Хронооператор

Глава 1

Тишина в квартире, ставшей на время нашим штабом, была обманчивой. Снаружи доносился приглушённый гул ночного Лейпцига, а внутри царила напряжённая, звенящая тишина людей, затаившихся перед боем. После оглушительного рёва самолёта, скрежета металла о бетон и нервной дороги в городе эта тишина давила на уши.

Я сидел на неудобном табурете за кухонным столом, на котором лежала карта завода, и чувствовал, как веки наливаются свинцом. Выучить массу технических и специфических терминов с конкретными экологическими нормами было непросто. Оксана, устроившаяся за небольшой барной стойкой, щёлкала клавишами рабочего ноутбука, а Мотя уже ушла в отведённую ей комнату — «подзарядить батарейки», как она выразилась. Мы остались с Оксаной наедине, но меня в этот момент охватила череда воспоминаний обо всём, что со мной приключилось с момента выхода в отпуск до попадания в эту немецкую квартиру.

Знакомство с выходцами из параллельного мира и, конечно, красоткой Агнессой. Потом новые документы с иной фамилией, посылка в Краснодаре, яркие огни Сочи, платье-хамелеон, безумный секс, встреча с «охотниками», стрельба, посещение лагеря арабов и бегство в трюме морского судна.

Я в тот момент и представить себе не мог, что «высокооплачиваемая работа» обернётся чуть ли не падением в бездну. Потом — липкий тайский воздух, пропитанный релаксом и негой, резко сменившийся запахом пороха и страхом. А затем бегство, грот и… провал в ничто. И вновь резкая смена декораций: вместо пальм и небоскрёбов — паруса и пушки крейсера «Адмирал Корнилов». Пронзительный взгляд капитана Алексеева, видевшего меня насквозь, и его вопрос, от которого стыла кровь: «Вы из будущего?»

Затем череда приключений и новый прыжок в Оренбург 1914 года. Грохот и падение уникального метеорита, а точнее, космической аномалии, открывшей границы между мирами. Астафьев, ставший другом в том безумном времени. Возвращение в родной 2025-й и очередной провал в 1889 год, теперь уже с Литвиновой. Новая череда приключений и возвращение к себе. Разговор с Тимофеем и первое горькое осознание: я не просто путешественник, я ключ. Ключ, за которым охотятся.

Потом был «Кентавр». Стерильные коридоры, две луны в небе чужого мира и ледяная прагматичность Аргайл. Мне предложили контракт, а по сути, купили меня с потрохами, сделав оператором, а точнее, их агентом. И новый провал в мир, где правили ящеры. Там мы нашли «Стража» и потеряли Тима. Он остался в параллельном измерении, слившись с чудовищным артефактом, добровольно став его пленником и хранителем, чтобы мы могли жить. Цена была слишком высокой за наше возвращение. Но работа с архивом выявила массу интересного о проекте «Глубокая тень», «Кентавре» и действиях этой организации в моём родном мире. Нас с Матильдой объявили врагами, «Сигма-Семь» попыталась нас захомутать, и пришлось бежать через заражённые туннели, где сама реальность была искажена чуждой жизнью — «Ксеносом». Затем встреча и знакомство с Ланским. Новый шеф и теневая фигура, предложившая нам сделку: защита и миссия в обмен на абсолютную лояльность.

А затем круизный лайнер, знакомство с Рихтером и его ужас перед собственным творением — Штурмом, потом очередной побег. Неделя затишья на норвежской базе, пахнущая хвоей и жареным карасём. Короткая передышка, чтобы понять: ты уже не можешь дышать полной грудью. Ты всегда настороже. А под финал — падающая звезда, а скорее «Нечто», оставившее в небе ядовито-зелёный шлейф. Удар по вискам, знакомый и оттого ещё более жуткий. Эхо «Ксеноса», пересекающееся с вибрациями «Стража».

— Миша?

Я вздрогнул от неожиданности, не заметив, как подошла Оксана. Она стояла рядом, но её лицо выражало явное беспокойство.

— Ложись спать. Завтра важный день. — Она положила руку мне на плечо, и её прикосновение было прохладным и успокаивающим. — А я ещё немного поработаю. Но для тебя у меня есть сувенир. На, держи, тот самый! — Литвинова сунула мне в руку небольшой, удивительно тёплый осколок лунита. — Павел смог выкрасть твой трофей из архива «Кентавра». Не спрашивай как. Он верит, что камень принесёт тебе удачу.

Я сжал в ладони подарок. Знакомая вибрация, тихая, почти неосязаемая, пробежала по руке. Неужели Ланской и впрямь суеверен? Или он знает о луните что-то, чего не знаем мы?

— Спасибо, — прошептал я, забирая камень с собой. — Он для меня стал почти родным.

— Знаю, — коротко улыбнулась Оксана. — Но будь осторожен.

Я послушно отправился в свою комнату. Сон не шёл. В голове снова и снова прокручивалась вся эта карусель. Я почти физически чувствовал ту пульсирующую точку на востоке, которую засёк новый браслет. Точка манила и пугала одновременно, но теперь у меня имелся уникальный талисман — лунит. И я верил, что в случае кризиса он мне поможет…

Утром нас разбудил аромат кофе. Мотя, свежая и собранная, как будто и не было вчерашнего крушения, уже проверяла оружие. Оксана тоже выглядела деловитой и сосредоточенной.

— План простой, — начала она рассказывать, когда мы собрались на кухне. — Едете, вы представляетесь инспекторами и осматриваете территорию. Миша, ты сканируешь всё, что можно. Никаких лишних движений. Как только получите достаточно данных или ты почувствуешь опасность — уходите. Матильда, на тебе силовое и огневое прикрытие в случае форс-мажора.

Мы кивнули. Всё было понятно.

— Тогда в путь! — скомандовала Литвинова.

Мы втроём вышли из квартиры и спустились к машине. Утренний воздух был холодным и свежим. Я сел на пассажирское сиденье, Мотя за руль. Оксана осталась у подъезда, и её фигура в дверном проёме была последним, что я видел, прежде чем мы тронулись. Осколок лунита в кармане отдавал спокойным, ровным теплом. Я закрыл глаза, чувствуя, как на востоке, за много километров от нас, та самая точка пульсирует в унисон с камнем. Мы ехали на разведку, но где-то там, в немецкой земле, а может, и намного дальше, лежало Нечто. И я знал — наша дорога рано или поздно приведёт нас прямо к нему…

Лейпциг, на который я смотрел из окна «Опеля», был совсем не таким, каким я его представлял. В моей голове рисовался образ этакой немецкой аккуратности: чистые, вылизанные улицы, идеальные фасады и размеренная, почти механическая жизнь. Реальность оказалась сложнее и намного интереснее.

Мы ехали по району, который явно переживал лучшие времена. Массивные, солидные здания из тёмного кирпича, помпезные фасады с лепниной и статуями в нишах несли на себе отпечаток былого величия и современного запустения. Кое-где на стенах цвели причудливые граффити, а уличные фонари соседствовали с припаркованными вкривь и вкось велосипедами. Город не был стерильно чистым, зато он жил и дышал своей особой, несколько суровой историей. Я ловил себя на том, что мне жутко интересно разглядывать детали: вот за углом мелькнула старинная церковь, вот — современный стеклянный куб, встроенный в историческую стену. Лейпциг был городом, где века смешались в причудливом, но на удивление гармоничном хаосе.

«Опель» Моти плавно влился в утренний поток машин. Лейпциг просыпался, и в этой обыденности было что-то сюрреалистичное. Все эти люди, спешащие на работу, в школу, за кофе, и не подозревали, что двое приезжих направляются навстречу чему-то, способному перевернуть их размеренную реальность.

Я молча смотрел в окно автомобиля, пальцами бессознательно перебирая в кармане гладкую поверхность лунита. Его тепло было не физическим, а скорее ощущением в самой глубине сознания, слабым эхом могущества, которое когда-то перекраивало гравитацию и разрывало время.

— Нервничаешь? — безразличным тоном заметила Мотя, не отрывая глаз от дороги. — Или свои «кокошки» в кармане перебираешь? — ухмыльнулась она. — Не бзди! Прорвёмся. Чувствуешь что-нибудь ещё, кроме своего мужского достоинства?

Я вынул руку из кармана, оставив в покое минерал, и на секунду сконцентрировался, отбросив посторонние мысли. Новый браслет на запястье едва ощутимо вибрировал, фильтруя информационный шум города.

— Пока тихо, — ответил я. — Только та самая точка… Далеко. Как удалённая радиостанция. А с заводом пока тишина, видимо, он не в радиусе моей чувствительности.

— Ну и хорошо! Значит, есть шанс, что нас там ждут не с распростёртыми объятиями и Армагеддоном.

Мы покинули территорию города и выехали на окраину, где городские пейзажи сменились сначала индустриальными. А потом, когда мы съехали с основной трассы, появились участки и пустыри, поросшие бурьяном. Навигатор вёл нас по всё более унылым и безлюдным дорогам, пока не появился комплекс бывшего завода минеральных удобрений. С первого взгляда он имел вид классических промышленных руин: проржавевшие заборы с колючей проволокой, разбитые окна в кирпичных корпусах, облупившаяся краска. Но едва мы приблизились, как мой взгляд сразу же выхватил детали, невидимые для постороннего.

— Смотри, — кивнул я Моте. — Видишь эти камеры наблюдения? Они новые. И стёкла в административном двухэтажном корпусе не разбиты.

— Вижу, — коротко бросила она, замедляя ход. — И охрана имеется, значит, наша легенда в силе. Ты — болтливый и дотошный инспектор Орлов. Я — твоя молчаливая и недовольная напарница Мейер. Включай режим зануды.

Девушка свернула к главным воротам, у которых виднелась будка с охранником. Подъехав к шлагбауму, Мотя опустила стекло, ожидая подхода служивого. Крепкий мужик в поношенной форме шёл в нашу сторону, хмуро оценивая скромный «Опель».

— Bundesanstalt für Arbeitsschutz*, — бодро произнёс я, показывая удостоверение (*Федеральный институт охраны труда). — Внеплановая проверка. У нас появилась информация о возможных нарушениях норм выбросов и несанкционированной деятельности на территории. Откройте, пожалуйста.

Я говорил практически на безупречном немецком — благодарность гипноиндуктору Ланского. Охранник взял удостоверение и принялся внимательно изучать документ. И хотя его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула тень беспокойства.

— Уведомления не было, — пробурчал он.

— Поэтому она и внеплановая, — улыбнулся я самой доброжелательной бюрократической улыбкой. — Анонимный источник. Вы же не хотите проблем с ведомством? Мы вправе закрыть здесь всё и всех!

Охранник что-то невнятно проворчал, но вернулся в будку. Через минуту ворота со скрежетом поползли в сторону, а шлагбаум открылся.

— Проезжайте, — крикнул он. — Парковка у главного корпуса. Вас там встретят.

Матильда плавно тронулась, и мы въехали на территорию, догадываясь, что заброшенность здесь тоже театральная. У главного входа в административное здание стояло несколько новеньких внедорожников с тонированными стёклами.

— «Встретят», — усмехнулась Мотя, паркуясь поодаль. — Похоже, встреча уже ждёт не дождётся, чтобы нас вышвырнуть на хрен.

И едва я ступил на асфальт, как меня словно током ударило. Но не болью, а волной тошнотворного, гнетущего фона. Фон был слабее, чем от падающего с неба объекта, но гораздо ближе и… грязнее. Я его даже не стал бы сравнивать с враждебным излучением «Ксеноса». На этот раз ощущения казались техногенными и искажёнными, словно сигнал проходил через помехи.

— Что-то почувствовал? — мгновенно среагировала Мотя, подходя ко мне.

— Здесь что-то есть, — прошептал я, стараясь не подавать вида. — Думаю — в подземных уровнях. Так что будь готова.

Дверь главного корпуса открылась, и из неё вышел мужчина в идеально сидящем сером костюме. Он улыбался широкой, неестественной улыбкой, но его глаза, холодные и оценивающие, были лишены всякого тепла.

— Господа инспекторы! Доктор Шмидт, руководитель объекта, — представился он, пожимая мне руку. Его хватка была сухой и цепкой. — Неожиданный визит, но мы всегда рады сотрудничеству с надзорными органами. Чем могу быть полезен?

Я продолжил играть свою роль, сыпля терминами о нормах выбросов и промышленной безопасности. Шмидт кивал, его улыбка не сходила с лица, но я чувствовал его настороженность. Он повёл нас по коридорам, показывая пустые, пыльные цеха, но всё это было бутафорией. Моё внутреннее чутьё, усиленное браслетом, неумолимо тянуло меня вниз, к источнику того самого грязного фона.

— А что в подвальных помещениях? — как бы невзначай поинтересовался я, останавливаясь у массивной, современной двери с кодовым замком, резко контрастировавшей с обшарпанными стенами. — По нашим данным, там может располагаться неучтённое оборудование.

Улыбка Шмидта на мгновение дрогнула.

— К сожалению, доступ туда сейчас ограничен. Идут… ремонтные работы. Очень пыльно и опасно.

В этот момент я почувствовал новый, пронзительно-короткий импульс, почему-то полный боли и отчаяния. Он шёл из-за запертой двери и был настолько ярким, что я невольно отшатнулся.

— Вам нехорошо, герр Орлофф? — мгновенно среагировал Шмидт, и в его глазах вспыхнул хищнический интерес.

— Да нет, просто оступился, — отмахнулся я, но было поздно. Мотя, стоявшая сзади, тихо выдохнула:

— Миша…

Я посмотрел на неё и увидел, что Мейер глядит не на нас со Шмидтом, а куда-то вглубь коридора. Проследив за её взглядом, я заметил, как из-за угла вышел человек. Вернее, то, что походило на человека. Движения этого существа выглядели механическими, прерывистыми, как у робота. Кожа имела сероватый оттенок, издали похожий на металл. Но самым жутким оказались глаза существа — абсолютно пустые, безжизненные, как у Штурма на лайнере.

«Контаминация», — пронеслось у меня в голове. Я посмотрел на Шмидта, лицо которого превратилось в маску холодной уверенности.

— Кажется, наша маленькая экскурсия подошла к концу, — тихо произнёс он. — К сожалению, вы стали свидетелями того, что не должны были видеть. Прошу вас проследовать за мной. Добровольно! — уже более жёстко добавил он, доставая из подмышечной кобуры, скрытой полой пиджака, пистолет.

В кармане моей куртки осколок лунита внезапно вспыхнул обжигающим жаром. Я даже испугался, что он прожжёт одежду и выпадет наружу. Но, видимо, этот жар ощущала лишь моя кожа. А сигнал минерала мне стал понятен, когда я разглядел возникающее в коридоре марево, прямо перед этим приближающимся к нам существом. Именно так возникала временная аномалия. Но почему здесь и сейчас, я не мог понять. Я не знал, что это — ловушка, побочный эффект от лунита в моём кармане или случайный разрыв, но медлить было нельзя. Марево клубилось, и я не представлял, как долго оно просуществует.

— Добровольно? — фальшиво-весело бросил я, хватая Мотю за локоть. — Конечно! Прямо туда!

Я рванул Мейер навстречу возникающему порталу и существу, идущему к нам. Шмидт, не ожидавший подобного манёвра, на секунду опешил. Его палец уже лежал на спусковом крючке, но стрелять в нас означало рискнуть попасть в своего же «контаминанта». У меня тешилась надежда, что немец не понимал про появляющуюся аномалию.

— Стоять! — проревел он, но мы уже делали следующий шаг. Мир перевернулся, но до моего уха донёсся звук выстрела, правда, глухой, словно из-под воды. Давление сжало виски, вырвав из груди стон. Я чувствовал, как лунит в кармане пылает, будто пытаясь стабилизировать наш безумный прыжок. Когда мы с Матильдой рухнули на твёрдую, холодную поверхность, марево за нами исчезло так же внезапно, как и появилось. В ушах стоял оглушительный гул, сменяющийся звенящей тишиной. Но я расслышал звук рикошета, понимая, что пуля из пистолета Шмидта вместе с нами влетела в аномалию. А затем раздался вроде как мужской вскрик.

— Ты в порядке? — первым делом хрипло выдохнула Мотя, поднимаясь на колени и тут же доставая выданный Оксаной «Вальтер». Лицо моей спутницы было бледным, но руки не дрожали.

— Вроде… жив, — протёр я лицо, пытаясь отдышаться. — Куда это нас, чёрт возьми, занесло?

Мы огляделись, понимая, что находимся в том же самом проходе. Те же кирпичные стены и высокие потолки. Но… всё было иным. Отсутствовали следы запустения. В воздухе висел едкий, химический запах, смешанный с угольной гарью. Из открытых окон доносился ритмичный, мощный стук и гул работающих механизмов — бит заводского сердца, которое давно остановилось в нашем времени. Стены были чистыми, с действующей системой трубопроводов, а с потолка свисали настоящие, небутафорские лампы накаливания в металлических рефлекторах, отбрасывая жёсткие тени на пол и стены.

— Миша, смотри, — Матильда указала стволом на афишу, приклеенную к стене. Реклама какого-то патентованного средства от кашля. И дата в углу: октябрь 1936!

— Да етить вашу душу! — выругался я тихо. — Тридцать шестой год… Мотя, мы с тобой в прошлом! В настоящем прошлом этого завода, когда он ещё не выпускал удобрения.

Внезапно из-за угла послышались шаги, мужские голоса, а затем прозвучал грубый окрик на немецком:

— Эй! Вы кто такие? Это вы стреляли?

Я не понял, о каком выстреле он говорит, разглядывая шедшего к нам человека в промасленной униформе рабочего. Тот явно был раздражён и абсолютно реален! Аномалия не просто перенесла нас в пространстве. Она отбросила нас во времени, в эпоху, когда этот завод работал на полную мощность. И где-то здесь, возможно, скрывался исток той самой «грязной» аномалии, почувствованный мной. Или её будущее семя, которое только предстояло посеять.

— У неё пистолет! — выкрикнул незнакомец испуганно, заметив ствол в руке Мейер, а потом обратил внимание, что мы одеты нестандартно. — Э-ээ, вы из Зипо? Или вы крипо? А может быть, гестапо?

Мне хватило ума понять, что нас приняли за представителей спецслужбы. Про гестапо я знал. И вроде как из фильмов помнил, что Зипо называли полицию безопасности*. (*Sicherheitspolizei. Она объединяла уголовную и тайную государственную полицию «гестапо»). А вот что за «фрукт» этот «крипо» — даже не представлял. Но меня спасла Мотя, крикнув.

— Да, мы из крипо! Преследуем подозреваемого. Он проник сюда и побежал за угол.

— Но мы никого из посторонних не видели, — изумился рабочий. — А ваша пуля попала в руку нашему прессовщику.

— Извините, — пряча ствол, выкрикнула Мотя. — Окажите ему помощь и можете написать претензию в городское управление на имя начальника. А нам пора удалиться.

Рабочий смотрел на нас с недоверчивым ужасом. Идея написать «претензию» в гестапо, видимо, показалась ему верным способом исчезнуть неизвестно куда. Поэтому он не стал больше ничего говорить, а развернулся и скрылся за поворотом. Мы остались одни в гуле работающего завода, понимая, что встреча с нами привлечёт внимание местного начальства.

— Блестяще, — прошипел я, оттесняя Мотю в боковую нишу, скрытую от чужих глаз тенью массивного трубопровода. — Теперь эти ребятки побегут либо за настоящими жандармами, либо за начальством. У нас минуты.

— А что я должна была сделать? — огрызнулась Матильда, осматриваясь по сторонам. — Спеть ему «Катюшу»? Твоя идея прыгать в неизвестность была не лучше!

— Это спасло нас от пули Шмидта и его монстра, — парировал я, стараясь заглушить нарастающую панику. Мы застряли в нацистской Германии, и данная мысль вызывала леденящий душу страх, куда более конкретный, чем абстрактная угроза аномалий.

— Думай, Мотя. Здесь наша пуля засветилась и человека ранила.

Мотя замерла, осознав масштаб катастрофы.

— Пуля от современного «Глока». Если они её изучат, то поймут, что это не штатное оружие третьего рейха…

— Надеюсь, они ничего не поймут в технологиях, но сам факт… Это улика. Доказательство того, что здесь были посторонние, а, возможно, и шпионы. Чёрт! Мы только что влезли в историю по самое «не балуй». Надо линять отсюда. Идём дальше по коридору, может, куда выведет?

Мы не стали здесь задерживаться. Но, идя по проходу, я пытался отсечь гул машин и давящую атмосферу страха. Браслет на запястье вибрировал, но теперь его показания были искажены мощным фоном работающего производства. И всё же… Я расслышал! Под этим техногенным гулом глубоко внизу пульсировал тот самый «грязный» сигнал. Слабый, едва уловимый, но он был здесь. Прямо сейчас, в 1936 году, уже происходило что-то не то.

— Слушай, — схватил я Мотю за рукав, оглядываясь назад. — Аномалия, которую я чувствовал в нашем времени… она сейчас здесь, под нами!

В глазах Мейер мелькнуло понимание. Наша миссия не провалилась. Она только что приобрела невероятно опасное, историческое измерение.

— Значит, «охотники» или «Сигма» копались здесь уже тогда? — прошептала она.

— Или кто-то другой. Это неважно, подруга. Мы не можем уйти, не выяснив, что там находится, но и оставаться здесь сейчас — самоубийство.

Едва я произнёс это, как мои уши уловили шаги за нашими спинами, причём быстрые и уверенные. А затем зазвучали голоса, один из которых имел властные нотки.

— Быстро! — я рванул Мотю вглубь коридора, прочь от голосов.

Мы бежали, прижимаясь к стенам, а наш современный вид кричаще выделялся на фоне строгой униформы Третьего рейха. Нам срочно требовалась местная одежда, укрытие и способ добраться до источника этого сигнала. Коридор вывел нас в какой-то подсобный цех, заставленный ящиками и старой технической документацией. Запах масла и металла в этом помещении был густым и тяжёлым. Но первое, что бросилось мне в глаза — это настенный календарь с датой и портретом. Худощавое лицо с фанатичным взглядом и знакомыми усиками смотрело прямо на нас. И главное, подпись: Unser Führer. Наш фюрер! Реальность происходящего ударила с новой силой. Мы были не просто в прошлом. Мы оказались в логове зверя, который ещё только набирал силу. И где-то в его подземельях зрело нечто, что переживёт его империю и протянет свои щупальца в наше время.

Мотя, прислонившись к ящикам, тяжело дышала.

— Ладно, гений. Что делаем, пока нас не нашли и не сдали в гестапо как шпионов?

Я сжал в кармане всё ещё тёплый осколок лунита. Он был нашим единственным козырем в этой безумной игре со временем.

— Находим сменную одежду, маскируемся и ассимилируемся. А потом… потом спускаемся. Нужно узнать, что они здесь прячут? И, если повезёт, ищем способ вернуться домой, в наш 2025-й. Понимаешь ли, пуля Шмидта уже стала частью истории. Теперь наша задача в том, чтобы эта история не стала для нас последней…

Глава 2

— Ассимилируемся? — скептически подняла бровь Мотя, окидывая взглядом наши джинсы и куртки. — Сейчас выйдет какой-нибудь мастер в замасленной робе, и мы ему что скажем? Что мы из будущего, принесли ему привет от правнуков?

— Работаем с тем, что есть, — проворчал я, заглядывая в один из ящиков. — Ищем любую одежду. Халаты, робы, что угодно. Без маскировки нас сразу отправят в гестапо, а я, знаешь ли, пытки плохо переношу.

Наше спасение оказалось в углу помещения. Стопка поношенной, но чистой рабочей униформы лежала на скрипящей тележке. Видимо, её после стирки готовили к раздаче. Через пару минут мы уже натягивали на себя грубые штаны и куртки из плотной синей ткани. Они висели мешками, пахли хозяйственным мылом и машинным маслом, но это было в тысячу раз лучше, чем наши современные вещи. Свою одежду мы скатали в свёртки и завернули в рабочий халат. Мотя отыскала кусок бечёвки, которой мы и связали ношу. Оставлять современные вещи в прошлом не стоило.

— Теперь что, «коллега»? — Мотя поправила слишком широкие плечики своей робы. — Идём и ищем дорогу вниз? Ты же чувствуешь эту шнягу?

Я закрыл глаза, снова пытаясь настроиться. Да, я чувствовал. Грязный, техногенный импульс, исходящий снизу. Он был слабым, но постоянным, словно сердцебиение какого-то механизма.

— Вон там, — я кивнул в сторону чугунной лестницы из соседнего цеха, ведущей на нижний уровень. — Чувствуется сильнее. Но внизу могут быть люди.

— А здесь их разве нет? — Матильда бросила взгляд на дверь, откуда мы пришли. — За мной! Притворимся, что мы знаем, куда идём.

Мы вышли в коридор, стараясь двигаться с видом людей, занятых важным делом. Звук наших шагов тонул в оглушительном грохоте станков. Рабочие, попадавшиеся навстречу, не обращали на нас особого внимания — просто ещё две синих робы в бесконечном потоке труда.

Лестница привела нас на уровень ниже. Воздух здесь был ещё гуще, пахло озоном и чем-то химически-сладковатым, отчего першило в горле. Здешние коридоры оказались намного уже, а освещение — скуднее. И тут я почувствовал сигнал намного яснее и ближе. Он исходил из-за массивной металлической двери в конце прохода. У неё не имелось таблички, но перед дверью стоял часовой. Не рабочий, а человек в строгой форме СА* (*Sturmabteilung — штурмовые отряды НСДАП), с винтовкой на плече.

Мы замерли в тени арочного проёма.

— А вот и наша веселуха, — мрачно констатировала Мотя. — Что будем делать? Скажем: «Привет, коричневорубашечник. Не подскажешь, как пройти к вашему подземному артефакту?»

Я не успел парировать. Охраняемая дверь внезапно открылась, и из неё вышел человек. Не рабочий и не солдат. Высокий, худощавый, в белом лабораторном халате поверх дорогого костюма. Его лицо было аристократичным и холодным, а взгляд — пронзительным, изучающим. Худощавый что-то сказал часовому, и тот вытянулся в струнку. И в этот момент я почувствовал нечто новое: волну… признательности, исходящую не от человека, а от того, что было за дверью. Краткий, но отчётливый импульс, будто некий механизм откликнулся на присутствие этого «доктора». У меня от подобного ощущения похолодела кровь. Нечто, скрывающееся за той дверью, было… живым?

Учёный повернулся и направился в нашу сторону, его каблуки отбивали чёткий ритм по бетонному полу. Мы же прижались к стене за небольшим выступом, стараясь выглядеть незаметно. Мужчина прошёл мимо, даже не взглянув на нас, увлечённый своими мыслями. Но когда он поравнялся со мной, осколок лунита в моём кармане вдруг дёрнулся, будто пытаясь вырваться на свободу, и послал в мою руку короткий, обжигающий разряд.

Я сдержал стон, сжимая карман. Учёный, уже почти скрывшись за поворотом, на секунду замедлил шаг и обернулся. Его взгляд, холодный и всевидящий, скользнул по коридору, задержался на мгновение дольше необходимого, а затем мужчина отправился далее.

— Он что, нас почуял? — прошептала Мотя, когда его шаги затихли.

— Не он, — с трудом выговорил я, разжимая онемевшие и скрючившиеся пальцы. — То, что за дверью. И… это «Нечто» имеет контакт с тем типом и как-то почувствовало лунит. Чёрт, Мотя, это меняет всё! Местные не просто что-то здесь прячут, они с этим работают. И этот мужик… он не простой работяга. Блин, ну как нам пройти часового?

— Я могу его вырубить без выстрела.

— И что нам это даст? Даже если мы его с собой заберём внутрь, кто-нибудь увидит, что охраны нет, и поднимет тревогу. Это же немцы, они помешанные на порядке. У тебя другие идеи имеются?

