Хроники Восьмерых: Те, кто ищут

Пролог

Первое, что он понял — что жив. Второе — что это, пожалуй, зря.

Лёгкие горели. Не метафорически, а вполне конкретно — будто кто-то заботливый набил грудную клетку толчёным стеклом и для верности поджёг. Он лежал на чём-то холодном и скользком, и темнота вокруг была не просто темнотой, а той особой, плотной чернотой, которая давит на веки изнутри.

Пахло гнилью, старой золой и ещё чем-то приторным — запахом, от которого желудок немедленно скрутило в узел. Он попытался вспомнить, как сюда попал.

Ничего.

Попытался вспомнить своё имя.

Тоже ничего.

Пальцы нащупали под собой камень — влажный, покрытый чем-то похожим на грибок. Он пошевелился. Суставы хрустнули так, словно их не использовали очень давно. Кожа стянулась коркой засохшей грязи. Он был голым, и это было наименьшей из его проблем.

Он пополз на запах сырости — туда, где темнота была чуть менее абсолютной. Стены коридора были узкими; ладони то и дело натыкались на узоры в камне, слишком ровные для природного происхождения. Он не стал об этом думать. Сначала — выбраться. Потом — думать.

Свет ударил по глазам без предупреждения.

Он лежал на животе, высунувшись по пояс из расщелины в скале. Перед ним открывалась долина — огромная, заросшая, залитая мертвенным предрассветным светом. Внизу, в ущелье, стлался туман, густой и белый, как кипячёное молоко.

Руины. Старые — не просто старые, а древние, из тех, что существовали ещё до того, как кто-то придумал слово «древний». Камни величиной с дом, заросшие мхом. Деревья, проросшие сквозь то, что когда-то было стенами.

Он выбрался наружу. Встал. Покачнулся.

У его ног, наполовину ушедшая в землю, лежала голова статуи — расколотая надвое. Одна глазница выбита. В другой застыло выражение такого дикого, неподдельного ужаса, что у него перехватило дыхание. Он смотрел на неё долго. Потом развернулся и начал спускаться вниз.

Статуи не умеют бояться. А эта — боялась.

Спуск занял вечность. Туман в ущелье оказался не просто сырым — ледяным, таким, что зубы начали стучать сами по себе. Он уже почти не соображал от голода и холода, когда лес вдруг замолчал.

Не постепенно. Сразу.

Он прижался спиной к стволу старой ели и замер. Сквозь туман проступили силуэты — неестественно высокие, с тощими, ломаными конечностями, которые двигались не так, как должны двигаться конечности. Их было трое. Они шли медленно, шумно втягивая воздух — искали. Один повернул голову.

Два жёлтых глаза. Немигающих.

Тварь визгнула и бросилась вперёд, и он понял, что бежать некуда и незачем. Тело не слушалось. Сил не было. Оружия — тоже.

Было только одно странное, совершенно неуместное чувство: что всё это — неправильно. Не страшно. Не больно. Просто — неправильно. Как чужая одежда, надетая второпях.

Тварь занесла когтистую лапу.

Он закрыл глаза.

Глава I

«...и когда Безумный Бог возжелал разрушить мир, что сам же создал, восстали против него Восьмеро Благословенных.

Первым был Тарос Непреклонный, чей меч не знал страха. Вторая — Велиана Всевидящая, что знала всё, что было и будет. Третья — Аэрис Светлая, дарующая жизнь всему сущему. Четвёртый — Мортен Справедливый, провожающий души в покой. Пятая — Лунара Милосердная, исцеляющая раны. Шестой — Солмар Праведный, что судит по справедливости. Седьмая — Никс Хранящая, укрывающая тайны от недостойных. Восьмой — Искар, владеющий судьбой и удачей.

Восьмеро Благословенных сошлись в битве с Безумным Богом на месте, утерянном во времени. Семь дней длилась битва. Семь ночей содрогался мир.

И принесли Восьмеро Великую Жертву. Отдали жизни свои, дабы заковать Безумного в печать вечную. И пала печать на него, и ушёл он в глубины, откуда нет возврата.

Так спасён был мир. Так погибли все Благословенные, отдавшие себя ради смертных.»

Из «Священной хроники Восьмерых», том первый, глава тринадцатая. Переписано братом Элмаром в год 342-й после Великой Жертвы.

Кай прислонился к косяку мастерской. Отсюда открывался лучший вид на горы — их зубчатые пики, вечно укрытые шапками седых облаков, казались не грозными, а просто бесконечно далекими. В Забытье поговаривали, что горы не прощают слабости, и Кай был тому живым подтверждением. Тёмно-жёлтые глаза смотрели на пики без страха и без тепла.

Прошел ровно год с того дня, как его нашли.

Ясна наткнулась на него в самый разгар дождей, когда лес задыхался от сырости и запаха прелой листвы. Она возвращалась с дальних делянок, злая и промокшая до нитки.

— Думала, леший шутки шутит, — ворчала она позже, когда Кай уже заново учился держать ложку. — Лежит посреди грязи мужик. Голый, серый, как пепел, и холодный, словно покойник. Думала — мертвяк... А он хрипеть начал. Пришлось тащить, не бросать же.

Ясна была молода, остра на язык и знала о лесе больше, чем положено сверстницам. В деревне её уважали. К Каю — так назвала его девушка — привыкли быстро. В Забытье вообще не любили лишних вопросов: если горы изрыгнули тебя живым и без памяти, значит, так было нужно. Деревня числилась владением Остерии, и раз в сезон сюда приезжал гномий сборщик податей — приземистый, молчаливый, с весами на поясе. Люди платили без разговоров. Гном уезжал без разговоров. На этом их отношения с нелюдями заканчивались.

За год Кай обжился. Все, за что он брался, давалось ему легко. Особенно он преуспел в плотницком деле. В деревне как раз пустовала старая мастерская — прежний владелец помер от беспробудной пьянки. Староста, приметил талант Кая и отдал халупу ему.

— У тебя, парень, рука легкая, — говаривал староста Марил. — Дерево тебя слушается. Как заговоренный, чесслово. Ни одного заусенца, ни одного косого среза.

Кай на похвалы обычно лишь пожимал плечами. Он не знал, талант это или просто привычка делать работу точно.

Мастерская была паршивой. Прежний хозяин больше налегал на мутную сивуху, чем на рубанок, поэтому Каю пришлось месяц выгребать хлам и латать прогнившую крышу.

В Забытье жизнь текла медленно. Дни складывались в недели, недели — в месяцы.

Ясна заходила почти каждый день. То принесет миску горячей похлебки, то охапку пахучих трав «для духа». Она смотрела на него пристально, как на редкого зверя, которого сама же поймала в капкан и теперь не знала, что с ним делать. Вот и сегодня она не обделила его вниманием.

