Хроники Великой Иллюзии. Книга 3. Любовь на службе
Пролог
Я солгала в первый раз, когда мне было девять.
Его звали Рома, и он был худым как жердь, носил майки с драконами и всегда жевал корень солодки, как будто жил в Японии, а не в нашем дворе. Он уверенно утверждал, что станет пилотом, а я — не спорила. Просто сказала, что я — француженка. Из Парижа. Папа у меня — дипломат, а мама работает в музее Лувр. Я на каникулах, скоро уезжаю.
Он поверил. Повёл меня за руку к гаражам, где нашёл коробку с пыльным «самолётом» — крылья из фанеры и хвост из швабры. Мы сидели там до темноты, и он клялся, что когда вырастет, обязательно прилетит за мной.
Я помню, как он смотрел. Как будто я — инопланетянка, приземлившаяся прямо в его жизнь.
Я тогда почувствовала первый укол удовольствия от собственной выдумки. Это было… сладко. Придумать себя. Подать себя. Подать ложь так, чтобы она стала единственно возможной правдой.
И в этом — сила.
В одиннадцать я разыгрывала вожатого в лагере, представившись дочкой разведчика.
В тринадцать — притворялась, что мне шестнадцать, чтобы попасть на концерт «Сплина».
В пятнадцать я сбежала в Питер, где неделю жила под именем Алис Бланш, студентки Сорбонны, и крутила роман с женатым культурологом. Потом — вернулась, как ни в чём не бывало, с новой стрижкой и без малейшего раскаяния.
Я никогда не хотела быть кем-то одним. Мне скучно быть собой. Я как шарф, который надеваешь под настроение: сегодня — красная, дерзкая, завтра — строгая, академичная, послезавтра — мокрая от дождя, как в кино о несостоявшихся историях.
Меня зовут Алиса. Но вы можете звать меня как хотите. Вероника. Мила. Лейла. Агнесса. Марина. Я к этому привыкла.
Я работаю в Службе Иностранных Иллюзий. Нас нет ни в одной базе. Нас не называют вслух. У нас нет формы, только «форма подачи». Наша задача — влиять. Словом. Телом. Нежностью. Пульсом. Иллюзией.
У меня двадцать восемь пар туфель, двенадцать удостоверений и ни одного настоящего паспорта.
Моё оружие — ресницы, голос, вздох. И всё это — только часть большой игры, которую мы ведём против тех, кто уверен, что в женщин можно только влюбляться, но не бояться. Смешно, правда?
Мой начальник — майор Бузила. Я говорю с французским прононсом - Бузила́. Мужчина с видом пузатого Пацюка и замашками доктора философии. Его глаза видели больше, чем камеры наблюдения, а в голосе — такая власть, что хочется встать по стойке «смирно», даже когда он просит передать соль.
Он толстый и любит чай.
Он никогда не улыбается. Только кивает. Но однажды, когда я вышла из машины без трусов, а ветер играл с подолом пальто — он поднял бровь. Это была наша первая игра. И не последняя.
Моя работа — обманывать. Уводить. Втягивать. Окунать в вымышленные чувства настолько глубоко, чтобы человек уже не мог дышать без моего одобрения.
Я могу заставить мужчину поверить, что он единственный. А потом — что он никто.
Могу довести женщину до слёз от сопереживания, хотя внутри я в этот момент думаю, что у неё ужасная тушь.
Могу влюбить в себя, не испытывая ни капли взаимности.
Но один раз — ошиблась. И полюбила. Насмерть. Почти буквально.
Вы хотите знать, как всё началось? С простого досье. С одного отпечатка. С задания, где мне велели просто поужинать с объектом.
Он был слишком умён. И слишком красив.
А я — слишком уверена в себе.
И вот вам правда: даже иллюзиям иногда хочется быть настоящими. И тогда начинается самое опасное.
Так и родилась история, которую вы прочтёте. В ней будет всё: — тени за зеркалом, — шифры на коже, — поцелуи, после которых никто не остаётся прежним, — и старый ковер в кабинете майора Бузилы, на котором однажды... и не однажды… но это вы узнаете позже.
Пока же — добро пожаловать в Службу. Здесь вас научат быть тем, кем вы никогда не были.
И, возможно, полюбят.
Если заслужите.
Глава 1. Интервью без трусов
Когда я впервые пришла в здание Службы, на мне не было нижнего белья.
Это было частью образа, естественно.
Блузка — белоснежная, почти школьная, пуговка на груди застёгнута, но без фанатизма. Юбка — до колена, каблуки — невинно-грешные. Макияж — как будто я только что вернулась с воскресной литургии в Милане.
Папка в руках. В ней — липовое резюме, рекомендация от условного профессора и мои снимки в профиль, анфас и со слегка приоткрытым ртом. Ну, вдруг они эстетствующие садисты?
В холле пахло кофе, пыльной геранью и чем-то… правильным.
Знаешь, когда заходишь в особняк, где стены знают больше, чем ты о себе?
Вот такое место.
— Алиса Беляева? — позвал меня охранник, толстый, как холодильник, но с глазами голодного постника.
Я кивнула. Медленно. Так, как я училась перед зеркалом.
Он не отводил взгляда от моих колен.
— Третий этаж, кабинет 312.
— Спасибо, — сказала я с полуулыбкой. — А вдруг я шпионка?
— Все тут шпионы, — буркнул он. — Кто лучше соврёт, тот и Штирлиц.
Хорошее начало, не так ли?
Кабинет 312 был абсолютно банален. Лежбище бюрократа. Дубовый стол. Стеллажи. Потолок с пятном от потопа.
И — он.
Майор Бузила.
Говорят, его нельзя описать словами. Но я попробую.
Он выглядел так, будто всю молодость провёл между контрабандистами в Одессе, а зрелость — на кафедре философии.
У него были руки мясника, глаза — хирурга, а голос… голос — как бархат, который натянули на шило и вот-вот проткнут.
Он не поднялся, когда я вошла. Просто посмотрел.
Секунда. Другая.
И всё.
Я поняла: меня уже читают. Уже раздевают — не глазами, а сразу мозгом.
Я даже почувствовала, как он скользнул вниманием вдоль моей шеи, ниже… к плечам, к изгибу груди под тканью.
Потом — выше. В глаза.
Я выдержала. Даже улыбнулась.
Может, чуть дрожащими губами.
— Беляева, — сказал он. — Интересное резюме. Особенно графа «особые навыки».
— Я старалась, — мягко произнесла я. — Я ведь понимаю, что в нашей профессии главное — это убедительно лгать.
— Нет, — возразил он, не мигая. — Главное — чтобы тебе верили. Даже когда правда на поверхности.
Он предложил сесть.
Стул был жёсткий.
Я села медленно. Очень. Спина прямая, колени вместе. Я ощущала, как воздух щекочет... скажем так - бёдра, под юбкой.
И я знала: он заметит.
— Что ты знаешь о Службе Иностранных Иллюзий?
— Что она не существует. И что именно в этом её сила.
— Ты слишком уверена.
— Я просто играю, — я склонила голову. — А вам ведь нравятся игроки?
Он не ответил. Только подал мне лист бумаги.
— Напиши там три свои главные слабости. Без лжи.
Я взяла ручку. Написала:
1. Люблю побеждать.
2. Переигрываю мужчин до слёз.
3. Периодически влюбляюсь в своих жертв.
Он прочёл. Медленно.
Затем посмотрел на меня, приподняв бровь.
— А нижнее бельё где?
— Знаете, — я откинулась на спинку стула, — с некоторых пор я предпочитаю избавляться от условностей на входе.
— Смело.
— Вы же не любите трусов, майор?
Он усмехнулся.
Впервые.
— Если ты думаешь, что войдёшь в Службу через постель…
— Я думаю, что могу войти через любое отверстие, если это нужно стране.