— Другие идеи? — Мотя язвительно усмехнулась. — Да, конечно. Предложу ему сигарету из будущего и приглашу на свидание. Или, может, грудь свою покажу?

— Грудь? — хмыкнул я, на мгновение представив ситуацию. — Ну, даже если он на неё клюнет, то от двери вряд ли отойдёт. Нет… надо что-то другое придумать. Не атаковать же его?

Мы затаились в нашей нише, наблюдая за часовым. Он стоял непоколебимо, как скала. Прямой штурм был чистым самоубийством.

— Ладно, гений, — тихо произнесла Мотя. — А что, если лунит задействовать? Может, он не только тебе больно делать умеет? Попробуй с ним… поговорить. В конце концов, направь на дверь. Может, та штука изнутри откликнется, создаст помехи или как-то иначе отвлечёт охрану? Ну или, на худой конец, скажет тебе пароль, чтоб охрана пропустила.

Идея была безумной, но мы находились в нацистской Германии, провалившись сюда через временную дыру. Безумие стало нашей нормой.

— Попробую, — сжав в кармане осколок, я закрыл глаза. Как «разговаривать» с артефактом, я даже не представлял. В прошлый раз всё происходило спонтанно. Теперь же мне потребовалось сосредоточиться на «грязном» сигнале, который исходил из-за двери. Я представил «Нечто» как тёмную, пульсирующую сферу. А затем… попытался послать ей импульс через лунит. Не слово, не мысль, а чистое намерение: «Откройся. Прояви себя. Выйди на контакт».

Сначала ничего не происходило. Я ощущал лишь привычное тепло камня. Часовой зевнул, почесал затылок и вновь застыл как истукан. И вдруг… из-за двери донёсся тихий высокочастотный звук, похожий на писк неисправной электроники. Часовой насторожился и повернул голову к металлической двери. Мне пришлось усилить концентрацию, сжимая лунит так, что его грани впивались в ладонь. «Сильнее!» — попросил я, и писк постепенно превратился в нарастающий гул. За дверью что-то замигало — прерывистый красный свет пробивался сквозь щель внизу. А потом раздался глухой удар, будто что-то тяжёлое упало внутри.

— Was ist da los? * (Что там происходит?) — пробормотал часовой, с беспокойством глядя на дверь. Он сделал шаг к ней, заколебался, потом, повинуясь долгу, остался на месте, но его внимание было теперь приковано к тому, что происходило за ней.

— Та-ак! Теперь охранник отвлечён, — прошептала Мотя. — Но ненадолго. Нам нужен отвлекающий манёвр посерьёзнее.

В этот момент из-за поворота, ведущего в наш коридор, послышались голоса и шаги. Не одиночные, а несколько пар сапог стучали по полу. Приближалась проверка или смена караула, и у нас оставались считаные секунды.

— План «Б», — резко выдохнула Мотя. — Сейчас я упаду здесь, в коридоре, с криком. Ты беги к часовому, зови на помощь. Когда охранник отвлечётся на меня и на подходящих — проскальзывай внутрь. Я от них как-нибудь отверчусь и догоню тебя.

— Это безумие!

— А что у нас не безумие? Действуй!

Не дав мне возразить, Мейер выскочила из укрытия, сделала несколько шагов и с громким душераздирающим стоном рухнула на пол, закатив глаза и судорожно дёргаясь, изображая припадок.

— Hilfe! Zu Hilfe! — закричал я, выбегая и бросаясь к часовому. — Meine Kollegin! Sie ist krank! *(*Помогите! Моя коллега! Она больна!)

Часовой, и без того взвинченный странными звуками из-за двери, растерялся. Он посмотрел на дёргающуюся Мотю, на меня и на приближающихся по коридору солдат. Его дисциплина на секунду дала сбой. Он сделал шаг, потом второй в сторону Моти.

— Was ist hier? * (* Что здесь?) — раздался властный окрик подходящего унтер-офицера.

Это был мой шанс. Пока внимание всех оставалось приковано к «больной» работнице и к начальству, я рванул к металлической двери. Рука сама потянулась к ручке. Она была не заперта! Видимо, учёный, выходивший ранее, не стал её закрывать на ключ, полагаясь на часового, или это «Нечто» мне помогало. Я дёрнул дверь, и она открылась бесшумно, пропуская меня внутрь. Сердце бешено колотилось, но разум советовал мне закрыть за собой проход. Дверь тихо затворилась, а я, моргая от скудного освещения, услышал за ней приглушённые крики и возню. Матильда осталась там, с немцами, и теперь всё зависело от её актёрских навыков и от того, что я найду в этом святилище.

Глухая тишина, в которую я погрузился, оказалась оглушительной после заводского грохота. Воздух был холодным и стерильным, пахло озоном, как после грозы, и чем-то ещё… металлическим, щелочным. Свет исходил от нескольких матовых плафонов на высоком потолке, отбрасывая резкие тени.

Я стоял в скромном помещении, больше похожем на шлюз. Открыв вторую дверь, я увидел спускающуюся винтовую лестницу с прорезиненными ступеньками. Сколько пролётов мне пришлось преодолеть, я не считал. Но едва лестница закончилась, как предо мной появилась ещё одна дверь, прозрачная, словно из толстого стекла или плексигласа. Через неё уже открывался вид на основную лабораторию.

В центре зала, на массивном стальном постаменте, стоял цилиндрический объект высотой около двух метров. Он был сделан из тусклого, отполированного металла, испещрённого паутиной трубок, проводов и странных, пульсирующих светло-голубым светом элементов, похожих на стеклянные сосуды. От цилиндра отходили толстые силовые кабели, теряющиеся в стенах. Объект не был похож ни на один из механизмов, которые я видел раньше. Это была технология, опережающая своё время на десятилетия, если не на столетия, пусть она и выглядела архаично. Но самое жуткое было не это.

Внутри цилиндра, в густой, мерцающей зеленоватой жидкости, плавало… то самое «Нечто». Вытянутое, бледное, с неестественно длинными конечностями, оно было похоже на человеческий эмбрион, искажённый или мутировавший. Огромная, лишённая волос голова существа была склонена набок, а сквозь закрытые веки яростно пульсировали тонкие сосуды. От эмбриона исходил тот самый «грязный» сигнал — волны страдания, безумия и чудовищной, нечеловеческой силы.

«Контаминация», — снова пронеслось у меня в голове, но теперь это слово обрело новый, леденящий душу смысл. Арийцы не просто нашли артефакт, они создавали нечто, выращивая его в пробирке.

Я подошёл к стеклянной двери, и тут мой взгляд упал на ближайший стол. На нём в беспорядке лежали чертежи. Мой профессиональный опыт монтажника кондиционеров сразу распознал в них схемы элементов питания и системы охлаждения. И в центре — схема того самого цилиндра, с пометками на полях готическим шрифтом: «Projekt Chronos»… и «Stabilisator».

Получалось, что учёные пытались использовать это существо, чтобы стабилизировать, но что именно? Его или излучаемую им энергию? Или же они пытались обуздать силу аномалии, чтобы питать своё творение? Вариантов имелась масса, и один из них мог быть для меня истинным.

Внезапно существо в цилиндре дёрнулось. Его тонкие пальцы с длинными когтеобразными ногтями судорожно сжались. Один его глаз резко открылся, но зрачка не было. Я разглядел лишь мутную, фосфоресцирующую белизну. Существо уставилось прямо на меня сквозь стекло и стенку цилиндра, а в голову ударила волна чистого, нефильтрованного хаоса. У меня возникали странные образы: стальные стены, боль, холод, голод… и жгучая ненависть ко всему живому. От подобного сигнала я резко отшатнулся, едва не потеряв равновесие. В кармане лунит снова вспыхнул жаром, но на этот раз его тепло было обжигающим, почти враждебным. Он реагировал на творение в цилиндре, но не как на родственную сущность, а как на угрозу или ошибку. Но именно этот жар позволил мне взять себя в руки, тем более сверху зазвучали неразборчивые голоса. По лестнице кто-то спускался, и он был не один. Я без проблем открыл прозрачную дверь и вошёл внутрь, понимая, что времени у меня в обрез. Возможно, Мейер раскусили, или проверяющие решили осмотреть лабораторию?

Я окинул взглядом стол и увидел небольшой лабораторный журнал в кожаном переплёте. На обложке та же надпись: Projekt Chronos. Но едва я засунул трофей за пазуху, под робу, как цилиндр издал пронзительный, высокий звук. Жидкость внутри забурлила, а существо начало биться в конвульсиях, стучась башкой о стенки своей прозрачной тюрьмы. Сигнал, исходящий от него, превратился в оглушительный визг в моей голове.

Стеклянная дверь распахнулась, и на пороге появился тот самый учёный в халате. Его холодные глаза метнулись от меня к бьющемуся в конвульсиях существу, а затем снова ко мне. В них не замечалось удивления, а присутствовал лишь ледяной гнев и… интерес.

— Wer sind Sie? — его голос был тихим и острым, как лезвие бритвы. — Was haben Sie getan? * (Кто ты? Что ты сделал?)

Учёный знал, он почувствовал, что это я вызвал нервную бурю. Мне пришлось отступить к стене, понимая, что бежать некуда. Вход охранялся, а я стою перед безумным доктором и его детищем, выходящим из-под контроля. Лунит в кармане пылал, словно раскалённый уголь. Трофейный журнал давил на рёбра. А в ушах звучал визг рождающегося в муках монстра, которому нацисты дали имя «Проект Хронос».

Мы стояли друг напротив друга, замерши в немой сцене, которую разрывали лишь конвульсии существа и нарастающий гул силовой установки. Воздух трещал от статики, волосы на моих руках встали дыбом. Учёный — доктор, как я мысленно его окрестил — медленно поднял руку, и я увидел в ней не пистолет, а странный прибор, похожий на камертон с пульсирующим кристаллом на конце. Устройство было направлено не на меня, а на цилиндр.

— Beruhige dich, mein Kind… Ruhe. * — голос доктора был шёпотом, полным гипнотической силы, но сквозь него прорывалась стальная хватка контроля. (*Успокойся, моё дитя… Спокойно…) Но «дитя» не желало успокаиваться. Его ментальный визг достиг пика, и стеклянная дверь позади доктора с треском лопнула, осыпавшись тысячью осколков. В проёме показались перепуганные лица солдат, непонимающих, что происходит. И здесь лунит в моём кармане взорвался болью. Это был не жар, а настоящий электрический разряд, пробивший ткань и обжёгший кожу. Я вскрикнул, и в тот же миг цилиндр с существом издал оглушительный грохот. Стекло не треснуло, но одна из трубок, подводящая мутно-зелёную жидкость, лопнула, выбросив в воздух едкую струю.

Доктор отпрянул, закрывая лицо ладонью. Сигнал кристалла в его руке погас. А существо в цилиндре, словно сбросив с себя оковы, выгнулось в неестественной позе, и его слепой взгляд снова уставился на меня. Но теперь в нём не было хаоса. Присутствовала лишь… ясность и бездонная, всепоглощающая ненависть, но не ко мне.

«FESSELN… BRECHEN… TÖTEN…» — пронеслось у меня в голове, обжигая сознание обрывками чужой воли. (Оковы… разорвать… убивать…)

Эта тварь ненавидела своих создателей и свою тюрьму.

— Er bricht aus! Schnell! Betäubungsmittel! ** — закричал доктор солдатам, отступая и снова пытаясь активировать свой кристалл. (** Он вырывается! Быстро! Успокоительное!)

Я понял — судьба давала мне шанс. Хаос работал на меня. Пока солдаты, давясь в дверном проёме, пытались понять, что происходит, а доктор был занят усмирением своего вышедшего из-под контроля творения, я метнулся не к выходу, а глубже в лабораторию, к другой стене, где висел плакат аварийной эвакуации. Мне нужно было найти иной путь, так как выход наверх через винтовую лестницу был отрезан. Мой взгляд скользнул по схеме, обнаружив ещё один выход. Вентиляционная шахта технического обслуживания, ведущая в соседний цех. Люк в неё был тут же, почти скрытый за стеллажом с пробирками.

За моей спиной раздался новый звук — не гул, а нарастающий вой сирены. Замигал аварийный красный свет. Давление в лаборатории резко упало, заложив уши. «Проект Хронос» продолжал творить своё «чёрное» дело. Рванув крышку люка на себя, я обрадовался, когда та поддалась с сухим скрипом. Уже покидая лабораторию, я увидел, как огромная трещина, словно от удара молнии, прошла по бронированному стеклу цилиндра. И внутри, сквозь мутную жидкость, на меня смотрел тот самый белёсый, слепой глаз. Но на этот раз в нём читалось не только безумие, но и нечто иное… словно удовлетворение.

Нырнув в тёмный узкий лаз, я захлопнул за собой крышку люка. Из лаборатории донеслись крики, потом прозвучал оглушительный грохот и сдавленный нечеловеческий вопль, в котором смешалась ярость и триумф. Я же поднимался по проржавевшей лестнице, сжимая в одной руке свёрток с одеждой и постоянно проверяя, не выпал ли украденный журнал. Мысли в моей голове сменялись с лихорадочной скоростью. Я переживал, что не уничтожил монстра, и радовался, что вырвался. Мучился вопросом: как там Матильда? Что с ней? Забрали ли её в гестапо или она сумела уйти? Но я знал главное: «Проект Хронос» был жив, а та тварь, как я подозревал, освободилась. У меня же в руках была история проекта. И теперь требовалось найти способ выжить в этом аду. Потом отыскать Мотю и понять, как вернуться домой, пока чудовище, рождённое в нацистской лаборатории, не решило, что его следующей целью должен стать кто-то из нас двоих…

Я выбрался из вентиляционной шахты в подсобном помещении, заваленном старыми ящиками. Воздух здесь был другим — пахло древесиной, угольной пылью, пропахшей потом одеждой и сыростью. Гул завода вернулся, но теперь к нему примешивались отдалённые крики и бегущие шаги. Тревога, поднятая в лаборатории, постепенно расползалась по предприятию.

Журнал «Проект Хронос» я крепко привязал остатками бечёвки к спине. Если будут меня обыскивать, его могут и не заметить. Осторожно выглянув из укрытия, я увидел, что нахожусь в цехе, где рабочие в панике собирали инструменты и строились в колонны. Весь людской гомон перекрикивал резкий голос бригадира:

— Быстрее! Все в противовоздушные убежища! Это учения!

Для меня тревога была идеальной возможностью затеряться в толпе. Я пристроился в хвост одной из колонн, опустив голову, прижимая к груди свёрток с одеждой и стараясь идти в ногу. Никто не обратил на меня внимания — все были слишком напуганы. По пути я услышал обрывки разговоров:

— …взрыв в лаборатории Штайнера…

— …говорят, кто-то проник…

— …ищут женщину-шпионку…

Значит, Мотя была на свободе! Они её искали, но не нашли. Это давало надежду.

Нас загнали в массивное бетонное бомбоубежище под заводом. Воздух здесь оказался спёртым, видимо, вентиляцию ещё не включали или её априори не было. Люди стояли плечом к плечу, как сельди в бочке. Я прижался к стене в самом углу, стараясь быть как можно незаметнее. Через некоторое время дверь приоткрылась, и внутрь вошёл офицер СС в чёрной форме в сопровождении двух солдат. Людской гомон резко затих, и в убежище воцарилась мёртвая тишина.

— Внимание! — голос офицера резал воздух, как нож. — На заводе произошёл несчастный случай в научной лаборатории. Проводится проверка. Все остаются на местах до особого распоряжения. Любая попытка покинуть укрытие будет расценена как саботаж. Если кому что известно, лучше сразу доложите.

Эсэсовец медленно прошёлся вдоль шеренги настороженных рабочих, вглядываясь в чумазые и испуганные лица. Его холодный взгляд скользнул и по мне. Я опустил глаза, чувствуя, как по спине бегут мурашки, но офицер прошёл мимо. Я уже думал, что беда миновала, как один из рабочих, тот самый, которого мы встретили у лаборатории, неуверенно поднял руку.

— Штурмбаннфюрер! Я… я видел их! Мужчину и женщину! Они были в странных одеждах, но говорили с лёгким акцентом! Эти двое сказали, что они из Крипо!

Офицер медленно повернулся к нему.

— Опиши их.

— Мужчина… похож на арийца, но мне кажется, что он русский. Акцент характерный. А женщина… брюнетка, фигуристая, глаза светлые. Ростом с меня, очень красивая. Мужчина на полголовы выше.

Сердце у меня упало. Описание было слишком точным.

— Они здесь? — офицер снова повёл взглядом по толпе, а рабочий беспомощно повёл плечами.

— Не знаю… Тут суматоха… Я не видел.

Офицер СС что-то тихо сказал одному из солдат, и тот вышел. Через несколько минут он вернулся с листком бумаги и карандашом. «Художник! — осенило меня. — И он собирается делать эскизы со слов свидетеля». Мне требовалось срочно уходить, прямо сейчас, пока они не начали сравнивать каждого мужчину с описанием. Оглядевшись, я заметил в дальнем углу металлическую решётку, прикрывавшую, судя по всему, старую вентиляцию или сток. Решётка была ржавой и, возможно, не на засове.

Потихоньку, крадучись вдоль стены, я начал продвигаться к ней. Офицер и свидетель были заняты у входа, а остальные люди были слишком напуганы, чтобы обращать на меня внимание. Добравшись до решётки, я убедился, что она держится на старых, проржавевших болтах. Достав из кармана небольшой швейцарский нож, я начал откручивать их встроенной в гаджет отвёрткой. Металл скрипел, но гул голосов и общая нервозность заглушали звук.

Первый болт поддался относительно легко. Второй покочевряжился, но тоже быстро сдался. Я уже почти открутил третий, когда услышал за спиной мужской голос:

— Эй ты! Что ты там делаешь?

Я обернулся. Молодой солдат, оставленный у двери, смотрел через толпу на меня с подозрением. Время разговоров закончилось, и я изо всех сил рванул решётку на себя. Ржавый металл с треском поддался, открыв тёмный проём.

— Стой! — закричал боец, поднимая винтовку, но я уже нырнул в отверстие, не разбирая дороги. Сзади раздался выстрел, но пуля ударила в бетон над моей головой. Я пополз вперёд по узкому сырому тоннелю, слыша за спиной крики и суету. А в голове крутились новые мысли: у них есть или будут наши физиономии, и за нами организуют настоящую охоту. Но у меня имелся журнал и была надежда, что Мотя, с её профессиональными боевыми навыками, всё ещё на свободе. Я тоже уже не был желторотым юнцом, пройдя неполный курс полевой подготовки в «Кентавре». А теперь мы должны были отыскать друг друга, выжить и остановить «Проект Хронос», пока он не остановил нас — и не изменил будущее, из которого мы пришли. Хотя… — я даже на миг замер от пришедшей в голову мысли. — А что, если в нашей истории всё так и было? Что мы изменили прошлое, а моя реальность как раз и есть результат этого воздействия. И нам обязательно нужно выжить, чтобы в этом убедиться. Получалось, что моя профессия теперь должна звучать по-новому? Типа, я монтажник времени или лучше хрономонтажник. Да, именно! Так и буду себя называть, если мы выживем! …

Глава 3

Тоннель оказался старой канализационной веткой, давно выведенной из эксплуатации. Он привёл меня в новый проход с более высокими кирпичными потолками и стенами, где вода сочилась со всех сторон, а под ногами хлюпала зловонная жижа. Я бежал, сгорбившись и слушая, как приглушённые крики погони постепенно затихают за спиной. Военные не полезли в эту грязь сразу — у них были протоколы, а у меня только инстинкт выживания.

«Хрономонтажник…» — новое слово отдавалось эхом в моей голове, смешиваясь с каплями воды. Это было не высокомерное звание, а констатация факта. Я больше не был пассивной пешкой, которую кидало по волнам времени, а стал тем, кто пытался чинить разрывы, латать дыры в реальности. Или, как сейчас, пробивать новые, чтобы спасти свою шкуру.

Тоннель вывел меня к решётке, за которой шумела вода — скорее всего, канал, куда сбрасывали отходы завода. Решётка поддалась после нескольких ударов плечом, и я вывалился на каменистый берег под открытым небом. Уже вечерело, а воздух, хоть и пропахший промышленными выбросами, был необыкновенно сладким после удушья канализации.

Завод стоял в отдалении, освещённый яркими фонарями. Вокруг него сновали огоньки — машины, патрули. Видимо, охота началась и меня искали, а поэтому требовалось срочно уходить как можно дальше. И главное — найти Мотю. Я вспомнил её слова, брошенные как-то мимоходом: «В случае полного провала и потери связи, первое правило: уходи в нейтральную зону, в лес или трущобы, куда угодно, где нет посторонних глаз. Второе — ищи точку с обзором и жди».

Нейтральной зоной здесь являлись леса, окружавшие промышленный район. Двигаясь от завода, я углубился в чащу, попутно собирая белые грибы и лисички. Жрать уже хотелось до невозможности. А ещё через пару часов изнурительного пути я наткнулся на полуразрушенный пустой домик с выбитыми окнами. Идеальное укрытие, чтобы обогреться и перекусить.

С помощью своей зажигалки я развёл на старом очаге небольшой костёр из сухих веток и, нанизав на прутики грибы, принялся обжаривать их. Сняв со спины свой трофей, я параллельно начал знакомиться с его содержимым. Страницы были испещрены готическим шрифтом, чертежами и графиками. Моего немецкого и знаний, вложенных гипноиндуктором, хватало, чтобы понять общую канву. Журнал вёл доктор Штайнер. Цилиндр назывался «Хронос-Инкубатор». Учёный с коллегами не просто выращивали существо — они пытались «научить» его взаимодействовать с временными аномалиями, используя лунит как катализатор и стабилизатор. В последних записях говорилось о «фазе пробуждения» и «подавлении воли субъекта». Они боялись эту тварь и пытались её контролировать.

И здесь я нашёл то, от чего кровь застыла в жилах. Между страницами была вклеена старая зернистая фотография. На ней был изображён кратер ударного происхождения. И подпись: «Образец X-1, место извлечения: 1914 год. Российская Империя. Оренбургская губерния». Кто-то нашёл аналогичный кусок лунита на том же самом месте, где когда-то был я. И немцы не просто работали с аномалией, если она после моего исчезновения ещё оставалась. Они работали с тем же самым явлением, что и я. Только их подход был не изучением, а извращением.

Внезапно снаружи донёсся шорох. Я мгновенно затушил костёр ногой и прижался к стене, зажимая в руке крохотный швейцарский нож. Шаги были осторожными, крадущимися. Явно к дому приближался один человек. Я уже готовился ударить противника в горло, как из темноты прозвучал знакомый голос Матильды на русском языке.

— Мишка, это ты? Это я, Мотя.

Я чуть не рухнул от облегчения. Мейер прокралась внутрь, и её фигура вырисовалась в лунном свете, падающем из окна. Девушка была в грязной рабочей одежде, на щеке — ссадина, но глаза горели привычной стальной решимостью.

— Чёрт, рад тебя видеть, — выдохнул я, обнимая спутницу.

— Взаимно, — чмокнув меня в щеку, Мейер бросила взгляд на журнал в моих руках. — Нашёл себе чтение перед сном, я смотрю. Пока ты здесь развлекался с книжками, я двух эсэсовцев отправила на тот свет. Нас тут, видимо, не любят.

Я кратко изложил ей, что со мной происходило, свои размышления и суть прочитанного в записях учёного. После услышанного лицо Матильды стало мрачным.

— Похоже, у них тоже есть лунит из твоего Оренбурга. А может, и ту тварь они добыли в аномалии, занимаясь её мутацией. — Мейер настороженно посмотрела на меня. — Знаешь, что это означает, «хрономонтажник»?

— Что?

— То, что наша работа только начинается. Мы не можем теперь просто сбежать, а обязаны «смонтировать» эту реальность. Исправить то, что эти учёные сломали, а, следовательно, уничтожить лабораторию и это существо.

Она была права. Мы не могли позволить «Проекту Хронос» существовать. Ни в этом времени, ни в каком-либо другом.

— Как? — спросил я. — У нас нет оружия, кроме твоего «Вальтера». За нами идёт охота. Даже в этом домике нам не следует задерживаться.

— С оружием нет проблем, — хитро улыбнулась Матильда, беря в руки один из прутиков с поджарившимися грибами. — Ммм, вкусно! — оценила она еду. — А охота… Ну, мы же не кролики, правда? Мы хрономонтажники! И нам пора приниматься за работу. Но сначала я поем, а потом пойдём в город. Деньгами я у немчуры разжилась! — показала она мне парочку трофейных бумажников. — И стволы прихватила. Sauer тридцать шестые, без флажкового предохранителя, но машинки рабочие. Калибр 7,65 мм. Сменим одежду, найдём жильё и проведём разведку. Будем как ваш… Штирлиц! Может, выйдем на советскую резидентуру? Помощь нам не помешала бы.

— Да-а? — не поверил я девушке. — Это в кино всё так просто, я даже не представляю, как и кого нам здесь искать. Благо с языком проблем нет, хотя немцы говорили, что у нас акцент, характерный для русских. Так нас быстро вычислят.

— Ну не на советских, а на тех, кто не поддерживает режим.

— Бандюг?

— А хотя бы и на них.

— Эти бабки запросят. За идею воевать не станут.

— Значит, найдём бабки.

— Банк ограбим?

— Банк? — Мотя фыркнула, доедая гриб. — Слишком шумно. У меня идея получше. — Она взяла один из бумажников и протянула мне. В нём, среди рейхсмарок, лежала визитная карточка. «Герберт Шульце. Имперская ассоциация промышленников. Приёмные часы…»

— Ты думаешь, тот, кого я грохнула, просто так носит с собой столько наличности? — Она подмигнула. — Этот господин, судя по всему, решал «деликатные» вопросы для крупных игроков. Откаты, взятки, оплата теневых контрактов. Его кошелёк — это рабочий инструмент, а Шульц спонсировал офицера.

Я посмотрел на визитку с растущим пониманием.

— Ты хочешь этого Герберта… шантажировать?

— Шантаж — это грубо и рискованно. Я предлагаю просто взять у него взаймы. Без процентов, естественно. — Она доела последний гриб и вытерла руки. — У таких людей всегда есть сейф. И они редко держат много охраны дома — не любят привлекать внимание. Шульце не заявит в полицию. Кто в здравом уме признается, что финансировал русских шпионов?

— А если у него своя охрана? Или тревожная кнопка?

— Тогда мы вежливо извинимся и уйдём. Но я сомневаюсь. Такие крысы предпочитают тишину и тень. Они боятся гестапо больше, чем грабителей, поэтому наш и подкармливал бывшего обладателя кошелька. Но теперь тот его не прикроет и не поможет.

Я задумался. План был безумным, но… в нём имелся смысл. Шульце — не банк с армией охранников и не военный объект. Он коррумпированный чиновник, а, следовательно, уязвимая мишень.

— Ладно, — выдохнул я, чувствуя, как адреналин снова начинает струиться в крови. — Допустим, мы достаём деньги. Дальше что? Аренда жилья требует документов. Наши личности засвечены, и нас будут везде искать.

— Документы мы купим. В любом крупном городе в любую эпоху есть подпольные мастерские. И я уверена, что Лейпциг не исключение. Мы найдём таких умельцев. Деньги решают всё, а пока… — Матильда оглядела нашу убогую нору. — Пока мы сменим имидж. С этими рожами, — она кивнула на наши испачканные лица, — нас заберут в первом же патруле…

Мы дождались глубокой ночи и двинулись в сторону города, держась подальше от главных дорог. Лейпциг спал, а его улицы патрулировались. Но удача этой ночью была на нашей стороне. Нам удалось найти на задворках города винный погребок, из которого выходил подвыпивший завсегдатай. Через пять минут Мотя вернулась с его пиджаком и шляпой. А ещё через полчаса я «позаимствовал» плащ у заснувшего в сквере чиновника.

