Хроники Тридевятого: Бабье лето (часть первая)

Глава 1: Художник и поэт

Глава 1: Художник и поэт

Утро предвещало один из тех прозрачных, солнечных дней, что дарит нам бабье лето на прощание. Такие дни настраивают на поэтический лад и заряжают энергией, если… Если, конечно, выйдя на прогулку, не думать о работе. Однако сегодня Ян никак не мог переключиться и потому злился.

Ян Ошин-младший служил шутом при дворе Тридевятого царства. В наше время шут — профессия редкая, можно сказать, вымирающая. Тридевятое царство — одно из немногих на белом свете мест, где она сохранилась в силу традиции.

Ошина-младшего редко называли по имени. Прозвище «Шут» давно стало для него главным и привычным. При дворе многие считали, что «Шут» — его настоящее имя.

«Имя как имя, — убеждал себя Ян, — не хуже любого другого. Звучит коротко и ясно, хоть и старомодно. Да в имени ли дело? Как говориться, хоть горшком назови, только в печь не ставь. А тут… — он наморщил нос и громко чихнул в рукав, — а я… с младенчества, словно в печном жару, томлюсь в семейном скоморошестве. Сын шута должен быть шутом! Для «предков» это аксиома. «Корни», «династия», «традиции», «ремесло», «учись!» — любимые папашины словечки. Нудятина несусветная, и не смешно совсем».

У Шута был выходной. Накануне он собирался посвятить утро этюдам на пленэре, а вдобавок поразмышлять о материях абстрактных, возвышенных и бесполезных. Но он сидел, сгорбившись, на Златом крыльце Царского дворца и разглядывал вымощенную пёстрым булыжником пустую площадь и вспоминал вчерашний день.

Вчера здесь было людно. Окруженный шумной толпой Шут жонглировал крупными, красными яблоками, балансируя на бочке. Бочка с грохотом катилась по мостовой, зрители восхищенно ахали. От шума закладывало уши. Потом, помнится, Шут скакал в толпе, размахивая «гороховой» погремушкой и подбадривая дюжих молодцов, которые азартно состязались в силе и ловкости. Бегали наперегонки в холщовых мешках, перетягивали канат, стреляли из лука… Царь Иван Иваныч, раскрасневшийся, в короне набекрень, радостно хлопал в ладоши. Он болел за своих сыновей — царевичи участвовали в состязании.

Подобные «праздники», так любимые царем, доводили Шута до белого каления. Он забыл, когда последний раз искренне смеялся, а ведь был человеком молодым, подвижным и жизнерадостным.

Шут отвратительно спал ночью и со вчерашнего дня так и не сумел успокоиться. Сегодня его бесило всё и все. Он ненавидел дурацкую скоморошью должность, бессмысленную жизнь, свою образцово-показательную семью и Шутовской колпак, который ловко сидел на его круглой голове.

Шут стянул с головы Колпак — швырнул под ноги. Бубенчики сердито звякнули, а головной убор, как ни в чём небывало, сделав кульбит, приземлился на нижнюю ступеньку крыльца. Семь его ярких рожков торчали в стороны победно и основательно.

«Ишь ты… как живой», — Шут посмотрел на колпак с уважением и запустил пятерню в жёсткую, рыжую шевелюру. Как ни странно — полегчало. Настроение чуть улучшилось, а спина выпрямилась. Он пригладил волосы и вопросительно взглянул на небо: «Что со мной? Ведь на самом деле — всё хорошо… У меня выходной, а наш неугомонный царь Иван Иваныч сам развлекает придворных и гостей. Затеял массовую пробежку вокруг Лысой горы. Не государь у нас в Тридевятом, а массовик-затейник. Конкурент ему не нужен. И это отлично — для меня лично. Вот только… Тошно служить при царе-скоморохе шутом, — Шут зажмурился, мысленно представил себе бегущую по кругу толпу и усмехнулся. — Кстати, желающих побегать вокруг Лысой горы — пруд пруди…»

Шут наконец встал, потянулся, а затем нагнулся и, словно фокусник, вытащил из-под крыльца видавший виды этюдник. Откинул крышку. Всё на месте: подрамник с туго натянутым холстом, краски, кисти, растворитель, палитра; не забыл и старую мягкую, тряпку — ветошь. Довольный осмотром, он достал из-за пазухи берет художника.

Помимо увлечения живописью у Шута было ещё одно хобби, довольно необычное, — коллекционирование головных уборов. За несколько лет его домашнее собрание колпаков, шлемов, беретов, шляп и тому подобного стало столь внушительным, что с трудом умещалось в гардеробной. Зато среди экспонатов можно было отыскать головной убор на любой, самый придирчивый вкус.

Итак: Шут достал из-за пазухи берет художника, расправил его, надел и углубился в работу над пейзажем.

Царский дворец стоял на высоком берегу реки Серебрянки. На противоположном, низком берегу, располагался Лукоморск — белокаменная столица Тридевятого царства. Со стороны дворца на город открывался прекрасный вид, но художник смотрел не на север, где раскинулся сказочный Лукоморск, а на восток, на дельту реки, впадающей в Синее море.

В устье Серебрянка разделялась на множество рукавов и протоков. Здесь течение замедлялось. Спокойная вода чётко отражала розовеющее небо. Причудливые по форме острова, по-осеннему ярко окрашенные, тянулись в сторону моря, будто хотели оторваться от речного дна и уплыть. Далеко-далеко…

Шут, увлеченный работой, не сразу заметил, как на площадь перед дворцом вышел долговязый молодой человек. Это был придворный музыкант и поэт Гусля. Он медленно приближался, что-то бормотал себе под нос и дёргал струны гуслей, висевших на ремне, перекинутым через плечо. Поэт был занят любимым делом — сочинительством. Увидев Шута, Гусля помахал на ходу рукой.

Поэт-песенник слегка заикался, когда переходил на прозу, поэтому любил говорить стихами. Думал он тоже в рифму.

Гусля декламировал на ходу:

Лежит Тридевятое царство за морем,

Туда девять жизней пути.

Не хочешь со мной — я тебя не неволю,

Но лучше отсюда уйти.

Поэт подошёл, уселся на ступеньку Златого крыльца, пристроил гусли на коленях и стал потихоньку перебирать струны, поглядывая на Шута снизу вверх. Тот неохотно оторвался от работы:

— Привет, Гусля! Что это за песня такая? Кто и куда собирается уйти?

Тот лишь кивнул в ответ.

«Да он опять влюблён…» — подумал Шут, привыкший к тому, что друг с каждым новым увлечением принимается за поэму.

Влюбленность пробуждала творческие силы поэта, но иногда выходило наоборот — всплеск поэтической активности предвещал очередное увлечение. Обычно Шут с любопытством наблюдал за рождением новых куплетов, но сегодня старина Гусля его нервировал.

Поэт не замечал этого. Он встряхнул кудрявой головой и запел:

Здесь давит на плечи свинцовое небо,

Ни солнца, ни звёзд, ни луны.

Амбары пустеют, и чёрствого хлеба

Не хватит на всех до весны.

Глядят исподлобья угрюмые люди.

Они некрасивы и злы.

Любовь под запретом. Свободы не будет.

Тревожные сны тяжелы…

Но есть Тридевятое царство за морем,

Там счастье легко обрести.

Там чистые реки, там ясные зори.

Туда девять жизней пути.

Певец положил гусли на ступеньку Златого крыльца рядом с Колпаком, поднялся и вопросительно взглянул на своего слушателя. Теперь долговязый Гусля смотрел на невысокого Шута сверху вниз.

— Что это? Кто на этот раз твои герои? И почему вокруг Лысой горы не бегаешь? Ты же собирался, вроде, — спросил Шут.

— П-п-проспал старт, всю ночь писал.

От избытка чувств Гусля на время перестал заикаться и торжественно произнес:

— Я сочиняю поэму. Это трогательная история о любви прекрасной принцессы и шута. Они преодолеют все испытания и доберутся до волшебной страны. Здесь влюблённые смогут жить долго и счастливо.

Только что прозвучала песня под названием «Пока не поздно». С этими словами юноша обращается к возлюбленной.

Шут попытался вставить слово, но Гусля жестом остановил его:

— Н-н-не спеши, дослушай до конца:

Туда девять жизней,

Туда девять жизней,

Туда девять жизней пути,

И только с тобою,

Лишь только с тобою

Туда я сумею дойти.

— Н-н-ну вот… теперь — всё. Что скажешь? Неплохо? Правда ведь?! — спросил с полу-утвердительной интонацией Гусля.

«Да он просто невыносим! Глухарь на току», — чтобы скрыть раздражение, Шут склонился над этюдником и начал перебирать тюбики с красками, а вслух сказал:

— Интересно, как они пойдут через море? Пешком что ли? И потом, — Шут вытер ветошью кисть и бросил её в этюдник, — твои истории слишком похожи одна на другую. Тебе не скучно? Вот мне, например, скоморошья жизнь надоела до чёртиков.

Гусля удивился:

— П-п-похожи? Может, мне на гражданскую лирику перейти?

— Решай сам. Ты же у нас поэт, — пробормотал Шут, не отрываясь от своего занятия, а между тем подумал:

«Что, если запустить в приятеля тюбиком с краской? При моей меткости прямое попадание в лоб обеспечено. Кадмий лимонный или краплак красный — вот в чём вопрос».

Вместо этого художник крепко зажал тюбик с кадмием в кулаке. Жирная краска испачкала пальцы, и Шут с раздражением бросил тюбик в этюдник вслед за кистью. Гусля ничего и не заметил. Он задумчиво рассматривал свои остроносые сапоги:

— Н-н-но о чем же писать!? Посоветуй, раз ты такой умный.

Шут принялся вытирать руки ветошью:

— Ну… напиши, если можешь, летопись нашего царства.

Поэт взглянул на друга с удивлением:

— Э-э-э-то летопись в стихах что ли?

Гусля прикрыл глаза и постоял с минуту, покачиваясь из стороны в сторону, будто припоминая что-то.

И тут он вдруг принялся нервно ходить туда-сюда вдоль Златого крыльца. Наконец остановился и в отчаянии воскликнул:

— В-в-вдохновение! Куда-то ушло вдохновение! Что делать?

Шут указал рукой на свой колпак:

— Смотри! Замечательная вещь. Мне отлично помогает. Надень и пойди погуляй в дворцовом парке. Под звон бубенцов хорошо думается. Не веришь — попробуй. Вещь ценная, антикварная. Бубенчики из редкого тьмутараканского серебра.

— Д-д-даже если ты по привычке шутишь, давай!

Поэт с некоторой опаской поднял Шутовской колпак, нахлобучил на голову и медленно пошёл в сторону парка.

Вскоре его неуклюжая фигура скрылась за Царским дворцом. Звон бубенцов стих.

Шут-художник попытался вернуться к работе над пейзажем. Однако освещение изменилось, очарование раннего утра пропало. Это ничего… Можно закончить этюд по памяти или прийти сюда завтра. А пока пусть «картинка» немного подсохнет и «вылежится»…

Сняв берет, он взглянул туда, где только что лежал Шутовской колпак — очень ценная вещь. Семейная реликвия. Он посмотрел на желтоватые от краски пальцы, ему стало стыдно.

«Да уж, не вовремя бедолага Гусля подвернулся мне под руку! И вообще, что за день такой дурацкий!»

Приступ раздражения не прошёл бесследно. Осталось чувство утраты. Что-то неназванное и светлое исчезло, подобно тому, как растворились нежные оттенки ясного утра в свете осеннего дня.

Шут встрепенулся: «Ну и ну! Если так пойдет дальше, к вечеру меня затянет в пучину вселенской грусти, как мог бы выразится Гусля. Хватит с нас одного поэта. А мне следует срочно сосредоточиться на чём-нибудь конкретном, чтобы поскорее успокоить расшатанные царскими праздниками нервы».

И Ян Ошин-младший по прозвищу Шут уселся на Златом крыльце Царского дворца и принялся думать о своем Колпаке.

Глава 2: Семейная реликвия

Шутовской колпак, семейная реликвия Ошиных, был на три поколения старше своего хозяина — шута Яна-младшего. Несмотря на это, Колпак вовсе не выглядел ветхим, хотя даже при беглом осмотре становилось ясно, что это старинная и ценная вещь.

Превосходная сохранность изделия объяснялась, скорее всего, магическими причинами.

С виду головной убор представлял собой расшитую замысловатым орнаментом шапочку, которую украшали семь ярких, причудливо изогнутых рожков. На конце каждого из рожков крепился бубенчик из тьмутараканского серебра.

Что-то таинственное угадывалось в очертаниях Колпака, его хотелось рассматривать, он притягивал взгляд. Ощущение не обманывало — Колпак был с секретом. Он не просто служил дополнением к яркому шутовскому костюму, а являлся в то же время своеобразным музыкальным инструментом; инструментом уникальным и требовательным.

Бубенчики на Колпаке различались по форме и размеру, а значит — каждый звучал по-своему. Хорошо тренированный шут управлял перезвоном серебряных бубенцов, надев Колпак и производя ритмичные движения. Таким образом можно было воспроизводить простые мелодии и аккомпанировать себе во время танца. Этой древней технике приходилось обучаться годами. Ян Ошин-младший оказался талантливым учеником. Благодаря природной гибкости, абсолютному слуху и усердию, он овладел сложным ремеслом в совершенстве.

Полгода назад Ян получил семейную реликвию в личное пользование и стал самым молодым шутом Тридевятого царства. Произошло это так: Ошин-отец договорился с царем Иваном Иванычем о назначении младшего представителя шутовской династии на должность вместо себя. Вскоре на семейном совете отец торжественно вручил сыну Шутовской колпак. Дед Яна произнёс торжественную речь, в заключении которой сказал: «Наш дорогой мальчик! Ты виртуозно владеешь основами ремесла и даже превзошел своего отца и меня, своего деда. Настало твое время! Да здравствует новый шут Тридевятого царства!»

Шут с горькой усмешкой вспомнил, как искренне радовался тогда своим фантастическим успехам и гордился редкими умениями. Сейчас он стыдился перед самим собой за эту глупую, щенячью радость. Недовольство его зрело и росло день ото дня.

Поначалу служба Шута не тяготила. Показывать фокусы или разыгрывать вместе с публикой комические представления ему даже нравилось. Он работал вполсилы и присматривался. Постоянного присутствия при дворе не требовалось. Не то что в прежние времена, когда у шутов дел было невпроворот.

Полгода— недолгий срок, но за это время Шут успел возненавидеть свою должность. Из наивного, самонадеянного юноши Ян превратился в скрытного и придирчивого Шута. Его нервировали царедворцы всех мастей и раздражал царь-дурак, а Шутовской колпак больше не казался наградой за трудолюбие и ловкость. Теперь он мысленно сравнивал Колпак с горячей, печеной картофелиной, которую перекидывают рядом стоящему, потому что она обжигает пальцы. Ян подозревал, что отец постарался передать семейную реликвию ему, сыну, как можно скорее, чтобы освободиться самому.

Это понимание наводило на мысль о джинах из древних преданий, которые по прихоти злых магов в одночасье становились рабами какой-нибудь антикварной лампы. А дальше… Аналитический ум Яна услужливо подкидывал следующей догадку: если джин может стать рабом лампы, то шут вполне может оказаться рабом своего Колпака. От этой мысли становилось не по себе, и Шут гнал ее прочь, что раз за разом давалось ему все с бОльшим трудом. Приятнее и безопаснее было придерживаться версии, что Копак — волшебный дар, дающий необычные возможности, защищающий от каких-то мифических опасностей, но взамен накладывающий на своего владельца ряд обязанностей, не совсем, впрочем, определенных. В этом «предки» убеждали Яна с младенчества, но Шут с каждым днем всё меньше верил им.

У Шутовского колпака, как и у любого магического артефакта, была своя увлекательная история. Семейная легенда утверждала, что когда-то давным-давно головной убор смастерил сумасшедший шляпник. Он примерил своё изделие, прошептал заклинание и отдал заговоренный Колпак прадеду Яна. Шляпник пояснил, что подаренному изделию нет сноса, и что головной убор не может потеряться или быть украден. Колпак неизменно возвращается к своему владельцу.

Шутовской колпак мог передаваться из рук в руки только по наследству, оставаясь в семье. С тех пор так и повелось. Реликвия переходила от отца к сыну, а вместе с ней от отца к сыну переходила и должность придворного шута. Каждый шут-отец лично обучал наследника премудростям ремесла. По окончании домашнего образования новый шут вступал в должность, а старый удалялся на покой.

Яно Шин, прадед Яна, и первый владелец Колпака считался местной легендой. Родом он был откуда-то из Восточной Азии; причем, вероятно, не из сказочного мира, а из реального, что само по себе считалось в Тридевятом явлением экстраординарным.

Шин вместе со своим Колпаком проник в сказочное государство при странных обстоятельствах. «Не известно и не понятно — как», — гласило семейное предание. Он неожиданно быстро попал на царскую службу и вскоре стал главным и единственным придворным шутом, вытеснив с насиженных мест других фокусников, факиров и скоморохов. При дворе шептались, что подобное стало возможным благодаря магическим свойствам Колпака с волшебными бубенцами из тьмутараканского серебра.

В именном царском указе о назначении Яно Шина придворным шутом его записали как Яна Ошина. Ошина-младшего назвали Яном в честь знаменитого предка.

Прадед Яно Шин прибыл в Тридевятое царство не один, а с женой — красавицей Ю Линь, впоследствии переименованной в Юлию Ошину. Поговаривали, что она была знатной дамой или даже принцессой. О прошлом прадед и прабабка рассказывали мало и неохотно. Не упоминали прежних имен и почти не пользовались родным языком. Ошин-дед утверждал, что, когда он был совсем мал, родители разговаривали по-китайски и, что мама иногда называла отца — Ан Шин. Позже прадед и прабабка стали «шифроваться» лучше. В Тридевятом прадед и прабабка жили мирно и счастливо, а умерли в один день, когда им перевалило за четыре сотни лет.

Зачем и от кого прятались Яно Шин и Ю Линь в Тридевятом царстве? О каких тайнах молчали? Ответов на эти вопросы не было не только у Яна-младшего, их не было ни у отца, ни у деда Ошиных.

Шуту не удалось пообщаться с прадедом лично, тот не дожил до рождения правнука. По словам родственников, Ян походил на Яно Шина внешне: подвижный, невысокий, гибкий, с азиатскими чертами лица. Только, в отличие от темноволосого предка, Ян уродился таким же рыжим, как его мать.

Кроме Шутовского колпака, приличного состояния и добротного особняка в Лукоморске Яно Шин оставил рукописный сборник стихов и афоризмов. По-видимому, изначально прадед записывал стихи иероглифами, но позже собственноручно перевел их на русский, а первоисточники уничтожил. Поэтические записки предка начинались так:

«Грустно до слёз

На Шутовском колпаке

звенят бубенцы…»

Шут с детства помнил эти строчки. По всему выходило, что прадед был философ и поэт, хоть и проходил в шутах до старости. Порою Шуту казалось, что на роль настоящего «духовного наследника» Яно Шина гораздо больше, чем он сам, подошёл бы Гусля. Этим отчасти объяснялось то, что он предложил Гусле прогуляться по дворцовому парку в Колпаке, но было ещё кое-что…

Недавно Шут начал ставить эксперименты — хотел убедиться в том, что семейная реликвия в самом деле обладает магическими свойствами. Он последовательно изучал возможности головного убора. К примеру, проверял на прочность или пробовал оставлять без присмотра. Вполне вероятно, что Колпак со своей стороны тоже наблюдал за новым хозяином, оценивал его. И, если Шутовской колпак обладал разумом и умел читать мысли, то ему вряд ли нравились размышления своего владельца.

Шут спрашивал себя: «Неужели мне придётся посвятить ближайшие сто-двести лет своей единственной жизни бессмысленной шутовской ерунде, а потом учить ремеслу сына, когда тот лет эдак через сто появится на свет? Какой еще сын?! А если у меня вовсе не будет детей! Перспективы, прямо скажем, безрадостные. Да и разве это выход? Навязать ребенку дело, которым он, вероятнее всего, и заниматься-то не захочет. Клянусь, что не поступлю со своими детьми так, как родичи поступили так со мной».

Шут задумывался о том, как изменить свою жизнь, не через сто лет, а, скажем, через месяц-другой, или хотя бы через полгода-год. Пока он видел три возможности. Первая — найти новое поприще и постараться переместиться туда с дурацкой должности придворного скомороха. Вторая — научиться относиться к своим обязанностям с весёлым безразличием светского бездельника. Третья — объединить оба подхода к делу. Последний вариант показался Шуту самым удачным. Оставалось нметить план действий, а дальше… Вперед и с песней!

Недавно Шут записался вольнослушателем на курсы при Академии художеств Лукоморска. Сейчас занятия в Академии казались ему первым шагом, уводящим от должности придворного шута «на вольные хлеба», в иную независимую жизнь. Свой путь он представлял так: от шута-художника — к художнику-шуту, а потом — к художнику со странным, но известным именем Шут. Пусть так… А как быть с семейной реликвией!? Очень просто — Шутовской колпак время от времени может носить и художник. Ведь под звон бубенцов так хорошо думается…

Шут прислушался — знакомый, мелодичный перезвон. Возвращался Гусля. Он размахивал руками и раскачивал головой. Бубенчики весело звенели. Поэт подошёл, осторожно снял Колпак — отдал Шуту:

— С-с-спасибо, Ян! Испытанное средство и вправду мне сегодня помогло. Считалочку, наверно, помнишь с детства. Так вот, — Гусля указал рукой на Златое крыльцо Царского дворца:

— «На златом крыльце сидели царь, царевич, король, королевич, сапожник, портной. Кто ты будешь такой? Говори поскорей, не задерживай добрых и честных людей!»

— Я Шут. Нет, Художник! Вернее: шут-художник.

— В-в-во-вот. А теперь послушай! Это про нас и царство Тридевятое:

В царстве древнем Тридевятом

Жили счастливо когда-то

Повар, Шут, Гусляр, Стрелец,

Принц, Царевна, Царь-отец,

Змей Горыныч, Кот Учёный…

На крылечке золочёном

В день погожий раз в неделю

Все они рядком сидели.

Сочинял Гусляр куплеты —

Он считал себя поэтом.

Змей Горыныч плёл подтяжки.

Царь и Кот играли в шашки.

Шут Царю давал советы —

Нарушенье этикета(!)

Опираясь о торец,

Сидя, чутко спал Стрелец

И Шута сквозь дрёму слушал.

Принц и Повар ели груши,

А Царевна то и дело

На Шута тайком глядела…

Царство было то, что нужно.

Жили весело и дружно,

Без злодейства и коварства.

Удивительное царство!

Шут усмехнулся:

— Да у тебя тебя просто идиллическая картина получилась. Странно Колпак на тебя подействовал.

— К-к-колпак или не колпак! Только царство Тридевятое в самом деле счастливое! Я уверен в этом! – с жаром воскликнул Гусля. — Давай поговорим с народом и запишем рецепты счастья. У каждого, скорее всего, свой персональный секрет имеется. И сборник сделаем — сборник этих самых рецептов.

— Ты так уверен, что все жители у нас тут довольны судьбой? — поинтересовался Шут.

Гусля задумался:

— Н-н-ну… тех, кто переживает жизненный кризис, мы поддержим и осчастливим. И всё обязательно будет хорошо. Улавливаешь?

«Тяжёлый случай», — подумал Шут, а вслух сказал:

— Так-так, счастье, говоришь, для всех и бесплатно. Где-то я это уже слышал… А ты сам? Ты счастлив, Гусля

Поэт развел руками:

— Д-д-да, наверное. Так, грущу иногда, но я точно не несчастлив. А что?

Шут посмотрел на приятеля оценивающе. Поэт тоже служил при дворе, но, кажется, вовсе этим не тяготился. Какие-то поручения царь поэту давал. В архиве перебирать бумаги, кажется… Не понятно, выполнял Гусля царские задания или нет.

— Слушай, помнишь, тебя царь лично направил в библиотеку поработать? И что?

Гусля кивнул:

— Н-н-ну да. Я так… Иногда бываю там. Вроде работаю… а царь и не спрашивает ничего. Он вообще в библиотеку не ходит. Там Кот Ученый главный, сам знаешь.

Шута осенило. Он сказал, отвечая поэту и одновременно подводя итог своим размышлениям:

— А ты, Гусля, и вправду счастливчик! У тебя столько свободы… Вот столько! — он широко раскинул руки, показывая, сколько, — Раздолье! Хочешь — пляши и песни пой, а не хочешь — гуляй сам по себе. Знаешь, жизнь прекрасна, когда в ней есть свобода выбора, и не нужно добывать эту свободу тяжким трудом или, боже упаси, — за неё бороться. Это, наверное, и есть чистое счастье.

Поэт не успел ответить. Будто бы ставя точку в разговоре, часы на дворцовой башне пробили полдень.

Глава 3: Нужен кот!

Бой часов напомнил о том, что не мешало бы подкрепиться. Шут мысленно похвалил себя за предусмотрительность. Утром, ещё засветло, он заскочил на царскую кухню, где всегда было чем поживиться, и захватил корзину со снедью да кувшин с квасом. Друзья устроились на Златом крыльце и с аппетитом принялись за еду. Сыр, хлеб, фрукты…

Площадь перед дворцом по-прежнему оставалась пустой. Даже дежурных стрельцов не было сегодня на посту. Все они отправились на пробежку вокруг Лысой горы — царь Иван Иваныч лично распорядился. Шут и Гусля молчали, каждый думал о своём…

Шут припоминал свои удивительные сны. Вот уже несколько ночей подряд ему настойчиво являлся Яно Шин. Почему-то Шут сразу узнал покойного прадеда и поначалу испытал беспричинный, суеверный страх, но вскоре справился с наваждением и стал с интересом разглядывать предка.