Ясна бесцеремонно ворвалась в мастерскую, нарушив рабочую тишину. Отодвинула стопку свежеструганых досок и уселась на верстак, болтая ногами. От неё пахло дождем, чабрецом и немного — копотью от очага. Она поставила перед Каем глиняную миску, накрытую черствой горбушкой хлеба.

— Ешь, а то питаешься хрен пойми чем, — фыркнула она, наблюдая, как он откладывает рубанок. — Марил сегодня опять ворчал. Говорит, ты заперся тут, как сыч в дупле. Скоро мхом обрастешь.

Кай молча взял ложку. Похлебка была густой, горячей и сильно отдавала чесноком.

— Работы много, — коротко бросил он. — К зиме всем резко понадобились новые рамы.

— Работа не волк, Кай. В Забытье она вообще никуда не денется. Ты бы хоть на площадь вышел, перекинулся с людьми парой слов. Глядишь, и лицо перестало бы напоминать могильную плиту.

Кай замер, глядя в миску.

— О чем мне с ними говорить, Ясна? О погоде? Или о том, как у старого Ганса корова отелилась?

— А почему бы и нет? — Девушка наклонилась вперед, заглядывая ему в глаза. — Обычные люди так и живут. Ругаются из-за коров, пьют паршивый эль, женятся, мрут по осени. Это называется «жизнь». А ты сидишь тут, словно ждешь, когда за тобой карета приедет. Или плаха.

Кай криво усмехнулся.

— Карета в Забытье — это событие. Скорее уж плаха.

— Вот видишь, шутить начинаешь. Уже что-то. — Ясна спрыгнула с верстака, поправив выбившуюся прядь волос. — Слушай, я завтра в лес пойду, за малинником, к самым камням. Марил боится за меня, говорит, там волки шастают. Пойдешь со мной? Тебе не помешает проветрить голову.

— В лес к горам? — Кай на мгновение задумался. — Почему бы и нет.

— Отлично. А то год прошел, а ты на горы смотришь так, словно они тебе золота должны. Идем. Полезно будет вспомнить, что трава пахнет лучше, чем деготь.

Она ушла, оставив после себя запах чабреца и ту самую тишину, которая всегда казалась Каю слишком громкой.

Кай еще долго сидел у верстака, глядя в остывающую миску. Он разломил горбушку, вгрызаясь в сухую корку. Вкус чеснока и старого сала был единственным, что надежно связывало его с реальностью. Это было просто и понятно, в отличие от мыслей в голове.

За окном окончательно стемнело.Он не зажигал лучину. Темнота в мастерской скрадывала углы, превращая груды досок в бесформенные тени. Кай опустил голову на руки, чувствуя, как ноет спина. За год он привык к этой ломоте.

В такие моменты он часто пытался нащупать свое прошлое, но в голове его встречал все тот же пустой белый провал. Ни лица матери, ни запаха дома. Переживал ли он об этом? Возможно. Но сделать все равно ничего не мог. Единственное, что не давало покоя — те существа в тумане.

Месяц назад, когда они со старостой делили кувшин эля после починки амбара, Кай невзначай завел разговор о местных страшилках. Марил, разомлевший от выпивки, охотно пустился в рассуждения. Он перечислил всё: от болотных кикимор, ворующих белье, до леших, что водят путников кругами. Но когда Кай, стараясь, чтобы голос не дрогнул, спросил про «высокие силуэты с желтыми глазами», старик притих и надолго присосался к кружке.

— Не знаю, от кого ты это услышал, но есть одна старая байка, Кай. Еще бабка моя сказывала, а ей — её дед. Только это не простая сказка, а из тех, что на ночь не бают, — Марил понизил голос, оглядываясь на тени в углах корчмы. — Говорят, давным-давно, когда боги ещё ходили по этой земле, были у них слуги. Не псы, не волки, а... существа. Ловцы.

Староста провел ладонью по лицу, словно стирая нахлынувшее видение.

— Рассказывали, что они слеплены из самых гнусных теней. У них нет имен, нет жалости, только нюх на что-то свое. Бабка говорила: если Ловец встал на твой след, ты уже мертвец.

Марил тогда горько усмехнулся и хлопнул Кая по плечу.

— Но ты не бери в голову, парень. Старики так рассказывали. Я сам в это никогда не верил. Сейчас времена простые: волки, разбойники да подати.

Кай тогда только кивнул. Он не стал говорить Марилу, что год назад видел этих самых существ во плоти.

Он поднялся со стула стряхивая воспоминания и, не раздеваясь, завалился на узкую кровать. Постель пахла стружкой и лежалой соломой. Завтра нужно идти в лес. Малина, волки, болтовня Ясны — всё это было частью его новой жизни. И он за нее держался.

Кай закрыл глаза. За окном прокричала ночная птица. Он уснул быстро и без сновидений — так спят только очень усталые люди или те, кому нечего вспоминать.

Глава II

Лес в этом месте был старым и колючим. Кай шел след в след за Ясной, стараясь не задевать плечами низкие еловые лапы, с которых за шиворот летела ледяная роса. Девушка двигалась впереди уверенно, широко шагая в высоких сапогах; только белая коса мелькала светлым пятном среди хмурых стволов.

— Не спи, Кай, — бросила она, не оборачиваясь. — Наступишь на корень — вывихнешь ногу, и придется мне тебя опять на себе тащить. А я за этот год не помолодела.

Кай ничего не ответил, лишь перехватил корзину поудобнее.

Они вышли к гряде серых валунов. Ясна остановилась и привычным жестом крутанула на пальце тяжелое кольцо со знаком Восьмерых, доставшееся ей от бабушки. Она часто так делала, когда задумывалась.

— Вон тот камень, — она указала подбородком на плоский валун под вывороченным корнем сосны. — Здесь ты лежал.

Кай подошел ближе, коснувшись рукой холодного, покрытого лишайником камня. Место не вызывало трепета. Только глухое раздражение от того, что память всё еще заперта на засов.

— Иронично, проснуться в Забытье. — Кай присел на корточки, усмехнулся. — Само название — приговор.

— Приговор... — повторила она, прислоняясь спиной к дереву и внимательно наблюдая за ним. — Другой бы на твоем месте уже подался в сторону столицы. К чародеям или книжникам. А ты год рубанок мучаешь.

— Чародеи хотят монет, которых у меня не было. А книжники любят вопросы, на которые я не знаю ответов. — Кай выпрямился, стряхивая с ладони налипший мох. — Сначала нужно было встать на ноги.

— Сейчас-то ты уже на ногах, — заметила Ясна.

— Верно, — немного помолчав, сказал Кай. — Поэтому я все чаще задумываюсь, что делать дальше.