Теперь мы выглядели как самые заурядные горожане — уставшие, небогатые, но не вызывающие явных подозрений. Место проживания Шульце мы смогли отыскать без особых проблем. Он жил на улице, которая не меняла название до нашего времени. Навигатор в телефоне Моти, естественно, толком не работал, но карту города открыл не кочевряжась. Делец обосновался в респектабельном, но не пафосном районе. Такие дома любили те, кто предпочитал не выставлять своё благосостояние напоказ. В здании горел одинокий огонёк на втором этаже, как я предположил, там был кабинет. Впрочем, и Матильда со мной согласилась, изучая особняк со всех сторон.

— Работает допоздна, — прошептала она, кивая на окно. — Это хорошо. Да и охраны не видно. Значит, идём через чёрный ход.

Мы тихо обошли здание. Дверь в подсобное помещение была заперта, но замок оказался старым и простым. Мотя справилась с ним за минуту с помощью заколки для волос. Внутри особняка пахло воском и старыми книгами. Мы осторожно крались по тёмному коридору к светящейся щели под дверью кабинета, из-за которой доносился раздражительный мужской голос:

— …Нет, я сказал, поставки будут в четверг! Если у вас сбои с логистикой, это ваши проблемы! Heil Hitler и спокойной ночи!

Мы услышали резкий стук, понимая, что хозяин дома повесил телефонную трубку. И в этот момент Мейер бесшумно толкнула дверь, входя в помещение первой. Герберт Шульце, полный мужчина в дорогом, но немодном халате, сидел за массивным письменным столом, заваленным деловыми бумагами. Его лоснящееся лицо с пенсне на крупном носу выглядело потным. Увидев нас, мужчина резко вскочил, открывая рот для крика, но Мейер его опередила.

— Кричать не советую, герр Шульце, — произнесла она, направив на него «Вальтер» с глушителем. — У нас к вам деловое предложение. И оно довольно выгодное, в первую очередь для вас.

Я закрыл дверь и встал у Матильды спиной, наблюдая за немцем и окном, держа в руке трофейный ствол.

— Кто вы? Что вам нужно? — спросил он неожиданно тонким голоском. Лицо Герберта было бледным, но его глазки быстро бегали, оценивая ситуацию. Шульце не являлся трусом, он был расчётлив и прагматичен.

— Мы — ваши новые партнёры, — пояснила Мотя, подходя ближе. — Нам нужен безвозмездный кредит и ваша полная дискретность.

— Убирайтесь! Или я… — его рука потянулась к ящику стола.

Выстрел «Вальтера» прозвучал глухо, когда Матильда пальнула в потолок. Глушитель работал на совесть, зато штукатурка посыпалась на пол, как лёгкий снежок.

— Следующий будет в вашу коленную чашечку, — ледяным голосом добавила Мейер. — Откройте сейф.

Шульце понял, что мы шутить не собираемся. Медленно, с ненавистью в глазах, он отошёл к книжному шкафу, сдвинул несколько томов и повернул скрытый рычаг. Часть шкафа отъехала, обнажив небольшой, но прочный сейф.

— Открывайте, — как можно грубее произнёс уже я.

Делец набрал код, открывая массивную дверцу. В сейфе лежали аккуратные пачки рейхсмарок, несколько паспортов с разными именами, но с его фотографией, и пачка долларов.

— О, — улыбнулась Мотя, рассматривая добычу. — А вы, я смотрю, человек с глобальным мышлением. Это ценно, но не волнуйтесь, доллары не заберём.

Мы быстро опустошили сейф, сложив деньги и паспорта в сумку, которую Мотя прихватила по дороге.

— Запомните, герр Шульце, — произнесла она на прощание. — Если вы донесёте, мы расскажем вашим партнёрам из СС, где вы храните валюту и запасные паспорта. Думаю, они зададут куда более неприятные вопросы, чем мы.

— Вы свиньи, а не партнёры, — процедил Герберт с ненавистью в голосе. Меня почему-то задели эти слова, и я решил немного сгладить ситуацию перед нашим уходом.

— Герр Шульце, считайте, что вы спонсировали деньги на правое дело. Вот только дивиденды вы сможете получить не так скоро. Ваш Гитлер в сентябре 1939 года развяжет мировую войну, напав сначала на Польшу, а потом и на другие страны Европы. В 1941 он решит напасть и на Советский Союз. Война будет долгой и кровопролитной, но ваш фюрер проиграет. И в 1945 году наступит конец Третьего Рейха. Вы теперь можете делать с этой информацией что угодно. Но на вашем месте я бы перевёл активы куда подальше.

— И куда? — буркнул Герберт, но в его глазах уже светился интерес.

— Например, в Аргентину. Туда после сорок пятого года куча ваших соотечественников переберётся.

— А вы откуда про всё это знаете? — задал он мне конкретный вопрос.

— Считайте, что я медиум очень высокого класса и много чего ведаю о грядущем. А теперь прощайте.

Мы вышли тем же путём, оставив Герберта в кабинете — униженного, но живого и, что важнее всего, не собирающегося бежать в гестапо с докладом. А чуть позже, в тенистой аллее, Матильда пересчитала добычу, радуясь трофеям.

— Отлично! На несколько месяцев хватит. Теперь ищем гравёра и магазин с актёрским реквизитом. Нам понадобится маскировка. Так что завтра мы с тобой станем новыми людьми. А послезавтра… — она посмотрела в сторону завода. — Послезавтра мы начинаем настоящую работу. «Проект Хронос» пока не знает, что за хрономонтажники идут за ним по пятам? Пора его познакомить…

Слова, брошенные мной Шульце, висели в воздухе между нами, пока мы уходили вглубь ночного города. Мотя шла молча, но я чувствовал её прожигающий взгляд на себе.

— Медиум? — наконец процедила она, когда мы свернули в безлюдный переулок. — Миш, ты серьёзно? Решил поработать Нострадамусом для нацистской крысы?

— Герберт не побежит в гестапо, — пожал я плечами, хотя сам сомневался в этом своём порыве. — Я видел его глаза. Он не испугался. Он… заинтересовался. Такие, как он, не верят в идеологию, но зато полагаются на прибыль. Теперь Шульце будет анализировать, искать подтверждения. И пока он думает, он молчит, а нам его молчание дорогого стоит.

— Надеюсь, ты прав, — покачала головой Мейер. — Потому что, если ты ошибся, утром весь Лейпциг будет усеян нашими портретами.

Мы нашли убогий ночлежный дом на окраине, где хозяин, тусклый и равнодушный тип, за пару марок сдал нам комнату на сутки без лишних вопросов. А уже утром началась настоящая работа.

Магазин актёрского реквизита стал нашим первым пунктом. И уже через час нас было не узнать. Матильда преобразилась в элегантную, чуть надменную даму в строгом костюме, с морщинками на лбу и с седыми прядями в волосах. Я стал почтенным, чуть уставшим от жизни господином в очках и усах, с аккуратной седой бородкой. Грим был качественным, меняющим черты лица, а Мейер умела им пользоваться. Теперь мы выглядели солидно, но неброско.

Следующей остановкой был «гравёр». Мотя вышла на него, разговорив владельца «актёрского» магазинчика. Мастерская мастера находилась в подвале старого дома. Аромат помещения смешал запахи краски, кислоты, печатной бумаги и… тайны. Худощавый и нервный человек по имени Отто, не задавая лишних вопросов, за тройную плату изготовил нам два паспорта на имена, взятые из сейфа Шульце. Мы стали Эрихом и Ингой Фогель, супругами из Дрездена, приехавшими в Лейпциг по делам наследства.

Потом мы спокойно сняли скромную, но чистую квартиру в неприметном районе. И, наконец, получили передышку, чтобы спланировать следующие действия.

Разложив на столе журнал Штайнера, мы изучали его вдвоём. Оказалось, что лаборатория «Хронос» была лишь малой частью огромного подземного комплекса под заводом. В журнале отыскались планы вентиляционных шахт, силовых подстанций и канализации. Но нас более всего заинтересовала схема эвакуации на случай «категории А» — полного провала эксперимента. Согласно схеме, при неконтролируемом выбросе аномальной энергии весь объект подлежал затоплению через аварийные шлюзы, соединённые с тем самым каналом, откуда я выбрался.

— Вот наш ключ, — ткнула Мотя пальцем в схему шлюзов. — Мы не будем штурмовать лабораторию, а устроим им маленький потоп.

— И выпустим это… существо на свободу? — я с сомнением посмотрел на неё.

— Нет. Мы его уничтожим. Можно устроить короткое замыкание.

— Не факт, — засомневался я. — Да и, скорее всего, та тварь умеет плавать. Она же сидела в какой-то жидкости, значит, воздух ей и не особо требуется. Может, она амфибия?

— М-да… ты прав. Тогда какие ещё идеи имеются? Штурмовать завод? Но нам тогда понадобятся наёмники.

— Штурм с наёмниками в фашистской Германии? — я усмехнулся. — Мы быстрее в гестапо попадём, чем найдём таких смельчаков. — Я внимательнее посмотрел на схемы. — Гляди, вот здесь есть система вентиляции. И главное — вот эти трубы, они идут от котельной.

Мотя наклонилась ближе.

— Ну и что?

— А то, что немцы топят углем. Представь: мы не просто пускаем воду. Мы блокируем аварийные выходы, открываем шлюзы и… поджигаем угольную пыль в системе вентиляции. Комбинация — затопление плюс пожар. Огонь выжжет кислород, вода затопит нижние уровни. Даже если это существо способно выжить в одной среде, против двух атак одновременно оно не устоит.

Лицо Моти озарилось пониманием.

— Комбинированная атака… Это может сработать. Но как мы подожжём пыль?

— Химия, — я указал на схему котельной. — В тех же записях Штайнера есть список реактивов. Некоторые при смешивании дают самовозгорание. Мы можем создать «замедленный заряд».

— Рискованно, — покачала головой Матильда. — Но лучше, чем штурм. Значит, план такой: проникаем через канал к аварийным шлюзам. Ты занимаешься системой затопления. Я пробираюсь к котельной и вентиляции, создаю химическую бомбу. Устанавливаем таймер и уходим до того, как всё это рванёт.

Я хотел было согласиться, как вдруг снова почувствовал тот самый «грязный» сигнал. Но теперь он был иным. Не хаотичным и полным боли, а сфокусированным. И, судя по направлению, он исходил с завода, но не из-под земли, а словно бы парил в воздухе, как хищная птица, высматривающая добычу.

— Мотя, — тихо произнёс я, прислушиваясь к своим ощущениям. — Оно изменилось. Похоже, что эта сущность сбежала и… эволюционировала. Чёрт! Мне кажется, оно учится!

— Учится? — Мотя нахмурилась. — Это меняет всё. Если оно способно к анализу, то наш план эта тварь тоже сможет предугадать. Нам требуется другой подход. А что, если диверсию совершим не мы? — Она посмотрела на пачку рейхсмарок, лежавшую на столе. — У нас есть деньги. В каждом городе и в любую эпоху найдутся уголовники, готовые за пачку банкнот взорвать плотину. Им даже не нужно знать для чего. Они сделают свою работу и исчезнут.

Эта идея мне больше понравилась. Мы остаёмся в тени, пока нанятые бандиты создают хаос. Нам же остаётся занять позицию на выходе из канализации, если вдруг существу удастся спастись. И мы будем готовы его встретить с тремя стволами!

— Я за! Только пока не представляю, где нам найти исполнителей.

— Мальчик! — ехидно ухмыльнулась Мейер. — Я в своей жизни бывала в разных злачных местах и знаю, как с их обитателями нужно общаться. Доверься профессионалу. Кстати, на улице стемнело, законопослушные горожане пошли спать, а это значит, что в городе просыпается… МАФИЯ! — выкрикнула она и рассмеялась. — Ха-ха! Так что идём искать наших… Работников ножа и топора! — пропела она мотив из мультфильма «Бременские музыканты». — Романтиков с большой дороги!..

— Не желаем жить по-другому. Не желаем жить по-другому. Ходим мы по краю, ходим мы по краю, ходим мы по краю… родному! — пела Мотя, едва мы шагнули в зловещую тишину ночного Лейпцига.

Вскоре мы вышли к заведению «Zum Trunkenen Fass» («У пьяной бочки»). Вышибала пропустил нас после того, как Мотя бросила ему в руку пять марок и сообщила, что мы желаем развлечься. Воздух внутри забегаловки оказался густой и неподвижный. К тому же пропитанный едкой смесью дешёвого табака, прокисшего пива и запаха немытых тел. Свет одинокого закопчённого плафона под низким потолком боролся с клубами дыма, выхватывая из полумрака грубые деревянные столы, испещрённые царапинами и пятнами. Стены из тёмного, почти чёрного дерева, местами обшитые потрескавшейся кожей, и грубые потолочные балки создавали гнетущую атмосферу.

За стойкой, сделанной из потемневшего от времени дуба, я разглядел довольно скудный ассортимент: несколько поллитровок шнапса, парочка бутылок красного вина и бочковое пиво. Хозяйка, дородная женщина с усталым, окаменевшим лицом, одетая в серое платье с характерным фартуком, беззвучно перетирала кружки такой же серой тряпкой. Посетителей было немного, в основном работяги. А вот в углу, за самым большим столом располагались те, кто нам и был нужен: несколько мужчин в потёртых, пропахших потом рабочих кителях и в мятых пиджаках. Их позы выражали усталую расслабленность, но глаза, бегающие по нам, были острыми и настороженными. Парни пили пиво и играли в карты.

Из-под потолка доносилось приглушённое, хриплое шипение радио, но звучала не песня, а речь диктора, чьи патриотические тирады тонули в общем гуле и уже никем не воспринимались. На стене возле большого стола чуть криво висел пожелтевший плакат, но не с лицом фюрера, а с рекламой какого-то патентованного средства от кашля. Это заведение явно было предназначено не для веселья. Скорее оно стало убежищем, местом, где царит своя, серая и циничная, но честная реальность. Здесь говорят мало, пьют много, а доверие покупается и продаётся так же, как очередная кружка пива.

Мы заказали по рюмке шнапса и подошли к столу с игроками.

— Мест нет, — бросил один из мужчин, детина со шрамом на лице, раздававший карты.

— А мы не пить, — парировала Мотя с ухмылкой. — Играть, если, конечно, не боитесь разориться.

Это был вызов, и детина со шрамом усмехнулся, демонстрируя жёлтые зубы.

— А фрейлейн не из пугливых. Проходи. Деньги есть?

— Есть, — я бросил на стол несколько рейхсмарок. Мужчины молча переглянулись, а детина поинтересовался:

— Во что играть предпочитаете? Шафкопф, Мау-мау, Кватч?

— Этих не знаю, а вы в покер играете?

— В покер? — парни вновь переглянулись. — В пятикарточный — кайн проблем! Кто раздавать будет?

— Если вы не против, то я буду раздающим!

Детина бросил мне колоду, подмигивая сидящим с ухмылкой:

— Уважим гостей. Пусть раздаёт. По сколько ставим?

— По пятёрке.

— Кайн проблем.

Мы с Матильдой сели за стол, и игра пошла. Карты были явно краплёными, я видел это по их взглядам и отработанным движениям. Мы проигрывали, и я не знал, почему удача от нас отвернулась. Я уже не раз ловил на себе настороженные взгляды Мейер, но тут она, получив новые карты, решила выругаться по-немецки, добавив слово на своём родном языке. Я понял, что у неё пара валетов, и тоже стал ругаться. Вот тогда игра изменилась. Мы стали постепенно отыгрываться. Наши партнёры почувствовали неладное и попросили не произносить непонятных им слов. Пришлось нам отказаться от «подсказок». Я выпил шнапс и попросил Мотю принести мне ещё и заказать выпивку другим игрокам за наш счёт, разумеется. И пока все радовались халяве, я, засунув руку в карман штанов, нащупал лунит. Я не знал, что конкретно у минерала просить — «увидеть» карты или просто повлиять на удачу. Но в кармане возникло лёгкое тепло, по телу побежали мурашки, и неожиданно я понял, кто блефует, а кого следует опасаться. И игра вновь изменилась. Лунит тихо гудел у меня в кармане, подсказывая верные ходы, стопка денег передо мной и Мотей росла, а лица игроков становились всё мрачнее. И даже когда меня сменил на раздаче сосед, ситуация не изменилась. Мы срывали самые крупные банки. Детина со шрамом, представившись Францем, уже откровенно бросал на меня злобные взгляды.

— Везучий ты, мальчик, — сипло произнёс он, в очередной раз раздавая карты. — Слишком везучий.

В его голосе прозвучала угроза, и я понял, что пора заканчивать этот цирк.

— Последняя ставка, — произнёс я, сдвигая на центр стола все выигранные деньги.

— Плюс сверху ещё, — положила уже Мейер нашу пачку рейхсмарок. — Вы забираете всё, если возьмётесь выполнить для нас одну работу. Этой суммы должно хватить на скромную жизнь где-нибудь подальше от Лейпцига.

Мужики ошалело уставились на нас. Лишь у Франца сузились глаза:

— Какую?

— Взорвать водосброс у металлургического завода. Сегодня рано утром.

Детина со шрамом вскочил, сметая карты со стола и крича:

— Да ты рехнулась, фрейлейн! Это же… див…

Он недоговорил, потому что Матильда действовала молниеносно. Её боевой нож с ледяным лязгом вонзился в стол, буквально в сантиметре от руки Франца, глухо вибрируя.

— Я не рехнулась, — голос Моти был тихим и абсолютно спокойным. — Я озвучиваю вам деловое предложение. Деньги — сейчас и ваша свобода — после взрыва. Или…

Она посмотрела на нож:

— У вас есть два варианта. Первый, мы заберём все деньги и кладём всех тут.

Матильда достала свой «Вальтер» с глушителем, а я продемонстрировал парням два трофейных Зауэра.

— Второй вариант — вы останетесь в живых, но сами будете объясняться с гестапо, когда завод превратится в сумасшедший дом. Мы сегодня же подбросим им информацию о запланированной диверсии с вашими описаниями. И мне почему-то кажется, что смерть в таком случае будет более предпочтительной. Ну так как?

Франц медленно поднял на нас глаза. Его мозг лихорадочно оценивал предложенный расклад. Он видел не просто везунчика и дерзкую женщину. Он беседовал с людьми, которые играют в какую-то свою, непонятную ему игру, где ставки гораздо выше денег.

— Ладно, — наконец выдохнул он. — Где взрывчатка?

— Через три часа будет на свалке за вокзалом, — вставая, произнесла Мотя, выдёргивая нож из стола. — Над тайником будет торчать палка с моей шляпкой сверху, как знак. И не пытайтесь нас кинуть. Мы будем следить за вами. После взрыва вторую часть денег найдёте следующим вечером там же, где будет взрывчатка.

Покинув заведение, мы оставили парней в состоянии шока. На этот раз никто не попытался нас остановить. Наши слова заставили их усомниться в себе, а для подобных людей это страшнее угроз. Теперь у нас были исполнители. Оставалось только надеяться, что наша маленькая авантюра с картами не обойдётся нам дороже, чем мы предполагали…

Глава 4

— И где ты возьмёшь взрывчатку? — поинтересовался я у спутницы, идя за ней следом по ночному городу.

— Сварганю, но придётся нам с тобой взломать аптеку. Там есть необходимые мне ингредиенты.

— Взломать аптеку? — я чуть не споткнулся. — Мотя, ты в своём уме? Это же не склад боеприпасов! Откуда там взрывчатые вещества?

— Аптека — лучший арсенал для тех, кто знает, что искать, — не оборачиваясь, бросила мне девушка, ускоряя шаг. — Нитроглицерин, селитра, сера… Всё для весёлого салюта есть в любой приличной аптеке, даже в 1936 году. Нужно только правильно смешать ингредиенты.

Мы шли по тёмным улицам, и я чувствовал, как по спине бегут мурашки. От карточной игры с лунитом до приготовления бомбы из лекарств — наша миссия катилась в пропасть с устрашающей скоростью.

Аптека, которую выбрала Мотя в спальном районе, была небольшой. Вывеска «Apotheke» тускло поблёскивала в лунном свете. Зато дверь оказалась массивной, да ещё с хорошим замком.

— Справишься? — прошептал я, оставаясь на стрёме.

— С замком — да. С совестью — посмотрим, — мрачно пошутила Мейер, доставая свои инструменты. Через пять минут тихого скрежета дверь бесшумно отворилась. Внутри пахло травами, спиртом и чем-то химическим. При свете карманного фонарика Матильда быстро нашла то, что искала. Она совала в сумку склянки и банки с латинскими названиями: Glycerinum, Acidum nitricum и упаковки с порошками.

— Осторожнее с этим, — я нервно указал на склянку с нитроглицерином. — Это же нестабильно.

— Знаю, — бросила она, аккуратно заворачивая трофей в тряпку. — Пока не смешаю его с кизельгуром, он опаснее, чем вся банда нашего «дружка» Франца.

Мы работали быстро и молча. Чувство вины глодало меня — мы грабили не нацистов, а обычную аптеку, но выбора не было. Через двадцать минут мы оказались на свалке за вокзалом. Пока Мотя в свете луны, прячась за грудой хлама, смешивала компоненты с сосредоточенностью алхимика, я воткнул в землю палку и нацепил на неё женскую шляпку — условный сигнал.

— Готово, — наконец выдохнула она, показывая мне несколько плотно упакованных свёртков. — Примитивная, но эффективная. Детонатор — простой фитиль. Сработает минут через пятнадцать после поджога.

Мы спрятали упаковки в указанном месте и быстро ретировались, заняв позицию для наблюдения на заброшенной фабрике неподалёку. До рассвета оставалось меньше двух часов.

Я уже начал дремать, когда к свалке подошли три фигуры — Франц и двое его подручных. Они нашли свёртки и также бесшумно скрылись в направлении завода.

— Пора, — прошептала Мотя, пряча на том же самом месте обещанные деньги. — Нам нужно опередить наёмников.

Мы бежали через спящий город, и наш бег сопровождала тревожная пульсация лунита в моём кармане. Словно минерал чувствовал приближение развязки. По пути мы украли парочку велосипедов, чтобы ускориться. А потом, заняв укрытие среди кустов у канала, мы замерли в ожидании. Минуты тянулись мучительно долго. Воздух был холодным, влажным, и я даже начал замерзать. Как вдруг раздался оглушительный грохот, разорвав предрассветную тишину. А за ним второй и третий. Не один взрыв, а целая серия! Франц явно не поскупился на заряд и перестраховался.

Через секунду послышался нарастающий, зловещий гул — это вода хлынула в тоннели, а со стороны завода донеслись крики и завыли сирены.

— Получилось, — выдохнула Мотя. — Теперь ждём, когда оно появится.

Но вместо того чтобы почувствовать панику или бегство существа, я ощутил нечто иное. Волну… не гнева, а холодного, безразличного любопытства. Эта тварь была где-то рядом, возможно, под землёй, но не пыталась спастись. Она словно изучала хаос, который мы устроили. И здесь лунит в моём кармане дёрнулся с такой силой, что я чуть не вскрикнул. Это была не вибрация, а волна леденящего ужаса, исходившая не спереди, от завода, а… сзади.

Я обернулся, собираясь сообщить об этом Матильде, и увидел, что она застыла на месте. Мейер стояла совершенно неподвижно. Её лицо было абсолютно бесстрастным, а из глаз текли слёзы.

— Мотя, ты чего?

Но она не ответила, зато её рука с «Вальтером» медленно и явно против воли хозяйки повернулась и направилась на меня.

— М-Миша… — Губы Матильды с трудом выдали шёпот, полный ужаса и отчаяния. — Беги… Оно… во мне… Эта тварь… нашла меня…

Я же с ужасом следил, как женский палец начинает давить на спусковой крючок. Сущность оказалась хитрее. Она не пыталась сбежать через канал, пока мы ждали её у выхода. Она нашла другой путь — через разум моей напарницы. Теперь главной угрозой была не тварь из лаборатории, а Мотя, сражающаяся сама с собой в своём же теле за право не убить меня.

Сердце остановилось. Время растянулось и замедлилось. Я видел, как белеет костяшка на пальце Моти, сжимающем спусковой крючок. Её глаза, полные ужаса и мольбы, были прикованы ко мне. Она боролась, и это единственное, что спасло меня — её воля замедляла роковое движение.

Мысль в моей голове пронеслась со скоростью молнии — лунит! Он реагировал на существо. А что если… он сможет и помешать ему? Я не стал думать. Инстинктивно выхватив из кармана осколок, я сжал его в кулаке и ринулся прямо на Мотю. Раздался выстрел, оглушительно громкий в ночной тишине. Пуля прожужжала у самого моего виска, обжигая кожу пороховыми газами, но я был уже рядом. Врезавшись в девушку плечом, я своим телом отбросил её в кусты. «Вальтер» выпал из ослабевшей руки, а Матильда судорожно билась на земле, выкручивая себе руки, пытаясь сдержать чужую волю.

— Держись! — закричал я, падая рядом с ней и прижимая раскалённый лунит к женскому виску. Я не знал, что делаю. Я просто вложил в камень всё, что у меня было: ярость, отчаяние и одну-единственную команду — УЙТИ!

Лунит взвыл. Из моего кулака брызнул ослепительно-белый свет. Мотя издала пронзительный, нечеловеческий вопль, но это кричала не она, а та сущность, что засела в её сознании. Тело Мейер выгнулось в неестественной судороге, и я мгновенно почувствовал, как ледяное щупальце пронзает мой собственный разум. Существо, изгнанное из Моти, тут же попыталось вцепиться в меня. Мир поплыл перед глазами, а чужая волна ненависти и холода обрушилась на моё сознание, пытаясь стереть его.

— Нет! — прохрипел я, сжимая лунит так, что грани впились в ладонь до крови. Я чувствовал, как наша борьба происходит где-то на грани реальности — два сознания, сцепившиеся в схватке, где лунит был моим единственным щитом и оружием. Сколько мы сражались, я не мог потом толком понять, как вдруг громовой рёв, исходящий изнутри моего черепа, оглушил меня. Это был крик ярости и боли. А потом он стал удаляться и таять. Давление спало, и я рухнул на спину, тяжело дыша. Рядом, тоже придя в себя, с рыданием переворачивалась набок Мотя.

— Спасибо… — выдохнула она, вытирая с лица смесь слёз и грязи. Её руки заметно дрожали. Я с трудом приподнялся, опираясь на локоть.

— Оно… ушло?

— Не ушло, — голос Матильды звучал хрипло. — Оно отступило. Поняло, что мы не такая простая добыча, но эта тварь ещё здесь.

Я посмотрел на завод. Вода продолжала заливать тоннели, где-то за забором виднелись сполохи огня. Но теперь мы знали правду. Мы не охотники, а добыча, которая посмела дать отпор. И хищник теперь знал наш вкус, поэтому он станет осторожнее и злее.

— Нам нужно убираться отсюда, — произнесла Матильда, с трудом поднимаясь на ноги. — Пока не рассвело. Пока оно… перегруппировывается, и охрана не прочесала окрестности.

Мы побрели прочь от канала, оставив за спиной хаос и нового, невидимого врага, чья тень теперь навсегда легла между нами. Эта битва была выиграна, но война только начиналась.

Мы возвращались в город, прижимаясь к стенам домов и прячась в подворотнях при каждом звуке шагов. Лейпциг просыпался, и вместе с рассветом приходила опасность. Нас могли заметить, заподозрить — двое перепачканных людей с дикими глазами.

— Квартира… не вариант, — прерывисто дыша, прошептала Мотя, провожая взглядом вооружённый патруль. — Там первое место, где нас будут искать, если опишут.

— Вокзал? — предположил я. — Слишком много глаз.

