Хроники Вереса. Том 1

Глава 1 - Грязь

Темнота треснула, и в щель хлынула помойка.

Вкус во рту — будто кто-то запихал горсть земли с кладбищенской канавы и заставил прожевать. Медь, грязь и что-то тухлое, от чего желудок немедленно попытался вывернуться наизнанку.

Какого хрена.

Веки разлепились. Серое небо. Серые облака. Серое всё.

И запах.

Ударил следом — мокрое железо, дерьмо, конская моча и что-то сладкое, гнилое, от чего к горлу подкатила волна. Что за помойка? Где я? Почему лежу в грязи?

Попытка сесть. Тело не слушается. Мышцы будто набиты мокрым песком.

Руки.

Взгляд упал на руки — и мозг дал сбой.

Это чьи лапы? Грубые, в мозолях, в заусенцах. Ногти чёрные, обломанные. Костяшки в мелких шрамах. Бухал неделю? Две? Подрался с трактором?

Нет. Это не руки Максима Дорохова. У инженера-проектировщика руки другие. Были другие. С обручальным кольцом на безымянном, которого тут нет.

Стоп. Спокойно. Разберёмся.

Осмотр. Что вокруг?

Поле. Трупы. Вороны.

Трупы — везде. Десятки. В грязи, в лужах чёрной жижи, друг на друге. Одежда драная, бурая. Обломки копий торчат из земли. Ворона в трёх шагах сидит на чём-то, что раньше было человеком, и деловито ковыряется клювом в...

Не смотреть. Не смотреть, сука.

Это не сон. Сны так не воняют.

Это не больница. В больницах не лежат среди мертвецов.

Это — попадос.

Слово всплыло само. Тупое, из дурацких книжек, которые читались в метро от скуки. Попаданец. Перенос. Другой мир. Бред собачий.

Только вот не бред. Потому что холод настоящий. Грязь настоящая. И боль...

БОЛЬ.

Левое бедро взорвалось белым. Зубы клацнули, перекусывая крик. Рука дёрнулась вниз — и нащупала мокрое. Тёплое. Липкое.

Чёрт. Чёрт. Чёрт.

Штанина разодрана от колена до паха. Под ней — рана. Края рваные, в грязи, в каких-то волокнах. Сантиметров пятнадцать. Глубина... пальцы коснулись — мир снова побелел.

Сука.

Венозное. Кровь тёмная, не бьёт фонтаном. Артерия цела. Уже неплохо. Уже не сдохнем за пять минут.

Но рана забита дрянью. Земля, трава, тряпки. Столбняк. Гангрена. Сепсис. Весь набор для медленной мучительной смерти.

Где антибиотики? Где йод? Где хотя бы чистая тряпка?

Нигде. Добро пожаловать в средневековье.

Работаем.

Труп справа. Мешочек на поясе. Три шага — но ползти на локтях, потому что нога не держит.

Земля чавкала под руками. Один раз ладонь провалилась во что-то мягкое — желудок снова взбунтовался. Не думать. Не смотреть. Ползти.

Мешочек. Внутри — монеты, огрызок свечи, кремень с железкой, мох в тряпке. Тряпка — грязная, засаленная.

Потрясающая стерильность. Прямо операционная.

Но выбора нет.

Жгут — выше раны. Затянуть до онемения. Двадцать минут, потом ткани начнут дохнуть. Надо успеть.

Свеча. План дурацкий: расплавить сало, залить рану. Запечатать грязь внутри? Паскудство. Но лучше грязь под коркой, чем открытая дыра, в которую лезет всё подряд.

Кремень, кресало. Искра.

Руки тряслись. Первый удар — мимо. Второй — искра, но мох не занялся.

Давай. Ну давай же.

Третий. Мох затлел. Огонёк. Свеча занялась, затрепетала на ветру.

Теперь самое весёлое.

Ослабить жгут. Кровь толкнулась наружу. Наклонить свечу над раной. Капля горячего сала упала на живое мясо.

Мир. Взорвался. Белым.

Рык рвался из глотки — хриплый, звериный. Зубы скрипели так, что казалось — крошатся. Пальцы сжались на свече до хруста. Не ронять. Не ронять, сука. Ещё капля. Ещё.

Сало текло в рану. Шипело. Воняло палёным мясом — собственным мясом. Слёзы текли по щекам, мешаясь с грязью. Рычание вместо дыхания.

Сдохну от болевого шока. Нет. Не сдохну. Терпеть. Ещё капля. Ещё.

Когда свеча кончилась, рана была залита бугристой желтоватой коркой. Уродливо. Грязно. Но кровь не сочилась.

Жгут — снять.

Подождать.

Корка держит.

Два дня. Может, три. Потом — гной, лихорадка, яма в земле рядом с этими. Но три дня — это три дня. Разберёмся.

Встать.

Первая попытка — мордой в грязь. Нога подломилась, руки не удержали.

Вставай. Вставай, скотина.

Вторая попытка. Мир качнулся, но устоял.

Левая нога — боль. Терпимо. Правая — держит. Сойдёт.

Теперь — что имеем?

Взгляд вниз. Стёганка драная, в трёх местах порвана так, что видно набивку. Рубаха под ней — бывшая белая, теперь цвета половой тряпки. Штаны в дырах. Сапоги... левый пробит насквозь.

Бомжи одеваются лучше.

На поясе — пустые ножны. Меч?

Меч нашёлся в шаге, в грязи. Ржавый кусок железа с зазубринами по всему лезвию. Рукоять обмотана засаленной кожей, наполовину размотавшейся.

Это меч? Это — меч?! Кто ковал это дерьмо? Руки бы оторвать.

Но лучше такой меч, чем никакого.

Значит, имеем: дырявое тело, драную одежду, ржавую железку и полное непонимание, где мы и что происходит.

Отличное начало.

Взгляд — по сторонам. Река слева — серая лента в тумане. Обломки чего-то у берега. Трупы везде. Воронья туча.

И ни одной живой души.

Выжить. Это первое. Остальное — потом.

Шаг. Ещё один. Левая нога горит огнём, но держит.

Куда идти — непонятно. Зачем — тем более.

Но стоять среди мертвецов, ожидая, пока вороны доберутся и до свежего, — точно не вариант.

***

Туман шевельнулся.

Сначала — звук. Чавканье. Шлёпанье чего-то мокрого по грязи. Потом — голоса. Хриплые, гортанные, с каким-то карканьем, похожим на смех.

Люди.

Рука сама сжалась на рукояти меча. Ржавая железка вдруг показалась чуть надёжнее.

Из серой мути вынырнули силуэты. Трое. Сутулые, грязные, в драных тряпках поверх чего-то кожаного. У переднего — дубина, толстая, суковатая. У второго — нож, длинный, похожий на мясницкий. Третий хромал, отставая, и в руке тащил мешок, из которого торчало что-то бурое.

Не солдаты. Крестьяне. Падальщики.

Передний остановился у трупа в пяти шагах, присел на корточки. Хрюкнул что-то остальным. Нож мелькнул — и раздался мерзкий хруст. Вожак поднял руку, разглядывая что-то мелкое между пальцами.

Зуб. Золотой зуб.

Твари.

Потом они заметили Вереса.

Вожак поднялся медленно, вытирая пальцы о штаны. Оскалился — щербатый рот, гнилые пеньки. Что-то сказал. Слова были незнакомые, но интонация понятна любому. Насмешка. Предвкушение.

Трое. Один хромой — не боец. Вожак с дубиной — главный. Второй с ножом — опаснее, но держится сзади. Дилетанты. Деревенщина.

Проблема: их трое, а ноги едва держат. Левое бедро пульсирует болью при каждом движении. Меч в руке — тяжёлый, неудобный. Минута боя — и силы кончатся.

Значит, не давать им эту минуту.

Вожак шагнул вперёд, помахивая дубиной. Ухмылялся. Говорил что-то — наверное, предлагал сдаться. Или описывал, что сделает с добычей.

Верес не стал слушать.

Носок сапога поддел грязь — тяжёлый ком полетел вперёд, прямо в щербатую рожу. Вожак вскинул руку, закрываясь. На секунду ослеп.

Секунды хватило.

Тело рванулось само — мышцы помнили то, чего не помнил разум. Шаг вперёд, короткий, на здоровой ноге. Меч пошёл не сверху — снизу, наотмашь, в колено.

Не руби. Ломай.

Ржавое лезвие врезалось в сустав сбоку. Не разрезало — смяло, раздробило. Хруст. Вопль. Вожак рухнул, как подпиленное дерево, роняя дубину.

Второй — с ножом — дёрнулся вперёд. Быстрый, злой. Нож метнулся к горлу.

Уклон. Почти получилось. Лезвие чиркнуло по щеке — вспышка боли, горячее потекло по скуле. Но дистанция сократилась.

Локоть.

В нос. Со всей дури. Хрящ хрустнул под ударом, голова мотнулась назад. Нож выпал.

Добить.

Меч — сверху вниз. Не фехтование. Просто тяжёлый кусок железа, падающий на основание шеи. Мясницкий удар. Сопротивление мышц, потом — провал. Тело мешком осело в грязь.

Вожак на земле выл, зажимая раздробленное колено. Пытался отползти. Не успел.

Удар в висок. Короткий. Точный. Череп — хрупкая конструкция, если знать куда бить.

Тишина.

Хромой стоял в десяти шагах. Мешок выпал из руки. Рот открыт, глаза — белые от ужаса. Смотрел на два тела в грязи, на человека с окровавленным мечом.

Верес шагнул к нему.

Хромой развернулся и побежал. Ковыляя, спотыкаясь, взвизгивая что-то. Туман сожрал его за три секунды.

Пусть бежит. Догонять всё равно что сдохнуть.

Меч опустился. Руки тряслись. Мелко, противно, неконтролируемо.

Адреналин схлынул, и накатило всё сразу. Боль в бедре — раскалённым железом. Боль в щеке — саднящая, мокрая. Тошнота — густая, подступающая к горлу.

Колени подогнулись сами. Пришлось опереться на меч, чтобы не упасть.

Дышать. Просто дышать.

Взгляд — на тела.

Вожак лежал лицом в луже, неестественно вывернув ногу. Из-под головы расплывалась тёмная лужа. Второй — скрючился, уткнувшись в землю, будто пытался в неё зарыться.

Обычные мужики. Крестьяне. Может, вчера пахали землю, доили коров. Сегодня решили поживиться на мертвецах. Нарвались.

Животные. Просто животные. Почуяли слабого, вот и набросились.

Жалости не было. Была брезгливость. Как от раздавленного таракана.

Первый бой. Два трупа. Норма? Не норма?

В прошлой жизни Максим Дорохов ни разу не убил человека. Дрался конечно, было дело. В армии, пару раз в клубах по молодости. Но чтобы так — меч в шею, удар в висок — никогда.

А вот тело помнило. Руки работали сами. Рефлексы, вбитые в мышцы прежним владельцем. Верес умел убивать. Максим — нет.

Теперь походу умеет.

***

Желудок всё-таки взбунтовался. Согнуться пополам, упереться руками в колени. Спазм, ещё один. Пусто — желудок пустой. Только горькая слизь.

Отпустило.

Выпрямиться. Вытереть рот. Оглядеться.

Тела. Мешок, брошенный хромым. Дубина в грязи. Нож хороший, кстати, куда лучше этой ржавой железки.

Работаем.

Нож за пояс. Мешок проверить позже. Сначала осмотреть раненую щёку.

Пальцы ощупали порез. Неглубоко. Сантиметра четыре, от скулы к уху. Кровит, но терпимо. Заживёт. Шрам останется — и хрен с ним.

С колена вожака снять сапоги — левый целый, почти по размеру. Надеть вместо пробитого. Лучше. Ногам теплее.

Стёганка второго — дрянь, но не рваная. Стянуть. Надеть поверх своей. Ещё слой. Ещё немного тепла.

Мародёрство. Снимаю шмотки с мертвецов. Которых сам и убил.

Где-то внутри шевельнулось что-то — остаток совести, обрывок морали. И тут же заглохло.

Главное выжить. Остальное потом.

На ногах — получше. Почти не шатает. Бедро ноет, но держит.

Туман начал редеть. Сквозь серую муть проступили очертания — холмы, деревья, что-то похожее на дорогу.

Куда идти — всё ещё непонятно.

Но теперь есть нож, сапоги и понимание: в этом мире убивают за золотой зуб.

Значит, будем соответствовать.

Мертвецы оказались небогаты.

Верес присел на корточки рядом с вожаком, стараясь не смотреть на то, что осталось от головы. Пальцы деловито обшарили пояс, нырнули под стёганку, проверили карманы. Работа знакомая, руки справлялись сами, будто делали это сотню раз.

Наверное, и делали.

Кошель нашёлся за пазухой. Кожаный, засаленный, тяжёлый. Внутри звякнуло. Верес развязал тесёмки и высыпал содержимое на ладонь.

Монеты. Три серебряных кругляша, затёртых до блеска. И россыпь мелочи, похожей на медь. А ещё — пять желтоватых комочков неправильной формы, с бурыми прожилками у основания.

Зубы. Золотые зубы, выдранные из мёртвых ртов.

Желудок дёрнулся, но Верес задавил спазм усилием воли. Пальцы ссыпали добычу обратно в кошель, затянули тесёмки, убрали за пазуху.

Деньги не пахнут. Кто это сказал? Веспасиан? Умный был мужик.

Второй мародёр принёс больше пользы. За поясом обнаружилась фляга, тяжёлая, полная. Верес вытащил пробку и понюхал. Вода. Затхлая, с привкусом железа, но вода. Глоток обжёг пересохшее горло, второй немного унял дрожь в руках.

В заплечном мешке хромого, том самом, что валялся в грязи, нашёлся кусок хлеба. Чёрствый, с плесенью по краю. Верес обломал зелёные участки и впился зубами в остаток.

Жевать оказалось тяжело. Хлеб царапал нёбо, застревал в горле, желудок протестовал после недавней рвоты. Но тело требовало топлива, и разум согласился. Кусок за куском, давясь, запивая ржавой водой.

Завтрак чемпионов.

Туман начал рассеиваться. Сквозь серую пелену проступили очертания мира: пологие холмы слева, тёмная кромка леса справа, что-то похожее на дорогу впереди. Обломки у реки оказались остатками моста, сожжённого и рухнувшего. Поле боя тянулось вдоль берега, усеянное телами.

Засада на переправе. Классика.

Стон донёсся справа, слабый, хриплый.

Верес замер, рука легла на рукоять меча. Глаза прочесали местность, выискивая источник. Там, у перевёрнутой телеги в двадцати шагах, что-то шевелилось.

Подходить не хотелось. Раненый мог оказаться кем угодно. Но стон был слабым, жалобным, совсем не похожим на угрозу.

Проверить. Если что — добить.

Телега лежала на боку, задрав к небу сломанное колесо. Под ней, привалившись спиной к борту, сидел человек. Грузный, седой, с лицом, похожим на мятую подушку. Левая рука прижата к плечу, из-под пальцев сочилась кровь.

Глаза раненого открылись, когда Верес подошёл ближе. Мутные, воспалённые, но живые. Губы дрогнули.

— Вер... Верес?

Голос был хриплым, надтреснутым. И почему-то знакомым. Память чужого тела подсказала имя.

Клаус. Кривой Клаус. Наёмник из отряда. Ветеран. Сорок лет, двадцать из них в строю.

— Живой, значит, — Верес остановился в двух шагах, не убирая руку с меча.

— Еле-еле. — Клаус скривился, пытаясь приподняться. Не вышло. — Сволочи подловили на переправе. Конница из засады. Посекли нас, как капусту.

— Вижу.

— А ты... — Взгляд ветерана скользнул по фигуре Вереса, отмечая бурые пятна на одежде, ржавый меч, свежий порез на щеке. — Ты же еле ходил, парень. Ногу тебе вспороли до кости.

— Хожу.

— И эти трое там, у камней... — Клаус прищурился. — Твоя работа?

— Моя.

Ветеран замолчал, переваривая информацию. Что-то изменилось в мятом лице. Удивление? Переоценка?

— Троих, значит. А вчера щит еле держал. — Он хрюкнул, и непонятно было, то ли хмыкнул, то ли застонал от боли. — Чудеса.

— Вставай.

— Чего?

Верес шагнул ближе и протянул руку.

— Вставай. Идём.

— Куда? — Клаус посмотрел на протянутую ладонь с подозрением. — Мне плечо раскромсали. Я обуза, парень. Оставь.

— Ты знаешь местность. Дороги, деревни, кто тут хозяин. Мне нужен проводник.

— А если не пойду?

Взгляд Вереса стал тяжёлым.

— Тогда сдохнешь здесь. Твои проблемы.

Клаус молчал секунду, две. Потом криво ухмыльнулся, показывая гнилые зубы.

— Прямо говоришь. Раньше за тобой такого не водилось.

— Раньше много чего не водилось. Вставай.

Рука ветерана ухватилась за протянутую ладонь. Рывок, стон сквозь стиснутые зубы, и Клаус оказался на ногах. Шатался, но стоял.

— Плечо как?

— Дерьмово. Но кость цела. Протяну.

— Перевяжем в лесу. Тут торчать нельзя.

Идти пришлось медленно. Клаус висел на здоровом плече Вереса, хромая и матерясь вполголоса на каждом шаге. Левое бедро горело, восковая корка на ране грозила треснуть от каждого движения. Два раненых калеки, ковыляющих через поле мертвецов.

Жалкое зрелище.

Но ноги переставлялись. Метр за метром. Шаг за шагом.

— Куда идём? — выдохнул Клаус.

— В лес. Там отлежимся.

— Дельно. До ночи надо быть под деревьями. Графские псы любят зачищать такие места.

— Графские?

— Рыцари де Морна. Это его земли. — Клаус сплюнул. — Тварь редкостная. После каждой стычки посылает конницу добить выживших. С обеих сторон. Чтоб без свидетелей.

Отлично. Просто прекрасно.

Кромка леса приближалась. Берёзы и осины, чахлые, кривые, но всё-таки укрытие. Подлесок густой, можно затеряться. Можно отдышаться. Можно...

Звук прорезал воздух, низкий, протяжный, вибрирующий.

Боевой рог.

Верес замер, и Клаус замер рядом, вцепившись в плечо мёртвой хваткой.

Звук шёл с востока, со стороны тракта. Громкий. Близкий. Слишком близкий.

— Графские, — прохрипел Клаус. Лицо стало серым. — Зачистка началась.

Второй сигнал. Ответный, левее. Потом третий, совсем близко.

Они окружали поле. Конница. Охотники на раненых.

Бежать. Сейчас. Немедленно.

— В лес! — Верес рванул вперёд, волоча Клауса за собой. Боль в бедре взорвалась огнём, но это уже не имело значения.

Кромка леса в пятидесяти шагах. Сорока. Тридцати.

Позади раздался топот. Много копыт. Приближается.

Двадцать шагов. Десять.

Деревья сомкнулись вокруг, спрятали, укрыли. Ветки хлестнули по лицу, подлесок зашуршал под ногами.

Верес бросился в сторону, утягивая Клауса в заросли орешника. Упал, прижимая ветерана к земле. Замер.

Топот пронёсся мимо, по краю поля. Всадники не полезли в чащу. Пока не полезли.

Сердце колотилось где-то в горле. Дыхание резало лёгкие.

Живы. Пока живы.

— Парень, — прошептал Клаус, и в голосе было что-то новое, похожее на уважение. — Не знаю, что с тобой случилось там, на поле. Но ты теперь словно другой человек.

Верес не ответил.

Лежал в прелой листве, слушая удаляющийся топот, и смотрел сквозь ветки на серое небо.

Другой человек. Да. Можно и так сказать.

Рог протрубил снова, уже дальше.

Охота продолжалась. Но не здесь. Не сейчас.

Выжили и хорошо.

Впереди ждал лес, раны, голод и чужой мир, правил которого Максим Дорохов не знал.

Но это уже проблемы завтрашнего дня.

А сегодня — просто дожить до темноты.

Шаг. Ещё один. Прочь от мёртвого поля, прочь от воронья, прочь от первой крови.

Куда-нибудь. Куда угодно.

Лишь бы подальше отсюда.

Глава 2 - Операция

Нога горела.

Не метафорически, не «как будто» — горела по-настоящему, каждый шаг отзывался пульсирующей волной боли от бедра до паха. Воск держал. Корка запекшейся свечной массы стягивала кожу, не давая ране раскрыться, но нервные окончания под ней выли на одной бесконечной ноте.

Ожог второй степени поверх колотой раны. Красиво.

Верес перехватил Клауса поудобнее, закинув его здоровую руку себе на плечо. Раненый навалился всем весом — жилистый, костлявый, но сейчас тяжёлый как мешок с песком. Ноги Клауса ещё переступали, ещё несли его вперёд, но делали это всё медленнее, всё неувереннее.

Час. Они шли уже час.

Может, больше. Может, меньше. Без часов, без солнца в этом сером осеннем киселе, время превратилось в бессмысленную абстракцию. Были только шаги. Один за другим. Хруст прелой листвы под сапогами. Влажный холод, забирающийся под драную стёганку.

— ...мамка... мамка, я принёс муки...

Клаус бормотал. Слова вылетали из него бессвязные, детские, перемежаемые хриплым дыханием. Голова раненого моталась из стороны в сторону, глаза закатывались под веки.

Бред. Кровопотеря. Ещё полчаса — и он ляжет.

Верес стиснул зубы и потащил его дальше.

Лес вокруг стоял мёртвый и равнодушный. Голые дубы цеплялись за небо скрюченными пальцами. Ели топорщились чёрно-зелёными лапами, роняя капли с иголок. Пахло прелью, мокрой корой и чем-то сладковатым — то ли грибами, то ли гнилью. Где-то далеко, очень далеко, каркнула ворона.

Километр? Полтора? Сколько мы прошли?

Неважно. Важно было другое — найти место. Любое место, где можно остановиться и не сдохнуть.

Овраг открылся внезапно.

Верес едва не скатился вниз, в последний момент вцепившись свободной рукой в ствол молодой берёзки. Склон уходил вниз метра на три, густо поросший ельником. Внизу, в сумраке переплетённых ветвей, темнело что-то похожее на ровную площадку.

Вот оно.

Спускаться с Клаусом на плече оказалось отдельным видом пытки. Раненый повис безвольным грузом, ноги его подламывались на каждом шагу. Бедро Вереса полыхнуло такой болью, что перед глазами поплыли красные круги. Воск на ране треснул — он почувствовал это по мокрому теплу, поползшему по ноге.

Сука.

Внизу было то, что нужно. Молодые ели росли здесь так плотно, что образовали почти непроницаемый шатёр. Земля под ними оставалась сухой, устланной толстым слоем опавших иголок. С гребня оврага это место выглядело как сплошная стена тёмной хвои — попробуй разгляди.

Верес опустил Клауса на землю. Не швырнул — уложил, хотя руки уже тряслись от усталости. Голова раненого безвольно откинулась, рот приоткрылся.

— Эй.

Никакой реакции. Веки Клауса подрагивали, под ними метались белки глаз.

— Кривой!

Ничего.

Верес опустился на колени рядом — левая нога отозвалась протяжным воем — и принялся стаскивать с раненого стёганку. Ткань, напитанная кровью и потом, прилипла к ране. Клаус дёрнулся и застонал, не открывая глаз.

— Терпи мужик. Ты не помрёшь.

Плечо выглядело скверно.

Нет. Хуже, чем скверно.

Рана шла наискось, от ключицы к верхней части бицепса. Рубленая, с рваными краями — какой-то ублюдок хорошо приложился. Кровь сочилась из неё медленно, но неостановимо, собираясь в тёмную лужицу на хвойной подстилке. В глубине раны поблёскивало что-то белёсое.

Кость? Нет. Сухожилие.

Максим наклонился ниже, разглядывая повреждение профессиональным взглядом человека, которого когда-то учили накладывать жгуты и перевязывать раненых.

Грязь. Ошмётки ткани. Тёмные комки чего-то — земля? Засохшая кровь? Обрывки ниток от рубахи. Всё это месиво запеклось в ране, превратившись в идеальную среду для инфекции.

Повреждение мягких тканей. Мышца рассечена на треть, может, больше. Крупные сосуды вроде целы, иначе бы уже истёк. Но капиллярное кровотечение продолжается.

Он выпрямился и вытер руки о штаны.

Если не зашить — сдохнет. К утру. Кровопотеря или сепсис, без разницы, результат один.

Мешок мародёра.

Верес потянул с плеча котомку из грубой дерюги, снятую с хромого ублюдка перед тем, как тот перестал быть проблемой. Развязал горловину и вывалил содержимое прямо на землю.

Грязные тряпки. Обрывок верёвки. Кусок сала, завёрнутый в промасленную тряпицу, — уже с душком, но ещё не протухший. Огниво — кресало и кремень, обмотанные куском сухого трута. Чей-то клык на кожаном шнурке — то ли амулет, то ли просто мусор.

И свёрток.

Маленький, перемотанный обрывком кишки. Верес развернул его, чувствуя, как что-то похожее на надежду шевельнулось в груди.

Игла. Грубая, железная, с широким ушком. Мутная от жира и грязи, но целая.

Моток суровой нити. Толстой, льняной, годной скорее для подшивания сапог, чем для хирургии.

Джекпот.

Он повертел иглу в пальцах. В своём мире он бы даже не посмотрел на такое дерьмо. Здесь это было сокровище.

Будем шить.

Мысль пришла холодная и ясная, как удар.

Но сначала — простерилизовать. Иначе я его не спасу, а просто добью.

Верес оглядел разложенное добро. Огниво есть. Вода нужна — для промывки, для кипячения. Спирта нет, но...

Он потёр лицо ладонями, собираясь с мыслями.

Спирта нет. Значит, огонь. Прокалить иглу докрасна. Нить... нить прокипятить бы, но чёрта с два. Хотя бы протянуть через пламя.

План начал выстраиваться сам собой, как чертёж на кульмане. Пункт за пунктом, этап за этапом.

Найти воду. Развести огонь. Очистить рану. Прокалить инструмент. Шить.

Он посмотрел на Клауса. Раненый лежал неподвижно, грудь едва заметно поднималась и опускалась. Губы посинели, кожа приобрела восковой оттенок.

Два часа. Может, три. Потом всё это станет бессмысленным.

Верес заставил себя подняться. Левая нога подогнулась, он едва устоял, ухватившись за еловый ствол.

Сначала — вода. Потом всё остальное.

Хирургия в полевых условиях. Антисанитария полная. Инструмент — говно. Анестезии — хрен.

Добро пожаловать в Средневековье, Максим.

Где-то наверху, за сплетением еловых лап, снова каркнула ворона.

***

Вода нашлась на дне оврага.

Не ручей — скорее мокрая складка в земле, где из-под корней старой ольхи сочилась тонкая струйка. Она собиралась в крохотную лужицу размером с ладонь, чёрную от прелых листьев, и уходила куда-то дальше, в переплетение корней.

Верес опустился на колени, морщась от боли в бедре, и сгрёб листья в сторону. Под ними обнаружилось что-то похожее на естественную чашу — углубление в глине, заполненное прозрачной водой.

Родник. Повезло.

Фляга нашлась в мешке хромого мародёра — медная, мятая, с погнутым горлышком. Верес сполоснул её, вылив первую порцию, потом набрал снова и поднёс к губам.

Холод ударил в зубы так, что заломило челюсть. Вода была ледяной, с металлическим привкусом и слабым запахом тины, но чистой. Он заставил себя сделать несколько глотков, чувствуя, как холод прокатывается по пищеводу и падает в пустой желудок.

Родниковая. Можно пить без кипячения. Маленькая радость.

Он набрал полную флягу, заткнул горлышко обрывком тряпки и полез обратно наверх, к ельнику.

Клаус лежал там же, где Верес его оставил. Дышал. Это пока было главным.

Теперь — огонь.

Верес огляделся, прикидывая варианты. Обычный костёр исключался. Столб дыма над оврагом — это приглашение для разъездов де Морна. Можно было не сомневаться: рыцари прочёсывают лес. Методично, квадрат за квадратом. Время у них есть, злости хватает.

Дакотский очаг.

Слово всплыло из памяти вместе с картинкой из какого-то давнего ролика на Ютубе. Яма для огня. Воздуховод сбоку для тяги. Минимум дыма, жар уходит в землю.

Придётся покопаться.

Верес посмотрел на трофейный клинок в своей руке и тяжело вздохнул.

Варварство. Но выбора нет.

Он выбрал место у самого склона оврага, где глина проступала сквозь слой хвои. Воткнул нож и начал ковырять.

Работа оказалась собачьей. Глина липла к лезвию, забивала рукоять, лезла под ногти. Пальцы быстро онемели от холода и сырости. Нож, не предназначенный для земляных работ, скользил и выворачивался из руки.

Лопата. Нормальная сапёрная лопата. Сейчас бы за неё душу продал.

Верес методично углублял яму, выгребая землю горстями. Ширина — две ладони. Глубина — по локоть. Стенки скошены внутрь, чтобы удерживать жар.

Потом принялся за воздуховод.

Это было сложнее. Нужно было прокопать наклонный канал от основания ямы наружу, под углом к ветру. Он работал почти вслепую, орудуя ножом как кротовой лапой, ориентируясь только на ощущения.

Угол должен быть градусов тридцать. Тяга пойдёт снизу, огонь получит кислород, дым уйдёт вверх и рассеется в ветках.

Трижды канал осыпался. Дважды нож застревал в корне. Один раз Верес чуть не распорол себе ладонь, когда лезвие соскочило с камня.

Полчаса или сорок минут. Может даже час — он потерял счёт.

Наконец очаг был готов.

Верес сел на корточки, разглядывая своё творение. Неровная яма в склоне, кривой тоннель для воздуха, глиняные стенки, испещрённые следами ножа. Выглядело убого. Выглядело как работа пьяного крота.

Должно сработать.

Он собрал сухой хвои, наломал тонких веточек с нижних еловых лап — те, что ближе к стволу, оставались сухими даже в эту промозглую погоду. Выложил растопку на дне ямы, достал огниво.

Искры посыпались с третьего удара. Трут занялся, лизнув хвою тонким языком пламени. Верес осторожно подкладывал веточки, давая огню разгореться, не перекрывая тягу.

Дым пошёл вверх.

Верес затаил дыхание, глядя, как серая струйка поднимается к еловым лапам. Она коснулась хвои, закружилась, распалась на рваные клочья — и исчезла. Растворилась в сером небе, смешавшись с туманом.

Работает.

Огонь в яме разгорался ровным, жарким пламенем. Жар бил вверх, но стенки очага удерживали его, не давая расползаться в стороны. Верес подбросил несколько веток потолще и потянулся за флягой.

Выдернул тряпичную затычку, установил флягу в углу очага так, чтобы пламя лизало медное дно и бока. Вода внутри была ледяной, но медь быстро начала нагреваться.

Пока фляга грелась, он занялся инструментом.

Игла. Грубая железяка, покрытая слоем жира и грязи. Верес зачерпнул горсть песка со склона, добавил щепотку золы из очага и принялся тереть. Металл скрипел под пальцами, постепенно очищаясь от налёта.

Механическая очистка. Потом — термическая. Потом — кипяток. Три уровня стерилизации. В идеале нужен автоклав, но его здесь не завезли.

Он положил иглу на плоский камень рядом с очагом. Нить размотал, осмотрел на свет — льняная, грубая, но без явных следов гнили. Тоже пойдёт.

Вода во фляге начала подавать признаки жизни. Сначала — тихое шипение. Потом — бульканье. Потом над горлышком фляги заклубился пар, и поверхность воды вскипела, плюясь мелкими пузырями.

Верес смотрел на кипяток и считал про себя. Минута. Две. Три. Для полной стерилизации нужно минут десять, но столько времени не было.

Думаю пяти минут хватит.

Он подцепил флягу палкой, отставил в сторону. Достал камень с иглой и сунул его прямо в пламя. Железо мгновенно раскалилось, засветилось багровым, потом оранжевым.

Убить всё живое. Всю заразу, которая могла остаться.

Вынул камень, дал игле остыть на воздухе. Потом аккуратно опустил её в кипяток. Следом — нить, смотанную в кольцо.

Осталось только ждать.

Верес поднял голову и посмотрел на Клауса. Раненый лежал без движения, но грудь ещё поднималась. Губы посинели сильнее, скулы заострились. Лицо приобрело тот восковой оттенок, который Верес уже видел раньше — на поле, на телах тех, кто истекал кровью в грязи.

Ты ещё жив, Кривой. И я сделаю всё, чтобы ты таким остался.

Он вытащил иглу из остывающего кипятка, продел нить в ушко. Руки не дрожали. Голова была ясной и холодной.

— Ну что, — сказал он вслух, обращаясь то ли к Клаусу, то ли к самому себе. — Пора тебя штопать.

Где-то в лесу хрустнула ветка.

Верес замер, вслушиваясь. Тишина. Только потрескивание углей в яме и слабое бульканье недокипевшей воды.

Показалось.

Он склонился над раненым, раздвигая края раны пальцами.

Операция начиналась.

***

Первая струя кипятка ударила в рану, и Клаус ожил.

Не очнулся — именно ожил, рванувшись всем телом так, что едва не сбил Вереса с ног. Глаза раненого распахнулись, белые от ужаса, рот разинулся в беззвучном крике.

— Лежать!

Верес навалился всем весом, вдавив колено в грудь Клауса. Тот захрипел, забился, пытаясь отползти, оттолкнуть, вырваться. Здоровая рука молотила по земле, загребая хвою.

— А-а-а! Тварь! Демон! Что ты творишь?!

— Вычищаю гниль. Лежать, я сказал!

Верес перехватил здоровую руку Клауса и прижал её к земле. Раненый был слаб от кровопотери, но страх и боль придали ему сил. Он извивался под коленом Вереса, скрипел зубами, пытался укусить.

— Пусти! Пусти, гад! Ты меня кипятком...

— Горячей водой. Чистой. Сейчас станет легче.

Не станет. Верес знал это, но врал убедительно.

Он снова плеснул кипятком в рану, вымывая грязь и сгустки. Тёмные ошмётки потекли по коже Клауса вместе с разбавленной кровью. Ткань от рубахи, земля, какие-то волокна — всё это месиво выходило наружу, освобождая рассечённую плоть.

Клаус выл. Не кричал — именно выл, протяжно и тонко, как раненый зверь. Тело его сотрясала крупная дрожь.

— Терпи.

Верес работал быстро. Промыл рану ещё раз, убедился, что внутри не осталось явной грязи. Края раны разошлись, обнажая тёмно-красную мышечную ткань. Кровь снова начала сочиться, но уже медленнее.

Хватит лить. Пора шить.

Он потянулся за иглой.

Клаус увидел это и замер. Глаза его остекленели от ужаса.

— Нет. Нет-нет-нет. Не надо. Я тебя прошу...

— Если не зашью — сдохнешь. Выбирай.

— Верес... не надо, а?

Голос Клауса сорвался на жалкий скулёж. По грязным щекам потекли слёзы, оставляя светлые дорожки.

Верес не ответил. Он сжал края раны пальцами левой руки, примерился и воткнул иглу.

Кожа не хотела поддаваться.

Игла была тупой, толстой, предназначенной для грубой ткани, а не для человеческой плоти. Верес надавил сильнее, чувствуя, как остриё продавливает кожу, растягивает её, и наконец прорывает с глухим хрустом.

Клаус дёрнулся и завыл снова.

Как мешковину шью. Господи.

Верес протянул нить сквозь первый прокол, перехватил иглу, воткнул с другой стороны раны. Снова хруст, снова сопротивление. Нить потянулась за иглой, грубая и толстая, стягивая края раны.

Первый стежок.

Пот заливал глаза. Верес тряхнул головой, пытаясь согнать солёные капли с ресниц. Руки были липкими от крови, игла скользила в пальцах.

Второй стежок. Третий.

Клаус уже не вырывался. Он лежал, вцепившись здоровой рукой в корень ели, и дрожал всем телом. Из горла вырывались хриплые стоны, зубы стучали так громко, что Верес слышал этот звук даже сквозь собственное тяжёлое дыхание.

— За что... за что мне это...

— За то, что хочешь жить.

Четвёртый стежок. Пятый.

Рана была длинной, и работа продвигалась медленно. Каждый раз, когда игла прокалывала кожу, Верес чувствовал сопротивление плоти, слышал этот мерзкий влажный хруст. Кровь пачкала пальцы, стекала по запястьям.

Криво. Грубо. Шрам будет как от топора.

Плевать. Главное держать будет.

— Я... я не понимаю... — прохрипел Клаус между стежками. — Зачем кипяток? Зачем эта мука?

Верес затянул очередной узел и посмотрел на него.

— В грязи живёт смерть.

— Что?

— Невидимая. Такая мелкая, что глазом не увидишь. Она заползает в рану и жрёт тебя изнутри. Гной, лихорадка, чёрная гниль — это всё она.

Клаус смотрел на него расширенными глазами. Не понимал. Конечно, не понимал — откуда ему знать про бактерии и инфекции?

— Демоны? — прошептал он. — Мелкие демоны в грязи?

Верес хмыкнул.

— Можно и так сказать. Кипяток их убивает. Огонь убивает. Если я не выжгу их из твоей раны — ты сгниёшь за два дня. Понял?

Клаус судорожно кивнул.

— Понял... понял, только... закончи уже, а?

— Заканчиваю.

Шестой стежок. Седьмой. Восьмой.

Рана стягивалась, превращаясь в кривую линию грубых швов. Нить впивалась в кожу, оставляя крестообразные следы. Работа мясника, не хирурга.

В нормальном мире меня бы за такое засудили. Здесь — это лучшее, что я могу.

Девятый стежок. Последний.

Верес затянул узел, обрезал нить трофейным ножом и откинулся назад, тяжело дыша. Руки дрожали. По спине катился холодный пот.

Клаус лежал неподвижно, глядя в серое небо остекленевшими глазами. Губы его шевелились, беззвучно повторяя что-то — то ли молитву, то ли проклятие.

— Всё, — сказал Верес. — Готово.

Клаус не ответил. Веки его дрогнули и закрылись. Голова откинулась набок, тело обмякло.

Вырубился. Болевой шок. Или просто организм сказал «хватит».

Верес посмотрел на свои руки. Кровь засохла на пальцах, забилась под ногти, покрыла ладони тёмной коркой. Он потянулся к ближайшей кочке мха и принялся оттирать, соскребая бурую грязь.

Мох был холодным и влажным. Приятно.

Верес тёр руки до тех пор, пока они не стали относительно чистыми, потом сполоснул остатками кипятка из фляги. Вода была уже тёплой, почти остывшей.

Он снова посмотрел на Клауса. Раненый дышал ровно, грудь поднималась и опускалась в спокойном ритме. Швы на плече уже начали набухать кровью, но держались.

Если рана не загноится, будет жить.

Верес привалился спиной к стволу ели и закрыл глаза.

Три минуты. Он даст себе три минуты отдыха.

Потом нужно будет думать о еде. О воде. О том, как выбраться из этого леса.

Но сейчас — три минуты тишины.

Он заслужил.

***

Три минуты растянулись в десять.

Потом в двадцать.

Темнота подкралась незаметно, просочилась сквозь еловые лапы и затопила овраг. Серое небо над головой потемнело до цвета старого свинца, а потом и вовсе растворилось в черноте.

Руки всё ещё дрожали. Мелко, противно — последствия адреналинового отката. Пальцы никак не могли согреться, хотя от очага тянуло жаром.

Надо бы поесть.

Тело требовало топлива. Желудок, забытый за день беготни и операции, напомнил о себе тупой ноющей болью под рёбрами. Когда он ел в последний раз? Вчера? Позавчера? Память тела-носителя услужливо подсказала: миска жидкой каши перед боем. Двое суток назад.

Неудивительно, что руки трясутся.

Свёрток с салом нашёлся там, где был оставлен — среди вытряхнутого барахла мародёра. Промасленная тряпица, тяжёлый комок желтоватого жира с прожилками мяса. Душок уже чувствовался, но до откровенной тухлятины было далеко.

Трофейный нож срезал тонкий ломтик. Сало легло на язык — солёное, склизкое, с привкусом дыма и чего-то прогорклого. Желудок принял подношение с благодарностью, немедленно потребовав ещё.

Нет. Хватит.

Остаток свёртка отправился обратно в мешок. Жир — это энергия, концентрированные калории. Клаусу понадобится, когда очнётся. Если очнётся.

Взгляд скользнул к раненому.

Кривой лежал на спине, укрытый обеими стёганками — своей и трофейной. Дышал тяжело, с присвистом. Лицо в отблесках углей казалось маской из жёлтого воска.

Тыльная сторона ладони легла на лоб раненого.

Горячий. Слишком горячий.

Лихорадка. Началось.

Это было ожидаемо. Даже неизбежно. Организм боролся с вторжением, поднимал температуру, пытаясь выжечь заразу. Вопрос был только в том, хватит ли ему сил победить.

Я сделал всё, что мог. Промыл. Зашил. Дальше уже его война.

Либо выплывет, либо нет. Третьего в таких случаях не дано.

Ночь густела. Холод полз по земле, забирался под одежду, выстужал кости. Очаг давал тепло, но его едва хватало, чтобы согреть руки. О том, чтобы согреться по-настоящему, можно было забыть.

Ржавый меч лежал рядом, тускло поблёскивая в отсветах углей. Зазубренное лезвие, расшатанная гарда, обмотка рукояти, пропитанная чужим потом. Оружие мертвеца. Оружие неудачника.

Взгляд упал на собственные руки. Грязь под ногтями. Ссадины на костяшках. Кровь Клауса, въевшаяся в трещины кожи.

Руки инженера. Руки офицера. Руки человека с двумя высшими образованиями.

В грязи. В яме. Как крыса.

Злость поднялась изнутри — горячая, густая, почти осязаемая. Не истерика выживающего. Другое. Холодная ярость человека, который вдруг осознал всю глубину своего падения.

Там, в прошлой жизни, он управлял проектами. Командовал людьми. Решал задачи, от которых зависели миллионные бюджеты. Его уважали. Его слушали. Его мнение имело вес.

Здесь он сидел в яме, жевал протухшее сало и радовался, что не сдох сегодня.

Хватит.

Мысль пришла чётко, как щелчок затвора.

Хватит выживать. Хватит прятаться. Хватит быть добычей.

Деньги. Люди. Власть.

Три слова, три ступени, три цели. Простая формула, работавшая во все времена и во всех мирах. Хочешь перестать быть жертвой — стань хищником. Хочешь выбраться из грязи — построй лестницу.

Мне нужен нормальный меч. Мне нужны деньги на этот меч. Мне нужны люди, которые будут прикрывать спину, пока я зарабатываю эти деньги.

Мне нужно, чтобы не я прятался в лесу, а меня боялись в лесу.

Где-то в темноте хрустнула ветка.

Рука метнулась к мечу, пальцы сомкнулись на рукояти. Сердце ударило в рёбра, разгоняя кровь.

Тишина.

Ветер качнул еловые лапы. Несколько хвоинок упало в очаг, зашипев на углях.

Показалось. Походу просто ветер.

Пальцы разжались, но меч остался на коленях. Тяжёлый, неудобный, тупой. И всё же — оружие. Единственное, что сейчас стояло между ним и смертью.

Усталость навалилась разом, придавила к земле. Глаза слипались, веки тянуло вниз с неодолимой силой. Тело требовало сна, отдыха, хотя бы нескольких часов в горизонтальном положении.

Нельзя. Ну или хотя бы не полностью.

Спина привалилась к стволу ели. Меч остался поперёк колен, рука на рукояти. Сторожевой режим — не сон, но и не бодрствование. Состояние, в котором тело отдыхает, а уши продолжают слушать.

Угли в очаге мерцали красным. Клаус хрипло дышал в темноте. Где-то далеко, за пределами оврага, ухнула сова.

Завтра.

Мысль была последней, осознанной, перед тем как сознание провалилось в серую муть полудрёмы.

Завтра дойдём до людей. Ну или сдохнем по дороге.

Третьего не дано.

Глава 3 - Дорога мертвецов

Холод забрался под плащ ещё до рассвета.

Верес проснулся рывком, как от толчка. Несколько ударов сердца лежал неподвижно, вслушиваясь. Лес молчал. Только где-то далеко каркала ворона, и звук этот казался неживым, будто скрип ржавых петель.

Над оврагом висел туман. Густой, молочно-белый, он затекал меж стволов и глушил всё вокруг. На ветках осел иней. Трава под боком промёрзла и хрустела от каждого движения.

Верес сел. В висках стукнуло, и пришлось зажмуриться, пережидая головокружение. Пустой желудок свело знакомой тупой болью. Вчера он не ел. Позавчера съел кусок чёрствой лепёшки размером с ладонь. Тело начинало напоминать о себе всерьёз.

Двое суток без нормальной жрачки. Ещё день, и начну жрать кору.

Нога.

Верес осторожно согнул правое колено. Бедро ответило глухой, тянущей болью, но терпимой. Восковая пробка держалась. Тряпка поверх раны задубела от засохшей крови, но свежих пятен не было. Пока не было.

Дакотский очаг давно остыл. В земляной яме лежала горстка серого пепла, и даже тепла от него не осталось. Верес машинально отметил: часа четыре продержался, не больше. Мало. Но вчера сил хватило только дотащить Клауса до оврага и зашить ему плечо. На заготовку дров уже не осталось ничего.

Хриплый вдох заставил обернуться.

Клаус лежал на подстилке из лапника в трёх шагах. Оба плаща Верес накинул на него ещё вчера, и теперь наёмник выглядел как куча тряпья, из которой торчала серая, осунувшаяся физиономия. Но глаза были открыты. Мутные, воспалённые, в красных прожилках. И осмысленные.

Верес подошёл, опустился на корточки. Приложил ладонь ко лбу. Горячий, но не так, как вчера ночью, когда Клаус метался в бреду и звал какую-то Марту.

— Жар спал, — сказал Верес. Не спрашивал, просто констатировал.

Клаус облизнул растрескавшиеся губы.

— Пить.

— Нету.

Верес показал пустую флягу. Вчера он влил в Клауса последние глотки, почти силой. Раненому нужнее. А теперь язык во рту казался сухой тряпкой.

— Внизу родник, — Клаус говорил с трудом, каждое слово давалось через силу. — Я слышал... ночью... журчит.

— Знаю. Нет времени.

Верес кивнул на туман, затопивший овраг.

— Пока туман лежит, нас не видно. Рассеется — будем как на ладони. Двигаем.

Клаус попытался приподняться на локте и тут же охнул, скривившись. Левое плечо, замотанное в грязные тряпки, дёрнулось.

— Лежи. Не дёргайся.

Верес размотал повязку, осмотрел швы. Грубые, неровные стежки сапожной нитью. Края раны опухли и покраснели, но гноя не было. Пока не было. Он снова замотал плечо, стараясь не слишком давить.

Клаус смотрел на него. Во взгляде мешались страх и что-то похожее на больное любопытство.

— Ты вчера... — голос сорвался на хрип. — Игла. Я думал, ты меня режешь.

— Зашивал.

— Откуда ты умеешь?

Верес не ответил сразу. Поднялся, отряхнул колени. Нашёл взглядом подходящую ветку у края оврага — толстую, кривую, с развилкой на конце.

— Бабка учила, — сказал он, срезая ветку ножом. — Травница. Она и не такое зашивала.

— Бабка-травница? — Клаус недоверчиво прищурился. — Ты же из Верхних Холмов. Там одни пастухи и овцы.

— Значит, бабка пастухов зашивала.

Верес обрубил лишние сучья, примерил костыль по длине. Коротковат. Ладно, сойдёт.

— А то, что ты говорил ночью... — Клаус не отставал. — Про невидимую смерть. Про то, что грязь гноит. Это тоже бабка?

Вот прицепился.

Верес обернулся. Посмотрел на Клауса тяжело, без выражения.

— Слушай сюда. Я тебя зашил. Ты живой. Можешь считать, что бабка научила. Можешь считать, что демон нашептал. Мне плевать. Но если будешь много спрашивать, я решу, что у тебя жар вернулся, и оставлю здесь отлёживаться. Ясно?

Клаус моргнул. Сглотнул.

— Ясно.

— Тогда вставай.

Верес кинул ему костыль. Клаус поймал его здоровой рукой, неуклюже.

Подняться оказалось непросто. Клаус кряхтел, ругался сквозь зубы, один раз чуть не упал, и Вересу пришлось подхватить его под здоровое плечо. От наёмника несло потом, кровью и чем-то кислым, больным. Верес и сам, наверное, пах не лучше.

— Держишься?

— Да. Вроде.

Клаус навалился на костыль. Покачнулся, но устоял. Лицо стало совсем серым, на лбу выступила испарина.

— Куда нам теперь? — Клаус тяжело навалился на костыль, вытирая пот со лба. — В отряде говорили, за рекой земли графа заканчиваются.

Верес промолчал, делая вид, что обдумывает ответ. На самом деле он ждал, что скажет ветеран.

— До Вольного Города добраться бы, — прохрипел Клаус, глядя на юг. — Там нейтральные земли. Наёмников не вешают, а лечат и в дело берут. Но это два дня пути. Если по дороге.

— По дороге нельзя, — отрезал Верес. — Псы де Морна её первой перекроют.

— Тогда через лес. Дня три. А то и четыре, с моими-то ногами... — Клаус виновато посмотрел на свое плечо.

— Значит, четыре, — Верес закинул мешок на плечо. — Двигаем.

Верес собрал пожитки. Много времени это не заняло: пустая фляга, огниво, швейный набор в тряпице. Ржавый меч на поясе. Трофейный нож за голенищем. Всё имущество наёмника, пережившего разгром, умещалось в двух карманах и весило меньше кошки.

Они выбрались из оврага. Туман начал редеть, и Верес ускорил шаг, насколько позволяла нога. Клаус ковылял следом, тяжело опираясь на костыль. Каждые двадцать шагов приходилось останавливаться и ждать.

Молчали. Сил на разговоры не было. Да и о чём говорить? Оба знали, что шансы дойти до города — так себе. Оба знали, что остановиться — значит сдохнуть. Оба молча переставляли ноги, потому что ничего другого не оставалось.

Через час ветер переменился.

Верес почуял это раньше, чем понял. Запах. Не прелых листьев, не сырой земли. Другой. Горький. Едкий.

Гарь.

Он остановился, подняв руку. Клаус замер в трёх шагах позади, привалившись к берёзе.

Верес втянул воздух. Гарь была свежей. Жжёное дерево. Горелая солома. И ещё что-то, сладковатое, тошнотворное.

Мясо. Горелое мясо. Сука.

— Чуешь? — спросил он негромко.

Клаус шумно потянул носом. Лицо его изменилось.

— Пожар.

— Был пожар. Уже догорело.

Верес двинулся вперёд осторожно, стараясь ступать мягко. Лес редел. Деревья расступались, открывая пологий склон. На опушке он остановился, присел за кустом орешника.

Внизу, в неглубокой лощине, лежали останки хутора.

Три двора. Два превратились в обугленные остовы. Чёрные балки торчали из груд золы, как обломанные кости. Изгороди повалены. Посреди двора валялась дохлая корова, раздувшаяся и облепленная воронами. Птицы неохотно взлетали, когда ветер доносил какой-то звук, и тут же садились обратно.

Третий дом, крайний, уцелел наполовину. Крыша просела, стены в копоти, но стены стояли. И над закопчённой трубой вился тонкий дымок.

Клаус доковылял до него, тяжело дыша.

— Твою мать, — выдохнул он, глядя вниз. — Это люди Графа. Его псы так работают. Пожгли и дальше поехали.

Верес не ответил. Он смотрел на дымок.

Кто-то там развёл огонь. Кто-то живой. Выживший крестьянин? Мародёр? Отставший солдат?

Неважно. Там был огонь. А значит, могла быть еда. Вода. Может, какие-то тряпки для перевязки.

И это мог быть капкан.

Риск и необходимость. Старая песня. Без воды Клаус свалится к полудню. Да и я недалеко уйду.

— Жди здесь, — сказал Верес, не оборачиваясь.

— А если там...

— Если там проблемы, услышишь. Тогда вали в лес и не оглядывайся.

Он проверил меч в ножнах. Паршивый, ржавый, с выщербленным лезвием. Но лучше, чем ничего.

Верес начал спускаться по склону к мёртвому хутору.

***

Склон оказался круче, чем выглядел сверху.

Верес спускался боком, цепляясь за кусты, стараясь не шуметь. Правая нога горела при каждом шаге. Восковая пробка держала, но мышцы вокруг раны налились тупой, пульсирующей болью. К полудню станет хуже. К вечеру, может, и вовсе откажет.

Значит, нужно закончить до полудня.

Внизу, за рядом обгоревших яблонь, лежал хутор. Отсюда Верес видел его лучше: три двора, составленных буквой "Г". Два сгоревших остова слева. Полуцелый дом справа, у самого леса. Между ними — вытоптанный двор с колодцем посередине.

Напрямую идти нельзя. Слишком открыто. Любой, кто глянет в сторону склона, увидит.

Верес забрал правее, к яблоневому саду. Деревья стояли голые, обугленные с одного бока, но живые. Между стволами хватало места, чтобы пройти согнувшись. А главное — отсюда дом закрывал обзор со двора.

Мёртвая зона. Классика.

Максим в прошлой жизни водил бригады на объекты, где воровали всё, что не приколочено. Научился смотреть на любое место глазами вора: откуда подойти, где спрятаться, куда отступать. Полезный навык. Не думал, что пригодится для убийства.

Верес двигался от дерева к дереву, низко пригибаясь. Запах гари здесь стал гуще, забивал ноздри. К нему примешивалась сладковатая вонь, от которой подкатывало к горлу.

Тела.

Верес увидел их, когда обогнул крайнюю яблоню.

Двое. Старик и женщина. Лежали у плетня, в десяти шагах от колодца. Старика, похоже, зарубили первым, со спины. Рана на затылке запеклась чёрной коркой. Женщина пыталась бежать и не добежала. Лежала лицом в грязь, задрав юбку. Что с ней делали перед смертью, Верес предпочёл не думать.

Профессиональная работа. Быстро, без лишнего шума. Не крестьяне-мародёры, сразу видно. Те бы разнесли всё в щепки. Дезертиры. Пехота, скорее всего. Знают, что делают.

Верес замер за стволом, вслушиваясь.

Голоса. Негромкие, лениво-расслабленные. Смех. Звяканье металла.

Осторожно выглянул.

Двор уцелевшего дома открылся как на ладони. Костёр горел у крыльца, сложенный из обломков плетня. Над огнём висел котелок, и запах варева перебивал даже вонь гари. У Вереса свело желудок.

Трое.

Первый сидел на чурбаке у костра, помешивая варево длинной ложкой. Худой, жилистый, в драной стёганке. Рядом, прислонённое к стене, стояло копьё. Повар.

Второй развалился на крыльце, привалившись спиной к дверному косяку. Молодой, безбородый, с тупым, сонным лицом. Точил тесак о брусок, и звук этот, шорк-шорк-шорк, разносился по двору. Нож у парня был хороший, с широким лезвием. А вот поза расслабленная, ленивая. Не ждёт беды.

Третий.

Третий был опасен.

Коренастый, широкоплечий мужик лет сорока стоял у коновязи, проверяя упряжь на серой кобыле. Двигался уверенно, экономно. На поясе висел меч в потёртых ножнах, но ножны были добротные, кожаные, а рукоять обмотана свежей тесьмой. У ноги стоял круглый щит, окованный железом. Не самоделка, не трофей с мертвеца. Своё, привычное.

Бывший десятник. Или сержант. Кто-то, кто командовал людьми, пока рота не разбежалась.

Верес перевёл взгляд на двор. Следы копыт, много. Тяжёлые, глубокие. Рыцарские кони, не меньше десятка. Ушли на юг, судя по направлению. Хутор сожгли они, люди Графа. Прошлись огнём, вырезали свидетелей и двинулись дальше. Работа чистая, привычная.

А эти трое пришли после.

Шакалы. Идут за волками, подбирают объедки. Увидели дым, решили поживиться. Нашли лошадь, которую рыцари не заметили или не захотели брать. Теперь жрут хозяйское варево и ждут, пока остынет пепелище, чтобы покопаться в золе.

Не рыцари. Не карательный отряд. Обычные мародёры, отставшие от какой-то разбитой роты. Такие же, как он сам. Только глупее и наглее.

Верес оценил расклад.

Трое против одного. У одного копьё, у второго тесак, у третьего меч и щит. Все трое сыты, отдохнули, уверены в безопасности.

У Вереса ржавый меч с выщербленным лезвием, нож за голенищем, раненая нога и двое суток без еды.

В лоб сплошное самоубийство. Даже если свалю одного, двое других порвут на тряпки.

Нужен план.

Взгляд скользнул по двору, цепляясь за детали. Костёр у крыльца. Котелок над огнём. Поленница под навесом. Гнилой столб, держащий крышу.

Лошадь.

Кобыла нервничала. Переступала, дёргала ушами, косилась на дым. Ноздри раздувались, втягивая горький воздух. Коновязь, к которой её привязали, выглядела ненадёжно. Старый столб, вкопанный криво. Верёвка намотана кое-как, на скорую руку.

Они её недавно взяли. Может, сегодня утром. Кобыла чужая, не привыкла к ним. И огня боится.

План начал складываться.

Верес опустил взгляд. Под ногами валялся мусор: щепки, обломки глиняной посуды, обгорелые тряпки. И кирпич. Половина кирпича, тяжёлая, с острыми краями. Хороший бросок.

Камень вместо огня. Проще, тише, надёжнее.

Порядок действий. Первое: бросить кирпич в круп лошади. Больно, неожиданно. Кобыла дёрнется, рванёт повод. Коновязь гнилая, не выдержит. Лошадь вырвется и понесётся через двор. Куда? К выходу. А выход один, мимо костра.

Повар сидел спиной к коновязи. Не увидит, не успеет. Либо отпрыгнет, либо получит копытом.

Второе: пока лошадь мечется, добежать до навеса. Выбить гнилую подпорку. Поленница поедет вниз, на крыльцо. Парень с тесаком окажется под завалом.

Оставался коренастый.

Третье: атаковать, пока не опомнился. Секунда, может, две. Он будет между бесящейся лошадью и грудой брёвен. Если повезёт — растеряется. Если нет...

Если нет, придётся драться честно. Раненый, голодный, с дерьмовым мечом против мужика со щитом и опытом.

Не думай об этом. Делай.

Верес медленно опустился на корточки. Пальцы сомкнулись на кирпиче. Тяжёлый, шершавый, холодный. Полкило, может, больше. С десяти шагов попасть в лошадиный круп несложно. Промахнуться сложнее.

Переместился левее, за угол сарая. Отсюда до кобылы было шагов двенадцать. Коренастый стоял к нему боком, возился с упряжью. Повар помешивал варево. Парень на крыльце всё ещё возил тесаком по бруску.

Никто не смотрел в его сторону.

Мёртвая зона. Спасибо, блядь, армейским курсам.

Верес выпрямился, прижавшись спиной к стене сарая. Ладонь, сжимавшая кирпич, вспотела. Вытер её о штаны, снова перехватил камень. Удобнее. Крепче.

Прикинул траекторию. Кирпич тяжёлый, полетит по дуге. Целиться нужно чуть выше. В круп, ближе к хребту. Там больнее, там лошадь дёрнется сильнее.

Сердце колотилось где-то в горле. Во рту пересохло. Правая нога пульсировала болью, и Верес на секунду задумался, выдержит ли при рывке. Десять шагов до столба. Потом ещё пятнадцать до коренастого.

Выдержит. Должна выдержать.

Глубокий вдох. Медленный выдох.

Рука пошла назад, набирая замах. Плечо привычно развернулось, как сотни раз на стройке, когда приходилось швырять обломки в контейнер. Тело помнило движение лучше, чем голова.

Бросок.

Кирпич ушёл по дуге, мелькнул тёмным пятном на фоне серого неба. Верес не успел даже выдохнуть, когда раздался глухой удар. Камень врезался кобыле в круп, чуть выше хвоста.

Лошадь взвизгнула.

Не заржала, а именно взвизгнула, тонко и страшно, как человек. Шарахнулась в сторону, дёрнула повод. Гнилой столб коновязи затрещал, накренился. Кобыла рванула снова, уже всем телом, и столб вылетел из земли, как гнилой зуб.

Лошадь понеслась через двор.

Коренастый отпрыгнул, выругавшись. Повар у костра вскочил, опрокинув котелок. Горячее варево плеснуло ему на ноги, и он заорал, хватаясь за обожжённую голень. Кобыла пронеслась мимо, снося плечом треногу, и врезалась в плетень на другой стороне двора.

Верес уже бежал.

Десять шагов до навеса. Нога взорвалась болью на третьем, но он не остановился. Гнилой столб был прямо перед ним, тёмный, в трещинах. Верес врезался в него плечом, всем весом, и почувствовал, как дерево подаётся.

Столб хрустнул.

Навес дрогнул. Поленница качнулась, заскрипела и поехала вниз, набирая скорость. Брёвна посыпались на крыльцо с грохотом, какой бывает, когда рушится что-то большое и тяжёлое.

Парень с тесаком успел только повернуть голову. Первое бревно ударило его в плечо, второе — в грудь. Он упал, и остальные накрыли его сверху, погребая под собой.

Верес выхватил меч.

