может, так и было — в пятьдесят с лишним он жил один в старой садовой пристройке, среди рассады и мешков с удобрениями. Дедушка Эмили предлагал ему занять одну из комнат для слуг в доме — он отказывался, приходя в ужас от одной мысли.

Именно благодаря этому трудяге у Уэйнрайтов был самый богатый фруктовый сад в округе, а цветы поражали разнообразием и обилием. Затронув верную струну в его душе, можно было часами слушать о различиях между луковичными, об особенностях вьющихся и прихотях голосеменных. Гендрик знал о растениях столько, сколько возможно знать, и даже больше. Про таких говорят — у них зелёные пальцы.

Эмили иногда перекидывалась с ним парой фраз и, несмотря на его нелюдимость, чувствовала себя в его компании легко. Она знала, что каждое утро он оставляет в гостиной свежие цветы специально для неё, чтобы она могла хоть одним глазком взглянуть на красоту сада. Никогда не оставляет пустой корзину для фруктов и всегда приносит к ужину свежие овощи.

Сейчас ей потребовалась его помощь, и она надеялась, что он не откажет.

— А-а-а, это вы, юная леди Эмили. Доброго денька. Что случилось или просто так зашли проведать старину Гендрика? — садовник дружелюбно улыбнулся.

Эмили застыла. Весь её задор куда-то испарился при встрече с прямым взглядом его ярко-зелёных глаз. Страх, что Вэлентайн не обрадуется её визиту, пересиливал.

Гендрик кашлянул и, не дождавшись ответа, поинтересовался:

— Как вам новый светильничек? Чудесная работа, что и говорить. На той неделе раздобыл у знакомого кузнеца. Я-то всё больше за лопатами да граблями к нему наведываюсь, а тут такую красоту увидал в витрине… Дай, думаю, куплю для маленькой леди, обрадуется небось. А тут и старая лампа приказала долго жить… Совпало. Ну так как, угадал?

— Что? Ах да, мой новый ночник. Угадали, ещё как!

Эмили говорила быстро и громко от волнения, но благодарность была искренней. Садовник заулыбался ещё шире, и она наконец решилась:

— Видите ли, уважаемый Гендрик, есть ещё одна причина… Мне не с кем доехать до одного местечка за холмами. Папа занят в лондонской конторе до выходных, Рэнчер в отпуске, а Леверджсон… — Она запнулась. — Словом, не могли бы вы меня выручить? Прошу, это очень важно.

— Гм-м-м, кх-м-м, — прокряхтел Гендрик, задумчиво почёсывая огненный затылок. — Ну, коли дело важное, можете и ко мне в телегу подсесть. Довезу куда надо, честь по чести. А на обратном пути захвачу домой. Да только я не сегодня поеду и даже не завтра, а ближе к концу недели. Так что просим прощения, леди Эмили, придётся обождать. А ежели срочное дело, так вы прямо сейчас идите к мальчишке Леверджсону — он вам отказать не посмеет.

Гендрик усмехнулся и подмигнул:

— Смелее, леди Эмили. Вы госпожа, как прикажете, так и будет.

— Благодарю, Гендрик, я подумаю.

Эмили сникла, но возвращаться в дом не спешила. Няня скоро заметит её отсутствие и начнёт сокрушаться, что она вышла в сад в одном домашнем платье и туфельках. Но уходить из зелёного сада в свою одинокую комнату совсем не хотелось.

Она с интересом наблюдала, как Гендрик подсыпает в клумбы торф, ворча, что жара пересушила стебельки бедных настурций. Потом он взялся подравнивать живую изгородь огромными стальными ножницами, а Эмили заметила на каменной стене двух маленьких ящериц. Она медленно подошла поближе, чтобы рассмотреть длинные хвосты и когтистые лапки, так похожие на драконьи.

— Эмили! Леди Эмили! — донёсся откуда-то голос миссис Моррис.

Сердце ёкнуло и забилось часто-часто. Несколько секунд — и в голове возник план. Спонтанный, дерзкий. Скорее всего, не сработает. Но стоит попытаться.

Она выпрямилась, оправила ленты на косах, разгладила юбку, сложила руки в замок. И когда миссис Моррис показалась из-за зелёной изгороди, встретила её спокойным уверенным взглядом и заговорила первая:

— Миссис Моррис! Как вовремя. Я как раз собиралась вас искать. У меня важная просьба. Пожалуйста, сообщите Леверджсону, что мы выезжаем через четверть часа. Пусть подготовит машину. Благодарю.

Миссис Моррис опешила.

— Вы выезжаете? Леди Эмили, о чём вы? Выезжаете? Куда? Зачем?

— Ах, добрая нянюшка, не волнуйтесь. Папенька позволил мне немного поездить по графству. Должна же я знать места, где родилась и выросла.

«Именно так — "выросла", а не "всё ещё расту"», — подумала Эмили. «Мне уже почти десять, и я хочу сама решать».

— Я, право, не знаю… Такой риск… — Миссис Моррис раздосадовано покачала головой. — Ну что ж, хорошо. Раз так, я поговорю с Леверджсоном. То есть… конечно, я сейчас же исполню ваше поручение. Но вы должны знать: я непременно поговорю с мистером Уэйнрайтом о моём личном мнении по этому вопросу.

Она отправилась к гаражам.

Эмили смотрела ей вслед, медленно выдыхая. Получилось! Она не могла в это поверить. И тут же с волнением осознала: четверть часа — это слишком мало. Она не успеет переодеться и собрать что-нибудь с собой в дорогу. Не ехать же в гости с пустыми руками. Паника накатила волнами, в желудке замутило.

Но Эмили получила помощь, на которую рассчитывала. Пока она говорила с миссис Моррис, мудрый Гендрик принёс корзину, в которой когда-то приехала клубника Голдфишеров. Ту самую — овальную, слегка сплюснутую, сплетённую из тёмной ивовой лозы. С первого взгляда она вызвала у Эмили неприятные ассоциации с ивовыми розгами. Но сама корзина выглядела вполне миролюбиво и ничем не выдавала родства с наказаниями. Сейчас она была полна крупных спелых яблок самых разных сортов — сокровища сада Уэйнрайтов.

— Не благодарите, леди Эмили, — сказал Гендрик, добродушно посмеиваясь в рыжую бороду. — Я знал, что настанет день, когда эта корзинка сослужит добрую службу. Ну же, идите наверх, собирайтесь в своё важное путешествие. А я пойду попрошу у Леверджсона табачку понюхать да поболтаю с ним немного… Так, о том о сём. Минут тридцать поболтаю, а?

— Гендрик, вы просто самый лучший на свете! — Эмили даже подпрыгнула. Ей захотелось обнять садовника, но это было бы слишком фамильярно. Она просто прижала ладони к сердцу в знак благодарности. Он махнул рукой и, прихватив корзину, отправился вслед за миссис Моррис, которая уже покрикивала на растерянного Леверджсона.

Эмили помчалась наверх.

Она решила не усложнять: натянула поверх белья и чулок длинное тёплое платье цвета горчицы. Этот цвет очень шёл ей, оттеняя волнистые шоколадные волосы и ореховые глаза. Любимой алой ленты нигде не было — будто нарочно спряталась. Эмили наспех переплела растрепавшиеся косы в одну большую на затылке, закрепила первой попавшейся заколкой. Оглядела себя в зеркале, решила, что выглядит достойно, и ободряюще кивнула своему отражению.

Уже надевая шляпку — жемчужно-серую, в тон перчаткам — она вдруг подумала: а что, если Голдфишеры просто не откроют ворота? Не впустят в дом знатную выскочку, которой они её, несомненно, считают?

— Ну что ж, леди Эмили, — сказала она себе, зашнуровывая ботинки и чувствуя себя воином перед битвой. — Есть только один способ узнать, как они отреагируют и почему сэр храбрый рыцарь Вэлентайн Голдфишер больше не даёт о себе знать. Поехать туда и разобраться самой! Именно так ты и поступишь прямо сейчас, юная леди. Да-да!

Глаза её сверкнули, и зеркало отразило решительную улыбку на бледном лице. Она ещё никогда не чувствовала себя такой живой. Такой… наполненной. Цветной, светящейся, сияющей самыми разными чувствами. Многие из них были для неё внове, пугали, растерянность смешивалась с восторгом. Но вместе с тем она ощущала невиданный прилив сил и бодрости. Впервые за долгие годы печального заточения в собственном замке принцесса нашла в себе храбрость выбраться на свободу, не дожидаясь ни прекрасного принца, ни славного рыцаря. И даже дракон укрощён! На кое-какие подвиги она всё же способна. Вазы и бродячие музыканты оказались ни при чём.

Посмеявшись над своими мыслями, Эмили поняла: самое большое чувство, переполняющее её душу сейчас — радость. Ведь она скоро снова увидит того, кто стал ей дорог. И она изо всех сил надеялась, что он тоже будет рад её видеть.

Глава 4

Леверджсон всю дорогу молчал, но запах сигарет… Казалось, им пропиталось всё — сам Леверджсон, каждая деталь обивки, каждый дюйм автомобиля. Папин табак для трубки пах иначе — тонко, травянисто, с лёгкими медовыми нотками. Этот же был горьким, въедливым, липким.

Раздражение росло, смешиваясь с волнением. Эмили то и дело смотрела на часы и трогала горло — аллергия давала о себе знать. Некстати. Она попросила шофёра приоткрыть окно и разжевала яблоко из корзины. Сок немного оживил пересохшее горло.

Она злилась. Будь она смелее, запретила бы этому молодому дуралею курить где попало — или вообще бросить эту привычку, раз и навсегда. Но Леверджсон был старше всего лет на шесть, и язык не поворачивался делать замечания. Всё в нём выдавало юность — светлые усики, кудрявые вихры, руки с гладкой кожей, острый кадык, бегавший вверх-вниз всякий раз, когда он поглядывал на пассажирку. Но запах… запах перечеркивал всё.

Будь её воля, она бы уволила его. Мысль поразила своей жёсткостью — но почему нет? Она тоже хозяйка поместья, юная леди Уэйнрайт. Имеет право сказать своё слово. Миссис Моррис считает, что её мнение важно отцу. Почему же мнение Эмили не может быть таким же ценным?

«Но с другой стороны, — подумала она, — паренёк явно не от хорошей жизни пошёл в услужение. Заработок ему нужен. Кто я такая, чтобы лишать его работы?»

— Приехали, мисс! — голос водителя вырвал её из мыслей.

«Ты должен называть меня "леди", волосатая ты кочерыжка!» — но вслух она только проворчала:

— Подай сигнал, чтобы нам открыли ворота. И открой дверь — корзина неприлично тяжёлая.

— Ох, простите, сей момент! — он дважды нажал на клаксон, автомобиль издал громкую трель. Потом помог девочке выбраться, схватил корзину и прижал к себе, выглядело это донельзя глупо. Парень покраснел и отвёл глаза.

— Ах, свежий воздух! — Эмили так обрадовалась, что не сразу заметила выглянувшую из-за ворот светлую вихрастую голову. А когда заметила, сердце пропустило удар. Но нет, это был не Вэлентайн. Другой мальчик — ниже ростом, с узким лицом, острыми скулами и очень светлыми глазами. Глаза эти непомерно расширились, моргнули — и мальчик исчез.

«Наверное, кто-то из младших братьев, — подумала Эмили. — Сколько же их у него? Надеюсь, скоро узнаю».

Прошло несколько томительных минут, прежде чем калитка со скрипом отворилась, выпуская высокую загорелую девушку в коричневой косынке и сером платье. У неё было приятное лицо с правильными чертами и большие ясные глаза. Она окинула гостей настороженным взглядом, на ходу вытирая руки о потрёпанный передник.

— Добрый день? — в её приветствии чудилась удивлённо-вопросительная интонация.

— Добрый день. Мисс Эмили Уэйнрайт к вам. Вы мисс Голдфишер? — голос у Леверджсона ломался, но девушку это не смутило. Она снова оглядела Эмили, уже дружелюбнее.

Эмили подошла ближе, робко улыбнулась и вдруг заметила, что из-за спины сестры выглядывает малышка в такой же косынке. Она крепко держалась за юбку грязноватыми пальцами, почти полностью спрятавшись, — Эмили видела только половину лица: светло-голубой глаз и край золотисто-русой чёлки.

«Какое красивое сочетание — небесные глаза и золотые волосы, — подумала она. — Фамилия Голдфишер им удивительно подходит».

— Мы рады приветствовать леди Эмилию Уэйнрайт на нашей ферме. Прошу, входите, — голос у девушки оказался мягким и мелодичным. Эмили с удовольствием отметила: в отличие от Леверджсона, эта девушка знает, кого называют «леди». Она взяла сестрёнку за руку, вошла в калитку и тактично остановилась, поджидая гостей.

Леверджсон кашлянул и шагнул первым — ему пришлось пригнуться, чтобы не стукнуться головой о верхнюю часть ворот. Эмили перевела дыхание и осторожно перешагнула следом: больше всего боялась сделать неловкое движение и грохнуться в пыль у всех на глазах. К счастью, обошлось, и две мисс Голдфишер повели их вдоль широкой красноватой дороги.

Перед Эмили открылась удивительная картина. Ферма Голдфишеров была полной противоположностью её поместью — простая, но не бедная. Всё здесь пестрело красками: сушилось на солнце разноцветное бельё, расхаживали под ногами куры, утки и гуси, на грядках зеленели овощи, а вдалеке виднелся целый кукурузный лес. Людей было множество — мужчины, женщины, дети, все светловолосые, каждый при деле. Кто-то чистил коня, кто-то нёс вёдра к хлевам, откуда доносилось мычание и похрюкивание. В тени у стены стояли клети с кроликами, охраняемые старым чёрным котом со свалявшимся хвостом.

Эмили вдруг остро ощутила, что она здесь гостья из другого мира. И от этого стало и грустно, и интересно одновременно.

Здесь кипела жизнь — звуками, красками, запахами. Носились котята, выводок цыплят догонял кудахтавшую мать, мычали коровы, звенел птичий щебет. Завидев гостью, все приветствовали её кто как: кто вежливо здоровался, кто кивал или приподнимал шляпу, а одна девушка даже присела в реверансе. Эмили подумала, что и нескольких дней не хватит, чтобы со всеми познакомиться.Она одёрнула платье цвета горчицы и вдруг почувствовала себя слишком блёклой среди этого буйства красок.

— Ну, вот и всё наше скромное житьё-бытье, — бодро сказала юная хозяйка. — Чем богаты, тем и рады. У вас какое-то дело, леди Эмили, или просто познакомиться захотели?

— Я… э-э-э… собственно… — Эмили покраснела. — Хотела вернуть вашу корзину.

Девушка улыбнулась и легонько коснулась её плеча.

— Не переживайте, леди Эмили. Мы вам рады. Этот пострелец Вэлли-обормотэлли уже всем уши прожужжал вашей историей. У нас тут каждый знает про прекрасную принцессу Эмилию. И спасибо вам и вашей няне — приютили его, когда он убежал.

— И накормили, и домой отправили в безопасности, — добавил проходящий мимо юноша в серой кепке, с вёдрами в руках.

— И книгу показали, — тихо добавила малышка, всё ещё прячась за сестру.

— И приехали проведать, когда папа его наказал, — закончил юноша, направляясь к хлевам.

— О… Я вижу, Вэлентайн действительно всё рассказал, — Эмили улыбнулась. — Я рада, что угадала, как сократить его имя. Вэлли, просто Вэлли, верно?

— Всё верно, леди. Маменька хотела имя покрасивее, но многим оно кажется слишком вычурным для простого фермерского парня. Так что все мы зовём его просто Вэлли.

— Вэлли-приставэлли, — донеслось уже от хлевов.

Девушка и малышка засмеялись. Эмили удивлённо подняла брови.

— Не обращайте внимания, — улыбнулась девушка. — Это в шутку. Не со зла. Мальчишка у нас озорной, весёлый, но бывает и вздорный — язык острый, того и гляди поранишься. Однако мы его любим.

— Как это, наверное, здорово — жить в большой и дружной семье, — тихо сказала Эмили. — Вэлли очень повезло. А где он сам?

— Маменька услала его кукурузу собирать на дальнем поле. Но, зная Вэлли, его там может и не оказаться.

— Я могу поискать! — встрепенулась малышка.

— Сходи, Зои, лапушка. Только галоши надень, не беги босиком. А я пока приглашу леди Эмили на летнюю кухню — там как раз пироги поспевают к чаю. Пройдёмте, пожалуйста.

Эмили последовала за новой знакомой на открытую веранду из светлого дерева. Тут стояли круглые столы и деревянные стулья, а за прозрачным навесом ютилась небольшая комнатка с мойкой, печью и парой шкафов — вот и всё устройство летней кухни.

Леверджсон поставил корзину на ступеньки и, извинившись, ушёл — несомненно, курить свои вонючие сигареты.

«Вот каланча несносная», — проворчала про себя Эмили, пристраивая шляпку и перчатки на край стола.

— Прошу прощения, леди Эмили, я не представилась, — девушка поставила на печь огромный пузатый чайник. — Меня зовут Кэтрин. Нашу самую младшую сестрёнку, как вы слышали, — Зои. Алекс — тот, что про Вэлли пошутил, — один из средних братьев. Не знаю, говорил ли вам Вэлли, но нас у маменьки с папенькой одиннадцать — дочерей и сыновей, самого разного возраста.

Она обвела рукой подворье, где копошились её братья и сёстры, и улыбнулась — устало, но с гордостью.

Эмили попыталась скрыть изумление, но не вышло — брови взлетели, глаза округлились.

— Это ничего, леди Эмили! — рассмеялась Кэтрин. — Все удивляются. И приговаривают: вот чудаки эти Голдфишеры, зачем им столько детей — неужто в бочках на зиму солят?

Эмили снова не сдержала удивлённого движения бровей.

— Это шутка, леди Эмили! Просто шутка! Простите Бога ради!

— Ну что вы, это вы меня простите.

— Забудем! Какой чай предпочитаете?

— Зелёный, если можно. Молодой, без добавок. Благодарю.

Пока Эмили мелкими глотками цедила чай, а Кэтрин доставала из печи круглые пирожки с поджаристыми боками, прибежала запыхавшаяся Зои.

— Нет Вэлли! Ни на кукурузном поле, ни в теплицах, ни в коровнике!

И снова умчалась.

— Вот разбойник, куда ж он подевался? — Кэтрин вздохнула, открыла рот, чтобы что-то сказать — и замерла.

— Да тут я, тут, — послышался знакомый, чуть хрипловатый голос.

Эмили обернулась.

Вэлентайн — целый и невредимый, с ног до головы испачканный влажной жирной землёй — поглядел ей в глаза и тут же отвёл взгляд.

— Вэлли… — выдохнула она.

Он молча смотрел в землю. Сердце её упало.

Мальчик шмыгнул носом, спрятал руки в карманы и поставил ногу на ступеньку. С ботинка свешивались комья земли вперемешку с травинками.

— Ты где был, Вэлли-грязнэлли? — всплеснула руками Кэтрин.

— Не твоё дело, сорока-балаболка Кэт-трататэт, — огрызнулся он.

— Да как ты разговариваешь? Мне позвать папу?

— Зови, — равнодушно пожал плечами Вэлентайн.

— Вэлли, что случилось? — мягко спросила Эмили и заметила ссадину и свежие царапины у него на лице.

— Да подрался опять небось с кем-нибудь, — махнула рукой Кэтрин. — Не беспокойтесь, леди Эмили, с ним такое частенько приключается.

— Ну да, именно со мной! — Вэлли поднял взгляд на сестру, и в глазах его была глухая боль. — Кроме меня в семье ещё пятеро сыновей, но соседские мальчишки с чего-то швыряют камни только в меня.

— А не надо было грубить вдовцу Рошеру, — Кэтрин назидательно подняла палец. — Это наш местный охотник, живёт в двух милях отсюда. У него двое сыновей и трое внуков.

— И пять охотничьих псов, которых они с удовольствием науськивают на меня, — мрачно добавил Вэлентайн.

— Отец велел извиниться перед Рошером, — сказала Кэтрин. — И, глядишь, дружба с внуками наладилась бы.

— Ни в жизнь не стану расшаркиваться перед этим злобным старикашкой! Он ударил меня тростью прямо по голове!

— После того как ты с разбегу врезался в него и наступил на его больную ногу!

— Да я не видел, что он там торчит, пень старый! И сказать ничего не успел — он сразу принялся кричать и лупить меня!

— Всё равно надо было извиниться. Быстро и просто. Но для такого гордого чижика-пыжика это, видно, сложно.

— Кто бы говорил о гордости, Кэтрин-Гороховая-Дама.

Эмили переводила взгляд с одного на другого, ничего не понимая. Вэлли заметил корзину с яблоками и тут же сцапал самое крупное.

— Три года назад я крепко поссорилась с маменькой и двумя старшими сёстрами, — принялась пояснять Кэтрин, видя её недоумение. — Взяла походный матрас, котелок и первый попавшийся мешок из погреба — а там оказался сушёный горох. И почти месяц жила одна в диком лесу, питалась гороховыми супами, кашами и лепёшками. Чуть с ума не сошла, честное слово. Но потом одумалась и пришла мириться. С тех пор они и кличут меня Гороховой Дамой.

— Да, а ещё мы все по очереди носили тебе в твой очень опасный и очень дикий лес — тут прямо за холмом — свечи, одеяла, хлеб и колбаски, — вставил Вэлли с набитым ртом. — Многие до сих пор считают, что это был такой странный способ уйти в отпуск на затянувшийся пикник.

Кэтрин заулыбалась мечтательно и рассеянно. Но Эмили заметила, как на мгновение дрогнули её губы — будто шрам внутри ещё не зажил.

— А из-за чего вышла такая ссора? — полюбопытствовала Эмили и тут же спохватилась: — Ой, простите, это совсем меня не касается…

— Да она замуж собиралась, — тут же выдал Вэлентайн. — В пятнадцать лет, за столичного прохиндея лет на десять старше. Отец этого повесу за дверь выставил, даже слушать не стал. А у неё была любовь-любовища-перелюбовь — аж до полной гороховой голодовки. И ведь он так ни разу и не пришёл разделить с тобой тот пикник, а, Кэт? И вообще с тех пор не давал о себе знать.

— Да уж, братик, язык у тебя что помело — всё из дома наружу выметает… — Кэтрин вздохнула. — Сходи-ка вымойся да прибери за собой. Негоже разводить такую грязь.

— А это не грязь, это чистейший чернозём. Очень полезный, между прочим. Не зря черви его так любят.

— Черви? — переспросила Эмили.

— Ну да. Я у реки червей для рыбалки собирал, потому и в земле перепачкался. А Рошеры пачкаться не стали — побродили у спуска к воде и повернули обратно. А чего мне просто так в осоке сидеть? Рыбы хотел к ужину наловить.

— Да как бы ты рыбу ловил? Голыми руками? Удочки-то у тебя нет.

— А что, может, и голыми, — задумался мальчик. — А вообще — наломаешь веток, выдернешь нитку из штанов — и вот тебе удочка. И при должном терпении и ловкости…

— Так, всё, хватит болтать, — строго оборвала его Кэтрин. — Иди сделай из себя чистого и приличного мальчика и садись с Эмили чай пить.

— Мне бы лучше молока…

— Опять капризы! Ну же, иди!

Вэлентайн бросил короткий тяжёлый взгляд на Эмили и ушёл за дом — видимо, к колодцу.

— Не переживайте, леди Эмили, — улыбнулась Кэтрин. — Вэлли крепкий, всё на нём заживает быстро, как на собачонке.

— Прошу прощения, мисс Кэтрин…

— Поймите, мне не хочется, чтобы вы думали, будто он несчастен. Обычный мальчишка, только упрямый очень. — Она кивнула на пирожки. — Попробуйте, вы ведь проголодались с дороги. Если хотите, я разогрею.

Эмили взяла с блюда пирожок и надкусила румяный хвостик. Тесто было мягким и тонким, а внутри — много сочной начинки. Она не сразу разобрала, что именно ест, — такая лавина вкусов на неё обрушилась. Курятина, чуть кисловатая зелень, и ещё что-то хрустящее, с лёгкой сладостью и пряное. Только догрызая второй, она поняла: это белокочанная капуста с тмином. Но до чего же вкусно!

— Какое необычное сочетание, — сказала она. — Мне очень нравится. Благодарю.

Она никогда не пробовала таких простых деревенских пирожков. Миссис Моррис пекла сложную, изысканную выпечку, никогда не добавляя в неё овощей — только мясо или потроха.

Кэтрин молча улыбалась, глядя, как маленькая леди уплетает за обе щеки фирменный «куриный цап» — пирожок с мясом и капустой, который младшие Голдфишеры прозвали так за привычку «цапать» их с блюда в любое время дня и ночи.

Вернулся Вэлентайн — умытый, посвежевший — и тут же потянулся к пирожкам, но Кэтрин шлёпнула его по руке.

— Для начала приберитесь за собой, юноша. И сходите в кладовую за молоком, раз уж чай вашему высочеству не угоден.

Вэлли вздохнул, быстро стряхнул со ступенек землю охапкой соломы и размашистым шагом направился за молоком.

Эмили смотрела ему вслед и вдруг поняла, что ей здесь хорошо. Очень хорошо. Нравится эта скромная летняя кухонька, нравится Кэтрин, и даже малышка Зои, которая то и дело выглядывает из-за угла. Нравится, как здесь всё просто и по-настоящему. Она потянулась за третьим пирожком.

Показался Леверджсон, и Кэтрин тут же одарила его чашкой чая и пирожками. Подошла Вирджиния, одна из старших сестёр, с огромным противнем свежих пирожков, и они с Кэтрин поставили их в печь. Леверджсон кинулся помогать, и вскоре все трое уже сидели на другом конце веранды, болтая и хохоча. Глядя на довольного вниманием девушек Леверджсона, Эмили подумала, что он вряд ли откажется привозить её сюда снова.

Вэлли вернулся — умытый, посвежевший — и плюхнулся рядом с ней, хватая с блюда сразу два пирожка.

— А я-то думал, что больше никогда тебя не увижу, — буркнул он.

— Что вы, сэр храбрый рыцарь, — улыбнулась Эмили. — Сказочные принцессы, быть может, и склонны умирать в нежной юности, сражённые заклятиями. Но я лично пока ещё жива и на тот свет не собираюсь.

— Я вовсе не это имел в виду… — он смешался и уткнулся в пирожок.

— А где же молоко? Вам не удалось его добыть, славный сэр?

— Кто-то добыл его до меня. Все кувшины пусты, а до вечерней дойки ещё далеко.

— Как жаль.

— Ничего, мне не привыкать. В большой семье это обычное дело — кому-то чего-то не хватает.

— Да и не только в большой, — тихо отозвалась она. — Порой ребёнку может не хватать самого простого, даже если он один у родителей и живёт в доме со всеми удобствами.

— Например?

— Например, кого-то, с кем можно поговорить. Разделить пирожки. И помочь добыть молоко.

Она поднялась и выразительно посмотрела на Кэтрин. Та, не говоря ни слова, встала, ушла в коровник и через десять минут вернулась с небольшим ведёрком парного молока с пенкой.

— Какое блаженство, — промурлыкал Вэлли, отхлёбывая прямо из ведёрка.

Эмили пила из чашки, украдкой разглядывая своего друга. Царапины на его лице уже затягивались тонкой корочкой, ссадина превращалась в синяк. Она вздохнула.

Она знала вдовца Рошера. Вернее, слышала о нём: папа рассказывал, что дедушка дружил с ним и они вместе охотились. Но сам Рошер ни разу не появлялся в их доме после смерти деда. Мысли Эмили обтачивали этот камень, как река точит гальку. Возможно, она могла бы… Возможно. Да. Лишь только возможно. Но, наверное, и этого достаточно.

Полдень уходил за горизонт, небо подставляло лицо вечерним сумеркам. Эмили дышала полной грудью, по телу разливалось приятное тепло. Никогда прежде ей не было так легко и хорошо.

Вэлли принёс одеяльце и укутал ей плечи.

— Не хватало ещё, чтобы вы простудились, юная принцесса, — проворчал он сердито.

— Благодарю вас, благородный рыцарь. Вы весьма предусмотрительны.

— Жаль, что кроме тебя никто не видит во мне столько положительных качеств.

— Может, ты им их просто не показываешь?

— А может, мне просто не хочется им их показывать?