— Нет. Есть место… — она на секунду задумалась. — Тот самый ночлежный дом, где мы были в первую ночь. Хозяин вопросы не задаёт, а нам нужна передышка.

Мы добрались до него, когда город начинал шевелиться и просыпаться в утренней дымке. Владелец ночлежки, тот самый тусклый и равнодушный тип, открыл дверь, увидел наши лица и без слов пропустил внутрь, протянув руку. Я сунул в жадную ладонь несколько марок. Хозяин кивнул и указал на ту же комнату.

Дверь захлопнулась. Мы рухнули на узкие койки, не в силах даже снять грязную одежду. Адреналин отступил, оставив после себя пустоту и дрожь в коленях.

— Что это было, Миша? — тихо спросила Матильда, уставившись в потолок. — Оно… вошло в меня. Как будто кто-то влил лёд в жилы и начала звучать чужая музыка. Я видела… обрывки. Не образы, а… намерения, что ли? Такие холодные, как космос.

Я сглотнул. Лунит в кармане был лишь тёплым камнем, но память о том, как чужая воля пыталась выжечь мой разум, была свежа и болезненна.

— Оно не просто существо, Мотя. Оно… концепция. Голод. Тварь учится и приспосабливается. Сначала была лаборатория, потом вентиляция… Теперь вот это. — Я указал пальцем на её виски.

— Оно попробовало нас на вкус, — мрачно констатировала Мейер. — И мы ему понравились. Особенно ты. Ты с ним говорил, но отбился. Ты интересная дичь.

От этой мысли мне стало ещё хуже.

— М-да… Лаборатория разрушена, — попытался я найти позитив. — Доктор Штайнер и его работа…

— Его работа вырвалась на свободу и стала только сильнее, — оборвала меня девушка. — Мы не уничтожили угрозу, Миша. Мы её… эволюционировали. Выпустили в мир более умную и опасную версию твари.

Она была права. Наш план провалился. Мы не убили чудовище, а закалили.

— И что дальше? — спросил я, чувствуя, как накатывает отчаяние: мы в ловушке, в далёком прошлом. За нами охотятся и нацисты, и… это существо.

Мейер перевернулась на бок, чтобы посмотреть на меня. В её глазах, несмотря на усталость, горел знакомый стальной огонёк.

— Дальше, Мишаня? А дальше мы делаем то, что должны были сделать с самого начала. Не охотиться, не уничтожать, а изучать. — Она села на кровати. — У нас имеется журнал Штайнера и лунит. И теперь у нас появился… личный опыт контакта. Мы знаем, как эта тварь атакует. Значит, можем найти способ защищаться, а потом и контратаковать.

— И как мы будем это делать, сидя в этой конуре?

— Нет, прятаться здесь мы не будем. Нам нужно исчезнуть из Лейпцига. Сесть на поезд и уехать подальше. Потом найти тихое место, чтобы собраться с мыслями и понять, что делать с этим знанием и… с тобой. — Она пристально посмотрела на меня. — Ты стал ему интересен, Миша. Лунит — это одно, но твоя воля и способность сопротивляться… М-да… Существо теперь будет охотиться за тобой целенаправленно.

Мейер встала с кровати и подошла к запылённому окну, раздвинув занавески.

— Отдохнём два часа, приведём себя в порядок, а потом — на вокзал. Берём билеты на первый поезд, который уходит подальше отсюда. В Баварию или Голландию, чёрт возьми, да хоть в Швейцарию. Нам нужно время и информация.

Матильда была права. Бегство сейчас было не трусостью, а единственной разумной тактикой. Мы проиграли первый раунд. Теперь нужно было отступить, перевязать раны и приготовиться ко второму. Война только начиналась, и ставки в ней были выше, чем мы могли себе представить. Теперь на кону стояло не только наше выживание, но и само право быть хозяевами собственного разума…

Мы поспали урывками, может быть, часа два. Сон был тревожным, полным обрывков кошмаров, где ледяные щупальца чуждого разума пытались найти лазейку в моей защите. Каждый раз я просыпался в холодном поту, сжимая в кармане лунит.

Мотя встала первой. Она умылась ледяной водой из таза в углу и снова собрала свои волосы в тугой узел. Мне без слов было ясно: режим выживания активирован.

— В Швейцарию, — произнесла она, пока я пытался привести себя в порядок. — Цюрих. Нейтральная территория. Там можно затеряться, найти библиотеки или даже специалистов, которые… не задают лишних вопросов за большие деньги.

— Специалистов по вневременным паразитирующим сущностям? — мрачно пошутил я.

— По древним артефактам и парапсихологии, — парировала Мейер. — В любую эпоху найдутся чудаки, готовые изучать странное. Деньги Шульце должны нам помочь.

Мы покинули ночлежку, когда город окончательно проснулся. На вокзале царила суета, но мы без особых проблем купили билеты до Мюнхена — первого этапа нашего маршрута. Оттуда уже можно было добраться до Цюриха. Мы старались выглядеть как обычные путешественники, но я периодически ловил на себе посторонние взгляды. То ли мне просто казалось, то ли моя нервозность была слишком заметна.

Поезд тронулся, а я смотрел в окно на уходящий Лейпциг и на дым, всё ещё поднимающийся над районом завода. Чувство вины и невыполненного долга глодало изнутри. Мы оставляли проблему, а не решали её.

— Не кори себя, — тихо сказала Мотя, словно читая мои мысли. — Мы не бежим. Мы меняем фронт. Там, — она кивнула в сторону удаляющегося города, — мы были мишенями в тире. В Цюрихе у нас появится шанс подготовиться.

Я впервые в жизни ехал на паровозе, в вагоне образца 1936 года. Меня здесь многое удивляло. Наше купе в спальном вагоне, которое Мейер с её неизменной практичностью выбрала для нас двоих, было образцом немецкой инженерной мысли и сдержанного комфорта. Во-первых, оно было намного шире привычных мне стандартов. Во-вторых, стенки из полированного тёмного дерева, вероятно, дуба или ореха, испускали слабый запах воска и кожи. А часть стены у двери была обшита красивой плотной тканью. Сиденья, а точнее, диванчики, обитые плотным зелёным мохером, были достаточно широки и могли раскладываться, чтобы служить спальными местами. Верхние полки отсутствовали, а маленький складной столик между сиденьями был отделан инкрустацией. Над дверью висела аккуратная табличка с правилами пользования тормозом, а само купе освещал матовый стеклянный плафон, дававший мягкий, неяркий свет. Запахи внутри вагона стояли специфические — кожа, угольная пыль, древесный лак и едва уловимый аромат дезинфицирующего средства.

Что касалось сервиса, он был подчёркнуто вежливым и эффективным, как и всё в этой стране. Вскоре после отправления в купе постучал проводник (Zugbegleiter) в тёмно-синей униформе с позументом. Он проверил билеты, оторвал контрольный талон и вежливо, но без заискивания осведомился, не желаем ли мы заказать чай или кофе. Позже мимо купе прошёл кельнер из вагона-ресторана, объявляя о времени подачи завтрака и обеда. Меню, которое он вручил, было напечатано на плотной бумаге и предлагало сосиски с кислой капустой, гуляш и, конечно, несколько сортов пива. Такая простая, но сытная еда для путешественников мне импонировала.

Но даже в этой безупречной чистоте и порядке я чувствовал незримое давление. Каждый стук колёс, отбивающий ритм нашего бегства, каждый окрик носильщика на перроне напоминал, что эта цивилизованность и порядок — лишь тонкая оболочка, под которой скрывается нечто чудовищное и абсолютно иррациональное. И я невольно сжимал в кармане лунит, как единственную твёрдую точку в этом катящемся, уютном, но таком хрупком мире.

Перекусив, мы занялись очередным исследованием трофейного журнала Штайнера. Мы изучали его вдвоём, пока поезд мерно покачивался на рессорах, выдавая ритмичные постукивания на стыках рельсов. Записи были отрывочными, полными безумных догадок и ужасающих открытий. Штайнер называл существо «Пожирателем Времени» — Der Zeitfresser. Согласно его теории, оно питалось не материей, а временными связями. Так сказать, самой тканью реальности вокруг аномалий. Лунит был для него не просто стабилизатором, а… усилителем вкуса. Штайнер пытался использовать минерал, чтобы контролировать аппетиты существа, но лишь сделал его сильнее.

— Смотри, — я ткнул пальцем в запись. — Учёный пишет, что после контакта с чёрным обсидианом, видимо, лунит в прошлом так называли, существо стало проявлять «зачатки проторазума». Оно не просто пожирало, а начало… учиться. Наш вчерашний опыт это подтверждает.

— Соглашусь, — добавила Матильда. — Оно охотилось на нас не как на пищу, а как на угрозу или на конкурента. Ты же чувствовал, оно хотело не съесть тебя, а… подчинить.

От этой мысли мне стало не по себе. Мы имели дело не с животным, а с разумной, враждебной силой, природа которой была нам неведома…

Путь до Мюнхена занял почти девять часов. Мы ели, спали, изучали журнал и молчали, каждый погруженный в свои мысли. На вокзале в Мюнхене мы пересели на поезд до Цюриха. Оставшаяся дорога заняла чуть более десяти часов. Границу прошли без проблем — наши поддельные паспорта сработали безупречно. И вот мы в Швейцарии. Альпы за окном, аккуратные домики, чистота и порядок. Контраст с мрачным, пропахшим страхом Лейпцигом да вообще с Германией был разительным. Казалось, мы попали в другой мир.

В Цюрихе мы сняли комнату в пансионе на тихой улочке у самого озера. Хозяйка, пожилая фрау Хубер, оказалась болтливой, но не любопытной. Она приняла нас за австрийских туристов. И первый день мы провели, отсыпаясь и отдыхая от нервотрёпки. Впервые я спал настоящим, глубоким и крепким сном за много дней. На следующее утро, чувствуя себя почти людьми, мы начали действовать.

План был таким: Мотя отправилась в банк, чтобы разменять часть наших рейхсмарок на швейцарские франки. Я же пошёл в главную городскую центральную библиотеку — Zentralbibliothek Zürich. Моя цель на первый взгляд казалась необычной: мне нужны были труды по алхимии, средневековому мистицизму, легендам о внеземных существах и, как ни странно, по ранним работам в области квантовой физики. Всё, что могло хоть как-то пролить свет на природу «Пожирателя» и чёрного обсидиана.

Библиотека поразила меня своим масштабом, красотой и тишиной. Я провёл там несколько часов, листая пожелтевшие фолианты. Большинство текстов оказались бесполезным мистическим бредом, но кое-что цепляло. В одном трактате XVI века я нашёл описание «камня, что пьёт время», способного «отверзать врата между мирами». В другом, уже научном журнале 20-х годов, была статья о «гипотетических частицах-хрононах», теоретических переносчиках времени.

Я сидел, окружённый стопками книг, и чувствовал, как в голове складывается мозаика. Безумие Штайнера, по моим предположениям, имело под собой какую-то, пусть и извращённую, но почву. Лунит и «Пожиратель» являлись двумя сторонами одной медали — ключом и замком, инструментом и тем, кто им пользуется.

Внезапно я почувствовал знакомое покалывание. Слабый, едва уловимый сигнал. Не такой яростный, как в Лейпциге, а отдалённый, словно эхо, но… доброжелательный. Причём этот сигнал двигался как раз мимо моей библиотеки. Лунит в кармане ответил тихой пульсацией, подтверждая мои ощущения, и, лихорадочно сдав книги, я поспешил наружу.

Едва я выскочил на залитую солнцем улицу, как контраст между тишиной библиотеки и городским шумом на мгновение оглушил меня. По тротуару неспешно двигались деловитые буржуа, студенты, торговцы и яркие дамочки, как в одиночку, так и с кавалерами. А посреди этого потока, словно маяк, плыл тот самый сигнал. Он был не враждебным, а скорее… призывным. Тёплым и настойчивым, как запах свежего хлеба из булочной.

Я ринулся вперёд, лавируя между прохожими, не сводя глаз с высокой, сутулой фигуры в поношенном пальто, которая была его источником. Человек шёл не спеша, постукивая тростью по мостовой, и в его ауре не было ничего от разрушительной мощи «Пожирателя». Это было что-то иное. Древнее, но не агрессивное.

Он свернул в узкий переулок, ведущий к набережной Лиммата* (*живописная набережная, расположенная вдоль реки Лиммат, которая вытекает из Цюрихского озера и является одной из главных достопримечательностей города). Я последовал за ним, стараясь не привлекать внимания. В глубине переулка, у старого фонаря, человек остановился и, не поворачиваясь, произнёс на беглом немецком с лёгким акцентом, который я не смог опознать:

— Бегать по цюрихским мостовым вредно для здоровья. Особенно когда несёшь в кармане такую… интересную безделушку.

Я насторожился, медленно сближаясь, а незнакомец наконец-то обернулся. Передо мной стоял пожилой мужчина с лицом, испещрённым морщинами, но с пронзительными, не по годам живыми глазами цвета старого серебра. Он внимательно, почти физически осязаемо, изучал меня.

— Вы… вы чувствуете лунит? — выдавил я, всё ещё пытаясь отдышаться.

— Чувствую? — Он усмехнулся, сощурившись. — Дитя моё, я слышу его песню с того момента, как вы ступили на землю Швейцарии. Она звучала громче всего в библиотеке, конечно. — Он сделал паузу, постукивая тростью по булыжнику. — Меня зовут доктор Артур Хеллер.

— Эрих Фогель, — назвался я именем из нового паспорта.

— Очень приятно! — склонил голову доктор. — И я, как ни странно, специализируюсь на… ну, давайте назовём это «нестандартными минералогическими аномалиями». Ваш камень, тот, что вы назвали «лунитом»… или, как его чаще всего называют некоторые мои коллеги, «чёрный обсидиан», у него есть другое имя, более старое.

Сердце у меня заколотилось. Это была удача, невероятная, почти мистическая.

— И какое?

— Его истинное имя — Атернит. Камень из иной ткани мироздания. Не из нашей вселенной.

— А вы не слышали про «Пожирателя Времени»? — вспомнил я описание из журнала Штайнера. Хеллер неожиданно помрачнел.

— То, что вы называете «Пожирателем» — это не просто сущность, а самый настоящий всадник апокалипсиса. А ваш камень — не просто ключ. Это узда или, если угодно, шпора. Всё зависит от того, кто его держит.

Мужчина шагнул ко мне ближе, и его голос понизился до шёпота.

— Я знаю, они охотятся за вами, те, кто служат «Пожирателю». Они чувствуют его так же, как и я. Но их сигналы… громче и иные. Вы привели за собой бурю в этот тихий город, Эрих. Вопрос лишь в том, научитесь ли вы управлять ею, прежде чем буря поглотит вас и всех вокруг?

Я не знал, что ответить. Артур Хеллер был прав. Даже если пока никакой бури нет, она обязательно придёт за нами. И мне требовалось срочно научиться ей управлять, а этот доктор знал намного больше, чем говорил. Следовательно, я обязан был расспросить его обо всём, что касалось Пожирателя и лунита — атернита…

Глава 5

— Скажите, доктор, вы упомянули, что знаете или слышали о тех, кто служит Пожирателю. Но как такое возможно? Меня уже сама мысль об этом шокирует. Разве кто-то может добровольно встать на сторону этой безумной и чудовищной пустоты? С моей точки зрения, это же…

— …Разрушительно? Абсолютно! — перебил меня Хеллер, и в его глазах мелькнула бездонная усталость. — Для вас, для меня, для этого мира — да. Но для других «Пожиратель» — не конец, а… освобождение от оков материи, времени и самой причинности. Те люди видят в нём пророка новой, чистой вечности. Без прошлого и будущего, только вечное неподвижное «сейчас». Их не так много, но они фанатичны и могущественны.

— Вы говорите об «Аненербе»?

— Ого! — изумился Хеллер, и его брови поползли вверх. — А вы не так и просты, герр Фогель. Мало кто за пределами очень узких кругов знает об этой организации. «Наследию предков» всего год, и официально оно создавалось для изучения традиций, истории и наследия нордической расы с целью оккультно-идеологического обеспечения… гм, государственного аппарата.

Он произнёс последние слова с лёгкой, но отчётливой иронией, подчеркнув абсурдность официальной формулировки.

— Но вы, я вижу, понимаете, что под этой благопристойной вывеской могут скрываться иные интересы, — он понизил голос, хотя мы были одни в переулке. — «Аненербе» — это лишь ширма, новый фасад для очень старой и довольно опасной группы. Я бы назвал их «Братством Вечного Молчания» или «Сынами Застывшей Пустоты». Они существуют веками, меняя названия, но их цель неизменна: низвергнуть хаос времени и привести мир в состояние абсолютного стазиса, где правит их божество — ваш «Пожиратель».

Доктор вынул из кармана пальто старомодные серебряные часы на цепочке и мельком глянул на циферблат.

— Нам нельзя здесь оставаться. Мой сигнал, как вы выразились, «доброжелательный», но он всё равно привлекает внимание. Мы с вами как светляки в темноте — видно и мотылькам, и летучим мышам. Идите за мной.

Хеллер, не оглядываясь, двинулся вглубь переулка, и я, поколебавшись лишь мгновение, последовал за ним. Мы свернули за угол и оказались перед неприметной дверью, зажатой между витриной антикварного магазина и аптекой. Доктор вынул из кармана длинный ключ и открыл её, впуская нас в полумрак пахнущего старыми книгами и пылью помещения. Внутри это оказалась лавка букиниста, заваленная стопками фолиантов до самого потолка. Свет едва проникал сквозь пыльное окно, выходящее в переулок.

— Моё скромное убежище, — произнёс Хеллер, запирая дверь на массивный засов. — Здесь, среди слов и мыслей прошлого, немного легче скрывать собственные вибрации.

Он подошёл к одному из стеллажей, отодвинул несколько потрёпанных томов, и я увидел рычаг. Доктор нажал на него, и стеллаж с книгами отошёл в сторону, открывая тёмный проход с тусклым освещением. Артур махнул мне рукой, приглашая идти за ним, и первым начал спускаться по узкой каменной лестнице, продолжая недосказанную им мысль:

— Нацисты, с их маниакальной страстью ко всему оккультному и их жаждой абсолютного порядка, стали для подобного Братства идеальным инструментом. Они дали им финансирование, власть и доступ к ресурсам. А те, в свою очередь, сулят своим новым хозяевам оружие, против которого будет бессилен любой противник. Оружие, способное вычеркнуть целые города из временного потока.

Хеллер обернулся ко мне, и его лицо было серьёзным.

— И да, они уже здесь, в Швейцарии. Их агенты проникают повсюду. Банки, правительственные учреждения… Они ищут союзников и источники финансирования. И они охотятся за тем, что у вас в кармане. Ваш «Атернит» — последний недостающий фрагмент в их пазле. Камень не просто открывает «врата», а стабилизирует их. «Пожиратель» — это колоссальная энергия, хаотичная и всепоглощающая. Но чтобы проникнуть в нашу реальность, ему нужен якорь, фокус. «Атернит» — это и есть тот самый фокус. Без него воздействие «Пожирателя» подобно удару молнии — мощно, но локально и кратковременно. А вот с ним… С ним Пожиратель может растянуть мгновение в вечность и поглотить всё на своём пути.

Мы спустились в подвал, больше похожий на лабораторию средневекового алхимика. Повсюду стояли реторты, странные аппараты из меди и стекла, на полках лежали образцы минералов, некоторые из них слабо светились в полутьме. Но в центре комнаты на медном диске лежал камень, очень похожий на мой, но меньше размером и более тусклый.

— Вы не одиноки в своём «даре», Эрих, — задумчиво произнёс Хеллер, глядя на свой камень. — Вы один прибыли в Цюрих или с кем-то?

— С супругой, Ингой, — не стал я выдавать полной информации.

Хеллер кивнул с пониманием.

— Это мудро. В такие времена доверять можно лишь самым близким. — Он подошёл к одному из стеллажей и снял с него небольшой, потрёпанный кожаный футляр. — Ваша супруга, я полагаю, обладает… особым складом ума? Непроницаемым?

Я насторожился, но кивнул. Скрыть что-либо от этого человека казалось бесполезным.

— Уникальный дар, — с теплотой в голосе произнёс Хеллер. — Берегите её.

Он замолчал, и его взгляд стал задумчивым, почти виноватым.

— Знаете, герр Фогель, я позволил себе небольшую… уловку. Я почувствовал ваш камень задолго до нашей встречи. Его сигнал такой… мощный, чистый. Не в пример моему. — Он кивнул на тусклый камень на медном диске. — Вы показали мне доверие, войдя сюда. И я был бы бесконечно благодарен, если бы вы… позволили мне взглянуть на ваш «Атернит». Хотя бы на мгновение. Уверяю вас, это исключительно в исследовательских целях. Мне редко доводилось видеть образец такого размера и силы.

Я заколебался. Лунит стал частью меня, моим талисманом и проклятием одновременно. Вынуть камень… было всё равно что обнажить душу. Но в глазах старика читалась не жадность, а неподдельный, почти детский научный интерес. Да и он делился со мной знаниями без колебаний.

Медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, я полез в карман и вынул камень. В полумраке подвала он казался куском ночного неба, в котором застыли крошечные серебристые звёзды. Мой образец был почти вдвое больше образца Хеллера, и от него исходило едва слышное, но ощутимое вибрирующее тепло.

Доктор ахнул, не скрывая восхищения. Он не сделал ни малейшей попытки приблизиться или протянуть руку.

— Боже мой… — прошептал он. — Он… он живёт по-настоящему. Чувствуете пульсацию? Она не просто реакция на угрозу. Это его собственная жизнь. Мой образец рядом с вашим — как свеча перед прожектором. Пожалуйста, спрячьте его и храните как зеницу ока.

Я с облегчением убрал камень обратно в карман, чувствуя, как знакомое ощущение защищённости возвращается ко мне.

— Благодарю вас, — искренне произнёс Хеллер. — Это многое проясняет. Особенно почему они так яростно охотятся именно за вами. — Он вручил мне потрёпанный кожаный футляр. — Возьмите. Это мои копии дневников одного монаха-францисканца из Тироля, XVI век. Он столкнулся с «Братством» и едва уцелел. Думаю, вам будет полезно узнать, с кем вы имеете дело. А теперь, — глаза доктора снова блеснули, — поскольку мы пока что в относительной безопасности, позвольте продемонстрировать вам кое-что. Одно из свойств «Атернита», не столь драматичное, но чрезвычайно полезное.

Он подошёл к своему камню и взял его.

— Ваш камень реагирует на угрозу, но он может и усиливать мысль. Смотрите.

Хеллер закрыл глаза, поднеся свой тусклый камень к виску. Через несколько секунд от минерала начал исходить едва заметный свет, и в воздухе перед Артуром появилась мерцающая проекция сложного символа.

— «Атернит» действует как линза для психической энергии, — пояснил он. — Я могу лишь представить, на что способен ваш экземпляр… — В его голосе прозвучала лёгкая, почти завистливая нота. — Герр Фогель, — продолжил он, возвращая камень на место. — Приходите завтра с вашей Ингой. Вместе мы сможем обсудить всё более предметно, а я покажу вам свои архивы.

Доктор проводил меня до потайного хода. Я вышел на вечернюю улицу, сжимая в руке футляр с манускриптами. Лунит в кармане пульсировал спокойно и мощно, словно живое сердце. Впервые я почувствовал не только его бремя, но и скрытую силу камня. А мной овладевало желание поскорее рассказать всё Моте…

Вечерний воздух показался мне на удивление свежим после затхлой атмосферы подвала. Я без проблем добрался до пансиона фрау Хубер. Поднявшись по скрипучей лестнице, я замер у двери нашей комнаты, прислушиваясь, но постороннего или подозрительного шума не услышал. Осторожно отворив дверь, я увидел Мотю. Она сидела у окна, положив руки на колени, и смотрела на озеро. Её поза была уставшей, но собранной — та самая «боевая готовность», которую я узнавал с первого взгляда. Услышав скрип двери, она обернулась, и её глаза мгновенно прочитали мои эмоции.

— Жив, — констатировала Мейер, и в углах её губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее улыбку. — И явно не с пустыми руками. Уже хорошо.

— Вижу, что и ты в порядке, — выдохнул я с неподдельным облегчением. — В банке всё прошло нормально?

— Как по маслу. Деньги вон там, — Она кивнула на скромный чемоданчик в углу. — А у тебя вид человека, который нашёл не просто убежище, а что-то большее.

Я сел на кровать напротив Мейер, бросив на одеяло кожаный футляр, а следом положил и лунит. Камень покоился между нами, мягко мерцая в сгущающихся сумерках.

— Ты не поверишь, кого я сегодня встретил. Его зовут Артур Хеллер. Он… такой же, как я. Чувствует камень. Только его образец меньше и слабее. — Я кивнул на наш лунит. — Он называет минерал «Атернитом».

И я начал рассказывать: о библиотеке и странном сигнале, о встрече в переулке и потайной двери в букинистической лавке с подвалом-лабораторией. Потом перешёл к «Братству Вечного Молчания» и «Сынам Застывшей Пустоты», столетиями служащих «Пожирателю». Я рассказал о том, что нацисты из «Аненербе» стали для этих сообществ лишь новым инструментом. И о главном — что наш камень является не просто ключом, а стабилизатором, якорем, который может превратить мгновенный выброс энергии в вечные врата для этой сущности.

Мотя слушала меня не перебивая. И хотя её лицо оставалось невозмутимым, я видел, как напряглись мышцы её шеи, когда речь зашла об охотниках.

— И он просто… показал тебе всё это? Вот так взял и доверился постороннему человеку? — наконец произнесла она, и в женском голосе звучал здоровый скепсис.

— Доктор попросил показать мой камень, — признался я. — Ну, я и показал. В глазах Артура не было жадности, Мотя. Лишь интерес учёного. И… облегчение, что он не один. Он дал мне почитать это, — я потянулся к футляру с манускриптами. — Дневники монаха, который сталкивался с этим Братством в XVI веке. И он продемонстрировал мне ещё кое-что. Оказывается, лунит может не только предупреждать, он умеет проецировать мысли. Каким-то образом усиливать их.

Я взял камень в руку, пытаясь повторить, что делал Хеллер, и, прислонив его к виску, сосредоточился на простом образе — яблоке из вазы. Но мой камень оставался прохладным и инертным, не желая ничего проецировать. Матильда наблюдала за моими неуклюжими попытками с интересом, но без насмешки.

— Возможно, нужна тренировка, — сухо заметила она, убедившись в бесплодности попытки. — Или посторонние свидетели на тебя так действуют.

— Скорее всего, — согласился я. — И кстати, Артур пригласил нас завтра обоих. Говорит, вместе мы сможем найти способ не просто бежать, а противостоять.

Матильда медленно кивнула, скользнув взглядом по футляру с рукописями, а потом по камню в моей руке.

— Хорошо. Завтра пойдём вместе. Но, Миха… — её голос неожиданно стал твёрдым, — мы не можем доверять ему полностью. Мы используем его знания, пока это безопасно для нас.

— Пока это безопасно, — согласился я.

Мейер поднялась и зажгла лампу на столе. Тёплый свет мгновенно заполнил комнату, отгоняя вечерние тени.

— А теперь давай поужинаем, — произнесла она таким обыденным тоном, словно мы только что обсуждали не древние культы и вневременных паразитов, а планы на завтрашнюю прогулку. — А потом ты почитаешь мне эти дневники. Лучше знать своего врага в лицо. Даже если этому лицу пятьсот лет.

И в этой её простой, неукротимой практичности было больше надежды, чем во всех тайных знаниях доктора Хеллера. Мы снова были вместе и готовы к действию. Но на этот раз не бежать, а идти навстречу опасности, чтобы, наконец, понять, с чем столкнулись.

