Хроники Тридевятого: Бремя перемен (часть третья)

Глава 1: Ночь чудес

Благодаря усилиям Шута экстренный номер «Хроник Тридевятого» удалось подготовить за три дня. Пришлось лишь самую малость ускорить типографский набор и печать магическими средствами — в этом помогла Василиса Премудрая.

Сотни глашатаев, надев сапоги-скороходы, сновали по Тридевятому царству и в каждом населенном пункте зачитывали царские указы «Об организации народных гуляний в честь великого праздника Золотого свечения». Они же расклеивали объявления и раздавали публике «праздничный» номер «Хроник Тридевятого».

В журнале рассказывалось о важности и пользе Золотого свечения, о мудром решении Его Величества Ивана Иваныча употребить магическое золото для отделки Златого крыльца и о превращении Царского дворца в «Объект Народного Достояния». Во Дворце, помимо редакции журнала, собирались открыть Музей артефактов и других интересных предметов старины.

План Шута сработал — общественное мнение формировалось так, как он и предполагал. Поданные одобрительно отнеслись к решению царя о переплавке Златой цепи и с энтузиазмом начали готовиться к празднованию великого события, происходящего в государстве не чаще, чем раз в триста лет.

Жители наводили чистоту в домах и на улицах, доставали из сундуков праздничные наряды, пекли пироги, варили медовуху и вспоминали свои самые заветные желания.

Существовало поверье, будто во время Золотого свечения сбываются самые невероятные желания, если они загаданы от чистого сердца и с жаром души. Старожилы утверждали, что с восходом луны магический свет разольется равномерно по всему Тридевятому царству. Достаточно будет выйти на улицу, чтобы попасть под воздействие волшебных лучей.

Прежде считалось, что во время Золотого свечения сияние исходит от древнего Дуба, к которому крепилась Златая цепь. Выявление того, что на самом деле магический свет исходит от золота, подвергнутого космическому облучению, сочли величайшим открытием века. Народ восхищался умом и сообразительностью Кота Ученого. Благодарные граждане опускали в Почтовую бочку издательства восторженные письма и открытки «для Котика».

Накануне праздника, перед восходом луны, вокруг Дворца собралась нарядная толпа. Хорошо, что Шут, предвидя подобное, распорядился поставить на поляне шатры и столы с угощением. По его просьбе Змей Горыныч следил за порядком — на всякий случай.

Собравшиеся возле Златого крыльца любопытные ходили, стояли, сидели с задранными вверх головами. Все смотрели на небо. Такое положение было для жителей Тридевятого непривычным, затекали шеи и кружились головы — трудно несколько часов подряд смотреть вверх. Все совершенно истомились от ожидания, когда наконец полная луна осветила Златое крыльцо дворца.

И тут… Зазвенел морозный воздух, будто бы зазвучали далеко в вышине тысячи хрустальных колокольчиков. Под эту волшебную музыку от крыльца вверх, по направлению к ночному светилу начали золотистые лучи. Лучи эти преломлялись, достигнув невидимой с земли преграды. Свет начал растекаться во все стороны. В золотом небе заиграли разноцветные зарницы. Световое облако росло и расширялось, пока не достигло линии горизонта. Потом лучи, похожие на золотой дождь, начали плавно опускаться вниз, на крыши зданий, верхушки деревьев, головы людей и животных. Все, чего эти магические лучи касались, засветилось отраженным светом.

Под воздействием излучения начали происходили волшебные превращения.

Сухая сосна на краю леса вдруг покрылась свежей хвоей, ветки ее выпрямились, вспугнув старого филина, который обернулся жар-птицей и стремительно полетел в сторону моря. Люди враз похорошели, особенно женщины, старики заметно помолодели, подтянулись. Все рассматривали друг друга с восторгом и изумлением.

Совершенно удивительные перемены произошли со Змеем Горынычем. Тело его вытянулось, постройнело, чешуя приобрела изумрудный блеск, средняя голова стала расти, а две крайние уменьшаться, пока не исчезли совсем. Через четверть часа криволапый Змей-мутант с тусклой чешуей превратился в сияющего красавца-дракона. Он гордо расправил три пары крыльев и легко взмыл ввысь, покружил над дворцом, опустился рядом со своей подопечной царевной Федорой и ее женихом принцем Фердинандом.

Федора захлопала от радости в ладоши и вдруг заговорила по-голландски без усилий и акцента. Изумленный Фердинанд отвечал ей по-русски. Языкового барьера между женихом и невестой больше не существовало — наступило полное взаимопонимание.

Кот Ученый почувствовал, что ум его стал еще острее, а память улучшилась — он много чего интересного неожиданно вспомнил. Довольный Кот разгладил лапой усы и заметил, что они стали гуще и длиннее.

Гусля с восхищением проводил взглядом прекрасную жар-птицу, которая пролетела низко над его головой. Стоя под волшебными лучами, он бормотал себе под нос начало новой поэмы о свободе и счастье:

Управляемое сновидение

Без света жар-птица

сидит в уголке.

Трепещет синица —

зажата в руке.

Нелепо и страшно,

обидно и больно —

то сон мой вчерашний…

Не надо! Довольно!

Я знаю, приснится,

(так хочется мне):

свободная птица

парит в вышине.

Без страха и боли

скачу я во сне

по синему полю

на красном коне.

На волю! На волю!

Умчусь налегке

по синему полю

к прозрачной реке.

Щебечет синица —

гадаю — о чём?

и нежно жар-птица

мне греет плечо.

Баба Яга, с удовольствием шевелила пальцами костяной ноги. Теперь на ближайшие сто-двести лет полная подвижность левой ноги восстановлена. Боли, конечно, вернуться к следующей осени, но не будет до поры до времени противного скрипа в колене.

Шут и Василиса искали друг друга в толпе. Взгляды их встретились — оба в тот же миг поняли, что будут вместе. «Любовь или судьба? — подумала Василиса. — А коли свадьбе нашей быть, в подарок у семиюродной бабки уздечку Сивки попрошу…» «Любовь и судьба», — подумал с надеждой Шут.

Царь Иван Иваныч сидел на крыльце дворца рядом с царицей Яной в окружении старшего и среднего сыновей и невесток-царевен. Вот только младшенького, Ивана, и Царевны-лягушки не было с ними, и это очень огорчало царя. Он смеялся и плакал, не в силах сдержать слез.

Подданные, видя столь бурное проявление эмоций, думали, что с годами их правитель стал сентиментальным. Никто, кроме Шута, не знал, какой сильный стресс пережил Иван Иваныч за последние десять дней. Плакала и царица Яна, но ничего удивительного в этом не было — бывшая царевна Несмеяна любила поплакать.

А что касается Емели…

Глава 2: Емеля и Щука

Емельян остался дома один, но на этот раз не из лени, как обычно. В ночь Золотого свечения, которой все жители Тридевятого с нетерпением ожидали, хозяин говорящей щуки решил наконец-то в корне изменить свою жизнь. Вернее, решился он на этот шаг десять дней назад, а сейчас собирался осуществить задуманное. «О боги! — мысленно взмолился Емеля, который отродясь не был набожным, — дайте мне силы! Я должен сделать это… Я верю, я знаю…»

Когда волшебный свет разлился над деревней, он вышел из дома и направился к реке; шел и повторял на ходу: «По щучьему велению, по моему хотению, отпускаю тебя, Щука, на все четыре стороны».

На берегу Серебрянки было тихо и безлюдно — односельчане дружно отправились на праздник в столицу. Повинуясь странному предчувствию, Емельян не стал приближаться к проруби, а остановился возле заснеженных прибрежных кустов и замер в ожидании, всматриваясь в искрящуюся ледяную поверхность реки.

Вскоре из проруби показалась щучья голова, держащая что-то в зубах. Емеля присел на корточки и затаил дыхание, стараясь оставаться незамеченным. «Будто свет над прорубью сгустился, хотя так, кажется, о тьме говорят», — подумал он.

Действительно свечение вокруг Щуки стало таким ярким, что в золотых лучах Емельяну виден был лишь ее четкий, темный силуэт.

Щука разжала челюсти и аккуратно поставила на лед какую-ту сумку, а может, рюкзак. Потом рыбина с усилием выпростала из воды грудные плавники и начала вылезать из проруби на поверхность. Плавники, на которые Щука опиралась, удлинились и начали превращаться в руки. Емеля глядел на происходящее во все глаза, дивился чуду.

Огромная рыбина стала постепенно приобретать человеческие черты и наконец превратилась в крупную большеголовую женщину. Женщина-рыба выбралась из проруби и выпрямилась. Одежды на ней не было вовсе, но, по-видимому, «Щука» не чувствовала зимнего холода. Она неловко прошлась по льду, испытывая ноги, подвигала руками, покрутила головой, а затем вернулась к краю проруби и заглянула в воду, будто бы пытаясь рассмотреть что-то. Свое отражение? Речное дно?

Вскоре Щука отступила на шаг и резко взмахнула рукой — над прорубью поднялся плоский овальный предмет размером с человеческий рост. Щука замерла перед ним. «Да это же зеркало», — догадался Емеля.

Женщина несколько минут всматривалась в свое отражение, а потом взмахнула рукой снова. В тот же миг она оказалась одетой в длиннополую шубу и сапожки, а на голове — меховая шапка-пирожок поверх цыганского платка. Какое платье было под шубой, Емеля не разглядел — слишком быстро все произошло. Щука снова посмотрелась зеркало и что-то негромко произнесла на непонятном языке. В тот же миг висящее над водой зеркало рассыпалось, превращаясь в снежную пыль, будто его и вовсе не бывало.

