Хроники Великой Иллюзии. Книга 1. Иностранцы по вызову

Глава 1. Чай, печенье и великий заговор

Иногда судьба поворачивается к тебе лицом. Но, как правило, с таким выражением, будто ты ей на ботинок наступил.

Меня зовут Павел Петрович Киселёв, пятьдесят два года, без вредных привычек, если не считать страсть к архивному делу, пряникам и чрезмерной честности. Работаю я скромно — заведующим сектором цифрового пересмотра в Государственном архиве министерства… ну, его десять раз переименовывали, но с недавнего времени оно зовётся Министерством Культурных Иллюзий.

Раньше был просто архив, без претензий. Сидишь себе, ленты оцифровываешь, табурет скрипит — романтика.

А тут однажды — бах! — судьба. Нет, не в смысле влюбился. У меня простуда тогда была, сопли текли, как Нил при разливе Ниагары, и весь я был как гербарий из промокашек. Так что никакой романтики. Но именно в это носовое, по-научному - ринитное, время я впервые увидел разоблачителей моей полной жизненной наивности.

Началось всё с обычной кассеты, на которой значилось: «Архивный материал. Иностранная делегация. Конференция. Не открывать без ведома 1-го отдела».

А я, как водится, и не заметил приписку. Очки были запотевшие.

Сел, включил, чай налил, печенье «Юбилейное» откусил — и тут, как говорится, началось. На экране — зал, флажки, улыбающиеся лица, транспарант над сценой «Международная конференция», и год не виден за спиной докладчика.

На трибуне высокий мужчина в костюме с эмблемой ООН говорит с акцентом:

— Ай вуд лайк ту сей дэт ворлд пиис из вери импартант.

Я уже хотел выключать — ничего интересного. Но тут тот же мужчина, подмигнув оператору, вдруг переходит на чистейший русский, с растягиванием гласных, как у тёток из нашей бухгалтерии:

— Всё, хватит, записали? А то у меня жопа потеет в этом костюме. Серёга, давай следующего заводи — кого там у нас, румына?

Сзади появляется человек в вязаной ушанке:

— Да я не готов! Я забыл, как румыны здороваются! Скажу «салюте» — не прогадаю?

А за камерой — голос, усталый, как походка кассира в пятницу:

— Так, господа актёры, напоминаю: вы находитесь на имитации международного саммита. Поведение — международное. Акценты — умеренные. Швед не матерится, румын не пьёт, американец не смотрит в декольте француженке.

У меня чай пошёл в нос, как приток к сопливому Нилу.

Сначала я подумал: ну, репетиция. Потом — может, пародия, КВН. А потом пришло осознание, как в плохом сне, где ты голый на собрании ЖЭКа. Я перемотал. Посмотрел ещё раз. И ещё.

Каждый «иностранец» на экране был до боли знаком. Один играл у нас Ленина в прошлогодней постановке для ветеранов.

Другой — муж моей соседки, слесарь дядя Лёня, вечно пьяный, а тут вдруг немецкий министр сельского хозяйства. Да он и картошку-то сажает в три ряда — на всякий случай, чтобы «лишняя не родилась».

Я начал потеть, как чайник на плите. Взял листочек, записал фамилии — где мог вспомнить. Подписал: «Иностранцы — наши».

Перечитал. Зачеркнул. Написал: «Национально ориентированные интернационалисты». Показалось безопаснее.

Весь день я ходил как варёный. Даже курьерша спросила, не отравился ли я йогуртом. Я только хмыкнул и в третий раз пересмотрел плёнку.

Вечером, на свою беду, рассказал всё тёще.

— А знаешь, мам Зина, — говорю, — а все эти «иностранцы» в телевизоре — это артисты. Наши. Один вон вообще с Кольцова, он у нас под балконом машину моет.

Мама Зина молча отложила ложку, вытерла губы уголком фартука и сказала:

— Вот и отлично, Павлик. Будет что психиатру рассказать. Я записала тебя на приём. Психика, она как капроновые колготки — если зацепка есть, дальше всё рвётся.

Через два дня ко мне пришли.

Сидел я у себя в архивчике, пил чай, грыз баранку, размышлял о судьбе, и тут в дверь постучали. Спокойно, интеллигентно. Я даже обрадовался — думал, проверка из Минкульта, хоть общение.

— Павел Петрович? — спросил один из вошедших. Костюм — будто со склада дипломатических тел, аккуратный, запах — как от дорогой бумаги.

— Я, — сказал я, и в груди как-то ёкнуло. Не то чай крепкий, не то судьба снова бровью повела.

— Тимофей. Просто Тимофей, — представился он, улыбаясь, как зубная реклама. — А это мой коллега — он у нас безымянный, зато с немецкой пунктуальностью. Вы, говорят, смотрели интересную кассету?

Я молча кивнул. Печенье в горле застряло. Безымянный открыл портфель и достал маленькую коробочку — с ней что-то пищало.

— Не волнуйтесь, — сказал Тимофей. — Мы не караем. Мы беседуем. Наша служба — как чай без сахара: не навязываемся, но действуем.

— А вы чьих будете?.. — попытался я пошутить, но получилось хрипло и фальшиво.

— Мы — из Службы Иностранных Иллюзий. Или, как раньше назывались, — Палата Образа Иностранного. Организация старая, но нужная, как соль в борще. Вот вы, например, знали, что в прошлом году у нас было 327 дипломатических визитов?

— Не знал.

— И правильно. Из них 298 — наши.

— Наши — это?..

— Наши. Василий из Челябинска, Светлана из Томска. Даже один геолог из Коми сыграл албанского короля. Очень выразительно. Долго не мог вернуться из образа, до сих пор пальцы складывает в черного орла.

Тимофей говорил мягко, успокаивающе. Как доктор, который собирается ампутировать совесть.

— Павел Петрович, — добавил он, — вы теперь знаете то, что знают немногие. Мы предлагаем вам выбор: либо вы всё забываете, как первый брак, либо… становитесь частью большой красивой лжи. Ведь это и есть искусство.

— А если я выберу забыть? — спросил я.

— Мы вам поможем. У нас есть отдел специальных сериалов. После пары эпизодов — и свою фамилию забудете.

Я задумался. С одной стороны, предательство истины. С другой — зарплата, печенье и костюм.

— А можно сначала посмотреть, как вы там работаете?

— Можно. У нас даже практика для новичков есть. Первое задание — изображать финского пенсионера в очереди за лекарствами. Просто молчите, кивайте и говорите: «ой, ой, ой» на финский манер.

Я кивнул.

Так началась моя новая жизнь. Или старая, но с иллюзией выбора. А что вы хотите — страна у нас серьёзная, но с фантазией. У нас даже международная политика — это театральный кружок. Главное — текст не забывать и усы вовремя клеить.

А если спросят: «Ты кто такой?» — можно бы гордо ответить:

— Я иностранец. По вызову. По графику. По душе...

Только нельзя так ответить. Засекречено. Но секреты у нас всегда знают все. Короче, слушайте сюды...

Глава 2. Как бояре иностранцев придумали

Говорят, что мудрость приходит с возрастом. Но, как показывают исторические документы, в России она обычно приходит с лихорадкой, паникой и длинным историческим заседанием в тёплой комнате с плохо натопленным камином.

В зале Грановитой палаты, туманной от дыма и недоумения, стояли семь бояр, два попа, один лекарь и молодой царь Михаил Фёдорович, который явно хотел быть где угодно, кроме как здесь.

— Государь ты наш, — кашлянул старец в лисьей шапке, — иноземцы опять до Пскова добрались. Говорят, какие-то «немцы» рыщут по ярмарке, цену на мед сбивают, да ещё латынью ругаются.

— Может, это просто купцы?.. — неуверенно пробормотал Михаил.

— Купцы не говорят «кванта коста» и не хватают девок за...— старец осёкся, кинув взгляд на монаха. — За руки.

— Да и латыни мы теперь опасаемся, — буркнул другой боярин. — В прошлый раз так один священник оказался французским шпиком. Утром крестит, вечером карту чертит.

— И допросить их нельзя, — продолжал первый. — У всех, понимаешь, акценты, да паспорты заморские. Один вообще уверял, что он «бельгиец». А что это — никто не знает.

Царь устало откинулся на спинку трона. Ему было всего шестнадцать, и он мечтал не о внешней политике, а хотя бы о горячем борще без мух.

— Ну и что вы хотите от меня?

— Обезопасить державу, Михаил Фёдорович. Чтоб не шарили по земле нашей всякие лягушатники и саксонцы. Надо подменить их всех.

— Подменить?

— Да, государь. Своих поставим. У нас и рожа соответствующая есть — Пашка Мохов, с Костромы, вылитый итальянец. Только вонючий.

— А акцент? — засомневался молодой монарх.

— Научим! Вон, Федька Пузырёв целый месяц гуся ел — теперь у него такой «французский» говор, что даже собака замирает. Главное — харизму иметь.

Настоятель с края стола поднял палец:

— И моральный стержень.

— Конечно, конечно, — заторопились бояре. — Стержень — важен. Особенно в роли шведского епископа.

Михаил встал. Он был сыном патриарха, а значит, приучен к чудесам. Но всё же спросил:

— А если узнают?

— Никто не узнает, — улыбнулся боярин Мордвинов. — Мы скажем, что это театр. А если будут настаивать — устроим диспут, сиречь - толковище, на тему «а не иллюзия ли вообще человек?» На этом все обычно сдаются.

Так началась история первой в мире Службы Иностранных Иллюзий. Она тогда называлась просто, в духе аремериг: Палата Образа Иностранного и Заморского. Или, как писали в старых бумагах — ПОИЗ. Название не прижилось, потому что слишком похоже на «поесть». А актёры действительно часто приходили туда не за службой, а за харчами.

Первым «иностранцем» стал Афанасий Скопин — писарь, актёр и страстный любитель чеснока. Его назначили «венецианским послом» и отправили в Тулу, где как раз ожидался визит настоящего португальца.

Португалец доехал только до Смоленска, где женился на торговке блинами и осел. А Скопин успешно изобразил дипломатическую вежливость, наговорив местному воеводе много слов, в которых гласные шли подряд.

— Ай ай ай, о-о-о, грация, — говорил он, махая шапкой. — Сеньор губернатор, у нас в Венеции вас бы сковородой короновали!

Туляки были в восторге. Особенно повариха Дарья, которую Скопин назвал «мадонной фриттаты».

Успех вдохновил власть. Следом были созданы целые отряды «заморских образов». Каждый регион отвечал за одну нацию. Ярославль — за немцев, Рязань — за поляков (весьма символично), а Вологда — за шведов, потому что холодно и все молчат.

В обязанности актёров входило:

1. Выглядеть «как в Европе». То есть — в шляпе, но без смысла.

2. Говорить путано и вставлять фразы типа «ахтунг», «мерси» и «гуд найт».

3. Не влюбляться в боярынь, особенно по-настоящему.

4. Не пить водку на приёмах, только «вино заморское» (обычно — хреновуха в бутыли от уксуса).

Самым трудным было изображать англичанина. Дело в том, что никто в XVII веке не знал, как он выглядит. Поэтому роль поручили глухонемому кузнецу, который просто молчал, кивал и надевал цилиндр. Один раз он по ошибке сыграл в двух делегациях подряд — английской и испанской. Никто не заметил.

Со временем «Палата» обзавелась кодексом, складами костюмов и даже начальником с титулом «Начальник по заморскому виду». Им стал Семён Болдырев, бывший актёр народных представлений, мастер жестов и единственный человек в Москве, способный изобразить француза и не засмеяться.