Коренастый уже развернулся. Щит в левой руке, клинок в правой. Лицо перекошено, но глаза цепкие, злые. Не паникует. Плохо.

Повар катался по земле, воя от боли. Обваренные ноги дымились. Кобыла билась в плетне, визжа и молотя копытами.

Верес шагнул вперёд, держа ржавый меч обеими руками.

Один на один. Как и хотел.

Коренастый оскалился и двинулся навстречу.

***

Коренастый шёл на него правильно.

Щит выставлен вперёд, прикрывает корпус от подбородка до бедра. Меч отведён назад, готов к удару. Ноги полусогнуты, шаг короткий, устойчивый. Так ходят люди, которые дрались не раз и не два. Которые знают, что бой — это не красивые выпады, а работа на износ.

Верес попятился, держа ржавый меч обеими руками. Клинок дрожал. Руки устали ещё до начала драки, и теперь каждый удар сердца отдавался в запястьях тупой болью.

Он ждёт. Хочет, чтобы я ударил первым. Приму на щит, ответит в открытую сторону. Классика.

Коренастый сделал ещё шаг. Глаза не мигали, следили за каждым движением Вереса. Во взгляде не было ни страха, ни ярости. Только холодный расчёт. Профессионал.

Пробивать щит ржавой железкой самоубийство. Сломается на втором ударе. Обходить справа это подставлять раненую ногу. Слева упрусь в стену.

Позади коренастого валялся опрокинутый котелок. Варево растеклось по утоптанной земле, и грязь превратилась в скользкое месиво. Дальше, у погасшего костра, торчали обгорелые головешки.

Грязь. Котелок. Головешки. Работаем с тем, что есть.

Верес шагнул вправо, к стене сарая. Коренастый двинулся следом, разворачиваясь, не давая уйти с линии атаки. Шаг. Ещё шаг. Сапог чавкнул по разлитому вареву.

Верес ударил.

Не в щит. В пустоту справа, мимо, намеренно широко. Тело качнулось вперёд, открывая левый бок. Приглашение. Ловушка.

Коренастый купился.

Меч пошёл из-за спины, целя в рёбра. Быстро, сильно. Смертельно, если бы попал. Но Верес уже падал влево, уходя под удар. Клинок свистнул над головой, рассекая воздух. Коренастый провалился вслед за ударом, инерция потянула вперёд.

Сапог скользнул по грязи.

Не упал. Только качнулся, выставив руку со щитом для равновесия. Секунда. Полсекунды.

Хватило.

Верес ударил ногой. Не вставая, с земли, всей подошвой в колено опорной ноги. Хрустнуло. Коренастый взвыл, нога подломилась, и он рухнул на одно колено, роняя щит.

Меч.

Верес перехватил рукоять, замахнулся и обрушил ржавый клинок на шею врага. Удар вышел кривой, неточный. Лезвие врезалось не в горло, а в ключицу, пробило стёганку и застряло в кости. Коренастый дёрнулся, захрипел. Кровь хлынула толчками, заливая грязь.

Верес рванул меч на себя. Клинок вышел с мокрым чмоканьем. Ударил снова, уже точнее, в основание шеи. Хрящ хрустнул под ржавым железом. Коренастый завалился лицом в грязь и затих.

Тишина.

Верес стоял над телом, тяжело дыша. Руки тряслись. В ушах шумело. Адреналин гнал кровь так, что казалось, сердце сейчас выскочит из груди.

Один готов. Ещё двое.

Повар лежал в пяти шагах. Катался по земле, зажимая обваренные ноги. Вой перешёл в скулёж, тонкий и жалкий. Штаны ниже колен потемнели, кожа под ними пошла пузырями.

Верес подошёл. Повар поднял на него глаза, мутные от боли.

— Пожалуйста... — прохрипел он. — Пожалуйста, не...

Верес ударил остриём в горло. Один раз, точно. Повар дёрнулся и обмяк.

Всё равно думаю бы сдох. От ожогов или какого заражения. А может от боли. Плевать.

Крыльцо.

Парень с тесаком лежал под грудой брёвен. Торчала только голова и одна рука. Пальцы скребли по доскам, пытались ухватиться за что-то. Из-под дров расплывалось тёмное пятно. Рот открывался и закрывался, но вместо слов выходило только сипение.

Позвоночник. Или рёбра, которые врезались в лёгкие. Минуты продержится. Возможно даже час. К чему эти мучения?

Верес раскидал верхние брёвна. Нашёл голову. Ударил мечом в висок, коротко и сильно.

Парень затих.

Верес выпрямился. Огляделся.

Двор выглядел как бойня. Три тела. Кровь, смешанная с грязью и варевом. Разбросанные дрова. Опрокинутый котелок. В углу двора билась кобыла, запутавшаяся в обломках плетня.

Готово. Все трое. Теперь дыши Максимка. Ты молодец.

Руки всё ещё тряслись. Верес сжал кулаки, разжал. Сжал снова. Дыхание постепенно выравнивалось.

Трофеи. Собирай, пока не пришёл кто-нибудь ещё.

Коренастый.

Верес опустился на корточки рядом с телом. Расстегнул пояс, снял. Кошель на поясе оказался тощим: горсть медяков, два серебряных гроша и обломок какой-то броши. Негусто. Ножны с мечом снял вместе с поясом. Клинок был хорош. Не новый, но ухоженный, с ровным лезвием. Не чета ржавой железке.

Щит валялся рядом. Верес поднял, примерил к руке. Тяжёлый, но сидит удобно. Железная оковка целая, дерево крепкое.

Продел руку в ремни, покачал. Левое плечо заныло, но терпимо.

Повар и парень дали меньше. Несколько медяков, нож с костяной рукоятью, огниво. Копьё повара оказалось целым. Верес воткнул его в землю рядом с крыльцом. Пригодится.

Еда.

Котелок опрокинулся, но не весь. На дне осталось немного бурой жижи, в которой плавали куски разваренного мяса. Верес подобрал котелок, заглянул внутрь. Пахло луком и чем-то горелым. Желудок свело так, что потемнело в глазах.

Рядом, в грязи, валялась ощипанная курица. Её, видимо, готовили следующей. Верес поднял тушку, отряхнул. Грязь налипла на кожу, но мясо было целым.

Еда есть еда. Сварю и будет нормально.

Лошадь.

Кобыла перестала биться. Стояла в углу, прижавшись боком к уцелевшей части плетня, и дрожала всем телом. Обрывок повода волочился по земле.

Верес подошёл медленно, стараясь не делать резких движений. Кобыла всхрапнула, попятилась, но упёрлась в плетень и замерла. Глаза дикие, налитые белым.

— Тихо, — сказал Верес негромко. — Тихо, дура. Никто тебя не тронет.

Протянул руку. Кобыла дёрнула головой, но не укусила. Пальцы легли на храп, погладили. Шерсть была мокрой от пота.

— Вот так. Спокойно.

Взял повод. Кобыла дёрнулась, но не вырвалась. Верес потянул, и лошадь пошла следом, неохотно, косясь на тела.

Вывел её на середину двора. Осмотрел. Невысокая, крепкая, деревенская. Не боевой конь конечно, но для двоих раненых сойдёт. Седла не было, только старая попона и верёвочная упряжь.

Транспорт есть. Еда есть. Оружие есть. Теперь забрать Клауса и валить отсюда.

Верес стоял посреди мёртвого двора. Три трупа лежали вокруг. Кровь впитывалась в грязь. Вороны, спугнутые шумом, возвращались на крышу сарая.

Руки перестали трястись.

Добро пожаловать в новую жизнь, Максим. Привыкай.

Он повёл кобылу к склону, где ждал Клаус.

Глава 4 - Вольный город

Лошадь фыркнула, когда Верес потянул её за повод. Умная скотина чуяла кровь — свежую, человечью — и норовила вернуться к пепелищу, где осталось её прежнее хозяйство. Пусть и мёртвое.

Не сегодня.

Верес провёл ладонью по серой шее, успокаивая. Пальцы дрожали. Адреналин схлынул, оставив после себя пустоту и тянущую боль в бедре. Рана под воском мокла, каждый шаг отдавался горячей пульсацией до самого паха.

Инфекция, — подумал Максим. — Сутки есть, может двое. Потом начнётся.

Опушка открылась за поворотом тропы. Клаус сидел там, где его оставили — привалившись спиной к стволу ольхи, с ножом в здоровой руке. Бледный, как творог. Когда увидел Вереса с лошадью, нож выпал в траву.

— Матерь Божья...

Верес остановил кобылу в трёх шагах.

— Поднимайся. Уходим.

Клаус смотрел на него, как на выходца из могилы. Взгляд скользнул по забрызганной бурым рубахе, по свежим ссадинам на костяшках, по мечу у пояса — не тому ржавому огрызку, а настоящему клинку с кожаной оплёткой на рукояти.

— Ты их всех...?

— Троих.

Слово упало, как камень в колодец. Клаус судорожно сглотнул.

— Как?

Верес не ответил. Нагнулся, подобрал нож, сунул раненому обратно в ладонь. Потом подвёл лошадь ближе, схватил Клауса за здоровое плечо и рывком поставил на ноги. Тот охнул, покачнулся, вцепился в гриву кобылы.

— В седло. Живее.

Максим помнил, как в армии сержанты поднимали бойцов после марш-броска. Никакого сочувствия. Никаких «ты как?». Только движение. Остановишься и сдохнешь.

Клаус кое-как забрался на лошадь без седла, без стремян, просто мешком упал на круп и вцепился в холку. Верес повёл кобылу обратно к хутору.

Трупы уже воняют, — отметил он, когда они вышли во двор.

Не сильно. Ещё не жара. Но сладковатый душок уже плыл от обгорелого сруба, где лежали двое, и от колодца, куда Верес скинул третьего. Мухи гудели над лужами.

Клаус позеленел.

— Зачем мы вернулись?

— Жрать хочешь?

Вопрос был риторическим. Они оба не ели двое суток, не считая горсти прошлогодних ягод. Голод уже прошёл стадию рези в животе и превратился в ватную пустоту, от которой мутнело в глазах.

Мародёры успели разложить костёр — сухие ветки пирамидкой, даже трут подготовили. Видно, собирались пировать после того, как обшарят руины.

Не вышло.

Верес высек искру, раздул пламя. Нашёл котелок там, где бросил у поленницы. Сходил к ручью за водой, хотя каждый шаг отдавался огнём в ноге. Курицу уже ощипали, осталось только кинуть в кипяток.

Сварить. Не сожрать сырьём, как животное. Сварить.

Запах ударил через десять минут, когда вода начала мутнеть от жира. Верес сглотнул слюну. Желудок скрутило так, что он согнулся пополам.

Подожди. Ещё полчаса. Сырое мясо в ослабленный организм верный путь к смерти.

Клаус на лошади тянул носом воздух, как пёс.

— Готово?

— Нет.

— Но ведь...

— Ждём.

Полчаса растянулись в вечность. Верес сидел у костра, смотрел на пузыри в котелке и слушал, как урчит в животе. Дым щипал глаза. Нога горела. Во рту стоял привкус желчи.

Правила. Дисциплина. Протокол. Только так.

Когда мясо побелело и начало отходить от костей, Верес снял котелок с огня. Вытащил курицу на плоский камень, разодрал руками — пальцы обожгло, но было плевать — и бросил половину Клаусу.

Они ели как звери. Жадно, давясь, обжигая языки. Горячий жир тёк по подбородку, капал на грудь. Кости хрустели на зубах. Верес высосал каждую, выскреб из котелка остатки бульона, слизал с ладоней.

Калории. Белок. Соль из костей. Жить точно будем.

Клаус откинулся на шею лошади, прикрыв глаза. Дышал тяжело. Щёки порозовели — впервые за два дня.

Верес смотрел на него.

— Кто такая Марта?

Клаус дёрнулся, будто от удара. Глаза распахнулись.

— Что?

— Марта. Ты звал её в бреду. Когда я тебя зашивал.

Тишина. Только костёр потрескивал и где-то в лесу каркала ворона. Клаус отвернулся, уставившись на обугленные брёвна сруба. Челюсть задеревенела.

— Жена, — выдавил он наконец.

Верес ждал.

— Была жена.

Ещё одна пауза. Длинная, тяжёлая. Клаус заговорил снова, и голос его стал глухим, мёртвым.

— Лихорадка. Три зимы назад. Лекари... — он криво усмехнулся, — лекари сказали, что кровь дурная. Пустили жилу. Два раза. На третий день она...

Не договорил. Да и не надо было.

Кровопускание, — подумал Максим с привычной уже злостью. — Чёртово кровопускание. Убили женщину, потому что верили, что болезнь живёт в крови.

Он не стал ничего говорить. Не стал объяснять про бактерии, про жар как защитную реакцию, про то, что отнимать кровь у больного, всё равно что тушить пожар бензином. Бессмысленно. Её уже не вернуть.

— Почему спросил? — Клаус обернулся. В глазах стояла боль — старая, спёкшаяся, но всё ещё живая.

Верес пожал плечами.

— Любопытство. Должен же я знать, с кем путь держу.

Он поднялся, поморщившись от боли в бедре. Нога слушалась всё хуже. Ещё день-два без нормальной обработки и привет, сепсис.

Вольный Город. Там точно есть лекари. Нормальные или нет это уже неважно. Нужен спирт, чистая ткань, место, где можно отлежаться.

Костёр шипел, когда Верес плеснул на него остатки воды из фляги. Угли зашкворчали, выбросив облако пара. Он затоптал то, что осталось, присыпал землёй.

— Собираемся.

Щит приторочил к лошади — пропустил ремень через скобу и привязал к подпруге. Меч проверил ещё раз, убедился, что клинок выходит из ножен без заедания. Копьё сунул Клаусу.

— Держи. Если упадёшь, хоть за что-то зацепишься.

Тот принял древко здоровой рукой. Посмотрел на Вереса снизу вверх.

— Сколько до города?

— Ты же проводник. Ты мне и скажи.

Клаус прикинул что-то в уме, пошевелив губами.

— Если по тракту, то день пути. Но там разъезды де Морна.

— А если не по тракту?

— Через болота можно. Два дня, может три. Если не утопнем.

Верес взвесил варианты. Нога с каждым часом напоминала о себе всё настойчивее. Три дня по болотам он может и не протянуть.

— Убедил. Значит тракт. Рискнём.

Он взял лошадь под уздцы и повёл со двора. Мимо колодца, где плавал труп. Мимо поленницы, под которой лежал ещё один. Мимо сгоревшего сруба с его сладковатой вонью.

Дорога открылась за перелеском — пыльная, разбитая колеями, но настоящая. Человеческая. Верес ступил на неё, чувствуя, как хрустит под сапогом утоптанная земля.

Первый шаг, — подумал Максим. — Из леса — в цивилизацию.

Солнце клонилось к закату. По расчётам, до темноты оставалось часа три.

Он потянул повод и зашагал на запад, туда, где за холмами лежал Вольный Город.

***

Дорога оказалась не пустой.

Верес услышал их раньше, чем увидел — скрип колёс, мычание скотины, детский плач. За поворотом тракт превратился в реку из человеческих тел. Телеги, гружённые тряпьём и битой посудой. Старухи с узлами на горбу. Мужики, ведущие под уздцы тощих волов. Бабы с младенцами у груди.

Беженцы.

Работа Графа, — понял Максим. — Жёг хутора, теперь вот люди бегут.

Он натянул капюшон ниже на лоб и влился в поток. Лошадь фыркнула, недовольная толчеёй, но пошла. Клаус в седле огляделся, прищурился и сплюнул в пыль.

— Как тараканы из-под веника.

Пыль стояла столбом. Сухая, въедливая, она забивала ноздри и скрипела на зубах. Верес дышал ртом, но легче не становилось. К пыли примешивался запах — кислый, плотный, неистребимый. Пот, моча, прогорклое сало, гниющие тряпки. Так пахнет нищета. Так пахнет страх.

Никто не обращал на них внимания. Ещё двое оборванцев с лошадью — подумаешь. Тут каждый второй тащил что-то на продажу или обмен. Кто корзину с курами, кто свёрнутый ковёр, кто потемневшую от времени икону в треснувшем окладе.

Хорошо, — подумал Максим. — Чем больше народу, тем легче затеряться.

Первую виселицу он заметил через полчаса.

Три столба у обочины, поперечная балка, три тела. Верёвки врезались в распухшие шеи. Лица почернели, вздулись, стали неразличимы. Мухи роились так густо, что гул стоял на десять шагов.

— О, — сказал Клаус. — Смотри-ка. Того, крайнего, за сапоги повесили.

Верес скосил глаза. На ногах у крайнего трупа болтались добротные сапоги с медными пряжками — явно не по чину для крестьянина.

— С чего взял?

— А с того, что сапоги на месте. — Клаус хмыкнул. — Будь он вор, сняли бы перед петлёй. А так — мародёр. Стащил с мертвеца чужое, попался страже. Оставили как есть, для наглядности.

Поток беженцев обтекал виселицу, как река обтекает камень привычно, не глядя. Только дети таращились, пока матери не отворачивали им головы.

Вторая виселица стояла через милю. На этой висели четверо, и табличка на груди переднего гласила что-то на местном — Верес разобрал только слово «вор».

Клаус присмотрелся к крайнему справа. Длинный, жилистый, с выжженным клеймом на предплечье.

— Вот дерьмо... Это ж Хромой Михель. Из Вольных Рот.

— Знакомый?

— Три похода вместе ходили. — Клаус почесал небритую щёку здоровой рукой. — Должен был мне восемь медяков за кости. Теперь хрен получишь.

Он не отвернулся. Смотрел на труп бывшего товарища с тем же выражением, с каким смотрел бы на дохлую собаку у дороги — без страха, без жалости. Просто констатация факта.

Двадцать лет на войне, — подумал Максим. — Он видел столько трупов, что ещё один ничего не значит.

Третья виселица. Пятая. Седьмая.

— Узлы паршивые вяжут, — заметил Клаус у очередной. — Видишь, как голова набок? Шею не сломало, душили. Палач тут явный дилетант.

— Может, нарочно.

— А, ну да. Чтоб подольше дёргались. — Клаус сплюнул. — Суки.

Нога подвела на исходе второго часа.

Сначала просто заныла сильнее обычного. Потом боль стала острой, колющей, будто кто-то загонял раскалённую иглу под кожу с каждым шагом. Верес стиснул зубы и продолжал идти. Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Воспаление, — констатировал Максим где-то на задворках сознания. — Гной под коркой. Температура поднимается.

Пот катился по спине, хотя вечерело и солнце уже не жарило. Во рту пересохло. Перед глазами плыло.

Хватит, — подумал он вдруг. — Хватит бегать как загнанная крыса.

Мысль пришла ясная, холодная, несмотря на жар в теле.

Трое суток я выживаю. Прячусь, убегаю, зализываю раны. Как зверь. Но звери не строят империй. Пора менять правила.

Он посмотрел на поток беженцев вокруг. Жертвы. Щепки в потоке чужой воли. Граф сжёг их дома — они бегут. Придёт другой барон, они побегут обратно. Вся их жизнь это лишь реакция на чужие решения.

Я не буду таким.

Город — это не укрытие. Это точка входа. Рынок наёмников. Деньги. Связи. Информация. Хватит выживать — пора строить.

Холм вырос впереди, когда солнце коснулось горизонта. Поток беженцев замедлился, загустел. Люди останавливались на подъёме, переводя дух.

Верес тоже остановился. Поднял голову.

Вольный Город лежал внизу.

Никакой сказки. Никаких белых башен и развевающихся знамён. Угрюмая громада из серого камня, вросшая в землю, как гнилой зуб. Стены толстые, приземистые, с редкими бойницами. Башни квадратные, без украшений — чистая функция. Ров опоясывал город чёрной лентой, и даже отсюда, с холма, Верес видел, что вода в нём стоячая, тухлая.

Над башнями трепыхались флаги — жёлтые с чёрным, незнакомый герб. Из труб поднимался дым, много дыма, и ветер нёс его на восток вместе с запахом.

Верес втянул воздух. Гарь. Помои. Дерьмо. Дублёная кожа. Протухшая рыба.

Десять тысяч человек, — прикинул Максим. — Может, даже пятнадцать. Без канализации, без вывоза мусора, без какого либо понятия о санитарии. Муравейник.

— Дыра, — констатировал Клаус. — Но дыра с трактирами и шлюхами. Сойдёт.

Верес не ответил. Он смотрел на ворота.

Там стояла очередь. Длинная, хвостатая, она тянулась от подъёмного моста и уползала вниз по склону, теряясь в толпе беженцев. Телеги, люди, скот — всё сбилось в кучу, напирая друг на друга.

У самых ворот блестела сталь. Стража. Человек десять, не меньше, в одинаковых нагрудниках и шлемах-котелках. Алебарды поднимались над толпой, как колосья железной пшеницы. Двое рылись в телеге, выбрасывая тюки на землю. Ещё один что-то втолковывал мужику, тыча пальцем в грудь.

Солнце висело над горизонтом — красное, распухшее, готовое вот-вот провалиться за край.

Час, — прикинул Максим. — Может, полтора. Потом ворота закроют.

Он оглянулся на толпу за спиной. Сотни людей. Все хотят внутрь. Все будут толкаться, ругаться, совать стражникам грязные монеты. А те, кто не успеет...

Ночь в поле. С бандитами, мародёрами и волками. С гноящейся ногой и без укрытия.

— Сколько до ворот? — спросил он Клауса.

Тот прищурился, оценивая очередь.

— Если по-честному? Часа три. Если повезёт.

Солнце село ещё на палец.

Верес довёл лошадь до хвоста очереди и остановился. Ноги гудели. Рана пульсировала в такт сердцу, горячая и злая. Жар накатывал волнами, мутил сознание.

У нас нет трёх часов. Ворота явно закроют раньше и нас не пустят.

Он посмотрел на стражу. На алебарды. На беженцев, которые уже начинали огрызаться друг на друга, чуя, что места хватит не всем.

— Прорвёмся? — спросил Клаус. Без страха. Просто уточнение.

— Нет.

Нужен другой путь. Деньги, блат или трюк. Что-то, чего нет у этой толпы.

Верес смотрел на ворота, и мозг работал, несмотря на жар.

Думай. У тебя есть лошадь, меч, раненый наёмник и горсть золотых зубов в кармане. Что из этого можно конвертировать в пропуск?

***

Рог взревел со стены — низкий, утробный звук, от которого заложило уши.

— Закрываем! — заорал стражник у ворот. — Всё, хватит толпиться! Расходись!

Толпа качнулась. Сначала — замерла, будто не веря. Потом — взорвалась.

Крики, визг, ругань. Люди полезли вперёд, напирая на тех, кто стоял ближе к воротам. Старуха упала под ноги, и по ней прошлись, не глядя. Где-то заплакал ребёнок. Мужик с телегой хлестнул вола, пытаясь протиснуться, и колесо наехало кому-то на ногу — раздался вопль.

Лошадь Вереса захрапела, попятилась, едва не сбросив Клауса.

— Стой, зараза!

Верес вцепился в повод, удерживая кобылу. Толпа давила со всех сторон — потные тела, острые локти, чужое дыхание в лицо. Кто-то толкнул его в спину, кто-то наступил на раненую ногу. Боль прострелила до бедра, и Верес едва устоял.

Ну конечно же давка, — отметил Максим сквозь красную пелену. — Классика. Сейчас начнут топтать друг друга.

— Верес! — Клаус перегнулся с седла. — К стражникам не лезь!

— Почему?

— Тот, ближний, молодой. Видишь, как дёргается? Пугливый. Если начнёт орать, позовёт подмогу, огребём алебардой по хребту.

Верес проследил за его взглядом. Молодой стражник и правда выглядел испуганным — побледнел, вцепился в древко алебарды, озирался затравленно. Явно первый год на службе, не больше.

— Тогда кого?

— Вон того. С красной мордой.

Клаус мотнул головой вправо. Там, чуть в стороне от основного потока, стоял грузный мужик в нагруднике получше, чем у остальных. Лицо багровое, нос в прожилках — пьёт, и пьёт много. Но глаза цепкие, внимательные. Он смотрел на проезжающие телеги так, как скупщик смотрит на товар.

— Десятник, — сказал Клаус. — Видишь, как зыркает? Этот точно возьмёт. Такие всегда берут.

— Держи лошадь.

Верес сунул повод Клаусу в здоровую руку. Стащил плащ, накинул так, чтобы скрыть меч у пояса. Отвязал щит от седла — тяжёлый, добротный, с железной оковкой по краю. Трофей с хутора.

Единственная ценная вещь. Но ноги дороже.

Он двинулся сквозь толпу.

Это было как плыть против течения. Люди напирали, толкались, царапались. Кто-то схватил за рукав — Верес стряхнул руку, не глядя. Локтем отодвинул бабу с корзиной, плечом — мужика в драном армяке. Шаг, ещё шаг, ещё.

Нога горела. Каждое движение отдавалось пульсацией, от которой темнело в глазах. Пот заливал лицо. Сердце колотилось где-то в горле.

Дойти. Десять шагов. Восемь. Пять.

Десятник заметил его, когда до ворот оставалось три метра. Багровое лицо скривилось.

— Куда прёшь, оборванец? Сказано же, закрыто!

Верес остановился. Поднял щит, развернул так, чтобы свет факела упал на оковку.

— Командир.

Голос вышел хриплым, севшим. Верес откашлялся и заговорил снова — ровно, спокойно, как на переговорах с заказчиком.

— Вещь добрая. Сталь, не железо. Клёпка медная. Стоит десять серебряных, если не больше

Десятник прищурился. Жадность мелькнула в маленьких глазках — быстро, как рыба в мутной воде.

— И чё?

— Пусти двоих. Я и раненый на лошади. Тихо войдём, тихо уйдём.

Десятник посмотрел на щит. Потом — на Вереса. Оценивающе, как барышник оценивает лошадь.

— Раненый, говоришь?

— С боя. Плечо порвано.

— А сам?

— Хожу пока.

Пауза. Рог снова взревел со стены — короткий, злой сигнал. Последнее предупреждение.

Десятник протянул руку.

— Давай сюда.

Верес отдал щит. Пальцы разжались с трудом — тело не хотело расставаться с добычей, за которую он убил троих.

Десятник повертел щит, проверил оковку ногтем, хмыкнул.

— Ладно. — Он мотнул головой влево, где в стене темнела узкая калитка. — Туда. Живо. И чтоб я вас не видел.

Верес не стал благодарить. Развернулся, протолкался обратно к лошади. Клаус смотрел вопросительно.

— Прошло?

— Калитка. Слева. Быстро.

Он схватил повод и потащил кобылу сквозь толпу. Люди орали, толкались, кто-то пытался вцепиться в седло — Верес отшвырнул руку, не глядя. Клаус ругался сквозь зубы, вцепившись в гриву.

Калитка оказалась узкой — лошадь едва протиснулась, ободрав бока о камень. За ней открылся тёмный проход, сырой и низкий, пахнущий плесенью и мочой.

Позади загрохотало. Верес обернулся — главные створки ворот поползли навстречу друг другу, отрезая толпу. Люди выли, колотили кулаками по дереву, проклинали стражу. Кто-то плакал.

Створки сомкнулись с глухим ударом.

Они были внутри.

Проход вывел на узкую улочку, зажатую между глухими стенами. Ни огней, ни людей — только крысы шуршали в куче отбросов у стены. Вонь ударила в нос: дерьмо, гнилые овощи, протухшая требуха.

Добро пожаловать в цивилизацию, — подумал Максим.

Клаус сплюнул на мостовую.

— Дыра вонючая. Но хоть не в поле.

Верес привалился к стене. Ноги не держали. Жар накатывал волнами, мутил сознание. Рана под воском пульсировала так, будто внутри билось второе сердце.

— Лекарь, — выдавил он. — Где тут лекарь?

Клаус посмотрел на него сверху вниз. В тусклом свете, сочившемся откуда-то с верхних этажей, его лицо казалось серым, измождённым.

— Квартал Мясников. Там живёт один... как его... Бруно Однорукий. Шарлатан, конечно, но хоть не убьёт сразу.

— Далеко?

— Через полгорода. — Клаус хмыкнул. — Дотянешь?

Верес оттолкнулся от стены. Мир качнулся, поплыл, но устоял.

— Веди.

Он взял лошадь под уздцы и шагнул в темноту узких улиц. Где-то впереди лаяли собаки. Где-то справа пьяный голос тянул похабную песню. Город жил своей ночной жизнью — грязной, опасной, равнодушной к двум оборванцам, которые только что купили себе пропуск ценой хорошего щита.

***

Дверь открылась после третьего удара.

— Какого хрена?

Бруно Однорукий оказался широким, сутулым мужиком с лицом, похожим на кусок сырого мяса. Левая рука заканчивалась чуть ниже локтя кожаным обрубком, к которому был пристёгнут железный крюк. В правой он держал масляную лампу, и жёлтый свет выхватывал из темноты налитые кровью глаза.

— Закрыто. Утром приходи.

— Не доживу, — сказал Верес.

Он прислонился к дверному косяку, потому что стоять уже не мог. Мир плыл, качался, норовил опрокинуться. Нога превратилась в кусок раскалённого железа, приваренного к телу.

Бруно поднял лампу выше. Посмотрел на Вереса — на серое лицо, на пот, ручьями текущий по вискам, на штанину, потемневшую от сукровицы.

— Вот дерьмо...

Он посторонился.

— Заходи. Лошадь во двор.

Внутри пахло так, что Вереса едва не вырвало. Кровь, прогорклый жир, карболка, прокисшее вино и что-то ещё — сладковатое, гнилостное. Пол был усыпан грязной соломой. На столе валялись инструменты: ржавые щипцы, ножи с бурыми разводами, пила с мелкими зубьями. В углу стояла бочка, и Верес не хотел знать, что в ней плавает.

Ноги подкосились. Он сполз по стене, сел на солому, привалившись спиной к холодному камню. Дышать получалось только короткими рывками.

Бруно поставил лампу на стол, присел на корточки. Крюк звякнул о пряжку на сапоге Вереса.

— Снимай штаны. Или придётся резать.

— Режь.

Лекарь вытащил нож — короткий, с узким лезвием. Одним движением распорол штанину от колена до паха. Ткань разошлась, обнажая бедро.

Бруно присвистнул.

— Ты чем думал, солдат? Пешком шёл с такой дырой?

Верес скосил глаза вниз. Нога выглядела плохо. Воск, которым он прижёг рану три дня назад, почернел и растрескался. Из трещин сочилась мутная жидкость — не кровь, что-то гуще и желтее. Кожа вокруг вздулась, натянулась, стала багрово-синей. От раны несло тухлятиной.

— Ещё бы полдня, — сказал Бруно, — и отрезал бы к чертям. До колена. Может, выше.

Он поднялся, загремел чем-то на столе. Вернулся с глиняной бутылью и тряпкой.

— Воск надо снять.

— Знаю.

— Больно будет.

— Знаю.

Верес стиснул зубы. Пальцы вцепились в солому так, что костяшки побелели.

Давай. Не тяни.

Бруно не стал тянуть. Подцепил край воска крюком и рванул.

Мир взорвался белым.

Боль была такая, будто с ноги содрали кожу — всю, до мяса. Верес услышал собственный хрип, почувствовал, как челюсти сжались до хруста. Перед глазами плясали чёрные мушки. Во рту стало солоно — прокусил губу.

— Держи.

Что-то ткнулось в зубы. Кожаный ремень. Верес вцепился в него, сжал челюсти. Кожа заскрипела.

— Теперь самогон.

Бруно плеснул из бутыли прямо в открытую рану.

Верес взвыл сквозь стиснутые зубы. Тело выгнулось дугой, затылок ударился о стену. Огонь разлился по ноге, поднялся до паха, до живота, до самого горла. Казалось, внутренности плавятся, вытекают через рану вместе с гноем.

Спирт, — отстранённо отметил Максим где-то в уголке сознания, который ещё работал. — Это дезинфекция. Это хорошо. Больно, сука, но хорошо.

— Теперь нужно очистить.

Бруно взял что-то со стола — узкий железный инструмент, похожий на ложку с острыми краями. Сунул в рану и начал скрести.

Верес кусал ремень. Слёзы текли по щекам — не от жалости к себе, просто тело реагировало на боль, которую мозг уже не мог обработать. Он слышал хруст, чувствовал, как железо скребёт по живому мясу, выгребая гной и мёртвую ткань. Его трясло. Пальцы на здоровой ноге скребли солому, ища за что зацепиться.

Не кричать. Не кричать сука. Не кричать мать твою.

— Крепкий ты мужик.

Голос Клауса. Верес разлепил веки — не помнил, когда успел их закрыть. Клаус стоял в дверях, привалившись к косяку здоровым плечом. Смотрел с мрачным уважением.

— Я бы с такой ногой сдох на первой миле. А ты ещё лошадь вёл.

Верес не ответил. Не мог. Челюсти свело судорогой.

— Всё. — Бруно отложил инструмент. — Зашивать не буду, пусть течёт. Завтра посмотрю.

Он замотал бедро грязноватой тряпкой, затянул узел. Встал, вытер крюк о штаны.

— Плату давай.

Верес потянулся к поясу. Пальцы не слушались, пришлось ковыряться целую вечность. Наконец вытащил два тусклых кружка, бросил на солому.

Бруно подобрал, попробовал на зуб. Поморщился.

— Мало. За такую гниль три надо, а то и четыре.

— Это всё, что есть.

Лекарь посмотрел на меч у пояса Вереса. На ножны, на рукоять. Прикинул что-то в уме.

— Ладно. — Он сгрёб монеты в карман. — Ночуйте тут. Солома свежая, почти. Утром проверю, не сдох ли.

Он ушёл куда-то вглубь дома, забрав лампу. Стало темно. Только из щелей в ставнях сочился тусклый свет луны.

Клаус опустился на солому у противоположной стены. Застонал сквозь зубы — плечо всё ещё болело.

— Спи, Верес. Завтра как нибудь разберёмся.

Через минуту он уже храпел.

Верес лежал в темноте. Боль в ноге стала тупой, далёкой — то ли тело привыкло, то ли сознание начало отключаться. Пульс стучал в висках, отмеряя секунды.

Живой, — подумал Максим. — Пока живой.

Он сунул руку в карман. Не во внешний — во внутренний, под подкладку, куда зашил потайное отделение ещё в овраге.

Пальцы нащупали холодный металл.

Зубы. Золотые зубы. Четыре штуки. Может, пять — в темноте не сосчитать. Грязные деньги мародёров, выдранные из мёртвых челюстей.

Бруно думал, что забрал последнее. Десятник у ворот думал, что впустил нищего оборванца. Все вокруг смотрели на грязную одежду, на раны, на измождённое лицо — и видели жертву. Ещё одного неудачника, которого война пережевала и выплюнула.

Идиоты.

Верес сжал зубы в кулаке. Металл впился в ладонь — приятная, весомая тяжесть.

У меня есть капитал. Мало, но есть. У меня есть знания, которых нет ни у кого в этом вонючем городе. У меня есть двадцать лет войны в голове Клауса, которые можно использовать. И у меня есть злость.

Он посмотрел в темноту. Где-то за стенами жил город — грязный, жадный, безжалостный. Город, который перемалывал таких, как он, сотнями. Превращал в нищих, в калек, в трупы на виселицах вдоль дороги.

Ну давай, — подумал Максим. — Попробуй.

Он закрыл глаза, и темнота приняла его.

Глава 5 - Цена крови

Сознание возвращалось рывками, как вода сквозь забитую воронку. Сначала запахи — кислая вонь застарелого гноя, резкий дух дешёвого спирта, и где-то под этим жирный аромат варёного мяса. Потом звуки: скрип тележных колёс за стеной, женский визг, хриплый собачий лай. Квартал Мясников жил вечерней жизнью.

Веки разлепились с усилием, будто кто-то склеил их воском. Закопчённый потолок проступил из сумрака, освещённый рыжим светом догорающего дня. Боль в правом бедре пульсировала тупо и ритмично, словно под кожу засунули горсть тлеющих углей.

Живой. Соображаю. Уже хорошо.

— Гляди-ка, солдатик очухался.

Бруно Однорукий возник над лежанкой, заслонив свет грузным телом. Засаленный фартук, культя левой руки в бурых обмотках, а в правой — скомканная тряпка и глиняная плошка с чем-то тёмным.

— Лежи смирно, повязку меняю.

Толстые пальцы дёрнули присохшую ткань без предупреждения. Боль хлестнула по нервам раскалённой плетью, выбила из горла сдавленный хрип.

— Тихо, тихо... — Бруно деловито осматривал рану, ковыряя края чем-то острым. — Гной выходит, это хорошо. Краснота спадает. Повезло тебе, солдатик, резать тебя пока не буду.

Мазнул чем-то едким — спирт ожёг открытую плоть. Новая повязка легла туго, грубо, без церемоний.

— Сутки ты провалялся, — сообщил Бруно, вытирая руку о фартук. — Операция стоила два серебряных, этот вопрос мы закрыли. Теперь постой. Койка, жратва, вода — серебряный в день. За тебя и за приятеля твоего.

Кивок в угол, где на куче тряпья лежал Клаус. Дышит ровно, повязка на плече свежая.

— Сколько набежало?

— День прошёл, двое вас. Два серебряных получается. И капает дальше. — Маленькие глазки блеснули в складках обрюзгшего лица. — Так что либо платишь, либо утром выметаетесь оба. Мне тут богадельня не нужна.

Два серебряных это весь наличный капитал. Которого разумеется нет. На улице ждёт смерть. Два калеки в трущобах ночью протянут до первого переулка.

Бруно ждал, почёсывая небритый подбородок культёй.

— Есть кое-что получше серебра, — медленно произнёс Верес.

Пальцы потянулись к вороту рубахи, нащупали внутренний шов. Потайной карман, зашитый ещё в лесу дрожащими от лихорадки руками. Ткань затрещала под ногтями.

На грязную солому выкатились четыре желтоватых комка с бурыми прожилками в углублениях.

Золотые зубы.

Бруно застыл. Взгляд метнулся к добыче, потом обратно — острый, оценивающий, как у старой крысы над куском сала.

— Откуда это у тебя?

— С мародёров снял, на тракте. Трофеи мои по праву.

Тишина. Коновал переваривал услышанное. Золотые зубы это валюта падальщиков. Носить такое в кармане либо быть мразью, либо убивать мразей.

— Четыре штуки, — голос прозвучал ровно, без дрожи. — Полновесные, грамм по пять каждый. Забирай всё.

Бруно моргнул.

— Всё? Ты серьёзно?

— Абсолютно. Условия простые: продаёшь скупщику через свои каналы, забираешь комиссию и плату за неделю вперёд на двоих. Остаток возвращаешь мне серебром.

Лекарь хмыкнул, но в глазах мелькнул интерес.

— А если скупщик даст меньше, чем ты рассчитываешь?

— Двадцать грамм золота по трети цены это сорок серебряных минимум. Даже если продешевишь, на неделю хватит с запасом.

Бруно задумчиво пожевал губами.

— Допустим. И какую комиссию ты мне положил, солдатик?

— Пятая часть от выручки. Плюс четырнадцать серебряных за неделю на двоих. Остальное моё.

— Щедро. — Лекарь присел на корточки, разглядывая золотые комки. — А что мешает мне просто забрать это и вышвырнуть вас обоих в канаву?

— Ничего не мешает. — Верес выдержал тяжёлый взгляд. — Можешь забрать конечно. Получишь может сорок серебряных, а ещё в довесок труп, который начнёт вонять через пару дней. А можешь получить восемь серебряных комиссии, оплаченный постой и благодарного клиента, который будет платить и дальше. Наёмники всегда возвращаются к хорошему лекарю.

Пауза затянулась. За стеной заорал пьяный, кто-то грохнул ставнями.

Бруно протянул руку — единственную, с мозолистой широкой ладонью.

— По рукам, солдатик. Неделя за двоих, пятая часть мне, остаток серебром.

Рукопожатие вышло крепким, несмотря на дрожь в пальцах.

Четыре золотых зуба исчезли в кармане засаленного фартука.

— Утром схожу к скупщику. А пока лежи, не дёргайся. Жрать принесу позже.

Дверь скрипнула и хлопнула. Стало тихо.

— Всё слышал? — негромко спросил Верес.

Клаус повернул голову, блеснув воспалёнными глазами.

— Слышал. Всё ему отдал, до последнего зуба.

— Всё.

— Рисково, парень. А если кинет?

— Не кинет. Ему выгоднее иметь постоянного плательщика, чем разовый куш. — Веки наливались свинцом, короткий разговор вымотал до дна. — Теперь у нас есть минимум неделя. Встану на ноги и будем думать дальше.

Боль в бедре пульсировала ровно и глухо. За стеной лаяли собаки, скрипели телеги, перекрикивались торговки. Обычный вечер в трущобах Вольного Города.

Неделя. Достаточно, чтобы начать ходить. Достаточно, чтобы оглядеться. А там посмотрим.

Сон накатил мягкой тёмной волной, без сновидений.

***

Три шага до стены. Разворот. Три шага обратно.

Палка врезалась в подмышку при каждом шаге, правая нога двигалась как деревянный протез — негнущаяся, чужая. Корка на ране стянула кожу, под ней пульсировала тупая боль. Но держала. Не подламывалась.

Шесть дней. Ещё пару и можно будет ходить без палки. Медленно конечно, но ходить.

Клаус наблюдал с лежанки, лениво жуя корку хлеба. Повязка на плече давно не кровила, щёки округлились от недельной кормёжки. Глаза скучающие, как у цепного кобеля в будке.

— Угомонись уже. Туда-сюда, туда-сюда. Голова кругом.

— Мышцы надо разрабатывать.

Дверь грохнула о косяк. Бруно протиснулся в лачугу, отдуваясь, — в единственной руке кожаный мешочек.

— Солдатики мои! — Жёлтые зубы блеснули в ухмылке. — Дядя Бруно принёс гостинец.

Мешочек шлёпнулся на стол. Развязал, перевернул.

Серебро посыпалось на почерневшие доски — потёртые кругляши с полустёршимися профилями, кое-где позеленевшие. Монеты стукались друг о друга с глухим, сытым звоном.

Верес подковылял к столу. Пальцы разгребли кучку, начали считать.

— Скупщик дал полтинник, — сообщил Бруно. — Моя доля разумеется десятка. За неделю постоя выходит четырнадцать. Остальное ваше.

Двадцать шесть монет. Грязных, потёртых, но настоящих.

— Дальше тариф тот же, — добавил лекарь, направляясь к двери. — Два серебряных в день за обоих. Койка, жратва, вода. Если что то не нравится, то скатертью дорога.

Дверь хлопнула.

Клаус вскочил, подлетел к столу. Глаза заблестели при виде денег — жадно, по-детски.

— Двадцать шесть серебряных... Матушка родная, да мы богачи! — Сгрёб монету, подкинул на ладони. — Знаешь, что надо делать? Валить отсюда. В Квартал Ремесленников, там комнаты сдают чистые, с нормальной постелью. Пятнадцать монет в месяц, и живёшь как человек. Мясо каждый день, вино по вечерам, красивые дев...

— Нет.

Клаус осёкся.

— Чего — нет?

— Никакого Квартала Ремесленников.

— Ты сдурел? — Наёмник ткнул пальцем в кучу серебра. — У нас двадцать шесть монет! Пятнадцать на жильё, остальное на жратву и выпивку. Да мы можем месяц жить как люди! А там работу найдём...

— Считать умеешь? — Верес сгрёб монеты обратно в мешочек. — Пятнадцать на жильё. Еда это минимум пять в месяц на двоих. Это двадцать монет. Останется всего шесть. Через месяц будем вообще нищие.

— Ну, не пятнадцать. Найдём дешевле...

— Два серебряных в день у Бруно, это шестьдесят в месяц. — Верес покачал головой. — Бруно нас доит, как коров. Но и в чистый квартал мы не пойдём.

Клаус уставился на него, как на умалишённого.

— Тогда куда?

— В ночлежку. Самую дешёвую. Три-четыре серебряных в месяц за угол.

— В клоповник?! — Голос Клауса сорвался на визг. — У нас есть деньги, а мы полезем в грязь к ворам и нищим?!

— Именно.

— Да ты... — Наёмник задохнулся от возмущения. — Я неделю лежал в этой дыре! Жрал помои которые Бруно готовил! Думал вот продадим зубы, заживём нормально. А ты предлагаешь ещё глубже нырять в дерьмо?

Верес опустился на лежанку, вытянул больную ногу. Боль стрельнула в бедро, но лицо осталось неподвижным.

— Слушай внимательно. Двадцать шесть монет это не богатство, даже близко не стоит. Это всего лишь оборотный капитал.

— Опять эта хрень...Какие ещё обороты?

— Деньги, которые должны принести больше денег. — Голос Вереса звучал ровно, как у учителя перед тупым учеником. — Мы не будем проедать капитал. Мы будем спать на соломе и жрать кашу. Зато купим снаряжение.

— Какое ещё снаряжение?

— Сапоги. Нормальные, крепкие. Без обуви далеко не уйдём. Одежда, чтобы не выглядеть как бродяги.

Клаус скривился.

— А остальное куда?

— Люди.

Пауза.

— Какие к демонам ещё люди?

— Такие же отбросы, как мы. — Верес поймал взгляд наёмника. — Пойдём в дешёвый кабак у рынка. Найдём двух-трёх голодных дураков, готовых работать за еду и угол.

Клаус медленно покрутил пальцем у виска.

— Мы сами нищие. Куда нам ещё нахлебников?

— Нас двое. Ты с дыркой в плече, я хромой калека. Кому мы нужны? — Верес подался вперёд. — А четверо с копьями это уже отделение. Можно брать охранные контракты. Караваны. Выбивание долгов. Работу, которую одиночкам не дают.

— И кто будет командовать этим сбродом?

— Мы разумеется. Ты и я. — Верес откинулся к стене. — Одиночки в этом мире дохнут как мухи. Мы будем строить отряд. А умирать, если придётся, пошлём других.

Тишина.

Клаус стоял над столом, глядя на пустое место, где только что лежало серебро. Желваки ходили под щетиной.

— Безумие, — выдавил наконец. — Чистое безумие. Спать в клоповнике, жрать дерьмо, командовать голодранцами...

— Или потратить всё за месяц, пожить как люди, а потом сдохнуть в какой нибудь канаве. Выбирай.

Долгая пауза. За стеной орали торговки, грохотали телеги, лаяли собаки.

— Ладно. — Клаус сплюнул на земляной пол. — Твоя взяла, командир. Когда идём в этот твой клоповник?

— Сегодня. — Верес поднялся, опираясь на палку. — Собирай вещи. Нечего Бруно лишнее платить.

Мешочек с серебром лёг во внутренний карман — туда, где раньше лежали золотые зубы.

***

Кобыла встретила их злобным всхрапом.

Застоялась. Неделю торчала на заднем дворе Бруно, привязанная к столбу коротким поводом. Шерсть свалялась, бока ввалились — лекарь кормил её объедками, не больше.

— Проела больше, чем стоит, — проворчал Бруно, скрестив руку с культёй на груди. — Овёс нынче дорог.

Верес не ответил. Отвязал повод, потрепал кобылу по шее. Животина дёрнулась, но потом ткнулась мордой в ладонь — узнала.

— Счёт закрыт, — бросил через плечо. — Бывай, лекарь.

Бруно хмыкнул, но спорить не стал. Дверь хлопнула.

Клаус перехватил копьё поудобнее, оглядел кобылу критическим взглядом.

— И куда мы с этой клячей? В ночлежку её не пустят.

— Знаю.

Улица Квартала Мясников приняла их вонью помоев и криками торговок. Верес шёл, опираясь на палку, — каждый шаг отдавался в бедре тупой болью. Меч оттягивал пояс непривычной тяжестью. Хороший клинок, трофейный, но ножны покрылись белёсыми пятнами — сырость леса не прошла даром.

Нужно масло и ветошь. Запускать клинок никак нельзя.

До рыночной площади добирались медленно: кобыла нервничала, шарахалась от тележных колёс, приходилось держать под уздцы. Толпа обтекала их с руганью и тычками.

— Барышники где? — спросил Верес.

— У северных ворот. Там конный ряд вроде был.

Конный ряд оказался загоном, огороженным кривым забором. Десяток лошадей разного качества, от заморённых кляч до приличных меринов. Барышник выплыл навстречу, как акула к раненой рыбе: жилистый, с бегающими глазками и фальшивой улыбкой.

— Продаём или покупаем, господа?

— Продаём.

Барышник обошёл кобылу кругом. Заглянул в зубы, прощупал бабки, хлопнул по крупу.

— Худая она у вас. Застоялась видно. Не боевая, не тягловая. Так, верховая... — Почесал затылок. — Двенадцать серебряных.

— Двадцать.

— Да ты смеёшься. Её откармливать месяц. Тринадцать.

— Восемнадцать. Ты посмотри на неё. Ноги здоровые, зубы целые.

— Пятнадцать. И это последнее слово.

Верес посмотрел на кобылу. Животное, которое вынесло их из леса. Спасло жизнь.

Сентиментальность это роскошь. А роскошь мы позволить не можем.

— По рукам.

Пятнадцать серебряных перекочевали в карман. Повод перешёл в руки барышника.

— Приятно иметь с вами дело, господа. — Фальшивая улыбка стала шире.

Верес уже не слушал. Развернулся, захромал прочь.

— Не жалко? — спросил Клаус, догоняя.

— Жалко. Но лошадь — это стойло, корм, уход. Серебряный в неделю минимум. А нам нужны как деньги так и люди.

Двадцать шесть плюс пятнадцать. Сорок одна монета. Уже хоть какой то капитал.

Сапожный ряд нашёлся в кожевенном квартале — между шорниками и седельщиками. Вонь дублёной кожи и прогорклого жира била в нос.

Верес остановился у лотка с солдатскими обносками. Нужно конкретное: жёсткий берец, высокая шнуровка, фиксация голеностопа. Больная нога требовала внешнего каркаса.

— Вот эти. — Вытащил из кучи пару тёмных сапог с высоким голенищем. Кавалерийские, подержанные, но крепкие.

Проверил подошву — толстая, прошитая, без трещин. Задник жёсткий, не гнётся. Шнуровка свежая.

Стянул свои развалины, обул правую ногу. Затянул шнурки туго, снизу вверх, виток за витком. Голеностоп замер в тисках кожи.

Встал. Перенёс вес.

Сустав зафиксирован, мышцы разгружены. Больно зараза, но нога хотя бы не подворачивается.

— Сколько?

— Три серебряных.

— Два. Ты посмотри какая кожа потёртая.

— Два с половиной.

— Два. И ему ботинки подбери. — Кивок на Клауса.

Торговец выволок пару солдатских ботинок — грубых, тяжёлых, с подбитыми гвоздями подмётками.

— Четыре за обе пары.

— Три с половиной.

Монеты ушли.

Клаус переобулся, притопнул.

— Давно нормально ноги не чувствовал.

Дальше пошли быстрее. Два плаща из серой шерсти, грубые, с капюшонами. Скрыть оружие, защита от дождя, укрыться ночью. Серебряный за оба.

Оружейное масло в глиняном пузырьке. Кусок ветоши. Точильный камень. Восемьдесят медных.

— Старьё сжечь бы, — буркнул Клаус, оглядев свои обноски — бурые от засохшей крови и гноя.

— Просто выбросим в канаву.

Скинули тряпьё в ближайшую сточную яму. Накинули плащи. Клаус спрятал копьё под полой, Верес поправил меч на поясе.

Отражение в луже показало двоих мужчин в серых плащах, при оружии, в крепких сапогах. Не богачи. Не щёголи. Но и не падаль, которую можно безнаказанно раздеть в переулке.

Сапоги — три с половиной. Плащи — серебряный. Масло и прочее — восемьдесят медных. Итого пять серебряных. Осталось тридцать шесть.

— Теперь нужен ночлег.

— «Яма»?

— Веди.

Рынок гудел вокруг — орали торговцы, ругались носильщики, визжали свиньи. Солнце клонилось к закату, тени ползли по кривой брусчатке.

Двое наёмников двинулись сквозь толпу. Не расталкивая — просто шли, и люди расступались. Оружие, плащи, тяжёлые сапоги.

Язык силы, который понимают везде.

***

Лестница уходила вниз, в темноту.

Каменные ступени, стёртые тысячами ног, скользкие от сырости. Стены покрыты чёрной плесенью, с потолка капало. Воздух густой, спёртый — немытые тела, прелая солома, застарелая моча.

Подвал складского здания. Переоборудован под ночлежку. Вентиляции ноль, освещения ноль. Идеальный рассадник чахотки.

— Уютно, — буркнул Клаус.

— За то дёшево.

Внизу открылось длинное помещение с низким сводчатым потолком. Вдоль стен — двухъярусные нары, грубо сколоченные из горбыля. На них — тюки тряпья, из которых торчали головы, руки, ноги. Человек тридцать, может больше. Нищие, калеки, воры между делами.

Несколько голов повернулось на звук шагов. Глаза блеснули в полумраке — оценивающе, голодно. Потом взгляды скользнули по мечу на поясе, по копью в руках Клауса. Головы отвернулись.

Хозяин обнаружился в дальнем углу, за колченогим столом. Тощий, сутулый, с крысиной мордой и бегающими глазками. На шее связка ключей.

— Грымза, — представился он, не вставая. Голос скрипучий, как несмазанная петля. — Чего надо?

— Угол на месяц, — ответил Клаус. — На двоих.

Крысиные глазки пробежались по ним — плащи, сапоги, оружие.

— Пять серебряных.

— Три.

— Четыре. И место у стены, а не на проходе. Своя свеча, своё ведро.

— Три с половиной.

Грымза поскрёб небритый подбородок.

— Три с половиной. Но плата вперёд.

Верес молча отсчитал монеты. Серебро исчезло в грязной лапе хозяина быстрее, чем моргнёшь.

— Туда. — Кивок в угол, где пустовали две нижние нары. — Не срать в помещении, не резать соседей, не шуметь после полуночи. Нарушите и вылетите без возврата.

— Понял.

Угол оказался относительно сухим. Нары скрипели, но держали. Солома на лежаках провоняла потом и ещё чем-то кислым.

Клаус первым делом сунул руку в солому, пошарил.

— Вши есть, — констатировал без эмоций. — Но тут везде вши. Так что деваться некуда.

— Привыкнем.

Разложили вещи. Котомку с расходниками под нары, в угол, где не достать без шума. Плащи на солому, поверх дряни. Оружие под рукой.

— Спим по очереди, — сказал Верес. — Четыре часа ты, четыре я. В этой дыре закроешь глаза и легко проснуться голым.

Клаус хмыкнул.

— Не учи учёного. Я в таких ямах пятнадцать лет ночевал. — Завернулся в плащ, устроился на нарах. — Буди через четыре часа.

Через минуту уже храпел. Двадцать лет наёмничества учат засыпать в любых условиях.

Верес сел на свои нары, прислонился спиной к холодной стене. Вытащил из котомки масло, ветошь, оселок. Вынул меч из ножен.

Клинок блеснул тускло в свете свечного огарка. По металлу расползлись белёсые пятна — сырость леса, неделя без ухода. Кромка местами уже потемнела.

Мда уж запустил. Железо не прощает небрежности.

Капнул масла на ветошь. Начал тереть — медленно, методично. Пятно за пятном.

Ржавчина отступала неохотно. Под ней проступала сталь — чистая, голодная. Чужая кровь давно впиталась в поры металла, теперь клинок ждал новой.

Закончил с пятнами, взялся за оселок. Приложил к кромке под правильным углом.

Вжик.

Камень пошёл по металлу, снимая микроны стали. Ритмичный, монотонный звук.

Вжик. Вжик.

Вокруг храпели, кашляли, ворочались. Кто-то бормотал во сне. В углу крысы скреблись за стеной. Вонь, темнота, дно жизни.

Вжик. Вжик.

Верес смотрел на клинок. Ржавое железо становилось оружием. Хаос превращался в порядок. Тупая полоса металла обретала смертоносную кромку.

Завтра пойдём искать таких же как этот клинок, людей. Сломанных, выброшенных, никому не нужных. И будем делать из них оружие.

Вжик. Вжик.

Клаус храпел ровно и глубоко. Свечной огарок оплывал, тени плясали по сводчатому потолку. В подвале было холодно, сыро, мерзко.

Но это был их угол. Их база. Точка опоры.

Верес закончил с кромкой, вытер клинок насухо, вернул в ножны. Положил меч рядом, под руку. Задул свечу.

Темнота схлопнулась, как кулак.

В углу скреблись крысы. Кто-то надсадно кашлял. Сквозь щели в потолке сочился холодный воздух.

Глава 6 - Кадровый голод

Дверь открылась с влажным чавканьем, и Вереса накрыло волной. Перегар, прогорклый жир, кислятина от капусты, которую квасили ещё при прошлом герцоге, всё это слоями висело в воздухе, таком густом, что хоть топор вешай.

Твою ж мать. Тут не кабак, тут коптильня для людей.

Дым от очага стелился под потолком и никуда не уходил. Слезились глаза. Верес шагнул внутрь, сместился влево от двери, давая Клаусу войти. Старая привычка: не стой на свету, не подставляй спину.

Народу негусто — человек десять. Утро, солнце едва встало, а эти уже сидят. Значит, либо не ложились, либо идти некуда. Верес скользнул взглядом по лицам, по рукам.

Двое у окна — молодые, дёрганые. Один трёт нос, второй озирается. Наркоша походу и вор. От таких жди ножа в спину за медяк. У стойки громила с расплющенным носом. Мышцы есть, но пальцы подрагивают и явно не от холода, а от тяги. Алкаш.

А вот это интереснее.

В углу сидел мужик лет под полтинник. Седая щетина, спокойный взгляд. Неторопливо ест кашу. Рубаха чистая, штопаная аккуратно. Деньги водятся, но сидит здесь, среди отбросов.

Прячется или выбирает, надо присмотреться.

Клаус кивнул на угловой стол. Двинулись через зал, половицы липли к подошвам. Пара голов повернулась оценить хромого в сером плаще и дорогих сапогах, второго с копьём.

Сели. Клаус положил копьё на колени, наконечник чуть высунут. Хозяин подошёл, и Клаус бросил на стол медяк:

— Пиво. Два.

Когда хозяин ушёл, Верес заговорил — негромко, но в тишине слышно до всех углов:

— Нужны люди, Клаус. Двое-трое для начала. Плачу полтора серебряных в неделю, кормлю, обуваю.

— Полтора, слишком щедро, — Клаус играл свою роль. — Набежит шваль всякая.

— Шваль мне без надобности. Мне нужны те, кто умеет держать строй. Кто хочет жрать каждый день.

Пара взглядов метнулась в их сторону. Мужик в углу перестал жевать, прислушался.

Хозяин принёс кружки. Клаус отхлебнул, поморщился. Верес к своей не притронулся.

Громила у стойки повернул голову. Мутные глаза пробежались по плащу, по сапогам, по палке. Губы дёрнулись в ухмылке.

Ну вот и он. Местный петух на навозной куче.

Встал, качнулся, пошёл к ним вразвалку. Навис, обдав кислым перегаром:

— Гля, какие гости. Чистенькие. — Осклабился, показав гнильё вместо зубов. — Думаю, откуда воняет? А это деньгами запахло. Угости дядю пивком, хромой. За знакомство так сказать. А я тебя тут в обиду не дам.

Верес молчал. Смотрел сквозь громилу, как сквозь пустое место.

— Чё, глухой? — Громила наклонился ближе и потянул лапу к плащу.

Клаус двинулся раньше, чем пальцы коснулись ткани.

Торец древка врезался под колено. Нога подломилась, громила охнул. Клаус уже стоял перехватив копьё, ткнул основанием в солнечное сплетение. Воздух вышел с хрипом, громила рухнул на колени. Остриё упёрлось под подбородок.

— Руки на пол, — сказал Клаус негромко. — Ладонями вверх.

Громила подчинился, шлёпнул ладонями в грязь. Клаус чуть надавил — капля крови выступила на шее.

— Лежи тихо. Вякнешь и я сделаю в тебе дополнительную дырку.

Вернулся на место, сел, отпил пива будто ничего не случилось.

В кабаке стало тихо. Только угли потрескивают да громила сипит на полу.

Верес обвёл зал взглядом. Дёрганые у окна отвели глаза. Мужик в углу смотрел в ответ, не мигая.

— Предложение в силе, — сказал Верес ровно. — Полтора серебра, еда, обувь. Кому интересно подходите, не стесняйтесь.

Мужик в углу вытер ложку о край миски. Убрал за пояс. Не встал, не подошёл, но и взгляд не отвёл.

Ждёт. Смотрит, что будет дальше.

Верес взял кружку. Пойло мерзкое, но жажда хуже.

Начало положено.

***

Первым поднялся дед.

Без суеты, без спешки. Отодвинул миску, одёрнул рубаху. Пошёл к их столу ровным шагом — не крадучись, не вразвалку. Как ходят люди, которым нечего бояться.

Остановился в двух шагах. Не поклонился — посмотрел Вересу в глаза. Спокойно. Как равный.

— Меня звать Ганс. Бывший десятник городской стражи. Выперли, когда не поделился с новым капитаном.

Весьма прямолинейный.

— Полтора серебра очень щедро, — продолжил Ганс. — Даже слишком. В чём подвох?