— Что надумал? — Голос её изменился, в нем проскользнула тень тревоги. — Ты же про города местные слышал. Марил хоть и старый, но не дурак, в географии смыслит.

— Да, он рассказывал. Иногда мне кажется, что я должен искать там, где очнулся. Но каждый раз понимаю, что просто погибну в горах, так как дороги совсем не помню. Так что думаю, сначала подамся в Анг Криг. Гномий город между скал, механизмов там много, да и чародеи часто зимуют — пытаются чары с железом совместить.

Кай задумчиво потер подбородок, не заметив, как потяжелел взгляд Ясны.

— Ну и скатертью дорога, — хмыкнула девушка. После паузы добавила тише: — То есть удачи в поисках. Ладно, малина сама себя не соберет.

Малинник у гряды валунов напоминал поле боя, на котором природа одержала окончательную и довольно колючую победу. Кусты, густые и злые, цеплялись за штаны, норовили хлестнуть по лицу и оставляли на предплечьях тонкие красные полосы. Воздух здесь был тяжелым, липким от аромата переспелых ягод и влажной хвои.

Они работали молча. В лесу Кай чувствовал себя почти на своем месте. Здесь от него не ждали соседской вежливости или дежурных шуток у колодца.

В какой-то момент, дотягиваясь до тяжелой ветки в самой гуще, Кай задел девушку плечом. Она на мгновение замерла. Спелая малина в её пальцах лопнула, пачкая ладонь густым соком.

— Кай, ты вроде человек, а не медведь, — бросила она, не оборачиваясь и методично вытирая руку о грубую ткань штанов. — Тесно тебе у своего куста?

Кай лишь хмыкнул.

— У тебя малина крупнее, — шутливо отозвался он.

— Нам её всю собирать, умник, — буркнула она, и в её голосе снова прорезалась привычная колючая ирония.

Кай пересыпал горсть ягод в корзину. Глухой стук плодов о дно звучал в лесной тишине слишком отчетливо.

— Марил будет доволен, — произнес он.

— Марил всегда доволен, когда за него работают другие. Старик, кстати, к тебе прикипел, Кай. Больше, чем готов признать. Он в тебе прямо-таки внука видит, которого у него никогда не было. А мужики тебе завидуют. — Она хихикнула. — Ясное дело: вокруг тебя такая красавица, как я, крутится.

Кай посмотрел на неё и улыбнулся — той самой скупой, но искренней улыбкой, на которую был способен.

Ясна остановилась, снова потирая серебряное кольцо. Знаки Восьмерых на потемневшем металле казались вытравленными самой историей. Она посмотрела на Кая — прямо и испытующе.

— Ты ведь так и не вспомнил, Кай? Ничего?

— Моя память осталась на тех камнях, Ясна. Если Восьмеро действительно присматривают за миром, то в тот день они явно решили устроить себе выходной.

— Или наоборот, — тихо заметила она, глядя куда-то сквозь кусты. — Смотрели в оба, раз ты умудрился не умереть. Вера — штука странная, Кай. Она не наполнит корзину, но иногда помогает не сойти с ума.

Они закончили, когда солнце начало садиться, окрашивая туман в цвет разбавленного вина. Корзины тянули плечи, пахли лесом и липким ягодным соком. Спуск к деревне прошел под аккомпанемент далекого стука топоров. Забытье готовилось к Празднику Урожая.

На окраине деревня уже напоминала растревоженный муравейник. Пахло дымом, свежим сеном и дегтем. Мужики вкапывали столбы для столов, женщины с криками развешивали ленты, а Марил, стоя на крыльце, громогласно отдавал распоряжения.

— Началось, — Ясна поправила лямку. — Завтра в Забытье забудут про всё, кроме выпивки и танцев. Идеальный момент, чтобы окончательно раствориться в толпе, а, Кай?

Кай посмотрел на суету. На фоне заходящего солнца деревня казалась уютной — почти настоящей декорацией к жизни, которой у него никогда не было.

— Хороший будет день, — произнес он.

Ясна хмыкнула, но Кай успел заметить, как уголок её рта дернулся в мимолетной, почти невидимой улыбке.

Глава III

Праздник Урожая ворвался в Забытье с грохотом барабанов, запахом жареного кабана и хмельным духом. Площадь превратилась в бурлящий котел. Огромные костры били пламенем в темное небо, рассыпая искры, которые гасли в вышине, так и не достав до звезд.

Кай сидел за общим столом, чувствуя, как приятное тепло от второй кружки медовухи разливается по жилам. Рядом Марил, раскрасневшийся и громкий, хлопал его по плечу, доказывая мужикам, что его мастер вытешет королевский трон из обычной коряги. Кай смеялся вместе с ними. Впервые за год он не чувствовал себя сторонним наблюдателем.

— Глянь-ка, Кай, — Марил толкнул его локтем, указывая на центр площади. — Ясна сегодня совсем как лесная царевна.

Она и впрямь была неузнаваема. Вместо привычных штанов — длинная белая рубаха с алой вышивкой. Волосы, обычно стянутые в тугую косу, рассыпались по плечам белым шелком. Она танцевала в кругу девушек, легко и стремительно, и в её глазах плескалось чистое веселье.

Музыка сменилась на быструю «Малиновку». Ясна выскочила из круга, подбежала к Каю и, схватив за руку, потянула за собой.

— Хватит греть лавку, плотник! — выкрикнула она, перекрывая гул волынки. — Сегодня даже деревья должны плясать!

Кай встал, ощущая лёгкое головокружение. Они кружились в толпе, плечом к плечу, и в этом кружении не нужно было ничего объяснять — ни кто он, ни откуда, ни куда идёт. Просто музыка и её рука в его руке, тёплая и уверенная.

Когда мелодия оборвалась, Ясна увлекла его прочь от костров, в густую тень за старым амбаром. Здесь было тихо — только далёкий гул волынки и чьи-то голоса, смягчённые расстоянием.

Она остановилась и повернулась к нему.

Молчала. Смотрела — не так, как смотрела обычно, с той прищуренной наблюдательностью, которая всегда немного держала дистанцию. Сейчас дистанции не было. Просто её лицо в полутьме, белые волосы, выбившиеся из косы, и то, что Кай читал в её глазах достаточно ясно, чтобы не притворяться, что не читает.

Она не придвинулась. Он не придвинулся.

Секунда растянулась.

Потом Ясна чуть качнула головой — едва заметно, будто отвечая на вопрос, который никто не задал вслух. Что-то в её лице закрылось — не обидой, а тем особым спокойствием, которое приходит после принятого решения.

— Ты скоро уйдешь от нас, — сказала она. Не вопрос.