Он наклонился вперёд.
— Ты не боишься, что я воспользуюсь этим?
— А вы уверены, что это не я воспользуюсь вами?
Тишина.
Потом — он встал. Подошёл к бару.
Налил себе виски. Только себе.
— Первое задание будет завтра. Вечером. Гостиница «Националь». Номер 517. Объект — бизнесмен, связанный с арабским инвестиционным фондом.
— Заманить?
— Раскрутить.
— До какой стадии?
— До той, где он захочет признаться, что у него три гражданства, один фальшивый диплом и любовница, связанная с ЦРУ.
Я прикусила губу.
— А если я влюблюсь?
— Тогда ты умрёшь.
— А если он?
— Тогда он умрёт.
Он снова сел.
— Твоё кодовое имя — Лола.
— А вы — кто будете в этой истории?
— Смотри на меня как на хореографа. А ты — танцуешь. На лезвии.
— Значит, я балерина.
— Нет. Ты — ядовитый цветок. Хищный. Красивый.
— И тоже без трусов?
Он кивнул.
Медленно.
С одобрением.
Я вышла из кабинета не пошатываясь, хотя голова звенела.
На улице уже темнело. Зажглись фонари. Ветер сорвал лист с дерева и прилепил его к моему бедру — будто ещё одна рука, запаздывающая в игре, которая вот-вот начнётся.
Вечер я провела в доме, где не было ни кота, ни привычек, ни тёплых тапочек. Только чемодан, зеркальный шкаф и коробка с париками. Я знала, что в этой работе придётся быть кем угодно, кроме себя.
Задание начиналось завтра.
А сегодня — я учила акценты.
Французский, слегка пошлый, как шампанское на дешёвом постельном белье.
Польский — бархатно-вязкий, как поцелуй на границе.
И — московский, для правдоподобия.
Ночью мне не спалось.
Я лежала на спине, голая, только простыня прикрывала живот. Луна играла на моей груди, словно вспоминая, как вчера на меня смотрел майор.
Я знала — он не забыл.
В 16:45 следующего дня я стояла у стойки отеля «Националь» в образе Ольги Николаевны Журавлёвой, помощницы генерального директора по внешним связям и внутренним радостям.
Бейджик был безукоризнен.
Жемчуг — искусственный.
Улыбка — предельно настоящая.
Мужчина в сером пиджаке с зелёным галстуком появился в холле в 17:02.
Объект.
Он посмотрел на меня с интересом и привычкой, характерной для тех, кто покупает женщин не столько за деньги, сколько за собственную власть.
Я улыбнулась ему, едва наклонив голову. Он подошёл сам.
— Вы, наверное, — Журавлёва?
— А вы — господин Саид? — прошептала я, словно имя могло кого-то испачкать.
Он кивнул.
— Вас ждали. Пойдёмте.
В лифте он держал дистанцию. Я — нет.
На пятом этаже я позволила своим пальцам слегка коснуться его руки, будто случайно.
В номере я усадила его на диван, а сама — наливала коньяк.
— Сигары, может быть?
— Вы не слишком молоды для таких удовольствий? — усмехнулся он.
— А вы не слишком опытны, чтобы от них отказываться?
Я зажгла ему сигару. Медленно. Близко. Губы почти касались пламени.
— Вы красивая, — сказал он.
— Я — профессионал.
— Я люблю, когда это совмещается.
— А я люблю, когда мужчина не спешит говорить лишнее.
Я взяла свой бокал и села напротив. Скрестила ноги. Он снова посмотрел — туда.
Понимаешь, в этой игре главное — предложить не то, что у тебя есть, а то, что ему только кажется.
Он расслабился. Выпил. Рассказал, как в Лондоне его ограбили, в Дубае — обманули, в Женеве — спасли от налогов.
Я слушала. Поддакивала. Рука — на его плече. Пальцы — лениво скользят по ткани.
Через сорок минут он уже рассказывал, как его «друзья» из консорциума просят его подписывать документы, не глядя.
Я кивала и кивала, пока он не достал один из таких документов — чтобы показать, дескать, как они его «прессуют».
Я пробежала глазами и усмехнулась.
— Здесь же прямая схема на офшоры.
Он замер.
— Вы… разбираетесь в финансах?
— Я разбираюсь в людях, Саид. Вы ведь не зря позвали именно меня.
Ванна, пенная, роскошная, была уже моей ареной.
Я вошла туда первой, не спрашивая.
Оставила дверь полуоткрытой.
— Ты как? — позвал он.
— Как нимфа в рекламе молочного шоколада, — крикнула я. — Только жду, когда герой войдёт и… сделает правильный выбор.
Он вошёл. Без сигары. Без костюма. Почти без страха.
А я…
Я обернулась и протянула руку.
В этот момент в наушнике — тихий, но чёткий голос Бузилы:
— Всё, что нужно, ты уже получила. Не расслабляйся.
— Я только начинаю, — прошептала я, и Саид, конечно, подумал, что это для него.
Он проснулся раньше меня — как и положено человеку, который не подозревает, что всю ночь его ноутбук передавал данные на зашифрованный сервер в Мозыре.
— Ты спишь красиво, — сказал он, зажигая сигару.
Я потянулась, обнажив плечо.
— Я вообще всё делаю красиво. Даже когда ворую.
Он рассмеялся.
— Надеюсь, это была шутка.
— А если — профессиональный юмор?
Он ещё не знал, что утренний кофе, который я приготовила, был не только с корицей, но и с крохотной дозой успокоительного. Не сонного — просто расслабляющего. Чтобы он захотел говорить. Чтобы захотел доверять.
— Ты всё знаешь про офшоры, — проговорил он, вытягиваясь в кресле. — А может, хочешь знать ещё кое-что?
Я села на край кровати, слегка наклонившись вперёд, так, чтобы линия моих ключиц шептала: «говори».
— Например?
Он заговорил. Быстро. Словно боялся, что передумает. Рассказывал, как один российский инвестпроект прикрывают офшором в Гибралтаре, как в нём участвует некий господин с двумя паспортами и слишком хорошими связями в Старой Европе. Назвал имя. Я запомнила.
— Почему ты мне это рассказываешь? — спросила я, поднося кофе.
Он пожал плечами.
— Потому что ты не просила. Потому что ты не требуешь. И — черт побери — потому что мне хочется, чтобы хоть кто-то понял, в каком я дерьме.
Я кивнула.
— Я понимаю. Мы — в одной лодке. Только весла у нас разные.
Через час он вышел. Оставил ключ. Сказал, что позвонит.
Не позвонит.
Через два часа в номер вошёл высокий человек в очках и перчатках.
Я уже собрала волосы в пучок и смыла макияж.
Он кивнул:
— Отличная работа. Как всегда.
— А ноутбук?
— Уже в архиве. Расшифровка пошла.
Я села в кресло. Закурила.
— Передай Бузиле, что он мне должен ужин. Не из службы — личный.
— Ужин будет. И ещё кое-что.
Он достал планшет. На нём — новое досье.
— Следующая цель?
— Следующий шанс. Для нас всех.
Вечером я сидела в баре. Бузила пришёл сам. В своём свитере с вышитым драконом и с пластиковой папкой под мышкой.
— Ужинаем? — спросил он.
— Только если ты закажешь устриц и вино, которое я не выплюну.
Он вздохнул, заказал котлету и чай с мятой.
— Ну что, моя шпионская Мата Хари... Ты не просто прошла тест — ты его переиграла. Саид под колпаком, досье ушло наверх. Москва довольна. Даже слишком.
— А значит?
— Значит, у тебя отпуск на сутки. Потом — новое задание. Там будет кое-что посложнее. И кое-кто погорячее.
Я улыбнулась.