— Дисциплина. Скажу копать и будешь копать. Скажу стоять и будешь стоять. Ослушаешься, выгоню к хренам без расчёта. В бою побежишь — убью.

Ганс и бровью не повёл.

— А если приказ дурной?

— Скажешь до боя. В бою ты выполняешь, всё что приказано. Потом можем обсуждать.

Ганс пожевал губу.

— Годится.

И сел рядом с Клаусом. Без приглашения, но и без наглости — будто иначе и быть не могло.

Клаус покосился на него, хмыкнул. Одобрительно.

Движение у дальней стены. Из-за стола поднялся парень на вид тощий, но глаза не бегают. Горят. Злые, голодные.

Подошёл. Худой как жердь, одежда — тряпьё, на ногах обмотки. Но подбородок задран.

— Я тоже к вам хочу.

Клаус фыркнул:

— Верес, ты глянь на это. Слабак. Думаю даже копьё не удержит.

Парень вспыхнул, но сдержался. Желваки заходили на худом лице.

Злость есть, а ума хватает не кидаться. Годится.

— Имя?

— Йорг.

— Лет сколько?

— Семнадцать... Ну, шестнадцать.

— Рот открой. Зубы покажи.

Йорг побагровел, но подчинился. Верес заглянул — зубы на месте, дёсны розовые. Цинги нет, голодает недавно.

— Руки вытяни.

Пощупал суставы, согнул пальцы. Костяк тонкий, но связки крепкие, мозоли рабочие.

Йорг вырвал руки:

— Я тебе не скотина на продажу!

— Заткнись. Я плачу, а значит я смотрю, за что уплачено. Не нравится — дверь там.

Парень стиснул зубы. Постоял. Не ушёл.

Гордость это хорошо. Но жрать видать хочется сильнее. Правильный расклад.

— Мясо нарастёт, — сказал Верес. — Стержень важнее. Садись.

Йорг сел на край лавки. Напряжённый, злой. Но сел.

Верес повернулся к хозяину:

— Каша есть? Мясо?

— Баранина вчерашняя. Каша ячневая.

— Тащи четыре порции и хлеба.

Ганс и Йорг переглянулись. В глазах недоверие пополам с надеждой.

Через минуту хозяин приволок миски. Запах горячего мяса поплыл по залу — жирный, густой. Йорг сглотнул, глаза заблестели. Даже Ганс втянул носом воздух.

Верес подвинул им еду:

— Ешьте. Это не аванс. Это чтоб дошли, куда поведу.

Йорг вцепился в ложку, начал жрать жадно, давясь. Ганс ел медленнее, но тоже не отвлекался.

Верес откинулся к стене. Посмотрел на свой «отряд».

Хромой стратег с мечом вместо трости. Кривой сержант с копьём поперёк колен. Седой десятник, которого вышвырнули за честность. Тощий пацан с голодными глазами и злым характером.

Пекло. Ну и сброд.

Но это его сброд. Его люди. Его начало.

— Доедайте, — сказал вслух. — Потом баня.

Йорг поднял голову, не переставая жевать:

— Баня? Зачем?

— Затем, что новая жизнь начинается чистым. А после бани пойдём в нашу «казарму» и вычистим её так, чтоб там можно было спать, а не гнить заживо.

Клаус хмыкнул:

— Ты про Яму? Там вшей больше, чем досок.

— Значит, выведем. Сначала отмоем себя, потом ночлежку. Построим порядок посреди дерьма. Других вариантов нет.

Клаус покачал головой, но в глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Ганс жевал молча, но слушал внимательно. Йорг смотрел на Вереса так, будто увидел что-то странное и не мог понять, то ли псих, то ли и правда знает, что делает.

Пусть смотрят. Пусть думают. Главное лишь бы делали что сказано.

Верес взял свою миску.

Баранина была жёсткой и пересоленной.

Лучшая еда за последнюю неделю.

***

Вонь накрыла их ещё на лестнице — густая, плотная, словно кто-то смешал кислую капусту с содержимым выгребной ямы и оставил бродить на пару недель.

Подвал встретил полумраком и шевелением. Тела ворочались на нарах, кто-то следил из темноты мутными глазами. Крыса, жирная и наглая, потрусила вдоль стены.

— Твою ж мать, — выдохнул Йорг, и голос у него дрогнул. — Мы правда будем здесь жить?

— Будем. Но сначала вычистим это дерьмо до голых досок.

Их угол в дальнем конце — четверо нар у сырой стены. То, что было соломой, давно превратилось в чёрную слежавшуюся массу.

— Всё на выброс. Йорг, Ганс — сгребайте. Клаус, распахни дверь, иначе задохнёмся.

Работа пошла. Йорг сгребал гниль, кривясь от отвращения. Ганс — молча, размеренно, как человек, который делал подобное не раз. Клаус распахнул дверь, потянуло воздухом.

— Эй! Какого хрена дверь открыли? Дует! — раздалось из темноты.

Из мрака выдвинулась фигура — здоровый мужик с опухшей рожей и шрамом через шею, из тех, что оставляет верёвка. За ним ещё двое.

Йорг замер. Верес видел, как у парня забегали глаза.

Ганс медленно выпрямился и повернулся к троице. Ничего не сказал — просто посмотрел. Тяжело, пусто, спокойно. Так смотрит человек, который убивал много и давно перестал считать. Рука легла на нож. Клаус шагнул ближе с копьём.

— Иди спать, — сказал Ганс негромко. — Пока можешь.

Мужик посчитал расклад: трое против четверых вооружённых. Дерьмово.

— Борзые какие, — процедил уже без напора. — Ладно. Посмотрим ещё.

Ушёл в темноту.

Верес прошёлся вдоль стены и обнаружил под потолком вентиляционную отдушину, забитую тряпками и камнями.

— Йорг, залезь и выбей оттуда всё. Нам нужен воздух.

Парень полез, начал ковырять. Посыпалась грязь, потянуло свежестью.

Топот на лестнице — влетел Грымза, перекошенный от злости:

— Вы что творите?! Стену разворотили! Подвал выстудите! Пошли отсюда!

Верес смотрел, давая хозяину выкричаться. Потом заговорил негромко:

— Грымза, я отдал тебе три с половиной серебряных за месяц вперёд. Этот угол — моя территория. И я буду делать здесь всё, чтобы можно было спать, не опасаясь, что тебя сожрут клопы. Хочешь расторгнуть сделку? Доставай деньги, всю сумму, прямо сейчас. Нет? Тогда закрой дверь с той стороны.

Грымза посмотрел на Клауса с копьём, на Ганса, который даже не обернулся.

— Психи, — пробормотал. — Психи конченые.

И убрался.

Следующий час слился в работу. Солому вытащили всю. Клаус договорился с кухней — за пару медяков дали котёл. Таскали кипяток, проливали нары. Пар поднимался к потолку, из щелей выползали и дохли клопы — сотнями.

Йорг поначалу работал через силу, озираясь на темноту. Но постепенно втянулся — глядя на Ганса, который ошпаривал доски с невозмутимым спокойствием.

Учится. Смотрит на старика и понимает что паника это роскошь, которую мы позволить не можем.

К вечеру угол было не узнать. Голые влажные доски. Сквозняк вытягивал смрад. Вокруг шуршала, смотрела злыми глазами ночлежка. Но здесь был порядок.

— Сегодня будем спать на досках, — сказал Верес. — Завтра купим соломы. Зато ни одна тварь вас ночью не сожрёт.

Клаус хмыкнул:

— Давненько так не вкалывал. Молодость даже вспомнил.

Верес вытянулся на жёстких досках.

Закрыл глаза и провалился в сон.

***

Боль разбудила его посреди ночи.

Тупая, ноющая, она пульсировала в бедре, расползаясь от старой раны вверх и вниз по ноге. Жёсткие доски и сырой холод подвала сделали своё дело — мышцы вокруг шрама свело в тугой узел, и каждое движение отзывалось глухой, тянущей болью.

Верес лежал неподвижно, глядя в темноту и прислушиваясь к звукам ночлежки. Вокруг храпели, стонали, ворочались обитатели этого человеческого отстойника — сплошная какофония несчастья. Где-то в дальнем углу кто-то надрывно кашлял, захлёбываясь мокротой. Пахло потом, мочой и чем-то сладковато-гнилостным — их вычищенный островок не мог победить смрад всего подвала, только немного разбавлял его свежим воздухом из пробитой отдушины.

Осторожно, стараясь не шуметь, он сел и принялся разминать бедро. Пальцы нащупали твёрдый рубец шрама — ткань срослась, но глубоко внутри что-то всё ещё было не так. Сустав, может быть. Или сухожилие. В этом мире без МРТ и нормальных хирургов оставалось только гадать и терпеть.

Хромой командир хромой армии. Символично, мать его.

Движение справа. Верес скосил глаза и разглядел в темноте силуэт Ганса — старик сидел, привалившись спиной к стене, и тусклый отблеск от щели в двери поблёскивал на лезвии ножа у него на коленях. Не спал. Караулил.

Никто не просил его об этом. Сам взял вахту, без слов и без приказа.

Клаус лежал напротив — спит, но рука даже во сне лежала на древке копья. Привычка, въевшаяся в кости за двадцать лет. Йорг, свернувшийся калачиком у стены, дёргался во сне и что-то бормотал — интонация жалобная, почти детская. Кошмары.

Ганс повернул голову, заметив, что Верес проснулся. Несколько секунд они смотрели друг на друга в темноте — два силуэта, два хищника, оценивающие друг друга заново.

Потом Ганс кивнул на его ногу и спросил негромко:

— Сильно ноет?

— Терпимо. Сырость. К утру отпустит.

— Старая рана?

— Недельной давности. Ножом достали.

Ганс помолчал. Потом сказал — тихим, ровным голосом:

— Я за тобой весь день наблюдал. И кое-чего не понимаю.

— Например?

— Ты говоришь как человек, который привык командовать. Не орать, а просто командовать. Но при этом одет как бродяга и торчишь в этой дыре вместе с нами. А ещё ты думаешь не как солдат.

Верес посмотрел на старика внимательнее. Умный. Наблюдательный. Опасный, если станет врагом. Но пока — союзник. И заслуживает хотя бы части правды.

— А как думает солдат?

— Солдат думает про сейчас. Где пожрать, где поспать, как не сдохнуть до завтра. Не загадывает дальше следующей недели. — Ганс пожал плечами. — Это нормально. Так живут все наёмники.

— А я?

— А ты думаешь про потом. Вентиляция, кипяток на клопов, разговор с Грымзой — это не солдатские штуки. Это... — Ганс пошевелил пальцами, подбирая слово, — ...строительство.

Проницательный старик.

— Я строил мосты и дороги, — сказал Верес медленно. — До того, как попал в эту ситуацию. Знаю, как рассчитать нагрузку, как положить фундамент.

— Мастер-строитель? — в голосе Ганса мелькнуло уважение.

— Можно и так.

— И теперь строишь роту?

— Принцип тот же, Ганс. Сопромат. Если материал гнилой, то мост рухнет, сколько ни укрепляй. Если люди ненадёжные, то отряд развалится при первом ударе. Поэтому я смотрю на зубы, на руки, на глаза. Поэтому выгоняю гниль и травлю клопов. Порядок начинается с мелочей, а мелочи складываются уже в систему.

Ганс долго молчал, глядя куда-то в темноту. Потом медленно кивнул — не столько Вересу, сколько самому себе.

— Хороший ответ. Я служил под разными командирами. Одни орали и били, думая, что страх это дисциплина. Другие обещали золотые горы, а потом кидали. Третьи были просто тупые, лезли в драку без головы. Но таких, как ты, не встречал. Ты не командир в обычном смысле. Ты... архитектор.

— Можно и так сказать.

— Архитектор чего?

Верес усмехнулся в темноте:

— Пока не знаю. Спроси через год, если оба доживём.

Йорг застонал во сне, дёрнулся, пробормотал «не бей, не надо» — и затих. Ганс покосился на него.

— Парень с верфи, говоришь?

— Он мне сам сказал. Брёвна говорит таскал.

— Видно. Но кошмары у него явно не от голода. Били его. Много и часто. Но не сломали, внутри злость осталась, а не страх.

— Поэтому я его и взял. Мясо нарастёт. А стержень либо есть, либо нет.

— Знаю. Я тоже заметил, когда он огрызнулся в кабаке. — Ганс повертел нож в пальцах. — Ладно, хватит болтовни. Ложись, постарайся уснуть. Я послежу до рассвета.

— Не надорвёшься?

— В моём возрасте плохо спится. А у тебя нога раненая, тебе отдых нужен больше. Командир без сил, это командир, который делает ошибки.

Верес хотел возразить, но передумал. Старик был прав, утром придётся снова двигаться, решать, строить их "светлое" будущее.

— Спасибо.

Ганс фыркнул:

— Не за что. Ты платишь, я работаю. Всё честно.

Но Верес видел, это была не только работа. Ганс мог бы просто спать. Мог бы положить на охрану, как кладут на чужие проблемы сотни наёмников. Но он выбрал сидеть с ножом наготове, охраняя людей, которых знал меньше суток.

Потому что так правильно. Потому что он тоже строитель в душе, только строит не мосты, а порядок.

Верес лёг обратно на жёсткие доски. Боль в бедре отступила на второй план.

— Ганс.

— М?

— Если полезут крысы, сразу буди.

Тихий смешок в темноте:

— Двуногие или четырёхлапые?

— Любые.

— Разбужу. Спи, командир.

Верес закрыл глаза. Вокруг по-прежнему храпела, стонала, гнила ночлежка. Но в их углу, на этих пяти квадратных метрах, было тихо и безопасно.

У него появился надёжный тыл. Первый кирпич в фундаменте.

С этой мыслью он уснул — быстро и без сновидений.

***

Глава 7 - Железо и Пот

Верес проснулся от боли.

Не резкой, не острой — тянущей, знакомой до тошноты. Бедро ныло так, будто кто-то всю ночь медленно вкручивал в мышцу ржавый шуруп. Сырость подвала забралась под кожу, осела в старой ране, и теперь каждое движение отдавалось глухим пульсом где-то глубоко, у самой кости.

Барометр хренов, — подумал Верес, не открывая глаз. — Дождь будет.

Лежать на голых досках было невозможно. Тело затекло, рёбра болели, будто всю ночь по ним топтались. Позвоночник превратился в набор острых углов, каждый из которых упирался во что-то твёрдое и неудобное. Верес медленно разлепил веки.

Серый свет сочился через щели в потолке. Не рассвет даже — так, предрассветная муть, когда солнце ещё не встало, но темнота уже отступила. Воздух в «Яме» стоял густой, спёртый, пропитанный запахом немытых тел и прогорклого сала от огарка свечи, что догорел ночью.

Вентиляция здесь как в склепе. Надо бы продумать, как устроить сквозняк, пока не задохнулись.

Верес медленно, осторожно сел. Бедро тут же отозвалось злым нытьём, и пришлось замереть, переждать, пока боль схлынет до терпимого уровня. Привычным движением запустил руку под штанину, нащупал рубец — плотный, бугристый, горячий на ощупь.

Воспаления нет, — пальцы прошлись по краям шрама, надавили. Больно, но терпимо. — Просто сырость. Мышца зажила криво, вот и дёргает на погоду. Классика.

Начал разминать — медленно, глубоко, продавливая узлы зажатых мышц. Больно было так, что на лбу выступила испарина, но Верес знал: если не размять сейчас — к вечеру нога превратится в деревянную колоду. А сегодня предстояло много ходить.

Пока пальцы делали своё дело, глаза осматривали подвал.

Клаус спал у стены, завернувшись в плащ, — только макушка торчала. Дыхание ровное, глубокое. Двадцать лет наёмничества научили мужика отключаться в любых условиях, хоть на камнях, хоть в седле. Полезный навык.

Ганс сидел у двери, привалившись спиной к косяку. Глаза закрыты, но Верес не обманывался — стоило шевельнуться чуть громче, и ветеран мгновенно проснётся. Всю ночь нёс караул, и, судя по расслабленной позе, ничего серьёзного не случилось.

Надёжный. Это хорошо.

А вот Йорг...

Парень лежал в углу, свернувшись в тугой клубок, обхватив колени руками. Даже во сне лицо было напряжённым, между бровей залегла глубокая складка. Губы беззвучно шевелились — то ли молился, то ли разговаривал с кем-то в кошмаре.

Верес нахмурился.

Ночью он слышал, как парень стонал и метался. Пару раз вскрикивал — коротко, придушенно, будто ему зажимали рот. Кошмары. Верфь, побои, голод — всё это никуда не делось, просто спряталось на дно и всплывало по ночам.

Посттравматика, — привычно поставил диагноз инженерный мозг. — В двадцать первом веке отправили бы к психологу. Здесь — терпи или сдохни.

Но парень терпел. Днём держался, не скулил, выполнял приказы. Это было главное.

Верес закончил с ногой — боль отступила, стала фоновой, привычной. Осторожно встал, опираясь на стену. Первый шаг дался тяжело, второй — легче. К третьему нога начала слушаться.

Расходился. Жить будем.

Подошёл к Гансу, тронул за плечо. Ветеран открыл глаза мгновенно — ясные, внимательные, без тени сонной мути.

— Утро, — сказал Верес негромко. — Как ночь?

— Тихо. — Ганс потянулся, хрустнув шеей. — Соседи ворочались, но не лезли. Грымза приходил проверить — я его отшил.

— Хорошо.

Ганс кивнул в сторону Йорга:

— Молодой плохо спал. Кричал.

— Знаю.

— Будить?

Верес посмотрел на скрюченную фигуру в углу. Хотелось дать парню ещё полчаса — пусть отдохнёт. Но день предстоял длинный, а жалость на войне стоит дорого.

— Буди всех. Через четверть часа выходим.

Вольный Город просыпался медленно, нехотя, как пьяница после тяжёлой ночи.

Когда четверо вышли из «Ямы», небо над крышами было серым, затянутым низкими облаками. Солнце где-то там пряталось за этой мутью, но пробиться не могло — только разливало по городу тусклый, безрадостный свет.

Дождь точно будет, — подумал Верес, глядя на небо. — К вечеру, может, раньше. Надо успеть.

Квартал Мясников утром выглядел ещё паскуднее, чем вечером. Ночью темнота скрывала худшее, а сейчас всё было как на ладони: кучи отбросов вдоль стен, мутные лужи неясного происхождения, крысы, деловито шныряющие между мусорными кучами. Воздух пах тухлятиной и застарелой мочой — видимо, местные использовали ближайший угол как отхожее место.

Йорг морщился, но молчал. Ганс шёл ровно, не обращая внимания. Клаус лениво сплюнул под ноги.

— Крысы жирные, — заметил он со знанием дела. — Значит, жратвы хватает. Хороший знак.

— Для крыс — хороший, — буркнул Верес.

Они свернули на улицу пошире — Кожевенную, судя по запаху. Здесь вонь была другой: химической, едкой, от дубильных чанов. Но хоть не гнилью несло.

Город оживал. Открывались лавки, выкатывались на улицу тележки, перекликались торговцы. Мимо протопала группа портовых грузчиков — таких же тощих и оборванных, как Йорг, только постарше и позлее на вид. Один из них глянул на отряд Вереса оценивающе, задержался взглядом на оружии и отвёл глаза.

Правильно, — подумал Верес. — Мы не добыча. Запомни это.

Дорога до Рынка заняла минут двадцать — если бы Верес шёл один, управился бы быстрее, но нога всё ещё ныла, да и спешить было некуда. По пути он объяснял план дня: сначала солома, потом оружие, потом тренировка.

— Солома? — Йорг скривился. — Мы что, лошади?

— Лошади спят в стойлах, — отрезал Верес. — А мы на досках. Хочешь к вечеру спину разогнуть, будешь таскать тюки и не скулить.

Парень заткнулся.

***

Рынок встретил их шумом и гамом. Даже в этот ранний час здесь было не протолкнуться: крестьяне с телегами, мясники в заляпанных фартуках, торговки с корзинами, нищие с протянутыми руками. Запахи наслаивались друг на друга — навоз, свежий хлеб, жареное мясо, рыба, пот, дёготь.

Логистический кошмар, — оценил Верес. — Ни разметки, ни планировки. Тележки суются куда попало, никаких проездов, никакой системы. Сто лет бы понадобилось, чтобы привести этот бардак в порядок.

Но это был не его город и не его рынок. Его дело купить солому, найти оружие, и не переплатить.

Конный ряд находился на дальнем конце рынка — там, где запах навоза становился совсем уж плотным. Лошади ржали, грузчики материли друг друга, телеги скрипели колёсами.

Верес отыскал взглядом возниц с соломой — три телеги стояли у ограды, хозяева лениво торговались с покупателями.

— Ждите здесь, — бросил он Клаусу. — Ганс, со мной.

Выбор пал на второго возницу — бородатого мужика средних лет с хитрыми глазками и засаленным колпаком. Телега у него была загружена аккуратно, солома перевязана в тугие тюки, не раскиданная как попало.

Порядок любит. Может, договоримся.

— Почём солома? — спросил Верес без предисловий.

Мужик окинул его оценивающим взглядом: потёртый плащ, хромота, меч на боку. Наёмник. Не богатый, но и не нищий.

— Восемь медных за тюк, — сказал он. — Свежая, сухая, с моего поля.

— Свежая, — хмыкнул Верес и шагнул к телеге. — Посмотрим.

Возница дёрнулся было возразить, но осёкся, встретившись взглядом с Гансом. Ветеран молча стоял чуть позади Вереса, сложив руки на груди. Ничего не говорил, не угрожал — просто стоял. Этого хватило.

Верес запустил руку в ближайший тюк. Стебли были упругие, сухие, пахли полем и летом. Ни гнили, ни плесени. Хороший знак.

Разрыл глубже — середина тоже сухая. Не подмочена, не преет.

Нормально.

— Сколько надо? — Мужик уже понял, что придирок не будет, и немного расслабился.

— Пять тюков. — Верес вытащил руку из соломы, отряхнул. — Двадцать пять медных за всё. И доставка в Квартал Мясников.

— Тридцать пять, — возразил возница. — И доставка отдельно.

— Тридцать. С доставкой.

Торговались минут пять. Возница упирался, ссылался на дальнюю дорогу, на лошадиный корм, на опасность квартала. Верес методично, без эмоций, сбивал цену. Ганс молчал, добавляя веса каждому аргументу.

Сошлись на тридцати двух медных — за пять тюков и доставку к «Яме» до полудня.

— Деньги вперёд, — потребовал возница.

— Половина сейчас, половина при доставке. — Верес отсчитал шестнадцать медных монет, ссыпал в протянутую ладонь. — И не вздумай меня кинуть. Найду.

Это была не угроза — просто факт. Мужик, видимо, это почувствовал, потому что торопливо кивнул.

— К полудню будет. Как скажешь.

Оружейный ряд располагался ближе к центру рынка, там, где публика была почище, а стража мелькала чаще. Здесь уже не воняло навозом — пахло металлом, кожей и оружейным маслом.

Прилавки тянулись вдоль обеих сторон улицы: мечи, топоры, ножи, наконечники для копий, щиты, шлемы. Всё вперемешку — от дорогого, с гравировкой и позолотой, до откровенного хлама, ржавого и зазубренного.

Верес шёл медленно, осматриваясь. Ганс двигался рядом, бросая на товар профессиональные взгляды. Клаус вёл Йорга чуть позади, не давая парню отставать.

— Красивое, — проговорил Ганс негромко, кивнув на ряд длинных мечей с золочёными гардами. — И бесполезное.

— Почему?

— Показуха. Сталь мягкая, позолота слезет после первого дождя. Для дворян, которые меч только на парадах таскают.

Знает своё дело, — отметил Верес. — Не зря двадцать лет в страже оттрубил.

Они прошли дальше, мимо лавок с дорогим товаром. Здесь было то, что им нужно, — ряд попроще, с бывшим в употреблении оружием и дешёвыми поделками местных кузнецов.

— Нам нужны два копья, — сказал Верес. — И что-нибудь для Ганса. Рубящее.

Йорг вдруг дёрнулся вперёд, вытянув руку:

— Смотрите!

На прилавке ближайшего торговца, среди груды разномастного железа, лежал кинжал. Ржавый, с потемневшей костяной рукоятью, но длинный — почти в локоть. Парень схватил его, провёл пальцем по лезвию.

— Вот это да! — В голосе Йорга зазвенело детское восхищение. — Настоящий! Боевой!

Верес открыл было рот, но Ганс опередил.

— Положи, — сказал ветеран негромко.

— Но он же...

— Положи, — повторил Ганс тем же ровным тоном. — И слушай внимательно, парень. Один раз скажу.

Йорг, видимо, уловил что-то в голосе старика, потому что послушно положил кинжал обратно. Стоял теперь, глядя на Ганса с обидой и непониманием.

Ветеран взял кинжал, повертел в руках. Потом достал свой нож — короткий, простой, с широким лезвием — и положил рядом.

— Смотри. Кинжал — длинный, красивый. Нож — короткий, некрасивый. Что бы ты выбрал?

— Кинжал, — сказал Йорг. — Он же... больше. Опаснее.

— А теперь представь драку. — Ганс обвёл рукой рыночную толпу. — Тесно. Локти в бока упираются. Толкотня. Ты достаёшь свой длинный кинжал... — Он медленно вытянул руку, изображая замах. — ...и бьёшь. А рядом мужик с мешком. Другой с корзиной. Третий просто стоит. Куда попадёшь?

Йорг нахмурился, но промолчал.

— В молоко попадёшь, — ответил за него Ганс. — Или в чужую спину. А противник тебе прям в горло. Коротким ножом. Потому что в тесноте нужно это. — Он поднял свой нож. — Короткий укол снизу, в живот. Рука согнута. Не нужен замах, не нужно место.

— А копьё? — буркнул Йорг. — Оно же ещё длиннее.

— Копьё нужно для строя. — Ганс убрал нож. — Ты не один. Впереди держит щит. Сзади — товарищи. Держишь линию. Выпад и отход. Выпад и отход. И никакой толкотни, потому что к тебе не лезут, а ты сам решаешь, кого ткнуть.

Верес слушал молча. Всё правильно. Он мог бы сказать то же самое и про рычаги, про дистанцию, про распределение силы, но у Ганса выходило лучше. Проще. На языке, который Йорг понимал.

— А кинжал? — парень ещё не сдавался.

— Кинжал это оружие убийцы. — Ганс посмотрел ему в глаза. — Подкрался ночью, полоснул по горлу, убежал. Или добил раненого. Это не для воина. Это для труса.

Йорг побагровел, но смолчал.

Дошло, — подумал Верес. — Хорошо.

— Идём, — сказал он вслух. — Ищем копья.

Следующие полчаса Верес провёл в другом мире.

Не в том, где пахло навозом и торговались о каждой медяшке. А в своём, привычном мире балок и нагрузок, углов и волокон. Инженер проснулся, вытеснив солдата.

Древки для копий продавались на углу, у седого старика с беспалой рукой. Сотни палок разной длины и толщины громоздились у его прилавка — ясень, ольха, берёза, даже несколько дубовых. Одни отполированные, другие — грубо отёсанные.

Верес начал перебирать.

Первое древко — отставить. Кривизна в верхней трети. В упор не видно, но под нагрузкой переломится.

Второе — слишком сухое. Дерево звенит при ударе, но это плохой звон — пустотный. Внутри трещина.

Третье... пальцы прошлись по поверхности, нащупали сучок размером с горошину. Снаружи почти незаметен. Внутри — точка напряжения, которая лопнет при первом серьёзном столкновении.

— Что ты делаешь? — тихо спросил Клаус. Он подошёл ближе, наблюдая за манипуляциями Вереса с непонятным выражением лица.

— Ищу прямое древко.

— Они все прямые.

— Нет. — Верес поднял очередное древко на уровень глаз, посмотрел вдоль. Чуть заметный изгиб. — Вот, смотри. Видишь?

Клаус прищурился.

— Кривовато немного. И что?

— В бою будешь целить в грудь, а попадёшь в плечо. — Верес отложил древко в брак. — Или вообще мимо.

— Хм.

Ещё двадцать минут. Верес перебрал, наверное, штук сорок палок, прежде чем отобрал три, устроившие его по всем параметрам. Ясень, плотный, без сучков, правильно высушенный — не звенящий, но и не глухой. Волокна идут ровно, параллельно оси. Толщина равномерная.

Три хороших из сорока, — машинально подсчитал он. — Семь с половиной процентов годного материала. Нормально для этих условий.

Теперь — наконечники.

Здесь было проще. Верес осмотрел несколько дюжин, отбраковывая ржавые, тупые и просто уродливые. Выбрал два — простые, листовидные, с гранёным лезвием. Не красивые, но крепкие. Такой сталью можно пробить кольчугу, если ударить с размаху.

— Сколько за всё? — спросил он у старика.

— Два серебряных, — заломил тот.

Верес вздохнул.

Торговались долго. Старик оказался упрямым, как осёл, и жадным, как ростовщик. Ссылался на качество товара, на редкость хорошего ясеня, на дороговизну металла. Верес методично сбивал цену, указывая на мелкие дефекты, которых на самом деле не было, но старик не мог это доказать.

Сошлись на полутора серебряных за два готовых копья.

— И вот ещё. — Верес указал на топор, висевший на краю прилавка. Грубый тесак с широким лезвием — скорее инструмент, чем оружие, но Гансу сойдёт. — Сколько?

— Тридцать медных.

— Двадцать.

— Двадцать пять.

— Годится.

Деньги перешли из рук в руки. Верес забрал покупки, распределил: одно копьё Йоргу, одно Гансу в запас, топор — ему же.

Полтора серебряных на оружие. Плюс солома — треть серебряного. Итого... чуть больше двух. Осталось около тридцати.

Бюджет пока держался.

***

Место для тренировок нашли за складами, на задворках Квартала Мясников.

Когда-то здесь, видимо, сваливали строительный мусор — повсюду торчали куски битого кирпича, гнилые доски, какие-то ржавые обручи. Земля была утоптана до каменной твёрдости, местами заросла чахлой травой. С одной стороны тянулась глухая стена склада, с другой — покосившийся забор. Уединённо, относительно ровно, и никому не нужно.

Идеально, — оценил Верес, осматриваясь. — Строевой плац из ничего. Даже забор есть — можно использовать как ориентир для линии.

Солнце так и не пробилось сквозь облака. Небо висело низко, серое и тяжёлое, обещая дождь к вечеру. Но пока было сухо и достаточно светло для работы.

— Мусор убрать, — скомандовал Верес. — Всё, что может попасть под ноги. У нас час.

Клаус хмыкнул, но спорить не стал. Ганс молча принялся оттаскивать доски. Йорг замешкался, глядя на своё новое копьё с плохо скрываемым нетерпением.

— Копьё на землю. Работай.

Парень подчинился с видимой неохотой.

Час — это было преувеличение. Управились минут за сорок, вычистив пространство шагов тридцать в длину и двадцать в ширину. Не плац, конечно, — так, пятачок. Но для четырёх человек хватит.

— Строимся, — сказал Верес.

Он встал в центре, лицом к забору. Справа от него — Клаус с копьём. Слева — Ганс с древком без наконечника (пусть привыкает к длине). С краю, рядом с Гансом — Йорг, вцепившийся в своё копьё обеими руками.

Линия, — подумал Верес, окидывая взглядом строй. — Кривая, разношёрстная, но линия. Начало положено.

— Слушать внимательно, — заговорил он, стараясь держать голос ровным, спокойным. Не орать — это для другого случая. Сейчас нужно объяснить. — Всё, что вы знали о бое до этого — забудьте.

Клаус фыркнул.

— Я двадцать лет воюю, командир.

— Воюешь — один. — Верес повернулся к нему. — В толпе, на удачу. Сколько раз ты дрался в строю? Настоящем строю, где плечо к плечу?

Пауза. Клаус нехотя покачал головой.

— Пару раз. Может, три.

— И как? Победили?

— Проиграли. — Кривая ухмылка. — Нас просто было меньше.

— Вас было меньше, — согласился Верес. — И вы были толпой. А они — строем. Поэтому вы и проиграли.

Он развернулся, обращаясь ко всем:

— Толпа — это когда каждый сам за себя. Один бьёт, другой отступает, третий лезет вперёд. Хаос. Враг находит слабое место, врезается, разбивает на части, вырезает по одному.

Йорг слушал, приоткрыв рот. Ганс кивал — похоже, знал всё это, но слушал с уважением.

— Строй это когда ты не один. — Верес указал на Клауса. — Ты держишь правый фланг. — Перевёл руку на Ганса. — Ты — левый. Йорг — между вами. И я — в центре. Если каждый держит своё место — враг не пройдёт. Потому что ему некуда пролезть.

— А если пролезет? — спросил Йорг.

— Тогда мы все мертвы. — Верес посмотрел ему в глаза. — Поэтому никто не лезет вперёд, никто не отступает. Держим линию. Вместе.

Пауза.

— Сейчас будем учиться ходить.

***

Первый час был адом.

Не для Вереса — он стоял в стороне, наблюдал, иногда вмешивался. Адом он был для остальных.

Задача казалась простой: пройти от забора до стены склада строем, сохраняя линию. Тридцать шагов. Не бегом — медленным шагом, в ногу.

На деле...

— Левой! — рявкнул Верес. — Левой, я сказал! Йорг, твою мать, ты какой ногой шагаешь?!

— Правой... — выдавил парень.

— Я вижу, что правой! Все идут с левой, а ты мать твою с правой! Ломаешь ритм! Сначала!

Вернулись к забору. Верес видел, как Йорг сжимает зубы, как на скулах играют желваки. Злится. Хорошо. Пусть злится, главное, чтобы делал.

— Готовы?

Три кивка.

— Левой... марш!

Левая нога вперёд. Все четверо — одновременно. Верес шёл крайним, контролируя линию.

— Правой... Левой... Правой...

Шаг. Ещё шаг. Ещё.

Строй поехал на седьмом шаге — Клаус чуть ускорился, Йорг отстал, линия искривилась.

— Стой! — Верес поднял руку. — Смотрите на соседа. Краем глаза. Видишь, что он отстаёт — тормози. Видишь, что ускоряется — ускоряйся тоже. Ты не один! Вы — одно целое!

Обратно к забору.

— Левой... марш!

Шаг. Шаг. Шаг.

На десятом — снова сбились.

— В пекло! Сначала!

И снова. И снова.

К концу первого часа они прошли эти тридцать проклятых шагов ровно три раза. Три раза из... Верес сбился со счёта где-то на сороковой попытке.

Йорг взмок — пот стекал по лицу, рубаха прилипла к спине. Ганс держался лучше, но и у него на лбу блестели капли. Даже Клаус выглядел недовольным, хотя скрывал это за привычной кривой ухмылкой.

— Перерыв, — объявил Верес. — Пять минут. Пить, кому надо. Потом продолжаем.

Йорг тут же рухнул на землю, вытянув ноги.

— Это... — он тяжело дышал, — ...бессмысленно. Какого... какого пекла мы ходим туда-сюда? Я думал, мы будем учиться сражаться!

Ганс, пивший воду из фляги, покосился на парня, но промолчал.

Верес подошёл ближе.

— Ты хочешь сражаться?

— Да! — Йорг вскинул голову. — Покажите мне, как бить копьём! Как блокировать удар! Как...

— Встань.

Парень поднялся, недоумённо глядя на Вереса.

— Бери копьё.

Йорг схватил древко, принял какое-то подобие стойки — ноги широко, копьё наперевес. Глаза загорелись.

Думает, сейчас будем фехтовать, — мелькнуло у Вереса. — Идиот.

— Клаус.

Наёмник понял без слов. Лениво поднялся, подобрал своё копьё.

— Атакуй его.

Йорг едва успел моргнуть — а древко Клауса уже ткнулось ему в грудь. Несильно, но ощутимо. Парень отшатнулся.

— Ещё, — сказал Верес.

Клаус ударил снова — на этот раз по ногам. Йорг попытался отбить, но древко опоздало, и удар пришёлся в бедро. Парень охнул.

— Ещё.

Третий удар сбил Йорга с ног. Он рухнул на спину, выпустив копьё, и лежал, глядя в серое небо.

— Встань, — повторил Верес.

Йорг поднялся. На лице — смесь злости и унижения. Скулы горели красным.

— Это нечестно! — выпалил он. — Он... он опытный!

— Да. — Верес кивнул. — Опытный. И знаешь, что самое интересное? Он даже не старался.

Клаус подтверждающе хмыкнул.

— А теперь представь, — продолжил Верес, — что таких, как Клаус — десять. Двадцать. Сотня. Идут на тебя строем. Ты один. Ты умеешь махать копьём, даже пусть хорошо умеешь. Сколько проживёшь?

Молчание.

— Секунды. — Верес сделал шаг ближе. — Они раздавят тебя, как муху. Потому что их много, а ты один. Потому что они — строй, а ты всего лишь мясо.

Йорг сглотнул.

— Но если ты — в строю... — Верес обвёл рукой остальных. — Если рядом Клаус, Ганс, я — тогда шансы есть. Потому что мы держим линию. Потому что каждый прикрывает соседа. Потому что враг не может прорваться, не нарвавшись на четыре копья сразу.

Пауза.

— Поэтому мы ходим туда-сюда. — Верес посмотрел парню в глаза. — Строй начинается с шага. Если ты не можешь идти в ногу, то ты не можешь сражаться в строю. Всё просто.

Йорг молчал. На лице что-то менялось — злость уходила, уступая место чему-то другому. Пониманию, может быть.

— Перерыв окончен, — сказал Верес. — Строимся.

***

Следующие три часа слились в один бесконечный, монотонный кошмар.

Ходьба. Бесконечная ходьба. Туда — обратно, обратно — туда. Левой-правой, левой-правой. Держать линию. Смотреть на соседа. Не ускоряться. Не отставать.

Солнце так и не показалось, но к полудню стало душно — влажный воздух давил на плечи, лез в лёгкие. Пот заливал глаза, рубахи можно было выжимать. Ноги гудели от усталости.

У Йорга первым стёрлись ноги.

Верес заметил это, когда парень начал прихрамывать на левую — едва заметно, но для намётанного глаза очевидно. Остановил строй, подошёл.

— Снимай.

— Что? — Йорг непонимающе моргнул.

— Ботинок. Снимай.

Парень неохотно подчинился. Верес присел на корточки, осмотрел ступню. Так и есть — на пятке лопнула мозоль, размером с медную монету. Кровь смешалась с грязью, превратившись в бурую кашу.

— Давно? — спросил Верес.

— С... с час, наверное. — Йорг отвёл глаза. — Терпел.

Терпел. Верес мысленно выругался. С одной стороны — упёртость, это хорошо. С другой — инфекция в открытую рану, и через неделю парень будет валяться с гангреной.

— Клаус, у тебя ещё спирт есть?

— Немного.

— Дай.

Обработка была быстрой и грубой — плеснуть спирта на рану (Йорг зашипел сквозь зубы), замотать полоской ткани, оторванной от подола рубахи. Не идеально, но на пару дней хватит.

— Ботинки новые нужны, — сказал Верес, поднимаясь. — Эти тебе малы. Ноги разобьёшь в кровь.

— Других нет... — буркнул Йорг.

— Будут. — Верес посмотрел на него. — Пока терпи. Но если что-то болит — говори сразу. Не молчи. Раненый боец это обуза для всех. Понял?

Кивок.

— Продолжаем. Строимся.

К вечеру они прошли тридцать шагов строем уже двенадцать раз подряд без сбоев. Потом — тринадцать. Потом — пятнадцать.

Не армия ещё, конечно. Но уже и не толпа.

***

Дождь начался, когда они шли обратно к «Яме».

Сначала редкие крупные капли, тёплые, почти приятные. Потом небо разверзлось, и вода хлынула стеной. За минуту промокли до нитки.

Верес шёл впереди, стиснув зубы. Бедро снова ныло, да и нагрузка дня сказывалась, сырость добавляла. Хотелось лечь и не двигаться сутки.

Нельзя, — напомнил себе. — Работа не закончена.

Когда ввалились в «Яму», там уже ждала солома — возница не обманул, доставил тюки к полудню. Грымза, хозяин ночлежки, маячил в углу, но близко не подходил — видимо, Ганс с ним уже поговорил.

Пять тюков лежали у стены. Свежие, сухие, пахнущие полем и летом — странный запах в этом затхлом подвале, почти неуместный.

— Расстилайте, — велел Верес. — Два слоя.

Работали молча. Солома ложилась на доски золотистым ковром, и подвал сразу стал... не уютнее, нет. Но терпимее. Можно будет спать, не считая рёбра по утрам.

— Жрать хочу, — подал голос Йорг. — Сдохну сейчас.

— Сначала поешь, потом сдохнешь, — буркнул Клаус.

Ужин был скудным — остатки вчерашней каши, разогретой на углях, плюс чёрствый хлеб. Но после адского дня на пустыре эта бурда показалась Вересу почти деликатесом. Тело требовало калорий, и он ел жадно, не обращая внимания на вкус.

Дождь барабанил по крыше, струйки воды сочились через щели, но солома впитывала влагу, не давая превратить подвал в болото. Маленькая победа.

Фундамент, — думал Верес, ковыряя ложкой остатки каши. — Сегодня заложили фундамент. Завтра начнём возводить стены.

Но сначала — ещё один урок.

— Все сюда, — сказал Верес, когда миски опустели.

Он достал из кармана кусок угля — подобрал на пустыре, пока остальные убирали мусор. Оглядел подвал, нашёл относительно чистый участок стены.

— Смотрите.

Первая линия — горизонтальная. Четыре точки на ней — «мы». Вторая линия напротив, тоже с четырьмя точками — «враг».

— Это строй против строя, — начал Верес, водя углём по камню. — Четыре на четыре. Что происходит?

Молчание.

— Столкновение, — подсказал он сам себе. — Лоб в лоб. Каждый против каждого. Кто сильнее, тот и победил. Кто слабее, тот умер. Правильно?

Ганс медленно покачал головой:

— Не совсем. Фланги...

— Именно. — Верес кивнул с одобрением. — Фланги. Смотрите.

Он нарисовал стрелку, обходящую линию «врага» справа.

— Если мы растянемся шире, то можем зайти сбоку. Ударить в бок. Враг вынужден разворачиваться, ломать свой строй. Хаос, паника, смерть.

— А если они растянутся тоже? — спросил Йорг. Глаза у парня блестели и он кажется, начал понимать.

— Растянутся и станут тоньше. — Верес нарисовал редкую линию. — Меньше людей на метр. Легче прорваться в центре.

Он провёл стрелку сквозь середину вражеской линии.

— Вот. Ударили, прорвали, разрезали надвое. Теперь у них два отряда вместо одного. Мы бьём одних, потом вторых. Или окружаем. Или просто бежим в тыл, а они думают, что делать.

Клаус хмыкнул:

— Красиво рисуешь. А если враг тоже умный?

— Тогда — кто быстрее. — Верес повернулся к нему. — Кто быстрее думает, кто быстрее двигается, кто быстрее выполняет приказы. Строй это не просто стоять плечом к плечу. Строй это машина. Командир приказал «влево» — все пошли влево. Без раздумий, без споров. Секунда задержки и фланг открыт. Открыт фланг и все мертвы.

Он обвёл взглядом своих людей.

— Поэтому мы учимся ходить в ногу. Поэтому будем учиться поворачивать. Перестраиваться. Атаковать и отступать по команде. Не потому, что это красиво. А потому, что это хорошо работает.

Ганс кивнул — медленно, весомо. Одобрение профессионала.

— Я видел такое, — сказал он негромко. — Один раз. Рота Железного Карла против вдвое большего отряда. Карл потерял семерых, враг — сорок. Потому что держали строй.

— Вот. — Верес ткнул углём в сторону ветерана. — Железный Карл знал, что делал. Мы будем делать то же самое.

Йорг смотрел на схему на стене, и что-то менялось в его лице. Та тупая злость, что клокотала в нём весь день — «хочу драться, а не ходить» — уступала место чему-то другому. Осознанию, может быть. Пониманию, что есть вещи важнее личной крутизны.

Хороший знак, — подумал Верес. — Может, из него и выйдет толк.

— На сегодня всё, — сказал он вслух. — Завтра продолжим. А сейчас спать.

Верес лежал на свежей соломе, глядя в темноту потолка.

Бедро ныло — монотонно, привычно. Дождь стучал по крыше, иногда капли прорывались через щели и падали где-то в углу с тихим плеском. В подвале пахло мокрым камнем, потом и сеном.

Первый день, — думал он, прислушиваясь к дыханию своих людей. Клаус сопел у стены, Ганс дышал тихо, почти беззвучно. Йорг... Йорг снова ворочался во сне, что-то бормотал.

Кошмары. Опять.

Верес закрыл глаза.

Четыре человека. Два копья, один топор, три ножа. Тридцать серебряных в общаке. Подвал с соломой вместо крыши над головой.

По меркам прошлой жизни сплошная нищета. По меркам этой довольно неплохое начало.

Завтра снова тренировка. Ходьба, повороты, может быть, начнём отрабатывать удары. Через неделю должны быть готовы к простым заданиям. Охрана, сопровождение. Ничего сложного, но деньги. Деньги это оружие, еда, люди. Люди это сила. Сила это выживание.

Простая арифметика. Инженерный подход к средневековью.

Фундамент залит, — подумал Верес, проваливаясь в сон. — Завтра начнём возводить стены.

А где-то в углу Йорг застонал сквозь зубы, сражаясь с демонами, которых никто кроме него не видел.

Дождь продолжал стучать по крыше, монотонно и безразлично.

Завтра будет новый день. Новые тренировки. Новая боль.

И, может быть, новые возможности.

***

Глава 8 - Цена слова

Таверна «У Гнилого Моста» встретила кислым духом прогорклого сала и мочёной капусты. Верес переступил порог, привычно оценивая обстановку: низкий потолок, закопчённые балки, десяток столов — половина пустые. Утро ещё не перевалило за середину, но несколько фигур уже горбились над кружками, словно приросли к скамьям за ночь.

Биржа труда для неудачников, — подумал он, опираясь на трость. Бедро сегодня ныло особенно мерзко — сырость ночёвки в «Яме» давала о себе знать тупой, сверлящей болью где-то глубоко в мышце.

Клаус шёл на полшага позади, по привычке держа правую руку свободной. Ганс и Йорг остались снаружи — четверо вооружённых мужчин в дешёвом кабаке привлекут ненужное внимание.

— Садись, — бросил Верес напарнику, выбирая стол у стены. Спиной к углу. Обзор на дверь и на стойку. — Я гляну, что тут за улов.

Хозяин — тот же сутулый тип с бородавкой на носу, что и в прошлый раз — узнал их и слегка напрягся. Верес это отметил краем глаза: хорошо, значит помнят. Значит не полезут с глупостями.

У стойки висела доска. Не то чтобы настоящая доска объявлений — просто кусок тёмного дерева, к которому гвоздями были приколочены три засаленных листка. Верес подошёл ближе, щурясь в полумраке.

Первый листок: «Нужны крепкие руки. Разгрузка угля. Плата едой».

Рабский труд за похлёбку. Мда. Следующий.

Второй: «Ищу охрану для дома. Ночные смены. Обращаться к вдове Марте, Кожевенный переулок».

Один человек, ночью, в незнакомом районе. Идеальный способ получить нож в спину и лишиться всего.

Третий листок был наполовину оторван. Что-то про «сопровождение» и «хорошая плата», но адрес отсутствовал напрочь.

— Дерьмо, — сказал Верес негромко.

Он вернулся к столу, где Клаус уже получил две кружки чего-то мутного.

— Ну? — спросил напарник.

— Пусто. Подённая работа и мутная хрень без адреса.

Клаус отхлебнул из кружки, поморщился, но продолжил пить.

— Ранняя весна, — сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Караваны ещё не пошли. Купцы сидят на жопах и считают убытки после зимы. Охрана им понадобится через месяц, когда дороги подсохнут.

— Через месяц у нас кончатся деньги.

— Это да.

Верес взял свою кружку. Жидкость внутри пахла подозрительно, но он всё равно сделал глоток. Разбавленное пиво с горьким привкусом. Пить можно. Не отравишься, хотя удовольствия никакого.

Тридцать серебряных. Жильё — четыре в месяц. Еда на четверых — минимум десять, если жрать одну кашу. Итого четырнадцать. Остаётся шестнадцать на всё остальное: лечение, если кто сляжет, снаряжение, непредвиденные расходы. Это если сидеть на месте и ничего не делать. А ещё нужны деньги на взятки, на информацию, на тысячу мелочей, о которых не думаешь, пока они не встанут поперёк горла.

Кто-то за соседним столом громко рыгнул. Верес скользнул взглядом по залу и зацепился за фигуру в углу.

Человек сидел один. Немолодой, лет сорок с лишним. Одежда приличная для этого места, не рваньё, но и не купеческий кафтан. Что-то среднее: добротный суконный жилет, рубаха без явных заплат. Перед ним стояла почти полная кружка, к которой он едва притрагивался. Руки на столе нервные, пальцы постоянно двигались, перебирая что-то невидимое.

Не пьёт. Не ест. Сидит один в кабаке с самого утра. Нервничает. Чего то ждёт?

— Вон тот, — негромко сказал Верес Клаусу. — В углу сидит. Что думаешь?

Напарник покосился, не поворачивая головы.

— Торгаш какой-то. Мелкий. Может, ремесленник.

— А чего он тут забыл?

— Хрен его знает. Может, от жены прячется. Может, долг кому-то должен. А может...

Клаус не договорил. Не понадобилось.

Может, ищет то же, что и мы. Только с другой стороны.

Верес допил пиво одним глотком, поднялся. Бедро отозвалось злой пульсацией, но он не позволил себе поморщиться. Трость это одно, но корчить рожи от боли перед потенциальным нанимателем нельзя.

Он подошёл к столу в углу.

— Не помешаю?

Человек вздрогнул, вскинул голову. Глаза бегающие, затравленные. Под глазами мешки, видно не выспался. А может, вообще не спал.

— Я... что?.. Нет, не помешаете.

Верес сел напротив, положил трость на стол между ними. Не угрожающе, а просто чтобы была под рукой.

— Меня зовут Верес. Я командир наёмного копья. Небольшого, но дисциплинированного.

Человек сглотнул. Его взгляд метнулся к трости, потом к лицу Вереса, потом куда-то в сторону двери.

— Я... мне... — он запнулся, облизал губы. — Грегор. Меня зовут Грегор. Я торговец. Торгую керамикой да посудой всякой.

— Приятно познакомиться, Грегор. У тебя проблемы.

Это был не вопрос. Торговец дёрнулся, словно его ударили.

— С чего вы...

— С того, что ты сидишь в дыре для подёнщиков и нервничаешь так, будто за тобой гонятся стражники. А ещё ты не местный, видно как акцент выдаёт. И ты чего-то ждёшь, но не дожидаешься уже... сколько? Час? Два?

Грегор открыл рот, закрыл. Потом обмяк, словно из него выпустили воздух.

— Три, — сказал он тихо. — Три часа. Я ждал Михеля. Он обещал найти людей, чтобы... неважно. Он не пришёл. Наверное, тоже испугался.

— Чего испугался?

Пауза. Грегор явно решал, стоит ли говорить. Верес ждал. Не давил, а просто смотрел. Иногда молчание работает лучше допроса.

— Рыжие, — наконец выдохнул торговец. — Банда. Они... они взяли под себя улицу Горшечников. И все подходы к Восточным воротам. Я должен провезти товар на рынок, там у меня покупатель ждёт. Договор у нас. Если не привезу сегодня, он уйдёт к другому, а я потеряю всё.

Вот оно.

— Рыжие берут мзду за проезд?

— Да. Они называют это «охраной». Говорят, платишь и никто тебя не тронет. Но я платил! Трижды платил! А они всё равно... — Грегор стиснул кулаки. — В прошлый раз разбили половину товара. Сказали случайно. Сказали в следующий раз плати больше, и будем аккуратнее.

— Сколько они берут?

— Серебряный. За каждый проезд.

Недёшево для мелкого торговца. Но и не грабёж. Умные твари, не режут курицу, которая несёт яйца.

— А если не платить?

Грегор помотал головой.

— Был один. Конрад, жестянщик. Отказался платить. Сказал, пойдёт в Стражу жаловаться. — Пауза. — На следующий день его нашли в канаве. Без ушей.

— Стража не вмешалась?

Торговец невесело усмехнулся — первая эмоция, кроме страха.

— Стража? В этом районе? Стража здесь только за серебро шевелится. А Рыжие, говорят, и со Стражей делятся.

Классика. Бандиты в доле с копами. Ничего не меняется, что тут, что там.

— Сколько в твоей телеге товара? — спросил Верес.

— Два десятка горшков. Миски, кувшины. На пять серебряных, если повезёт. — Грегор помолчал. — Может, на шесть. Покупатель хороший, платит честно.

— А сколько ты готов заплатить, чтобы этот товар точно доехал до рынка?

Торговец посмотрел на Вереса с внезапной надеждой и с такой же внезапной опаской.

— Вы... вы можете это сделать? Провести телегу?

— Я задал вопрос.

Грегор сглотнул.

— Серебряный. Я могу заплатить серебряный за... нет, подождите. Рыжим я плачу серебряный, и они всё равно бьют товар. Если вы...

— Мы не бьём товар, — отрезал Верес. — И не берём мзду за «охрану», которую не обеспечиваем. Мы сделаем работу. Один раз. Телега доедет до рынка, груз будет цел. Так сколько?

Грегор заколебался.

— Полтора серебряных?

Маловато. Но для начала сойдёт.

— Два, — сказал Верес. — Половина вперёд.

— Два?! Это... это же треть от...

— Это цена за то, что мы возьмём на себя риск, который ты боишься взять на себя сам. Рыжим ты платишь серебряный и они тебя всё равно обирают. Нам ты платишь два и получаешь гарантию.

— Какую гарантию? Слово наёмника?

Верес чуть наклонился вперёд. Голос остался ровным, но что-то в нём изменилось, стало твёрже, холоднее.

— Моё слово. Я его не разбрасываю. Спроси в этом кабаке про отряд Вереса, может, кто слышал. Или не спрашивай, и поверь на слово. Или сиди здесь дальше и жди своего Михеля. Который, судя по всему, уже не придёт.

Долгая пауза. Верес видел, как за глазами Грегора идёт расчёт — страх против жадности, жадность против отчаяния, отчаяние против слабой искры надежды.

— Полтора, — сказал торговец. — Полтора серебряных, но половина вперёд. И если товар доедет цел, ещё пятьдесят медных сверху накину.

Тянется до последнего. Ладно, чёрт с ним. Два серебряных, это два серебряных.

— По рукам, — Верес протянул ладонь.

Грегор пожал её — рука у него была влажная и мягкая, рука человека, который месит глину, а не машет мечом.

— Телега где?

— Склад... не здесь, на Угольной. Там же товар. Я могу быть там через час.

— Будь через полчаса. Мы придём. И не вздумай меня обмануть, город маленький, и люди с плохой репутацией живут здесь недолго.

Грегор торопливо закивал.

— Не обману. Клянусь Создателем, не обману.

Он полез за пазуху, достал тощий кошель, отсчитал монеты трясущимися пальцами. Семьдесят пять медных. Задаток.

Верес сгрёб деньги, поднялся. Бедро снова дёрнуло болью, но он уже привык.

— Угольная улица. Через полчаса.

И пошёл к выходу, где Клаус уже стоял, положив деньги на стойку за пиво.

— Ну? — спросил напарник, когда они вышли на улицу.

— Нашёл нам работу. Охрана телеги.

— И сколько?

— Полтора серебряных плюс премия, если всё пройдёт чисто.

Клаус хмыкнул.

— Негусто.

— Это первый контракт. Визитная карточка. — Верес на секунду остановился, потёр больное бедро. — Противник — местная шваль. «Рыжие», слышал о таких?

— Краем уха. Дно. Шантрапа из Мясницкого квартала. Крышуют мелочь всякую, лоточников, разносчиков. Без серьёзного оружия, без какой либо подготовки.

— Отлично. Значит, справимся.

Или сдохнем, пытаясь. Но об этом думать не будем.

Ганс и Йорг ждали за углом, как было велено. Ганс как всегда невозмутим, стоит себе и смотрит в никуда с видом человека, который умеет ждать хоть сутки. Йорг весь дёрганый, переминается с ноги на ногу, бегает глазами по прохожим.

Парню нужен бой. Настоящий. Чтобы понял что это можно пережить.

— Есть работа, — сказал Верес. — Охрана груза. Маршрут через территорию местных ублюдков. Возможен контакт.

Ганс молча кивнул. Йорг сглотнул, но тоже кивнул — чуть быстрее, чем следовало.

— Идём на Угольную. Там склад нашего клиента. Полчаса на подготовку.

***

Склад Грегора оказался покосившимся сараем, прилепившимся к задней стене чьего-то дома. Вонь угольной пыли смешивалась здесь с запахом сырой глины. Склады соседних торговцев располагались впритык друг к другу, и воздух впитал в себя всё подряд.

Телега стояла внутри, под дырявым навесом. Низкая, двухколёсная, с тощей клячей в упряжи. Лошадь была из тех, что вот-вот отправится на живодёрню, но пока ещё таскала грузы. Глаза у неё были мутные, рёбра проступали сквозь тусклую шкуру.

Если эта скотина сдохнет на полпути, придётся толкать телегу самим.

Грегор уже был на месте, суетился вокруг товара, проверял что-то в соломе. При виде отряда облегчённо выдохнул.

— Вы пришли. Хвала Создателю, пришли.

— Мы всегда приходим, когда есть договорённость, — сказал Верес сухо. — Показывай товар.

Телега была нагружена корзинами, переложенными соломой. Корзины все грубые, плетёные. Внутри тускло блестела глазурованная керамика: горшки, миски, кувшины с узкими горлышками. Верес взял один горшок, повертел в руках. Работа неплохая — стенки ровные, глазурь без трещин. Для местного рынка вполне приличный товар.

Он поставил горшок обратно и нахмурился.

Корзины стояли кое-как. Одна явно перевешивала на сторону, другая была запихнута сверху без всякой логики. Солома между ними сбилась комками, оставляя пустоты.

На первой же яме половина этого добра станет черепками.

— Йорг, — позвал Верес.

Парень вытянулся, как на смотру.

— Да, командир?

— Ты работал на верфи. Грузы таскал?

— Так точно. Три года.

— Вижу, что наш клиент с погрузкой не дружит. Переложи как надо. Тяжёлое вниз, лёгкое наверх. Солому равномерно. И смотри, чтобы центр тяжести был по оси, телега не должна клониться набок.

Йорг кивнул, скинул плащ и полез в телегу. Руки у него были ловкие, жилистые — действительно знал, что делает. Корзины поплыли по кузову, укладываясь плотно и правильно.

Грегор открыл рот — видимо, хотел возразить, но посмотрел на Вереса и передумал.

— Мы отвечаем за груз, — сказал ему Верес негромко. — Если он побьётся по дороге, ты можешь сказать, что мы не выполнили договор. Поэтому мы сделаем так, чтобы он не побился.

Торговец закрыл рот и кивнул.

Клаус тем временем обошёл телегу кругом, проверяя колёса и оси. Дёрнул упряжь, хлопнул клячу по боку — та дёрнулась, но устояла.

— Живая ещё, — констатировал он. — Дотащит, если не гнать.

— А мы и не будем гнать, — сказал Верес. — Маршрут знаешь?

— Примерно. С Угольной выйдем на Мясницкую, потом через площадь Конюхов и по улице Горшечников до рынка. Другого пути нет, остальные улицы слишком узкие для телеги.

— А Рыжие где обычно стоят?

— Да где угодно. Но чаще всего в переулке между Горшечников и Кожевенной. Там сходятся три улицы, и деваться некуда.

Типичное место для засады. Бутылочное горлышко. Кто контролирует перекрёсток, получается контролирует и всё движение.

— Ганс, подойди.

Ветеран приблизился бесшумно, как тень. Для своих лет двигался он на удивление мягко — сказывались годы в страже.

— Слушаю, командир.

— Построение. Ты в арьергарде, прикрываешь тыл. Клаус будет в авангарде, пойдёт первым. Йорг возьмёт правый фланг, ну а я левый. Телега в центре. Держим дистанцию в два шага от борта, чтобы было место для манёвра.

Ганс кивнул.

— Разумно. А если нападут с двух сторон?

— Смыкаемся. Спина к телеге. Если враг со всех сторон будем работать «ежом».

— Понял.

Верес обернулся к Йоргу. Парень как раз закончил перекладывать груз и спрыгнул с телеги, отряхивая солому с рукавов.

— Молодой.

— Да, командир?

— Как себя чувствуешь?

Йорг помедлил. Было видно, что хочет соврать, сказать «отлично», «готов», что-нибудь бодрое и молодцеватое. Но посмотрел на Вереса и передумал.

— Страшно, — признался он тихо. — Руки трясутся.

Честность. Это хорошо.

— Это нормально. Перед первым боем всем страшно. Главное не думай о том, что будет. Думай о том, что делаешь прямо сейчас. Следующий шаг. Следующее движение. Понял?

— Понял.

— Копьё держи двумя руками. Не размахивай, а тычь. Короткий выпад, сразу назад. Враг попрёт на тебя, ты не отступай, держи линию. Если отступишь и откроешь фланг, тогда нам всем хана.

Йорг сглотнул, но кивнул.

Ганс подошёл сбоку, положил тяжёлую ладонь парню на плечо.