Печальный старик с пергаментно-бледной кожей и тусклыми чёрными глазами не походил на шута. Одет он был не в шутовской костюм, а в пурпурный халат и высокий головной убор. Ничего подобного в Тридевятом не носили. Казалось, приснившийся Яно Шин тоже изучал правнука. Шут мало-помалу освоился и попытался поговорить с призраком. Вот только речь прадеда звучала туманно, и тот часто переходил на китайский — язык малознакомый правнуку. Всё же Шут надеялся, что рано или поздно научится понимать предка. Но пока получалось плохо.

Последний сон будил в душе Шута невнятную тревогу. Прадед рассказывал о кораблекрушении. А может, о катастрофе? Он вывел правнука на берег Синего моря, где всё знакомо с детства. Вот Дуб, на нём Златая цепь. Должна быть, но почему-то Цепи не было. Под деревом стоял кованый сундук. На сундуке сидели человек и кот. Да это же Гусля и Кот Ученый! Кот рядом с Дубом — это в порядке вещей. А что здесь делал поэт? Шут не знал, стоит ли рассказать об этом сне Гусле. Он искоса поглядывал на задумчиво жующего приятеля и молчал.

А Гусля представлял себе большую рукописную Книгу счастья с картинками и алфавитным указателем. Вот он ищет нужную страницу. Например, на букву «эль», и читает о секретах счастливой любви или… — Он размечтался и начал вслух объяснять Шуту, как пользоваться книгой:

— П-п-представь, расстроился ты из-за чего-нибудь или не знаешь, как поступить. И тогда… находишь по алфавитному указателю подходящий рецепт.

Шут не понял:

— Какой рецепт? Где?

— Я п-п-про Книгу счастья, которую мы напишем. О-ч-ч-ень полезная… К-к-кстати, — Гусля бросил взгляд на стоящий неподалеку этюдник Шута с неоконченным пейзажем, — ты мог бы дополнить книгу иллюстрациями. Например, на тему: «Времена года в Тридевятом». Осень вон какая! Мне нравится.

— Спасибо, приятель, — полушутя-полусерьёзно ответил художник, — люблю, когда меня хвалят. Только не понимаю, какое отношение смена времён года имеет к рецептам счастья. Хотя… тебе виднее.

— Ч-ч-что ты! Это важно. Бывает летнее счастье, осеннее, зимнее. Лучше всего — весна, конечно.

Шуту идеи друга не то, чтобы не понравились — они показались наивными, детскими:

— Какое-такое весеннее счастье!? Другое важно — условия жизни. Вот что мы с тобой о нашей земле Тридевятой знаем?

Гусля поднялся и начал ходить туда-сюда перед носом Шута. На ходу поэт соображал быстрее:

— Ч-ч-чудеса у нас. З-з-земля богатая, урожаи необыкновенные. Волшебство привычное — люди не всегда его замечают. Я и сам иногда не понимаю, где магические явления, а где обычные, природные. Хочется разобраться, как счастливый мир устроен.

Шут возмутился:

— Ну что ты заладил! Счастье, счастливый мир. Откуда нам знать, кому как живётся? А про необычные явления я тебе так скажу: заметив удивительное не удивляйся — и оно перестанет быть удивительным. А если поступать наоборот, то в самом что ни на есть обыденном легко отыскать можно что-то волшебное.

Он заглянул в корзину со снедью — на дне одиноко лежало большое, красное яблоко. Шут схватил это яблоко и начал крутить на поднятом вверх указательном пальце.

Гусля завороженно наблюдал за длинными, сильными пальцами Шута:

— К-к-как тебе это удается? Ловкость рук или всё-таки магия?

— Нет никакого волшебства. Тренироваться нужно. Много, с детства. А вообще-то… Всё это — ерунда бесполезная, — сказал Шут, бросая яблоко поэту.

Гусля неловко поймал спелый плод, надкусил с хрустом.

— А что ты про местных обитателей думаешь? — спросил Шут.

Гусля опять принялся расхаживать вправо-влево. Яблоко он съел вместе огрызком и не заметил этого.

— Ж-ж-жители здесь трудолюбивые, состоятельные, но не жадные; выглядят довольными. Это благодаря волшебству, или они сами по себе такие?

А знаешь, — он добавил более уверенно, — это скорее всего магическое воздействие! Кстати, у меня про многих наших есть весёлые четверостишия. Поговорим с народом, дополним стихи комментариями, ты портреты нарисуешь… Вот и готово!

Поэта понесло. Что будет готово, Шут не понял, но на всякий случай возразил:

— Уж больно ты быстрый! Давай серьёзно! Ты что же думаешь, что кто-то захочет откровенно разговаривать с нами? Потом, я не уверен, что у нас получится сборник рецептов счастья. И… не знаю, справимся ли мы вдвоём.

Гусля стукнул себя кулаком по лбу. Довольно крепко приложил — аж в ушах зазвенело. Он встряхнул головой:

— О-о-о! Я з-з-знаю, кто нам нужен! Как я раньше об этом не подумал!? Кот Учёный — вот кто!

Шуту, который привык поддразнивать приятеля и с ним спорить, мысль о коте неожиданно понравилась:

— А что? «Идёт направо — песнь заводит, налево — сказку говорит…» Пойдем к Дубу — навестим котика. Скорее всего, он дремлет на солнышке после сытного обеда. Не могу представить нашего котофея в качестве участника соревнований, которые царь по субботам устраивает.

Гусля обрадовался:

— А-а-а у м-м-меня есть четверостишье про Кота. В-в-вот:

Рыжий кот-полиглот

Возле дуба живёт,

Помнит сказки в стихах

На восьми языках.

— Ч-ч-что ж ты сидишь? Пошли!

И друзья резво направились к Дубу, надеясь застать там Кота Учёного.

По пути Шут и Гусля рассуждали об устройстве Тридевятого царства-государства и придумывали вопросы, которые будут задавать Коту Ученому.

К слову, этот самый Кот считался настоящей ходячей энциклопедией. Именно от него Шут и Гусля получили бОльшую часть сведений о Тридевятом мире. Вот что запомнилось Шуту из кошачьих рассказов, похожих на лекции по обществоведению:

«В Тридевятом царстве-государстве волшебство причудливым образом переплетается с патриархальным укладом местной жизни, удивительной и колоритной.

Государственным устройством является «относительная монархия», не ограниченная, а именно — относительная. Смена правителя происходит непредсказуемо, по волшебству, но, как принято считать, во благо населению страны.

Нет в государстве никаких политических партий с их извечной борьбой за власть. Ведь в условиях сказочно-магической жизни политическая конкуренция утрачивает актуальность.

Земля здесь богата, природа необычайно разнообразна, города отличаются изысканностью и праздничностью архитектуры.

От внешних врагов страну надежно защищает магия. Армия, состоящая из тридцати трёх богатырей, служит исключительно для парадов и турниров.

Попасть в Тридевятое из реального мира почти невозможно. Говорят, какие-то порталы, соединяющие волшебный мир с реальным, иногда открываются, но такого давненько не замечали. Только гости из других сказочных миров беспрепятственно проникают на территорию царства по специальному приглашению местных жителей. На путешественников, прибывших издалека, в Тридевятом смотрят с любопытством, принимают их радушно.

Приглашения и письма посылаются с помощью сказочных почтовых голубей. Разведение почтовых птиц — старинный лукоморский промысел».

«Кстати, — подумал Шут, — голуби в Тридевятом знатные: необычайно умные и красивые — просто загляденье. В нашей семейной голубятне птицы очень интересные — рыжие».

Голуби в Лукоморске встречались самые разные: и серебристые, и белоснежно-белые, и фиолетовые, и желтые… Особо ценились крупные сизари с белыми пятнышками на крыльях, выносливые и смышлёные. Их использовали для отправки писем в другие сказочные миры.

Когда Шут и Гусля подошли к знаменитому вековому Дубу, Синее море блестело на солнце. По песчаному пляжу дневной бриз лениво гонял несколько жёлтых листьев. Что удивительно — Златой цепи на Дубе не было.

«А сон-то в руку», — подумал Шут, разглядывая установленную под деревом жестяную табличку:

«Граждане! Не волнуйтесь! Златая цепь отправлена на реставрацию».

Объявление было написано ярко-розовыми буквами с завитушками и сердечками. Шут сразу же узнал руку Василисы Премудрой. Он потёр одно из розовых сердечек пальцем — краска оказалась стойкой, по-видимому, магической.

Кота Учёного поблизости не было. Друзья обошли окрестности — никого. Неужели Кот отправился на пробежку к Лысой горе? Шут и Гусля решили туда сегодня не соваться — не хотели нервировать царя, явившись на спортивный праздник к шапочному разбору. Они не спеша направились назад, к Царскому дворцу.

На обратном пути поэт, размахивая на ходу руками, объяснял «бесчувственному» Шуту, что такое «осеннее счастье»:

— В-в-вспомни свою картину, тот самый пейзаж сегодняшний. Яркий такой… Небо, листва осенняя. Там краски у тебя такие сочные. Вот о чём ты за работой думал? Что чувствовал?

Шут пожал плечами:

— Считай, я просто упражнялся. Хотел точности добиться. Думал: «Вот здесь розоватый, тут небо — чистый кобальт, а листва — лимонный кадмий. Цветовой контраст». Это интересно, но, ей богу, чувств там меньше, чем тебе, Гусля, кажется. Это почти умственный труд.

Тот аж подскочил, удивляясь про себя непонятливости и упрямству приятеля:

— То, что ты говоришь, как начало поэмы осенней звучит. Вот послушай: «Кобальт неба и ветер, под утренним солнцем притихший, и кто-то лимонный…»

— Кадмий — напомнил Шут, с любопытством наблюдая за поэтом.

Гусля кивнул и добавил торжественно:

— Синеву неба, листьев лимонный кадмий смешает несносный ветер…

И тут Шут засмеялся, прикрывая ладонью рот — он вспомнил, как хотел «под утренним солнцем» запустить поэту в лоб тюбиком с лимонным кадмием.

Шут неожиданно почувствовал, что с этого момента его жизнь переменится. Он поверил — к лучшему.

— Нет, ничего, — сказал он сквозь смех, похлопав удивлённого друга по плечу, — это осенняя смешинка попала мне в глаз. А твои стихи мне понравились. Честно.

Глава 4: Кот Ученый

Пока Шут и Гусля рассматривали «розовое объявление» под Дубом и искали следы «осеннего счастья» в дворцовом парке, на площадь перед Царской резиденцией вышел крупный, вальяжный рыжий кот. Он постоял с минуту перед этюдником Шута, а потом присел «по-человечески» на нижнюю ступеньку Золочёного крыльца.

Кот потрогал лапой Шутовской колпак, оставленный хозяином без присмотра, и заговорил сам с собой:

— Что-то мне это смутно напоминает… Семицветная корона? Да нет же! Не может быть — почудилось. Не корона, конечно, но вещь явно ценная. Нужно будет сказать хозяину, чтобы не бросал головной убор где попало.

Трактат о Семицветной короне Кот видел давным-давно в Ватиканской библиотеке, но прочесть внимательно не удосужился, а лишь пролистал, поэтому, как ни силился вспомнить что-нибудь об этой самой короне — не смог. Да бог с ней…

Кот огляделся:

— Ага, вижу, наш менестрель тоже недавно здесь был и гусли свои на крыльце оставил. До чего же безалаберная молодежь пошла!

Сидеть молча и думать про себя Кот Учёный не любил — предпочитал размышлять вслух, поэтому он пошевелил усами и продолжал:

— Куда они запропастились? Где Шут? Где Гусля? Был уверен, что застану их здесь. Поговорить хотел — сказку рассказать. Странно. Ладно, попробую послать телепатический сигнал. Формулировать нужно коротко и ясно. Как-то так: «Приходите к Златому крыльцу. Жду. Кот Учёный».

Кот сделал глубокий вдох, прищурил глаза и начал производить странные пассы передними лапами. Судя по всему, эта гимнастика требовала немалых усилий. Через пару минут Кот расслабился, посмотрел по сторонам и сказал:

— Должно сработать. Хотя, не уверен, что дойдёт скоро. Эх, что-то стал я форму терять. Нужно спортом заниматься. Кстати, в сказывании сказок тоже упражняться нужно. Ежедневно. Слушатели мне просто необходимы! Без публики и одичать недолго, забыть человеческую речь. Да где же они ходят? Помяукать что ли погромче?

Мяукать Коту не пришлось, так как вскоре из-за Царского дворца вывернули Шут и Гусля. Когда парочка подошла поближе, Кот Учёный не спеша встал на задние лапы и с достоинством поклонился:

— Добрый день, господа! Вижу — мой сигнал до вас дошёл.

Гусля спросил удивлённо:

— К-к-какой сигнал?

— Телепатический…

Поэт пожал плечами:

— Н-н-нет, просто сходили к твоему любимому дубу, тебя там не застали и вот — вернулись назад.

Кот огорчился:

— Значит, сигнал не получали?

Шут, стукнул себя ладонью по лбу:

— Есть контакт. Вроде бы послание дошло.

Гусля протянул неуверенно:

— А у м-м-меня, а я-я-я, – но замолчал, потому что Шут наступил ему на ногу и состроил свирепую физиономию.

Кот ничего не заметил и быстро вернулся в благостное расположение духа:

— Что, господа, сказку хотели послушать?

— Сказка — это, конечно, здОрово, но у нас к тебе серьёзный разговор, — ответил Шут.

— Я — весь внимание.

Шут продолжил:

— Задумали мы с Гуслей летопись Тридевятого царства написать.

Поэт нетерпеливо перебил приятеля:

— Д-д-даже не летопись вовсе, а книгу рецептов счастья. Без тебя, Котофей, не обойтись. Что скажешь?

Кот пригладил усы лапой:

— А сборник песен и сказок не хотите издать? У меня материала томов на сто накопилось.

Шут сказал задумчиво:

— Можно, конечно, и сказки в книгу вставить и иллюстрации…

Кот кивнул:

— Чем больше всего — тем лучше, тем полнее будет наш труд.

Гусля спросил:

— Т-т-так… значит, ты согласен вместе с нами работать?

Кот стал серьёзным:

— А вознаграждение полагается? Как доходы делить будем?

Поэт ответил:

— М-м-мы как-то больше о потомках думали, а не о доходах, но раз об этом зашла речь, предлагаю: на троих. Согласны?

Шут не сдержался и произнёс насмешливо:

— Если взглянуть на нас со стороны, создаётся впечатление, что мы попросту дурью маемся. А может, так оно и есть? Сейчас докажу. Оценим факты… Мы хотим сделать что-то, сами не знаем, что… То ли летопись, то ли сборник рецептов, а возможно, собрание сказок и стихов. Это «нечто» непременно должно иметь ценность для публики, для истории, для потомства. Никаких сомнений? Редкая самоуверенность клинических идиотов. Не менее абсурдна мысль о том, что «это» должно принести нам доход. Я правильно понял? Мне продолжать или достаточно?

Гусля расстроился:

—У-у-умеешь ты зарядить позитивом и творческой энергией! Вот так и гибнут великие начинания. Я не хочу, не хочу! Давайте всё с самого начала!

Кот погладил мягкой лапой руку Гусли:

— Успокойся! Не принимай всё близко к сердцу, — и, обращаясь к Шуту, строго добавил:

— Без конструктивных предложений критика не принимается. Мы ждём.

— Простите… — Шут дежурно улыбнулся, — мне, честно, идеи ваши нравятся, только неопределённо как-то. Разве что… Пойду-ка я в Шутовском колпаке погуляю, подумаю…

Шута мучали перепады настроения и неотвязный дух противоречия. Он устал от себя самого и не хотел больше спорить ни с Котом, ни с поэтом.

Тем временем Гусля обратился к Коту Учёному:

— З-з-знаешь, Котофей, чтобы не тратить время зря, давай я возьму у тебя интервью для сборника рецептов счастья. Вот ты, например, счастливый человек? То есть — кот. Расскажи что-нибудь о себе, пожалуйста, — Гусля порылся в карманах и достал блокнот и короткий химический карандаш. Этот карандаш был с магическими свойствами — его грифель не стирался при письме.

Кот расправил лапой длинные усы:

— Ну это… Зависит от того, с какой стороны посмотреть. Я, безусловно, счастливейший из котов, а по-человечески… Кто его знает? Расскажу-ка я лучше о своём пращуре…

Мой предок по материнской линии кот Баюн прожил долгую и трудную жизнь. Баюн был огромного роста, эдакий кот-великан, поэтому люди его боялись — жить среди них мой предок не мог. Коту пришлось поселиться в пустыне. А как огромному зверю прокормиться в столь суровых условиях!? Пришлось перейти на человечину. Заметь, люди Баюна сами к этому подтолкнули. Рыцари частенько нападали на зверя. Кот, существенно превосходивший тупых головорезов ловкостью, а главное — умом и сообразительностью, питался побеждёнными искателями приключений.

Кстати, дар рассказчика и свои паранормальные способности я унаследовал от моего пращура. Он знал тысячи историй, песен, загадок, обладал даром гипнотизёра. Вот только мало счастья выпало на долю моего одарённого предка — был он окружён человеческой злобой и ненавистью.

— Ч-ч-чрезвычайно интересно и поучительно, как и всё, что ты рассказываешь. Давно хотел тебя спросить: сколько языков ты знаешь? Как тебе удалось их освоить?

Кот очень гордился знанием иностранных языков. Он приосанился и начал с явным удовольствием:

— Это долгая история. Когда я был молод и наивен, то знал кроме родного кошачьего и нескольких звериных диалектов только один человеческий язык — итальянский. Да-да, не удивляйся. Это родной язык потрясающего человека-полиглота, который когда-то давным-давно был моим другом. Я говорю о кардинале Меццофанти*.

Джузеппе Гаспаро Меццофанти жил в Риме много лет тому назад. Я подружился с монсеньёром в ту пору, когда он был уже в солидном возрасте и заведовал Ватиканской библиотекой, являясь её главным хранителем.

В ту давнюю пору под корнями Дуба со Златой цепью находился портал, который вел в знаменитую Ватиканскую библиотеку. Я открыл его, гоняясь за одной слишком назойливой мышью. Тогда я был намного стройнее, сейчас мне ни за что не пройти там. Впрочем, портал давно закрылся, не понятно, откроется ли этот путь когда-нибудь потом. Кто знает…

Кот прищурился, помолчал, с грустью вспоминая былое, и продолжил рассказ:

— Итак, мой хозяин, владевший в совершенстве тридцатью восьмью языками и сорока диалектами, не считая кошачьего, был поражён моими необыкновенными способностями и лично принялся за моё образование. Незабвенный Джузеппе намеревался обучить меня всему, что знал сам, но, увы, не успел. Однако, я свободно владею восьмью человеческими языками. Одним из любимых языков кардинала был русский. Благодаря своей мелодичности и своеобразию полюбился этот язык и мне.

В отличие от хозяина, который никогда не выезжал из Италии, я часто покидал уютную Ватиканскую библиотеку и отправлялся в дальние странствия. Из каждого путешествия я возвращался в Рим и с радостью пересказывал новые сказки, притчи, истории своему дорогому Джузеппе. Он ласково почёсывал меня за ухом, сытно кормил и внимательно слушал. Через некоторое время я снова отправлялся в путь — меня манила дорога. Я многое на свете повидал. Поверь, мой юный друг, Тридевятое царство — лучшее место на земле.

К сожалению, в реальном мире, в отличие от нашего, людской век недолог. Как это ни прискорбно, но настал день, когда лучшего из людей и умнейшего из кардиналов не стало. С тех пор я навсегда покинул Рим и решил осесть в Тридевятом, обосновавшись под ветвистым дубом на берегу Синего моря. Имение Василисы Премудрой находится неподалеку, как всем хорошо известно. Она как раз начала серьезно изучать психологию и предложила мне кров и сотрудничество. Я был не прочь… Летом на улице живется привольно, но зимой даже таким котам, пушистым как я, нужен теплый и уютный дом.

Кот почесал задней лапой за левым ухом и задумался. Гусля не торопил рассказчика, ждал.

— Ах, да… — Кот внимательно посмотрел на своего собеседника. — Кардинал Меццофанти, мудрейший из людей… Я часто вспоминаю монсеньёра. Мне думается: Джузеппе был счастливым человеком. По крайней мере, он сам считал себя таковым и кошек любил. Искренне.

Гусля закончил водить карандашом по бумаге и воскликнул:

— Э-э-т-то удивительно! Почему ты раньше не рассказывал о кардинале Меццофанти?! Я обязательно включу статью о нём в книгу рецептов счастья, хотя он и не наш соотечественник. Так и напишу: путь изучения языков — путь счастья…

Кот возразил:

— Ты упрощаешь, мой юный друг. Извини — не хотел заниматься критиканством подобно нашему дорогому Шуту. Всё же, позволь, я кое-что поясню.

Кардинал изучал иностранные языки не из праздного интереса. Во время Наполеоновских войн он получил должность исповедника иностранцев и постоянно посещал военные госпитали. В Риме и других католических городах эти обязанности обычно возлагались на целую группу священников, но монсеньер справлялся один. Он много работал и никогда не брал вознаграждения за свой труд переводчика. Этот святой человек довольствовался малым. Монсеньер часто говорил: «Если получил божий дар, лучшее, что ты можешь сделать — использовать его на благо людей».

Кот замолк и с изумлением осмотрелся. С восточной стороны, над потемневшим морем, небо стало фиолетово-розовым. В городе, на противоположной стороне реки, зажглись первые огни. Лишь на западе всё ещё светило солнце, но оно наполовину скрылось за вершинами гор. Его неровные лучи золотили городские крыши с замысловатыми башенками-голубятнями.

Кот и Гусля помолчали, любуясь осенним закатом. Как ни странно, романтичный поэт первым вернулся к реальности:

— В-в-вот это да! День прошел, а я и не заметил — про ужин сегодня забыл! Где же Шут?

Кот повел чутким ухом:

— Я слышу звон бубенцов.

Вскоре появился Шут. Он напевал себе под нос: «Туда девять жизней, та-та-та-та-та…»

— Н-н-наконец-то! – обрадовался Гусля. — Долго же ты гулял! Придумал что-нибудь?

— Эврика! — Давайте выпускать новую энциклопедию. Соберем все: и сказки, и стихи, и исторические очерки, и рецепты счастья, и отчеты о царских мероприятиях соберем, и многое другое. Надо подумать, что именно.

Кот одобрил:

— Отличная идея! С некоторых пор книгопечатание и библиотечное дело в стране совершенно не развиваются. Давно пора привлечь внимание государя и прогрессивной общественности к этой проблеме. Только, знаете, молодые люди, пусть лучше будет не энциклопедия, а толстый журнал. Это подойдет гораздо больше. Представьте, пока в Тридевятом нет периодической печати. Совсем. Значит, у нас не будет конкурентов. Поверьте, конкурентная борьба столь утомительна… — Кот не договорил. Он провожал взглядом пролетевших над дворцовой башней голубей. Птицы возвращались домой, в Лукоморск, на ночлег.

Гусля погрустнел:

— Э-э-это так умно и как верно, но мы же не можем так просто взять и что-то начать издавать. Царское дозволение нужно.

Шут махнул рукой в сторону дворца:

— Я договорюсь с царём. Будут у нас и дозволение, и государевы грамоты.

Гусля засомневался:

— Т-т-ты уверен, что он согласится?

— Обязательно согласится! — сказал Шут. — Я «петушиное слово» знаю.

Кот Ученый облизал лапу и с достоинством пригладил усы:

— Хочу напомнить, господа: при библиотеке, где я временно исполняю обязанности заведующего, есть типография. И толковые наборщики есть. Так что, если намерения ваши серьезны, добро пожаловать!

Шут не знал, как лучше обращаться к важному зверю и решил пока никак не называть Кота Учёного. Он вежливо поклонился:

— Спасибо! Я завтра же попрошу аудиенцию у Его Величества. И предлагаю вам, — добавил Шут, посмотрев поочередно на Кота и на Гуслю, — встретиться через неделю на этом самом месте.

— Что ж, так и поступим, — согласился Кот, — а сейчас время позднее, мне пора отправляться на «мышиную охоту». До встречи через неделю, мои юные друзья.

Держа хвост трубой и высоко поднимая лапы, Кот Ученый прошествовал до угла Царского дворца, а затем свернул в сторону парка.

«Юные друзья» тоже засобирались по домам.

Шут, забрав пустую корзину, этюдник и Колпак, направился во дворцовый флигель, а Гусля пересек площадь и начал спускаться к мосту через Серебрянку. Впереди, за рекой, широко раскинулся прекрасный Лукоморск. Поэт не спешил. Он разглядывал закатное небо и думал: «Вот оно — самое настоящее чудо».

————————————————————————————————————————————————————

*Кардинал Меццофанти — Giuseppe Gasparo Mezzofanti (1774-1849) — известный полиглот

Глава 5: Чаепитие

Во дворцовом флигеле, где Шут поселился полгода назад, пахло масляными красками. Оставив вещи на пороге и сбросив башмаки, он прошлёпал босиком по дощатому полу в спальню и распахнул окно. Вечерний воздух ворвался в комнату вместе с далеким звуком горна. Царь Иван Иваныч со свитой возвращался после массовой пробежки вокруг Лысой горы.