— Да, — сказал Кай.

Она кивнула. Отвела взгляд — коротко, в сторону костров — и когда снова посмотрела на него, была уже прежней Ясной: чуть насмешливой, чуть колючей, непроницаемой ровно настолько, чтобы не было больно.

— Тогда иди. Праздник не ждёт.

Она первой вышла из тени — лёгким шагом, не оглядываясь, обратно в круг света.

Кай остался стоять. Воздух пах чабрецом. Он вдохнул полной грудью и медленно побрёл обратно к столу — с той странной пустотой в груди, которая бывает не от потери, а от того, что сам не взял то, что могло быть твоим.

За краем стола сидел человек. Кай не видел его раньше. Мощные плечи, длинные золотистые волосы и такая же борода. Чужак смотрел в огонь, не притрагиваясь к еде. Кай приветственно кивнул ему и сел рядом.

— Славный праздник, — произнес Кай, просто чтобы нарушить тишину.

Незнакомец медленно повернул голову. Его глаза были глубокими и неподвижными, как омуты.

— Ti'en vahl, d'aere me, — произнес он низким, вибрирующим голосом.

Кай замер с кружкой у губ.

Он никогда не слышал этих слов. Это он знал точно — так же точно, как знал, что не помнит ни одного дня до того момента, когда Ясна вытащила его из грязи. Но смысл пришёл сам, без усилия, прямо в голову: «Ты засиделся, друг мой».

Не из памяти. Глубже памяти.

— Кто ты? — сказал Кай.

Скамья была пуста.

Он быстро огляделся. Люди смеялись, танцевали, спорили, поднимали кружки. Никто не выглядел удивлённым. Никто не смотрел вслед исчезнувшему человеку.

Сердце билось чаще обычного.

«Неужели показалось?..»

Но нет. Он до сих пор ясно слышал незнакомые слова. И, что страшнее всего, понимал их смысл.

Кай медленно выдохнул, пытаясь взять себя в руки.

«Потом. Сначала подарок...»

В мастерской было тихо. На верстаке, завёрнутый в мягкую ветошь, лежал гребень — его лучшая работа. Тонкое дерево, расписанное узорами. Он хотел подарить его Ясне в знак благодарности. И как прощальный дар.

Кай переступил порог и замер.

Хмельное тепло испарилось. В мастерской пахло не стружкой, а озоном и тем удушливым тленом, который он помнил по пещере.

На верстаке лежал камень.

Иссиня-чёрный, едва заметно вибрирующий. Кай не сразу понял, что пульсация — не игра теней. Она была настоящей, ритмичной, почти как сердцебиение.

Он не хотел его брать.

Это он понял потом — что не хотел, что внутри было что-то похожее на предупреждение, глухое и безмолвное. Но рука уже двигалась, и он не мог объяснить почему: не любопытство, не воля, а что-то до воли, что-то в том слое, куда он не имел доступа.

Пальцы сомкнулись на камне.

Холод прошил руку до плеча — резко, как прикосновение к железу в мороз. Кай не выпустил. Не потому что решил держать. Просто не выпустил. Камень засветился золотым светом.

А потом — что-то сдвинулось.

Не в камне. В нём самом. Словно за стеной пустоты, где должна была быть память, что-то повернулось — медленно, с усилием, как ржавый механизм, который не трогали очень долго.

Он не знал, что это значит.

Он не успел подумать.

Сила вошла в него без предупреждения — не потоком, а сразу, целиком, как будто открыли шлюз. Кай выдохнул и не смог вдохнуть обратно. Мир вокруг стал другим — не изменился, а стал: каждый звук чистым и отдельным, каждый запах — слоями, мышиный скрежет под полом и гул пламени на площади, и что-то ещё, чего раньше не было, что-то на краю восприятия, похожее на давление, на присутствие.

Камень в руке стал прозрачным. Кай вернул его на место.

В этот момент музыку на улице перебил вой.

Кай выскочил на крыльцо. Теплая ночь исчезла. В деревню втекал туман — ледяной, пахнущий мертвечиной. Он пожирал свет костров. А затем донесся визгливый крик.

Кай рванул к площади, прихватив топорик. Его движения стали неестественно быстрыми. Он ворвался в круг света, когда праздник уже превратился в агонию. Из тумана выплывали долговязые фигуры с желтыми глазами.

— Назад! Все назад! — хрипло кричал Марил. Старик стоял у телеги, размахивая горящим поленом.

Один из Ловцов сделал молниеносный выпад. Когтистая лапа ударила в полено, выбив сноп искр. Тварь замахнулась вновь, но не успела. Кай скользнул вперед. Мир распался на отдельные мгновения . Он видел каждую искру, видел гримасу ужаса на лице старика.

Ловец не успел повернуть голову. Топорик Кая описал короткую, злую дугу. Лезвие вошло в серую шею, как в трухлявый пень. Вместо крови брызнула черная жижа. Тварь завалилась набок. Второй Ловец попытался перехватить его, но Кай был быстрее. Он крутанулся, уходя от удара, и рубанул наотмашь, оставив топорик в теле монстра. Ловец сложился с визгливым криком. Остальные застыли. В движениях Кая не было ярости — только пугающая эффективность.

Сдавленный крик со стороны ручья заставил его сорваться с места.

Ясна отступала. Её рубаха была разодрана, она зажимала рану на предплечье, выставив перед собой маленький нож. Ловец надвигался на неё.

Кай возник за его спиной. Он ударил голыми руками прямо в спину твари; ладони погрузились в податливую плоть. Кай развел руки в стороны, разрывая Ловца надвое. В этот момент радужка его глаз вспыхнула расплавленным золотом.

Из тумана проступили десятки желтых глаз. Но ни один Ловец не сделал шага. Они застыли, склонив головы в безмолвном поклоне — как псы, признавшие хозяина. Жёлтые глаза Кая горели тем же цветом, что и их немигающие зрачки. А затем синхронно отступили, растворяясь в хмари.

Кай повернулся к Ясне. Золото в его глазах еще горело — холодное и мертвое. Девушка вжалась в ствол ели. В её глазах жил первобытный ужас. Она смотрела на его руки в смолистой крови и видела не Кая. Она видела существо, на чьем лице в момент убийства не отразилось ни единой эмоции.

Золото погасло.

Холод в груди превратился в раскаленный свинец. Кая согнуло пополам. Его вырвало желчью. Мышцы забились в судорогах. Последнее, что он увидел перед темнотой — бледное лицо Ясны, которая так и не решилась подойти.

Глава IV

Пробуждение было похоже на удар обухом. Кай открыл глаза и тут же зажмурился от резкой боли, прошившей виски. Тело не просто ныло — оно казалось чужим, собранным из битого камня и сухих веток. Каждое движение отзывалось тупой болью в мышцах.