Они помолчали, глядя друг другу в глаза. Где-то вдалеке прокричала птица, и всё стихло.

«Почему мне кажется, будто я знаю его уже тысячу лет? — пронеслось в голове Эмили. — Разве так бывает?»

— Я думал, ты больше не захочешь меня видеть, — тихо сказал Вэлентайн. — Вот что я имел в виду. А не то, что ты можешь умереть.

— О… Но почему ты так решил?

— Ну… после всего, что ты тут у нас увидела… — Он потупился и снова опустил взгляд.

— А я боялась, что это ты не захочешь меня видеть, — улыбнулась она.

— Почему?

— Ну, знаешь… после всего, что ты у нас увидел.

Вэлли засмеялся, и в сгущающихся сумерках Эмили показалось, что его волосы засияли тёплым светом, а голос зазвучал серебряным перезвоном. Она тряхнула головой, прогоняя наваждение.

— Мы не из пугливых, леди Эмили. И знаешь… если ты вдруг заболеешь, можешь рассчитывать на меня. Каждый день навещать вряд ли позволят, и в комнату не пустят, но я смогу привозить тебе фермерские продукты и маячить под окнами, дожидаясь выздоровления.

— Потрясающе… И чем же я заслужила такую самоотверженность?

Вэлентайн посмотрел на неё долгим взглядом, потом тихо сказал:

— Мне кажется, ты видишь во мне… меня. Не просто мальчишку Голдфишеров, деревенского парня, который доставляет всем хлопоты и на которого вечно сыплются неприятности, а… меня. Того, кто за всей этой шелухой. Понимаешь?

— Думаю, да. И мне тоже кажется, что ты видишь меня. Не дочку лорда, не болезненную девчонку, а… меня.

Взгляд его потеплел. Эмили смутилась и, стараясь придать голосу будничность, предложила:

— Будем друзьями?

Он помолчал секунду, глядя на неё. Потом кивнул.

— Будем.

— Спасибо, что приехала, — добавил он тихо.

— Ну, я же должна была вернуть корзину, — улыбнулась она.

— О да. Эта корзина для нас очень важна.

Он поискал её взглядом, выудил яблоко, откусил, подумал и положил по яблоку в каждый карман. Эмили засмеялась.

— А что такого? — развёл он руками. — Никогда не знаешь, когда застанет голод. Я предпочитаю иметь съедобный запас. Действует успокаивающе. И потом, яблоки у вас действительно вкуснющие.

— Тогда приезжай снова, когда запас закончится. Наши яблони будут польщены. А если этого мало — можешь вернуть книгу, которую я тебе привезла в прошлый раз. Я, признаться, схватила первый попавшийся том, но оказалось, что это один из моих любимых сборников сказок.

Вэлентайн покраснел и принялся энергично чесать затылок. Эмили поняла: он либо забыл о книге, либо потерял её. И конечно, ни за что не признается.

— Ну так что, славный рыцарь? Вам по плечу такой подвиг?

Он застенчиво улыбнулся.

— С вашей верой в меня, прекрасная принцесса, мне любые подвиги по плечу.

Когда Леверджсон увозил Эмили домой, сумерки уже переходили в вечер. Им вслед махала добрая половина жителей фермы, а впереди всех стоял мальчик — такой похожий на остальных и в то же время бесконечно от них отличный.

Эмили снова показалось, что его голова сияет в тёмной синеве почти осеннего вечера. И это сияние заставило её думать с ещё большим интересом.

«Что же ты за существо, Вэлентайн Голдфишер? — прошептала она про себя. — Вот так загадка. Самая таинственная и непонятная. Может быть, когда-нибудь я увижу тебя всего».

Глава 5

На ферме с утра бурлили страсти. Не так уж часто леди и лорды из высшего общества снисходили до визита к босоногой деревенщине — в семействе Голдфишеров никогда ещё не случалось ничего подобного. Все, от мала до велика, были по-своему взбудоражены. Мужчины чаще обычного собирались в тесный круг, перебрасываясь короткими фразами, девушки перешёптывались, посмеиваясь, дети перебегали от одной делянки к другой, передавая друг другу секреты.

Миссис Юджиния Голдфишер безраздельно царила в просторной светлой кухне. Это была не просто кухня — её кулинарная мастерская, её вотчина, место, которое принадлежало только ей. Всякий входящий становился гостем и должен был соблюдать негласные правила.

Время близилось ко второму завтраку. Разжигая огонь сразу в трёх очагах, Юджиния раздавала дочерям указания, проверяла, достаточно ли тщательно очищены овощи, и заодно выспрашивала о вчерашней гостье. Сама она видела леди Эмили лишь мельком и не успела составить собственного мнения. Её острые светло-голубые глаза следили за рассказчицами, подмечая каждую интонацию, каждое выражение лица. В большой семье умение собирать информацию дорогого стоит.

— Ах, маменька, вы бы только видели, с каким наслаждением леди Эмилия ела наши пирожки! — Оливия, старшая из сестёр, эмоционально взмахнула рукой. — Если бы мне кто сказал, что благородная леди воспримет деревенскую еду как достойное блюдо, ни за что не поверила бы. Она жмурилась от удовольствия и даже засмущалась, когда показалось, что съела слишком много. Не побоюсь сказать — она совсем такая же, как мы

— Никогда не говори ничего подобного, особенно при высокородных, — жёстко ответила мать. — Она просто мала ещё. Девочка, а не девушка, наивное дитя. Всё ей ново и интересно, как любому ребёнку. Вырастет — и научится делать то же, что и все эти расфуфыренные девицы. Будет поправлять юбки, задирать голову, фыркать и говорить гадкие вещи с самым невинным видом. И не подумает больше замарать туфельки нашей землёй и присесть с тобой за один стол. Уж поверь мне.

— Ну не знаю… — неуверенно протянула Оливия. — Ты, безусловно, права, мама. Но характер-то виден с детства. И кстати, это не я с ней сидела, а Кэт.

Юджиния зыркнула на третью дочь, и та съёжилась под её взглядом.

— Кэтти у нас, как я погляжу, любительница заводить отношения с людьми не из своего круга. А вот что мне с этим несносным мальчишкой делать, ума не приложу. Никогда ещё не встречала такого упрямого ребёнка. Что ни скажешь — всё наперекор. Сущее наказание, ей-богу.

Вэлли стоял за дверью и всё слышал. Он привык к такому обращению за двенадцать с лишним лет, но обида всё равно жгла.

Там его и застала мать, когда выходила за луком — печального, подпирающего стену мальчика со спрятанными в карманах грязными руками. Она крепко ухватила его за плечо и вывела во двор, на свет. Оглядела с головы до ног, покачала головой, поцокала языком, всем видом показывая недовольство.

Одежда его после всех летних приключений выглядела плачевно. Рубашка и штаны перешли от старших братьев в довольно хорошем состоянии, но за три года превратились в потемневшую, истрёпанную ветошь.

— И за что ты на наши головы достался такой? Позоришь только нас, нашу семью! — проскрипела она. — Мы все честные труженики, но к тебе это как будто не относится. Делаешь всё через пень-колоду. Вместо того чтобы помогать отцу и обучаться ремеслу, носишься незнамо где, творишь незнамо что и якшаешься незнамо с кем. Вечно грязный, взлохмаченный, будто из свиного хлева вылез. Да ещё и девицу в дом привадил. Не стыдно тебе перед дамой в таком виде показываться? И как только она на тебя смотрит…

— Как-то смотрит, — искренне пожал плечами Вэлли.

Мать сочла это за дерзость и погрозила пальцем:

— Смотри у меня, допрыгаешься! Отправлю к тётке в Германию. Будешь жить в сарае и питаться чёрствым хлебом да водой.

Мальчик понурил голову. Когда-то он думал, что у тётки, может быть, будет лучше — детей у неё нет, жить можно спокойно. Но теперь в его жизни появилась Эмили. И уехать означало потерять её.

Он покорно позволил матери отвести себя к деревянному корыту, служившему летней ванной, и молча вытерпел все её словесные удары. И трёпку за волосы, пока она выстригала из них репейник, не издав ни звука, даже когда она намеренно дёргала сильнее.

Следующим испытанием стал холодный душ с едким мылом и стирка. Вэлли уже не раз ранил руки о стиральную доску — и этот раз не стал исключением. Иногда ему казалось, что его руки просто притягивают увечья. Как и весь он сам. Он ухмыльнулся — в этом они с Эмили удивительно похожи.

Эмили… Её слова, её забота были такими… настоящими. Вэлентайн привык не верить людям, ничего от них не ждать. Но она казалась искренней. Переживала за него, каким-то образом почувствовала, что он страдает от жажды, нашла способ выбраться из дома, чтобы увидеть его снова. И сама предложила дружбу. Казалось бы, зачем юной леди такой сомнительный знакомый? Но он понимал, как одиноко можно себя чувствовать даже в большой семье, где каждый занят своим делом. Наверное, и Эмили ощущает нечто подобное. Видимо, и у богачей жизнь бывает несладкой.

— Ай! — не удержался от вскрика Вэлли, снова порезав палец.

— Что, трудно грязь с тебя сходит? То-то же! — обрушилась на него мать. — Будешь знать, как в пыли валяться и портить вещи, которые даже тебе не принадлежат!

Она выпрямилась, потерла поясницу — спина болела всегда, сколько она себя помнила. Потом влепила ему подзатыльник, поворчала ещё немного и принесла стопку чистой одежды. Забрала его мокрые обноски и ушла, гневно бормоча ругательства.

Вэлли вздохнул, отряхнулся по-собачьи и натянул латаное-перелатанное бельё, длинные штаны из колючей шерсти и почти белую клетчатую рубашку. Всё это тоже было с чужого плеча, но уже не висело на нём, как мешки на пугале — может, просто вытянулся за лето? Судя по отметинам на амбарной двери, он вырос почти на пять дюймов. Много это или мало? Он не знал.

На востоке сгущались дождевые тучи, но Вэлли как никогда хотелось уйти подальше. Он взял ножик, сухари, флягу с водой, самодельную удочку, прихватил из амбара старую куртку и поспешил к озеру в полумиле от фермы — туда, где высокая трава и камыши скрывали его от родительских глаз.

Он выбрал местечко посуше, улёгся на примятую траву. Солнца не было, тучи обещали скорый дождь, но перспектива промокнуть не пугала его так, как новые приступы материнского гнева. Он вдохнул полной грудью, заложил руки за голову и прикрыл глаза, отгораживаясь от своих проблем.

Вокруг не было ни души, только лягушки подавали друг другу квакающие сигналы, да изредка стрекотали крыльями-пропеллерами стрекозы. Ветер раскачивал камышовые метёлки как маятники. Убаюканный этой колыбельной, Вэлли и сам не заметил, как задремал.

Проснулся он в глубокой ночи. Луна пряталась за густыми облаками. Протерев глаза и не увидев ничего, кроме ночной черноты вокруг, мальчик досадливо чертыхнулся – нет ничего хуже, чем прокладывать себе путь домой в такой темноте, рискуя свалиться в овраг или наступить в коровью «лепёшку».

Вэлли поднялся, нащупал удочку и принялся осторожно пробираться к дому, напевая вполголоса:

— Мама-маменька Луна, посвети-ка на меня, освети мой путь ночной, помоги мне в дороге домой.

Луна показалась в просвете между тучами, словно услышав его.

— Вот спасибо! — восхищённо сказал Вэлли, задрав голову к небу. — Старик Мерлин бы мной гордился…

Рассуждая так, он и не заметил, как добрался до теплиц. И тут прямо перед ним открылась дверь, и навстречу шагнул отец. Он шёл на мальчика, на ходу вытирая руки о промасленную тряпицу. Взгляд его помрачнел ещё больше.

— Я не видел тебя сегодня ни на полях, ни в теплицах, ни в хлеву. Словом, нигде, где ты должен быть, чтобы приносить своей семье пользу от своего жалкого существования, — медленно проговорил он.

Сердце у Вэлли заколотилось где-то в горле. Отец схватил его за ворот, ткань жалобно затрещала.

— Сегодня останешься без ужина. Отсюда марш к себе и ложись спать. А завтра встанешь вместе со всеми и будешь работать, как все. А не станешь — прослежу, чтобы никто тебя больше не кормил. Подыхай с голоду, раз не хочешь отрабатывать свой хлеб. Всё понял?

Вэлли кивнул. Отец встряхнул его и оттолкнул. Мальчик пролетел вперёд и рухнул в красноватую глину, оцарапав щёку. Кое-как поднялся и, не глядя на отца, побрёл в дом.

Ему была отведена узкая койка в маленькой комнатушке рядом с выходом на задний двор. Здесь можно было только спать — ни стола, ни шкафа. Голдфишеры оплатили обучение одному из старших сыновей, Гаррету. Остальным полагалось лишь работать. Но Гаррет успел научить Вэлли читать по слогам и оставил ему книгу о волшебнике Мерлине. В те вечера, когда удавалось раздобыть свечной огарок, Вэлли садился поперёк кровати, раскладывал книгу на коленях и бережно переворачивал страницы, словно разговаривая со старыми друзьями.

Сегодня огарка не было. Голод скручивал желудок. Вэлли пошарил под матрасом в надежде найти завалявшееся яблоко или сухарь, но нашёл только книгу, которую одолжила ему Эмили. Он закусил губу, сдерживая слёзы, и уставился в потолок.

Обида жгла.

Он привык к наказаниям — к побоям, к позорному столбу, к голоду. Потому и носил с собой всегда что-нибудь съестное. Но сегодня не позаботился. Желудок сводило. Он погладил свой тощий живот и тяжело вздохнул. На летней кухне наверняка осталось что-то съестное, но рисковать не стоило — если застукают, беды не оберёшься.

И тут же он порадовался своей осторожности: через несколько минут дверь скрипнула, и в комнату вошёл отец. Он окинул взглядом неподвижно сидящего мальчика и тихо, угрожающе сказал:

— То-то же… Знай своё место. Ты должен быть благодарен нам за всё, что мы для тебя делаем. И лучше тебе больше не злить нас. Не провоцировать. Делать только то, что дозволено. Отныне запрещаю тебе без разрешения покидать ферму. И запрещаю когда-либо заявляться в дом этих наглых выскочек Уэйнрайтов, которые вообразили, будто могут мне указывать. Хотя их не в чем винить. Они-то с тобой не жили и не знают, насколько ты невыносим.

Вэлли попытался что-то сказать, но отец рубанул рукой:

— Я всё сказал, парень! Ещё раз пропустишь работу, убежишь к своей ненаглядной девице или просто сбежишь из дома — я тебя найду, сам выпорю так, что живого места не останется, и выброшу в дорожную канаву подыхать! Всё ясно?!

Вэлли кивнул. Отец с грохотом захлопнул дверь, и наступившая тишина сдавила горло.

Мальчик сидел, не двигаясь, потом медленно перевёл взгляд на окно. Луна вышла из-за туч. Время перевалило за полночь. Он всё смотрел на луну сквозь маленькое окно, и его мысли были одна другой печальнее. Губы задрожали, горячие слёзы потекли по щекам. Он зажмурился, размазывая их кулаками по лицу.

И тут, словно сочувствуя ему, небо разразилось дождём. Окно покрылось первыми каплями, потом их стало больше, и вот уже ливень заливал стекло, шумел по крыше, журчал по водосточным трубам.

— Всё-таки получилось призвать дождь, — слабо улыбнулся Вэлли. — Значит, и выжить получится, не так ли? Должно получиться. Не будь я храбрый сэр рыцарь из славного рода Голдфишеров…

Он перевёл взгляд на книгу, которую одолжила ему Эмили. Провёл пальцами по обложке. Она брала её в руки. Гладила эти страницы. Ему показалось, что от книги всё ещё исходит тепло её рук.

Лицо его посуровело. Он кивнул самому себе, засунул томик в карман огромной куртки и принялся одеваться, стараясь двигаться как можно тише.

* * *

— Ах, моя дорогая леди, во что же вы превратили ваши дорожные туфли! Они все облеплены этой гадкой жирной землёй… И на чулках так и остались пятна от неё. А ваше прекрасное платье теперь покрыто затяжками! Сущий кошмар!

Возмущённый голос миссис Моррис разорвал ленивую утреннюю тишину. Эмили вздрогнула, чернильная ручка оставила на странице дневника кляксу. Она вздохнула, отложила ручку и посмотрела на няню. Та держала в руках стопку выстиранной одежды, как вещественное доказательство, лицо её было пунцовым от негодования.

— Шёлк, леди Эмили! Это же самый настоящий шёлк! Дорогие ткани, из которых шили специально для вас. Батист, крепдешин, атласные ленты! Всё самое лучшее для юной леди из приличной семьи. Если бы у меня были такие прекрасные вещи, я бы берегла их, как зеницу ока!

Эмили не знала, что сейчас на ферме Вэлли тоже досталось за одежду. Но почему-то почувствовала это — досаду и вину, которые жгли изнутри.

— Простите, няня Моррис, — прошептала девочка, глядя на кляксу.

— Простить вас? Я-то прощу, но вашей одежды уже не починить! Чулки и платье безнадёжно загублены. Ах, такая жалость…

— А этот противный дым удалось отстирать?

— Дым? Какой дым?

— Ну, вы упомянули, что пятна не отстирались… Я подумала — отстирался ли ужасный запах сигарет, которые курит Леверджсон?

— Леверджсон курит плохие сигареты? — изумлённо переспросила няня.

— Да. Машина, которую он водит, вся насквозь пропиталась этой вонью.

— Вот это да… Я не почувствовала никакого запаха на ваших вещах. Вероятно, у вас повышенная чувствительность. Конечно, я несколько раз замечала у него папиросу, но и подумать не могла, что это может стать такой проблемой. Позвольте, леди Эмили, я доложу об этом вашему отцу.

Миссис Моррис ушла. Эмили промокнула кляксу промокашкой, подождала, пока высохнет, и захлопнула дневник. Потом подошла к кровати и на корточках спрятала его в тайник — туда, где раньше держали корзину для белья. Теперь там жили её маленькие сокровища: книги, старые ленты, мамина брошь-камея с недостающими камнями, игрушечный медвежонок и высохший букетик кустовых роз. Дневник вписывался в эту тёплую компанию как нельзя лучше.

Она забралась на постель, накрылась шерстяным покрывалом. Тело ещё колотило после вчерашних приключений, и она боялась, что озноб выльется в очередную простуду. Покрывало согрело, и она начала засыпать, но тут дверь отворилась, пропуская улыбающегося мистера Уэйнрайта и взволнованную миссис Моррис.

— Эмили, моя дорогая! — он поцеловал дочь в висок, привычно ощупал лоб. — Всё в порядке?

— Да, папа. Просто утомилась после поездки.

— Миссис Моррис пожаловалась на Леверджсона. Можете положиться на меня — я поговорю с нашим юным другом и донесу до него всю важность отказа от вредных привычек. — Он кивнул няне и подмигнул Эмили.

Девочка заметила его приподнятое настроение и сама заулыбалась.

— Моя милая маленькая Эм, я пришёл сообщить тебе удивительную новость! Завтра в фамильной резиденции ожидаются гости! Твой достопочтенный дядя Экертон Уэйнрайт своей собственной персоной. С ним будут Фелисити и Деннис — твои славные кузены!

— Ого! — Эмили рывком села. — Они так давно у нас не были. А как же тётя Элизабет?

— Она вынуждена остаться дома — вот-вот родит третьего. Но мы отправим ей подарок. Ей и будущему малышу! Что скажешь?

— Замечательно! Мы можем заказать колыбельку у того мастера, что вырезал мой гребень. Миссис Моррис рассказывала, у него полным-полно красивейших колыбелек…

— Сдаётся мне, такая колыбель у них уже имеется. Нужно справиться у старины Экертона. Но ты права, резная деревянная колыбель — чудесный подарок.

— Мистер Уэйнрайт, вы собирались поговорить с Леверджсоном, — мягко напомнила миссис Моррис.

Он хлопнул себя по лбу, шутливо поклонился дочери и вылетел из комнаты. Эмили переглянулась с няней, и обе грустно улыбнулись — мистер Уэйнрайт теперь так редко бывал в хорошем настроении.

В полдень следующего дня Эмили восседала на софе в своём любимом уголке гостиной, наблюдая, как Фелисити и Деннис раскладывают перед ней гостинцы. На ней было одно из самых нарядных платьев — тёмно-лиловое, с кружевом и серебристым поясом. Миссис Моррис уложила волосы в тугие локоны. Эмили чувствовала себя неловко в этом праздничном образе, но кузены всегда выглядели ухоженными, а ей так хотелось им понравиться.

— Я сама выбирала эту куклу в витрине мистера Фэйуэзерли. Надеюсь, вы с ней станете подругами, — Фелисити широко улыбалась, не спеша расставаться с фарфоровой пастушкой со светлыми локонами, розовыми губками и маленькой овечкой в руках. Кукла явно полюбилась ей — хотя до тринадцатилетия оставалось всего ничего, а в этом возрасте куклы уже начинают скучать на антресолях. Эмили отметила, что пастушка внешне схожа с Фелисити.

— Здесь шоколадные конфеты, клубничный зефир, марципаны и пралине с орешками… Всё самое вкусное-превкусное! — Деннис даже причмокнул, вручая Эмили коробки.

Ему было шесть, и всё в его облике выдавало фамильное сходство с Эмили: вьющиеся каштановые волосы, орехово-карие глаза, характерная форма носа и абрис лица, даже маленькая привычка касаться кончика носа указательным пальцем. Эмили смотрела на него с затаённой надеждой обрести родственную душу.

— Ой, а тебе можно всё это есть? — вдруг испугалась Фелисити. — В прошлый раз твоя мама так страшно ругалась…

Эмили грустно вздохнула:

— Можно. В умеренных количествах. И… в этот раз мама и внимания на меня не обратит.

Она покосилась на взрослых. Двое мистеров Уэйнрайтов оживлённо обменивались новостями за столиком, попивая белое вино. А миссис Уэйнрайт сидела молча, похожая на восковую фигуру: волосы в простом пучке, на плечах тёплая шаль, под ней тёмно-синее домашнее платье.

— Ну не может же всё быть настолько плохо? — не поверила Фелисити.

— Поверь, может. Она уже больше месяца не разговаривает ни с папой, ни со мной.

— О-о-о… — глубокомысленно протянула кузина.

— Поделись с ней шоколадом, она и оттает! — посоветовал Деннис, пожирая глазами бархатную коробку.

— Да, пусть поест вкусного шоколада, станет сладкой и мягкой, как конфетка! А потом превратится в фею! — Фелисити загорелась. — Знаешь, я читала, что если питаться только тем, что едят феи, то есть чем-нибудь сладким, можно и самой стать волшебной! И у тебя вырастут красивые крылышки. Ты бы хотела попробовать?

— Ты серьёзно? — спросила Эмили, стараясь не выдать скепсиса.

Фелисити надула губки и обиженно отвернулась.

— Не обращай внимания, Эмми! Она давно ищет способ уговорить maman позволить ей питаться одними десертами, — хихикнул Деннис. — Кстати, а ты уже изучаешь французский? Мой учитель говорит, я делаю большие успехи.

— Нет, мне не нравится этот язык. И меня зовут Эмили, а не Эмми…

Но Деннис её уже не слушал — его терпение лопнуло. Он приподнялся, крякнул, подтащил к себе коробку с конфетами и отправил в рот сразу два шоколадных шарика. Эмили смотрела на него в немом изумлении. Для Денниса, видимо, такое поведение было нормой — его так любили, что ничего не запрещали.

Фелисити всё ещё обиженно смотрела в окно. Эмили попыталась помириться, предложив показать книгу про эльфов и фей. Кузина согласилась, но когда Эмили поднялась в свою комнату и нашла нужный томик, возвращаться не захотелось. Здесь было тихо и уютно, пахло сухими травами, книжными переплётами, чернилами и вишнёвым деревом. Её хрупкое здоровье давало печальное преимущество. Эмили задумалась, не остаться ли в постели, сославшись на недомогание, раз общение с кузенами не складывается.

Она задумчиво прижала книгу к груди и подошла к окну. И тут взгляд её привлекло движение внизу, у живой изгороди. Сердце пропустило удар. Неужели? Она прижалась лбом к стеклу, боясь, что видение исчезнет.

Между зелёными ветвями промелькнула коричневая кепка.

— Сэр Вэлентайн Голдфишер! — Эмили распахнула окно, смеясь. — Это ты прячешься там?

Изгородь зашевелилась, показалась оцарапанная нога в тяжёлом ботинке, затем вторая, а следом и весь Вэлли. Он оглянулся через плечо, будто боялся, что за ним гонятся, потом перевёл дух и, заметив Эмили, слабо улыбнулся.

— Подожди, я сейчас спущусь!

В гостиной было шумно — взрослые включили радио. Эмили проскользнула мимо, пробежала по коридору, открыла парадную дверь и прошмыгнула в сад, как мышка. Вэлли ждал её у изгороди под её окном.

— Привет, сэр рыцарь! — Она взяла его за руку и повела за густые заросли шиповника и жасмина, где их никто не увидит.

— Я очень рад тебя снова видеть, леди Эмилия, — пробормотал он, смущённо оглядывая её нарядное платье.

Эмили махнула рукой и по-простому обняла его.

— Я не вовремя? У вас гости? Я хотел сунуться в парадную дверь, но заметил машину…

— Да, приехали дядя и кузены. Но ты очень вовремя — я уже подумывала спрятаться от них. Можно я немножко попрячусь тут, с тобой?

— Неужели они такие скучные?

— Они просто… другие. Мы родственники, но подружиться не выходит.

— Вот как… Скажи, ты не жалеешь, что подружилась со мной?

— Нисколечко. Ты единственный, с кем мне по-настоящему легко.

Вэлли покраснел ещё больше и, чтобы скрыть неловкость, достал из-за спины книгу.

— Слишком сложные для меня твои сказки. Я ещё не так хорошо умею читать…

Она забрала книгу.

— Почитаем вместе у меня в комнате? Я помогу с буквами. Сегодня будет вкуснейший обед. Пойдём?

— Нет, извини, как-нибудь в другой раз, — он замотал головой. — Я и так слишком долго здесь. Мне пора.

Они посмотрели друг на друга. Эмили вдруг остро ощутила, что этот миг — краденый. Его вот-вот отнимут.

Вэлли побежал, на ходу махая рукой. Она смотрела ему вслед, пока коричневая кепка не скрылась за поворотом. «Только бы его не поймали», — подумала она. И тут же испугалась своей мысли.

— Ох, что же ты творишь, юный рыцарь… Неужто снова сбежал из дома? — прошептала она. — И что теперь с тобой сделает твой чересчур строгий отец?

Расстроенная, Эмили решила посоветоваться с папой, когда гости отправятся на прогулку. Но зарядил мелкий, по-осеннему холодный дождь, и прогулка отменилась. После праздничного обеда, который миссис Моррис приготовила с особым старанием, дождь навевал дремоту. Мужчины расположились в кабинете с трубками, Фелисити с Деннисом грелись у камина в библиотеке.

Эмили осталась в гостиной. Ей нравилось наблюдать, как дождь стекает по большим светлым окнам, тяжёлыми каплями рисуя дорожки на стекле. Шуршание капель умиротворяло.

Она потянулась к коробке с шоколадными конфетами — стараниями Денниса та опустела почти на две трети — и тут же вздрогнула от резкого окрика:

— Эмили! Что я тебе говорила насчёт сладостей?

Мать наклонилась и пребольно сжала её кисть. Эмили вскрикнула:

— Я ещё даже не трогала их! Это всё Деннис съел!

— Сказки будешь рассказывать своей нянюшке да мягкотелому папочке. А меня не обманешь!

— Но я не вру, мама! Я правда не пробовала ни одной!

— Так я тебе и поверила, юная сказочница! Наглости тебе не занимать, я погляжу!

Она сжала кисть дочери так сильно, что у самой побелели пальцы. И, кажется, не заметила этого. Она потащила Эмили наверх, в спальню. Уже закрывая дверь, она сердито сверкнула глазами — и девочка вдруг увидела в ней выражение лица мистера Голдфишера.

Она отодвинула медведя — мамин подарок, которого она когда-то так ждала, — обняла подушку и расплакалась. Впервые за месяц мама заговорила с ней. И заговорила, чтобы обвинить.

Эмили слышала, как мамины шаги затихают в коридоре. Ни разу она не обернулась.