— А я?
Он взглянул на меня как-то по-другому. Не как начальник.
— А ты, девочка, лучше, чем мы думали. Даже я. Хотя я, чёрт возьми, думал хорошо.
Когда он ушёл, я осталась одна. Заказала бокал сухого вина и посмотрела в окно.
Город был как на ладони.
Я — как на прицеле.
Служба — это не любовь.
Но без любви к тому, что ты делаешь… не выжить.
А у меня — любовь. Служебная. Но настоящая.
Глава 2. Школа влюблённых разведчиц
Если бы кто-то сказал мне ещё два года назад, что я проведу восемь недель в бункере под Тверью, делая массаж полковнику ГРУ, читая Пруста вслух под запись и имитируя оргазм на восемнадцати языках — я бы, возможно, просто пригубила шампанское и рассмеялась. А потом зашла бы в ванную и проверила, не подкинули ли мне наркотики.
Но теперь, стоя в вестибюле Центра Подготовки Специалисток по Иностранным Иллюзиям — или, как мы сами это называли, Школы Невест Родины, — я уже не смеялась. Я вспоминала.
— Имя? — спросила женщина в форме цвета воронова крыла.
— Наталья Валерьевна.
— Настоящее?
— Одно из.
— Всё ещё любите платья от Escada?
— Предпочитаю сидеть в платьях. И говорить в брюках.
Женщина усмехнулась.
— Проходите, Наталья Валерьевна. Кабинет 3. У вас первая — эмоциональная стриптиз-сессия. Наденьте халат. Или не надевайте, зависит от вашего воспитания.
Кабинет 3 был, по сути, допросной комнатой с мягким креслом, зеркалом и микрофоном, замаскированным под фикус.
На противоположной стороне сидел худощавый мужчина с тонкими пальцами, словно играющий на клавишах моего лица одними глазами.
— Начнём. Опишите самый сильный роман в вашей жизни.
— Школа. Математика. Учитель.
— Вы его любили?
— Я его боялась.
— Страх — форма любви?
— У страха глаза велики. У любви — уши.
Он кивнул, отметил что-то.
— Хорошо. Теперь расскажите, как вы манипулируете мужчинами.
— Смотря зачем. Если нужно — как пианистка роялем.
— С мягкой посадкой?
— С открытой крышкой.
Он не засмеялся. Зато засмеялась я. А потом, в середине сеанса, вдруг расплакалась. По-настоящему.
— Простите.
— Не извиняйтесь. Вы начали учиться.
Через три недели нас было пятеро: я, Яна, Диана, Мира и Лариса.
Каждая — как отдельная опера: с увертюрой, кульминацией и трагическим финалом.
Особенно Лариса.
— Он сказал, что полюбил меня, — рыдала она вечером после симуляции «Парижской командировки». — А потом отключил телефон.
— Милая, — сказала Мира, вытирая губы от сливочного ликёра. — Если бы нас любили все, кого мы имитировали, у нас были бы фан-клубы и памятники.
— А у нас что? — спросила Диана.
— Только личные дела. В сейфе у Бузилы.
А потом пришёл он.
Майор. Седина, усмешка, телосложение балалайки. Очень толстой балалайки, знаете, такого балалаечного контрабаса.
Майор Бузила. Бузила́...
— Девочки, — сказал он, входя без стука. — Прекратите рвать тетради и волосы других курсанток. Сегодня тест — «Любовь под прикрытием». Вы едете в пансионат «Берёзка». У вас сутки. Найдите, соблазните, сломайте. Или — сдайте билет обратно и идите в экономистки.
Я спросила:
— А если мы влюбимся?
Он посмотрел на меня так, что я почувствовала себя одновременно на сцене, под прицелом и в постели.
— Тогда вы уже проиграли.
Поездка в пансионат «Берёзка» началась с того, что Яна отказалась надевать парик.
— Я блондинка по жизни, — объявила она, — и если меня возьмут на роль кого-то другого — пусть это будет как минимум герцогиня.
— Ты не герцогиня, — заметила Лариса, примеряя очки без диоптрий, — ты гуманитарная катастрофа.
— Ты просто завидуешь моим скулам.
— Нет. Я завидую твоей уверенности при отсутствии мозгов.
Мы ехали в раздолбанном микроавтобусе, каждая со своим заданием в запечатанном (и уже без команды распечатанном) конверте. У меня был Игорь К., «бизнесмен с прошлым», 42 года, вдовец. Был замечен в любительских поэтических чатах, где писал вирши про сову и бабочку. Увлекается винами и театром. Не любит, когда его трогают за уши.
— Ну и где мне искать поэта с ушной фобией? — спросила я у инструктора.
— Он будет пить в баре. Ты будешь пить рядом.
«Берёзка» была отреставрирована под стиль «ретро-советский гламур»: люстры из латуни, ковры с оленями и официанты, которые не спрашивали, чего ты хочешь, а приносили холодное.
Мой Игорь оказался вполне симпатичным — слегка сутулым, в очках с тёмной оправой, говорил мягко, как будто ласкал согласные.
— Я люблю женщин, у которых в глазах ирония, — сказал он.
— А я люблю мужчин, у которых в кармане — фляжка, — ответила я.
Мы провели вечер за обсуждением Шекспира и шампанского. Потом он проводил меня до номера, но не зашёл. Он был джентльмен. До утра.
На следующий день я сдала отчёт:
— Контакт установлен. Объект проявил привязанность. Чтение по губам, реакция на прикосновения, активное слушание. Приготовление кофе с моей стороны оценено им как «акт интимного доверия».
— Секс? — спросил Бузила.
— Нет. Только поэзия.
— Значит, надо менять тактику. Он — не гедонист. Он — лирик. Играй в Чехова.
— А можно… — я замялась. — А если мне он… понравился?
Бузила посмотрел на меня с тем выражением, которым опытный психиатр смотрит на пациента, впервые заговорившего о голосах.
— У тебя ещё десять учебных объектов впереди. Привыкнешь.
Через неделю мы вернулись. Мира соблазнила своего под видом массажистки из Риги. Диана — как начинающая журналистка. Яна — как наследница немецкой династии. Только Лариса провалилась.
— Он сказал, что у него жена, — объясняла она, сжимая кружку как гранату.
— Ну и? — удивилась Яна.
— Я же не могу разрушать семьи!
Мы все переглянулись.
— Ты точно поняла, куда поступила?
Через месяц нас осталось трое. Миру перевели в практику. Ларису — в архив. Диана исчезла. Вроде бы — на задание, но слухи ходили разные.
Я осталась. Потому что мне было интересно. Потому что я не боялась. Потому что я знала: за каждым мужчиной стоит не женщина, а Служба.
И ещё — потому что мне хотелось знать, что прячет в сейфе Бузила.
Я подозревала, что там не только наши досье. Там — инструкции по любви.
Сейф у майора Бузилы был старого образца — с хрустом, шипением и почти человеческим вздохом при закрытии. Он стоял в углу кабинета, рядом с искусственной пальмой, на которую регулярно плевалась пыль со шкафа.
Никто не знал, что именно он там держал. Одни говорили — золото партии. Другие — записки любовниц. Я же подозревала — это были «Методические рекомендации по эротическому патриотизму», секретный многотомник, составленный на основе древнеримских трактатов, дневников куртизанок и воспоминаний советских радисток.
— Это всё тебе не нужно, — сказал Бузила, когда я в очередной раз задержала взгляд на сейфе. — У нас тут не библиотека. У нас — фронт. И фронт проходит по линии бёдер.
— А вы? Вы по какую сторону? — рискнула я.
— По обе. Мне удобно.