— И ещё, — сказал он негромко. — Когда драка начнётся, не смотри на рожи. Смотри на оружие. Куда идёт их клинок, куда идёт их палка. Рожа тебя не убьёт. Тебя убьёт то, чем они орудуют. Понял?

— Понял, — повторил Йорг. Голос чуть твёрже. — Спасибо.

Верес посмотрел на отряд. Четверо мужчин. Трое с копьями, один с мечом. Потёртая одежда, дешёвое оружие, никаких доспехов, кроме кожаных жилетов. Против уличной банды вполне должно хватить. Если не облажаются.

Если я не облажаюсь.

— Грегор, — позвал он. — Ты идёшь с телегой. Внутрь не лезь, держись сбоку. Если начнётся драка, лучше падай на землю и не дёргайся. Понял?

Торговец побледнел, но кивнул.

— Понял.

— Тогда выдвигаемся.

***

Улицы Вольного Города в этот час были забиты народом. Торговцы катили тачки с товаром, подёнщики тащили мешки, женщины с корзинами пробирались между телегами и лошадьми. Воздух гудел от голосов — крики зазывал, ругань возниц, визг детей, гоняющих кур.

Верес шёл слева от телеги, слегка отстав, чтобы видеть и дорогу впереди, и корму сзади. Трость стучала по неровным булыжникам мостовой, разумеется там, где булыжники были. Большая часть Мясницкого квартала была просто утоптанной грязью, превратившейся после недавних дождей в липкое, жирное месиво.

Геометрия города, — думал он, отмечая глазами каждый переулок, каждую подворотню. Трущобы всегда строятся одинаково. Лепят дом к дому, пока не останется места. А потом лепят ещё, потому что плевать на планировку ведь главное, чтобы крыша над головой. В итоге получается лабиринт, в котором местные знают каждый угол, а чужак заблудится через двадцать шагов.

Переулок справа — узкий, тёмный, заваленный каким-то хламом. Идеальное место для засады. Окна над головой — ставни закрыты, но это не значит, что за ними никого нет. Могут кинуть камень. Могут плеснуть помоями. Могут просто смотреть и запоминать.

— Клаус, — негромко.

— Слышу, — так же негромко откликнулся напарник из-за переднего угла телеги.

— Справа тихо?

— Пока да. Нас пасут — видел пару рож на углу. Но держатся далеко.

Разведка значит.

Телега скрипела на ухабах. Кляча плелась медленно, но уверенно, видно знала этот маршрут. Грегор семенил рядом с оглоблей, вцепившись в борт потными руками. Лицо у него было серое, как старая тряпка.

Держись, торгаш. Ещё немного.

Площадь Конюхов открылась внезапно, словно стены домов раздвинулись, и появилось пространство. Площадью это можно было назвать с большой натяжкой: утоптанный пятак земли, колодец в центре, несколько полуразвалившихся прилавков. Здесь торговали сеном и овсом, судя по запаху который въелся в землю намертво. Сейчас площадь была почти пуста.

— Открытое место, — сказал Ганс сзади. — Здесь не нападут.

— Знаю, — отозвался Верес. — Думаю нападут дальше.

Улица Горшечников начиналась сразу за площадью. Узкая, кривая, зажатая между двухэтажными домами. Стены нависали над головой, почти смыкаясь наверху, а солнце сюда пробивалось только в полдень, да и то ненадолго. Сейчас здесь царил полумрак, пахнущий плесенью и кошачьей мочой.

Верес замедлил шаг.

Вот оно. Бутылочное горлышко.

Впереди — метрах в пятидесяти — улица раздваивалась. Слева уходил переулок к Кожевенной, справа тупик с какими-то сараями. А прямо в развилке...

Шестеро.

Верес видел их, хотя они старались не выделяться. Двое сидели на перевёрнутых бочках, словно просто отдыхали. Ещё двое стояли у стены, «разговаривали». И двое маячили в переулке слева — видны были только силуэты.

Одежда пёстрая, рваная — обычное отребье. Но что-то в ней было общее. Верес присмотрелся и понял: повязки. У каждого на руке или на голове была рыжая тряпка. Знак принадлежности.

«Рыжие». Вот вы какие.

Оружие: дубины, ножи, что-то похожее на топор у того, что сидел на бочке. Ничего серьёзного. Никаких копий, никаких мечей. Но шестеро против четверых это много, если драться в тесноте.

— Стоп, — негромко приказал Верес.

Телега остановилась. Кляча фыркнула, мотнула головой.

— Йорг, Ганс — ко мне.

Через несколько секунд все четверо стояли у телеги. Грегор притих, вжавшись в борт.

— Шестеро впереди, — сказал Верес быстро и тихо. — «Рыжие». Дубины и ножи, один топор. Держим строй. Если полезут, сразу копья вперёд, я прикрываю правый фланг мечом. Не разбегаться, не геройствовать. Работаем как учили.

— Понял, — Клаус.

— Понял, — Ганс.

— П-понял, — Йорг. Голос дрогнул, но взгляд был твёрдый.

Молодец, парень.

Верес повернулся к телеге.

— Грегор. Если что, то падай и лежи. Не геройствуй и не беги. Побежишь и они тебя догонят.

Торговец кивнул, не в силах выдавить ни слова.

— Двигаем.

***

Телега заскрипела, тронувшись с места. Верес шёл теперь впереди, рядом с Клаусом, До развилки оставалось тридцать шагов. Двадцать. Десять.

«Рыжие» поднялись навстречу. Неспешно, вразвалку — с ленивой уверенностью людей, которые знают, что они здесь хозяева.

Главный — тот, что с топором — вышел вперёд. Здоровый мужик, заплывший жиром, но с тяжёлыми руками. Топор он держал небрежно, почти расслабленно, словно это была прогулочная трость. Рожа красная, нос перебит — видно, не первый раз в драке.

— Эй, горшечник! — крикнул он Грегору, игнорируя охрану. — Куда торопишься?

Грегор открыл рот, но Верес его опередил.

— Со мной говори.

Главарь перевёл взгляд. Мутные глаза скользнули по фигуре Вереса — трость, плащ, меч на поясе — и что-то в них зажглось. Интерес. И злость.

— А ты кто такой?

— Охрана. Телега под нашей защитой. Уйди с дороги.

Тишина. Те, что стояли у стен, придвинулись ближе. Теперь их было хорошо видно: рожи тупые, наглые, голодные. Такие бьют, потому что им нравится бить. Такие грабят, потому что не умеют ничего другого.

Главарь рассмеялся.

— Охрана? Это вот эта охрана? — Он мотнул головой на отряд. — Четыре калеки с палками?

— Четыре человека с копьями, — спокойно поправил Верес. — И мечом. Я сказал уйди с дороги.

— Слышь, хромой, — главарь шагнул ближе, — я не знаю, откуда ты приполз, но тут наша улица. Горшечник платит налог. Не заплатит, тогда товар побьём. И его самого побьём. А если кто-то влезет...

Он не договорил. Двое «Рыжих» уже двигались в обход, стараясь зайти с флангов.

Ну, началось.

— Клаус, — негромко.

— Вижу.

— Стой! — рявкнул главарь. — Стой, я сказал!

Верес не остановился. Продолжал идти — медленно, но неуклонно. Трость стучала о камни.

— Платить не будем.

Три слова. Спокойно, без злости.

— Чего?!

— Я сказал — платить не будем. Уходи с дороги.

Главарь побагровел. Топор в его руке дёрнулся — не удар, пока ещё нет, просто рефлекс.

— Ты чё, совсем больной? Четверо на шестерых? Мы тебя сейчас в землю закопаем, хромой урод!

— Попробуй.

Это было глупо, — мелькнула мысль. Провокация. Не лучший ход.

Но было поздно. Главарь взревел и бросился вперёд, занося топор.

— Строй! — заорал Верес.

Мир сузился до нескольких ярдов перед глазами. Топор свистнул сверху — Верес шагнул влево, пропуская лезвие мимо, и ткнул тростью в колено противника. Не меч. Трость, жёсткая и тяжёлая. Главарь споткнулся, заревел от боли, и тут же справа мелькнуло острие копья.

Клаус.

Наконечник воткнулся толстяку в плечо, не глубоко, но достаточно, чтобы рука с топором дёрнулась и опустилась. Кровь хлынула на грязную рубаху.

— Сука! — завизжал главарь, отшатываясь. — Бей их!

«Рыжие» кинулись разом своей неорганизованной толпой, как и ожидалось. Дубины и ножи замелькали в воздухе.

— Еж! — скомандовал Верес.

Отряд сбился к телеге, выставив копья наружу. Три острия смотрели в разные стороны, перекрывая подходы. Верес выдернул меч и и встал в центре, прикрывая промежутки.

Первый бандит налетел на копьё Ганса. Ветеран работал экономно, короткий тычок в грудь, и противник отлетел назад, зажимая рану ладонью. Не смертельно, но из драки вышел.

Второй попытался проскочить между Клаусом и Йоргом. Клаус сместился, перехватывая, и Йорг остался один на один с третьим — здоровенным парнем с дубиной.

Верес видел это краем глаза. Видел, как Йорг побледнел. Как пальцы на древке копья побелели от напряжения. Как парень с дубиной замахнулся...

И Йорг ударил.

Копьё метнулось вперёд, да, не красиво, не по правилам, скорее судорожно, но оно попало. Наконечник вошёл в бедро бандита, и тот заорал, выронив дубину. Йорг выдернул копьё — рывком, с хрустом, и тут же ткнул снова, на этот раз в живот.

А вот это перебор. Слишком глубоко.

Бандит согнулся пополам, захлёбываясь криком. Йорг стоял, глядя на него расширенными глазами, с забрызганным кровью копьём в руках.

— Йорг! — рявкнул Верес. — Строй!

Парень вздрогнул, отступил назад, вставая на место. Руки тряслись, но копьё держал крепко.

Оставшиеся «Рыжие» — трое, если не считать раненого главаря — замешкались. Двое их товарищей корчились на земле, один без движения, второй выл, зажимая бедро. Это было не то, чего они ожидали.

Главарь, прижимая левую руку к раненому плечу, отступал к переулку. Лицо у него было уже не багровое, а какое то серое, землистое.

— Уходим! — крикнул он. — Уходим, мать вашу!

И они побежали. Все трое — включая главаря — кинулись в переулок и исчезли в полумраке.

Тишина.

Верес стоял, держа меч наготове, и слушал. Шаги удалялись. Крики стихали. Улица опустела, если не считать двоих на земле — один не двигался, второй тихо стонал.

— Ганс, проверь.

Ветеран подошёл к лежащим. Наклонился над первым, потом над вторым. Вернулся.

— Этот мёртв. Копьё в живот, походу задело что-то важное. Второй, будет жить, если не истечёт кровью. Но драться уже не будет.

Мёртв. Один труп. За полтора серебряных.

Верес посмотрел на Йорга. Парень стоял, уставившись на тело, и его мелко трясло.

— Йорг.

Нет ответа.

— Йорг!

Парень вздрогнул, повернул голову. В глазах — пустота. Шок.

— Смотри на меня, — сказал Верес спокойно. — Не на него. На меня.

Йорг с усилием сфокусировал взгляд.

— Ты сделал что должен был. Он напал. Ты защищался. Если бы не ты, то он бы убил тебя. Понял?

— Я... — голос сорвался. — Я убил его.

— Да. Ты убил. Это война. Либо он, либо ты. Ты выбрал правильно.

— Но я...

— После, — отрезал Верес. — Всё после. Сейчас наша работа не закончена. Двигаем.

Он отвернулся, засунул меч обратно. Бедро горело — видимо, потянул мышцу во время манёвра — но адреналин пока глушил боль.

— Клаус, вперёд. Грегор, телега. Йорг — за мной.

Отряд двинулся дальше, оставляя за собой двоих «Рыжих» — одного мёртвого, одного полумёртвого — и лужи крови на мостовой.

***

До рынка добрались без происшествий. То ли остальные «Рыжие» решили не связываться, то ли просто не успели перегруппироваться, но больше никто не вышел наперерез.

Рынок встретил привычным хаосом: крики торговцев, мычание скота, визг пил из плотницкого ряда. Верес остановил телегу у входа в гончарный ряд, где Грегора уже ждал покупатель — пузатый мужик в засаленном фартуке.

— Цел товар? — первым делом спросил покупатель, не здороваясь.

Грегор, всё ещё бледный, торопливо закивал.

— Цел, всё цело, ни одного черепка! Глянь сам!

Покупатель полез проверять. Долго рылся в соломе, доставал горшки, щёлкал по ним ногтем, слушал звон. Наконец удовлетворённо хмыкнул.

— Добро. Как договаривались — шесть серебряных.

Началась возня с расчётом. Верес отошёл в сторону, прислонился к чьему-то прилавку. Бедро ныло всё сильнее — адреналин отпускал, и боль возвращалась с процентами.

Йорг стоял неподалёку, привалившись к стене. Лицо зеленоватое, губы сжаты. Время от времени его передёргивало — мелкая судорога прокатывалась по телу.

Адреналиновый откат. Паршивая штука. Но пройдёт.

Клаус подошёл, встал рядом.

— Неплохо сработали, — сказал он негромко.

— Неплохо, — согласился Верес. — Один труп.

— Бывает. Молодой хорошо держался.

— Пока. Посмотрим, как он сегодня ночью будет.

— Переварит. Я на его месте в первом бою обосрался буквально. А этот — нет.

Верес хмыкнул, но ничего не сказал.

Грегор закончил расчёт с покупателем и торопливо подошёл к отряду. Руки у него уже не тряслись — наоборот, глаза блестели возбуждением человека, который только что выиграл больше, чем ожидал.

— Господа, — он прижал ладони к груди, — я... я не знаю, как благодарить. Когда они напали... я думал, всё, конец. А вы... вы их как...

— Расчёт, — сказал Верес.

— Что? А, да, конечно!

Грегор полез за пазуху, вытащил кошель — уже потолще, чем утром, и отсчитал монеты.

— Семьдесят пять, которые оставались от задатка... и ещё пятьдесят сверху, как договаривались. Итого — сто двадцать пять медных. Это... — он замялся, — это ведь немного, да? После того, что вы сделали?

Верес молча забрал деньги.

— Договор есть договор. Мы его выполнили.

— Да, но... может, ещё? Вы ведь... если вам понадобится работа... я могу рассказать другим торговцам. У меня есть знакомые, которые тоже страдают от этих... от «Рыжих». Если они узнают, что есть люди, которые...

— Рассказывай, — перебил Верес. — Верес и его копьё. Охрана грузов, сопровождение. Цены разумные, работа честная.

— Да-да, обязательно! — Грегор часто закивал. — Обязательно расскажу. Всем расскажу!

— Всего доброго, Грегор.

Верес развернулся и пошёл к выходу из рынка. Отряд потянулся следом.

— Командир, — окликнул Ганс. — Возвращаемся в «Яму»?

— Да, нужно пожрать и отдохнуть.

— А молодой?

Верес оглянулся на Йорга. Парень плёлся в хвосте, едва переставляя ноги. Глаза пустые, невидящие.

— Молодой пусть проблюётся, если надо. Потом поговорим.

Они вышли из рыночного гама на улицу — относительно тихую, относительно чистую. Квартал Ремесленников. Здесь не было «Рыжих», не было грязи и вони Мясницкого квартала. Здесь были просто люди, занятые своими делами.

Верес остановился у колодца, зачерпнул воды, напился. Вода была холодная, с привкусом железа. Хорошая.

Итого за утро: два серебряных. Минус труп бандита, который может аукнуться, если у «Рыжих» есть связи в Страже. Плюс — репутация. Если Грегор сдержит слово и расскажет знакомым, то будут ещё заказы. Мелкие, копеечные, но будут.

Он посмотрел на небо. Солнце стояло в зените — полдень, или около того. Весь бой занял минуты две, может три. А казалось целая вечность.

Бизнес открыт, — подумал он. Мы продаём безопасность. Единственный товар, который в этом мире стоит дороже хлеба.

Йорг догнал остальных, остановился рядом. Его больше не трясло — теперь он просто выглядел смертельно усталым.

— Командир, — голос хриплый, севший.

— Что?

— Я... — парень сглотнул. — Я справился?

Верес посмотрел на него. Мальчишка семнадцати лет, с кровью на рукаве и пустотой в глазах. Мальчишка, который час назад убил человека. Первого в своей жизни.

— Справился, — сказал он. — Ты теперь прям как настоящий солдат.

Йорг кивнул. Что-то дрогнуло на его лице — не радость, нет. Скорее принятие. Понимание того, что мир изменился навсегда и обратной дороги нет.

— Спасибо, командир.

Верес не ответил. Просто развернулся и пошёл дальше.

Впереди лежал долгий путь обратно в «Яму». А за ним — ещё один день, ещё один контракт, ещё один шаг к тому, чтобы выбраться из этой грязи.

***

Глава 9 - Право сильного

Посыльный оказался мальчишкой лет двенадцати — грязным, тощим, с рыжей тряпкой на шее. Он стоял у входа в "Яму" и скалил щербатые зубы, будто пришел не угрожать, а в гости.

— Тебя зовут Верес? — спросил он, задирая подбородок. — Хромой такой?

Верес сидел на перевернутом ведре у стены, разминая ноющее бедро. Утреннее солнце пробивалось сквозь щели в досках склада, высвечивая пляшущую пыль. Пахло кислой соломой, потом и вчерашней похлебкой.

— Допустим.

— Меня прислал Герт. — Мальчишка произнес это имя так, будто оно должно было заставить всех присутствующих обмочиться от страха. — Герт говорит: ты должен за кровь. Пятьдесят серебряных. Или жизнь за жизнь. Сам выбирай, чья.

Пятьдесят серебряных. Верес мысленно присвистнул. Неподъемная сумма, даже если продать все оружие, включая собственные сапоги. Бандиты не собирались договариваться, они собирались унизить.

Клаус, сидевший у противоположной стены, даже не повернул головы. Он чистил ногти кончиком ножа, и лезвие поблескивало в полутьме. Ганс стоял чуть в стороне, прислонившись к балке, молчаливый, как надгробие. Йорг замер у своей соломенной подстилки, побледневший, с расширенными зрачками.

— И где же Герт хочет встретиться? — спросил Верес ровным голосом.

Мальчишка осклабился шире:

— Двор за лавкой Кривого Мельника. Знаешь где?

— Найду.

— Сегодня. Когда солнце встанет над крышами. — Посыльный сплюнул на земляной пол. — Герт сказал: если не придешь — найдем сами. И тогда уже не серебром платить будешь.

— Передай своему Герту, — Верес поднялся, опираясь на колено, — что мы будем. И принесем... оплату.

Мальчишка хмыкнул и выскользнул наружу, как крыса в нору.

Несколько секунд в "Яме" висела тишина. Потом Йорг выдохнул сквозь зубы:

— Пятьдесят серебряных... Откуда мы...

— Заткнись, — оборвал Клаус, не отрываясь от своего занятия. — Командир думает.

Верес думал.

Пятьдесят серебряных это не цена. Это приговор. Они не хотят денег. Они хотят показать, кто здесь хозяин.

Он прошелся по подвалу, привычно игнорируя тянущую боль в бедре. Четыре шага вперед, разворот, четыре шага назад. Ганс следил за ним молча, как старый пес за хозяином.

— Платить нельзя, — сказал Верес наконец. — Даже если бы деньги были. Заплатим раз и будем платить вечно. Станем дойными коровами для каждого ублюдка с рыжей тряпкой.

— Можно уйти, — подал голос Йорг. — Город большой. Переберемся в другой квартал...

Клаус фыркнул, убирая нож в ножны:

— Парень, ты дурак или притворяешься? Уйдем и что? Слух разойдется за день. "Вот те хмыри, которые убили рыжего и сбежали". Нас будут гонять из каждой ночлежки. Ни один торговец не наймет трусов.

— Клаус прав. — Верес остановился, повернулся к отряду. — Репутация это единственный капитал, который у нас есть. Потеряем её и можем сразу идти побираться на паперть.

Йорг сглотнул:

— Тогда... что?

Верес посмотрел на него долгим взглядом. Парень боялся и это читалось в каждой черте его худого лица. Но он не сбежал. И не заскулил, что уже хорошо.

— Мы пойдем на встречу. И сделаем то, что должны были сделать вчера, закончим свою работу.

— Убьем их всех? — В голосе Йорга прозвучало что-то среднее между ужасом и надеждой.

— Убьем тех, кого нужно убить. Обезглавим банду. Без главаря шпана сама разбежится.

Ганс впервые за утро разомкнул губы:

— Сколько их будет?

— Посыльный не сказал. Но Герт — не дурак. После вчерашнего он приведет всех, кого сможет. Человек восемь, десять. Может, больше.

— Четверо против десяти. — Клаус ухмыльнулся своей кривой ухмылкой, за которую, вероятно, и получил прозвище. — Бывало и хуже.

— Бывало, — согласился Верес. — Но сегодня нам не нужно побеждать в честном бою. Нам нужно убить одного человека.

Он обвел взглядом свой маленький отряд. Четыре человека. Четыре копья. Четыре жизни, висящие на волоске.

Инженерная задача, — подумал он. Минимум ресурсов, максимум эффективности. Как и всегда.

— Собирайтесь, — сказал он вслух. — Через час проверяем снаряжение. Потом — выдвигаемся.

***

Копье лежало поперек колен, и Верес медленно водил точильным камнем по наконечнику. Скрежет металла о камень успокаивал — ровный, ритмичный звук, не требующий мыслей. Руки работали сами, а голова была занята другим.

Двор за лавкой Кривого Мельника. Тупик. Одна стена — глухая, две — заборы, четвертая — выход на улицу. Классическая мышеловка.

Он представлял это место, хотя никогда там не был. Все подобные дворы устроены одинаково — куча мусора в углу, лужи помоев, может быть, пара бочек или телега без колес. Бандиты выберут позицию у дальней стены, чтобы отрезать жертву от выхода. Они будут чувствовать себя хозяевами. Будут расслаблены.

Это их ошибка.

Рядом возился Ганс, проверяя крепление наконечника на своем копье. Древко было новым — старое сломалось в позапрошлой стычке, но ветеран уже успел обмотать середину полосками кожи, чтобы не скользила рука. Тесак висел у пояса, дешевый, с зазубренным лезвием, но заточенный до бритвенной остроты.

Клаус сидел у стены, закрыв глаза. Он не спал — Верес видел, как подергиваются веки. Просто отдыхал перед работой, как делал это, наверное, сотни раз за двадцать лет наемничества.

Йорг не мог усидеть на месте. Он то вставал, то садился, то брался за копье, то откладывал его. Пальцы дрожали. Кадык ходил вверх-вниз, когда парень сглатывал вязкую слюну.

— Йорг.

Парень вздрогнул, уставился на Вереса испуганными глазами.

— Сядь.

Йорг сел. Уперся спиной в стену, обхватил колени руками.

— Ты боишься, — сказал Верес без осуждения. — Это нормально. Только дураки не боятся.

— Я... — Йорг облизнул пересохшие губы. — Вчера было... Я не думал, что это будет так. Копье вошло, а он... он кричал. И смотрел на меня.

Первое убийство. Верес помнил свое. Не здесь — там, в прошлой жизни, которая теперь казалась сном. Авария на стройке, упавшая балка, раздавленный рабочий. Не его вина, но он был старшим на участке. Он принимал решения. И он запомнил этот взгляд — удивленный, почти обиженный, как будто умирающий не понимал, за что с ним так.

— Вчера ты защищал груз и людей, — сказал он ровно. — Сегодня ты защищаешь свою жизнь. Если мы не пойдем туда и не сделаем то, что должны, они придут сюда. Ночью. С факелами.

Йорг молчал, но Верес видел, как напряглись его плечи.

— Ты хочешь сгореть заживо, парень? Или чтобы тебя резали медленно, на потеху этой швали?

— Нет.

— Тогда вставай и проверь свое копье. Наконечник должен быть острым. Ремень на запястье затянут. Ботинки зашнурованы.

Йорг поднялся. Руки все еще дрожали, но в глазах появилось что-то новое. Не храбрость, её не бывает у людей, которые по-настоящему понимают, что такое смерть. Но решимость. Воля к выживанию.

Хороший парень, — отметил Верес. Не сломался. Значит, выдержит.

Ганс закончил возиться с копьем и подошел ближе.

— Командир. — Его голос был тихим, но твердым. — Какой план?

Верес отложил точильный камень.

— Мы не будем ждать, пока они нападут. Мы ударим первыми.

— В лоб?

— Клином. Я иду впереди. Ты и Клаус — по бокам. Йорг — за спиной, прикрывает тыл.

Ганс кивнул, обдумывая.

— Герт?

— Он моя цель. Ты и Клаус расчищаете дорогу. Как только я до него доберусь, бой считайте окончен.

— А если не доберешься?

— Тогда добирайся ты. Или Клаус. Главное — Герт должен умереть. Без него банда рассыпется.

Клаус открыл глаза и лениво потянулся.

— Слышал. — Он зевнул, показав желтые зубы. — Здравый план. Только одна проблема, командир. Нас четверо, их — десяток. Даже если мы ударим первыми, они нас просто задавят массой.

— Не задавят. — Верес поднялся, тяжело опираясь на здоровую ногу. — Потому что они не ждут атаки. Они ждут, что мы придем каяться и умолять. Когда вместо этого получат железо в брюхо, то половина обделается от страха и побежит.

— А другая половина?

— Другую половину мы убьем.

Клаус хмыкнул и тоже встал.

— Мне нравится, как ты думаешь, хромой. Ладно, пойдем умирать.

— Пойдем работать, — поправил Верес.

***

Солнце стояло высоко, когда они вышли из квартала Мясников и направились к Гончарному ряду. Улицы были полны народа — торговцы катили тележки, бабы несли корзины с зеленью, где-то орали дети, где-то выла собака. Обычный городской день, пахнущий дымом, конским навозом и кислым пивом.

Верес шел впереди, стараясь не хромать слишком заметно. Копье он нес на плече, как посох, — меньше привлекает внимания. За ним двигались остальные: Клаус справа, Ганс слева, Йорг замыкал.

Они не разговаривали. Говорить было не о чем.

Лавка Кривого Мельника, — вспоминал Верес то, что слышал от местных. Угол Горшечной и Угольного переулка. Мельник сдох три года назад, лавку забросили. Теперь там помойка и крысиное гнездо.

Они свернули с главной улицы в переулок, потом в другой. Тени от домов становились гуще, солнце проникало сюда лишь косыми лучами, высвечивая пляшущую пыль и рои мух над кучами отбросов. Пахло гнилью, кислой капустой и человеческими испражнениями.

Двор открылся внезапно — как нарыв, вскрытый ножом. Небольшое пространство, зажатое между глухой стеной из почерневшего кирпича и двумя покосившимися заборами. В углу громоздилась куча битых горшков и трухлявых досок. Посередине валялась перевернутая телега без одного колеса.

И люди. Много людей.

Верес насчитал девятерых, прежде чем они его заметили. Рыжие тряпки на шеях, грязные рожи, кто-то с дубиной, кто-то с ножом, один — с коротким мечом. Они стояли полукругом у дальней стены, и в центре этого полукруга возвышался тот, кого он искал.

Герт оказался здоровым мужиком лет тридцати, широкоплечим, с красной бородой и злыми маленькими глазками. Левая рука висела на грязной повязке — след вчерашней стычки. Но в правой он сжимал топор, и сжимал крепко.

— О, гляньте-ка! — Герт осклабился, демонстрируя гнилые зубы. — Явились! Я уж думал, хромой обосрался и сбежал!

Бандиты загоготали. Кто-то присвистнул, кто-то выкрикнул что-то непристойное.

Верес остановился в пяти шагах от них. Сзади встали Клаус, Ганс и Йорг — плечом к плечу, копья наперевес.

— Деньги принес? — Герт шагнул вперед, и его люди подались следом, как стая за вожаком. — Или решил башкой расплатиться?

Девять человек. Герт в центре. Двое слева с дубинами сплошное мясо, опасности не представляют. Справа один с мечом этот уже серьезнее. Остальные кто с ножами, кто с палками. Толпа, и даже близко не строй.

Верес медленно снял копье с плеча и перехватил его обеими руками.

— Я пришел не платить, — сказал он негромко, но так, чтобы слышали все. — Я пришел предложить вам уйти.

На секунду во дворе повисла тишина. Потом Герт захохотал — громко, с присвистом, запрокинув голову.

— Уйти?! — Он вытер выступившие слезы здоровой рукой. — Вы слышали, ребята? Хромой предлагает нам уйти!

Бандиты заржали вместе с ним. Кто-то согнулся пополам, кто-то хлопал себя по коленям. Они веселились искренне, от души, как дети на ярмарке.

Хорошо, — подумал Верес. Смейтесь. Расслабьтесь. Опустите руки.

Он ждал. Смех стихал постепенно, как дождь после грозы. Герт вытер глаза, шагнул еще ближе, поигрывая топором.

— Ладно, хватит шуток. — Его голос стал жестким. — Денег у тебя нет, это я вижу. Значит, платить будешь по-другому. Сначала встанешь на колени. Потом отдашь мне своего щенка. — Он кивнул на Йорга. — А потом я решу, как с тобой поступить.

Четыре шага до Герта. Двое его людей загораживают дорогу. Тот, что с мечом, и один с дубиной. Остальные сгрудились за ними.

Верес чуть сдвинул ноги, перенося вес на здоровую. Копье в руках ощущалось привычной тяжестью — инструмент, не оружие. Рабочий инструмент для грязной работы.

— Клин, — сказал он негромко.

И ударил.

***

Первое, чему учит копье, это дистанция. Человек с ножом опасен на расстоянии вытянутой руки. Человек с мечом на два шага. Человек с копьем бьет с пяти шагов, и когда противник это понимает, обычно уже поздно.

Наконечник вошел в живот бандита с дубиной прежде, чем тот успел поднять оружие. Мягкое сопротивление плоти, хруст, фонтан крови — и Верес уже выдергивал копье обратно, разворачиваясь к следующему.

Справа мелькнул Клаус — его копье ударило в грудь мечника, отбросив того назад. Слева Ганс работал молча и экономно, как машина: выпад, отход, выпад. Двое бандитов уже катались по земле, зажимая раны.

Герт заорал что-то нечленораздельное, и его люди, наконец, очнулись от шока. Но драгоценные секунды были потеряны, клин уже вломился в их ряды, рассекая толпу надвое.

Герт. Где мать его, сраный Герт?

Верес увидел его — главарь отступал к дальней стене, прикрываясь одним из своих людей. Топор блестел в опущенной руке.

— За мной! — рявкнул Верес и рванулся вперед, забыв о хромоте.

Боль полоснула по бедру, но тело слушалось — адреналин глушил все лишнее. Какой-то бандит кинулся наперерез, размахивая ножом. Верес не стал тратить на него копье, а просто врезал древком в лицо, ощутив, как хрустнул нос под ударом. Бандит завыл и осел.

Двое оставшихся защитников Герта были уже близко. Один замахнулся дубиной, а Ганс принявший удар на древко и тут же ответил тычком в горло. Второй попытался бежать, но Клаус достал его копьем в спину.

И вот — Герт.

Главарь прижался к стене, топор наготове, глаза бешеные. Раненая рука висела плетью, с повязки капала свежая кровь.

— Сука! — прохрипел он. — Ты труп, хромой! Слышишь меня? Труп!

Верес остановился в двух шагах. Дыхание рвалось из груди, бедро горело огнем, но рука, сжимавшая копье, была твердой.

— Труп — это ты, — сказал он. — Просто ты этого еще не понял.

Герт взревел и бросился вперед — отчаянно, как загнанный зверь. Топор описал широкую дугу, целя в голову. Верес качнулся назад, пропуская лезвие перед носом, и ударил.

Копье вошло в бедро Герта — туда, где вчера его самого когда-то достало чужое железо. Главарь взвыл, ноги подкосились, и он рухнул на колени, роняя топор. Кровь хлынула из раны, пропитывая грязную землю.

— П-погоди... — захрипел Герт, поднимая здоровую руку в защитном жесте. — Погоди, мы можем...

Верес вырвал копье из раны и ударил снова, уже в горло. Наконечник прошел насквозь, выйдя из шеи сзади. Герт дернулся, захлебнулся кровью и обмяк.

Тишина.

Верес стоял над трупом, тяжело дыша. Руки дрожали — откат адреналина, обычное дело. Вокруг раскинулся двор, усеянный телами и стонущими ранеными. Четверо мертвы. Трое корчатся на земле. Двое — нет, трое — сбежали, их топот еще слышался в переулке.

— Командир! — Голос Клауса прорезал туман в голове. — Ты как там? Цел?

Верес оглянулся. Клаус стоял в паре шагов, забрызганный кровью с ног до головы, но, похоже, невредимый. За ним маячил Ганс — такой же невозмутимый, как перед боем. И Йорг...

Йорг сидел на земле, прислонившись спиной к перевернутой телеге. Его копье валялось рядом, наконечник в крови. Парень смотрел перед собой остекленевшими глазами и мелко трясся.

— Цел, — ответил Верес. — Как там Йорг?

— Живой. — Клаус пожал плечами. — Одного зацепил, потом его накрыло. Бывает.

Верес кивнул. Шоковая реакция — парень справится. Или не справится, но тогда это станет ясно позже.

Он огляделся по сторонам. Двор выглядел как бойня — собственно, он ею и был. Кровь, тела, разбросанное оружие. Запах смерти уже начинал подниматься в жарком воздухе, сладковатый и тошнотворный.

— Обыщите, — сказал Верес. — Все, что найдете в общак.

Ганс молча кивнул и принялся за работу, методично обшаривая трупы. Клаус присоединился к нему, ворча что-то под нос.

Верес подошел к телу Герта и присел на корточки, превозмогая вспышку боли в бедре. Главарь смотрел в небо мертвыми глазами, на губах застыла кровавая пена. Верес обшарил его пояс, нашел кошель — тяжелый, позвякивающий — и срезал.

Одиннадцать серебряных и горсть меди. Неплохо для уличной крысы. Видимо, рэкет приносил стабильный доход.

Еще он забрал топор. Хорошее железо, сбалансированный, удобно лежит в руке. Пригодится.

— Командир. — Ганс подошел, держа в руках потертый кожаный кошель. — С остальных. Восемь серебряных, медь. И вот это. — Он протянул нож с наборной рукоятью. — Неплохая сталь.

Верес взял нож, повертел в руках. Действительно неплохой. Кто-то из бандитов, видимо, снял его с жертвы побогаче.

— Добро, — сказал он. — Уходим. Стража, может, и продажная, но на запах крови по любому явится.

Клаус помог Йоргу подняться. Парень был бледен как полотно, но на ногах стоял.

— Двигай, щенок, — буркнул Клаус. — Дома отлежишься.

Они вышли из двора тем же путем, каким пришли. Переулок был пуст — местные жители благоразумно попрятались, услышав крики и звон железа. Так было везде: когда льется кровь, добрые горожане смотрят в потолок и ничего не слышат.

Разумная стратегия, — подумал Верес, ковыляя по грязной улице. Жаль, что не для всех применимая.

***

Они вернулись в "Яму", когда солнце еще не успело сползти к крышам. Грымза, хозяин ночлежки, высунулся было из своей каморки, увидел их окровавленные рожи — и тут же юркнул обратно, захлопнув дверь.

— Умный человек, — хмыкнул Клаус.

В подвале пахло соломой и застарелым потом. После улицы этот запах казался почти уютным. Верес опустился на свою подстилку, вытянул больную ногу и прикрыл глаза.

Мы живы. Все четверо. Это главное.

Ганс молча разжег огонь в жаровне и поставил греться воду, нужно раны промыть. Клаус уселся у стены и принялся чистить наконечник копья, соскребая запекшуюся кровь. Йорг лежал на своей соломе, свернувшись калачиком, и то ли спал, то ли притворялся.

Верес открыл глаза и посмотрел на кошели, сваленные в кучу у его ноги. Почти двадцать серебряных общей добычи, плюс то, что было раньше. Топор. Нож. Несколько дубин и ножей похуже, которые можно продать или раздать.

Неплохой улов. Но главный трофей разумеется не деньги.

— "Рыжие" кончились, — сказал он вслух. — Как сила — кончились. Те, кто сбежал, разнесут новость по всему кварталу. К вечеру будет знать каждая собака.

Ганс кивнул, не отрываясь от своего занятия.

— Вакуум, — продолжал Верес. — Свято место пусто не бывает. Кто-то попытается занять их территорию. Другая банда, или... или это можем сделать мы.

Клаус поднял голову:

— Ты хочешь стать новым Гертом?

— Нет. — Верес покачал головой. — Я хочу стать тем, к кому приходят за защитой. Не рэкетом, а защитой. Торговцы, ремесленники, мелкие лавочники. Им нужен кто-то, кто будет стоять между ними и такими, как "Рыжие".

— Красиво говоришь. — Клаус хмыкнул. — А на деле?

— На деле — мы только что освободили рынок охранных услуг в Квартале Гончаров. Грегор расскажет другим торговцам, как мы работаем. Слух о сегодняшнем тоже разойдется. Через неделю к нам будет очередь из желающих нанять "тех ребят, которые прикончили рыжих".

Ганс оторвался от жаровни:

— И как мы будем справляться? Нас четверо.

— Это пока четверо. — Верес потер ноющее бедро. — Но с деньгами можно нанять еще людей. С людьми, уже брать больше контрактов. С контрактами — больше денег.

— Лестница, — сказал Клаус. — Ты строишь лестницу.

— Я строю роту. — Верес усмехнулся. — Или то, что когда-нибудь ею станет. Шаг за шагом, кирпич за кирпичом.

Он снова откинулся на солому и уставился в закопченный потолок. Где-то наверху скреблась крыса. За стеной бубнили голоса других постояльцев. Жизнь продолжалась, безразличная к тому, что четверо человек только что убили девятерых.

Мы захватили плацдарм, — думал Верес. Теперь главное это удержать его. Репутация. Контракты. Деньги. Люди. Снова контракты. Снова деньги. Бесконечная лестница вверх, где каждая ступенька оплачена потом и кровью.

— Командир. — Голос Йорга был хриплым, надтреснутым. — Я... я там... одного...

— Я знаю. — Верес не стал поворачиваться. — Ты сделал, что должен был. Теперь спи.

— Я не могу. Когда закрываю глаза, то вижу его лицо.

Верес помолчал, подбирая слова.

— Это пройдет, — сказал он наконец. — Не сразу, но пройдет. А если не пройдет — значит, ты остался человеком. Это не самое плохое, что может случиться.

Йорг не ответил. Но Верес слышал, как он повернулся на своей соломе, подтянул колени к груди.

Выживет, — подумал Верес. Если повезет, то станет солдатом. Если не повезет, что ж тогда станет трупом. Третьего не дано.

Он закрыл глаза.

Двор, залитый кровью, все еще стоял перед внутренним взором. Герт на коленях, с разинутым ртом. Хруст наконечника, входящего в горло. Запах железа, дерьма и страха.

Привыкнешь, — сказал он сам себе. Ты уже привыкал когда то. И еще привыкнешь. Столько раз, сколько понадобится.

Потому что это и есть цена. Цена за то, чтобы выжить. Чтобы подняться. Чтобы однажды, может быть, стать кем-то большим, чем хромой наемник в вонючем подвале.

Право сильного, — подумал он, проваливаясь в тревожную дрему. Единственное право, которое здесь имеет значение. И мы только что доказали, что оно — наше.

Снаружи начал накрапывать дождь. Капли стучали по крыше склада, просачивались сквозь щели, падали в расставленные по углам миски. Ритмичный, успокаивающий звук.

Верес спал.

А где-то в городе уже шептались — о четверых безумцах с копьями, которые вырезали банду "Рыжих" средь бела дня. О хромом, который не торгуется и не отступает. О людях, которых лучше иметь в друзьях, чем во врагах.

Репутация это единственный капитал, который не отнять.

И сегодня они вложили в него изрядный процент.

***

Глава 10 - Фундамент

Рынок шкур вонял так, будто вся дохлятина округи собралась здесь на собрание. Верес привычно дышал ртом — за месяц в этом городе нос научился отключаться по команде. Не сразу, конечно. Первую неделю мутило от каждого переулка. Теперь — ничего. Адаптация.

Человек ко всему привыкает. Даже к средневековой канализации, которой нет.

— Вон те, — Клаус качнул подбородком влево. — Лесовики.

Двое парней сидели на корточках у телеги, заваленной связками шкур. Не старые, лет по двадцать пять, может чуть больше. Загорелые лица с той особой краснотой, какую даёт не солнце, а ветер. Руки в мозолях, ногти обломанные. У каждого за спиной — лук в чехле из промасленной ткани, у поясов — ножи в потёртых ножнах.

Охотники. Настоящие, не ряженые. Такие не в тире бумажки дырявят.

Верес оценил снаряжение. Луки простые, без изысков, простое дерево, жила, кожаная обмотка на рукояти. Длина чуть больше метра, плечи средней ширины. Такие не пробьют кольчугу с пятидесяти шагов, да и с тридцати вряд ли. Зато они лёгкие, надёжные и стреляют быстро — опытный лучник выпустит шесть-восемь стрел в минуту. Для городских разборок, где доспехи редкость, а дистанции короткие в самый раз.

Арбалет был бы лучше. Но арбалеты тут либо редкость, либо стоят как крыло от самолёта. Работаем с тем, что есть.

— Пойдём, — бросил негромко.

Подошли не спеша, без суеты. Верес остановился у телеги, разглядывая шкуры с видом праздного покупателя. Лисьи — рыжие, с густым зимним подшёрстком. Беличьи — серые, мелкие, связанные по дюжине. Пара волчьих — эти ценились выше, серый мех с чёрными подпалинами. Неплохой улов.

Три недели в лесу и столько добычи. Либо мастера, либо везунчики.

— Торгуем? — спросил один из охотников, поднимаясь с корточек. Светловолосый, с прищуренными глазами — привычка всматриваться вдаль въелась в лицо. Нос перебит, криво сросся. Губы обветренные, в трещинах. Двигался плавно, без резких жестов — так двигаются люди, привыкшие не спугнуть добычу.

— Смотрю, — ответил Верес. — Сами добыли?

— А то. Три недели по северным балкам ходили.

Северные балки. Овраги в лесу, если по-местному. Глушь километров на сорок к северу, судя по разговорам в тавернах. Волки, кабаны, иногда медведи. Не место для прогулок.

— Стреляете хорошо?

Охотник переглянулся с напарником. Тот был темнее — каштановые волосы, смуглая кожа, будто с южной кровью. Плотнее сложен, молчаливый. Сидел всё так же на корточках, но Верес заметил, как сместился центр тяжести — готов вскочить в любой момент.

Осторожные. Это хорошо.

— А тебе зачем? — спросил светловолосый. Голос ровный, но в глазах мелькнул интерес.

— Людей ищу. С оплатой.

Охотник хмыкнул. Потёр нос грязным пальцем — жест задумчивости, не нервозности.

— Шкуры купи лучше. В городе не охотимся.

— В городе не зайцы. Здесь двуногие.

Клаус подвинулся чуть ближе — не угрожая, просто давая понять, что разговор серьёзный и за словами стоит сила. Охотники это заметили. Молчаливый положил руку на колчан — не на нож, на колчан. Рефлексы лучника.

Стрела как продолжение руки. Такие и нужны.

— Я Верес, — сказал прямо, без предисловий. — Может, слышали.

Пауза. Светловолосый прищурился сильнее — так, что глаза превратились в щёлочки. Оценивающий взгляд скользнул по хромой ноге, по мечу на поясе, по лицу.

— Тот, что Рыжих вырезал?

— Тот самый.

Охотники снова переглянулись. Что-то мелькнуло в их взглядах — не страх, не настороженность, скорее профессиональный интерес. Так один охотник смотрит на другого, признавая мастерство.

— Слышали, — признал светловолосый. — На рынке болтают. Говорят, четверо против десятка вышли. Говорят, Герту глотку вспороли и не поморщились.

— Девятеро их было. И не глотку, а в живот достали.

— Один хрен. — Охотник помолчал, переваривая. — Чего надо-то? Прямо говори.

Верес присел на корточки рядом с ними. Не из панибратства, так разговор получался ровнее, без давления сверху вниз. Когда стоишь над сидящим, тот чувствует угрозу. А напуганные люди плохо соображают и хуже торгуются.

— Мне нужны стрелки. Не в строю стоять, а прикрывать. Работа городская: охрана грузов, охрана лавок. Иногда сопровождение за стены. Иногда жарче бывает — вроде того, что с Рыжими случилось.

— Часто такое бывает?

— Не каждый день. Но бывает.

Светловолосый переглянулся с напарником. Тот едва заметно качнул головой — то ли согласие, то ли вопрос. Их молчаливое общение длилось секунду, не больше.

— Платишь сколько?

— Полтора серебряных в месяц. Еда и ночлег за мой счёт. Стрелы расходные — тоже. Луки ваши, и они остаются вашими.

Молчаливый впервые открыл рот:

— Мало.

Торгуется. Хорошо. Значит, интерес есть.

— Мало — это когда совсем ничего, — возразил Верес. — А полтора — это стабильно. Каждый месяц, день в день, когда луна сменится. Не когда скупщик соизволит расщедриться за шкуры, не когда повезёт с добычей, не когда погода позволит в лес выйти.

— В лесу вольнее, — сказал светловолосый. Но как-то без убеждённости.

— В лесу холодно. И волки. И шкуры таскать на своём горбу, это хребет ломать. Сколько вы сюда тащились с этой телегой? Неделю? Больше?

— Пять дней.

— Пять дней по грязи, с грузом, жрать что придётся. Потом продать за полцены — скупщики тут не дураки, видят, когда человеку деваться некуда. Потом назад в лес — и всё сначала.

Клаус добавил весомо, со знанием дела:

— Командир слово держит. Договорились, значит будет как договорились. Не первый день работаем. Спроси на рынке, если не веришь.

Охотники молча смотрели на Вереса. Оценивали. Взгляд у обоих был одинаковый — цепкий, выжидающий, терпеливый. Так смотрят на зверя, решая, опасен ли, стоит ли связываться, какую выгоду можно извлечь.

Хищники. Не жертвы. Это правильно. Жертвы мне не нужны.

— Торв, — сказал наконец светловолосый, ткнув себя в грудь костяшками пальцев. — Это Свен. Брательник мой.

Братья. Ещё лучше. Прикроют друг друга без команды, на рефлексах. Сработавшаяся пара.

— Договор простой, — продолжил Верес, не давая паузе затянуться. — Слушаетесь меня и моего напарника Клауса. В бою не геройствуете — стреляете по команде, когда скажу и куда скажу. Позиции не бросаете, пока не разрешу. Сбежите я вас найду. Украдёте и найду ещё быстрее. Вопросы?

Торв пожал плечами.

— Понятно вроде. Когда начинать?

— Сегодня вечером. Шкуры продайте, деньги ваши, мне от них ничего не надо. Потом приходите к таверне «У Гнилого Моста», знаете такую? Спросите там Ганса, скажете — от Вереса.

Свен кивнул. Немногословный, но взгляд умный, внимательный. Такие в бою не мечутся, не орут, просто делают что должны.

Верес поднялся. Нога привычно заныла — сырость пробирала до кости в этом проклятом городе.

— До вечера.

Развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Клаус догнал через пару шагов, пристроился рядом.

— Лесовики, — сказал тихо, почти в ухо. — Тихие ребята. В городе растеряются поначалу. Тут не зайцы всё таки, а люди. Люди хитрее.

— В строю им стоять не надо. Надо стрелять и не отсвечивать. С этим думаю справятся.

— Стрелять-то они умеют? Почём знаешь?

— Три недели в лесу прожили. Вдвоём. Зимой, считай — снег со дня на день ляжет. Если бы не умели — сдохли бы с голоду. Или волки бы сожрали.

Клаус хмыкнул. Помолчал, обдумывая.

— Ладно. Твоя голова, тебе виднее. Ещё кого ищем?

— Мясо какое нибудь. Большое, тупое, послушное. Такое, чтоб в строю стояло и не дёргалось.

— Знаю такое место. Пошли.

Кабак назывался «Бочка», и название не врало ни на медяк. Само здание напоминало раздувшуюся бочку, вросшую в землю по самые окна — стены выпирали наружу, крыша просела посередине, дверной проём перекосился так, что приходилось нагибаться при входе. Внутри было темно, как в погребе, душно, как в бане, и воняло прокисшим пивом так, что глаза слезились.

Атмосферное место. Мечта санэпидстанции.

Верес остановился у входа, давая глазам привыкнуть к полумраку. Десятка два мужиков за столами — грузчики, возчики, подёнщики. Широкие спины, тяжёлые руки с узловатыми венами. Лица красные от дешёвого пойла, глаза мутные. Мускулы есть, мозгов.. а вот это большой вопрос.

Биржа труда для чернорабочих. Идеальное место для поиска пушечного мяса.

— Вон тот, — Клаус указал в дальний угол, где света было ещё меньше.

Там сидел громила. Под два метра ростом, если встанет — головой в потолок упрётся. Плечи как у быка, шире дверного проёма. Руки толщиной с бедро обычного человека. Лицо плоское, словно по нему катком проехали, глаза маленькие, глубоко посаженные. Жевал хлебную корку — медленно, методично — запивая чем-то мутным из глиняной кружки размером с небольшое ведро.

Носорог. Или горилла. Идеальная машина для ближнего боя.

Верес подошёл. Сел напротив без приглашения, без спроса — здесь такое поведение считалось нормой. Громила поднял взгляд — медленно, будто голова весила пуд. Посмотрел на Вереса без удивления, без интереса, без какой-либо эмоции вообще.

— Чего?

Голос был глухой, низкий, как из бочки.

— Работу ищешь?

Громила перестал жевать. Посмотрел на Вереса, потом на Клауса за его спиной, потом снова на Вереса. Процесс мышления был почти виден — как шестерёнки поворачиваются в голове, со скрипом и натугой.

— Кто спрашивает?

— Тот, кто платит.

Пауза. Громила проглотил прожёванный кусок, запил из кружки. Вытер губы тыльной стороной ладони — ладонь была размером с хорошую сковородку.

— Какая работа?

— Стоять и бить. Иногда ходить и бить. Совсем редко — бегать и бить. Справишься?

— Справлюсь.

— Имя?

— Малыш.

Конечно. С таким ростом — только Малыш. Логика средневековых прозвищ.

— Малыш, — повторил Верес, пробуя имя на языке. — Полтора серебряных в месяц. Еда, ночлег — за мой счёт. Оружие дам, какое надо. Будешь делать, что скажу. Не будешь — выгоню. Украдёшь — руки отрежу. Понял?

Малыш кивнул. Медленно, основательно, будто каждый кивок требовал обдумывания.

— Понял.

— Драться умеешь?

— Умею.

— Покажи руки.

Громила протянул лапы через стол. Верес осмотрел — костяшки сбиты до мяса, застарелые шрамы поверх свежих ссадин. Кулачный боец. Не мастер — у мастеров руки целее, они умеют бить правильно — но опыт есть, и немалый. Пальцы толстые, короткие, негнущиеся. Такими не фехтовать, зато хватка должна быть как у медвежьего капкана.

— Копьё держал когда-нибудь?

— Держал. На пристани охранял. Три года.

Охранник. Не убийца, не бандит, просто здоровый мужик, которого нанимали пугать воров одним видом. Идеально.

— Хорошо. Вечером придёшь к таверне «У Гнилого Моста». Спросишь Ганса. Скажешь — от Вереса.

Малыш снова кивнул. Вернулся к хлебу.

Верес встал. Разговор занял меньше двух минут. С такими не надо долго — лишние слова только путают.

На улице Клаус сплюнул на грязную мостовую.

— Туповат. Сильно туповат.

— Тупой — значит послушный. Умные задают вопросы, спорят, считают себя умнее командира. Тупые бьют, куда покажут, и не дёргаются.

— А если побежит, когда жарко станет?

— Не побежит. Видел глаза? Пустые. Он устал скитаться, устал думать, устал решать. Хочет, чтобы кто-то говорил, что делать. Накормил, положил спать, утром разбудил и дал задачу. Такие не бегут, ведь бежать для них слишком сложно.

Солдат по природе. Идеальный рядовой, которому нужен только сержант с громким голосом. Жаль, что армии здесь нет. Ему бы там самое место.

— Трое за день, — подвёл итог Клаус, когда отошли от «Бочки» на пару кварталов. — Неплохо сработали.

— Семеро в отряде. Начинаем походить на что-то серьёзное.

Взвод неполного состава. Два стрелка, четыре копейщика, командир. Для мелкой работы хватит. Для крупной — ещё расти и расти.

***

Вечером «Яма» приняла новичков.

Приняла это конечно громко сказано. Скорее проглотила и подавилась, как змея, заглотившая добычу не по размеру.

Подвал, рассчитанный на четверых — если считать щедро — теперь вмещал семерых здоровых мужиков с оружием и барахлом. Верес стоял у стены, прижавшись спиной к осклизлому камню, и считал головы. Клаус сидел на своём привычном месте у двери, чистил ногти ножом. Ганс устроился в углу, сложив руки на груди, — его каменное лицо не выражало ничего, но Верес уже научился читать едва заметное напряжение в плечах старого десятника. Йорг примостился на лавке, поджав ноги, чтобы не мешать проходу.

Торв и Свен — братья-охотники — жались к дальнему углу, разглядывая новых товарищей с профессиональной настороженностью. Их луки стояли у стены, колчаны лежали рядом, в пределах досягаемости. Малыш сидел на полу — лавка под ним угрожающе затрещала при первой попытке, и громила благоразумно решил не рисковать. Его голова почти касалась низкого потолка даже в сидячем положении.

Как селёдки в бочке. Хотя нет, ещё хуже. Селёдки хотя бы не пахнут потом и не дышат друг другу в затылок.

— Спать будем по очереди, — объявил Верес, оглядывая эту кучу живой плоти. — Четверо лежат, трое сидят. Каждые три часа меняемся. Вопросы?

Йорг скривился, будто лимон проглотил:

— Командир, так сдохнем же. Тут и вчетвером не продохнуть было.

— Не сдохнем. До конца месяца пять дней. Деньги уплочены.

— Дышать нечем, — подал голос Ганс. Спокойно, без жалобы — просто констатация факта, как сводка погоды.

Верес знал. Сам чувствовал каждой клеткой тела. Воздух в подвале стоял как кисель — густой, тяжёлый, вязкий, пропитанный запахом семи немытых мужских тел. Пот — кислый, едкий. Сырая кожа — затхлая, прелая. Несвежее дыхание — с привкусом чеснока и дешёвого пива. Плюс чесночный дух от обуви Малыша, которую тот снял, устраиваясь на полу. К утру тут можно будет топор вешать — воздух станет почти твёрдым.

Биологическое оружие массового поражения. Выпустить наружу — враги разбегутся, не дожидаясь боя.

— Пять дней, — повторил твёрдо, не допуская возражений. — Экономия. Деньги нужны на другое.

Клаус хмыкнул в своём углу, но смолчал. Двадцать лет наёмничества научили терпеть и не такое. Ночёвки в канавах, в болотах, в горящих деревнях. Подвал с вонью на этом фоне казался почти курортом.

Первая ночь прошла в аду.

Верес не спал. Сидел у стены, привалившись спиной к осклизлому камню, и смотрел в темноту. Вокруг храпели, ворочались, стонали во сне. Кто-то пускал газы — с такой едой это неизбежно. Йорг дёргался, бормотал что-то невнятное — кошмары не отпускали парня с той ночной бойни. Малыш сопел как кузнечный мех, каждый выдох сотрясал спёртый воздух.

Санитарные нормы? Какие санитарные нормы? Тут даже крысы вымерли от смрада.

Где-то к середине ночи Верес поймал себя на мысли, что завидует крысам. Те хотя бы могут уйти.

К утру нога затекла так, что встать получилось только со второй попытки. Пришлось опереться на стену, растирая онемевшее бедро, пока кровь не начала нормально циркулировать. Старая рана ныла — не острой болью, а тупой, ноющей, как больной зуб.

Добро пожаловать в средневековье, мать вашу. Обезболивающих нет, антибиотиков нет, нормального жилья нет. Зато есть светлое будущее. Наверное.

Выбрался наружу первым, жадно глотая холодный предрассветный воздух. Туман полз по улицам, пах гнилью из каналов, сыростью и дымом — и всё равно казался свежим после ночи в «Яме».

За спиной выползали остальные. Бледные, помятые, с красными глазами от недосыпа. Злые — это читалось в каждом движении, в каждом взгляде.

— В пекло такую жизнь, — пробурчал Торв, первый раз за утро открыв рот. Светлые волосы слиплись от пота, лицо опухло.

Его брат Свен молча кивнул. Потом отошёл в сторону и начал блевать.

Непривычный к городской романтике. Ничего, адаптируется.

Следующие дни слились в однообразную рутину — серую, вязкую, изматывающую.

Утром — построение во дворе, пока улицы ещё пусты. Верес объяснял правила: сигналы руками (кулак — стоп, открытая ладонь — вперёд, два пальца — опасность слева), позиции в строю, кто за кем стоит, кто кого прикрывает. Новички слушали внимательно — братья-охотники привыкли учиться, лес не прощает ошибок. Малыш кивал с небольшой задержкой, будто информация доходила до мозга через вату.

Ганс показывал, как держать строй. Три человека в линию, плечо к плечу, копья вперёд. Шаг влево — все влево. Шаг назад — все назад. Не толкаться, не наступать соседу на пятки. Клаус отрабатывал с Малышом удары копьём — тот оказался неожиданно ловким для своей туши. Руки двигались медленно, но точно, как у механизма.

Мышечная память. Три года на пристани это какой никакой опыт. Не боевой конечно, но базовый уже есть.

Торва и Свена Верес гонял отдельно. Стрельба по мишеням — старая бочка с нарисованным углём кругом. Двадцать шагов, тридцать, сорок. Братья попадали стабильно — не в яблочко конечно, но в корпус. Для города хватит.

— Быстрее, — командовал Верес. — Три стрелы за десять ударов сердца. Потом пять. Потом семь.

Торв матерился сквозь зубы, но стрелял. Свен молчал — у него получалось лучше.

Днём — работа. Охрана лавок, сопровождение телег с товаром. Мелкие заказы, медные монеты. Иногда — серебро, если груз ценный или путь опасный.

Город постепенно привыкал к новой силе в Квартале Мясников. Торговцы кивали при встрече уважительно, не заискивающе. Попрошайки обходили стороной. Мелкая шантрапа — подростки с ножами, пьянь с дубинами — пропадала из переулков, едва завидев семерых вооружённых мужиков.

Репутация работает. «Те психи, что вырезали Рыжих» — ярлык страшный, но полезный.

Иногда случались стычки. Местная шваль пробовала на зуб новичков, проверяла границы дозволенного.

Одна такая проба едва не кончилась серьёзно.

Пятеро гопников перехватили отряд на Угольной улице — узкой, тёмной даже днём. Ножи в руках, дубины за поясом. Гнилые зубы в наглых ухмылках.

— Эй, хромой! — крикнул главарь, щербатый тип с бельмом на глазу. — Плати за проход! Это наша улица!

Верес даже рот не успел открыть.

Малыш шагнул вперёд — молча, неспешно, как гора, решившая сдвинуться с места. Громила не бежал, не кричал, просто шёл, и в этом неторопливом движении было что-то неумолимое, как приливная волна.

Щербатый попятился, но недостаточно быстро.

Кулак Малыша врезался в лицо главаря — не замах, не удар с размаху, просто короткое движение от плеча. Хруст сломанного носа разнёсся по переулку, гулко отразился от стен. Щербатого отбросило назад, он упал, заливая булыжник кровью, и завыл тонко так, по-бабьи.

Остальные четверо застыли, как вкопанные.

— Кто следующий? — спросил Клаус с кривой ухмылкой, неторопливо поигрывая копьём. Остриё описывало ленивые круги в воздухе, ловя редкие лучи света.

Следующих не нашлось. Гопники подобрали воющего главаря — двое под руки, двое прикрывают спину — и убрались восвояси так быстро, как позволяли ноги.

— Малыш, — позвал Верес, когда переулок опустел.

Громила обернулся. На тупом лице — никаких эмоций. На костяшках правой руки — чужая кровь, уже темнеющая на воздухе.

— Молодец. В следующий раз — по команде. Понял?

— Понял.

Учится. Медленно, тяжело, но учится. Через месяц будет почти солдат.

Вечерами возвращались в «Яму». Каждый раз порог давался тяжелее. Пять шагов по лестнице вниз — и воздух кончался. Лёгкие отказывались принимать эту субстанцию за кислород. Начиналось удушье — не физическое, но почти осязаемое.

К третьему дню Верес поймал себя на том, что сознательно оттягивает возвращение. Лишний час в таверне «У Гнилого Моста» — благо хозяин уже привык к постоянным клиентам и наливал в долг. Лишняя кружка разбавленного пива, лишняя миска серой похлёбки — лишь бы не спускаться в эту берлогу.

Так нельзя. Командир должен быть с отрядом. Командир делит с солдатами все тяготы. Иначе я не командир, а барин какой то.

Но «Яма» с каждой ночью становилась невыносимее. Стены давили, потолок нависал. Запах въелся в кожу, в одежду, в волосы — никакое мытьё не помогало, вонь возвращалась через час. Утром на рынке торговцы морщились, когда отряд проходил мимо. Некоторые отворачивались.