Вот как он обучал новобранцев:

— Слушай, Ваня. Ты теперь — голландец. Что это значит? Значит, ты носишь штаны до колен, ешь селёдку, гонишь самогон, но говоришь, что это джин. Если спросят, где Амстердам — говори, что вон там, где пахнет козами.

А Ваня кивал. И стал прекрасным голландцем. Особенно после третьей чарки «для достоверности».

Но бывали и провалы.

Однажды один из «португальцев» — дворник Савелий — перепутал стороны и на приёме прокричал «да здравствует Польша!» на ломаной румынской латыни. Его тут же назначили «почётным представителем Священной Римской Империи» и отправили в ссылку в Тверь, где он до конца дней изображал «германского рыбака».

Таким образом, к концу XVII века Россия имела развитую сеть «заморских актёров», способных изобразить любую нацию — кроме русских. Их не изображали. Их играли по-настоящему.

Эта служба не имела флага, но имела реквизит.

Не имела гимна, но имела репертуар.

И только одна фраза была у них, как клятва:

«Ни один подданный иностранщины не проникнет в наши палестины!».

История продолжалась. Иллюзия росла. И где-то далеко в будущем, через триста с лишним лет, в скромном архиве, сидел Павел Петрович, всё ещё не зная, что теперь он — часть этого спектакля.

Глава 3. Как я стал итальянцем в тапочках

Меня, как говорится, не спрашивали. А если и спрашивали, то отвечали за меня до того, как я успел понять, что спрашивают. Всё случилось стремительно, как тёща на пороге — вроде и рад, и страшно, и некуда деться.

На третий день после подписания бумаги с печатью в виде глобуса и вилки (символ международного обеда), меня вызвали на «полевую стажировку». То есть — дали усы, кепку и сказали: «Теперь ты — итальянец».

— Вы это серьёзно? — спросил я, косясь на своё отражение в зеркале. Оно явно намекало, что максимум, на кого я похож — это таксист с Таганки, сбившийся с маршрута.

— Более чем, — сказал майор Бузила. — У нас сегодня важное мероприятие. Форум регионального туризма. Ожидается делегация из Неаполя. Ты — представитель неаполитанского комитета по сохранению... эм... как же это у них называется...

— Пиццы?

— Нет. Этих... фонтанов! Ты — эксперт по итальянским фонтанам. Можешь брызгать при разговоре — будет убедительно.

Меня одели в пиджак, который видел всё: и свадьбы, и допросы, и выездные дискотеки. На шею повесили бейджик: «Paolo Fontanelli, Napoli». И почему-то оставили на ногах мои любимые домашние тапочки.

Я поинтересовался, можно ли хотя бы выучить пару слов на итальянском, но Бузила отмахнулся:

— Не трать силы. Главное — говори быстро, широко жестикулируй и улыбайся, как будто только что съел оливку за тысячу евро.

Перед выходом он сунул мне в руку маленькую книжицу. На обложке значилось: «Карманный разговорник для несуществующих иностранцев». — Это в крайнем случае. Если спросят что-то серьёзное — достань и скажи: «Простите, у меня диалект».

Так я впервые вышел в мир как итальянец. Без паспорта, но с огромной уверенностью, что всё пойдёт через одно место.

Мероприятие проходило в Доме Культуры имени Картофельной Победы. На входе стояли девушки в кокошниках и держали подносы с «национальными закусками» — в основном крабовые палочки и что-то, отдалённо напоминающее сыр.

— Синьор Фонтанелли! — подбежал ко мне организатор с прической, как у диктора программы «Время» Анны Шатиловой в 1983 году. — Мы вас ждали! Зал уже почти полон!

— Грациа, — сказал я, помахал рукой и врезался в пальму.

Зал был действительно полон. Делегации, чиновники, кто-то в шляпе с пером (скорее всего, из нашего петуха), и несколько явно настоящих иностранцев. Одного я узнал — немецкий консул. Он пил воду с видом человека, которому не рассказали, что она из-под крана.

— Сейчас, — шепнул мне Бузила из-за кулисы, — ты выйдешь на сцену, скажешь пару слов о ценности фонтанов. Потом улыбнись и поклонись. Если кто начнёт задавать вопросы — делай вид, что срочно нужно в туалет.

— А если спросят что-то о Неаполе?

— Говори: «Беллиссимо!», показывай пальцами вверх и щёлкай. Это универсальный код. У нас даже был случай, когда наш итальянец так свадьбу провёл — его потом благодарили два года.

Меня вызвали. Я вышел. Свет слепил. Народ хлопал. Один депутат даже встал и крикнул «Браво, Пицца!». Я решил не поправлять.

— Бонжорно, синьорес э сеньоритты, — начал я, старательно наращивая акцент. — Миа фамилия Пау... Пау... Паоло Фонтанелли. Я из прекрасный, солнечный, фонтанный город Неаполь.

Аплодисменты. Я разошёлся:

— Фонтаны — это душа Италия. Они, как... как слёзы Джульетта! Как страсть Ромео, только... мокрее! Мы в Неаполе уважаем воду. Мы ей молимся. Мы её... моем!

Тут я понял, что сказал ерунду, и быстро вытащил разговорник.

— «Дорога в аэропорт через центр?» — прочитал я вслух. — Эмм... да, дорога! Через... фонтан!

Публика оживилась. Кто-то засмеялся. Я улыбнулся, поклонился и шагнул назад... прямо в занавес, который тут же меня обвил, как влюблённая удавка.

Когда меня распутали, я оказался за кулисами рядом с Бузилой и странного вида женщиной, которая представилась как Ингрид из шведской делегации. Я точно знал, что она бывшая продавщица из Пензы, потому что кто-то из племянников учился с её племянницей.

Мы переглянулись, кивнули — и ничего не сказали. В Службе Иностранных Иллюзий это называлось «взаимное дипломатическое молчание».

— Молодец, — сказал Бузила. — На троечку, но с плюсом. Особенно удачно про мокрые слёзы Джульетты.

— Я просто нервничал.

— Ничего. В следующий раз поедешь в Суздаль как японский урбанист.

— Японский?

— У нас есть кимоно и учебный меч. Ты любишь рис?

— Не очень.

— Отлично. Японцы, говорят, и сами его терпеть не могут. Но едят из вредности.

Так закончился мой первый выход на сцену великой мировой иллюзии. Я вернулся домой с бейджиком на груди, запахом дешёвого одеколона и головной болью, которая, как говорила бабушка, «бывает только от знаний, которыми ты не делился».

На кухне жена спросила:

— Ну как твой итальянец?

— Сильно скучает по дому. Особенно по тапочкам.

Мы сели ужинать. Я насыпал себе борща, вдохнул аромат и сказал:

— Беллиссимо.

Глава 4. Как мы чуть не стали балетом, но вывернулись

Петр Алексеевич был человек европейский. Он как-то раз даже чихнул по-голландски. Или по крайней мере все так сказали — потому что во время чиха он одновременно выругался, махнул рукой и уронил карту Европы.

Когда Пётр стал царём, у Службы Иностранных Иллюзий начались тревожные времена. Всё-таки, согласитесь, трудно изображать заморских гостей в стране, где заморских гостей теперь возят ботиками по прудам, а половина двора состоит из голландцев, шотландцев, датчан и одного печального португальца по имени Диего, который постоянно спрашивал: «А куда делся мой корабль?»

В этот период Служба — тогда именовавшаяся Коморой Заморского Вида — приняла решение затаиться и прикинуться театром. Ну, не совсем театром — «музыкальной школой для практики иноземного манерного облика». Ударение на втором слоге слова «манерный».

Начальником в то время был Тимофей Сапунов, человек с лицом как у новопривезенной картошки, но с величайшей пластикой: мог за три секунды превратиться из французского графа в персидского купца, а потом обратно — через улыбку и шампанское.

Сапунов собрал экстренное заседание в подвале бывшего монастыря, который Служба тихо занимала с конца XVII века.

— Братья по образу, — сказал он, глядя на своих актёров, — пришли времена мутные. Царь западом бредит, в море плавает, браду бреет, парики носит. Это опасно.

— Почему? — спросил один молодой швед (в миру — кузнец Прохор), поправляя деревянную саблю.

— Потому что он настоящих иностранцев тащит, а мы… мы как бы сказать… заменители. Мы — гусарский майонез, а он хочет оливковое масло.

— Может, объявим забастовку?

— Замолчи, Васька. Шо за вокабула италийская с тебя прёт? Мы даже не существуем официально. Кто будет... бастовать — вот ведь, ужо привязалось! — вымышленные французские комедианты?

Сапунов выдохнул и, погладив усы, продолжил:

— Нужно… реформироваться. Стать частью нового мира. Если царь за Европу — мы будем европейцами, да такими, что и настоящим неловко станет.

Так начался один из самых странных проектов в истории русской тайной службы: «Машкерадная модернизация». Все сотрудники прошли курсы бальных танцев, французской ругани, этикета и имитации гитарного аккомпанемента без гитары.

Появились «творческие звания»: Старший саксонец, Младший бельгиец, Главный чтец по-датски. Ввели даже форму — плащи, чулки и обязательную бородавку на носу «для большей достоверности».

Но всё пошло наперекосяк в день, когда Службу вызвали на Царский прием в Летний дворец.

— Покажите, — сказал Пётр, грозно щурясь, — мне настоящую Францию. Такую мне Францию, чтоб я вспомнил, почему я её уважаю, в бога ее парижской матери!

Сапунов с душевным трепетом вывел на сцену троих бойцов: один изображал маркиза, другой — философа, третий был, судя по всему, просто пьяным.

— Мсье Лекур, — обратился Сапунов к «маркизу». — Расскажите царю о ваших чувствах к России.

— Ах, мон шер, — заговорил Лекур, — Россия — это как буайабес на морозе. Сначала горячо, потом слёзы, потом — философия!

— Гениально, — пробормотал философ. — Надо записать.

Пётр смотрел, не моргая. Потом сказал:

— Знаете, что я думаю?

Сапунов побледнел. Все затаили дыхание.

— Я думаю, вы, господа… гении! Это театр! Это живой, мыслящий, рвущий шаблоны театр!

— Театр, ваше величество? — переспросил Сапунов.

— Конечно. У нас даже нет нормального балета. А вы — идеальны. Страсть, грим, абсурд! Как у французов, только без расходов.

Так Служба Иностранных Иллюзий едва не стала императорской театральной труппой. Им даже вручили грамоту: «За заслуги в развитии духовного абсурда и укреплении внешне-драматических связей».

К счастью, один из бояр — князь Юсупов, знатный интриган и бывший участник тайных подмен — шепнул царю:

— Они не артисты, ваше величество. Они — щиты. Между Россией и иностранщиной.

— Щиты, говоришь?

— Да. Замаскированные. Иначе как объяснить, что «шведский композитор» из их коллектива — это ваш бывший лейб-гвардеец, Иван Кузьмин?

Царь велел срочно прекратить «театральное направление» и вместо этого отправить Службу в новую миссию: изображать настоящих иностранных экспертов при строительстве Петербурга.

Сапунов вздохнул с облегчением. На следующий день он стал «голландским архитектором ван Сапуном» и с серьёзным лицом объяснял плотникам, что крыши лучше строить под острым углом, «ибо тогда ветер поёт».

Так, благодаря щепотке театра, капле отчаяния и литру водки, Служба не только выжила, но и укоренилась. Теперь она не просто изображала иностранцев — она стала необходимой частью международного декора.

Иногда в архивах встречаются отчёты, где написано:

«На приёме присутствовали послы Англии, Франции, Австрии и некий человек в цилиндре, утверждавший, что он из Швейцарии. Мы его не знаем. Возможно, настоящий».

В России театр не начинается с вешалки. В России театр начинается с тайного приказа и поддельного паспорта.

Глава 5. Устойчивым я нашёл лишь стул

Когда я записывался в Службу Иностранных Иллюзий, мне казалось, что максимум — поиграю пару раз итальянца, съезжу в Ярославль, наемся канапе и снова домой, к тапочкам и сериалу. Но нет — меня потащили в Омск, и не просто так, а как представителя Королевства Норвегия.

— Ты сегодня Тор Эрикссон, — сказал Бузила, протягивая мне бейдж. — Эксперт по устойчивому развитию.

— Чего?

— Вот и молодец, что не знаешь. Главное — улыбайся и говори «экологически разумно». Остальное додумают.

— А где Норвегия, напомните?

— Между Финляндией и головной болью. Запомни: холодно, красиво, дорого. Всё, поехали.

Меня посадили в самолёт с трещащим кондиционером и дали пакет с надписью «Дышите глубже — это воздух Европы». Я уже начал подозревать, что лечу не в Омск, а в психиатрическую версию Шенгена.

Прибыли. Заселились в гостиницу «Фьордская губа», с коврами, на которых был изображён... оленевод с айфоном. Меня встретила менеджер форума — дама с такими локонами, будто она каждый вечер спит головой в миксере.

— Синьор... мистер... э-э-э... херр Эрикссон, добро пожаловать в Россию! — сказала она с восторгом. — Мы так рады норвежскому присутствию.

— Йа, йа, — сказал я. — Очень радостный быть я.

— У вас прекрасный акцент!

— В нашем фьорде все так говорить.

Меня повели на пресс-брифинг. Я оказался в компании настоящих иностранцев. Один был из Сингапура — на вид как банковская карточка с глазами. Вторая — француженка, которая держалась так, будто у неё под носом был сыр, и она его не одобряла. Третий — пожилой немец с выражением лица, как у человека, которому подали картошку после пюре.

— Скажите, господин Эрикссон, — обратилась ко мне журналистка с блокнотом и маникюром, угрожающим воздуху, — как вы оцениваете устойчивость региональных инициатив?

— Ха! — сказал я бодро. — Устойчивость — как стул. Он или стоит, или падает. Надо сидеть крепко!

Журналистка задумалась. Записала. Кивнула:

— Глубоко.

— Это фьордовая мудрость, — уточнил я. — У нас каждый третий философ. Остальные — норвежская селёдка.

Вечером был приём. Я стоял у шведского стола и изображал, что пробую тарталетки с интересом. На самом деле я пытался не уронить шеврон с флагом Норвегии, который приклеили к моему пиджаку клеем «Момент», но не придавили.

Ко мне подошёл высокий мужчина с бородой, пахнущий лесом и рыбным супом.

— Вы из Норвегии? — спросил он.

— А вы? — насторожился я.

— Да! Я — Мортен из Тронхейма!

Я почувствовал, как жизнь прошла перед глазами, оставив только запах квашеной капусты.

— О! — сказал я. — Радость встречать земляк!

— Вы из Бергена?

— Нет. Я… из Узельфьордстаден.

— Где это?

— Маленький фьорд. Очень узкий. Даже лодки не проходят. Только чайки. Иногда. Боком протискиваются.

— О, да! Знаю, слышал, — оживился Мортен. — Там, кажется, музей льда?

— Конечно! У нас даже есть экспонат — лёд 1872 года. До сих пор холодный.

Мортен был впечатлён. Пожал мне руку и ушёл, оставив меня в поту и славе. Я чуть не расплакался от облегчения и пинты вина.

На следующий день был круглый стол. Темой было «Эко-урбанистика: баланс природы и технологии». Я подготовился: выучил фразу «биоразнообразие — не привилегия, а обязанность».

Когда настала моя очередь, я поднялся, расправил пиджак и сказал:

— Устойчивость — это как лыжи. Если не держишь баланс — улетаешь в ёлку. Норвегия — страна, где каждый ребёнок рождается с термосом. Мы понимаем природу. Иногда разговариваем с лосем. Он не всегда отвечает. Но мы уважаем его молчание.

Зал молчал. Потом начались аплодисменты.

— Пронзительно, — сказал немец.

— Фьордовато, — добавила француженка.

Так я, не зная, где Тронхейм, стал почти лауреатом международного экологического форума. Мне вручили диплом «За вклад в устойчивую атмосферу». Я чуть не сказал, что сам устойчивый, только когда сижу.

На обратном пути Бузила встречал меня у вокзала, ел пирожок с капустой и спрашивал:

— Ну что, теперь ты эксперт по Скандинавии?

— По крайней мере, я научился жестикулировать лыжной палкой и не отвечать на вопросы.

— Отлично. Следующий объект — конференция по арабским инвестициям в Кострому. Ты будешь доктор Аль-Фарид из Кувейта.

— А я хоть арабский знаю?

— А ты по-норвежски знал?

— Справедливо...

Глава 6. Как мы переговорили Пруссию

Екатерина Алексеевна, которая Великая, была женщина умная, деятельная и весьма впечатлительная. Однажды ей показали заморского фокусника, так она после целый месяц запрещала всем выносить скатерти без надзора. Говорила: «Мало ли, опять кто из них исчезнет, а мне перед всякими вольтерами отписывайся».

Службе Иностранных Иллюзий при её правлении жилось, с одной стороны, богато — всё-таки мода на иностранных гостей, учителей, гусаров и прочую шляпную братию достигла апогея. С другой стороны — тяжело, потому что Екатерина отличала настоящего англичанина от московского имитатора по запаху табака и длине чулок. Ошибка в чулках, как известно, стоила репутации, а иногда и карьеры.

Начальником тогда был Алексей Румянцев — не тот, что из полководцев, этот Румянцев был из театральной ветви. Худой, бледный, вечно с платочком в рукаве и с лицом, будто только что съел французскую газету "Меркурий".

Он понимал, что времена меняются. Службу он переименовал в Комитет Европейских Идентичностей, заказал штамп с гербом, нанял каллиграфа и даже придумал девиз: «Через обман к взаимопониманию».

Но беда пришла с песчаных берегов Пруссии. К нам направили некоего посла фон Лебендорфа — человека с таким лицом, будто он даже рождался строевым шагом. Только вот загвоздка: Служба получила анонимку от своей петербургской осведомительницы, известной как Мадам де Шу - Капуста, потому что на балу у княгини Дашковой однажды надела зелёный парик и с тех пор ассоциировалась с овощной ложью.

Анонимка гласила:

«Лебендорф — не тот, за кого себя выдаёт. По настоящему Лебендорфу в Берлине скорбят, как по павшему. Этот — подделка. Цель — внедрение. Молчать нельзя. Действовать — осторожно. Ваша Капуста».

Собрали экстренное заседание в подвале Аптекарского приказа. Все были в париках, потому что после истории с Лебендорфом доверять даже собственной лысине стало опасно.

— Господа, — начал Румянцев. — У нас в Петербурге шпион, и не наш. И что самое скверное — он лучше играет иностранца, чем мы. Я видел, как он пьёт турецкий кофий по-прусски. Он даже не морщится!

— Мрак, — сказал старший немец Фёдор Штейнберг. — Я сам с трудом держу лицо при этих-то бобах.

— Значит, надо его подловить. И сделать это изящно, в духе века золотого Екатерины. С игрой, шиком и налётом вольнодумства. Устроим бал-маскарад. Там и выведем его на чистую воду.

— А если не выведем?

— Тогда хотя бы потанцуем напоследок.

Бал был назначен в доме графа Чеважова, старого мизантропа и коллекционера турецких сабель. Тема бала: «Европа сквозь карнавальное стекло». Каждый должен был изображать нацию, к которой не имеет отношения.

Классика. Для нас, разумеется.

Наши бойцы выступали в лучших ролях: бывший циркач Тихон — шведский натуралист, дворник Игнатий — итальянский меценат, а вдова-секретарша Пелагея — испанская грандесса с подозрением на шпионаж.

Лебендорф прибыл под видом «польского философа». Он носил трость, говорил медленно и постоянно цитировал «неизданного Вольтера». В какой-то момент подошёл к нашему сотруднику, переодетому под индийского мудреца, и спросил:

— А вы точно индус?

— Конечно, — ответил тот, — я из-под Бенареса. Там у нас рис и река. Все медитируют. Даже козы.

Лебендорф кивнул и отступил.

План был прост: вывести его на тонкий диалог, в котором он ошибётся. И ошибся он на мелочи. Когда мадам Капуста (в этот раз под личиной бельгийской фабрикантки) спросила его:

— А как вы относитесь к реформе Фридриха?

Он ответил:

— Я всегда поддерживал… хм… аграрные манёвры.

Тишина. Вся знать замерла.

— Аграрные манёвры? — переспросила мадам.

— Да, когда крестьяне… маршируют. Die erste Kolonne marschiert... По пашне. С чувством долга и капустой на голове.

Румянцев кивнул. Сигнал.

Через десять минут Лебендорфа, вернее — переодетого саксонца по имени Вильгельм Грубер, вывели через черный ход, под предлогом «внезапной флейтовой атаки».

Дело замяли, выдворили по-тихому, а Капусту наградили куском настоящего сыра.

Служба вновь укрепилась на имперской арене.

В отчёте Екатерине было сухо сказано:

«Прусский представитель был разоблачён благодаря языковой логической ловушке. Бал прошёл с успехом. Наши иностранцы — лучше ихних!».

Императрица оставила приписку карандашом:

«В следующий раз позовите и настоящих. Но пусть учатся у наших быть иностранцами».

Глава 7. Как я стал австралийским хореографом

— У нас к тебе ответственное задание, — сказал всё ещё майор Бузила, глядя поверх очков, которые носил ради солидности, хотя линзы были из оргстекла и одна откровенно болталась. — Ты теперь Брюс. Брюс Хендрикс. Австралийский хореограф.

— Чего?

— Чего-чего. Тебя вызывают в Тулу. Дом культуры №3. Инклюзивный танцевальный фестиваль. Грант от Министерства. Деньги уже потрачены, теперь нужен эксперт.

— Но я ж не хореограф!

— Так ты ж и не норвежец был, и ничего — экологию поднял. Главное — убедительно махать руками и вставлять слова типа «тело-освобождение» и «мускульный диалог». Остальное додумай по месту.

Утром я проснулся Брюсом. У меня был лейбл на сумке «I dance with the wind» и фирменная футболка с кенгуру, который делает плие́, в исполнении сумчатого довольно пошлое.

До Тулы везли на минивэне, где радио играло только три песни — «Какая боль», «I Will Survive» и гимн Татарстана. Почему — никто не знал. Запрос в Казань ни бельмеса не дал, кроме заверений в вечной дружбе с Ленинградской областью.

Встретили меня как почётного иностранца. Была даже девочка с караваем и ведущая с микрофоном, которую, судя по макияжу, только что отпустили из новогоднего эфира 1996 года.

— Добро пожаловать, мистер Хендрикс! — сказала она. — Мы так счастливы, что Австралия наконец добралась до нашей сцены!

— Йес, оф хорс, — сказал я и махнул рукой по-австралийски. То есть сверху вниз, с лёгким испугом.

— Это наш хор «Гармония труда», — представили мне делегацию. — А это ансамбль «Весёлые тазобедренные».

Последние были особенно живописны: человек семь в спортивных костюмах с буквами ХИСИ на спинах, расшитых пайетками, скромная девочка и бабушка с кастаньетами. Настроение у них было такое, как будто они только что победили на Евровидении и вышли из поликлиники.

— А когда мастер-класс? — спросил я, опасаясь получить ответ.

— Через десять минут. Мы уже всех согрели чаем с мятой, теперь ждут вдохновения.

В зале было душно, как в сауне для ленивых. Я встал перед толпой разношёрстных людей — тут были школьники, библиотекарши, трое растерянных мужчин явно с автозавода и один парень в очках, который записывал всё в блокнот, будто я собирался изобрести танец заново.

— Гуд… морнинг, — сказал я. — Ай эм… фром Австралия. Ай ду… инклюзив дэнс вери дипли.

Все кивнули. В России, если человек говорит с акцентом, ему верят больше, чем родной бабушке.

— Фёст, вив фил зе мувмент. Танец — из соул! Из ю! Ай донт данс — ай юнит вит д апострофс оф май мусклс!

Некоторые зааплодировали.

— На пол, — сказал я, вспомнив, как по телевизору однажды показывали модерн-данс. — На пол, май френдс!... Nieder!!! — Во мне откуда-то проснулся прусский фельдфебель.

Они легли. Без лишних вопросов. Вот она — дисциплина. И заложили руки за голову.

— Ноу гра́вити! — крикнул я. — Ю кэн лив, ю кэн флай! Ю ар кенгуру! Хоп! Auf!!! — фельдфебель и не думал покидать плац.

Зал встал и начал покачиваться. Мужики с завода начали подпрыгивать на месте, библиотекарши закрыли глаза и что-то шептали. Девочка из ансамбля «Весёлые тазобедренные» крутилась на пятке и смеялась, как пингвин на горке.

— Брейк! — сказал я. — Уич из… австралийский перекур!

Меня унесли в буфет. Там пахло котлетами и победой. Руководитель Дома культуры — дама в лавандовом берете — подошла ко мне с благодарностью в глазах и брошью в виде кактуса.

— Мистер Хендрикс, вы изменили наши взгляды на танец.

— Йес, ай фил зе синергия.

— Мы хотим предложить вам провести летнюю школу в Ефремове. С палатками.

Я подавился пюре.

— Ю ноу… ай ноу ритм. Бат ай хейт комары... и муравьи - злые недруги мои!

На обратной дороге я смотрел в окно и размышлял: как всё-таки легко выдать себя за кого-то другого, если на тебе есть футболка с кенгуру. Мир верит в символы. А если ещё вставить пару непонятных слов — всё, ты уже гуру. Австралийский. Или хоть с Юпитера.

Бузила встретил меня на служебной скамейке за гаражом.

— Ну как танцы?

— Все прыгали. Некоторые — от счастья. Один — от радикулита.

— Молодец, Брюс. Теперь ты — живая легенда хореографической адаптации.

— Я хоть теперь кто по паспорту?

— По паспорту ты Петрович. А по судьбе — универсальный иностранец. Готовься: на следующей неделе — форум писателей. Ты будешь поэтом с Мальты. Темпераментный, но загадочный.

— А я хоть стихи писать умею?

— Скажешь, что пишешь их мысленно. По-мальтийски. Главное — не забудь шляпу.

Глава 8. Майор рассказывает

В тот день в управлении было тихо, как в библиотеке Сибирского отделения АН СССР. Никто не кричал, не метался, не стучал папками по столам и тапками по батареям.

Даже Клавдия Петровна, обычно гремящая каблуками как репетиционная рота почётного караула, сегодня проходила мимо моего кабинета мягко, почти по-кошачьи.

А всё потому, что майор Бузила пригласил меня «на чай». А у него чай — это не просто чай, это особый ритуал. С заваркой в три круга, сушками от его жены Валентины Павловны, которые годятся не только в пищу, но и для фортификации, и, разумеется, с чем-то покрепче в пузатой бутылочке, где был «экстракт трав», по его словам.

Хотя как-то после таких трав я вместо дома пришёл в детский планетарий и объяснял детям на чистом молдавском языке строение космоса.

Сидели мы у него в кабинете, где на стене висели три портрета: Гегеля, Карла Маркса и молодого Бузилы в образе представителя румынской делегации времён Брежнева. Все трое смотрели строго и укоризненно. А майор уже наливал в гранёные стаканы, поверх железных подстаканников с надписью «Сочи-79».

— Вот, Паша, ты у нас человек молодой, перспективный, несмотря на наличие внуков, — начал он, обмакнув сушку в чай и уронив её туда же, — а я уже почти музейный экспонат. Пора, думаю, тебе рассказать, как я дошёл до жизни такой. А то всё думаешь, что я сразу родился с кокардой во лбу и знанием турецкого с грузинским акцентом.

— Майор Семёныч, — говорю, — вы же мне обещали про вашу болгарскую командировку рассказать. Вы же там говорили не по-болгарски, а по-фантастически.

Кстати, я уже говорил, что нашего майора и зовут так - Майор? Ладно, он сам расскажет, не будем перебивать.

— Ох, была история, — мечтательно закатил глаза майор, отхлебнув «трав» из бутылочки, — но лучше по порядку.

Он встал, как будто собирался вести урок в сельской школе, и начал с самой сути.

— Родился я в Кишинёве. Родители были учителя: мать — молдавский язык, отец — физика. Назвали меня Майором, в честь маминого молдавского дедушки, что значит - Старший. Старший майор... прямо генерал НКВД... или дважды Майор... хвилософия!

Ты кушай чай, кушай.

В детстве мечтал стать артистом. Переодевался в плащ, делал треуголку из газеты и играл Наполеона, пока соседи не пожаловались, что «у мальчика галлюцинации, он говорит речи на древнефранцузском».

Потом, когда попал в армию, меня пристроили в «культурную роту» — пел частушки от политотдела и читал отрывки из социалистической лирики народов СССР. Там меня и заметили.

— Кто? — уточнил я, отставив стакан, потому что уже начинало греть по ушам.

— А вот об этом не спрашивай. Я и сам до конца не понял, кто они были. Вызвали в Москву, сказали форму снять, сказали: «Будешь теперь исполнять важные международные роли».

Я думал, в театр устроился. Ан нет — это была Служба. Тогда ещё под другим названием — «Отдел содействия международной осведомлённости народных масс». То есть ОСМОНМ. Слава богу, потом переименовали, а то по трезвому не выговорить, и как на визитке писать — ума не приложу. Демон какой-то!

Он встал, достал из ящика пожелтевшую фотографию: худой, кудрявый, в сером костюме, рядом с мэром Тюмени. Подпись: «Делегация из Болгарии. 1974 год».

— Это моя первая командировка. Надо было сыграть болгар. Человек пять нас было. Я — переводчик. Болгарского не знал, но говорил с болгарской улыбкой. Главный секрет был в том, чтобы уверенно нести чушь.

Улыбаться и не кивать, у болгар это значит "нет". И не забывать вставлять слово «дружба» каждые три предложения, а "-то" цеплять в конце к каждому слову.

— А если кто-то знал болгарский?

— Такого не было. Болгары тоже из наших. Все делали вид, что знают. Мы делали вид, что говорим. И в итоге все были довольны. Газеты написали: «Братский обмен опытом». На обложке — я и председатель колхоза с кувшином подсолнечного масла. Подарил мне его на прощание. Я на нем год картошку жарил. А мы ему - пробирку масла розового, жене на подмышки.

Мы оба захохотали. Потом я налил нам ещё.

— А потом, Паша, меня стали "направлять" всё дальше. То — Япония, то — Монголия. Однажды, в Уфе, я был греческим профессором архитектуры. Мне дали монокль и кепку. Единственная проблема была в том, что я не знал, как на греческом будет «бетон». Пришлось падать на пол и всё объяснять жестами.

— И никто не раскрыл?

— Да кто бы стал проверять? Все рады, что к ним приехали «иностранцы». Даже если у нас на бейджике было написано: «Иоанн-Петрос Телевизопулос». Все верили, потому что не могли не верить.

Я подумал: ведь в этом и был весь смысл нашей службы. Верили, потому что не хотелось проверять. Как в детстве — дед говорит, что ёлка до потолка, а ты веришь, даже если потолок низкий.

— А когда вы стали начальником? — спросил я.

— В восемьдесят пятом. После того, как товарищ Зайцев ушёл на пенсию. У него был инфаркт на банкете, когда мы изображали делегацию из Перу. Кто ж знал, что перуанцы едят такое острое, а ему нельзя…

С тех пор я и руковожу. Хотя с девяносто первого всё стало сложнее. Границы открылись, настоящие иностранцы полезли отовсюду. Пришлось конкурировать. Мы начали повышать квалификацию. Ввели интенсивный курс по «имитации настоящего языка». Актёр из Саранска так вошёл в роль китайца, что потом два месяца не мог говорить по-русски без рисования иероглифов и поклонов.

— И что же дальше?

— А дальше ты пришёл - пожилая молодежь. И молодёжь молодая. Мы, старики, теперь сидим, как чайные грибы в банках. Но знаешь что, Паша? Пока мы есть, наш русский мир в безопасности. Потому что реальность может подвести, а иллюзия — никогда.

И помни: там ты только Павел Петрович, а я только товарищ майор, не Майор Семёныч. Субординация...

Он поднял стакан. Мы чокнулись.

За великую иллюзию!

Глава 9. Как мы сделали французов и литературный салон

Война с Наполеоном, как известно, дело серьёзное. Но есть в любой серьёзности нюансы. Например, никто в Службе не ожидал, что после победы под Смоленском возникнет такая дилемма: настоящие французские пленные оказались не теми французами, которых так долго ждали русские дамы.

Они не были галантны, не играли на лютне, не читали сонетов. Большинство — вонючие, бородатые, говорили на наваррском суржике с аквитанским диалектом и нюхали табак так, будто это единственное развлечение в жизни.

Один даже плюнул черными соплями в самовар на гуманитарном вечере — после этого все в губернии прекратили чай пить на месяц. И давились водкой...

Графиня Голенищева-Разумовская написала письмо губернатору:

«Пленные французы совершенно необразованны. Один на предложение процитировать Руссо стал петь матерные главы Рабле и изображать их в лицах. Девицы в конфузе и неприличном восхищении. Требуем заменить этих пленных на более… соответствующих».

В Службе созвали экстренный комитет под председательством Ивана Филимоновича Чевахина, великого махинатора и по совместительству профессионального читателя газет. Он утверждал, что тренирует тем самым дух бдительности.

Его же фраза вошла в историю:

"Если у нас нет для народа хороших французов — сделаем их сами."

И сделали.

Из архива достали списки артистов бывших ярмарочных театров, неудачливых преподавателей пансионов и одного бывшего повара, который утверждал, что когда-то жил под Парижем. Потом оказалось — под Перхушковом, но разницы, как сказал Чевахин, «на слух почти никакой».

Всех их обучали по ускоренной программе «Француз за три недели»:

1. Бросание томного взгляда.

2. Произнесение фразы «La douleur est un art» (Боль — это искусство).

3. Подпрыгивание на «р» в слове «bonjour».

4. Умение проигрывать в карты с изяществом, не ломая мебель.

Первым опытом стала Тамбовская иллюзия — группа из трёх "французов", представленных обществу как знатные пленные: виконт де Лярош, маркиз Монфлёр и поэт Шарль Эсперанс.

На деле это были всё наши люди:

Виконт — Яков Семёнович, бывший переплётчик.

Маркиз — отставной вахмистр, который ел только гречку и шипел при слове «вино».

Шарль — мыловар с астмой, но зато с прекрасным почерком.

Их представили в местном салоне госпоже Малютиной, известной покровительнице всего театрального и непроверенного. Она была в восторге.

— Ах, как они грустят! Французы и в печали элегантны, — шептала она под звуки рояля.

Новый свет появился в губернском обществе. Дамы влюблялись в «Шарля», кавалеры пили с «виконтом», молодёжь копировала «парижскую походку», которую Яков Семёнович выдумал сам (с эротичным придыханием и подвыванием на каждый шаг).

Всё шло прекрасно… до поэтического вечера.

На вечер собрали всех: светских дам, юнкеров, офицеров и одну козу отставного лейб-гвардии полка тамбур-мажора (у неё был свой стул и статус талисмана).

Шарль должен был читать стихи. Только вот запамятовал выученное, и начал импровизировать:

«О, мадам, в ваших глазах бушует волна…

Как в корыте бурлит вода,

Когда мыло я роняю туда…

Ах, Франция… Жанна, мадам, борщ, да!»

Пауза.

Мадам Малютина упала в обморок, один юнкер зааплодировал, но это не помогло. Маркиз вскочил и начал что-то рычать на смеси немецкого и костромского диалекта, а виконт забыл, как правильно держать вилку. Вечер был потерян.

Наутро Чевахин вызвал всех на ковёр. Лицо его было печально, как у человека, случайно съевшего собственные усы.

— Господа, вы позорите профессию. Это же не балет в сарае турецкого султана! Где ваша французскость?

— Простите, Иван Филимоныч, — покаялся Шарль. — Стихи сами полезли… привычка с базара.

— Значит так. По новой программе, а новом салоне, у новой мадамы. И чтобы без "борща" в стихах!

Впоследствии Служба доработала методику. Появились наставники, вводные курсы и даже приказ 144-б: "О корректном изображении тоскующего в неволе галла и прочих двунадесяти язык".

Французов в обществе стало меньше, но они стали лучше.

А один настоящий пленённый француз Жан-Поль Блюмон, так никем и не востребованный, сбежал, потом вышел из лесов в обнимку с волком, сдался и где-то в Вятке открыл первую в России школу сыроварения "Fromage de Loup". Поговаривали, что на самом деле там всем заправлял как раз волк.

Позже француз стал сельским выборным под именем Иван Поликарпович. Или волк за него стал?.. да нет я крестьяне бы не допустили, не те времена.

Так Служба Иностранных Иллюзий впервые поняла, что иногда проще сделать француза из русского, чем перевоспитать французского пленного.

Глава 10. Как я стал шведским урбанистом

Началось всё с телефонного звонка в 5:42, что уже само по себе предвещало беду. Голос у Бузилы был торжественный, как будто меня собирались вручить музею.

— Павел Петрович, у нас форс-мажор. В Горьком...как его там?... в Нижнем открывается симпозиум по устойчивому урбанизму. Делегация из Швеции застряла в Хельсинки из-за забастовки водителей троллейбусов.

— И?

— И ты теперь — главный представитель шведской школы городского мышления. Урбанист, по-шведски, из Люлео. Тебя зовут Пер-Оке Линдгрен.

— Люлео это что или где?

— Неважно. Главное — говори уверенно. И возьми шарф. Все урбанисты в шарфах.

На месте меня встретила девушка из администрации форума — с бейджиком, папкой и глазами, полными уверенности в том, что всё идёт по протоколу. Это меня сразу насторожило.

— Мистер Линдгрен, добро пожаловать! Мы очень рады, что шведская урбанистическая школа представлена лично вами!

— Йа, йа, Линдгрен, — сказал я, кивнув. — Урбанизм из Лапландии. Устойчивость, пространство и... парковки.

— Вы выступаете первым. Через двадцать минут. Вот ваш зал и проектор. Вас переводят.

— Кто переводит?

— Ну... официант, по совместительству студент факультета иностранных языков. Но он очень старается!

Я стоял у трибуны, чувствуя, как тёщин колючий шарф душит меня морально и физически. В зале сидели: местный мэр, три урбаниста из Перми, дама в леопардовом пиджаке, утверждавшая, что строит города в формате 5D, и человек с ноутбуком, на котором играл в «Сапёра» 3х3.

— Мистер Линдгрен, — начал модератор. — Расскажите, пожалуйста, о подходе шведской школы к вопросу благоустройства пространств.

Я сделал паузу. Посмотрел в потолок, как будто там был ответ из "справочника Стэля". Потом уверенно произнёс:

— У нас в Швеции есть выражение: «Где ёлка — там парковка».

Переводчик с минуту думал, потом сказал:

— «In Sweden we have proverb: "Where there is tree — there is place for car."»

Пауза. Аплодисменты.

— Мы верим в пустоту. Пустота — это пространство, а пространство — это дыхание города. Мы строим не дома, мы строим возможность.

Перевод: «We build not houses. We build... possibility».

Мэр шепнул кому-то: «Гениально. Он про реновацию!»

Воодушевлённый, я продолжал:

— Каждый горожанин должен быть шведом внутри. Что это значит? Это значит — сортировать мусор, смотреть вдаль и не мешать другим сидеть в одиночестве.

— Глубоко, — театрально прошептала урбанистка из Перми. — Он, кажется, цитирует Хайдеггера.

— Да, — услышал и подтвердил переводчик. — Он говорит... Хайдеггер.

После выступления ко мне подошёл человек в свитере с оленями.

— Мистер Линдгрен, мы в восторге. Можно вас пригласить на стратегическую сессию? Мы хотим услышать ваше мнение о развитии пространства вокруг крематория.

— Йа, — сказал я. — Пространство смерти — тоже жизнь. Главное — горизонт и кусты.

На банкете мне вручили грамоту, пирожок и возможность вручить мэру города символический ключ от воображаемого города Будущего. Я сказал:

— In Sweden we call this… key of silence.

— «Ключ молчания»? — удивился мэр.

— Exactly. Молчание — это главный транспорт ягнят против козлов.

Переводчик не решился.

Когда я вернулся в Москву, Бузила встретил меня с бутылкой «Байкала» и новой шляпой.

— Молодец, Пер-Оке. Мы даже получили письмо благодарности от мэрии. Тебя хотят сделать почётным гражданином... правда, пока не знают какого города. Сормово любишь? "...под городом Горьким, где ясные зорьки..."

— А что теперь?

— Есть вариант в Сочи. Надо будет сыграть итальянского футуролога. Тема: пляжи завтрашнего дня. Кабинки со сменной прозрачностью.

— Есть хоть что-то, где я могу быть самим собой?

— Конечно. Но это никому не нужно.

Глава 11. Материалы внутреннего дела № 314/КПП

Гриф: Совершенно НЕобязательное

Дата: весна неопределённого года

Объект наблюдения: Киселёв Павел Петрович (он же «Кот-Обманец», он же «Зять мамы Зины», он же «Стимулятор Сомнений»)

1. Выдержка из оперативного рапорта младшего инспектора Путятина

15 апреля сего года объект П.П. прибыл на службу в казённом настроении, не произнёс обычного утреннего "Ну шо, обманываем, как учили?".

Вместо этого разложил на столе три курабье и загадочно сказал: «Каждое — из разной страны. Определи ложное».

Я съел все три. Все оказались из буфета Службы.

Объект удовлетворённо кивнул и произнёс: "Теперь ты понимаешь, что истина — это то, что хрустит первым".

Подозреваю философский срыв.

2. Расшифровка скрытой аудиозаписи (случайная запись с магнитолы в курилке)

ГОЛОС 1 (женский): — Павел Петрович, а правда, что вы однажды изображали посла Новой Гвинеи?

ГОЛОС 2 (П.П.): — Не изображал. Я им был. Три дня. Даже жена не догадалась.

ГОЛОС 1: — И каково это — быть послом?

ГОЛОС 2: — Не сравнить с понедельником после запоя.

3. Письмо из архива, найденное между обёртками от "Милки Вэй"

"Дорогие коллеги!

Если вы читаете это, значит, я наконец-то сбежал.

Меня больше нет. Я растворился среди туристов в костюмах пингвинов.

Не ищите. Не подавайте в розыск.

Я оставил вам свою коллекцию поддельных иностранных акцентов — пользуйтесь с умом. С любовью, П.П."

(пометка рукой майора Бузилы: "Он опять. Ну сколько можно.")

4. Выписка из журнала нарушений дисциплины (даты не указаны)

За последнее время Павел Петрович отметился несколькими эпизодами, вызвавшими разной степени тревогу у начальства, недоумение у коллег и сдержанное восхищение у старожилов Службы.

а. Устроил спор в курилке, утверждая, что истина заварки чая определяется не сортом, а намерением. Это вызвало вербальный конфликт с начальником чайного сектора, за что П.П. получил устное замечание и пожизненное лишение права подогревать воду в микроволновке.

б. Без согласования с отделом реконструкции повседневности переоделся в бельгийского профессора сравнительного туризма и провёл семинар на тему «Брюгге как метафора коллективной тревоги». За это его по ошибке премировали, так как семинар попал в официальный отчёт как мероприятие межведомственного значения.

ц. Павел Петрович публично усомнился в реальности коллег из отдела скандинавских иллюзий. Инцидент удалось замять, поскольку один из упомянутых коллег действительно оказался восковым макетом, использованным для имитации присутствия.

д. Наконец, самым громким эпизодом стала его экскурсия по зданию вымышленного консульства Гондураса, которую он устроил для группы настоящих иностранных туристов, потерявшихся по пути в Третьяковку. Экскурсия прошла успешно, туристы остались довольны, и только на следующий день один из них написал в отеле тревожную записку: «Кажется, меня куда-то завербовали».

В связи с вышеизложенным, Павел Петрович был вызван на специальную "беседу" в Лабораторию Сомнений, где ему задали 23 вопроса, на которые он ответил 26 раз, трижды вопросом на вопрос и один раз стихами.

5. Диалог, перехваченный в столовой

— Простите, вы случайно не из Румынии?

— Нет, я сантехник.

— Ах, прекрасно! Мы как раз реконструируем коллективную идентичность восточноевропейских водопроводчиков. Хотите печенье?

— Скажите, вы тут вообще нормальные?

— Это не наш профиль.

— Тогда я сантехник из Молдавии.

6. Заключение службы внутренней обеспокоенности

Киселёв Павел Петрович вёл себя нестандартно, но в рамках установленной нормы для сотрудников 4-го уровня паранойи. Его действия в целом соответствуют духу Службы, хотя логика поступков становится всё более синкопированной.

Рекомендуется:

– оставить под наблюдением;

– ограничить доступ к фразе «А что если всё это придумали мы?»;

– запретить доступ к автомату с чаем после 17:00.

Дополнительно:

Выдать премию за оригинальность.

7. Пометка от Павла Петровича, сделанная на обратной стороне протокола

"Если вы это читаете — значит, иллюзия сработала.

Не благодарите.

Но теперь вам тоже придётся изображать кого-нибудь.

Например, себя."

Глава 12. Как я стал молчаливым мудрецом с дипломом

Утром Бузила позвонил не просто с волнением — в его голосе было настоящее уважение к абсурду.

— Павел Петрович, у нас для тебя путешествие духа. Ты едешь в Калининград в роли тибетского мастера цифрового молчания.

— Цифрового чего?

— Молчания. Такой международный форум. Организаторы — йогаплатформа, муниципалитет и производители чая. Надо внушать аудитории, что вайфай — источник страдания, а тишина — апгрейд для души.

— Я хоть тибетца раз в жизни видел?

— Ты видел хомяка. Достаточно. Будешь зваться Ла Чжун Тэн. Главное — не улыбайся. Настоящие мастера тишины улыбаются внутри.

В Калининграде меня встретили с почётом. На вокзале мне вручили коврик, странный браслет с черепахой и толстенную папку с надписью «Ритуал открытого нуля. Доклады. Схемы. Меню».

Ассистентка конференции с лицом вечного чаепития без сахара сообщила:

— Ла Чжун Тэн-ла, вы открываете секцию «Отключение как практика». Ваша речь должна быть молчаливой, но насыщенной смыслом. Вы можете использовать гонг, чай и взгляд.

— А вайфай?

— Вы должны его осудить. Молча, но громогласно.

Меня посадили на подиум рядом с профессором из Дании, который говорил о нейрофастинге, и мужчиной из Владивостока, изображающим индийского спеца по отключению глаз.

Я сидел молча, в позе, которую видел в мультике про кунг-фу панду. Публика смотрела на меня с благоговением, будто я собирался трансформировать зум в дзен.

Затем дали слово.

Ассистентка торжественно сказала:

— Учитель Ла Чжун Тэн просит позволения выразить истину без слов. Иначе она исчезнет в шуме интернета.

Я закрыл глаза. Достал термос. Налил чай. Медленно. В тишине. Глотнул. И прошептал:

— Вайфай — это сквозняк ума. Без пароля нет страха...

Толпа замерла. Кто-то начал плакать. Переводчик, теряя лицо, произнёс:

— «The Wi-Fi is wind. No password, no fear.»

Заплакали знающие английский.

Потом была сессия вопросов. Один молодой стартапер спросил:

— Учитель, а как отключить мысль, если на фоне играет реклама?

Я закрыл глаза. Подумал. И ответил:

— Представь, что реклама — это как чайник. Если не слушать — он не вскипит.

Девушка из Франции:

— Вы медитируете с гаджетами?

— Нет. Я перевожу гаджеты в режим «Дао».

Кто-то записал это в блокнот: «Дао-режим: новейшая восточная техника».

На гала-ужине жрать было нечего. Мне вручили статуэтку в форме обесточенной розетки.

А ведущая со слезами сказала:

— Мы благодарим Ла Чжун Тэна за то, что он ничего не сказал — и этим сказал всё.

По дороге обратно я спросил у Бузилы:

— А если бы меня кто-то разоблачил? Спросил по-тибетски, например?

— Не переживай. На этом форуме из тибетского все знали только слово «чай». А ты наливал его очень мудро.

— И часто.

— Вот. Главное — убедительность действия. Ты вообще не говорил — ты транслировал.

— Что?

— Покой. И правильную температуру кипящей воды.

Дома я снял шарф, разулся и впервые за день подключил вайфай. А он не работал.

Похоже, я и правда отключил его силой мысли во всем мире.

Во дурак!

Глава 13. Как мы пытались спасти империю

Весной семнадцатого в Петрограде было беспокойно. Люди толкали речи, хлеба не хватало, кошки начали ходить группами и переглядываться с подозрением. В такой атмосфере даже лампочка казалась революционным символом и хотелось присвоить ей громкое имя.

Служба Иностранных Иллюзий находилась в панике.

— Мы теряем контроль над массами! — вопил Аркадий Константинович, временный куратор северного сектора. — Где иностранцы?! Где спасительная иллюзия международной солидарности?!

— А кого вы хотите показать? — осторожно уточнил архивариус Василий Прохорович. — Немцев — нельзя, японцы — далеко, шведы — неубедительны.

— Британцы! Английские советники! В цилиндрах, с моноклями, с сигарами! Они придадут всему происходящему цивилизованный вид!

Так в Петроград прибыла «делегация Его Величества». Из швейцарского пансиона, двух оперетт и одного закрытого кулинарного училища отобрали пятерых актеров: трое с фальшивыми усами, один с настоящими, но вечно чихающий, и один, что вообще не говорил по-русски — зато хорошо свистел.

Их представили как:

Сэра Томаса Хиггинса — «эксперта по продовольственным цепочкам» (на деле — артист-вокалист, игравший в «Женитьбе Фигаро» без слов).

Лорда Бейнбриджа — «специалиста по общественным настроениям» (в прошлом — водевильный клоун с золотым зубом).

Мистера Снейпа-старшего — «главу разведывательной миссии» (в жизни — выпускник гимназии, притворявшийся иностранцем за грошовое жалование с 1894 года).

Базой «британской миссии» стал особняк на Мойке, украшенный флагами, вывеской British Observation Mission и сторожем в фуражке из румынского рейха (ошибка кладовщика).

Из окна постоянно доносился голос «сэра Томаса»:

— Оу май гуднесс! Вар. Экономи. Шугар!

Публика верила. Газеты писали: «Британские умы в Петрограде!» Девицы обвешивались юнион-джеком. Пикейные жилеты изрекали, ч зато "Бэйнбридж это голова!".

А в одной булочной даже появился «английский кекс советника Снейпа» — сухой, квадратный и с изюмом.

Но, как водится, был прокол.

«Британцы» приняли участие в экстренном собрании Совета железнодорожных кондукторов. Мистер Снейп, от усердия, решил произнести речь. Он начал:

— Ин зе нейм оф лоялти… трустон и чай… кинг… экономи… хау ар ю ту-ту?

Один из служащих в зале наклонился к соседу:

— А он точно англичанин?

— Конечно, — буркнул второй. — У меня сосед точно так же английский учит — по пачке чая.

Пошли слухи. Сомнения. А потом — прямая катастрофа.

На приёме в Думе лорд Бейнбридж (весёлый клоун по жизни, как вы помните) внезапно захотел исполнить песню в честь дружбы народов. На музыку положил «Ой, то не вечер», а слова начал выдумывать прямо по ходу:

"God save the king, and cabbages too,

In Petrograd we drink strong brew..."

Публика замерла. Кто-то крикнул: «Англичане пьют самогон - виски называется!»

Газеты взорвались. На следующее утро на заборе у миссии появилось: «Позор липовому сэру!»

Руководство Службы собрало экстренное совещание в бане, где пар был гуще совести.

— Мы что, проиграли? — спросил начальник.

— Не совсем, — заметил архивариус Прохорович. — Восемьдесят процентов дам всё ещё пишут «сэру Томасу» записки с просьбами о помощи и рецептом пудинга.

— То есть?

— То есть даже иллюзия провала — это иллюзия. Главное — подать со вкусом.

Вскоре «британскую миссию» эвакуировали под видом возвращения в Лондон. В действительности их расселили в Костроме, где они с успехом вели кружок английской этики вперемешку с вышиванием.

Империю это, конечно, не спасло. Но до последнего в умах колеблющихся жила мысль: «А если уж даже англичане приехали — может, не всё было потеряно?»

И это было главной задачей Службы: поддерживать уверенность, даже если она в цилиндре и с фальшивыми усами.

Глава 14. Операция “Сан-Паулу с любовью”

Если вы думаете, что самое опасное время в истории СССР — это Карибский кризис, то вы просто никогда не пытались устроить бразильские танцы в Костроме.

А Служба Иностранных Иллюзий попробовала.

— Товарищи, народ напряжён! — говорил заместитель начальника службы по культурным проникновениям, товарищ Бабушкин. — Все ждут войны, дефицита и американского вторжения. А нам нужно… как бы это… создать ощущение международной симпатии. Южное солнце. Веселье. Сальсу, если хотите!

— Мы что, пригласим бразильцев?

— Мы их создадим!

Так началась операция «Сан-Паулу с любовью». Группа из девяти тщательно отобранных артистов-любителей, которые знали про Бразилию примерно следующее: 1. Там жарко. 2. Там все танцуют. 3. Там все с удовольствием обнимаются. 4. Там в лесах много диких обезьян.

— А язык? — спросил старший по лингвистике.

— Главное — руки в стороны, крутануть бедрами и фраза «Бон диа, амигу». Остальное — интонация и уверенность.

И вот — гастроли. Брест, Могилёв, Ярославль. Везде — плакаты: «Группа туристов из Бразилии: за мир и дружбу!»

На афишах — пальмы, хотя в ноябре снег по колено. За пальмы отвечал художник из Тулы, никогда пальм не видевший, зато трижды рисовавший кукурузу царицу полей по памяти.

«Бразильцев» сопровождала переводчица — товарищ Комиссарова. Она же учитель немецкого языка. Утверждала, что знает португальский, на деле переводила всё на чистом кулинарном идише:

— Он говорит, что борщ — это внутренний карнавал души! Вэй из мир, в натуре!

Первый концерт прошёл в Бресте. Белорусском, нафига нам та Франция.

Выходят наши: в рубашках с цветами из бабушкиных занавесок, с гороховыми маракасами, с улыбками на 46 зубов.

Аплодисменты! Народ обалдел. Особенно когда «бразильцы» начали исполнять танец с названием

«Ода ананасу в изгнании». Никто не понял трагическую судьбу фрукта, но всем понравилось.

После — дружеская встреча с коллективом местной швейной фабрики. Один из артистов, бывший баянист из Мытищ, вежливо представился как «Фелипе Карлос де Шапокляк», потом слегка споткнулся и произнёс:

— Извините, а как по-бразильски будет “второй сорт не брак”?

Комиссарова не растерялась:

— Вива кариока!

Все заулыбались.

В Ярославле случился почти международный скандал. Один из «туристов» — особенно темпераментный, с прозвищем Жора-Копчик, решил улучшить культурный обмен и полез обниматься с секретарём райкома.

— Это у нас национальный ритуал! — закричала Комиссарова. — Объятие мира!

Секретарь чуть не упал. Потом встал по стойке смирно. Потом тоже обнялся. Снова принял уставной вид.

Газета «Пролетарская звезда» на следующий день вышла с заголовком:«Мир начинается с бразильских объятий, поцелуи за следующим генсеком».

Где-то на пятом выступлении в Рыбинске публика стала подозревать неладное. У одного из «бразильцев» из-под шорт выглянула татуировка «За ВДВ!», другой сказал «рахмат» вместо «грасиас», а третий начал танцевать вприсядку в кульминации самбы.

Директор клуба шепнул:

— Они точно из Бразилии?

— Конечно, — отрезала Комиссарова. — Просто из северной её части. Там традиции особые — советские, Куба ближе.

Операция закончилась с триумфом. В отчётах писали:

«Советский народ с благодарностью воспринял тёплый визит латиноамериканских друзей. Глубокий след оставили танцы, жаркие слова о дружбе и очень душевный взгляд “гражданина Алдо из Сантоса”, напоминавший нашего Аркадия из Бирюлёво”.»

«Бразильцев» отправили обратно — в Подмосковье. Им вручили благодарственные грамоты и три пачки кофе «Индийский», потому что другого «иностранного» в тот момент не нашли.

Позже начальство сказало:

— Важен не паспорт. Важен эффект. Люди улыбались. А значит — мы всё сделали правильно.

Глава 15. Укрепрайон "Семья"

Если служба у нас считается особо секретной, то семейная жизнь — это, простите, уже сверхсекретный объект двойного назначения. С документами, допусками, особыми условиями и самодельным ПВО в лице мамы Зины.

Я - Павел Петрович, как вы помните, если дочитали до этой главы, - к жизни семейной давно привык, хотя, как говорится, чувство удивления ещё не угасло.

Вот скажем, Инна Николаевна — моя законная супруга, с 1994 года в браке, воспитатель по профессии, стратег и тактик по образу мышления. У неё на любой вопрос — готовая схема, на любой план — запасной план, а на всякий случай — гневный монолог в двух частях. Женщина добрейшая, но если она подаёт борщ без сметаны — значит, я что-то натворил. Даже если сам не знаю, что.

В это воскресенье я, по доброй традиции, пытался избежать генеральной уборки. Спрятался было на балконе под предлогом «исправления антенны», но меня выловила мама Зина, тёща моя, Зинаида Платоновна, которая обладает сверхчувствительным слухом и чутьём на мужскую лень.

— Павел, антенна у нас уже год как цифровая, и не антенна вовсе, а кабель. Там чинить нечего, — сказала она, вытаскивая меня с балкона двумя пальцами, как провинившегося кота.

Мама Зина — женщина историческая. У неё в голове одновременно хранится вся наша семейная летопись и список всех соседей, кому она не доверяет. Говорит, что «у Натальи с третьего такие глаза, как у шпионки». Я пытался было пошутить, мол, знаю одну настоящую шпионку — у нас в Службе раньше исполняла роль голландки. Но тут же получил взгляд, который лечит мигрень и насморк одновременно.

— Павел, ты с этими своими шуточками аккуратнее. Люди слушают, — шепнула она и подозрительно посмотрела в сторону пылесоса, словно тот был подслушивающим устройством.

Пылесос понимающе моргнул единственной лампочкой над микрофоном.

В доме у нас царила тихая, но упорная борьба за стратегическую инициативу. Мама Зина верила в силу домашних тапок и народных примет, Инна Николаевна — в строгость режима и омолаживающий крем из белка перепелиного яйца. Я — в молчание и своевременное исчезновение.

Сын Аркаша уехал в Калининград, где занимался «диджитал-дистрибьюцией» чего-то малопонятного, но очень шумного. Звонил раз в неделю, обычно когда ему нужно было скопировать документы с девичьей фамилией Инны Николаевны.

— Пап, привет. У вас в свидетельстве о браке буква "ё" стоит или "е"? — спрашивал он как-то.

— А у нас в браке вообще всё с заглавной, сынок, — отвечал я и слышал, как он изящно матерится по-английски.

Дочь Светлана с мужем Игорьком жила в Тюмени. У них — двое пацанов, которых я по Зуму знал лучше, чем по запаху. Один раз они мне позвонили в пять утра, требуя «показ заать дедовскую форму». Я покрутится перед камерой в пижаме с уткой, и сказал, что это — камуфляж под прикрытием.

Семья у нас большая, тёплая и взрывоустойчивая. На днях приехали племянники: один — Пашка, студент, зачитывается философией, второй — Валентин, считает себя рэпером и рисует граффити на всем, кроме еды.

— Дядя Паша, а ты правда был заграничным дипломатом? — спросил Валентин, подозрительно оглядывая мою тумбочку.

— Был, но потом меня разоблачили на дегустации борща, — ответил я. — Я перепутал его с венгерским гуляшем.

Мама Зина фыркнула.

— Ещё бы. Ты и наш борщ не отличаешь, если без майонеза.

— Майонез — не инструмент вражеской пропаганды, — ответил я, — а кулинарный компромисс.

Когда все разошлись по делам, я наконец выдохнул, сел на кухне и заварил себе настоящий чай. Тот самый, с травами, что подарил мне майор Бузила. На кухонных часах тикало мирное «тик-так», как в старом советском мультфильме про бомбу, и я наслаждался моментом затишья.

— Павел, — вдруг раздалось за спиной, — ты с кем говоришь?

— С собой, мама Зина.

— Тогда не спорь. Ты всё равно неправ.

Жизнь в Службе — это, конечно, театр, маски, акценты, перевёрнутая реальность. Но вот дома, под гнётом борща, тапок и тапочек, сметаны и контролируемой любви, я ощущал себя не агентом, не разведчиком, не иллюзионистом, а просто Павлом Петровичем — главой семейства, в котором все всё про всех знают, но делают вид, что удивляются каждый день.

Глава 16. Шведские пробки и эскалатор

Если вы думаете, что самая сложная роль в моей карьере — это тибетский мастер тишины, то вы просто не пробовали говорить от имени шведской урбанистики, не отличая велодорожку от гужевой повозки.

— Павел Петрович, — сказал Бузила за завтраком, когда я ещё не успел допить чай, — ты швед.

— Это диагноз или гастроль?

— Форум «Город будущего». Свердловск...как его теперь, чёрта?... Екатеринбург. Ты — Урбан Кнутссон, эксперт по борьбе с пробками и популяризации пешеходного сознания.

— А по-русски?

— Ты должен объяснить, почему город должен быть похож на парк, а машины — это зло. И да, будешь вести круглый стол с мэром.

— Я даже пешеходный переход перехожу, моргая.

— Отлично. Будешь говорить: «Это особенность шведского осознания пути». Записывай: основная идея — «город как прогулка, а не как пробежка от стресса к инфаркту».

В Екатеринбурге меня встретили энтузиасты урбанизма. Четыре человека в свитерках бабушкиной вязки с надписью «Мы все — велосипедисты, только не сразу».

— Господин Кнутссон, — говорили они, — вы вдохновили нас ещё до приезда.

— Я старался, — сказал я, не уточняя, где именно.

На форуме меня посадили между датчанином, похожим на злого Нильса с гусём, и девушкой из Ульяновска, которая уже второй год боролась за запрет асфальта.

— Мы слышали, в Швеции нет пробок, — сказала она.

— Конечно, — кивнул я. — Там, если на перекрёстке более двух велосипедов, включается сирена и приезжает психолог.

Все закивали. Кто-то даже записал. Психолог, наверное, поймал свой стартап.

Моё выступление называлось «Слоны, парковки и демократия: опыт Швеции».

Я начал с фразы:

— В Швеции каждый квадратный метр должен пахнуть свежестью, а не выхлопами.

Потом перешёл к плану. На слайде была схема двора образцовой культуры быта в Мытищах, но я уверенно сказал:

— Это эко-район Стокгольма, где запрещены горизонтальные машины. Только вертикальные.

— Что значит «вертикальные»? — спросил кто-то.

— Это машины, которые паркуются по скандинавской совести. Стоят не для себя, а для общества.

Аплодисменты. Кто-то заплакал. Наверно, начальник муниципальной парковки понял, как ставить машины в три слоя.

К мэру я подошёл с картой. На ней я обвёл сквер, пруд, Ельцин-центр и автомойку. Предложил соединить их зелёным коридором урбанистической мечты.

— Здесь вы построите велотоннель с кофейней, тут поставите зону для медитации, эту площадку назовёте по-турецки Майданом, а автомойку превратите в музей «Как было плохо».

Мэр кивнул.

— А как у вас в Швеции с лифтами?

— Мы боимся их.

— Почему?

— Мы скандинавы. Мы ходим. Мы всегда выбираем лестницу — это моральный выбор.

На фуршете ко мне подошёл молодой архитектор.

— Господин Кнутссон, а почему вы морщитесь каждый раз, когда говорят «эстакада»?

— Потому что на шведском это звучит почти как «безысходность».

Уезжал я в гордом одиночестве. Урбан Кнутссон оставил после себя восемь подписанных плакатов, план реконструкции проспекта Ленина с вырубкой всех деревьев под названием «Зелёный шепот города» и новую городскую легенду о том, как в Стокгольме водители сдают права добровольно после 40 лет — ради гармонии.

А я снова стал Павлом Петровичем.

— Как прошло? — спросил Бузила.

— Я победил асфальт.

— Молодец. Следующая миссия — датский сырный технолог в Чебоксарах. Но об этом потом.

Глава 17. Журавли дружбы и чайник

В 1975 году Служба Иностранных Иллюзий получила задание: укрепить советско-японскую дружбу на бытовом, так сказать, уровне. Не на уровне визитов министров и обмена магнитофонами, а там, где встречаются настоящие народы — в доме культуры, на крыльце заводоуправления, у столов с варёной картошкой.

И вот родилась операция «1000 журавлей дружбы». План был простой: делегация японских «туристов» — восемь человек, посещают Первоуральск, Пермь, Ижевск и говорят всем, как они восхищены прогрессивным советским способом жизни, особенно раздельным сбором валенок и баней на дровах.

Состав делегации подбирался тщательно:

— Два актёра из драмтеатра города Рыбное,

— Один бывший учитель химии, игравший в самодеятельности Будду,

— Три женщины из хора «Рассвет над Окой»,

— Один окосевший пьяный баянист, которого никто не приглашал, но он приехал сам и сразу получил роль «японского профессора народной музыки».

Их обучили простым фразам:

— «Аригато»,

— «Мир, дружба, сакура»,

— «Очень вкусный борщ, мы тоже любим».

Кроме этого, им вручили форму: халаты с драконами (из отдела китайских товаров), шапочки поваров и почему-то соломенные тапки.

— Это точно японское? — спросил кто-то.

— Абсолютно, — сказал методист службы. — Восток — дело тонкое, а мы делаем его ещё тоньше.

Первое выступление прошло в Перми. Вышла делегация, поклонилась одновременно в разные стороны. Один из актёров воскликнул:

— Конфуций сказал — лучше раз увидеть, чем два услышать!

— Это же китайское, — зашептал сопровождающий.

— А что, японцы с этим не согласятся?

После поклонились ещё раз. Баянист, которого теперь называли «профессор Такаяма», заиграл «Ой, мороз, мороз» на гармонях, предварительно натянув на голову чайник — для экзотики.

Затем последовал мастер-класс по икебане. Звучало красиво, а выглядело как букет из редиски, еловых веток и одной утыканной спичками сосиски. Когда ведущая местного радио спросила:

— А что это символизирует?

— Дружбу, — сказала участница хора. — А сосиска — это японизм!

В Ижевске делегация пошла в баню, где устроила ритуальное «омовение дзен». Дзен выражался в том, что профессор Такаяма читал стихи Пушкина с японским акцентом и хлопал веником по воде.

В итоге возникла путаница — один из зрителей уверенно заявил, что теперь точно знает: японцы обожают париться и вешать мокрые простыни на голову как символ имперской скромности.

Газета «Уральский рабочий» написала:

"Гости из Японии были тронуты советским бытом. Особенно поразила их электрическая мясорубка и песня “Катюша”, исполненная под флейту и баян.”

Служба отчиталась:

“Японская делегация провела 4 душевных мероприятия, посетила 2 завода, 1 библиотеку и 1 свадебный банкет. Инцидентов не было, если не считать того, что профессор Такаяма заигрался и попытался жениться на местной доярке.

Вернувшись в Москву, начальник отдела восточных направлений сказал:

— Главное — атмосфера. Если люди верят, что видели японцев, значит, они их видели. Не забудьте отметить артистов.

— Уже награждены. Всем выдали набор палочек и расписание поездов на Хабаровск — для вдохновения.

А в архивах службы появилась папка:

«Дружба с Японией: методическая разработка для средней полосы. Сакэ — не обязательно, но желательно».

Глава 18. Викинги в килтах и культурная автономия салата "Оливье"

Когда мне сказали, что я — эксперт из Исландии, я первым делом купил себе шерстяной свитер с оленями. Как выяснилось позже, это был армянский свитер с кавказской символикой, но народ в Петербурге не из тех, кто разбирается в узорах.

— Павел Петрович, — сказал Бузила, — в этот раз ты профессор Хьялмар Торгейрссон, специалист по культурному суверенитету. У тебя будет доклад в секции «Глобализм и малые народы: угроза или шанс».

— А что я знаю про Исландию?

— Ты же был в Карелии? Примерно то же самое, только ещё ветер и меньше соседей.

— Документы?

— Вот, — он протянул мне папку. — Тут всё: родословная, цитаты из саг, пара фоток вулкана. Главное — говори уверенно и ешь всё с подозрением.

Всё пошло наперекосяк на вокзале. Я перепутал чемоданы и взял не свою методичку, а какую-то старую папку по ирландскому фольклору: легенды про лепреконов, инструкция по завязыванию килта и памятка «Что делать, если на вас напал шотландский аккордеонист».

— Да и ладно, — подумал я. — Главное — акцент держать. А остальное — по ситуации.

На симпозиуме меня представили торжественно:

— Профессор Торгейрссон, Исландия. Человек, который борется за культурную чистоту и одновременно умеет играть на ледяной лире.

Я кивнул. Что за лира — не знаю. Но выглядело эффектно.

— В Исландии, — начал я, — каждый ребёнок с детства знает сагу о народе, который сохранил себя, несмотря на опасность импортных мультиков и турецкого кофе.

— А как вы справляетесь с глобализмом? — спросил кто-то.

— Мы придумали систему: каждый иностранный фильм дублируется рычанием. А те, кто ест суши чаще двух раз в неделю, — проходят обряд очищения через купание в фьорде.

Аплодисменты. Записывали даже китайцы.

Потом пошли вопросы. Один участник в пиджаке с лососевыми пуговицами спросил:

— Скажите, правда ли, что исландцы изобрели волынку?

— Конечно, — сказал я. — Но у нас она работает на пару. Викинги были практичные ребята.

— А что насчёт фольклора?

— У нас каждый праздник начинается с танца «картофельный гнев» и заканчивается коллективным чтением рецепта салата «Оливье» в стихах.

— А как вы относитесь к Андерсену?

— Он наполовину исландец. По отцу. А по матери, кажется, кельт. Он писал свои сказки, вдохновляясь северным мраком и перебродившей кефирной культурой.

После доклада ко мне подошли две женщины из Коми и спросили:

— А вы не могли бы прочитать что-нибудь из оригинала?

— Конечно, — сказал я и зачитался:

— «Хрюнд-брюнд мордаль финскалит. Йон-фон-грунд!»

— Это исландский?

— Это древняя форма. До принятия алфавита.

Они были в восторге. Сказали, что хотят перевести это на коми-пермяцкий.

На фуршете я уверял, что исландцы не пьют квас, потому что он шепчет на языке призраков. И что в Рейкьявике каждую субботу проходит ритуал «Громкая тишина» — час, когда все жители сидят молча и разглядывают плавленый сыр.

— Это очень мудро, — сказала делегатка из Канады.

— Мы, исландцы, вообще такие - всё тихо, но со смыслом, — подтвердил я.

Утром меня вызвал Бузила.

— Что ты там наговорил?

— Всё по теме. Только слегка перепутал остров.

— Там теперь группа энтузиастов хочет выучить исландский и проводить День картофельного гнева в Калининграде.

— Значит, не зря жил!

И в архиве службы появилась запись:

«Исландский кейс удался. Павел Петрович убедил 37 участников, что глобализм опасен, а салат “Оливье” — культурное достояние ЮНЕСКО. Одобрено.»

Глава 19. Реформенная диверсия и ликеро-водочный прорыв

(есть подозрения, что это сочинил совсем не Павел Петрович, но в Службе никогда нельзя утверждать наверняка)

Есть такая поговорка в наших кругах: «Не бойся врагов — бойся реформ». Враг, он по уставу действует. А вот реформы — как метель в мае: непредсказуемо, непонятно, а потом неделю чихаешь.

Был у нас один такой эпизод в конце 80-х, когда всё пошло не по плану. А если честно, то вообще всё пошло как водка по талонам — только не в ту сторону. Я тогда был ещё младшим сотрудником по делам погружения — занимался внедрением наших в туристические маршруты.

Работа такая: под видом гида, водителя автобуса или музыканта в ресторане «Берёзка» встречаешь «иностранцев» и следишь, чтобы никто из них не вышел за рамки спектакля.

Но в тот год всё изменилось.

Началось с того, что водка подорожала. Не просто немного — почти вдвое. В нашей структуре это вызвало такое волнение, какого даже в 1968-м в Праге не наблюдалось. Потому что водка у нас была не только стимулятором, но и ключевым элементом вербовки, маскировки, переговоров и даже художественной самодеятельности.

— Это ж удар по боеспособности, — мрачно сказал старший инспектор Блохин. — Мы с тобой в сорокоградусной валюте работаем, а теперь, выходит, курс изменился.

И не просто курс. В страну начали приезжать настоящие иностранцы. Не наши, из Центра, переодетые, а натуральные: с паспортами, акцентами и непониманием, зачем в меню есть салат «Дальневосточный» из трёх огурцов и веры в социализм.

А мы привыкли к своим, проверенным. У нас же всё по отработанной схеме: группа «иностранцев» из Министерства культуры, с дублёрами из театрального училища, проживает в гостинице «Интурист», утром ходит на экскурсии, вечером — в ресторан, там всё по сценарию: игра на гитаре, национальные танцы, обязательный тост за дружбу народов.

Но в тот раз приехала группа настоящих студентов из Швеции. Нам в отделе об этом не доложили сразу, по старой привычке подумали, что это просто новый «каст». А шведы оказались — настоящие. С зелёными паспортами, вельветовыми куртками и с таинственными идеями о свободе слова и пиве по утрам.

И что хуже всего — они решили «влиться в местную культуру».

— Павел, — говорит Блохин, — сегодня вечером ведёшь шведов в ресторан «Арктика». Будешь как гид, но с элементами КГБ.

— С водкой или без?

— С водкой, но экономно. Бюджет не тянет, бери свою дежурную бутылку, из служебной тумбочки.

В «Арктике» всё пошло не по плану уже на закуске. Шведы попросили… слушайте, это больно вспоминать… попросили меню. Не то чтобы они его поняли — просто сам жест был вызывающим. Потом они потребовали отдельный счёт. Один даже достал калькулятор.

— Что-то они играют не по сценарию, — пробормотал я Блохину по служебной «берушке».

— Может, это новый стиль игры? — предположил он. — Свободный подход, как на Западе.

Я попытался сделать по-своему. Достал бутылку служебной водки, налил по 50, поднял тост за дружбу народов. Один из шведов выпил, поежился и спросил:

— А есть ли у вас джин с тоником?

Вот тут я понял, что что-то пошло не так.

Дальше было хуже. Один из наших штатных официантов, внедрённых в ресторан — Витя по кличке «Куртуазный», перепутал наших и не наших. И начал втихую вербовать настоящего шведа.

— У нас тут, — шептал он ему, — всё строго, но по-человечески. Если хочешь остаться — скажи, организуем. Дадим прописку, жену, дачу в Можайске.

Швед, улыбаясь, подумал, что это интерактивный спектакль, и пошёл жаловаться своему консулу. Консул насторожился. И вызвал прессу.

На следующее утро в газетёнке «Шведен Дагбладет» появилась заметка: «Советские официанты вербуют за селёдку».

Министерство забеспокоилось. Службу дёрнули на ковёр. Вызвали Блохина, меня и ещё двоих. Говорили долго, с использованием фраз типа «подрыв авторитета» и «необоснованное расходование служебного спирта».

— Это не спирт, это основа доверия! — пытался возражать Блохин.

В тот же день шведам устроили экскурсию в Музей Водки. Официальную. Мы стояли в тени и следили.

— Смотри, Павел, как они идут, — сказал Блохин. — Улыбаются, шапки покупают, водку — не пьют. Значит, не наши.

С тех пор у нас завели новое правило: если человек пьёт водку, ест кильку и поёт «Очи чёрные» — это ещё не значит, что он наш. Но если он отказывается от всего — точно иностранец.

А ещё тогда в регламент ввели статью 42-бис: «При внезапном росте цен на водку — разведоперации проводить в кефирной зоне».

Так шведы обыграли нас не шифром, не гаджетами, а экономикой и дурацкой трезвостью. И это было особенно больно.

Эпилог

Иллюзия не заканчивается, она лишь переходит в следующий акт.

Когда все воспоминания кончились, я остался в тени старого здания службы, снаружи — весело пел народный хор, а внутри было тихо, как в архиве, где всегда тихо, пока не надо срочно искать что-то.

Служба Иностранных Иллюзий продолжала работать. И хотя мир менялся, несмотря на постоянные погромы, поиски новых ролей и курьезы, которых не было в сценариях, она оставалась непоколебимой как старый добрый холст, на котором можно нарисовать любой мир, если тщательно подготовить краски.

Я, конечно, понимал, что эта странная работа, вся эта трогательная и одновременно абсурдная магия никогда не закончится. На меня уже наседали новые вызовы. Я уже получил первые инструкции на следующие выезды: стать новым «норвежцем», изобразить «англичанина», а в итоге превратиться в «украинского архитектора, знатока старинных паляныць».

Где-то в другом уголке города сидят мои коллеги, которые получают похожие задания и разрабатывают концепции для самых неожиданных стран и времён.

Но вот что важно: вся эта иллюзия, с которой мы жили, она стала частью нашей жизни. Как воск на свече, она то светит, то тает, но оставляет за собой запах приключений, тревоги и поиска.

Мы, эти тайные актёры, мы всегда где-то рядом. В метро, на вокзале, в кафе. Мы говорим на языках, которые не существуют, но именно они нас объединяют. Мы отыгрываем роли, которые не имеют чётких границ, но они становятся реальностью для тысяч людей. Мы делаем мир чуть более понятным, но и более странным одновременно.

Да, был момент, когда я думал, что всё это не более чем игра. Но чем больше мы погружались в этот процесс, тем больше я понимал: игра — это тоже форма бытия. И каждый актёр, даже если он не может быть признан настоящим, всё равно остаётся в истории как «тот, кто был». Кто-то где-то будет вспоминать, как он случайно познакомился с японцем, который на самом деле был из Тулы, и как он на «сакуре» угощал его самодельным «пельменем».

Мне, кажется, это не важно. Суть в том, что мы, живя в мире иллюзий, можем создавать свою реальность. Суть в том, что с каждым новым проектом, с каждой новой ролью — мы всегда учимся быть теми, кем нас никогда не видели.

А что будет дальше? Скажу честно — не знаю. Но одно я могу гарантировать: по мере того как иллюзия обогревает этот мир, и мы, актёры, остаёмся в ней, какие бы странности и повороты ни наступили, следующая глава будет ещё более интересной.

Ох, уверен, будет много странных заданий, сомнительных диалогов и подозрительных бюрократов. И не забудьте: даже если завтра начнётся новый мировой кризис — иллюзии всё равно будут работать. Мы всегда найдем способ устроить мир, в котором будет ещё один японец, прячущийся за длинной бородой.

Так что, дорогие читатели, не спешите прощаться. Всё только начинается. Продолжение следует.

И оно может быть совсем не шуточным, мы ведь серьезная организация...