Следующее задание оказалось на удивление простым. Один финский дипломированный специалист, внешне напоминавший варёную картошку в галстуке, приезжал в Москву «налаживать связи». Наши аналитики подозревали, что он не столько хотел наладить связи, сколько отжать пару секретов у высокопоставленных дурочек. Меня отправили к нему под видом ассистентки по культурной адаптации.
На первой же встрече он сказал:
— Я надеюсь, вы покажете мне настоящую русскую душу.
Я ответила:
— Смотря какой частью тела вы хотите на неё взглянуть.
Он рассмеялся. Но к ужину уже дарил мне пельмени ручной лепки в подарочном ведёрке и рассказывал, как один раз чуть не поцеловался с Карелией.
— И что ты у него выудила? — спросил Бузила.
— Любовное письмо к российскому центробанку. Почти поэма.
— Молодец.
— Он просил меня переехать в Хельсинки.
— Отказалась?
— Сказала, что я — прививка.
— Что?
— Прививка от романтических иллюзий.
— А если бы влюбилась?
— Тогда уволилась бы. Влюблённые агентки — как запотевшие очки. Могут быть милыми, но ничего не видно.
На базе нас всё чаще ставили в пары. Кто-то с кем-то тренировался вести диалог на лестнице. Кто-то отрабатывал сцены ревности в кофейне. Иногда это выглядело как репетиция дешёвой мыльной оперы. Но всё было серьёзно.
— Вы должны уметь разыгрывать всё, — говорил Бузила, сидя в углу с баранками и минералкой. — От «случайной встречи у книжной полки» до «страстного признания в подсобке».
— А можно «развод со сценой и хлопаньем дверью»? — спросила я.
— Это в следующем курсе. Он называется «Женщина как оружие массового разочарования».
Я всё чаще ловила себя на мысли: мне нравится это.
Не только кокетство и игра. А чувство, что ты управляешь. Что ты можешь соблазнить, оттолкнуть, заманить, уйти и снова вернуться — всё по инструкции, и всё с искрой внутри.
Вечерами я сидела на подоконнике, пила чай из термоса и писала отчёты, которые больше походили на дневник.
«…он пах ромом и ландышем. Смешно, но теперь у меня в носу война ароматов, и побеждает он».
«…меня не отпускает ощущение, что быть агентом — это как быть любовницей собственных иллюзий. Ты им служишь. А они тебе — нет».
Иногда я плакала. Иногда — смеялась. Иногда — мечтала узнать, как Бузила был в молодости. И кто тогда открывал ему сейф.
Вечером у костра, на учебной базе, мы рассказывали истории. Кто с кем переспал ради задания. Кто влюбился. Кто сбежал.
Я молчала. Потому что моя история только начиналась. И где-то в ней уже стояла точка. Только я её ещё не увидела.
— Вопрос на засыпку, — сказал Бузила, выждав паузу, в которой обычно слышен только гул систем кондиционирования и шепот тревог. — А что ты будешь делать, если твой объект в тебя влюбится?
Я посмотрела на него как на эклер с пистолетом. Сладко, но опасно.
— Позволю себе быть любимой. Это ведь не запрещено?
— Всё зависит от результата, — буркнул он. — Но запомни: влюблённый враг опаснее вооружённого. Он может выстрелить не в тебя — в себя. А это хуже
Учёба продолжалась, и наши практические задания становились всё менее приличными. Один раз меня отправили в кафе в образе отчаявшейся разведёнки, чтобы я выудила у ничего не подозревающего литовского журналиста схему одной странной логистической цепочки. Я заказала двойной латте с сиропом, потом пожаловалась на бывшего мужа, потом ещё раз на бывшего мужа, потом он сам всё выложил, лишь бы я не начала третью главу этой душераздирающей истории.
— Вы невероятная, — сказал он, платя за счёт. — Я такого драматизма не встречал с того дня, как умер мой хомяк.
— Звали тоже Павел? — спросила я.
— Да.
— Вот видите. Судьба.
Отчёт я сдала Бузиле под заголовком: «Метод литовского хомяка». Он не рассмеялся, но попросил распечатку на стену.
Однажды у нас была ночная тренировка. Классика — «сбежавшие любовники на крыше ведомственного общежития». Мой напарник был из Калуги, родом из семьи нотариусов. Он был неуклюж и при этом чертовски обаятелен. Мы держались за руки, карабкаясь по пожарной лестнице, и он шептал:
— Я бы мог быть плохим парнем, но моя мама заставила меня ходить в хор.
В тот момент я почти поверила, что это не тренировка. Что мы действительно убегаем от дяди-полковника с табельным и ревущей соседки.
— Тебе не страшно? — прошептал он.
— Мне всегда страшно, — ответила я. — Особенно когда я делаю вид, что всё под контролем.
Через неделю я впервые не вернулась в общежитие после задания. Меня оставили на ночь у объекта — немецкого бизнесмена с тягой к интеллектуальным играм. Он был вдовцом, коллекционировал настольные шахматы и фигурки покемонов. Ничего шпионского — просто наблюдение. Но я играла свою роль.
Мы пили бренди. Он рассказывал о Бетховене и как случайно видел Меркель на заправке.
— А вы когда-нибудь делали вид, что вы — не вы? — спросил он.
— Я это делаю каждый день, — улыбнулась я.
Он замолчал. А потом протянул мне маленькую, странную фигурку. Это был покемон. На нём кто-то прифантазировал крошечный галстук.
— Возьмите. Это одинокий разведчик. Он не существует в официальной коллекции. Он как вы.
— Что ты у него узнала? — спросил Бузила утром.
— Что одиночество — это тоже форма разведданных.
— Это ты придумала, или он сказал?
— Я сама.
— Тогда я горжусь. Но добавь в отчёт хоть что-нибудь полезное. У нас тут не литературный кружок.
В один из вечеров нас снова собрали в актовом зале. Бузила вышел на сцену, кивнул технику, и тот запустил слайд-шоу: кадры старых времён, женщин в шляпках, мужчин в шинелях.
— Посмотрите. Это наша история. История тех, кто умел любить — без любви. Кто умел флиртовать — с оружием. Кто улыбался — и при этом слушал. Запомните: настоящая разведчица — это не актриса. Это дирижёр. И её партитура — сердце другого.
Он сделал паузу. И, посмотрев в зал, добавил:
— А если влюбитесь по-настоящему…
— То что? — кто-то крикнул сзади.
— Значит, вы всё-таки люди. Но будьте осторожны. У любви — плохой почерк. Её трудно расшифровывать.
Той ночью я впервые всерьёз задумалась: а что, если меня тоже кто-то «ведёт»? Что, если я — всего лишь чей-то объект? Разработка? Иллюзия?
Я посмотрела в зеркало. Улыбнулась.
— Ты справишься. Или хотя бы будешь красиво падать.
Я хорошо помню свой первый «выход». Как помнят первое свидание или первый поцелуй, только с примесью страха и безумного восторга, будто одновременно едешь на велосипеде без тормозов и поёшь арией из «Кармен».
Меня отправили в Тулу. По легенде — дочь бельгийского консула, студентка-филолог, интересующаяся русской провинциальной архитектурой и... советскими шлягерами. Боже, кто это сочинял? Я уверена, что майор Бузила. Только он мог соединить бельгийского папашу, филологию и «Кирпичики» в одном оперативном файле.
— Главное — акцент держи, — напутствовал он меня в курилке, выдувая дым в форме сердечка. — Если забудешь, кто ты, просто запевай «Катюшу». Никто и не подумает, что ты из Перово.
— А если попросят поговорить на французском? — уточнила я, всё ещё в халате и с бигуди.
— Шути. Улыбайся. Говори, что стесняешься. Или целуй. Но только если ситуация совсем критическая. И не вздумай влюбляться. Мы тут не по этим делам.
Именно поэтому я влюбилась на третий день.