Шут порадовался тому, что успел вовремя скрыться во флигеле — не хотел сталкиваться с царем сегодня. Ему и вовсе не хотелось иметь с Иваном Иванычем дел, но, к сожалению, избежать общения с государем, если служишь при дворе невозможно. А теперь ещё и предстояло убедить царя поддержать новую затею — выпуск первого в Тридевятом журнала. Шут только что уверял Кота Учёного Гуслю в своем безусловном влиянии на Ивана Иваныча, но на самом деле никакой уверенности у него не было, и никакого «петушиного слова» он не знал. От мысли, что с журналом ничего не выйдет, Шуту делалось не по себе.

Он долго стоял у окна — прислушивался. Отсюда не было видно, что происходит на площади перед Царским дворцом. Лишь когда шум голосов на улице стих, Шут осторожно закрыл окно, взял в гардеробной одну из своих широкополых шляп, накинул плащ, сунул ноги в стоящие у порога башмаки и выскользнул из флигеля.

Он двинулся тем же маршрутом, которым недавно прошёл Гусля. В отличие от романтического поэта, Шут спешил и не замечал ни того, как гаснут за крышами последние закатные всполохи, ни того, как первые городские огни причудливо отражаются в потемневшей воде Серебрянки мерцающими световыми дорожками. Он шел навестить мать, отца и бабушку с дедушкой по отцовской линии. Все они жили под одной крышей, в просторном, столичном особняке с палисадником. Ужин Шут пропустил, но рассчитывал успеть к вечернему чаю.

За истекшие полгода Ян Ошин-младший отдалился от «предков». Переехал из родительского дома во дворцовый флигель и редко появлялся на семейных обедах, оправдываясь отсутствием времени. Он мельком видел отца, мать или бабушку с дедом на царских праздниках, дежурно улыбался и спешил «по делам». Истинной причиной отчуждения была затаенная обида на родных. С некоторых пор Шут считал, что родители с младенчества лишили его свободы выбора, да к тому же при первой возможности «выпихнули» на царскую службу. Они хладнокровно слепили из него, Яна, то, что задумали ещё до его зачатия. Им нужен был не просто ребенок, а именно новый Шут — сын, внук и правнук потомственных скоморохов.

До поры до времени Шут с этим мирился, но теперь больше не желал идти на поводу у «предков». Даже у самых распрекрасных, любящих и харизматичных. Он задумал уйти из шутов в художники, но сейчас увидел еще более близкую возможность — теперь с помощью нового журнала он хотел занять должность в Печатном приказе. Скрытный Шут не собирался рассказывать родичам об этих своих планах, чувствуя, что в семье его не поймут и не поддержат. Он не видел смысла в том, чтобы открыто бунтовать и выяснять отношения, спорить, что-то доказывать. Шут выбрал иную тактику: решил не тратить силы на бесполезное в практическом отношении противостояние, а тихой сапой двигаться к цели. Сейчас, когда понадобилась семейная поддержка, Шут хвалил себя за мудрую сдержанность. Он шел к родителям за советом и не сомневался, что поступает правильно.

Ошины слыли людьми незаурядными, но с придурью. Шутовская династия всё-таки. Семья была дружной, но излишняя откровенность и бурное проявление чувств не поощрялось. Яна любили, берегли и уму-разуму учили в соответствии с принятым семейным уставом, довольно жёстким. В традиционный набор входили: специфическое домашнее образование, физическая подготовка и обязательное наличие серьёзного хобби для каждого члена семьи.

Ян выбрал живопись в качестве главного увлечения отчасти из чувства противоречия. Ни отец, ни дед Ошины склонности к рисованию не проявляли. Они увлекались разведением экзотических растений, в основном — цветов. Первую цветочную оранжерею в Тридевятом открыл Ошин-дед, но настоящего размаха бизнес достиг тогда, когда активное участие в делах стал принимать Ошин-отец. Садоводы существенно расширили ассортимент выращиваемых цветов и приступили к постройке теплиц для сказочных овощей, корнеплодов и фруктовых деревьев.

Деду ближе было цветоводство. Он нежно любил орхидеи, фиалки, Ирисы, незабудки, анютины глазки и подснежники. А последнее время особое внимание уделял различным сортам сон-травы, хрупкого растения с мелкими розовыми или лимонными цветочками, помогающими от бессонницы. Отец, с его более практичным подходом к жизни, предпочитал огородничество. Он вывел несколько сортов гигантских корнеплодов: репы, свёклы, пастернака, брюквы, моркови и мечтал о создании супер-высоких и крепких бобовых культур. В шутку, а может, и всерьёз Ошин-отец обещал вырастить фасоль «до небес».

Бабушка и мама Яна владели искусством составления букетов. Они открыли школу цветочной аранжировки, названную в честь Юлии Ошиной «Принцесса Ю Линь». Именно прабабушка Юлия обучила свою невестку, бабушку Яна-младшего, малоизвестному в Тридевятом искусству. С тех пор все женщины в семье занимались составлением «говорящих букетов», способных символическим языком поведать о тайнах человеческой души. Мастерицы брали растения в семейной оранжерее. Дело процветало. Что ни говори, все Ошины-мужчины унаследовали от своего предка-эмигранта предпринимательскую жилку и умение безошибочно выбирать подходящих жён. И бабушка, и мать Шута были дамами творческими, яркими, заметными. Была у них и ещё одна особенность – обе они имели рыжий цвет волос, хоть и не состояли в кровном родстве.

Отчий дом… Здесь Шут прожил без малого четверть века. Старинный трехэтажный особняк в центре Лукоморска с палисадником и большими наборными окнами. Массивная, дубовая дверь; над входом — каменный рельеф с изображением Шутовского колпака. Справа от двери — бронзовый колокольчик на кожаном шнурке. Как давно он не был здесь? Месяца два, больше?

Ян позвонил. По ритму легких шагов за дверью догадался — мама. Он зажмуриться и отчётливо представил её себе. То была его давнишняя, детская игра: угадать, кого увидишь за дверью до того, как тебе откроют, а потом посмотреть, совпадают ли представление и реальность. Дверь отворилась. На пороге возникла женщина с копной волнистых ярко-рыжих волос, одетая в пёстрый балахон с оборками. Именно такая, именно в том самом платье, как только что задумал Ян. Он посчитал это счастливым знаком, хоть и вовсе не был суеверным.

— Ах, Янчик, — пропела она, потянув сына за рукав в прихожую и прикрывая за ним дверь.

Ни капли удивления, будто он каждый вечер заходит вот так, запросто.

— Привет, мам, — он чмокнул губами где-то рядом с её гладкой щекой. Повесил шляпу и плащ на массивную напольную вешалку, наспех вытер ноги о плетёный коврик у входа и проследовал за матерью в просторную столовую.

За накрытым белой скатертью овальным столом сидели отец, дед и бабушка — узкий семейный круг, та самая дружная шутовская семья. Многочисленные рыжеволосые родственники по женской линии в этот круг не входили. Они жили далеко от столицы, в деревне Красногрива; а в Лукоморск наведывались только по праздникам. Бабушка с прямыми, жесткими, апельсинового цвета волосами и кудрявая красно-рыжая мама Яна были родом из этой самой Красногривы — поселения рыжих.

При виде Яна родственники оживились. Его завалили вопросами:

— Привет-привет! Наконец-то! Какими судьбами?

— Ты ужинал?

— Похудел-то как! Отчего не приходишь обедать?

— Почему не был сегодня на пробежке вокруг Лысой горы? Здоров ли?

«Кажется, они искренне интересуются моими делами», — подумал он, подходя поочерёдно к сидящим за столом.

— Спасибо, я ужинал, — соврал Ян, — только чай… и новости узнать…

От бесконечных переживаний сегодняшнего дня не было аппетита. Он уселся рядом с бабушкой, отхлебнул из расписной чашки травяного чая, взял из стоящего на столе блюда пирожок. Ян жевал пирожок, который оказался с яблоком, стараясь есть как можно медленнее: «Пока рот занят едой, можно ничего не говорить… Что я хотел узнать? С чего начать? Боже мой, почему же так трудно?»

Маленький пирожок кончился слишком быстро, и Ян спросил, чтобы выиграть время:

— Кто сегодняшний забег выиграл?

Бабушка, давняя почитательница спортивной ходьбы и оздоровительных пробежек, принялась рассказывать:

— Первое место — Змей Горыныч, что предсказуемо, конечно. Он у нас самый быстрый. Мало того, что летает, как ковер-самолет, даже быстрее, так еще и бегает, как единорог. А ведь уже не молод…

Ян приготовился выслушать долгие, пространные рассуждения о пользе активного образа жизни, но бабушка на этот раз взяла себя в руки и не стала отходить слишком далеко от основной темы:

— Так вот, — продолжила она, — третье место — Иван-царевич. А вот второе место совершенно неожиданно занял некий заморский принц по имени Фердинанд. Что за личность такая и зачем в наши края прибыл, предстоит выяснить. Есть один дисквалифицированный. Емеля. Тут всё понятно — выехал на беговую дорожку верхом на печи. Емеля любит нашего Ивана Иваныча дразнить. У них старые счеты.

Шут, слушая сидящую рядом бабушку, вглядывался в лицо матери: открытая улыбка, широко расставленные светло-серые глаза, белая матовая кожа, какая встречается лишь у рыжих. Необычное это лицо привлекало внимание и становилось красивым тогда, когда она начинала говорить неожиданно низким и певучим голосом.

Мать поймала его внимательный взгляд и указала на стоящие вдоль у стены вазы с огромными, сложными букетами:

— Еще одна новость. Смотри, Янчик, это наши образцы. Белые хризантемы. Вишневые георгины. Желтые и фиолетовые астры. Завтра царица лично придёт в оранжерею выбирать цветы для осеннего бала.

— Да, очень красиво, как всегда…

И тут Ян понял, о чем следует поговорить с ними со всеми.

— Как, скажите на милость, вам удалось убедить Ивана Иваныча в том, что под семейный проект Ошиных нужно выделить такие огромные территории на побережье? Что там сейчас, папа? Оранжерея, теплицы, сады, ботанический сад? — Спросил он, изображая голосом заинтересованное восхищение.

Отец обрадовался сыновнему вниманию:

— Хочешь, завтра организую тебе персональную экскурсию в наш ботанический сад? Главное не как удалось, а как отлично в итоге получилось.

«Ну вот, кажется, я выбрал правильное направление разговора», — с облегчением подумал Ян.

Мать мягко возразила:

— Все-таки цветы это по женской части. Лучше я отведу его в осенний сад. Знаешь, сынок, ниши идеи очень нравятся царице. Она — постоянная клиентка. От нее приходят заказы не только на цветы, но и на овощи-фрукта. Яблоки помнишь? Красные такие, крупные. Они из «Ошинских» садов.

Ян помнил. Эти самые яблоки он брал на царской кухне для своих фокусов. От красных, крупных, сладких до приторности плодов его уже мутило. А беседы об огромных корнеплодах, «фасоли до небес» и сон-траве вгоняли в уныние. Стоило только деду упомянуть о своем любимом детище, сонной траве с нежно-розовыми или лимонными цветочками, как Ян начинал клевать носом. Однако, мысль подъехать к Ивану Иванычу через царицу показалась удачной.

— Так значит царица Яна собирается зайти к вам завтра?

— Да, утром, — ответила мама, ставя на стол новую порцию пирожков. Ян незаметно для самого себя съел их немерено. Пирожки на это раз оказались с картошкой и луком. Объедение…

— Спасибо, мам, вкусно. А можно ли мне кое-что тоже через царицу устроить?

Все, сидящие за столом посмотрели на Яна с интересом.

Он спрятал руки под скатерть, чтобы они ненароком не выдали его волнения, и заговорил с заученной улыбкой, стараясь не показывать, насколько важна для него новая затея:

— Мы хотим выпускать толстый журнал. Нет, не что-то фундаментальное, а так… Что-то вроде шутовской газеты, но побольше… Чтобы обо всём понемногу публику информировать. Рассказывать о царских соревнованиях и праздниках, публиковать стихи и сказки… Еще про цветы и фасоль с репой тоже написать можно…

— Вы с Гуслей это придумали? — спросили мама и бабушка хором.

— В общем — да…

— Чудесно! — мать легонько хлопнула крупной кистью руки по столу, — Через царицу Яну, почти что твою тезку, — устроим тебе аудиенцию у Его Величества.

Она помолчала и, взглянув на Яна, который, как ей показалось, ждал разъяснений, и добавила с усмешкой:

— Хочу посплетничать немного… Знаешь, почему Иван Иваныч так любит шумные праздники?

Ян отрицательно покачал головой. «Праздники тупые и утомительные…» — подумал он, но вслух не сказал, конечно.

— Царь жену свою развеселить пытается. Она же у нас не просто Яна, она — Несме-Яна. Понял? Иван Иваныч, как начал её развлекать с молодых лет, так и не может остановиться. А царица… Она над мужем посмеивается, — мать заговорщицки приложила палец к ярко-розовым от природы губам.

Больше ничего важного Ян о царской чете не выяснил. Он почувствовал себя нерадивым студентом, который начал изучать экзаменационные вопросы лишь накануне экзамена и только сейчас заглянул в учебник.

«Что мешало мне раньше расспросить о слабостях царя, об отношении его к жене?» — Удивлялся Ян сам себе. Он посидел еще немного за столом, слушая нудные разговоры о пользе репы и моркови, и стал собираться восвояси.

Провожая сына до входной двери, мать протянула ему клетчатую твидовую кепку с двумя козырьками спереди и сзади:

— Вот, смотри, это для твоей коллекции: шапка охотника на оленей. Кажется, такой у тебя ещё нет. Клади сюда! — И она сняла с вешалки пеструю, матерчатую сумку с длинными ручками.

Ян оделся и повесил сумку с кепкой на плечо:

— Спасибо, пойду.

— Забеги завтра утром, — расскажу до чего мы с царицей договорились.

— Угу, до завтра, — он поспешно выскользнул за дверь в сырую, осеннюю темноту и зашагал прочь от родительского дома к дворцовому флигелю — к своему одинокому жилищу придворного шута.

Прежде чем свернуть к набережной, Шут посмотрел на освещенные окна первого этажа, пытаясь разглядеть силуэты сидящих за столом. Четверо самых близких людей… Они казались ему такими же далекими, как высокий золотой серп стареющей луны над черепичной крышей родительского дома.

— Послушный и умненький мальчик Ян… Наверное, они видят меня таким до сих пор, — сказал он вслух. — Какой бесконечно-долгий день… Или это уже ночь?

Глава 6: Аудиенция

Ночью Шут спал беспокойно и видел утомительно-тревожные сны.

Он, неловкий и беззащитный, лежал в огромной светящейся колыбели, подвешенной над городскими крышами. Присмотревшись, он понял, что его колыбель ни что иное, как лунный серп. Снизу, прямо от порога родительского дома поднимались в небо толстые плети стручковой фасоли, которые переплетались, образуя подобие кресла-качалки у его изголовья. В этом «фасолевом кресле» сидела жизнерадостная мать с венком из каких-то немыслимых цветов на рыжеволосой голове. Она негромко напевала под звон серебряных бубенцов, раскачивая непонятным образом прикрепленный к небосводу огромный Шутовской колпак.

Помнится, мама часто развлекала маленького Яна, давая ему Колпак вместо погремушки. Он радовался тогда, слушая мелодичный перезвон бубенцов. Но сейчас во сне ему было не до смеха. Не желая болтаться между небом и землей, Шут отталкивался непослушными руками и ногами от своей лунной колыбели. Летел вниз, стараясь всеми силами замедлить страшное падение… Он просыпался, к счастью, так и не достигнув земли. Переворачивался на другой бок, засыпал снова и возвращался в свою немыслимую колыбель. Звенела музыка над головой, а вместо матери в плетеное «фасолевое кресло» усаживался покойный прадед Яно Шин. Он шептал бесцветными губами: «Бери, что дают, соглашайся, не спорь». А дальше… новый полёт над бездной… в лунном свете… под беспокойный серебряный звон.

Шут проснулся ни свет ни заря и чувствовал себя отвратительно. Он сделал зарядку, постоял под контрастным душем — во флигеле была маленькая, удобная душевая. Затем оделся и не спеша позавтракал.

Время тянулось удручающе медленно. Едва светало. Слишком рано… Стараясь унять нетерпение, он затеял уборку в «шутовской» гардеробной — была во флигеле такая комната, большая, квадратная, без окон. Вдоль одной из стен располагался встроенный шкаф с зеркальными дверцами. В шкафу хранились и театральные костюмы, и обычная одежда.

У противоположной стены от пола до потолка громоздились шляпные коробки разных цветов и размеров. Шапки, кепки, колпаки и шлемы лежали аккуратными рядами на полках двух высоких стеллажей. В просторной гардеробной легко умещалась довольно внушительная коллекция, которую Шут собирал несколько лет. Он с удовольствием отметил, что здесь еще есть место для новых головных уборов. Перенес часть «экспонатов» в комнаты, освобождая полки и принялся вытирать пыль. Увы, ожидаемой разрядки спонтанно затеянная уборка не приносила.

«Нет, нет, — приговаривал Шут, — я все сделаю правильно… Мы уже условились с Котом и с Гуслей. Я не могу, не должен их обмануть. А потом, если все получится, у меня появится прекрасный шанс уйти наконец-то из шутов».

Он все придумывал и придумывал доводы, которые помогут заинтересовать царя изданием первого в стране журнала. Но чем больше Шут размышлял, тем меньше верил в себя. Наконец, когда из-за учиненного во флигеле беспорядка, перемещаться по комнатам, не натыкаясь на расставленные повсюду коробки, стало невозможно, а беспокойное ожидание стало невыносимым, Шут всё бросил, надел Колпак и вышел на улицу. Он решил погулять по городу, дожидаясь возвращения матери из оранжереи домой, переговорить с ней, а дальше действовать по обстановке.

«Вот уж действительно, нет ничего хуже, чем ждать и догонять», — соглашался с этим, когда-то давно услышанным утверждением Шут.

Пережив кое-как два утомительных часа, бесцельно болтаясь по городу, он наконец подошел к родительскому дому и стоял у входа, переминаясь с ноги на ногу.

Лишь когда изнуряющее нетерпение сменилось апатией, Шут увидел мать. Она вывернула из дальнего переулка и быстро приближалась, придерживая рукой массивную шляпу. Он медленно двинулся навстречу, заранее понимая, что получит обнадеживающие вести, и думая о том, как комично выглядят они со стороны. Странная парочка: дама в шляпе, похожей на корзину с осенними цветами, и молодой человек в разноцветном Шутовском колпаке.

От матери он узнал, что царь назначил ему аудиенцию уже сегодня, и счёл большой удачей то, что Иван Иваныч готов выслушать его, молодого шута, как можно скорее. Каким образом мать смогла убедить царицу Яну, а царица своего мужа Ивана в том, что Шут придумал что-то интересное, оставалось для него непостижимым женским секретом.

Шут почти успокоился и нервничал лишь самую малость, когда следовал за чопорным секретарем в царский кабинет. Вошёл и поклонился, снимая с головы Шутовской колпак. Коротко звякнули бубенцы. Долгое дребезжание казалось сейчас неуместным, и он неуловимым движением кисти заставил серебряные бубенчики замереть. Колпак послушно подчинялся. То-то…

— Здравствуйте, Ваше Величество, — Шут плавно вывернулся из низкого поклона, — и заметив, что кроме Ивана Иваныча, сидящего за письменным столом, в кабинете находится Иван-царевич, добавил:

— Здравствуйте, Ваше Высочество.

— Заходи-заходи, Ян Ошин-младший, присаживайся, — царь указал на стул для посетителей. Шут опустился на низкий стул, положив Колпак на колени.

Царь жестом поманил стоящего у окна сына:

— И ты, Ваня, садись, вот тут, рядом со мной. Поговорим. Давай, Ян-младший, рассказывай, что задумал?

Шут встал, оставив на стуле Колпак, и заговорил торжественно, с выражением:

— Ваше Величество! В нашем процветающем под Вашим правлением царстве чего только нет. И богатства несметные, и земли плодородные, и города великолепные, и леса непроходимые, и горы высокие, и реки-моря глубокие, и мастера искусные, и богатыри бесстрашные, — при этих словах Шут покосился на Ивана-царевича, а потом продолжил: — и звери невиданные, говорящие…

Иван Иваныч перебил:

— Это ты про Кота Учёного что ли? Так лучше бы он помалкивал хотя бы изредка, — царь хмыкнул, — шучу я. — И добавил в тон Шуту:

— Истинная правда: царство Тридевятое — всем царствам царство. Все здесь есть. Ну а если все-таки случайно чего-нибудь не окажется, непременно заведем. Так ведь?

— Конечно, — обрадовался Шут и выпалил. — Нет у нас такого издательства, которое газеты и журналы выпускает. И прежде ничего такого у нас не было. Вот я и предлагаю начать выпуск первого в стране журнала. Не просто предлагаю, но и готов день и ночь трудиться! Да не я один — помогать мне вызвался сам Кот Учёный, а него ещё и наш лучший поэт Гусля.

— Ну что ж, хорошее дело, нужное. Мы одобряем, и я, и наследник наш. Давно пора в Печатном приказе порядок навести, и прогрессивные новшества внедрить. Итак, что тебе для дела надобно? Говори!

Шут начал перечислять что. Об этом он много думал накануне, и потому говорил уверенно, без запинки. Ничего не забыл, а про помещение в первую очередь упомянул.

Царь слушал и кивал одобрительно. Он пребывал в прекрасном расположении духа, ведь посодействовать молодому шуту попросила многоуважаемая супруга царица Яна. Это было приятно Иван Иванычу. Он, ставший царем в результате удачной женитьбы, считал своим долгом угождать царице, ее развлекать и … любить. То была любовь по убеждению — Иван, с отроческих лет пообещал себе, что влюбится только в царевну. Когда он, как говориться, «вошел в возраст», в Тридевятом царстве Несмеяна оказалась единственной царевной «на выданье». Иван ее сразу же полюбил и принялся добиваться взаимности. Любовь и согласие между царем Иваном-дураком и царицей Яной-несмеяной в самом деле были. Как-никак — они прожили вместе сто лет и троих сыновей-богатырей на свет произвели: Петра, Михаила да Ивана.

Сдержанная и самодостаточная царица редко к мужу обращалась прямо и понятно, и он вечно пытался догадаться о том, чего ей хочется. А тут царица попросила сразу два дела уладить: новый журнал, первый в стране, поддержать и Ивана-дурака младшего к делу пристроить.

Иван Иваныч слушал Шута вполуха. Он заранее решил, что и помещение, и людей, и средства предоставит без ограничений. И пусть этот рьяный любитель печатного слова работает на благо Тридевятого царства-государства и царской семьи. Однако он сделал вид, что раздумывает, а потом важно и строго спросил Шута:

— Складно да ладно излагаешь. Вот только, кто нам фокусы показывать станет на праздниках и на балах, коли ты издательскими делами заниматься станешь?

Шут ожидал этого вопроса:

— Да мало ли в стране прекрасных скоморохов и музыкантов? Завтра же мы с поэтом-песенником Гуслей концертную программу на полгода вперёд составим.

— Коли так, — легко согласился царь, — приступай к новому заданию. Я сегодня же распоряжусь выделить под редакцию несколько залов в восточном крыле Дворца. Людей под твое начало дам: плотников, уборщиков, маляров, грузчиков. Средства необходимые казначей тебе выдаст. А если что-то дополнительно понадобиться, к царевичу Ивану обращайся. Он у вас за главного будет. Все царские грамоты за моей подписью я через Ивана передам, — царь перевёл взгляд на сына. — Пять дней даём на подготовку. Справишься — будет тебе журнал.

Услышав о том, что работать придётся под началом Ивана-царевича, Шут оцепенел. «Ну и дела, — подумал он устало, — и так трудно, да ещё младшего дурака навязывают в придачу. Ох, не даром люди говорят: «Лучше с умным потерять чем с дураком найти». Вроде бы, ни в чём отказа нет — зеленая улица впереди, но одновременно — такие вериги, такие путы на ноги повесили, что идти никуда не хочется…»

Вспомнился ночной кошмар: незавершённое падение в бездну и совет покойного прадеда: «Бери всё, что дают, соглашайся, не спорь». Этот совет казался сейчас насмешкой. «Можно подумать, у меня есть выбор! Как, интересно, и с кем я могу тут спорить?»

Шуту стало обидно. Очень. Не скрывая раздражения, он подхватил свой Колпак, небрежно поклонился царственным персонам и стремительно вышел из кабинета.

Вот только Иван Иваныч не обратил ни малейшего внимания на демарш придворного шута. Объявив свою волю, царь сразу же потерял к Яну Ошину-младшему интерес. Дело с журналом было, на его взгляд, улажено именно так, как и просила царица. Нерешённой оставалась вторая задача — договориться с Иваном-царевичем. Глядя на кислую физиономию сына, царь Иван понимал — сейчас придется потратить немало душевных сил. Ох, правду говорят… «Какая всё же мука — воспитывать детей…»

Глава 7: Начало

Шут проспал двадцать часов к ряду мёртвым сном. Проснувшись рано утром в понедельник, он, вместо того чтобы сделать привычную зарядку, разглядывал в беспорядке разбросанные повсюду шляпные коробки, шапки, колпаки, кепки…

«Черт меня дёрнул затеять уборку в гардеробной не ко времени? — думал он с досадой, — Придётся оставить всё как есть. Недосуг шляпами да колпаками заниматься. Нужно действовать, раз сам напросился».

Сейчас неопределенность беспокоила Шута сильнее, чем свежеиспечённый начальник Иван-царевич. На словах царь согласился поддержать новое дело и много чего посулил, но без именных указов царские обещания значили мало. За полгода при дворе Шут убедился, что красная цена государева слова — медный грош. Эти «медные гроши», накануне щедро выданные царём, требовалось превратить в золотой дождь прежде, чем Иван Иваныч позабудет о своих планах или передумает. Задача нелёгкая и для более опытного царедворца, чем Ян Ошин-младший с его небольшим послужным списком. Но упускать шанс было нельзя — время пошло.