Обида и чувство несправедливости душили. Все в этом мире были против, а единственный друг сейчас далеко и наверняка тоже страдает от своих родителей. Она вдруг ярко представила, как Вэлли стоит у позорного столба под проливным дождём, и заплакала с удвоенной силой.

Она думала о том, что они с Вэлли сейчас оба — в своих клетках. Только его клетка — ферма с позорным столбом, а её — эта комната с бархатными шторами. И мама, которая молчит месяцами, но всегда находит, за что наказать.

Она пропустила ужин и отослала навязчивую в своей заботе миссис Моррис. Мистер Уэйнрайт весь вечер разрывался между гостями и спальней дочери. Он принёс ей большой кусок орехового торта со взбитым кремом, но после маминых упрёков Эмили и смотреть не могла на сладкое.

Когда она наконец уснула, ей приснился замок из серого камня на высоком холме. К одной из башен был прикован цепями серебристый дракон. Он смотрел на неё, и в его глазах была та же боль, что она видела сегодня в глазах Вэлли.

Глава 6

Следующие несколько дней Эмили пролежала в постели.

Тело сдалось — так же, как и душа. У неё снова поднялась температура, началась лихорадка. Миссис Моррис хлопотала над ней, но Эмили была слишком слаба, чтобы встать или поесть. Она стала угрюмой, неразговорчивой. Болезнь изматывала тело и душу. Близился десятый день рождения, но она не ждала его. Миссис Моррис расстраивалась, но поделать ничего не могла.

Доктора всякий раз оказывались бессильны перед её странным лихорадочным состоянием — оставалось только ждать. Но в этот раз мать настояла на ежедневных визитах семейного врача, доктора Паддифейта.

При иных обстоятельствах он мог бы оказаться приятным собеседником — немолодой, но свежий, с аристократичным профилем и ясным взглядом. Он имел два высших образования и три докторских степени, но главным в нём было не это, а редкое умение быть деликатным. Эмили нравилось наблюдать, как он расстёгивает свой чемоданчик и быстрыми, выверенными движениями раскладывает инструменты. Он не причинял боли и всегда оставлял подарки — сладкие сиропы или мятные конфеты.

— Не сдавайтесь, леди Эмили! Боритесь за свою жизнь! Поверьте, она того стоит! — сказал он однажды с таким жаром, что она старательно покивала и дала себе обещание поправиться.

Миссис Уэйнрайт наблюдала из коридора, стоя за дверью, — чтобы в любой момент уйти, не вступая в разговор. Но в этот раз, услышав слова доктора, она вошла и присела на дальний край кровати.

— Всё настолько плохо? Она может умереть? — спросила она странным, бесцветным голосом.

— Нет-нет, что вы. Всего лишь временное недомогание. Я имею в виду, что ей нужно побороться за ту жизнь, которую она упускает, пока другие юные леди устраивают пикники, играют в крокет, путешествуют…

Эмили не сдержала тяжкого вздоха.

— Однако я не думаю, что при такой хрупкости здоровья она сможет вести столь активный образ жизни, — сказала мать.

— Но вы должны к этому стремиться! — горячо возразил доктор. — Пешие прогулки, выездные пикники, поездки к морю. Морской воздух полезен, как и творчество, и общение со сверстниками. Активная жизнь отгоняет болезни успешнее любых лекарств!

Миссис Уэйнрайт ничего не ответила и с непроницаемым лицом повела доктора вниз. Эмили показалось, что на пороге мать замерла на секунду. Но не обернулась.

Эмили дождалась, пока няня уйдёт готовить обед, зарылась лицом в подушки и заплакала.

Вечером в спальню заглянул мистер Уэйнрайт. Он получил сообщение, что дочери снова нездоровится, и вернулся из Лондона на один вечер. Без слов снял пиджак, туфли и лёг рядом. Осторожно обнял её исхудавшее тельце, поцеловал в лоб.

Эмили подняла голову и невесело улыбнулась. Они переглянулись, синхронно вздохнули — им не нужны были слова. Он гладил её по голове, а она вдыхала запах его накрахмаленной рубашки, кожи, ещё хранившей след утреннего одеколона, и других ароматов — всего, что окружало его в городе. Они казались ей призраками той жизни, в которой ей пока не было места. Но однажды она уговорит его взять её с собой в Лондон, и эти запахи станут понятными и родными.

— Папа… Я хотела кое-что обсудить.

— Да, моя маленькая Эм?

— Я переживаю за одного нашего знакомого… За мальчика по имени Вэлентайн Голдфишер. Ты помнишь его?

— О да.

— Он приходил в тот день, когда гостили кузены. Но ему пришлось уйти слишком быстро, и вёл он себя странно… Как будто ему нельзя было здесь находиться.

Мистер Уэйнрайт напрягся и с тяжёлым вздохом отстранился.

— Я не знаю, что мне делать, — прошептала Эмили.

— Ничего.

— Что?

— Ты не должна ничего делать.

— Но почему?

— Эмили, Голдфишеры — это не мы. Если их сын сбежал из дома, они имеют право наказывать его так, как считают нужным. Мы не вправе вмешиваться.

— Но их методы жестоки…

— Я знаю. Но для таких людей это единственный способ образумить непокорное чадо.

Эмили сжала губы и обиженно замолчала. Она молчала так выразительно, что отец не удержался от улыбки, сгрёб её в охапку и поцеловал в макушку.

— Не волнуйся. Вэлентайн крепкий парень, он найдёт способ дать тебе знать, что у него всё хорошо.

— Надеюсь…

Он зажёг ночник, прочёл несколько историй, полежал ещё немного и отправился в свою спальню. Эмили хотелось, чтобы он остался на всю ночь, но она не осмелилась просить. В его глазах была тень усталости, и она понимала, что папина жизнь — с делами, тревогами и ссорами с мамой — тоже тяжёлая.

Поздней ночью, когда все в доме давно спали, Эмили нашла в себе силы встать. Она забралась на подоконник в своей белой кружевной сорочке, открыла окно и вдохнула свежий, напоённый прохладой воздух. Было тихо и спокойно, будто она очутилась в другом мире.

На краткий миг в её утомлённой лихорадкой голове промелькнула безумная мысль — шагнуть прямо в синевато-чёрное небо и полететь. Или призвать того серебристого дракона, что так часто снился ей. Но по небу летели только облака, погоняемые ветром. Эмили вздохнула с сожалением. От её фантазий реальность казалась особенно скучной. А после поездки на ферму и ссоры с матерью она стала ещё скучнее.

Часы на стене показывали без четверти два. Эмили любила эти часы — выкрашенные в светлый мятный цвет, с изящным орнаментом из розовых лепестков и зелёных листочков. Про себя она называла их «эльфийскими». Она следила за стрелками, пытаясь убаюкать себя, но сон не шёл. Тогда она зажгла свечу и долго сидела неподвижно, глядя на язычок пламени и тени, пляшущие по стенам. Но вскоре у неё вырвался грустный вздох. Ей было не просто скучно, а одиноко, грустно, тоскливо.

Эмили обняла мистера Ханифута — плюшевого медведя, который помнил ещё мамино детство. Когда-то она мечтала, что мама будет сидеть рядом и читать ей сказки, а медведь будет слушать. Но мама никогда не сидела рядом. Медведь был большим, приятно тёплым, умел кивать головой и реветь по-медвежьи, никогда не отказывался от печенья с молоком. Единственным его недостатком была неспособность поддержать беседу.

Она бесцельно оглядела комнату и вдруг заглянула в тайник под кроватью. Нет ли там таких же любопытных ночных перемен, как за окном? Она поёрзала на ковре, разглядывая тёмные углы, и обнаружила в одном из них большую старую коробку. Подтянув её к себе и открыв крышку, Эмили чихнула от облачка пыли. Она запустила руку внутрь и вынула кипу старых бумаг, перевязанных кружевной тесьмой.

…а через несколько минут она тихо плакала, водя пальцами по замявшимся уголкам фотографий. С карточек смотрели такие знакомые, но такие далёкие лица. Дяди и тёти, их семьи, двоюродные и троюродные кузены, прадедушки и прабабушки. Вот мама её мамы — красивая и величественная даже в старости. Эмили не могла назвать её «бабушкой» даже про себя — слишком гордо и прямо держала спину эта женщина. Она приезжала очень редко, но Эмили помнила её властный голос и горьковатый, словно микстурный, запах духов.

На крупной карточке в рамке красовался портрет папиного отца — дедушки Кристофера, почившего графа Ноттингемского, почётного рыцаря Её Величества, удостоенного медали за отвагу. Вот он в юности, высокий красавец, и рядом с ним братья. На соседнем фотоснимке он с женой и детьми. Эмили увидела годовалого папу в коляске и заулыбалась.

А вот и фотокарточка двух братьев: Лемюэля и младшего — Лоуренса. Эмили невольно улыбнулась, глядя, как они стоят бок о бок, положив руки друг другу на плечи. Лоуренс теперь жил в Ноттингеме, в фамильном замке. Он унаследовал титул графа, от которого отказался отец. Лемюэль же предпочёл остаться в Аттенборо, в Уэйнрайт-холле — бывшей летней резиденции графов Ноттингемских. По его словам, ему всегда нравилась здешняя тишина.

Сколько же здесь лиц, сколько родных… И со многими она уже не могла встретиться. Особенно больно было осознавать, что ни бабушку, ни дедушку по папиной линии она не застала. От них остались только эти фотографии. Было бы замечательно поговорить с ними, поделиться своими переживаниями… Как же жизнь порой несправедлива!

Она вытерла слёзы рукавом ночной сорочки и начала собирать карточки в стопку. И тут одна из них привлекла её внимание. На ней дедушка Кристофер был в окружении военных товарищей — в форме, строгие, с печатью усталости на лицах. Великая война была суровым испытанием. Эмили перевернула фотографию, прочитала памятную надпись — и сердце её подпрыгнуло.

Один из мужчин был обозначен как лейтенант-полковник Эмельен Рошер.

Тот самый мистер Рошер. Вдовец, охотник, дедушка троих мальчишек, которые досаждают Вэлентайну.

Эмили прижала карточку к груди. Вэлли даже не знает, что она задумала. Ничего. Скоро узнает.

«Вот он, мой шанс», — пронеслось у неё в голове. Много дней она гадала, какой найти повод для визита к старику Рошеру. И вот он — эта старая фотография станет её пропуском. Осталось только раздобыть пропуск из собственного дома.

* * *

«Эльфийские» часы отмерили половину девятого, когда Эмили — умытая, причёсанная, в одном из своих дневных платьев — встретила на пороге спальни изумлённую миссис Моррис. Няня лишь беспомощно всплеснула руками, когда Эмили выразила намерение позавтракать в столовой.

Она спала не больше пяти часов, и лихорадка ещё давала о себе знать, отзываясь слабостью. Но она чувствовала себя собранной, мысли были ясными. Решимость помочь Вэлли и отвоевать себе право на жизнь пересилила всё. Вчерашняя слабая, угрюмая малышка исчезла. На её месте была бледная, но решительная молодая леди.

Пока Эмили не спеша завтракала, мысли её были заняты тем, как правильнее вести себя со стариком Рошером. Но миссис Моррис суетилась рядом, то и дело уточняя, всё ли устраивает юную леди.

На столе лежала вчерашняя лондонская газета, оставленная мистером Уэйнрайтом. Эмили взглянула на неё мельком и как можно небрежнее поинтересовалась:

— Мистер Уэйнрайт уже уехал, я полагаю?

Миссис Моррис замерла, удивлённая столь официальным тоном.

— Да, леди Эмили. Ваш отец… то есть мистер Уэйнрайт… он отбыл в Лондон. Сказал, что вернётся не раньше чем через три дня.

— А леди Уэйнрайт?

— Вы имеете в виду вашу маму?

— Конечно. Ведь в Уэйнрайт-холле лишь две леди, и только одна из них сейчас сидит перед вами.

Миссис Моррис смутилась и тихо проговорила:

— Леди Уэйнрайт вчера уехала в Лондон к своей сестре. Сегодня её возвращения ждать не стоит.

— Вот как… Благодарю за завтрак!

Эмили одним махом допила сок и, прежде чем няня успела вмешаться, стремительно покинула столовую.

В своей комнате она взяла широкую ленту и обвязала ею коробку с фотографиями, чтобы та не раскрылась. Переоделась в дорожный костюм, переобулась в осенние ботинки, накинула пальто и тихо, как мышка, проскользнула по коридору к чёрному ходу. Сердце выпрыгивало из груди, в голове стучало. Главное, чтобы няня не услышала.

Спустя почти час Эмили сидела в маленькой, слегка неопрятной гостиной старика Рошера и изо всех сил старалась не показывать, как нервничает. Пока хозяин готовил чай, она то и дело судорожно стискивала коробку с фотографиями. В голове билась мысль: «Лгунья! Я стала лгуньей…»

Она ускользнула от няни, соврала Леверджсону, что поездка одобрена, и даже мистеру Рошеру пришлось солгать, извиняясь за неожиданный визит.

Но, несмотря на почтенный возраст, располагающий к ворчливости, Эмельен Рошер оставался джентльменом. Он усадил девочку в самое чистое кресло, удалился на кухню и вернулся с подносом, на котором стояли две чайные пары, до краёв наполненные ароматным чёрным чаем, и вазочка с песочным печеньем. С трудом водрузив поднос на стол, он присел на низкий диванчик и тихонько закряхтел, потирая ноющие колени.

— Итак, милая леди Эмилия, ранее вы упомянули, что у вас есть ко мне какой-то разговор. Что же это за разговор?

Эмили тяжело сглотнула.

— Видите ли, мистер Рошер… Недавно я разбирала старые фотографии и обнаружила один любопытный снимок. Вы позволите показать его вам?

Дрожащими руками она развязала ленту, достала стопку карточек и принялась раскладывать их на столе. Старик удивлённо поднимал брови и хмыкал, пока она перебирала фотографии. Когда она наконец протянула ему искомую, он близоруко сощурился, вынул из нагрудного кармана старенькое пенсне с одним-единственным стёклышком и вгляделся.

— Во имя всех святых, откуда это у вас, леди Эмилия? Этому снимку не менее пятидесяти лет!

— Он лежал в коробке, — нескладно ответила Эмили. — Вы узнаёте это место? И этого человека рядом с вами?

— Конечно! Я ещё не выжил из ума! — Он вдруг рассмеялся каркающим смехом. — Это мой давний друг, мой лучший друг, стоит рядом со мной, каким я был полвека назад. А место на фото — одна из военных застав. Эх, Крис, старина… И зачем только ты ушёл так рано?

Голос его сбился, старик опустил голову и прижал руку к глазам. Эмили ощутила, как горло перехватило от нахлынувшей тоски.

— Это сэр Кристофер, ваш дедушка, — сказал он, отнимая руку от лица. На щеках его блестели мокрые дорожки. — Самый славный человек из всех, кого я знал.

— Как жаль, что мне не довелось узнать его, — тихо сказала Эмили и всхлипнула.

Мистер Рошер протянул ей пожелтевший носовой платок. Она промокнула глаза и нос, который всегда тек, когда она плакала.

— Знаете, у меня тоже есть старые фотографии. Хотите, покажу?

— Я буду очень признательна. И если вам не трудно, расскажите что-нибудь о дедушке.

Старик отошёл в кабинет и вернулся с двумя большими альбомами.

— А разве ваш папа ничего не рассказывал?

— Кое-что мне известно, — осторожно согласилась Эмили. — Но папа рассказывает только факты. Даты, события… как будто исторический доклад презентует. А мне хотелось бы узнать, каким он был человеком. Что любил, чего не терпел… Каким был внутри, за всеми титулами и наградами.

Мистер Рошер посмотрел на неё так, будто увидел впервые.

— Надо же, сколь глубокомысленные рассуждения от столь юной особы. Сколько вам, говорите, лет?

— Почти десять, — смущённо ответила Эмили.

Он придвинул кресло поближе и раскрыл альбом. Сначала молча переворачивал страницы, а дойдя до снимков с молодым Кристофером Уэйнрайтом, стал сопровождать их краткими пояснениями. Эмили просила переворачивать медленнее, подолгу рассматривала каждую карточку, задавала вопросы. Он старался держаться сухо, но она заметила, как блеснули его глаза — давно ему не с кем было поговорить о былом.

Постепенно он оттаял и погрузился в воспоминания. Эмили впитывала его рассказы, как губка.

— Ох, пресвятые угодники! — спохватился он. — Близится время обеда. Вы, верно, проголодались? Я, конечно, человек простой, кухарка моя уволилась, так что выкручиваюсь сам, как могу… Но вам-то мой свободный стиль вряд ли придётся по вкусу.

— Что вы, мне хватит хлеба с маслом. При моём вечно болеющем организме лучше не рисковать с изысками.

— Да, я слышал, бог наградил вас хрупким здоровьем. Жаль, что вместе с фамильной внешностью вам не досталось фамильной выдержки. Ваш дедушка в полевых условиях мог не есть несколько суток и чувствовал себя прекрасно.

Они подкрепились сэндвичами из неровно нарезанного хлеба с домашним сыром, украшенным веточкой петрушки с собственного огорода, а Эмили, дождавшись удобного момента, задала вопрос, который давно вертелся на языке:

— Мистер Рошер, вы говорите, мой дедушка был лучшим из людей. Я нисколько не сомневаюсь, но… позвольте спросить: почему вы думаете, что в наше время уже не встретить столь же храброго и добродетельного человека?

Старик фыркнул и воззрился на неё с нескрываемым скепсисом.

— Мне нечего вам сказать, леди Эмилия. Нынче люди погрязли в материальных ценностях и забыли, что такое истинная честь и достоинство.

— Позвольте возразить. Я убеждена, что и в наше время есть достойные люди. Даже среди юного поколения.

— Вот как? И кого же вы могли бы назвать?

— Я недавно познакомилась с молодым человеком по имени Вэлентайн Голдфишер. Он произвёл на меня впечатление своей смелостью, честностью и добротой. Я не сомневаясь называю вам его имя.

Голос её дрогнул, щёки покраснели. Мистер Рошер был так поражён, что не сразу нашёлся с ответом.

— И в чём же проявились столь благородные качества? — спросил он наконец.

— О, я с удовольствием расскажу!

Она отпила чая, перевела дух и с лёгкой улыбкой сказала:

— Видите, мистер Рошер, вы — истинный джентльмен. Не оставили леди в неловкой ситуации. Точно таков и юный сэр Вэлентайн. Недавно я посетила ферму Голдфишеров, и он окружил меня заботой, удивил своей щедростью. Знали ли вы, что Голдфишеры выращивают удивительную клубнику? Благодаря доброте Вэлентайна мне довелось её попробовать — и я вас уверяю, ничего вкуснее я в жизни не ела.

— Невероятно… — пробормотал старик, скорее из вежливости, чем из искреннего интереса.

— Мы с сэром Вэлентайном стали друзьями. И я была бы очень рада, если бы и вы с ним познакомились. Уверена, он понравился бы вам, дайте вы себе труд узнать его получше. И ваши внуки, я не сомневаюсь, были бы рады иметь такого товарища.

Мистер Рошер растерянно кивал. Эмили поняла, что продолжать в этом духе бессмысленно.

— Что ж, мне пора. Кажется, я начинаю злоупотреблять вашим гостеприимством. Благодарю за угощение и за чудесные истории.

— Я тоже благодарю вас, леди Эмилия. Вы порадовали старика надеждой, что юное поколение ещё сможет возродить былые устои.

Помогая ей сесть в машину, он вдруг наклонился к окну:

— Передайте вашему отцу: хоть он и отказался от графского титула, я и моя семья по-прежнему уважаем его. Друзья Уэйнрайтов — наши друзья. Пожелайте ему здравия и деловых успехов. Заезжайте ещё, если будет настроение.

— Обязательно. С удовольствием передам ваши пожелания.

«Интересно, это всё ещё обмен любезностями или уже новая ложь?» — печально подумала Эмили.

Когда автомобиль вырулил на широкую дорогу, она тихонько приоткрыла окно и подставила разгорячённое лицо прохладному ветру. В эти минуты весь мир исчез, осталось лишь упоительное ощущение ветра на щеках.

Она сделала это. Сама. Без папы, без няни. И у неё получилось.

Конечно, дома её ждут последствия обмана: строгий выговор, а возможно, и наказание. Множество неприятных минут. Но эта минута, наполненная быстрой ездой и ветром, была прекрасна. И в эту минуту, несмотря ни на что, она чувствовала себя по-настоящему живой.

Глава 7

— Ах, юная леди, по Вашей милости мне пришлось взять грех на душу, и целый день только тем и заниматься, что вводить в заблуждение порядочных людей!

Такими словами встретила Эмили взволнованная миссис Моррис. Няня отыскала девочку во внутреннем дворике после того, как отругала растерянного Леверджсона.

Эмили оттягивала возвращение домой. Уэйнрайт-холл теперь казался ей не домом, а тюрьмой. Ей не хотелось вновь бессильно лежать в постели, коротая часы в ожидании доктора и проигрывая бессоннице длинные тоскливые ночи. Поэтому она выбрала укромный уголок у пустующего садового пруда и спряталась — как ей казалось, весьма успешно — завороженно наблюдая за жёлто-оранжевым закатом в холмах. Солнце было похоже на яркий желток, медленно стекавший вниз из надтреснутой сероватой облачной скорлупы.

Эмили казалось, что время остановилось. Спасительные заросли плюща, вьюнков и дикого винограда скрывали и её, и скамью, на которую она взобралась с ногами. Девочка намеревалась оставаться тут до темноты, хоть и замёрзла, а желудок громко выражал недовольство пропущенным ужином.

Но от миссис Моррис невозможно было прятаться слишком долго.

— Сначала позвонил Ваш отец, и я была рада сообщить ему об улучшении Вашего состояния. Я доложила, что после завтрака Вы ушли к себе в спальню. Однако в одиннадцать часов приехал доктор Паддифейт, и, зайдя в Вашу комнату, я обнаружила, что Вас там нет! Вы не представляете, какой шок я испытала!

Миссис Моррис всплеснула руками. Обычно гладкий узел на её затылке растрепался, щёки раскраснелись. Она говорила с придыханием, словно ей не хватало воздуха, и то и дело хваталась за сердце. Эмили вдруг ярко представила, как няня мечется по комнате, заглядывает в ванную, раздвигает шторы, открывает гардероб, встаёт на колени, чтобы заглянуть под кровать. Она не удержалась от смешка, но тут же устыдилась.

— Мне ужасно жаль, что я доставила Вам столько волнений, дорогая миссис Моррис. Могу я узнать, каким образом Вы объяснили доктору моё отсутствие?

— Я сказала, что Вы уехали вчера вечером в Лондон с мамой, к тёте Кларисс. А что мне ещё оставалось? К счастью, доктор Паддифейт достаточно тактичен, чтобы не вмешиваться в чужие дела. Он сказал, что будет ждать звонка, и отправился к следующему пациенту. Леди Эмили, Вы хоть представляете, какой скандал разразится, когда леди Энн-Мари узнает, что Вы сбежали из дома?

— Если она узнает… Но ведь Вы не выдадите меня? Не так ли, моя милая, добрая, чудесная нянюшка?

Эмили состроила жалобную гримасу. Она понимала, что ведёт себя как капризный ребёнок, но не чувствовала себя виноватой и не могла не попытаться уговорить няню сохранить её шалость в секрете.

— Пожалуйста, дорогая миссис Моррис! Я обещаю впредь вести себя подобающим образом, чтобы Вам больше не пришлось волноваться.

— Ох, леди Эмили! Ваша мама уже звонила сегодня вечером, справлялась о Вашем самочувствии! И мне пришлось сказать, что всё в порядке. Но она всё узнает! От доктора Паддифейта или от Леверджсона. И, к сожалению, я не могу поручиться за других слуг. Узнает и Ваш отец. Вы представляете, как он будет расстроен? И скажите мне на милость, зачем Вы просили Леверджсона отвезти Вас к старику Рошеру?

Вместо ответа Эмили вынула из-под скамьи коробку с фотографиями и протянула няне.

— Я просто хотела узнать побольше о дедушке Кристофере… Мне было так одиноко, а эти фотографии сами попались мне под руку.

Она открыла няне лишь полуправду — та ничего не знала о ссоре между Рошером и Вэлентайном, а Эмили не считала себя вправе сплетничать о чужих проблемах.

— О… — голос миссис Моррис осип.

Она опустилась на скамью рядом с Эмили, осторожно перебрала фотографии. Лицо её становилось всё печальнее. Потом она посмотрела на девочку долгим взглядом и вздохнула. Всё её возмущение мигом испарилось.

— Кстати, леди Эмили… Пока Вы отсутствовали, нас посетил гость. И он до сих пор Вас дожидается. Пришёл примерно через час после того, как я обнаружила, что Вас нет.

— Гость? — Эмили встрепенулась.

— Да, как Вы могли догадаться, это Ваш босоногий друг, юный Голдфишер. Я накормила его горячим обедом и предложила отдохнуть в гостевой спальне.

Эмили подхватилась со скамьи и побежала к чёрному входу, через который ещё недавно кралась прочь от дома.

Добравшись до нужной двери на втором этаже, она постучала и тут же вошла, не в силах совладать с нетерпением. Знакомая светловолосая голова покоилась на белых подушках и тут же поднялась. Вэлентайн, сонный и бледный, встал, пошатываясь, слабо улыбнулся. Он был измучен, на коже проступал лихорадочный пот.

Эмили не сразу заметила его состояние — она так обрадовалась, что тут же крепко стиснула его в объятиях. Вэлентайн вздрогнул и застонал сквозь зубы.

— Что такое? — всполошилась она. — Тебе нездоровится?

— Да ерунда, всё в порядке… — пробормотал он, пытаясь расправить плечи.

— Вэлли, сними рубашку.

— Вот ещё… Не стану. И зачем?

— Затем, что я прошу. Ты же не откажешь леди?

— А если откажу?

— Вэлли, пожалуйста…

Они смотрели друг на друга с полминуты. Потом мальчик опустил голову и отвернулся.

— Я хочу помочь тебе, храбрый сэр рыцарь, — мягко сказала Эмили.

— Но я не хочу, чтобы ты…

— Сэр Вэлентайн Голдфишер! Если ты не сделаешь этого сам, за дело возьмусь я!

Он тяжело вздохнул и повиновался. Пальцы плохо слушались. Эмили заметила, что рубашка прорвана в нескольких местах и на ней не хватает пуговиц.

Наконец рубашка упала на пол, и Эмили охнула. Мальчик был покрыт огромными синяками и ссадинами, спина багровела длинными рваными ранами с запёкшейся кровью. Особенно скверно выглядела рана на левой лопатке — вздувшаяся и сочащаяся гноем.

Она уже видела его израненным у позорного столба, но не таким. Не тогда, когда гной сочился из раны, а лихорадка сушила губы.

— Кто сделал это с тобой? Твой отец?

— Угу…

Эмили захлестнул прилив гнева. В глазах потемнело, руки сжались в кулаки, в ушах зазвенело.

— Значит, в тот день ты навещал меня против его воли?

— Угу…

— Ох!

Глаза её затуманили слёзы. Жалость к другу отозвалась болью в сердце. Ещё никогда она не испытывала столь сильных и смешанных чувств.

— Оставайся здесь, я быстро.

Она вышла в коридор и позвала миссис Моррис. На её крик подошли Честити и две другие служанки. Эмили проигнорировала их любопытные взгляды. Дождавшись няню, она попросила принести тёплой воды, ваты, бинтов, средств для дезинфекции и обезболивания. Миссис Моррис мгновенно всё поняла и поспешила вниз.

Первым делом Эмили заставила Вэлли принять анальгин. Потом он терпел, вцепившись в край подушки и постанывая сквозь зубы, пока она обрабатывала его раны дезинфицирующим раствором. Рану на лопатке она тщательно смазала травяной мазью, вытягивающей гной. После этого забинтовала спину, велела лечь на живот и укрыла одеялом.

— С-с-спасибо, — с трудом пробормотал он, стуча зубами. Его лихорадило.

— На здоровье. Тебе повезло, что в нашем доме всегда есть лекарства на любой случай.

— Мне повезло, что в этом доме есть ты. Честно говоря… я боялся, что тебе станет плохо, когда ты увидишь… Поэтому пытался скрыть.