Звали его Елисей. Высокий, в очках, с тонкими руками, как у пианиста. Он преподавал историю в местном педе и был фанатом конструктивизма и пельменей с бульоном. Я узнала это уже на второй встрече, сидя с ним в кафешке, где официантка не переставала таращиться на мою шляпу. Она явно не верила, что бельгийки ходят с вуалью.
— Так вы интересуетесь… нашими домами? — спросил он, разливая чай.
— И вашей душой, — сказала я с придыханием, наполовину по роли, наполовину по глупости.
Он покраснел. Я покраснела. Шпионка сработала, а женщина попалась.
Задание было простое: проследить за контактами преподавателя, который, по информации службы, работал на одну из восточноевропейских структур — то ли польскую, то ли венгерскую. Кураторы не могли определиться. Информация была мутной, как уха после третьей водки.
Я должна была «втереться в доверие». Всё шло по плану, пока Елисей не показал мне подвал старой усадьбы, которую реставрировал на свои. И там, под пыльной лестницей, стоял радиопередатчик.
Старый, советский, но рабочий. И я не знала, что делать.
— Это папин, — сказал он просто. — Он в войну был радистом. Я не мог выбросить. Проверяю иногда. Ну, чтоб не заржавел окончательно.
Ложь? Или правда?
В ту ночь я не спала. Передатчик был подозрением, но не доказательством. Если доложу — приедут, свяжут, вывернут весь дом, изымут оборудование, а его посадят. Если промолчу — нарушу приказ.
Я выбрала третий путь. Встретилась с Бузилой на станции. Он приехал под видом ревизора, с потрёпанной папкой и шапкой ушанкой.
— Ты чего такая кислая, мадам? — хмыкнул он.
— Там у него... техника. Передатчик. Я не уверена.
— А ты уверена, что он не уверяет тебя? В смысле, не втирается под видом интеллигента?
— Я не знаю, — ответила я, и это было честно.
Он вздохнул и вытащил из кармана шоколадку. Алёнка.
— Ты — новенькая. Молодая. Умная. И уже нарушила три пункта инструкции. Это хорошо. Значит, не робот. Но дальше будет сложнее.
— Что делать с ним? — спросила я, откусывая шоколад с хрустом.
— Ничего. Снимем наблюдение. Он чист. Для опыта — сойдёт. У тебя теперь первый выговор — за то, что чуть не влюбилась. И первая медаль — за то, что не влюбилась до конца. С закруткой на спине. Поняла?
Я кивнула.
Он поцеловал меня в лоб, отечески и неожиданно.
— Поехали домой, Шерон Стоун недоученная. Тебя в Москве уже ждёт новая операция. И новый преподаватель — только теперь не истории, а нанотехнологий. Будет веселее.
Так закончился мой первый выход. С провалом. С выговором. И с пониманием, что в нашей службе любовь — это оружие массового поражения. Только вопрос: чьего?
Вернувшись в Москву, я не плакала. Не звонила подругам. Не писала длинных соплей в дневник, хотя могла бы. Я просто пошла в казённыц душ в общежитии службы, где пахло белизной и старой кафельной грустью, и стояла под водой с закрытыми глазами, пока кожа не покраснела. Это помогло. Немного.
На следующий день я вернулась в отдел. Всё было по-прежнему. Бузила пил крепчайший грузинский из кружки с надписью "I ♥ illusions", девочки из разведотдела обсуждали, кто снова потерял шпильку в дипломатической миссии, а я получила новую папку. Красную, плотную, с пометкой: «Форма: Соблазнение. Метод: Смена тактики. Объект: Доверительный контакт с целью использования эмоционального ресурса».
Я только вздохнула и пошла в гардероб — подбирать новое платье, новые каблуки, новую личность.
И в тот момент, между латексными перчатками и шелковыми чулками, я поняла: в Службе Иностранных Иллюзий ты никогда не перестаёшь быть собой. Просто это «собой» — одна из многих ролей.
— Ты что, опять романтику включила? — раздался голос за спиной. Бузила стоял, жуя леденец, с выражением весёлого укора на лице.
— Иногда можно, — ответила я. — Мы же всё-таки не машины.
— Именно, — сказал он. — Но мы актёры. А хорошая актриса плачет только по сценарию.
Он подмигнул и ушёл, а я осталась у зеркала, глядя в глаза своему отражению. Оно смотрело на меня с укором, с уставшей нежностью и с тем самым вопросом, который мы никогда не задаём друг другу вслух:
"А ты ещё помнишь, кто ты без иллюзий?"
Глава 4
Глава 3. Сексуальная дипломатия и её побочные эффекты
Есть вещи, которым не учат ни в одном ведомственном вузе. Например, как с достоинством выйти из номера посольского отеля в шёлковом халате и с повязкой на глазу, если ночью ты устроила «имитацию шпионской атаки» с французским культурным атташе.
— Всё по сценарию? — спросил Бузила по связи, когда я выбралась в коридор и сделала вид, что просто спустилась за кофе.
— Всё по сценарию. Даже с избытком, — буркнула я, натягивая улыбку.
— И глаз?
— Дипломатическая шишка. В прямом смысле, — отрезала я. — Не беспокойся, его дипломатический иммунитет цел.
— Молодец, Рыбка, — сказал Бузила. — Когда всё закончится, я куплю тебе ананас. Или рассол. В зависимости от ситуации.
Меня звал Рыбкой только он. Остальным было строго запрещено. Почему именно Рыбка? Потому что «скользкая, красивая и непредсказуемая». Не уверена, что это комплимент, но с майором лучше не спорить — у него два чёрных пояса: по дзюдо и по допросу с пристрастием.
После «свидания» с культурным атташе я отправилась в центр города, где назначили встречу с тем, кто реально интересовал Службу. Контактом.
Он был типичный англичанин: шляпа, пальто, зонтик и плохо скрытая тоска по колониям. Звали его Стэнли. А может, это был псевдоним. Или кличка. Или вообще фамилия хоккейного кубка.
— Мисс Елена? — спросил он с легким кивком.
— Только если вы — сэр Стэнли.
— В таком случае… Shall we? (Пойдёмте?)
Мы сели в кафе. Он заказал чёрный чай без сахара, я — глинтвейн. Потому что на холодную голову трудно вести тёплую игру.
— Мне сказали, вы обладаете… необычным опытом работы с представителями международного сообщества, — начал он.
— Я просто хорошо делаю свою работу. И умею улыбаться даже тогда, когда хочется взять вилку и… ну, вы поняли.
— Ваша репутация опережает вас. И, признаться, возбуждает интерес.
— Вас, как разведчика? Или как мужчину?
Он сделал вид, что не услышал. Но рука, державшая чашку, дрогнула. Значит — попала в нужную точку. Мои наставники называли это «точкой оголённого обаяния». Психологически она срабатывает почти всегда, если сказать нужное в нужный момент.
— Есть объект, — сказал он наконец. — Бывший агент. Сейчас — свободный консультант. Работает на себя. Путается между Францией, Польшей и Россией. Мы хотим, чтобы вы… расположили его к откровенности.
— Секс, ложь и геополитика? — уточнила я.
— Если вы предпочитаете так формулировать.
Я кивнула.
— Предпочитаю.
Он достал из кармана флешку. Простую, серую. На ней был адрес и кодовое имя: «Пьер Ш». Судя по всему, нас ждал очередной вальс на грани шантажа, шпионажа и шампанского.
— И, к слову, — добавил он, — вы не единственная, кто будет работать по объекту. У него уже есть девушка. Очень… необычная.
— Служебный роман?
Он пожал плечами.
— Или служебная иллюзия.
Париж в декабре пахнет мокрой брусчаткой, кислым вином и дождём, который не может определиться: быть ли ему снегом или слякотью. Я ненавижу этот месяц и этот город — потому что в нём слишком красиво для одиночества и слишком холодно для нежности.