Стремясь не проворонить ни одной из благоприятных возможностей, Шут прожил в бешеном темпе пять дней подряд. Он отправлялся на службу ранним утром, а возвращался домой к полуночи. Теперь он появлялся во дворце не в качестве придворного шута, а становился то прорабом, то дизайнером, то мастеровым, то счетоводом, то редактором.

«Кто ты будешь такой? Говори поскорей, не задерживай добрых и честных людей!» — крутились у Шута в голове слова детской считалочки. И каждый новый час приносил новый ответ на этот вопрос.

В выделенных под редакцию журнала помещениях полным ходом шёл ремонт. Заказывалась и расставлялась мебель. Обновлялось типографское оборудование. На собеседование приглашались новые сотрудники. Шут работал чётко и быстро, но всё новые и новые задачи прибывали ещё быстрее.

На переживания по поводу недовольства скоморошьей участью или начальником Иваном-младшим у него не оставалось ни минуты. Времени не хватало и на то, чтобы участвовать в народных гуляниях и светских балах, которые по-прежнему регулярно устраивал Иван Иваныч. К счастью, царь придворного шута к себе не требовал, что казалось удивительным. Но еще более удивляло Шута то, что ему ни разу не пришлось обратиться к Ивану-царевичу, который ни разу даже не поинтересовался, как идет работа.

Накануне назначенной на субботу рабочей встречи Шут неожиданно обнаружил, что справился. «Может, неведомые волшебные силы вмешались и помогают мне», — невольно подумал он, придирчиво обходя отремонтированные и заново обставленные залы.

Издательство занимало несколько комнат на втором этаже Царского дворца. В угловом помещении располагалась редакция, далее по коридору шли подряд: комната отдыха, архив и кабинет, предназначенный для Ивана-царевича. Шут с сожалением вздохнул, заглянув туда: «Жаль отдавать «Ваньке-лоботрясу» такую чудесную комнату».

Это соображение омрачало светлую радость от заслуженной победы, но Шут всеми силами гнал прочь мысли о недалёком начальнике; вытеснял их приятными картинами. Он представлял, как обрадуется Гусля, как уважительно посмотрит внимательным, долгим взглядом Кот Учёный, и как похвалит его родня, когда он весело расскажет о том, как за пять дней сотворил мир. С этими мыслями Шут вышел в назначенный час из Царского дворца на Златое крыльцо, чтобы встретить Кота Учёного и поэта Гуслю. Он ждал их с минуты на минуту.

«Что-то их не видно — не спешат, — Шут, нетерпеливо приплясывая, рассматривал свои стоптанные за неделю башмаки. — Итак, чего я хочу от Кота и Гусли? Они готовят материалы для первого номера журнала. Интересно, сделали они что-нибудь полезное?»

Шут поднял голову: «Да вот же они! Подходят и, по-видимому, спорят о чём-то. Вон как Гусля ногами притопывает. А руки-то у него заняты — в одной руке свёрток какой-то, а подмышкой, с другой стороны, — коробка. Интересно, что это он тащит?»

— Доброе утро, коллеги! — Торжественно произнес Шут. — Прошу! Проходите, проходите. Сегодня я приглашаю вас во Дворец.

— Добрый день! — сказал Кот, поднимаясь на Златое крыльцо. — Смотрю, мы опять в одиночестве? Чем сегодня Его Величество народ тешит?»

Шут ответил, придерживая входную дверь и пропуская Кота с Гуслей внутрь:

— Собирают в парке разноцветные листья, ветки, шишки и жёлуди. Всё это необходимо для украшения танцевального зала к осеннему балу. Какая-то новая мода на природные материалы. Из этого… — Шут задумался, подбирая слово, — простите… мусора дамы делают панно.

— О, что-то новенькое… А я думал, опять соревнуются в силе и ловкости, — Кот Учёный поднялся на задние лапы и потёрся плечом о дверной косяк — хотелось поточить когти о резную деревянную дверь, но кот сдержался.

Шут уверенно повёл посетителей к парадной лестнице, ведущей на второй этаж. Кот не отставал и ловко перепрыгивал со ступеньки на ступеньку. Замыкал шествие Гусля со своей поклажей. Преодолев лестничный пролёт, он перехватил тяжёлую коробку поудобнее и ускорил шаг, стараясь не отставать от разговорчивого Кота, который пересказывал Шуту последние сплетни.

— Мы с Гуслей заглянули в библиотеку. Там все только и говорят, что о новом журнале. Поговаривают, типографию переведут в Царский дворец.

Шут пояснил:

— Нет, не так… Я решил, что нам для печати вполне подойдет типография, которая находится в Лукоморской библиотеке. Правда пришлось обновить оборудование и пригласить нескольких новых сотрудников. А для оформления журнала я подтянул заинтересованных художников из Академии, в которой учусь сам.

— Прекрасно! Жму твою лапу, то есть руку, дорогой Шут! А как прошла аудиенция с Его Величеством? Не терпится узнать подробности.

Вместо ответа довольный Шут указал на дверь, к которой они только что подошли. «Редакция журнала «Хроники Тридевятого» — сообщала медная табличка, приколоченная к стене рядом с входом в комнату.

— Вот мы и на месте! Добро пожаловать! — Он распахнул дверь.

Кот и Гусля заглянули внутрь. В светлом, просторном зале буквой «п» стояли три массивных письменных стола. Вдоль одной из стен — книжные шкафы, а в углу — журнальный стол, диван и кресла. Сквозь большое наборное окно, выходящее на восток, в комнату лился утренний свет, оставляя на чистом дощатом полу восемь одинаковых четырехугольников. Два других окна этой угловой комнаты смотрели на север, открывая вид на сказочный Лукоморск.

Гусля осторожно опустил на пол коробку и положил на нее сверток.

— Ч-ч-чудесно, — только и смог выговорить он.

А Кот Ученый поинтересовался:

— Как ты сказал? «Хроники Тридевятого», значит? Имеются в виду истории или же наши «хроники», то есть — местные жители? Впрочем, не важно. Мне нравится разноплановость названия. Одобряю. И ещё один вопрос: как теперь называть тебя?

— Имя, конечно, осталось прежним, я к нему привык, мне оно даже стало нравится, — Шут дурашливо поклонился Коту, приложив руку к груди.

— Итак, в журнале будет рубрика «Истории, мифы и сказки», ответственный за неё — ты, Котофей. Отделом «Поэзия» будет заправлять Гусля. Осталось найти внештатника на «Репортажи и объявления». Вакансия пока открыта. Нам предстоит принять решение в ближайшие дни. Есть ли у вас какие-нибудь идеи?

— Мяу, — задумчиво ответил Кот.

— В-в-всё так отлично получается! Хочешь, я сам эти репортажи делать буду? Могу в стихах, — предложил Гусля.

— А что, давай! Временно… А потом найдем кого-нибудь ещё, — Шут помолчал немного, посмотрел в окно, обернулся на дверь и продолжил с меньшим энтузиазмом:

— Должен сказать… В общем, у нас…

Он с трудом подбирал слова, собираясь сообщить об участии в издательских делах Ивана-дурака младшего. Заметив неожиданную перемену в интонации говорящего, Гусля и Кот насторожились. Они тоже вслед за Шутом взглянули на дверь, и…

Не успел Шут закончить фразу, как дверь распахнулась, и на пороге появился Иван-царевич, румяный, рослый, крепко скроенный, как говорится — косая сажень в плечах.

— Приветствую тружеников пера, бумаги и это… печатного слова! — Бодро и громогласно выпалил он. — Чего это вы начальника хлебом-солью не встречаете! — Иван хохотнул, довольный произведенным впечатлением.

Шут надеялся, что царевич не явится на собрание. Во всяком случае, точно не ждал его так рано.

Первым на появление Ивана-царевича отреагировал поэт Гусля.

— Д-д-доброе утро, Ваше Высочество!? — В его приветствии послышались вопросительные нотки.

Кот и Шут вежливо поклонились вошедшему.

— Смотрю, вы неплохо устроились. А что это тут проход загораживает — непорядок! — Иван-царевич указал носком сапога на принесённые Гуслей вещи. — И где тут кафтан можно повесить?

— Мы сегодня же закажем вешалки для одежды, подставки для обуви и зонтов, — ответил Шут, мысленно ругая себя за то, что забыл про такую необходимую вещь как вешалка.

Иван, оглядевшись, бросил свой красный кафтан на спинку одного из кресел для посетителей и протянул Шуту тиснёный берестяной короб со свитками — царскими грамотами:

— Держи вот, как договаривались. Потом прочтёшь.

Шуту пришлось отложить ценные грамоты в сторону, хоть и не терпелось в них заглянуть.

Тем временем Кот и поэт перенесли свои вещи на близстоящий письменный стол и их разложили. В Свертке оказалась пачка тетрадей, исписанные мелким почерком Гусли, а в коробке — неизвестный прибор с многочисленными кнопками.

Иван Иваныч младший в отличие от Шута не заинтересовался необычным предметом. Он устроился в кресле, стоящем в углу возле журнального столика, и оттуда наблюдал за странной троицей: «Вот ведь учудил царь-отец, — думал он, — нет чтобы в стрелецкий приказ меня определить или в сыскной — в конце концов. Так ведь вопреки желаниям моим послал к бумагомаракам этим. Дело, мол, важное, государственное. Привыкай, наследник! Смертная скука. Бумажки, буковки…»

Кот в силу своей кошачьей природы не испытывал неловкости перед царственными особами. Он повернулся к царевичу широкой, рыжей спиной и, стоя на задние лапах у письменного стола, показывал, как нужно нажимать на кнопки-клавиши:

— Это, господа, печатная машинка. Мне Двое-из-ларца специальную модель сделали, «Ай-да-Кот» называется. Отличная вещь, но сноровки требует, так что осваиваю потихоньку. Могу для издательства ещё несколько экземпляров заказать. Нравится?

— О-о-о! Очень. — Сказали Шут и Гусля в один голос.

Кот оставил свое занятие и обернулся к Ивану:

— Иван-царевич, скажи на милость, ты что ли главным редактором журнала будешь?

— Бери выше! — Ответил тот, — я теперь всем Печатным приказом управлять стану. Мой личный кабинет дальше по коридору. Сегодня мастеровые табличку и почтовый ящик на дверь повесят. Так что, если какие-то просьбы или предложения возникнут, пишите письма, — он усмехнулся. — А главным редактором журнала вашего шут назначен, то есть он — Ян Ошин-младший.

Против ожидания Шута, Кот обрадовался:

— Отличная новость. Поздравляю! Твой батюшка поступил мудро, определив в Печатный приказ царевича. Давно пора перевести печатное дело в разряд важных, государственных.

— Вот поэтому я и хочу знать, — важно заявил Иван, — о чём и как вы писать станете.

— Мы как раз затем собрались сегодня, чтобы это обсудить, — напомнил Шут.

Он достал из шкафа пенал с карандашами и блокноты, три из них, новых, — для Кота Учёного, Гусли и Ивана-царевича, а себе взял тот самый заляпанный краской блокнот, в котором начал делать заметки неделю назад.

— Присаживайтесь, не стесняйтесь, — перехватил инициативу Иван-царевич, постучав легонько ладонью по журнальному столику, возле которого сидел в кресле. Кот запрыгнул на диван, стоящий у стены, Шут и Гусля чинно уселись рядом.

— Итак, — сказал Шут, листая блокнот, — предположительно… в нашем журнале «Хроники Тридевятого» будет три постоянные рубрики: «Придворные новости», «Сказки Кота Учёного», «Рецепты счастья и стихи», — Шут кивнул в сторону поэта и перевернул страницу. — Помимо этого мы про всякие интересные события и явления рассказывать хотели… актуальные. Ну а первый номер начнем с обращения к читателям, расскажем, что да как. Я уже и тезисы подготовил.

Слушатели согласно кивнули, и он пояснил, обращаясь к Ивану-царевичу:

— На первых страницах в «Придворных новостях» — отчет об увеселительных и спортивных мероприятиях.

Шут понятия не имел, кто и как будет об этом писать, но говорил, стараясь изображать уверенность и излучать оптимизм. Вопросов от начальника-Ивана не последовало, и Шут с облегчением перешел к следующему пункту:

— Далее по плану сказки и истории из жизни в стихах и прозе. Предполагалось, что мы будем беседовать с интересными людьми и не только людьми…

Кот Учёный вытянул лапу вперед:

— Господа, давайте прямо сейчас отберем стихи и сказки для первого номера. Пусть наш поэт, — Кот посмотрел на Гуслю, — прочтёт что-нибудь из заготовленного на сегодня.

— Н-н-нет, нет, — перебил Кота Гусля, — думаю, лучше начать со сказки, а я после это выберу подходящие стихи или что-нибудь новое сочиню.

— О! Это идея, — согласился Кот, — самое время сказку рассказать. Знаете, мне просто необходимо делать это регулярно для поддержания формы. Ведь, если не выступать перед публикой, можно запросто потерять годами оттачиваемый навык.

— Мы обожаем твои сказки, Котофей! – хором воскликнули Шут и Гусляр.

— Ну тогда слушайте. Жил-был на свете один бедный мужик, который мечтал…

И тут вдруг из угла, где сидел Иван, раздался громкий храп. Царевич спал, развалившись в кресле и уронив голову на богатырскую грудь. Увлечённые беседой Шут, Гусля и Кот не заметили, когда их начальник задремал.

— Так как же, коллеги, сказку-то дальше сказывать или нет? — Проворчал Кот.

— Нет, Котофей, — со злой решимостью проговорил Шут, — сейчас моя очередь! — И он заговорил под переливчатый храп Ивана-царевича:

— Сказка — «Теремок». Только расскажу я её по-своему. Так вот: устроилась в теремочке мышка-норушка. Печку топила, кашу варила. Прискакала лягушка-квакушка, тоже в теремке поселилась. «Я, — говорит, — тебе, мышка, помогать стану, — огород разведу, цветы посажу». Потом и зайчик-побегайчик прискакал, и петушок-золотой гребешок. Все они в теремке дружно жили, и каждому дело нашлось. Только вот незадача… Явился как-то раз медведь косолапый. Увидел теремок и давай его качать-шатать. Звери испугались, спрашивают: «Что же ты? Зачем наше жилище рушишь? Чего хочешь?» А медведь им отвечает: «А, ничего. Просто я вам всем — пригнётыш!» Взял да и раздавил теремок. Так-то… — Шут многозначительно посмотрел на спящего Ивана-царевича.

По-видимому, взгляд этот подействовал, и тот проснулся. Огляделся, вспоминая, где находится, потом спросил подозрительно:

— Что это вы тут рассказывали? Про лягушку-квакушку, кажется. Или мне почудилось?

Неожиданно Гусля сказал спокойно, не заикаясь на этот раз:

— Ваше Высочество, дозвольте о Вашей необыкновенной супруге в журнале написать. Царевна такое удивительное превращение пережила из лягушки в настоящую красавицу.

— Ладно, — разрешил снисходительно Иван-царевич, — но только, печатать в журнале лишь то дозволено, что царевне понравится. — Он взглянул на настенные часы над входной дверью, — пойду, пожалуй. Засиделся тут с вами, а у меня сегодня тренировка по вольной борьбе. И это… пишите… Через неделю приду, проверю… всё сразу, а по мелочам меня не беспокойте!

Глава 8: Козлиная шкура

Когда Иван-царевич вышел, прихватив свой кафтан, висевший на спинке кресла, Шут подмигнул Коту и Гусле:

— Разумеется! Начальство по пустякам беспокоить — себе дороже.

Он окинул взглядом комнату:

— Да… Вот… думал, что всё предусмотрел, а оказалось — про вешалку для верхней одежды забыл. Может, чего-нибудь ещё не хватает?

— Н-н-нет, не заметил, — ответил Гусля. — Отсутствия вешалки тоже… Хожу я без шляпы, плаща и галош. Тепло, за порогом у нас бабье лето…

— А у меня есть пожелание, — заметил Кот Ученый. — предлагаю положить у входа плотный плетёный коврик, а то во дворце воспитанному зверю совершенно негде поточить когти.

— Вот это я учёл, — обрадовался Шут, — за стеной, комната отдыха. Там, Котофей, ты найдёшь всё необходимое. Пойдёмте, я вам всё покажу, а слушание сказок и стихов пока отложим.

Кот Учёный и Гусля под предводительством Шута обошли выделенные издательству помещения. Заглянули в архив и комнату отдыха, а напоследок постояли у входа в кабинет царевича Ивана. Плотники успели прикрепить на дверь позолоченную табличку: «Иван Иваныч (младший), начальник».

Шут не удержался и сказал ехидно:

— Коротковата надпись. Я бы добавил: «начальник и чемпион во всех видах спорта».

Кот пригладил усы лапой:

— Ты несправедлив к Ивану. Он в самом деле и красавец, и герой. Что-то есть в нем такое… особенное. Заметь, не каждый способен на лягушке жениться. Узнать бы, что он чувствовал? Какие мысли бродили в его буйной голове? Неужели тебе это не интересно?

Шут подумал непримиримо: «Дурацкие мысли — не иначе», но сделал над собой усилие и промолчал. А Гусля поёжился, представив, как трудно вообще в столь юном возрасте жениться, а уж на лягушке и — подавно. Ведь Иван не знал, что его жена в девицу-красавицу превратиться. Поэт почувствовал уважение к решительному царевичу и сказал:

— О-о-н, н-н-наверное, крепко в чудо верил, хоть и не догадывался, что произойдет. Вот только… Волшебство ведь не всегда добрым оказывается? Даже в сказках по-разному случается. Ой, — спохватился Гусля, — а как же сказка, Котофей? Мы её так и не послушали.

— Помню-помню, — ответил Кот. — Я давно сказку для первого номера журнала выбрал, но прежде рассказать ее собирался. Надеюсь вы, господа, выбор мой одобрите. Тогда я текст на печатной машинке «Ай-да-кот» наберу.

— Мы с Гуслей тоже научимся. Правда? — Шут тронул поэта за локоть.

— Угу, — отозвался тот, — я тренировался уже. Мне даже показалось — «Ай-да-кот» немного на гусли похож.

— Ну и воображение у тебя! Скажешь тоже — гусли! Хотя, тебе виднее, ты же у нас — поэт, — добавил Шут свою обычную присказку.

— Д-д-да ну тебя, — отмахнулся Гусля. — Пойдемте — сказку слушать.

— Давайте по старинке, — предложил Кот Учёный, — сядем рядком на Златом крыльце, заодно на солнышке погреемся. Последние тёплые деньки остались. Скоро придёт настоящая осень с дождями холодными да ветрами лютыми, а следом — зима синяя, снежная, трескучая. Вот тогда и насидимся в тёплых кабинетах.

Троица вышла на Златое крыльцо. У входа скучали двое стрельцов. Они с любопытством смотрели на Кота Учёного и невольно улыбались. Рыжий, пушистый и очень крупный благородный зверь вызывал восхищение одним своим видом, а когда рассказывал что-нибудь, публика приходила в восторг. Кот, прекрасно знавший о том, какое неотразимое впечатление производит на слушателей, пригласил стрельцов послушать сказку. Они благодарно согласились. Компания из четырех молодых людей и одного солидного говорящего кота устроилась на Златом крыльце, и Кот начал свой рассказ.

Сказка о козлиной шкуре*, рассказанная Котом Учёным

Жил-был на свете один бедный мужик, который мечтал о неожиданном богатстве. Однажды бедняку повезло. Он случайно увидел, как черти прячут клад. Долго ходил мужик вокруг того места, но подойти близко не решался. Но как-то раз, крепко выпив для храбрости, он выкопал сундук с «чёртовым золотом», спрятал клад у себя под кроватью и начал бояться. Когда от страха несчастный совсем потерял покой и сон, пошёл он в церковь и на исповеди рассказал попу про клад.

Вечером того же дня поп сказал попадье:

— Ну, жена, привалило нам счастье — богатыми станем. Бери козлиную шкуру да помоги её хорошенько закрепить на моих печах.

Попадья принесла шкуру, накинула её на мужа и для надёжности стянула края шкуры прочной ниткой.

Дождавшись тёмной ночи, поп в козлиной шкуре отправился к дому бедняка и стал выть под окном:

— У-у-у… Мужик, отдай мой клад!

Услышал бедняк, испугался пуще прежнего и выбросил сундук с золотом в окно прямо под ноги попу. Тот обрадовался, схватил сундук — и бегом домой.

Вернулся поп с золотом домой, где его ждала попадья, и говорит:

— Жена, снимай с меня козлиную шкуру! Стала попадья нитки на шкуре пороть да за край тянуть. А поп как взвоет:

— У-у-у! Больно!

Шкура-то намертво приросла…

Кот сделал многозначительную паузу и добавил:

— Да-да, господа, по моим наблюдениям, козлиная шкура прирастает всегда. Будьте осторожны — помните об этом. Я лично помню.

Слушатели некоторое время сосредоточенно молчали — каждый думал о своём. Кот действительно был потрясающим рассказчиком, с самой что ни на есть сказочной харизмой. И вообще, говорящий кот-полиглот удивительное явление даже по меркам Тридевятого царства.

Стрельцы, поняв, что продолжения не будет, и вспомнив о своих обязанностях, отправились с обходом вокруг Царского дворца, а Кот, Шут и Гусля остались на месте.

Шут впервые за неделю позволил себе небольшую передышку. Хотелось просто сидеть на солнышке, никуда не спешить и молчать долго-долго, но все же он нарушил молчание первым:

— Отличная сказка! Вот, друзья мои, и главный материал для первого номера есть! Ура!

— У-у-ура… Только… Вроде бы мы договаривались, что на первом месте репортажи о царских мероприятиях будут? — Гусля вопросительно взглянул на Шута.

— Если что-то на первом месте стоит, еще не означает, что это — самое важное.

Упоминание о царских увеселениях и спортивных праздниках вернуло Шута к мысли о поисках внештатного корреспондента. Он чувствовал, что существует отличное решение, и оно давно зрело в глубине его подсознания. Просто за суетой последних дней важная догадка ускользала, но сейчас он, кажется, понял, кто им нужен.

— Знаешь, Котофей, — Шут перевёл взгляд на Кота, — я кое-что хотел у твоей компаньонки Василисы Премудрой узнать… Кажется, Василиса в родстве с Бабой Ягой?

— Они в дальнем родстве. Баба Яга семиюродной бабкой Василисе приходится. Десятая вода на киселе, как говорится. Но Премудрая — воспитанница Яги, — ответил Кот.

— Может ли Василиса кое о чем свою бабку попросить?

— Смотря, о чём…

Шут наклонил голову, заглянул в жёлтые кошачьи глаза и нетерпеливо затараторил:

— Понимаешь, хочу Бабу Ягу уговорить вести репортажи о царских пирах, балах и турнирах. Она часто наблюдает с воздуха за соревнованиями — азартная болельщица. В прошлую субботу, как помните, бежали вокруг Лысой горы. Сегодня листья да желуди собирают для украшения танцевального зала к осеннему балу-маскараду. Слышал, что вскоре грибную охоту устроят: будут выяснять, кто больше отборных мухоморов за час наберёт.

— В-в-вот ведь придумал — Баба Яга! Ты к ней по доброй воле пойдёшь? Неужели?! — воскликнул Гусля. — Я с детства старой ведьмы боюсь. Издалека несколько раз наблюдал, как она в ступе своей летает. К-к-кошмар и ужас!

Кот, прищурился:

— С Ягой, разумеется, шутить не следует, но и трусить не резон. Ведьма боязливых не любит. Попросить её о помощи очень даже можно. Интересно только, что она взамен захочет? Я разузнаю. Но ты, Шут, смотри, сам пока к Яге не суйся. Мало ли что…

— П-п-погодите! — вмешался Гусля. — Неужели как-нибудь без Бабы Яги не обойтись? А может, с Василисой Премудрой поговорим? Или с Царевной-лягушкой?

— Разумеется, сначала с моей компаньонкой Василисой поговорим, — уверенно ответил Кот.

— Т-т-так что же? Давайте сегодня с Василисой поговорим, прямо сейчас, — Гусле не терпелось приняться за дело.

Он по-прежнему мечтал собрать как можно больше рецептов счастья. А Василиса Премудрая должна была, по его представлению, знать многое о счастливой любви. Семейные отношения были главной специализацией Василисы, как психолога.

Шут изучающе посмотрел на приятеля: «Кто на этот раз займет место Музы в мыслях увлекающегося поэта? Неужели Василиса Премудрая?»

Кот Ученый пригладил лапой длинные усы:

— Действительно, не будем терять времени. Пойдёмте!

Он поднялся и начал мягкими прыжками спускаться со Златого крыльца. Гусля последовал за ним, а Шут, сделав было шаг, остановился:

— Знаете… Вы идите, а я должен здесь кое-что закончить.

Шут хотел остаться один и не только отдохнуть, наконец, но и подумать. А ещё он решил пока не показываться на глаза Василисе Премудрой.

Попрощавшись с Котом и Гуслей, он перво-наперво заказал у плотников напольную вешалку, а потом поспешил домой, где его ждали разбросанные повсюду шляпные коробки и головные уборы. Не разуваясь, Шут прошел в гардеробную, зажег свет и стал рассматривать свое отражение в зеркальной дверце шкафа. «Попугайский» вид: на рыжей голове — неизменный Шутовской колпак; в дополнение — нелепые, желтые башмаки, сиреневые панталоны в горошек, фиолетовые гольфы, сшитая из голубых, оранжевых, синих и красных лоскутов блуза. В шкафу еще с десяток подобных «костюмчиков» на смену. Обычная скоморошья униформа, привычная, как собственная кожа.