Он лежал на полу своей мастерской. В воздухе всё еще висел слабый, сладковатый запах гнили и озона. Кай попытался нащупать внутри ту холодную мощь, что рвала Ловцов на части, но наткнулся на пустоту.

Скрипнула дверь. Кай с трудом приподнялся на локтях. В проеме стоял Марил. Староста выглядел постаревшим на десять лет: лицо серое, плечи опущены, на рубахе — бордовые пятна подсохшей крови. Он вошел внутри и тяжело опустился на табурет.

— Живой, значит, — глухо произнес Марил. — Это хорошо.

— Сколько я... — Кай закашлялся, горло саднило, словно он глотал песок.

— Полдня пролежал. Мы тебя притащили. Думали — всё, отдал концы парень. Ан нет, дышишь.

Кай сел, привалившись спиной к верстаку. Его взгляд упал на собственные руки. Под ногтями чернела запекшаяся кровь тварей.

— Ловцы... — начал он.

— Ушли. Растворились в тумане, как дым. Двоих ты на площади положил, одного — у ручья. Остальные... просто отступили. Люди говорят, они тебе кланялись, Кай.

В мастерской повисла тяжелая тишина. Кай видел, как староста избегает его взгляда. Не из ненависти, а из того невольного трепета, который человек испытывает перед сильной грозой.

— Ты спас деревню, — Марил наконец поднял глаза. В них не было злобы, только бесконечная усталость. — Если бы не ты, завтра в Забытье некому было бы поминать мертвых. И я этого не забуду. Ты для меня всё тот же малый с легкой рукой. Но другие...

Марил запнулся, подбирая слова.

— Они видели твои глаза, Кай. Видели, как ты рвал их голыми руками. Бабы шепчутся, что ты один из них. Что ты вожак, которого горы прислали. Страх — паршивое чувство, парень. Он быстрее пожара разносится. Сегодня они молчат, а завтра возьмутся за вилы. Не из злобы, а чтобы ночью спать спокойнее. Ты ведь понимаешь?

Кай кивнул. Он понимал это лучше, чем хотел бы.

— Что с тобой было вообще? — Задал мучащий его вопрос староста.

— Я не знаю. —Угрюмо сказал Кай, он не хотел объясняться, ему было тошно.

— Ясна... — его голос дрогнул. — Она как?

— Жива. Рану на руке перевязали, заживет. Сейчас у Ганса, за ранеными присматривает. Она же у нас единственная, кто в травах и настоях смыслит. Разрывается между домами, там полдеревни в бинтах.

Кай опустил голову. Он хотел бы её увидеть. Хотел бы знать, что она думает, глядя на его окровавленные руки. Но Ясна была там, где была нужнее — среди людей. А он здесь больше нужным не был.

Кай потянулся к верстаку и нащупал тряпицу. Развернул её: деревянный гребень, работа над которым заняла столько ночей, лежал невредимым.

— Передай ей, — Кай протянул подарок Марилу. — Скажи... скажи, что это за всё.

Староста осторожно взял гребень, спрятал его в широкий карман кафтана и поднялся.

— Уходи лесом, Кай. К вечеру на тракт выйдешь. Там до Анг Крига пару дней пути, если ноги не собьешь. Возьми еды в дорогу, я распорядился, у крыльца мешок оставили.

Когда дверь за Марилом закрылась, Кай еще долго сидел в полумраке. Он собрал свой нехитрый скарб: заточенный нож, немного сухарей. Черный камень он положил на дно завернув в старую тряпку. Скудный багаж человека, у которого теперь нет дома.

Он вышел из мастерской. Деревня казалась вымершей. Кай не пошел прощаться. Ему хотелось увидеть Ясну, но он боялся увидеть в её родных глазах страх и отчуждение.

У самой кромки леса он остановился. Обернулся, глядя на приземистые крыши Забытья, на дым из труб. Сердце сжалось в коротком, болезненном спазме.

Кай развернулся и шагнул в лесную тень. Забытье осталось за спиной. Впереди был путь в Анг Криг.

Глава V

Ночь в лесу была холодной и пахла сырым мхом. Кай сидел у крошечного костра, едва разгонявшего мглу. Он смотрел в пламя, вертя в руках сухую ветку. Уйти, не прощаясь, казалось ему милосердием — избавить Ясну от необходимости подбирать слова, глядя на того, кто на мгновения стал монстром. Но чем дальше он уходил от Забытья, тем отчетливее понимал: это было не милосердие. Это была попытка сбежать.

Хруст ветки за спиной был тихим, почти неуловимым. Кай не шевельнулся. Он лишь медленно положил руку на рукоять ножа и замер, прислушиваясь.

— Если ты собираешься метнуть в меня этот нож, плотник, то постарайся не промахнуться, — раздался из темноты знакомый голос. Спокойный, но с той самой опасной хрипотцой, которая не предвещала ничего хорошего.

Она вышла к свету. Выглядела она неважно: плащ в пыли и репьях, коса растрепалась — видно, что шла долго и без остановок. На бледном лице читалась усталость от ночного леса, но не сомнение. Она просто подошла и села на поваленный ствол напротив него, глядя прямо в глаза.

— Ясна... — Кай медленно убрал руку от ножа. — Как ты меня нашла?

— Марил, — она потёрла виски. — Он сказал какой дорогой ты пойдешь. Я вышла за тобой сразу, как закончила перевязывать последних пострадавших. Пять часов по ночному лесу — и вот ты.

Кай молчал, не зная, куда деть глаза.

— Марил передал мне гребень, — продолжала она, и в её голосе прорезалась тонкая, как лезвие, ирония. — «За всё», значит? Это ты так решил со мной попрощаться? Оставил кусок дерева и сбежал, как вор среди ночи?

— Я не хотел, чтобы ты видела меня таким, — глухо ответил он. — Тем существом с берега. Я думал, так будет проще. Тебе.

Ясна замерла. Её пальцы перестали терзать завязки плаща. Она подняла на него взгляд, в котором смешались обида и остатки того самого страха, который она всё-таки решилась преодолеть.

— Я испугалась, — честно сказала она, и её голос на мгновение дрогнул. — У любого, в ком есть хоть капля ума, поджилки бы затряслись от такого зрелища. Ты выглядел как… не человек, Кай. Золотые глаза, руки в чёрной жиже. Но я не верю, что ты изменился. Не до конца понимаю, что случилось той ночью, но я уверена: ты — это ты.

— Ясна. Я не знаю, что во мне проснулось. И я не знаю, что это за камень в моём мешке. Я иду в Анг Криг искать ответы, которые могут тебе не понравиться.

Ясна вдруг коротко и зло рассмеялась.