Пьер Ш. жил в старом доме на Левом берегу. Его балкон зарос плющом, как будто даже растения хотели спрятать жильца от посторонних глаз. Я пришла не в платье, а в джинсах и куртке — по опыту знала, что при первом контакте лучше выглядеть как случайность, а не как соблазн.
— Бонжур? — мурлыкнула я в домофон.
— Qui êtes-vous? (Кто вы?) —
— Новая соседка. Пришла занять вашу голову и душу, можно без аренды.
Он молчал секунду, потом щёлкнул замком. На третьем этаже меня встретил мужчина лет сорока с носом боксёра, глазами философа и походкой волка, который притворяется псом.
— Новая соседка, значит?
— Или старая знакомая, о которой вы забыли. Такое бывает у мужчин.
Он не улыбнулся, но провёл внутрь. У него пахло кофе, табаком и старыми книгами. Это был запах одиночества с налётом прошлого.
— Пьер Шарандо, — представился он.
— Елена. Или Рыбка. Зависит от того, чем вы хотите заняться.
Он усмехнулся, наконец-то.
— А что, если я предпочитаю рыбалку?
— Тогда я буду той, что клюёт на вкусные наживки, но всегда выскальзывает.
Мы сидели на кухне. Он наливал вино, я изображала, что не замечаю скрытую камеру в книжной полке. Вся его квартира была проверкой: книжки по психоанализу, вино из Бордо, фотографии с политиками и диктаторами, среди которых он всегда был в тени, но никогда — вне фокуса.
— Вы не совсем та, кого я ожидал, — сказал он.
— А кого вы ожидали? Модель с ядом в губной помаде?
— Нет. Я ожидал провала.
Я медленно отпила вино.
— Вы ошиблись.
— Это-то и пугает.
Он говорил по-французски, с лёгким акцентом, не выдающим ни региона, ни рода войск. Я знала таких: воспитанные в спецшколах, наученные молчать даже в любви. Особенно в любви.
— У вас был кто-то в прошлом? — спросила я.
— Был. Она была моей иллюзией.
— И вы её потеряли?
— Нет. Я понял, что она настоящая. А я — нет.
Мы сидели рядом. Его рука случайно — или нет — коснулась моей. Я позволила, но не ответила. Так начинается вербовка. И так же начинается страсть. Они похожи — только в одном больше отчётности, в другом — запаха кожи.
— Я могу рассказать вам про Варшаву, про встречу в Гааге, про то, как мы спасли одного министра от любовной ловушки. Но не сегодня.
— Почему?
— Потому что вы пришли не за этим. Вы пришли, чтобы понять, где я уязвим.
— А вы? Понимаете, где?
Он посмотрел прямо в глаза.
— Нет. И именно поэтому вы опасны.
Ночь в Париже обволакивает, как мягкое бельё в номерах отеля для одиноких командировочных. Мы с Пьером сидели на полу в его гостиной. Он налил мне ещё вина, теперь уже не прячась. Мы оба знали: момент перешёл за черту, где можно было просто встать и уйти. Мы были в зоне между доверием и предательством — и именно в ней начинаются самые красивые интриги.
— Когда я был в Бейруте, — начал он, — мы работали против одних очень решительных людей. Они торговали оружием, женщинами и страхом. В какой-то момент я понял, что начинаю путать себя с теми, кого ловлю.
Я молчала. Это был не просто рассказ — это был шаг вглубь. Он шёл туда, где хранились остатки совести.
— Там была она. Девушка с именем, которое я не могу произносить. Мы с ней жили в одном доме. Днём я следил за её братом. Ночью… она думала, что я дипломат.
— А ты?
— Я был дипломатом от имени войны. И однажды выбрал между ней и заданием. Задание победило. Бомба попала в дом. Она выжила. Но умерла часть меня.
Он замолчал. Я положила ладонь на его руку. Он вздрогнул. Я не играла — на этот момент эмоции были настоящими. Именно это и было моей силой.
— А ты, Рыбка? Ты когда-нибудь кого-то предавала? — тихо спросил он.
Я улыбнулась.
— Я однажды притворялась, что люблю одного полковника. Он был милым, старым, почти забавным. У него был кот и привычка плакать от арии в Риголетто. Он носил меня на руках.
— И?
— Он оказался двойным агентом. Я сдала его. В ту же ночь, когда он сделал мне предложение.
— Тяжело?
— Только первую неделю. Потом я купила себе серьги. Очень дорогие. Очень блестящие. С тех пор каждый раз, когда я смотрю в зеркало, я вижу, что предательство красиво блестит. Но тяжёлое. На мочках ушей всё равно остаются следы.
Пьер встал, налил себе бренди, не предложив мне — жест откровенности. Мы были теперь равны. Он знал, что я играю, я знала, что он защищается. Мы оба — с одинаковыми шрамами. Просто у него они были на сердце, у меня — на бедрах.
— Что ты хочешь от меня, Рыбка? — спросил он наконец.
— Твою правду. И твою слабость. Если повезёт — твою симпатию.
— А любовь?
— Любовь — это то, что используют самые опытные. Я пока только в середине обучения.
Он кивнул.
— Тогда слушай. Завтра в девять я встречаюсь с человеком у моста Альма. Его зовут Блейк. Он работает на англичан, но у него длинные щупальца. Я не хочу идти один. Ты — со мной.
— Как подруга? Или как наживка?
— Как всё сразу. Выбирай сама.
Я кивнула. Мы не касались друг друга. Мы пили, молчали, смотрели в окно. Над Парижем разливался свет фонарей и недоверие. Я знала: завтра он может погибнуть. Или исчезнуть. Или — влюбиться. Всё одинаково опасно.
Но я была готова. Потому что Бузила говорил:
«Наша профессия — это не соблазнение. Это алхимия чувств. Мы делаем золото из чужих иллюзий. Но не заывай: золото тяжёлое. И рано или поздно тебя прижмёт к земле».
И я знала: теперь моя очередь поднять эту тяжесть.
Глава 4. Утро, которое пахнет стрельбой
Утро в Париже пахнет кофе, свежей выпечкой и лёгким тревожным потом разведчицы, которая не знает, как закончится её день.
Я стояла перед зеркалом в номере отеля, натягивая чулки. Блузка — персикового цвета, чуть прозрачная, ровно настолько, чтобы привлечь взгляд, но не вызвать допрос. Юбка — с разрезом.
Оружие — тонкий стилет в набойке каблука, больше похожий на железную зубочистку.
И, как всегда, мои губы — красные. Не помада, а предупреждение.
Пьер ждал у входа в метро. В этот раз он был в чёрном пальто, с шарфом, завязанным по-французски — артистично и слегка раздражающе
— Привет, Рыбка. Хорошо выглядишь. Как будто сегодня ты не идёшь на встречу с потенциальным убийцей.
— Я просто иду на романтическую прогулку. С тобой. А ты — вполне подходящая цель.
Он усмехнулся и посмотрел на меня с тем странным взглядом, в котором уже не было профессионального недоверия. Скорее, растерянное уважение. Я знала этот взгляд. Это начало конца — или начала чего-то куда более сложного.
Мы шли вдоль Сены. Утро было холодным и щекочущим, как предвкушение. Вдали виднелся мост Альма. Там, у одной из опор, стоял мужчина в сером плаще, с зонтам, раскрытым несмотря на отсутствие дождя.
— Это он? — спросила я.
— Это Блейк. Никогда не опаздывает. Никогда не врёт. И всегда предаёт.
Мы подошли. Пьер кивнул.
— Доброе утро.
— Bonjour, mademoiselle. Vous êtes charmante aujourd’hui. (Доброе утро, мадемуазель. Вы сегодня очаровательны.)