Шут засунул кулаки в карманы широких, коротких штанов: «Козлиная шкура» приросла давно, с детства. Только не сам я её выбрал, а родители постарались. Удружили — нечего сказать. К чёрту!»

Он снял Колпак, положил на пол и отодвинул его от себя в сторону медленным движением ноги. Покрутил головой, показал отражению язык, пощёлкал зубами, растянул в улыбке подвижный рот. Несмешной, растерянный, нервный человек… Шут отвернулся от зеркала и принялся поспешно стягивать одежду, бросая вещи на пол. Потом долго стоял под горячим душем и с остервенением тер себя жёсткой мочалкой. —————————————————————————————————————————————————————

* Свободный пересказ русской народной сказки (примечание автора)

Глава 9: Василиса Премудрая

На следующий день Шут вышел из дома в серебристо-сером твидовом костюме, сшитом для роли зажиточного горожанина. Эту роль ему доводилось играть в одном из домашних спектаклей. Полы сюртука доходили до голенища чёрных гармошкой сапог, в которые были заправлены узкие брюки. Яркий шейный платок, клетчатая жилетка с большими карманами и сине-голубая широкополая фетровая шляпа дополняли образ молодого беззаботного щёголя, выбранный Шутом для начала новой и, как ему грезилось, счастливой жизни. Прямые, жёсткие волосы торчали из-под полей шляпы ярко-рыжей бахромой, сюртук был расстёгнут, а карманы жилетки смешно оттопыривались — Шут умудрился запихать в них два блокнота и пять карандашей.

Дежурившие у входа во Дворец стрельцы приветствовали главного редактора «Хроник Тридевятого» с лёгким недоумением. Однако привыкшего к любопытным взглядам Шута это ничуть не смутило. Настроение у него было гораздо лучше, чем накануне. А когда он обнаружил у входа в рабочий кабинет массивную напольную вешалку, почувствовал себя ещё лучше: «Вот это да! С волшебной скоростью мастеровые выполняют мои заказы. Непременно таких умельцев наградить следует».

Вчера Шут так и не изучил оставленные Иваном-царевичем царские грамоты, а лишь вынул из берестяного короба, просмотрел мельком и убрал их в свой рабочий стол. Сегодня он перво-наперво принялся изучать царский указ «О печатании журнала «Хроники Тридевятого». Эта важная грамота была составлена в соответствии со старинной традицией и выглядела, как произведение каллиграфического искусства. Царский писарь старательно вывел заглавные буквы киноварью, а по краям пустил сложный растительный орнамент. Содержание ценной бумаги, несмотря на странную витиеватость слога, нравилось Шуту ещё больше её внешнего вида.

«Понеже царское величество указал учредить первый в царстве-государстве журнал…», — звучало, как поэма. Слова о том, что «Ведать и править делом велено наследнику нашему царевичу Ивану Иванычу,» — дополнялись важной пометкой: «а помогать ему велено Яну Ошину-младшему (Шуту), коему право даётся высочайшим повелением получать из Печатного приказа средства всякие к тому делу, что надлежит…» Эти весомые в своей архаичности слова придавали ему, Шуту, солидности, и примиряли с необходимостью терпеть Ивана-дурака младшего.

Помимо главного указа царь подписал три персональных назначения. Теперь сам Шут, Кот Учёный и поэт Гусля числились штатными сотрудниками «Хроник Тридевятого».

Кот и Гусля застали Шута за изучением царских грамот.

Увидев друга, Гусля поразился:

— Я-я-ян! Ничего себе… Ты нарядился на осенний бал-маскарад? Не рано ли?

А Кот лишь взглянул на Шута искоса и, кажется, сразу всё понял. Он ничего не сказал по поводу нового облика Яна Ошина-младшего, заинтересовавшись более всего царскими бумагами. И стиль, и оформление указов привели в Кота восторг:

— Потрясающе, — мурлыкал он, — стоит всесторонне изучить этот сказочный языковой фенОмен. Интересно, где ещё используется в наше время такая своеобразная речь?

— С некоторых пор мне слишком многое кажется фантастическим, — засмеялся Шут, подмигнув Гусле. — Не даром ты хотел научиться отделять сказочные явления от природных. Может, стоит всерьёз заняться этим и комиссию создать?

— Т-т-тебе смешно, — возмутился Гусля, — а я думаю, если чудеса начать по-настоящему изучать, то жизнь в Тридевятом лучше станет, понятнее.

— А я и не шучу вовсе… Вот, например, со вчерашнего дня царь меня назначил и главным редактором, и художником журнала «Хроники Тридевятого». Придётся совмещать всё это с деятельностью царского шута. Как это сделать, спрашивается. Тут без волшебных рецептов не обойтись.

Про себя же он подумал: «С шутовством пора заканчивать — пусть теперь Его Величество сам…»

— Господа, — вмешался Кот, — уверяю вас, если тратить время на пустые споры, никакое волшебство не поможет нам выпустить первый номер журнала к открытию осеннего бала-маскарада. Кажется, такой был план? Так с чего мы начнем?

— М-м-можно мне? — Гусля вытащил из-за пазухи потрепанную тетрадь и принялся листать.

— Погодите! — спохватился Шут, — распределим рабочие места. Пусть это место будет твоим, Гусля, — он указал на стол, где со вчерашнего дня лежала пачка исписанных поэтом тетрадей. Ты, Котофей, устраивайся напротив, а я — в центре. А для обсуждений возле журнального стола давайте рассаживаться, как в прошлый раз. Согласны?

Никто не возражал. Кот запрыгнул на диван, а молодые люди уселись в кресла. Сегодня, в отсутствие Ивана-царевича Гусля и Шут чувствовали себя увереннее. Кота же присутствие или отсутствие Ивана нисколько не беспокоили.

— М-м-мы не теряли времени даром, — сказал Гусля, — а поговорили с одной из умнейших женщин нашего царства, Василисой Премудрой.

Кот добавил с гордостью:

— С моей компаньонкой. Люди для неё — открытая книга. Не зря она лучшим психологом царства считается. Премудрая многим мозги вправила, к ней и из-за границы на консультации приезжают. Почему бы нам о Василисе Премудрой не написать? Публике точно интересно будет.

Гусля кивнул:

— О-о-общение со столь замечательной особой дало мне творческий заряд на всю неделю. Я подумал… В-в-вообще-то… в первый номер о ней и о тебе, Котофей, написать нужно. Это же самое интересное! Где ещё, в каких краях такой зверь есть? А если сообщить, что сказки Кота Учёного у нас издаются, отбоя от читателей не будет. Правда ведь?!

— Точно! Отлично задумано! — Сказал Шут, удивившись про себя тому, что эта идея не пришла в голову ему самому.

Гусля раскрыл тетрадь:

— Послушайте, какое стихотворение я Василисе посвятил. Тут, Котофей, и о тебе тоже.

Василиса Премудрая и Кот Ученый

У Премудрой Василисы

По минутам день расписан.

Неизменно по порядку:

В пять утра подъём, зарядка,

Душ контрастный, а потом

Медитация с Котом.

(Кот Учёный был в Тибете

И весьма гордиться этим).

В полвосьмого Василиса,

Съев на завтрак горстку риса,

В кабинете у окна

Занимается одна.

В тишине она немало

Книг волшебных прочитала;

Знает древние преданья,

Притчи, сказки, заклинанья,

Астрологию и даже

По руке судьбу предскажет.

В полдень скатерть-самобранку

Расстилает на полянке

Василиса в жаркий день

Возле дуба, там, где тень.

В день холодный у камина

Подают обед в гостиной

Два спортивных молодца

Из дубового ларца.

На изысканный обед

Кот приходит много лет,

Молодцам даёт советы,

Обучает этикету.

В понедельник, вторник, среду,

Отдохнув после обеда,

Принимает Василиса

Тех, кто с вечера записан.

После дождичка в четверг

Маскарад и фейерверк

Василиса затевает.

Очень весело бывает.

Из окрестных деревень

Ходят все, кому не лень

Веселиться до упаду

В экзотических нарядах.

Кот Ученый им не рад -

Он не любит маскарад,

Но из вежливости всё же

В сапогах приходит тоже,

Фейерверк до часу ночи.

Кот вздыхает: «Между прочим,

Завтра утром ровно в пять,

Мне положено вставать,

А у тех, кто мало спит,

По утрам ужасный вид».

Кот и Шут воскликнули в один голос:

— Браво, поэт!

Гусля смутился:

— Э-э-это… Я шуточное хотел… и с картинками. Ты ведь нарисуешь? — обратился он к Шуту.

— У нас целый штат отличных художников. Сделаем! — Шут взъерошил жёсткие волосы. Без Колпака он чувствовал себя непривычно, и, казалось, даже соображал медленнее. Он помолчал немного, сосредотачиваясь, и вспомнил наконец, о чем собирался спросить. Он взглянул на Кота:

— Скажи-ка, Котофей, что у нас со Златой цепью произошло? Мы с Гуслей у Дуба векового объявление видели, что, мол, объект находится на реставрации.

— Да, — подтвердил Кот Ученый, — это так. Как будто…

— Что значит «Как будто…»? — спросил Шут. — Я тут подумал… Что к выпуску первого номера «Хроник» Златую цепь после реставрации народу показать следует, раз уж мы о тебе, Котофей, писать станем.

Кот объяснил неохотно:

— Златую цепь можно выставить на всеобщее обозрение только под круглосуточной охраной. А пока она находится в тайном и надёжном месте. Василиса припрятала ценный артефакт от жадных кладоискателей, а объявление для отвода глаз написала.

Гусля удивился:

— Н-н-неужели были попытки хищения? Возможно ли такое в нашем царстве?

— Представь себе, один из заморских гостей в прошлом году попытался выкрасть Цепь, — ответил Кот. — К счастью, она оказалась слишком тяжелой. Семнадцать пудов — это не шутки. Вор не сумел переправить Златую цепь на борт своей шхуны. Перегруженная лодка опрокинулась недалеко от берега. Этого вероломного человека и двоих его подельников спасли братья-близнецы Двое-из-ларца.

— Уж не о Синдбаде-ли мореходе ты рассказываешь? Помнится, он посетил Тридевятое несколько раз в прошлом году, — догадался Шут.

— От тебя ничего не утаишь. Проницательный ты. Только, господа, прошу эту историю не предавать огласке. В тот раз Василиса ловко замяла конфликт ради сохранения добрососедских отношений с восточными сказочными странами.

Гусля спросил:

— А-а-а что же Синдбад? Не стыдно ему?

— Трудно сказать, — Кот пригладил лапой усы, — Сами понимаете, человек восточный, купец. Что с него взять? Разум теряет напрочь при виде золота. Когда Двое-из-ларца несчастного от Цепи оттаскивали, тот рыдал, бился. Василиса отпоила его квасом и дала мешок «печенюшек» с маком в дорогу. Сказала: «Будь ты местным жителем, томился бы сто лет в Кощеевом подземелье. Радуйся, что ты гость заморский. Сохраняем тебе свободу. Возвращайся домой, а нас больше не тревожь!» Мне даже показалось, что Синдбад-мореход сделал попытку соблазнить нашу Василису. Да разве такую проймёшь?

Гусля спросил:

— А-а-а царь что же? Не знает ничего о случае с Синдбадом-мореходом?

— Зачем Его Величество по пустякам беспокоить?

— Да, действительно, — согласился с Котом Шут.

А Гусля ничего не сказал, он слушал вполуха, потому что на него вдруг снизошло яростное вдохновение. Он пододвинул кресло к столу и начал быстро писать в своей «поэтической» тетрадке:

Куплеты Синдбада-морехода

Совесть — глупая помеха для богатства и успеха;

Вероломство — это средство, а не грех.

Ведь купеческая наглость делового человека

Не должна иметь пределов и прорех…

Глава 10: Царевна-лягушка

Вовсе не Василиса Премудрая, как предполагал Шут, стала в текущем сезоне музой поэта Гусли. Мысли его с некоторых пор крутились вокруг образа прекрасной Царевны-лягушки.

Гусля решил побывать в тех местах, где жила царевна до своего превращения в девушку. Он думал, что долго придётся искать туда дорогу, но оказалось, что от Дворца ведёт к болоту хорошо утоптанная тропинка. Ещё больше удивился Гусля, когда столкнулся на этой тропинке с царевной. Она возвращалась во дворец. Свернуть было некуда, и Гусля с Царевной-лягушкой нерешительно остановились друг против друга.

Поэт неловко поклонился и произнёс, не поднимая головы:

— В-в-ваше Высочество…

— Да полно, Гусля, — промолвила нараспев царевна, быстро преодолев неловкость, — мы одни, соблюдать этикет не обязательно. Даже смешно. Что привело вас сюда?

Поэт с усилием оторвал взгляд от испачканных тиной резиновых бот царевны, взглянул ей в глаза, но тут же смущённо отвернулся и покраснел, не зная, что сказать.

Царевна продолжила, не дожидаясь ответа:

— Я, признаться, скучаю по своим старым подружкам жабам и лягушкам. Иногда хожу их навещать. Как они поют! Как поют!

— П-п-простите, — обр наконец обрёл дар речи Гусля, — я, кажется, что-то не то… П-п-позвольте… М-м-можно, я тоже послушаю их песни? Я, собственно, за этим и шёл на болото.

— Вы уже не в первый раз удивляете меня, Гусля! —рассмеялась царевна, прищурив ярко-зелёные глаза.

— П-п-почту за честь и особое доверие, — ответил поэт.

— Как раз о доверии… Прошу, не говорите моему мужу, что встретили меня здесь…

— К-к-конечно. Я понимаю. Простите… а где сейчас царевич? Он не приходил сегодня в издательство.

— О! Как интересно! Ваня ничего не рассказал мне об издательстве. Он отправился на какой-то молодёжный турнир. Кажется, что-то связанное с вольной борьбой. Наверное, мой муж спешил, как обычно…— грустно сказала Царевна-лягушка.

«Чемпион во всех видах спорта», — подумал Гусля, — как мало, наверное, для него значит наш журнал, раз он даже жене ни словом о нём не обмолвился. Печально…»

— К-к-как же!? Ведь Иван-царевич у нас главный! Он теперь всем Печатным приказом заведует.

И поэт принялся рассказывать Царевне-лягушке о «Хрониках Тридевятого». Ободренный тем, что царевна слушает с большим интересом, Гусля осмелел:

— Я-я-я так хочу написать о Вас, о Вашем счастливом превращении из… — он не решился произнести «лягушки», а сказал, — в красавицу!

— Вам что же не нравятся лягушки? — засмеялась царевна.

— Н-н-нет, то есть да… Что Вы. Очень, — смутился он.

— Тогда пойдёмте вместе послушаем болотные песни! — Царевна-лягушка решительно потянула поэта за рукав.

Это было восхитительно, необычно, божественно! Прежде ничего подобного Гусля не слышал. Он, с трудом преодолевая робость и заикание, предложил Царевне-лягушке на следующий день прогуляться по Лукоморску и вместе посетить знаменитую городскую библиотеку. Царевна благосклонно согласилась, ведь она плохо знает город…

Весь день Гусля всё думал и думал о Царевне-лягушке, вспоминал необычный цвет её глаз, грациозную походку, нежный голос. Проведя бессонную ночь, поэт-горемыка окончательно влюбился в очаровательную царевну и сочинил такие стихи:

Царевна-лягушка

По традиции давней в субботу

Царь со свитой спешит на охоту,

А царевна в резиновых ботах

Убегает одна на болото.

Там поет она странные песни

С музыкальными жабами вместе

И сидит на коряге до ночи -

Во дворец возвращаться не хочет…

Только не проболтайтесь случайно,

Так как это ужасная тайна!

Лишь на утро, когда поэтический дурман рассеялся, прочитав написанное, Гусля отчетливо понял, что Царевна-лягушка несчастлива. И поэт решил во что бы то ни стало помочь красавице-зеленоглазке. Но как тут поможешь? Ничего путного Гусля не придумал и пошёл к Шуту за советом.

Он пришел к дворцовому флигелю ранним утром. К счастью, Шут не спал, а перебирал коллекцию головных уборов. Пользуясь тем, что наконец-то появилось свободное время, он сортировал свои экспонаты. Не просто так, а собираясь использовать их для работы над собой. Новый головной убор — новый облик. Новый облик — свежий взгляд на окружающий мир. Новый взгляд — иное течение мыслей…

Шут разложил и развесил повсюду шляпы, колпаки, кепки, панамы. Поставил на книжный шкаф в гостиной разноцветные цилиндры, повесил на крючки в прихожей несколько шапок-ушанок, треуголку, велосипедный и авиационный шлемы. В спальне, на прикроватную тумбочку поместил подаренную матерью клетчатую, твидовую охотничью кепку с двумя козырьками.

Необычная коллекция впечатляла, но всё же среди всего этого умопомрачительного разнообразия самым интересным, притягивающим взгляд, был яркий Шутовской колпак с бубенцами из тмутараканского серебра. Колпак красовался на массивном, дубовом письменном столе между пузатой настольной лампой с куполообразным абажуром и расписным стаканчиком с остро отточенными карандашами.

«Повелитель колпаков, картузов и шляп, — подумал Шут, глядя на свой Колпак, — никогда мне не избавиться от тебя. Ну и пусть! Я стану беречь тебя, как музейную редкость, а надевать как можно реже».

От этих мыслей Шута отвлек робкий звон дверного колокольчика. Открыв дверь, он посторонился, пропуская Гуслю внутрь:

— Не удивляйся. Я решил украсить своё логово. Как тебе? — спросил Шут вместо приветствия.

— С-с-своеобразно. Интересная выставка, — поэт проследовал за хозяином в просторную гостиную, одновременно служившую кабинетом.

— Ты ведь пришёл спозаранку не для того, чтобы мои шляпы рассматривать. Что стряслось?

Гусля принялся сбивчиво рассказывать о Царевне-лягушке.

Когда поэт наконец выдохся и замолчал, Шут сказал:

— А ведь я о житье-бытье царевны кое-что знаю. Младшая царская невестка, жена Ивана-дурака-младшего… Что тут скажешь? Не повезло девице-красавице с мужем. Дурак он и есть дурак. Впрочем, наш Ваня, как Кот Учёный считает, не совсем безнадёжен. Глядишь, поумнеет со временем. Эх, молодо-зелено…

Гусля улыбнулся, вспомнив о том, что Шут моложе Ивана-царевича.

— Ну кто просил Ивана-царевича кожу лягушачью сжигать? — продолжал Шут. — Сам потом к Кощею ходил: умолял жену отдать. Вернулась обиженная царевна простила Ваньку. Вот только счастья ожидаемого всё равно у красавицы нет — одни заботы. Муж хвастается перед братьями и придворными многочисленными талантами своей супруги, а царь-отец своего отпрыска поощряет. То хлеб невиданный ему испеки, то кафтан сшей за одну ночь, а то ковёр ему, видишь ли, понадобится. Загрузил невестку работой — выспаться не даёт. А понятия у Иванов-дураков, что у старшего, что у младшего, нет. Видит бог, нам пора в это дело вмешаться, хоть я и ненавижу влезать в чужие семейные дела, — Шут раздражённо пожал плечами. — Как бы донести до Ваньки-младшего, что женщине тоже свободное время требуется? На полноценный сон, занятия любимыми делами. Может, с Котом Учёным посоветуемся? Две головы хорошо — а три лучше.

— П-п-погоди, — Гусля отступил на шаг назад, — я обещал Царевне-лягушке Лукоморскую библиотеку показать с типографией.

И добавил:

— С-с-сегодня…

Шут изумился:

— Так у тебя что? Свидание что ли? Ну и ну…

— Ч-ч-что ты! — Гусля покраснел.

— Эх, — Шут наморщил нос, — осторожно, не забудь, что имеешь дело с замужней царевной, да ещё и колдуньей.

— Н-н-ну что ты заладил «ведьма», «колдунья»! Она добрая и несчастная. О-ч-ч-ень…

Шут сказал примирительно:

— Извини… Раз уж вы с царевной условились встретиться, возьми у неё интервью для «Хроник Тридевятого».

Гусля собрался уходить. Он подумал, что напрасно затеял разговор о Царевне-лягушке — не вовремя…

— Погоди! — Шут метнулся к письменному столу, вынул из верхнего ящика свиток — царскую грамоту. — Вот. Это указ о твоём назначении. Покажешь бумагу царевне, коли понадобится. Кто их знает!? Семейка эта царская…

— Ох, опять ты! — Гусля махнул рукой. — Ладно… За грамоту спасибо. А насчет царевны поговори с царем… Только осторожно как-нибудь, — он взял свиток, взвесил на ладони, не зная, куда бы положить. Наконец сунул царскую грамоту в рукав просторного узорчатого кафтана и в задумчивости направился к выходу.

Проводив друга, Шут прошёлся по комнатам, выбирая головной убор на сегодня. Примерил перед зеркалом в прихожей сомбреро, цилиндр, картуз и ковбойскую шляпу, но остался недоволен. Он откинул волосы со лба и сказал своему озабоченному отражению в зеркале:

— Видишь ли, не новая шляпа нужна, а иные мысли взамен старых и нудных. Вон царевне даже «волшебное превращение из лягушки в красавицу» не принесло счастья, если верить Гусле. А оснований ему не верить у нас нет. Выходит, мало просто уничтожить старую кожу. — Шут показал отражению язык и быстро отвернулся от зеркала.

«Что со мной не так? Ведь я был уверен: как только мы приступим к подготовке первого номера «Хроник», рабочая жизнь наладится, перестанет быть нервной, утомительной и суетной. Где ожидаемая приятная легкость? Что-то нет её, зато сомнений и неуверенности — хоть отбавляй», — Шут тяжело вздохнул и уселся за письменный стол, на котором со вчерашнего вечера лежал открытый блокнот.

Шута заботила одна вещь… По правде сказать, он лукавил, говоря Коту Учёному и Гусле о том, что почти закончил писать обращение к публике для первого номера «Хроник Тридевятого». Это чёртово обращение ему никак не давалось. Выходило монотонное скучное объявление, которое необходимо было переделать. Но как!? Шут задумался. «А что, если представить, будто я просто рассказываю кому-нибудь о журнале, соседям — например? Каким соседям? Царю что ли? Стрельцам? Ну, положим, стрельцам-стражникам. Попробую…»

Он промучился над обращением целый час и в конце концов остановился на самом коротком, возможно, не лучшем.

Почтенные читатели!

Согласно именному царскому указу в нашем сказочном государстве утвержден первый и единственный журнал под названием «Хроники Тридевятого». В знак доброго начинания команда авторов подготовила первый номер журнала к началу традиционного осеннего бала-маскарада. С трепетом предоставляем на читательский суд наш многодневный труд.

Хотите знать: что, где и когда произойдёт в стране в ближайшее время? Хотите быть в курсе новейших научно-технических достижений?Интересуетесь историей? Любите поэзию и другие искусства? А может быть, вас привлекают мифы, сказки, загадки?

Если хотя бы на один из пунктов этого обращения вы ответили «Да!» – значит, наше издание для вас, драгоценные читатели!

В истории нашего царства-государства это первая(!) попытка создать актуальное периодическое издание. Дело новое, трудное и очень нужное. Для того чтобы справиться с задачей, нам нужна ваша помощь. Мы хотели бы узнать ваше мнение о том, чего не хватает журналу, получить отзывы об оформлении издания.

Присылайте, пожалуйста, письма, статьи, комментарии по адресу: Царский дворец, редакция журнала «Хроники Тридевятого». Все материалы будут внимательно изучены, а часть из них опубликована.

Свежий номер журнала можно взять в любой местной библиотеке или на Златом крыльце царского дворца. Не хватило журнала! Не огорчайтесь, а пришлите заявку по указанному выше адресу — мы с удовольствием вышлем вам дополнительный

С наилучшими пожеланиями,

ответственный за выполнение царского указа

Его Высочество Иван-царевич

и

редакционная коллегия:

Шут Ошин-младший,

поэт-песенник Гусля,

Кот Учёный

Написав в муках этот примитивный текст, Шут осознал, что предстоит научиться четко формулировать мысли письменно. Назад дороги не было. Начатый путь представлялся трудным, неизведанным, тернистым, но и заманчивым, перспективным.

Взглянув на часы над входной дверью, он удивился — близился полдень. Давно пора в издательство!

К счастью, от «шутовского» флигеля до Царского дворца, где находилась редакция, — рукой подать.

Выскочив на улицу из своего флигеля, Шут обнаружил, что так и не выбрал головной убор на сегодня — забыл в спешке, но не стал возвращаться за шляпой, ведь возвращаться — плохая примета.

Он чувствовал себя непривычно и подумал с досадой: «Похоже, я становлюсь суеверным — это нервное. Пожалуй, пора устроить себе выходной».

Глава 11: Прерванный сон Кота

Кот Учёный дремал на верхней ступеньке Златого крыльца под лучами неяркого осеннего солнца. Утренний сон — самый приятный. Кот явился сюда на рассвете и удобно развалился на крыльце, дожидаясь, когда придут Шут и Гусля.

В отличие от людей, Кота нисколько не нервировало то, что часто в жизни приходится «ждать или догонять». Напротив, ему нравилось гоняться за мелкими грызунами и птицами, а часы ожидания прекрасно подходили для того, чтобы лишний раз вздремнуть. Кошки, как никто другой, знают толк в полноценном отдыхе.

Коту снились юркие серые мыши, забавные гуси и разноцветные голуби. Он обожал сны о птицах и грызунах. Однако зверь спал чутко. Услышав скрип ступеней под ногами Шута, Кот открыл глаза.