— Анг Криг? Прекрасно. Давно я не видела гномов с дварфами. Говорят, у них всё такое же неплохое пиво.

— Я не мог остаться, Ясна. Люди…

— Знаю я, что люди говорят. Марил — старый хрыч, он всё правильно сделал, выставив тебя. Но он не учёл одного: я тоже из тех, кто не очень-то вписывается в мирное существование.

Она пересела к Каю, придвинулась ближе к огню, протягивая к пламени озябшие руки.

— Подвинься. Лес не балует теплом. И не вздумай завтра исчезнуть, пока я сплю. Клянусь Восьмерыми, если я проснусь одна, я тебя из-под земли достану и этим же гребнем глаза выцарапаю. Понял?

Кай молча кивнул, чувствуя, как в груди наконец-то отпускает ледяной зажим. Он посмотрел на неё — измученную, колючую и бесконечно родную — и понял, что спорить бесполезно. В этой лесной тишине между ними было заключено негласное соглашение: идти вместе, пока дорога не закончится.

— Ну вот и славно, — Ясна устало привалилась к его плечу. — А теперь дай мне поесть. И поведай о своих великих планах, из которых ты меня так легко вычеркнул.

Он говорил долго — сначала про незнакомца, который, казалось, ему померещился, про слова на неизвестном языке, которые он тем не менее понял. Потом про чёрный камень, про силу, влившуюся в него бурным потоком, про то, как эта сила опьяняла, делая неуязвимым. Ясна слушала, потирая глаза от усталости и жуя вяленые кусочки мяса.

— Я не знаю, что именно это было, Ясна. От этого не осталось и следа — только прозрачный камень, который томится на дне моей сумки, — закончил он.

— Никогда не слышала подобного языка, — Ясна перестала жевать, глядя на пляшущие угли. — Но этот человек... такое чувство, что он хотел предупредить тебя. Или напомнить, что время вышло. И я почти уверена, что камень — его рук дело. Только ответов от этого не прибавляется, наоборот: вопросов теперь больше.

Кай тяжело выдохнул.

— В Анг Криге я хочу найти кого-то из Ордена. Или свободного чародея. По рассказам, они могут выглядеть моложе нас с тобой, но помнить времена, когда эти горы были холмами. Может, этот язык им знаком. Или они хотя бы поймут, что это за камень.

— Кай, — голос девушки стал серьёзным, лишённым привычной насмешливости. — С чародеями надо быть осторожным. Ты прав: они живут долго и знают много. Но они не простые. То, что в тебе проснулось, или этот камень... для них это не загадка, которую нужно решить из доброты душевной. Это — ценность. В лучшем случае обдерут как липку. В худшем — запрут в башне на опыты или уничтожат как нечто неизведанное и опасное. Для них люди — как мухи: одних изучают, других прихлопывают.

— У меня нет выбора, Ясна, — Кай повернулся к ней лицом. — Я достаточно прожил в неведении. И к чему это в итоге привело?

Ясна долго молчала, наматывая на палец выбившуюся из косы прядь.

— Значит, будем действовать с умом, — наконец заключила она. — Ещё в деревне я слышала, что в Нагорье остановился один книжник. Не чародей, а просто старый ворчливый собиратель легенд. Берёт дешевле, а знает порой больше, чем эти напыщенные индюки в мантиях. Расспросим его, прежде чем соваться в город.

Она поплотнее закуталась в плащ и улеглась на подстилку из ткани. Кай лёг рядом, она подвинулась ближе. Он приобнял её. Холод леса становился всё пронзительнее, и только тепло костра и дыхание близкого человека согревало и успокаивало.

— Завтра будем в Нагорье, — пробормотала она, закрывая глаза. — Там выспимся по-человечески. И не вздумай караулить всю ночь, Кай. Нам обоим нужны силы.

Сказав это, она почти сразу мирно засопела. Кай дождался, пока костёр окончательно догорит, и, вглядываясь в тлеющие угли, наконец уснул.

***

Великий Криг всегда маячил на горизонте, только теперь он открылся полностью. Он просто появлялся — сразу, целиком, без предупреждения, — как только дорога выныривала из-за последнего перевала. Кай остановился. Не потому что хотел остановиться, а потому что ноги сами замедлились перед чем-то, с чем не знали, что делать.

Гора была огромной той особой, давящей огромностью, которую не передаёт никакое слово. Она занимала половину неба — от горизонта до горизонта, крутые склоны уходили вверх до снеговой черты, а выше снега начинался голый чёрный камень, острый, как скол кремня. Облака не огибали её — они разбивались о неё и расходились в стороны, как вода о нос корабля. Вершина терялась в серой хмари и не просматривалась вовсе.

— Вот это да, — тихо сказала Ясна.

Кай ничего не сказал. Что-то в очертаниях горы тронуло в нём что-то глубокое и безымянное — не страх, не восторг, а то третье чувство, которому пока не придумали названия.

Нагорье лепилось к подножию Великого Крига так, словно боялось от него отойти. Деревня расползлась по склону неровными террасами — дома из серого камня, низкие, приземистые, с крышами, крытыми дёрном и засыпанными щебнем для тяжести, чтобы ветер не сорвал. Никакой красоты, никакой случайности в постройках: здесь всё делалось для того, чтобы стоять, а не чтобы нравиться. Но среди обычных человеческих домов попадались и другие — пониже, с дверями в полтора человеческих роста, зато с фундаментами, вогнанными в скалу так, что, казалось, их легче было бы сдвинуть вместе с горой, чем отдельно. Гномья работа — без украшений, без лишнего, зато навечно.

Единственная улица раскисла от недавнего дождя — не грязь даже, а жидкая каменная крошка, серая, как и всё остальное в деревне. По обочинам тянулись желоба — деревянные, грубо сколоченные, по ним с горы сбегала мутная вода. Часть желобов была разбита, заткнута тряпьём и щепой, и вода из прорех разливалась прямо поперёк дороги.

Пахло здесь иначе, чем в Забытье. Там пахло хвоей, навозом и дымом — запахами живого, тёплого места. Здесь к этому примешивалось другое: каменная пыль, острая и сухая, въедавшаяся в нос; дёготь; что-то железистое, будто сама земля под ногами потихоньку истекала рудой. Этот запах не выветривался — он жил в деревне, как живут старые жильцы: молча, привычно, никуда не собираясь.

На улице было людно больше, чем Кай ожидал от деревни такого размера. Люди здесь шли плечом к плечу с гномами — приземистыми, широкоплечими, в кожаных фартуках и тяжёлых сапогах с окованными носами. Один из них катил тачку с породой, не глядя по сторонам. Двое других стояли у колодца и разговаривали на смеси человеческого и гномьего языка — той самой рабочей смеси, которая рождается там, где людям и нелюдям деваться друг от друга некуда. Чуть поодаль, у кузни, дварф в кожаном фартуке правил кирку — методично, без спешки, с тем особым сосредоточением мастера, который делает одно и то же уже несколько десятилетий и намерен продолжать.

Ясна смотрела на всё это с нескрываемым интересом.

— Дварфы и гномы грубые, но хорошие ребята, — сказала Ясна, наблюдая за бегающими глазами Кая.

— Выглядят сурово, — справедливо заметил он.

— Впервые видишь столько нелюдей сразу, — девушка улыбнулась. — Вечером стоит с ними выпить. Если хватит смелости, попробуй перепить кого-нибудь из них.

— Посмотрим. Сначала разберёмся с делами.

Дварф возле кузни хмыкнул, словно слышал разговор.

Мужчин-людей на улице было немного — только двое стариков у забора, крытого полотном, да мальчишка лет восьми, который тащил по дороге деревянные санки с поленьями. Зато по склону, если приглядеться, угадывалось движение: тёмные фигуры цепочкой уходили вверх по тропе, к чёрному зеву штольни, пробитой прямо в теле горы. Люди и гномы вперемешку — снизу не разобрать. Оттуда, когда ветер дул с севера, доносился отдалённый мерный стук: железо о камень, железо о камень, без остановки и без спешки.

— Работают, — сказала Ясна, проследив за его взглядом.

— Всегда работают, — буркнул один из стариков у забора, не поворачивая головы. — Анг Криг жрёт руду, как свинья жрёт помои. Не накормишь — пришлют нового управляющего. У нас их было трое за десять лет. Каждый следующий хуже предыдущего.

— Гномий управляющий? — спросил Кай.

— А то. — Старик наконец повернул голову. — Гномы добывают, гномы считают, гномы решают, сколько нам за это платить. Наше дело — копать и не задавать лишних вопросов. Нелюди хоть честные: если сказали три полных кригера — значит три полных кригера. Без фокусов. Но и без лишнего.

Второй старик кивнул с видом человека, который слышит это не в первый раз, но готов подтвердить.

Кай огляделся. Деревня была небогатой — это читалось во всём: в заплатанных рамах, в дровах, сложенных под навесами с такой тщательностью, что каждое полено было на счету, в детях, игравших у колодца без особой радости. Но бедность здесь была не деревенская, тихая, привычная, как в Забытье, — она была рабочей, усталой, злой. Деревня знала, чего стоит каждый добытый кусок породы, и цену эту считала молча, без жалоб, потому что жаловаться всё равно было некому.

На южном краю деревни стоял длинный приземистый склад с кованой решёткой на окнах — гномьей работы, сразу видно. Над воротами висел знак Анг Крига: шестерня с молотом. У ворот сидел охранник — человек, но в кожаном нагруднике с той же эмблемой, смотревший в никуда с профессиональным безразличием.

— Это всё уходит в город? — спросила Ясна, кивнув на склад.

— А куда ещё. Раз в две недели приходит обоз. Увозят породу, привозят муку, соль, инструмент. Если управляющий в настроении — ещё и эль. Если нет — только муку.

— И давно так?

— Дед мой так жил. И я так живу. И внуки мои так будут жить, если гора не обвалится. — Он наконец повернул голову и посмотрел на них без враждебности, но без особого радушия. — Вы откуда?

— Из Забытья, — сказал Кай. — Ищем человека. Книжника. Говорят, остановился у вас недавно.

Старик не ответил сразу — пожевал губами, думая, стоит ли тратить слова.

— Это который пьянчуга? — влез в разговор мальчишка с санками, остановившийся рядом и слушавший без приглашения.

— А он книжник? — Кай повернулся к нему.

— Вроде как, — хмыкнул мальчишка. — Я ему выпивку иногда таскаю, а он всегда над книжками чахнет. Вон тот дом, с синей дверью. Только стучите громко — он глуховат. Зовут старика Эрик.

Ясна достала медяк и кинула парнишке. Тот ловко поймал, одобрительно кивнул и зашагал дальше.

Дверь оказалась не столько синей, сколько когда-то синей. Краска облупилась и свисала клочьями. Кай постучал. Тишина. Постучал ещё раз.

— Занят.

— Нам недолго, — сказала Ясна.

— Все так говорят.

— Мы заплатим, — сказал Кай.

Пауза. Потом шаги — тяжёлые, неспешные. Дверь открылась.

Эрик оказался невысоким стариком с лицом, которое жизнь использовала как черновик, — глубокие морщины, нос с красниной, борода давно не тронутая. Глаза смотрели остро и совершенно трезво, что плохо вязалось с запахом, который шёл от него.

Он смотрел на них молча. Потом — на мешок у Кая.

— Чем платить будете?

— Это зависит от того, что вы знаете, — сказал Кай.

— Хитро. — Эрик привалился к косяку. — Ладно. Что надо?

Кай достал камень. Развернул тряпку, протянул — и в этот момент Эрик перестал привалиться к косяку. Он выпрямился — не резко, медленно, как человек, у которого что-то сжалось внутри и он не хочет, чтобы это заметили.

Он смотрел на камень не меньше десяти секунд.

— Нет, — сказал он. — Убирайте.

— Вы даже не…

— Убирайте, я сказал.

Кай завернул камень обратно. Эрик уже закрывал дверь — Ясна поставила ногу в проём. Не агрессивно.

— Подождите, — сказала она. — Мы ведь вам ничего плохого не сделали.

— Ещё нет.

— Нам правда некуда идти с этим. — Её голос был ровным, без просьбы, без давления — просто факт. — Мы два дня шли пешком. Он не помнит, ничего о себе. Этот камень — возможно, зацепка к его прошлому. Если вы знаете хоть что-то, нам бы очень хотелось это услышать.

Эрик не смотрел на неё. Смотрел на мешок в руках Кая — туда, где лежал камень. Потом — быстро, почти незаметно — на тёмно-жёлтые глаза Кая. И снова на мешок.

— Закройте за собой дверь, — сказал он наконец и пошёл вглубь дома.

Внутри пахло старой бумагой, воском и тем самым содержимым кружек, которых на столе стояло несколько. Книги громоздились везде — на полках, на полу, на подоконнике. Под потолком сушились травы; Ясна скользнула по ним взглядом и сразу отвела глаза.

Эрик не сел. Встал у окна, спиной к улице.

— Вы двое хоть представляете, что притащили? — Его голос звучал спокойно. — За этот камешек любой церковник вас просто убьёт.

— Просвети нас.

Кай без приглашения уселся на стул и жестом предложил Ясне. Та качнула головой.