У Емели странно защемило сердце, он понял, что сейчас Щука уйдет, и они никогда больше не встретятся, по крайней мере — в этой жизни. Повинуясь неосознанному порыву, он выскочил из своего укрытия и побежал к реке. Бежал и кричал изо всех сил: «Постой! Не уходи-и-и!» Женщина-рыба равнодушно посмотрела на бегущего, подняла со льда свой рюкзак, нацепила на плечи, сделала шаг, но осталась стоять на месте — ждала. Подбежал запыхавшийся Емеля, остановился, сказал растерянно, с любопытством рассматривая Щуку вблизи:

— Вот, как-то так… Поговорить хотел, то есть попрощаться.

— Ну, давай поговорим на прощание, — низким грудным голосом, не похожим на прежний, ответила Щука, — ты спросить что-то хотел?

— Нет, то есть — да. Ты куда?

— Неправильный вопрос, — ухмыльнулась Щука.

— А какой правильный? — удивился Емельян.

— Спроси лучше: почему ты такой дурак, и какие возможности упустил в своей непутевой жизни?

— Получается, я тебя, Щука, отпустил по доброте душевной, а ты говоришь — дурак. Издеваешься? Где благодарность?

— Благодарность? Скажи еще «благородство и справедливость», — усмехнулась Щука. — Это всё сказки для дураков! Да и я тоже хороша — раз на тебя поставила. Поделом мне! Думала, станешь царем, а я при тебе править государством буду. Только просчиталась я — сколько ни направляла тебя — все без толку! Когда я почти устроила вашу свадьбу с царевной Несмеяной, ты что сделал? Своими руками с моей помощью Ваньке-дураку невесту и трон отдал. Несколько раз была у тебя возможность дело исправить. Да, куда там! Последняя моя комбинация совершенно гениальная была… — Щука вздохнула. — Я придумала, как Ваньку подсидеть. Специально Цепь стащила, да на ремонт крыльца пустила. Только благодаря тебе, идиоту, усилия мои напрасными оказались. Где справедливость? Я спрашиваю! Нет и не будет. Теперь, мой яхонтовый, — живи, как знаешь. А я своим талантам найду применение — не сомневайся!

Щука замолчала, насупилась, а Емеля от изумления даже обидеться не смог на такие речи. Он смотрел на странную незнакомку вытаращив глаза, и молчал, но что-то его настораживало. Что — Емеля не мог понять, покуда взгляд его не привлек свет, исходящий от рюкзака. Уж больно ярко щучья поклажа светилась. В медленном уме Емельяна шевельнулась смутная догадка. Он произнёс неожиданно для себя:

— Ты прости меня, рыбонька, если что не так. Обнимемся что ли на прощание?

Не дожидаясь ответа, Емеля приблизился к женщине вплотную, обнял крепко-крепко. Щука замерла от неожиданности и обмякла, а Емеля, воспользовавшись ее замешательством, движением опытного карманника пошарил в рюкзаке женщины-рыбы. Отродясь не воровал он, но тут, будто какой шайтан попутал…

Емеля вытащил из рюкзака небольшой золотой слиток и бросил его в прорубь за спиной Щуки. Причем, проделал все это на удивление ловко. Чудеса, да и только!

Женщина, услышав всплеск за спиной, опомнилась, резко оттолкнула Емелю, взглянула обреченно и зло, поправила сбившуюся набок шапку, отвернулась и молча пошла по льду Серебрянки к противоположному берегу. Щука не оборачиваясь. Она двигалась в сторону Заколдованного леса, отделяющего Тридевятое царство от Залесья.

Емеля стоял у проруби и не отрываясь смотрел, как осторожно переступает Щука не окрепшими ногами, и что-то внутри него — то ли сердце, то ли желудок — сжималось от жалости, раскаяния и неопределенности. Ничего нельзя было изменить. Емельян не просто чувствовал себя паршиво, он чувствовал себя обманутым. Более всего угнетало то, что новая, «правильная» жизнь начиналась с кражи. Зачем он вытащил из рюкзака «своей» Щуки золотой слиток? Самое неприятное — не по собственной воле сделал это, а будто бы по чужому безмолвному приказу. «Только разве ОНА этому поверит!» — с отчаянием подумал Емеля.

Тем временем крупная фигура женщины-рыбы скрылась за холмом, а он все смотрел и смотрел ей вслед. «Неужели эта странная женщина собирается перебраться через «мертвый лес» в Залесье, царство зла и нежити, — изумлялся он.

После неожиданного превращения рыбы в женщину и странного прощания Емельян не скоро вышел из оцепенения. Когда же наконец «отпустило», он понял и почувствовал: теперь нельзя просто пойти домой и залезть на свою любимую печь, хотя очень хотелось поступить именно так. Почему «нельзя»? Да потому что сделано было только полдела. Предстояло, как ни крути, довести начатое до конца и достать золото с речного дна.

Емеля поежился и заглянул в прорубь: на фоне светящейся воды возникло его собственное отражение — растерянное бородатое лицо с красным от мороза носом. «На Деда Мороза похож», — подумал с отчаянной веселостью Емельян и, подмигнув своему отражению, сказал:

— Ну, Дед Мороз, приготовься — придется нырять!

Он разделся, бросил одежду на лед. Подумал о себе с сожалением: «Морж-любитель-дурная голова… Замерзну ведь насмерть!» и с протяжным криком прыгнул в прорубь «солдатиком». В детстве он неплохо нырял и плавал, но было это очень давно…

Ледяные потоки обожгли тело. Емеля с трудом развернулся под водой и, оттолкнувшись пятками от толстого льда над собой, поплыл на свет. К счастью, глубина реки в этом месте оказалась средней, течение было медленным, а лежащий на дне слиток ярко светился. Инерции толчка едва хватило на то, чтобы дотянуться до лежащего на дне золота, но ныряльщику повезло — удалось схватить слиток с первой попытки. А потом река бережно вытолкнула Емелю на поверхность — его голова оказалась как раз на уровне проруби, ему не пришлось передвигаться подо льдом в поисках выхода. Емеля на четвереньках выбрался на ледяную поверхность и пополз к своей одежде, крепко зажав золотой слиток в кулаке. В общей сложности ныряльщик пробыл в воде не более двух минут, но ноги и руки онемели до полного бесчувствия. «Смогу ли я натянуть на себя штаны?» — подумал он, но тут заметил, что слиток в его руке нагревается, а тепло из золота перетекает в окостеневшее от холода тело. Озноб прошёл, и стало спокойней на душе. Емеля быстро оделся, сунул свою добычу за пазуху и зашагал в деревню.

Когда Емельян вернулся домой, золотой слиток перестал излучать свет и тепло, а волшебная ночь незаметно сменилась ясным утром.

В доме было тепло и уютно. Братья, невестки и племянники уже вернулись из столицы домой и сладко спали после бессонной ночи.

Емеля скинул верхнюю одежду и валенки в сенях, потихоньку, чтобы не разбудить домашних, залез на свою любимую печь, положил золотой слиток под подушку и тут же заснул.

Он спал беспокойно, ему снилась ледяная река…

Речное дно было выложено диковинными самоцветами. Он стоял под водой, но не задыхался, а как-то умудрялся дышать, хотя это давалось с трудом. К Емеле приблизилась странная женщина-рыба с красными плавниками вместо кистей рук. Она пыталась отобрать у него горячий золотой слиток, но никак не могла захватить слиток своими неловкими «руками». Женщина плакала, ее было жаль, но Емельян понимал, что отдавать золото нельзя.

Он ожидал, что ее руки превратиться в человеческие, но этого не происходило. Напротив, в конце концов женщина-рыба приняла привычный для Емели вид — стала крупной щукой. Щука заговорила медленно и грустно:

— А ты совсем не изменился под воздействием магического света… Внешне — не изменился, но стал вором…

— Украл! Украл! Держи его!!! — закричала вдруг она и забила хвостом, поднимая волну.

Емеля отшатнулся. Его обдало холодом, потом жаром:

— Я не хотел…

— Знаю, — неожиданно спокойно ответила Щука, — догадалась. Мне не дозволяется взять «это» с собой.

— Не понимаю… — прошептал он.

— Уже не важно, — махнула плавником рыба, — я о другом… Ты никому не расскажешь о том, что видел. Обещаешь?

— Да, — Емельян думал, что Щука потребует от него какой-нибудь страшной клятвы, но она просто сказала:

— Меня станут искать. Кроме тебя никто не знает, что я… так изменилась. Не выдавай меня.

— Ни за что не… — начал Емеля, но вода потеряла прозрачность и очертания Щуки стали размываться. Все исчезло.

Он заворочался во сне, проснулся и беспокойно ощупал лежащий под подушкой слиток. Ему на миг показалось, что события магической ночи и недавнее купание в проруби приснились, но «золотой трофей» был реальным, осязаемым.

Глава 3: Свобода!

После волшебного перерождения Щука почувствовала себя совершенно опустошенной. Не было долгожданной радости освобождения. Непривычное тело ныло, а на душе скребли кошки. Хотя… что такое душа колдуньи? Наверное, правильнее будет сказать, что Щуке было очень-очень грустно.

Появление Емели «в самый последний момент» вызвало у нее противоречивые ощущения. С одной стороны захотелось почувствительнее ранить этого человека, отомстив таким образом за свои неоправдавшиеся ожидания, а с другой… Она почему-то обрадовалась, что он пришел. Сил разбираться в этих сложных чувствах не было. Прежде всего следовало убраться отсюда подобру-поздорову, а еще внушить Емеле, что все, что он видел, следует держать в тайне.

Прощание затянулось. Емеля не заметил, что Щука с трудом сдерживает слезы — его внимание приковывал золотой слиток. Она догадалась, хоть и не подала виду, что волшебный слиток Емелька стащил. Щука понимала — не даром была ведьмой — бесполезно пытаться вернуть украденное. Видно, не позволит магическое поле Тридевятого волшебный слиток забрать. Умом она понимала, что Емеля действует под влиянием магических сил, а не по своей личной воле, но…

Щука оттолкнула Емелю и резко отвернувшись зашагала прочь. Речная ведьма, принявшая человеческий облик взамен щучьего, шла и беззвучно плакала от безысходной злости и горькой обиды. Обиды на бывшего своего «хозяина», на злых и мелких людишек, а более всего — на свою «жестокую и непредсказуемую» родину — Тридевятое царство. «Тут все под контролем, а значит, все усилия, таланты и даже жертвы бессмысленны. Ничего нельзя устроить по собственной воле. Невозможно, выходит, жить здесь своим умом. Так скорее прочь отсюда! Прочь навсегда! Или не навсегда? Может, вернуться однажды, и сломать этот беспощадный мир «всеобщего благоденствия» и отупения?»

Мысли жгучими искрами метались в голове; Щука впервые не могла, как прежде, придумать логичный и красивый план по достижению мирового господства. Что ждёт впереди? Изгнание, одиночество, вечная неприкаянность, злая тоска… Мучительно хотелось обернуться и напоследок окинуть взглядом знакомые с детских лет места, но речная ведьма чувствовала, что Емеля смотрит вслед. «Чтоб его, окаянного, черти побрали!» Щука решительно прибавила шагу, на ходу протерла варежкой зарёванные глаза и, приказав себе отбросить «вредную для психики сентиментальность», внимательно оглядела маячивший на горизонте тёмный силуэт Заколдованного леса.

Этот непроходимый лес, растянувшийся на тысячи километров, надёжно отделял Тридевятое царство от таинственного Залесья. Не только простому смертному, но и всевозможной нечисти пройти через лес не удавалось, хотя подобные попытки время от времени предпринимались. Правда чаще всего пересечь Заколдованный лес пробовали жители Залесья, мечтавшие перебраться в Тридевятое. В Тридевятом, по распространённому среди сказочных обитателей мнению, жизнь была легче, радостнее и сытнее. Воздушное пространство над лесом тоже с некоторых пор стало «нелетным». Даже птицы в эту зону не залетали, а если какая-нибудь неосторожная, глупая пичужка всё-таки оказывалась в «мертвой зоне», то камнем падала вниз и исчезала бесследно в лесной чаще. Словом, место гиблое, проклятое… Тем не менее, именно к Заколдованному лесу направлялась Щука, принявшая женский облик.

Как только она отошла подальше от реки, то наконец обернулась, но не для того, чтобы предаваться ностальгии и унынию, а чтобы лучше сориентироваться на местности. Минутная слабость, нелепое наваждение, прошли почти бесследно. Щука вернулась в привычное расположение духа и готова была действовать.

Колдунья намеревалась перебраться в Залесье, чтобы обезопасить себя, а заодно попытаться добиться бОльших успехов на новом месте. Она основательно подготовилась к предстоящему походу через Заколдованный лес. Всё необходимое Щука несла в рюкзаке, а рюкзачок-то был не простой — с секретом. Перед дальней дорогой предстояло очередной раз перебрать взятое с собой, хорошенько отдохнуть и сосредоточиться. Удобнее всего сделать это можно было в одной из пещер, которых немало поблизости. Правда речная ведьма давно не приходила сюда — ведь несколько долгих лет провела на дне реки в рыбьем обличии. Однако обладавшая феноменальной памятью Щука быстро отыскала под снегом знакомую пещеру. Расчистить проход – дело для колдуньи плёвое: раз и готово — снег разлетелся в стороны, и она, протиснувшись в узкую щель, оказалась в просторном, тёмном гроте. Водяные ведьмы, и морские, и речные, прекрасно видят в темноте и не боятся холода, ведь на глубине, где они проводят много времени, постоянно царят мрак и прохлада. Нужды в дополнительном освещении не было, но Щука все-таки пожалела о том, что светящийся золотой слиток остался у Емели. Пещера, освещённая и прогретая с помощью волшебного слитка, выглядела бы гораздо уютнее. Стоп! Колдунья строго запретила себе вспоминать об утраченном — не стоило тратить силы на пустые сожаления. На нет и суда нет!

Итак, все ли на месте? Ведьма сбросила рюкзак, сняла варежки, шубу и меховую шапку-пирожок, стянула с головы платок и расстелила его на полу пещеры. Отступила на шаг, полюбовалась: красивая вещь, отлично подойдёт для медитации. Платок был большой, квадратный, «цыганский», с бахромой. На темно-синем, почти черном, фоне яркая, искусная вышивка на тему «Морское дно». На платок Щука собиралась выкладывать взятые с собой вещи. Она присела и подтянула к себе чудо-рюкзак. Одно отделение рюкзака обычное, а вот другое, которое «ближе к спине» невидимое, особенное: предметы, хранящиеся там, многократно уменьшались. К сожалению, сделать маленьким можно было не все. Например, пресловутый золотой слиток колдовскому воздействию не поддавался; но зато всевозможные, совершенно необходимые для походной магии вещицы умещалось в рюкзаке волшебным образом и становились почти невесомыми.

Чего там только не было! Щука с удовольствием оглядела свою поклажу. Пожалуй, всё доставать не стОит — вещи уложены тщательно, со знанием дела. Однако самое необходимое следовало осмотреть. Вот: скатерть-самобранка, респиратор, сапоги-скороходы, которые Щуке не хотелось надевать на глазах у Емели, чтобы не выдавать секреты рюкзачка; а главное — волшебный гребень, необходимый для похода через Заколдованный лес. Этот старинный костяной гребень из рога гигантского неведомого зверя колдунья отыскала на дне реки Серебрянки и хранила как зеницу ока. Кость гребня местами потерлась и пожелтела от времени, но сохранился артефакт прекрасно. Щука покрутила гребень в руках, попыталась расчесать волосы: жесткие, короткие, кудрявые, пепельного цвета — тут не костяной гребень нужен, а железная щётка. Наконец она решилась: с сожалением, поморщившись, разломила гребень пополам. Обе половинки убрала в свой волшебный рюкзак: одну запрятала в уменьшающее отделение, а другую сунула в наружный боковой кармашек. А теперь отдыхать — поспать два-три часа перед рассветом было необходимо.

На ночлег Щука устроилась в дальнем углу пещеры. Шуба — вместо матраса, шапка под головой. Большим шерстяным платком накрылась, рюкзак под боком пристроила, а сапоги поставила в ногах. Сразу две пары: обычные зимние сапожки и рядом — сапоги-скороходы. Сапоги-скороходы были огромные, их надевали поверх обычной обуви.

Заснула ведьма мгновенно. Холод нисколько ей не мешал. Щука любила долгие, снежные зимы, сумрачные пещеры и одиночество. После недолгого отдыха в уютном, по мнению речных ведьм, подземелье Щуке предстоял трудный, полный риска переход из Тридевятого в «страшное и ужасное» Залесье.

Пусть так, но главное — этот путь вел к свободе. Речная ведьма искренне в это верила.

Глава 4: Новый поворот

Емельян встал поздно. О своих приключениях и странных снах он твердо решил никому не рассказывать. Добытое прошлой ночью золото засунул в наволочку и подумал: «Пока тут спрячу. Потом сделаю тайник в печной кладке».

Емеля потер ладонями виски и глубоко вздохнул, прислушиваясь к собственным ощущениям, но ни малейших признаков простуды после невольного купания в ледяной воде не обнаружил. Напротив, самочувствие у ныряльщика было отличное, и настроение улучшилось. К тому же ужасно захотелось есть.

Родственники пили чай у самовара и весело обсуждали события прошлой ночи. Емеля зашел в просторную горницу, смущенно поздоровался и сел за стол вместе со всеми, чего не делал уже несколько лет. Родня притихла. Василий первым отреагировал на неожиданное появление младшего брата. Он обрадовался:

— Доброе утро! Эко тебя, Емелька, проняло сиянием золотым! Неужто теперь с нами всегда чаевничать станешь, или мы в следующий раз тебя только через триста лет за общим столом увидим?

— Теперь от меня не отделаетесь, — в тон брату ответил Емельян, — я, знаете, что… В общем… Отпустил Щуку ночью. Некому теперь желания мои дурацкие исполнять. Все!

— Слава Богу! — загалдели невестки. — Теперь по-человечески заживёшь, а то ходил — чистый зомби — смотреть страшно!

— Что же? Не жаль вам упущенных возможностей? — Спросил Емельян.

— Нисколечко! К тому же, магии тут у нас и без твоей Щуки хватает, — сказал Василий, — вон, Кот Учёный обещал со следующего года внедрить массовый выпуск мини-скатертей-самобранок. А там, глядишь, и ковры-самолёты освоят. Магия что? Она хороша в меру — сам понимаешь.

— Отлично понимаю, — подтвердил Емеля, — но, думаете, легко отказаться от беззаботной жизни? Ой, как трудно…

— Можно подумать, до Щуки в твоей жизни много было непосильных забот, — съязвил Василий.

Емеля не рассердился и не стал спорить, как обычно. Он думал о другом — что делать с магическим слитком…

Семейство долго сидело за столом у начищенного самовара. Они с удовольствием пили чай, ели пироги и баранки. Смеялись, болтали.

Емеля наелся-напился, послушал новости и собрался прогуляться, хотелось побыть одному. Он вернулся к своей печке, на которой провел большую часть жизни, забрался наверх, достал золотой слиток: «С собой возьму на реку — мало ли что…» — подумал он и, наспех одевшись, вышел из избы.

Емеля направился к реке с мыслью, что преступника, то есть его самого, тянет на место преступления. Никогда прежде он не крал, а тут — бес попутал. Неспроста это, ох, неспроста… Что делать с украденным у Щуки золотом, было не понятно. Он хотел это обдумать во время прогулки.

Никого из односельчан Емеля не встретил — все сидели по домам, отдыхали. Было безветренно, морозно и очень тихо. Искрящийся на солнце снег скрипел под ногами. «Славно, что здесь никого…» — обрадовался Емеля, но оказалось — преждевременно.

Присмотревшись, он заметил на берегу реки какую-то фигуру; похоже — женскую. Издалека было не разглядеть лица. «Неужели вернулась?» — подумал Емеля, почувствовав, как сердце учащённо забилось. Подойдя поближе, он понял, что это не Щука — на берегу стояла Баба Яга, опираясь на метлу.

— Здорово, Емельян! Давненько я тебя не видела.

— Добрый день, — Емеля хотел сказать «бабуся», но передумал. — Какими судьбами? — спросил он, помолчав немного.

— Да вот размяться вылетела — больно уж день хороший сегодня. Как поживаешь? Чего нового?

— Нормально. Тоже полюбоваться окрестностями вышел, надоело на печи лежать.

— Как Щука поживает?

— Так ведь я Щуку отпустил. Ушла она, а куда — не ведаю, — ответил Емеля.

— Как же рыба уйти смогла? — притворно удивилась Баба Яга.

— Вот уж не знаю. Может и уплыла. Хотя сказала, что уйдёт, а как — не объяснила. Я не любопытный. Спросить забыл. Видно, по реке ушла, как корабли в море уходят.

— Ушла так ушла, — покрутила носом Яга, — а на память тебе ничего не оставила?

— Ничего, — сказал Емеля, нащупывая через тулуп спрятанный за пазухой слиток. «Я его сам украл, — быстро подумал он, — значит не вру».

— Неблагодарная она, твоя Щука. Могла бы и одарить чем-нибудь ценным, раз ты свободу ей вернул. Как думаешь? — Яга внимательно взглянула на собеседника.

«Подозревает что-то бабка. Выпытывает, — догадался Емельян, — вот ведь вездесущая!». Он ответил, стараясь не выдавать своего волнения:

— Да не нужно мне ничего! Одного хочу — спокойно пожить, без всякой магии.

— Чего так? — с усмешкой спросила старая ведьма.

— Надоело…

— Неужто, Емельян, ты новую жизнь начинаешь? Вот номер! — Яга театрально развела руками. — Очень интересно… Ну и а какие планы на будущее?

«Да что она привязалась?» — начал злиться Емеля, и выпалил в ответ первое, что пришло в голову:

— Я, может, теперь в моржи подамся — буду ежедневно в проруби купаться. Вот иду место осмотреть и воду попробовать. Закаляться начну с завтрашнего дня. Соберу единомышленников, и заплыв организуем. Вот тогда и приходи — через месяц примерно готов буду.

— Вот как! — обрадовалась Баба Яга. — Это же настоящая сенсация! Теперь я наблюдать за тобой стану, то есть следить внимательно за твоими подвигами и по мере сил информировать о них общественность. Давай, я в ближайшей номер нашего журнала «Хроники Тридевятого» дам объявление о наборе в группу моржей-ныряльщиков под твоим руководством.

— Погоди! Я же сказал — через месяц!

— А я так и напишу — запись в клуб с февраля! — Баба Яга захохотала, как показалось Емеле, зловеще, вскочила на свою метлу и вскоре скрылась за верхушками прибрежных деревьев.

Емельяну хотелось кричать и ругаться, но даже бранных слов он не в силах был подобрать, чтобы описать сложившуюся ситуацию. Выходило, он сам, никто ведь за язык не тянул, только что спонтанно решил стать моржом к февралю, да ещё и руководить клубом совершенно чокнутых последователей, коли такие найдутся.

Отказаться от этой затеи упрямый Емельян посчитал ниже собственного достоинства, поэтому, убедившись, что топор у него за поясом, пошёл на реку расширять прорубь. «Сегодня осмотрюсь и настроюсь, а закаляться начну завтра, — а вот волшебный золотой слиток, извините, пока у себя оставлю в лечебных целях — раз так дело обернулось», — подумал он и, ступил на речной лед.

Однако на сегодня сюрпризы для Емели не закончились.

Подойдя к проруби, он огляделся и заметил двух молодцов в высоких шапках с меховой опушкой и светлых тулупах. Они вывернули из-за прибрежных кустов и быстро приближались, стряхивая на ходу снег с одежды. «А, — догадался Емельян, — издалека пришли — сапоги-скороходы на них».

— Доброго утречка, Емельян Степаныч! — проговорил первый, чернобородый и черноусый. Из-за его плеча кивнул второй — безбородый.

— И вам того же, — ответил Емеля, рассматривая молодых людей.

Оба они были широкоплечими и высокими — почти одного роста с Емельяном. Лица незнакомые; чернявый выглядел старше и, очевидно, был за главного.

— Мы тут по долгу службы, — с места в карьер начал «старший», чернявый, — Щуку разыскиваем! Государев указ!

— Какой-такой указ? — сердито сказал Емельян. — Что другой рыбы в Серебрянке нет?

— Государственное дело! — чернявый обернулся к помощнику, — Подай сюда, Гриша, царскую грамоту!

— Да ладно… — Емеля развел руками, — верю на слово. А Щуку с позавчерашнего дня сам не видал. Вот, пришел ее искать. Думал… прорубь что ли расширить? Ушла рыбина… Пропала…

— Как так!?

— А мне почем знать? Хотите, помогите прорубь расширить, а там — нырнем и поглядим, что со Щукой приключилось.

Молодцы растерянно переглянулись.

— У нас при себе инструмента нет… — промямлил тот, которого назвали Гришей, — мы, пожалуй, в другой раз…

— А что, Емельян Степаныч, — подозрительно спросил чернявый, — Вы же хозяин Щуки! Вот и велите ей на место прибыть!

— Так не слушается противная рыбина! Я звал, а она глаз не кажет! Но это ничего… Теперь мои причуды сама Баба Яга исполнять станет.

— Баба Яга? — ужаснулся Гриша.

— А то! Только что у меня была. Заметили, наверное, как на метле полетела. Вон туда… — Емеля махнул рукой в сторону леса.

Молодцы видели издалека, что Емельян с Бабой Ягой беседовал. Они его от деревни до реки «вели», можно сказать — по следам шли. Заметив, что Емеля не один, они в кустах притаились и оттуда незаметно наблюдали. Сомнений в том, что хозяин говорящей щуки правду говорит про Бабу Ягу у ведущих слежку не возникло.

Тем не менее Емельян продолжал:

— Если не верите, дождитесь следующего номера «Хроник Тридевятого»; я распоряжение Яге дал объявление в журнале напечатать о новом клубе — Клубе любителей зимних купаний, моржей — то есть. Ну и статью там… о пользе «моржевания» и все прочее…

Емельян снял рукавицу и пригладил всклокоченную бороду:

— А что, ребята! — воскликнул он, притопывая, — записывайтесь! Первыми будете! Прорубь расширим и сразу же к тренировкам приступим! Заодно и Щуку поищите — вдруг вам повезет! А мне теперь без надобности…

«Ребята» попятились:

— Благодарим, Емельян Степаныч, за заманчивое предложение, но мы на службе. Не до купаний тут, — «старшой» сдвинул брови, изображая деловитость. — Будьте здоровы! Вы нам очень помогли, а теперь мы, пожалуй, пойдем.

— Счастливого пути!

Вскоре две высокие фигуры скрылись из вида.

— Кажись, отделался я от этих «стрельцов-молодцов» или, кто они там, — проворчал Емеля себе под нос, оглядывая опустевший берег. — Ишь, расходились тут. Щуку им подавай! А Ванька-то — не промах! Вот ведь гад какой! Царь-батюшка… героем его выставили. Фу-ты, ну-ты…

Емеля повернулся к проруби, прикидывая на сколько придется ее увеличить и подумал: «Угораздило же меня. Жил — не тужил, лежал на печи сколько хотел, а тут… Вот уж действительно: «Главное не дороги, которые мы выбираем, а то внутри нас, что заставляет выбирать именно эти дороги». Мудрые слова… Жаль не припомню, где я это слышал».

Не один Емельян был недоволен действиями Ивана Иваныча. Те самые «ребята», которые разыскивали Щуку, тоже ругали царя — про себя, конечно. Каждый из них чего только о Его Величестве не подумал. Например: «А что, если царь и вправду дурак? Зачем он, глазом не моргнув, послал нас на опасное дело. Скорее всего — по глупости своей. Щука — она ведь не простая рыба, может в жабу превратить, а потом сожрать, если захочет. Да и Емеля — тот еще фрукт, с нечистой силой дружбу водит. И прорубь эта… Зачем нас Емельян туда заманить хотел? Подозрительно…»

Вслух молодцы высказывались сдержаннее, но недовольства друг от друга не скрывали.

— Сдается мне, Гришка, — говорил чернявый своему младшему сослуживцу, — не найдем мы Щуку в реке.

— Дохлый номер, — отвечал тот, — все равно, что иголку в стогу сена искать. Только ведь…

— Правильно мыслишь, — перебил Григория старший товарищ, — поймаем в реке крупную щуку и сдадим на царскую кухню. Скажем — та самая.

— Точно! Главное, чтобы лов оказался удачным.

— Справимся! В Серебрянке рыбы навалом. Я щучьи места знаю.

— Я вот думаю, — сказал Гришка, — не уйти ли вовсе со службы в Сыскном приказе. Начальство который год назначить не могут. То сам царь поручения дает, то царевичи, а то и вовсе царица пошлет куда-нибудь. Несерьезно как-то…

— Может, ты и прав, — согласился чернявый, — порядка нет! Дыба который бездействует, а нас за рыбой послали…

Глава 6: Горыныч

Привыкшая быть в курсе всех дел и всё держать под контролем Баба Яга осталась довольна беседой с Емелей. Она получила прекрасный повод регулярно навещать его под видом сотрудницы журнала. Щука, считала старая ведьма, рано или поздно проявится — никуда не денется.

На сегодня у Яги было намечено ещё одно важное дело — визит к Змею Горынычу.

Змей отдыхал после магических преобразований в тишине и одиночестве, привыкал к своему новому телу. Он «выплыл» из пещеры на свист Бабы Яги, вежливо, поздоровался и спросил:

— Как самочувствие?

— Отлично, — ответила ведьма, — как видишь, сегодня без ступы на прогулку вылетела, как в былые времена. Излучение — для суставов лучшее оздоровительное средство. Это естественно, а вот твои изменения настолько фантастические, что я не уверена, Горынушка, ты ли это?

— Я это. Я. Смотри в глаза внимательнее — узнаёшь? — спросил Змей.

— Вроде, твой взгляд, как у средней головы… и уши похожи. Ну-ка, покажи зубы!

Горыныч широко улыбнулся. Зубы были прежние — острые с небольшой кривизной.

Баба Яга удовлетворённо кивнула и сказала:

— Вот что, старый приятель, скажи: не жаль тебе прежнего тела, прежней жизни?

— И да, и нет. Думаешь, мне легко?

— Я слышала, ты навсегда нас покинуть собираешься?

— Да. Пойми, и не осуждай. Иначе я своего дальнейшего пути не представляю, — ответил Змей.

— А я, Горынушка, не представляю, как мы в Тридевятом без трёхглавого змея дальше жить будем. Кто мемуары мои редактировать станет? Кто за порядком здесь присмотрит? Ты об этом подумал, дурная голова!

— Знаешь, Ягуша, конечно, подумал — зря сомневаешься. Пойдём, заглянем вместе в мою пещеру.

На каменном полу лежало огромное темно-зеленое яйцо. Вокруг него в нескольких жаровнях тлели угли. В помещении было тепло, даже жарко. Змей обвил яйцо блестящим хвостом и погладил когтистой лапой:

— Вот он — наследник мой трехголовый, — прошептал ласково Горыныч. — Вместо меня с вами останется. А когда срок наступит, он тоже в дракона преобразится. До этого далеко пока — ему не один век в теле мутанта прожить придется. У нас, Горынычей, такой цикл превращений, сложный и своеобразный.

Яга внимательно рассмотрела яйцо и спросила:

— Скоро ли вылупится твой потомок?

— К весне. А как вылупится и окрепнет, улечу я.

— Помощь с ребёнком не нужна? — спросила с участием Баба Яга.

— Наши дети неприхотливы и не болеют никогда. Я о другом попросить хочу тебя лично: обучить змееныша грамоте и хорошим манерам. Обещаешь?

— Не сомневайся! Воспитаем и обучим. Пожалуй, начну специальную учебную программу прямо сегодня разрабатывать, чтобы к весне во всеоружии быть. А про себя подумала: «Прекрасный повод будет Василису Премудрую подтянуть. Пусть в воспитании Горыныча-меньшого участвует».

— Вот и славно, — обрадовался Змей-дракон.

Баба Яга тоже повеселела:

— Гляжу я — у нас неплохо всё складывается. Золотое свечение на пользу, видать, пошло.

Она оглядела пещеру и подумала, что здесь уютно, но жарковато, и спросила:

— А что подопечная твоя, царевна Федора? Когда свадьба-то?

— Девочка со своим принцем Фердинандом на днях в Кургуду-хали-гали отправляется — там они и свадьбу справят. К отъезду готово всё. Морем пойдут. Иван Иваныч три лучших корабля принцессе подарил, а богатое приданое мы сообща собрали, — ответил Змей Горыныч. О Залесье и своем вероломном отце, а тем более — коварной мачехе Феодора даже слышать не желает. А я тому рад. Ох уж и в опасное место превратили царь Федор Красивый и его злобная женушка свое царство. А ведь прежде в Залесье очень даже неплохо было. Леса и горы там прекрасные.

— Да уж. Лес этот ядовитый не позволяет мне заглянуть туда магическими средствами, но чувствую — нехорошо в Залесье… И, заметила я, Золотое свечение за лес не прошло, на Залесье не распространилось.

— Кажется, прежде иначе бывало? — спросил Змей.

— Сам знаешь — по-разному бывает. Эти поля магические неравномерно действуют. Лет через триста все опять измениться может, — Баба Яга вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. — Жарко тут у тебя, пойдем на воздух…

Когда они вышли из пещеры, Яга спросила:

— Говоришь, Федора в дальний путь собирается… Не опасно в эту пору в море выходить? Зима всё-таки.

— Море холодное, но спокойное сейчас — в самый раз.

— А ты сам-то, значит, в Кургуду на свадьбу не попадёшь?

— Сама видишь — дела у меня здесь, да и не хочется своим видом кургудузцев пугать. Это вы в Тридевятом привычные, — Змей глухо засмеялся.

— Что правда, то правда, — вздохнула Яга, — удачи тебе, головастый! Хотела по привычке сказать «трёхголовый», но язык не повернулся.

— И тебе не хворать, — отозвался Змей.

Глава 6: Искушение Шута

После волшебной ночи Тридевятое царство погрузилось в тот блаженный, сонный покой, который возможен лишь снежным, зимним, праздничным утром. В то время, как уставшие от впечатлений жители сказочной страны смотрели сны, полные радужных надежд, Шут так и не сомкнул глаз. Он не чувствовал усталости после бессонной ночи, напротив — жажда деятельности одолевала нашего героя со страшной силой.

На рассвете Ошин-младший вышел из своего флигеля и привычным шагом направился к Царскому дворцу. Шел и с интересом прислушивался к собственным ощущениям. Молодой человек испытывал неведомую прежде эйфорию. Ему казалось, будто ноги не касаются земли, и тело потеряло вес. Шут вгляделся в стайку прыгающих возле Златого крыльца сорок, проверяя, не заметили ли птицы его «невесомого» состояния: «А вдруг они научились все понимать и замечать не хуже людей?»

Впрочем, ощущения Шута были внутреннего свойства. Источником их служила необычайная гордость собой. Осознание собственной значимости и прозорливости вызывало у молодого человека восторженное головокружение и трепетную радость. Он блаженно смаковал варианты собственного великого будущего. Шуту не терпелось осмотреть «свои» новые владения. Увесистая связка ключей от всех помещений бывшего царского Дворца с легендарным Златым крыльцом мелодично позвякивала у него на поясе.

Царь с царицей несколько дней назад перебрались в другой дворец — поскромнее. Скрепя сердце Иван Иваныч передал ключи Шуту и поручил ему начать готовить западное крыло здания к преобразованию в Музей артефактов. Восточное крыло Дворца, согласно последнему царскому распоряжению, было передано Печатному приказу, лишь центральная часть дворца оставалась за царской семьей. Предполагалось, что здесь будут по-прежнему проходить пиры, торжественные приемы и балы.

Накануне ночью Шут предусмотрительно повесил над Златым крыльцом табличку: «Здание временно закрыто на реконструкцию». Теперь, при осмотре помещений никто не побеспокоит нового «хозяина» Дворца. Именно хозяином он себя чувствовал сегодня. Хозяином дворца, хозяином жизни…

С удовольствием переходя из комнаты в комнату и слушая гул собственных шагов, отчетливо раздававшихся в тишине, молодой человек мечтал о славе и неограниченной власти — ни больше, ни меньше.

А что? За последнее время Шут прекрасно осознал, как много зависит от умения манипулировать народным сознанием. Стало ясно и другое: влиять на общественное мнение через единственный в царстве журнал — самый удобный и действенный способ. А так как именно он, Ян Ошин-младший, был главным редактором «Хроник» — ему и карты в руки.

Для предприимчивого и изобретательного человека, каковым Шут и являлся, перспективы открывались просто головокружительные, ведь в Тридевятом государстве не было ни телевещания, ни интернета. Вот уж действительно — сказочный край!

Власть, как думал честолюбивый молодой человек, он уже получил. В дополнение к этому отчаянно хотелось славы и всенародного признания. Известность у Шута, безусловно, была, но… Не то! Не так! В каком направлении двигаться дальше? К чему стремиться? Шут оказался на распутье. С одной стороны, роль «серого кардинала» ему нравилась — удобно и безопасно. Он понимал: нужно свои «гениальные» схемы управления государством и далеко идущие планы держать в секрете. Осуществлять намеченные реформы придётся, оставаясь в тени и действуя через покладистого правителя. Царь Иван Иваныч именно таким и представлялся Шуту. Впрочем, если нынешний государь станет вдруг «неудобным», можно создать предпосылки для его замены на более подходящего — благо, Иванов-дураков в Тридевятом царстве видимо-невидимо. С другой стороны, жаль, что нельзя похвастаться подвигами перед публикой. Жажда славы не унималась — честолюбец ничего не мог с собой поделать. А как говорит Василиса Премудрая, первый психолог сказочного государства: «Неудовлетворённые потребности и несбывшиеся желания способны невроз или депрессию спровоцировать». Как разрешить эту дилемму?

Решение пришло неожиданно, когда на глаза Шуту попался его собственный неоконченный осенний пейзаж, сиротливо прислонённый к стене под окном редакции «Хроник Тридевятого». Шут несколько минут отрешённо всматривался в свою работу: «Так-так-так… А ведь в этом что-то есть. Как же я так… Хотел ведь… Отвлёкся… Забыл… Ну уж нет!» и тут он загорелся идеей стяжать славу самого знаменитого художника сказочного царства-государства. Осталось применить испытанные на практике методы. Отточить собственный стиль и через прессу объявить его самым модным и актуальным. Опять-таки, нужно быть на виду у публики: выставляться, приглашать зрителей в мастерскую.

Шут решил начать путь к славе с устройства новой мастерской. Не работать же, в самом деле, дома или в редакторском кабинете? Под ателье Ошин-младший присмотрел одну из дальних башен дворца. Нижние этажи и винтовую лестницу предстояло переоборудовать; зато просторная верхняя комната подходила для занятий живописью без всякой переделки. Отличное естественное освещение, прекрасный вид из окна. Заказать стеллажи, удобные лампы дневного света и пару мольбертов — вот и всё, что требовалось на первое время. Мастерская при музее, так сказать…

Недолго думая, Шут притащил в «своё ателье» старенький этюдник, краски, кисти, подрамник и Шутовской колпак. Последний взял из редакции на всякий случай, для вдохновения. «Государственные дела подождут — и так сделано более, чем достаточно! Да здравствует свобода и творчество!» — С этой мыслью художник приступил к давно задуманной работе — портрету Василисы Премудрой.

Свою невесту он собирался нарядить в праздничное японское кимоно и изобразить на фоне цветущего сада. Вот только как придать светловолосой, голубоглазой Василисе японский колорит? Изменить цвет волос? Разрез глаз? Как выполнить портрет так, чтобы не исказить образ до неузнаваемости? Задача была сложной, но Шуту нравилось решать трудные задачи.

Впереди маячила ещё одна почти неразрешимая задача — понять или почувствовать по каким магическим законам развивается жизнь в Тридевятом царстве. В том что законы эти существуют, сомнений у Шута не было.

Думая об этом, он представлял себе огромный, многоцветный клубок волшебных ниток. Порой казалось, что удалось ухватить кончик нити то одного, то другого цвета; но непослушная пряжа оживала, путалась, извивалась. Чтобы распутать клубок не хватало терпения, мудрости и чего-то неопределённого, сказочного — по-видимому. Однако кое-что все же удавалось осмыслить, и это вдохновляло.

Шут считал, что только ему одному удалось немного разобраться в фантастическом устройстве государственного управления и осознать значение пары «царь – шут». Он не подозревал, что Баба Яга об этом давно знала, Василиса Премудрая догадывалась, Кот Учёный предполагал, а Гусля-поэт чувствовал.

Глава 7: Коронация

Весь день Ян Ошин-младший провёл в Царском дворце. То неспешно бродил по залам, по-хозяйски осматривая обстановку; то возвращался в комнату, выбранную для мастерской, и по памяти рисовал Василису углем на типографской бумаге. Делал эскизы к задуманному портрету и наслаждался ленивым одиночеством.

Проголодавшись, он расстелил на столе в бывшей царской трапезной скатерть-самобранку, взятую из Музея артефактов. Заказал суп из белорыбицы, пирожки с капустой, маринованные белые грибы, заморский салат из артишоков и несколько сортов местной наливки. Можно было наконец поесть медленно, с удовольствием и даже на радостях — выпить.

После сытного ужина разомлевший Шут понял, что уходить из Дворца домой совсем не хочется. «Славное жилище, — подумал он, — почему бы и не переехать сюда насовсем из своего флигеля? Устроюсь здесь на ближайшую ночь, а завтра продолжу осмотр и придумаю, что делать дальше. Утро вечера мудренее…»

От выпитой наливки слегка шумело в голове, но дискомфорта это не приносило; настроение было отличное. Шут затопил нарядный, изразцовый камин в бывшем царском кабинете, где не так давно произошёл его судьбоносный разговор с Иваном Иванычем. Посидел немного в старинном кресле, устало щурясь на огонь. Поборов соблазн уснуть сидя, решил устроиться на ночлег по-человечески. С этой целью Шут перешёл в небольшую комнату, смежную с кабинетом.

Тяжелые серебристые портьеры на единственном окне были задёрнуты лишь наполовину, в проём заглядывала яркая луна. В её ровном свете спальня показалась Шуту уютной, несмотря на аскетизм в убранстве. Странная комната, не по-царски обставленная. Совершенно пустые, однотонные стены, светлые — ни то белые, ни то светло-серые. Понятнее станет утром при дневном свете. Кстати, никакого искусственного освещения: ни ламп, ни свечей. Зато окно огромное — во всю стену. Напротив окна — просторный, жесткий диван, в углу — массивный дубовый сундук. Шут обнаружил в сундуке одеяло, подушку, свежее постельное бельё — вот и отлично! Он постелил себе на диване, и чтобы полюбоваться на сон грядущий ночным небом, не стал задергивать шторы. Однако, как только голова его коснулась подушки, крепко уснул.

Сквозь сон, а может быть, во сне Шуту почудилось, что прадед Яно Шин тихо вошёл в комнату и приблизился к дивану. Прадед наклонился и стал вглядываться в лицо правнука…

В тот же миг спящий Шут будто бы раздвоился: начал видеть происходящее со стороны, одновременно оставаясь участником событий.

Сам он лежал, укрытый до подбородка пуховым одеялом. На полу в беспорядке валялась мятая одежда, из-под дивана торчали носы заляпанных краской башмаков. Склонившийся над спящим Яно Шин был закутан в темный плащ. В полумраке лицо призрака светилось и походило на луну в окне.

Под пристальным взглядом старика Шут почувствовал себя неуютно. То ли во сне, то ли наяву он приоткрыл глаза и прошептал обиженно:

— Что ж ты не являлся так долго? Мне нужна была поддержка! Я призывал тебя не раз, когда мучительно искал разгадку. Отчего ты не приснился вовремя?

Старец приложил палец к губам, строго сдвинул брови и присел на край дивана. Шут от неожиданности вздрогнул, — никогда в прежних снах Яно Шин не приближался близко. Предок молчал, беззастенчиво разглядывая своего потомка. Шут предположил, что прадед ничего так и не ответит, но тот неожиданно заговорил низким, скрипучим голосом:

— Знаю, тебе пришлось нелегко, но ты выдержал испытание. Считай, что это была проверка на прочность. Ты справился с честью: нашёл выход и успел вовремя все уладить. Я горжусь тобой. С великой радостью сообщаю тебе об этом, мой драгоценный правнук.

Шут ответил растерянно сквозь сон:

— Благодарю.

Яно Шин кивнул и продолжал:

— Надеюсь, теперь ты понял, отчего я не появлялся. Объясню, — зачем пришёл. Сейчас самое время… Я должен предостеречь тебя, вернее — подготовить. Следуй за мной, Ян! У меня есть для тебя подарок. Подарок бесценный, подарок заслуженный… — пробормотал старец, поднимаясь с дивана и подходя к окну.

И тут Ян Ошин-младший будто бы раздвоился. «Шут номер один» остался лежать на диване, а «Шут номер два», словно лунатик, встал и послушно последовал за прадедом. Этот второй оказался наряженным в старинный маскарадный костюм. На рыжеволосой голове его красовался Шутовской колпак.

Яно Шин бесшумно пересек спальню, встал перед окном, вглядываясь в ночное небо. Правнук приблизился и ждал: «Что нужно призраку? Какие тайны скрывает лунная ночь?» Он смотрел все глаза, но отчетливо видел лишь собственное отражение на фоне звёздного неба — отражение в оконном стекле.

«Первый Шут», лежащий по-прежнему на диване и наблюдавший за происходящим со стороны, с интересом разглядывал прадеда и правнука, стоящих рядом.

Они походили друг на друга: оба невысокие, кареглазые, с азиатскими чертами лица. Только молодой был ярко-рыжим; а старый, вовсе не похожий на скомороха, — совершенно седым. Во всем происходящем была одна особенность: в оконном стекле отражался только молодой человек, а стоящий рядом старец — нет. У призрака не было ни тени, ни отражения. Правнук казался реальным, осязаемым, а прадед выглядел потусторонним, нездешним.

Прошло не более минуты, и отражение Яна-младшего в стекле-зеркале стало меняться. Вернее, стал изменять очертания Шутовской колпак на его рыжеволосой голове. Рожки колпака выпрямились и стали излучать призрачный свет, а бубенчики на конце каждого рожка превратились в самоцветы. И вот — вместо Шутовского колпака на голове отражения оказалась самая настоящая корона с семью зубцами, украшенная семью драгоценными камнями.

Теперь отражение было короновано, а Шутовского колпака не было нигде — он исчез, растворился в воздухе. Стоящий рядом с прадедом-призраком Шут остался с непокрытой головой.

— Смотри, — торжественно произнес Яно Шин, – это Семицветная корона! Она принадлежит тебе по праву, мой мальчик. С этой минуты ты — один из Хранителей Тридевятого царства.

— Что я должен ответить? – спросил «коронованный» Шут.

— Скажи, что принимаешь дар.

— Я принимаю дар, — медленно проговорил Шут. — Но что всё это значит?

— Не спеши. Слушай внимательно, — ответил призрак, — у нас впереди долгая ночь. Мы успеем.

И он начал свой рассказ о Семицветной короне:

— Корона эта невещественная, она видна лишь посвященным. Теперь и ты в их числе. Смотри внимательно: каждый из семи зубцов украшен сверху драгоценным камнем. Все камни крупные, чистейших оттенков и изумительной огранки.

Прадед принялся перечислять камни Семицветной короны:

— Красный рубин — камень победителей и властелинов.

Оранжевый топаз и лимонно-желтый цитрин — камни, дающие оптимизм, радость и надежду.

Изумруд — самоцвет, помогающий тому, кто стремится к совершенству.

Бирюза — символ верности и семейного счастья.

Вот бирманский сапфир, который обостряет интуицию.

А этот прекрасный фиолетовый камень — чароит. Он дарует вдохновение творческим людям, художникам, поэтам, музыкантам и философам.

Прекрасная подборка! Не правда ли? Как ты, наверное, заметил, самоцветы ярко горят, и золото короны ловит цветовые рефлексы. В древние времена такая корона существовала в реальном мире. Однако, она досталась неумному, тщеславному и жадному правителю, который утратил сокровище и погубил свою страну. Это жестокой урок, — помни о нём.

Шут глядел во все глаза и с жадностью ловил каждое слова ночного гостя.

— Семицветная корона, — продолжал Яно Шин не просто уникальное ювелирное изделие, а прежде всего индикатор равновесия и механизм регулирования пропорций. Звучит сложно, но сейчас я все объясню. Ты достаточно умён, чтобы понять.

Призрак приказал:

— Вглядись в свое отражение и вспомни, о чем ты мечтал накануне, бродя в одиночестве по залам дворца!

Шут повиновался. Он постарался мысленно вернуться к честолюбивым планам, не отрывая при этом взгляда от своего отражения в стекле.

По мере того, как он сосредотачивался, рубин в семицветной короне светился всё ярче и ярче, затмевая другие самоцветы. Золото короны отливало теперь кроваво-красным светом.

— Знаешь, почему так происходит? — спросил Яно Шин и продолжил, не дожидаясь ответа. — Ты нарушил баланс и ослеплён властью, которую недавно ощутил. Это опасный знак — корона предупреждает о грядущей катастрофе, которая неизбежно произойдет, если ты не изменишь собственные мысли.

— Что же делать? — спросил в растерянности Шут.

— Учись держать баланс! Корона поможет тебе. Поверни ее так, чтобы над твоим лбом был не рубин, как сейчас, а какой-нибудь другой камень. Выбери его сам!

Шут попробовал повернуть корону рукой, но пальцы его провалились в пустоту — ведь в действительности на голове не было ни Шутовского колпака, ни Семицветной короны. Корона отчетливо виднелась лишь на голове отражения.

Ошин-младший вопросительно взглянул на прадеда.

— Это не так просто, — сказал Яно Шин. — Для того, чтобы управлять Семицветной короной, нужно владеть уникальными техниками, но ты всё умеешь. Ты отлично подготовлен. Вспомни, как нужно двигался, чтобы заставить бубенчики на Шутовском колпаке звенеть в определённой последовательности. Ну же!

Шут сделал неуловимое движение головой и плечами. В ответ корона на голове его отражения послушно повернулась. Теперь надо лбом оказался бирюзовый камень, на который Ошин-младший стал смотреть, не мигая.

Красный свет постепенно потерял интенсивность, а корона приобрела первоначальный вид — стала переливаться всеми цветами радуги.

Изменились и мысли Ошина-младшего. «Слава, власть, — подумал он, глядя на голубой камень, бирюзу, — так ли важно это? Жить в Царском дворце, у всех на виду? Уставать от бесконечной суеты и пристального внимания? Зачем? Как был бы счастлив я, если смог бы оказаться наедине с возлюбленной в уютном доме, затерянном в сказочной глубинке Тридевятого царства… и быть любимым…

Шут тяжело вздохнул. В глубине его памяти непонятным образом возникли лирические строки, пробудив затаенную грусть».

Как много, боже мой, за то б я отдал дней,

Чтоб вечер северный прожить тихонько с нею

И все пересказать ей языком очей,

Хоть на вечер один назвав ее своею,

Чтоб на главе моей лилейная рука,

Небрежно потонув, власы приподнимала,

Чтоб от меня была забота далека,

Чтоб счастью одному душа моя внимала…*

— Стоп! – услышал Шут хриплый окрик старика. — Ты молод и страстен, но не смей увлекаться! Держи баланс! Соблюдай пропорции! Помни — в короне семь волшебных камней. Их свет должен оставаться уравновешенным.

— Понял, — прошептал Шут, с усилием сбрасывая любовное наваждение, — я постараюсь… только один вопрос. Любит ли она меня? Мне кажется, что Василиса неравнодушна ко мне и согласится выйти за меня, но… Я все еще сомневаюсь в ее искренности.

— Того, кто умеет управлять Семицветной короной, не может не полюбить выбранная им женщина. Главное — держи баланс! Работай! — ответил Яно Шин и добавил, помолчав немного, — Скоро начнет светать, осталось мало времени. Спрашивай по существу.

— Что такое наш Шутовской колпак? Какое отношение он имеет к короне?

— Колпак изготовлен по образу и подобию Семицветной короны. Это незаменимая вещь при обучении техникам управления мистической короной, а в итоге — собой.

— Может ли Шутовской колпак храниться в Музее артефактов, или я должен забрать его оттуда?

— Держи Колпак в музее — сохраннее будет! Однако, тебе придется забирать его оттуда время от времени. Запомни, необходимо регулярно тренироваться, чтобы Шутовской колпак слушался тебя, а твое тело оставалось подвижным и стройным до глубокой старости. А потом, когда у тебя родится сын, ты должен будешь лично обучить его премудростям шутовского ремесла, забрать Колпак из музея и в срок передать нашу семейную реликвию сыну. Поэтому не забудь составить по всем правилам юридической науки контракт о временной передаче Шутовского колпака Музею артефактов.

— У меня будет сын?!

— Всенепременно.

— Знают ли отец и дед о Семицветной короне? Пользовались ли они ею?

— Твои отец и дед знают о короне только понаслышке. Не каждый из шутовской династии получает ее. Это огромная честь и одновременно — ответственность. Гордись, Хранитель Тридевятого!

— От чего это зависит? Почему Корона досталась мне?

— Одна из причин — твоя одаренность, но не только. Дело в том, что твое время пришлось на сложный период Тридевятого царства. Так нужно…Что касается отца и деда, у них было другое предназначение. Они отлично справились: подготовили тебя, то есть обучили всем премудростям шутовского ремесла.

— Но… — прошептал Шут и запнулся…

Яно Шин угадал невысказанный вопрос правнука и сказал:

— Ты думаешь, цветочная галерея — блажь, которой твои дед и отец занимаются от безделья. Ничего подобного. Кто-то должен выращивать прекрасные цветы, — это тоже важно, поверь.

— Как часто я могу пользоваться Семицветной короной, и что нужно делать, чтобы увидеть ее на своей голове?

— Для начала контролировать себя придётся ежедневно. Со временем ты приобретёшь опыт и сможешь «надевать» Корону только для принятия самых ответственных решений. А чтобы увидеть ее на своей голове, достаточно встать лунной ночью у окна, посмотреть на своё отражение в стекле и подумать о Семицветной короне. Ты можешь делать это в присутствии других людей. Никто из них ничего не заметит. Корону видят только посвященные.

— Когда ты придешь снова? Я ещё о многом хотел бы расспросить. Ты умеешь предсказывать будущее?

— Скоро рассвет. Мне пора. Мы долгое время не увидимся. Не огорчайся. Вспоминай иногда своего прадеда Яно Шина, — буду рад. А что касается будущего? Я не ясновидящий, как ты, должно быть, решил, и не всемогущий. Я — один из Хранителей Тридевятого. Был… Но теперь ты заменишь меня. Прощай, новый хранитель!

— Прощай, — ответил тот.

Видение исчезало. Шут остался один. Он по-прежнему лежал на диване и оттуда смотрел в окно. Снаружи была звездная, зимняя ночь. На полу в беспорядке валялась его одежда. Шут поискал глазами Шутовской колпак. Колпака в комнате не было… Он вспомнил, что оставил головной убор рядом с мольбертом, в комнате, где собирался устроить мастерскую.

Шут встал и принялся одеваться. Одевшись, пригладил непослушные волосы и подошел к окну. Зажмурившись, Шут подумал о Семицветной короне, а когда открыл глаза и снова посмотрел в стекло, то увидел эту самую Корону над головой собственного отражения.

Шут не удивился…

Остаток ночи он упражнялся, стараясь усилием воли изменять собственные мысли и настроения, чтобы управлять Короной. «Коронованный Шут» прекратил свои эксперименты лишь когда первые лучи восходящего солнца заглянули в комнату, и отражение в оконном стекле пропало.

——————————————————————————————————————————————

* Шут вспоминает стихотворение А.А. Фета

Глава 8: О вещах абстрактных, возвышенных и бесполезных

Медлительный, бледный рассвет с его зимней тишиной вернул Шуту ощущение реальности. Тело ломило от усталости, но он знал, что уснуть не удастся.

«Во Дворце так неуютно… Как мне могло прийти в голову поселиться здесь? — подумал он с досадой, к которой примешивалось недоумение. — Что я вообще делаю в этом месте? Ах, да — Семицветная корона… Наверное, согласно какому-то сложному магическому плану, я должен был «короноваться» здесь. Теперь Корона вместо Шутовского колпака, вернее — в дополнение к нему. А я-то, наивный, мечтал освободиться… Рассчитывал, что тайная власть сделает меня независимым».

Шут думал об этом спокойно, без сожаления — желания бунтовать не возникало. Он принял новую роль безоговорочно, хотя ему самому это казалось странным. В том уравновешенном, слегка заторможенном состоянии, которое накрыло его под утро, Шут решил повторно обойти дворцовые комнаты, а заодно окончательно разобраться в своих желаниях и намерениях.

Со свойственной его натуре логикой он в который раз принялся рассуждать о том, чего же на самом деле хочет. Казалось, звуки его собственных размеренных шагов подгоняют и без того быстрые мысли: «Власть? Да ладно… Какая реальная власть в Тридевятом с его магическим полем. Сдается мне, что царская власть ограничивается этим самым полем сильнее, чем кажется на первый взгляд. А я со своей мистической короной — тайное орудие, средство для ограничения дурацких волеизъявлений всех наших главных дураков. Будь то царь, царевич, король или королевич… Ха-ха… Хотя, наверное, так было всегда, только прежде я об этом не знал. Теперь придется соответствовать и разобраться детально, как все происходит. А что? Интересная намечается программа на ближайшие триста лет…

А что с богатством? Хочется ли мне разбогатеть? Начать собирать не колпаки да шляпы, а золото и самоцветы. Зачем? Что я Кащей Бессмертный что ли, чтобы набивать сундуки монетами и драгоценностями, а потом их охранять? Это скучно и требует огромных усилий. Все материальные блага, которые имеешь, забирают немало душевных сил и времени. Во всем хороша мера. И пока что мне всего хватает. Главное — есть молодость, здоровье, ум, опыт — в конце концов.

Другое важно — счастье и удача в любви. И сейчас это больше всего меня беспокоит. Скорее все решить! На днях сделаю Василисе официальное предложение — и будь что будет! Завтра же пойду к своим «предкам», прогуляюсь по фамильной оранжерее, выберу для Василисы особенные цветы и настроюсь. Она мне не откажет — я уверен. Почти… А потом я непременно подарю Василисе отличную соломенную шляпку с незабудками — под цвет ее глаз.

Кстати, интересно, что дала Золотая ночь чудес отцу с матерью и деду с бабкой? Наверное, сонная трава цветет сегодня особо пышно, бобовые подросли и уперлись в крышу оранжереи, а мать с бабушкой украсили рыжие волосы какими-нибудь заморскими цветами… Посмотрим, угадал ли я».

Вскоре Шут добрался до комнаты наверху, в которой оставил свой Колпак.

«Я хотел устроить здесь свою персональную мастерскую… Так-так… Вид из окна, простор и уединение. Небольшое ателье при будущем Музее артефактов? Неплохая идея. Не стану от нее отказываться, только пусть здесь работают разные мастера. Ведь время от времени кому-то придется заниматься реставрацией и изучением экспонатов, подготовкой тематических выставок. Да мало ли чем еще… А музей получится прекрасный, совершенно уникальный!»

Шут зажмуриться от удовольствия, представляя, как замечательно пройдет здесь его первая выставка. Честолюбивые планы не исчезли, но они больше не захватывали все его существо без остатка, как раньше.

Мысли Шута резво побежали дальше: «Интересно, что сталось с Гуслей и Котом Ученым?» Он не вспоминал друзей последние три дня: «Как я мог, думая о власти, богатстве и любви, забыть о них? Без Гусли и Кота у меня ничего бы не вышло!»

Схватив свой Колпак, Шут побежал вниз по крутым ступеням — ему не терпелось увидеть тех, кому он многим был обязан, и о ком так бессовестно позабыл.

Он открыл дверь и выскочил на Златое крыльцо. За порогом розовело снежное, ясное зимнее утро. На площади перед Дворцом было пусто, но издалека сюда доносились веселые звуки музыки — за рекой, в Лукоморске, горожане праздновали начало новой жизни. Несмотря на зимний холод, весело шумела ярмарка, показывали фокусы скоморохи на площадях, водили хороводы румяные девицы, мерились силами сказочные богатыри…

Шут нахлобучил Колпак на рыжеволосую голову, сбежал по ступенькам крыльца на заснеженную мостовую и направился в город разыскивать друга-поэта.

Не успел он дойти до моста через Серебрянку, как заметил на набережной идущего навстречу Гуслю. Шут замедлил шаг, с интересом разглядывая друга. Поэт выглядел нелепо. Из-под высоко сидящей шапки-ушанки торчали непослушные, кудрявые волосы, короткий полушубок был расстегнут, вокруг шеи — длинный полосатый шарф, бело-красный. Похоже, все детали «поэтиного» гардероба принадлежали разным эпохам. Кроме того, на перекинутом через плечо ремне болтались все те же старенькие гусли. Поэт казался выше ростом и выглядел совершенно счастливым. Он улыбался.

— Ну наконец-то, старина, ты вышел из своего добровольного заточения! — Гусля больше не заикался, но Шут этого не заметил. Он продолжал во все глаза разглядывать приятеля, пытаясь понять, что в его облике изменилось. Тем временем «счастливый Гусля» продолжал:

— Думал, если ты не выйдешь из Дворца на стук, устрою под окнами настоящий концерт и выманю тебя наружу, — поэт ласково погладил свои гусли рукой. — Тринь-бринь, гусельки…

— Ты нашел подходящий рецепт счастья? — спросил наконец Шут.

— Не знаю, — ответил Гусля, — я все еще в поиске.

— А как у тебя с вдохновением?

— Стабильно. И знаешь, я, пожалуй, временно перейду на прозу. Столько интересного и необычного приключилось с нами! Я просто обязан оставить после себя подробное описание последних событий. Это удобнее сделать прозой — так мне кажется… Кстати, ты проверял почтовую бочку?

— Совсем забыл об этом — пойдем вместе посмотрим.

— Погоди! — Гусля нетерпеливо взмахнул руками. — Конечно, очень интересно узнать, о каких магических происшествиях пишут нам читатели, но без Котика я не хотел бы читать новые письма.

— Ты прав, — согласился Шут.

— Пойдем скорее к Дубу — он ждет нас там.

— Откуда ты знаешь? — с сомнением посмотрел на друга Шут.

— Представляешь! — воскликнул Гусля, я принял от Кота телепатический сигнал.

— Не может быть! — удивился Шут.

— Теперь у меня это получается, — радостно сообщил поэт, — вот только в обратную сторону, то есть — от меня к нему, сигнал пока идет слабо и медленно. Котофей говорит, нужно формулировать мысли четко и кратко. Сейчас…

Гусля забавно нахмурил брови и принялся производить нелепые пассы вытянутыми вперед руками:

— Мы надеваем сапоги-скороходы и идем!

Шут расхохотался.

— Ничего смешного, — оттопырил нижнюю губу поэт, — сейчас я попробую еще раз.

— Ладно, — усмехнулся Шут, — валяй! А я пока в редакцию за сапогами-скороходами сбегаю.

Кот Ученый ожидал своих юных друзей под Дубом. Он стоял на задних лапах, привалившись спиной к стволу ритуального дерева. Завидя Кота издалека, Шут очередной раз подивился, какой это крупный и пушистый зверь, к тому же — рыжий. Оттенок шерсти у Кота был необыкновенно сочный; кое-где — коричнево-рыжий, кое-где — светло-песочный, а местами — красноватый. «Он — прекрасен, как кошачий бог», — с восхищением подумал Шут.

— Доброе утро, мои юные друзья-коллеги, — приятным, слегка рокочущим голосом сказал Кот, указывая на златую цепь, прикрепленную к толстым, нижним ветвям Дуба.

— Полюбуйтесь! Это, конечно, новодел, но качество отменное.

— Это как же так? — изумился Шут, подходя поближе и присматриваясь.

Гусля хитро улыбнулся и похлопал друга по плечу:

— Ты многое пропустил, приятель! После чудесной ночи Золотого свечения с Кащеем Бессмертным приключился неожиданный приступ невиданной щедрости, и он выделил на изготовление новой цепи восемнадцать пудов чистейшего золота в слитках.

— О да, — подтвердил Кот, — небывалое дело… Правда, Баба Яга утверждает, что восемнадцать пудов — незначительная часть хранящегося у Кащея золота, но тем не менее…

— Представляешь, — перебил Гусля, — всего за один день по заказу Василисы Премудрой братья-близнецы Двое-из-ларца изготовили из Кащеева золота эту прекрасную семнадцатипудовую цепь и прикрепили прочными клочьями к дереву. Крепления тоже золотые — на них целый пуд золота ушел.

При упоминании Василисы сердце у Шута учащенно забилось. Он спросил, стараясь говорить медленно и спокойно:

— Наверное, это Василиса придумала?

— Ее идея, — подтвердил Кот. — Она вычитала в древних книгах очень интересную вещь. Существует вероятность того, что через несколько веков новая цепь приобретет магические свойства и станет настоящей Златой цепью, волшебной — не хуже прежней.

— Мы даже можем ускорить процесс! — воскликнул Гусля. — Вернее, наш Котофей способен сделать это, если станет как можно чаще бывать под Дубом и рассказывать здесь свои замечательные сказки. С его помощью Златая цепь будет заряжаться день ото дня энергией волшебства.

— Пожалуй, все возможно, — Кот с достоинством разгладил лапой длинные, холеные усы, — если сочинять и рассказывать счастливые сказки с хорошим концом.

А Шут, глядя на Кота Ученого, подумал: «Волшебство возможно, пока есть на свете кто-нибудь, способный слушать сказки и хотя бы время от времени размышлять о вещах абстрактных, возвышенных и бесполезных».

КОНЕЦ