— Что Вы, славный сэр рыцарь. Я уже объясняла Вам, что принцессы из рода Уэйнрайтов не так слабы, как кажутся. И не падают в обморок при виде крови и ран. Вылечить храброго рыцаря, пострадавшего от жестокой руки, — первейшая задача истинной леди.

Вэлентайн попытался улыбнуться, но вышла лишь вымученная гримаса.

— Няня, я полагаю, этого мало, — сказала Эмили. — Мы должны вызвать доктора Паддифейта. Пожалуйста, позвоните ему как можно скорее.

Миссис Моррис позвонила не только доктору. Благодаря её стараниям, через несколько часов в особняк Уэйнрайтов прибыли сам доктор, мистер и миссис Уэйнрайт, а также инспектор полиции, которого вызвал папа Эмили, едва взглянув на мальчика.

Миссис Уэйнрайт вошла в комнату, взглянула на бледного, измученного ребёнка — и на мгновение её лицо потеряло ледяную маску. Потом она отвернулась, но Эмили заметила, как дрогнули её губы.

Эмили всю ночь провела рядом с Вэлентайном. Она держала его за руку, пока доктор медленно, дюйм за дюймом, разматывал бинты и осматривал раны вместе с инспектором. Доктор смазывал спину мальчика обеззараживающим средством. Инспектор фиксировал диагноз и оформлял заявление со слов Эмили и мистера Уэйнрайта. Теперь Вэлентайн получал защиту закона.

Доктор Паддифейт посокрушался, что пациент так запущен, и похвалил девочку за грамотно оказанную помощь. Он объяснил, что из-за отсутствия лечения почти пять дней рана на лопатке воспалялась и начала отравлять тело, вызывая нагноение и лихорадку, что ставило жизнь мальчика под угрозу. Его нужно везти в медицинский кабинет для операции и наложения швов. Решили сделать это утром, после того как все хоть немного поспят.

В оставшиеся часы Вэлентайн дремал под действием лекарств, а Эмили прислушивалась к шагам в коридоре и приглушённым голосам. Миссис Моррис вновь и вновь отвечала на вопросы мистера Уэйнрайта, а миссис Уэйнрайт беспрестанно выражала возмущение жестоким обращением с ребёнком. Эмили была с ней целиком согласна.

Глядя на сопящего Вэлентайна, она раз за разом представляла, как подходит к его отцу и изо всех сил бьёт его. «Пусть бы он заболел и умер!» — подумала она в новом приступе злости, но тут же устыдилась. Мистер Голдфишер — отец большого семейства, наверняка миссис Голдфишер и маленькие «золотые рыбки» любят его. Это будет большое несчастье, если их семья осиротеет. Эмили мысленно попросила прощения за своё проклятие и стала молиться Деве Марии о выздоровлении Вэлентайна, как учила её няня.

Наступило утро. Доктор увёз Вэлентайна, а Эмили с родителями пили чай со свежими булочками, слушая ранних пташек. В столовую вбежал запыхавшийся Леверджсон и сбивающимся голосом сообщил, что у ворот объявились мистер и миссис Голдфишер.

Когда их впустили, они устроили пренеприятнейшую сцену. Крича и размахивая руками, они требовали вернуть им Вэлентайна, который, по их словам, не имел права убегать. Мистер Уэйнрайт, сдерживая эмоции, объяснил, что их сыну оказывают медицинскую помощь и что они сами виноваты — он сбежал, не выдержав жестокого обращения.

— Да будет вам известно, что о состоянии вашего сына осведомлён инспектор полиции, — с холодным металлом в голосе произнёс Лемюэль. — Я сам привезу Вэлентайна домой, когда получу медицинское подтверждение, что он полностью здоров, а от вас — письменное заявление, что вы обязуетесь впредь не преступать закон. В случае нарушения вы будете арестованы, а Вэлентайн передан органам опеки. Думаю, никто из вас этого не хочет.

Лицо мистера Голдфишера стремительно покраснело, миссис Голдфишер залилась слезами. Эмили видела, что её мама борется с желанием высказать всё, что думает об их методах воспитания. Время от времени Энн-Мари с нежностью поглядывала на мужа, и Эмили это очень нравилось.

Голдфишеры покинули поместье ни с чем. Им хватило благоразумия не ссориться с самой влиятельной семьёй в округе.

— Значит, Вэлли поживёт у нас некоторое время? — с затаённой радостью спросила Эмили, когда отец вернулся в столовую.

— Да, дорогая. Я попросил доктора Паддифейта привезти его к нам после того, как он завершит все необходимые манипуляции. Так что не волнуйся, твой друг в надёжных руках. Кстати, ты повела себя очень правильно. Я горжусь тобой.

— А я горжусь тобой, папочка! Спасибо, что защищаешь всех нас.

Миссис Уэйнрайт налила мужу чаю и на секунду задержала руку на его плече. Эмили заметила это — и сердце её потеплело.

* * *

— «… и тогда дворцовый советник спросил у Хёдвика, каких даров тот желает получить в благодарность за спасение королевской наследницы. Зарделся юный Хёдвик, стал пунцовым аки мак полевой, ибо был он простым и скромным крестьянином, сыном лесоруба, не ведающим роскошеств. Стоял он неподвижно посреди богато убранной залы, словно немой чурбан, не смея и глаз поднять на сверкающую великолепием королевскую чету, да не мысля, что молвить.»

Эмили читала вслух, стараясь выделять интонациями самые важные места. Голос её звучал уверенно, пока грустный вздох, раздавшийся рядом, не заставил её прерваться.

— Что, эта сказка тоже слишком скучная? — она пытливо вгляделась в голубые глаза своего слушателя.

Был тихий, ленивый выходной день. Дети с самого утра читали вместе в комнате Эмили, лёжа в большой резной кровати из вишнёвого дерева. Снаружи холодный осенний дождь покрывал Аттенборо мелкой моросью, навевая дремоту и делая белые подушки и пушистые одеяла ещё более уютными.

Вэлли вздохнул, сладко зажмурился и потянулся. Из-под одеяла выглянули чистенькие мальчишечьи пятки.

— Сказка неплохая, и читаешь ты хорошо… Просто я и сам сейчас нахожусь в таком месте, которое никому из моей родни и не снилось. И думаю, что попал в сказку.

— Какая же это сказка, если приходится лежать в постели, пока не выздоровеешь?

— Ну, не скажи… Для меня возможность полежать без дела — это почти сказочная роскошь. Пока мои братишки и сестрёнки гнут спины на ферме, я уже больше недели бездельничаю. Валяюсь тут, в твоей шикарной, мягкой, чистой постельке… И начинаю ощущать себя принцессой на перинах.

— А почему принцессой, а не принцем? — засмеялась Эмили.

Вместо ответа Вэлли скорчил гримасу, пожал плечами и тут же поморщился. Раны заживали хорошо, но глубокий рубец на левой лопатке всё ещё отзывался тупой болью.

— Осторожнее, не повреди швы! — заволновалась Эмили. — Хочешь, я принесу ещё чаю? Сама утром заваривала, подбирала травы по рецепту из справочника.

— Раз так, не смею отказаться. Побуду ещё немножко принцессой, чьи прихоти исполняет заботливая нянюшка.

— Это что же, я теперь нянюшка? — рассмеялась Эмили. — Вот здорово! До этого со мной самой всю жизнь нянчились, а теперь я могу кому-то сгодиться.

— Я рад, что тебе это нравится, — рот Вэлли расплылся в улыбке, на округлившихся щеках проявились ямочки.

Мальчик заметно прибавил в весе за эту неделю, стал спокойнее, из глаз ушло затравленное выражение. Эмили тщательно следила, чтобы он хорошо питался и вовремя принимал лекарства. Доктор Паддифейт приезжал несколько раз, чтобы сменить повязки и проверить швы. Заживление шло успешно, рубец больше не воспалялся. Но доктор предупредил: шрам останется на всю жизнь.

Вэлли пожал плечами, будто это было не важно. Но Эмили заметила, как он незаметно коснулся плеча через рубашку.

Здоровье Эмили тоже восстанавливалось, и мистер Уэйнрайт возобновил её домашнее обучение. Пять дней в неделю к ней приезжали учителя из университета Риверджсон. Мистер Уэйнрайт считал, что университетские академики дадут дочери самые ценные знания. Эмили находила их скучноватыми, но соглашалась: обычная школа была бы ещё скучнее.

В свободные часы она сама становилась учительницей и заботилась о грамотности Вэлли. Для упражнений они использовали две грифельные доски и кусочки мела. Мальчик был старательным учеником — чтение и письмо давались ему уже гораздо лучше.

По вечерам они сидели у камина, пили чай с булочками миссис Моррис и слушали, как дождь стучит по стёклам. Если погода позволяла, гуляли по саду, наблюдая за закатом. А перед сном зажигали ночник и следили за разноцветными бликами на стенах — или читали, или сочиняли свои собственные сказки.

Вэлли чувствовал себя словно в чудесном сне. Но иногда он ощущал себя большой куклой, которую холит и лелеет чересчур старательная хозяйка. Эмили заставляла его чистить зубы, принимать душ, мыть руки с мылом перед едой, следить за ногтями и даже смазывать кремом сухие участки кожи. Никогда в жизни он не был таким чистым и ухоженным.

Она даже попробовала себя в роли парикмахера, подравнивая его волосы гибкой линейкой и швейными ножницами. Голова Вэлли напоминала неряшливый стог сена — до сих пор никто не заботился о том, чтобы у мальчика была опрятная стрижка.

Одежда его выглядела плачевно: разорванная рубашка без пуговиц, коротковатые штаны, обтрёпанные ботинки. Сейчас он носил пижаму и домашний костюм кого-то из Уэйнрайтов прошлого поколения — вещи с чужого плеча были ему велики, но смотрелись лучше. Эмили хотела заказать для него новый костюм у фамильного портного, но Вэлли решительно запротестовал.

— Если меня увидят таким на ферме… — он не договорил, но Эмили поняла.

Вместо этого он попросил у служанки иголку с нитками. Эмили с удивлением наблюдала, как ловко порхают его пальцы, накладывая стежок за стежком.

Служанка Грэйс, ещё недавно простая деревенская девчонка, стояла рядом с задумчивой улыбкой. Но Вэлли справился сам. За десять минут он зашил самые крупные прорехи и скептично осмотрел результат.

— Не очень аккуратно, но для фермерской жизни сгодится. Ещё бы пуговиц парочку. Простых, без всяких финтифлюшек.

— Найдутся, милый, — Грэйс улыбнулась и вышла.

Вэлли хмыкнул.

— Какой я ей милый… Мы даже не знакомы.

— Она просто симпатизирует тебе, — вздохнула Эмили. — В твоей жизни явно не хватает женской ласки.

— Да уж… Попробовал бы кто обмолвиться об этом моей маменьке — пришлось бы уносить ноги от её чугунной сковородки. Она искренне верит, что лучший способ воспитания — нагрузить чадо делами, чтобы на нежности сил не оставалось.

— А как же твои сёстры? Кэт мне показалась довольно доброй…

— Кэт тоже не будет обо мне заботиться, как ты. У неё своих забот хватает. И она, как и мама, считает, что я уже достаточно взрослый, чтобы сам за собой следить.

Эмили тяжело вздохнула.

— Как жаль, что у тебя всё так несправедливо… Вот бы ты остался у нас насовсем…

— Этого не будет, — сказал он спокойно, и на мгновение его лицо стало серьёзным. — Такое даже в сказках редко встречается.

Она посмотрела на страницы книги. Хёдвик действительно вернулся в свой скромный дом, отказавшись от королевских даров.

— Но Хёдвик любил свою жизнь, — тихо сказала Эмили. — А ты, мне кажется, не принадлежишь к своей семье. Ведь остальные твои братья и сёстры смирились.

— Да уж, они быстренько усвоили, что к чему. А мне стоит заикнуться, что на дальнюю делянку лучше отправить кого-то постарше, — тут же получаю оплеуху. Или… — Он запнулся. — Ладно, не буду утомлять тебя жалобами.

— Я понимаю, что ты хочешь сказать.

— Правда?

— Да. Взрослые часто не считаются с нами. Думают, раз мы маленькие и мало знаем, нам и верить не стоит…

Она вздохнула так печально, что Вэлли удивлённо присвистнул.

— Значит, твои родители тоже с тобой не считаются? А я-то думал, твоё слово здесь закон…

— Ты преувеличиваешь. Папа часто идёт мне навстречу. Но в целом я чувствую себя скорее заключённой. Всё решают за меня: что есть, что пить, что носить, чему учиться… Словно существует незримый талмуд правил, с которым взрослые давно свыклись и заставляют всех поступать так же. Хотя я считаю, что ничего страшного не случится, если пересмотреть эти законы своим умом и сердцем.

Вэлли посмотрел на неё странным взглядом и пробормотал что-то невнятное.

— Что? — переспросила Эмили.

— Я говорю: хорошо сказано. Вот бы мне так складно говорить. Но мне и за всю жизнь не научиться…

— Что ты, я просто говорю, что думаю. И далеко не все это одобряют. Няня, например, считает, что леди не должна иметь своего мнения. А должна быть достойной представительницей семьи — помалкивать и кивать со скромной улыбкой. А когда вырастет — выйти замуж и сидеть дома. Мне такое не нравится. Я не хочу так жить.

— Мне кажется, ты достаточно смелая, чтобы не бояться осуждения.

— Ты правда так думаешь? — Эмили порозовела. Он кивнул. — Спасибо. Твоя вера придаёт мне сил. Я как раз задумала кое-что… Не совсем подобающее благовоспитанной леди. И вызывающее осуждение у некоторых взрослых…

Вэлли удивлённо поднял брови. В комнату вошла Грэйс с объёмистым коробом в руках.

— Пока не могу рассказать, это секрет, — шепнула Эмили. — Но если всё получится, ты сразу узнаешь. Обещаю.

Грэйс вручила мальчику короб со швейной фурнитурой. Вэлли принялся копаться в нём, как увлечённый кладоискатель. Отыскав подходящие пуговицы, он приложил одну к рубашке и, высунув язык от усердия, принялся пришивать.

— Это твоя мама научила тебя шить? — грустно спросила Эмили.

— Я сам. Маменьке надоело вечно подшивать мою одежду. А учить меня чему-то времени нет. Вот и пришлось самому.

— Не печальтесь о моей нелёгкой судьбинушке, прекрасная принцесса Эмилия, — проговорил Вэлли, обгрызая нитку. — Мы, юные рыцари, закаляемся в трудностях и не боимся их.

Эмили смешно сморщила нос — она не любила, когда её называли полным именем. Вэлли не удержался от смеха, глядя на её лицо. Она схватила подушку и запустила в него. Получив по голове, он наигранно застонал и запросил пощады. Эмили сжалилась, но тут же снова надула губы.

— Печалюсь я ещё и о том, что ты не сможешь остаться на мой день рождения, — сказала она. — На следующей неделе снимут швы, и ты уедешь…

— Кто знает, может, родители изменят мнение о нашей дружбе. И позволят приехать.

— Хотелось бы верить.

— На крайний случай, у меня есть проверенный способ вырваться из дома.

— Нет, Вэлли! — испугалась Эмили. — Пообещай, что не станешь больше сбегать! Кто знает, что ещё может учинить твой отец. Я так боюсь за тебя!

Он долго молчал, поджав губы. Руки сжались в кулаки, спина напряглась.

— Вэлли, ну, пожалуйста, — прошептала она и осторожно погладила его по плечу.

Он вздрогнул, странно взглянул на её ладонь, потом поднял голову, посмотрел ей в глаза, тяжело выдохнул — и слабо улыбнулся.

Через четыре дня Вэлентайн съездил к доктору Паддифейту, а после мистер Уэйнрайт отвёз его домой, как и обещал. Эмили махала рукой, пока машина не скрылась за поворотом.

Перед тем как сесть в автомобиль, Вэлли обернулся и посмотрел на окно её комнаты. Она помахала. Он помахал в ответ и улыбнулся — грустно, но тепло.

Родные встретили его миролюбиво. Маленькие «золотые рыбки» окружили брата и рассматривали его во все глаза — он казался им каким-то другим. Мистер Голдфишер кивнул и поблагодарил мистера Уэйнрайта, а миссис Голдфишер расплакалась и неловко прижала Вэлли к себе. Мистер Уэйнрайт взял с отца обещание привезти мальчика на день рождения Эмили.

Эмили тоже на это надеялась. Но было грустно. За это время она привыкла к его компании. Вдвоём всегда веселее. А теперь она снова осталась одна в своём небольшом мире.

Она смотрела на дорогу, где ещё клубилась пыль от уехавшей машины. «Я снова одна», — подумала она. И тут же поправила себя: «Нет. Я жду. Это другое».

Ей казалось, что комната стала больше. И пустее.

Глава 8

Много ли на свете детей, которые не любят свой день рождения? Не отсчитывают дни, не томятся предвкушением, не ждут с радостью подарков, угощений и веселья в компании друзей? Именно таким ребёнком была Эмилия Алиссия Уэйнрайт. С каждым годом она всё сильнее хандрила по мере того, как неумолимо приближался последний день сентября — день, когда она появилась на свет.

Праздник этот не был для неё желанным — по причинам, которые она называла «непраздничными явлениями». Главным из них была материнская замкнутость, которая в эти дни становилась особенно невыносимой.

Каждый новый день рождения начинался одинаково: рано утром мать заходила в комнату, сдержанно целовала девочку в лоб и грустным, почти трагическим голосом произносила: «Ну, вот ты и прожила ещё один год». Потом клала на колени небольшую коробочку, перевязанную кружевами, и удалялась в мастерскую. После такого поздравления Эмили не хотелось открывать подарок, и она плакала от обиды. В коробочках всегда оказывались старые украшения из маминого детства — броши, подвески, серьги. Красивые, но бесполезные: Эмили не любила наряжаться, да и поводов не было. Она бы предпочла, чтобы мама не дарила ничего, но хоть немного побыла рядом.

Внутри у Эмили кипело столько всего, столько было вопросов, невысказанных чувств… Кому, как не матери, доверить свою душу? Но Энн-Мари никогда не задерживалась в комнате дочери для бесед по душам. Самым лучшим подарком стала бы её любовь: одно утро, когда они могли бы поваляться в постели, делясь секретами. Отчуждение матери разрывало сердце, и Эмили не знала, как найти с ней общий язык.

Миссис Моррис обычно была вторым человеком, входившим в комнату в этот день. Няня распахивала шторы, желала счастливого дня рождения, оставляла завтрак и праздничную одежду, которую сама выбирала. Затем сообщала, к какому часу приглашены гости, и возвращалась к хлопотам. Меню она тоже составляла сама. Не имея возможности высказать пожелания о собственном празднике, Эмили теряла интерес к происходящему.

Единственным, кто добавлял в этот день настоящего праздника, был мистер Уэйнрайт. Но день рождения часто совпадал с рабочими буднями, и отца она видела только поздним вечером. Уставший, но со сверкающими глазами, он подхватывал её на руки, кружил, смеялся, а его подарки всегда были необычными и интересными. В прошлом году он привёз из Лондона набор сапфировых увеличительных стёкол — для уроков и увлечения естествознанием.

В нынешнем году день рождения — 30 сентября — пришёлся на пятницу, и Эмили снова ждала вечера, чтобы отпраздновать с папой.

Это была на удивление солнечная и спокойная пятница. Эмили проснулась позже обычного и долго лежала в тёплом коконе из одеял и подушек, наблюдая за солнечными зайчиками, отскакивавшими от стеклянного кувшина на столе. Из коридора не доносилось ни звука — хотя обычно в её день рождения миссис Моррис с самого утра подгоняла служанок.

Она уже начала засыпать снова, как вдруг одна мысль озарила её ум резкой вспышкой.

«Сегодня приедет Вэлентайн!»

Девочка тут же вскочила, отыскала взглядом зеркало и критически осмотрела своё отражение: из потемневшей ночной сорочки виднеются тонкие руки и тощая шея, лицо бледное, волосы всклокочены…

«Ну что за вид! Надо срочно приводить себя в порядок».

Чуть больше часа спустя, с ещё влажными волосами, Эмили вступила в спор с няней о платье. То, что подготовила миссис Моррис, — тяжёлый тёмно-зелёный бархат в пол, с закрытыми рукавами и глухим воротом — показалось ей слишком мрачным. Но няня настаивала: платье тёплое, а в день приёма гостей в доме будет прохладно.

— Но почему мне нельзя надеть шаль поверх вот этого милого платья? — Эмили вынула из гардероба лёгкое серебристое платье с шёлковыми цветами.

— Где это видано, чтобы кашемировую шерсть сочетали с холодным сатином? Это не будет смотреться должным образом. Ведь сегодня праздник, вы должны выглядеть благородно. К тому же, шаль не укроет ног.

— Ну почему в мой собственный день рождения я не могу надеть то, что нравится? — Эмили уже почти кричала, чувствуя, как кровь приливает к лицу.

— Вы должны беречь здоровье и одеваться так, как полагается на светских мероприятиях. Таковы правила, и вы, как дочь семьи Уэйнрайтов, обязаны им следовать.

— Как дочь семьи Уэйнрайтов, первое, что я сделаю, когда вырасту — поменяю эти правила! — проворчала Эмили, неохотно принимая платье.

— Хорошо, моя леди, как скажете, — посмеиваясь, няня взялась за расчёску.

Спустя час с небольшим Уэйнрайт-холл ожил. Эмили стояла в холле и, как того требовал этикет, с вежливой улыбкой приветствовала гостей. Все были нарядными, любезными, многие старались перекинуться с ней парой фраз. У неё заболели щёки от улыбок, голос осип от разговоров, голова разболелась от попыток сопоставить лица с именами.

Несмотря на негодование, она порадовалась, что платье тёплое — вместе с гостями в дом то и дело проникал пронизывающий осенний ветер.

А гости всё прибывали… Родственники со стороны отца и матери, с двойными фамилиями и без, кузены и троюродные братья, совсем малыши и подростки, знакомые с чайных вечеринок, и даже лондонские коллеги мистера Уэйнрайта. Увидев последних, сердце Эмили заволновалось в радостном предчувствии.

— О, а вот и она! Наша милая малышка! Наша дорогая доченька! Наша маленькая Эм, которую пора переименовывать в большую!

— Папочка! И ты, мама!

Они спускались по лестнице, и оба сверкали улыбками. Эмили замерла, глядя на родителей так, будто видела впервые. Красивых, помолодевших, с аккуратными причёсками, в прекрасных нарядах, сверкающих украшениями. Мамины щёки раскраснелись, глаза сияли, рука уверенно держалась за локоть папы, а он галантно придерживал кружевную юбку её платья. Они шли медленно, переглядываясь и соприкасаясь, явно наслаждаясь моментом. Эмили уже не надеялась когда-либо увидеть их такими.

— Это лучший подарок! Ты дома, и вы с мамой помирились!

— Реальные подарки у нас тоже есть, но к ним мы перейдём позже, — мама взяла её за руку. — А сейчас нужно поприветствовать гостей.

Миссис Уэйнрайт посмотрела на Эмили, и в её взгляде мелькнуло что-то — может быть, вина, может быть, нежность. Но она тут же отвела глаза и повела дочь в большой зал.

У Эмили перехватило дыхание от восторга. О таком дне рождения она и мечтать не могла.

— Папа, а как же Вэлентайн? — прошептала она. — Почти все уже здесь…

— Не переживай, дорогая, твой друг обязательно явится, — неожиданно ответила мать. — Он производит впечатление человека, который сдерживает обещания.

Эмили благодарно сжала её руку. И вдруг миссис Уэйнрайт наклонилась и крепко обняла дочь. Эмили обняла в ответ, стараясь не помять прекрасное платье, и чувствовала, как щиплет глаза.

Эмили повторяла про себя слова мамы, стараясь пореже смотреть на часы. Но Вэлентайн не появился ни во время сбора гостей, ни к началу банкета, ни несколькими часами позже, когда все уже разбрелись по интересам. Женщины пили кофе в светлой гостиной, мужчины спорили о политике в библиотеке под дым сигар, а старшие подростки танцевали в просторной зале.

Детская компания обустроилась на зимней веранде с панорамными окнами. Здесь было уютно: маленькие вечнозелёные деревца, вьющиеся по стенам растения с огненно-красными цветками. Эмили сидела на мягком диванчике у огромного окна и смотрела на лес, тронутый охрой, пурпуром и багрянцем. Над макушками деревьев виднелись холмы, укрытые рыжиной выцветающего вереска.Эмили вспомнилось, как ещё совсем недавно они пили тут вечерний чай вместе с Вэлентайном. Она тяжело вздохнула.

— О чём печалится наша прекрасная именинница? — рядом опустился Джеррет Робинс, улыбчивый мальчишка с карими глазами и вихрастой шевелюрой. Эмили плохо его знала, но он выглядел дружелюбно. Она уже собралась ответить, как в соседнее кресло плюхнулась запыхавшаяся Синтия О’Брайен.

— Оставь её, Робинс. Она сохнет по этой своей деревенщине. С нами ей не интересно.

— По какой деревенщине? — изумился Джеррет.

Синтия покрутила бокал с лимонадом, как взрослые вино, и принялась отпивать маленькими глотками.

— А ты не в курсе? Все уже говорят. Эмили влюбилась в мальчишку-фермера. Голдстоун или как там… Они всё время проводят вместе, наверняка уже помолвлены. Выбор так себе, скажем прямо. Грязный голодранец из деревни… Ну и парочка. Вкус у нашей Эмили явно хуже среднего.

Эмили онемела от потрясения. Джеррет переводил взгляд с Синтии на неё и обратно. У Эмили покраснело лицо, сердце заколотилось, руки сжались в кулаки.

«Гадкая сплетница! Кто-то выведал, что происходит в нашем доме, переврал и разнёс по всей округе!»

Она с огромным усилием заставила себя говорить спокойно:

— Это неправда. Вэлентайн действительно жил у нас — так было нужно. Но про влюблённость и помолвку — враньё! Мы просто друзья. Он замечательный и никакой не голодранец. И его фамилия Голдфишер, а не Голдстоун.

— Австрийская? — предположил Джеррет.

— Немецкая.

Эмили дрожащими руками налила чаю, но приподнять чашку не смогла — фарфор звенел в нервных пальцах.

— Пойду попрошу заварить ещё чаю, — сказала она и встала, с трудом удерживая равновесие.

Она отошла от веранды и обернулась. Вокруг Синтии собралась группа любопытных, все с разинутыми ртами слушали, поглядывая на Эмили. Кто-то посмеивался. До неё донеслись обрывки фраз: «мой папа всегда говорил», «они нам не ровня», «эта Эмили просто чокнутая».

У неё закружилась голова, на глаза навернулись слёзы. Сердце сжалось в болезненном спазме, перед глазами всё почернело…

Она ощутила, что чьи-то худые, но сильные руки удерживают её. Знакомое тепло плеча, запах сладковатого клеверного сена, речной воды и горячей кожи.

—Вэлли… Ты всё-таки пришёл…

Он что-то отвечал, но Эмили не слышала. Её обнимали, поддерживали, куда-то вели, усаживали, махали на лицо, подносили к губам прохладную воду. Она выпила, протёрла глаза, помотала головой и слабо улыбнулась.

—Нет, не надо относить меня в спальню, — сказала она, когда он попытался её поднять. — Лучше отведи на свежий воздух.

Он отворил форточку у чёрного входа, и волна острого, холодного воздуха помогла ей прийти в чувство. Его тёплые руки всё ещё поддерживали её.

—Спасибо… Спасибо, что пришёл.

— Ты расскажешь, что случилось? — спросил он глухо и напряжённо.

— Они… — Эмили махнула рукой в сторону коридора.

— Они обидели тебя?

— Не только меня. И тебя тоже.

Она промокнула глаза рукавом платья, откинула выбившиеся локоны и развернулась в кольце его рук, чтобы посмотреть ему в лицо.

— Прости, что напугала. Не рассказывай никому, что мне стало плохо, ладно? Шум поднимется. Я уже в порядке. Это всё из-за сплетен…

— Сплетни? — нахмурился Вэлли.

— Про нас с тобой. Что ты деревенщина, а я не имею вкуса, раз связалась с мальчиком не из своего круга…

Он высвободил левую руку, запустил её в карман куртки и выудил кусочек сушёного яблока. Зажевал с мрачным видом.