— Просветить, — хмыкнул старик, поворачиваясь лицом к нему. — Это осколок печати падшего.

Кай посмотрел на Ясну. Она пожала плечами, но глаза стали серьёзней и тревожней.

— По реакции вижу — вы действительно не знаете, что это такое, — Эрик вздохнул и сел за стол. — Эта штука опасна. Называется так не потому что это реальный осколок печати, а потому что это стабильный, первородный сгусток силы. Концентрат того, из чего сделана магия.

— И с чего бы Церкви за этим охотиться? — Кай разглядывал стопки книг.

Эрик медленно протянул руку к одной из кружек, заглянул внутрь, поморщился и отставил в сторону.

— С чего бы Церкви охотиться, — старик хрипло рассмеялся, и в этом смехе не было ни капли веселья. — Парень, ты либо святой, либо блаженный. Магия — это кровь Единого, его рассыпавшаяся сила. Церковь Восьмерых твердит на каждом углу, что это скверна, богохульство и путь к безумию. А тут ты приносишь им не просто магию, а концентрат. Для них это как кусок чумы в чистом поле. Официально — они обязаны его уничтожить, а вас сжечь или сгноить в подвалах Длани. — Он подался вперёд, так что от него пахнуло кислым элем и старой кожей. — Неофициально некоторые святоши готовы вырезать целую деревню, чтобы прибрать такую штуку к рукам.

Ясна непроизвольно коснулась кольца на пальце. В полумраке дома её лицо казалось бледным.

— Ты сказал «осколок печати», — Кай не шелохнулся, тёмно-жёлтые глаза впитывали каждое движение старика. — Если это сгусток силы, при чём тут печать?

— При том, что всё в этом мире держится на соплях и жертве Восьмерых. Когда они запечатывали Единого, мир пропитался этой дрянью. Говорят, такие камни — это места, где безумие Первородного просочилось в камень и застыло. — Эрик помолчал. — Если быть совсем честным — это одна из версий. Но самая правдоподобная.

Он вдруг замолчал и прислушался к мерному стуку кирок, доносившемуся с горы.

— Ты говоришь, он ничего не помнит? — старик кивнул на Кая, обращаясь к Ясне.

— Да, — коротко ответила девушка.

Эрик помолчал. Посмотрел на Кая — не на камень на этот раз, а на него самого, — и что-то в этом взгляде было такое, что Кай заметил: старик что-то взвешивает и решает не говорить.

— Вещи такого рода не оказываются у простых смертных случайно, — произнёс Эрик наконец. — Удача — дама капризная, но даже она не подбросит тебе в карман ключ от клетки с демоном.

Эрик снова взглянул на сверток в руках Кая.

— Парень, на твоём месте я бы выкинул эту дрянь в самую глубокую шахту Великого Крига и бежал бы до самого Приморья, не оборачиваясь. Но судя по твоим глазам... ты уже не сможешь.

— Почему не смогу?

Эрик хмыкнул, потянувшись к полке. Выудил тонкую, почерневшую от времени трубку, долго чиркал огнивом.

— Потому что ты смотришь на него не как на проклятие, а как на ответ, — сказал он наконец и выпустил струю едкого дыма, пахнувшего горелой листвой. — Ответы я дать тебе не могу, все что знал уже сказал.

— Кто нам может рассказать больше? — спросила Ясна. Она всё ещё стояла у двери, настороженно прислушиваясь к звукам снаружи. — Ты ведь не просто так ещё не прогнал нас.

— В Анг Криге, в старом квартале над плавильнями, найдёте лавку «Горный корень». Хозяйку зовут Лирия. Она из тех, кто не носит расшитых золотом мантий и не состоит в Ордене. Ей можно верить... насколько вообще можно верить женщине, которая умеет превращать свинец в яд, а воздух — в стекло.

Эрик замолчал, словно взвешивая последнее, и всё же добавил:

— Скажете, что от Эрика. Она поймёт. И спрячьте камень — прямо сейчас, и вообще лишний раз не светите им.

— Спасибо, — сказал Кай и полез в подкладку мешка за монетами.

— Не за что, — буркнул старик, останавливая его жестом. — Я просто хочу, чтобы вы побыстрей убрались отсюда.

Они вышли. Дверь за ними закрылась — тихо, без хлопка.

Эрик ещё долго сидел у окна, не притрагиваясь к кружке. Смотрел на улицу, где двое уже растворялись в серой каменной крошке между домами. Потом перевёл взгляд на полку — на старый свиток в дальнем углу, до которого сегодня так и не дотянулся.

Покачал головой.

Взял кружку.

***

Таберна. Церковь Восьмерых.

В архивах Таберны всегда пахло пылью, старым пергаментом и холодным камнем. Клирик Валериус находил в этом запахе что-то правильное — здесь всё подчинялось порядку, установленному пять веков назад и не нуждавшемуся в пересмотре.

Он как раз заканчивал расшифровку отчёта о десятине из южных пределов, когда тяжёлая дубовая дверь скрипнула. На пороге стоял послушник — молодой, бледный, с видом человека, которому очень не хочется говорить то, что он сейчас скажет.

— Брат Валериус. Срочное донесение из Забытья. От нашего агента.

Валериус не поднял головы.

— Что там?

— Он пишет... — послушник запнулся. — Две ночи назад в лесах у деревни видели Ловцов.

Перо в руке Валериуса остановилось. Не дрогнуло — просто остановилось, как останавливаются хорошо отлаженные механизмы, когда им подают сигнал.

Он медленно поднял взгляд.

— Сколько свидетелей?

— Агент пишет — несколько. Все описывают одно: неестественно длинные конечности, жёлтые глаза. И следы. Он прислал зарисовку.

Послушник протянул измятый листок, запечатанный серым воском. Валериус взял его, прочёл один раз. Сложил. Отложил на стол — аккуратно, параллельно краю.

— Этот агент когда-нибудь ошибался?

— Нет, господин.

— Хорошо. — Валериус встал, одёрнул сутану. — Подготовь двух людей из Длани. Не из молодых — из тех, кто умеет не задавать лишних вопросов. Выезжаем сегодня.

— Господин... если это правда, нам не следует ли...

— Если это правда, — перебил Валериус, не повышая голоса, — то кто-то или что-то потревожило то, что пятьсот лет лежало тихо. И я хочу знать — что именно. До того, как это узнает кто-то ещё.

Он взял со стола письмо, убрал в складки сутаны.

— Сегодня, — повторил он. — До вечерни.

Послушник вышел. Валериус остался один. Он постоял перед столом, глядя на восемь переплетённых колец, висевших на стене напротив. Потом взял перо, поставил точку в отчёте о десятине и закрыл папку.

Работа не терпит беспорядка.