Смердим как бомжи. Потому что живём как бомжи.

На четвёртый день не выдержал даже Ганс — человек, переживший осады, эпидемии и ночёвки в братских могилах.

— Командир, — сказал негромко, отведя Вереса в сторонку после утреннего построения. — Разговор есть.

— Слушаю.

— Дисциплина падает. Люди не высыпаются — злые, дёрганые. Йорг вчера чуть не заснул на посту, я его за ухо поднимал. Торв сегодня утром рычал на Малыша из-за места на лавке. Ещё день — и начнутся драки.

Знаю. Сам чувствую, как чешутся кулаки. Как хочется кому-нибудь врезать, просто чтобы выпустить пар.

— Семеро мужиков в тесноте, — продолжал Ганс. — Это бочка с порохом и зажжённый фитиль. Просто вопрос времени.

— Завтра последний день аренды, — ответил Верес. — Съедем.

— Куда? Есть варианты?

— Найду.

Ганс помолчал. Посмотрел в глаза — долго, оценивающе. Потом кивнул.

— Найди. Пока ещё есть что искать. Пока отряд не развалился к пекловой матери.

***

Последний вечер в «Яме».

Верес высыпал монеты на перевёрнутый ящик, заменявший стол. Серебро тускло блеснуло в жёлтом свете масляной лампы — единственном источнике освещения в этой дыре.

Шестеро пар глаз следили за каждым движением. Жадно, внимательно, не отрываясь. Деньги обладают магнетизмом — древним, первобытным. Даже в двадцать первом веке люди смотрели на пачки купюр с таким же выражением. Здесь ничего не изменилось.

— Считаем, — сказал Верес, раскладывая монеты рядами по десять. — За месяц заработали семьдесят три серебряных. Охрана лавок — сорок одна монета. Сопровождение грузов — двадцать шесть. Трофеи с Рыжих, которые ещё не потратили — шесть.

Монеты лежали ровными рядами. Семь полных рядов и три штуки сверху. Семьдесят три кругляша с профилем какого-то давно мёртвого правителя.

Для них это целое состояние. Для меня всего лишь стартовый капитал.

— Расходы, — продолжил Верес. — Еда на семерых — восемь серебряных. Стрелы для лучников — две. Подмазать кое-кого в страже, чтобы не лезли с вопросами — четыре.

Отложил четырнадцать монет в сторону.

— Осталось пятьдесят девять.

Тишина. Только потрескивание фитиля в лампе.

— Жалованье, — Верес взялся за следующую часть. — Клаус, Ганс — по два серебряных. Старшие, опытные, тянут на себе половину работы. Заслужили.

Отсчитал четыре монеты, сдвинул в сторону.

— Йорг, Торв, Свен, Малыш — по полтора. Как и договаривались. Вы лишь рядовые.

Ещё шесть.

— Остальное — в общак. На снаряжение, на непредвиденные расходы, на развитие.

Сорок девять серебряных остались лежать на ящике. Почти пять рядов по десять.

Тишина стала гуще.

Потом Йорг открыл рот:

— Командир, а это как? — голос звенел обидой, едва сдерживаемой злостью.

— Что — как?

— Мы вместе дрались. Вместе рисковали. Почему тебе сорок девять, а мне — полторы жалких монеты?

Началось. Бунт на корабле, акт первый.

Верес поднял взгляд от денег. Йорг смотрел упрямо, сжав губы до белой полоски. За месяц парень изменился — плечи раздались от постоянных тренировок, взгляд стал жёстче, увереннее. Первый бой, первая кровь на копье, первый убитый враг. Мальчишка с верфи превращался в мужчину.

И этот мужчина чувствует себя обманутым. Классика. Социальный конфликт в чистом виде.

— Сядь, — сказал Верес негромко, но так, что по спине пробежал холодок. — И слушай внимательно. Один раз объясню.

Йорг сел. Не сразу — сначала дёрнулся, хотел возразить, но что-то в голосе командира заставило подчиниться.

— Ты вложил руки, — начал Верес, не повышая тона. — Свои руки. Свою спину. Своё здоровье. Это всё твой вклад. Всё, что у тебя было.

Пауза.

— Я вложил голову. Идею. План. Деньги на старте, ты помнишь, откуда у тебя обувь? Я купил. Откуда копьё? Я дал. Кто нашёл первый контракт? Кто договорился с Грегором? Кто решил, когда драться с Рыжими, а когда отступить?

Йорг молчал. Злость никуда не делась, но к ней примешалось что-то другое — неуверенность, может быть.

— Когда Рыжие пришли за данью — кто решил не платить? — продолжал Верес. — Я. Кто придумал план боя в том тупике? Я. Кто поставил тебя так, чтобы ты выжил, а не сдох в первую минуту?

Пауза.

— Ты делал то, что я сказал. Стоял, где я поставил. Бил, когда я скомандовал. И остался жив только потому, что я знал, как победить.

— Но ведь... — начал Йорг.

— Тихо. Не перебивай. — Верес подался вперёд, глядя парню прямо в глаза. — Вот тебе простой вопрос. Если завтра меня убьют, то что будет с отрядом?

Тишина.

— Он развалится, — ответил за Йорга Ганс, негромко и веско. — В неделю разбегутся кто куда.

— Правильно. А если завтра убьют тебя? — Верес смотрел на Йорга, не мигая. — Что будет?

Парень побледнел.

— Я найму другого. Такого же молодого, такого же голодного, с такими же сильными руками. И отряд продолжит работать. Понимаешь разницу?

— Но это... это несправедливо!

— Это не вопрос справедливости. Это вопрос ценности. Твоя ценность это руки и копьё. Моя же голова и план. Головы стоят дороже. Так было всегда, во всех армиях, во всех странах, во все времена.

Верес откинулся назад, сложил руки на груди.

— Хочешь командирскую долю — стань командиром. Заработай денег. Купи снаряжение. Найди людей. Возьми на себя все риски и всю ответственность. Тогда и получишь долю.

— А сейчас?

— Сейчас бери полтора серебра, скажи спасибо за кашу, крышу и работу. И учись. Может, через год-два дорастёшь.

Йорг дёрнулся, будто хотел вскочить, возразить, может даже ударить. Но Клаус положил тяжёлую руку ему на плечо — не сильно, но так, что парень сразу понял: дёргаться не стоит.

— Не дури, малой, — сказал Клаус негромко, почти дружелюбно. — Командир дело говорит. На вольных хлебах ты сдох бы в первую неделю — от голода или от ножа. Или в банду пошёл бы — за те же самые полтора, только без серебра и без будущего. Герту вон служили такие же обиженные — и где они теперь? В канаве гниют.

Йорг медленно опустил глаза. Помолчал долго — секунд десять, целую вечность. Потом молча взял свои полтора серебряных.

— Спасибо, — процедил сквозь зубы. Не искренне, но достаточно.

Урок усвоен. Не до конца конечно, но начало положено.

Торв и Свен забрали свою долю без единого слова. Охотники не задавали глупых вопросов — в лесу тоже есть иерархия, и тот, кто знает тропы, получает больше того, кто просто таскает добычу.

Малыш взял деньги, посмотрел на монеты тупым взглядом, спрятал за пазуху. Никаких претензий — ему было всё равно, лишь бы кормили.

Когда остались втроём — Верес, Клаус, Ганс — Клаус хмыкнул с кривой усмешкой:

— Растёт щенок. Уже торгуется, зубы показывает.

— Пусть растёт, — ответил Верес. — Амбиции это неплохо. Пока они под контролем.

— А если выйдут из-под контроля?

— Тогда напомним, кто здесь главный. И почему.

Ганс молча кивнул, соглашаясь.

***

Утро выдалось пасмурным — низкие облака висели над крышами грязно-серым пологом, обещая дождь к полудню. Верес стоял посреди «Ямы» в последний раз, оглядывая пустые стены.

Следы от лежанок на утоптанном земляном полу. Копоть на низком потолке и чёрные разводы от масляных ламп. Паутина в углах, которую никто не убирал. Запах — застарелый, въевшийся в камень, который не выветрится ещё неделю, а может, и месяц.

Месяц здесь прожили. Выжили. Не сдохли от болезней, не перебили друг друга. Уже достижение.

— Нашёл вариант, — сказал Клаус, появляясь в дверном проёме. Утренний свет за его спиной казался ослепительно ярким после подвальной тьмы. — Пошли смотреть.

Постоялый двор «У Трёх Подков» располагался на границе Квартала Ремесленников — не центр города, но и не дно. Почти приличное место по здешним меркам, если не приглядываться слишком пристально.

Двухэтажное здание из местного желтоватого камня, потемневшего от времени и копоти. Вывеска над входом — три подковы, криво намалёванные на доске. Конюшня во дворе, крытая дранкой. И флигель у задней стены, как уже отдельное строение, когда-то, видимо, служившее складом или мастерской.

— Вон тот, — Клаус указал на флигель. — Отдельный вход со двора. Своя крыша, свои стены. Две комнаты внутри.

Верес обошёл снаружи, оценивая взглядом строителя. Стены каменные — толстые, в полтора кирпича, если считать по-современному. Редкость для этого района, где большинство домов лепили из глины, соломы и молитв. Крыша из свежей дранки, разумеется не новой, но недавно перекрытой, щели замазаны смолой. Окна узкие, как бойницы, но с настоящими деревянными ставнями на железных петлях.

Не дворец, но и не халупа. Можно жить.

Дверь открылась со скрипом — петли давно не смазывали. Внутри было темно, пыльно, пахло мышами и старой штукатуркой.

Две комнаты, как и обещано. Первая — побольше, шагов пять на шесть. Очаг у дальней стены, закопчённый, но целый. Стол — грубо сколоченный, но крепкий. Лавки вдоль стен. Вторая комната — поменьше, почти пустая, только пара сломанных бочек в углу. Потолок низкий — Малыш будет задевать головой, но стоять можно без сутулости. Пол деревянный, не земляной. Доски рассохлись, скрипят при каждом шаге, но держат.

Верес прошёлся по комнатам, трогая стены ладонью. Камень холодный, чуть влажный от утренней сырости — но не мокрый, не склизкий. Значит, дождевая вода не просачивается. Подошёл к окну, толкнул ставень. Петли скрипнули жалобно, но держали. Свет хлынул внутрь — мутный, серый, но всё же свет.

После «Ямы» — как солнце после тюремной камеры.

— Крыша? — спросил, не оборачиваясь.

— Лазил вчера. Не течёт. Дранка свежая, прошлым летом перекрывали.

— Замки?

— На обеих дверях. Простые засовы, но из хорошего железа. Выбить можно, но хотя бы не ногой.

Можно заменить на что-то посерьёзнее потом. Когда деньги будут.

Верес присел у очага, заглянул в дымоход. Узкий, закопчённый, но тяга есть — поднёс ладонь, почувствовал слабое движение воздуха. Сажи немного, значит, топили недавно и регулярно.

— Цена?

— Хозяин просит пять серебряных в месяц. Я начал с трёх, он заржал мне в лицо.

Пять — это дорого. Втрое дороже «Ямы». Но «Яма» — это могила. Медленная, вонючая могила для морального духа и дисциплины.

— Сторгуем до четырёх?

— Попробую до четырёх с половиной. Меньше он не опустится — я его знаю, жадная скотина.

— Попробуй.

Клаус кивнул и вышел. Шаги затихли во дворе.

Верес остался один. Стоял посреди пустой комнаты, слушая тишину. Не абсолютную — где-то капала вода, скрипели доски, за стеной перекрикивались возчики. Но после подвала, после храпа семерых человек в замкнутом пространстве, эта тишина казалась оглушительной.

Можно дышать. Можно думать. Можно планировать.

Обошёл комнаты ещё раз, теперь внимательнее. В большой можно поставить столы для еды и совещаний. Вдоль стен — лежанки, нормальные, не тряпьё на земляном полу. Места хватит на восьмерых, если уплотниться, но не давя друг друга. Малая комната — склад для снаряжения и оружия. Или отдельная спальня для командира. Или и то, и другое, если организовать правильно.

Впервые за месяц пространство для манёвра. Буквально.

К полудню торг был закончен. Четыре серебряных с четвертью в месяц — Клаус выжал скидку в три четверти монеты, что для местного жмота было почти подвигом.

Верес отсчитал деньги хозяину — краснорожему толстяку с маслянистыми глазами и потными ладонями, получив связку ключей. Два тяжёлых железных ключа на кольце, один от входа со двора, второй от внутренней двери между комнатами.

— Порядок блюдите, — буркнул толстяк, пряча монеты за пазуху. — Драк не устраивайте, девок не водите. Мне тут бордель не нужен.

— Не будет борделя, — пообещал Верес. — Будет казарма.

Толстяк хмыкнул, не поняв, и убрался восвояси.

Переезд занял меньше часа. Всё имущество отряда умещалось в пару потёртых мешков да связку оружия. Копья, ножи, луки со стрелами, трофейный топор. Одежда — у каждого то, что на теле, плюс запасная рубаха, если повезло. Вот и весь скарб семерых вооружённых мужчин.

Мобильность. Можем сняться за час и исчезнуть. Это какой никакой, но плюс.

Первым вошёл Ганс. Постоял на пороге, оглядывая комнату — медленно, внимательно, как на рекогносцировке. Потом кивнул, и на каменном лице проступило что-то похожее на одобрение.

— Неплохо, командир. Почти как казарма в Страже. Только чище.

— Лучше, — ответил Верес. — В казармах крыс больше.

Йорг вошёл следом, крутя головой по сторонам. Глаза округлились, после «Ямы» даже эта скромная комната казалась хоромами.

— Тут сухо... — произнёс с каким-то детским удивлением.

— И светло, — добавил Торв, встав у окна. Первая эмоция в голосе за весь день — тихое, осторожное облегчение.

Свен молча прошёл в угол, проверяя, хватит ли места для лука и колчана. Хватало. С запасом.

Малыш ввалился последним — боком, пригнув голову, чтобы не задеть притолоку. Осмотрелся тупым взглядом, ничего не сказал. Потом сел прямо на пол — привычка, от которой ещё не отучился и блаженно вытянул ноги во всю длину.

— Можно ноги вытянуть, — констатировал громила. Для него это было главным.

Мелочь. Для них это всё мелочь. Сухой пол, свет из окна, место для ног. Но из таких мелочей складывается боевой дух. Солдат, который выспался и не задыхается от вони, это совсем другой солдат.

Клаус принёс охапку соломы — договорился с конюхом за медяк. Разбросали по полу, застелили мешковиной. Получились лежанки — примитивные, но мягче голых досок.

Ганс разжёг очаг, сначала щепки, потом поленья потолще. Огонь загудел в дымоходе, потянуло дымком, теплом, чем-то почти домашним.

Дом. Временный, арендованный, но дом. Впервые с момента попадания в этот мир.

Вечерело. Серые облака за окном наливались сумеречной синевой. Отряд устраивался на ночлег — впервые за неделю нормально, не вповалку, не посменно. Каждому своё место, своё одеяло и свой угол.

Верес вышел во двор. Встал у порога флигеля, привалившись плечом к косяку. Смотрел на закатное небо над крышами — узкую полоску между облаками и чёрными силуэтами труб.

Месяц назад он очнулся в чужом теле посреди леса. Без денег, без оружия, без малейшего понятия, как выжить в этом мире. Хромая нога, пустые карманы, голова, набитая бесполезными знаниями двадцать первого века.

Теперь у него семеро бойцов. Крыша над головой — своя, оплаченная. Деньги в кармане, не богатство конечно, но уже какой то запас. Репутация в квартале — дурная, кровавая, но работающая. Люди знают имя Вереса и предпочитают не связываться.

Первый этаж построен. Фундамент заложен. Стены стоят.

Из флигеля донёсся смех — Торв что-то рассказывал, Йорг хохотал в ответ. Ворчание Клауса, требующего тишины. Грохот — Малыш уронил что-то тяжёлое.

Живые звуки. Звуки отряда, который становится командой.

Верес развернулся и шагнул внутрь.

— Слушай сюда! — голос привычно окреп, командный тон въелся в горло за этот месяц. — Завтра выходной. Отоспаться, отмыться, привести себя в порядок. Кто хочет — может выйти в город, но должны вернуться до темноты. Послезавтра — работаем.

— Какая работа, командир? — спросил Ганс из своего угла.

— Серьёзная. Большой контракт, не охрана лавок. Подробности потом.

Верес сел к столу. Достал мешочек с оставшимся серебром, высыпал на столешницу.

Сорок девять монет. Минус четыре с четвертью за жильё. Осталось сорок четыре с мелочью.

Стартовый капитал. Не много, но и не мало. Хватит на месяц вперёд, если не шиковать. А шиковать точно мы не будем.

За окном сгущались сумерки. В очаге потрескивали дрова, отбрасывая на стены пляшущие тени. Семеро мужчин устраивались на ночлег — кто-то уже засопел, кто-то ещё ворочался, ища удобную позу.

Завтра будет новый день. Новые задачи. Новые проблемы и новые враги.

Но сегодня — сегодня можно выдохнуть.

Верес достал нож, начал чистить ногти. Грязь этого мира въедалась всюду — под кожу, под ногти, в мысли и душу. Но грязь можно соскрести. Если знать как и если не опускать руки.

Мы — отряд.

Мысль была глупая, самонадеянная, совсем не в духе злого прораба, привыкшего к цинизму и расчёту.

Но Верес позволил себе её подумать. Один раз, в тишине, когда никто не слышит.

Глава 11 - Чужие здесь не ходят

Контора торгового дома Фальк занимала угловое здание на Медной улице — два этажа крепкой кладки, ставни с коваными петлями, над входом — позолоченные весы. Символ честной торговли. Верес хмыкнул, толкая тяжёлую дверь.

Честная торговля. Как же.

Внутри пахло воском и чернилами. За длинной конторкой сидел приказчик — жирный, краснолицый, в камзоле горчичного цвета. Пальцы его, унизанные перстнями, перебирали стопку накладных. При виде посетителей он даже головы не поднял.

— Торговый дом закрыт для частных посещений. Приём — по средам, с полудня.

Верес остановился в трёх шагах от конторки. Положил ладонь на тёмное дерево, спокойно, без угрозы. Просто обозначил присутствие.

— Мне нужен контракт на охрану зернового каравана. Маршрут на Бергхольд.

Приказчик наконец соизволил поднять глаза. Оглядел посетителя — от стоптанных сапог до простой стёганки, задержался на хромой ноге, на рукояти меча без украшений. Губы дрогнули в презрительной усмешке.

— Караваны торгового дома Фальк охраняют люди из Гильдии. С патентом.

— У меня есть люди. — Верес говорил ровно, без нажима. — Семеро. Опытные бойцы. Мы зачистили квартал Мясников от банды Рыжих. Можете навести справки.

— Рыжих? — Приказчик фыркнул. — Трущобная шваль. Вы перерезали друг друга из-за медяков, а теперь хотите охранять стратегический груз? Зерно для армии герцога?

Он отложил накладные. Сцепил пальцы на животе — перстни тускло блеснули.

— Послушай меня, хромой. Я не знаю, кто тебя сюда направил, но ты явно не понимаешь, как устроены дела в городе. Без патента Гильдии Наёмников ты — никто. Сброд из трущоб. Я тебе даже телегу с навозом не доверю.

Верес молчал. Считал до десяти. Спокойно. Это просто жирная свинья за прилавком. Таких в прошлой жизни было каждый второй заказчик.

— Условия? — спросил он.

— Что?

— Условия охраны каравана. Какую ставку платит торговый дом?

Приказчик моргнул. Потом расхохотался — жирный, булькающий смех, от которого затряслись щёки.

— Небеса, да ты упрямый! — Он вытер глаза. — Ладно, скажу. Три золотых за караван до Бергхольда. Неделя пути. Восемь телег, двадцать погонщиков, груз — зерно в мешках.

Три золотых за неделю. Это очень даже дохрена.

— Но это для людей с патентом, — продолжил приказчик, и улыбка его стала ещё шире. — А ты, хромой... Убирайся. И больше не приходи, пока не станешь человеком.

Верес постоял ещё секунду. Посмотрел приказчику в глаза — спокойно, без злости. Просто запоминая лицо.

— Благодарю за информацию.

Развернулся и вышел.

На улице ждал Клаус. Привалился к стене, ковырял грязь под ногтями кончиком ножа. При виде Вереса убрал нож, вопросительно приподнял бровь.

— Облом?

— Патент, — коротко ответил Верес. — Без бумажки мы — какашки.

— Говорил же. — Клаус сплюнул на мостовую. — Гильдия держит рынок за яйца. Хочешь работать с купцами — плати им долю.

Верес двинулся вниз по улице. Хромота сегодня почти не чувствовалась — холодный воздух бодрил, а злость придавала сил.

— Сколько стоит патент?

— Десять золотых. — Клаус поравнялся с ним, подстроился под рваный ритм шага. — Или услуга. Гильдия иногда берёт людей на испытание. Дают дерьмовый контракт, от которого все отказались. Выживешь и получишь бумагу бесплатно.

Десять золотых. Это мать его, тысяча серебряных. Мда.. ну и расценки..

— Где находится Гильдия?

— Квартал Оружейников. Улица Железных Ворот. — Клаус хмыкнул. — Ты серьёзно?

— А у нас есть выбор?

***

Здание Гильдии Наёмников выглядело как помесь казармы и ратуши. Массивные дубовые двери, над ними — каменный барельеф: два скрещённых меча и весы. Война и деньги, — подумал Верес. Честный символ.

Внутри — просторный зал с высокими потолками. Вдоль стен — скамьи, на стенах — потемневшие знамёна с гербами и эмблемами. Посередине — несколько длинных столов, за которыми сидели люди.

Верес остановился у входа. Дал глазам привыкнуть к полумраку.

Так. Оцениваем обстановку.

Народу было человек тридцать. Не толпа, скорее, профессиональное собрание. И сразу бросалось в глаза главное отличие от таверн в трущобах: здесь не было рванья. Никаких латаных курток, самодельных копий, обмотанных тряпками рукоятей.

За ближайшим столом четверо играли в кости. Стеганки на них сидели как влитые, явно не деревенская работа, а городская, с простёжкой ромбом. На поясах — мечи в добротных ножнах. Один, широкоплечий детина с перебитым носом, бросил кости и сгрёб к себе горсть монет. Серебро блеснуло в свете факелов.

Ставки — серебром. В «Яме» играли на медяки.

Дальше, у стены, сидела группа в одинаковых тёмно-зелёных плащах. Капюшоны откинуты, лица усталые, загорелые. На столе перед ними — остатки еды и кувшин вина. Арбалеты прислонены к скамье — настоящие, с воротами, не охотничье барахло.

Стрелки. Профи. Наверняка только с маршрута.

Верес медленно двинулся через зал. Чувствовал на себе взгляды — цепкие, оценивающие. Без враждебности, но и без тепла. Просто профессиональный интерес: кто такой, чего хочет, опасен ли.

Клаус шёл рядом, чуть позади. Делал вид, что его здесь всё не касается.

У дальней стены обнаружилась конторка — точно такая же, как у торгового дома, только без позолоты. За ней сидел старик в чёрном. Худой, с редкими седыми волосами, прилизанными к черепу. Пергаментная кожа, тонкие губы, глаза — как две оловянные пуговицы. Перед ним лежала раскрытая книга и чернильница.

— Регистрация? — спросил старик, не поднимая головы.

— Патент.

Теперь он посмотрел. Оглядел Вереса с тем же профессиональным интересом, что и остальные в зале.

— Взнос стоит десять золотых. Платишь и получаешь бумагу. Работаешь легально. Отдаёшь Гильдии десятую часть от каждого контракта.

— Взноса нет.

— Тогда Испытание. — Старик произнёс это слово с особым удовольствием, будто пробуя на вкус. — Берёшь мёртвый контракт. Выполняешь и получаешь патент бесплатно. Если сдохнешь — ну, значит, судьба.

— Мёртвый контракт?

Старик достал из-под конторки пыльный свиток. Положил на стол, развернул кончиками пальцев.

— Ночная охрана складов у Старого Канала. Заказчик — торговый дом Грюнфельд. Объект — строительная площадка и прилегающие склады. Три смены, три ночи подряд.

— В чём подвох?

Старик улыбнулся. Зубы у него были на удивление хорошие — ровные, белые. Вставные, — понял Верес. Дорогая работа. Этот сухарь не так прост.

— За последние два месяца там пропали шестеро сторожей. Тел не нашли. Просто... исчезли. Кровь, следы борьбы, а людей нет. Городская стража отказалась расследовать.

— Что говорят?

— Всякое. — Старик пожал плечами. — Призраки. Твари из канала. Проклятие старого кладбища. Люди любят сказки.

— А ты что думаешь?

Оловянные глаза блеснули.

— Я думаю, что кто-то очень не хочет, чтобы эти склады достроили. И у этого кого-то есть люди, которые умеют работать тихо. Но это только моё мнение, и оно стоит ровно ноль.

Значит, не мистика. Диверсия. Конкурент торгового дома, саботаж, криминал.

— Оплата?

— Три серебряных за ночь. — Старик покачал головой. — Знаю, знаю. Гроши. Но контракт висит здесь четвёртую неделю, и желающих нет. Заказчик уже смирился, что деньги пропадут.

— А патент?

— Выполнишь контракт и получишь бесплатно. Без взноса, без доли с первых трёх заказов. — Старик наклонился вперёд. — Но учти: «выполнишь» означает, что площадка простоит три ночи целой, и никто из твоих людей не исчезнет. Если утром не досчитаемся хоть одного — контракт провален.

Верес взял свиток. Пробежал глазами: адрес, имя заказчика, печать Гильдии внизу.

— Когда начинать?

— Сегодня. — Старик откинулся на спинку стула. — Первая смена — с заката до рассвета. Явишься на место до темноты, доложишь десятнику Грюнфельда. Если, конечно, не передумаешь.

Верес свернул свиток. Убрал за пазуху.

— Не передумаю.

— Тогда удачи — Старик макнул перо в чернильницу. — И совет бесплатно: заранее оплати похороны. Сэкономишь родным хлопоты.

***

До Старого Канала Верес решил не ходить. Пока. Сначала — база. Брифинг. Подготовка.

Планирование это половина победы. Вторая половина уже снаряжение.

Флигель «У Трёх Подков» встретил запахом дыма и варёной каши. Ганс сидел у очага, помешивал в котелке длинной ложкой. Йорг и Малыш возились в углу — чистили снаряжение. Охотники, Торв и Свен, как обычно держались особняком — сидели у окна, тихо переговариваясь на своём лесном наречии.

При виде командира все подняли головы.

— Ну? — спросил Ганс. — Чего там торгаши?

Верес скинул плащ. Сел на лавку, вытянул больную ногу.

— Без патента нас не берут. Даже разговаривать не хотят.

Йорг фыркнул:

— Сволочи жирные. Мы им бандитов вырезали, а они...

— Они правы, — перебил Верес. — Для них мы — те же бандиты, сброд. Уличная шпана, которая зарезала другую уличную шпану. Это не репутация. Это... — он пощёлкал пальцами, подбирая слово, — криминальная хроника. Им нужны гарантии.

— И где их взять? — Ганс отставил ложку.

Верес достал свиток. Положил на стол.

— Контракт от Гильдии. Дают испытание. Три ночи охраны у Старого Канала. Выполним и получим патент. Бесплатно.

Тишина.

Ганс первым взял свиток. Прочитал, нахмурился. Передал Клаусу.

— Старый Канал, — медленно произнёс он. — Дурное место. Туманы там... нехорошие. И слухи ходят.

— Какие слухи?

— Сторожа пропадают. Уже несколько месяцев. — Ганс потёр подбородок. — Кто-то говорит — утопленники из канала вылезают. Кто-то, что там воры орудуют, только непростые. Тихие, как тени.

Йорг побледнел.

— Утопленники? Это... это правда?

— Это бабкины сказки, — буркнул Клаус. — Мертвецы не встают. Это люди делают. Живые, из мяса и костей.

— Согласен. — Верес обвёл взглядом отряд. — Мистики не существует. Есть противник, которого мы ещё не видели. Наша задача — увидеть его первыми.

— Как? — спросил Торв. Голос тихий, хриплый — охотник редко говорил, но если говорил, то по делу.

— Готовимся. — Верес встал. Подошёл к стене, где висела грубая карта города. — Старый Канал — это здесь, за Кожевенным кварталом. Место открытое: причалы, склады, пустыри. Укрытий мало, но и обзор хороший.

Он провёл пальцем по карте.

— Противник работает ночью. Значит, использует темноту. Наша задача, это лишить его этого преимущества.

— Факелы? — предположил Ганс.

— Факелы, масло, песок для тушения. — Верес кивнул. — И ещё кое-что. Сети.

— Сети? — Малыш наморщил лоб. Думать ему давалось тяжело, но парень старался.

— Рыбацкие сети. Купим или возьмём в аренду. Растянем по периметру, на уровне колен. Если противник привык двигаться в темноте, то споткнётся.

Клаус хмыкнул:

— Неплохо. А если их много?

— Тогда отступаем к точке сбора и держим оборону. Вместе. — Верес посмотрел на охотников. — Торв, Свен. Вы наши глаза и уши. Позиция на крыше склада, если получится. Если нет, то на штабелях. Ваша задача, это увидеть движение раньше, чем оно доберётся до нас.

Братья переглянулись. Кивнули синхронно.

— Ганс, ты в тылу. Следишь, чтобы никто не зашёл со спины. Малыш, пойдёшь со мной, будем в центре. Если полезут — ты встречаешь первым. Йорг, ты прикрываешь Малыша, колешь через плечо.

— А Клаус? — спросил Йорг.

— Клаус — свободный номер. Двигается, где нужно. Подстраховывает.

Верес помолчал. Посмотрел каждому в глаза — по очереди, внимательно.

— Вопросы?

— Что, если... — Йорг сглотнул. — Что, если там и правда... ну... нечисть?

— Если оно кровоточит, мы это убьём, — спокойно ответил Торв. Впервые за разговор на его лице мелькнуло что-то похожее на улыбку.

— Именно. — Верес кивнул. — Всё, что движется, можно остановить. Всё, что дышит, можно убить. Остальное сказки для детей.

Он повернулся к двери.

— Через два часа выдвигаемся. Ганс приготовь кашу на всех. Клаус пойдёшь со мной, за снаряжением. Остальные проверяйте оружие, нужно ещё успеть отдохнуть. Ночь будет длинной.

***

Рынок у Западных ворот торговал всем — от репы до боевых топоров. Верес двигался между рядами, прицениваясь. Клаус шёл рядом, молчал.

— Сети, — сказал Верес. — Где можно достать?

— Рыбный ряд. За углом.

Нашли. Старик с обветренным лицом продавал снасти: верёвки, крючки, поплавки из коры. И сети — тяжёлые, просмолённые, пахнущие тиной.

— Сколько за две?

— Серебряный.

Верес отсчитал монеты. Забрал сети, перекинул через плечо.

— Теперь масло.

Масло нашлось у лампадника — бочонок светильного, мутного, воняющего прогорклым жиром. Два серебряных. Дорого, но выбирать не приходилось.

— Факелы?

— Сделаем сами, — ответил Клаус. — Тряпки, палки, масло. Дешевле выйдет.

— Добро.

Они остановились у оружейного ряда. Верес смотрел на товар — клинки, наконечники, кольчужные кольца россыпью. Цены конечно кусались.

— Малышу нужен щит, — сказал он.

— И не только щит. — Клаус указал подбородком на связку мечей в углу. — Нашим парням не помешало бы железо покороче. Копья хороши для строя, но в ночной свалке...

— Знаю. — Верес потёр переносицу. — Сколько за меч?

— Хороший— может один золотой. Дерьмо — пять-семь серебряных. Что-то среднее... — Клаус пожал плечами. — Серебряных пятнадцать, если поторговаться.

Пятнадцать серебряных за меч. Три меча это сорок пять серебра. Буквально весь наш капитал. Такой роскоши мы себе позволить не можем.

— Потом. — Верес отвернулся от ряда. — Сначала выживем. Потом закупимся.

Они возвращались к базе по узким улочкам. Солнце клонилось к крышам, отбрасывая длинные тени. Воздух пах дымом и близким вечером.

— Командир, — сказал Клаус. Тихо, чтобы прохожие не слышали. — Ты понимаешь, во что ввязался?

— В работу.

— В западню. — Клаус покачал головой. — Этот контракт — ловушка для дураков. Гильдия скидывает мертвяки тем, кого не жалко. Если справимся, то они получат решённую проблему и новых плательщиков. Если сдохнем — ну, одним отрядом меньше.

— Я знаю.

— И всё равно берёшь?

Верес остановился. Повернулся к Клаусу — лицом к лицу.

— У нас есть другой вариант? Сидеть в трущобах, охранять горшки за медяки? Год, два, десять — пока не постареем или не схватим нож в спину?

— Можно уйти из города. На север, к границе. Там всегда нужны мечи.

— На границе нужны армии. А не семеро оборванцев с копьями. — Верес качнул головой. — Нет, Клаус. Нам нужен этот патент. Нужна легальность. Нужен выход на нормальные контракты.

— Даже ценой жизни?

— Ценой риска. — Верес двинулся дальше. — Риск можно снизить. Подготовкой, разведкой, правильной тактикой. Смерть это когда делаешь глупости. Мы глупостей делать не будем.

Клаус помолчал. Потом хмыкнул — коротко, без веселья.

— Ладно, Верес. Ты босс. Но если что — я предупреждал.

— Договорились.

***

Солнце село.

Отряд выдвинулся к Старому Каналу ещё засветло — Верес хотел осмотреть место до темноты. Шли быстро, молча. Факелы пока не зажигали — берегли масло.

Старый Канал начинался за Кожевенным кварталом, там, где городские стены делали изгиб к реке. Когда-то здесь была верфь — строили баржи для перевозки грузов. Потом верфь закрыли, причалы обветшали, склады стояли полупустые. Сейчас место возрождалось: торговый дом Грюнфельд затеял строительство новых пакгаузов.

Хорошая земля, — отметил Верес, осматриваясь. Подход к воде, близко к торговому району. Если отстроятся — будут контролировать грузопоток.

Стройплощадка представляла собой огороженный участок земли размером с футбольное поле. Частокол из свежеструганных брёвен, ворота на засове. Внутри находятся фундаменты будущих складов, штабеля кирпича, горы песка. В дальнем углу стоит деревянная будка сторожа.

У ворот их встретил десятник Грюнфельда — сутулый мужик лет пятидесяти, с нервным взглядом и дёргающимся веком.

— Вы из Гильдии? — Он оглядел отряд, и на лице его отразилось сомнение. — Эм... вас всего семеро?

— Нас хватит, — ответил Верес. — Показывай объект.

Они обошли периметр. Частокол был добротный, в человеческий рост, заострённые колья сверху. Но имелись бреши: в двух местах брёвна подгнили, держались на честном слове.

— Сюда могут пролезть, — указал Верес. — Почему не починили?

Десятник развёл руками:

— Людей нет. После... после того, что случилось, работники боятся оставаться на ночь. Да и днём-то еле заставишь...

— Что именно случилось?

— Первый раз — Хорст. Сторож наш, старый был, опытный. Пропал без следа. Утром нашли только его куртку у самой воды. Вся в крови, а тела нет.

Десятник говорил тихо, оглядываясь по сторонам.

— Потом — ещё двое. Братья, молодые ребята. Ушли вместе патрулировать и не вернулись. Следы обрывались у канала. Стража искала и не нашла.

— Кровь была?

— Была. Много. — Десятник поёжился. — Говорят, это... что-то из воды. Утопленники поднимаются. Тянут живых на дно.

— Утопленники не оставляют следов борьбы, — заметил Клаус. — И не забирают тела.

— А что тогда?

Клаус не ответил. Посмотрел на Вереса.

— Покажи будку сторожа, — сказал тот.

Будка оказалась хлипким сооружением — четыре стены, крыша, оконце без стекла. Внутри — топчан, стол, масляная лампа.

— Отсюда видно ворота?

— Да.

— А канал?

— Нет. Канал находится с той стороны, за штабелями.

Плохо. Сторожа сидели здесь, смотрели на ворота. А твари приходили со стороны воды.

Верес вышел из будки. Обвёл взглядом площадку — штабеля кирпича, кучи песка, недостроенные фундаменты. Мест для засады — десятки.

— Клаус. Торв. Со мной. Остальные ждите у ворот.

Они втроём двинулись к каналу.

Канал оказался шире, чем Верес ожидал — метров пятнадцать тёмной, маслянистой воды. Над поверхностью стелился лёгкий туман — испарения от тёплой воды, стекавшей сюда из кожевенных мастерских. Запах стоял соответствующий: гниль, химикаты, тухлятина.

Берег — топкий, глинистый, в камышах. Кое-где торчали остатки старых причалов — чёрные сваи, полусгнившие доски.

— Вон там. — Торв указал на полосу глины у воды. — Вижу следы.

Верес присмотрелся. Действительно — в грязи отпечатались следы сапог. Много, разных размеров. И шли они не от воды, а вдоль берега, параллельно частоколу.

— Утопленники сапог не носят, — констатировал Клаус. — Значит люди.

— Сколько их?

Торв присел на корточки. Изучал следы молча, водя пальцем над отпечатками.

— Четверо. Может, пятеро. Приходили несколько раз, следы разной свежести.

— Оружие?

— Как я тебе по следам от сапог определю оружие? Могу сказать, что двигались осторожно, старались не шуметь. — Охотник поднялся. — Видно что профессионалы.

Профессионалы значит... Наёмники? Убийцы?

— Хорошо. — Верес развернулся к площадке. — Теперь мы знаем, откуда они приходят. Осталось понять — зачем.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом. Темнота сгустилась быстро — на небе ещё догорали последние отблески заката, а на земле уже было черным-черно. Туман над каналом стал плотнее, пополз на берег.

Отряд занял позиции.

Торв и Свен забрались на штабель кирпичей у южной стены, это высшая точка площадки, обзор на все стороны. Луки расчехлены, стрелы под рукой.

Ганс встал у северной бреши в частоколе — там, где подгнившие брёвна. С ним — Йорг, бледный, но решительный. Копьё держал правильно, как учили.

Малыш и Верес — в центре, у будки сторожа. Малыш сжимал свою дубину, нервно переминался с ноги на ногу.

Клаус — где-то в тенях. Двигался тихо, проверял периметр.

Сети растянули вдоль берега канала, на уровне колен. В темноте их было не видно — просмолённая верёвка сливалась с землёй.

— Факелы? — тихо спросил Малыш.

— Пока нет. — Верес вслушивался в ночь. — Огонь нас выдаст раньше, чем их. Ждём.

Время тянулось. Час, второй. Туман сгустился, подполз к частоколу. Где-то далеко лаяла собака. Плескалась вода в канале.

Тихо. Слишком тихо.

Верес чувствовал это, то особенное напряжение, которое предшествует бою. Инстинкт, выработанный за месяцы выживания в чужом теле. Что-то должно было случиться.

Резкий свист — условный сигнал Торва. Верес поднял голову.

Охотник стоял на штабеле, указывая в сторону канала. Два пальца, потом кулак, потом открытая ладонь.

Двое. Опасность. Стоять.

Верес медленно, очень медленно повернулся к каналу.

В тумане двигались тени.

Две фигуры, тёмные на фоне тёмной воды. Шли вдоль берега, бесшумно, пригнувшись. В руках несли что-то длинное. Копья? Багры?

Вот вы, суки.

Верес поднял руку — сигнал отряду: «замереть». Сам застыл, почти не дыша. Малыш рядом тоже замер — парень был туповат, но приказы выполнял чётко.

Тени приближались. Теперь Верес видел их лучше: двое мужчин в тёмной одежде, лица закрыты тряпками. В руках — не копья, а длинные крюки на древках. Инструмент для захвата.

Они хватают жертву, утаскивают к воде и топят. Или режут и скидывают в канал. Просто и эффективно.

Первый нападавший достиг сети. Нога зацепилась за верёвку — неожиданность, потеря равновесия, чертыхание сквозь тряпку.

— Сейчас!

Голос Вереса хлестнул как удар. И всё пришло в движение.

Торв выстрелил первым. Стрела свистнула в темноте, ударила первую тень в плечо — глухой шлепок, крик боли. Фигура рухнула, запуталась в сети.

Вторая тень метнулась назад, к воде. Но навстречу ей уже выскочил Клаус — из теней, бесшумный, как смерть. Короткий замах, удар рукоятью меча по затылку. Тень упала.

— Держать периметр! — крикнул Верес. — Могут быть ещё!

Он ковылял к поверженным врагам, проклиная больную ногу. За спиной слышал топот — Малыш бежал следом, дубина наготове.

Стрелок с простреленным плечом пытался ползти, волоча за собой сеть. Верес наступил ему на спину, прижал к земле.

— Лежать, тварь. Дёрнешься и следующая стрела прилетит тебе в горло.

Человек затих.

Клаус уже вязал второго — быстро, профессионально. Руки за спину, ноги вместе, кляп в рот.

— Чисто! — донёсся голос Ганса от северной стены. — У нас никого!

— У нас тоже чисто! — откликнулся Свен сверху.

Верес перевернул пленника на спину. Сорвал тряпку с лица.

Обычный мужик. Лет тридцать, небритый, нос картошкой. Глаза — бешеные от страха.

— Кто послал?

Молчание.

— Клаус. Дай ка мне нож.

Клаус протянул клинок. Верес приставил острие к глазу пленника — не вдавливая, просто обозначая намерение.

— Повторяю. Кто. Тебя. Послал.

Пленник дёрнулся. Заскулил.

— Не... не могу сказать... убьют...

— Я тебя тоже убью. Только это будет медленно и очень мучительно. — Верес чуть надавил. Капля крови потекла по виску. — Кто?

— Торговый дом... торговый дом Крейц... У них контракт на эту землю... они хотят, чтобы Грюнфельд отступился...

Торговый дом Крейц. Конкуренты. Я так и знал. Экономическая война, только средневековые методы.

— Сколько вас?

— Пятеро... было пятеро... Трое ждут на том берегу, в лодке...

Верес выпрямился.

— Торв! Свен! Лодка на том берегу, трое человек!

Две стрелы ушли в темноту — одна за другой. С того берега донёсся крик, плеск, ругань. Потом — удаляющийся шум: кто-то грёб прочь, торопливо и неумело.

— Ушли, — констатировал Торв с явным сожалением.

— Ничего. — Верес посмотрел на пленников. — У нас есть двое. И у них есть что для нас интересного рассказать.

Десятник Грюнфельда примчался на рассвете, бледный, не выспавшийся.

— Вы... вы их поймали?! — Он уставился на связанных пленников, потом на Вереса, потом снова на пленников. — Это... это они?

— Люди торгового дома Крейц. — Верес протянул свиток — показания, записанные под диктовку Клауса. — Здесь подробности. Имена, явки. Советую передать городской страже. Или напрямую в магистрат.

Десятник взял свиток дрожащими руками. Прочитал, шевеля губами. Лицо его наливалось краской.

— Крейц... Эти ублюдки... Господин Грюнфельд будет... будет очень... — Он посмотрел на Вереса с новым выражением — почти с благоговением. — Вы... вы заплатили за нас кровью.

— Один раненый. — Верес пожал плечами. — Всего лишь царапина.

— Но вы... — Десятник осёкся. Потом кивнул, словно приняв какое-то решение. — Слушайте. Я поговорю с господином. Вы заслуживаете большего, чем эти... — он поморщился, — три серебряных.

— Мне нужен патент.

— Будет вам патент. И... — десятник понизил голос, — и если господин Грюнфельд захочет нанять охрану для следующего каравана... Я замолвлю за вас слово.

Вот так это работает. Не деньги решают, а репутация. Сделал дело и люди начинают говорить.

— Благодарю.

Верес собрал отряд. Усталые лица, красные глаза — никто не спал всю ночь. Но за усталостью виднелось кое-что ещё: гордость. Они справились.

— Две ночи осталось, — сказал Верес. — Но думаю, больше не полезут. Крысы Крейца знают, что мы их ждём.

— А если полезут? — спросил Йорг.

— Тогда мы их встретим. — Верес позволил себе скупую улыбку. — Как сегодня. Только намного злее.

***

Три дня спустя Верес снова стоял в зале Гильдии Наёмников. Только теперь — не как проситель.

Регистратор — тот же сухой старик в чёрном — протянул ему пергамент. Тяжёлый, плотный, с печатью Гильдии внизу.

— Ваш патент. — Голос старика был нейтральным, но в оловянных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение. — Действителен год. Продление стоит пять золотых или услуга Гильдии. Комиссия десятина с каждого контракта.

Верес взял пергамент. Пробежал глазами: «...настоящим подтверждается, что отряд «Копьё Вереса» под командованием Вереса по прозвищу Хромой имеет право на осуществление охранной, караульной и боевой деятельности в пределах Вольного Города и прилегающих земель...»

Вот она. Бумажка. Пропуск в другую лигу.

— Поздравляю, Хромой. — Старик откинулся на спинку стула. — Не каждый возвращается с Мёртвого контракта. И уж тем более, не каждый приводит пленных.

— Нам просто повезло.

— Везение — это тоже навык. — Старик усмехнулся. — Доска объявлений — справа от входа. Контракты обновляются каждое утро. Удачной охоты.

Верес кивнул. Развернулся к выходу.

За его спиной Клаус тихо хмыкнул:

— Ну что, командир? Теперь мы — люди?

— Теперь мы наёмники. — Верес сунул патент за пазуху. — С лицензией. Со статусом. С правом брать настоящие контракты.

— И что дальше?

Верес остановился у доски объявлений. Свитки, записки, печати — десятки предложений. Охрана караванов, сопровождение грузов, зачистка бандитов, защита объектов.

Он снял один свиток. Прочитал. Поднял бровь.

— Охрана зернового каравана. Маршрут на Бергхольд. Восемь телег. Неделя пути.

— Грюнфельд?

— Грюнфельд. — Верес свернул свиток. — Три золотых плюс премия за сохранность груза.

Клаус присвистнул.

— Неплохо. Очень неплохо.

— Это лишь начало. — Верес двинулся к выходу. — Всего лишь маленький шаг.

За тяжёлыми дубовыми дверями Гильдии его ждал отряд. Семеро человек — уставшие, потрёпанные, но живые. И готовые работать.

Верес посмотрел на утреннее небо — серое, низкое, обещающее дождь. И пошёл вперёд.

Впереди были перспективы, а самое главное деньги.

А пока — только первый настоящий контракт.

Глава 12 - Железный аргумент

Контора Грюнфельда пахла опилками и деньгами.

Верес переступил порог и сразу отметил детали. Пол засыпан свежей стружкой — уборщик приходит ежедневно. На стенах в рамках висели планы зданий: чернила свежие, линии ровные, работа хорошего чертёжника. Конторка приказчика у входа отполирована до тусклого блеска локтями просителей, а вот стул за ней новый, без единой царапины.

Текучка кадров. Приказчики надолго не задерживаются, либо хозяин гнобит, либо каждый второй ворует и вылетает с позором.

Нынешний приказчик — тощий малый с чернильными пятнами на пальцах — окинул посетителя оценивающим взглядом. Задержался на хромой ноге, на потёртой стеганке, на рукояти меча. Что-то сместилось в его лице. Не страх — скорее узнавание.

— Господин наёмник, — голос приказчика чуть дрогнул. — Хозяин вас ожидает. Прошу.

Репутация работает. Интересно, какие слухи дошли до конторы — про канал или уже приплели того рыжего ублюдка, которому я башку копьём пригвоздил?

Кабинет Грюнфельда оказался неожиданно скромным. Ни ковров, ни гобеленов — только массивный стол, заваленный свитками и счётными досками, два стула для посетителей и окованный железом сундук в углу. Окно выходило во двор, откуда доносился размеренный стук топоров и ругань плотников.

Сам Грюнфельд сидел за столом и что-то считал, водя толстым пальцем по столбику цифр. При виде Вереса поднял голову, и на мясистом лице расплылась улыбка — не радушная, а деловая. Улыбка человека, который видит перед собой выгодную сделку.

— А, командир Верес! Проходи, проходи. Присаживайся.

Верес сел. Стул оказался жёстким и неудобным — наверняка специально, чтобы посетители не засиживались. Старый купеческий приём.

— Значит, завтра выходим, — Грюнфельд сразу перешёл к делу, и это Вересу понравилось. — Отправится восемь телег зерна. Через Кривой лес до Марбаха. Неделя пути, если без происшествий.

— Если.

Грюнфельд хмыкнул, и складки на его шее заколыхались.

— Именно. Поэтому ты здесь, а не какие-нибудь оборванцы с Гнилого моста. После того, что твои ребята устроили крысам Крейца на канале... — он покачал головой с мрачным удовлетворением. — Хорошая работа. Чистая.

Чистая. Двое пленных, которых ты сдал страже, до сих пор, наверное, кровью харкают. А того, что пытался бежать, Малыш так приложил древком, что аж три ребра всмятку. Очень чисто.

Вслух Верес сказал:

— По оплате три золотых. Как договаривались.

— По возвращении, — кивнул Грюнфельд. — Половина мне, половина через Гильдию. Всё официально, с печатью. Никаких вопросов от стражи.

— Нужен аванс.

Грюнфельд перестал улыбаться. Маленькие глазки на жирном лице стали холодными и расчётливыми.

— Какой ещё аванс?

— Тридцать процентов. Сто серебра.

Пауза повисла в воздухе, густая, как пыль в луче света из окна. Грюнфельд откинулся на спинку стула, сцепил пальцы на животе. Стул под ним жалобно скрипнул.

— И зачем тебе аванс, командир? Не доверяешь мне?

Верес выдержал его взгляд — спокойно, без вызова, но и без уступки.

— Техническое обеспечение. Мои люди прикрыли твою стройку голыми руками и рогатинами. Сработало, но только потому, что диверсантов было четверо, а не дюжина. Против настоящей засады на тракте, в лесу, где негде маневрировать, нам нужна другая снаряга. Щиты. Нормальное железо. А это деньги.

— Ты пришёл ко мне за деньгами на экипировку? — в голосе Грюнфельда прорезалось раздражение. — Это твои проблемы, наёмник. Я плачу за работу, а не за то, чтобы ты своих оборванцев одевал.

— Двести золотых.

Грюнфельд осёкся.

— Что?

— Твой караван. Восемь телег зерна по двадцать-двадцать пять золотых за воз, разумеется всё зависит от закупочной цены и того, как договоришься в Марбахе. Но двести золотых, это общая стоимость, дай бог не больше. Минус расходы на скупку, телеги, возниц, харч в дорогу, пошлины на воротах — чистая прибыль, скажем, сотня. Может, сто двадцать, если повезёт с ценой.

Верес наклонился вперёд. Жёсткий стул скрипнул под ним.

— И ты всего лишь платишь мне три золотых, чтобы этот груз дошёл. Три золотых — это страховка на двести. Полтора процента. Дешевле, чем сгоревший амбар застраховать.

Грюнфельд молчал. Пальцы на животе сжались, потом медленно разжались.

— А теперь представь, — продолжал Верес, — что Крейц узнал про караван. Ты ведь понимаешь, что он узнал? После того, как мы взяли его людей на канале — он точно знает, что ты готовишь что-то крупное. Представь, что где-нибудь на Волчьей горке или в Гнилой балке нас встретят не трое-четверо, как на стройке, а дюжина. Или полторы. Арбалетчики из кустов, потом рукопашная. Представь, что мои ребята полягут, потому что у них щиты из гнилых досок и ножи вместо мечей. Представь, что твоё зерно сгорит к пекловой матери — или, что ещё хуже, уйдёт Крейцу за бесценок.

Верес выпрямился.

— Сто серебра. Всего лишь один процент от стоимости груза. Деньги вернутся и вычтешь из оплаты, я не против. Не вернусь я, и ты потеряешь серебро, но это всяко дешевле, чем потерять двести золотых и репутацию надёжного поставщика в Марбахе.

Грюнфельд молчал долго — наверное, с полминуты. Пальцы на животе то сжимались, то разжимались. Верес ждал, не торопил. Торопить купца в момент, когда он считает это верный способ получить отказ.

— Хитёр ты, Верес, — наконец сказал Грюнфельд. Голос изменился — раздражение ушло, появилось что-то похожее на уважение. Или на расчёт, что в устах торговца почти одно и то же. — Полтора процента страховки, говоришь?

— Я не торгуюсь. Мне нужно сто серебра. Сейчас.

Ещё одна пауза — короче. Потом Грюнфельд тяжело поднялся, подошёл к сундуку в углу, загремел связкой ключей. Замок щёлкнул, крышка откинулась с глухим стуком.

— Знаешь, что мне в тебе нравится, командир? — голос Грюнфельда звучал глухо, он говорил, не оборачиваясь, считая монеты. — Ты не врёшь. Не юлишь. Не пытаешься казаться тем, кем не являешься. Говоришь как есть — грубо, прямо, но честно. В этом городе такое редкость. Особенно среди тех, кто носит меч.

Кошель лёг на стол перед Вересом. Увесистый, туго набитый, из хорошей кожи.

— Здесь сотня. Пересчитай.

Верес развязал кошель, высыпал монеты на стол, быстро разложил по стопкам. Серебро тускло блестело в свете из окна. Сто... сто десять... сто двадцать.

— Здесь больше.

— Двадцать сверху — на твоё усмотрение, — Грюнфельд вернулся в своё кресло, которое снова жалобно скрипнуло. — Хочешь в дело пусти, хочешь с ребятами пропей. Считай это... инвестицией. В будущее сотрудничество.

Взятка. Хочет, чтобы я чувствовал себя обязанным. Крючок на будущее — мол, я тебе добро сделал, теперь ты мне должен. Ладно, переживу. Главное что деньги на столе.

— Как скажешь.

Верес ссыпал монеты обратно в кошель, убрал за пазуху, ощущая приятную тяжесть у рёбер. Сто шестьдесят серебряных. Сорок своих, что скопились за месяц мелкой работы. Плюс сотня аванса. Плюс двадцать «инвестиций».

Бюджет на войнушку имеется. Посмотрим, во что его можно превратить.

— Завтра на рассвете, — сказал Грюнфельд. — Караван-сарай у Южных ворот. Восемь телег, двенадцать возниц, старший будет Варн. Он знает дорогу, ходил этим трактом двадцать лет.

— Варн, — повторил Верес, запоминая. — Понял.

— И ещё, командир... — Грюнфельд помедлил. — Крейц — серьёзный противник. У него деньги, люди, связи в Гильдии. То, что случилось на канале, он не простит. Будь осторожен.

Верес поднялся.

— Осторожность, это как раз хорошие щиты и острые мечи. За этим и пришёл.

***

Оружейный ряд в полдень ревел, как потревоженный улей.

Лязг молотков из кузниц сливался с криками торговцев, ржанием лошадей у коновязей и бранью покупателей, выясняющих отношения из-за очереди. Пахло углём, калёным железом, лошадиным потом и чем-то кислым — то ли дублёной кожей, то ли прогорклым салом для смазки клинков. Дым из кузнечных труб висел над улицей сизой пеленой, щипал глаза.

Верес шёл первым, за ним — Клаус и Ганс. Остальных оставили во флигеле: семеро вооружённых мужиков на оружейном ряду привлекают ненужное внимание. Либо банда пришла грабить, либо отряд закупается перед серьёзным делом. И то и другое означает задранные цены и лишние вопросы.

— Нам нужны щиты, — Верес остановился перед лавкой, где на стене висели образцы товара: от лёгких кулачных баклеров до тяжёлых пехотных павез в рост человека. — Сначала щиты. Потом уже клинки.

— Дорого встанет, — Отозвался Клаус. — Нормальный щит — пять серебра минимум. Семь-восемь, если с железной оковкой. А нас семеро.

— Малышу нужен отдельный, — Верес уже прикидывал в уме расклад. — Ростовой. Тяжёлый. Он у нас танк, ему и держать строй, если прижмут.

— Танк? — переспросил Ганс. Слово явно было ему незнакомо.

— Тяжёлая пехота, — Верес не стал объяснять подробнее. — Стена. Остриё клина. Затычка в любую дыру.

Клаус хмыкнул себе под нос.

— Стена из одного человека — короткая получается стена, командир.

— Стена из одного человека с правильным щитом — это точка опоры. Место, где строй не сломается. Главное, чтобы сам Малыш не сломался, а для этого ему нужна нормальная защита.

Торговец — грузный мужик с опалёнными бровями и ручищами кузнеца, оторвался от работы и оценивающе оглядел посетителей. Взгляд задержался на бляхе Гильдии, висевшей на груди у Вереса. Выражение лица чуть смягчилось — патент означал, что перед ним не бродяги и не грабители, а платёжеспособные клиенты.

— Чем могу служить, господа наёмники?

— Щиты, — Верес указал на павезу в углу — тяжёлую, ростовую, в четыре с лишним локтя высотой, обитую полосами железа поверх толстой воловьей кожи. — Эту покажи для начала.

Торговец снял щит со стены, с видимым усилием, хотя руки у него были как у молотобойца, и положил на прилавок. Верес взял щит, ощутил вес. Тяжёлый, сука. Килограмм двенадцать-пятнадцать, не меньше. У нормального человека с таким через полчаса руки отвалятся.

Но Малыш явно не нормальный человек. Малыш здоровый, как бык-трёхлетка, и такой же упёртый.

Верес перевернул щит, осмотрел изнанку. Деревянная основа — дуб, судя по текстуре и весу. Три слоя досок, склеенных поперёк волокна, весьма грамотная работа, не расколется от первого же удара. Железные полосы прибиты крупными заклёпками с широкими шляпками. Ручка кожаная, на двух хватах для предплечья и для кулака.

Пальцы нашли то, что искали.

— Заклёпки, — Верес ткнул пальцем. — Вот эта и вот эта. Шатаются.

Торговец нахмурился.

— Где? Не вижу.

— Сюда смотри. Видишь, как ходит? Люфт в полногтя. Первый хороший удар топором и полоса отлетит. А за ней доска треснет вдоль волокна. И человек за щитом получит лезвие в рёбра.

Торговец побагровел. На толстой шее вздулись вены.

— Это боевой щит! Проверенный! Я такие городской страже поставляю!

— Поэтому стража и не вылезает из казарм после заката, — Верес положил щит обратно на прилавок. — Покажи другой. И давай без обид, я заклёпки проверять умею, работа такая. Мне нужен товар, который не развалится в бою, а не красивая деревяшка для парада.

Клаус за спиной тихо хмыкнул. Ганс стоял с каменным лицом, но в глазах плясали искорки.

Второй щит оказался лучше. Заклёпки сидели плотно, без малейшего люфта. Кожа была толстой, равномерно выделанной, без трещин и проплешин. Верес простучал костяшками деревянную основу — звук ровный, глухой, без гулких пустот, которые выдали бы скрытую гниль или плохую склейку.

— Этот. Сколько?

— Двенадцать серебряных.

— Восемь.

— Господин наёмник, — торговец картинно всплеснул руками, — это грабёж средь бела дня! Одиннадцать, и я уже в убытке!

— Девять. Плюс я беру ещё пять щитов — круглых, пехотных, вон тех, что у стены. И два баклера для стрелков.

Торговец замолчал, губы зашевелились — считал в уме. Верес ждал. Оптовый заказ, это всегда скидка, любой торговец это понимает.

— Девять за павезу, — наконец выдавил лавочник. — По шесть за круглые и это хорошие щиты, с железным умбоном! Баклеры по два. Итого... сорок три серебра.

— Тридцать восемь. Я плачу сейчас, серебром. Не долговыми расписками Гильдии, не векселями торговых домов, не обещаниями заплатить после урожая. Живые монеты в твою руку.

Снова пауза. Торговец смотрел на кошель в руках Вереса — туго набитый, увесистый, явно не пустой.

— Сорок, — выдохнул он. — Создатель свидетель, сорок — и я себе в убыток работаю.

— По рукам.

Сорок на щиты. Осталось сто двадцать. На клинки уйдёт ещё тридцать-сорок, если не брать парадное дерьмо с золочением. Итого восемьдесят в запасе — на харч, факелы, дёготь для осей и прочую мелочёвку.

Пока Верес отсчитывал монеты, Клаус и Ганс снимали со стены выбранные щиты. Круглые, локоть с четвертью в поперечнике, с выпуклым железным умбоном в центре, весьма хорошая конструкция, умбоном можно и удар отвести, и в рожу ткнуть, если дойдёт до свалки. Обод окован железной полосой и не расколется о чужое лезвие. Ремни новые, крепкие, из сыромятной кожи.

Торговец достал из-под прилавка два баклера — маленькие, кулачные, с острым шипом вместо умбона.

— Для стрелков, — объяснил Верес Клаусу. — Торву и Свену. Когда дойдёт до ближнего боя — им прикрыться нечем. Лук в рукопашной — просто палка. С баклером хотя бы есть шанс отмахаться, пока строй подтянется.

— Они и без баклера отмахаются. Ребята тёртые.

— Отмахаются, — согласился Верес. — Но с баклером проживут дольше. А чем дольше они живы, тем больше стрел всадят во врага до рукопашной.

Клаус кивнул. Такую арифметику он понимал.

Следующая лавка торговала клинками.