— Доброе утро, мой юный друг, — промурлыкал он. — Какое дело задержало тебя сегодня, и где наш замечательный поэт?

— Прости, пожалуйста. Я поздно сегодня, а Гусля… Он с Царевной-лягушкой встречается. Тут такое дело…

Кот уселся на Златом крыльце, накрыв передние лапы пушистым рыжим хвостом, и приготовился слушать. Шут пересказал то, что узнал от Гусли о печальной жизни царевны, о том, как она скучает в замужестве и ходит одна на болото, вспоминает свои «лягушачьи» годы.

— Вот… думаем теперь, как быть, — закончил он.

Кот Учёный в ответ покачал крупной головой:

— Царевне-лягушке нужно обязательно посоветоваться с Василисой Премудрой, да не просто поговорить по-родственному, как ведьме с ведьмой, а на психологическую консультацию записаться. А лучше всего будет, если она пойдет к Василисе вместе с мужем Иваном.

— Ты прав, Котофей! — воскликнул Шут. — Но возможно ли такое? Сомневаюсь я что-то…

Он с трудом удержался от того, чтобы почесать своего пушистого собеседника за ухом, и сказал, сложив руки на груди:

— Я о другом подумал. Давай поможем прекрасной зеленоглазой царевне выступить вместе с подругами жабами да лягушками перед публикой. Такой удивительной программы не было за многовековое существование Тридевятого царства.

— Что ж, — согласился Кот, — хорошо получается. Одно другому не мешает. Пусть поэт с глазу на глаз с царевной поговорит о создании сказочной хоровой студии. Ведь, как я понял, Гусля и царевна нашли общий язык. Я Василисе всё расскажу. А ты, Шут, возьми на себя Ивана-царевича… Знаю, знаю, — Кот вытянул вперед переднюю лапу, видя, что Шут собирается возразить, — недолюбливаешь ты наследника. А что толку? Полезнее для дела будет, коли вы с Иваном-дураком младшим договариваться научитесь. Так что — побеседуй с начальником по душам. Ты ведь умеешь быть и убедительным, и обаятельным, и смешным, когда захочешь.

— Как глубоко, Котофей, ты понимаешь человеческую природу! — восхитился Шут, — Гусля, несомненно, с радостью одобрит наш план по «осчастливливанию» Царевны-лягушки. А от Ивана-царевича все равно деваться некуда. Придётся договариваться…

Кот удовлетворенно кивнул. И тут Шут спохватился:

— Что это мы на крыльце-то беседуем? У нас же нас есть прекрасное место во Дворце.

— Ах, нет, — возразил Кот, не двигаясь с места, — на свежем воздухе бывать полезно и приятно. Насидимся ещё взаперти, когда придут ненастные дни. Скоро уже… Лучше ты, мил человек, присядь. В ногах, как говориться, правды нет.

Шут послушно опустился на верхнюю ступеньку крыльца:

— Ну вот, с Царевной-лягушкой, кажется, все ясно. Теперь пора и о других делах подумать. Журнал наш — «Хроники Тридевятого»… не до конца я его представляю, если честно. Все думаю: надо бы к Бабе Яге сходить. Всё ещё надеюсь, что она нам поможет.

— Хорошо бы, — согласился Кот, — ей сподручнее других репортажи о царских состязаниях и турнирах делать. Яга — страстная болельщица, и любит, сидя в своей ступе, за соревнующимися с высоты наблюдать.

— Может, вместе к ней сходим? — спросил Шут. — Мне боязно как-то одному. Да и не просто, слышал я, добраться до избушки на курьих ножках.

— Правильно рассуждаешь, один к Яге не суйся. Не советую, — предостерёг Кот.

Шут поинтересовался:

— Скажи, Котофей, чего мне опасаться? Что ты о Бабе Яге знаешь? Я, например, вблизи старуху никогда не видел – подойти к ней близко не решался. Она что? Правда детей ест?

— Это преувеличение, мой впечатлительный друг, — ответил Кот. — У колдуньи, как принято это сейчас модным словом называть, имидж такой. Она имидж опасной ведьмы давно выбрала. Так удобнее — бабуся не любит, когда её по пустякам беспокоят. Хотя напугать до смерти Яга вполне может. Может и напасти разные наслать, да так ловко, что и не поймёшь, откуда ветер дует. Она владеет техниками колдовскими, и древними, и современными. Это не выдумка, а чистая правда.

— Вот заинтриговал! Что за техники такие? Расскажи, пожалуйста, если можно, — попросил Шут.

— Ну… — Кот Учёный призадумался, — например: Яга умеет управлять пространством, то есть — искажать его.

— Не понял, как искажать?

— Как она это делает, никто не ведает, а результат искажения очевиден. Для внимательных наблюдателей, разумеется. Всем известно — избушка на курьих ножках невелика снаружи. Зато внутри, поверь мне, жилище это вместительное и комфортное: кухня с огромной печью, гостиная, спальня, банно-ванный комплекс, рабочий кабинет, библиотека и даже гардеробная.

— Вот это да! – восхитился Шут.

— Но это мелочи по сравнению с теми пространственными искажениями, которые Баба Яга создаёт вокруг своего дома, — продолжил Кот. — Дорогу к избушке просто так не найти. Лес в окрестностях заколдован. Это только кажется, что за Лысой горой, где Яга обитает, площадь небольшая. Что на самом деле там размещается, только сама старая ведьма знает. Так-то… — Кот не спеша облизнул лапу и потёр круговым движением ухо.

— Впрочем, если Яга захочет кого-нибудь на свою территорию пропустить, — пропустит, но обратный путь может оказаться долгим и неприятным. Это такой специальный трюк, чтобы незваным гостям неповадно было.

Он помолчал, сощурив жёлто-зелёные глаза, и спросил:

— Как ты думаешь, отчего это у нас в Тридевятом нет ни одной подробной карты местности? Топографы толковые есть — мне лично встречались.

Шут в недоумении пожал плечами.

— То-то, — Кот разгладил лапой длинные усы. — Причина одна — искривленное пространство. Множество тайных и скрытых мест и местечек есть на нашей земле сказочной. Вот так и живём — хлеб жуём…

— Откуда, Котофей, ты всё это знаешь? Неужели Василиса Премудрая рассказала? — удивился Шут.

— Нет, конечно. Не стала бы Василиса секреты своей бабки выдавать пусть и семиюродной, — ответил Кот Учёный, хитро прищурившись, — но не забывай, что я кот, и у меня свои «звериные» способы сбора информации.

— Опять заинтриговал! —воскликнул Шут, — Расскажи, не томи! Иначе умру от любопытства.

— Экий ты непонятливый, хоть и придворным шутом служишь. Забыл, что у Бабы Яги кот есть? Мишкой зовут. Чёрный, толстый, ленивый и, между прочим, говорящий. Кстати, больше половины представителей местной фауны говорящие. Так вот… Мишка этот мне иногда интересные вещи рассказывает. Много из него, конечно, не вытянешь, он Яге верно служит. Однако похвастаться мастерством хозяйки любит, — Кот Учёный замолчал и внимательно поглядел на собеседника, прикидывая, не испугал ли ненароком впечатлительного молодого человека.

Больше он о Яге рассказывать не собирался. Предостеречь — только этого Кот хотел. Он был мудрым зверем, умел соблюдать меру и держать язык за зубами, когда обстоятельства того требовали.

Однако опасался Кот напрасно. Шут был не робкого десятка, и услышанное напротив только подогрело его интерес к старой ведьме:

— Спасибо, Котофей, что насчёт Яги просветил. Я осторожен буду, постараюсь старуху не раздражать и лишний раз её не беспокоить, но привлечь старую ведьму к нашим делам всё-таки хочу по-прежнему.

Шут взъерошил рыжую шевелюру и поинтересовался:

— А что Василиса Премудрая советует. Помнишь, ты спросить у неё обещал.

— Помню, конечно, и спросил, — проворчал Кот.

— Так что ж ты молчишь? — встрепенулся Шут.

— Вот… говорю, — Кот повёл ухом, — Василиса содействие тебе обещала. Велела заходить запросто. Ей идея нашего журнала по душе пришлась.

Шут обрадовался:

— Так, может, прямо сейчас к Василисе?

— Это ты сам, — а я собирался сегодня новую печатную машинку «Ай-да-кот» осваивать. Погрелся вот на солнышке, отдохнул, а теперь на рабочее место пойду. Говоришь, открыто там, заходить мне свободно разрешается?

— А как же! На тебя и царская грамота есть. Именная, персональная, — подтвердил Шут.

— Вот и славно, — Кот Учёный выпрямился, поднял хвост трубой.

Шут вскочил и распахнул входную дверь во Дворец перед величественным и мудрым зверем:

— Прошу! Я провожу! — Сказал Шут, подумав, что котику не удобно открывать двери самому.

Вскоре Кот устроился за рабочим столом перед печатной машинкой «Ай-да-кот», а Шут направился в имение Василисы Премудрой.

Уютный особняк Василисы находилось неподалеку от векового Дуба, того самого, на котором прежде крепилась семнадцатипудовая Златая цепь.

Шут рассчитывал узнать у Василисы Премудрой дорогу к избушке на курьих ножках, а если повезёт, уговорить Василису стать посредницей между ним и Бабой Ягой. Молодой человек надеялся произвести на Василису приятное впечатление своим новым обликом. В серебристо-сером твидовом костюме Шут сам себе казался гораздо более представительным, чем в прежнем скоморошьем наряде. Он лишь пожалел немного, что в спешке забыл надеть шляпу, но заходить к себе во флигель за головным убором не стал, подумав уже второй раз за сегодняшний день: «Плохая это примета — возвращаться».

Тем временем Кот Ученый, растопырив когти на обеих передних лапах и высунув от усердия кончик языка, набирал на печатной машинке текст сказки о козлиной шкуре. Получалось, прямо скажем, не очень. Кот очень старался, но то и дело коготь соскальзывал с клавиши. Буквы и некоторые слоги удваивались, пробелы заполнялись непонятно откуда взявшимися цифрами, точками и звездочками. Несколько раз он прерывал утомительное занятие. Уходил в комнату отдыха и точил затупившиеся когти о прекрасное сосновое бревно, которое Шут предусмотрительно установил в самом центре зала.

Дважды побывал Кот и на царской кухне, где участливая повариха угощала его сочными куриными котлетами да ливерной колбасой. Несмотря на эти обычно действенные меры, набранный на агрегате «Ай-да-кот» текст выглядел в итоге так, будто кто-то сел на печатную машинку.

Однако не таков был Кот Учёный, чтобы огорчаться из-за мелочей или, боже упаси, комплексовать.

— Мне нужен персональный секретарь, — сказал он, обведя пустую комнату внимательным взором.

Взгляд его остановился на рабочем месте Гусли. Кот ловко спрыгнул со стула, подошел к столу поэта, приподнялся на задние лапы и заглянул в одну из многочисленных рабочих тетрадей своего юного коллеги. Ровный, мелкий почерк. Совсем немного правок. Ошибок нет! Кот одобрительно замурлыкал, читая первые попавшиеся на глаза строчки: «Цвели абрикосы, стояла весна…»

— Прелестно, — пробормотал Кот, вспоминая длинные пальцы поэта и то, как ловко скользят они по струнам гуслей, — это именно то, что нужно. Я знаю, кто станет набирать надиктованные мною строки.

Он улыбнулся по-кошачьи, прищурившись, и пошевелив усами. И довольный принятым только что решением, потянулся. От непривычного напряжения лап и глаз Кота клонило в сон. Он вышел из Царского дворца и устроился подремать на Златом крыльце.

Осень выдалась удивительно ласковой и ясной — ни дождей холодных, ни ветров северных. Благодать…

Кот сладко зевнул и вскоре заснул, свернувшись клубком. Важными делами он предпочитал заниматься вечерами и по ночам, а после полудня обычно спал пару часов. Дневной отдых с просмотром нескольких интересных снов он считал целительным. Кстати, сновидения не только скрашивали кошачью жизнь, но и помогали придумывать новые сказки. Кот отлично помнил свои сны, которых за долгую жизнь перевидал великое множество. Он надеялся досмотреть свой утренний сон, но на этот раз мыши и птицы, к сожалению, не снились.

Коту Учёному привиделась Баба Яга.

Глава 12: Баба Яга

Бабе Яге не спалось. Пришло второе осеннее новолуние — причина болезненной бессонницы. Тёмный всадник, вестник зарождения Луны, Вадал парил в вечернем небе. Он звал беззвучно, но требовательно: пора!

Для Яги настало время навестить старших сестёр. Забыть об этой повинности не давала костяная нога, которая гудела и ныла. Изнуряющую боль не унять было с помощью волшебных мазей или заговора. Старая ведьма знала — один лишь могильный холод принесёт облегчение. С тех пор как две старшие сестры Яги отошли в мир иной, подобное происходило раз в году.

«Началось…» — с раздражением подумала она.

Старших сестёр своих, давно умерших, ведьма недолюбливала и вспоминала только тогда, когда они сами настойчиво о себе напоминали. Случалось это в осеннее новолуние.

Яга заворочалась на печи, потревожив спящего под боком чёрного кота Мишку. Толстяк Мишка нехотя спрыгнул на лавку, а оттуда — на дощатый пол. Следом за домашним любимцем, чертыхаясь, Баба Яга слезла вниз и уселась под печкой. Правую ногу она поставила на плетёный коврик, а левую, костяную, вытянула вдоль лавки.

Сверкая из угла янтарным глазом, Мишка наблюдал, как хозяйка ухватила длинной, костлявой рукой за свисающий угол старое лоскутное одеяло, стянула его с печи и накрыла больную ногу. Кот умел говорить, но молчал, понимая: лучше Яге не мешать. Старуха цокнула языком, и комната осветилась тусклым, голубоватым светом. Кошачьи глаза в углу погасли.

Яга разглядывала лоскутное одеяло и через него легонько постукивала кулаком по костяной ноге. Мишка всем телом ощутил легкие вибрации воздуха, шерсть поднялась дыбом на его затылке. «Опять бабка свою «ногу-антенну» настраивает. «Каждую осень одно и то же… А я все никак не привыкну», — проворчал кот себе под нос и прижался боком к дощатой стене избушки. Так исходящее от костяной ноги излучение почти не чувствовалась.

Баба Яга не обращала на Мишку внимания. Она была всецело поглощена своим занятием. Привычный ритуал помогал сосредоточится перед предстоящим визитом к сёстрам. Старая ведьма вспоминала лихую молодость, сопела в такт воспоминаниям и бормотала себе под нос: «Вот из этой материи — фиолетовый в жёлтую клетку лоскуток — было матушкино любимое платье. Этот синий кусочек плотной ткани от широкой, длинной юбки. Я носила её сто лет назад. Красное платье… Когда-то мне шло красное. Совсем выцвела ткань — выглядит грязно-розовой. А здесь орнамент из зелёных змеек — рисунок угадывается с трудом. У сестёр из этой ткани были блузки. Помнится, они надевали к этим блузками одинаковые ожерелья в виде змей.

А сами-то… Фу ты, ну ты! Противные, алчные физиономии, острые зубы, косые глаза. У Эльки — зелёные в крапинку. У Ядки — рыжие. Как же тошно вспоминать! Ладно, хватит страдать впустую! Пойду…»

Лоскутное одеяло воспоминаний, теперь старое и ветхое, Яга изготовила вручную, без всякого чародейства, сшив обрезки разноцветных тканей, которые доставала из бабушкиного сундука. Сундук по-прежнему служил для хранения лоскутков, ниток, иголок, пуговиц и стоял, как и много лет назад, под низким окном избушки. Баба Яга старательно собирала материалы для рукоделия. В сундук попадало только то, что пробуждало яркие картины прошлых лет.

Свернув аккуратно ценное одеяло и опустив костяную ногу на пол, ведьма поискала глазами притихшего Мишку. Позвала:

— Эй, кис-кис-кис! Полно прятаться. Напомни, какие гостинцы приготовлены для этих ненасытных гадин. Не забыть бы чего.

Помятый Мишка вышел из тёмного угла и проворчал, с трудом выговаривая человеческие слова:

— Суп из мухоморов с хвоей, студень из дохлых змей и крысиных хвостов, петушиные гребешки в соусе из семян борщевика, наливка из волчьих ягод и торт из болотных гнилушек с рыбьей чешуёй.

Кот с отвращением хранил в памяти все рецепты своей хозяйки. Это было его служебной обязанностью. Ничего из традиционной ведьминой кухни он никогда не пробовал — блюда казались ему совершенно несъедобными. Поначалу Яга пыталась приучить своего питомца к «мышиному студню», но, встретив угрюмое сопротивление Мишки смирилась со своей неудачей. Она покупала для него яйца, сметану, сыр и свежую рыбу в ближайшей деревне.

Выслушав кота, старая ведьма одобрительно кивнула. встала, сунула ноги в стоптанные башмаки и со скрипом распахнула входную дверь. Свистом подозвала стоящую у входа ступу. В неё Баба Яга уложила приготовленные для Эльки и Ядки лакомства, подхватила метлу, взгромоздилась сверху.

Ступа бесшумно выплыла из избушки на курьих ножках, медленно поднялась и полетела над верхушками деревьев. Баба Яга осмотрелась. В безлунном небе мерцали нервные звёзды, освещая путь к Лысой горе. За той горой находилось тщательно скрытое от посторонних глаз Ведьмино кладбище. На том кладбище покоились старшие сестры Яги Элеонора-Элька и Ядвига-Ядка.

Вскоре ступа приблизилась к кладбищенской ограде. Неприятное зрелище: разнокалиберные колья, вбитые в землю, украшали человеческие и лошадиные черепа. Кое-где на этих высушенных ветром и солнцем черепах оставались клочки волос и шерсти. В основании страшного кладбищенского забора громоздились искореженные, потускневшие рыцарские латы, мечи, палицы, пики и непонятного происхождения мусор. Пахло прелой листвой и гнилью.

Ступа с Бабой Ягой повисла в воздухе над кладбищенскими воротами. Старая ведьма постучала метлой по крупному беззубому черепу и гаркнула жутким голосом: «Просыпайтесь, тунеядцы!»

В ответ мертвые головы задвигали челюстями, заскрежетали остатками зубов; пустые глазницы вспыхнули ядовитым светом. Кладбище осветилось. Стало видно, что колья с черепами натыканы повсюду: почти у каждой могилы. Ни одного креста, само собой, здесь не было.

«Крест что ли поставить на зло сестрицам», — подумала Яга, направляя ступу к центру Ведьмина кладбища.

Ступа неспешно летела над могилами туда, где ожидали под землёй Элька и Ядка, покойные, но неуёмные в своей кровожадности. Баба Яга чувствовала, как по мере приближения к цели меняется её собственные состояние: злость улетучилась, раздражение частично пропало, резкая боль в костяной ноге притупилась.

Страшное кладбище действовало успокаивающе. И не мудрено — ведь здесь в былые времена находился родительский дом Яги. На месте сгоревшего деревянного дома чернели два земляных холма, могилы ведьм-людоедок Элеоноры и Ядвиги. Их захоронения ограждал по периметру невысокий частокол. Четыре детских черепа «смотрели» с угловых кольев внутрь кладбищенского участка, горящими глазницами освещая жирную и рыхлую землю.

Баба Яга привычно подивилась тому, что старые могилы выглядят свежими: не зарастают травой, не проседают. Даже отжившие листья не ложились на чёрную землю, словно не желали касаться проклятого праха.

Яга хрипло скомандовала: «Замри!», и ступа послушно остановилась в воздухе, а потом опустилась, приземлившись между могилами Эльки и Ядки. Ведьма выбралась из ступы и разложила на земле захваченные из дома «лакомства»: суп из мухоморов в кадушке с плотно подогнанной крышкой, змеино-мышиный студень в жестяном ящике, гуляш из петушиных гребешков в алюминиевой кастрюле, торт из болотных гнилушек в эмалированном тазу и большую бутыль с наливкой из волчьих ягод. Пошарив в необъятных карманах юбки, она достала перочинный нож и расписной, деревянный половник. Кажется, всё на месте — можно приступать.

Баба Яга подоткнула юбку и скинула башмак с левой ноги, костяной. Босую ногу она с усилием подняла и поставила на могилу Элеоноры, погрузив стопу в рыхлую, прохладную землю. Наконец-то! От могильного холода ломота в лодыжке пропала. Яга ждала до тех пор, пока не почувствовала слабую вибрацию, исходящую из-под земли. Так давала знать о себе старшая сестра Элеонора, которая заворочалась в гробу. Яга переставила костяную ногу на соседнюю могилу, разбудив среднюю сестру Ядвигу.

После проделанной процедуры перестало болеть колено, и старая ведьма ощутила долгожданную лёгкость в костяной ноге. Яга взглядом повалила пустую ступу на бок и, усевшись сверху, прислушалась к доносящимся из могил голосам.

—Йожк-а-а! — шипели Элька и Ядка из-под земли, — явилась-не запылилась! Заждались мы… Проголодались… МОчи нет… Что дашь?

— Проснулись, старые клячи! — в тон сестрицам отвечала Яга, — так и быть, накормлю, чем бог послал.

С этими словами Баба Яга зачерпнула половником суп из мухоморов, обильно приправленный сосновой и еловой хвоей, и вылила на могилу Эльки. В земле образовалась воронка, в которую с чавкающим звуком мгновенно без остатка всосался суп.

— Ещё! — выла Элька из-под земли.

— А мне! Мне! — вторила Ядка, — Почему Элька первая!?

Яга быстро всплеснула остатки супа на могилы, следом отправила разрезанный на куски змеино-крысиный студень и вытряхнула из кастрюли куриный гуляш. Всё предложенное ненасытные покойницы поглотили мгновенно. Первый голод был утолён, и сил у сестриц прибавилось.

Когда очередь дошла до десерта, Элька и Ядка выпростали из могил грязные костлявые руки и стали хватать большие куски торта из болотных гнилушек с рыбьей чешуёй. Вскоре и с десертом было покончено. На сырой земле осталось лишь несколько блестящих рыбьих чешуек.

Элеонора и Ядвига шевелили когтистыми руками, торчащими из могил, и на чём свет стоит ругали младшую сестру за скудное угощение. Их голоса звучали из-под земли глухо. Вылезти на поверхность ведьмам не удавалось, как они не старались.

Дело в том, что приготовленный Ягой обед сил давал не так много, как требовалось для восстания из гроба. Расчёты калорийности и питательности блюд Яга вела очень тщательно — проблем с «ожившими трупами» ей не хотелось. Человечина и человеческая кровь — вот какая пища помогла бы покойным ведьмам-людоедкам выползти из могил на поверхность. Баба Яга прекрасно знала об этом.

— У-у-у, — выла голосистая Ядка, — крови людской дай!

— Хоть бы кошку живую-ю-ю, — подвывала Элька.

— Дай-дай-дай что-нибудь! — рычали сестры хором, протягивая к Яге костлявые, измазанные чернозёмом руки.

Выдержав паузу, Баба Яга откупорила бутыль с наливкой из волчьих ягод. Сёстры замолчали — принюхивались и прислушивались. Наливка была крепкая, ароматная и содержала немного свежей человеческой крови. Её запах уловили Элька с Ядкой сквозь толщу жирной земли. Поверхность могил мелко задрожала.

— Ну-ну, — пробормотала Яга и принялась поливать могилы сестёр наливкой, стараясь попадать туда, где должны были находиться рты покойниц-людоедок. В ответ слышалось довольное, утробное чмоканье.

Выпив всё до капельки сестры прошепелявили хором с притворным сожалением:

— А тебе, Ягуся, не досталось?

— Я за рулем, — усмехнулась Баба Яга, постучав ладонью по ступе, — дома выпью за упокой ваш.

Наливка не оказала бодрящего действия на покойниц, напротив — языки у Эльки с Ядкой стали заплетаться. Напиток был одновременно крепкой наливкой и сильным сонным зельем. Яга готовила его по старинному секретному рецепту и раз в году поила своих сестёр, как говорится, от пуза.

Оставалось последнее — рассказать историю, сказку или колыбельную спеть, а как заснут — можно восвояси убираться и целый год, до следующей осени, мирно жить-поживать, не вспоминая об Эльке с Ядкой. Сёстры, прежде чем успокоится, непременно хотели знать, чью кровь испили, достаточно ли долго мучилась жертва; как жила, к чему стремилась. Ритуал есть ритуал — приходилось его соблюдать.

Сегодня Баба Яга приготовилась рассказать историю о своей жертве в стихах. Она проговорила медленно:

— Итак, «Грустная история о несчастной любви и о потерянном времени», сочинение придворного поэта Гусли.

Яга легонько постучала себя по лбу корявым указательным пальцем. Тотчас перед её мысленным взором появились огненные слова. Она начала читать монотонно и тихо:

Цвели абрикосы. Шумела весна.

Он ею увлекся шутя, а она

Любила так сильно, что даже во сне

Его ревновала к китайской стене,

Но прятала ревность за суетность дней

И лишь улыбалась немного грустней.

Ночами ей снились разлуки навек,

Бездонные реки, нетающий снег.

Полгода… И сбылся кошмар наяву —

Она оказалась ему ни к чему.

Заносчивый малый подумал: «Проста,

Не царского рода и мне не чета».

Ушёл не простившись. Осталась она

В смертельной тоске совершенно одна,

Но всё ж не держала на милого зла.

Надеялась смутно — вернётся. Ждала.

Тягучим бездельем заполнила дни,

В вечернем окне зажигала огни,

Как призрак по дому бродила в ночи,

На картах гадала при свете свечи…

Полгода она ожиданьем жила.

Привыкла, в печали покой обрела;

Но вот организм от несчастной любви

Ослаб — и она подхватила ОРВИ.

Забросила карты и свечи не жгла,

Лежала и думала: «Жизнь тяжела…

Опять зацвели абрикосы в саду,

А я безысходно старею и жду.

Здоровья и сил стало меньше на треть —

Так можно и вовсе с тоски помереть!»

Решилась — котомку за день собрала,

За счастьем в далёкие страны пошла.

Все ходит, все ищет. Забыла — зачем…

А я абрикосы от грусти не ем.

Элька, которая вылакала чуть больше наливки, захрапела прежде, чем Яга закончила читать стихотворение, но несносная Ядка не унималась:

— Не поняла я про абрикосы-то? К чему это?

— Наш сверхчувствительный поэт Гусля так сильно сопереживает, что потерял аппетит, — ответила Яга, скучая. Иронии в стихотворных строчках туповатая Ядвига, начисто лишённая чувства юмора, не уловила.

Бабе Яге не терпелось убраться поскорее с мрачного кладбища, но сестра не унималась и все гундосила:

— Вот бы этим Гуслей полакомиться… Мечтала ещё при жизни отведать «поэтиного сердца». — Ядка плотоядно зачмокала, засыпая, но вновь встрепенулась:

— А девицу ты сама целиком съела, небось? Ни кусочка мне. Хоть бы печень или почку принесла… Хоть бы кошку какую завалящую…

— Ты же знаешь, Ядка, я давно не ем человечину и кошек тоже не ем; потому и пережила тебя и Эльку.

Как только левая нога моя окостенела, я перестала употреблять человеческое мясо. Это спасло мне жизнь, иначе — лежать бы мне с вами рядом.

— У-у-у, — завистливо гудела Ядвига из-под земли.

— Я кровь из нее выкачала, конечно, — беззастенчиво врала Яга, а тело дальние родственники кремировали. Так вот… Кровь пью по-прежнему.

Но Ядвига не слышала последних слов младшей сестры. Она крепко спала.

Баба Яга возвращалась в кромешной темноте. Лишь гнилушки, прикрепленные к ступе, тускло светились. Ночной воздух холодил пергаментные щеки старухи, сырой осенний, ветер трепал ее седые волосы. Яга была очень древней, и давно охраняла Тридевятое царство от потусторонних сил. Она и сама была частью этой неведанной страшной силы. Это странно, но так бывает.

Когда Яга вернулась домой, спать ей совсем не хотелось, и старая ведьма засела за мемуары. Она писала о том, как собирает человеческую кровь, как готовит сонное зелье для сестёр-покойниц, как прячет от посторонних глаз дорогу к Ведьмину кладбищу. Как ей удается сделать так, что для посторонних это страшное кладбище выглядит лишь хилым болотцем под Лысой горой. Только то были уже совсем другие истории…

Кот Учёный открыл глаза, прянул ушами и поёжился от холода:

— Ш-ш-ш… Приснится же чертовщина такая. Морозит… Не стоило на улице засыпать. Это сколько же часов я на крыльце провалялся? Не простудиться бы. Пойду домой греться. И ну её… охоту эту мышиную.

По ночам Кот Учёный ловил мышей и крыс, посвящая этому занятию два-три часа в сутки. Разумеется, грызунов благородный зверь не ел. Однако этой ночью упражняться в силе и ловкости ему не хотелось. Кот медленно брёл домой через осенний парк.

Вестник зарождения Луны, мрачный повелитель тёмного неба Вадал, раскинул над землей свои чёрные крылья.

Глава 13: Любовь поэта

Гусля не знал ни о том, что Кот Учёный определил его своим секретарем, ни о том, что Шут всерьёз намерен привлечь к изданию журнала Бабу Ягу. Не ведал ничего о волшебном искривлении пространства и не беспокоился о сложных отношениях их маленькой издательской группы с начальником Иваном-дураком младшим.

Однако Гусля пережил не менее важный и наполненный событиями день, чем его друзья. В душе поэта пели скрипки, звучал торжественно тромбон, труба звала, с печалью зыбкой ей отзывался саксофон…

Царевна-лягушка назначила поэту встречу в Лукоморске, у входа в городскую библиотеку. Выйдя от Шута, Гусля погулял по дворцовому парку, предаваясь несбыточным, и от этого ещё более упоительным мечтам, а в назначенный час спустился к набережной Серебрянки и направился по широкому каменному мосту на противоположную сторону реки, в город.

Он явился на свидание загодя и приготовился к долгому ожиданию. «Женщины обычно опаздывают», — думал поэт…

Но она пришла вовремя. Гусля про себя восхитился этой неожиданной пунктуальностью и с воодушевлением повёл Царевну-лягушку на экскурсию в знаменитую городскую библиотеку.

Случилось так, что царская невестка оказалась здесь впервые. Она мало знала о столичной жизни и местных достопримечательностях, хоть и вышла замуж за Ивана-царевича почти год тому назад. С одной стороны, Гусля царевне сочувствовал, ведь бедняжка детские и юные годы провела на болоте среди жаб, лягушек, русалок да кикимор. Но, с другой стороны, поэт ощущал тайную радость от того, что именно он, Гусля, станет проводником прекрасной зеленоглазой красавицы в местную культурную среду, расскажет ей о тех невозможных чудесах, которыми сам безмерно восхищается.

В этом смысле знаменитая Лукоморская библиотека-музей являлась самым что ни на есть подходящим местом. Равно интересными были и старинное, с богатыми интерьерами здание, и великолепная коллекция редчайших книг. Тысячи книг на сотнях языках…

Роскошно иллюстрированные фолианты из тончайшего пергамента в пурпурно-красных переплётах стояли на стеллажах с приставными лестницами. Свитки из склеенных листов папируса, обёрнутых вокруг стержней из эбонитового дерева, прятались в добротных кожаных футлярах. Они лежали рядами на узких полках под самым потолком. Ниже, в ящиках с ячейками хранились свитки попроще и погрубее: изготовленные из соединенных между собой узких бамбуковых дощечек. Наиболее редкие издания были выставлены на всеобщее обозрение в прозрачных кубах, поставленных на длинный ряд столов из красного дерева. Несколько полок занимали книги, сшитые из листов желтовато-розовой бересты. Среди всего этого умопомрачительного разнообразия встречались совсем необычные книги — музейные экспонаты и головоломки для посетителей. Например, удивительные узелковые послания — в виде крупных катушек с цветными нитями. Попадались и редкие гадательные книги, изготовленные из черепаховых панцирей. Здесь были даже шкатулки с нефритовыми табличками, знаки на которых явственно проступали лишь в полнолуние.

Каждый из залов огромной, сказочной библиотеки снабжался светящейся вывеской, на которой отмечалась не только тематическая направленность хранящихся в помещении изданий, но и способ их изготовления. По способу изготовления книги делились на рукописные, рукотворные, печатные и магические.

Магические книги по большей части изготавливались, как копии рукописных. Они росли в специальном растворе, который Кот Учёный варил по старинному рецепту. Кюветы с незрелыми книгами стояли в светлом овальном зале. Гусля часами мог наблюдать за тем, как волшебные книги растут страница за страницей. Созревшие, но ещё влажные тома складывали в огромное, подвешенное к потолку овального зала сито. После высыхания сотрудники библиотеки раскладывали книжные тома по полкам.

Гусля и Царевна-лягушка провели в овальном зале несколько незабываемых часов, следя за постепенно проявляющимися на страницах буквами и иллюстрациями. Посетили читальный зал, а потом заглянули в обновленную усилиями Шута типографию.

— Скажите, Гусля, зачем нужна типография, раз книги можно выращивать столь замечательным способом? — спросила Царевна-лягушка.

— П-п-понимаете ли, — отвечал поэт, — к сожалению, магические книги недолговечны. Они могут сохраняться только в том случае, если их читают. Зато изготовленные рукописным или типографским способом издания в Тридевятом царстве хранятся в стенах сказочной библииотеки вечно.

— А если книгу никто не прочтет, что тогда? — царевна сочувственно вздохнула.

— Т-т-такая книга исчезнет через сто лет. То есть: если за целый век никто так и не откроет её. Жаль, конечно, но… — Гусля задумался и замолчал.

— О, я знаю, что вы должны сделать! — воскликнула царевна. — Непременно напишите обо всём этом в вашем журнале и призовите людей спасти книги от исчезновения. Знаете, Гусля, я жду первый номер с таким нетерпением…

После полудня царевна засобиралась домой — дела. Гусля провел её по Лукоморску своими любимыми переулками, показывая наиболее интересные башни-голубятни.

Напоследок заглянули на ярмарку и купили несколько расписных балалаек. Зачем, спрашивается? Наверное, для красоты… Поэт-песенник сложил балалайки в заплечный мешок, в котором носил книги.

— Ну вот и всё, — с сожалением сказала царевна, — мне пора…

Она спешила во дворец на очередное семейное торжество. Волшебная музыка, весь день звучащая в душе поэта, приобрела минорную тональность. До реки шли молча. На набережной царевна остановилась:

— Спасибо, Гусля, за все. Я хочу кое-что подарить тебе.

Царевна порылась в небольшой плетёной сумочке и протянула поэту глиняную табличку, плотно заполненную непонятными знаками, напоминающими клинопись, — я не могу прочесть, но вам с Котом Учёным это, думаю, по силам. Мне очень хочется узнать, что здесь. Вдруг что-то важное. Глиняную табличку мои помощницы-лягушки достали со дна тихого, тёмного омута. Вам пригодится.

— О-ч-ч-чень интересно, — Гусля аккуратно взял табличку из рук царевны и опустил в карман своего расшитого кафтана. — Я сразу же, как только удастся прочесть послание, доложу Вам, Ваше Высочество. Правда, боюсь, что расшифровка может занять много времени.

— Это не срочно, — царевна замедлила шаг, — Знаешь, Гусля, не ходи со мной через мост, — попросила она, — а балалайки занесешь во дворец завтра. Мне их передадут.

Поэт послушно остановился, а Царевна-лягушка медленно пошла на другой берег реки.

Он загадал: «Если обернется, пока не дойдёт до середины моста, если…», но так и не придумал, что будет тогда…

Поэта со страшной силой накрыло вдохновение, и он зашептал почти беззвучно:

Не говори ни да, ни нет,

Позволь лишь рядом быть порою.

Я сокровенный свой секрет

За обходительностью скрою.

По людным улицам вдвоём

Бродить, не замечая взглядов,

Молчать и думать о своём —

Для счастья большего не надо.

Не надо встреч наедине,

Обид, признаний, вздохов томных.

Не надо думать обо мне,

И имени не надо помнить…

На площади под фонарём

Мы попрощаемся привычно.

И каждый в думах о своём

Домой вернётся, как обычно.

Так день за днём, за годом год

Проходят, принося усталость,

И понимание: вот-вот

Порвется нить; одно осталось:

Воображаемый роман

Переживать во снах блестящих.

Пусть там бушует океан

Нездешней, африканской страсти!

И разбиваются сердца,

И чувства в муках умирают…

До безразличного конца —

Вплоть до изгнания из Рая,

До неуютной пустоты,

До немоты, до отречения…

О! Как бы удивилась ты,

Тех мыслей странное течение,

Перехватив, когда идём

С тобой, не замечая взглядов,

По людным улицам вдвоём…

Поэту большего не надо.

И тут… За спиной Гусли прозвучал резкий окрик:

— Эй, бумагомарака!

Двое подошедших сзади дюжих молодцов подхватили поэта под руки и потащили его, упирающегося, в ближайшую подворотню. Гусля не успел ни вскрикнуть, ни испугаться. Не потому, что был смельчаком — вовсе нет. Просто он удивился до невозможности, и изумление оказалось столь сильным, что заполнило всё его существо. На страх или какие-либо иные чувства в душе поэта не оставалось места.

В подворотне молодцы развернули недоумевающего Гуслю к себе лицом и прислонили к стене, продолжая цепко держать с двух сторон за предплечья. Теперь он сумел рассмотреть их: молодые, рослые, широкоплечие, как на подбор. Лица незнакомые; один — черноволосый, чернобородый и черноусый, а второй — белобрысый и безбородый. Оба одеты в красные стрелецкие кафтаны, на макушках — высокие валяные шапки.

Гусля поискал глазами знаки отличия или нашивки на одежде «стрельцов-молодцов», но ничего подобного не обнаружил. Оружия у них тоже не было, во всяком случае — на виду.

— В-в-в чём дело? — хрипло спросил Гусля, наконец обретая утраченный на несколько минут дар речи.

— Гляди-ка, — с противным смешком сказал чернявый, обращаясь не к поэту, а к своему белобрысому подельнику, — этот бумагомарака не понимает, что гулять с чужими жёнами, да ещё и царевнами — дурно.

Мнимые стрельцы встряхнули Гуслю и засмеялись. Их глумливый смех отразился, усиливаясь, от стен подворотни и прозвенел в ушах поэта зловещим предупреждением.

— Ну-ка, посмотрим, что у нас тут, — сказал белобрысый, и потянул к себе заплечный мешок Гусли.

— Ба-ба-бала-балалайки, — пробормотал поэт, — не мои, а Её Высочества.

«Стрельцы-молодцы» весело хохотнули и собирались Гуслю опять потрясти — на этот раз посильнее. Но тут чернявый заметил торчащий из рукава поэта свиток — царскую грамоту, ту самую, которую Шут «на всякий случай» выдал Гусле сегодня утром.

— А это что? — мнимый стрелец ухватился за свиток широкими, короткими пальцами, вытащил царскую грамоту, развернул и впился в неё глазами-буравчиками.

— Так что же? — сказал он, отступив на шаг назад и оглядывая Гуслю оценивающе, — ты из Печатного приказа, выходит? — он передал грамоту своему напарнику.

Белобрысый выпустил руку поэта, взял свиток, развернул, прочёл и вернул бумагу Гусле:

— Ну и чего тебе от царевны понадобилось? Отвечай!

— И-и-интервью, — медленно выговорил поэт непривычное слово.

— Чего? — не поняли стрельцы-молодцы.

— Ма-ма-материалы собираю для журнала… о сказочном перевоплощении… По поручению Его Величества… с согласия Его Высочества…

Белобрысый мало чего понял, но более сообразительный чернявый сказал:

— Ладно, живи пока… Но учти, в Сыскном приказе сто лет дыба без дела стоит, да и у нас давно руки чешутся. Так что — смотри, чтобы — ни-ни! Усвоил?! Не слышу!

— Д-д-да, — кивнул ошарашенный поэт.

— То-то! А инструменты эти мы с собой заберем, сами во Дворец их отнесём.

Мнимые стрельцы синхронно повернулись на каблуках и быстро зашагали прочь, унося с собой заплечный мешок поэта с балалайками для Царевны-лягушки.

Гусля непослушными пальцами свернул царскую грамоту, сунул её в рукав кафтана и только потом «отлепился» от холодной, каменной стены.

«Этого не может быть! Не может такого быть у нас, в Тридевятом. В Лукоморске не может быть! — он больно ущипнул себя за кончик носа. — Приснилось! Стану считать, что всё это мне привиделось. А иначе — как же дальше жить? И никому, даже Шуту, не скажу…»

Он, шатаясь, вышел из подворотни на набережную. Вечерело. От реки тянуло осенним холодом и сыростью. Гусля окинул взглядом пустой мост, на котором уже горели фонари и подумал с грустью, что так и не увидел, обернулась Царевна-лягушка или нет.

А она так и не обернулась…

Глава 14: Как Иван-царевич на лягушке женился

Царевна шла по мосту и плакала, не вытирая слёз. Плакала первый раз в жизни. Плакала не потому, что любила странного и смешного поэта Гуслю, а потому что жалела себя: «Кто я? Зачем я? Человек ли я? Женщина? «Царевна-лягушка» разве это имя? Нет у меня человеческого имени… И нет человеческого прошлого».

Она всхлипнула, поднесла руку к бледной щеке, поймала крупную слезу на кончик указательного пальца — попробовала на вкус. Слеза оказалась горько-солёной, как морская вода.

«Так вот почему слёзы называют горькими, — догадалась царевна, — Или это из-за той, другой, горечи, от которой сжимается глупое человеческое сердце при воспоминании о нечеловеческом, полном опасностей детстве?»

Она помнила всё.

Вот она — икринка, одна из тысячи… Шанс выжить невелик, но она чудом оказывается в числе счастливчиков и превращается в юркого, подвижного головастика. Потом из головастика-подростка — в крошечного хвостатого лягушонка. И наконец, за три месяца благополучно пройдя через ряд невероятных метаморфоз, приобретает тело настоящей лягушки, но пока совсем маленькой и пугливой. Только через три года она становится взрослой.

Три года и три месяца, проведенные на болоте, казались Царевне-лягушке вечностью. Тысячу раз подвергалась она смертельной опасности. Её могла проглотить прожорливая цапля. Во время засушливого лета могло сжечь равнодушное солнце. Она чуть не замерзла суровой зимой и едва не погибла во время эпидемии от тяжелейшей кожной инфекции…

В отличие от своих братьев и сестёр, бывших обычными земноводными, царевна помимо страха за свою жизнь испытывала порой такое беспросветное одиночество, что готова была умереть от тоски. И, наверное, перестала бы бороться за своё существование, если бы волю к жизни не поддерживало смутно осознаваемое предчувствие грядущей перемены.

Её вера в неминуемое избавление зиждилась на странных, пунктирных воспоминаниях из прежнего, «нелягушачьего» бытия.

Сон ли, явь ли? Царевна не могла сказать определённо, что это было. Видения приходили к ней в периоды анабиоза — ежегодной зимней спячки. Как и другие лягушки, с наступлением осенних холодов царевна уходила на глубину, зарывалась там в густой ил и впадала в оцепенение до весны. Её лягушачье тело в эти моменты замирало на грани между жизнью и смертью, душа же, освободившись от постоянных страхов, уплывала в очень давнее, бесконечно дальнее прошлое:

Красивая, зеленоглазая женщина качает её, младенца, на сильных руках и что-то шепчет сквозь слёзы невнятно и тихо. Это мама… Она произносит над новорождённой дочерью заклинание. Из глубин памяти всплывают три слова: «во спасение», «прощай» и «прости». А потом…

Потом она, царевна, исчезает, а следом растворяется в темноте силуэт плачущей зеленоглазой красавицы-матери. Это похоже на внезапную смерть.

Тело Царевны-лягушки на мгновение сжимает жгучая боль. Сознание меркнет… Она медленно падает в чёрную, безмолвную бездну невесомой песчинкой. Падение кажется бесконечным, но вот… бездна превращается в тёмный, глубокий омут. Светящаяся песчинка, в которой теперь заключена юная душа царевны, опускается на дно, чтобы там на века исчезнуть для окружающего мира.

От какой непостижимой опасности уберегла царевну колдунья-мать такой ценой? Как вырваться из небытия?

Неизвестность, полная смутных догадок, делала тягучее томление души почти невыносимым. Но вот наконец крошечную песчинку, хранящую истомленную ожиданием душу, подняло со дна восходящим потоком и забросило в липкий сгусток лягушачьей икры, в самую его середину.

Но это не стало долгожданным избавлением, а оказалось лишь началом существования в лягушачьем теле. Душа по-прежнему жаждала великой перемены…

В тот памятный день, когда на болото прилетела стрела Ивана, Царевна-лягушка проснулась с радостным предчувствием.

Сказочно прекрасным казался рассвет, необыкновенно пышным цветением радовал глаз багульник, распускались невероятно крупные цветы белой водяной лилии-кувшинки. Дурманящий аромат багульника смешивался с тонким, медовым благоуханием лилий. От сочных, весенних запахов кружилась голова. Громче обычного лягушки распевали на болоте брачные песни.

Царевна запрыгнула на крупный, похожий на круглое, зелёное блюдо лист кувшинки, сделала вдох, сжала ноздри, с нажимом выпустила воздух из лёгких и задержала его во рту. Воздушный поток заставил голосовые связки вибрировать, и она запела. Её сильный, чистый голос зазвенел, отчетливо выделяясь среди лягушачьего многоголосия.

Считается, что мелодичные, квакающие звуки издают лягушки-самцы, привлекая своим пением самок, но на сказочном болоте, которое Царевна-лягушка считала своей малой родиной, пели все. У самок были более высокие и нежные голоса, зато самцы брали силой и длительностью звучания.

Песня достигла своего апогея, когда золотая стрела с ярко-красным оперением пробила мясистый лист лилии, и застряла в нём, едва не поранив нежную лапку лягушачьей царевны. Лягушки замолчали и попрятались кто куда. Одна лишь царевна не испугалась. Она обхватила передними лапками древко стрелы, чтобы та не ушла ненароком под воду и стала ждать. Что-что, а это Царевна-лягушка умела.

Долго ждать не пришлось. Вскоре из-за прибрежных кустов показалась статная фигура Ивана-царевича. Он медленно шёл по кромке водоёма, оглядываясь по сторонам, — явно что-то искал.

— Я здесь! — громко сказала Царевна-лягушка и погладила лапкой красное оперение стрелы.

Царевич обернулся на голос и замер в изумлении. В этот миг юное, растерянное лицо его показалось Лягушке прекрасным. «Наверное, это любовь с первого взгляда» — решила она.

Тогда ей мнилось, что впереди одно лишь чистое счастье. А на поверку счастье оказалось с привкусом горечи, а точнее — с привкусом слёз.

Беспокойная, полная тревог жизнь не только закалила Царевну-лягушку, но и сделала её недоверчивой, скрытной. Она молча страдала от невнимания любимого мужа, безжалостной требовательности свёкра, равнодушия вечно погруженной в себя свекрови и зоркой завистливости старших невесток.

Благодаря тайным походам на родное болото, царевна восстанавливала душевные силы и продолжала вести себя при дворе тихо и скромно. А ведь она обладала магической силой и могла бы доставить своим обидчикам массу неприятностей. Порой ей очень хотелось — просто руки чесались — наслать на старших невесток какой-нибудь обезображивающий кожу недуг или вызвать у свёкра-царя приступ жестокого радикулита. Но царевна мужественно гнала от себя эти пагубные мысли. Она была терпелива и добра — до поры до времени.

Общение с поэтом Гуслей, его учтивое внимание и восхищение ею странным образом подействовали на царевну. Она оттаяла, размякла, и дала волю слезам, а разрешив себе плакать, не могла успокоится. Так, заливаясь слезами и всхлипывая, Царевна-лягушка перешла по мосту через Серебрянку и остановилась под сенью старого, ветвистого платана.

— Опомнись! Возьми себя в руки! И никогда, никогда больше не плачь! — сердитым шёпотом приказала она себе и по-детски беззащитным жестом потёрла мокрые, покрасневшие глаза кулаками. Когда она отняла руки от лица, выражение его изменилось. Из безысходно-печального превратилось в озабоченно-сосредоточенное.

Царевна вспомнила, что её ожидает семейный обед по случаю именин царя Ивана Иваныча, а там встреча с мужем после трехдневной разлуки. Иван-царевич, у которого, кстати, тоже были именины, собирался сегодня явиться во Дворец к обеду после очередного тренировочного турнира. Царевне-лягушке тоже следовало прибыть туда вовремя и быть нарядной да весёлой.

К счастью, с платьем и украшениями у волшебниц не бывает проблем. Царевна щёлкнула пальцами, и её простой сарафан преобразился: расцветился жемчугами-изумрудами. На голове «вырос» украшенный драгоценностями кокошник. А когда царевна топнула ногой, простые удобные туфли превратились в остроносые изящные сапожки.

Оставалось повеселеть. С этим было сложнее. Настроение — не платье и не шляпка какая-нибудь. Даже опытной колдунье на смену настроения требуется время, а юной царевне не хватало ни жизненного опыта, ни практической подготовки. Она тяжело вздохнула и медленно побрела в сторону Царского дворца, надеялась, что сумеет «перестроится» по пути, пока поднимается на пригорок и идет через площадь к дворцовым воротам.

Царевна-лягушка не любила семейные торжества. Слишком уж много ей доставалось придирчивого родственного внимания и слишком мало заботы и понимания со стороны мужа. Она рассчитывала, что проберётся во Дворец незаметно и откажется на месте прежде, чем подъедут экипажи царевичей Петра и Михаила с их любопытными, завистливыми жёнами. Кроме того, она была уверена, что Иван-младший по своему обыкновению опоздает к обеду. Её супруг, казалось, делал одолжение родне, появляясь на семейных торжествах. Сколько царевна не пеняла мужу, что тот недостаточно почтителен с царственными родителями, Иван лишь беспечно отшучивался. Ему, любимцу матери, всё сходило с рук. Царица Яна предпочитала проявлять строгость по отношению к невесткам, а не к сыновьям-оболтусам.

То, что произошло на этот раз, стало для Царевны-лягушки полной неожиданностью: муж поджидал её у входа во Дворец и, заметив жену, бросился навстречу.

— Наконец-то! Я так скучал, — Иван заглянул царевне в глаза.

«Можно подумать, ты не по своей воле оставил меня очередной раз одну-одинёшеньку», — подумала она с удивлением и досадой, но вслух сказала:

— Ванечка! Ты так рано вернулся. Я очень, очень рада.

Впервые за прожитый якобы в «любви и согласии» год Иван-царевич с такой жадной подозрительностью рассматривал красивое лицо жены, что она растерянно опустила глаза. Он взял царевну за руки и сжал её тонкие пальцы в своих крупных, сильных ладонях. «Холодные… лягушачьи лапки», — подумал он со смесью нежности и раздражения.