Мы ужинали в тишине, каждый погруженный в свои мысли. Потом, устроившись в кресле, я зажёг настольную лампу, раскрыл потрёпанный футляр и начал читать вслух. Голос мой звучал чуть хрипло от напряжения, да и слог автора был непрост. Но информация в дневнике оказалась настолько необычной, что я увлёкся сам, захлёбываясь слюной от возбуждения.

Монах, брат Бернхард, оказался не суеверным фанатиком, а человеком трезвого ума и точного слова. Он описывал свою встречу с «Братством» в альпийской долине, где, по слухам, само время текло иначе. Но это были не просто записи о странных ритуалах. Первое важное открытие касалось самой сути «Пожирателя». Брат Бернхард, бывший алхимик до пострига, дал ему иное название — «Хронофаг».

«Сие не демон и не дух, — писал он. — Сие есть природная сила, порождение иной причинности, что лежит вне стрелы времени нашего мира. Как река стремится в море, так и сия сущность стремится поглотить время, дабы утолить свою природу. Она не зла, как не зла гроза или землетрясение, но слепа и неумолима. Та сила — голод мироздания, направленный на самую его суть».

Я посмотрел на Матильду, та слушала меня, откинувшись на спинку стула. А её пальцы ритмично барабанили по столу — верный признак работы тактического ума.

— Слепая сила, — выдала она собственное заключение. — Не демон, а стихия. Это меняет дело. Со стихией можно бороться не заклинаниями, а инженерным подходом.

Я кивнул и продолжил читать. Второе открытие было ключевым. Брат Бернхард подробно описывал, как «Братство Вечного Молчания» на протяжении поколений пыталось «приручить» Хронофага.

«Они ищут не союза, но ошейника, — писал монах. — Их предшественники, ещё во времена Римской империи, использовали кристаллы, кои они именовали „Камнями Времени“ — „Атернит“. Они думали, что кристалл сей — лишь ключ, отпирающий дверь. Но они ошибались. Кристалл не ключ, а компас и якорь одновременно. Он не открывает путь Хронофагу, а указывает ему направление и удерживает канал стабильным».

Далее шли записи о трёх исторических попытках контроля, и все они заканчивались катастрофой.

Попытка первая, алхимическая (IV век): Адепты пытались направить силу Хронофага на превращение металлов, создав сложный сплав с «Атернитом». Результат: вся мастерская и двое алхимиков были «стёрты из времени», оставив после себя лишь идеально круглую пустоту в скале.

Попытка вторая, военная (XIII век): Рыцари одного германского ордена попытались использовать камень, чтобы «состарить» армию осаждавших их врагов. Сила вышла из-под контроля, создав локальную временную петлю, в которой несколько человек провели субъективные столетия за мгновение, сошли с ума и умерли от старости.

Пытка третья, мистическая (XVI век, современник Бернхарда): Братство пыталось «впустить» в себя частицу сущности Хронофага, чтобы обрести вечную жизнь. Результат — создание первых «Безвременных», существ, застрявших в одном моменте, не стареющих, но и не живущих, лишённых памяти и воли, живых статуй.

— Почему у них не получалось? — спросила Мотя, видимо, её аналитический ум уже искал закономерность.

— Бернхард даёт ответ, — я стал зачитывать ей нужный отрывок. — «Они не понимают главного: Хронофаг пожирает всякую упорядоченность, в том числе и волю, что пытается его сдержать. Чем сильнее попытка контроля, тем неистовее становится голод. Укротить его волевым усилием — всё равно что пытаться потушить пожар нефтью. Единственное, что может направить или ограничить его — это другая, более фундаментальная сила самого времени, запечатлённая в том же камне. Но секрет сей утрачен».

Я дочитал записи и откинулся на спинку стула. В комнате повисла тяжёлая тишина.

— Значит, «Аненербе» и их предшественники бились над той же задачей, — подвела итог Мейер. — Они хотят использовать Хронофага как оружие. Но все их попытки заканчиваются провалом, потому что они пытаются натянуть узду на ураган. Сила, способная ураган остановить или направить, уже заключена в самом луните. Но они не знают, как эту силу высвободить.

— А Хеллер? — задал я вопрос, который витал в воздухе. — Он ищет подобную информацию? Или доктор один из тех, кто всё ещё верит в возможность контроля?

Матильда встала и потушила лампу.

— Это мы узнаем завтра. Спокойной ночи, Миша. Теперь у нас есть конкретные вопросы и исторические примеры, которые помогут отличить правду ото лжи.

Она легла на свою кровать и затихла, а я ещё долго лежал в темноте, глядя в потолок и размышляя. «Мы нашли не мистический трактат, а, по сути, отчёт об испытаниях смертельно опасного оружия. И элемент управления этим оружием лежит у меня в кармане. Теперь нам требуется выяснить, был ли доктор Хеллер таким же безумным экспериментатором, как его предшественники, или первым, кто отыскал способ не приручить ураган, а уклониться от него? Или уже близок к этой цели? Надо будет ещё спросить, как он научился проецировать мысленные команды? У меня почему-то не получается». Поток размышлений в моей голове сменился, так как я вспомнил про ещё один талант лунита — возможность создавать поле антигравитации. Вряд ли в древности об этом свойстве Атернита знали. Я почему-то не интересовался подобным вопросом, как такое поле создаётся, а теперь вот задумался: «А есть ли здесь некая связь? Надо у Матильды спросить про антигравитацию. Такое поле могло бы нам и в прошлом пригодиться».

— Мотя, ты спишь? — тихо произнёс я, думая, что Мейер уснула, но она мгновенно отозвалась.

— Думала, что заснула, пока меня ты не позвал. Ну чего у тебя там? — её голос в темноте прозвучал ясно и собранно, без единой нотки сонливости.

— Антигравитация, — выпалил я. — Я вспомнил. У нас, в моём мире, это лишь теория, несбыточная мечта. Но у вас… в вашем измерении… вы используете для этого лунит. Помнишь, в дневнике Штайнера, что я украл из лаборатории, были лишь намёки и размышления на эту силу, но ничего конкретного учёный не написал.

В темноте я услышал, как Мотя перевернулась на бок, чтобы смотреть на меня. В её молчании чувствовалось заинтересованное внимание, смешанное с лёгкой настороженностью.

— В нашем мире, — тихо начала она говорить, — это не теория, а основа транспорта, энергии и многого другого. Но лунит… он очень редок. И чем крупнее и чище кристалл, тем более мощное поле он может создать. Тот, что у тебя… — я буквально почувствовал, как она кивает в темноте, указывая на шкаф с одеждой, — он достаточно велик. В паре с управляющим устройством, вроде наших часов, он мог бы поднять этот весь пансион.

У меня перехватило дыхание.

— Но… как? Он же влияет на временные аномалии, почему тогда лунит связан и с гравитацией?

— Всё связано, Михаил, — голос Мейер прозвучал назидательно, почти как у лектора. — Гравитация, согласно нашим теориям, это не сила притяжения в ньютоновском понимании. Это искривление пространства — временным континуумом. Массивные объекты его деформируют. А лунит… Он не искривляет. Он заставляет вибрировать континуум на резонансной частоте. Представь себе ткань. Если её трясти с нужной частотой в одной точке, предмет, лежащий на этой ткани, начнёт подпрыгивать, терять контакт. Это грубая аналогия, но суть такова. Камень создаёт стабильную, высокочастотную волну в самой ткани реальности. В зоне действия этой волны гравитационное поле просто… перестаёт доминировать, и объект начинает парить. Придай объекту силовой вектор, и тот полетит по нужной траектории!

Я сидел, пытаясь осмыслить информацию. Получалось, что время с гравитацией… и этот камень были ключом к самым фундаментальным силам мироздания.

— Но для этого же нужны колоссальные расходы энергии? Откуда она берётся?

— Из самого континуума, — с гордостью произнесла Матильда. — Камень — катализатор и маятник, который, будучи правильно раскачан, может двигать горы. Но это опасно, Миша. Крайне опасно. Неконтролируемая антигравитация — это не просто левитация, а разрыв пространства. Это то, что, я подозреваю, и привлекло сюда «охотников». Они чувствуют потенциал. Им нужен не просто ключ от времени. Им требуется ключ от самой реальности.

Мы замолчали. Горизонт возможностей и угроз разом расширился до немыслимых масштабов.

— Завтра, — тихо произнёс я, — мы должны быть крайне осторожны с Хеллером. Если он хоть словом проговорится об этом… И эта информация попадёт в «Аненербе»…

— Слушай! — Я различил в голосе Моти возбуждение. — До меня только сейчас дошло. Я же читала кое-что из вашей истории. Да ты и сам мог видеть историческое фото летающей тарелки, созданной нацистами в сороковых годах! Правда, я не уверена, мы ли этому поспособствовали или нацики сами догадались. Но первый антигравитационный двигатель они собрали! Выходит, кое-что ведали или узнали о луните?!

— Погоди, — перебил её я. — Ты хочешь намекнуть, что мы именно сейчас и создаём тот самый исторический прецедент? Но та тарелка куда-то пропала? Я видел в фильме и читал разные предположения, что, когда её пытались захватить советские военные, тарелку взорвали и технологии оказались утерянными. Или что она досталась американцам, а может быть, экипаж улетел на ней к далёким мирам?

— Именно, — голос Моти в темноте прозвучал торжествующе. — Цепочка событий. Мы сейчас находимся в её начале. Хеллер — учёный, связанный с оккультными кругами, которые курируют «Аненербе». Он уже заинтересован твоим камнем. Если мы, пытаясь найти союзника, проболтаемся ему об антигравитации… Именно он может стать тем, кто передаст эту идею наверх. И тогда… — она сделала драматическую паузу, — да, именно тогда в нацистской Германии начнутся работы над тем, что ты видел на фотографиях. Мы не просто участники истории, Михаил. Мы те, кто её запускает.

От подобной мысли по спине пронёсся холодок. Получалось, что мы не сбегали от угрозы, а держали в руках семя, из которого могло вырасти технологическое чудо или чудовищное оружие, в зависимости от того, в чьи руки оно попадёт.

— Но тогда… мы не можем Артуру ничего говорить! — выдохнул я. — Мы должны молчать. Или… или соврать.

— Слишком поздно, — мрачно ответила Мотя. — Он уже почувствовал силу твоего камня. Хеллер знает, что твой экземпляр особенный. Если мы придём и будем вести себя с Артуром как ученики, ничего не зная, он заподозрит неладное. Хеллер — учёный. Его любопытство не умерить полуправдой. Ему нужна новая информация, чтобы продолжить диалог.

— Так что же делать? — в голосе моём прозвучало отчаяние.

— Дать ему информацию. Но не всю и не ту. — В голосе Моти вновь зазвучали стальные нотки стратега. — Мы можем рассказать ему о свойствах камня, связанных со временем. Это уже потрясёт его основы. О «Хронофаге» и попытках контроля Артур и так знает. Но об антигравитации мы должны сделать вид, что и понятия не имеем. Более того, мы должны аккуратно выведать, знает ли учёный о такой возможности сам. Скорее всего, у Артура имеются свои догадки. И если да, тогда мы поймём, насколько Хеллер опасен.

Она помолчала, а потом добавила уже почти шёпотом:

— У меня имеется и второй вариант. Если твой учёный всё же знает или догадывается, и мы поймём, что он собирается сразу же передать эти знания нацистам, тогда нам придётся его остановить. Навсегда.

В тёмной комнате слова Мейер повисли тяжёлым, невысказанным приговором. Доктор Хеллер с его живыми глазами и увлечённостью учёного в одно мгновение превратился из потенциального союзника в потенциальную мишень.

— Я понял, — тихо добавил я. — Играем в его игру, но свои карты придерживаем.

— Именно так, — подтвердила Мотя. — А теперь спи. Завтра нам понадобятся ясные головы и железные нервы. Мы идём на очередную разведку боем.

Она снова повернулась на бок, и вскоре её дыхание стало ровным и спокойным. А я ещё долго лежал, глядя в потолок, мысленно проигрывая завтрашний разговор, пытаясь найти нужные слова, которые и насытят любопытство Хеллера, и не выдадут главной тайны. Судьба знаменитой нацистской «летающей тарелки» теперь буквально лежала у меня в кармане. И от того, сумею ли я соврать достаточно убедительно, зависело, взмоет ли она в небо в будущем…

Глава 6

Утро застало нас за скромным завтраком, который приготовила фрау Хубер. Я чувствовал тяжесть в веках и лёгкую дрожь в руках — следствие бессонной ночи и нервного напряжения. Мотя же, напротив, выглядела свежей и собранной, будто готовилась не к опасной психологической дуэли, а к утренней пробежке.

— Запомни, — тихо сказала она, отодвигая пустую чашку, — мы интересуемся «Хронофагом» и историей «Братства». Твоя чувствительность к камню — наш главный козырь. Всё, что связано с гравитацией, — табу. Если речь зайдёт о свойствах камня, говори только о времени и мысленных проекциях.

Я кивнул, сглотнув комок в горле. Лунит в кармане пиджака казался сейчас невероятно тяжёлым.

Букинистическая лавка доктора Хеллера выглядела так же неприметно, как и накануне. Дверь оказалась заперта. Я уже собрался постучать, когда щёлкнул замок, и на пороге появился сам хозяин. Он выглядел уставшим, но его глаза по-прежнему живо блестели.

— А, герр Фогель! И фрау… Инга, если не ошибаюсь? — Он любезно распахнул дверь. — Прошу, прошу. Я как раз заварил свежий кофе.

Внутри пахло кофе, старой бумагой и пылью. Он повёл нас через заваленные книгами залы прямо в потайной проход за стеллажом. В подвале-лаборатории горело несколько ламп, отбрасывая причудливые тени на реторты и стеллажи с минералами.

— Ну что, — Хеллер разлил кофе по трём крошечным фарфоровым чашкам, — надеюсь, ночные чтения были плодотворными?

— Более чем, доктор, — ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Ваши копии дневников брата Бернхарда… Они многое прояснили. Особенно о природе «Хронофага».

— Слепая сила, не так ли? — Хеллер хитро прищурился. — Не демон, а стихия. Это снимает множество мистических наслоений и делает проблему одновременно проще и сложнее.

— Проще, потому что мы имеем дело не со злой волей, а с природным явлением, — подхватила Мотя, делая вид, что с интересом изучает какой-то прибор. — Сложнее, потому что договориться с ураганом невозможно. Его можно только перенаправить или переждать.

— Точно, фрау Инга! — Хеллер одобрительно кивнул. — И ключ к перенаправлению в вашем камне — «Атернит»… — он задумчиво посмотрел на меня. — Вы пробовали повторить мой вчерашний опыт с проецированием мыслей?

Я почувствовал, как запотела ладонь, сжимавшая чашку.

— Пытался, но безуспешно. Камень оставался холодным и безразличным.

— Вам просто нужна практика, — уверенно произнёс Хеллер. — И, возможно, более мощный стимул. Страх или острая необходимость часто пробуждают такие способности. — Доктор сделал паузу и перевёл взгляд на Матильду. — А вы, фрау Инга, если не секрет… вы тоже чувствуете его? Я о камне.

Мотя мягко улыбнулась и покачала головой.

— Нет, доктор. Мой муж — чувствительный. А я… я просто его глаза и уши. Ну… иногда — мыслящий зонтик в этой странной буре.

Хеллер от души рассмеялся.

— Прекрасная метафора, фрау Инга! Ну что же, вернёмся к нашим хронофагам. Брат Бернхард писал, что все попытки контроля проваливались, ибо «хронофаг пожирает всякую упорядоченность, в том числе и волю». Это наводит на мысль, что прямое силовое воздействие бесполезно.

— А что, если… — я осторожно начал свою заготовленную речь, — использовать не волю, а саму природу камня? Не в виде дубины, а как… камертон? Настроиться на нужную частоту и не приказывать, а предлагать?

Глаза Хеллера вспыхнули.

— Блестяще, молодой человек! Вы мыслите, как истинный исследователь! Именно об этом я и думал. Камень — не ключ, а инструмент настройки. Но настройки чего? Времени? Или… — он замолчал, и в его взгляде появилось что-то новое, острое и вычисляющее.

В воздухе повисла напряжённая пауза. Я понял, что сейчас решающий момент.

— Или чего-то ещё? — невинно спросила Мотя, подливая Хеллеру кофе. Доктор задумался, крутя в пальцах свою пустую чашку.

— Существуют… определённые теоретические наработки, — начал он медленно говорить, словно размышляя. — Очень спекулятивные. Связанные с трудами некоторых физиков-теоретиков. Они предполагают, что сильное гравитационное поле способно влиять на ход времени. И наоборот. Если «Атернит» способен так явно манипулировать временем… нельзя исключать, что он может каким-то образом влиять и на гравитационные поля. Пусть даже косвенно.

Моё сердце упало. Артур догадывался. Он стоял на пороге величайшего открытия.

— Гравитация? — я сделал удивлённое лицо. — Вы думаете, этот камень может… заставить предметы летать?

— В теории… — Хеллер взмахнул рукой. — О, герр Фогель, это чистейшая фантастика! Для подобного эффекта потребовалась бы энергия, сравнимая со взрывом звезды. Впрочем, — доктор вновь уставился на меня своим пронзительным взглядом, — ваш экземпляр невероятно мощный. Кто знает, какие чудеса он может явить, если мы полностью поймём его природу.

Артур смотрел на меня, и я видел в его глазах не только научный интерес. Я видел искру. Искру человека, который уже представил, как поделится своими выводами с теми, кто захочет его слушать. А, возможно, могущественные покровители из «Аненербе» сами на него выйдут, если уже не держат под контролем? Ведь чего-то или кого-то доктор опасался? Идею оружия, которое изменит ход любой войны, такие покровители воспримут очень даже благосклонно.

Мотя, словно прочитав мои мысли, мягко встала.

— Герр Хеллер, это всё невероятно интересно, но, боюсь, нам с мужем пора. Мы обещали фрау Хубер помочь с одним делом.

Артур, казалось, немного очнулся от своих грёз.

— Ах да, конечно, конечно! Не смею вас задерживать. Но, надеюсь, это не последняя наша беседа? Ваши идеи… и ваш камень… это может перевернуть всё!

— Безусловно, доктор, — я тоже поднялся, пряча дрожь в коленях. — Мы обязательно вернёмся. После того как немного… осмыслим услышанное.

Хеллер проводил нас до выхода, и его прощальное рукопожатие было твёрдым и полным скрытого ожидания. Но когда мы вышли на залитую солнцем улицу, я почувствовал, как с меня градом льёт пот.

— Он знает, — прошептал я, едва дверь магазинчика закрылась за нами. — Артур не знает точно, но догадывается, и он мечтает это проверить.

Мотя шла рядом, и её лицо было каменным.

— Хуже, милый. Я следила за его мимикой, он уже почти убедил себя. Ему нужен был лишь маленький толчок, и твои рассуждения о «камертоне» его убедили. Доктор будет действовать.

— А нам что делать? — спросил я, оглядываясь.

— Пока — ждать, — холодно ответила Матильда. — Мы дали ему приманку. Теперь посмотрим, клюнет ли он и куда поплывёт. А пока… нам следует отыскать настоящих специалистов. Не оккультистов, работающих на рейх, а тех, кто готов бороться с этой угрозой. Время игр с доктором Хеллером, боюсь, подходит к концу.

Мы зашагали по мостовой, и я понимал, что Мейер права. Наш потенциальный союзник в скором времени может оказаться на стороне врага. А наша тихая учёная беседа в подвале могла стать первым выстрелом в войне, которую наш мир даже не знал, что уже ведёт…

Мы шли по набережной Лиммата, и яркое солнце, отражаясь от воды, казалось, насмехалось над нашим мрачным настроением. Каждый прохожий, каждый остановившийся взгляд теперь вызывал прилив подозрительности.

— Ну и куда теперь? — спросил я, стараясь идти в ногу с Мотей. — Искать других «специалистов»? Где их в прошлом вообще можно отыскать? Что-то я никого не вижу стоящего с табличкой, что он спец по хронофагам или хотя бы физик.

— В том-то и дело, что не искать, — ответила она, не замедляя шага. Её глаза за тёмными очками беспрестанно сканировали толпу. — Активные поиски привлекут внимание. Нужно, чтобы они нашли нас сами. А для этого потребуется создать правильный «запах».

— Да-а? И какой же?

— Информацию, — она коротко взглянула на меня. — Ты же читал дневник. Там есть упоминания о других «несогласных», о тех, кто противостоял Братству в прошлом. Их потомки или последователи могут быть и здесь. Нужно сделать так, чтобы слухи о нашем знании и твоём камне пошли в определённых кругах, но аккуратно.

— То есть снова в библиотеку? — уточнил я.

— В библиотеку, — подтвердила Мотя. — Но не в центральную. Нужно что-то менее официальное. Университетская, какая-нибудь частная коллекция. Места, где бывают настоящие энтузиасты, а не просто любопытные туристы.

Мы свернули на улицу, ведущую в сторону университетского квартала. Цюрихский университет, старый и почтенный, встретил нас прохладной тенью древних сводов. Войдя в главный холл библиотеки, мы оказались в царстве тишины, нарушаемой лишь шелестом страниц и скрипом стульев редких посетителей. Матильда бегло осмотрела указатели и уверенно повела меня в отдел редких книг и специальных коллекций. Здесь пахло ещё более навязчиво, чем у Хеллера, — вековой пылью, кожей и знаниями, которые давно никто не тревожил.

Мы устроились за одним из столов, и Мотя попросила меня сделать вид, что я изучаю какие-то старые фолианты по алхимии, а сама незаметно растворилась между стеллажами. Я раскрыл тяжёлый том с трактатами Парацельса, но буквы расплывались перед глазами. Я думал о Хеллере. О той искре в его глазах. О том, что мы, возможно, собственными руками разожгли пожар.

Прошло около часа, когда Мейер вернулась. На её лице я прочитал смесь разочарования и осторожной надежды.

— Ничего конкретного, — тихо доложила она, садясь рядом. — Но я оставила… намёки. Пообщалась с одним пожилым библиотекарем. Спросила о трудах по «неортодоксальной темпорологии» и упомянула фамилию Бернхарда. Старик очень оживился, но ничего конкретного не сказал. Просто посоветовал посмотреть каталог работ некоего профессора Мюллера, умершего лет десять назад. Сказал, что у того были «очень своеобразные взгляды на природу времени».

— И что, этот Мюллер… Ты нашла его работы?

— И не искала, но ссылка на него — это ниточка. Правда, очень тонкая. Если здесь есть те, кого мы ищем, они эту ниточку заметят.

Мы провели в библиотеке ещё пару часов, но больше ничего существенного не произошло. Когда мы вышли на улицу, уже смеркалось. Фонари зажигались по берегам Лиммата, отражаясь в тёмной воде длинными дрожащими столбами света.

Возвращаясь в пансион, мы шли не спеша, и я чувствовал, как нарастает усталость — не физическая, а нервная. Эта игра в кошки-мышки, постоянные полунамёки и необходимость скрывать правду изматывали сильнее любой погони.

— Смотри, — внезапно произнесла Мотя, хватая меня за руку и кивая вперёд. Я поднял взгляд. Там, у входа в наш пансион, стояла наша фрау Хубер. Она о чём-то оживлённо беседовала с двумя мужчинами в аккуратных пальто, но откровенно нешвейцарского кроя. Один из них, высокий и сухощавый, жестикулировал, что-то объясняя. Второй, пониже и плотнее, стоял молча, засунув руки в карманы, и его неподвижная поза выдавала в незнакомце человека, привыкшего к действию.

— Не местные, — беззвучно прошептала Мотя, замедляя шаг. Мы остановились в тени арки соседнего дома, наблюдая за незнакомцами. Фрау Хубер что-то им отвечала, разводя руками и пожимая плечами. Высокий мужчина учтиво поклонился, и оба незнакомца развернулись, зашагав прочь в противоположную от нас сторону.

— Ну и кто это? — выдохнул я, провожая парочку взглядом.

— Пока не знаю. Но мне кажется, что они спрашивали о нас, — глаза Моти сузились. — Фрау Хубер выглядела растерянной, но не напуганной. Значит, эти двое представились кем-то официальным. Полицией? Хмм… Но зачем полиции интересоваться нами?

Мы подождали, пока фигуры не скрылись за поворотом, и только тогда вышли из укрытия. Фрау Хубер, увидев нас, всплеснула руками.

— Ах, герр Фогель, фрау Фогель! Как раз вас и жду! Только что были два господина из… из какого-то ведомства по делам иностранцев. Спрашивали о вновь приехавших. А вы ведь у меня самые новенькие. Говорили, что проверяют документы у всех недавно прибывших.

— И что вы им сказали, фрау Хубер? — вежливо поинтересовалась Мотя, мило улыбаясь хозяйке.

— А что я могла сказать? Так и сообщила: вы милая пара из Австрии, отдыхаете, ведёте себя тихо. Показала им регистрацию. Они посмотрели, поблагодарили и ушли. Странные какие-то… — фрау покачала головой. — Ни формы, ни удостоверений не показали. Но такие вежливые мужчины!

— Наверное, рутинная проверка, — беззаботно добавил я. — Спасибо, фрау Хубер.

Мы поднялись в свою комнату. Дверь закрылась, и улыбка мгновенно сползла с лица Моти.

— «Ведомство по делам иностранцев»? — она фыркнула. — Чушь. Это «охотники». Они уже здесь и ищут нас. Наши паспорта безупречны, но эти парни теперь в курсе, где мы остановились.

Мейер подошла к окну и осторожно раздвинула занавеску, вглядываясь в начинающие темнеть улицы.

— Миша, нам нельзя здесь оставаться. Хеллер мог нас сдать. Ну… или они вышли на нас другим путём. Я уверена — теперь этот дом под наблюдением.

— И куда двинем? — спросил я, уже оценивая возможные пути отхода. Тренировки на базе «Кентавра» сделали своё дело — мозг автоматически переключился в режим тактического планирования.

— Вокзал. Перемешаемся с толпой, пересидим ночь в зале ожидания первого класса. Утром сменим локацию. Собирай только самое необходимое.

Она повернулась к своему чемодану. Движения девушки были резкими, экономичными. Мейер отложила в сторону свой «Вальтер» — бесшумный пистолет из нашего времени, и, быстро проверив количество патронов в магазине, сунула ствол в специальную кобуру под мышкой. Затем последовали два трофея — «Зауэры» тридцать шестые. Стальные, надёжные, с характерным пропилом на рукоятке. Один она протянула мне.

— Бери. Патронов немного, хватит на неприятности, но второй ствол нам без надобности. Утопим в озере.

Я привычным движением дослал патрон в ствол и убрал пистолет в кобуру на пояснице. Холод металла был знакомым и почти успокаивающим.

— Готов, — коротко кивнул я, подхватывая свой собранный рюкзак. Мотя вдруг прислушалась, а её взгляд обострился.

— Странно… Тишина. Слишком тихо. Я же прекрасно помню, что фрау Хубер в это время включает радио.

Лунит в моём кармане дрогнул, послав короткий, но острый импульс. Не такой яростный, как в Лейпциге, но недвусмысленно предупреждающий: опасность близко. Мой невидимый браслет, выданный перед операцией, впервые за всё время активировался с лёгкой вибрацией, выдав голограмму с двумя точками и расстоянием до них.

— Они уже здесь, — я встретился с Мотей взглядом. — На лестнице. Двое. Мой браслет их почему-то засёк. Я думаю, что непростые ребята к нам пожаловали. Что предпримем?

Мотя мотнула головой в сторону двери.

— План «Б»: через окно на задний двор и по соседним проулкам несёмся к набережной.

Я уже двигался к окну, когда дверь в комнату с грохотом поддалась, и на пороге возникли две фигуры. Те самые «чиновники». Только теперь у высокого в руках был «Люгер» с удлинённым магазином. А второй держал странный прибор, напоминающий по форме полицейскую дубинку, но с раструбом на конце. Ствол оказался опутанным стальной проволокой, завершаясь медной ёмкостью у рукоятки.