Здесь Верес развернулся по полной. Брал в руки меч за мечом, проверял баланс — лезвие должно перевешивать, но не слишком, иначе рука устанет. Гнул клинок — хорошая сталь пружинит и возвращается, плохая гнётся или, того хуже, ломается. Смотрел на излом там, где на лезвии остались следы от ковки — по цвету металла можно понять, пережжена сталь или недокалена.

Три фальшиона отбраковал подряд. У Первого баланс никакой, тяжёлый, как оглобля, рука отвалится через десять ударов. Второго, сталь пережжённая, хрупкая, с синеватым отливом на изломе. Третий в целом выглядел прилично, но на клинке нашлась раковина — воздушный пузырь в металле, слабое место, где лезвие треснет при сильном ударе.

Четвёртый оказался годным. Не шедевр конечно, но добротная работа, в меру тяжёлый, в меру гибкий, баланс смещён к острию, как и положено рубящему оружию.

— Для Йорга, — Верес передал клинок Гансу. — Парень молодой, рука ещё не поставлена. Фальшион проще меча — не надо думать про уколы и финты. Руби сверху вниз, не промахнёшься.

— А сам чем рубить будешь? — спросил Ганс, примериваясь к оружию.

— Тем, что уже есть. Меч и копьё. Моё дело — командовать и видеть всё поле, а не в первом ряду железом махать.

Для Клауса Верес выбрал короткий меч — то, что здесь называли «кошкодёром». Узкое лезвие длиной в полторы ладони, хищный изгиб, рукоять под одну руку. Оружие для ближнего боя, для тесноты, для работы в строю или в переулке, где не размахнёшься.

— Неплохо, — Клаус взвесил клинок в руке, сделал пару пробных взмахов. Лезвие свистнуло в воздухе. — Давно хотел себе такой.

— Считай заслужил.

Для Ганса — тесак. Тяжёлый, грубый, с широким лезвием и обухом толщиной в палец. Не благородное оружие, зато надёжное и универсальное. Таким и голову снести можно, и сук для костра срубить, и тушу разделать, если с охоты вернёшься.

Малышу Верес присмотрел боевой топор. Короткое топорище в две ладони, широкое лезвие-полумесяц, на обухе — гранёный шип. Страшная штука в руках того, кто умеет ею пользоваться. А Малыш, судя по мозолям на ладонях, с топором управлялся с детства — видать, из лесорубов или угольщиков.

— Итого по клинкам, — Верес снова потянулся за кошелём. — Кошкодёр — двенадцать. Фальшион — восемь. Тесак — шесть. Топор — семь. Тридцать три... давай тридцать, и разойдёмся.

— Тридцать один, — упёрся торговец, но без огонька — понимал, что против наличного серебра не попрёшь.

— Тридцать один.

Осталось восемьдесят девять. Минус расходы на дорогу. Пятьдесят в запасе на чёрный день. Не густо, но жить можно.

На улице Клаус и Ганс распределяли добычу. Щиты на плечо, клинки на пояс, баклеры в руки.

— Несём в казарму, — скомандовал Верес. — Пусть ребята примерят, привыкнут к весу. Вечером — строевая, отработаем смыкание щитов. Завтра с рассветом выходим, времени в обрез.

— А ты? — спросил Клаус.

— Караван-сарай. Гляну телеги.

Клаус бросил на него косой взгляд.

— Телеги? Командир, это не наше дело. Пусть возницы со своими телегами сами разбираются.

— Наше дело, чтобы караван дошёл. А если телега развалится посреди леса с поломанной осью — кто будет груз на горбу переть? Возницы? Или мы с тобой?

Клаус открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Пожал плечами.

— Твоя правда, командир. Твоя правда.

***

Караван-сарай вонял навозом, прелым сеном и конской мочой.

Восемь телег стояли в ряд у длинного бревенчатого сарая, доверху гружённые мешками с зерном. Холщовые тенты укрывали груз от дождя и солнца, верёвки крест-накрест стягивали поклажу. Вокруг суетились возницы — грузили последние мешки, проверяли упряжь, ругались друг с другом из-за места у водопоя.

Лошади — крепкие, коренастые тяжеловозы, стояли в стойлах, хрустели овсом. Хорошие твари, ухоженные. Видно, что Грюнфельд на скотине не экономит.

Верес подошёл к первой телеге и присел на корточки, разглядывая колёса.

Ступицы не новые, но держатся. Спицы целые, без трещин. Обод ровный, без вмятин. Ось... ось надо смотреть вблизи.

Он лёг на спину, не обращая внимания на грязь, и полез под телегу.

— Эй! Ты чего творишь?

Голос был хриплый, прокуренный, с хозяйской наглецой. Верес не отвлёкся — щупал ось, проверяя на сухость. Дерево под пальцами было шершавым, в мелких трещинках. Давно не смазывали.

— Я с тобой разговариваю!

Из-под телеги виднелись чьи-то сапоги — грубые, заляпанные грязью по самое голенище. Сапоги уверенно двинулись вперёд и остановились прямо у головы Вереса.

— Вылезай оттуда. Не лезь не в своё дело.

Верес неторопливо выбрался из-под телеги. Встал. Отряхнул грязь со спины — без толку, стеганка и так была не первой свежести. Посмотрел на владельца сапог.

Здоровый мужик. Косая сажень в плечах, кулаки как кувалды, ряха красная от солнца и, судя по прожилкам на носу, от выпивки тоже. Маленькие глазки смотрели зло и настороженно, как у пса, который охраняет миску. На поясе кнут со свинцовым грузилом на конце и нож в потёртых ножнах.

Главный возница, походу. Тот самый Варн, про которого Грюнфельд говорил. Двадцать лет на тракте — значит, тёртый калач. И наверняка не любит чужаков, которые лезут в его хозяйство.

— Ты кто такой будешь? — Варн выпятил челюсть.

— Командир охраны.

— Ха! — Варн сплюнул в пыль. — Охраны. Слыхали мы про твою охрану. Банда голодранцев из Квартала Мясников. Что ты там вынюхиваешь под моими телегами?

— Твоими?

— Моими! Я тут старший. Грюнфельд мне доверил груз. А ты — так, прилипала. Сбоку припёка. Шёл бы своей дорогой, пока я добрый.

Верес молча смотрел на него, не отводя глаз, но и не напрягаясь. Спокойно, как на совещании с субподрядчиком, который пытается качать права.

Классика. Альфа-самец метит территорию. Чужак пришёл на его поляну, и теперь надо показать, кто тут главный. Варианты: драка, унижение или компромисс. Драться глупо, мне с ним ещё неделю бок о бок ехать. Унижение запомнит, затаит, будет гадить исподтишка. Остаётся компромисс.

— Слушай, — Верес заговорил спокойно, без вызова. — Я понимаю, что это твой караван. Твои возницы, твои телеги, твоя работа. Я в это не лезу, не моё дело, как ты людьми командуешь и кому сколько платишь.

Варн чуть расслабился — но только чуть.

— Но там, — Верес кивнул в сторону городских ворот, едва видных за крышами складов, — лес. Засады. Людишки, которым очень надо, чтобы этот караван не дошёл до Марбаха. Мне за то и платят, чтобы эти людишки своего не добились.

Варн нахмурился, но промолчал. Слушал.

— Если мы попадём в засаду и отобьёмся, будет очень хорошо. Сделаем работу, получим деньги, разойдёмся. Но если телега встанет посреди боя с поломанной осью — это уже плохо. Потому что тогда придётся выбирать: груз или жизнь. Бросить телегу и уйти — или защищать её и подставляться под стрелы.

Верес указал на первую телегу.

— Ось сухая. Давно не смазывали — трещинки пошли, слышно, как скрипит при повороте. Если её сейчас не промазать дёгтем — на первом серьёзном подъёме она разогреется от трения и заклинит. Ступица лопнет, колесо слетит, телега завалится. В лучшем случае потеряем полдня на ремонт. В худшем — это случится в самый неподходящий момент, когда некогда будет чинить.

Варн сглотнул. Злость в его глазах начала уступать место чему-то другому — не страху, а пониманию.

— Я не твой враг, — продолжал Верес. — Мне плевать, кто тут главный и кто кому приказывает. Мне надо довести этот караван живым и целым. А для этого нужно, чтобы телеги ехали, а не разваливались на ходу.

Долгая пауза. Варн переступил с ноги на ногу, почесал щетину на подбородке.

— Ладно, — буркнул он наконец. — Ось смажем. Чего ещё?

— Вторая телега, левое заднее колесо. Спица треснула. Снаружи не видно, трещина изнутри, но если попадём в колею или на камень наедем — разлетится к пекловой матери.

Варн повернулся ко второй телеге, прищурился. Было видно, что он не верит. Откуда чужаку знать про его телеги больше, чем ему самому?

— Не вижу ни хрена.

— Присядь, загляни с внутренней стороны. Третья спица слева от ступицы.

Возница нехотя присел, заглянул под телегу. Выпрямился с озадаченным выражением на красной роже.

— Вот дерьмо... И правда трещина. Как ты разглядел-то?

Верес пожал плечами.

— Работа такая.

Двадцать лет на стройке. Сколько раз видел, как конструкция разваливается из-за мелочи, которую все просмотрели? Болт не докрутили. Сварной шов не проверили. Колесо не смазали. А потом — трупы. Всегда одно и то же.

Он пошёл дальше вдоль ряда телег, придирчиво осматривая каждую. Колёса, оси, тенты, крепления. Варн потоптался на месте, потом двинулся следом — уже не как противник, а как... может, пока не союзник, но хотя бы коллега.

К концу осмотра у Вереса был список из семи пунктов. Две оси смазать — первая и пятая. Колесо на второй телеге заменить целиком, со спицей возиться дольше, чем поставить новое. Три тента подлатать — в дырки натечёт дождь, зерно подмокнет и начнёт преть. Один хомут перешить, там кожа протёрлась, порвётся в первый же день пути.

— До утра управитесь? — спросил Верес.

Варн посмотрел на список, пошевелил губами. Вздохнул.

— Если прямо сейчас начнём, то управимся.

— Тогда начинайте.

Возница кивнул и пошёл раздавать команды своим людям. Не извинился, но и не огрызнулся напоследок — уже прогресс.

Мелочи. Вся жизнь состоит из мелочей. Болт, который не докрутили. Ось, которую не смазали. Слово, которое не сказали вовремя. А потом удивляемся, почему всё идёт к ебени матери.

Верес отряхнул руки от пыли и грязи и побрёл обратно в город.

Ладно. Телеги готовы. Люди вооружены. Завтра на рассвете — выходим.

Посмотрим, что нас ждёт на тракте.

***

Рассвет пришёл серый и холодный.

Туман полз по улицам, цеплялся за крыши и заборы, глушил звуки. Пахло сыростью, дымом из труб и откуда-то с рыночной площади — свежим хлебом.

Верес стоял у ворот караван-сарая, опершись на древко копья, и смотрел на своих людей. Отряд строился в колонну перед первой телегой, и зрелище это грело душу, если у Вереса вообще ещё оставалось что-то похожее на душу.

Не банда. Не сброд оборванцев с дубинами и кухонными ножами. А уже отряд.

Щиты на каждом — новенькие, ещё пахнущий дублёной кожей и свежей древесиной. Круглые пехотные, с железными умбонами, тускло блестящими в предрассветной мгле. Ремни затянуты, хваты проверены.

Клинки. На каждом поясе — не ржавая заточка и не кухонный нож, а боевое железо. Фальшион у Йорга — парень держит руку на рукояти, нервничает, но глаза спокойные. «Кошкодёр» у Клауса всё привычно, небрежно, как продолжение руки. Тесак у Ганса — тяжёлый, грубый, под стать хозяину.

А впереди строя — Малыш.

Верес смотрел на него и не мог сдержать чего-то похожего на гордость. Ростовой щит-павеза в руках здоровяка смотрелся не громоздко, а... правильно. Как будто так и должно быть. Как будто этот человек родился для того, чтобы стоять между своими и чужими с куском дерева и железа в руках.

Широкая спина под кольчугой — тоже новой, купленной вчера вечером на последние деньги из «инвестиций» Грюнфельда. Бычья шея, коротко стриженный затылок. Топор на поясе, рукоятью вперёд, чтобы выхватить одним движением.

Ходячая крепость.

— Строй! — рявкнул Клаус. Голос у него был хриплый, но командный рык получался такой, что вздрагивали даже лошади у телег. — Равня-а-айсь!

Семеро встали в линию. Шесть круглых щитов и одна павеза. Шесть копий и один топор. Один командир — чуть позади, чтобы видеть всё.

Не армия конечно. Семь человек — это взвод, в лучшем случае. Но уже не сброд. Есть структура. Есть снаряжение. Есть понимание, кто где стоит и что делает. Это больше, чем у девяти банд из десяти в этом паршивом городе.

Грюнфельд стоял у ворот караван-сарая, кутаясь в плащ от утренней сырости. Рядом — Варн, трезвый и деловитый, без вчерашнего гонора. За ночь возницы сделали всё, что требовалось: оси смазаны, колесо заменено, тенты залатаны. Работа выполнена.

— Готовы? — спросил Грюнфельд.

— Готовы.

Верес подошёл к строю. Медленно прошёл вдоль шеренги, заглядывая каждому в глаза.

Клаус — спокойный и неподвижный, как камень.

Ганс — сосредоточенный, руки привычно сжимают древко копья. Тоже ветеран, пусть и не такой тёртый, как Клаус.

Йорг — напряжён, это видно по тому, как подрагивают пальцы на щите. Но держится, не суетится, смотрит вперёд. Научился за последний месяц.

Малыш — невозмутим, как скала. Щит прижат к боку, будто часть тела. Топор на поясе. Глаза пустые, спокойные — глаза человека, который не боится умереть, потому что толком не понимает, что это значит.

Торв и Свен — лучники, стоят чуть позади строя. Луки в налучьях, колчаны полные. Баклеры на поясах, ножи в ножнах. Тоже готовы.

— Слушайте сюда, — Верес заговорил негромко, но так, чтобы слышали все. Туман глушил звуки, приходилось чеканить каждое слово. — С сегодняшнего дня мы не шайка. Не банда. Не сброд. Мы полноценный отряд. Охрана каравана. Работа у нас простая: дойти до Марбаха и вернуться живыми. Если кто-то попытается нам помешать — мы его остановим.

Он указал на щиты.

— Вот это — ваша жизнь. Без шлема можно выжить. Без кольчуги тоже. Без щита — нет. Потеряете щит и потеряете голову. Ясно?

— Ясно, — нестройный хор.

— Строй — это стена, — продолжал Верес. — Стена не бегает. Не мечется. Не ломается. Стена стоит на месте, и об неё разбивается враг. Малыш наша затычка. Куда он встанет, там дыры нет. Остальные держитесь слева и справа от него. Копья вперёд, щиты сомкнуть. Между щитами должна быть щель в ладонь, не больше. Никаких геройств, никаких рывков вперёд, никакого «я сам справлюсь». Справимся мы лишь вместе — или не справимся вообще.

Клаус чуть заметно кивнул. Понимал.

— Лучники — за строем. Ваше дело — снимать тех, кто высунется. Работайте по офицерам, если разберёте, кто там командует. Если не разберёте, то просто стреляйте в тех, кто ближе. Когда стрелы кончатся или враг подойдёт вплотную — баклеры в руки и в строй на фланги.

Торв и Свен переглянулись. Кивнули молча.

— Вопросы?

Тишина. Только храп лошадей, скрип телег — возницы выводили их из сарая — и где-то далеко крик петуха.

— Тогда вперёд. По местам.

Ворота караван-сарая распахнулись с протяжным скрипом. За ними лежала улица, ведущая к Южным воротам города. А за городскими воротами — тракт. Лес. Семь дней пути.

Первая телега тронулась. За ней — вторая. Третья. Возницы щёлкали кнутами, лошади всхрапывали, копыта глухо стучали по утоптанной земле.

Верес занял место у последней телеги — замыкающим. Рядом шёл Клаус, привычно сканируя улицу.

— Красиво вышло, — негромко сказал Клаус. — Речь, в смысле. Складно.

— Все эти речи, дерьмо, — Верес не отрывал взгляда от спин своих людей. — Важно только то, что будет, когда начнётся заваруха.

— И что будет?

— Вот мы и посмотрим.

Караван медленно полз к городским воротам. Туман начал рассеиваться, и впереди показалась тёмная громада надвратной башни. Стражники у ворот — двое сонных, скучающих — посторонились, пропуская телеги.

Верес шагал рядом с последней телегой, ощущая знакомую тянущую боль в ноге. Хромота никуда не делась и он наверняка будет хромать до конца жизни, сколько бы эта жизнь ни продлилась. Но сейчас, в окружении вооружённых людей, за спинами которых грохотали телеги с зерном, боль казалась... правильной. Напоминанием о том, что он всё ещё жив.

Мы больше не банда. Мы — отряд. Семь человек с нормальным железом, со щитами и хоть каким-то подобием строя.

Этого конечно мало. Против настоящего противника всего лишь горстка. Один залп из засады, и половины не станет.

Но это уже что-то. Фундамент, на котором можно строить.

Городские ворота остались позади. Впереди лежал тракт — разбитая, изрытая колеями дорога, уходящая в серую даль. По обеим сторонам — поля, а за ними, на горизонте — тёмная полоса леса.

Кривой лес. Семь дней пути.

И где-то там — люди, которым очень хочется, чтобы этот караван не дошёл до цели.

Ну, давайте. Попробуйте сунуться сучары.

Верес поправил меч на поясе и прибавил шагу, догоняя строй.

Глава 13 - Дорожная карта

Ворота Вольного Города остались позади — две приземистые башни из потемневшего камня, между которыми лениво шевелилась очередь из телег, ослов и пеших. Стражники у выезда даже не взглянули на караван: восемь груженых фур, дюжина возниц и горстка вооруженных людей при них. Рутина. Зерно на продажу, охрана при деле. Ничего интересного.

Верес так не считал.

Первые полчаса после ворот — самые опасные. Толчея на выезде, пыль столбом, орущие погонщики. В такой каше можно спокойно подрезать упряжь, столкнуть телегу в канаву, устроить давку. Классика диверсий, — отметил разум, пока тело привычно двигалось вдоль колонны, проверяя дистанции между возами.

Тракт за воротами разливался широко — утоптанная дорога в три телеги, по бокам канавы для стока воды. Слева тянулись огороды пригорода, справа — заросли ольхи, уже тронутые осенней желтизной. Пыль лезла в глаза и оседала на губах, мешаясь со вкусом пота.

— Интервал! — рявкнул Верес, заметив, как третья телега подползает к четвертой почти вплотную. — Три корпуса держим, не ближе!

Возница — тощий мужик с лицом, изъеденным оспинами — дернул поводья, притормаживая волов. Взгляд злой, но молчаливый. Чужак командует, хозяйский пес лает, что поделать, приходиться терпеть.

Верес не обращал внимания. На обиды времени не было.

Отряд распределился по колонне строго по инструктажу, проведенному ещё на рассвете. Малыш с ростовой павезой шел в голове — громадная фигура в кольчуге, за спиной которой торчал щит размером с небольшую дверь. Идеальная точка для первого удара: если впереди засада, здоровяк примет её на себя и даст время остальным перестроиться.

Живой бруствер, — подумал Верес, глядя на широкую спину. — Только этот бруствер жрёт за троих и храпит так, что волки разбегаются.

Торв и Свен, двигались по флангам, чуть в стороне от телег. Охотничьи луки на плечах, колчаны у бедер, глаза шарят по зарослям. Ребята нервничали — новая задача, непривычная местность. Но дело знали: выслеживать дичь или выслеживать людей, разница не такая уж большая.

Клаус занял позицию ближе к центру, контролировал самый ценный груз. Четыре телеги с зерном первого помола, мешки перетянуты рогожей и веревками. Сержант шагал легко, привычно перекладывая древко копья с плеча на плечо. Кольчуга сидела на нём как вторая кожа — двадцать лет в седле и в строю научили носить железо так же естественно, как рубаху.

Ганс и Йорг замыкали колонну — арьергард. Старый ветеран с тяжелым тесаком и молодой боец с фальшионом. Хороший баланс: опыт и молодые ноги. Если ударят сзади, есть кому принять и есть кому добежать за помощью.

Верес прошелся вдоль всей колонны, проверяя.

Щиты на месте. Копья в руках или приторочены к телегам. Фляги на поясах. Сухари в подсумках.

Как перед рейдом, — мелькнула мысль. — Только тут не асфальт под ногами, а эта долбаная грунтовка, которую первый же дождь превратит в болото.

Ремень нового щита впивался в плечо — круглая деревяшка, обтянутая кожей и окованная по краю железом. Тяжелее привычного, но и надежнее. Рука уже привыкла к балансу, пальцы сами находили нужный хват. Тело знало эти движения лучше, чем разум. Мышечная память прежнего владельца работала безотказно.

Солнце карабкалось выше, и вместе с ним поднималась духота. Кольчужные кольца нагревались, стеганка под ними превращалась в мокрую тряпку. Пот тёк по спине, скапливался в складках ткани, щипал натёртые места.

Впереди Малыш обернулся, поймал взгляд командира. Кивнул коротко — всё чисто. Верес ответил тем же. Слова на марше большая роскошь. Жесты, взгляды, короткие сигналы — вот язык людей, которые хотят дожить до вечера.

Тракт тянулся ровно, без резких поворотов. Это хорошо, видно далеко, да и засаду не спрячешь. Но расслабляться рано. «Кривой лес» начнётся через два дня пути. Там всё изменится.

***

Колесо застряло на третьем часу пути.

Верес услышал характерный скрип — надрывный, с металлическим призвуком и тут же понял: проблема. Шестая телега накренилась вправо, задняя ось ушла в размытую колею почти по ступицу.

— Стой! — рявкнул возница, натягивая поводья. — Стой, скотина!

Волы замычали, упираясь копытами в грязь. Телега дёрнулась, осела ещё глубже. Скрип перешёл в протяжный стон — дерево жаловалось на нагрузку.

Колонна остановилась рывками. Передние телеги ушли вперёд на полсотни шагов, прежде чем возницы сообразили притормозить.

Классика, — отметил Верес. — Разрыв строя. Идеальный момент для атаки.

— Торв, Свен на секторы! — бросил коротко, указывая на заросли по обеим сторонам дороги. — Ганс в замыкающие на месте. Клаус ко мне.

Лучники рассыпались, вскидывая оружие. Ганс рыкнул что-то Йоргу, и молодой боец послушно застыл у последней телеги, вцепившись в древко копья. Хорошо. Дисциплина работает.

Верес подошёл к застрявшей телеге.

Картина была знакомой до боли, в прямом смысле. Колея размыта давним дождём, потом подсохла неровно. Получилась ловушка: сверху твёрдая корка, а под ней каша из глины и конского навоза. Колесо проломило корку и увязло по самую ось.

Несущая способность грунта никакая. Без укрепления обочины это будет повторяться каждый раз после дождя.

Возница — плотный мужик с красной от натуги шеей — уже спрыгнул и орал на волов, дёргая их за ярмо:

— Пошли! Пошли, твари!

Волы мычали, косились испуганно, но телегу не сдвинули ни на вершок.

— Стоять, — сказал Верес негромко, но так, чтобы услышали.

Возница обернулся, лицо перекошенное:

— Чего? Не видишь — застряли! Тянуть надо!

— Ещё раз дёрнешь и сломаешь ось. — Верес присел, заглядывая под телегу. — Колесо под углом. Нагрузка идёт на излом. Потянешь и треснут спицы, потом будем стоять до завтра.

Возница захлопнул рот. Видимо, слова про ось был достаточно понятный аргумент.

Клаус подошёл, окинул взглядом ситуацию:

— Плохо сидит. Рычаг нужен.

— Угу. — Верес выпрямился, оглядываясь. — Малыш! Сюда. И жердь мне найди — длинную, крепкую.

Здоровяк протопал мимо телег, сдёрнул с плеча павезу. Взгляд — вопросительный, но спокойный.

— Подваживать будем, — объяснил Верес коротко. — Ты давай на жердь. Вон те двое на колесо. Клаус, держи скотину, чтоб не рванула раньше времени.

Система выстраивалась в голове автоматически. Рычаг — точка опоры — распределение силы. Физика не менялась от века к веку.

Жердь нашлась быстро — кто-то из возниц выдернул из вязанки запасную оглоблю. Верес прикинул длину, показал, куда подсунуть:

— Под ось, вот сюда. Камень — сюда, под середину. Малыш, когда скажу, начинай давить вниз. Плавно, не рывком.

Здоровяк кивнул, примериваясь к рычагу.

Двое возниц встали у колеса, вцепившись в спицы. Лица мокрые от пота, руки в грязи. Клаус держал волов за ярмо, успокаивая тихим голосом.

— Готовы? — Верес обвёл взглядом. — На счёт три. Раз... два... три!

Малыш надавил. Мышцы на руках вздулись буграми, жердь скрипнула, просела — и телега дрогнула, приподнимаясь. Мужики у колеса заорали, проворачивая его, выталкивая из ямы.

— Ещё! — рявкнул Верес. — Ещё давай!

Колесо провернулось на пол-оборота. Телега качнулась, выползая из колеи.

— Волов! — Верес хлопнул ладонью по борту. — Клаус, давай!

Сержант отпустил ярмо, хлестнул ближнего вола по крупу. Животные дёрнулись, напряглись — и телега выкатилась на твёрдый участок дороги. Тяжело, со скрипом, но главное целая.

Малыш выпрямился, вытирая лоб тыльной стороной ладони. На губах — довольная ухмылка:

— Ловко.

Верес не ответил. Присел у колеса, проверяя спицы — трещин нет, ступица цела. Повезло.

— Сухой дёготь на оси, — сказал возница виновато. — Надо бы смазать...

— Надо. — Верес выпрямился, глядя мужику в глаза. — Почему не смазал ещё в городе?

Тишина. Возница отвёл взгляд.

— Не мой воз... Думал, Варн проверил...

— Думал. — Верес сплюнул в пыль. — Из-за того, что ты «думал», мы стояли полчаса посреди дороги. С грузом на пять золотых. В зоне, где могут быть недоброжелатели.

Пауза.

— Если из-за твоей лени погибнет кто-то из моих людей, я лично вытащу тебя из-под телеги за ноги и оставлю на дороге. Ясно?

Возница побледнел. Кивнул торопливо.

— Смазывай. — Верес повернулся к остальным. — Колонна — проверка всех осей! Кто найдёт сухую пусть докладывает Варну. У вас пять минут.

Возницы засуетились. Кто-то полез под телеги с горшочками дёгтя, кто-то проверял упряжь. Варн — подошёл молча, встал рядом.

— Дельно, — сказал негромко. — Про рычаг было дельно.

Верес пожал плечами:

— Физика, отец. Чем длиннее палка, тем легче ворочать камни. Греки знали, а мы забыли

Варн хмыкнул — то ли что то понял, то ли просто не стал задавать вопросов.

— Ты не похож на обычного рубаку.

— Я и не обычный.

Колонна двинулась через четверть часа. Оси блестели свежим дёгтем. Возницы косились на Вереса с опаской и кажется с толикой уважения.

Авторитет, — отметил разум. — Строится не мечом, а компетенцией. Эти люди понимают язык эффективности лучше, чем язык силы.

Хромая нога ныла от долгого стояния. Верес перехватил копьё поудобнее и двинулся вдоль колонны, проверяя дистанции.

***

К полудню солнце висело над головой свинцовым пузырём — белёсое, злое, без единого облака вокруг. Пыль поднималась из-под колёс и копыт, висела в воздухе, лезла в ноздри и оседала на языке. Вкус — как лизнуть старую половицу.

Верес шёл рядом с головной телегой, подстраиваясь под неторопливый шаг волов. Ноги гудели, но тело справлялось — мышечная память прежнего владельца знала, как распределять вес на марше, когда переступать на носок, а когда — на пятку. Хромота мешала, но не критично.

Варн правил первой упряжкой сам. Руки с поводьями лежали расслабленно — волы знали дорогу не хуже хозяина.

— Скажи, наёмник, — начал возница, не поворачивая головы, — зачем такие траты на своих людей?

Верес покосился на старика:

— Какие траты?

— Видел я, как вы закупались перед выходом. Щиты, клинки, кольчуги новые. — Варн сплюнул через борт. — Это ж сколько серебра в железо закопали?

— Достаточно.

— Вот я и спрашиваю — зачем? — Старик наконец повернулся, глаза — цепкие, с прищуром. — Наёмники — товар расходный. Умрёт один — наймёшь другого. А железо дорогое, его с трупа не всегда снимешь.

Знакомая философия, — отметил Верес. — Люди как ресурс. Расходный материал. Проще заменить, чем беречь.

В другое время, в другом мире он слышал похожее от генподрядчиков. «Зачем каски на объекте? Разнорабочих — полный рынок, только свистни». Итог — трое погибших на стройке за сезон, уголовное дело и банкротство конторы.

— Мёртвый боец это убыток, — сказал Верес ровно. — Труп не заканчивает контракт. Не приносит долю с добычи. Не защищает следующий обоз.

— Так найми нового...

— Найми. — Верес кивнул. — Это заплати вербовщику. Заплати за снаряжение. Потрать неделю на обучение. А потом этот новый сдохнет в первом же бою, потому что не знает, как двигаться в строю. И всё по новой.

Варн слушал молча.

— Раненый боец ещё хуже, — продолжил Верес. — Жрёт припасы, требует лекаря, замедляет движение. Одна стрела в незащищённое плечо и человек выбывает на месяц. Если не сдохнет от заражения.

— И что, броня от стрелы спасёт?

— Не всегда, конечно, но шансы повышает. — Верес похлопал по кольчуге на груди. — Вот это — не просто железо. Это вложение в актив. Опытный боец с хорошей защитой переживёт три боя там, где новичок без брони не переживёт и одного.

Варн помолчал, переваривая.

— Купеческие счёты ведёшь?

— Называй как хочешь. — Верес пожал плечами. — Я предпочитаю терять серебро на железе, чем на похоронах.

Скрип колёс. Мычание волов. Пыль, оседающая на губах.

— Грюнфельд говорил — ты странный, — сказал Варн наконец. — Теперь вижу почему.

— Это плохо?

— Не знаю пока. — Старик снова сплюнул. — Но телегу ты вытащил ловко. И людей своих держишь в узде. Посмотрим, как в деле себя покажешь.

Экзамен, — понял Верес. — Варн, глаза и уши Грюнфельда. Всё, что увидит, доложит хозяину.

Это нормально. Так работает любой бизнес — проверяй подрядчика, пока не поздно.

— В деле покажу, — сказал коротко. — Твоё дело смотреть, чтобы возницы не тупили.

Варн хмыкнул. Но не возразил.

Колонна ползла дальше. Солнце жгло затылок. Пот тёк по спине.

Впереди, за холмами, ждал Кривой лес.

***

Лагерь разбили за два часа до темноты.

Место выбирал Верес сам — пологий склон у ручья, с одной стороны прикрытый густым кустарником, с другой — открытый к дороге. Не идеально, но приемлемо: вода рядом, волы могут пастись, обзор на подходы вполне достаточный.

Телеги выстроились полукругом, образуя импровизированную стену. Не крепость, но лучше, чем ничего. Волов распрягли и отвели к ручью, возницы занялись ужином — котелки, костры, запах каши с салом.

Люди расслаблялись. День позади, ночь впереди, а пока — еда и отдых.

Верес смотрел на это и видел другое: разрозненные группки, отсутствие периметра, оружие валяется где попало. Если сейчас из кустов выскочит десяток бандитов, у нас половину перережут раньше, чем кто-то схватится за копьё.

Нет, — подумал холодно. — Так не пойдёт.

— Отряд! — рявкнул, перекрывая гомон лагеря. — Построение!

Возницы замерли, оглядываясь. Бойцы среагировали быстрее — побросали то, чем занимались, потянулись к оружию, начали сбиваться в кучку.

Через минуту шестеро стояли перед командиром. Малыш в центре, с павезой за спиной. Клаус и Ганс по бокам. Йорг, Торв, Свен чуть позади.

Уставшие лица, потные, пыльные. Но собранные. Дисциплина работала.

— Впереди — Кривой лес, — начал Верес, обводя взглядом строй. — Там нас по любому будут ждать. Сколько? Я не знаю. Десяток, два, может больше. Ждать будут именно там, потому что лес, это идеальное место для засады. Узкая дорога, деревья по сторонам, негде развернуться.

Пауза. Взгляды — внимательные.

— Если нас застанут врасплох, мы сдохнем. Все. Без вариантов. — Верес чуть повысил голос. — Поэтому сейчас будем учиться как не сдохнуть.

Малыш переступил с ноги на ногу. Йорг нервно облизнул губы.

— Стена щитов. — Верес указал на здоровяка. — Малыш — центр. Павеза закрывает корпус полностью, ты — точка опоры. Клаус, Ганс — справа и слева. Ваши круглые щиты — внахлёст с павезой. Йорг — за Клаусом. Торв, Свен — позади, готовите стрелы.

— Командир, — подал голос Клаус, — А сам где будешь?

— За строем. Командовать и затыкать дыры. — Верес шагнул вперёд, вставая перед бойцами. — Теперь, по порядку. Малыш, щит вперёд. Упор в землю, верхний край на уровне глаз.

Здоровяк послушно выставил павезу. Громадная доска, обшитая кожей, закрыла его почти целиком, только макушка торчала.

— Ганс — слева, щит внахлёст.

Старый ветеран шагнул, пристраиваясь. Круглый щит лёг краем на край павезы, образуя сплошную линию.

— Клаус — справа. То же самое.

Сержант занял позицию. Теперь три щита образовывали стену — не идеальную, с щелями, но уже что-то.

— Щели, — сказал Верес. — Видите? Вот здесь, и здесь. — Ткнул пальцем. — Стрела пройдёт, копьё пройдёт, нож пройдёт. Смыкаем плотнее. Край щита, под край соседа. Не рядом, а внахлёст.

Бойцы переступили, подвигались. Щиты сомкнулись теснее.

— Уже лучше. Теперь — шаг вперёд. Вместе. Раз!

Три человека шагнули — не совсем синхронно, павеза качнулась.

— Малыш, не спеши! Ждёшь фланги, потом двигаешь ноги. Ещё раз!

Шаг. Чуть ровнее.

— Ещё!

И ещё. И ещё.

Верес гонял их до темноты. Шаг вперёд. Шаг назад. Разворот. Смена направления. Простейшие манёвры, которые на бумаге выглядели элементарно, а на практике разваливались через раз.

Тело Вереса помнило эти движения — мышцы знали, как ставить ногу, как держать баланс, как чувствовать соседа плечом. Но голос Максима объяснял геометрию: углы атаки, мёртвые зоны, принцип перекрытия секторов.

— Стрелок бьёт в щель, — говорил, показывая. — Копейщик, в ноги или в лицо. Ваша задача, не давать щелей и не давать точек прицеливания. Стена движется как единое целое. Один споткнулся и все сдохли.

Малыш потел, как загнанный вол. Ганс хрипел, растирая ноющее плечо. Клаус держался ровнее — опыт, — но и на его лице проступала усталость.

— Хватит! — скомандовал Верес, когда последние лучи солнца скрылись за холмами. — Разойтись. Ужинаем и отдыхаем. Караул — по жребию, смены по два часа.

Бойцы опустили щиты, разминая затёкшие руки. Малыш тяжело плюхнулся на траву.

— Командир, — выдохнул, — я чуть не сдох.

— Лучше сдохнуть тут от усталости, чем где нибудь там, от стрелы, — ответил Верес. — Завтра продолжим.

Малыш застонал. Но не возразил.

Возницы косились на наёмников с интересом — видно, такие учения были для них в новинку. Один, помоложе, подошёл к Йоргу, протянул флягу:

— Держи, парень. Заслужил.

Йорг взял, отхлебнул жадно. Кивнул благодарно.

Маленькие вещи, — отметил Верес. — Общий труд сближает. Теперь возницы видят, что мы не просто мясо с мечами, а профессионалы, которые готовятся к своей работе.

Варн стоял у костра, скрестив руки на груди. Взгляд — оценивающий. Когда Верес прошёл мимо, старик коротко кивнул.

Одобрение. Молчаливое, но заметное.

Шаг вперёд, — подумал Верес. — Ещё пара таких и эти люди начнут верить, что мы довезём груз.

Другой вопрос — оправдаем ли мы эту веру.

Каша на ужин оказалась жидкой и пресной. Верес ел механически, не чувствуя вкуса. Мысли были далеко — впереди, в зарослях Кривого леса, где кто-то уже готовил засаду.

***

Ночь навалилась быстро — здесь, вдали от городских огней, темнота была почти осязаемой. Луна выползла из-за облаков — тонкий серп, почти бесполезный. Звёзды высыпали густо, чужие и холодные.

Верес сидел у крайней телеги, привалившись спиной к колесу. Копьё под рукой, щит рядом. Глаза привыкли к темноте, различали силуэты телег, спящих возниц, тлеющие угли костра.

Лагерь затих. Храп, сопение, иногда бормотание во сне. Волы лежали у ручья, большие тёмные туши, похожие на валуны. Вода журчала тихо, монотонно.

Клаус устроился в паре шагов — сидел, как статуя, скрестив руки на груди. Старый наёмник умел спать урывками, не теряя бдительности. Ценное качество.

— Тихо, — сказал сержант негромко. — Слишком тихо.

Верес кивнул. Тоже чувствовал — что-то не так. Ночные звуки были... неправильные. Сверчки стрекотали где-то далеко, но рядом — молчали. Птицы не пели. Даже ветер притих.

Тишина перед грозой, — подумал. — Или перед чем похуже.

— Сколько до Кривого леса? — спросил тихо.

— Два дня пути. Может, полтора, если погода продержится. — Клаус повёл плечом, разминая затёкшую мышцу. — Там скорее всего начнётся.

— Уверен?

— Уверен. — Сержант сплюнул в темноту. — Сам бы там засаду ставил. Дорога узкая, деревья густые, бежать некуда. Налетел, пощипал, растворился в чаще.

Верес достал из-за пазухи свёрнутый листок — карту, купленную ещё в городе. Грубая, неточная, но лучше, чем ничего. При свете луны различались жирные линии дорог, пятна лесов, кружки городов.

— Вот тракт. — Провёл пальцем. — Вот лес. Сколько там — лиг пять?

— Около того. Полдня пути, если без задержек.

— Самое опасное место?

Клаус наклонился, вглядываясь в карту. Ткнул грязным ногтем:

— Вот тут. Балка — овраг старый, размытый. Дорога идёт по склону, справа находится обрыв, слева — чаща. Телеги ползут по одной, колонна растягивается.

Бутылочное горлышко, — перевёл Верес на свой язык. — Классическая точка для засады. Ограниченный манёвр, преимущество обороняющегося, возможность бить по частям.

— Если ударят там, мы будем в западне.

— Угу.

— Какие варианты?

Клаус пожал плечами:

— Какие варианты? Другой дороги нет. Разве что через болота, но там телеги потонут к пекловой бабушке.

Тишина. Скрип сверчков где-то далеко.

— Можно разведку выслать, — сказал Верес. — Торва и Свена. Пусть идут вперёд, осмотрят место.

— Можно. — Клаус помолчал. — Только если там засада, скорее всего ребята не вернутся.

— Знаю.

Это был расчёт. Холодный, прагматичный. Два лучника против десятка бандитов — шансы не в их пользу. Но информация стоит риска. Если узнаем, где враг, то сможем подготовиться. Если не узнаем — войдём в лес слепыми.

Война это всего лишь математика, — напомнил себе Верес. — Вероятности, ресурсы, допустимые потери. Кто считает лучше, тот и выживает.

Мысль была правильной. И отвратительной.

— Завтра решим, — сказал вслух. — Сейчас в дозор.

Клаус кивнул, возвращаясь к своей позе истукана.

Время тянулось густо, как дёготь. Верес смотрел в темноту, вслушиваясь в ночь. Где-то ухнула сова — резко, неожиданно. Потом снова тишина.

Потом — треск.

Едва слышный. Ветка под чьей-то ногой, там, за кустами.

Верес замер. Рука сама легла на древко копья.

Клаус тоже услышал — напрягся, развернулся к звуку.

Секунда. Две. Три.

Тишина.

Потом — снова треск. И шорох. И что-то... чавкающее? Шаги по влажной траве?

Зверь?, — мелькнула мысль. — Или человек?

Верес медленно поднялся, стараясь не шуметь. Копьё — наперевес. Глаза — в темноту, туда, где чернели кусты.

Движение. Что-то мелькнуло между стволами. Силуэт? Или тень от облака?

Сердце колотилось гулко, отдавая в виски. Адреналин ударил волной — тело реагировало быстрее, чем разум.

— Вижу, — прошептал Клаус, поднимаясь рядом. — Кто-то есть.

— Будим?

— Погоди.

Сержант двинулся к кустам — мягко, бесшумно, как кот. Двадцать лет на марше научили ходить так, что и ветка не хрустнет.

Верес остался на месте, прикрывая лагерь. Если там враг, то Клаус справится или отступит. Если враг пойдёт в атаку — встретим вдвоём.

Секунды тянулись бесконечно.

Потом Клаус выдохнул — громко, с облегчением:

— Барсук. Жирный, сука, как свинья. Чуть на копьё не напоролся.

Верес опустил оружие. Руки чуть дрожали из за отката адреналина.

— Барсук, мать его.

— Ага. Нору ищет, паскуда. — Клаус вернулся, отряхивая руки. — Чуть не обосрался из-за барсука.

Смешок — нервный, тихий.

Но Верес не смеялся.

Сегодня это барсук. А завтра может быть разведка.

— Они уже знают, где мы, — сказал тихо. — Может, не видят пока. Но знают.

Клаус помрачнел:

— Думаешь, следят?

— Думаю, было бы глупо не следить. Караван с зерном, маленькая охрана. Если я хочу ограбить, то сначала выслеживаю, считаю головы, выбираю место.

— Дерьмо.

— Именно.

Верес сел обратно, но расслабленности уже не было. Каждый шорох, каждый скрип — потенциальная угроза. Тело перешло в режим боевой готовности, и выключить этот режим волевым усилием не получалось.

Они где-то там, — думал, вглядываясь в темноту. — Смотрят на нас. Считают. Планируют.

Луна скрылась за тучей. Темнота сгустилась.

До Кривого леса два дня.

До засады может быть, ещё меньше.

Верес сжал древко копья и приготовился ждать.

Ночь тянулась бесконечно. Дозор сменялся, люди спали урывками, вскидываясь от каждого звука. Утро пришло серым и холодным — туман поднимался от ручья, оседая на телегах влажной плёнкой.

Когда караван двинулся дальше, Верес оглянулся на место стоянки.

Где-то там, в зарослях, могли быть чужие глаза. Или не могли. Или могли, но уже ушли.

Неизвестность — худший враг.

Но скоро всё станет ясно.

Кривой лес ждал впереди.

Глава 14 - Контакт

Лес сомкнулся над головой, как челюсти капкана.

Верес отметил момент перехода — ту невидимую черту, за которой дорога превратилась из тракта в нору. Кроны старых вязов переплелись так плотно, что солнечный свет пробивался лишь редкими пятнами, похожими на гнойники на серой коже тумана. Воздух загустел, пропитался запахом прелой листвы и чего-то ещё — кисловатого, животного. Сырость забиралась под стёганку, холодила спину, оседала на коже липкой плёнкой.

Идеальное место, чтобы сдохнуть.

Колея размокла окончательно. Чёрная жижа, в которой копыта увязали по щётку, хлюпала и чавкала при каждом шаге. Пахло гнилью — не резко, а глухо, застарело, словно сам лес разлагался изнутри десятилетиями.

Телеги ползли медленнее. Колёса вязли в размокшей колее, лошади нервничали, прядали ушами. Одна кобыла — та, что тянула третью повозку — вдруг остановилась, отказываясь идти дальше. Возница выругался, стегнул по крупу. Лошадь дёрнулась, пошла — но неохотно, косясь по сторонам выкаченными белками глаз.

Животные чуют. Всегда чуют раньше людей.

Возницы притихли — даже Варн перестал ворчать на отстающих. Разговоры смолкли. Только скрип осей, хлюпанье грязи да редкое покашливание.

Взгляд скользил по обочинам, отмечая детали. Овраг справа — глубокий, заросший орешником. Густые заросли, метра полтора-два в высоту. Хорошее укрытие для пяти-шести человек с луками. Повал слева — три упавших ствола, образовавших естественный бруствер. Мох, папоротник, тёмные провалы между корнями. Позиция для стрелков — залечь, прицелиться, всадить болт в спину и уползти незамеченным.

А вот изгиб дороги впереди уже мёртвая зона. Не просматривается дальше тридцати шагов. Подлесок слишком густой.

Мозг работал на автомате, как сканер на стройке. Углы обстрела, сектора огня, мёртвые зоны, пути отхода.

Если бы я ставил засаду, выбрал бы участок после поворота. Дать каравану втянуться, отрезать голову и хвост одновременно. Классика. Даже в двадцать первом веке это работает, только вместо стрел дроны.

Пальцы сжали древко копья крепче. Привычный вес успокаивал, но только отчасти.

— Торв, Свен, — голос прозвучал негромко, но оба стрелка мгновенно подтянулись ближе. — Осмотрите всё. Ветки, развилки, всё, что выше человеческого роста.

Торв кивнул, понимая. Свен нахмурился, но вопросов задавать не стал.

Птицы замолкли.

Верес осознал это не сразу — тишина подкралась исподволь, как лихорадка. Минуту назад где-то впереди стрекотала сорока, в кронах возились мелкие пичуги, хлопали крыльями. Теперь — ничего. Абсолютная, давящая тишина. Только скрип колёс, тяжёлое дыхание лошадей и хруст веток под копытами.

Даже комары — и те пропали. А ведь в такой сырости их должно быть облако.

Мы не одни.

Ощущение чужого взгляда легло на затылок холодным прикосновением. Не страх — Верес разучился бояться ещё в первую неделю в этом мире, когда просыпался с ножом у горла и чужой рукой в кармане. Что-то другое. Древнее. Инстинкт, вшитый в плоть глубже любого разума. Тот самый рефлекс, что заставлял предков вскидываться от шороха в кустах задолго до того, как они научились думать.

Кто-то смотрит. Прямо сейчас. Считает нас, оценивает, прикидывает.

Пальцы на древке копья взмокли. Верес перехватил поудобнее, стёр ладонь о штанину.

— Клаус.

Кривой появился рядом бесшумно, как тень.

— Вижу, — процедил сержант, не поворачивая головы. — Справа, в овраге. Мелькнуло что-то.

— Сколько?

— Один точно. Может, двое. Следят.

Варн, услышав обрывок разговора, побледнел. Губы зашевелились — молитва или ругательство, не разобрать.

— Спокойно, — Верес положил руку на борт передней телеги. — Едем как ехали. Никаких резких движений.

Наблюдатель. Значит, основные силы дальше. Ждут сигнала.

Мозг работал холодно, расчётливо — как тогда, на стройке, когда приходилось просчитывать нагрузку на аварийную балку. Только ставки другие. Там выговор и штраф. Здесь кишки на ветках.

Дорога сузилась ещё больше. Теперь две телеги не разъехались бы при всём желании. Ветки скребли по тентам, цеплялись за упряжь. Одна из лошадей всхрапнула, попятилась — возница с трудом удержал её на месте.

— Командир... — Йорг подошёл с другой стороны, лицо бледное, но голос ровный. — Впереди что-то есть. На дороге.

Верес уже видел.

Дерево.

Огромный вяз лежал поперёк колеи, перегородив путь так плотно, что муха не пролетит. Корни торчали в небо растопыренными пальцами, ствол — в три обхвата — вдавился в землю, оставив глубокую борозду.

Караван встал.

***

— Создатель милосердный...

Варн спрыгнул с козел, уставился на завал. Лицо — серое, как небелёная холстина.

— Объехать можно? — спросил кто-то из возниц.

Верес не ответил. Подошёл к дереву, присел на корточки, провёл пальцами по срезу.

Так и есть.

Древесина на изломе была неоднородной. Снизу — рваные волокна, типичные для естественного падения. Но выше, почти у самого корня — ровная, гладкая поверхность.

— Пилили, — Клаус присел рядом, сплюнул в грязь. — А потом подрубили, чтобы рухнуло само. Работа на полдня.

— Не меньше.

Они знали, что караван пойдёт этой дорогой. Знали когда. Подготовились заранее.

Возницы уже лезли с телег, тянулись к топорам и верёвкам. Привычная реакция — завал, значит, надо разбирать. Бросить груз и вернуться никому в голову не пришло.

— СТОЯТЬ!

Голос хлестнул как удар плетью. Люди замерли.

Верес выпрямился, обвёл взглядом обочины. Овраг справа, повал слева. Густой подлесок со всех сторон. Впереди — стена из веток и листвы, сквозь которую не видно ни черта.

Если мы начнём разбирать — придётся рассредоточиться. Половина людей у завала, спиной к лесу. Идеальные мишени.

— Никто не подходит к дереву. Никто не отходит от телег.

— Но как же... — начал один из возниц, плотный мужик с красным лицом.

— Молча.

Варн подошёл ближе, понизил голос:

— Думаешь, засада?

— Не думаю. А точно знаю.

Главный возница посерел ещё больше, но кивнул. Двадцать лет на торговых путях — он понимал расклад не хуже любого солдата.

— Что делать?

Верес не ответил сразу. Мысль металась, просчитывая варианты.

Ждать нельзя. Каждая минута работает на них пока мы стоим, они могут подтянуть подкрепление, занять позиции, подготовиться. Атаковать вслепую сплошное самоубийство. Не знаю, сколько их, где они, чем вооружены.

Взгляд упал на кроны деревьев.

Наблюдатель. Тот, кто следил за нами. Он где-то рядом. Должен подать сигнал, когда мы начнём возиться с завалом. Убрать его значит ослепить врага.

— Ганс.

Ветеран подошёл, тяжёлый тесак уже в руке.

— Берёшь Малыша и двух возниц покрепче. Строите щиты вокруг первой телеги. Если из леса полетят стрелы — всем под прикрытие.

— Понял.

— Йорг, Торв, Свен — со мной. Клаус — ты ведёшь.

Кривой усмехнулся. Оскал получился волчьим.

— Охота?

— Охота.

***

Чаща приняла их неохотно, цепляясь за одежду колючими ветками, путаясь под ногами корнями. Верес шёл третьим — впереди Клаус, за ним Торв с луком наготове. Йорг замыкал, прикрывая спину, Свен — рядом с ним.

Пять человек на охоту за наблюдателем. Много? Мало? Не знаю, сколько их там. Может, один. Может, пятеро.

Грязь чавкала под сапогами. Верес старался ступать след в след за Клаусом, но всё равно каждый шаг отзывался предательским хрустом.

Сержант поднял кулак — стоп.

Замерли.

Клаус присел, всматриваясь во что-то на земле. Верес подошёл ближе, опустился рядом.

След.

Отпечаток сапога в размокшей глине. Свежий — края ещё не оплыли, вода не успела набраться.

— Час назад, — прошептал Кривой. — Может, меньше.

Взгляд проследил направление. След вёл в сторону от дороги, вглубь леса — к небольшому холму, поросшему молодыми елями.

Наблюдательный пункт. С той высоты дорога просматривается на сотню шагов в обе стороны.

Жестом показал направление. Клаус кивнул, двинулся вперёд, забирая влево. Обходной манёвр — зайти с тыла, отрезать от основных сил.

Время растянулось. Каждый шаг был словно вечность. Сердце колотилось ровно, но громко — казалось, стук слышен на всю чащу.

Контроль дыхания. Вдох на четыре счёта, выдох на четыре. Не дёргаться. Не торопиться.

Холм приближался. Сквозь еловые лапы проглядывало что-то тёмное — то ли тень, то ли...

Клаус снова поднял кулак.

Верес замер, вглядываясь.

Есть.

Трое. Нет — четверо. Расположились на вершине холма, за поваленным стволом. Один смотрел в сторону дороги, двое негромко переговаривались, четвёртый... четвёртый, похоже, жевал что-то, привалившись спиной к дереву.

Расслабились. Ждут сигнала, уверены, что их не найдут. Какая глупая ошибка.

Верес жестами показал диспозицию. Торв кивнул, бесшумно натянул тетиву. Свен — следом.

Двое стрелков это два гарантированных попадания, если подойдём ближе. Ещё двоих придётся брать врукопашную. Шум неизбежен, но если всё сделать быстро, не успеют предупредить.

Пальцы сомкнулись на рукояти меча. Старого, потёртого меча с чужим клеймом на гарде — трофей из прошлой жизни.

Тело помнит. Тело знает, что делать. Нужно просто отпустить.

Кивок Клаусу.

Пошли.

***

Ветка хрустнула под ногой Йорга.

Тот, что смотрел на дорогу, дёрнулся, обернулся — и стрела Торва вошла ему в горло. Оперение утонуло в шее почти полностью, наконечник вышел сзади, чуть левее позвоночника. Булькающий хрип, фонтан крови — тёмной, почти чёрной на сером свету. Тело осело на бок, ноги ещё дёргались, царапая землю.

Один.

Второй вскочил, открыл рот — то ли крикнуть, то ли позвать — но Свен выстрелил раньше. Стрела ударила в плечо, пробила кольчугу, развернула — и мужик опрокинулся с воплем, хватаясь за древко.

Ранен, не убит. Разберемся потом.

Оставшиеся двое оказались быстрыми. Слишком быстрыми для простых разбойников.

Первый — тот, что жевал — вскинул арбалет. Откуда, в пекло, у него арбалет?! Штука дорогая, сложная, не деревенское барахло. Профессиональное оружие.

Верес бросился вперёд.

Тело действовало само — без приказа, без мысли, чистый рефлекс. Перекат влево, уход от линии выстрела. Болт свистнул над ухом, так близко, что ощутил движение воздуха на щеке. Вспорол пространство там, где секунду назад была голова. Ушёл в ствол за спиной с глухим стуком.

Перезарядка арбалета около десяти секунд. У меня есть десять секунд.

Рывок вперёд. Пять шагов целая вечность. Грязь под ногами, ветки в лицо, мир сузился до одной точки.

Враг отбросил арбалет, выхватил короткий меч и всё же опоздал. На долю секунды, но этого хватило.

Клинок вошёл под рёбра снизу вверх, прошивая кольчужное плетение как гнилую ткань. Кольца лопнули, разошлись — дрянная работа, клёпка слабая. Хруст хрящей, тугое сопротивление плоти. Горячая кровь — на пальцах, на запястье, сквозь перчатку.

Глаза врага расширились. Рот открылся, но вместо крика — только хрип и пузыри крови на губах. Руки обмякли, меч выпал.

Рывок — клинок выскользнул с мокрым чмоканьем. Фонтан крови. Запах — острый, медный, с привкусом железа на языке. И другой запах — кишечный, тошнотворный.

Два.

Тело ещё падало, когда Верес развернулся к последнему.

Четвёртый оказался здоровым. Высокий, широкоплечий, с длинным мечом и щитом. Сажень в плечах, шея толще бедра, руки — как окорока. Профессионал — видно по стойке, по тому, как держит оружие. Щит не прижат к телу, а выставлен вперёд. Меч — чуть отведён назад, готов к замаху.

Десятник? Командир группы? Не важно. Мёртвый, он и в Африке мёртвый.

— Тварь! — рявкнул здоровяк и атаковал.

Удар сверху — тяжёлый, размашистый. Меч рассёк воздух с гудением, обрушился на щит. Верес принял — и руку прошило болью от запястья до плеча. Дерево затрещало, едва выдержало.

Сильный. Очень сильный. Килограммов сто двадцать живого веса, плюс снаряжение. В прямом размене задавит махом.

Шаг назад, разрыв дистанции. Но здоровяк не дал опомниться — напирал, давил, рубил. Слева, справа, снова сверху. Удары сыпались градом.

Блок. Уворот. Блок.

Щит трещал, рука немела. Ещё два-три удара — и дерево расколется к нахрен.

Думай. Думай, тварь. Сила против силы всё равно что проигрыш. Нужен другой путь.

Здоровяк замахнулся снова — и Верес увидел.

Ноги. Смотри на ноги.

Широкая стойка. Центр тяжести высоко — из-за роста и веса. Грязь под сапогами — скользкая, ненадёжная. При каждом замахе передняя нога уходит вперёд, вес переносится...

Здоровяк шагнул — и на долю секунды перенёс вес на переднюю ногу. Стопа ушла в грязь, скользнула.

Верес ударил.

Не мечом — щитом. Ребром, в колено. Вложил весь вес, всю инерцию, развернулся от бедра.

Хруст.

Колено согнулось не в ту сторону. Здоровяк взвыл — по-настоящему, по-звериному — и покачнулся.

Меч вошёл в открывшееся бедро, располосовал мышцу до кости. Бедренная артерия — толстая, пульсирующая — лопнула, выплеснула красное.

Враг рухнул на колени, выронил оружие. Лицо — белое, перекошенное болью и непониманием. Рука потянулась к мечу — рефлекс, бессмысленный.

— С-сука... — прохрипел, пытаясь дотянуться.

Верес перехватил клинок обратным хватом. Удар сверху вниз, в основание шеи, туда, где позвоночник уходит в череп. Позвонки хрустнули, как сухие ветки под сапогом.

Тело обмякло, повалилось лицом в грязь.

Три.

Тишина.

Тяжёлое дыхание. Сердце молотило в рёбра — сто сорок, может, сто шестьдесят ударов. Адреналин гудел в крови, руки дрожали.

Запах крови — густой, медный, забивающий ноздри. Везде — на руках, на лице, на одежде. Запах вспоротых внутренностей — кисло-сладкий, тошнотворный. Кто-то из мертвецов обделался в агонии — смрад ударил в нос, и Верес едва сдержал рвотный позыв.

Контроль. Дыши Макс. Вдох — четыре секунды. Выдох — четыре секунды.

Четыре тела на мокрой земле. Четыре трупа.

Клаус стоял над раненым — тем, которому Свен попал в плечо. Раненый уже не шевелился. Кошкодёр сделал своё дело — глубокая рана поперёк горла, почти до позвонков.

Четыре из четырёх. Чисто.

— Быстро ты, — хмыкнул Кривой, вытирая лезвие о штанину мертвеца. — Думал, с большим повозишься.

— Повезло с коленом.

— Видел. Хитро. Сам придумал?

— Дятел подсказал.

Сержант хмыкнул, то ли одобрительно, то ли недоверчиво.

Йорг стоял чуть в стороне, бледный, как покойник. Держался за ствол дерева — иначе, похоже, упал бы. Первый настоящий бой. Не стычка в переулке, где всё случилось за три удара сердца. Здесь — он видел всё. Каждый удар, каждую рану, каждую смерть. Кровь, дерьмо, хруст костей, предсмертные хрипы.

— Торв, Свен — обыскать тела. Оружие, деньги, всё, что найдёте. Особенно — знаки, клейма, что-нибудь, указывающее на нанимателя.

Стрелки молча принялись за работу.

Верес присел над здоровяком, перевернул на спину. Лицо — обычное, грубое. Шрам на подбородке, сломанный нос. Наёмник. Опытный, судя по снаряжению.

Кольчуга хорошая, клёпаная. Меч — не барахло с рынка, ковка приличная. Кто-то платит им хорошие деньги.

На поясе у мертвеца висел кинжал в кожаных ножнах. Верес вытащил — и присвистнул.

Клеймо на гарде. Стилизованный крест с удлинённой нижней перекладиной.

— Крейц, — Клаус заглянул через плечо. — Ну надо же. Эти псы совсем страх потеряли.

Значит, не просто разбойники. Люди торгового дома. Профессионалы, работающие на конкурентов Грюнфельда.

— Забираю, — Верес сунул кинжал за пояс. — Пригодится.

Торв подошёл, протянул горсть мелочи и небольшой кошель.

— Серебро. Немного. И вот... — он показал свёрнутую бумагу. — У старшего в кармане было.

Верес развернул.

Грубая карта местности. Дорога, несколько отметок крестиками, стрелки, обозначающие направление движения. И — главное — точка, отмеченная красным, в паре часов пути от завала.

Похоже на место сбора. Основные силы.

— Сколько их там, как думаешь? — спросил Клаус.

— Не меньше дюжины. Если серьёзно готовились, может больше.

Сержант сплюнул.

— Весело.

***

Вернулись быстро — напрямую, уже не таясь. Времени на осторожность не осталось.

Верес чувствовал каждый шаг. Ноги гудели, колено ныло глухой болью. Руки всё ещё дрожали, и он сжимал рукоять меча, чтобы унять тремор.

Адреналиновый откат. Через полчаса накроет по-настоящему — слабость, тошнота, туман в голове. Нужно сделать всё до этого.

Ганс встретил их у первой телеги. Щиты выстроены полукругом, Малыш — в центре, павеза вкопана в землю под углом. Грамотно. Не идеально конечно, но грамотно.

— Всё тихо?

— Пока да. Слышали шум — крики какие-то. Далеко.

— Это были мы.

Ветеран кивнул, оценил залитую кровью одежду Вереса, но промолчал. Видел и не такое.

Варн протиснулся между возницами, уставился на командира расширенными глазами.

— Создатель милосердный... Они...

— Мертвы. Четверо. Разведка. Основные силы находятся дальше по дороге.

— Откуда знаешь?

Верес вытащил из-за пазухи мятую бумагу, развернул.

— Карта. Нашли у старшего. Вот здесь, — палец ткнул в красную точку, — место сбора. Часа два пути, если идти напрямую через лес.

Варн побледнел ещё больше, но взял себя в руки. Двадцать лет на торговых путях — научился держать удар.

— Что теперь?

— Теперь работаем. Быстро.

Верес подошёл к завалу, оценил обстановку. Дерево огромное, но не неподъёмное. Корневище — частично выворочено, но держится. Ствол лежит под углом, северная сторона приподнята примерно на фут.

— Малыш — сюда. Вставай с павезой между завалом и лесом. Если что полетит — прикрываешь.

Здоровяк молча занял позицию. Огромный щит встал стеной, закрывая работников от возможных стрел со стороны чащи.

— Варн, бери людей. Топоры рубки веток. Но только ветки, ствол не трогать. Верёвки — на корневище, вот сюда и сюда. Вон те брёвна, — Верес указал на повал слева, — волоките сюда. Будем использовать как катки.

Главный возница смотрел недоверчиво.

— Это же работы на полдня, не меньше...

— Два часа. Если делать с головой. Может, даже за полтора управимся.

Ствол лежит под углом к колее. Если подрубить корневище с северной стороны, ослабить сцепление с землёй, и использовать лошадей как тягу — можно откатить на пару футов. Этого хватит, чтобы протиснулась телега боком. Не идеально, придётся разгружать часть возов, но всё же проходимо.

Работа закипела.

Топоры застучали, вгрызаясь в древесину. Ветки падали одна за другой, освобождая ствол. Возницы таскали брёвна, укладывали под дерево. Верёвки легли на корневище, натянулись.

Верес командовал, указывал, поправлял. Переставлял людей, менял угол натяжения, ругался сквозь зубы, когда кто-то делал не так.

— Левее! Ещё! Да не тяни ты на себя, дубина, вбок тяни! Вектор силы, в пекло!

Возницы косились на него с опаской — ещё бы, залитый чужой кровью человек орёт про какие-то "векторы". Но слушались. После сегодняшнего — попробуй не послушайся.

Клаус с Йоргом держали периметр — бродили вдоль опушки, вглядываясь в подлесок. Торв и Свен — на деревьях, высматривая движение.

Время. Нам нужно время. Если они узнают, что разведка не вернулась, то пошлют проверить. Найдут трупы и поймут, что мы знаем. И тогда...

Тогда либо атакуют, либо отступят. Пятьдесят на пятьдесят.

Топоры стучали. Верёвки натягивались. Лошади упирались, храпели, скользили копытами по грязи, но тянули.

Дерево дрогнуло.

— Ещё! — рявкнул Верес. — Навались!

Сдвинулось. На дюйм. На два.

— Катки под ствол! Живее, ленивые псы!

Ещё рывок. Ещё.

— Навались, сука! Тяни!

Ствол откатился на фут. Потом ещё. Грязь чавкала, дерево стонало, люди хрипели от натуги.

Три фута.

Щель. Узкая, грязная, заваленная щепками и ветками, но проходимая. Если снять боковые борта с телег и провести лошадей в поводу...

— Хватит, — Верес поднял руку. — Первая телега готовьтесь к проходу. Борта долой. Остальные ждите отмашки.

Прошли.

Каждая телега — как роды. Скрежет, треск, мат возниц, напряжённые жилы на шеях скота. Колёса увязали, приходилось подкладывать доски. Один раз задняя ось застряла — вытащили вручную, уперевшись плечами.

Но — прошли.

Последним протиснулся воз с зерном, едва не оставив борт на торчащем суку. Варн лично вёл скот, шёпотом уговаривая, гладя по храпу.

Верес оглянулся на завал. Где-то там, на холме в паре сотен шагов, остывали четыре трупа. Мухи уже слетались — даже отсюда было слышно гудение.

Пусть лежат. Пусть найдут. Пусть знают.

Кинжал с клеймом Крейца холодил бедро сквозь ткань. Трофей. Доказательство. Когда вернёмся — Грюнфельд увидит, кто стоит за нападением. И тогда... тогда разговор будет другой.

***

Караван двигался быстрее, чем когда-либо. Возницы больше не ворчали, не требовали привалов — погоняли молча, с побелевшими лицами. Колёса скрипели, оси стонали, но никто не просил сбавить темп.

Страх отличный мотиватор. Лучше кнута.

Верес шёл рядом с первой телегой, держа копьё наготове. Меч в ножнах, но ладонь то и дело ложилась на рукоять. Привычка. После сегодняшнего, привычка на всю оставшуюся жизнь.

Кровь на одежде подсохла, стала бурой, жёсткой. Ткань стояла коробом, тёрла кожу при каждом движении. Пахло железом и чем-то ещё — кислым, органическим. Надо бы смыть. Но не сейчас. Сейчас нужно идти.

Откат догнал, как и ожидалось. Слабость навалилась свинцовой плитой — колени подгибались, в глазах плыло. Желудок сжался в тугой комок, грозя вывернуться наизнанку.

Перед глазами стояло — хруст хрящей, когда клинок входил в тело. Фонтан крови. Расширенные зрачки умирающего, когда он понимает, что всё. Что это конец.

Йорг догнал, пристроился рядом. Лицо — серое, осунувшееся. Под глазами залегли тени, губы сжаты в тонкую линию. Молчал долго, шагал неровно, то отставая, то нагоняя. Потом всё же выдавил:

— Командир... тот здоровый... как ты понял, что надо в колено бить?

Верес не сразу ответил. Слова давались с трудом — язык будто распух.

— Он сильнее и тяжелее меня. Значит медленнее. Центр тяжести выше, опора — неустойчивая. Грязь под ногами, скользко. Выбей опору, он и упадёт.

— А потом?

— А потом добить разумеется, пока не встал.

Йорг помолчал, переваривая. Кадык дёрнулся — сглотнул.

— Это... так просто?

Просто? Нет. Совсем не просто. Но если думать о враге как о задаче, то становится легче. Не человек с семьёй и мечтами. Не такой же мужик, который утром ел кашу и думал, что вернётся к вечеру. А всего лишь проблема. Дефект конструкции. Угроза контракту. Устранить и двигаться дальше.

— На войне всё просто, — сказал Верес вслух. — Убей или умри. Сложности это удел для мирного времени.

Парень кивнул, но во взгляде читалось другое. Узнавание. Сегодня Йорг увидел, кто такой командир на самом деле. Не просто хромой с хитрым планом и странными словами. Зверь. Убийца. Машина для уничтожения, работающая по алгоритму.

Хорошо это или плохо? Не знаю. Но пусть лучше боится меня, чем врага. Страх перед командиром это тоже своего рода дисциплина.

Клаус нагнал их, хлопнул Йорга по плечу — тяжело, по-отечески.

— Что, малой, проняло? Блюёшь? Не стесняйся.

Парень дёрнулся, но промолчал.

— Хватит болтать, — оборвал Верес. — Йорг — в арьергард. Смотреть назад. Если увидишь движение, сразу ко мне.

Парень ушёл. Шаги — тяжёлые, неуверенные. Но ушёл. Не спорил, не ныл.

Клаус остался.

— Карта, — сказал Кривой негромко, чтобы не слышали возницы. — Видел точку? Та, что красным отмечена?

— Видел.

— Они там. Основные силы. Ждут сигнала, который не придёт.

— Какое-то время — да. Час, может, два. Потом пошлют проверить. Найдут трупы. И поймут.

— Что мы знаем.

— Что мы прорвались.

Сержант кивнул, прищурился на дорогу впереди. Сумрак сгущался — солнце, невидимое за кронами, клонилось к закату.

— Думаешь, попробуют догнать?

Хороший вопрос.

— Зависит от приказа. Если им велели остановить караван любой ценой, то обязательно попробуют. Бросятся в погоню, попытаются нагнать до выхода из леса. Если это была проба сил, то вероятнее отступят, доложат хозяевам. Вернутся с подкреплением позже.

— А ты как думаешь?

Верес посмотрел на небо — вернее, на то, что от него осталось между переплетением веток. Серое, низкое, набухшее влагой. Света всё меньше.

До темноты — часа три, может, четыре. В темноте атаковать не будут, слишком рискованно. Ночью в лесу даже местные не воюют — переломаешь ноги, потеряешь людей, нарвёшься может на кого.

Значит, если они решат догонять, то это случится до заката. Либо уже завтра утром. На выходе из леса, там, где деревья редеют и негде спрятаться.

— Я думаю, — сказал он медленно, подбирая слова, — что мы ещё не закончили. Это была всего лишь разведка. Первая проба. Они хотели понять, на что мы способны, сколько нас, как вооружены, как реагируем на угрозу.

— И что поняли?

— Что нас нельзя взять нахрапом. Что у нас есть кто-то, кто умеет думать. И кто-то, кто умеет убивать.

— Значит, в следующий раз придут серьёзно.

— Придут. Всей силой. Отрежут дорогу, зажмут в клещи, задавят числом.

Клаус усмехнулся — без веселья, одними губами. Старый волк, почуявший запах крови.

— Тогда придётся встретить серьёзно.

— Придётся.

Караван полз вперёд, всё глубже в сумрак Кривого леса. Колёса скрипели, лошади храпели, возницы молчали. Тени удлинялись, наползали с обочин, как щупальца невидимого зверя.

Где-то позади, на холме у завала, остывали четыре трупа. Мухи пировали, вороны кружили, дожидаясь своей очереди.

А где-то впереди — ждали остальные.

Гонка началась. И мы отстаём. Но это не значит, что мы проиграли. Это значит, что нужно бежать быстрее.

— Не жалеть скотину! Жмите всё, что можно, кнутами их, если надо — загоним насмерть, но дойдем.

— А если скот не выдержит? — крикнул кто-то из задних рядов.

— Скот новый купить можно, а жизнь ты свою уже никак не купишь.

Караван ускорился. Телеги загромыхали по ухабам, возницы защёлкали кнутами.

Верес шёл впереди, вглядываясь в сумрак. Копьё в руке, меч на поясе, кинжал с чужим клеймом у бедра. Трофей. Напоминание.

Посмотрим ещё, кто здесь добыча. Посмотрим, кто здесь охотник.

Лес сгущался впереди — тёмный, враждебный, полный теней и шорохов. Но Верес больше не боялся.

Бояться нужно тем, кто ждёт впереди.

Потому что он идёт к ним.

И он не собирается умирать.

Глава 15 - Железный поток

Вол упал первым.

Передняя пара просто встала — ноги подкосились, будто кто-то выдернул из-под животных опору. Тысячефунтовая туша рухнула на колени, потом завалилась набок, придавив оглоблю. Пена на черных губах, закатившиеся глаза, хриплое дыхание — загнали скотину насмерть.

Караван встал.

— Командир!

Голос Ганса прорезал вечерние сумерки. Ветеран бежал от хвоста колонны, придерживая меч у бедра. Лицо серое, будто присыпанное пеплом.

— Сзади горят факелы и их много.

Верес не стал переспрашивать. Вскарабкался на борт ближайшей телеги, вцепился в край мешка с зерном. Посмотрел назад, туда, откуда пришли.

Дорога за спиной тонула в сумерках. Лес обступал её плотной стеной — ели вперемешку с осинами, подлесок из орешника и бузины. Видимость — метров сто, не больше. Дальше всё сливалось в чёрно-серую кашу.

Но там, в этой каше, плясали огоньки.

Один. Три. Семь.

Минимум дюжина.

Расстояние? Четыреста метров, может, пятьсот. По прямой — минут пять-семь бега. По лесной дороге, в сумерках, с оружием — минут десять. Может, пятнадцать, если осторожничают.

Не осторожничают. Они злые. Мы убили их людей.

Мозг переключился в режим, который Максим называл «аварийным расчётом». Никаких эмоций. Чистая арифметика выживания.

Волы — всё. Животные выжаты досуха. Форсированный марш доконал их окончательно. Бежать некуда. Телеги не бросить — это контракт, это деньги, это репутация. Да и не убежать от свежих ног с уставшими.

Нужно драться.

Верес спрыгнул с телеги. Приземление отдалось болью в ноге — напоминание о том, что тело тоже не железное.

— Клаус!

Сержант возник рядом, будто ждал. Лицо спокойное, только желваки перекатываются под кожей.

— Вижу Крейцевых ублюдков.

— Сколько у нас времени?

— Минут десять. Может, чуть больше.

Верес огляделся. Дорога здесь шла через неглубокий овраг — склоны поросли кустарником, наверху темнели стволы деревьев. Ширина прохода — метров семь, может, восемь. Две телеги впритык. Дальше, метрах в тридцати впереди, овраг расширялся, выходя на относительно ровный участок.

Бутылочное горлышко.

В голове щёлкнуло, как затвор на винтовке. Инженерное мышление выдало решение раньше, чем сознание успело его осмыслить.

— Сюда, — Верес ткнул пальцем в землю под ногами. — Строимся здесь.

— В овраге? — Клаус приподнял бровь.

— Именно. Смотри: склоны не пустят во фланг. Ширина — три щита плотным строем. Их численное преимущество превращается в ноль. Будут лезть по трое, по четверо. А мы встретим стеной.

Сержант медленно кивнул. Морщины на лбу разгладились — ветеран понял замысел.

— Телеги куда денем?

— Две крайние — поперёк, сразу за нашими спинами. Перекроем отход. Раз нам некуда бежать — значит, и не побежим.

— Варн взвоет.

— Пусть воет. Главное что живой.

Верес повернулся к каравану. Возницы сбились в кучу возле павшего вола — бледные лица, трясущиеся руки, расширенные зрачки. Страх воняет. В буквальном смысле — кисловатый запах пота, который выдаёт панику надёжнее любых слов.

— Варн!

Главный возница вздрогнул. Оторвался от созерцания дохлой скотины. Посмотрел на Вереса, и в глазах мелькнуло что-то похожее на надежду — тонущий хватается за любую щепку.

— Две телеги, крайние. Нужно поставить поперёк дороги. Вон там, — Верес указал на место в пятнадцати шагах позади. — Прямо сейчас.

— Но волы...

— Распрягай и тащи руками. Зови всех своих. И давайте уже работать!

Рык получился правильный — низкий, командный, не терпящий возражений. Варн дёрнулся, будто от удара, и побежал к возницам, на ходу раздавая затрещины.

— Отряд! — Верес повысил голос. — Ко мне!

Они собрались в десять секунд. Семь человек, считая командира. Шесть пар глаз — напряжённых, ожидающих, готовых.

Малыш — громадина с павезой, которую нёс на спине, как черепаха панцирь. Лицо невозмутимое, только пальцы сжимают топорище чуть сильнее обычного.

Клаус — сержант, правая рука. Кошкодёр в ножнах, щит на левом предплечье. Стоит чуть развернувшись, привычно контролируя фланг.

Ганс — десятник, ветеран. Тяжёлый тесак, круглый щит. Лицо землистое после бега, но взгляд твёрдый.

Йорг — боец. Обстрелянный, уже закалённый городскими стычками. После ликвидации «Рыжих» смотрит на мир иначе — без юношеских иллюзий, но и без надлома. Фальшион на поясе, щит, копьё в руке.

Торв и Свен — стрелки. Охотничьи луки за спинами, баклеры на бёдрах. Несут сети и масло — резерв на крайний случай.

— Слушать сюда, — голос Вереса звучал ровно, без надрыва. — Сзади идут люди Крейца. Десять-пятнадцать мечей. Они знают, что мы убили их разведку. Они не будут с нами разговаривать. Действуем сразу в ножи.

Пауза. Тишина. Даже лес, казалось, затих, прислушиваясь.

— Мы не побежим. Бежать некуда. Волы сдохли. Да и не убежишь от тех, кто хочет крови.

Верес обвёл взглядом лица. Ни паники, ни истерики. Страх — да, куда без него, но контролируемый страх. Рабочий.

Хорошие ребята. Жаль будет кого-то потерять.

— Стена щитов. Здесь, в узком месте. Малыш в центр, павеза пусть держит. Клаус — справа. Ганс — слева. Вторая линия: Я и Йорг. Работаем копьями в промежутки. Торв, Свен — позади, на телегах. Стреляйте в того, кто лезет выше остальных. Командиров выцеливайте, понятно?

— Понятно, — Торв кивнул. Худое лицо охотника оставалось спокойным. Для стрелка бой на дистанции — привычное дело.

— Их больше, — продолжил Верес. — Но здесь ширина в три щита. Они будут напирать, а мы — стоять. Первая волна самая страшная. Удержим и дальше будет легче. Всё ясно?

— Всё ясно, — Клаус криво усмехнулся. — Работаем.

За спиной заскрипели колёса. Возницы, подгоняемые Варном, толкали телегу поперёк дороги. Пот лил градом, кто-то тихо поскуливал от натуги, но толкали.

Хорошо. Минут пять на подготовку есть. Должно хватить.

— К позициям! Строиться!

***

Малыш встал первым.

Ростовая павеза — почти два метра в высоту, окованная по краям железными полосами — врылась нижним краем в утоптанную землю дороги. Громадина слегка присел, упёршись плечом в деревянную поверхность. Со стороны казалось, что из земли вырос кусок крепостной стены.

Справа пристроился Клаус. Круглый щит — поменьше павезы, но достаточный, чтобы закрыть корпус и бедро. Сержант держал его чуть под углом, перекрывая зазор между своим краем и павезой Малыша.

Слева — Ганс. Тот же принцип: щит внахлёст, закрывающий щель. Три человека, три щита — единая стена, перегородившая узость оврага от склона до склона.

— Плотнее, — Верес отступил на шаг, оценивая построение. — Ганс, щит выше. Зазор под мышкой — мишень для копья.

Десятник скорректировал положение. Щит поднялся на ладонь, закрывая уязвимое место.

— Так?

— Так. Малыш, ты как скала. Не дёргайся, не маши топором. Стой и держи. Топор используешь только если прорвутся вплотную.

— Понял, командир.

Верес взял копьё. Древко привычно легло в ладонь — отполированное сотнями хватов, знакомое, почти родное. Встал за правым плечом Малыша, в промежутке между павезой и щитом Клауса.

Йорг занял позицию левее — за спиной Ганса. Тоже с копьём, тоже готовый бить в щели между щитами первой линии.

— Стрелки!

Торв и Свен забрались на телегу, перекрывшую дорогу позади строя. Невысокий борт — импровизированный бруствер. Не защита, но хоть какое-то укрытие.

— Натянуть луки, стрелы в колчанах. По команде — бить во всё, что движется и носит оружие.

— А если промахнёмся?

— Значит, не промахивайтесь.

Верес ещё раз окинул взглядом позицию. Овраг сужал пространство до семи метров. Склоны по бокам — крутые, заросшие кустарником. Взобраться можно, но не быстро. И точно не в бою, когда снизу тычут копьями.

Фланги прикрыты. Фронт в три щита. Резерв в два копья во второй линии плюс два лука.

Арифметика не радовала. Против пятнадцати бойцов — семь, считая стрелков. Почти два к одному. В чистом поле — верная смерть. Здесь, в узости хоть будет шанс.

Математика войны проста: кто первый потеряет волю — тот проиграл. Не всегда тот, кто потерял больше людей. Иногда достаточно убить троих, чтобы остальные дюжина побежала. А иногда режешь и режешь, а они всё лезут, пока последний не упадёт.

Вопрос в том какие попались нам. Фанатики или наёмники.

Наёмники конечно лучше. Наёмник воюет за деньги. Когда понимает, что цена слишком высока, то отступает. Фанатик воюет за идею. А идея как мы знаем не имеет цены.

— Командир! — голос Свена сверху, с телеги. — Они идут!

Верес повернулся. Посмотрел в сгущающуюся темноту.

Факелы приблизились. Теперь можно было различить силуэты — тёмные фигуры, мерно двигающиеся по дороге. Не бегут, идут. Шаг ровный, уверенный. Знают, что добыча никуда не денется.

Минуты три. Может, четыре.

— Тихо всем. Слушайте мои команды. Только мои.

Строй замер. Дыхание — единственный звук. Семь человек, семь сердец, семь жизней, зависящих от прочности строя и твёрдости рук.

Позади скрипнула телега — возницы забились в щель между грузом, накрылись рогожей. Прячутся, как мыши. Правильно. Гражданским в бою делать нечего.

Темнота сгущалась. Последние лучи закатного солнца едва пробивались сквозь кроны. Скоро станет совсем темно. Факелы врага — преимущество для защитников. Видно, куда бить. А из темноты в факельный свет — не видно ничего.

Ещё один плюс. Маленький конечно, но плюс.

Верес перехватил копьё поудобнее. Проверил меч в ножнах — сидит плотно, но выйдет легко. Кинжал на поясе — последний аргумент, если дойдёт до свалки.

— Держим строй. Что бы ни случилось, мы обязаны держать строй. Понятно?

— Понятно, — хриплый хор голосов.

Факелы приближались.

***

Они вышли из темноты, как волки из леса.

Первым появился человек с факелом — здоровенный детина в кожаной куртке, усиленной металлическими бляхами. За ним — ещё двое, потом ещё. Строились на ходу, растягиваясь поперёк дороги.

Верес считал молча. Пять. Восемь. Одиннадцать. Тринадцать.

Тринадцать. Меньше, чем я ожидал. Это очень хорошо.

Командир противника вышел вперёд. Невысокий, жилистый, с коротким мечом и круглым щитом. Лицо в тени — только отблеск факела на скулах и подбородке.

Остановился шагах в двадцати. Оценил позицию — щиты, телеги, узость оврага. Понял расклад.

— Эй, хромой! — голос хриплый, прокуренный. — Ты убил моих людей.

Верес не ответил. Молчание — тоже оружие. Заставляет противника нервничать, говорить больше, чем нужно.

— Отдай груз и уйдёшь живым. Тебя и твоих щенков мы так и быть не тронем.

Ложь, конечно. Очевидная, прозрачная, как родниковая вода. Кто в здравом рассудке оставит свидетелей. Особенно после того, как «щенки» прирезали его разведку.

— Или мы вас вырежем. Всех.

Тишина.

Командир крейцевых сплюнул.

— Ну как хочешь. Вперёд!

Они не побежали — пошли. Быстрым шагом, сохраняя подобие строя. Трое впереди, с мечами и щитами. Остальные — чуть сзади, готовые влиться в первую линию, когда передние падут.

Умно. Не ринулись толпой, а пошли волнами. Кто-то их явно учил.

— Луки! — рявкнул Верес.

Свист. Два. Три.

Стрела ударила переднего в плечо — того, что шёл слева. Охотничий лук, тяжёлый наконечник. Бронебойного не пробьёт, но кожаная куртка — не броня. Наёмник споткнулся, выронил меч, схватился за плечо. Упал на колено.

Второй не промахнулся — стрела вошла в бедро соседнему. Тот взвыл, но устоял. Захромал дальше, матерясь сквозь зубы.

Третья стрела ушла мимо в темноту, за спины атакующих.

Минус полтора. Осталось одиннадцать с половиной.

— Ещё! — и сам приготовился.

Строй врага смешался на секунду — раненые мешали, темп сбился. Но остальные обошли упавших и продолжили напирать.

Двадцать шагов. Пятнадцать. Десять.

— Держать!

Малыш издал низкий рык — не то боевой клич, не то просто выдох. Павеза чуть качнулась, когда громадина напрягся, готовясь к удару.

Пять шагов.

Удар.

Передний наёмник врезался в павезу Малыша, как таран в крепостные ворота. Глухой стук — дерево о дерево, железо о железо. Щит выдержал. Малыш качнулся назад, но устоял, упёршись ногами в землю.

Справа прозвучал треск. Клаус принял удар на круглый щит. Мечом по рёбрам — звон металла, вскрик.

— Копья!

Верес ударил первым. Копьё скользнуло в щель между павезой и щитом Клауса — туда, где маячило чужое плечо. Наконечник вошёл легко, почти без сопротивления. Кожа, мышцы, хруст ключицы.

Человек на том конце копья закричал. Высокий, захлёбывающийся вопль и голос того, кто понял, что умирает.

Рывок назад. Копьё выходит с чавканьем, тащит за собой ошмётки мяса. Брызги крови — горячие, липкие — на лицо, на руки.

Слева работал Йорг. Удар в шею, над краем щита. Противник рухнул, заливая землю чёрным в сумерках.

— Напирают! — хрип Ганса. Десятник держал левый край, принимая удары на щит. Кто-то пытался достать его поверх, кто-то — нырнуть под. — Много их, суки!

— Держать строй!

Копьё снова вперёд. Наконечник царапнул по чужому щиту, соскользнул. Удар мимо.

Они слишком близко.

Враги напирали всем весом. Тринадцать человек — минус двое-трое раненых — давили на трёх защитников первой линии. Физика проста: масса на массу. И тот кто тяжелее, тот разумеется и продавливает.

Малыш скрипел зубами. Павеза дрожала под ударами — мечи, топоры, копья колотили по дереву без перерыва. Гул стоял такой, будто били в огромный барабан.

— Свен! Торв! В того, справа!

Свист стрелы. Глухой удар. Кто-то взвыл за линией щитов.

— Ещё! В любого!

Копьё вперёд. Наконечник нашёл цель — чьё-то лицо, мелькнувшее над краем павезы. Кость хрустнула под ударом. Тело откинулось назад, освобождая место следующему.

Как конвейер сука. Убиваешь одного, лезет другой.

— Ганс!

Голос Клауса — резкий, встревоженный. Верес скосил глаза влево.

Левый фланг трещал. Ганс держал щит, но его теснили. Двое наёмников работали в паре — один бил сверху, отвлекая, второй пытался пролезть снизу, под защиту. Классическая связка.

Йорг ткнул копьём — промах. Ещё раз — скользнуло по кольчуге. Не пробить с одного удара.

— Отход! Левый фланг, шаг назад!

Ганс понял сразу. Отступил на полшага, не разрывая строя. Враги, давившие на него, провалились вперёд и потеряли опору, на которую напирали.

— Закрыть!

Десятник шагнул обратно. Щит врезался в того, кто провалился слишком далеко. Хруст — не то рёбра, не то локтя. Пронзился вопль.

Йорг добил его ударом копья в спину, между лопаток. Наконечник вошёл по самую втулку.

— Минус один! — выдохнул Верес.

Строй выровнялся. Малыш в центре как неподвижная глыба, принимающая удары. Клаус справа — щит в щепках, но держится. Ганс слева — кровь на лице, но не своя.

Враги не отступали. Давили, напирали, пытались продавить массой. Кто-то орал команды на заднем плане, походу тот самый жилистый командир, направляя потоки людей.

Их слишком много. Не удержим долго.

— Верес! — голос Клауса. — Справа лезут! На склон!

Боковое зрение поймало движение. Двое отделились от общей массы, карабкались по склону оврага, обходя позицию. Кусты ломались под их весом, осыпалась земля.

— Торв! Давай правый склон!

Лучник развернулся. Стрела ушла — промах, темно. Вторая — мимо. Третья — глухой удар, прозвучал чей-то вскрик.

Один упал, покатился вниз по склону. Второй продолжал карабкаться.

— Йорг! Прикрой!

Молодой боец кивнул. Выдернул копьё из строя, развернулся к склону. Ждать пришлось недолго — наёмник перевалил через край, поднялся на ноги.

Йорг атаковал первым. Копьё вперёд, в корпус. Враг отбил мечом — лезвие скрежетнуло по древку, срезая щепу. Контратака — рубящий удар сверху.

Щит принял. Йорг качнулся, но устоял. Шаг назад, ещё удар, прямо в ноги, под щит. Наконечник копья чиркнул по голени. Не глубоко, но болезненно.

Наёмник зашипел, отпрыгнул. И получил стрелу в спину, Свен уже успел перезарядиться.

Не смертельно. Стрела вошла неглубоко, застряла в толстой коже куртки. Но хватило для того что бы враг развернулся к новой угрозе, открывая спину.

Йорг не упустил момент. Копьё в шею, под основание черепа. Хруст позвонков. Тело рухнуло, дёрнулось и затихло.

— Чисто! — выдохнул боец.

— В строй!

Главная масса всё ещё давила на фронт. Малыш хрипел, упираясь спиной в воздух. Клаус держал, но щит трещал под ударами. Ганс был самым слабым звеном, весь качался и уже пятился.

— Командир! — крик Клауса. — Мы их не удержим!

***

Пот заливал глаза.

Верес моргнул, пытаясь прояснить зрение. Солёная влага жгла, как кислота. Вытереть — некогда. Руки заняты копьём, которое без перерыва ходило вперёд-назад, вперёд-назад, как поршень в цилиндре.

Наконечник снова нашёл цель. Чья-то рука, державшая меч поверх щита. Лезвие вошло в предплечье, провернулось. Визг, меч падает. Рывок назад, и снова вперёд, только уже в другую цель.

Нужно держать ритм. Не думать, просто работать в ритме.

Враги не отступали. Семеро или восьмеро оставшихся давили всей массой, понимая, что численное преимущество — последний козырь. Отойти сейчас, это дать защитникам передышку. А если дать передышку, то значит потерять инициативу.

— Гаааааанс! — рёв Клауса.

Левый фланг рухнул.

Десятник споткнулся, то ли нога подвернулась, то ли удар оказался слишком силён. Щит дёрнулся в сторону, открывая брешь в строю.

Враг не замедлил воспользоваться. Копьё мелькнуло в зазоре, целя Гансу в бок.

— Нет! — Йорг рванулся наперерез.

Тело молодого бойца приняло удар, предназначавшийся десятнику. Наконечник вошёл в левый бок, под рёбра. Не глубоко — кольчуга смягчила, но пробила.

Йорг охнул. Согнулся, хватаясь за бок. Кровь потекла сквозь пальцы — тёмная, густая.

— Закрыть брешь! — голос Вереса сорвался на хрип.

Малыш развернул павезу, перекрывая левый фланг. Строй сжался — теперь всего два щита на всю ширину оврага.

— Йорг! Давай назад! К телегам!

Раненый боец попятился, не отнимая руки от раны. Лицо белое, как мел, губы сжаты в нитку. Но глаза — живые. Не умирает. Пока.

— Ганс, давай в строй!

Десятник встал рядом с Малышом. Двое — против семерых. Ситуация всё хуже.

Нужен перелом. Сейчас или никогда.

Взгляд метнулся по полю боя. Враги напирают фронтально. Командир — тот жилистый — стоит позади, руководит. Если снять его...

— Торв! Их командир! Тот, что сзади орёт!

Стрелок на телеге приподнялся, выцеливая. Факелы давали достаточно света, чтобы различить силуэт.

Тренькнула тетива. Стрела ушла в темноту и нашла цель.

Не идеально. Попадание в плечо, не в грудь. Но командир крейцевых дёрнулся, схватился за пробитую руку. Факел выпал, покатился по земле.

— Ещё!

Вторая стрела — мимо. Третья — в ногу. Командир упал на колено, рыча от боли.

— Малыш! Вперёд на три шага! Давим!

Громадина не спрашивал зачем. Взревел и ударил павезой вперёд, как тараном. Враги перед ним посыпались — кто-то упал, кто-то отлетел в сторону.

— Ганс! Прикрывай фланг! Клаус, давай со мной!

Верес выскочил из-за строя. Копьё вперёд, в ближайшего врага. Удар в живот — наконечник прошёл насквозь, вышел из спины. Рывок, разворот, щит принимает чужой меч.

Клаус работал рядом — кошкодёр свистел, рассекая воздух и плоть. Короткие рубящие удары, экономные, точные. Ветеран знал своё дело.

— К командиру! Нужен прорыв!

Враги смешались. Потеря руководства, это потеря координации. Каждый теперь сам за себя, а против строя никакой одиночка не живёт.

Верес пробился сквозь толпу. Бил копьём, щитом, ногами — всем, что могло калечить. Чья-то рука цапнула за плечо — кинжал в бок, хруст рёбер, вой. Чей-то меч царапнул по шлему — оглушительный звон, искры из глаз, но череп цел.

Командир крейцевых лежал на земле, пытаясь подняться. Стрелы торчали из плеча и бедра. На лице маска боли и ярости.

— Что б ты сдох Верес...

— Только после тебя.

Удар копьём в горло. Наконечник вошёл под кадык, разорвал трахею, хрустнул по позвонкам. Тело дёрнулось, забилось в агонии. Кровь хлынула фонтаном — горячая, пахнущая железом.

Верес отступил, давая телу упасть. Развернулся к оставшимся.

Их было трое. Или четверо — в сумерках трудно считать. Стояли кучкой, озираясь. Командир мёртв. Половина товарищей — на земле. А эти, с павезой и копьями — всё ещё стоят.

— Бежим! — кто-то из них крикнул первым.

***

Тишина упала, как занавес.

Только тяжёлое дыхание — своё и чужое. Стоны раненых — здесь и там. Потрескивание догорающего факела на земле.

Верес стоял, опираясь на копьё. Древко скользкое от крови — чужой, чужой, всё чужой. Надеюсь, чужой.

— Живые есть? — голос сел, пришлось прокашляться. — Доклад!

— Малыш. Цел.

Громадина выпрямился. Павеза — изрубленная, истыканная стрелами, похожая на дикобраза — всё ещё висела на руке. На лице — ни царапины. Танк выдержал.

— Клаус. Цел.

Сержант вытирал кошкодёр о куртку убитого врага. Руки тряслись — адреналиновый отходняк — но голос звучал ровно.

— Ганс. Живой.

Десятник сидел на земле, привалившись к колесу телеги. Держался за голову. Сотрясение? Возможно. Но дышит, говорит — значит, жить будет.

— Йорг?

Молодой боец лежал у телеги. Торв склонился над ним, прижимая к ране скомканную тряпку. Тёмное пятно расползалось под телом, впитываясь в землю.

— Плохо, — стрелок покачал головой. — Рана глубокая. Кишки вроде не задеты, но крови очень много.

Верес подошёл. Опустился на колени рядом с раненым. Йорг смотрел в небо — глаза мутные, но осмысленные.

— Командир... мы... победили?

— Победили парень. Ты молодец.

— Хорошо...

Глаза закрылись. Грудь поднималась и опускалась — ровно, неглубоко. Жив. Пока.

Нужен лекарь. Бруно далеко. Кто-нибудь в караване? Вряд ли.

— Торв, Свен — живы?

— Целы, командир.

Двое стрелков слезли с телеги. Свен хромал — видимо, неудачно спрыгнул, но шёл сам. Торв осматривал лук, проверяя тетиву.

Вроде все выжили. Йорг конечно под вопросом. Из тринадцати врагов — минимум восемь лежат. Остальные бежали.

— Осмотреть тела и добить тех, кто дышит. Собрать всё оружие.

Приказ прозвучал буднично, без эмоций. Добить раненых врагов, это не жестокость, а необходимость. Оставишь в живых и легко получить нож в спину, когда отвернёшься.

Клаус кивнул. Пошёл между телами, проверяя. Время от времени кошкодёр опускался — короткий хрип, бульканье, тишина.

Верес выпрямился. Оглядел поле боя.

Дорога завалена трупами. Восемь? Девять? В темноте трудно сосчитать. Кровь была везде. На земле, на щитах, на телегах. Запах — медный, тошнотворный. Запах бойни.

Самое главное груз цел и мы живы.

— Варн!

Тишина. Потом — шорох. Из-за телеги высунулась бледная физиономия главного возницы. Глаза — как у кролика перед удавом.

— Г-господин...

— Твои люди целы?

— Д-да... кажется...не знаю, я глаза закрыл, когда всё началось.

— Хорошо. Значит через полчаса продолжаем движение. Запрягайте оставшихся живых волов. Павшего — в сторону.

— Но... ночь... как же...

— Луна встанет через час. Пойдём при луне. Здесь оставаться нельзя.

Варн сглотнул. Посмотрел на трупы, на кровь, на изрубленную павезу Малыша. И, кажется, понял.

— С-сделаем, господин.

***

Луна вышла из-за облаков.

Серебристый свет залил дорогу, вырвав из темноты силуэты телег, волов, людей. Тени стали чернее, контрасты резче. Другой мир — холодный, мёртвый, но видимый.

Караван тронулся.

Шесть телег из восьми. Две пришлось бросить так как волов не хватало. Перегрузили зерно, уплотнили мешки. Главное груз цел и контракт выполняется.

Верес шёл в арьергарде. Смотрел назад, на дорогу, по которой прошли. Там, в овраге, остались тела — восемь? девять? — и лужи крови, которую к утру разлижут лесные звери.

Думаю дикое зверье за нами подчистит.

Йорга уложили на телегу с зерном. Рану перевязали — туго, как могли. Кровотечение остановилось, но боец был бледен и слаб. До Марбаха — ещё два дня пути. Если инфекция не начнётся раньше...

Расходы. Лекарь в Марбахе это минимум серебряный. Травы, мази, перевязки, ещё полсеребра. Итого полтора серебряных сверху. Если доживёт до того момента.

Малыш шёл рядом с телегой Йорга. Молча. Павезу нёс за спиной — изрубленную, истыканную, но всё ещё крепкую. Инвестиция окупилась. Без неё строй бы не выстоял.

Клаус догнал, пошёл рядом.

— Хороший был бой, командир.

— Хороший, это когда без потерь.

— Без потерь не бывает.

Правда. Горькая, как полынь, но правда.

— Сколько трофеев добыли?

— Оружие — барахло, — сержант пожал плечами. — Мечи дрянные, латать дороже. Щиты все в щепки. Но кое-что есть.

Протянул ладонь. На ней — металлическая бляха с клеймом. Гербовый щит с двумя скрещенными мечами. Знак торгового дома Крейц.

— У командира сняли. И вот ещё.

Кошелёк. Тяжёлый, звякающий.

Верес взвесил в руке. Открыл, посмотрел внутрь. Серебро. Много серебра. И один золотой. Один, но всё же.

— Пятьдесят два серебряных и один золотой, — Клаус ухмыльнулся. — Жалованье за месяц для всей их шайки, наверное.

Сто пятьдесят два серебряных. Плюс три золотых по контракту. Итого — четыре с половиной золотых чистыми, если расходы вычесть. Неплохо для недельной работы.

— Поделим потом. Сначала нужно дойти.

— Дойдём, куда мы денемся.

Молчание. Скрип колёс, топот волов, шорох ветра в кронах.

— Клаус.

— М?

— Они вернутся. Крейц имею ввиду. Торговые дома не прощают такого унижения.

Сержант кивнул. Лицо — непроницаемое, но в глазах — понимание.

— Знаю. Это война. Самая настоящая.

— Готов?

— Всю жизнь готовился, командир. Всю пеклову жизнь.

Верес посмотрел вперёд. Дорога тянулась серебристой лентой, петляя меж холмов. Где-то там, за лесами и полями — Марбах. Золото. Контракт. И следующий шаг.

Теперь нас будут знать. Маленький отряд, который вырезал людей Крейца. Маленький отряд, который держит своё слово.

Репутация это капитал. Самый ценный на этом рынке.

Луна светила холодно и равнодушно. Караван полз вперёд, оставляя за спиной мёртвых врагов и пропитанную кровью землю.

Глава 16 - Дебет и Кредит

Волы умирали на ходу.

Не в буквальном смысле — копыта еще переставляли, мослы еще двигались под просоленной шкурой. Но глаза животных остекленели, а из ноздрей шла пена. Верес видел такое раньше, на стройке, когда лошадь гоняли трое суток без отдыха. Та упала посреди площадки и больше не встала.

Еще час. Может, два. Потом ляжут и хрен поднимешь.

Караван тащился по тракту со скоростью калеки. Колеса вязли в колеях, размытых осенними дождями.

— Командир...

Клаус появился рядом бесшумно, как умел только двадцатилетний ветеран. Лицо сержанта посерело от усталости, щетина отросла почти в бороду. Но кошкодёр по-прежнему висел на поясе — рука не отпускала рукоять даже во сне.

— Как там Йорг?

— Хреново. У него жар и он бредит.

Верес кивнул, не сбавляя шага. Хромая нога горела — старая рана напоминала о себе при каждом движении. Но останавливаться было нельзя.

Последняя телега везла раненого. Йорга уложили на мешки с зерном, укрыли всем, что нашлось — плащами, попонами, чьей-то стеганкой. Парень метался в горячке, бормотал что-то невнятное. Повязка на боку промокла насквозь — темное пятно расползалось по ткани, как чернила по бумаге.

Инфекция, — Максим знал это слово. Знал, что оно означает в мире без антибиотиков.

Сука.

— Сколько до Марбаха? — спросил, хотя сам понимал.

— Лиги три. Может, чуть меньше.

Три лиги. Часа четыре хода для здорового каравана. Для умирающих волов целая вечность.

Верес обернулся. Колонна растянулась по дороге, как больной зверь. Возницы брели рядом с телегами — ноги подкашивались, но сидеть на облучке сил тоже не было. Малыш тащил свою павезу на плече, периодически спотыкаясь. Торв и Свен шли в арьергарде, луки наготове, хотя руки наверняка дрожали от усталости.

Ганс ехал на головной телеге рядом с Варном. Десятник клевал носом, но тесак лежал на коленях.

Если Крейц пошлет еще один отряд, то нам конец.

Мысль была холодной, как осенний ветер. Просто факт. Тринадцать трупов остались гнить в овраге — командир, сержант и одиннадцать бойцов. Профессионалы с хорошим снаряжением. Дом Крейц потерял целое подразделение и кучу денег.

Такое точно не прощают.

Но погоню пока не видели. То ли выжившие не успели доложить, то ли резервов поблизости не было. Маленькая отсрочка, которую следовало использовать.

— Гони волов, — приказал Верес.

— Они же сдохнут.

— Знаю. Гони.

Клаус посмотрел на командира тем особым взглядом, которым старый солдат смотрит на молодого офицера. Без осуждения, без одобрения. Просто констатация: приказ получен, приказ будет выполнен.

Сержант ушел вперед, к головной телеге. Через минуту раздался хлопок кнута — возницы погнали животных.

Верес отстал, пропуская караван. Остановился у последней телеги.

Йорг лежал с закрытыми глазами. Лицо пожелтело, заострилось. Губы потрескались от жара, шевелились беззвучно. Дыхание со свистом вырывалось из груди — неглубокое, частое.

Перитонит, — всплыло слово из памяти Максима. Или сепсис. Без разницы. Без хирургии ему грозит явная смерть. С хирургией в этом мире — тоже, скорее всего, смерть. Но шансы есть.

Пальцы сами потянулись проверить пульс. Слабый, но ровный. Организм боролся.

Крепкий парень. Молодой, здоровый. Иммунитет еще не убит местной антисанитарией. Есть ещё шанс.

А еще — Йорг был хорошим солдатом. Дисциплинированным. Спокойным под огнем. Таких не бросают.

Нет. Не поэтому.

Верес заставил себя думать правильно. Как инженер. Как менеджер.

Подготовка нового бойца это пятьдесят серебряных и целый месяц муштры. Лечение обстрелянного ветерана всего пять-десять серебряных и неделя отдыха. Математика в этом вопросе очевидна.

Циничный расчет. Холодная логика. Единственное, что позволяло функционировать в этом мире.

Врешь, — шепнул внутренний голос. Тебе не плевать. Никогда не было плевать.

Хромая нога сделала шаг, потом еще один. Караван полз вперед.

Солнце садилось, когда тракт вынырнул из леса.

Марбах лежал в долине — серая громада стен, башни над воротами, дым из сотен труб. Город был меньше Вольного, но крепче. Каменные укрепления вместо деревянных. Ров с водой вместо сухой канавы. На стенах маячили фигуры стражников — лениво, расслабленно, как люди, не ждущие нападения.

Торговый узел, — отметил Максим. Перекресток путей. Зерно отсюда пойдет дальше на север. Хорошее место для бизнеса, но очень плохое место для войны. Тут слишком много глаз и слишком много ушей.

Тракт спускался к воротам пологой дугой. По обочинам тянулись огороды, сараи, мастерские — вся та требуха, что вырастает вокруг любого города, как плесень вокруг хлеба. Где-то лаяли собаки. Где-то стучал молот кузнеца — размеренно, методично.

Мирная картина. Почти идиллия.

А в овраге гниют тринадцать трупов. И никто здесь об этом не знает.

Варн, сидевший на головной телеге, обернулся. Усталое лицо главного возницы исказилось — не то улыбка, не то гримаса.

— Дошли, зараза... Мы дошли.

Голос сорвался на хрип. Мужик провел рукавом по глазам — то ли пот смахнул, то ли слезу. За неделю похода возница постарел на десять лет. Борода всклокочена, под глазами мешки, руки трясутся.

Гражданский, — подумал Верес без осуждения. Явно не привык к такому. Возил грузы, считал барыши, думал, что война это где-то далеко, а вот те хрена лысого, теперь будет знать.

Не ответил. Смотрел на ворота, считал расстояние.

Полчаса. Может, сорок минут. Волы должны протянуть.

— Клаус! Ганс!

Офицеры появились мгновенно — за неделю похода привыкли к тому, что приказ командира не обсуждается.

— Въезжаем через северные ворота. Варн, знаешь, где склады Грюнфельда?

— Знаю, — кивнул возница. — Рыночная площадь, за Суконными рядами.

— Значит ведешь караван туда. Клаус за старшего. Груз не бросать, от телег не отходить. Понял?

Сержант прищурился.

— А ты, командир?

— Я повезу Йорга к лекарю. Нужен очень хороший и он будет явно весьма дорогой.

— В Марбахе есть Дом Врачевателей, — подал голос Варн. — Гильдия. Лечат хорошо, но дерут как... — мужик осекся, вспомнив, с кем разговаривает.

— Где?

— От ворот направо, по Кожевенной улице до храма. Там спросишь — любой покажет.

Верес кивнул. Полез в суму, достал кошель. Звякнуло серебро.

— Малыш, ко мне!

Здоровяк подбежал, волоча павезу. Топор за поясом, на лице — каменное равнодушие хорошо вымуштрованного бойца.

— Значит так. Берешь Йорга и несешь его за мной. Только аккуратно, не вздумай трясти. Понял?

— Понял, командир.

Верес обернулся к Клаусу.

— Груз сдашь приемщику. Документы у Варна. Если будут проблемы — жди меня.

Сержант ухмыльнулся криво.

— А если приемщик начнет...

— Тогда напомни, что хромой Верес из Вольного Города режет глотки не хуже, чем считает деньги.

Клаус кивнул. В глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

Караван двинулся к воротам. Верес с Малышом отстали.

***

Дом Врачевателей оказался двухэтажным каменным зданием с деревянной пристройкой. Над входом висела вывеска — чаша с намалеванной змеей.

Асклепий, — хмыкнул Максим. Или местный аналог. Хоть что-то универсальное.

Малыш нес Йорга на руках, как ребенка. Здоровяк даже не запыхался — просто шел ровным шагом, следя, чтобы не сильно побеспокоить раненого.

Верес толкнул дверь.

Внутри пахло травами, дымом и чем-то кисло-сладким. Максим узнал запах — так пахнет гниющая плоть, замаскированная благовониями. Приемная комната, лавки вдоль стен, несколько оборванцев с перевязанными конечностями.

За столом сидел человек в темной робе. Пожилой, седой, с острым взглядом и цепкими пальцами счетовода.

— Чего надо?

Голос скрипучий, равнодушный. Так разговаривают чиновники на любой планете, в любом веке.

— У нас раненый, — Верес шагнул вперед, — Колотая рана в бок. Два дня назад. Присутствует жар и бред.

Лекарь — или кто он там — бросил взгляд на Йорга. Прищурился.

— Наемники?

— Да.

— Патент?

Верес достал бумагу. Кожаный свиток с печатью Гильдии.

Лекарь развернул, пробежал глазами. Хмыкнул.

— Вольный Город. Далеко же вы забрались.

— Караван вели. Лечить то будешь?

Пауза. Тот самый момент, когда любой ремесленник прикидывает, сколько можно содрать с клиента.

— Рана серьезная, — лекарь встал, подошел к Малышу. Откинул плащ с Йорга, осмотрел повязку. — Пахнет плохо. Железо внутри осталось?

— Нет. Сам вытаскивал.

Бровь лекаря поползла вверх.

— Сам?

— Ножом. В поле. Промыл вином и прижег.

Долгий взгляд. Переоценка.

— Неплохо для... наемника.

Для мясника, ты хотел сказать, — подумал Верес. Но вслух не скажешь. Потому что я при оружии, а ты нет.

— Лечить будешь? — повторил вопрос.

— Буду. Но...

— Сколько?

Лекарь облизнул губы. Верес видел, как бегают глаза — от кольчуги к мечу, от меча к кошелю на поясе.

— Двадцать серебряных.

Грабеж, — отметил Максим. В Вольном Городе такая операция стоит пять-семь. Но мы не в Вольном Городе. Мы чужаки, при деньгах, с умирающим на руках.

— Десять.

Лекарь покачал головой.

— Двадцать. И я не торгуюсь. Хочешь — неси парня к шарлатанам на рынок. Через три дня будешь его закапывать.

Верес молчал. Смотрел.

Лекарь начал нервничать. Запах страха пробился сквозь травы и гниль — кислый, острый.

— Рана... рана сложная, — голос дрогнул. — Нужны припарки, мази, наблюдение...

— Пятнадцать.

— Я сказал...

Верес шагнул вперед. Медленно. Тяжело. Хромая нога впечатывалась в доски пола.

— Пятнадцать серебряных. Сейчас. На стол.

Пауза. Лекарь попятился.

— И еще кое-что.

— Что?

Верес остановился в двух шагах. Достаточно близко, чтобы лекарь чувствовал запах крови на кольчуге.

— Парень выживет и получишь еще пять. За хорошую работу, хорошая плата. — Голос упал до шепота. — Но, если парень умрет по твоей вине, то я вернусь. И мы поговорим о справедливости.

Тишина.

Лекарь сглотнул. Кадык дернулся под дряблой кожей.

— П-пятнадцать... сейчас?

— Сейчас.

Верес достал кошель. Отсчитал монеты на стол. Звон серебра разрезал тишину.

— Малыш, клади парня. Осторожно.

Здоровяк опустил Йорга на лавку. Раненый застонал, не открывая глаз.

Лекарь смотрел на деньги. Потом на Вереса. Потом снова на деньги.

— Будет сделано, — голос окреп. Профессионализм победил страх. — Несите в заднюю комнату. Там стол.

Лекарь двинулся вперед, не оглядываясь. Верес и Малыш последовали за ним.

Задняя комната оказалась операционной — насколько это слово применимо к миру без электричества и антисептиков. Большой деревянный стол, отполированный бесчисленными телами. Полки с инструментами: щипцы, зажимы, пилы, ножи разных размеров. Жаровня в углу, на ней — угли и раскаленное железо.

Прижигание, — отметил Максим. Единственная стерилизация, которая здесь доступна.

Малыш уложил Йорга на стол. Раненый застонал, глаза под веками задвигались.

— Держи его, — приказал лекарь. — Крепко, так как будет дергаться.

Здоровяк навалился на плечи Йорга. Лекарь срезал повязку ножом — ткань отошла с мокрым чавканьем.

Запах ударил в нос. Гниль, сукровица, что-то кислое. Верес видел рану — воспаленные края, желтый гной, темная запекшаяся кровь вокруг.

Плохо, — оценил Максим. Но не смертельно. Если лекарь знает свое дело.

Лекарь знал. Руки задвигались быстро, уверенно — осмотр, ощупывание, проверка. Бормотание себе под нос:

— Железо вышло чисто... хорошо... воспаление глубокое, но не в кишки... хорошо... жар от гноя, не от гангрены...

Инструменты зазвенели. Нож, тонкий и острый. Зажимы. Ложка с длинной ручкой.

— Сейчас будет больно, — предупредил лекарь. И полоснул.

Йорг закричал. Дернулся так, что Малыш едва удержал. Из раны хлынула кровь пополам с гноем — лекарь ловко промокнул тряпкой, не прерывая работы. Ложка вошла в разрез, выскребая что-то...

Верес отвернулся. Не от брезгливости, он то видел вещи и похуже. Просто смотреть было незачем. Работа делалась.

— Приду утром, — сказал, направляясь к двери.

Лекарь не ответил. Руки двигались, Йорг стонал, Малыш держал.

Живи, парень. Живи, мать твою.

Верес развернулся к выходу. Остановился на пороге.

— Малыш, остаешься здесь. Сидишь у двери. Никого не пускаешь, кроме лекаря. Сам никуда не уходишь. Понял?

— Понял, командир.

— Если парню станет хуже, то найдешь меня на складах Грюнфельда.

Здоровяк кивнул. Уселся у стены, положил павезу рядом. Топор лег на колени.

Лекарь посмотрел на эту картину и снова сглотнул.

— Всё будет... всё будет хорошо.

Верес вышел в вечерний сумрак. Хромая нога тянулась по мостовой.

Пятнадцать серебряных за жизнь. Двадцать, если выживет. Плюс время Малыша. Минус один боец на охране.

Математика войны. Дебет и кредит.

Лишь бы парень выжил. Лишь бы, зараза такая, выжил.

***

Склады Грюнфельда располагались за Суконными рядами — громадные амбары из серого камня, крытые черепицей. Над воротами висел герб торгового дома: зеленый колос на золотом поле.

Зерно, — отметил Максим. Основной бизнес. Скупают у крестьян, везут в города, продают втридорога. Классическая схема.

Караван уже стоял во дворе. Шесть телег, измученные волы, возницы, рухнувшие прямо на мешки. Клаус стоял у ворот, кошкодёр на поясе.

— Были какие нибудь проблемы?

Сержант пожал плечами.

— Приемщик хотел записать недостачу. Две телеги, мол.

— И?

— Варн объяснил. Подробно и с деталями.

Верес посмотрел на главного возницу. Тот сидел на краю телеги, опустив голову. Руки тряслись — отходняк после недели кошмара.

— Что рассказал?

— Про засаду и бой. Как ты их командира глоткой на копье насадил. — Клаус затянулся, выпустил дым. — Приемщик записывать сразу расхотел.

— Груз приняли?

— Принимают. Вон, таскают.

Грузчики — местные, марбахские — носили мешки в амбар. Работали споро, умело. Приемщик стоял у дверей с табличкой и стилом, делал пометки.

Верес подошел. Приемщик вздрогнул — невысокий, сутулый мужичок с бегающими глазами.

— Г-господин наемник...

— Сколько засчитали?

— Всё. Всё засчитали. Полный груз. Без... без вычетов.

— Хорошо. Где Грюнфельд?

— Господин Грюнфельд... он в конторе. На площади. Большой дом с красной дверью, напротив...

— Я найду.

Верес отвернулся. Приемщик издал какой-то звук — то ли вздох облегчения, то ли всхлип.

— Клаус, со мной. Ганс за старшего на карауле. Груз не трогать, людей не распускать.

Десятник кивнул. Потянулся к тесаку — проверить, на месте ли. Привычка, ставшая второй натурой.

Контора Грюнфельда оказалась богаче складов. Двухэтажный особняк, витражные окна, медная ручка на двери. Охрана у входа — двое верзил в ливреях, мечи на поясах.

Показуха, — отметил Максим. Ливреи яркие, позы красивые. Реальной драки эти ребята явно не видели.

— К хозяину, — бросил Верес, не сбавляя шага.

Охранники переглянулись. Один шагнул наперерез.

— Стоять. Ты кто такой?

— Верес. Командир отряда наёмников. Привел караван с зерном.

Пауза. Взгляд на кольчугу, на оружие, на лицо. Хромая нога, шрамы, холодные глаза.

— Подожди здесь. Доложу.

— У меня нет времени ждать.

Верес прошел мимо. Охранник дернулся, но Клаус уже стоял рядом — рука на рукояти кошкодёра, улыбка кривая.

— Спокойно, ребята. Мы по делу. Хозяин нас ждет.

Он не ждал, конечно. Но охрана не рискнула спорить.

Внутри пахло воском, деревом и деньгами. Широкая лестница, ковер на ступенях, картины на стенах. Слуга в чистой одежде метнулся навстречу.

— Господа, вы к...

— К Грюнфельду. Сейчас.

Слуга посмотрел на грязные сапоги, на пятна крови на кольчуге. Лицо дернулось, но профессионализм победил.

— Прошу за мной.

***

Кабинет Грюнфельда был именно таким, каким должен быть кабинет успешного купца. Дубовый стол, заваленный бумагами. Полки с книгами. Камин с живым огнем. Кресла, обитые кожей.

Сам Грюнфельд сидел за столом — полный, румяный, с окладистой бородой. Одежда дорогая, но не кричащая. Руки мягкие, но взгляд острый.

Не дурак, — оценил Максим. Торгаш конечно до мозга костей, но не дурак.

— Верес! — Купец поднялся, раскинув руки. — Входи, входи! Слышал уже что караван дошел. Целый! Хвала Небесам!

— Не целый, — Верес остановился у стола. Клаус встал у двери. — Пришлось две телеги бросить. Один наш боец ранен.

Грюнфельд махнул рукой.

— Пустяки. Зерно спасено. Люди живы. Это главное.

Для тебя — главное, — подумал Верес. Для Йорга, который лежит сейчас под ножом лекаря, картина другая.

Купец обошел стол. Налил вина в два кубка. Протянул один.

— Выпей, ты заслужил.

Верес взял кубок, но пить не стал. Поставил на стол.

— Контракт выполнен. Три золотых.

— Конечно, конечно. — Грюнфельд подошел к сундуку в углу, загремел ключами. — Три золотых, как договаривались. И... небольшой бонус за усердие.

На стол легли три крупные монеты и кошель. Золото тускло блеснуло в свете камина.

— Там еще пятьдесят серебряных, — улыбнулся купец. — За верную службу.

Триста пятьдесят серебряных, — автоматически перевел Максим. Плюс то, что уже есть. Плюс трофеи из оврага. Серьезная сумма.

Но Верес не тронул деньги. Вместо этого полез в суму.

На стол лег кинжал.

Грюнфельд замер. Улыбка сползла с лица.

Кинжал был красивый — хорошая сталь, костяная рукоять. И клеймо на лезвии: скрещенные весы.

— Знаешь этот знак?

Купец сглотнул.

— Крейц.

— Верно. — Верес сел в кресло напротив. Нога горела, но показывать слабость было нельзя. — Их было тринадцать человек. Профессиональные наемники. С картой маршрута, инженерная засада, арбалеты. Это была не случайность, Грюнфельд. Это была полноценная операция.

Тишина.

Купец медленно опустился в свое кресло. Лицо побледнело.

— Откуда... откуда они знали маршрут?

— Хороший вопрос. Может, у тебя крыса в конторе. Может, просто купили информацию у стражи. Не мое дело. — Верес наклонился вперед. — Мое дело в том, что мы убили тринадцать человек Крейца. Их командира, их сержанта. Положили целый отряд.

— Это... это ведь хорошо?

— Это война, Грюнфельд. Раньше Крейц конкурировал с тобой за рынки. Теперь будет мстить за кровь.

Купец потянулся к вину. Руки дрожали.

— Но... вы же победили. Угроза устранена.

— Угроза размножилась. — Верес откинулся на спинку кресла. — Крейц потерял людей и деньги. Теперь это вопрос чести. Они пришлют новых. И намного больше, вероятнее всего лучше вооруженных.

— Что... что мне делать?

Бояться, — хотел сказать Верес. Как боюсь я. Как боится любой разумный человек, оказавшийся между жерновами.

Но вслух произнес другое:

— Нанять охрану. Постоянную. Проверить своих людей. Найти крысу.

— А ты?

Верес помолчал. Пальцы барабанили по подлокотнику.

— Мой отряд втянут в твою войну. Хочу того или нет — Крейц теперь знает мое имя. Мое лицо. Знает, что хромой из Вольного Города положил его людей.

Грюнфельд смотрел, как кролик на удава.

— Ты... ты хочешь больше денег?

— Хочу понимания. — Верес встал. Хромая нога протестовала, но тело слушалось. — Три золотых — это была плата за караван. За простую работу. Теперь работа стала сложнее. Опаснее. Если захочешь нанять меня снова, то расценки будут другие.

Купец кивнул. Слишком быстро, слишком охотно.

— Конечно. Конечно, понимаю.

— И еще кое-что.

Верес взял золото со стола. Убрал в суму. Кинжал остался лежать.

— Оставь это себе. Напоминание. Что война началась не сегодня, но сегодня она стала открытой.

Развернулся к выходу.

— Верес!

Остановился у двери.

— Ты... ты вернешься? Когда понадобишься?

Пауза.

— Зависит от цены, Грюнфельд. Зависит от цены.

Клаус открыл дверь. Они вышли в коридор, оставив купца наедине с кинжалом и страхом.

***

Таверна называлась "Три бочки" — приличное заведение недалеко от рынка. Чистые столы, сносная еда, подвал с комнатами для постояльцев.

Отряд занял угол у камина. Ганс, Торв, Свен — все, кто остался на ногах. Клаус курил у окна, глядя на вечернюю улицу. Малыш все еще сидел у лекаря, охраняя Йорга.

Верес расположился отдельно, за маленьким столом у стены. Перед ним лежала стопка монет.

Нужно подбить баланс, — думал Максим. Как на стройке. Приход, расход, итого.

Золото легло в три столбика. Серебро — рядом, россыпью.

Приход:Контракт от Грюнфельда: 3 золотых Бонус: 50 серебряных Трофеи (командир Крейца): 1 золотой, 52 серебряных

Итого: 4 золотых, 102 серебряных — или 502 серебряных общим счетом.

Плюс то, что было в казне до похода. Минус расходы на лечение Йорга. Минус оплата постоя. Минус еда, корм для волов, мелкие взятки.

Пальцы двигали монеты, как фигуры на доске.

Расход (оценка):Лечение Йорга: 20 серебряных Постой (неделя): 15 серебряных Еда и прочее: 10 серебряных Резерв на непредвиденное: 30 серебряных

Итого расход: ~75 серебряных.

Чистая прибыль с контракта: ~427 серебряных. Или больше четырех золотых.

Неплохо, — Максим смотрел на монеты без радости. За неделю работы — больше, чем некоторые зарабатывают за год. Но цена...

Цена была в глазах Йорга, когда копье вошло в бок. В телах, оставшихся гнить в овраге. В страхе на лице Грюнфельда.

Война началась.

Клаус подошел, сел напротив. Бросил взгляд на деньги.

— Богатеем, командир.

— Тратим. — Верес смахнул монеты в кошель. — Йоргу нужна реабилитация. Малышу премия за сверхурочную работу. Остальным нужен отдых и снаряжение.

Сержант кивнул.

— А дальше?

Верес молчал. Смотрел на огонь в камине.

Дальше будут проблемы. Крейц не простит. Грюнфельд слаб. Вольный Город далеко, а репутация уже дошла до Марбаха. Теперь каждый караван, каждый контракт это мишень.

— Дальше будем строить, — наконец произнес. — Фундамент уже заложен. Отряд обкатан в бою, деньги есть, патент есть. Можем брать серьезные контракты.

— А Крейц?

— А Крейц придет за нами. Рано или поздно. — Верес отхлебнул эль. Горький, теплый, отвратительный. — Но это уже другая история.

Сержант ухмыльнулся.

— Знаешь, командир, когда тебя первый раз увидел — думал, месяц не протянешь. Молодой, с придурью в глазах.

— А теперь?

— Теперь думаю, что может, полгода точно протянешь.

Верес фыркнул. Почти смешок.

— Оптимист, мать его.

— Реалист. — Клаус достал трубку, набил табаком. — Но работать с тобой интересно. Давно так не веселился.

— Веселье только начинается.

Огонь трещал в камине. За окном темнел Марбах — чужой город, ставший на время укрытием. Где-то в Доме Врачевателей лекарь боролся за жизнь Йорга. Где-то в конторе Грюнфельд смотрел на кинжал Крейца и считал свои шансы.

А Верес сидел в таверне, перебирая монеты, и думал о будущем.

Мысли текли привычно, как вода в русле. Схемы, расчеты, вероятности. Инженерный подход к хаосу средневековья.

Крейц ударит снова. Вопрос — когда и как.

Торговый дом не мог оставить такое без ответа. Провалившаяся операция, уничтоженный отряд — это не просто убытки. Это удар по репутации. В мире, где слово купца дороже расписки, репутация значила всё.

Они пошлют кого-то серьезнее. Не наемников, это слишком дорого и ненадежно. Гильдейских убийц? Возможно. Или купят стражу в Вольном Городе. Или наймут бандитов.

Варианты множились в голове, как тараканы в ночлежке. Каждый требовал ответа. Каждый ответ стоил денег.

Деньги это кровь войны, — вспомнил Максим фразу из какого-то фильма. В буквальном смысле. Каждая монета в кошеле, это чья-то жизнь.

Посмотрел на своих людей. Ганс дремал над кружкой — десятник умел спать в любых условиях, сказывался опыт. Торв и Свен тихо переговаривались, чистя оружие. Клаус смотрел в окно, пуская дым.

Четверо бойцов, не считая Йорга и меня. Достаточно для выживания, но мало для войны.

Пальцы снова потянулись к монетам. Привычка, ставшая ритуалом. Считать, пересчитывать, планировать.

Нужно расширяться. Новые люди, новое снаряжение, новые контакты. Но расширение требует времени, а времени нет.

Парадокс. Чтобы выжить, нужно расти. Чтобы расти, нужно выжить.

Мы построили фундамент. Заработали капитал. Обросли врагами.

Теперь начинается настоящая работа.

Пальцы сомкнулись на кошеле. Тяжелый, набитый серебром и золотом. Кровавые деньги, заработанные кровавым трудом.

Дебет и кредит, — усмехнулся Максим. Баланс сходится. Пока сходится.

За окном поднялся ветер. Где-то в ночи выли собаки.

Глава 17 - Перегруппировка

Таверна «Серебряный Дуб» просыпалась медленно — скрипели половицы под ногами служанок, гремели вёдра, откуда-то снизу тянуло дымом от разжигаемого очага. Обычное утро. Мирное.

Верес ненавидел это место всей душой.

Комната стоила два серебряных в сутки — грабёж средь бела дня. За эти деньги полагались четыре стены, соломенный тюфяк и право не мёрзнуть у очага. Плюс завтрак: жидкая каша и кружка разбавленного эля. Роскошь, если сравнивать с «Ямой». Смерть, если думать на шаг вперёд.

Слишком много народу. Верес сидел на краю тюфяка, прислушиваясь к звукам за дверью. Слишком много чужих глаз. Слишком легко подсыпать что-нибудь в кашу.

Дом Крейц потерял тринадцать человек в том овраге. Не банду подзаборную, а профессиональный отряд с оружием и командиром, умевшим планировать засады. Такое не прощают. Такое требует ответа — быстрого, жёсткого, показательного.

И они знают, что мы в Марбахе. Знают, где остановились.

Клаус храпел у противоположной стены, свернувшись калачиком под драным одеялом. Старый наёмник умел спать где угодно и когда угодно — профессиональный навык, приобретённый за годы скитаний по казармам и ночлежкам. Остальные разместились двумя этажами ниже, в общем зале. Дешевле, но и опаснее — в толпе легче воткнуть нож меж рёбер.

Верес встал, разминая затёкшую спину. Рана на боку дёргала тупой, ноющей болью — напоминание о цене победы. Йорг получил хуже. Намного хуже.

Лекарь сказал: месяц. Если повезёт. Если рана не загноится, если не начнётся лихорадка, если парень достаточно крепок.

Много «если». Слишком много.

— Клаус. — Верес пнул ногой край тюфяка. — Подъём.

Старый наёмник открыл глаза мгновенно — ни сонливости, ни растерянности. Двадцать лет на острие учат просыпаться быстро или не просыпаться вовсе.

— Проблемы?

— Пока нет. Но будут, если останемся здесь.

Клаус сел, почёсывая седую щетину.

— Куда двинем?

— Искать дом. — Верес натянул стеганку, поморщившись от боли в боку. — Что-нибудь на окраине. Желательно с забором и одним входом.

— Недёшево выйдет.

— Явно дешевле, чем похороны.

Клаус хмыкнул, признавая логику.

Через полчаса оба стояли в общем зале, где Малыш, Ганс, Торв и Свен заканчивали завтрак. Выглядели бойцы неважно — синяки, ссадины, замотанные тряпками руки. Победа далась очень не просто.

— Доедайте, — бросил Верес. — Меняем лёжку. Малыш, Ганс — за Йоргом. Аккуратно. Торв, Свен — вещи.

Возражений не последовало. Отряд привык к коротким приказам и быстрым переездам. Такова жизнь наёмника — сегодня здесь, завтра там, а послезавтра, возможно, нигде.

Марбах отличался от Вольного Города как сытый кот от помойной крысы. Улицы шире, дома крепче, стража многочисленнее и наглее. Здесь пахло деньгами — старыми, устоявшимися, передающимися из поколения в поколение. Торговый город, перекрёсток путей, место, где серебро текло рекой и оседало в карманах тех, кто умел его ловить.

Верес не собирался ловить серебро. Верес собирался выжить.

Менялу нашли на Торговой площади — тощего типа с бегающими глазками и пальцами, покрытыми чернильными пятнами. Некий Хорст. Клаус знал его по старым делам — не друг, но и не враг. Человек, делающий деньги на чужих нуждах.

— Дом? — Хорст прищурился, оценивая потенциальных клиентов. — Какой именно?

— Крепкий. — Верес не стал тратить время на любезности. — Окраина. Забор. Один вход. Колодец во дворе. Место для шести-семи человек, один из которых лежачий.

— Надолго?

— Месяц. Может, дольше.

Меняла поцокал языком, что-то подсчитывая в уме.

— Есть кое-что на Кожевенной улице. Флигель при старом складе. Хозяин уехал на юг, торговать. Каменный подвал, деревянный верх. Забор где то в рост человека. Колодец имеется.

— Сколько?

— Двадцать серебряных в месяц. Плюс залог — ещё двадцать.

Сорок серебряных. Верес мысленно поморщился. За эти деньги в Вольном Городе можно снять целый этаж. Но Марбах — не Вольный Город.

— Пятнадцать. — Клаус вступил в торг, не дожидаясь сигнала. — Месяц и залог. Итого тридцать.

Хорст изобразил оскорблённую добродетель.

— Грабёж! Хозяин меня проклянёт.

— Хозяин уехал на юг и не узнает. — Клаус оскалился. — Пятнадцать. Или ищем другое место, а ты теряешь комиссию.

Торг затянулся на четверть часа. В итоге сошлись на семнадцати серебряных в месяц и залоге в двадцать. Итого тридцать семь. Всё ещё грабёж, но терпимый.

Флигель оказался именно тем, что требовалось: приземистая каменная коробка с деревянной надстройкой, притулившаяся к полуразвалившемуся складу на краю Кожевенного квартала. Воняло здесь соответствующе — дублёные шкуры, моча, гниющие отходы. Зато соседей мало, улица тупиковая, а забор из потемневших досок действительно был в рост человека.

Верес обошёл периметр, прикидывая линии обзора и возможные точки проникновения.

Забор хлипкий. Выдержит разве что пьяного бродягу. Но ворота нормальные — дубовые, с засовом. Окна маленькие, на втором этаже. Пролезть можно, но придётся повозиться.

— Неплохо, — буркнул Клаус, осматривая двор. — Колодец рабочий. Конюшня на три стойла — пустая, но крыша цела. Сортир в углу.

— Сойдёт.

Внутри флигеля нашлись два помещения на первом этаже — большая комната с очагом и кладовая — плюс две каморки наверху. Мебели минимум: стол, пара лавок, рассохшийся сундук. Пол земляной, стены закопчённые, из щелей тянуло сквозняком.

Дворец, по сравнению с «Ямой».

— Йорга наверх, — распорядился Верес. — Там теплее. Малыш, Ганс — осторожнее с лестницей.

Раненого внесли на самодельных носилках — двух жердях с натянутым плащом. Йорг был бледен, как полотно, губы запеклись, на лбу выступил пот. Повязка на животе пропиталась сукровицей.

Держись, парень. Ты нам ещё нужен.

Устроив раненого на тюфяке из соломы, Верес спустился вниз и принялся за работу.

Первым делом — периметр. Из кладовой нашлись мотки верёвки, ржавые гвозди и глиняные черепки. Не бог весть что, но для начала хватит.

— Клаус, собери битую посуду. Горшки, кружки — всё, что бьётся.

Старый наёмник не спрашивал зачем. За двадцать лет насмотрелся всякого.

Верес работал методично: натянул верёвку на уровне щиколотки вдоль забора — тонкую, из конского волоса, почти невидимую в темноте. К верёвке привязал несколько черепков на короткой бечёвке. Примитивная сигнализация — любой, кто полезет через забор ночью, заденет растяжку, и черепки звякнут.

Не остановит профессионала. Но даст несколько секунд предупреждения.

Под окнами первого этажа рассыпал битое стекло и черепки — тонким слоем, присыпав землёй. В темноте не заметишь, наступишь — захрустит.

Ворота укрепил изнутри дополнительным брусом. Засов проверил лично — крепкий, дубовый, выдержит пару ударов.

— Торв! — крикнул Верес во двор. — Сколько стрел осталось?

Охотник появился в дверях, пересчитывая на ходу.

— Восемнадцать годных. Ещё семь — паршивые, оперение потрёпано.

Двадцать пять стрел на двух лучников. Один хороший бой — и всё.

— Береги. Каждая на счету.

К вечеру флигель превратился в подобие крепости. Примитивной, наспех сооружённой, но всё же крепости. Верес расставил караулы: Торв — на крыше, следит за улицей. Свен — у ворот. Малыш и Ганс — отдыхают, их смена через четыре часа.

— А ты? — спросил Клаус.

— Завтра много дел. — Верес устроился на лавке у очага, подложив под голову скатанный плащ. — Будить при любом шорохе.

Сон пришёл быстро — тяжёлый, чёрный, без сновидений. Тело наёмника умело восстанавливаться при любой возможности.

***

Утро началось с ревизии.

Верес сидел за столом, разложив перед собой содержимое кошеля. Серебро тускло поблёскивало в свете, падающем из узкого окна: монеты разного размера и чекана — трофеи, заработок, наследство мертвецов.

Пятьсот двенадцать серебряных. Огромная сумма по меркам дна. Достаточно, чтобы жить припеваючи полгода. Но абсолютно недостаточно, чтобы вести войну.

— Тридцать семь ушло на дом, — Верес считал вслух, больше для себя, чем для Клауса, сидевшего напротив. — Лекарь обошёлся в двадцать. Еда на неделю — три серебряных. Осталось четыреста пятьдесят две.

— Богачи, — хмыкнул Клаус.

— Пока да. — Верес собрал монеты обратно в кошель, оставив на столе горсть медяков. — Нужны люди. Пять человек, минимум.

— Зачем столько?

— Караулы. — Верес загнул палец. — Сейчас четверо крутятся как белки, выматываются. Добавим пятерых — сможем держать нормальное дежурство. Плюс численность. Если Крейц пришлёт чистильщиков, шестерых нас будет мало. Будет человек одиннадцать это будет уже разговор.

Клаус кивнул, принимая логику.

— Где искать будем?

— Площадь Найма. Или район бедноты, не знаю, как он тут называется.

— «Гнилой угол». — Старый наёмник скривился. — Бывал там. Помойка похуже нашего Квартала Мясников.

— Туда и пойдём.

«Гнилой угол» полностью оправдывал название.

Узкие улочки, зажатые между покосившимися домами, утопали в грязи даже сейчас, в сухую погоду. Вонь стояла такая, что слезились глаза — гниющие отбросы, человеческие нечистоты, прогорклый жир. В подворотнях копошились неопределённые фигуры — то ли нищие, то ли трупы, не сразу разберёшь.

Дно есть везде. Верес шагал по центру улицы, держась подальше от стен. В любом городе, в любой стране. Место, куда стекается всё ненужное — сломанное, выброшенное, забытое.

Площадь Найма оказалась не площадью, а скорее расширением улицы перед обвалившимся фонтаном. Вокруг толпились люди: оборванные, грязные, с голодными глазами. Кто-то сидел прямо на земле, кто-то подпирал стену, кто-то бродил кругами, высматривая потенциального нанимателя.

— Вот они, — Клаус обвёл рукой толпу, — цвет общества.

Верес остановился, оценивая «товар».

Сброд. Полный сброд. Калеки, пьяницы, дезертиры, беглые крепостные. Те, кого не взяли даже возчиками или подёнщиками.

— Ищем не качество, — произнёс вполголоса. — Ищем материал.

Критерии были просты: достаточно здоровый, чтобы держать копьё. Достаточно молодой, чтобы учиться. Достаточно отчаявшийся, чтобы подчиняться.

И, главное — никаких связей в Марбахе.

Местный легко может оказаться подсылом. Человеком Крейца или кого похуже. А вот пришлый, чужак, беглец — тому некому продавать информацию.

— Ты. — Верес ткнул пальцем в первого попавшегося — костлявого парня лет двадцати с руками, покрытыми старыми шрамами. — Откуда?

Парень вздрогнул, втянул голову в плечи.

— Из... из-под Линдена, господин.

— Линден? — Верес не знал такого города. — Далеко отсюда?

— Неделя пути. На восток.

Хорошо. Чужак.

— Что умеешь?

— Работал на мельнице, господин. Мешки таскал.

— Почему ушёл?

Парень замялся. Взгляд метнулся в сторону, губы сжались.

— Долги, — буркнул наконец. — Хозяин... записал на меня больше, чем было. Пришлось бежать, пока не закабалили.

Классика. Вечная история — крестьянин влезает в долги, помещик «помогает» расчётами, и вот уже свободный человек превращается в крепостного.

— Подними вон тот камень. — Верес указал на булыжник у края фонтана, весом с полпуда. — Без рук. Лопатками.

Парень выполнил без вопросов. Камень лёг на сложенные за спиной руки, спина напряглась, но выдержала.

— Годен. — Верес бросил ему медяк. — Жди здесь. Уйдёшь — пеняй на себя.

Следующий час превратился в рутину: вопросы, проверки, отсев.

Толстый детина с бычьей шеей? Местный, родня в городе. Не подходит.

Жилистый мужик лет тридцати со взглядом убийцы? Слишком хорош, слишком уверен. Возможно, профессионал. Возможно, подсыл. Риск не стоит того.

Трясущийся пьяница? Без вариантов.

Однорукий калека? Серьёзно?

Постепенно набралась пятёрка.

Виллем — тот самый костлявый парень с мельницы. Тихий, послушный, сильнее, чем кажется.

Ролло — беглый подмастерье кузнеца откуда-то с юга. Коренастый, широкоплечий, руки в мозолях и старых ожогах. Сбежал после того, как мастер избил его до полусмерти за якобы украденный инструмент.

Кривой Ян — бывший рыбак с побережья. Кличка не от увечья, а от привычки склонять голову набок, когда слушает. Руки крепкие, от работы с сетями и вёслами. Потерял лодку в шторм, семью — от голода. Пришёл в город искать счастья.

Мартин — дезертир из какого-то баронского ополчения. Этого Верес проверял особенно тщательно: расспросил про часть, про командира, про причину побега. История сложилась: барон погнал крестьян воевать с соседом за клочок леса, Мартин получил древком по голове в первой же стычке, очнулся — вокруг трупы, знамени не видно. Решил, что война закончилась без него.

Бертран — самый странный из пятёрки. Молодой, лет восемнадцати, но уже седой на висках. Говорил мало, смотрел исподлобья, при резких движениях вздрагивал. На вопрос «откуда» ответил коротко: «Издалека». На вопрос «что случилось» не ответил вообще.

— Итого пятеро. — Верес оглядел новобранцев, выстроившихся перед фонтаном. — Значит так. Плачу три медных в день. Еда, крыша, одежда — за мой счёт. Срок — месяц. Потом посмотрим.

Ролло, кузнец, шагнул вперёд.

— А оружие?

— Получите. — Верес не стал уточнять какое. — Сначала научитесь им пользоваться. Вопросы?

— Что делать придётся? — подал голос Кривой Ян.

Верес позволил себе скупую усмешку.

— Стоять, где скажу. Держать, что дадут. Бить, когда прикажу. Больше от вас пока не требуется. Справитесь — останетесь. Нет — уйдёте, как пришли.

Мне не нужна ваша верность до гроба. Мне нужны тела на линии, пальцы на спусковых крючках, глаза на стенах.

— Всё, — закончил Верес. — За мной. Молча.

Колонна из семерых — двое ветеранов, пятеро новичков — двинулась прочь из «Гнилого угла». Новобранцы шли неуверенно, озираясь по сторонам. Клаус замыкал строй, присматривая, чтобы никто не отстал и не сбежал.

Материал. Сырой конечно, необработанный. Но из сырья можно сделать инструмент.

***

Оружейная лавка Гунтера располагалась на границе между ремесленным кварталом и торговыми рядами — солидное каменное здание с железными решётками на окнах и дубовой дверью, окованной медными полосами. Над входом висела вывеска: скрещённые мечи и молот. Классика жанра.

Клаус остался снаружи с новобранцами — пятеро оборванцев у порога оружейной лавки привлекли бы ненужное внимание. Верес вошёл один.

Внутри пахло металлом, маслом и кожей. Стены увешаны товаром: мечи, топоры, копья, щиты. На стойках — шлемы разных фасонов. В углу — стопки кольчуг и стеганок. Рай для того, кто знает, что искать, и ад для кошелька.

За прилавком стоял сам Гунтер — лысый, широкоплечий мужик с руками кузнеца. Клаус рекомендовал его как честного торговца — редкость в этом ремесле. Не обманет с качеством, не подсунет ржавое дерьмо под видом товара. Но и скидок не жди.

— Чем могу? — Гунтер оценил вошедшего одним взглядом: потёртая стеганка, шрамы, походка человека, привыкшего к весу оружия. Профессионал узнаёт профессионала.

— Снаряжение. — Верес положил на прилавок кошель, звякнувший серебром. — На пятерых новичков. Плюс кое-что особенное.

— Слушаю.

— Пять стеганок. Размер... — Верес прикинул габариты новобранцев, — два средних, три больших. Пять шлемов, простых, без забрала. Пять копий, обычных. Пять ножей, рабочих.

Гунтер кивал, делая пометки на восковой дощечке.

— Щиты?

— Три круглых, среднего размера. Плюс... — Верес помедлил. — Плюс одна павеза, взамен разбитой. Хорошая. С металлическим усилением по краю.

— Павеза с оковкой — двенадцать серебряных, — сразу предупредил Гунтер. — Работа не из дешёвых.

Двенадцать. Треть месячного жалованья опытного наёмника.

— Годится. Теперь главное. — Верес понизил голос, хотя в лавке, кроме них, никого не было. — Арбалеты. Четыре штуки. Тяжёлые, с воротком.

Гунтер поднял бровь.

— Серьёзный заказ. Для охоты или...?

— Для работы.

Оружейник хмыкнул, не став уточнять, что за «работа».

— Есть такие, с ореховым ложем. Надёжные, бьют на сто двадцать шагов. По восемнадцать серебряных за штуку.

Семьдесят два серебряных только на арбалеты. Плюс болты.

— Покажи.

Гунтер выложил на прилавок оружие — тяжёлое, добротное, с толстой стальной дугой и механизмом взвода. Верес взял арбалет в руки, проверил баланс, оттянул тетиву.

Хорош. Тугой, но это и нужно. Чем туже — тем сильнее бьёт.

— Беру четыре. И болты. Сколько есть?

— Шесть дюжин в наличии. По два медных за штуку.

— Давай все. — Верес не торговался. Болты — расходник, их много не бывает.

Пока Гунтер собирал заказ, Верес прикидывал итоговую сумму.

Стеганки — по два серебряных, итого десять. Шлемы — по полтора, семь с половиной. Копья — по серебряному, пять. Ножи — по тридцать медных, полтора серебряных. Щиты круглые — по три, девять. Павеза — двенадцать. Арбалеты — семьдесят два. Болты — семьдесят два штуки по два медных... полтора серебряных.

Итого: сто семнадцать серебряных.

Верес выложил на прилавок монеты — пересчитанные, отобранные. Гунтер проверил каждую, попробовал на зуб пару подозрительных, кивнул.

— Честная сделка. Забирай.

Вынести всё за один раз не получилось. Пришлось делать две ходки, припахав новобранцев в качестве грузчиков. Клаус наблюдал за процессом с кислой миной — каждая потраченная монета отзывалась болью в скопидомной душе старого наёмника.

— Сто семнадцать, — буркнул он, когда Верес вышел с последней партией. — За один день. На какой то сброд.

— На инструмент, — поправил Верес. — Арбалет не требует таланта. Наводи, жми, перезаряжай. Этому можно научить за неделю.

— А если промажут?

— Залп из четырёх арбалетов в упор. — Верес усмехнулся. — Промахнуться сложно.

Вот в чём прелесть механического оружия. Не нужны годы тренировок, как с луком. Не нужна сила, как с мечом. Нужно только понимать принцип и выполнять команды.

Обратный путь занял вдвое больше времени — тащить оружие и снаряжение на пятерых по узким улицам то ещё удовольствие. Новобранцы пыхтели, но не жаловались. Возможно, начинали понимать, что влезли во что-то серьёзное.

***

Солнце клонилось к закату, когда Верес вывел отряд во двор флигеля.

Одиннадцать человек. Если не считать Йорга, лежавшего пластом наверху, то десять. Шестеро ветеранов и пятеро новичков, только что получивших снаряжение.

Рота. Верес оглядел строй — кривой, нестройный, жалкий. Через месяц это должно стать ротой.

— Значит так. — Голос капитана разнёсся по двору, заставив новобранцев вздрогнуть. — Меня зовут Верес. Для вас — капитан. Или «командир», если язык не поворачивается. Ясно?

— Да, капитан! — рявкнул Малыш, задавая тон.

Новобранцы переглянулись и промямлили что-то невнятное.

— Не слышу!

— Да, капитан! — На этот раз громче, хотя и нестройно.

— Сойдёт. — Верес прошёлся вдоль строя, оценивая новичков в свежей амуниции.

Стеганки сидели криво — где-то слишком свободно, где-то слишком туго. Шлемы болтались на головах. Копья новобранцы держали как мётлы.

Зелень. Полная зелень. Но это можно исправить.

— Клаус. Арбалеты.

Старый наёмник выложил на козлы четыре тяжёлых самострела и связку болтов. Новобранцы уставились на оружие с неподдельным интересом, для крестьянского сына арбалет был чем-то вроде магии. Штука, которая убивает на расстоянии, без мечей и копий.

— Это, — Верес поднял один арбалет, — ваш новый друг. Нет, не друг. Ваш хозяин. С этого момента вы едите, спите и срёте, думая об арбалете. Ясно?

— Да, капитан!

— Виллем. Сюда.

Костлявый парень с мельницы вышел из строя, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Бери. Держи вот так. — Верес вложил арбалет в руки новобранца, поправил хват. — Приклад в плечо. Крепче. Левая рука — под ложе. Правая — на спуске. Не тяни, пока не скажу.

Виллем держал оружие так, будто оно вот-вот взорвётся.

— Расслабься. Это не змея, не укусит. Теперь смотри.

Верес забрал арбалет, продемонстрировал процесс взвода: вставил ногу в стремя, зацепил тетиву крюком воротка, прокрутил рукоять. Щёлк — тетива легла на зацеп.

— Болт. Вот так, в желобок. Остриём вперёд, оперением назад. Не перепутай, иначе полетит куда попало.

Вложил болт, поднял арбалет, прицелился в столб у забора.

— Целишься вот сюда, в прорезь. Видишь мушку? Совмещаешь с целью. Выдыхаешь. Жмёшь.

Щелчок, свист, глухой удар. Болт вошёл в столб на ладонь от центра.

— Вот и вся наука. — Верес вернул арбалет Виллему. — Теперь ты. Взводи.

Следующий час превратился в монотонную работу: взвод, прицеливание, выстрел, повторить. Новобранцы менялись, каждый получил по десятку попыток. Результаты варьировались от «терпимо» до «в пекло, куда ты целишься».

Ролло, бывший кузнец, оказался лучшим — руки сильные, глаз верный. Три болта из десяти попали в столб, остальные — хотя бы в забор.

Бертран, седой юнец, стрелял хуже всех. Руки тряслись, болты летели куда угодно, кроме цели.

Травма, — отметил про себя Верес. Что-то серьёзное. Видно что нервы ни к чёрту.

— Ничего, — сказал вслух, когда очередной болт ушёл в молоко. — Практика. Через неделю попадёшь.

Бертран кивнул, не поднимая глаз.

Когда стемнело, Верес объявил перерыв. Новобранцев отправили к котлу — Свен сварил похлёбку из солонины и крупы, простую, но сытную. Ветераны ели отдельно, за столом в доме. Негласное разделение: кто заслужил — тот внутри, кто нет — во дворе.

— Ну и как? — спросил Клаус, прихлёбывая из миски. — Материал годный?

Верес пожал плечами.

— Ролло — да. Крепкий, руки на месте. Виллем — послушный, но пугливый. Ян и Мартин — середнячки. Бертран...

— Видел. Трясётся, как лист.

— Но не сбежал. И не заныл. — Верес отломил кусок хлеба, макнул в похлёбку. — Посмотрим. Иногда из сломанных выходят лучшие.

За стеной послышался шорох, скрип лестницы. Ганс спустился со второго этажа.

— Командир. Йорг очнулся. Зовёт.

Верес отставил миску и поднялся наверх.

Раненый лежал на тюфяке, бледный, с запавшими глазами. Но взгляд был осмысленный — хороший знак.

— Командир... — голос Йорга походил на шелест сухих листьев. — Мы... где?

— В Марбахе. В безопасности. Относительной.

— Контракт?..

— Сдан. Деньги получены. — Верес присел на корточки рядом с тюфяком. — Лежи. Не дёргайся. Месяц постельного режима, и будешь как огурчик, так сказал лекарь.

— Месяц... — Йорг закрыл глаза. — Я буду обузой.

— Не глупи. Ты закрыл Ганса в том бою. Без тебя мы бы потеряли его.

— Повезло.

— Это не везение. Это рефлекс. Боевой. — Верес положил руку на плечо раненого. — Поправляйся. Ты нужен отряду.

Йорг не ответил — снова провалился в забытьё. Верес постоял над ним минуту, слушая хриплое дыхание, затем вышел.

Выживет. Должен выжить.

Ночь упала на Кожевенный квартал, как тяжёлое одеяло. Вонь усилилась — прохладный воздух не рассеивал миазмы, а прибивал к земле. Где-то вдалеке лаяли собаки, скрипели колёса запоздалой телеги, орала пьяная компания.

Верес стоял на крыше флигеля, глядя на тёмные улицы.

Ждут. Где-то там, в темноте, кто-то смотрит на этот дом и прикидывает, как лучше войти. Сколько нас. Чем вооружены.

Город-ловушка. Марбах выглядел мирнее Вольного Города — чище, богаче, цивилизованнее. Но это была иллюзия. Под лоском прятались те же крысы, только крупнее и злее.

Верес спустился вниз, проверил посты. Торв дремал у ворот, прислонившись к стене, — не спал, а именно дремал, готовый проснуться от любого звука. Малыш сидел у окна на втором этаже, глядя на улицу. Новобранцы храпели во дворе, сбившись в кучу у погасшего костра.

Завтра. Завтра начнём настоящую работу. Строй. Дисциплина. Взаимодействие. Из этого сброда нужно сделать хоть какое то подобие отряда.

Капитан наёмников вернулся к своей лавке у очага, лёг, закрыл глаза.

Сон не шёл.

В голове крутились схемы обороны, варианты атаки, планы на случай осады. Инженерное мышление не выключалось — анализировало, просчитывало, искало слабые места.

Забор — хлипкий. Если полезут толпой, проломят за здрасти. Ворота крепче, но их можно обойти. Крыша — уязвима, если достанут горящими стрелами.

Нужно больше людей. Нужно больше оружия. Нужен запасной выход.

Нужно время.

Но времени, как всегда, не хватало.

Под утро Вереса разбудил тихий звон.

Черепки.

Кто-то задел растяжку у забора.

Капитан был на ногах мгновенно — меч в руке, тело в тени, глаза привыкают к темноте. Рядом зашевелился Клаус, вытаскивая кинжал.

— Что?..

— Периметр. Тихо.

Оба двинулись к двери — бесшумно, по стеночке. За окном занимался рассвет, серая хмарь, в которой ничего не разобрать.

Верес выглянул во двор.

У забора копошилась тёмная фигура — маленькая, тощая, определённо не убийца. Скорее...

— Бродяга, — выдохнул Клаус. — Или воришка.

— Проверим.

Они вышли во двор, разделились. Клаус — слева, Верес — справа. Фигура у забора замерла, почуяв опасность.

— Стоять. — Голос Вереса хлестнул, как плеть. — Руки вверх. Медленно.

Фигура подчинилась. Повернулась.

Мальчишка. Лет двенадцать, грязный, оборванный, с бегающими глазами. В руках — пустой мешок, в который явно планировалось что-нибудь сложить.

— Т-только не убивайте, господин! — заверещал пацан. — Я ничего не взял! Хвала Небесам, ничего!

Верес опустил меч, но не убрал.

— Кто послал?

— Никто! Клянусь Создателем! Сам пришёл, думал — пустой дом...

Врёт? Не похоже. Слишком напуган для подсыла.

— Клаус. Проверь.

Старый наёмник обыскал пацана быстро и профессионально: никакого оружия, никаких записок, ничего, кроме грязных тряпок и куска зачерствелой лепёшки.

— Чисто.

Верес убрал меч в ножны.

— Как звать?

— Ф-ферд, господин.

— Слушай меня внимательно, Ферд. — Верес присел на корточки, чтобы оказаться на уровне глаз мальчишки. — Ты сейчас уйдёшь. Забудешь этот дом. Забудешь, что видел. Если расскажешь кому-нибудь — я тебя найду и убью. Ясно?

— Д-да, господин!

— Хорошо. — Верес достал из кармана медяк, сунул пацану в ладонь. — Это за молчание. Пшёл отсюда.

Ферд исчез так быстро, будто и не было.

Клаус хмыкнул:

— Добренький стал?

— Практичный. — Верес поднялся, разминая затёкшую спину. — Если убью, то привлеку внимание. Отпущу просто так и он расскажет любому кто его хоть о чём то спросит. А с деньгами по любому подумает, что выгоднее молчать.

— А если всё равно расскажет?

— Тогда убью, если встречу.

Логика наёмника. Простая, жёсткая, эффективная.

Рассвет занимался над крышами Кожевенного квартала, разгоняя ночную хмарь. Где-то кричал петух, грохотали ставни, начинался новый день.

Верес оглядел двор: новобранцы просыпались, потягиваясь и зевая, Торв менялся на посту со Свеном, из трубы потянулся дымок — кто-то разжигал очаг.

Первый день в крепости. Первая ночь без потерь.

Но Верес не обольщался. Это было затишье перед бурей. Дом Крейц не из тех, кто забывает обиды.

Они придут. Обязательно придут.

И когда придут — отряд должен быть готов.

— Подъём! — рявкнул Верес на весь двор. — Завтрак — и на построение! У нас много работы!

Глава 18 - Торговая война

Арбалетный болт ударил в щит с коротким глухим стуком.

— Перезарядка!

Ролло рванул рычаг на себя, упёрся ногой в стремя, потянул тетиву. Руки кузнеца, привыкшие к молоту, справлялись с механизмом играючи. Болт лёг в желоб, приклад упёрся в плечо — и новый выстрел ушёл в мишень, подвешенную на заборе.

Пятнадцать секунд. Может, шестнадцать.

Неплохо. Для человека, который неделю назад не знал, с какого конца заряжать. Опытный арбалетчик управится за десять.

Верес стоял посреди утоптанного двора, скрестив руки на груди. Солнце только поднялось над крышами Кожевенной улицы, но воздух уже загустел от вони. Дубильни работали с рассвета, и ветер нёс через забор кислую гарь от чанов с мочой.

Идеальное место. Ни один нормальный человек сюда не сунется добровольно.

Четверо новичков стояли в ряд, каждый со своим арбалетом. Тяжёлые, охотничьи — из тех, что бьют на полторы сотни шагов и прошибают кольчугу. Гунтер, старый оружейник, клялся качеством. Пока не соврал.

— Виллем! — рявкнул Верес. — Болт криво лежит. Хочешь, чтоб тебе в рожу отдачей прилетело?

Парень с мельницы вздрогнул, торопливо поправил снаряд. Пальцы тряслись.

Трусоват. Но исполнителен. Пока сойдёт.

— Бертран, твоя очередь.

Седой юнец — двадцать лет, а виски уже побелели, и глаза как у старика — поднял арбалет. Навёл. Руки ходили ходуном.

Болт ушёл на два локтя левее мишени и воткнулся в забор.

— Двадцать секунд, — констатировал Верес. — И промах. Если бы это был человек, он бы уже добежал до тебя и размозжил череп.

Бертран побледнел. Губы сжались в тонкую линию, но ни слова в ответ.

Молчун. Нервный. Что-то жрёт его изнутри, но это не моё дело. Главное, чтоб стрелял.

— Ещё раз. Все четверо. Залпом по команде.

Клаус, стоявший у стены с кружкой какого-то пойла, хмыкнул:

— Капитан, может, им ещё месяц на тренировки? А то ведь друг друга перестреляют.

— Месяца нет.

Кривой поднял бровь, но промолчал. За неделю совместной жизни во флигеле ветеран научился читать настроение командира. Когда Верес говорил таким тоном, спорить не стоило.

— Заряжай!

Лязг механизмов. Скрип тетивы. Кряхтение Яна — рыбак был жилистым, но арбалет требовал не просто силы, а правильной техники.

— Целься!

Четыре арбалета нацелились на щит.

— Бей!

Залп. Три болта вошли в дерево — криво, косо, один на самом краю. Четвёртый — Бертрана — снова ушёл влево.

Хоть попал. Прогресс.

— Пятнадцать секунд на перезарядку считается нормой, — сказал Верес, расхаживая перед строем. — Двадцать — уже плохо. За двадцать секунд человек пробегает сорок шагов. Если вы не попали с первого выстрела, второго может не быть.

Ролло кивнул. Мартин, дезертир, смотрел в землю. Виллем шмыгнул носом.

— Ещё десять залпов. Потом меняемся.

Верес отошёл к Клаусу, глядя, как новички снова взводят арбалеты. Кривой отхлебнул из кружки и тихо сказал:

— Толку от них — как от козла молока. В бою обделаются.

— В бою им не надо будет геройствовать. Их дело — стоять на месте и нажимать на крючок. Рядом будешь ты или Малыш. Остальное сделает железо.

— Ага. Если враг согласится стоять и ждать, пока эти олухи прицелятся.

— Враг не будет стоять. Враг побежит. На нас. И напорется на залп.

Клаус покачал головой:

— Ты слишком веришь в арбалеты, капитан.

— Я верю в математику. Четыре арбалета дают четыре болта в залпе. Даже если половина уйдёт мимо, два болта воткнутся в мясо. Этого хватит, чтоб остановить атаку. А пока враг корчится, вы перезаряжаете.

А если не хватит, есть запасной план. Ноги.

— Капитан!

Голос был незнакомый. Верес обернулся.

У ворот стоял мальчишка лет двенадцати — грязный, оборванный, с хитрой рожей уличного вора. Ферд. Тот самый сопляк, который неделю назад попался в ловушку с проволокой и получил медяк вместо зуботычины.

— Чего тебе?

— Господин Грюнфельд прислал. Велено передать: «Срочно. Беда».

Верес переглянулся с Клаусом.

— Какая беда?

Ферд пожал плечами:

— Не сказали. Только велели бежать быстро. Посыльный весь трясся, аж зелёный был.

Началось.

— Клаус, остаёшься за старшего. Гоняй их до посинения. Вернусь — проверю.

Кривой кивнул, отставляя кружку.

— А если не вернёшься?

— Тогда бери деньги и вали из города. На юг, не на север.

Верес набросил плащ, проверил, легко ли выходит меч из ножен, и двинулся к воротам.

Неделя покоя. Больше, чем рассчитывал. Крейц явно готовил что-то серьёзное.

Лавка — вернее, то, что от неё осталось — ещё дымилась.

Обгорелые балки торчали из кучи углей, как рёбра падали. Сладковатый запах гари мешался с чем-то другим — жжёным мясом, понял Верес. Кто-то не успел выбраться.

— Приказчик, — пояснил управляющий Грюнфельда, стоявший рядом. — Мальчишка. Шестнадцать лет. Нашли в канаве за углом. Горло от уха до уха.

Герхардт был именно таким, каким Верес его себе представлял по слухам: сухой, сутулый, с вечно недовольным выражением на жёлчном лице. Тонкие губы кривились, будто управляющий только что откусил лимон.

— Сначала зарезали, потом подожгли, — продолжал Герхардт. — Тело оттащили в сторону, чтоб не сгорело. Хотели, чтоб нашли.

Послание. «Мы можем достать любого».

Грюнфельд стоял чуть поодаль, бледный как полотно. Руки купца тряслись.

— Это третий поджог за неделю, — голос Грюнфельда дрожал. — Третий! Сначала амбар на окраине, потом склад с сукном, теперь это...

— Сукно сгорело полностью?

— Нет. Потушили. Но убытки...

— Убытки переживёте, — перебил Верес. — Главное другое: они тестируют вашу охрану. Проверяют, где слабые места, как быстро прибегает помощь, кто и как реагирует.

Герхардт поджал губы:

— И откуда тебе знать, наёмник?

— Оттуда, что я бы на их месте делал то же самое.

Управляющий фыркнул. Грюнфельд поднял руку:

— Довольно. Капитан Верес, мне нужна защита. Настоящая защита. Не эти городские олухи, которые разбегаются при первом крике.

— Городская стража?

— Взяли деньги и исчезли. Говорят — «не их юрисдикция». — Купец сплюнул. — Крейц им платит больше.

Ожидаемо. Марбах не Вольный Город. Здесь всё решают деньги, а не кулаки.

— Что конкретно вам нужно?

— Главные склады. Там зерно лежит. Товара на пятьдесят золотых. Если сгорят, я разорён. — Грюнфельд сглотнул. — Мне нужен ночной дозор. Охрана периметра. Патрули. Всё, что скажешь.

Герхардт скрипнул зубами:

— Господин Грюнфельд, с позволения — мы ведь уже нанимали охрану. Толку никакого. А денег...

— Деньги найдутся, — отрезал купец. — А вот вторую жизнь не купишь. Капитан, называй цену.

Верес помолчал, глядя на дымящиеся руины.

Ловушка? Возможно. Но какая альтернатива? Сидеть на базе и ждать, пока Крейц придёт за нами? Лучше встретить их на своих условиях.

— Сначала посмотрю склады. Потом назову цену.

— Идёмте, — Грюнфельд указал направление. — Это недалеко. Четверть часа пешком.

Герхардт двинулся следом, буравя спину Вереса неприязненным взглядом.

Не нравлюсь я ему. Взаимно.

***

Склады Грюнфельда располагались у западной стены города — огромный двор, обнесённый деревянным забором в полтора человеческих роста. Внутри стояли три длинных амбара под черепичными крышами, пара сараев, колодец и сторожка у ворот.

Забор дерьмовый. Сгнил на треть. Любой здоровый мужик вынесет плечом.

Верес медленно обходил периметр, время от времени ковыряя древесину ногтем. Герхардт семенил следом, раздражённо сопя.

— Ну? Что скажешь, наёмник?

— Скажу, что у вас тут не склад, а приглашение к ограблению.

— Что?!

Верес указал на угол забора:

— Доски держатся на честном слове. Вон там — щель, в которую пролезет ребёнок. А здесь, — пнул основание столба, — гниль до самой земли. Ткни посильнее — и секция рухнет.

Грюнфельд побледнел ещё сильнее. Герхардт вскинулся:

— Это всё нуждается в ремонте, да. Но бюджет...

— К пеклу бюджет.

Верес двинулся дальше, заходя во двор. Посреди стоял воз с бочками — три огромных дубовых бочки, от которых несло маслом.

— Это что?

— Конопляное масло, — ответил Грюнфельд. — Привезли вчера. Должны были убрать на склад, но...

— Но оно стоит посреди двора. В двадцати шагах от амбара с зерном.

Верес подошёл к амбару. Ворота были приоткрыты. Внутри громоздились горы мешков, сложенных до самой крыши. В нос ударил запах сухого зерна, в воздухе висела пыль.

— Красиво, — сказал Верес. — Подожги масло — огонь перекинется на амбар за минуту. Зерно вспыхнет, как порох. К утру тут будет кострище до небес.

— Но...

— А вот тут, — Верес ткнул пальцем в угол, — сено. Рядом с деревянной стеной. Сено сухое?

Грюнфельд кивнул, не в силах говорить.

— Замечательно. Один факел — и готово. Вам даже не нужен враг, господин купец. Вы сами себя сожжёте по неосторожности.

Герхардт взорвался:

— Да как ты смеешь! Это что, допрос?! Мы — уважаемый торговый дом, а не какие-то...

— Уважаемый торговый дом, который через неделю станет кучей пепла. — Верес развернулся к управляющему. — Где ваша охрана?

— В сторожке. Двое людей. Надёжных.

— Покажите.

Сторожка оказалась крошечной хибарой у ворот. Внутри храпели двое — здоровые мужики в кожаных безрукавках, с дубинками у лежанок. Пустая бутыль из-под вина валялась в углу.

— Надёжные, — повторил Верес без выражения. — Сейчас полдень. Они спят. Пьяные.

Герхардт открыл рот — и закрыл.

Грюнфельд схватил наёмника за рукав:

— Капитан, я понимаю. Всё плохо. Очень плохо. Что нужно сделать?

— Много чего. — Верес высвободил руку. — Но сначала обговорим условия. Вы даёте мне полную власть над охраной этих складов. Полную. Это значит, что командую я, а не ваш управляющий.

— Это неприемлемо! — взвился Герхардт.

— Это единственный вариант. — Верес смотрел на купца, игнорируя управляющего. — Либо я делаю по-своему, либо ищите другого дурака.

Грюнфельд колебался. Герхардт дёргал его за рукав, шипя что-то про «авантюриста» и «разорение».

— Сколько? — наконец спросил купец.

— Двадцать серебряных за ночь. Пока не закончится угроза.

— Двадцать?! — Герхардт чуть не подавился. — Да это грабёж!

— Это цена вашего зерна на пятьдесят золотых. Считайте сами.

Грюнфельд медленно кивнул:

— Хорошо. Двадцать. Но склады должны быть целы.

— Будут.

Верес развернулся к Герхардту:

— А теперь — слушайте внимательно, господин управляющий. С этого момента и до рассвета вы выполняете мои приказы. Без вопросов. Без обсуждений. Ясно?

Герхардт побагровел:

— Ты не имеешь права...

— Господин Грюнфельд только что дал мне это право. — Верес шагнул к управляющему, нависая над ним. — Так что либо вы помогаете, либо убираетесь отсюда и не мешаете. Выбирайте.

Тонкие губы Герхардта сжались в нитку. Глаза метали молнии. Но голос, когда он заговорил, был ледяным:

— Хорошо, наёмник. Делай что хочешь. Но если хоть одна медная монета пропадёт — я лично прослежу, чтоб тебя повесили как вора.

Приятно познакомиться и тебе, крыса канцелярская.

— Идёт. — Верес отвернулся. — А теперь — работать. Господин Грюнфельд, мне нужны люди. Грузчики. Десять человек. Немедленно.

***

К вечеру склады было не узнать.

Бочки с маслом оттащили к дальней стене — подальше от амбаров. Сено сгребли в отдельный угол и накрыли мокрой рогожей. Воз разобрали и сложили доски штабелем.

— Зачем? — спросил один из грузчиков, вытирая пот со лба. — Воз-то чем помешал?

— Колёса, — ответил Верес. — Подкатят к воротам, подожгут — и готово. Настоящий огненный таран.

Грузчик побледнел и больше не спрашивал.

Клаус привёл отряд к закату. Все девятеро — четверо ветеранов и пятеро новичков — тащили на себе арбалеты, болты, факелы и здоровенную бухту верёвки.

— Капитан, — Кривой окинул двор оценивающим взглядом. — Смотрю прибрались тут. А то было как в хлеву.

— Ещё не закончил. Малыш!

Здоровяк с павезой подошёл вразвалку:

— Чего?

— Видишь щель в заборе? — Верес указал на угол двора. — Заколоти.

— Чем?

— Досками от воза. Гвозди лежат у сторожки.

Малыш кивнул и потопал выполнять. Верес повернулся к новичкам:

— Ролло, Мартин — вон тот столб. Подоприте бревном, пока не рухнул. Виллем, Ян — натянуть верёвку вдоль забора с внутренней стороны. Локоть от земли. Если кто полезет — споткнётся.

— А если наши споткнутся? — спросил Виллем.

— Наши не полезут через забор.

Бертран стоял в стороне, сжимая арбалет так, что побелели костяшки.

— Бертран. — Верес подошёл к нему. — Арбалет оставь. Сегодня ночью тебе стрелять не придётся.

Седой юнец вскинул голову, в глазах мелькнула обида.

— Твоя задача важнее, — продолжил Верес. — Смотреть. У тебя глаза острые, я заметил. Увидишь движение — сразу кричи. Понял?

— Понял.

Хоть глаза у него острые. Если не сдохнет от страха, толк будет.

Герхардт сидел на крыльце конторы, наблюдая за суетой с выражением человека, которому тыкают раскалённым прутом.

— Варвары, — бормотал управляющий себе под нос. — Портят имущество. Разоряют хозяина. Дикари немытые.

Верес подошёл к нему:

— Нужен песок. Два ведра. И ещё рогожи — мокрые.

— Зачем?

— Масляный огонь водой не потушишь — только разнесёшь. Накрывать надо. Душить без воздуха.

Герхардт поморщился:

— Песок ещё таскать...

— Зерно стоит дороже.

Управляющий нехотя кивнул и побрёл за грузчиками.

Тварь. Скупердяй. Но хотя бы не саботирует открыто.

К ночи всё было готово.

Верес стоял посреди двора, глядя на результат. Периметр укреплён, где досками, где подпорками. Проходы освещены факелами на шестах. У ворот дежурит пост. На крыше амбара засел ещё один. И главное: сектора обстрела.

— Смотрите сюда. — Верес собрал отряд у колодца. — Четыре арбалетчика. Два на крыше амбара, два у ворот. Сектора не пересекаются. Если видите движение в своём секторе — стреляете. Не думаете. Не спрашиваете. Стреляете.

— А если это свои? — спросил Виллем.

— Свои через забор не лезут. Свои входят через ворота. — Верес обвёл новичков тяжёлым взглядом. — Ночью любой человек за забором это враг. Без исключений.

— А если... — начал Ян.

— Никаких «если». — Голос Вереса был как лезвие. — Ваша задача проста. Увидел тень — выстрелил. Увидел движение — выстрелил. Услышал звук — крикнул тревогу. Всё.

Клаус стоял рядом, медленно кивая. Кривой знал цену чётких приказов: когда всё идёт в пекло, сложные инструкции забываются первыми.

— Ветераны — в паре с новичками. Малыш — у ворот с Виллемом. Ганс — на крыше амбара с Ролло. Торв и Свен — мобильный резерв, ходят по периметру. Ян и Мартин — у дальней стены, следят за ливневкой. Клаус — со мной. Бертран — наблюдатель на крыше сарая.

Бертран поднял голову:

— На крыше?

— Оттуда виден весь двор и подходы снаружи. Сиди тихо и смотри. Если увидишь огонь или движение — ори что есть мочи.

Седой юнец кивнул. В глазах плескался не страх, понял Верес. Что-то другое. Решимость?

Ладно. Посмотрим, на что ты годишься.

— Смена — каждые четыре часа. Кто не на посту — спит. По очереди. Вопросы?

Тишина.

— Тогда — по местам. Ночь будет длинная.

***

Луна взошла поздно — тусклый серп за облаками, дающий больше теней, чем света.

Верес стоял у стены амбара, привалившись плечом к шершавым доскам. Клаус замер рядом, кривой глаз ветерана поблёскивал в отсветах факела.

Первые часы прошли в тишине. Скрипели сверчки. Где-то за забором брехала собака. Из города доносился далёкий шум — ночная жизнь Марбаха, которой не было дела до купеческих складов.

— Тихо, — пробормотал Клаус. — Слишком тихо.

— Ждут.

— Чего?

— Когда расслабимся.

Профессионалы так и работают. Не атакуют сразу. Дают жертве устать, потерять бдительность. А потом бьют.

Верес медленно обходил периметр, проверяя посты. Малыш у ворот стоял как скала — здоровяк умел ждать. Виллем рядом с ним переминался с ноги на ногу, но арбалет держал правильно.

— Ничего? — спросил Верес.

— Ничего, — ответил Малыш. — Только кошка была. Рыжая. По забору шла.

На крыше амбара Ганс и Ролло лежали рядом, глядя в темноту. Ролло — кузнец — держался молодцом. Даже улыбнулся, когда Верес подошёл.

— Капитан. Пока чисто.

— Продолжай смотреть.

Бертран на вышке колодца замер, как филин. Не шевелился. Не ёрзал. Просто сидел и смотрел.

Странный парень. Но для наблюдателя сгодится.

Часы тянулись. Верес менял позиции, проверял арбалеты, следил за факелами. Ночь перевалила за полночь.

А потом Бертран крикнул:

— Огонь! С тыла!

Верес обернулся. За забором, со стороны ливневки, вспыхнуло оранжевое зарево.

— К бою!

Всё случилось разом. Через забор полетел горшок — глиняный, с длинным фитилём. Разбился о землю, и по утоптанной земле растёкся жидкий огонь.

Масло. Тварь.

— Рогожу! — заорал Верес. — Накрывайте! Воду не лить — разнесёт!

Второй горшок перелетел через ограду, за ним третий. Пламя лизало угол амбара.

Верес схватил мокрую рогожу, накрыл ближайшую лужу огня. Ткань зашипела, задымилась, но пламя под ней сдохло без воздуха.

— Песок! — Клаус уже волок ведро от сторожки. — Засыпай, не маши!

Ян и Мартин тащили вторую рогожу, накидывали на расползающийся огонь. Малыш ногой отшвырнул горящий черепок подальше от стены амбара.

Бертран снова крикнул:

— Движение! У ливневки! Трое!

Обманка. Пока мы тушим, они лезут.

— Ганс! Ролло! Сектор три! Огонь по готовности!

Верес рванул к ливневке — старой канаве, по которой стекала дождевая вода. Щель в заборе там была шириной в ладонь, но кто-то явно расширил её ножом.

Тень метнулась во дворе.

Сработала верёвка — человек споткнулся, упал с глухим матом. Верес был над ним через секунду, меч уже в руке.

Удар сверху вниз, в основание шеи. Хруст. Тело обмякло.

Один.

Лязг арбалета с крыши. Чей-то крик за забором — короткий, оборвавшийся.

— Попал! — заорал Ролло. — Капитан, попал!

Два. Кузнец не подвёл.

Третий был умнее. Тень скользнула вдоль стены, прижимаясь к темноте. Верес видел только силуэт — невысокий, худой, двигающийся как кошка.

Чистильщик. Профессионал.

— Клаус! Слева!

Кривой развернулся, но было поздно. Тень швырнула что-то — нож мелькнул в отсветах пламени, Клаус отшатнулся, лезвие царапнуло по наплечнику.

Верес рванулся наперерез. Меч рубанул воздух — чистильщик ушёл в сторону, откатился, вскочил на ноги.

На мгновение они замерли друг напротив друга.

Быстрый. Очень быстрый. Но лёгкий. Без брони.

Чистильщик оценивающе глянул на Вереса — и отступил. Один шаг. Другой. Нырнул за угол амбара.

— Не дай уйти! — Верес кинулся следом.

За углом было пусто. Только шорох на крыше — и тень перемахнула через конёк, исчезая в ночи.

— Сука!

Верес остановился, тяжело дыша. Нужно возвращаться. Пожар важнее.

Когда добрался до двора, огонь уже задушили. Малыш стоял над грудой дымящейся рогожи, сапоги в саже по щиколотку. Виллем сидел на земле, бледный как мел, но живой.

— Потери?

— Никого, — отозвался Клаус, ощупывая плечо. — Царапина разве что, но это не считается.

— Враги?

— Двое. — Ганс спустился с крыши, волоча за ноги тело. — Ролло снял. Болт в спину. Тварь не успела добежать до забора.

Второй лежал там, где Верес его оставил — у ливневки, в луже собственной крови.

Верес присел, перевернул труп. Молодой. Крепкий. Кольчуга под плащом, хороший нож на поясе.

Не уличная шваль. Наёмники.

— Третий ушёл?

— Ушёл, — кивнул Верес. — Понял видать, что здесь ему ловить нечего.

Герхардт выполз из конторы, куда забился при первых криках. Лицо управляющего было серым.

— Что... что произошло?

— Было нападение. Мы отбили. — Верес выпрямился. — Склад цел. Товар цел. Можете доложить хозяину.

— А... а эти?

— Мусор. Уберём утром.

Управляющий попятился обратно в контору. Дверь захлопнулась.

Крыса. Но хотя бы не мешал.

Клаус подошёл, хромая:

— Капитан. Новички...

— Что с ними?

— Виллем чуть не обделался. Но стоял на посту. Ролло попал с первого выстрела — чисто, в спину. Ганс говорит, парень даже не дрогнул. Бертран... — Кривой помедлил. — Бертран молодец. Если бы не его крик — мы бы проморгали поджог.

Верес кивнул. Посмотрел на седого юнца, который всё ещё сидел на крыше сарая, вцепившись в край кровли.

— Бертран! Слезай. Твоя смена кончилась.

Парень медленно слез. Ноги подгибались, но он держался.

— Капитан... я...

— Ты хорошо поработал. Иди спать.

Бертран кивнул и побрёл к сторожке на негнущихся ногах.

Может, и будет из них толк.

***

Рассвет пришёл серым и холодным.

Грюнфельд примчался с первыми лучами солнца — видимо, не спал всю ночь. За ним семенил Герхардт, уже успевший переодеться в чистое.

— Капитан! — Купец схватил Вереса за руку. — Мне сказали... Нападение... Пожар...

— Потушили. — Верес высвободился. — Товар цел. Амбар цел. Двоих убили, но один всё таки ушёл.

Грюнфельд огляделся. Следы ночного боя были повсюду: обгорелая земля у стены, перевёрнутые бочки, тёмные пятна на утоптанной земле. Тела уже убрали — Малыш и Ян оттащили их за ограду ещё до рассвета.

— Кто напал?

— Какие то профессионалы. Наёмники или диверсанты. Хорошо экипированы, знали расположение. Просто сопротивления не ожидали.

Герхардт прокашлялся:

— Господин Грюнфельд, я должен отметить, что понесённый ущерб...

— Какой ущерб? — перебил купец.

— Сломанные доски. Израсходованная вода. Повреждения забора...

— Ты идиот? К пеклу забор! — рявкнул Грюнфельд. — Склад цел, вот что важно!

Управляющий поджал губы, но замолчал.

Верес подошёл к купцу:

— Это была проба. Разведка боем. Когда Чистильщик — их главный — понял, что лёгкой добычи не будет, он отступил.

— Чистильщик?

— Так я его называю. Профессиональный убийца. Худой, быстрый, работает ножами. Ушёл через крышу, когда стало ясно, что застать нас врасплох не вышло.

Грюнфельд побледнел:

— Значит, он вернётся?

— Вернётся. Но не сюда. — Верес указал на укреплённый двор. — Здесь теперь слишком опасно. Крейц будет искать другие цели. Возможно — вас лично.

Купец сглотнул.

— Что делать?

— Менять привычки. Не ходить одному. Менять маршруты. Нанять телохранителей — настоящих, не таких как те, — кивок в сторону сторожки, — олухов.

— А склады?

— Склады мы продолжим охранять. Но одной ночи мало. Нужна постоянная охрана. Патрули. Сигнализация.

Грюнфельд медленно кивнул:

— Сколько?

— Сто серебряных авансом. За неделю. Плюс расходы на укрепления.

Герхардт взвился:

— Сто серебряных! Это немыслимо! Это...

— Это цена вашей жизни, господин купец. — Верес смотрел на Грюнфельда, игнорируя управляющего. — Крейц не остановится. Они уже потеряли людей из-за вас — из-за нас. Теперь это личное.

Купец достал кошель. Отсчитал монеты.

— Вот. Сто. И... — он помедлил, достал ещё несколько, — пятьдесят сверху. За эту ночь. Моя благодарность.

Сто пятьдесят серебряных. Неплохо за одну ночь.

— Благодарность принята. — Верес спрятал деньги. — Мы останемся до полудня. Потом — вернёмся на базу. Ночью будем снова.

Грюнфельд кивнул и побрёл к воротам. Герхардт задержался, буравя Вереса взглядом.

— Наёмник.

— Да?

— Я буду следить за каждым шагом. За каждой щепкой. Если хоть что-то пропадёт...

— Знаю. Повесите как вора. — Верес усмехнулся. — Спите спокойно, господин управляющий. Воровать у вас я не собираюсь. Слишком много мороки.

Герхардт фыркнул и ушёл.

Клаус подошёл, когда купцы скрылись за воротами:

— Сто пятьдесят. Неплохой куш.

— Это аванс. Работа только начинается.

— Думаешь, вернутся?

— Уверен. — Верес посмотрел на восходящее солнце. — Мы отбили удар по кошельку. Теперь Крейц будет бить по нам. Лично.

— И что делать?

— То же, что всегда. Готовиться.

Верес обернулся к отряду. Новички сидели у сторожки, измотанные, но живые. Ролло чистил арбалет — привычка кузнеца следить за инструментом. Виллем жадно пил воду из фляги. Бертран просто сидел, глядя в никуда.

Они справились. Не идеально конечно, но справились. Значит всё работает как задумано.

— Отряд! — голос Вереса прокатился по двору. — Первый бой был за нами. Склад цел. Враг отступил. Сегодня ночью — повторим. Вопросы?

Тишина.

— Тогда — отдыхать. Через шесть часов — обратно на базу. Там — тренировка. Потом — снова сюда.

Ролло поднял голову:

— Капитан... мы... мы правда победили?

— Мы не дали им победить. Это разные вещи. — Верес помолчал. — Но для начала — сойдёт.

Кузнец кивнул. В глазах появилось что-то новое. Не страх. Не усталость.

Гордость.

Может, и выйдет из них что-то. Если доживут.

Верес отвернулся, глядя на обгорелую стену амбара.

Крейц не успокоится. Это была проба. Следующий удар будет сильнее. Быстрее. Жёстче.

Но теперь они знают: мы не добыча. Мы охотники.

Пусть приходят.