— Merci. Mais je suis dangereuse. (Спасибо. Но я опасна.)
Он рассмеялся. Голос — старый, прокуренный, как трещина на пластинке.
— Вот это мне нравится. Наш мир не может существовать без красивых угроз. Он посмотрел на Пьера.
— У тебя есть то, о чём мы говорили?
— Сначала — ты.
— Нет. Сначала — она.
Блейк посмотрел на меня. Внимательно. Так, как смотрят на ценную вещь, в которую не верят, но которой восхищаются.
— Знаешь, что делает хорошую шпионку идеальной?
— Обаяние. И запасной паспорт.
— Почти. Её способность не любить никого. Ни страну. Ни себя.
Я улыбнулась. Он ошибался. Я как раз любила — очень многих. Но — по графику, по заданию. Иногда — по контракту.
— Так вот, — продолжил он. — Есть один человек. Русский. В Париже. Он ушёл от вас. Его зовут Левченко. Он не просто перебежчик. Он — ключ. К некоторым архивам, которые не должны всплыть.
— Почему ты говоришь это нам?
— Потому что если его найдёте не вы, его найдут американцы. А я предпочитаю, чтобы ваши иллюзии остались в вашем театре.
Он передал конверт. Пьер раскрыл его. Внутри — фотография. Мужчина лет пятидесяти. Строгий, аккуратный. Лицо — как застывшая карта Швейцарии.
— Он где-то здесь. И он не один. Его охраняют.
— Кто?
— Те, кто делают вид, что они художники. Или повара. Или журналисты. Франция теперь умеет играть в маскировку. Раньше у них получалась только кухня. Но теперь всё изменилось. Я почувствовала, как внутри начинает работать машина. Я снова была не просто Рыбкой. Я была агентом. И в этом мире было лишь два состояния: охотник и труп.
Блейк ушёл так же, как и появился. Тихо. Без следов. Только запах сигары остался в воздухе, как память о грехе.
Пьер смотрел на фото.
— Надо найти его. Быстро. Пока он не исчез.
— А потом?
— А потом… передадим в Центр. Пусть решают.
Он не говорил «убьём». Но в нашем мире это слово почти не нужно. Оно растворяется между «передать» и «обнулить».
Я кивнула.
— Начнём с галерей. Если он прячется — он прячется среди тех, кто умеет видеть, но не рассказывать.
Пьер посмотрел на меня.
— Ты уверена?
— Я уверена только в том, что красная помада никогда не подводит.
И мы пошли. Вслед за запахом крови, спрятанной под акриловыми мазками. Париж снова затаился.
Рю де Севр была ещё сонной, редкие прохожие цокали каблуками по мостовой, не зная, что мимо них проходят двое охотников.
— Почему именно он? — спросил Пьер.
— Потому что он не просто беглец. Он — библиотека. Живая. Архивный червь, проглотивший папки, которые могли бы разбудить спящих мертвецов.
— Я думал, что прошлое никого уже не интересует.
— Прошлое — это валюта. В нашем деле она всегда имеет курс.
Первая остановка — галерея “Le Masque”. Известна тем, что выставляет работы под псевдонимами, никто не знает настоящих имён художников. Прекрасное укрытие. Если ты хочешь быть на виду, но не видимым.
На входе нас встретил хозяин — Андре, мужчина лет сорока, с лицом театрального декоратора и руками старого бойца.
— Bonjour. Vous avez rendez-vous? (Здравствуйте. У вас назначена встреча?)
— Je n’ai pas de rendez-vous. Mais j’ai une raison. (Не свидание, но у меня есть повод.)
Андре усмехнулся.
— Какой?
— Ищу своего отца. Он был художником. Его работа могла бы быть здесь.
Он повёл нас внутрь. Зал был узким и длинным, как вагон. По стенам — странные портреты. Глаза в них были выцарапаны. Я почувствовала: это место кто-то кодировал.
— Мы ищем художника. Недавно поступила работа — пейзаж в синих и белых тонах. Без подписи. Стиль — реализм, но будто написан во сне. Андре помрачнел.
— Да. Это была странная картина. Человек, который её принёс, говорил по-русски. С акцентом.
Он повёл нас в заднюю комнату. Там, под покрывалом, стояла картина. Мы сняли ткань. На холсте — полуразрушенный архив, где из проломленного потолка светило лунное пятно. В углу — фигурка мужчины в плаще. Он держал в руках папку, на которой чёрным по белому: "Dossier M".
— Dossier M? — как бы переспросил Пьер. Я кивнула.
— Это может быть отсылка. Или шутка. Но слишком смелая, чтобы игнорировать.
Пьер повернулся к Андре:
— Кто принёс?
— Молодой парень. В темных очках. Сказал, что художник уехал. Но вернется. Просил не трогать холст. И никому не продавать.
— Он не оставил координат?
— Только имя. Псевдоним. “Гость”.
Мы обменялись взглядами. В нашем мире это почти приговор.
Пьер достал планшет. Списки. Базы. Пароли. Вводит псевдоним. Пять совпадений. Один — бывший агент ГРУ, исчез в Латинской Америке. Второй — артист театра теней. Третий — перебежчик, за которым охотились и наши, и американцы. Левченко.
— Он здесь.
— Он всегда был здесь. Только смотрел на нас из теней.
Андре вышел, чтобы принести кофе. Мы остались вдвоём перед картиной.
— Смотри на луну, — сказала я. — Видишь? Там цифры. Почти неразличимые. 28-11-87.
— Что это?
— Дата. Или ключ. Или ловушка.
Я почувствовала, как кожа под платьем покрывается мурашками.
— Мы близко.
Пьер кивнул.
— Слишком близко. Это может быть точка входа — или точка невозврата.
Я смотрела на картину. На пейзаж прошлого, который смотрел на нас сквозь поломанные окна. Я чувствовала: мы нашли дверь. Но кто-нибудь уже держал с другой стороны ручку.
Кофе пахнул горечью и надеждой, но мысли гнали тревогу, как ветер гнал осенние листья.
— Пьер, — сказала я, — у меня есть чувство, что нас ведут по тонкому льду. Если мы сделаем один неверный шаг, провалимся.
Он улыбнулся, будто прочитал мои мысли:
— Лёд — это иллюзия. Настоящее — вода под ним. Мы нырнём, или останемся тонуть?
— А если под водой кто-то уже ждёт с гарпуном? — ехидно заметила я.
Пьер посмотрел на меня с нескрываемым уважением.
— Тогда придётся сразиться.
Мы молча прошли к выходу из галереи, но дверь открылась внезапно — за ней стоял мужчина в длинном пальто и шляпе, скрывающей лицо.
— Вы и есть те, кто ищет "Гостя"? — спросил он хрипло.
— Да. — ответил Пьер уверенно.
Мужчина сделал шаг вперёд и снял шляпу — его лицо было изранено, а глаза светились холодом.
— Тогда вы должны знать: прошлое не прощает ошибок. Особенно то, что прячется в тенях.
Я сжала руку Пьера. Служба Иллюзий научила меня многому, но этот человек — другая история.
— Мы готовы ко всему, — сказал Пьер.
— Тогда слушайте внимательно.
Он вытащил из внутреннего кармана маленький пакет и протянул нам.
— Это — ключ. К одному из архивов. Тому, кто его получил, суждено узнать правду, которую скрывали десятилетиями.
Я заглянула внутрь — там была крошечная флешка и бумажка с надписью: «Matrёshka». Пьер поднял бровь.
— "Матрёшка"? Значит, мы нашли нечто глубже, чем думали.
— А ты готов распаковывать? — спросил я с усмешкой.
Он открыл флешку, и на экране появились файлы с зашифрованными сообщениями, фотографиями и схемами.
— Каждая из этих слоёв — новый уровень игры. Новая тайна. Новая ловушка.