— Почему ты пришёл так поздно? — спросила Эмили. — Ты пропустил банкет…

— Папаня велел ждать, пока сам отвезёт, но всё тянул. Пришлось напомнить про уговор с твоим папой. Тогда он сдался.

— Пойдём на кухню, я попрошу чего-нибудь вкусного.

Вэлли взял на кухне поднос с супом, рагу и лимонным пирогом и уверенно прошёл на веранду. При виде его все замолчали, разглядывая спутанные волосы, веснушки, старую куртку. Он поставил поднос и протянул руку одному из парней, громко представляясь. Тот ответил крепким рукопожатием. Ещё несколько мальчиков подошли познакомиться. Девочки же делали вид, что заняты чаем, но Эмили видела, как они перешёптываются, поглядывая на Вэлли с брезгливым выражением.

Она снова стиснула зубы, но теперь, когда он был рядом, ей было не так досадно. Его спокойствие придавало сил.

— Как ты, Эмили? — к ней подошёл Николас Олбрайт, дальний родственник по маминой линии. — Ты заметила, что Глории Хоупфстедэр нет? И Линдси с Шоном тоже?

Эмили пожала плечами — она не знала точного списка гостей.

— Так вот, милая кузина, я посчитал своим долгом сообщить причину. Родители Глории убеждены, что ты заразна, и твои болезни могут передаться их детям. Так что не стоит надеяться на ответные приглашения.

«Заразна, — подумала Эмили. — Они думают, я заразна». И ей вдруг стало смешно. И горько.

— Этого следовало ожидать, — сказала она. — Я давно заметила, как они ко мне относятся. На той чайной вечеринке они следили, чтобы я сидела подальше от Глории, а чашку, из которой я пила, унесли и принесли другую. Я умею делать выводы.

Николас покивал и уже начал отходить, но вдруг обернулся:

— А во сколько начнёшь открывать подарки? Безумно интересно!

— Ох, я и думать о них забыла! — всплеснула руками Эмили и тут же потёрла ладони в предвкушении.

Она снова посмотрела на Вэлли. Он был здесь. Это был лучший подарок.

* * *

В первый день октября Эмили проснулась поздно. Солнце уже стояло высоко, но в доме было тихо — гости разъехались, прислуга, наверное, наводила порядок в залах. В воздухе ещё чувствовались отголоски вчерашнего праздника — запах цветов, свечей, чего-то неуловимо торжественного.

Но не только ленты и лепестки привлекали внимание. Эмили чувствовала, что внутри неё тоже что-то изменилось. Вчера мама обняла её. Вчера они с папой спускались по лестнице, улыбаясь и держась за руки. Это не могло исчезнуть просто так, с окончанием праздника.

Она спустилась в столовую, думая, что найдёт там отца с газетой или миссис Моррис с новыми распоряжениями. Но за столом сидела только мать.

Одна.

Миссис Уэйнрайт пила чай и смотрела в окно. На ней было простое домашнее платье, волосы собраны в пучок, никаких украшений. Эмили замерла в дверях, не зная, уйти или остаться. Вчерашняя нежность ещё теплилась где-то внутри, но между ними всё ещё была пропасть из месяцев молчания.

Мать обернулась.

— Ты не спишь? — спросила она. Голос её был ровным, без привычной резкости. Она подвинула блюдо со сконами. — Садись, я велю принести свежий чай.

Эмили села напротив. Миссис Моррис принесла чайник и вышла.

Эмили разрезала скон, одну половинку смазала маслом, вторую — апельсиновым джемом. Отпила чаю.

Они молчали. Эмили не знала, о чём говорить, мать тоже, кажется, не знала.

— Думаю, ты хочешь попробовать мой подарок, — сказала наконец миссис Уэйнрайт. — Я уже распорядилась, чтобы всё было готово. Мы могли бы сделать это сразу после завтрака.

Эмили кивнула, предвкушая то, о чём втайне мечтала.

В мастерской, куда она так редко заходила в последние годы, на новеньком мольберте уже стоял чистый холст. Рядом лежали кисти — не те, что мама использовала для заказов, а другие, маленькие, тонкие. И коробка с красками.

— Это медовые акварели, — сказала миссис Уэйнрайт, заметив интерес Эмили. — Я сама такими когда-то начинала.

Эмили провела пальцем по коробке, откинула крышку. Краски были чистыми, нетронутыми — их купили специально для неё. Ей очень хотелось понюхать их и проверить, несут ли они в себе тот самый медовый аромат, но она постеснялась делать это при матери.

— Смелее, Эмили. Выбери, что будешь рисовать, — приободрила миссис Уэйнрайт

— Можно… прямо сейчас?

Мать кивнула.

Эмили поставила на столик вазу с одним из вчерашних букетов: розовые астры, садовые розы, несколько веточек хризантем и георгин. Изучила ракурс, удовлетворённо кивнула и начала намечать контуры. Сначала робко, потом увереннее. Миссис Уэйнрайт подошла ближе, поправила ей руку, когда тень легла не туда. Сказала: «Смотри, как свет падает — словно струится сверху». Тихо, мягко, будто делала это каждый день.

Эмили слушала и рисовала. Ей казалось, что время остановилось.

И вдруг в открытое окно впорхнула бабочка. Красно-коричневая, с изящным узором и пятнами-глазками на крыльях. Она покружила над букетом, словно выбирая цветок себе по вкусу, и села на самую крупную астру.

— Ах, ты такая красавица! Не шевелись, — прошептала Эмили. — Пожалуйста, не улетай.

Она взяла самую тонкую кисть и начала зарисовывать бабочку, боясь дышать. Миссис Уэйнрайт смотрела на дочь, на её сосредоточенное лицо, на то, как осторожно ложится краска.

— Поздняя бабочка, — тихо сказала она. — Как правило, в это время года они уже спят.

— А эта не спит, — ответила Эмили, не отрываясь от рисунка. — Может, она особенная.

Бабочка сидела неподвижно, словно позируя. Эмили рисовала и вдруг подумала, сколь хрупок этот момент. Последние цветы, последний тёплый день, и бабочка, которая всё ещё летает, хотя должна была уснуть. Всего этого завтра уже может не стать.

— Я назову этот рисунок «Хрупкая жизнь», — сказала она, ставя последний штрих.

Миссис Уэйнрайт посмотрела на дочь долгим взглядом.

— Красиво, — сказала она.

И Эмили почудилось, что в её голосе прозвучало что-то ещё. Может быть, уважение. Может быть, понимание.

— Вот и всё, готово! — радостно воскликнула Эмили, отводя кисточку в сторону.

Бабочка, словно услышав, что её портрет готов, вспорхнула и вылетела в окно.

Они долго молчали. Миссис Уэйнрайт смотрела на рисунок, Эмили — на свои руки, слегка испачканные краской.

— Как прошёл вчерашний день? — спросила мать. — Я хочу сказать… ты довольна

Эмили удивилась. Мама была там, видела всё. Но спрашивала.

— Да, — осторожно сказала Эмили. — Подарки были замечательные.

Миссис Уэйнрайт не улыбнулась, но её взгляд потеплел.

— А ещё… — Эмили запнулась. — Вэлентайн пришёл. Он опоздал, но пришёл.

Мать посмотрела на неё. Взгляд её был внимательным, но не колючим.

— Ты очень дорожишь этим мальчиком, — сказала она.

Это было не вопросом. Но Эмили всё равно ответила:

— Да.

И тут слова, которые копились в ней столько месяцев, вырвались сами собой. Она не собиралась их говорить, но они вышли, тихие и немного дрожащие:

— Мама… почему ты так долго молчала?

Миссис Уэйнрайт отвела глаза. Эмили подумала: сейчас она встанет и уйдёт. Как делала всегда. Но мать осталась на месте.

— Я думала… — начала она и замолчала. — Я думала, так будет лучше. Для всех.

— Но это было не лучше, — тихо сказала Эмили.

Миссис Уэйнрайт посмотрела на дочь и медленно перевела взгляд на рисунок с бабочкой.

— Я знаю, — сказала она.

Два слова. Без оправданий, без объяснений. Просто: я знаю.

Она открыла рот, словно собираясь добавить что-то, но передумала. Только губы чуть дрогнули.

Эмили ждала. Может быть, мама скажет что-то ещё. Может быть, извинится. Но миссис Уэйнрайт только сжала губы и положила руку на плечо дочери. Легко, почти невесомо.

— Твой рисунок очень хорош, — сказала она. — Ты будешь продолжать рисовать?

Эмили кивнула. Ей хотелось плакать, но она сдержалась.

— Да, — сказала она. — Буду.

И вдруг поняла, что внутри у неё что-то сдвинулось. Не отпустило, не исчезло, но стало легче. Словно лёд, который так долго сковывал их обеих, наконец тронулся.

Миссис Уэйнрайт отвернулась и вышла, а рисунок остался на мольберте — высыхать.

Эмили смотрела на закрытую дверь. Мама не извинилась. Но, может быть, её рука на плече сказала больше, чем любые слова.

Через несколько дней, когда Эмили уже начала думать, что вестей от Вэлентайна теперь долго не будет, миссис Моррис принесла ей письмо. Конверт был грубоватым, не из тех, что продаются в лавке, адрес написан неровными печатными буквами, но имя — «Эмили Уэйнрайт» — было выведено старательно и с таким усердием, что некоторые буквы будто дрожали.

Она разорвала конверт. Буквы на желтоватом листе были разных размеров и форм, то расползались, путаясь местами, то цеплялись друг за друга, словно боялись свалиться со строчек. Она прочла:

«Дорогая Эмили!

У меня всё хорошо. Папа теперь почти не злится, а мама говорит со мной без крика. Я думаю, они испугались, когда твой папа вызвал полицию. Или, может, испугались, что я уйду совсем.

Я скучаю. По твоим урокам, по булочкам миссис Моррис, по нашим вечерам у камина. Я даже по своей комнате в вашем доме скучаю — там было тихо, а у нас никогда не бывает тихо.

Я продолжаю учиться. Как видишь, письмо мне пока сложно даётся. А вот читать я теперь могу гораздо лучше. Твоя книга со сказками больше не вызывает трудностей, только некоторые слова ещё путаю. Но я перечитываю их по нескольку раз, пока не запомню.

Я не сбегаю. Как и обещал.

Приезжай, если сможешь. Я покажу тебе кроликов — они выросли совсем большими. А ещё я нашёл на берегу красивый камень. Он похож на драконье яйцо, честное слово. Если хочешь, я подарю его тебе.

Жду ответа, как соловей — лета.

Твой друг,

Вэлентайн».

Эмили перечитала письмо трижды, вздыхая и нервно кусая кончики ногтей. Потом достала из тайника свой дневник, открыла на чистой странице и долго сидела с ручкой в руке, не зная, что написать. Наконец вывела:

«Я никогда не думала, что можно так сильно по кому-то скучать».

Она посмотрела на строчку, подумала и добавила:

«Но, наверное, это и есть дружба».

Вечером она сидела в своей комнате с мистером Ханифутом — лучшим плюшевым медведем на свете. Он сидел на подушке, прислонившись спиной к спинке кровати, и Эмили рассказывала ему всё по порядку. Про подарки от родителей: новый альбом для гербария в кожаном переплёте, лупу и книгу о насекомых с великолепными иллюстрациями от папы. Про мольберт, кисти и краски от мамы. Про самодельную открытку и вырезанную из дерева брошь от Вэлли. Про бабочку, которая будет жить на её рисунке. Про то, как они с мамой рисовали вместе.

Медведь слушал, не перебивая, и в его стеклянных глазах отражался огонь свечи.

— А ещё я придумала название для рисунка, — сказала она ему. — «Хрупкая жизнь». Правда, красиво?

Медведь, конечно, не ответил. Но Эмили показалось, что он кивнул. Или это просто колыхнулась тень на стене.

Она вынула из тайника письмо Вэлентайна, перечитала. Подумала, теребя кончик заплетённых в косу волос. Потом взяла чистый лист бумаги и принялась писать ответ.

«Дорогой Вэлли!

Я очень рада, что у тебя всё хорошо. Надеюсь, твоя рана на лопатке уже совсем зажила и больше тебя не беспокоит.

Думаю, твои родители искренне тебя любят, несмотря ни на что. Полагаю, они всё так же нагружают тебя работой. Ты молодец, что находишь время, чтобы продолжать занятия письмом и чтением. Я тобой горжусь.

Я тоже скучаю. По нашим урокам, по вечерам у камина, по тому, как ты смеёшься, когда я запускаю в тебя подушку.

Я хочу приехать. Я попрошу папу, и он разрешит. Уверена, он не допустит, чтобы его дочь не увидела кроликов и камень, похожий на драконье яйцо.

Если хочешь, я привезу тебе в подарок свою первую картину — настоящую, на холсте. Я нарисовала бабочку, и рисунок получился очень красивым. Мама сказала, что у меня талант. Я назвала картину «Хрупкая жизнь».

Жди моего визита, как солнце — рассвета.

Твоя подруга,

Эмили».

Она перечитала письмо, сложила его и спрятала под подушку — завтра утром отдаст миссис Моррис, чтобы та отправила с почтой.

Потом задула свечу и долго лежала в темноте, глядя, как ночник отбрасывает на стены разноцветные блики. Они были похожи на бабочек, на драконьи крылья, на что-то далёкое и прекрасное, что обязательно случится.

Она закрыла глаза и улыбнулась.

На следующее утро Эмили отдала письмо миссис Моррис. Няня взяла конверт, взвесила на ладони, усмехнулась и сказала:

— Ваш друг, значит, пишет. И вы ему отвечаете. Прямо как взрослые.

Эмили покраснела, но ничего не ответила.

Она поднялась к себе, достала рисунок с бабочкой и долго смотрела на него. Бабочка замерла на цветке, как живая. И Эмили вдруг подумала: она теперь всегда будет здесь. В этом рисунке. В её памяти.

Она осторожно вложила лист в папку с другими своими работами — теми, что она рисовала в последнее время. Их было немного, но каждая была ей дорога.

В окно заглянуло солнце, и комната наполнилась светом. Эмили вдруг почувствовала, что внутри у неё тоже становится светлее. Словно что-то важное вот-вот начнётся. Словно хрупкая жизнь — бабочки, рисунки, дружба, надежда — имеет право на место в этом мире.

Она подошла к окну и посмотрела на сад, на холмы, на небо, по которому плыли облака.

Вэлентайн где-то там, за этими холмами. Он написал ей письмо. Он учится читать. Он ждёт её.

И она обязательно приедет.

Глава 9

Воскресное утро выдалось на удивление ясным. Октябрь золотил верхушки деревьев, но воздух ещё хранил остатки летнего тепла, и это редкое бабье лето словно дарило отсрочку перед долгой осенней сыростью.

Эмили надеялась, что сегодня наконец увидит кроликов и камень, похожий на драконье яйцо, о которых писал Вэлли. Но папа, услышав просьбу отвезти её на ферму, предложил съездить на ярмарку.

— Так вы сможете как следует повеселиться, а не просто сидеть на подворье. Кролики и яйцо дракона тебя ещё дождутся, а вот ярмарка последняя в этом сезоне, — сказал он, и Эмили с радостью согласилась.

Машина мистера Уэйнрайта мягко шуршала шинами по просёлочной дороге. За окнами проплывали поля, укрытые инеем, стада коров, греющих бока на солнце, и стаи грачей, неторопливо кружащих над стернёй. Эмили смотрела на этот мир, наполненный спокойствием, и не могла налюбоваться. Ей казалось, что сама природа готовится к их маленькому празднику.

Ярмарка в Ньюстедском аббатстве была событием, которое местные жители ждали с особым нетерпением. Долгими зимними вечерами дети и взрослые вспоминали эти пёстрые палатки, пряный запах сладостей и кружение красочных каруселей.

— Ну что, юная леди, — мистер Уэйнрайт отложил газету и повернулся к дочери. Его глаза блестели. — Пока мы едем, проверю-ка я твои знания по географии. Что ты можешь рассказать о нашем крае?

Эмили выпрямилась на сиденье, собираясь с мыслями. Она любила такие проверки — папа всегда слушал внимательно, не перебивал и редко поправлял.

— Аттенборо, — начала она чётко, стараясь вспомнить слова учителя, — это поселение в графстве Ноттингемшир, Англия, в районе Брокстоу. — Она сделала паузу, будто перелистывая страницы в голове. — Является пригородом Ноттингема и находится примерно в семи целых двух десятых километра к юго-западу от города, между Лонг-Итоном на юго-западе и Бистоном на северо-востоке.

Мистер Уэйнрайт одобрительно кивнул.

— Примыкает к пригородам Тотон на западе и Чилвелл на севере, — закончила Эмили, пряча улыбку.

—Прекрасно!А что ты помнишь о Ньюстедском аббатстве, маленькая Эм? — спросил мистер Уэйнрайт, сворачивая на просёлочную дорогу.

Эмили задумалась.

—Это старое аббатство, — сказала она. — Когда-то там жили монахи, а потом его отдали семье Байронов. Кажется, там жил сам лорд Байрон, поэт.

— Браво! — отец похлопал в ладоши, и его голос, полный гордости, наполнил салон автомобиля. — Из тебя выйдет толк, моя дорогая.

— Учитель говорит, что у меня отменная память, — скромно ответила Эмили.

Внутри у неё всё пело от приятного волнения. Сегодня она снова увидит Вэлли. Они не просто проведут день вместе, а от души повеселятся на ярмарке. Она улыбалась своим мыслям, не в силах скрыть радостного предвкушения.

***

Ферма Голдфишеров встретила их настороженной тишиной. На подворье было людно — мужчины в грубых куртках перетаскивали мешки, женщины развешивали бельё, дети носились с котятами. Но при появлении чёрного автомобиля все замерли.

Из дома вышли мистер и миссис Голдфишер. Она вытирала руки о передник, он держался прямо, но слишком напряжённо.

— Доброе утро, — мистер Уэйнрайт приветливо кивнул. — Прошу прощения за беспокойство в выходной день. Я ненадолго.

Он жестом подозвал Эмили, и она подошла ближе, пряча за спиной корзину с гостинцами — домашнее печенье, книга, которую они с Вэлли не дочитали, и маленький букет из осенних астр.

— Я хотел бы попросить у вас разрешения, — продолжил мистер Уэйнрайт, глядя прямо в глаза мистеру Голдфишеру, — взять вашего сына Вэлентайна на небольшую прогулку. Мы собираемся посетить ярмарку в Ньюстедском аббатстве.

По толпе братьев и сестёр пробежал шёпот. Кто-то из старших мальчишек недобро усмехнулся, а одна из девочек испуганно прижала руку к губам.

— Там сейчас традиционные гуляния, — продолжал мистер Уэйнрайт, словно не замечая их реакции. — Карусели, аттракционы, наверняка будет весело.

Миссис Голдфишер посмотрела на мужа. Её лицо было бледным, а пальцы с силой сжимали край фартука. Мистер Голдфишер молчал долго, слишком долго. Наконец он кивнул, и в этом кивке не было радушия — только холодная уступчивость.

— Хорошо. Пусть едет.

Эмили радостно выдохнула, но тут же заметила, что Вэлли, стоящий в дверях дома, не разделяет её восторга. Его лицо напоминало каменную маску, под глазами залегли тени, а губы сжаты в тонкую линию.

Он молча подошёл к машине, молча сел на заднее сиденье рядом с Эмили и только тогда, когда автомобиль тронулся с места, украдкой сжал её ладонь.

— Ты чего? — прошептала она. — Что случилось?

— Потом, — так же тихо ответил он. — Не здесь.

Эмили не стала настаивать. Она только крепче сжала его пальцы и посмотрела в окно, где за стеклом мелькали поля, перелески и редкие домики. А в голове крутился один и тот же вопрос: почему все на ферме выглядели так, будто их сына увозят не на ярмарку, а на казнь?

Она покосилась на Вэлли. Его профиль был красивым, но сейчас в нём чувствовалась какая-то обречённость. Что он скрывает? И почему молчит?

Мистер Уэйнрайт, убаюканный ровным гулом мотора, что-то насвистывал и не замечал напряжения, повисшего в салоне.

А Эмили смотрела на Вэлли и ждала.

Но Вэлли молчал всю дорогу.

Сидел, прижавшись плечом к стеклу, и смотрел куда-то в поля, мимо которых они проезжали. Эмили не решалась нарушить эту тишину. Она только раз за разом украдкой поглядывала на его профиль — хмурый, отстранённый, почти чужой.

«Ничего, — думала она. — Вот приедем, увидит карусели, услышит музыку — и оттает. Не может же он грустить вечно».

Впереди, между оголённых ветвей старых вязов, показались первые флажки. Пёстрые, яркие, они трепетали на ветру, словно приветствуя гостей. А следом донёсся и звук — разноголосый, весёлый гул толпы, перемешанный с шарманкой и детским визгом.

Ньюстедское аббатство встретило их праздником.

Старинные каменные стены, помнившие ещё норманнов, сегодня служили лишь декорацией. Внутри, на просторном лугу, раскинулся целый город из палаток и балаганов. Воздух пах жареным миндалём, карамелью и прелой листвой. Пестрели ленты на каруселях, сверкали позолотой качели, а над всем этим великолепием плыли облака сахарной ваты, намотанной на деревянные палочки.

— Ну, что скажете, молодые люди? — мистер Уэйнрайт довольно потянул носом воздух. — Куда сначала?

Эмили взглянула на Вэлли. Тот всё ещё хмурился, но в глазах у него уже загорелся любопытный огонёк.

— На карусели, — решительно сказала она и потянула его за рукав. — Идём, сэр рыцарь, покажу вам, как веселятся принцессы.

Карусель оказалась огромной, под стать самому аббатству. Деревянные лошадки, львы и даже единороги взлетали вверх и опускались в такт бодрой мелодии. Эмили выбрала белоснежного пони с розовой гривой, а Вэлли, помедлив, устроился рядом — на утку.

— Утка? — Эмили не удержалась от смеха. — Среди всех благородных зверей вы, храбрый сэр, выбрали утку?

— А чем утка плоха? — Вэлли на мгновение забыл о своей грусти, даже усмехнулся. — У неё спинка удобная. И клюв забавный.

— Зато на пони выше сидишь! — возразила Эмили, когда карусель тронулась. — И грива развевается на ветру. Я прямо как настоящий рыцарь на коне, погляди!

— У рыцарских скакунов не бывает розовых грив, — заметил Вэлли, и Эмили шутливо толкнула его локтем.

Они кружились под звуки шарманки, и постепенно напряжение отпускало. Вэлли даже пару раз засмеялся, когда их фигурки поравнялись с зеркальным столбом и он увидел своё отражение — серьёзного парня на смешной деревянной утке.

— А знаешь, — сказала Эмили, когда карусель остановилась, — я хотела бы иметь свою лошадку. Настоящую.

— Правда? — Вэлли спрыгнул на землю и галантно подал ей руку.

— Правда. Или хотя бы собаку. Или кошку. — Она поправила шляпку, которую сбил ветер. — Мне кажется, с животными можно быть хорошими друзьями. Они не предают. Не обижают. И им всё равно, богатый ты или бедный.

Вэлли посмотрел на неё долгим взглядом.

— Твоя мечта, — сказал он тихо, почти загадочно, — может исполниться быстрее, чем ты думаешь.

Эмили хотела спросить, что он имеет в виду, но тут подошёл мистер Уэйнрайт с тремя рожками мороженого в руках.

— Держите, пока не растаяло.

Мороженое было сливочным, с кусочками печенья, и таяло на языке сладкой негой. Эмили ела и улыбалась, глядя на Вэлли. Но он снова стал другим — отстранённым, задумчивым. Он машинально облизывал вафельный край и смотрел куда-то в сторону, поверх голов.

«Что с ним? — подумала Эмили. — Только что смеялся, и вот опять...»

Она не успела спросить — в этот момент из толпы вышел высокий старик с тростью. Эмили узнала его сразу.

— Мистер Рошер! — воскликнула она.

— Леди Эмилия, какая встреча! — старик расплылся в улыбке. Его глаза, подслеповатые и добрые, перебежали на Вэлли. — А, и молодой Голдфишер здесь. Добрый день.

Мистер Уэйнрайт приветственно кивнул и протянул руку.

— Давно не виделись, сэр.

— Давно, — Рошер кивнул на толпу, где мелькали вихрастые головы. — Внуки мои тоже здесь. Карусели их прямо заворожили, не оттащишь.

В этот момент к мистеру Уэйнрайту подошёл кто-то из знакомых — полный джентльмен в котелке, и они отошли в сторону, оживлённо заговорив о ценах на пшеницу.

— Присядем, — предложил Рошер, указав тростью на скамейку под старым дубом.

Эмили села, Вэлли — рядом, но на самый край, будто готовый в любую минуту сорваться и убежать.

— Знаете, молодой человек, — Рошер повернулся к нему, — леди Эмилия много мне о вас рассказывала. И я рад, что вы оказались вполне сносным. Потому что первое наше знакомство было, прямо скажем, неудачным.

Вэлли покраснел. Пятна залили даже его уши. Он переводил взгляд с Рошера на Эмили, и в глазах его метался страх. Но потом он глубоко вздохнул, расправил плечи и сказал твёрдо:

— Прошу прощения, сэр. Я тогда случайно на вас налетел. И на ногу наступил. Я не хотел.

Рошер помолчал. Потом его суровое лицо дрогнуло, и он кивнул:

— И вы меня простите. Резко я отреагировал, погорячился. Старость, знаете ли, не радость.

Он помолчал, поглаживая набалдашник трости.

— А вот за внуков своих прощения просить не стану. — Он взглянул на Вэлли с хитрецой. — Это уж ваше мужское дело — с ними отношения налаживать. Сами разбирайтесь, без стариков.

Вэлли медленно кивнул. По-взрослому, без вызова, без бравады — просто принял к сведению.

— Хорошо, сэр.

Эмили смотрела на них и чувствовала, как что-то происходит прямо сейчас, на этой скамейке, под сенью старого дуба. Что маленькое, но оттого не менее важное.

Время текло медленно, как сироп. Солнце поднялось выше, и его лучи пробивались сквозь кружевную листву старого дуба, чертили на земле причудливые узоры. Вдалеке по-прежнему гремела ярмарка — доносились обрывки мелодий, детский смех, чей-то радостный визг. Но здесь, под деревом, было тихо. Спокойно. Будто они оказались в другом мире, где не нужно ничего бояться и никуда спешить.

Эмили залюбовалась листвой. Опавшие листья — багряные, золотые, с прожилками, похожими на карты неведомых земель — устилали землю пёстрым ковром. Она наклонилась, подобрала один, провела пальцем по шершавой поверхности.

— Какой красивый, — прошептала она. — Сохраню для своего гербария.

— Помочь? — Вэлли тоже наклонился, выбирая самые яркие экземпляры.

Он протянул ей кленовый лист с пятью острыми кончиками, прокрашенный солнцем в цвет старого золота.

— Этот подойдёт?

— Он идеален, — Эмили осторожно взяла лист за черенок. — Ты настоящий знаток, сэр рыцарь.

— Да какой знаток… — Вэлли смутился, но в голосе его уже не было той горечи, что звучала утром. — Просто люблю смотреть по сторонам. На ферме времени на это не хватает, а тут… — Он обвёл рукой вокруг. — Красиво.

Они помолчали. Эмили всё рассматривала листья, жалея, что не захватила из дома папку или коробочку, а Вэлли глядел на облака, плывущие над аббатством.

— Я бы ещё поездил по графству. Здесь много красивых мест. Жаль, что со всеми этими делами на ферме у меня совсем нет времени на приключения.

— А какие ещё приключения мы могли бы найти? — спросила Эмили тихо. — Ну, кроме ярмарки?

Вэлли задумался.

— Не знаю. Может, заброшенный замок. Или старую мельницу, где водятся привидения. Или… — он запнулся, подбирая слово, — или подземелье. Как в рыцарских легендах.

Эмили улыбнулась, представляя, как они бредут по тёмному коридору с факелом в руке. А вдруг это возможно? Вдруг такие места существуют на самом деле?

Она взглянула на Рошера.

Старик сидел неподвижно, опершись на трость, и смотрел сквозь них. Его губы чуть заметно подрагивали в улыбке, взгляд блуждал где-то далеко. Он не видел ни ярмарки, ни дуба, ни пёстрых листьев. Он смотрел в прошлое.

Эмили показалось, что он вспоминает себя — мальчишку Эмельена, с вихрами и веснушками, который когда-то так же сидел на скамейке с рожком мороженого и мечтал о приключениях.