Высокий, тот, что ранее общался с нашей хозяйкой, теперь не улыбался. Его лицо было маской холодной концентрации. Коротышка сразу же сделал шаг в сторону, прикрывая фланг своим непонятным прибором.

— Герр Фогель, — произнёс высокий на немецком языке с жутким акцентом. — Будьте благоразумны. Отдайте нам камень, и вам будет позволено уйти.

Мотя не стала тратить время на ответ. Её «Вальтер» с тихим пшиком выплюнул две снайперские пули. Высокий ахнул, отпустил «Люгер» и схватился за плечо. Но коротышка уже стрелял по нам из своего устройства. Лицо Матильды на миг окаменело, и она застыла как статуя.

Я же рванулся в сторону, одновременно выхватывая «Зауэр». Мир замедлился, как на тренировках. Прицельная мушка поймала движущуюся тень. Два моих выстрела, оглушительных после почти беззвучного «Вальтера», прозвучали один за другим. Первая пуля ударила в дверной косяк в сантиметрах от головы коротышки, заставив того отпрыгнуть назад в коридор, а вторая попала ему в ногу. Вопль боли подтвердил об этом. Едва коротышка исчез в коридоре вместе со своим прибором, как Мейер очнулась, командуя и продолжая вести прикрывающий огонь.

— В окно! Быстро!

Я откинул защёлку, распахнул створку и вывалился на ухоженный газон заднего двора вместе со своим рюкзаком. Кувыркнулся и вскочил на ноги, разворачиваясь с пистолетом наготове. Через секунду в метре от меня приземлилась Мотя. Сверху из окна раздались ещё выстрелы из «Люгера», и пули впились в землю рядом с нами.

— В укрытие! — девушка толкнула меня к каменной ограде.

Мы проделали путь от дворика к дворику, перемахивая через невысокие заборы, топча ухоженные газоны и прижимаясь к стенам домов. Сзади слышались крики и топот. За нами шла погоня. Через десять минут мы выскочили на набережную, запыхавшиеся, но невредимые. Я сунул «Зауэр» назад в кобуру, стараясь дышать ровнее.

— Контакт потерян, — доложила Мотя, бегло оглядевшись. Её «Вальтер» уже исчез в кобуре. — Но они подняли тревогу. Вокзал теперь первое место, где они нас будут искать.

— Значит, идём в последнее, — я указал на старинную башню Гроссмюнстер, тёмный силуэт которой вырисовывался на другом берегу реки. — Собор — он будет открыт для вечерней службы. Там сможем переждать и подумать, как нам поступить дальше.

Мотя кивнула, и мы зашагали, стараясь не привлекать внимания, просто уставшие туристы среди других прогуливающихся гостей города. Но под спокойствием я чувствовал знакомый холодок. Первый раунд остался за нами, но надолго ли?

Охота только началась. И теперь мы знали, что «охотники» были вооружены не только обычным оружием. Тот странный прибор, который на секунду парализовал Мотю, вызывал у меня леденящий душу трепет. Это была технология, явно основанная на тех же принципах, что и «Атернит» — но направленная на подавление воли.

Собор Гроссмюнстер встретил нас гулкой, прохладной тишиной, нарушаемой лишь приглушёнными шагами редких прихожан и отголосками вечерней службы из главного нефа. Мы уселись на жёсткую деревянную скамью в одном из дальних, плохо освещённых приделов, затерявшись в тенях. Запах ладана и старого камня был успокаивающим, но не мог заглушить запах страха, что шёл от нас.

— Мотя, что ты чувствовала в момент оцепенения? — тихо спросил я, глядя на всё ещё бледное лицо девушки. Мейер сжала пальцы так, что суставы побелели.

— Ощущение… будто тебя нет. Ни мыслей, ни тела, а просто абсолютный вакуум. Он не причинял боли, а словно… выключал меня. — Она нервно сглотнула. — Это было хуже, чем атака «Пожирателя». Тот хоть чувствовался, был присутствием, а это… это как небытие.

Ледяная полоса пробежала у меня по спине. Я понял, что «Братство» не просто искало камень. Оно уже разрабатывало контрмеры против тех, кто мог этому камню сопротивляться. Их подготовка оказалась куда серьёзнее, чем мы предполагали.

— Значит, Хеллер нас всё же сдал, — мрачно констатировал я. — Он выследил нас в библиотеке, вычислил наш пансион и передал информацию охотникам.

Матильда покачала головой, не соглашаясь, её взгляд был сосредоточенным, аналитическим.

— Знаешь, не факт. Слишком быстро нас обнаружили. Мы только ушли от Артура, он бы просто не успел связаться с кем-либо в Германии и организовать такой вызов. Нет… — она посмотрела на меня, и в её усталых глазах читалась тревожная догадка. — Охотники были здесь, в Цюрихе, всё это время. Возможно, следили за самим Хеллером. А наш внезапный визит к нему стал для них сигналом. Они вышли на нас через него, а не наоборот.

От этой мысли стало ещё страшнее. Мы шли на встречу с потенциальным союзником, а сами попали в паутину, расставленную вокруг него. Мы были не охотниками, а мухами, привлечёнными светом в надежде найти спасение.

— Значит, теперь мы в ловушке вдвойне, — прошептал я. — За нами охотятся, а наше единственное потенциальное убежище — лаборатория Хеллера — возможно, является центром этой паутины.

— Или его клеткой, — парировала Мотя. — Помнишь слова доктора: «Мы как светляки в темноте»? Возможно, он тоже скрывается, а наша встреча привлекла к нему нежелательное внимание. Теперь Артур в опасности так же, как и мы.

Эта мысль звучала немного утешительнее. Мы были загнаны в угол, отрезаны от ресурсов, и наша единственная ниточка к ответам могла быть вот-вот оборвана.

— Ну и какой у нас план? — спросил я, чувствуя, как волна отчаяния снова накатывает. — Сидеть здесь до утра?

— Нет, — Мейер резко встала. — Сидение — это смерть. Они обыщут вокзал, начнут прочёсывать город. Нам требуется исчезнуть из Цюриха, и как можно быстрее.

— Это понятно, но куда? Поезда под наблюдением. Если мы украдём автомобиль, его тоже будут искать. Здесь машин не так много, как в наше время.

— Не поезд и не машина, — в голосе Матильды звучала знакомая стальная решимость. — Река. — Она кивнула в сторону, откуда доносился плеск воды Лиммата. — Нам нужна лодка. Любая, но лучше с мотором. Уходим вниз по течению. В глубине страны можно затеряться, найти небольшую деревушку и пересидеть, пока не стихнет шум.

План был безумным, отчаянным и, как всегда у Моти, единственно верным в данной ситуации. Мы выскользнули из собора, как тени, и снова растворились в ночи, на этот раз направляясь не к вокзалу, а к тёмным, безлюдным причалам, где покачивались на воде силуэты небольших судёнышек. Наша война с тенью вступила в новую фазу — фазу бегства по воде, в полной темноте, с единственной надеждой, что утро застанет нас живыми и свободными где-нибудь далеко от ставшего ловушкой города.

Глава 7

Мы крались по спящей набережной, прижимаясь к стенам домов. Ночь стояла безлунной, и темнота становилась нашим союзником. Воздух был холодным и влажным, пахло речной водой, дёгтем и рыбой. Вскоре мы наткнулись на небольшой рыбацкий причал. Среди нескольких утлых деревянных лодок наша удача, казалось, ненадолго вернулась. У самого конца пирса болталась на верёвке неуклюжая, но прочная на вид плоскодонка с небольшим паровым двигателем. Лодка походила на крохотный буксирчик. Топка у неё оказалась холодной, но в угольном ящике лежало немного угля.

— Да блин, — прошипела Мотя, с силой дёргая заржавевший болт, крепивший цепь. — Не уйдём далеко с таким замком. Сейчас я посмотрю, что есть подходящего на борту.

Девушка спрыгнула с пирса на лодку и начала шарить в темноте. Через минуту она протянула мне короткий ломик.

— Попробуй…

Я изо всех сил налёг на лом, стараясь разжать металлическое кольцо. Металл скрипел, но не поддавался.

— Чёрт, — выдохнул я обречённо, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Шума наделаем на весь Цюрих.

Внезапно лунит в моём кармане дёрнулся. Не тревожный импульс, а странный направленный вибрационный толчок. Я инстинктивно сунул руку в карман и, сжимая камень, попробовал ещё раз преодолеть сопротивление металла. Раздался негромкий щелчок, и массивное кольцо, к моему изумлению, лопнуло.

Я смотрел на камень, пытаясь понять, как он меня физически усилил, но Матильда не дала мне времени прийти к какому-то разумному объяснению.

— Позже разберёмся, — бросила она, сматывая цепь. — Садись, будем разводить пары. Надеюсь, ты хоть раз кочегаром подрабатывал?

Мне этого в жизни не приходилось делать. Всё, что я знал о паровых двигателях, было из книг и редких музеев. Пока Мотя стояла на стрёме, я, проклиная всё на свете, засыпал уголь в топку и поджёг смоляной факел своей зажигалкой. Через двадцать минут нервной возни, обжёгшись и испачкавшись в саже, я услышал желанное шипение. Пар пошёл. Ещё десять минут ожидания, и дрожащая стрелка на корявом манометре поползла вверх. Я дёрнул за рычаг, двигатель с грохотом и лязгом ожил, а винт начал вращаться.

Мы медленно, с оглушительным тарахтением, который, как мне казалось, было слышно аж в центре города, отчалили от пирса. Мне пришлось направить неуклюжий катер вниз по течению, в сторону тёмного провала, где Лиммат вытекал из Цюрихского озера. Городские огни оставались позади, и вскоре нас окружила только бархатная тьма, тарахтенье нашего собственного двигателя и вспененная за кормой вода. Мы практически не разговаривали, оглушённые грохотом машины. Я стоял за штурвалом, а Матильда, пригнувшись, неотрывно следила за берегом.

— Кажется, чисто! — прокричала она мне в ухо, пытаясь перекрыть тарахтенье паровой машины. Я лишь кивнул, вцепившись в штурвал так, что костяшки пальцев побелели. Мы плыли уже около часа. Справа и слева проплывали тёмные пространства берегов. Грохот от мотора стоял невыносимый, как мне казалось. Но он же был и нашей защитой — в этой какофонии никто не услышал бы ни наших выстрелов, ни голосов.

Внезапно лунит в моём кармане дёрнулся. Сначала слабо, потом сильнее. Не тревожный импульс, а скорее… настойчивый зов. Он вибрировал, словно стрелка компаса, а в голове возникло ощущение направления — в правую сторону, к тёмному лесистому берегу.

— Мотя! — закричал я. — Камень… он словно ведёт меня вон туда!

Мейер нахмурилась, переспрашивая взглядом. Я показал на карман и на берег. Она поднесла ладони ко рту, крича прямо в ухо:

— Ведёт? К чему или кому? Может, к охотникам?!

— Не знаю! Но это… не враждебно! Похоже на сигнал Хеллера, но слабее!

Мы переглянулись. Рисковать, следуя за таинственным зовом, исходящим от камня, было верхом безумия. Но что, если это другой «светлячок»? Ещё один такой же, как и Хеллер, умеющий чувствовать камень, но скрывающийся от людей?

— Решай! — крикнула Мотя, положив ладонь на рукоять «Вальтера». Его глушитель был бы бесполезен против рёва нашего судна.

Я посмотрел на тёмный, безжизненный берег. Лунит в кармане горел настойчивым, почти нетерпеливым теплом. Это был шанс. Глупый, опасный, но шанс. Поэтому, резко крутанув штурвал, я направил наше судно к берегу. Мы причалили в маленькой, скрытой от посторонних глаз бухточке, заглушив наконец тарахтящий двигатель. И наступила благословенная тишина. Забрав рюкзаки, мы бесшумно высадились на влажную землю. Лес стоял стеной, чёрный и безмолвный. Мы шли молча, прислушиваясь к каждому шороху, а я постоянно сверялся со своими ощущениями. Сигнал не пропадал, а становился всё отчётливее. Через полчаса ходьбы сквозь чащу впереди показался тусклый свет. Не электрический, а мерцающий, словно от огонька керосиновой лампы или свечи.

Замерев на опушке, мы разглядели небольшой полуразрушенный охотничий домик на скромной полянке. Сквозь щели в ставнях сочился тот самый свет. Исходивший от строения сигнал был теперь отчётливым. Он походил на сигнал Хеллера, но… ощущался немного другим. Более старым и выцветшим, словно эхо.

— Осторожно, — прошептала Мотя, снимая с предохранителя «Вальтер». — Никаких внезапных движений.

Я аналогично держал в руках свой пистолет, пока мы бесшумно крались к дому. Дверь оказалась не заперта. Глубоко вздохнув, я толкнул скрипучую дверь, и мы шагнули внутрь. В центре единственной комнаты, за столом, на котором стояла керосиновая лампа, сидел седой как лунь старик. Он выглядел невероятно худым и старым. Его лицо было изрезано морщинами, но глаза… Глаза оказались такими же живыми и пронзительными, как у Хеллера. Старик смотрел на нас без удивления, словно ждал именно нашу парочку всю свою жизнь. Но самым интересным в этом пейзаже оказался крошечный осколок «Атернита», лежащий на столе рядом с лампой. Камень был таким крошечным, не больше ногтя, и слабо мерцал в такт пульсации моего камня.

Старик медленно поднял иссохшую руку и указал на два стула, стоявших по другую сторону стола.

— Садитесь, путники, — его голос был тихим и хриплым, словно скрип старого дерева. — Я знал, что вы придёте. Когда мой камень почувствовал вас, я ощутил ваше приближение. Меня зовут Иоганн. И я, как и вы, много лет назад был таким же «светляком», пока не потух.

Мы переглянулись. Слова старика повисли в спёртом воздухе хижины, густом от запахов керосина, пыли и высохших трав. «Светляк» — такое же определение использовал Хеллер в разговорах со мной. Матильда медленно, не опуская оружия, сделала шаг к столу, а её взгляд сканировал каждую тень в углах, каждый скол на бревенчатых стенах.

— Вы знали, что мы придём? — голос Мейер прозвучал холодно и чётко, нарушая заговорщицкую тишину.

Иоганн кивнул, и его голова качнулась на тонкой, словно высохший стебель, шее.

— Камень шепчет. Мой осколок… он давно спит. Но когда приблизился ваш, живой и полный силы, он проснулся. Это как эхо. Я почувствовал его ещё вчера, когда вы были в городе. А сегодня… сегодня он мне пел. — Старик перевёл свой пронзительный, не по годам ясный взгляд на меня. — Ты несёшь с собой сердце Атернита. Я чувствую его мощь.

Я невольно сжал камень в кармане. Лунит отзывался тёплой, почти утробной вибрацией, словно встреча с осколком была долгожданным воссоединением.

— Вы знаете Хеллера? Доктора Артура Хеллера? — поинтересовался я, опуская пистолет, но не убирая его.

На лице старика промелькнула тень чего-то, похожего на грусть.

— Артур… Да, я знаю его. Молодой был, пылкий, полон огня и… великой глупости. Он всё ещё верит, что можно приручить молнию, не получив удара током. — Иоганн тяжело вздохнул. — Артур ищет знания в книгах и в кругах тех, кто хочет превратить знание в оковы. Я же… я давно понял. Истина не в книгах, она — в тишине и в памяти камня.

Старик протянул дрожащую руку и коснулся кончиками пальцев своего крошечного осколка.

— Мой камень… он почти погас. Я когда-то был как вы: путешествовал, видел миры, плывущие в хроносфере, как острова в тумане. Но однажды… я столкнулся с Пожирателем. Не с тем юным монстром, что родился в лабораториях Лейпцига, а со старым. С тем, что дремлет в самых глубоких разломах реальности.

Лунит в моём кармане вдруг дрогнул, и в висках застучало. Мотя нахмурилась, почувствовав моё напряжение.

— Что-то случилось? — тихо спросила она.

— Камень… Он отреагировал, — прошептал я. — На слова «Старый Пожиратель».

Иоганн смотрел на меня с пониманием.

— Твой камень помнит. Все они — части чего-то большего. Атерниты хранят в памяти Большой Разрыв и помнят Того, кто пришёл из него. — Старик откинулся на спинку стула, и его глаза закрылись. — Я не смог противостоять Ему. Он не пожирал меня… Он стёр. Стёр часть моей связи с камнем. С тех пор мой осколок угасает. А я… Я стал смотрителем. Хранителем предостережения.

Иоганн снова открыл глаза, и в них горел странный огонь.

— Вы ищете способ победить то, что вырвалось в Лейпциге. Но это лишь щенок. Отражение в луже истинной угрозы. «Братство Вечного Молчания»… Они не понимают, с чем играют. Они думают, что строят клетку для зверя. А на самом деле — отпирают дверь в его логово.

— И что нам делать? — вопрос вырвался у меня сам собой. В голосе этого старика была непререкаемая сила авторитета, рождённая не мощью, а знанием и потерей.

— Бегите, — прошептал Иоганн. — Бегите от людей. Ищите не книги и учёных, а отыскивайте места Силы и разломы, где реальность тонка. Там, где рождаются аномалии, можно найти и защиту. Ваш камень… Он проводник и приведёт вас туда. Слушайте его. — Старик посмотрел на Мейер. — А ты… Твоя воля сильна, но против Того, что грядёт, одной воли мало. Тебе нужно научиться чувствовать. Не думать, а чувствовать, как он.

Внезапно осколок Иоганна вспыхнул ярко-синим светом и так же мгновенно погас, превратившись в тусклый серый камешек. Одновременно мой лунит издал короткую вибрацию, передав мне болезненный импульс, заставивший меня вздрогнуть.

Иоганн побледнел ещё сильнее, словно последняя искра жизни покинула его.

— Они близко… — прошептал он. — Охотники. Они идут по моему следу. По следу моего камня. Теперь они найдут и вас. Уходите сейчас же!

Матильда резко подошла к окну, приоткрыв ставню.

— Ничего не видно. Тишина кругом.

— Они придут не с грохотом, — пояснил Иоганн, с трудом поднимаясь. — Они придут как тени. С такими же инструментами, что парализуют волю. У вас есть лишь минуты.

— Идёмте с нами! — предложил я, но старик покачал головой.

— Нет. Моё время прошло. Мой побег окончен. Я останусь тут. Возможно, моё затухание собьёт ваших преследователей со следа? Он посмотрел на меня в последний раз. — Помни, путник: камень не ключ и не оружие, он — компас. И ведёт своего обладателя не в прошлое и не в будущее, а домой. Туда, откуда он сам пришёл. Так найдите это место!

Мы не стали больше терять времени. С одним последним взглядом на седого старца, который уже снова уселся за стол, уставившись на свой потухший осколок, мы выскользнули из хижины и растворились в лесу. Бежали мы не к лодке, понимая, что сигнал наших камней был перехвачен. Охотники будут ждать нас у воды. Мы же побежали вглубь страны, в ночь, ориентируясь лишь на слабый, но настойчивый импульс моего камня, который, отдаляясь от хижины Иоганна, снова начал слабо теплиться, будто указывая новое, неизвестное направление. Охота продолжалась, но теперь у нас имелась не просто цель — выжить. Теперь у нас была путеводная нить. И предупреждение о буре, по сравнению с которой все предыдущие опасности были лишь лёгким ветерком…

Мы бежали, не разбирая дороги. Колючие ветки хлестали по лицу, корни норовили споткнуться, но мы не сбавляли темпа. Лес поглощал нас, становясь единственным свидетелем нашего бегства. Я держал руку в кармане, сжимая лунит, и тот отзывался ровным, спокойным пульсом, словно говоря: «Верное направление. Беги».

Через несколько часов изматывающего пути, когда первые проблески рассвета начали размывать очертания деревьев, мы вышли к берегу быстрой горной речки. Сигнал камня стал отчётливее, он тянул нас вдоль потока, куда-то к вершинам.

— Куда он нас ведёт? — сбивчиво дыша, спросила Мотя, останавливаясь, чтобы выбросить камень, попавший в ботинок. — В горы на другую ферму?

— Не знаю, — честно ответил я, прислушиваясь к своим ощущениям. — Но это… не похоже на вибрации человека. Чувство другое. Более… древнее и какое-то безличное, что ли?

Мы шли ещё около часа, поднимаясь в горы. И с каждым шагом воздух становился странным — густым, наполненным запахом влажного камня и озона, словно перед грозой. Вскоре мы увидели источник этого ощущения. Речка, петлявшая по склонам гор, исчезала в узком, тёмном отверстии у подножия скалы. Над самым входом в грот висел странный маревый туман, искажавший свет. Казалось, сквозь него просвечивали не скалы, а какие-то иные, накрадывающиеся друг на друга пейзажи — то снежная вершина, то участок выжженной пустыни. Зато лунит в моей руке вспыхнул радостно и ярко, его тепло разлилось по всей руке, словно он, наконец, нашёл то, что искал.

— Место Силы, — прошептал я, останавливаясь в нескольких метрах от входа. — Разлом.

Матильда оценивающе осмотрела аномалию.

— Миш, всё это выглядит как-то не очень стабильно. Ты уверен, что нам туда надо?

В ответ камень в моей руке дрогнул, и в голове пронеслись обрывки образов — не мыслей, а чистых ощущений: безопасность, укрытие, покой. Это было необъяснимо, но я поверил.

— Уверен. Это не просто разлом. Это… убежище. По крайней мере, на ближайшее время.

Мы вошли внутрь, не зная, что нас там ожидает. Эффект был мгновенным. Давление времени, преследовавшее нас с момента прыжка, ослабло. Воздух внутри грота был кристально чистым и тихим, словно мы шагнули в другой мир. Свет, проникающий сквозь марево у входа, рассеивался, мягко освещая стены, покрытые странными, фосфоресцирующими лишайниками. В центре пещеры бил из расщелины маленький источник, и вода в нём искрилась, словно заряженная энергией. Сбросив свой рюкзак, я присел на ближайший камень. Адреналин начал отступать, сменяясь леденящей усталостью. Мы были в безопасности, пусть и на какое-то время.

«Старый Пожиратель», — нарушила тишину Мотя, разминая плечи. — Иоганн говорил о нём так, будто это стихийное бедствие. Не чудовище, а… явление, что ли?

— А наш, Лейпцигский, лишь его слабое эхо, — кивнул я, вытягивая ноги и прислоняя спиной к скале. — И «Братство» не строит клетку. Они… что, кормят его или выращивают?

— Или пытаются надеть на него намордник, чтобы направлять его ярость против своих врагов, — мрачно добавила Мотя. — Безумие какое-то!

Я вынул лунит и положил осколок на ладонь. Он пульсировал ровным, умиротворяющим светом, отражаясь в искрящейся воде источника.

— Компас, — повторил я слова старика. — Он ведёт домой, но где его дом, Мотя, если я нашёл его возле упавшей из космоса аномалии? Я думал — этот камень прилетел вместе с ней, а теперь даже не знаю, что предположить? Да вы мне ещё ранее рассказывали, что находили этот минерал возле разных аномалий. Сама как считаешь?

Мейер пожала плечами, доставая из моего рюкзака консервы.

— Пока что он привёл нас сюда. И, кажется, дал нам передышку. Этим и стоит воспользоваться. Будем сейчас есть, спать и приводить в порядок оружие. Потом… послушаем, куда он позовёт дальше.

— И всё же? — настаивал я. — Раз его находили и в прошлом, выходит, он имеет земное происхождение, или как? Выглядит минерал неоплавленным, значит, он не метеорит, упавший на Землю. Но как он появляется возле аномалий?

Матильда протянула мне открытую банку тушёнки, и её лицо в призрачном свете лишайников казалось особенно сосредоточенным.

— Хороший вопрос. Я тоже думала об этом. — Она подцепила кусок мяса из своей банки лезвием ножа, сунув еду в рот и продолжая жевать, делилась своими предположениями. — Если отбросить версию с инопланетянами, которая сейчас кажется простой и самой маловероятной… Остаётся вариант, который «Кентавр» и «Братство» все эти годы упускали из виду, гоняясь за технологиями.

Я с аппетитом уплетал свою тушёнку, ожидая продолжения. Мотя всегда мыслила на несколько шагов вперёд.

— Представь, — она сделала паузу, пережёвывая пищу. — Что это не минерал. Вернее, не совсем минерал. Что это… семя, ну или спора.

Я чуть не поперхнулся.

— Спора? Ты хочешь сказать, что этот камень… живой?

— Не в нашем понимании, но подумай сам. Его находят только в местах разломов реальности, где законы физики работают иначе. Он реагирует на твои мысли и эмоции. Камень «помнит», как сказал Иоганн, и «ищет» другие осколки, затем «приводит» тебя к местам Силы. Это не поведение кристалла, Михаил, а поведение организма, стремящегося к целостностному росту.

От её слов у меня по коже побежали мурашки. Я посмотрел на лунит с новым, почти суеверным чувством.

— Организма? — переспросил я. — То есть… что, все эти аномалии, разломы… они не просто дыры в ткани реальности? Они… что, как раны? А лунит — это своего рода… иммунная клетка? Или, наоборот, инфекция?

Мотя ехидно хмыкнула.

— А вот это уже вопрос на миллион! «Кентавр» всегда считал, что аномалии — это природные катаклизмы, вроде землетрясений. А «Братство» видит в них инструмент. Но что, если обе стороны ошибаются? Вдруг это… симптом? Признак того, что с нашей реальностью что-то не так? А лунит — это часть системы, пытающейся исправить ошибки. Ну или вылечить нашу реальность от болезни. Смотри! — Она указала веткой на мерцающий камень. — Лунит ведёт тебя «домой». Допустим, его дом — это не точка на карте. Не планета Икс, а некое состояние целостности реальности, до того самого «Большого Разрыва», о котором говорил нам старик. Может, камень пытается залатать дыры? А «Пожиратель»… — Мотя замолчала, и в её глазах мелькнуло неприятное осознание. — А «Пожиратель» — это антитело, вышедшее из-под контроля? Или, что ещё хуже, вирус, против которого лунит и был создан?

Мы сидели в гулкой тишине пещеры, и эта гипотеза висела между нами, тяжёлая и пугающая. Она переворачивала с ног на голову всё, что мы до этого знали.

— Выходит, — медленно продолжил я её размышления, — когда «Братство» пытается контролировать «Пожирателя», они не просто играют с огнём. Они… саботируют естественный процесс заживления? Или, наоборот, думают, что помогают иммунной системе, но тем самым доводят её до бешенства?

— Мы не знаем, — резко ответила Мотя. — И наши учёные ничего не знают. Мы как бактерии, пытающиеся понять, зачем белые кровяные тельца атакуют одни клетки и защищают другие. Наша логика здесь может не работать.

Я снова взглянул на лунит. Камень пульсировал ровно и спокойно. Если это и был организм, то он явно не видел в нас угрозы. Наоборот, он вёл нас, доверял нам.

— Тогда наш путь… это не просто бегство, — прошептал я. — Если он ведёт нас к разломам реальности и к другим местам Силы… Возможно, минерал собирает энергию или ищет союзников? Чёрт! Ну, или… лечит себя, восстанавливая связь с другими частями?

Мотя кивнула, доедая тушёнку.

— Так или иначе, у нас есть выбор. Мы можем продолжать бежать от «охотников» и «Братства» или воевать с ними, как это делали в последнее время. — Девушка посмотрела на меня, и в её взгляде зажёгся знакомый огонь исследователя. —… Ну, или мы можем попробовать помочь этому… «компасу» выполнить его работу, какой бы она ни была.

И, отложив пустую банку, она сладко зевнула.

— У-а-а-ах! Но сначала — сон. Мы оба почти валимся с ног. Я первая возьму вахту, а потом ты меня сменишь.

Я не стал спорить. Устроившись поудобнее на холодных камнях, я сжал лунит в ладони. Теперь он казался не просто инструментом или артефактом. Он был попутчиком. Загадочным, молчаливым, но, возможно, единственным, кто знал дорогу в этом хаосе. И его цель, какой бы непостижимой она ни была, теперь стала и нашей целью. Мы больше не просто выживали. Мы стали частью чего-то бесконечно большего нас самих…

Я сменил Мотю на вахте, когда первые лучи солнца пробились сквозь марево у входа, окрасив стены пещеры в бледно-оранжевые тона. Тишина была оглушительной, нарушаемая лишь мерным ритмом дыхания спящей Мейер. Впервые за все дни бегства у меня появилась минутка на мысли, не связанные с немедленным выживанием.

Оксана. Острая, как нож, тоска вонзилась в грудь. Моя землячка и спутница во временных приключениях осталась в Лейпциге 2025-го одна. Интересно, что она думает? Если связь с нами пропала, значит, мы погибли? Наверное, она ждёт и надеется на наше возвращение, а мы здесь, в прошлом, в ловушке, из которой, возможно, нет выхода. Я сглотнул комок в горле. Мы обещали вернуться и вернёмся.

А потом в памяти всплыл другой образ — Аси. Её умные, насмешливые глаза и холодная ясность, скрывавшая уязвимость. Где она сейчас? Так и продолжает работать на «Кентавр»? Она, скорее всего, даже не подозревает, что мы застряли в прошлом, в самом сердце бури, которую её организация пытается контролировать. М-да… Я имел контакты с двумя женщинами, как будто из двух разных жизней, и сейчас они обе были недосягаемы.

Мои размышления прервал резкий, знакомый звук. На запястье вибрировал браслет, выданный мне Литвиновой перед началом германской операции. Над гаджетом в воздухе появилась голограмма перечёркнутой спирали. Тот самый значок, что я видел в гроте на Пхукете, перед тем как нас выбросило в 1889 год. Аномалия? Здесь и сейчас?

— Мотя, — тихо произнёс я, прикасаясь к спящей Мейер. Та открыла глаза мгновенно, словно и не спала. Взгляд её сразу же упал на голограмму.

— Стабильная? — сразу перейдя к делу, поинтересовалась она, уже поднимаясь и хватаясь за свой «Вальтер».

— Не знаю. Браслет вот только сейчас сообщил. Но расстояние не указал, значит, аномалия рядом с нами.

Мы оглянулись и одновременно заметили мерцающее марево там, где раньше была сплошная скала.

— Решай, — сказала Мотя, сжимая в руке ствол. — Рискнём? Что там твои ощущения подсказывают?

Лунит в моём кармане отозвался ровным, уверенным теплом на слова девушки, давая понять, что нас ждёт не опасность, а… возможность.

— Рискнём. Может, это кратчайший путь уйти от погони?

Мы переглянулись и шагнули вперёд. Ощущение было таким же, как в прошлый раз: провал, падение, сдавленность. Мы вывалились на мягкий ковёр из хвои, едва успев откатиться в сторону. Позади нас с тихим хлопком исчез разлом, оставив лишь гладкий скальный выход. Воздух в новом мире оказался чистым и холодным. Я огляделся. Кругом простирался густой и какой-то первобытный лес. Гигантские сосны и ели упирались в небо, а вдалеке слышался рёв горной реки, куда более мощной, чем та, что мы видели в нашем времени.

— Интересно, где это? — прошептала Мотя, с изумлением оглядываясь. — И… когда это?

Ответ прилетел почти сразу. Из-за глубины леса к нам вышел высокий и светловолосый человек, одетый в грубые звериные шкуры. В его руках был каменный топор, а на лице — смесь страха, любопытства и суеверного трепета. Незнакомец смотрел на нас, потом на нашу странную одежду, и медленно поднял руку, не в агрессии, а в приветствии. За ним показались другие — мужчины, женщины и дети.

— Кельты, что ли? — предположил я. — Во дела! Мы в ещё более глубокое прошлое провалились.

Светловолосый мужчина что-то произнёс, но я не понял ни слова. Тогда он жестом поманил нас за собой. Через полчаса мы оказались в их поселении, с любопытством разглядывая частокол из заострённых брёвен и округлые хижины с коническими крышами. Пахло костром, людским потом, скисшей кожей и протухшим мясом. Старейшина, седой как лунь мужчина с орлиным профилем, вышедший из центральной хижины, долго смотрел на нас, а потом указал на мой карман, где лежал лунит, и что-то произнёс на древнем наречии. Из всех слов я понял только два: «Камень неба».

— Камень Неба… — повторил я, доставая из кармана минерал. Нас провели в хижину старейшины, где с помощью скромного словарного запаса, жестов и рисунков палкой по земле мы поняли, что это племя поклонялось «Камню Неба». Жрец пояснил нам, что по их легендам, тот падал с небес в незапамятные времена и дарил мудрость всем жрецам. Позже он показал нам наскальные рисунки в пещере неподалёку. Среди изображений охоты и ритуалов были схематичные, но узнаваемые карты звёздного неба. Другие картины изображали борьбу: люди с копьями в руках против огромной бесформенной тени — «Пожирателя».

— Он приходит, когда мир болеет, — объяснял старейшина, водя костлявым пальцем по изображению твари. — Камни Неба… они лекари. Боги шлют своих воинов. — Он посмотрел на нас, и в его глазах горела непоколебимая вера. — Вы воины Камня.

Мы провели в этом племени несколько дней. Учили новые слова, спали и ели вместе со всеми. Один раз поучаствовали в соревнованиях с воинами, победив их рукопашными приёмами, после чего авторитет наш вознёсся до небес. Жрец научил нас находить в лесу особые травы, растущие только возле разломов, которые помогали заглушать «запах» камня для охотников. Его соплеменники показали нам подземные ходы, известные только им, — древнюю сеть убежищ. И главное — они подарили нам крошечный, величиной с горошину, осколок лунита, найденный поколениями назад.

— Для сестры, — пояснил старейшина, вкладывая подарок Матильде в руку. — Сила в единении.

Мне же подарил пучок травы, способной скрывать излучения лунита. Когда пришло время уходить, мы понимали, что требуется делать. Используя предания кельтов о ритмах разлома, мы знали день повторного открытия портала — у подножия священного для них менгира. Прощаясь, старейшина крепко сжал моё запястье.

— Снимите оковы с мира, воины. И вернитесь, когда закончите свой путь.

Мы шагнули в сияющий разлом и очнулись обратно в пещере у источника. Было темно, и мы не понимали, в какое время вернулись: в своё родное «будущее» или вновь в тридцать шестой год? Но и мы теперь были уже другими. И у нас имелась миссия тысячелетней давности. Плюс крошечный осколок лунита, который, находясь у Матильды, вибрировал синхронно с моим куском…

Глава 8

Мы находились в знакомой пещере, вновь вдыхая запах озона и влажного камня. За пределами грота стояла глубокая тихая ночь. Мой браслет молчал, и я даже не предполагал, в каком времени мы оказались. Включённый смартфон сеть не поймал. Получалось, что мы всё ещё в прошлом, но хотелось бы конкретики.

Матильда стояла перед выходом из пещеры, сжимая в кулаке подаренный осколок. Он излучал ровное, спокойное тепло.

— Слышишь? — тихо спросила она. — Мой камень… не такой, как твой. Он не говорит, но откликается, как эхо.

Я кивнул, чувствуя ту же связь. Два камня, разделённые веками, теперь снова были вместе.

— «Сила в единении», — прошептал я, вспоминая слова старейшины. — Ладно, сидеть здесь бессмысленно. Проверим, что снаружи.

Мы выбрались из пещеры, замечая первые проблески зари. Обратная дорога нам была знакома, но об осторожности не стоило забывать. Нашей первой намеченной целью стала хижина Иоганна. Если найдём старика, можно было бы понять, в каком времени мы оказались.

Подойдя к пушке, мы замерли. Хижина продолжала стоять на месте, но дверь была распахнута настежь. Внутри царил беспорядок — перевёрнутая мебель, разбросанные книги. А на столе валялся тот самый потухший осколок Иоганна. Я поднёс к нему свой лунит, но камень старца остался холодным и безжизненным.

— Охотники, — мрачно констатировала Мотя, осматривая сломанный стул. — Но пыли не особо много. Значит, это случилось несколько дней назад.

— Получается, мы всё ещё в тридцать шестом, — с облегчением выдохнул я. По крайней мере, нас не отбросило на десятилетия вперёд или назад. Теперь требовалось решать, что делать дальше. Без Иоганна мы оставались слепыми.

Матильда предложила идти вглубь леса, держа путь на север, в сторону от Цюриха, и я согласился. Мы шли весь день, избегая дорог, а к вечеру вышли на старую, редко используемую лесную тропу. И здесь нам повезло. Мы расслышали рокот работающего мотора. Крадучись мы добрались до источника шума и увидели стоящий армейский грузовик «Опель Блиц» с брезентовым верхом. Водитель в военной форме пристроился к кустам, справляя малую нужду, а мы выжидали, не зная, кто может прятаться в кузове. Как вдруг из-под брезента донёсся отборный, многоэтажный мат на чистейшем русском языке.

— …Чтоб вам, фашистским прихвостням, в аду гореть! Суки, руку мне поломали!

Мы переглянулись. В грузовике везли русского. И, судя по ярости в его голосе, он был непростым фермером.

— Слышала? — прошептал я.

— Ещё бы, — глаза Моти сузились, а на устах появилась злая усмешка. — Ценный экземпляр. Немцы бы не стали так суетиться из-за рядового перебежчика.

— Предлагаю отбить, — прошептал я, доставая «Зауэр». — У нас два ствола и фактор неожиданности.

— Безумие, — парировала Мотя, но её рука уже тянулась к «Вальтеру». — Но другого шанса узнать, что здесь происходит, у нас нет. Только быстро и тихо.

Мотя, как тень, скользнула к ни о чём не подозревающему водителю. Я же остался в кустах, целясь в брезент. Тихий, почти вежливый хлопок глушителя «Вальтера» прозвучал едва слышно. Шофёр качнулся и упал головой в кусты. Почти сразу прозвучал второй хлопок — и один из конвоиров в кузове выпал на грунтовую дорогу. Второй охранник, не понимая, откуда стреляют, высунулся из-под брезента, и тут в дело вступил мой «Зауэр». Громкий выстрел прозвучал как удар грома, но цель была достигнута — конвоир рухнул на землю за своим сослуживцем.

Я выскочил на дорогу, аккуратно заглядывая в кузов. Внутри на скамье сидел скованный наручниками коренастый мужчина с разбитым в кровь лицом. Он смотрел на нас с яростным недоверием.

— Кто вы, чёрт вас побери? — просипел он по-немецки.

— Те, кто только что спас тебя от поездки в гестапо, — ответила ему Матильда на русском, появляясь у кузова и обыскивая карманы убитых конвоиров. — Выбирайся быстрее.

Мы отогнали грузовик в кусты, сняли с убитых форму и оружие. Пленный, представившийся просто «Иваном», оказался крепким профессионалом. Несмотря на сломанную руку, он двигался собранно и быстро. По тому, как он осматривал местность, как держал подобранную у охранника винтовку, было ясно: наш клиент не гражданский.

— Вам надо исчезнуть, — произнёс Иван, когда мы уже уходили с места перестрелки вглубь леса. — Меня поймали не полевые жандармы. Это ребята из особого отдела. Они скоро поднимут на ноги весь кантон.

— А тебя за что так? — спросил я, глядя на его разбитое лицо.

Мужик хмыкнул.

— За то, что не там оказался и не то увидел. Вы не местные, по вам сразу заметно. И у вас, как я вижу, свои проблемы, раз стволы носите. Может, наши интересы совпадут? У меня есть… кое-какие возможности. А вам, я смотрю, не чужды решительные действия.

Мы с Мотей переглянулись. Этот человек был именно тем, кого мы искали, и кто мог дать нам ресурсы для борьбы. Теперь предстояло в этом убедить Ивана…

Лагерь мы устроили в глубокой чащобе, вдалеке от любых троп. Костра разжигать не стали — дым мог выдать нас. Сидели в темноте, слушая, как по лесу кричат совы.

Иван сидел, прислонившись к сосне, и молча смотрел на нас. Он был похож на раненого волка — измученный, но опасный. Его сломанную руку мы кое-как зафиксировали на палке, но он явно терпел боль. Лекарств у нас с собой не имелось.

— Ладно, — наконец нарушил он тишину, переходя на русский. — Вы меня отбили. Спасибо, как ни крути. Но теперь я ваш должник, а это положение мне не нравится. Давайте начистоту. Кто вы и зачем ввязались в эту стрельбу? И не говорите, что из гуманных соображений.

Матильда ответила первой, её голос был спокоен и лишён эмоций.

— Нас интересует одна организация. Они называют себя «Братством Вечного Молчания». Их представители проводят эксперименты в Лейпциге. Очень странные эксперименты. Мы видели результаты.

Лицо Ивана осталось непроницаемым, но в его глазах мелькнула искорка интереса.

— Продолжайте.

— Они создали нечто… неконтролируемое, — вступил я. — Существо, которое пожирает саму реальность. Оно уже вырвалось. И если его не остановить, последствия будут хуже, чем от любой войны.

— Существо-о, — скептически протянул наш собеседник. — Ишь ты! Вы хотите сказать, что устроили стрельбу с вермахтом из-за какого-то монстра?

— Не «какого-то», — тихо возмутился я. — Мы можем его найти, но нам нужны ресурсы: взрывчатка и люди, которые не побоятся заглянуть в ад.

— И что вы предлагаете мне, сотруднику внешней разведки НКВД, — Иван нарочито медленно произнёс эту аббревиатуру, следя за нашей реакцией, — помочь вам в частной охоте на гипотетического монстра?

Мы с Мотей не моргнули глазом. Его признание было лишь формальностью. Что-то такое мы примерно и предполагали.

— Вы сами-то какую структуру представляете? — продолжил беседу Иван. — Говорите по-русски складно, но некоторые словечки мне незнакомы. Немецкий у вас на высоте, но опять же — термины многие мне неизвестны.

— Простите, Ваня, — начал я отвечать. — Но мы не вправе раскрываться даже вам, какую бы высокую должность вы ни занимали. Могу сообщить лишь, что я родился в России, а Матильда — в... другой стране. Мы работаем на благо мира, и СССР в том числе.

— Иммигранты? — попытался подловить меня Иван. — Судя по возрасту, Михаил, вам около пятидесяти. Значит, вы родились ещё до революции. А в каком городе, позвольте поинтересоваться?

— В Оренбурге, а какое это сейчас имеет значение?

— Да-а? А какой церковный собор там был?

— А-а-а! — усмехнулся я, понимая, что мужчина меня проверяет. И что как раз в 1936 году этот собор окончательно стёрли с лица города.

— Казанский кафедральный собор. Власть его ещё в 1932 году начала уничтожать, но зря. И Оренбург, и страна очень много потеряет из-за этого шага в будущем. Сорок лет стоял и ещё бы несколько столетий протянул бы, но… Се ля ви. Утраченного не вернёшь.

Иван замер, его пристальный взгляд впился в меня. В темноте было видно, как изменилось его выражение лица — от скепсиса к настороженному удивлению.

— Казанский собор… — медленно проговорил он. — Да, его действительно снесли. Но эту информацию не кричат на каждом углу. Особенно здесь, в Швейцарии. Вы либо очень осведомленный иммигрант, либо… — Он недоговорил, но смысл повис в воздухе.

— Либо мы те, кто говорит правду, — парировала Мотя, ловя его взгляд. — И наша правда заключается в том, что в Лейпциге создают оружие, против которого ваши шпионы и диверсанты бессильны. Оружие, которое не различает своих и чужих. Оно пожирает всех.

— И вы предлагаете мне, сотруднику НКВД, стать могильщиком этого… вашего призрака? Меня, кстати, на самом деле Григорием зовут, — признался он, и это был первый шаг к доверию.

— Наши имена реальные, а мы предлагаем вам ликвидировать угрозу, которую ваше руководство даже не в состоянии пока осознать, — холодно парировала Мотя. — Эти эксперименты «Братства» — часть их работы на рейх. Они пытаются создать оружие, против которого ваша разведка бессильна. Мы даём вам шанс нанести упреждающий удар. Бесплатно, к тому же.

Григорий задумался, разминая здоровой рукой пальцы.

— Лаборатория в Лейпциге… — пробормотал он себе под нос. — Да, ходили слухи, но очень смутные. Даже мои источники не смогли выяснить, где эта лаборатория. А вы говорите, что знаете, где она?

— Мы не только знаем, мы были внутри, — признался я. — И мы вышли оттуда живыми. Да, мы могли бы провести вашу диверсионную группу на завод, но уже нет смысла. Монстр вырвался на свободу, но мы знаем, как его подманить.

Гриша долго смотрел на нас, взвешивая слова. Риск был колоссальным, но и потенциальная выгода — уничтожение сверхсекретного нацистского проекта с его детищем — перевешивала всё.

— Хорошо, — резко сказал он, словно отрубая. — Предположим, я вам верю. Что вы хотите от меня?

— Людей, оружие и взрывчатку, много…

— У меня есть группа. Небольшая, но надёжная. И взрывчатки хватит, чтобы отправить на небеса пол-Лейпцига. Но если это ловушка… — Он посмотрел на нас стальным взглядом. — Вы умрёте первыми.

— Это справедливо, — кивнула Мотя. — Когда сможем двинуться?

— Рука срастётся через пару недель, — отмахнулся он. — А пока мы идём на явку. Есть безопасный дом в Базеле. Там я смогу передать сигнал и собрать группу. И там же вы расскажете мне всё, что знаете об этом… «Братстве» и их творении. Без недомолвок.

Мы обменялись кивками. Договор был заключён. Теперь у нас имелась не просто миссия, данная древними кельтами. У нас был союзник и армия, пусть и очень маленькая…

Путь к Базелю занял несколько дней. Мы шли по глухим тропам, и по пути Гриша расспрашивал нас. Он был умным и проницательным, выуживая детали о «Братстве», о природе Атернита и о наших действиях. Естественно, про параллельные миры и путешествия через аномалии во времени мы умалчивали. Многое мы преподносили, якобы взяв данные из старинных фолиантов. Мы говорили осторожно, но чем больше Гриша узнавал, тем серьёзнее становилось его отношение к нам. Он понял: новые знакомые не сумасшедшие, а солдаты в войне, идущей в тени всех остальных войн.

И когда мы, наконец, вышли к окраинам Базеля, я сжал в кармане лунит. Камень был спокоен. Мы сделали первый шаг, а теперь требовалось убедить других и подготовиться к предстоящей охоте на монстра. Я знал, что эта тварь ищет нас и найдёт, если мы дадим ей зацепку. А наше возвращение домой, в будущее, начиналось здесь, в прошлом, с союза, заключённого в тёмном лесу с советским разведчиком.

Безопасный дом в Базеле оказался скромной квартиркой над булочной в рабочем квартале. Запах свежего хлеба маскировал другие ароматы, а постоянный поток покупателей обеспечивал естественное прикрытие. Хозяйка, пожилая швейцарка с твёрдым взглядом, молча впустила нас, кивнула Грише, которого здесь знали под именем Роберт Брандсмайер, и исчезла в своей комнате. Было ясно — дамочка понимала правила игры.

Григорий исчез на два часа, потом появился с нормальным гипсом и сообщил, что дал объявление в местной газете. Сигнал был подан, и нам оставалось только ждать. Но чтобы не смущать хозяйку пекарни, да и не тесниться в скромной квартирке, нам отыскали жильё поблизости, у пожилой семейной пары, не интересующейся нашими паспортами. Супружеская чета в основном разговаривала на французском языке, но нацистов откровенно не любили. Гриша сносно владел французским и представил нас как супружескую пару, поэтому хозяева предоставили комнату с единственной, но большой кроватью. И следующую ночь нам с Матильдой впервые за всё время предстояло провести в тесной близости, что меня немного смущало. Я уже давно не спал с женщинами, а зная Мотю, немного опасался её возможного напора.

Комната у супругов Бернар была крошечной, с низким потолком и одним окном, выходящим в тихий, мощёный дворик. Центром всего служила широкая, с провисающей сеткой кровать, застеленная вылинявшим, но чистым покрывалом. Она недвусмысленно доминировала в пространстве, напоминая о предстоящей ночи.

Мы молча разложили в шкаф свои скудные пожитки. Напряжение витало в воздухе, густое и тягучее, как мёд. Время нашего с ней знакомства, опасности и необходимости держать дистанцию внезапно упёрлись в эту единственную кровать. Я украдкой посмотрел на Матильду. Она стояла у окна, спиной ко мне, но по напряжению в её плечах было ясно: Мейер чувствует то же самое.

— Ну что, — её голос прозвучал на удивление тихо, без привычной стальной поволоки. — Похоже, придётся делить.

— Э-э-э, да, — брякнул я, чувствуя себя нелепым подростком. — Я могу на полу…

Она резко обернулась. В её глазах горел знакомый огонь, но сейчас в нём было нечто иное — не вызов, а решимость.

— Не будь идиотом, Миша. Кровать большая, а мы оба взрослые люди. И мы оба... — она сделала паузу, и по её лицу промелькнула тень той же усталости и тоски, что глодала и меня, — очень устали быть одни.

С этими словами она решительно стянула с себя грубый свитер, затем блузку. Движения Мейер были резкими, почти яростными, словно она срывала с себя не просто одежду, а панцирь многолетней осторожности. Я замер, заворожённый. Под грубой тканью скрывалось тело, выточенное из стали и упругости, испещрённое бледными шрамами — немыми свидетельствами нелёгкой боевой жизни.

Не говоря ни слова, она подошла ко мне. Её пальцы, обычно такие ловкие и точные с оружием, теперь дрожали, расстёгивая пуговицы моей рубахи.

— Довольно игр, — прошептала она, и женские губы нашли мои. Это был не поцелуй, а шквал, землетрясение, сметающее всё на своём пути. Недели подавленного желания, страха и одиночества вырвались наружу единым, яростным порывом. Мы срывали с друг друга одежду, не обращая внимания на швы и пуговицы, падая на ту самую злополучную кровать, которая заскрипела под нашим весом, протестуя.

В ту ночь не было нежности, а лишь животное, отчаянное соединение, попытка доказать друг другу и самим себе, что мы до сих пор живы. И мы не просто винтики в чужой игре, не просто беглецы, а мужчина и женщина. Мы заглушали крики в подушки, кусали губы, чтобы не выдать себя, а тело Моти подо мной было как натянутая тетива — одновременно податливое и невероятно сильное.

Когда буря наконец утихла, мы лежали в кромешной тьме, тяжело дыша и обливаясь потом. Сквозь тонкую стену доносился мерный храп месье Бернара, а я чувствовал, как бьётся сердце Моти у меня под рукой — ровно и сильно.

— Вот чёрт, — выдохнула она наконец, и в её голосе снова послышались знакомые смешливые нотки. — А я-то думала, монтажники понежнее.

Я фыркнул и неожиданно для самого себя рассмеялся. Тихим, счастливым смехом, которого не было слышно, кажется, целую вечность. Матильда присоединилась ко мне, и мы лежали, трясясь от беззвучного хохота, пока слёзы не выступили на глазах.

Следующие три дня стали странной, нереальной передышкой в самом сердце бури. Мы просыпались под крики петухов, завтракали свежими круассанами, которые Григорий приносил от хозяйки-булочницы. Гуляли по городу, пили вино, ужинали в ресторанах и целыми днями валялись в той самой кровати, предаваясь друг другу с ненасытностью, которую не могли позволить себе раньше. Страсть постепенно смягчилась, уступив место исследовательской нежности и долгим, ленивым разговорам в полумраке комнаты. Мы говорили о мелочах — о вкусе кофе, о дурацких узорах на обоях, о книгах, которые читали в детстве. Это было необходимо — напомнить себе, что мы не только солдаты.

И мне почему-то с каждым прожитым днём всё больше и больше нравился Базель. Город с его мощёными улочками, ратушей из красного песчаника и готическим собором дышал многовековой, спокойной историей. Через Рейн перекинуты мосты, связывающие швейцарский кантон с германским берегом. А сам город являлся индустриальным гигантом и банковским центром. Фармацевтические фабрики и химические заводы работали на полную мощность, а их продукция оказалась ценна для всех воюющих сторон. В то же время Базель оставался культурной столицей. Работали театры, показывали кино, а в Кунстмузеуме висели бесценные полотна известных мастеров прошлого. Это напоминало мне о другой, мирной Европе, которая может исчезнуть в ближайшие годы. Я прекрасно понимал, что всего в нескольких сотнях метров к северу за рекой — уже Третий рейх. И эта близость ощущалась почти физически: на улицах больше людей в униформе, в газетах — тревожные сводки, а в кафе ведутся приглушённые разговоры. Мы с Матильдой предполагали, что Базель, как город-крепость, стал некими воротами для беженцев, шпионов, капиталов и идей, текущих между враждующими лагерями Европы. В городе оседали беженцы из Германии — интеллектуалы, евреи и противники режима, принося с собой истории ужаса. И их тревога смешивалась с обычной жизнью бюргеров.

Выбор Гриши был почти идеален для его и нашей миссии. Под фасадом благополучного швейцарского города кипела своя тайная жизнь. Базель оказался идеальным местом для резидентур, торговцев оружием, революционеров и агентов всех разведок мира, которые встречались в тёмных пивных и неприметных квартирах над булочными. Мы были практически под носом нацистов, но, как гласило известное мне изречение: «Хочешь спрятать вещь, положи её на самое видное место», мы на время стали невидимы для своих противников.

На четвёртый день, ближе к вечеру, в дверь постучали условным ритмом. Григорий вошёл к нам с тремя мужчинами. Они были одеты как рабочие, но их выправка, цепкие взгляды и тяжёлые рюкзаки, которые парни молча поставили у стены, выдавали в них профессионалов. «Отдых закончился, — мысленно вздохнул я. — Пришло время войны».

— Знакомьтесь, — Гриша кивнул на своих людей. — Марк, Лев, Семён. А это Михаил и Матильда.

Парни кивнули нам в ответ, их взгляды — быстрые, оценивающие — скользнули по нам и по комнате. Марк, коренастый и широкоплечий, оказался старшим. Именно он открыл один из рюкзаков, и в комнате сразу же запахло маслом с металлом. Он молча начал раскладывать на столе содержимое мешка: несколько «Вальтеров» P08, обоймы, компактные пистолеты-пулеметы Bergmann MP 35 с их характерными боковыми магазинами. Я такие видел лишь в фильмах. А под финал появились тротиловые шашки и детонаторы.

— Я коротко обрисовал парням ситуацию, — доложил Григорий, обращаясь к нам. — Но им хотелось бы подробностей.

Матильда вышла вперёд. В её позе и голосе не осталось и следа от той женщины, что смеялась со мной в этой же комнате несколько часов назад.

— Штурмовать завод с лабораторией бессмысленно, твари там уже нет. Она сбежала, но тварь чувствует его. — Мотя кивнула в мою сторону. — Михаил — лучшая приманка.

Лев, самый молодой брюнет из троицы, скептически хмыкнул.

— Так мы за ней будем охотиться или она за нами?

— Взаимно, — парировал я. — Но у той сущности есть одна слабость. Она порождение разломов реальности и аномалий. Если вам незнакомы эти термины, пока пропустим, потом объясню. Но в мире есть места, где реальность… стабильнее. Вот там уже её влияние ослабевает. И мы отыскали подобное место. — Я вынул лунит и положил его на карту, которую Григорий развернул на столе. Камень, полежав секунду, с едва заметным шелестом сместился к юго-западу от Лейпцига, указывая на район Рудных гор.

Марк внимательно посмотрел на осколок, потом на меня. Если он и удивился, то не показал этого. В его глазах был лишь холодный расчёт.