Мы обменялись взглядами.
— Похоже, игра только начинается.
Мужчина в пальто поклонился и тихо добавил:
— Служба Иностранных Иллюзий — это не просто обман. Это война теней, где каждая матрёшка — ключ к разгадке.
И исчез так же внезапно, как и появился.
Мы остались одни в пустом коридоре, где эхом отдавался каждый наш шаг. Флешка, словно капля неизвестности, лежала в моих руках.
— Знаешь, — сказал Пьер, — когда-то я думал, что разобрался в этих играх. Но теперь… это как матрёшка — откроешь одну, а внутри новая.
Я улыбнулась, оглядываясь по сторонам:
— Пожалуй, для нас с тобой эта служба — бесконечный танец иллюзий и правд. Ловушка в том, что часто они неотличимы.
Пьер кивнул, задумчиво тыкая пальцем в экран ноутбука.
— Смотри сюда, — он показал файл с картой и странным символом — «треугольник внутри круга».
— Это знак «Службы Иностранных Иллюзий», — сказала я, ощущая, как сердце начинает биться быстрее. — А рядом — дата. Вчерашний день.
— Значит, кто-то из наших оставил след, — заметил Пьер. — Но зачем?
— Чтобы мы нашли, — прошептала я. — Или чтобы заманить нас в ловушку.
Мы переглянулись. Понимали — дальше нам не уйти без решения. Пьер закрыл ноутбук и встал.
— Нам надо встретиться с майором Бузилой. Он знает все ходы и выходы. Играет не только своими фигурами, но и чужими.
— Хорошо, — сказала я, — но помни, что в этой игре каждый из нас — и пешка, и король.
Мы вышли из здания, и холодный вечерний ветер обнял нас своей невидимой рукой. В воздухе пахло дождём, обещая очередной шторм.
— Пьер, — тихо сказала я, — ты готов к тому, что матрёшка откроется не одна?
Он улыбнулся своей загадочной улыбкой:
— А ты готова к тому, что внизу будет вовсе не кукла, а пустота?
Глава 5. Chez Commandant Bouzila
(У майора Бузилы)
Бузила встретил нас в таком узком кабинете, где запах старых книг смешивался с крепким табачным дымом, что было непонятно, как он вообще в него втиснулся и не вытеснил этот дым. Боком, что ли...
Майор сидел за массивным столом, в окружении стопок папок и старомодных гаджетов, которые казались пережитком другой эпохи. Его глаза — острые и внимательные, как у хищника — моментально оценили меня и Пьера.
— Ну что, ребята, — начал он с лёгкой усмешкой, — вы пришли с подарком? Матрёшка, говоришь? Это у нас тут целый короб, и каждый слой — новая загадка.
Пьер положил на стол флешку. Бузила взглянул на неё, затем, вставив, на экран ноутбука.
— Хм, значит, кто-то играет с нами в свои игры, не предупреждая. Нечасто к нам обращаются напрямую, да ещё с такими намёками.
— Что скажете? — спросила я, стараясь не показывать нервозность.
Майор взял трубку старого телефона, набрал номер и, не говоря ни слова, передал трубку мне.
— Вот, — сказал он, — послушай.
Голос на том конце провода был тихим и искажённым:
— Если хотите правду — ищите на старой даче под Красным Холмом. Но будьте осторожны. Иллюзии могут быть смертельными.
Я взглянула на Бузилу.
— Кажется, нам предстоит долгий вечер.
Майор лениво потянулся в кресле и, почесав затылок, сказал:
— Красный Холм — старое место, где и правда накопилось немало тайн. Там, если верить легендам, и раньше наши играли в маски, а теперь, похоже, кто-то решил возобновить традицию.
Я посмотрела на Пьера — он казался взволнованным, но в то же время горел любопытством.
Мы быстро собрались, взяли необходимое снаряжение и направились к выходу.
— Знаешь, — тихо сказала я, — именно здесь начинается самое интересное. Или самое опасное.
— В нашем деле разница иногда тоньше, чем кажется, — ответил Пьер с улыбкой.
Выйдя на улицу, мы ощутили холодок предстоящих испытаний. Городская суета отступала, уступая место сумеркам и ночной тишине.
— Майор Бузила, — подумала я, — ты дал нам ключ, но дверь отворится только тем, кто не боится заглянуть в темноту.
Мы направились к машине, которая должна была доставить нас на Красный Холм, и я уже чувствовала, что эта ночь изменит многое.
Дорога к Красному Холму оказалась извилистой и пустынной. За окнами машины мелькали тёмные силуэты деревьев, а свет фар прорезал густой туман, словно вырезая из ночи небольшие кусочки реальности.
— Знаешь, — начал Пьер, — мне всегда казалось, что наши игры — это лишь танец теней. А вот что, если тени — это единственное, что осталось от настоящего?
Я улыбнулась в темноту, прижавшись к стеклу.
— Или то, что осталось — это сама иллюзия, и мы просто её хранители.
Пьер покачал головой:
— В этом и вся ирония. Мы — шпионы в мире, где все — актёры и режиссёры одновременно. И кажется, что у каждого своя матрёшка.
Я задумалась: сколько ещё слоёв предстоит открыть, прежде чем найдём правду? И будет ли эта правда стоить той игры, в которую мы втянуты?
— Вот мы и на месте, — тихо сказал Пьер, когда машина остановилась у подножия холма.
Ночь вокруг казалась густой и плотной, и только свет фар отражался в мокрой от дождя траве.
— Вперёд, — сказала я, — время раскрывать карты.
Мы вышли из машины, и холодный ветер тут же ударил в лицо, словно предупреждая: здесь не место для слабых. Красный Холм был окутан густым лесом, а между деревьями проглядывали заброшенные постройки, в тени которых прятались старые секреты.
Пьер достал фонарик и осветил путь впереди, его луч метался по корявым ветвям и облупленным стенам.
— Знаешь, — пробормотал он, — у меня такое ощущение, что мы не первые здесь сегодня.
Я кивнула, ощутив, как пульс учащается. В воздухе пахло сыростью и тайной. Кажется, каждая тень готова раскрыть свою историю, если только к ней прислушаться.
— Давай искать вход, — сказала я, — и не будем слишком шуметь. Здесь легко потеряться… или встретить кого-то нежелательного.
Пьер взглянул на меня и улыбнулся:
— С тобой и в огонь, и в воду.
Мы осторожно подошли к одной из построек, где двери были заколочены, но на земле у порога виднелись свежие следы, что явно оживляло это заброшенное место.
— Вот и начало, — прошептала я. — Матрешка раскрывается потихоньку.
Я аккуратно осмотрела заколоченную дверь, и Пьер уже приготовился помочь с инструментами, когда услышали тихий скрип с другой стороны. Из тени вышел плотный мужчина в темном плаще — лицо было скрыто капюшоном.
— Кто здесь? — спросил он низким голосом.
Пьер сразу напрягся, но я сделала знак — не паниковать.
— Мы ищем ответы, — сказала я уверенно, — и надеемся, что ты нам поможешь.
Мужчина хмыкнул и откинул капюшон — перед нами стоял сам майор Бузила.
— Опоздали, ребята, — усмехнулся он, — но лучше поздно, чем никогда. Входите, у меня для вас кое-что важное.
Мы обменялись взглядами и вошли внутрь. Тусклый свет лампы отбрасывал на стены длинные тени, словно приглашая нас в игру, где каждый ход может оказаться решающим. — Здесь, — начал Бузила, — начинается самая настоящая матрешка — слои обмана, где каждое раскрытие рождает новый секрет.
Я почувствовала, как холодок страха и азарта пробежал по спине. Приключение только начиналось, и я была готова идти до конца — ради правды и ради самой себя.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге