Хроники узбекского хлопка

Тысяча девятьсот девяносто четвёртый

Куда ни глянь - облака. Словно небо спустилось на землю. Мы с Екатериной Дмитриевной лежали посреди поля, и делали друг другу сомнительные комплименты.

— Я вчера готовил картофельный салат. Взял самую крупную картофелину, начал резать, а потом оказалось, что это ваш нос. - сказал я, и улыбнулся.

Екатерина Дмитриевна засмеялась.

— Вчера я разглядывала в микроскоп очень интересую штучку. Рассматривала - рассматривала, а потом внезапно поняла, что это, оказывается, ваш мозг.

Снова смех. Снующий ветерок шевелил хлопковые кусты. Растения словно смеялись вместе с нами. Один из цветков постоянно опускался к лицу Екатерины Дмитриевны. Она чихала и отмахивалась.

— Я придумал про вас стихотворение, Екатерина Дмитриевна. — сказал я с дурацкой улыбкой.

— Ну? - нетерпеливо выпалила девушка.

Я лицо Екатерины

Вылепить хотел из глины.

Только мне не удалось,

Нет столько глины на ваш нос.

Екатерина Дмитриевна ударила меня по плечу, и снова засмеялась. В месте удара тут же зародилось непонятное чувство. Это не было похоже на боль. Словно какой-то тёплый оранжевый свет наполнил моё плечо, и начал растекаться по всему телу. Звуки тоже стали оранжевыми. И запахи. Смех Екатерины, выкрашенный в цвет апельсина, стал ещё прекраснее. Может этот свет всегда был во мне, просто я его не замечал.

На горизонте - исполинские оранжевые тени. Они идут на север, срывая по пути самые крупные хлопковые цветки. И тут я понимаю, что Екатерина - тоже хлопковый цветок. Она нежна как облако. В её глазах я вижу отражение всего самого чудесного, что существует в этом мире. Значит ли это, что она способна видеть только хорошее? Если так, значит и я - хороший.

— Ты, оказывается, и молчать умеешь? — спрашивает она своим прекрасным, оранжевым голосом.

Я не хочу привыкать к этим новым ощущениям. Если что-то настолько прекрасное станет обыденностью, уйдёт всё волшебство. Одна из исполинских теней протягивает ко мне свою полупрозрачную руку. Мы сливаемся, поскольку оба являемся оранжевыми сущностями. Я чувствую улыбку этого существа.

— Всё хорошо? — беспокоится Екатерина Дмитриевна.

— Да, — отвечаю, — давайте и с вами тоже всё будет хорошо?

Екатерина подползла поближе. Сорвала хлопковый цветок, и начала щекотать им мой нос. Я чихнул. Бесконечное множество частиц оранжевого света с силой вырвались из моих лёгких, и отбросили цветок в небо. Проплывающий под облаками палтус схватил цветок своим рыбьим ртом, и проглотил.

Мы поцеловались. Не с палтусом, а с Екатериной Дмитриевной. Этот день не заканчивался никогда. И никогда не начинался.

Второе явление тысяча девятьсот девяносто четвёртого

Осень. Из невообразимых высот на землю лилось жидкое существование. Оно наполняло воздух запахами безысходности и грусти. Похолодало. Голуби курлыкали о безвозвратно ушедшем лете.

Я шёл по рынку. Мне нужна была новая толстовка. Голоса южан со всех сторон агитировали меня приобретать товары.

— Смотри какой куртка! — говорил кто-то.

— Один кроссовка, второй в подарок! — говорил кто-то.

— Трусы! Начёс! Тепло бубенцы! — говорил кто-то.

Я замерзал. Толстовки были либо слишком дорогие, либо некрасивые, либо не подходили мне по размеру. Проплывающая мимо рыба посмеялась над моими неудачами. Я достал удочку, и сделал своё дело. Из невообразимых высот послышался голос: "Прекрати являться рыбаком! Не осуществляй рыбалку! Хватит делать ловлю рыбы!"

Опешил. Закурил. Отпустил рыбу, и побрёл за ней. Почему-то подумалось, что она приведёт меня к цели. А когда твоя цель - согреться, мир кажется немного синее, чем обычно.

Эта палатка отличалась от других. Во-первых, палатки других торговцев были сконцентрированы по центру рынка, а эта стояла особняком в паре сотен метров. Во-вторых, продавец не агитировал. Он сидел молча, и пересчитывал разноцветные камушки. В-третьих, там продавалась отличная чёрная толстовка, без всяких дурацких принтов, и моего размера.

— Сколько стоит, вот эта? — спросил я.

— Ну за сорок тысяч отдам. — ответил продавец, глядя одновременно в оба моих глаза.

— У меня с собой только тридцать. — грустно сказал я. Но на самом деле у меня было с собой пятьдесят тысяч. Я обманул.

— Мы любим даже тех, кто говорит неправда. Но это не такой любовь, как к друг или к жена. Это любовь особый, он не такой оранжевый. Надо быть достоинство, мальчик.

— Примерить можно? — спросил, проигнорировав его тираду.

— Да, можно. За ширма только зайди.

Взял толстовку, зашёл в примерочную. На этикетке было написано "Узбекский хлопок. 100% хлопок". Я покрутил вещь в руках, понюхал, потёр её о свои щёки. Натянул, и понял, что надеваю задом наперёд. Снял, перевернул. Надел правильно. Что-то поменялось. Я ощутил абсолютное умиротворение, и счастье. Где-то внутри меня зашевелился рой саранчи. Они прыгали с куста на куст, и щекотали меня изнутри. С потолка, вниз головой, медленно опустилась женщина.

— У меня есть немножко любви. Скажите, вы любите любовь? — Спросила она.

— Я не хочу вашей любви. —ответил я.

В её розовых штанах я увидел бескрайнее хлопковое поле. Кусты, похожие на облака. Голубое небо, под которым проплывают вселенские рыбы. Рыбы судьбы, рыбы счастья.

Я заплатил за толстовку сорок тысяч, и пошёл домой. Теперь я готов.

Третье пришествие тысяча девятьсот девяносто четвёртого

"Сборный пункт", так называется это место. Когда тебя призывают служить родине, первым делом тебя везут именно туда. Мой пункт находился в городе Пыть-Ях. Нас заранее предупредили, что в первый день на сборном кормить не будут. Поэтому нужно было иметь с собой, помимо прочего, еду на один день.

До сборного мы ехали примерно час, в небольшом ПАЗике. Призывники всю дорогу молчали. Лица понурые, глаза печальные. Конец мая, жара. Я переживал, что мамкины пирожки в сумке "не доживут" до обеда. Хотелось достать их, и съесть прямо сейчас.

Добрались. Мы вышли из автобуса, прапорщик с говорящей фамилией Хочувнос начал на нас орать, просил построиться в одну шеренгу.

—Васин? — грубым военным гонором.

— Я! — мальчишеским тоненьким голоском.

— Владимирченко? — с ударением на первую "и".

— Владимирченко, я! — исправив ударение на вторую "и", отозвался юнец.

Прапорщик взглянул на Владимирченко злобным взглядом. Его глаза обрели красноватый оттенок. Особенно левый глаз. Прапорщик окутал парня незримой чёрной аурой. Восприятие реальности Владимирченко сдвинулось. Проплывающие мимо рыбёшки испуганно разлетелись в разные стороны.

После переклички отвели в курилку. Нас было человек пятнадцать. Мы сидели и курили. Знакомились. Один из парней, его звали Мирошниченко, рассказывал что нас ждёт дальше. Он говорил, что каждого из нас проверят на профпригодность. Сделают пометки - что мы умеем делать, какими обладаем навыками. Далее из воинских частей всей страны за нами приедут так называемые "покупатели". Они будут отбирать себе бойцов по определённым характеристикам. Ребят покрупнее и повыносливее, возможно, возьмут в какие-нибудь "элитные" войска, типа "ВДВ". Водителей - водителями, особо "умных" - писарями и прочими канцелярскими крысами.

Я как раз был из "особо умных". Плюсом к этой характеристике, я весил 45 килограмм, и ростом был не больше 155. Перспектива быть писарем меня устраивала, но немного напрягало определение "канцелярская крыса".

Территория сборного пункта была огромной. Однако, в какую сторону ни глянь - увидишь бетонный забор, и колючку над ним. Где-то забор загораживали небольшие здания - казармы, столовая, административные сооружения. Я посмотрел на небо - единственное направление, где не было вездесущего бетонного забора. В тот день небо было особо чистым. Одно маленькое облачко портило весь вид. Я присмотрелся, и понял, что это вовсе не облако, а медуза. Я глядел на неё, а она глядела на меня.

— Почему ты смотришь на меня? — спросила медуза.

— Потому что вокруг нет ничего более прекрасного. — ответил я, и почесал левую коленку.

— Зачем ты почесал колено? Ведь оно не чесалось. — спросила медуза.

— Я не знаю. — ответил я. — Чтобы хоть что-то сделать, наверно.

Где-то в половину второго нас повели на обед. Сначала мы шли хаотично. Некоторые ребята, которые успели подружиться между собой, скучковались небольшими компаниями. Кто-то, как я, шёл отдельно. К нам подбежал разъярённый прапорщик Хочувнос, и отчитал нас. Разбрасывая слюни во все стороны, говорил, что по территории сборного пункта необходимо передвигаться исключительно строем.

Построились, пошли дальше. Медуза, проплывающая под небом подметила, что сверху мы похожи на змею.

За стол сели по команде столовского прапорщика. Наверно я уже никогда не вспомню его фамилию. Открыли сумки, начали доставать мамкины котлеты и булочки. Мирошниченко выложил свою еду на середину стола, и сказал, что мы можем угощаться. У меня было с собой три пирожка с картошкой. Разломал один, понюхал, не испортились ли. С особым упоением поглощал пирожок за пирожком, понимая, что не видать мне мамкиных вкусностей ещё два года.

Часам к 11 вечера всё ещё светило Солнце. Майские ночи в Пыть-Яхе были на удивление светлыми. Будущие солдаты спали на двухъярусных кроватях. В казарму вошли четыре чёрные фигуры. Сначала я подумал, что просто не могу разглядеть их в сумерках, поэтому воспринимаю их как чёрные пятна. Но потом понял, что они действительно были чёрными, как тени. Они ходили между кроватями, нависали над спящими юнцами, и что-то высасывали из их носов. На соседней кровати спал Мирошниченко. Я притворялся спящим, и глядел в его сторону. Одна из теней подошла к моему соседу, наклонилась над его спящим телом, и начала что-то шептать. Из носа Мирошниченко выплывали карпы, сомы, палтусы, морские ежи и акулы. Тень жадно вбирала в себя рыбьи фрагменты Мирошниченко. Это длилось всего несколько секунд.

Затем фигура подошла ко мне. Она поняла, что я не сплю. Издала недовольные хрюкающие звуки, и начала транслировать в мою голову мысли.

Саранча в тебе живёт,

Из неё сошьём компот!

На следующий день нам выдавали военную форму. Вместо гражданского слова "форма" тут использовалось военное "ХБ". Молодой сержант, который выдавал одежду, увидев меня, немного сконфузился.

— Чёрт возьми. И где же я возьму ХБ на такого маленького солдата? — сделал паузу, внимательно осмотрел меня с ног до головы. — Посмотрю среди старых запасов, подожди.

Вернулся спустя минут десять, протянул мне пакет с биркой "Узбекский хлопок".

— Примерь. Меньше нету. Я всё перерыл.

Я натянул на себя штаны,

Они были цвета хаки.

Хватило длины, и ширины.

В карманах нашёл козинаки.

Затем накинул какой-то пиджак,

Который зовётся "китель".

И тут я заметил какой-то знак...

Тот "китель" был - освободитель.

Наполнилось сердце моё добротой,

И счастьем невообразимым.

И выяснилось, что я - не изгой,

И с рожей невозмутимой

Сказал я сержанту: "Всё просто прекрасно!"

И полетел в небеса.

Возможно, летать - не безопасно,

Но я отключил тормоза.

Я встретился в небе с небесной медузой,

И вместе мы плыли к Солнцу.

Над полем с раскидистою кукурузой

Я помахал незнакомцу.

Это стало началом настоящей дружбы.

Четвёртый вариант тысяча девятьсот девяносто четвёртого

Мне было всего 6 лет. У нашего телевизора был аналоговый тип переключения каналов. Своеобразная "крутилка". Она прокручивалась с большим трудом. В редких случаях для переключения каналов приходилось использовать плоскогубцы. Мультики начинались в 15:20, на первом канале. Однако тумблер переключения каналов застрял на третьем. Отец спал, и я не хотел его будить. После нескольких неудачных попыток переключить на первый, я сдался.

На третьем канале шла передача о хлопке. Немолодой узбек ходил по полю, усеянному воздушными облаками. Он нагибался над каждым кустом, и что-то искал. Усталый голос диктора лениво рассказывал о климате Узбекистана. Затем к узбеку подошёл корреспондент в костюме большого плюшевого гаечного ключа.

— Что вы ищете на хлопковом поле? — напевая, пританцовывая спросил гаечный ключ. Он держал в руках микрофон.

— Не каждый из кустов может стать тканью. — спокойно отвечал узбек. — Для того, чтобы стать узбекским хлопком, куст должен быть большим, красивым и нежным. Мысли куста должны совпадать с мыслями большой рыбы, проплывающей над небосводом вселенского компота. — ответил узбек. Он теребил в руках старую соломенную шляпу, и глядел не в камеру, а куда-то в землю.

— Всё ясно! Ясно абсолютно всё, что не ясно ничего! — пропел басовито корреспондент.

Гаечный ключ продолжал петь грубым баритоном. Хороший у него был голос, чистый. Немолодой узбек начал хлопать в ладоши, создавая ритм. Камера отдалилась, в кадр попали музыканты. Их инструменты были бутафорскими, словно сделанными из папье-маше. Но музыка была настоящей.

Покупайте три ключа

Фирмы "Кот и саранча"!

Чтобы делать ча-ча-ча!

"Ча-ча-ча" не рекомендовано лицам пенсионного возраста.

Все улыбались. Музыка играла ещё минуты три. Человек в костюме ключа танцевал словно в порыве какой-то дьявольской одержимости. В один момент лицо гаечного ключа скривилось. Он достал канцелярский нож, и распорол "брюхо" своего плюшевого костюма. Из получившегося отверстия начала сыпаться рыба. Музыканты продолжали играть весёлую мажорную симфонию. А рыба всё сыпалась, и сыпалась. И не было ей конца.

Я выключил телевизор. Проснулся отец.

— Ты зачем выключил? — послышался с дивана его сонный голос.

— Я думал, что ты спишь. — робко ответил я.

— Да, я сплю. — спокойно сказал отец. — Но ведь это не мешает мне смотреть телевизор! — добавил, и снова уснул. — Чтобы делать ча-ча-ча... пробормотал он в полудрёме.

Это был худший день рождения. Никто меня не поздравил. Ни отец, ни мать, ни кот.

Пятое проявление тысяча девятьсот девяносто четвёртого

Я жил на пятом этаже, а дядя Володя с бабой Верой - на третьем. Сколько их помню - они всегда были старыми. Дядя Володя был старше бабы Веры лет на десять. Однако все соседи называли Володю - «дядей», а Веру - «бабой». Просто так повелось.

Довольно часто, спускаясь по лестнице, можно было услышать их громкую ругань. Пересоленные макароны, недостаточно красный борщ... Предметом спора могла стать любая мелочь.

Летом мужики с нашего подъезда собирались во дворе. Пили пиво, общались. Дядя Володя разговаривал громче всех. А ещё он очень много матерился. Его речь можно было делить на отдельные абзацы. И в конце каждого абзаца - два традиционных крепких словца. Первое слово - девушка с низким уровнем социальной ответственности, второе - своеобразное «пристраивание» чего-либо на определённый мужской орган.

Майка - тельняшка. Похоже, дядя Володя никогда её не снимал. Носил её зимой и летом. В холодное время года он накидывал поверх тельняшки бежевый тулуп, который никогда не застёгивал. «У одного узбека закупаю эти майки, пачками. На рынке, на центральном.»

Редкие седые волосы, пропитое морщинистое лицо. Над левым глазом - какой-то незаживающий волдырь. Сколько себя помню - волдырь всегда был там. Как-то раз я спрашивал бабу Веру, отчего у дяди Володи над глазом такая штучка. Она ответила, что о таких вещах спрашивать неприлично.

Что касается бабы Веры, она редко выходила на улицу. Предпочитала сидеть дома. Вязала, готовила, выращивала всякую герань. Порой, когда дядя Володя засиживался во дворе допоздна, она высовывалась из окна, и требовала, чтобы муж немедленно вернулся домой. Он начинал ругаться, материться, кричать на жену, но при этом всегда вставал, прощался с другими соседями, и уходил.

Муравьи. В нашем дворе их всегда было очень много. И казалось, что с каждым годом эти насекомые становятся меньше по размеру. Когда-то, выходя из подъезда, я отчётливо видел каждого муравьишку, снующего по асфальтированной дорожке. Настолько они были крупными. В то лето, когда я вовсе перестал их замечать, умер дядя Володя.

Всё изменилось. На третьем этаже больше никогда никто не ругался. Посиделки соседей во дворе стали заметно тише. Всё это меня ужасно расстраивало. Наверно, я просто не был готов к этим изменениям. Злой волшебник взял с полки палочку, на которой было написано «обычный ход вещей», а потом демонстративно сломал её напополам. Он смеялся, танцевал, и всячески злорадствовал. Я смотрел на него, и с каждой минутой всё больше и больше погружался в уныние.

Уже не вспомню, как мне пришла в голову идея зайти в гости к бабе Вере. Вероятнее всего, я оказался там случайно. К примеру, она выцепила меня в подъезде, и попросила как-нибудь помочь по хозяйству.

Она поставила передо мной тарелку с супом, а сама подошла к окну. Глядела в небо.

— Облачно сегодня. — подметила чуть слышно.

Я даже не подозревал, что она умеет разговаривать настолько тихо.

— Дождь обещали по прогнозу. — поддержал я разговор, и зачерпнул ложкой суп, похожий на борщ, но не красный.

— Где-то там, в облаках, и наш Вовка.

Сначала я не понял о каком Вовке идёт речь. Потом до меня дошло. Никто и никогда при мне не называл так дядю Володю. Представилось, как на пушистом облаке, одетый в свою традиционную тельняшку, он сидит с ангелами - соседями, пьёт пиво, и очень громко матерится.

— Да. Я думаю, ему там хорошо.

Баба Вера спрятала лицо в ладони. Чуть слышно всхлипывала, всё её тело содрогалось. Я не знал, что сказать. Почему-то чувствовал себя виноватым. Взглянул на тарелку с супом.

— Ты вообще когда-нибудь видела, как должен выглядеть нормальный борщ? — выкрикнул я злобно, вскочив из-за стола.

Она вздрогнула от неожиданности. Посмотрела на меня испуганными глазами. Её лицо было мокрое от слёз.

— Ах ты скотина неблагодарная! — громче меня завопила она. — будешь меня ещё учить как борщ готовить?

— У тебя кулинарными журналами все антресоли, вон, забиты, а борщ нормальный приготовить не можешь? Или ты читать разучилась, старая? — еле сдерживая смех, продолжал я.

— Ах ты паршивец! Будешь ещё учить меня как борщ готовить?

Мы ещё долго ругались. В конце концов, я встал, и громко заявил: «ноги моей здесь больше не будет!» А она ответила: «ну и катись!» Я выскочил в подъезд. Резким движением она захлопнула входную дверь. Это было очень громко.

Я закурил. Приложил ухо к её двери, и стал слушать. Такого неистового смеха я не слышал, пожалуй, больше никогда.

Шестая сущность тысяча девятьсот девяносто четвёртого.

Я чистил зубы и смотрел в зеркало. Позади меня, буквально в притирку, стояла довольно крупная чёрная тень. У неё были человеческие очертания - голова, туловище, опущенные, сложенные по швам руки. Стояла неподвижно.

Нас соединяла прозрачная трубка. Один конец трубки торчал из моей левой ноздри, а другой был привинчен ржавой гайкой к голове существа. Время от времени тень делала глубокий вдох, раздувалась, становилась больше в два раза. Она высасывала из моего носа пескарей, налимов, и прочую форель. Мои рыбьи фрагменты со свистом вырывались из ноздри, проплывали долгий мучительный путь по трубке, и исчезали внутри чёрной головы.

Стук в дверь.

— Долго ещё? — нетерпеливый возглас.

— Минутку, — ответил булькающим голосом.

В гостиничной столовой полным ходом шёл ремонт, поэтому мы завтракали на улице. Горячий узбекский воздух обжигал каждый миллиметр моего тела, и это, прошу заметить, был сентябрь. Я всегда плохо переносил жару, но ради отца можно было и потерпеть.

Столы ломились от овощей и фруктов. Туристы, с тарелками в руках, выстроились в очередь к старому узбеку, сидящему на табуретке около огромного казана. Он с улыбкой накладывал по тарелкам плов, и каждому клиенту, с забавным акцентом, желал приятного аппетита. Я не осилил бы столь жирное блюдо на завтрак, поел дыню, и запил вкусным чаем.

Из гостиницы, красивая как ангел, вышла наш гид. На ней было летнее голубое платье. Я даже позавидовал. Сам бы с радостью нацепил на себя лёгкое голубое платье. Хватило же ума взять с собой две пары чёрных брюк вместо шорт. Как будто бы не знал куда еду...

Следом за ней вышел узбек в рабочей форме сотрудника гостиницы. Они вместе взошли на небольшой постамент.

— Приятного аппетита! — сказала девушка немного громче, чем требовалось. — после завтрака встречаемся на автостоянке. Нас будет ждать автобус, — она немного замешкалась, — какого цвета автобус? — спросила у узбека.

— Какой цвет? — ответил он с непонимающим видом.

— Ну, цвет! — улыбнулась девушка, — синий, зелёный, жёлтый?

— А! — протянул узбек, — кызыл!

Девушка засмеялась.

— Все всё поняли? — спросила она, обращаясь к туристам. Нас будет ждать автобус цвета кызыл!

Туристы рассмеялись.

— Это значит красный! — с улыбкой выкрикнул старый узбек, сидящий около казана.

Автобус привёз нас к хлопковому полю. То самое место, ради которого я и затеял путешествие в Узбекистан. Растения выглядели сухими и безжизненными. Под палящим солнцем узбекские женщины и дети с огромными мешками-узелками умиротворённо бродили от куста к кусту, собирая пушистые цветки.

Гид, её звали Снежана, рассказывала о тонкостях сбора урожая. Если честно, я её не слушал. Искал такое место, где никто не смог бы меня увидеть. Задача не из лёгких. К тому же, Снежана просила не разбредаться.

Под конец экскурсии я притворился, что мне нужно отойти по маленькой нужде. Снежана улыбнулась. Сказала, что «ватер клоус» с удобствами на хлопковом поле не предусмотрен.

— Да я, вот, за автобус забегу быстренько. — сказал я, смущённо переминаясь с ноги на ногу.

— Желаю удачи!

Забежал. Прошёл ещё метров двести, чтобы никто не видел, чем я занимаюсь. Открыл сумку, достал ржавую баночку из-под «Café Pele». Всегда считал, что в этот момент на глаза будут наворачиваться слёзы, и я буду испытывать всякие сентиментальные глупости. Но нет. Я был совершенно спокоен и невозмутим.

Открыл банку, рассеял её содержимое по воздуху. Очень хотелось, чтобы ветер в этот момент подхватил пыль, и разнёс её по бескрайним просторам поля. Ничего не вышло, потому что ветра в тот день не было. Постоял, помолчал - скорее просто для приличия. В один момент понял, что стою уже достаточно долго, и побежал обратно. Оббегая автобус, я взглянул в зеркало заднего вида. Тень. Она по-прежнему была там, за моей спиной.

Какой-то мужик, как позже выяснилось - директор хлопчатобумажного комбината, раздавал туристам подарки - красивые, яркие национальные халаты. Я вошёл в автобус. Туристы общались друг с другом, делились впечатлениями. Я откинулся на одиночном сидении в конце салона, и задремал.

Проснулся от того, что почувствовал на себе пристальный взгляд. Открыв глаза увидел Снежану. Поверх голубого платья на ней был надет красный узбекский халат с узорами, вышитыми золотыми нитями.

Молча смотрели друг на друга. Она загадочно улыбалась. Вид у неё был максимально добродушный. Другие пассажиры автобуса тоже молчали.

— Вы ещё не примеряли халат? — разорвала тишину Снежана.

— Пока что нет. Решил в гостинице примерить.

— Вам не жарко в брюках? Вы могли бы накинуть халат, и снять брюки. Халат достаточно длинный, никто не увидит вашего нижнего белья.

Предложение звучало заманчиво. Ноги уже давно превратились в пару варёных сосисок.

— Вы не могли бы отвернуться? — смущённо попросил Снежану.

Отвернулась. Я достал из сумки свой подарок. Халат был в зелено-жёлто-красную полоску. Я встал с сидения, развернул сложенную вещь. На пол выпал бархатный разноцветный пояс. Наклонился, чтобы поднять его, и ударился лбом о поручень. Выругался. Накинул халат поверх своей одежды. И в этот момент во мне проснулось что-то совершенно немыслимое.

Всё изменилось. Окружающее пространство выглядело странно и непривычно, но я не мог понять, в чём именно эта странность заключается. Я почувствовал других туристов в салоне автобуса. Не увидел, не услышал, а именно почувствовал. От каждого из них исходило нечто очень тёплое и нежное. Какая-то энергия, или что-то в этом роде. Я почувствовал себя гранёным стаканом, который всегда был пустым, и только сейчас, на тридцать втором году жизни, наконец-то наполнился до краёв бархатным оранжевым светом.

Пассажиры автобуса были одеты в разноцветные яркие халаты. Они улыбались. От каждого, поголовно, исходило что-то совершенно безумное! Безмерная радость жизни, от которой дух захватывает! Я понял, что они испытывают сейчас тоже самое, что и я. Каждый из нас в тот момент был наполнен оранжевым светом.

— Ну ты как, долго ещё? — донёсся голос Снежаны.

— Да я, как бы, всё, — ответил, совсем позабыв о ней.

Она обернулась.

— Тебе очень идёт! — Сказала Снежана с оранжевой улыбкой.

Я выглянул в окно. Мне казалось, что мы едем уже достаточно долго. Даже за то время, пока я примерял халат и привыкал к новым ощущениям, мы уже должны были добраться до города. Но нет. Автобус двигался, но за окном - всё то же бескрайнее хлопковое поле.

— Почему, - сделал паузу, подбирая нужные слова, — почему поле не заканчивается?

— Заканчивается оно или нет - какая разница? Разве тебе не хорошо?

— Очень хорошо.

— Вот и не забивай голову всякими глупостями!

Глупости, верно.

На горизонте, среди кустов, стоял мой отец. Он махал рукой. Я никогда не видел его настолько счастливым. При жизни из него невозможно было вытянуть улыбку, настолько он был серьёзным человеком. Я помахал в ответ. Он поклонился мне, а затем развернулся, и танцующей походкой направился в сторону закатного Солнца.

— Снежана, у вас случайно нет с собой зеркальца?

— Носик припудрить? — засмеялась девушка.

— Носик припудрить! — засмеялся я.

Тень никуда не исчезла. Величественно возвышалась позади меня. Вдохнула. Карасик, щука, лещ.

Седьмой образ тысяча девятьсот девяносто четвёртого.

Я навещал Гришу по вторникам и пятницам. Пожилой администратор, с ярко выраженным отсутствием волосяного покрова, знал меня в лицо, и пропускал без записи и прочих формальностей. У входа к отделениям больницы, сидя на подкошенной табуретке меня встречал амбал - охранник. При виде посетителя он вальяжно поднимался со своего импровизированного трона, и грубым голосом, с гоповатым акцентом, просил выложить на стол содержимое сумки.

— Сообщите, пожалуйста, санитарам, что к Григорию Птолемееву со второго этажа пришёл брат. — Вежливо обратился я к охраннику, выкладывая на стол предметы гигиены, несколько пачек чая в пакетиках, блок сигарет, домашнее печенье...

— Куда торопитесь? Может я вас даже не пропущу, а вы уже... — С серьёзным видом ответил охранник.

Я не стал спорить. Амбал высыпал в пустой кулёк полпакета печенья, вынул из блока две пачки сигарет. Бубнил что-то о регламенте, и о разрешённом объёме передач. Нажал кнопку селектора.

— Второй этаж, Григорий Птолеев. Брат пришёл. — Медленно, по слогам, словно не говорил, а набирал на печатной машинке, сообщил охранник.

— Не Птолеев, а Птолемеев. — Поправил я со смущённой улыбкой.

Он проигнорировал моё замечание. Молча ждал ответа.

— Пусть проходит. — с шипением и треском ответил безликий женский голос из селектора.

По коридору мирно прогуливались пациенты.

— Мочалка кусается... — бубнил горбатый парень, потряхивая головой.

— Так, что нас ждёт завтра? — Спросила пожилая дама, водя пальцем по какому-то медицинскому плакату на стене.

Я старался идти как можно быстрее, чтобы не видеть и не слышать болезни.

Гриша сидел на краю кровати, склонившись над тумбочкой. Писал очередной «научный» труд. Он даже не заметил, что я вошёл в палату.

— Гриша, привет! — Добродушно выпалил я.

Брат поднял голову. Вид у него был воодушевлённый.

— Привет! — Радостно выкрикнул он, вскакивая с кровати.

Подбежал ко мне, крепко, по-братски обнял. Потом начал размахивать руками, словно разгоняет рой надоедливых насекомых.

— Кыш, кыш! Рыбьи рожи...

— Мы вот с мамой собрали тут... — начал я, выкладывая из сумки провизию. — Мама печенья твоего любимого испекла...

— Да-да, — без особого интереса к печенью, перебил меня Гриша. — В общем, дописал вчера очередной том, вот, возьми.

Он протянул мне стопку мятых, потёртых тетрадей. Их было 5 или 6, уже не вспомню. Я открыл ту, что лежала сверху. Прочёл первые строки: «Несколько лет назад, надев новые штаны, я познал истинную любовь Бога.»

Я не удивился, поскольку предыдущие два тома начинались примерно так же. А далее по тексту - явление Бога, внезапное откровение, оранжевое просветление, и прочий бред. Второе пришествие Христа в виде синих домашних треников.

— Добейся! Слышишь? Добейся, чтобы мои книги были опубликованы. Ты даже не представляешь, каким прекрасным станет мир, когда каждый откроет для себя тайну хлопка из Узбекистана!

Он мечтательно глядел в выбеленный потолок больничной палаты.

— Хорошо, я сделаю, что смогу. — обманул я брата.

В палату заглянул пожилой пациент. Мы с Гришей обернулись в его сторону. Мужик насторожено оглядел помещение, потом на цыпочках просеменил к нам.

— Вы когда-нибудь были влюблены? — спросил он, глядя на меня. Почти шептал, тон его был каким-то нежно-романтичным.

— Ну... — замешкался я. — Конечно, я ведь женатый человек. — ответил, показывая кольцо на безымянном.

— Вы не могли бы кое-что для меня сделать? — заговорщицки прошептал незнакомец.

Я посмотрел на брата. Тот в недоумении пожал плечами.

— Смотря что, отец. — спокойно ответил я.

Мало ли какие просьбы могут быть у душевно больных. Вдруг сейчас попросит зарубить топором его жену, или сгонять на его родную планету, и привезти оттуда Марсианских блинчиков, которые он так любил в детстве.

Незнакомец достал из кармана кусок картона - сердечко, криво вырезанное из упаковки чая «со слоном». Он смущённо потеребил картонку в руках, и протянул мне. Я взял, покрутил в руках. На одной стороне сердечка - обрубленный слоновий хобот, и надпись «Чай индийский, 1 сорт», а на другой...

Дорогая моя Саша!

Мой любимый человек!

Моя душа, и душа ваша

Соединены на век!

— Вы не могли бы доставить эту записку по адресу? Мне больше некого попросить. Далеко идти не придётся, это совсем рядом!

На самом деле я довольно чёрствый человек. Но в этот раз почему-то проникся. До безобразия умиляющая ситуация. Мне стало жалко мужика, и я согласился. Пожилой романтик попросил у Гриши карандаш, и на салфетке нацарапал примерное расположение «почтового ящика».

— …Потом пройдёте прямо, метров триста, увидите там одинокую берёзку. Под ней - небольшая серая металлическая коробочка с дверцей. Раньше она служила приборным шкафчиком, на нём даже предупреждение приколочено а-ля «не влезай - убьёт». Но вы не пугайтесь, всю аппаратуру изнутри давно вынули за ненадобностью. Сверху коробочки - узкая щель, как на почтовом ящике. Вот прямо туда записку и опустите. А Сашенька потом её оттуда заберёт.

— Будет сделано. Можете на меня положиться.

На поиск нужного места ушло полтора часа. Моя салфеточная карта была полна ошибок и неточностей. В одном месте было нарисовано небольшое здание, которого на самом деле нет. В другом месте путь преграждал забор, не отмеченный на карте. Пришлось обходить. В один момент я начал сомневаться, что этот «почтовый ящик» существует.

Со стороны так вообще выглядел безумцем - шёл по улице, держа в руках грязную мятую салфетку с какими-то небрежно нацарапанными рунами, растеряно глядел по сторонам, и тихонько чертыхался.

Найдя, наконец, ту самую одинокую берёзу, меня охватила безмерная радость. Я ликовал как пират, отыскавший заветный сундук. Серая коробочка была наполовину утоплена в траве. Её мятые бока заросли мхом. Я достал из кармана записку, и попытался просунуть в щель. Что-то мешало изнутри. Достал свой складной армейский нож, и попытался прочистить щель лезвием - не вышло. Казалось, что внутри ящика что-то большое и массивное.

Начал с силой пропихивать записку, и тут произошло неожиданное... Дверца железного ящика распахнулась, и изнутри посыпались сотни картонных сердечек с четверостишиями.

Восьмая примета тысяча девятьсот девяносто четвёртого.

Летние каникулы прошли очень быстро и скучно. Никаких впечатлений, вспомнить нечего. В июне — пришкольный лагерь, который я практически полностью пропустил из-за болезни. В июле мой лучший друг Антон уезжал с родителями в загадочное место Чебоксары. Гулять было не с кем, и я практически весь месяц просидел дома. В августе, как назло, в городе объявился маньяк — душегуб. Родители боялись выпускать детей на улицу, вплоть до двадцать третьего, когда на региональном канале показали репортаж о поимке преступника.

Мой первый учебный день во втором классе должен был начаться через час. Два урока математики, два урока чтения, и один урок изобразительного искусства. Я запихнул в рюкзак пару учебников, пару тетрадей, дневник с изображением FordMondeo, акварельные краски, кисть, альбом для рисования, и стеклянную баночку из-под майонеза (для воды, макать кисть).

За окном светило яркое, тёплое Солнце. Начало сентября выдалось по-летнему жарким. Я сидел за своим письменным столом, и смотрел на полоску Солнечного света, пробивающегося между шторкой и шкафом, частично загораживающим окно. Луч Солнца делал видимыми тысячи белых пылинок, летающих в воздухе. Я наблюдал за этой картиной, и представлял, что пылинки — это космические корабли, внутри которых сидят маленькие микробы. Они бороздят вселенную моей комнаты и изучают жизнь исполинского чудовища, коим являюсь я.

Наша учительница, Светлана Андреевна, никогда не впускала детей в класс до начала занятий. Мы знали это правило, и даже не пытались зайти в класс до звонка. Немного повзрослевшие за лето, стояли у двери кабинета, и делились впечатлениями от прошедших летних каникул.

Звонок на урок. Светлана Андреевна была в классе не одна. Вместе с ней, у классной доски, стоял лысый мужик в пиджаке и при галстуке. Усатый как таракан. Похоже, компенсировал усами отсутствие волос на голове. Мы вошли в класс, расселись. Учительница поторапливала: «Давайте, давайте, быстрее! Лето закончилось, пора учиться!» Однако палящее Солнце и распахнутые настежь окна никак не соотносились со словами «Лето закончилось».

Лысый мужик оказался психологом. Название «психолог» меня смешило, поскольку, совершенно очевидно, происходило от «псих». Усач представился, раздал нам листочки в клетку. Попросил карандашом разделить лист на восемь равных прямоугольников. Мелом на доске показал, как это правильно сделать.

С заданием я справился быстро. Пока другие одноклассники разлиновывали свои листочки, лысый о чём-то беседовал со Светланой Андреевной. Я сидел в лучах ласкового Солнца, и радовался, что вместо математики мы занимаемся какой-то психологией.

Внезапно в окно влетел довольно крупный осьминог. С важным видом он парил над партами, задевая лампы своими бесконечными щупальцами. Казалось, он что-то ищет. Проплывая над усатым, он резко остановился. Задумался, а потом начал медленно спускаться на мужчину. Он прилип к гладкой блестящей лысине, своими щупальцами обмотал голову психолога, оставив открытым только его лицо. Выглядело это так, словно усатый обмотал голову вязаным старушечьим платком в виде осьминога. Я не удержался, и начал громко смеяться.

— Так! Успокойся! — тут же выдала Светлана Андреевна свою традиционную реплику.

Психолог посмотрел на меня. Покачал головой, мол «ай-ай-ай, какой невоспитанный юноша». Его серьёзное выражение лица вкупе с осьминожьей шапочкой ещё больше меня раззадорило. Я начал смеяться громче, и ничего не мог с собой поделать. Одноклассники переглядывались, и недоуменно пожимали плечами.

— Всё, хватит, давай сюда дневник, — выдала учительница очередную свою традиционную фразу. В этот раз более страшную.

— Всё, Светлана Андреевна, я молчу! — отвечаю я, затыкая рот ладонями, пытаясь сдерживать порывы неудержимого хохота.

— Я два раза повторять не буду! — строго заявила она.

В первый же учебный день схлопотал замечание в дневник. Размашистым, красным враньём она увековечила момент: «Во время урока смеялся на весь класс без причины!»

Задание, которым психолог озадачил класс, было на удивление интересным. Он зачитывал нам разные словосочетания, и просил проиллюстрировать их внутри прямоугольников, которые мы расчертили на листе бумаги. На каждое словосочетание отводилось по две минуты. Он просил рисовать максимально просто. Минимум подробностей.

— «Счастливая семья», — зачитал психолог первое словосочетание из своей тетради, и тут же перекинул взгляд на наручные часы. Засёк время.

Я нарисовал двоих «взрослых» — абстрактных «папу» и «маму», и ребёнка между ними. Все трое держатся за руки, улыбаются. Потом проанализировал свою рисованную семью на предмет «счастливости». На всякий случай дорисовал сердечек над их кривыми головами.

— Время вышло, — спокойно сказал усатый, — продолжим, «вкусный ужин». — прочитал он громко, чётко, чуть ли не по слогам.

Моя жареная курица была больше похожа на танк. Тарелка, на которой лежал «вкусный ужин» представляла собой гусеницы танка, сама курица — пузатый бронированный корпус, а торчащий сбоку окорочок — словно дуло танка, направленное, по иронии, на «счастливую семью». Краем глаза я заметил, как замешкался лысый. Это означало, что время на исходе. Не придумав ничего умнее, я подписал сверху своего шедевра: «Это не танк, а курица».

— Закончили, — спокойно сказал психолог, — «дождливый день» — выдал он новое задание.

Услышав это словосочетание, я тут же вспомнил про свой плащ-дождевик, который отец привёз из командировки. Время от времени папа улетал в среднюю Азию по рабочим вопросам, и каждый раз привозил подарки — мелкую бытовую технику, сладости, одежду... Тем летом, помимо прочего, он привёз мне зелёный тряпочный плащ с капюшоном. Сначала этот предмет одежды мне не понравился. Я скомкал его, и кинул в шкаф, к другим шмоткам, которые я не люблю.

Примерно через неделю после того, как мне подарили плащ, наш городок затянуло тучами. Мы всей семьёй собирались в гости к моему дяде, праздновать его день рождения. Погода была тёплой, но дождь накрапывал не переставая. Мама долго думала, во что меня одеть. Тут отец и вспомнил про дождевик.

Я нехотя вытащил неприятную мне вещицу из шкафа. Мешковатость плаща, и его тошнотворный цвет создавали стойкое ощущение, что выглядеть в нём я буду как идиот. Встал перед зеркалом, накинул. Глядя на зелёное чудо в отражении, я понимал, что действительно выгляжу как идиот. Но этот факт меня не расстраивал, а напротив, смешил. Вышедшая с кухни мама тоже засмеялась, когда увидела меня в плаще. Ощущение складывалось такое, словно я накинул на себя огромную палатку.

Наш с мамой совместный смех вызвал во мне неведомое ранее чувство близости, единства. Я как будто знал, что в этот момент ощущает моя мама. Я понимал её настроение настолько остро, будто бы сам стал ею.

Где-то в животе разгорелось пламя. Это можно было сравнить с кружкой горячего чая в холодное осеннее утро. Такое утро, когда на улице уже знатно похолодало, а отопление до сих пор не включили (сволочи).

Отец, вышедший из комнаты на звуки смеха, тоже начал хохотать. Три смеющихся голоса сливались вместе, образуя чудесную музыку. Ди-джей внутри моей головы добавил к этой симфонии барабанные ритмы, высокие нотки восточных струнных инструментов, тяжёлый электронный бас... Я пустился в пляс. Танец зелёного мешка перед зеркалом.

Мама потуже запахнула на мне плащ, подвязала пояс, закатала рукава. Мы плыли по улицам города, до самых небес затопленного сладким компотом. Величественные кораллы приветствовали нас низким поклоном. Я складывался напополам, кланяясь в ответ. Чем дольше я плыл в этом райском компоте — тем горячее становилось оранжевое нечто, разливавшееся по всему телу нежными волнами.

С тех пор дождливые деньки радовали меня больше, чем солнечные. Самое странное, что я никак не связывал между собой плащ и хорошее настроение. Казалось, что душевный подъём наступает по причине ощущения семейной близости, единства. Мы всегда смеялись всей семьёй, когда я надевал на себя тот плащ. Настолько нелепо я в нём выглядел.

Воспоминания рассеялись, я вернулся в классную комнату. Не понимал, как же мне изобразить все те сказочные моменты, которые я испытываю в дождливую погоду. Придумал. Достал из рюкзака акварель, обильно смочил языком большой палец, жирно зачерпнул подушечкой пальца оранжевой краски, и вымазал ею прямоугольник, в котором должен был нарисовать «дождливый день».

Лысый с интересом наблюдал за мной.

Следующие пять рисунков не вызвали затруднений. Когда пустых прямоугольников не осталось, усач собрал наши работы в полупрозрачную розовую папку, и ушёл. Прозвенел звонок. Одной математикой меньше.

Психолог вернулся через пару дней. Шёл урок русского языка. Диктант.

— У тридцати трёх полосатых поросят тридцать три хвостика висят, — диктовала Светлана Андреевна под аккомпанемент монотонного гудения ламп.

Усач скромно заглянул в дверь классной комнаты. Дети, словно дрессированные собаки, разом подняли головы, и взглянули в сторону лысой башки. Учительница кивнула усатому, подошла ко мне, и тихонечко шепнула: «Выйди к Степану Моисеевичу, пожалуйста.» Голос её был спокойный и добродушный.

— Я не дописал... — прошептал я в ответ.

— Потом допишешь, беги давай.

Мне всегда нравилось бродить по коридорам школы во время уроков. Огромные пространства, которые обычно переполнены визжащими маленькими людьми, были пустыми и безжизненными. Психолог молча вёл меня к своему кабинету на первом этаже. Я боялся, что натворил что-то очень плохое. Был готов к тому, что сейчас меня отчитают по полной программе, вызовут в школу отца. Скандал, ремень, мораторий на телевизор и приставку...

Таракан открыл ключом дверь кабинета, жестом пригласил меня внутрь. Мы сели друг напротив друга. Он вынул из розовой папки мой лист с огромным оранжевым прямоугольником.

— Ты выглядишь очень напряжённым, что с тобой? — с улыбкой спросил психолог.

— Не знаю, — смущённо, не глядя на мужчину, соврал я.

— Расслабься, всё хорошо! — добродушно сказал лысый. — Конфетку хочешь? — добавил, протягивая «Рачки».

— Спасибо. — ответил, засовывая карамельку в рот.

— Ты догадываешься, зачем я тебя пригласил? — с той же усатой улыбкой задал он следующий вопрос.

Я задумался. Было совершенно очевидно, что это как-то связано с моими рисунками. Внезапно меня осенило.

— А! — Протянул я. — Это не танк, честно, это жареная курица на тарелке!

Психолог засмеялся.

— Да, я заметил твой комментарий. На самом деле меня интересует другое. — он ткнул указательным пальцем на оранжевое пятно моего «дождливого дня». — Объясни мне, пожалуйста, что это такое?

Я объяснил всё как есть. Рассказал и про отцовские командировки, и про первую примерку плаща, о прогулках внутри вселенского компота, о величественных кораллах... Пока я рассказывал, улыбка медленно сползала с усатой физиономии. Под конец моего рассказа психолог выглядел озадаченным.

— Перед тем, как вы идёте на прогулку в дождь, родители не дают тебе никаких таблеток? Или, может, дают попить что-нибудь необычное?

Вопрос показался чертовски странным.

— Таблетки я пью только когда болею, — задумчиво ответил я, — А попить... Ну, я пью воду, чай... Иногда мама готовит морс или компот. Что ещё... Люблю шипучку — «Буратино», «Дюшес». По праздникам отец покупает пепси-колу, и мы все выпиваем по кружке колы...

В школу вызвали обоих родителей. Я сидел дома один, и готовился к страшному, хотя не понимал, в чём именно я провинился. Чтобы хоть как-то поднять себе настроение, я достал из шкафа плащ. Надел его, лёг на диван, и окутанный нежной оранжевой негой, ждал маму с папой.

Вернувшись домой, отец первым делом подозвал меня к себе, и грубо стянул с меня дождевик. Он осматривал мои руки, обратную сторону локтей. Внимательно вглядывался в мои глаза. Потом начал рассматривать плащ. Нюхал его, чуть ли не пробовал на вкус. В это же время мама расспрашивала меня о той беседе с психологом. Просила повторить всё, что я рассказывал лысому. Родители явно были обеспокоены, но не ругались. После допроса они отправили меня в свою комнату.

Стены нашей квартиры были тонкими. Я прижался ухом к стене, за которой остались папа с мамой, и стал слушать.

— ... Да какие наркотики? Когда бы он успел? Он всегда у нас на виду, постоянно дома сидит... — говорила мама. — Просто слишком богатая фантазия. Нужно научить его, о чём можно беседовать со взрослыми, а о чём лучше помалкивать.

— Может, узбеки какую-то конопляную ткань добавляют в эти плащи... Из конопли же делают ткань? — не унимался папа.

— Ой, да хорош. Конопля внутри организма должна оказаться, чтобы подействовала как наркотик.

— Наверно через кожу всасывается, или что-то в этом роде...

На следующий день отец кинул дождевик в машину, и увёз. Плащ канул в лету. Дождливые дни больше никогда меня не радовали.