— Объясните.

— Эта тварь умеет контролировать разум, — чётко доложила Матильда, глядя прямо на него. — В Лейпциге она почти заставила меня застрелить Михаила. Если мы пойдём все вместе, в решающий момент вы можете развернуть оружие друг против друга. Нам нужно выманить её в эту точку. Туда, где её способности будут ограничены.

Григорий мрачно хмурился.

— Чёрт возьми, рискованно. Подставлять одного…

— Другого выбора нет, — перебила его Мейер. — Это единственный способ не перестрелять друг друга. Михаил будет приманкой, а мы с вами — копьём. Он выманит её на открытое пространство, мы окружаем и уничтожаем тварь взрывчаткой.

В комнате повисла пауза. План был безумным, но, как это часто бывало с планами Моти, в своём безумии он был безупречно логичным. Марк первым нарушил молчание. Он взял один из пистолетов-пулеметов, передёрнул затвор и, сделав холостой выстрел в потолок, кивнул.

— Ладно. Работа есть работа. Мне неважно, в человека стрелять или в неведомую тварь. Покажите на карте точное место. Поезд до границы идёт завтра утром.

Я встретился взглядом с Мотей. Её глаза говорили: «Готов?». Я кивнул. Отдых закончился. Теперь предстояло заманить и уничтожить монстра, от которого зависело не только наше выживание, но, возможно, и само будущее. Битва в Рудных горах должна была стать первым шагом домой…

Глава 9

Следующее утро выдалось серым и промозглым. Ранний осенний туман стелился по мостовым Базеля, скрывая очертания зданий. Идеальная погода для того, чтобы исчезнуть. План поездки заранее согласовали: мы должны были просочиться через границу двумя группами. Отряд Марка садился на поезд через главный вокзал. Они по документам значились чешскими рабочими, едущими на завод в Бадене. Билеты им купили в третий класс. У нас легенда была намного «комфортабельнее». Мы вместе с Григорием ехали как коммерсанты в купе первого класса, и поезд у нас уходил уже с Бадского вокзала.

Логика была железной: немецкий пограничный контроль для поездов, идущих в Рейх, находился прямо в здании Бадского вокзала. Пограничники на основном маршруте, связывающем Швейцарию и Германию, были намного бдительнее и с большим подозрением копались в узлах бедноты, тогда как к пассажирам первого класса с дипломатическими или коммерческими визами на менее загруженном маршруте отношение было куда более снисходительным. Я радовался, что просвечивающих багаж аппаратов ещё не изобрели. Поэтому наше оружие и взрывчатка, аккуратно упакованные в фальшивое дно двух дорогих чемоданов из коричневой кожи, имели куда больше шансов проскочить без лишнего досмотра. Так и произошло.

И спустя несколько минут после проверки мы с Гришей и Мотей уже сидели в двух купе первого класса. Мы, как мужчины, заняли одно купе, а Матильда устроилась в соседнем. Одетая в элегантное шерстяное пальто с брючным костюмом и шляпой, она выглядела настоящей светской дамой. Я, успев отрастить себе небольшие усики с бородкой и наряженный в дорогой костюм, старался придать лицу надменное и слегка скучающее выражение дельца, посматривая в окно на суетящуюся публику. Григорий играл роль моего компаньона. Гипс на его руке, прикрытый дорогим рукавом, ничуть не мешал мужчине разбирать бумаги из делового портфеля.

Наконец, поезд тронулся, и мы облегчённо вздохнули. Проводник уже через пять минут вежливо постучал в дверь купе и, заглянув, поинтересовался, не угодно ли нам чего-нибудь.

Григорий даже не поднял на служивого глаз, буркнув, чтобы его не тревожили, мол, он очень занят бумагами. А я, добродушно улыбнувшись, попросил для себя чая, после чего заглянул в купе к Мейер. У неё попутчицы не оказалось. Матильда, мило улыбнувшись мне, кивнула на проплывающий за окном пейзаж, тихо произнесла:

— Всегда знала, что деньги и статус — лучшая невидимость.

Я в ответ лишь усмехнулся, мысленно соглашаясь с ней. Наш поезд, постепенно набирая ход, увозил нас вглубь Третьего рейха. Туда, где нас ждал молодой «Пожиратель».

Маршрут на поезде мы проложили до Нюрнберга. А там на вокзале нас должен был ждать арендованный автомобиль, ещё один плюс привилегированного класса. Рудные горы находились возле границы с Чехией, и добраться к ним на паровозе не представлялось возможным. Наш маршрут был короче, чем путь группы Марка. И мы планировали ждать их ещё не менее двух дней. Но Григорий исходил из того, что я смогу почувствовать Пожирателя и заранее определить, там ли он находится.

Дорога от Нюрнберга петляла среди всё более высоких и лесистых холмов. Воздух становился чище и холоднее. По мере нашего приближения к Рудным горам я начал чувствовать едва уловимые, но знакомые вибрации. Сперва это было похоже на фоновый шум, на лёгкое давление в висках. Но когда наш автомобиль, миновав табличку с названием «Bärenstein», начал спускаться по узкой улочке к центру городка, лунит в моём внутреннем кармане дрогнул. Не тревожным толчком, а низким, настойчивым гудением, словно отзвук далёкого, но мощного колокола. Я закрыл глаза, сосредоточившись.

— Он здесь, — тихо произнёс я, прерывая исторический экскурс Григория о том, что Беренштайн являлся одним из самых старых городов Саксонии и был основан ещё в тринадцатом веке. Но мне он показался просто красивой деревней, расположенной в живописной местности. Окружённый горами и лесами, населённый пункт выглядел очень живописно и давал понять, что наш противник недаром выбрал данную территорию для укрытия.

— Где-то близко, — добавил я, пытаясь описать свои ощущения. — Чувствую… эхо. Оно сильнее, чем в Лейпциге, и растёт.

Мотя, кемарившая на заднем сиденье, встрепенулась. Её взгляд стал острым, охотничьим.

— Направление?

Я отрицательно покачал головой, всё ещё прислушиваясь к внутренним ощущениям.

— Пока не могу точно сказать. Просто… присутствие. Как тяжёлый запах перед грозой. Пожиратель где-то в этих горах.

Григорий мрачно кивнул, паркуя машину на одной из площадей перед фахверковой ратушей.

— Значит, не ошиблись. Отсюда и начнём. Сначала отыщем ночлег и дождёмся группу Марка.

Мы сняли две комнаты в небольшом пансионе «У золотого медведя». Место было тихое, патриархальное, и хозяева смотрели на нас с простодушным любопытством, не подозревая, какие гости посетили их идиллический мирок. Из окна нашей комнаты открывался вид на темнеющие склоны лесистых гор. Именно оттуда, с юго-запада, доносился тот самый зов.

Вечером, пока Григорий ушёл отправлять условленный сигнал Марку, мы с Мотей вышли прогуляться, чтобы я мог лучше «настроиться». Городок затихал, а уличные фонари бросали на мостовую неровные круги света. Мы шли молча, но меня тревожила одна мысль: ощутил ли меня Пожиратель? Ведь он обладал похожим талантом. И хотя я теперь не расставался с пучком травы, подаренным мне кельтским жрецом, но пока не мог полностью доверять его словам, что травка может экранировать моё излучение. Мне казалось, что и эта тварь меня чувствует.

Лунит теплел и вибрировал в моём кармане, но теперь — ровно и уверенно, словно стрелка намагниченного компаса. Пучок травы рядом с осколком, казалось, создавал вокруг меня невидимый барьер, сглаживая острые углы моих вибраций и не давая им расползаться эхом.

— Он там, — указал я в горы, останавливаясь и глядя на заросший склон за старой церковью. — Оттуда идёт сигнал — чёткий и направленный. Но, к нашему счастью, пассивный. Мотя, теперь я уверен, что трава работает. Пожиратель не чувствует моего присутствия. Пока что.

Мейер внимательно изучала местность, оглядываясь по сторонам. Её глаза выхватывали каждую деталь территории.

— Хорошо. Значит, у нас есть элемент неожиданности. Теперь мы знаем, в каком направлении его искать. Надо бы по карте сориентироваться, что в том направлении находится.

После чего мы продолжили неторопливую прогулку, делая вид, что просто любуемся вечерним городком. Я с любопытством рассматривал фахверковые дома, украшенные резными ставнями, и местную ратушу с остроконечной башенкой. Воздух был наполнен запахом дровяного дыма и влажной листвы. Эта идиллия контрастировала с тем, что таилось где-то там, на расстоянии нескольких километров отсюда.

Вернувшись в пансион, мы застали Григория за изучением карты.

— Ну что? — спросил он нас, отрываясь от бумаг.

— Точное направление подтверждено, — доложила Мотя и, наклонившись к карте, повела пальцем по ней. — Миша указал вот этот вектор. И если следовать ему, то… Ага! Похоже, у нас появилась зацепка. Это же заброшенная штольня?

— Да, — подтвердил Гриша.

— Тогда нам нужно туда.

— Михаил, а что по ощущениям? Эта тварь уже знает, что ты здесь?

— Скорее всего — нет! — обрадовал его я. — Мой оберег работает.

На лице Григория появилось редкое выражение удовлетворения.

— Отлично! Значит, у нас есть время и инициатива. Теперь осталось дождаться команду Марка…

Следующие два дня прошли в томительном ожидании. Мы старались не привлекать к себе внимания, изображая из себя коммерсантов, изучающих местные достопримечательности. Я продолжал носить траву с собой, и лунит вёл себя спокойно, лишь изредка посылая короткие, подтверждающие импульсы: да, тварь всё ещё в горах и не подозревает о надвигающейся угрозе.

На второй день, ближе к вечеру, на площадь перед пансионом с грохотом подкатил грузовик. Из кабины вышли Марк, Лев и Семён. Парни выглядели уставшими, но собранными.

— Дорога была чистой, — коротко доложил Марк Григорию. — Никаких подозрений.

— Отлично, — кивнул Григорий. — Завтра с рассветом выдвигаемся. У нас есть точный адрес.

Вечером мы устроили последнее совещание в самой большой комнате пансиона, запершись на ключ.

— Итак, — начал Григорий, разложив на столе крупномасштабную карту местности. — Цель — здесь. Заброшенная штольня. Михаил будет нашим компасом и подтвердит, что противник на месте. Наша задача — не штурмовать логово, а выманить его наружу, на подготовленную площадку. Под землёй у него преимущество.

Марк мрачно изучал карту, а Семён, лишь бросив взгляд на схему, предложил:

— Периметр можно установить здесь, здесь и здесь, — он ткнул пальцем в несколько возвышенностей вокруг штольни. — С них будет хороший обзор и поле для стрельбы. Взрывчатку я заложу у входа и по склону. Создадим направленную взрывную волну. Но надо на месте всё тщательнее посмотреть. Миша, ты уверен, что эта тварь вылезет к тебе?

Все взгляды присутствующих устремились на меня. Я понимал, что буду играть роль живца и вся операция замешена на моих способностях. Поэтому начал рассуждать:

— Парни, я могу подойти достаточно близко к входу в штольню, чтобы Пожиратель почувствовал камень, едва я сниму с него защиту. Нужно же выманить его на открытое пространство, под прицелы и в зону поражения? Ну и мне надо куда-то укрыться. Вот так по карте трудно сказать — есть ли рядом места, где можно спрятаться от взрывов. Нужна разведка, да и прикрывать меня кто-то должен.

Матильда, стоя за моей спиной, положила руку мне на плечо.

— Я буду рядом, на расстоянии, но мы все не знаем максимальной зоны ментального воздействия этой твари. Поэтому вместе со мной расположится Григорий. Вы все должны будете подстраховывать друг друга. Парни укрываются поблизости, но ты, Миша, прав, нужна разведка. Поэтому завтра утром выдвигаемся к этой штольне с полной боевой выкладкой. Мало ли что?

— Согласен, — поддержал её Григорий, скользнув взглядом по лицам бойцов. — Действовать будем по обстановке. План такой: на рассвете выдвигаемся к штольне на двух машинах, но останавливаемся в лесу за километр минимум. Далее пешком, с грузом. Первым делом — тщательная разведка местности. Марк, твоя группа займётся этим. Вам нужно отыскать и наметить: основные огневые позиции вокруг площадки перед штольней; укрытия для Михаила и группы прикрытия; пути отхода.

Старший группы кивнул, а его глаза уже мысленно прочерчивали маршруты на карте.

— Понял. Обойдём периметр, проверим склоны.

— После разведки, — продолжил инструктаж Григорий, — действуем по ситуации. Если место подходит, Семён со Львом приступают к минированию. Если нет — ищем другой вариант. Главное — не спугнуть цель до того, как ловушка будет готова. Вопросы?

Вопросов не было. Все понимали свою роль. План был гибким, что в операции против неизвестного противника было единственно верным решением.

На следующее утро наш маленький отряд, словно призрак, растворился в предрассветном тумане. Машины мы оставили в глухой лесной просеке, как и планировали. Дальше шли пешком. Двигались бесшумно, цепочкой, соблюдая дистанцию. Окружающий нас лес был густым и молчаливым, словно понимал — эти люди опасны.

Я шёл в центре группы, сжимая в кармане лунит. По мере приближения к цели он начинал вибрировать всё сильнее, но трава надёжно сдерживала его сигнал, не давая тому вырваться наружу. Это было похоже на сжатую пружину, готовую распрямиться. Мотя аналогично экранировала свой крохотный минерал. Пусть её камень имел скромные размеры, но требовалось исключить любую засветку. Пожиратель не должен был обнаружить нас раньше времени.

Выйдя на опушку, мы замерли. Прямо перед нами в скалистом склоне зиял чёрный провал заброшенной штольни. Ржавые рельсы уходили в темноту, а воздух над входом колыхался от разности температур.

— Он здесь, — прошептал я еле слышно.

Марк дал сигнал, и его группа, словно тени, рассыпалась по склонам, приступая к разведке. Мы с Мотей и Григорием укрылись за массивным валуном, с которого открывался хороший обзор на вход. В течение следующего часа группа Марка бесшумно обследовала местность, появляясь то на одном, то на другом склоне и отмечая в блокнотах выгодные позиции.

Вернувшись, старший группы доложил коротко и по делу:

— Место хорошее. Есть три доминирующие высоты с чистыми секторами обстрела. В ста метрах слева от прохода штольни — каменная осыпь, отличное укрытие для Михаила. Пути отхода намечены через лощину за нами. Почва позволяет заложить заряды.

Григорий взглянул на Семена. Тот мрачно хмыкнул:

— Дайте мне два часа. Сделаю так, что от этой горы мокрого места не останется.

— Действуй, — кивнул Григорий. — Лев, помоги ему. Марк и Мотя — на вас прикрытие. Михаил — со мной. Пройдёмся по периметру.

Пока Семён со Львом приступали к минированию площадки перед штольней и склонов, мы с Григорием осторожно обошли будущее поле боя. Я указал на ту самую каменную осыпь.

— Вот здесь я и буду его дразнить. Отсюда хороший отход к лощине.

Гриша, осмотревшись по сторонам, указал на выступ скалы метров на пятьдесят выше.

— Матильде лучше всего там засесть. Оттуда будет видно и тебя, и вход. А я спрячусь поблизости, вон там. Если что, прикрою тебя или её. С той точки мне будет видно подход к твоей позиции. Как только Пожиратель появится и устремится к тебе, дам сигнал Семёну. Главное — выманить эту тварь на открытое пространство, подальше от входа.

Ловушка была готова. Семён и Лев, закончив минирование, отошли на свои позиции, тщательно замаскировав провода детонаторов. Воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев под порывами ветра. Все были на местах, и теперь наступал мой черёд. Я глубоко вздохнул и посмотрел на Григория. Он, укрывшийся в расщелине скалы, кивнул мне, командуя: «Вперёд».

Выйдя из-за валуна, я старался дышать ровно, унимая всплеск адреналина и направляясь к каменной осыпи — моей «сцене». На мгновение я задержался, глядя на чёрный провал штольни. Оттуда веяло могильным холодом и тихой, ненасытной злобой. Сердце бешено колотилось в груди, а мои пальцы подрагивали. Я сунул руку в карман и вытащил минерал с пучком травы, разминая её пальцами. Травка была тёплой и излучала слабый, успокаивающий аромат.

«Пора», — подумал я, отбрасывая пучок от себя, и расслабился, словно снимал невидимый щит, ослабляя контроль над лунтом. Эффект оказался мгновенным и оглушительным. Камень в моей руке вспыхнул ослепительным синим светом, будто звезда. Одновременно из штольни донёсся оглушительный рёв — не физический звук, разрывающий барабанные перепонки, а визг, врывающийся прямо в сознание. Это был вопль первобытного голода, ярости и жадности.

Воздух у входа затрепетал, и из темноты выползло оно — Пожиратель. Тварь выглядела больше, чем в Лейпциге, а её тело, наоборот, стало не совсем материальным. Клубки сгустившейся тьмы, испещрённые мерцающими, как звёзды, точками, сплетались в нечто, напоминающее гигантского скорпиона без панциря. Пожиратель будто плыл над землёй, искажая пространство вокруг себя. И его воля мигом обрушилась на меня.

Это было похоже на удар шторма. Давящая, чуждая мысль вломилась в моё сознание, пытаясь сломать разум, как щепку. В ушах зазвенело, в висках застучало, а перед глазами поплыли кровавые пятна. Я почувствовал, как моя рука непроизвольно потянулась к пистолету у пояса, повинуясь чужой команде — команде повернуть дуло к своему виску. Не знаю почему, но рука с камнем потянулась к моему носу, и я вдохнул терпкий аромат травы, оставшийся на коже.

Тепло от смятых в ладони стеблей не просто успокоило меня, оно создавало защитный барьер, как нашатырь, приводя мой мозг в чувство. Липкие щупальца чужой воли натыкались на невидимую, упругую сферу вокруг моего разума. Они скользили по ней, не в силах пробиться внутрь. И хотя я продолжал ощущать чудовищное давление, головную боль и тошноту, но контроль над собственным телом оставался моим. Трава не делала меня невидимым для атаки, но она давала мне крепость, чтобы выдержать натиск.

— ДЕРЖИСЬ! — донёсся откуда-то сверху сдавленный крик Моти.

Я не видел её, но знал, что Мейер на позиции, а её автомат направлен на тварь. Я сделал шаг назад, затем ещё один, увлекая Пожирателя за собой, на минированную площадку. Каждый шаг давался с невероятным усилием, будто я тащил на себе гору. Психическая атака твари не ослабевала, она была подобна постоянному грохоту, оглушающему разум. Но Пожиратель, ослеплённый близостью желанной энергии, поплыл за мной. Его щупальца из тьмы извивались, пытаясь достать до моего тела. Он был уже на открытом пространстве, в двадцати метрах от входа.

— Огонь! — закричал я, изо всех сил прыгая в сторону насыпи. Из своей укрытой позиции Григорий резко взмахнул рукой, давая команду Семёну, и земля вздыбилась. Огненный смерч и грохот, рвущий уши, перемешались с автоматными очередями. Я в этот момент катился по насыпи, не чувствуя боли, лишь слыша, как надо мной со свистом пролетали обломки. Ударная волна, от которой содрогнулась скала под моими ногами, разносила все кусты и деревья поблизости. Когда грохот стих, я поднял голову, достав из кобуры пистолет, и приготовился к бою, но ко мне никто не приближался. Тогда, вскочив на ноги, я начал карабкаться наверх. На том месте, где несколько секунд назад был Пожиратель, зияла глубокая воронка, дымящаяся и… пустая. Я не понимал, победили мы или нет, ища глазами своих товарищей. И здесь из глубины штольни донёсся новый звук. Не ярость, не голод, а визг. Пронзительный, полный боли и безумия визг, от которого кровь стыла в жилах. Наш противник был серьёзно ранен, но не уничтожен полностью. Охота не закончилась. Она только что перешла в новую, ещё более опасную фазу.

— В штольню! — Григорий уже выскочил из своего укрытия, лицо мужчины было искажено яростью и решимостью. — Ну и тварюга, прямо из ада! Я даже не представлял, что такое возможно! И главное, так башка начала раскалываться, едва его увидел.

— И у меня, и у меня! — послышались голоса подходящих парней. Я же, глядя на расщелину и тряся пальцем в левом ухе, чтобы восстановить слух, закричал:

— Он ранен! Не дадим ему уйти!

Со склона в этот момент спустилась Мотя. Ствол её автомата дымился, и, меняя в оружии магазин, девушка выкрикнула:

— Он отползает вглубь! Я видела, как тень метнулась обратно! Надо идти за ним!

— Это безумие! — проворчал Лев, заряжая свой Bergmann. — Лезть в нору к раненому зверю?

— А выбор у нас есть? — отрезал Григорий, уже подходя к чёрному провалу. — Если эта тварь выживет и восстановится, то станет втрое опаснее. Сейчас у нас есть шанс. Мишка, веди!

Я кивнул, сжимая в одной руке пистолет, а в другой — пучок высохшей травы, который я поднял с земли. Её аромат был теперь моим единственным щитом. Лунит всё ещё пылал яростным, почти гневным светом. Камень словно чувствовал слабость противника и жаждал завершить дело.

Мы вошли в штольню. Взрывом снесло часть крепей, и вход был завален камнями и щебнем, но проход оставался. Воздух внутри оказался густым от пыли, и пахло гарью, озоном и чем-то кислым, органическим — словно горелой плотью. Света почти не было, лишь лучи из пролома в своде выхватывали груды обломков в темноте штольни. Но зато они же отлично подсвечивали след. Широкая полоса тёмной, едкой слизи вела вглубь штольни. Это была кровь Пожирателя.

— За мной, — скомандовал я, чувствуя, как лунит дёргается, указывая направление. Его импульсы были неровными, прерывистыми, будто показывая признаки боли и потери сил у нашего противника.

Мы двигались цепью, освещая путь электрическими фонарями, выданными группой Марка. Штольня уходила вниз и глубже в гору. Стены местами выглядели оплавленными, а рельсы искривлены. Это были следы чужеродной энергии Пожирателя. Внезапно лунит в моей руке «взвыл от боли», и я едва успел крикнуть:

— В укрытие!

Из темноты впереди вырвался сгусток чёрной энергии, но не направленный, как ранее. Скорее это был слепой, яростный выплеск агонии. Каменная стена рядом с нами вздыбилась и рассыпалась в пыль с оглушительным грохотом. Нас всех осыпало камнями и пылью, но мы были живы.

— Тьфу, кха-кха! — кашлянул Марк, отряхиваясь. — Он где-то близко и не сдаётся!

Мы пошли дальше, теперь уже не скрываясь. Пожиратель знал, что мы здесь, а мы шли в лобовую атаку.

Штольня вывела нас в обширный карьер — огромный подземный зал, освещённый призрачным сиянием грибов и странных минералов в стенах. И в центре этого зала, подпирая свод, лежало Оно. Пожиратель был изувечен. Половина его «тела» оказалась разорвана, и оттуда сочилась та самая чёрная слизь. Мерцающие точки на поверхности твари горели неровно, как перегоревшие лампочки. Но когда мы вошли, существо подняло то, что осталось от его «головы», и издало низкий, булькающий рык. Слепая ярость сменилась холодной, хищной сосредоточенностью. Тварь загнана в угол и теперь будет драться до конца.

Оно больше не пыталось контролировать наш разум. Оно собиралось просто разорвать нас.

— Окружаем! — скомандовал Григорий. — Целиться в раны! Не дать ему собраться!

И зал огласился оглушительной какофонией выстрелов. Очереди из автоматов и хлопки пистолетов. Пули входили в тёмную плоть Пожирателя, вырывая клочья тьмы. Тот ревел и метался по залу, а его щупальца, словно бичи, хлестали по стенам, откалывая куски породы.

Я стрелял из «Зауэра», сжимая в левой руке траву и чувствуя, как лунит в моём кармане сливается со мной в едином желании — закончить это. С каждым нашим выстрелом, с каждой новой раной свечение Пожирателя тускнело, а его движения становились всё более медленными и неуверенными.

И тогда Григорий крикнул:

— Гранатами!

Марк и Лев с небольшой задержкой метнули по две гранаты. Но четыре взрыва, прозвучавшие вместе с рёвом твари, произвели неожиданный для всех эффект. Я даже не успел никого предупредить. В момент окончательной гибели Пожирателя мой браслет пискнул, высвечивая в воздухе значок временной аномалии, и по нам ударила волна искажённого пространства…

Волна искажённой реальности отхлынула так же внезапно, как и накатила. Оглушительная тишина, наступившая после грохота взрывов и рёва Пожирателя, была теперь иной — не просто отсутствием звука, а пустотой, в которой не слышалось даже эха нашего боя.

Мы лежали на том же каменном полу подземного зала, отряхиваясь от пыли и мелких осколков.

— Все целы? — прохрипел Григорий, первым поднимаясь на ноги и ощупывая своё тело неповреждённой рукой.

— Вроде… — начал Лев, но его слова застряли в горле.

Мы огляделись. Карьер был другим. Стены, ещё несколько секунд назад освещённые призрачным светом аномальных грибов, теперь были тёмными и безжизненными. От Пожирателя не осталось и следа — ни лужи слизи, ни клубков тьмы. Лишь наша потрёпанная команда и пустые ржавые гильзы на полу…

— Чёрт… Что случилось? — спросила Мотя, и её взгляд метнулся к выходу из штольни. Первой моей мыслью было, что нас завалило. Мы бросились назад, но проход оказался чист. Слишком чист. Рваные края взрыва, обломки, осыпавшие вход… всего этого не было! Штреки выглядели так, будто здесь десятилетиями никто не бывал.

Мы выбрались на поверхность, и нас охватило леденящее душу чувство дежавю, смешанное с ужасом. Пейзаж вроде тот же — те же горы с лесом, но… и не тот. На склоне, где всего час назад Семён закладывал заряды, не имелось ни воронки, ни следов недавнего взрыва. Лес вокруг стал вроде как гуще, а деревья выше. И в небе высоко-высоко плыли в сторону востока стройные серебристые силуэты самолётов с чёрными крестами на крыльях. Не те редкие модели середины 30-х, а знакомые мне по кадрам кинохроники «Юнкерсы» и «Хейнкели».

— Что за чёрт… — прошептал Марк, вглядываясь в небо. Григорий же стоял бледный, как полотно. Он поднял с земли обрывок газеты, прижатый камнем. Бумага была пожелтевшей и хрупкой. Он развернул её, и его лицо исказилось гримасой шока и неверия.

— «Völkischer Beobachter»… 22 июня 1941 года, — прочитал он громко заголовок, и его голос дрогнул. — «…германские войска пересекли границу и ведут наступление на всех участках фронта…»

В воздухе повисла гробовая тишина. Даже я, человек из будущего, не мог сразу осознать этот провал. Пять лет! Судя по этой газете, нас отбросило минимум на пять лет вперёд. Гибель Пожирателя, этого сгустка искажённой реальности, вызвала временной скачок.

— А Семён… — тихо произнесла Мотя, глядя на нетронутый склон. — Он остался там, в тридцать шестом.

Мы представили его — он видел, как скала просела после второго, аномального взрыва. Возможно, Сеня потом ходил, искал нас, но никого не нашёл. И, скорее всего, был уверен, что мы все погибли.

— Значит, для всех… для Центра… мы мертвы, — безжизненно констатировал Григорий. Он смотрел на восток, куда улетели самолёты. — А здесь… уже идёт война…

Мы стояли в тишине, поражённые мыслью о шалостях судьбы. Мы выполнили свою миссию, уничтожили угрозу, но непомерной ценой. Нам с Матильдой было не привыкать, но Гриша с друзьями оказались отрезаны от своего прошлого, от своих товарищей и брошены в самое пекло мировой войны. Охота закончилась, и начиналась борьба за выживание в новом, враждебном времени и нетерпимой к иностранцам фашистской Германии…