— Мистер Рошер, — позвала она тихо.

Старик вздрогнул, возвращаясь в настоящее.

— А? Что, милая?

— Как вы думаете, под аббатством есть подземелья?

— Безусловно. Впрочем, в Англии почти в каждом старом доме есть подземелья. Католические преследования, знаете ли… Во многих домах и по сей день есть можно обнаружить секреты.

Рошер улыбнулся, глядя, как вытянулись лица детей. Помолчал. Потом усмехнулся в усы и подозрительно огляделся по сторонам. Убедившись, что мистер Уэйнрайт всё ещё занят разговором со знакомым, он поманил детей к себе.

— Садитесь ближе, — сказал он негромко. — Есть у меня одна история. Не для посторонних ушей.

Эмили и Вэлли переглянулись и придвинулись. Сердце у Эмили забилось чаще — она чувствовала, что сейчас услышит что-то важное.

— Когда мы с твоим дедом Кристофером были юными, — он кивнул Эмили, — он рассказывал мне семейную легенду. Будто в Уэйнрайт-холле есть тайная комната со спуском в подвал, где берёт начало подземный ход. Ведёт он в старинный каменный грот. Там не раз скрывались монахи, бежавшие от преследователей.

Эмили даже рот слегка приоткрыла от удивления. Она никогда не слышала об этом. Ни от папы, ни от няни, ни от мамы, которая, впрочем, и не рассказывала ей почти ничего.

— А если учесть, — продолжал Рошер, — что ваша семья издавна носит титул графов, там могут быть не только ходы. Карты, дневники, книги… Или даже сокровища.

— Сокровища? — выдохнул Вэлли. Глаза его загорелись.

— Всякое бывает, — усмехнулся старик. — Многие прячут фамильные ценности подальше от любопытных глаз. Найти тайник — настоящее приключение. О таком можно только мечтать.

Вэлли вдруг нахмурился. Он прищурился и посмотрел на Рошера с подозрением.

— А почему вы сами не нашли этот ход? Вы и мистер Кристофер? — спросил он. — Если легенда такая старая, почему вы не пробрались в подземелье за сокровищами?

Рошер вздохнул, и в этом вздохе послышалась давняя, не отпускающая горечь.

— У Кристофера была очень строгая гувернантка. Она не спускала с него глаз. Куда бы он ни пошёл — она тут как тут. Следила даже за детскими играми. А когда мы повзрослели, жизнь закружила вихрем событий, и нам было уже не до старых легенд.

Он помолчал.

— Но ему удалось найти кое-какие записи о потайном ходе. Я уверен, что и тебе, юная леди, — он бросил на Эмили быстрый взгляд, — вполне по силам их отыскать. Если ты как следует поразмыслишь.

Эмили слушала и не верила своим ушам. Её дом — Уэйнрайт-холл, который она считала таким знакомым, таким понятным, — оказывается, хранил секреты. Тайные комнаты. Подземные ходы. Каменные гроты, где прятались монахи.

Она вдруг остро почувствовала, как мало знает, как мало видела. Даже собственный дом, из которого она так редко выходила, открылся ей не до конца.

— А вы помните, — спросила она, едва дыша, — где именно искать? Что за записи?

Рошер покачал головой.

— Не помню, милая. Старость. — Он вздохнул. — Кажется, это было связано с библиотекой… или с кабинетом твоего прадеда. Какая-то старая книга, и письмо, спрятанное между страниц.

Эмили судорожно сжала край скамейки.

— Я найду, — сказала она твёрдо. — Обязательно найду.

Вэлли посмотрел на неё с уважением.

— А что мы там увидим? — спросил он. — В этом гроте?

— Кто знает, — Рошер усмехнулся. — Может, старую пыль да ржавые гвозди. А может, нечто такое, после чего ваша жизнь уже не будет прежней. Приключения тем и хороши — никогдане знаешь, куда они тебя приведут и что именно ты отыщешь, пока не отважишься и не рискнёшь.

Он подмигнул детям, а потом медленно поднялся, тяжело опираясь на трость.

— А теперь, детки, мне пора. Внуки, поди, заждались.

Он кивнул Эмили, потом Вэлли, и медленно побрёл в сторону каруселей, где мелькали знакомые вихрастые головы.

Эмили смотрела ему вслед, и в голове у неё роились мысли, гудящие, словно потревоженные пчёлы. Подземный ход. Тайные комнаты. Письмо, спрятанное в книге.

— Что думаешь? — спросил Вэлли.

Она повернулась к нему. В её глазах горел огонь.

— Думаю, что если под моим домом действительно прячется подземелье, я просто обязана в него попасть, — сказала она.

Мистер Уэйнрайт вернулся, слегка запыхавшись — знакомый оказался говорливым, и расстаться с ним было не так просто. Он окинул детей взглядом, удовлетворённо кивнул и спросил:

— Ну что, не заскучали без меня?

— Нисколько, папа, — ответила Эмили, всё ещё храня в душе тепло от разговора с Рошером.

— А ты не замёрзла, маленькая Эм? — он накинул ей на плечи свой пиджак, хотя день был тёплым. — Всё в порядке с твоим самочувствием?

— Я в полном порядке, — засмеялась Эмили. — И готова к новым приключениям.

— Вот это похвально! — мистер Уэйнрайт подмигнул и повёл их в сторону пёстрых палаток, где кипела самая жизнь.

Аттракционы громыхали, переливались огнями и манили яркими вывесками.

Первым на их пути оказался тир. Длинный прилавок, уставленный жестяными солдатиками, утками и забавными поросятами, манил своей простотой. Мистер Уэйнрайт, шутя, взял ружьё, прицелился и сбил сразу трёх уток.

— Папа, ты настоящий стрелок! — восхитилась Эмили.

— Старая школа, — он гордо поправил галстук. — А ну-ка, молодой человек, ваша очередь.

Вэлли нерешительно взял ружьё. Оно показалось ему тяжёлым, неудобным, но он прицелился и выстрелил. Жестяная утка жалобно звякнула и упала.

— Ура! — Эмили захлопала в ладоши. — Ты тоже молодец.

Вэлли смущённо улыбнулся, но в глазах его мелькнула гордость.

Дальше была палатка гадалки. Пожилая цыганка в пёстрых юбках, с позвякивающими серьгами, смотрела на ладонь мистера Уэйнрайта и предсказывала ему любовь, длинною в жизнь, высокий пост и богатство. Тот только смеялся, отмахиваясь.

— А нам? — спросила Эмили.

— Детям не положено, — строго сказала гадалка, но потом смягчилась и добавила: — А впрочем, ладно. Дай руку, милая.

Она долго всматривалась в линии на ладони Эмили, потом неожиданно побледнела и быстро отпустила её руку.

— Что там? — испугалась Эмили.

— Жизнь у тебя нелёгкая будет, девочка, — тихо сказала цыганка. — Но долгая.

Она отказалась от денег и быстро ушла в свою палатку, задёрнув занавеску. Эмили не знала, что и думать. Вэлли взял её за руку и крепко сжал.

— Ерунда всё это, — сказал он. — Просто старая женщина хочет казаться таинственной.

— Наверное, — ответила Эмили, но странный холодок всё равно пробежал у неё по спине.

Они поели горячих пончиков с сахарной пудрой, которые таяли на языке, и выпили по стакану яблочного сидра — тёплого, с корицей, согревающего изнутри. Вэлли даже облизнулся, доедая последний кусочек, и Эмили рассмеялась.

— Ты похож на кота, который стащил сметану, — сказала она.

— А ты на птичку, которая нашла червяка, — парировал Вэлли, и они рассмеялись оба — легко, свободно, без оглядки.

Солнце уже клонилось к закату, а они всё бродили между палатками, разглядывая забавные безделушки: свистульки, деревянные игрушки, плетёные корзинки. Мистер Уэйнрайт купил Эмили маленького фарфорового дракончика, а Вэлли —игрушечного солдатика с мушкетом, в синем мундире и с медными пуговицами.

— На память о сегодняшнем дне, — сказал он, вручая мальчику покупку.

Вэлли повертел солдатика в руках, разглядывая его строгое лицо и блестящее дуло мушкета, потом бережно спрятал в карман.

— Спасибо, сэр, — сказал он тихо.

Продавец,улыбчивый мужчина с короткими чёрными усиками-щёточкой, довольно кивнул и пожелал им счастливого пути.

Сумерки начинали заливать небо густыми чернилами. Золотистые облака розовели на прощанье, а потом и вовсе погасли, уступив место первым звёздам. Ярмарочные огни зажглись ярче, но пора было возвращаться.

— Ну что, дети, — сказал мистер Уэйнрайт, — вот и настало время прощаться с праздником.

Эмили оглянулась на карусели, на мелькающие тени, на толпу, и подумала: «Этот день я запомню на всю жизнь».

Она взяла Вэлли за руку, и они пошли к машине.

В машине Вэлли снова замолчал.

Эмили украдкой поглядывала на него, но он сидел, уставившись в окно, и на его лице не было ни следа от той лёгкости, что светилась ещё час назад. Он снова стал чужим. Отстранённым. Недосягаемым.

Эмили не знала, что сказать. Она только сжимала в руках фарфорового дракончика и пыталась понять, что пошло не так.

Когда машина остановилась у ворот фермы, Эмили вышла проводить Вэлли. Мистер Уэйнрайт остался в автомобиле, листая свою записную книжку, и не обращал на них внимания.

Они отошли на несколько шагов.

— Вэлли, — начала Эмили, но он перебил её.

— Спасибо за поездку, — сказал он глухо, глядя в землю. — Я благодарен, правда.

— Но?

Он поднял голову. В его глазах горела боль.

— Но для меня это унизительно, Эмили. Это… это как благотворительность. Подачка. «Возьмите бедного мальчика, покатайте его, пусть порадуется, пока не вернулся в своё стойло».

Эмили попыталась что-то сказать, но он не дал.

— Мои братья, сёстры… они тоже хотели бы поехать. Все они хотели бы. А теперь… — его голос дрогнул. — Теперь они чувствуют себя так, будто недостойны этого. Будто они хуже. И они будут злиться. Завидовать. И всё это — из-за меня.

Он замолчал. Сжал кулаки, разжал. Потом развернулся и пошёл к дому, не оглядываясь.

Эмили казалось, что на неё вылили ушат ледяной воды.

— Вэлли, — прошептала она, но ветер унёс её голос в темноту.

Она стояла под звёздами, сжимая фарфорового дракончика, и не знала, что делать.

Потом медленно побрела к машине.

Мистер Уэйнрайт ничего не спросил. Только открыл дверцу и помог ей сесть.

Они поехали домой в полной тишине.

Эмили смотрела в окно на удаляющиеся огни фермы и думала о том, что мир устроен слишком сложно. И что иногда самые добрые намерения приносят самую острую боль.

* * *

Уэйнрайт-холл встретил их тишиной — уютной и домашней.

Мистер Уэйнрайт заглушил мотор, и они ещё несколько мгновений сидели в неподвижной машине, глядя на тёмные окна особняка. Луна уже поднялась высоко и серебрила крыши, делая мир похожим на старую гравюру.

— Ну вот мы и дома, — сказал он, повернулся к дочери, и вздрогнул, потрясённый.

По лицу Эмили текли слёзы. Она не пыталась их вытереть — просто сидела, уставившись в одну точку, пока по её щекам, одна за другой, катились прозрачные капли.

— Эмили! — мистер Уэйнрайт испуганно схватил её за плечи. — Что случилось? У тебя что-то болит?

Она покачала головой, сглотнула и тихо, прерывающимся голосом пересказала их последний разговор с Вэлли.

— Я хотела как лучше, папа, — прошептала она. — Я так старалась. А получилось… что он унижен. И все они теперь чувствуют себя хуже. Из-за меня.

Мистер Уэйнрайт слушал, не перебивая. Его лицо становилось всё серьёзнее, а в глазах, помимо тревоги, загоралось что-то ещё — досада. На себя.

— Это я виноват, — сказал он вдруг. — Я, маленькая Эм. Это моя вина. Я должен был подумать. Предвидеть.

— Папа, но ты не мог…

— Мог, — перебил он твёрдо. — Я взрослый человек, и мне следовало понять, как это будет выглядеть со стороны. — Он помолчал, собираясь с мыслями. — Но я знаю, как исправить положение.

Эмили подняла на него заплаканные глаза.

— Правда?

— Правда. Впереди ведь ещё зимняя ярмарка в Ноттингеме. С ёлкой, катком, горячим шоколадом, рождественским вертепом. И туда мы пригласим всех Голдфишеров. Всех до одного.

Эмили моргнула, переваривая услышанное.

— Всех? — переспросила она. — Но как они поместятся в твоём стареньком роллс-ройсе, папа?

Мистер Уэйнрайт усмехнулся, и в его глазах загорелись огоньки, разом омолодившие его лет на десять.

— Не беспокойся, маленькая Эм. Я что-нибудь придумаю.

Он вышел из машины, обошёл её, открыл дверцу со стороны дочери и, не спрашивая, подхватил её на руки — легко, как в раннем детстве. Эмили обхватила его за шею и уткнулась носом в воротник пиджака. От него пахло табаком, лондонским дождём и чем-то ещё — надёжным, домашним, тем, что не подвело её ни разу за десять лет.

В холле их встретила миссис Уэйнрайт.

Она стояла в дверях гостиной, опираясь рукой о косяк, и, увидев их — отца с дочерью на руках, уставших, но примирившихся, — улыбнулась.

— Судя по всему, у вас был хороший день, — сказала она.

— Не без приключений, — ответил мистер Уэйнрайт, проходя мимо. — Но хороший.

Эмили кивнула, хотя внутри у неё всё ещё ныла обида. Но папа сказал, что всё исправит. И она верила ему.

Он уложил её в постель, сам поправил подушку, сам натянул одеяло до самого подбородка. Эмили смотрела на него сонными глазами и пыталась собрать разбегающиеся мысли.

— Папа, — пробормотала она путано, с трудом ворочая языком, — без тебя… я бы не справилась с этой жизнью.

Мистер Уэйнрайт замер.

— Ещё пять минут назад, — продолжала она, закрывая глаза, — мне казалось, что мир рухнул. Что самый лучший день стал самым худшим. А ты взял и всё исправил.

Она открыла глаза и посмотрела на него — серьёзно, почти по-взрослому.

— Ты волшебник, папа.

Мистер Уэйнрайт наклонился и поцеловал её в лоб.

— Спи, маленькая Эм, — сказал он тихо. — Завтра будет новый день.

Миссис Уэйнрайт подошла к кровати и поправила сползшее одеяло — мягко, невесомо, почти неловко, будто отвыкла от этого движения.

— Спокойной ночи, дорогая, — сказала она.

Эмили уже не слышала.

Она спала, улыбаясь во сне, и снилось ей что-то очень хорошее. Может быть, лошадка с розовой гривой. Может быть, дракон, который умел разговаривать. А может, просто папа, который никогда не даст ей упасть.

Глава 10

Вэлли шёл к дому и чувствовал, как земля уходит из-под ног.

Он не оглядывался. Не мог. Если бы он увидел её — стоящую у машины, растерянную, обиженную, — он бы, наверное, вернулся. А возвращаться было нельзя. Слишком больно. Слишком стыдно.

Он наговорил ей… что? Правду? Но правда была сложнее, чем он её высказал. И она ранила не только Эмили — она ранила его самого, каждым словом, как зазубренным ножом.

«Благотворительность», «подачка», «стойло».

Он знал, что это не так. Мистер Уэйнрайт был добр, Эмили была искренна. Но объяснить это братьям и сёстрам, которые смотрели на него с завистью и злостью, он не мог. А родителям — тем более.

Он вошёл в дом, ни на кого не глядя, и прошёл в свою каморку. Запер дверь — впервые в жизни. Прислонился к стене и закрыл глаза.

Перед ними всё ещё стояла Эмили. Бледная, с глазами, полными слёз, с фарфоровым дракончиком в руках.

— Что же я наделал? — прошептал он в пустоту.

Никто не ответил.

Он не спал почти всю ночь. Ворочался на жёсткой койке, смотрел в потолок и прокручивал в голове каждое слово, каждый взгляд, каждую мелочь. Как Эмили сжимала его руку, пока они ехали в машине. Как смеялась, когда он выбрал утку. Как бережно собирала листья для гербария.

А потом — как слёзы текли по её щекам. И он ничего не мог сделать. Сам же их и вызвал.

Под утро он забылся тяжёлым, беспокойным сном.

Ему снилась Эмили.

Она стояла у ворот фермы — там же, где они прощались несколько часов назад. Ветер трепал её волосы, выбившиеся из-под шляпки, и она смотрела на него молча, огромными глазами, полными слёз.

Вэлли хотел подойти к ней. Сделал шаг — и не смог. Ноги стали тяжёлыми, как чугунные, приросшими к земле. Он дёрнулся, пытаясь оторвать их от земли, — бесполезно. Точно корни проросли сквозь подошвы, вросли в глину, в камень, в самую сердцевину земли.

«Эмили!» — попытался позвать он, но из горла не вырвалось ни звука. Губы шевелились, язык ворочался, а голос пропал — будто кто-то вынул его, оставив только беззвучный, отчаянный шёпот.

Он рванулся вперёд всем телом, рванул так, что заныли мышцы, — и не сдвинулся ни на дюйм. Воздух вокруг стал густым, липким, как патока. Он вяз в нём, задыхался, а Эмили стояла всё так же молча, и слёзы текли по её щекам.

«Я здесь! — кричал он беззвучно. — Я здесь, я пытаюсь!»

Но она не слышала. Или не верила.

Вэлли заметался в тисках сна, пытаясь проснуться, дёргался, сжимал кулаки, стискивал зубы — и ничего не менялось. Эмили смотрела на него, а он не мог сделать ни шага. Не мог сказать ни слова. Не мог объяснить, что всё, что он наговорил тогда, у ворот, — не от злости, а от боли. От стыда. От того, что он не знал, как иначе.

Она протянула к нему руку — и в этот момент Вэлли наконец вырвался из сна.

Он сидел на койке, с блестящим от слёз лицом, мокрый от пота, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле.

За тонкой стенкой слышалась возня — братья и сёстры уже одевались, кто-то хныкал, кто-то спорил. Пахло остывшей золой из печи, кислым молоком и сеном — эти запахи въелись в деревянные стены навсегда, и Вэлли уже не замечал их. Но сегодня почему-то почувствовал особенно остро.

Он натянул штаны, заштопанную рубашку, сунул ноги в тяжёлые ботинки. За окном ещё было серо, но на востоке уже разгоралась бледная полоска зари. В комнате было темно, только в щель под дверью пробивался слабый свет из коридора.

Он провёл рукой по лицу, сжимая переносицу, и долго сидел так, глядя в одну точку.

Перед глазами всё ещё стояла Эмили — с протянутой рукой, которую он не смог взять.

Кто-то тихонько постучал в дверь.

— Вэлли? — голос Зои был робким, испуганным. — Ты почему заперся? Мы с Кэт волнуемся.

Он вздохнул, с силой сморгнул, протёр лицо краем рубашки.

— Сейчас, — сказал он хрипло. — Сейчас открою.

Зои стояла за дверью, прижимая к груди старого потрёпанного зайца. Её светлые волосы растрепались, а в глазах застыл вопрос.

— Ты плакал? — спросила она шёпотом.

— Нет, — соврал он. — Просто не выспался.

Вошла Кэтрин. Она не стала ничего спрашивать — только посмотрела на него долгим, понимающим взглядом и сказала:

— Завтрак на столе. Иди, пока мать не начала ругаться.

Вэлли кивнул и побрёл на кухню, чувствуя на себе взгляды братьев и сестёр. Они уже всё знали. Конечно, знали. Такие новости не остаются секретами на ферме Голдфишеров.

Он сел за стол, взял ложку, но есть не мог. Кусок не лез в горло.

— Ну что, милорд, — усмехнулся один из старших братьев, — Неплохо оно — на каруселях задаром кататься?

— Отстань, — тихо сказал Вэлли.

— А то что?

— Хватит, — Кэтрин звонко стукнула ложкой по столу. — Дай человеку поесть спокойно.

Завтрак прошёл в тяжёлом молчании. Вэлли слышал, как родители шепчутся в углу, и знал, что они говорят о нём.

Зои потянула его за рукав.

— Вэлли, а расскажи про ярмарку. Пожалуйста. Ну, что там было?

Он хотел отказаться, но посмотрел в её светлые, доверчивые глаза и не смог.

— Было… здорово, — сказал он тихо. — Карусели большие, разноцветные. Я на утке катался.

— На утке? — Зои округлила глаза и расплылась в широкой улыбке.

— У неё спинка удобная, — Вэлли невольно улыбнулся, вспоминая. — И клюв забавный.

Кэтрин подсела ближе, делая вид, что чинит старую рубашку, но на самом деле слушала.

— А Эмили? — спросила Зои. — Она тоже каталась?

— Да. Она выбрала белого пони с розовой гривой.

— Как принцесса, — мечтательно протянула девочка.

Вэлли кивнул. Принцесса. Именно так он и думал.

Он рассказывал про тир, про гадалку, про мороженое и пончики. Про солдатика, которого купил ему мистер Уэйнрайт. Умолчал только о беседе со стариком Рошером — не хотел давать повода для сплетен. Зои слушала, раскрыв рот, а Кэтрин иногда задавала короткие вопросы, но не перебивала.

— А потом мы приехали домой, — закончил Вэлли. — И я… я наговорил ей глупостей.

— Каких? — спросила Зои.

— Неважно. — Он опустил голову. — Важно, что она теперь, наверное, меня ненавидит.

Кэтрин отложила рубашку.

— Дурак ты, Вэлли, — сказала она без злобы. — Эта девочка спасла тебя. Она не будет тебя ненавидеть.

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю, — Кэтрин вздохнула. — Другое дело, что наши… — она кивнула в сторону кухни, где всё ещё шептались родители, — теперь эту дружбу в свою пользу повернут. Ты же знаешь, какие они.

Вэлли помрачнел. Он знал.

Мистер и миссис Голдфишер говорили негромко, но жёстко.

— Ты видел машину? — спросил он. — Старый роллс-ройс, но ухоженный. А одеты они как…

— Я видела, — миссис Голдфишер помешивала в котелке похлёбку, не поворачиваясь. — Только толку? Мы им не ровня.

— Не ровня, — согласился он. — Но если мальчишка вхож в их дом… — Он замолчал, обдумывая. — У них связи, возможности. Деньги. Сады. А у нас — руки и умение. Мы могли бы…

— Что? — Она обернулась.

— Производить сидр, — сказал он тихо, будто сам удивляясь своей мысли. — Вместе. У них — яблоки, у нас — рецепт. И опыт. Дед мой, царство ему небесное, умел такой сидр делать, что лорды из самого Лондона заказывали.

Миссис Голдфишер помолчала.

— Ты думаешь, они согласятся?

— А почему нет? — Он пожал плечами. — Им — прибыль, нам — работа. Времена тяжёлые, сама знаешь. Одиннадцать ртов кормить. А если мы ещё и в лавках будем свой товар продавать… — Он не договорил, но жена поняла.

— Не дави на мальчика, — сказала она. — Он и так на пределе. Пусть сначала дружба окрепнет. А там видно будет.

Мистер Голдфишер кивнул, но в глазах его загорелся отчаянный, почти злой огонёк.

Он уже всё решил.

После завтрака отец подозвал Вэлли.

— Садись, — сказал он, указывая на табурет.

Вэлли сел. Мистер Голдфишер смотрел на него долго, тяжело, будто видел в первый раз.

— Говорят, вы с этой… Уэйнрайт, — он произнёс фамилию с трудом, — большие друзья?

Вэлли промолчал. Он понял, куда клонит отец.

— Полезная дружба, — продолжал тот. — Если они хотят нам помочь… почему бы не принять?

— Это не помощь, — тихо сказал Вэлли. — Это… они просто добрые.

— Добрые? — усмехнулся отец. — В нашем мире никто просто так добра не делает. Им что-то нужно. Или они хотят выглядеть благодетелями.

— Они не такие, — Вэлли почувствовал, как внутри закипает злость.

— А какие? Думаешь, ты лучше меня в людях разбираешься? — отец подался вперёд. — Ты их знаешь без году неделю. А я на таких, как они, за всю жизнь насмотрелся. Они всегда ищут выгоду. Даже не замечая этого.

Вэлли хотел возразить, но в этот момент вошла мать.

— Хватит, — сказала она устало. — Оставь его. Пусть идёт.

Отец недовольно покосился, но кивнул.

Вэлли вышел, чувствуя, как тяжесть сдавливает грудь. Он знал, что отец неправ. Но доказать это было невозможно. Потому что слова отца были выкованы из его собственного опыта — горького, обжигающего, несправедливого. И дружба с Уэйнрайтами не могла растопить этот лёд.

* * *

На ферме никогда не было выходных. Был очередной понедельник, обещающий всё те же хлопоты, что и всегда.

Вэлли вышел во двор, щурясь от бледного утреннего света. Сквозь тупую тяжесть в голове и ноющую боль в мышцах потянулся за вилами. Сегодня нужно было перекидать сено в дальнем сарае — работа, от которой ломило спину и немели руки. Но он взялся за неё безропотно, почти с благодарностью. Когда тело устаёт, голова думает меньше.

Братья — старшие, уже хмурые и молчаливые, — работали рядом, не глядя на него. Алекс, усмехнувшись, бросил что-то про «милорда», но Вэлли промолчал. Отец ушёл в теплицы проверять рассаду, мать возилась в кухне, раздавая указания девчонкам. Зои, самая младшая, таскала воду для кур, то и дело оглядываясь на Вэлли, но не решаясь подойти.

К полудню он успел перекидать три стога, починить сломанную калитку и наносить дров для кухонной плиты. Руки гудели, на ладонях вздулись мозоли, но он не останавливался.

Оливия, проходя мимо, остановилась.

— Ты бы поел, — сказала она тихо.

— Не хочу.

— Надо. — Она сунула ему в руку краюху хлеба с маслом и кружку молока. — Мать заметит, что ты не ешь, — дат нагоняя.

Вэлли кивнул, откусил через силу, прожевал. Еда казалась пресной, но в горле протолкнуть её удалось.

— Она простит тебя, вот увидишь, — сказала Оливия, глядя куда-то в сторону. — Что бы ты там ни наговорил, она тебя поймёт.

— Откуда ты знаешь?

— Ты говоришь очень громко, когда волнуешься, — Оливия пожала плечами. — Думаю, не только я слышала.

Вэлли промолчал. Оливия ушла, а он допил молоко и вернулся к работе.

В теплицах пахло сырой землёй и перегноем. Отец, стоя на коленях, пересаживал рассаду в ящики. Увидев Вэлли, кивнул на свободное место рядом.

— Поможешь?

Вэлли опустился на колени, взял в руки маленький хрупкий росток. Земля была холодной, липкой, комковатой. Он осторожно отделил корни, перенёс росток в новый ящик, присыпал, примял.

— Руки не трясутся, — заметил отец, не глядя.

Вэлли не ответил.

— Это хорошо. — Отец поднял голову, посмотрел на сына. — Значит, работа лечит.

Вэлли хотел сказать, что не от болезни лечится, а от мыслей. Но промолчал.

* * *

После он чистил хлев. Навозная жижа чавкала под ногами, воздух был тяжёлым, густым. Вэлли работал механически, почти не думая. Лопата входила в землю, выворачивала, падала снова.

К нему подошёл один из младших братьев — Томас, веснушчатый, вихрастый.

— А правда, что ты катался на карусели?

Вэлли вздохнул.

— Правда.

— А на чём?

— На утке.

— На утке? — Томас прыснул. — Глупо.

— Может и глупо, — сказал Вэлли и неожиданно для себя улыбнулся, — Но спинка у утки самая удобная.

Томас хихикнул и убежал, а Вэлли ещё долго стоял, глядя ему вслед. Дети ещё ничего не понимают. Они не знают, что такое стыд. Не знают, что такое «подачка» и «стойло». Но, может быть, это и к лучшему.

— Ещё картошку копать, — объявил отец, подходя. — Погода хорошая, надо успеть до дождей. Вэлли, ты со старшими идёшь на дальнее поле.

Вэлли кивнул, не поднимая глаз.

Картофельное поле было далеко — почти у самой опушки леса. Вэлли шёл туда вместе с Алексом, Джеком и ещё двумя братьями, на ходу жуя краюху хлеба, прихваченную из дому. Земля под ногами была влажной, рыхлой, пахла прелыми листьями и холодом. В воздухе висела тонкая паутина — бабье лето никак не хотело отпускать.

Когда дошли, солнце уже поднялось над холмами и заиграло в каплях росы на ботве.

Работа была тяжёлой, однообразной. Вэлли шёл по ряду, нагибался, выдёргивал куст, отряхивал крупные клубни и бросал их в плетёную корзину. Потом — следующий. И следующий. Спина ныла, пальцы саднили от земли и мелких камешков. Джек работал молча, остальные перебрасывались короткими фразами, но без обычного веселья.

В полдень прибежала Зои — принесла хлеб, холодный чай в кувшине и кусок копченой грудинки, завёрнутый в тряпицу.

— А где Кэтрин? — спросил Вэлли, жуя хлеб.

— В теплицах, — ответила Зои. — Ты забыл? Клубнику укрывать надо на зиму. И розы. А мама сказала, что если вы сегодня не докопаете, завтра будет дождь, и всё пропадёт.

Вэлли вздохнул, допил чай и снова взялся за корзину.

К вечеру руки гудели, в глазах рябило от земли и ботвы. Но поле было готово. Две большие телеги, нагруженные картошкой, отправились к амбару. Вэлли шёл рядом, чувствуя, как от усталости ноют ноги, а в голове — пустота.

Отец, встретив их у ворот, окинул взглядом телеги, удовлетворённо кивнул и буркнул:

— Молодцы. Завтра — морковь и свёкла.

Дома мать налила Вэлли тарелку горячего супа с капустой и куском чёрного хлеба. Ел он молча, быстро, почти не чувствуя вкуса. Зои сидела рядом и смотрела на него жалостливо, но ничего не говорила.

После ужина все отправлялись спать, потому что завтра снова вставать затемно и снова копать, таскать, укрывать, чинить. Такова жизнь на ферме. И она не спрашивает, хочешь ты работать или нет.

Вэлли сел на деревянную лавку у конюшни, уронил голову на колени. Рядом, свернувшись клубком, устроилась пушистая белая кошка с рваным ухом. Она мурлыкала, лениво щуря жёлтые глаза. Её большой круглый живот мерно вздымался, и Вэлли, не глядя, машинально погладил её, проводя пальцами по мягкой, тёплой шерсти. Она замурлыкала громче, когда он коснулся места за ухом, и лениво перевернулась на бок, подставляя живот.

— Скоро у тебя будут котята, — прошептал он ей. — А у меня… у меня будет сюрприз для одной девочки.

Кошка приоткрыла глаза, посмотрела на него сонно и снова закрыла, будто одобряя его затею.

Оносторожноподхватилкошку на руки и побрёл к дому. Уже издалека увидел Зои — она сидела на крыльце у отца на коленях, обнимала его за шею и что-то оживлённо рассказывала.

Вэлли остановился за углом, не желая мешать.

—Пап, а я тоже хочу на ярмарку, — донёсся до него её тоненький голосок.

— Когда-нибудь, — начал мистер Голдфишер, но Зои перебила, затараторила, сбивчиво, как умеют только маленькие дети:

— Вэлли рассказывал про карусели, и про тир,и про мороженое. Я тоже хочу покататься.И пострелять.И мороженое.И сахарную вату — огромную, вот такую! — она развела в стороны тоненькие ручонки.

Отец обнял её, прижал к груди. Она была такой маленькой, такой лёгкой, что он почти не чувствовал её веса.

— Зимой, — сказал он, гладя её по голове, — в Ноттингеме будет новая ярмарка. Регулярная. С катком, с ёлкой, с торговыми палатками. Может, мы туда и выберемся.

— Всей семьёй? — Зои подняла голову, глаза её горели.

— Всей семьёй.

Миссис Голдфишер, вышедшая на крыльцо с корзиной белья, остановилась, прислушиваясь.

— А ещё, — продолжал отец, осторожно, будто пробуя слова на вкус, — Мы могли бы там и сами что-нибудь продать. У нас ягодное варенье хорошее, мёд, выпечка. Если получится арендовать палатку…

— Там будут книжные лавки? — перебила Зои, не слушая про дела. — Гаррет рассказывал, что в городах есть магазины. Я хочу книгу про принцесс.

— Будут, — усмехнулась мать. — Найдём мы тебе такую книгу. И я тебя научу читать.

— И ночник! — Зои тут же повернулась к ней. — Как у Эмили. Вэлли говорил, у неё есть ночник, который светится разными цветами. Я такой же хочу.

Миссис Голдфишер переглянулась с мужем. В её глазах мелькнула нежность, смешанная с усталостью.

— Может, и правда, — сказала она негромко, — нам всем не помешало бы иногда… ну… веселиться. И покупать что-то новое. Не только по необходимости.

Отец кивнул, не выпуская Зои из рук.

— Может, и правда, — повторил он.

Зои чмокнула его в щёку, спрыгнула с колен и побежала к дому, крикнув на бегу:

— Спасибо, папа! Я тебя люблю!

Он смотрел ей вслед и думал о том, что, может, и правда, пришло время что-то менять. Не только для Вэлли. Для всех.

Миссис Голдфишер присела рядом, взяла его за руку.

— Подумать только… Разноцветные ночники, сахарная вата… В нашем детстве не было таких роскошеств. НоАнглия меняется, — сказала она тихо. — И нам придётся меняться вместе с ней. Ради наших детей и ради нас самих.

Он вздохнул, затянулся трубкой и кивнул.

Вэлли тихо прошёл позади них, крадучись, как мышка.

* * *

Ночью Вэлли сидел на койке, сжимая в руке игрушечного солдатика.

Он долго смотрел на него — на синий мундир, на медные пуговицы, на блестящее дуло мушкета. Потом отложил в сторону, достал из-под матраса лист бумаги и огрызок карандаша.

Писать было трудно. Буквы не слушались, расползались, путались. Но он старался.

«Дорогая Эмили!

Прости меня. Я наговорил глупостей. Я не хотел тебя обидеть. Ты и твой папа очень добрые, и я это знаю. Просто у меня на душе было тяжело, и я сорвался. Ты ни в чём не виновата.

Спасибо тебе за этот день. Я его никогда не забуду. Особенно утку и то вкуснющее мороженое.

И, знаешь, мои родители даже вдохновились нашей поездкой и собираются на зимнюю ярмарку в Ноттингем. И думать страшно, сколько придётся потратить на билеты для тринадцати человек. Но это если Гаррет приедет — он сейчас живёт в Шеффилде.

Я буду ждать, когда ты снова приедешь. На ферме много работы — сено перекладывать, теплицы готовить, хлев чистить. Осенью всегда так. Но я постараюсь быть сильнее. И у меня есть для тебя сюрприз.

Жду от тебя новой весточки, как ёлка — зимы.

Твой друг,

Вэлли»

Он перечитал письмо, свернул его и сунул в карман — завтра отдаст почтальону, когда тот приедет утром.

Кошка, устроившаяся у него на коленях, вздохнула во сне, прижалась теплее. Вэлли на минуту задержал руку на её тёплом боку.

«Скоро, — подумал он. — Скоро я снова увижу Эмили. И тогда всё начнётся заново — только по-другому. Правильно».

Потом он лёг, уставился в потолок и долго слушал, как за окном шумит ветер.

Где-то там, за холмами, в резной кровати из вишнёвого дерева, спала Эмили. И он надеялся, что она и в самом деле сможет его простить.

* * *

На следующее утро отец отправил его за дровами к опушке леса — старая яблоня упала ещё неделю назад, и её надо было распилить, нарубить и привезти на тележке. Работа нехитрая, почти отдых после картофельного поля.

Вэлли отправился сразу после краткой беседы с почтальоном. По дороге к лесу он вспомнил, как Эмили собирала листья для гербария, бережно держа тонкими пальцами и так внимательно рассматривая на свету. Он замедлил шаг, огляделся. Под ногами пестрел ковёр из багряных и золотых листьев. Он выбрал несколько самых красивых — кленовый с пятью острыми кончиками, дубовый с резными краями, маленький берёзовый, похожий на сердечко, — и аккуратно спрятал в карман куртки.

«Положу в следующее письмо, — подумал он. — Или отдам, когда увижусь с ней».

Лес пах сыростью и прелью. Вэлли стянул куртку, повесил на сук, взял топор. Дрова поддавались легко — дерево было трухлявым внутри, но снаружи ещё крепким.

Он уже заканчивал, когда заметил, что в трухлявой сердцевине ствола что-то блестит. Пригляделся — жуки-олени. Большие, тёмно-коричневые, с ветвистыми рогами, как у настоящихоленей. Красивые, но уже мёртвые — сухие, лёгкие, почти невесомые. Наверное, зимовали здесь и не пережили холодов. Прошлая зима была суровой.

Вэлли осторожно поддел одного, потом другого. Они не рассыпались, не сломались — будто заснули. Он бережно уложил жуков в карман куртки, обернув их тельца листьями. Эмили навернякаобрадуетсятакому пополнению своей коллекции.

«Хрупкая жизнь», — вспомнил он название картины, о которой она рассказывала ему в письме, и почему-то вздохнул.

И тут послышались голоса.

Из-за поворота тропинки вышли трое мальчишек, ведя собак на длинных поводках. Вэлли узнал их сразу — внуки Рошера. Те самые, с которыми он не раз ссорился, которые швыряли камни и науськивали на него своих псов.

Сердце ёкнуло, рука сжала топорище.

Но драться не хотелось. И не хотелось снова убегать, в красках представляя, как безжалостные собачьи клыки растерзают его тело, если он упадёт.

Старший из братьев, Винсент, остановился, узнал Вэлли и настороженно замер.

— Голдфишер, — сказал он, без обычной злости. — Дрова рубишь?

— Видишь же, — ответил Вэлли, стараясь говорить спокойно.

Повисла пауза. Младший, Джонатан, переминался с ноги на ногу, третий, Уильям, разглядывал носки своих ботинок.

— Мы на ярмарке тебя видели, — вдруг сказал Джонатан. — С той девочкой.

Вэлли напрягся, но промолчал.

— Карусели — крутейшие, — Винсент чуть улыбнулся. — Мы тоже катались. А ты на утке.

— Спинка удобная, — буркнул Вэлли.

— Ага, — Джонатан хихикнул. — Я на льве.

— А я на лошади, — прихвастнул Уильям.

— На лошади тоже удобно, — тихо отметил Винсент.

Помолчали. Вэлли пригляделся к собакам — поджарые борзые терпеливо дожидались, когда хозяева двинутся дальше. Влажные чёрные носы принюхивались к земле, усыпанной древесной трухой.

— А ты в тире стрелял? — спросил Уильям.

— Да.

— Попал?

— В утку.

— Жестяную? — уточнил Винсент.

— Жестяную.

Все трое рассмеялись, и Вэлли не удержался — тоже улыбнулся. Странно было смеяться с теми, что ещё недавно были врагами.

Почуяв настрой хозяев, собаки раскрыли пасти и вывалили языки, словно тоже смеялись. Две несмело замахали хвостами.

— А что, та девочка, — начал Уильям осторожно, — Амелия, верно? Говорят, она всё время болеет. И ты теперь тоже, наверное…

— Не болею, — перебил Вэлли резче, чем хотел. — Я здоров. И она тоже. Не слушайте, что болтают. И, кстати, её зовут Эмили.

— Да мы и не слушаем, — примирительно сказал Джонатан. — Просто… ну, мало ли.

— Ничего такого, — повторил Вэлли.

Он положил топор, вытер лоб рукавом. Смотрел на этих троих и не понимал, как они могли травить его собаками. Как могли бросать камни. Они были обыкновенными. Чуть глуповатыми, но не злыми.

— Вы на зимнюю ярмарку поедете? — спросил Вэлли. — В Ноттингем.

— А то! — Винсент заметно оживился. — Дед обещал. На старой рыночной площади наверняка снова каток зальют. Прошлогодний был здоровенный.

— И мы тоже поедем, — сказал Вэлли. — Всей семьёй.

— Ну, тогда увидимся, — Винсент кивнул.

Уильям свистнул борзым, те поднялись, застригли ушами. Мальчишки ушли.Вэлли ещё долго стоял у упавшей яблони, сжимая в руке топор, глядя им вслед. Потом сложил нарубленные дрова, перевязал верёвкой,подхватил обеими руками охапку и побрёл к дому. В кармане куртки лежали листья и хрупкие, но такие красивые жуки. Он не знал, когда сможет их передать. Но знал, что обязательно передаст.

Глава 11

Октябрьское утро встретило Эмили серым, влажным светом, просачивающимся сквозь щели в шторах. Дождь, начавшийся ещё ночью, не унимался — он ровно и монотонно стучал по карнизу, заставляя мир за окном казаться размытым и далёким, словно старая акварель, утратившая свои чёткие границы.

Эмили сидела на краю постели, всё ещё сонная, и смотрела на дверь, когда та отворилась, впуская миссис Моррис.

— Вам письмо, леди Эмили, — няня протянула конверт, улыбнувшись уголками губ. — Почерк неразборчивый, но, полагаю, оно от вашего друга, юного рыцаря Вэлентайна.

Эмили взяла конверт. Он был грубоватым, не таким, как те, что лежали на столе отца в кабинете. Угол загнулся, чернила расплылись в одном месте — должно быть, капля упала, пока писали. Она провела пальцами по шершавой бумаге, ощущая под подушечками каждую неровность. Едва заметно вздохнула.

— Вы не будете читать? — миссис Моррис застыла в дверях, выжидающе глядя на неё.

— Позже, — тихо ответила Эмили. — Чуть позже.

Она подошла к письменному столу, выдвинула верхний ящик и положила конверт внутрь, прикрыв его стопкой чистой бумаги. Так он не будет её тревожить. Не будет звать. Не будет требовать ответа, к которому она ещё не готова.

Миссис Моррис покачала головой, но ничего не сказала.

— Учитель уже ждёт в библиотеке, — напомнила она. — Первым уроком у вас сегодня география. Мистер Уилсон будет проверять домашнее задание.

Эмили кивнула, встала, потянулась. Ещё несколько минут — и она окунётся в мир карт, столиц и горных хребтов, где нет места письмам, тревогам и горьким словам, сказанным у ворот фермы Голдфишеров.

***

Завтракала она быстро, почти не чувствуя вкуса. Миссис Моррис поставила перед ней тарелку с овсяной кашей, подрумяненные гренки с маслом и чашку чая с молоком. Эмили ела механически, глядя в окно на струи дождя, бегущие по стеклу.

«Позже, — повторила она про себя. — Всему своё время».

Она оделась в тёплое шерстяное платье, тщательно заколола волосы — они порядком отрасли, и ей не хотелось, чтобы они лезли в глаза. Взглянула в зеркало, поправила воротник и вышла в коридор.

Библиотека Уэйнрайт-холла была тем местом, которое Эмили любила больше всего в доме. Просторная, с высоким потолком, откуда глядели лепные розетки и тени, пляшущие от пламени камина. Запахи здесь смешивались в густой, насыщенный букет:старые книги в тканевых и кожаных переплётах; воск, которым натирали полы; пучки лаванды и розмарина, что висели на гвоздиках у двери, отгоняя моль; и дрова, уютнопотрескивающие в камине.

Звуки тоже были особенные: тихое поскрипывание лестницы, когда по ней никто не ходил; шелест страниц, когда их переворачивали; мерное тиканье часов, которое казалось сердцем библиотеки. А иногда, в полной тишине, Эмили слышала, как гудит ветер в трубах внутри стен, и это завывание казалось ей голосом самого дома.

Стены здесь были обиты тёмным дубом, и казалось, что сама древесина впитала в себя следы столетий — что-то неуловимое, похожее на дыхание времени.

Она села на своё обычное место у окна, в глубокое кожаное кресло, продавленное так, что оно идеально повторяло изгибы её спины. Рядом на маленьком столике лежала стопка книг, оставшихся с прошлого урока.

Мистер Уилсон, долговязый мужчина с рыжеватыми бакенбардами и вечно съезжающими очками, уже разложил на столе карты.

— Доброе утро, леди Эмили, — он приветливо кивнул. — Сегодня мы продолжим изучение рельефа Англии. Будьте добры, покажите на карте Пеннинские горы.

Эмили подошла к столу, взяла указку.

Она водила по карте, называла реки, холмы, долины. Говорила ровно, чётко, как учили. Но мысли её были далеко — там, в верхнем ящике письменного стола, где лежал нераспечатанный конверт с неровными буквами на обложке.

Она не знала, что внутри. Извинения? Объяснения? Или просто сухие строчки о том, что всё кончено?

«Позже, — сказала она себе снова. — Всему своё время».

И урок продолжался.

После урока Эмили задержалась в библиотеке, изучая её внимательным взглядом. Может ли здесь скрываться то таинственное письмо или же вход в тайную комнату, о которых говорил мистер Рошер? Она прошлась вдоль книжных шкафов,пристально изучая каждую деталь интерьера.

Камин занимал почти всю дальнюю стену. Его массивная каменная кладка, почерневшая от времени, хранила тепло долгими вечерами. По бокам от камина, на узких дубовых полках, теснились безделушки, собиравшиеся поколениями Уэйнрайтов: фарфоровая статуэтка лебедя, бронзовый компас, шкатулка из черепахового панциря с инкрустацией. В центре каминной полки, на резной деревянной подставке, стояли часы с бронзовыми гирьками — они отбивали время глухим, размеренным боем, от которого в груди разливалось странное успокоение.

Справа от камина, в тяжёлой дубовой раме, висел портрет прадедушки Эмили — графа Альберта Уэйнрайта. На портрете он был молод, с острой бородкой и пронзительными глазами, которые, казалось, смотрели прямо на тебя, куда бы ты ни отошёл. Рядом с ним — миниатюра в серебряной оправе: его жена, леди Маргарет, с высокой причёской и медальоном на тонкой цепи. Её улыбка была загадочной, почти насмешливой, и Эмили часто ловила себя на том, что разглядывает её дольше, чем другие портреты.

Слева от камина висела акварель — вид на Уэйнрайт-холл ещё до того, как пристроили восточное крыло. Дом был меньше, но сады — пышнее, и Эмили нравилось водить пальцем по стеклу, представляя, как всё это выглядело полтора века назад.

Между окнами, затянутыми тяжёлыми портьерами цвета тёмной брусники, стоял письменный стол — массивный, из красного дерева, с бронзовыми накладками и множеством ящичков.

Книжные шкафы, высокие, до самого потолка, тянулись вдоль стен, и для того чтобы достать верхние полки, нужна была приставная лестница на колёсиках. Эмили помнила, как отец впервые позволил ей забраться на самую верхнюю ступеньку — тогда у неё закружилась голова, но она не испугалась, а рассмеялась, глядя сверху на комнату, похожую на шкатулку с сокровищами.

На нижних полках теснились книги в кожаных переплётах — потёртых, с золотым тиснением, которое поблёскивало в свете камина. Здесь были и романы, и исторические хроники, и старинные фолианты на латыни, которые никто не открывал уже много лет. Эмили любила водить пальцами по корешкам, чувствуя под подушечками шершавую кожу и мягкую ткань.

«Я уверен, что и тебе, юная леди, вполне по силам их отыскать. Если ты как следует поразмыслишь...»

Слова старика Рошера всплыли в памяти Эмили внезапно, и она замерла, прислушиваясь к себе, словно надеялась услышать что-то ещё — подсказку, намёк, ключ, который он мог обронить случайно.

«Если ты как следует поразмыслишь...»

Она вернулась к креслу у окна, села, поджав под себя ноги, и уставилась на пляшущие в камине языки пламени. В библиотеке было тихо — только дождь за окном шелестел по листьям да часы отбивали секунды, и каждый удар маятника казался ей шагом в пустоте.

«Почему он сказал именно „поразмыслишь“, а не „поищешь“? — думала она. — Значит, разгадка должна быть где-то на виду. Не в тайниках, не в замурованных дверях, а в чём-то очевидном, что нужно просто заметить».

Она оглядела комнату. Книжные шкафы, тянущиеся вдоль стен. Камин с массивной каменной кладкой. Портреты предков, глядящие на неё с высоты прожитых веков. Письменный стол дедушки Кристофера с множеством ящичков, в которых наверняка хранились секреты.

Эмили вспомнила рассказ Рошера. О том, как дедушка нашёл письмо — случайно, между страниц одной из книг. И спрятал, потому что гувернантка следила за каждым его шагом.

«Но если он нашёл его пятьдесят лет назад, — продолжила она рассуждать, — Каковы шансы, что оно до сих пор лежит там же? Наверняка он перенёс его куда-то. В одно из своих убежищ. В ящик стола? В секретер в спальне? Или, может быть, держал при себе — в кармане жилета, в кошельке, в записной книжке».

Она встала и подошла к столу дедушки. Провела пальцами по столешнице, ощутив под подушечками каждую царапину. Потрогала бронзовые ручки ящиков, но дёргать их не стала. Не сейчас. Сначала нужно было решить: стоит ли вообще тратить время на поиски письма, если можно сразу начать искать тайную комнату?

Эмили вздохнула и вернулась к камину.

«Письмо — это всего лишь подсказка. А комната — цель. Но без подсказки я могу бродить по дому неделями и ничего не найти. С другой стороны, письмо могло исчезнуть за столько лет. Или дедушка спрятал его так хорошо, что теперь его не отыщет никто».

Она смотрела на огонь, и в голове её теснились мысли, путались, сталкивались, расходились, как круги на воде.

«Если бы я была на месте дедушки, — подумала она вдруг, — куда бы я спрятала важную вещь, зная, что за мной следят?»

И тут Эмили вспомнила свой собственный тайник под кроватью.

Маленькая ниша, куда она складывала самое дорогое. Место, куда никто никогда не заглядывал. Даже миссис Моррис, когда меняла постельное бельё, ограничивалась тем, что поправляла покрывало и взбивала подушки. Под кроватью — пыль и тишина. Никому нет до неё дела.

«А что, если у дедушки был такой же тайник?»

Его спальня теперь стояла пустой, но комната не была заперта. И вещи дедушки до сих пор хранились там — никто не спешил их выбрасывать или раздавать.

Она посмотрела на часы. До приезда следующего учителя оставалось минут двадцать. Эмили колебалась. Ей было неловко — почти стыдно. Она чувствовала себя вором, преступником, который крадёт чужие секреты в собственном доме.

«Но если не я, то кто? — сказала она себе. — Кому ещё есть дело до того, что спрятал дедушка пол-века назад?»

Она вышла из библиотеки и быстро пошла по коридору.

Дедушкина спальня находилась в восточном крыле, там, где солнечный свет появлялся только по утрам. Сейчас здесь было сумрачно, пахло нафталином, бергамотовым одеколоном и старой древесиной. Тяжёлые портьеры были задёрнуты, и Эмили пришлось потянуть за шнур, чтобы впустить в комнату серый октябрьский свет.

Она огляделась. Кровать с высокими столбиками, покрытая выцветшим покрывалом. Туалетный столик с потускневшим зеркалом. Шкаф, резной, из тёмного дерева, с массивными ручками в виде львиных голов.

Эмили опустилась на колени и заглянула под кровать. Пыль. Толстый слой пыли, в котором виднелись следы — должно быть, от той самой коробки с фотографиями, которую она вытащила несколько месяцев назад. Больше ничего.

Она поднялась, прошлась по комнате, прислушиваясь к шагам. Паркет скрипел под ногами, но везде одинаково — никакой подозрительной пустоты, никакого намёка на тайник.

«Может, я ошибаюсь? — подумала она. — Может, дедушка спрятал всё в другом месте?»

Но что-то — странное, внутреннее чутьё, которого она раньше в себе не замечала — тянуло её к шкафу.

Она распахнула створки. Внутри, на вешалках, висели длинные шерстяные пальто — серые, чёрные, в тонкую полоску. На дне, под ними, теснились коробки с обувью — стоптанные ботинки, потёртые туфли, никому не нужные теперь.

Эмили опустилась на колени, отодвинула одну коробку, другую. И увидела: в самом углу, прижатый к задней стенке, стоял небольшой чёрный чемоданчик. Кожаный, с бронзовыми уголками, с маленьким висячим замком, на котором тускло поблёскивали три цифровых колёсика.

Сердце Эмили заколотилось где-то у горла. Она осторожно вытащила чемоданчик, прижала к груди и, крадучись, вышла из спальни.

В своей комнате она опустилась на колени перед кроватью, засунула чемоданчик в тайник — туда, где лежали её самые дорогие вещи. Теперь к ним добавился этот чёрный, запертый на секретный замок ящик.

Эмили отодвинулась, посмотрела на тайник и подумала о том, как ей повезло, что служанки ленятся подметать под кроватью. Если бы кто-то заглянул туда хотя бы раз, её секреты давно были бы раскрыты.

Она засунула чемоданчик поглубже, поправила покрывало, чтобы оно свисало почти до пола, и поспешно вышла из комнаты.

Внизу, в холле, её уже ждал учитель литературы — пожилой мистер Грейвз, с вечно раскрывающимся в неподходящий момент портфелем и испачканным мелом сюртуком.

— Леди Эмили, — он приветливо кивнул, — Как хорошо, что вы пунктуальны. Сегодня мы разбираем поэзию Вордсворта. Надеюсь, вы подготовились.

— Да, мистер Грейвз, — ответила Эмили, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

Она прошла в библиотеку, села на своё место и раскрыла тетрадь. Но мысли её были далеко — там, под кроватью, в чёрном чемоданчике с тремя цифрами на замке.

«Что же ты прятал, дедушка? — думала она, пока учитель что-то рассказывал о красоте озёрного края. — И как мне угадать код, чтобы открыть твою тайну?»

Ответа не было. Только дождь за окном шелестел по листьям, и часы в библиотеке отбивали минуты, одна за другой.

Эмили пыталась сосредоточиться, но мысли то и дело возвращались к чёрному чемоданчику, спрятанному под кроватью. Три цифры на замке. Какие? Дата рождения дедушки? Номер его полка? Год, когда он женился?

— Леди Эмили? — голос мистера Грейвза вывел её из задумчивости. — Я спросил, какое впечатление произвела на вас «Прелюдия» Вордсворта.

— О, — Эмили замялась. — Она… очень вдохновляющая. Особенно та часть, где он описывает… — она запнулась, понимая, что не помнит ни одной строфы.

Мистер Грейвз посмотрел на неё поверх очков, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на понимание.

— Вы сегодня рассеяны, леди Эмили. Должно быть, поэзия озёрной школы кажется вам слишком умиротворённой? Может быть, вы хотели бы изучить что-то другое?

Эмили подняла голову. Вопрос застал её врасплох, но в голове уже затеплилась мысль.

— Мистер Грейвз, это правда, что в Ньюстедском аббатстве жил лорд Байрон?

Учитель оживился, поправил очки и отложил в сторону томик Вордсворта.

— Сущая правда, леди Эмили. Байрон унаследовал Ньюстед вместе с титулом, когда ему было всего десять лет — после смерти своего двоюродного деда. Говорят, поместье находилось в ужасном состоянии: крыши протекали, стены покрылись плесенью, а в залах гулял ветер. Но Байрон полюбил это место. Он посвятил Ньюстеду несколько стихотворений, а само аббатство описано в его поэме «Дон Жуан».

Эмили слушала, затаив дыхание. Ветхий дом, протекающие крыши — это так не похоже на чопорных, напомаженных поэтов, о которых она узнавала на уроках. Байрон казался ей теперь живым, почти осязаемым.

— А можно… — она запнулась, боясь показаться навязчивой. — Можно мне почитать его стихи? Вслух?

Мистер Грейвз просиял. Он достал с полки тонкий томик в потёртом кожаном переплёте, раскрыл его на заложенной странице и протянул Эмили.

— Попробуйте, леди Эмили. Вот одно из стихотворений, посвящённых Ньюстеду.

Эмили взяла книгу, провела пальцами по шершавым страницам, вдохнула запах старой бумаги и чернил. И начала читать — сначала тихо, неуверенно, потом громче, стараясь выделять ритм и интонации:

Ньюстед! Ветром пронизана замка ограда,

Разрушеньем объята обитель отцов.

Гибнут розы когда-то весёлого сада,

Где разросся безжалостный болиголов.

Воет ветер; трещит от любого порыва

Щит с гербом, говорящий в унынии нам

О баронах в броне, что вели горделиво

Из Европы войска к палестинским пескам...

Голос её окреп, и когда она произнесла последнюю строфу, в комнате повисла тишина. Мистер Грейвз молчал, глядя на неё с одобрением.

— Превосходно, леди Эмили. Вы чувствуете ритм. А что вы можете сказать об образах? О ветре, о разрушении, о былой славе?

Эмили задумалась.

— Мне кажется, он грустит о том, что прошлое не вернуть. И что даже самые великие воины когда-то уходят, а их замки приходят в запустение.

— Именно, — учитель кивнул. — Байрон не просто описывает руины. Он говорит о быстротечности славы, о том, что всё когда-то заканчивается. Это очень важная тема для романтизма.

Эмили сделала пометку в тетради. Слова ложились на бумагу неровно, но она старалась. Ей хотелось запомнить каждое.

Когда урок подходил к концу, мистер Грейвз замялся, потирая пальцами застёжку портфеля.

— Леди Эмили, ваша матушка просила меня начать с вами изучение второго языка. Французского.

Эмили вздохнула. Она знала, что рано или поздно это случится, но всё равно поморщилась.

— Вряд ли этот язык пригодится мне в жизни, — сказала она.

Мистер Грейвз попытался вдохновить её:

— Но французская поэзия! Верлен, Рембо, Бодлер… Их стихи в оригинале звучат совершенно иначе, чем в переводах. И знание языка всегда производит благоприятное впечатление в обществе.

Эмили скривилась.

— Пытаться произвести впечатление на людей, которые считают меня заразной и не могут даже толком запомнить моё имя? Простите, мистер Грейвз, но это не тот аргумент, который меня воодушевляет.

Учитель помолчал, видимо, обдумывая ответ. Потом сказал тихо, почти доверительно:

— У вас, леди Эмили, явный филологический дар. Вы пишете складно, чувствуете язык, интересуетесь литературой. И я думаю, вам было бы полезно прочесть прозу французских мастеров в оригинале, чтобы перенять у них секреты владения словом. Не для того, чтобы кому-то понравиться, а для себя, для своего мастерства.

Эмили подняла глаза. В словах учителя было что-то, что заставило её задуматься.

— Для себя? — повторила она. — Вы правда думаете, что у меня есть дар?

— Я в этом уверен, — ответил мистер Грейвз.

Эмили уставилась на тетрадный лист, чувствуя, как щёки заливает краска. Слова учителя задели что-то внутри — то, о чём она боялась говорить вслух даже самой себе.

— Мистер Грейвз, — начала она нерешительно, — Я… я начала писать одну историю. В своём дневнике. Мне снятся сны, а потом я их записываю.

Учитель внимательно посмотрел на неё, не перебивая.

— Я пока не решалась никому её показывать, — продолжала Эмили, чувствуя, как щёки начинают розоветь. — Но, наверное, вы правы. Искусство владения словом… мне хотелось бы его освоить.

— Это похвальное стремление, леди Эмили, — тихо сказал мистер Грейвз.

— Поэтессой я вряд ли стану, — Эмили подняла глаза. — Но что, если я смогу писать сказки? И сама рисовать к ним иллюстрации?

Она замолчала, боясь, что сказала слишком много. Но учитель не засмеялся, не посмотрел снисходительно. Он молчал, и в этом молчании не было осуждения.

— Это было бы замечательно, — сказал он наконец. — Создать книгу. Целый мир, который никто не видел, кроме вас. А потом поделиться им с другими.

Эмили кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она ещё не знала, получится ли у неё. Но сама мысль о том, что это возможно, была похожа на свет в тусклом окне.

— Я буду стараться, — сказала она. — Обещаю.

Мистер Грейвз улыбнулся и закрыл свой портфель.

— Тогда, леди Эмили, на сегодня всё. До следующей недели.

Он поклонился и вышел, а Эмили осталась сидеть в кресле у камина, глядя на пляшущие языки пламени. В голове её теснились мысли — о Байроне, о французском, о серебряном драконе, который снился ей почти каждую ночь.

«Может быть, когда-нибудь я и правда смогу написать книгу, — подумала она. — Свою собственную. И никто не скажет мне, что я не имею права».

Она взяла книгу со стихами Байрона, положила в стопку на краю стола и подумала о том, что, может быть, французский не так уж бесполезен. Может быть, когда-нибудь она сможет прочесть Бодлера в оригинале. Или перевести его строки сама.

«Для себя, — повторила она мысленно. — Для своего мастерства».

***

Ночью Эмили снова приснился её дракон.

На этот раз он был совсем маленьким, почти таким же, как тот игрушечный дракончик, которого папа купил ей на ярмарке. Серебристая чешуя мерцала в полумраке, крылья чуть подрагивали, когда он дышал.

Он сидел на чёрном чемоданчике дедушки Кристофера. Том самом чемоданчике, который Эмили днём вытащила из шкафа и спрятала под кроватью. Во сне он стоял посреди комнаты, на ковре, и дракон смотрел на неё оттуда — внимательно, почти серьёзно.

Эмили хотела спросить, что ему нужно, но не успела. Дракон взмахнул крыльями, бесшумно подлетел к ней и сел на грудь. Его коготки, маленькие, как иголочки, не царапались, а лишь слегка касались ткани ночной сорочки.

Потом он потянул за цепочку, которую она всегда носила на шее — с крошечным крестиком. Но во сне цепочка оказалась длиннее, и на ней висел не крестик, а серебряный кулон овальной формы с изящным орнаментом — завитки, листья, что-то ещё, что Эмили не успела разглядеть.

Дракон потянул, кулон раскрылся.

Внутри оказался маленький портрет — карандашный рисунок, почти неразличимый в темноте. Но когда Эмили пригляделась, изображение будто ожило, наполнилось светом.

Тёплым, мягким, янтарным. Она почувствовала, как тепло разливается по груди, спускается к рукам, к кончикам пальцев.

«Что это? — хотела спросить она. — Что это значит?»

Но дракон уже взмыл вверх, рассыпаясь на серебристые искры, и комната погрузилась в темноту.

Эмили приоткрыла глаза.

Над ней был знакомый потолок с лепными розетками. За окном всё так же моросил дождь.

Эмили села на постели, потирая лицо. Провела рукой по груди — цепочка была на месте, но на ней висел крестик, как всегда. Никакого кулона. Никакого портрета.

«Что это может значить?» — подумала она.

Она посмотрела на ночник. Его разноцветные блики плясали на стенах, складываясь в причудливые узоры. На мгновение ей показалось, что один из них похож на дракона — серебристого, маленького, сидящего на чёрном чемоданчике.

Она моргнула — и видение исчезло.

Эмили откинулась на подушки, уставилась в потолок и долго лежала так, слушая, как дождь стучит по карнизу. Мысли её путались, сон не возвращался. Она перебирала в памяти все свои украшения — те, что подарила мама, те, что остались от бабушки, те, что она видела в шкатулке на туалетном столике. Ничего похожего.

«Может, это был знак? — она вздохнула. — Может, дракон хотел мне что-то сказать?»

Она посмотрела на кровать — туда, где под ней, в тайнике, лежал чёрный чемоданчик.

«Завтра, — решила она. — Завтра я попробую его открыть».

Глава 12

Эмили сидела на полу в своей комнате, поджав под себя ноги, и смотрела на чёрный чемоданчик. Тот стоял перед ней, придвинутый поближе к свету настольной лампы, — замок с тремя цифровыми колёсиками тускло поблёскивал.

Она уже перебрала дату рождения дедушки, год его свадьбы, номер полка, в котором он служил. Ничего.

— Ну же, — прошептала она, крутя колёсико. — Откройся.

В голову полезла детская считалочка, которую когда-то пела ей няня. Эмили забормотала её тихо, почти беззвучно, подбирая цифры наугад:

— Раз, два, три, четыре, пять… вышел зайчик погулять…

Она покрутила колёсики в такт словам. Потом остановилась, вздохнула.

— Нет, это не то.

Она попробовала другую:

— Раз, два, три, четыре, пять, я иду искать. Кто не спрятался, я не виновата…

Снова повернула колёсики. Бесполезно.

Эмили перебрала все считалочки, которые помнила. Те, что напевала миссис Моррис. Те, что она когда-то слышала от отца. Те, что вычитала в книжках. Цифры складывались, крутились, но замок не поддавался.

— Может, это вообще не цифры, — сказала она вслух. — Может, это какое-то зашифрованное слово? Или загадка? Но какая?

Она откинулась назад, опершись спиной о кровать, и уставилась в потолок.

Рядом, на подушке, сидел мистер Ханифут. Его стеклянные глаза в тусклом свете лампы казались живыми, почти разумными. Эмили посмотрела на него, и ей вдруг почудилось, что он сочувствует ей.

— Что ты думаешь, мистер Ханифут? — спросила она. — Стоит рассказать папе? Дедушка наверняка сообщил ему код. Или, может быть, папа знает какие-то ключевые даты, которые помогут…

Медведь молчал, но Эмили уже привыкла к его молчаливому присутствию.

— С другой стороны, — продолжала она, — Если я расскажу папе, тайна перестанет быть тайной. И это будет уже неинтересно. Папа всё решит за меня, как всегда. А мне хочется… — она запнулась, подбирая слово, — хочется сделать это самой.

Мистер Ханифут как будто кивнул. Или ей просто показалось.

Эмили вздохнула и перевела взгляд на письменный стол. Верхний ящик, где лежало письмо Вэлли, был прикрыт, но она знала, что оно там. Ждёт. Требует ответа.

— А может, — сказала она медленно, — Я сначала открою письмо? А потом займусь чемоданчиком?

Мистер Ханифут, казалось, покачал головой. Его большая мягкая голова чуть наклонилась в сторону стола — туда, где лежал конверт.

Эмили пригляделась.

— Ты думаешь, письмо важнее? — спросила она.

Медведь, конечно, не ответил. Но Эмили вдруг остро ощутила, что он прав. Письмо нужно прочесть сейчас. А чемоданчик подождёт.

Она поднялась, подошла к столу, выдвинула ящик. Конверт лежал там, где она его оставила, — прикрытый стопкой чистой бумаги. Она взяла его, провела пальцами по неровным буквам своего имени и, не откладывая больше, надорвала край.

Она развернула листок, и неровные буквы поплыли перед глазами.

Строчки прыгали, слова наезжали друг на друга, но Эмили читала — медленно, перечитывая иные фразы по два, по три раза. Вэлли просил прощения. Объяснял, что не хотел её обидеть. Писал, что благодарен. Что будет ждать.

Эмили дочитала до конца.

И ничего не почувствовала.

Ни облегчения, ни радости, ни печали. Только странную, тягучую пустоту внутри, будто кто-то вынул что-то важное и забыл положить на место.

Она перечитала письмо снова. Потом ещё раз.

— Всё правильно, — прошептала она. — Он просит прощения. Я должна радоваться.

Но радости не было.

Она отложила письмо на колени и уставилась на пляшущие тени от ночника. Мысли ворочались медленно, тяжело, как колёса застрявшей в грязи телеги.

«Мы из разных миров, — подумала она вдруг. — Я знала это с самого начала».

Она вдруг остро, почти физически ощутила расстояние между ними. Не то, что измеряется милями. Другое — то, что не измерить. Быть может, ей только казалось, что оно непреодолимо... Она не знала. Но она знала что Вэлли там, в своей шумной, вечно голодной, вечно работающей семье. А она здесь, в тишине библиотек, в шелесте страниц, в запахе старых книг и лаванды.

«Я смогу читать Байрона в оригинале. А он только учится писать письма без ошибок. И наша дружба не сможет преодолеть эту пропасть».

Она закусила губу. Мысль была горькой, несправедливой, но она была такой же правдой, как и та, за которую Вэлли извинялся в письме.

«И никакие карусели, никакие подарки, никакие письма эту правду не изменят».

Эмили вдруг почувствовала себя ужасно одинокой. Не той привычной, уютной одинокостью, когда можно спрятаться в кресле с книгой, а другой — ледяной, безысходной, от которой не спрятаться ни за что.

Она была ребёнком. Она не могла до конца понять, что с ней происходит. Не могла назвать это чувство. Не могла объяснить, откуда оно взялось.

Но оно было.

И от него болело в груди.

Эмили свернула письмо, сунула обратно в конверт и долго сидела, глядя в одну точку. Потом положила конверт в ящик стола — не в верхний, куда клала нераспечатанным, а в другой, подальше.

«Завтра, — подумала она. — Завтра я ему отвечу. Но не сегодня. Сегодня я не знаю, что сказать».

Но на следующий день Эмили вновь не нашла слов, чтобы ответить на письмо Вэлентайна.

И через день — тоже.

И ещё через день.

Она просто лежала в кровати, смотрела в окно и наблюдала, как тусклое солнце тщетно борется с дождевыми тучами. Иногда ему удавалось прорваться сквозь серую пелену, и тогда в комнату заглядывал робкий, почти прозрачный свет, но он не грел. Не радовал. Не прогонял тяжесть, что поселилась в груди.

Даже густой сливочный куриный суп миссис Моррис — её любимый, который она всегда ела с таким аппетитом — не мог улучшить её настроения. Она ковыряла ложкой, подносила ко рту, но еда казалась пресной, почти безвкусной.

— Вы бледны, леди Эмили, — заметила няня, убирая тарелку. — Не заболели ли вы?

— Всё в порядке, — ответила Эмили. — Просто… ничего не хочется.

Миссис Моррис покачала головой, но настаивать не стала.

***

Наступила пора яблочного сбора.

В саду, за которым всю весну и лето бережно ухаживал Гендрик, плоды наливались соком, тяжелели, клонили ветви к земле. Нужно было успеть снять урожай и подобрать все паданцы в короткое время затишья между дождями — двумя днями, может, тремя, не больше.

Мистер Уэйнрайт, посовещавшись с садовником, дал объявление в местную газету. Рабочие руки требовались срочно, и он надеялся, что кто-нибудь откликнется.

К его удивлению, первыми откликнулись Голдфишеры. Уже на следующий день они приехали на телеге, запряжённой двумя лошадьми.

Эмили смотрела из окна своей комнаты, как они сворачивают на подъездную аллею, как останавливаются у чёрного входа, как спрыгивают на землю, разминая затёкшие ноги.

Мистер Голдфишер — прямой, серьёзный, в грубой куртке и высоких сапогах. Алекс — старший, молчаливый, с вечно нахмуренным лицом. Джек и Ник — чуть помладше, такие же светловолосые, веснушчатые, но уже по-мужски крепкие.

И Вэлли.

Он стоял чуть поодаль, оглядывая дом, сад, знакомые окна. Эмили отступила от стекла, чтобы он не заметил её, но сердце всё равно забилось быстрее.

Они держались бодро. Мистер Голдфишер сразу заявил мистеру Уэйнрайту, пожимая ему руку:

— Не переживайте, сэр. Управимся быстро. И за работу много не возьмём — по-соседски, так сказать.

Лемюэль, чуть смущённый такой деловитостью, только кивнул и пригласил их пройти в сад.

Эмили смотрела, как они идут по дорожке мимо кустов шиповника — отец впереди, за ним — мистер Голдфишер, потом парни. Вэлли замыкал шествие. Он то и дело оглядывался, будто искал кого-то взглядом, но Эмили оставалась в тени, у окна.

Она не могла заставить себя спуститься.

***

Гендрик встретил их у входа в сад — коренастый, рыжебородый, с руками, похожими на корни старого дуба. Он оглядел прибывших цепким хозяйским взглядом, ничуть не смущаясь ни их количества, ни их суровых лиц.

— Значит, подмога, — сказал он, скорее утверждая, чем спрашивая. — Ну что ж, добро пожаловать.

Мистер Голдфишер шагнул вперёд и протянул руку.

— Фридрих Голдфишер. А это мои парни: Алекс, Джек, Ник и Вэлли.

Гендрик глянул на протянутую ладонь, потом на лицо фермера. Пожал. Крепко, с расстановкой, как человек, который привык иметь дело с серьёзными людьми.

— Я просто Гендрик, — сказал он. — Без чинов и фамилий. Здесь я за сад отвечаю. Так что слушать будете меня.

Мистер Голдфишер чуть приподнял бровь, но спорить не стал.

— Слушаем.

Гендрик повёл их вглубь сада, где под тяжестью плодов гнулись ветки. Воздух здесь был сладким, приторным, с горьковатой ноткой листьев, уже тронутых осенней желтизной.

— Работа простая, — Гендрик деловито потирал руки. — Собираем яблоки в ящики. Каждый сорт отдельно: «Редстрик» сюда, «Лесной Стайер» туда, «Кингстон» — вон в те, с синей полосой. С червоточинами и гнильём — отдельно, на выброс.

Он оглядел мальчиков.

— Алекс, ты с лестницей полезай наверх — ты повыше, достанешь то, до чего мы не дотянемся. Джек и Ник — подбирают паданцы. Вэлли… — он замялся, оценивая его рост, — ты с ящиками. И помогай, где нужно.

Вэлли кивнул, не поднимая глаз.

Работа закипела.

Алекс, ловко взобравшись на лестницу, срывал плоды с верхних веток и кидал вниз — в подставленные корзины. Джек и Ник, нагибаясь, собирали упавшее. Вэлли таскал ящики, переставлял их, закрывал, относил к телеге.

Гендрик стоял в стороне, зорко поглядывая, чтобы всё шло как надо.

— Не мешайте сорта, — ворчал он, когда кто-то из парней ошибался. — «Редстрик» к «Редстрику», понятно?

Алекс, спустившись с лестницы за очередной порцией ящиков, взял одно яблоко, повертел в руках, осмотрел со всех сторон.

— Ну надо же, — сказал он с уважением. — Ни червоточины, ни единого поклёва — и даже парши нет.

Гендрик на миг замер, потом выпрямился, и на его обычно хмуром лице появилось выражение, похожее на гордость.

— Это не просто так, — сказал он. — Уход нужен. Весной — обрезка, летом — опрыскивание, осенью — побелка. И вредителей знать в лицо. Каждую букашку, каждую гусеницу. Если вовремя не заметить — весь сад пропадёт.

Он говорил долго, с азартом, которого от него никто не ожидал. О тле, о медянице, о парше. О том, какую смесь готовить, чтобы избавиться от гнили. Мальчики слушали, не перебивая — то ли из уважения, то ли потому, что Гендрик не терпел возражений.

Вэлли работал молча. Он таскал ящики, переставлял их, закрывал, относил к телеге. Но лицо его было печальным, тревожным. Он то и дело поглядывал на тропинку, ведущую к дому.

Эмили не выходила. Не появлялась.

И это делало его молчание ещё тяжелее.

В какой-то момент, смахнув пот со лба, Вэлли опустился на траву. Надо было перевести дух, хотя руки требовали работы. В траве, у самого корня старой яблони, он заметил ящерку — та замерла, потом метнулась в сторону, потом снова замерла. Вэлли смотрел на неё, и в его глазах на миг мелькнуло что-то живое — любопытство, может быть, или лёгкая, мимолётная радость.

Ящерка скрылась в траве, и лицо его снова стало печальным.

Он поднялся, отряхнул штаны и взялся за очередной ящик.

Джек, работавший неподалёку, украдкой сунул в рот яблоко. Гендрик заметил, но не рассердился. Только усмехнулся.

— Сейчас попрошу миссис Моррис приготовить на всех обед, — сказал он. — Работа работой, а голод не тётка.

Джек поперхнулся, потом закашлялся — то ли от яблока, то ли от неожиданности. Алекс хлопнул его по спине. Ник усмехнулся.

Перекур выдался коротким — Гендрик не любил, когда прохлаждались, — но мальчики всё же успели опуститься на траву у старой яблони, прислонившись спинами к стволу. Алекс и Ник заспорили о чём-то своём, Джек жевал второе яблоко — теперь уже открыто, не таясь. Гендрик ушёл к дому договариваться с миссис Моррис об обеде, и в саду стало тихо.

Вэлли сидел чуть поодаль, обхватив колени руками, и смотрел в траву.

Он заметил их не сразу. Сначала мелькнуло что-то на прошлогодней листве, потом замерло, потом метнулось к корням. Ящерка. Маленькая, юркая, с длинным хвостом и блестящей, будто лакированной, чешуёй.

Он замер, боясь спугнуть.

Из-под другого куста показалась вторая — поменьше, с более тёмной спинкой. А за ней, высунув острую мордочку, третья. Они перебегали с места на место, останавливались, поводили головами, будто прислушивались к чему-то.

Вэлли медленно, очень медленно наклонился вперёд, вытянул руку.

Ящерки замерли, потом разом метнулись в разные стороны, исчезнув в густой траве и под корнями.

— Чёрт, — выдохнул он.

— Ящерки боятся резких движений, — раздался у него за спиной голос.

Тихий, немного хрипловатый, но такой знакомый.

Вэлли обернулся.

Эмили стояла позади него, пряча руки за спиной и опустив глаза в траву. На её ногах красовались новенькие резиновые сапоги.

— Если замереть, — продолжала она, — Они привыкают и перестают бояться. Я сама так делала. Сидишь неподвижно, ждёшь. И они выползают снова.

Вэлли смотрел на неё, не решаясь произнести ни слова. В голове вертелось сто вопросов, но язык будто прилип к нёбу.

— Я запомню, — сказал он наконец. — Спасибо.

Эмили кивнула. Вэлли ещё долго сидел, глядя на её лицо. Она не ответила на его взгляд. Вэлли перевёл взгляд на траву — ящерки не показывались. Но он всё равно сидел неподвижно. Ждал.

Эмили опустилась на траву рядом с ним.

Не близко — так, что между ними оставалось место для ещё одного человека. Поджала колени, обхватила их руками и замерла. Её красные сапоги блестели на солнце, привлекая внимание не хуже, чем оставленные в траве яблоки.

Она не смотрела на Вэлли. Он — на неё. Они молчали.

Прошла минута, другая, третья. В саду было тихо — только где-то в ветвях перекликались птицы да Алекс и Ник, отошедшие к телеге, о чём-то негромко спорили. Гендрик не возвращался.

Эмили казалась неподвижным изваянием. Даже дышала она едва слышно, будто боялась спугнуть нечто хрупкое, возникшее между ними.

Вэлли сидел рядом, стараясь не двигаться. Не потому, что боялся спугнуть ящерок — теперь он ждал чего-то другого.

Трава зашевелилась.

Сначала показалась одна — та, что поменьше, с тёмной спинкой. Она высунула мордочку, повела головой, принюхиваясь. Потом, набравшись смелости, выползла из укрытия и замерла, греясь на солнце.

Вторая последовала за ней. Третья не спешила.

Ящерки ползали по траве, останавливались, снова ползли. И вдруг одна из них — самая крупная — повернула к Эмили. Подползла к её сапогу, замерла. Потом осторожно перебрала лапками по блестящей резине.

Эмили не шелохнулась.

Ящерка, осмелев, перелезла через край, устроилась на её ноге и замерла, прикрыв глаза.

— Смотри, — прошептал Вэлли.

Эмили опустила взгляд.

Вторая ящерка уже карабкалась на второй сапог, цепляясь крошечными коготками. Третья, наконец, тоже выбралась из травы и теперь грелась на камне, наблюдая за ними.

— Они как драконы, — тихо сказал Вэлли. — Помнишь, ты показывала мне ту книгу с гномами? Там были и драконы. На картинках. Они маленькие, но похожи.

— Похожи, — согласилась Эмили.

Она смотрела на ящерку, устроившуюся у неё на ноге, и думала о том, что мир устроен странно. Самые хрупкие, самые маленькие существа иногда оказываются самыми смелыми.

— И такие же красивые, — добавила она.

Вэлли не ответил. Но уголки его губ чуть приподнялись.

Ящерки сидели неподвижно, наслаждаясь теплом. Дети — тоже.

Тишина тянулась долго, но не была тяжёлой. Ящерка на сапоге Эмили прикрыла глаза, вторая дремала на камне, третья грелась на корнях старой яблони. Ветер едва шевелил листву, и где-то вдалеке перекликались птицы.

Вэлли нарушил молчание первым.

— У меня есть кое-что для тебя, — сказал он тихо, почти шёпотом.

Эмили повернула голову.

— Для меня? — переспросила она, и в её голосе мелькнуло что-то живое, заинтересованное. — В самом деле?

Вэлли кивнул и полез в карман куртки. Достал большую коробку из-под каминных спичек — потёртую, с ободранными уголками, но бережно, почти торжественно протянул ей.

Эмили взяла коробку, осторожно, кончиками пальцев, будто боялась повредить то, что внутри. Отодвинула крышку.

На подстилке из красивых листьев — кленовых, дубовых, берёзовых, каждый подобран с любовью и тщанием, — лежали два жука-оленя. Большие, тёмно-коричневые, с ветвистыми рогами. Сухие, лёгкие, почти невесомые, но целые — не рассыпались, не сломались, будто заснули.

Эмили смотрела на них долго, не отрываясь. Потом осторожно, кончиком пальца, погладила спинку одного, затем другого.

— Спасибо, — сказала она сдержанно, но в голосе чувствовалось, что подарок её тронул.

— Только скажи честно, — Вэлли чуть нахмурился, будто боялся ответа. — Они не вызывают у тебя отвращения?

— Нет, — Эмили покачала головой. — Они очень красивые. И здорово увидеть их вживую, а не только на иллюстрациях в справочнике юного натуралиста.

Она помолчала, разглядывая жуков.

— Только жаль, что они уже не двигаются.

— Я знаю, — Вэлли опустил глаза. — Я нашёл их в трухлявом дереве, когда рубил дрова. Они были уже мёртвые.

— Где? — спросила Эмили, и в её голосе загорелось любопытство.

Вэлли оживился. Рассказывал он увлечённо, жестикулируя и забывая о недавней неловкости:

— В лесу, у опушки. Старая яблоня упала, отец послал меня нарубить дров. А она внутри оказалась трухлявая, я стал рубить — и оттуда они выпали. Я сначала испугался, думал, живые. А они не шевелятся.

Он помолчал, потом добавил, уже тише:

— И ещё там листья красивые были. Я их тоже собрал. Для твоего гербария.

Эмили слушала, не перебивая.

— А потом пришли внуки Рошера, — продолжал Вэлли. — Те самые, с которыми мы… ну, ты знаешь.

— И что? — Эмили чуть подала корпус вперёд. — Что они сказали?

— Ничего. — Вэлли пожал плечами, но в глазах его мелькнуло что-то тёплое. — Поговорили о ярмарке. Они видели меня на утке.

Он улыбнулся, и Эмили невольно улыбнулась в ответ — краешками губ, но улыбка была настоящей.

— Они извинились? — спросила она.

— Нет, — Вэлли покачал головой. — Но мы просто поговорили. По-нормальному. Без драк.

Эмили кивнула. Разговор потеплел, стал таким же, как раньше — лёгким, живым, без напряжённых пауз.

Но Вэлли заметил: в её глазах всё ещё была какая-то отстранённость. Пустота. Она смотрела на него, улыбалась, слушала, но что-то неуловимое ускользало, пряталось в глубине.

Он не знал, как это назвать. Не умел. Но чувствовал.

Эмили была рядом. Но в то же время — где-то далеко.

— Спасибо, — сказала она ещё раз, бережно закрывая коробку. — Я сохраню их. Может быть, сделаю натуралистичную экспозицию под стеклянным клошем. Или как картину, с этими листьями, в рамке. Я ещё подумаю.

— А если под клош, — Вэлли оживился, — можно набрать мха, зелёного, и положить внутрь. Будет красиво.

Эмили кивнула, представив, как жуки будут лежать на мягкой зелёной подушке, а сверху — стекло, и свет, падающий на их тёмные, поблёскивающие спинки.

— Хорошая мысль, — сказала она. — Спасибо.

Она поднялась, отряхнула платье.

—Обед, наверное, уже готов. Пойду посмотрю.

Вэлли кивнул.

Она ушла, не оглядываясь. А он остался сидеть на траве, глядя на закрывшуюся дверь.

Ящерки уже разбежались. По траве теперь ползала одинокая божья коровка — медлительная, готовая к спячке. Вэлли смотрел на неё, но видел перед собой лицо Эмили. А где-то внутри, глубоко, затаилась мысль, которую он не умел выговорить: она простила. Но что-то всё равно сломалось.

И он не знал, можно ли это починить.