Иван переживал болезненный приступ ревности. Так случилось, что, находясь на своих «рыцарских» сборах, во время походного ужина у костра, он случайно услышал, как приятели-стрельцы обсуждали его, Ивана, семейную жизнь. Притаившись в темноте, за густым орешником, он едва сдержался — так хотелось накинуться на мерзких сплетников. Но, решив, что рассчитается с болтунами потом, Иван, оставаясь незамеченным, дослушал до конца, что говорилось о его Лягушке-жене и о придворном поэте-песеннике Гусле.

С трудом дождавшись утра, Иван-царевич быстро провёл свой плановый кулачный бой, жестоко поколотив ни в чём не повинного противника, и, не дождавшись намеченного на полдень награждения победителей, оседлал верного своего коня и помчался во весь опор домой.

И что же? Оказалось, что ненавистный поэт и вероломная жёнушка мило проводят время вместе. Возмущению Ивана не было предела. Проучить, запугать и отвадить Гуслю следовало немедленно, что он и постарался сделать, послав «на дело» двоих приятелей из сыскного приказа. Кажется, хорошо получилось — жаль, сам Иван не увидел, как струхнул этот жалкий бумагомарака… То ли ещё будет! А как поступить с женой? Иван пребывал в растерянности. Ему казалось: вот сейчас посмотрит ей в глаза, и всё станет предельно ясно. В глаза жене Иван посмотрел, даже за руки её взял… Вот только это не помогло ни капли — ясности и понимания не прибавилось. Иван-царевич застыл в нерешительности, не зная, что делать дальше.

Царевна-лягушка спокойно стояла напротив и чего-то ждала. Уж не она ли погрузила своего бестолкового мужа в это странное, задумчивое состояние? Тело Ивана словно оцепенело. А тем временем быстрые мысли и отрывочные воспоминания пересыпались в его сознании, разгоряченном ревностью, со скоростью разноцветных стеклышек калейдоскопа и складывались то в один, то в другой причудливый витраж.

Почему-то сами собой в памяти всплыли события годичной давности. Он отчетливо вспомнил свою молчаливую досаду, когда царь-отец объявил сыновьям о том, что пришла пора жениться. Ну, положим, брату Петьке, старшему, и брату Мишке, среднему, в самом деле было пора… Но ему, Ивану, совершенно не хотелось обременять себя семьей раньше времени. Что ни говори, а мелкие, обывательские семейные радости не способны скомпенсировать утраченную свободу холостяцкого существования.

Иван понимал, что спорить, возражать и что-то доказывать родителям бесполезно. Поэтому, приняв из рук отца позолоченную стрелу с ярко-красным оперением, он решился на хитрость. «Стану целиться в сторону болота, — подумал Иван-царевич, — глядишь, коли повезёт, затянет «брачную» стрелу в непроходимую трясину. А там: нет стрелы — нет и жены».

Только этот прекрасный план не сработал. Нашлась для царевича жена на болоте. Получается — от судьбы не уйдёшь, даже если ты лучший стрелок из лука во всём сказочном царстве-государстве. Это оказалось первым крупным разочарованием для Ивана-дурака младшего.

Однако царевич был оптимистом и предпочитал видеть светлую сторону жизни. Он смекнул, что женитьба на лягушке, как бы смешно она не выглядела в глазах окружающих, избавит его от множества проблем разом. Лягушка ведь не вполне жена, а так… То есть — супруга она законная, само собой, но всё-таки лягушка. А значит — содержание её не потребует ни больших материальных затрат, ни существенных моральных издержек. Об этом в первую очередь подумал Иван, когда услышал на от говорящей лягушки предложение «взять её замуж. Он ещё не догадывался тогда, что эта симпатичная Лягушонка спустя полгода переродится в девицу-красавицу.

Иван-царевич вспомнил, как снял с головы высокую стрелецкую шапку, зачерпнул из болота желтоватую от торфа воду и весело скомандовал лягушачьей царевне: «Прыгай, суженная, не сомневайся!» Она доверчиво запрыгнула в шапку, и он с любопытством погладил указательным пальцем тёмно-зеленую, гладкую лягушачью спинку. Иван принёс свою необычную невесту в холостяцкий дом и устроил ей «уютное гнёздышко» в большом пустом аквариуме, чудом сохранившемся с тех пор, когда он увлекался разведением рыбок-вуалехвосток.

От рыбок-вуалехвосток Иван-царевич в мыслях своих переключился на старших братьев и невольно принялся себя с ними сравнивать. По чести сказать, Ивану его жизнь нравилась куда-как больше, чем жизнь старших братьев, которых царь-отец постоянно ставил ему, меньшому сыну, в пример. В то время, как царевичи Петр и Михаил в поте лица готовились к предстоящим свадьбам, Петька — с боярской дочерью, а Мишка — с купеческой, Иван спокойно жил в своё удовольствие привычной жизнью молодого лоботряса. Ходил на весёлые пирушки с дружками, посещал турниры, волочился за румяными лукоморскими девицами. Ему не нужно было засылать в дом невесты сватов, выбирать подарки будущей родне, заказывать кольца, перестраивать и обставлять своё жилище. К тому же царственные родители от души сочувствовали «своему младшенькому» и ничего от него не требовали.

После того, как при дворе сыграли все три свадьбы, жизнь Ивана-царевича мало чем изменилась, чего нельзя было сказать о жизни его братьев.

Старший брат Петр Иванович, стал заведовать Пушкарским приказом. Теперь он ежедневно ходил на службу и командовал литейщиками, кузнецами, точильщиками сабель; пушкарями, мушкетерами да ружейными мастерами. Петька и его жердеобразная жёнушка раздували щёки и на Ваньку с его «Лягушонкой» смотрели свысока.

Средний брат Михаил Иванович, женатый на полнокровной и крутобёдрой купчихе, выбрал себе под начало Аптекарский приказ. Теперь он постоянно таскал с собой сумку с разными пилюлями, настойками, примочками и пиявками. При каждом удобном случае он предлагал свои «снадобья» всем встречным-поперечным. Кто-то охотно брал Мишкины лечебные средства на пробу, а кто-то шарахался от назойливого врачевателя. Однако Михаил-царевич с необычайным упорством продолжал распространять аптекарскую продукцию, считая это своей миссией. Тесть Мишки считал себя купцом-фармацевтом и усиленно торговал и заморскими, и отечественными лекарствами.

Иван-царевич дивился столь странной перемене, произошедшей со средним братом под влиянием купчихи-жены и её родни. Мишку-подкаблучника было немного жаль, но с другой стороны — брат занимался всей этой аптекарской ерундой добровольно и с необъяснимым энтузиазмом. Выданные Михаилом пилюльки да настойки Иван послушно брал, но потом выбрасывал. На здоровье царевич не жаловался, лекарств отродясь не принимал, а после женитьбы полностью полагался на целительные заклинания волшебницы-супруги. Царевна-лягушка успешно врачевала мужа, которому время от времени разбивали нос во время кулачных боёв.

Воспоминания эти были какие-то неправильные — они гасили яростную ненависть и вселяли в душу ревнивого Ивана-дурака подлые сомнения. Непонятная жёнушка выглядела безмятежной. Иван видел, что она искренне обрадовалась их встрече и не чувствовала за собой никакой вины. Незамутненная простота… А может, изощренная игра… Кто поймет-разберёт? Женщины хитры и коварны.

Царевна осторожно высвободила пальцы из рук мужа. Ивана отпустило. Он, который несколько минут назад отчаянно злился на жену, вдруг почувствовал что-то вроде укола совести.

— Я вот тут это… — он с трудом подбирал слова, — домой пораньше вернулся, а тебя нет. Слуги и охрана в панике — ушла, говорят, незаметно. Где была-то? Я беспокоился.

— Ах, — ответила царевна, как ни в чём не бывало, — в таком чудесном месте — в Лукоморской библиотеке! Нам бы, Ванечка, вместе туда сходить. Чудеса несусветные там! И красота! Ты сам-то заходил туда прежде?

— А то! — Голос Ивана окреп. — Я, между прочим, теперь всем Печатным приказом заведую, а значит — и библиотека под моим началом. Не успел тебе рассказать…

Иван не стал сообщать жене о своем назначении раньше времени, надеясь, что вскоре родительская блажь сойдет на нет, и ему удастся благополучно освободится от неприятных обязанностей. А тогда и говорить станет не от чем. Но, похоже, и тут выходило не так, как было задумано — Ивана поджидало очередное разочарование. Получалось — придётся Печатным приказом руководить и с ненавистными бумагомараками в кабинетах штаны просиживать.

В ответ на сообщение Ивана о новом назначении Царевна-лягушка радостно защебетала:

— Это просто чудесно! Тебе лучший приказ достался! Никто, ни брат Петр, ни брат Михаил, с таким не управится! Правильно царь-батюшка выбрал! Жаль, раньше мне не рассказал — не порадовал, — она обиженно надула губы. — Я от чужих людей эту новость узнала.

— Это от кого же? — подозрительно сощурился царевич. Восторг жены был Ивану непонятен.

— От придворного поэтишки Гусли. Он сказал, что теперь под твоим началом служит. А ещё про новый журнал рассказал. «Хроники Тридевятого», кажется.

— Все правильно, — сказал Иван и замолчал, не зная, как подробности о Гусле незаметно выпытать.

Тут Царевна-лягушка спохватилась:

— А у меня, Вань, подарок есть тебе на именины. Такой подарок — лучше не бывает, и очень в твоем деле полезный.

Царевна опустила длинные ресницы и прошептала что-то совсем тихо — что, Иван не расслышал. Через мгновенье она распахнула ярко-зелёные глаза и приказала строго:

— Дай руку, Ваня!

Царевич протянул ей правую руку ладонью вверх.

— Нет, левую давай! Ты же у нас — левша! — Царевна-лягушка поднесла руку мужа к губам и звонко поцеловала в середину ладони.

Иван тут же услышал, а скорее — ощутил, громкий щелчок в голове, где-то в районе правого виска. Он отдёрнул руку, потёр ею разгоряченный лоб и растерянно уставился на жену.

— Готово! — радостно сообщила она, отступая на шаг. — То, что ты сейчас получил называется «абсолютная грамотность». Для того, кто Печатным приказом заправлять поставлен, лучшего дара нет.

— Что-что? — не понял Иван.

— Эх, ты, недотёпа! — воскликнула царевна, — С этого момента твоя левая рука писать будет без единой ошибки. Всё, что захочешь, пиши, даже самые трудные слова. Да что слова! Все запятые, точки, тире и остальные знаки у тебя всегда на своих местах будут. Не сомневайся! Понял теперь?

— Спасибо, — царевич с любопытством посмотрел на свою ладонь — никакой метки на ней не было. Не было и никаких особенных ощущений — рука как рука… И в голове больше не щёлкало.

Царевна улыбнулась:

— Теперь, Ванечка, смотри — не забывай письма мне писать, когда опять на свои сборы да турниры отправишься. Письма от тебя абсолютно грамотно написанными будут. Это, поверь, в наши дни большая редкость… А ещё… Знаешь, если замечу вдруг ошибку какую или помарку в твоём письме, сразу пойму — ты мне неверен.

Иван вытаращил глаза на жену. Ему хотелось возразить. Ведь это она, а не он, позволяет себе бог знает что… Но пока он мучительно подбирал слова, царевна рассмеялась и сказала:

— Да ладно… Шучу я про измены-то. А ты и поверил, правда?

Иван натянуто улыбнулся и подумал: «Странные они — женщины, а уж волшебницы — и подавно. Глаз да глаз нужен, а я, дурак, расслабился. Все-таки, кажется, она мне на самом деле добра желает. И красивая такая… Моя — никому не отдам!»

— Что ж мы так и будем стоять на площади? — Царевна-лягушка потянула мужа за рукав. — Пойдем! На нас смотрят.

Иван-царевич обернулся и увидел, что у Златого крыльца остановился экипаж Петра-царевича. Старшая невестка, презрительно поджав тонкие губы, смотрела на них из окна своей позолоченной кареты.

Глава 15: Нулевой номер

На следующий день Иван-царевич покорно отправился на службу.

Шут, Гусля и Кот Учёный были уже в редакции. Кот медленно прохаживался по комнате, держа хвост трубой и высоко поднимая передние лапы. Он диктовал Гусле «Сказку о козлиной шкуре». Поэт сидел за своим рабочим столом. Перед ним стояла печатная машинка «Ай-да-кот», на которой он набирал текст сказки. Шут раскладывал на столе эскизы журнальных иллюстраций, поглядывая время от времени на Гуслю и удивляясь ловкости его длинных пальцев.

Черновик первого номера «Хроник Тридевятого» был почти готов. «Мы сделали это! Вот это да!» — думал Шут. Ему хотелось высоко подпрыгивать и хлопать в ладоши. И он действительно собирался проделать это, когда Кот с Гуслей закончат.

Услышав скрип открывающейся двери, Кот замолчал, Гусля поднял голову, а Шут замер, держа в руках пачку иллюстраций. На пороге появился Иван-царевич с дежурной улыбкой на лице и сказал почти добродушно:

— Ну здорОво, подельнички! Не ждали?! А зря!

«Подельнички» вежливо поклонились:

— Добрый день, Ваше Высочество?

«Явился — не запылился», — подумал с неприязнью Шут и заметил, что Гусля как-то очень уж внимательно рассматривает Ивана. Взгляд у поэта был странный — без обычного дружелюбия. Сердитый, изучающий был взгляд. Царевич на Гуслю вовсе не глядел, а переводил взгляд с Кота на Шута.

— Я пришел работу принимать. Все ли к первому номеру журнала готово?

— Не извольте беспокоится, — ответил Шут, показывая на пачку лежащих на столе листов, — Через полчаса-час соберем черновик.

— Отлично! Жду через час в своем кабинете. Проверять стану — чего вы там понаписали. Вдруг ошибок понаделали или того хуже — крамола какая, — сказал Иван, ухмыльнувшись, и вышел, захлопнув дверь.

Шут, Гусля и Кот переглянулись, и Кот сказал, улыбаясь по-кошачьи, поднимая вверх длинные усы:

— Не возражаете, господа-коллеги, если я с царевичем беседовать буду. Мне сподручнее — я кот, как-никак. Давай, поэт, печатай дальше. На каком месте я остановился… Ах, да: «Ну, жена, привалило нам счастье — богатыми станем».

Шут выбрал две забавных иллюстрации к сказке: тощий, испуганный мужик-кладоискатель с лопатой на плече и дородный, самодовольный поп с крупным, блестящим крестом на пузе. Отложил их в сторону и стал вглядываться в сосредоточенное лицо поэта. Тот усердно набирал текст.

«Интересно, что Царевна-лягушка Гусле рассказала? — Думал Шут. — Какой-то странный он сегодня». Поэт на этот раз был немногословен и о встрече с царевной рассказывать не спешил ни в прозе, ни в стихах. Он лишь передал Коту глиняную табличку с непонятными письменами — для расшифровки. Кот осмотрел переданный Царевной-лягушкой артефакт, попробовал табличку на зуб и промурлыкал задумчиво:

— Мур-мур… мурА какая-то. На досуге займусь, а пока пусть это здесь полежит, — и мягкой лапой смахнул табличку в верхний ящик своего рабочего стола. Сейчас и вправду времени на изучение древних текстов не было — следовало «Хрониками Тридевятого» заниматься.

Пока Кот, Гусля и Шут заканчивали работу, Иван-царевич сидел в своем новеньком, богато обставленном кабинете. С одной стороны, царевичу хотелось поскорее «опробовать» приобретенный накануне волшебный дар «абсолютной грамотности», но, с другой стороны, он был рад тому, можно посидеть спокойно в одиночестве и подумать о непростой жизни младшего царского отпрыска.

Дальнейшая жизнь представлялась Ивану безысходно-скучной, лишенной прежних, привычных радостей. Вместо того, чтобы проводить время с веселыми грубоватыми, такими понятными и близкими по духу старыми приятелями, скакать на лихом коне по пыльной дороге, стрелять из лука, побеждать в кулачных боях, громить закованных в латы заморских рыцарей на турнирах да пить хмельную медовуху на пышных пирах, придется заниматься делом нелепым да бесперспективным. То, что маячило впереди, хоть и не лишено было некой заманчивой новизны, казалось Ивану бесконечно далеким от его истинных интересов. Более всего отвращала необходимость иметь дело с чокнутыми «бумагомараками» и с ужасным котом.

Иван-царевич никак не мог определить, кто из этой троицы хуже всех — вредоноснее. С этими «подельничками» предстояло держать ухо востро постоянно, ни на минуту нельзя было расслабиться. Иван всех их терпеть не мог и не без оснований — предполагал, что они отвечают ему тем же. Получалось: три на одного, а это, по мнению «чемпиона во всех видах спорта» было совсем «не спортивно». Впрочем, в глубине души Иван-царевич надеялся, что вскоре дело с журналом провалится, и он обретет прежнюю свободу. А ведь и то правда — кому нужен какой-то там журнал в Тридевятом царстве?

Когда Шут, Гусля и Кот Ученый вошли, Иван не предложил им сесть. Не потому, что собирался показать свое превосходство, а от нетерпения — хотелось поскорее полученный от жены дар проверить.

Шут положил на стол царевича две довольно пухлых папки, красную и синюю. Следом степенно подошел на задних лапах Кот и сказал, расправляя длинные усы передними лапами:

— Вот, Иван-царевич, два экземпляра журнала подготовили. Скажем так — нулевой номер. Взгляни вот. В красной папке — рукописный экземпляр; а в синей особый — на печатной машинке «Ай-да-кот» набран. «Ай-да-кот» — механизм экспериментальный. Осваиваем. Если ты, царевич, интересуешься, с радостью для тебя такую машинку закажем. Ее братья Двое-из-ларца изготовили.

«Вот этот кот меня жутко нервирует, — подумалось Ивану. — Никогда не скажет: «Ваше Высочество», на «ты» ко мне обращается. Вроде бы даже почтительно разговаривает, но не так… А с Кота Ученого не спросишь. С него — взятки гладки. Он же кот! Да уж, удружил папаша — царь-батюшка. Сам небось к балу-маскараду готовится, а я тут за тремя чокнутыми бумагомараками присматривать должен. Все это не приносит радости ни сердцу, ни уму… Фу ты, ну ты — стихами, кажется, думаю. Никак от поэтишки малохольного заразился».

Царевич по-бычьи встряхнул русой головой, пытаясь, словно назойливых мух, отогнать неприятные мысли; взял из стоящего на столе старинного, малахитового прибора золотое перо, обмакнул его в массивную чернильницу и принялся просматривать текст, набранный Гуслей.

Вскоре рука Ивана, та самая — левая, грамотная, в которой он держал перо, вздрогнула. Он быстро поставил две жирных запятых в одном из длинный предложений.

— Кто печатал? — начальственным тоном спросил Иван-царевич.

— Я-я-я, — отозвался Гусля виновато.

— Так-так-так… В целом — неплохо. Но учти: «деепричастный оборот следует выделять запятыми», — назидательно сказал Иван и посмотрел строгим взглядом на обалдевших коллег.

Шут и Гусля стояли, открыв от изумления рты, а Кот хитро щурился. Царевич был не особо сведущ в кошачьей физиогномике и решил, что так кошки выражают удивление. В целом он остался доволен произведенным впечатлением.

— Утверждаю, можете нести в типографию. Для первого раза, думаю, тысячи экземпляров хватит, а там — видно будет, — сказал он, поднимаясь со своего кресла и возвращая одну из папок, синюю, Шуту.

Вторую папку, красную, с рукописным черновиком, Иван оставил у себя.

Когда «подельнички» вышли из кабинета, сумрачное настроение Ивана как рукой сняло. Он вскочил с места и весело поскакал вокруг стола: «Работает! Работает! Ай да женушка! Ай да Лягушонка!».

Довольный собой Иван-царевич решил, что на сегодня хватит, и пошел домой, прихватив с собой красную папку — для жены.

Царевна-лягушка возможности изучить черновик первого номера «Хроник» обрадовалась и мужа похвалила.

— Ты у меня — золото, просто клад, — сказала она, и сразу же принялась за чтение.

Пролистала обращение к читателям, сказку, подборку стихов, пространный очерк об уникальных панно из природных материалов, сделанных мастерицами к осеннему балу-маскараду, но по-настоящему заинтересовалась лишь большой статьей на развороте — о Коте Ученом и Василисе Премудрой.

— ХитрО придумали, — прокомментировала она, — столько внимания Василиске досталось. Публика статью прочтет и к ней на консультации валом повалит. Она же у нас — психолог.

— Так может, «зарубить» статейку-то? — спросил Иван. — Не поздно еще. Только… о чем-нибудь взамен написать придется.

— Нет, пусть так остается, — царевна задумалась…

— А хочу я, Ваня хоровой ансамбль создать. «Квакушки». Мне Гусля обещал хороших музыкантов подыскать. Он и в журнал о лягушачьих песнях написать обещал. Только что же получается? Болтовня пустая…

— Не совсем, — покачал головой Иван, — я не разрешил. Сказал ему, только то в журнале печатать можно, что тебе понравится. Я же не знал про твой ансамбль-то. Чего же ты раньше молчала?

— Вань, но ты же все по своим сборам да турнирам разъезжаешь. Мне и поговорить-то с тобой некогда, — скала царевна обиженно.

Никогда прежде жена Ивана ничем не попрекала, а тут — надо же… Царевич опешил от неожиданности, извиняться начал и пообещал, что в следующем номере только о ней, царевне, да о ее «Квакушках» велит «подельничкам» писать.

— Да, нет, ты не понял, Ванечка. Пусть все естественно сложится. Скажешь Гусле, что разрешаешь обо мне написать — он рад-радешенек будет.

— Это с чего вдруг? — к Ивану начала возвращаться его ревнивая подозрительность.

— Как с чего? — искренне удивилась Царевна-лягушка. — Это же материал отличный. «Эксклюзивный» — как сейчас говорят. А мои подопечные поют лучше всех! Завтра же вместе на болото пойдем — сам послушаешь!

И опять странно стало Ивану — никогда прежде жена не приказывала ему ничего, только просила робко, да и то — изредка. Он был волен временем своим распоряжаться, как заблагорассудится. «Чего только для своей благоверной не сделаешь…» — подумал он и заинтересованно спросил:

— Как же ты с лягушками, то есть — со своими подопечными, выступать собираешься? Ведь бабье лето на исходе. Скоро похолодает — жабам да лягушкам время спать до весны…

— А это, Ванечка, твоя забота, — засмеялась царевна. — Вели соорудить для моих лучших «певцов» виварий с круглосуточным подогревом, богатым интерьером и сценой. А я тебе своими магическими средствами помогу. Пусть это будет наш с тобой персональный концертный зал. Царевна я иль не царевна, в конце концов?!

И красавица-женушка так ножкой топнула, что у Ивана в ушах зазвенело.

— Ладно, понял, — обреченно согласился царевич и, отвернувшись, тяжело вздохнул.

Ивану приходилось нелегко, особенно — в последнее время. Мало того, что нежданно-негаданно он был по воле царя-отца поставлен во главе Печатного приказа, так еще и жена изменилась до неузнаваемости. Из робкой и безответной каким-то волшебным образом превратилась вдруг в требовательную и властную.

Порой Иван взбрыкивал, как необъезженный жеребец, но вскоре снова возвращался в привычную, предопределенную судьбой, колею. Настроения его менялись по несколько раз на дню: то был он весел и доволен, то печален и угрюм.

Когда накатывала на Иванушку тоска лютая, отправлялся он на спортивные сборы или на турниры. Лучше всего помогали от хандры кулачные бои. Чем сильнее противнику удавалось расквасить Ивану-царевичу нос, тем легче становилось у того на душе. В «тоскливый период» мысли Ивана-царевича разительно напоминали мысли Шута Ошина-младшего. Иван мечтал о вожделенной, но недостижимой свободе и печалился о том, что ничего не может решить за себя сам, что обязан жить по указке царственных родителей да жены-волшебницы. А еще он, как и Шут, часто вспоминал Сказку о козлиной шкуре. Правда сказка вызывала у Ивана свои, особенные ассоциации. «И зачем я только шкуру лягушачью сжёг? — Говорил он сам себе. — Вот дурак…»

Оба они, и Иван-царевич, и Шут, очень удивились бы сходству своих затаенных мыслей, если поговорили бы хоть раз в жизни по душам. Однако их непримиримое противостояние не располагало к доверительным беседам.

Глава 16: Успех и его последствия

Осенний бал-маскарад, а с ним и презентация журнала «Хроники Тридевятого» публика запомнила надолго. В тот день перед заходом солнца многочисленные гости, одетые в немыслимые костюмы, собрались в парадном зале Царского дворца. Накануне помещения украсили цветочными панно и композициями из пестрых осенних листьев, веток, шишек, грибов, ягод. В таком необычном убранстве Дворец напоминал чертоги лесного короля.

Царь Иван Иваныч в костюме льва, гривастого с крупной мордой, торжественно восседал на троне, изящно увитом плющом. По команде царя глашатые, наряженные в костюмы глубоководных рыб, объявляли концертные номера. Царь выбрал для своих помощников рыбьи костюмы, потому что это показалось Его Величеству остроумным. Ведь настоящие рыбы молчаливы — даже ребенок знает об этом.

Выступили скоморохи, акробаты, фокусники. Сплясали и спели «Во саду ли, в огороде…» весёлые белки.

И наконец, под барабанную дробь на середину зала выехал антикварный шкаф на колёсах. На крыше этой необычной конструкции сидел Кот в сапогах и наряженный факиром Гусля.

Следом на воздушном шаре влетел Шут в своем скоморошьем наряде. Он стоял на нижней перекладине верёвочной лестницы и держался одной рукой за прикрепленную к воздушному шару корзину. Внутри корзины помещалась бОльшая часть тиража первого номера «Хроник».

Воздушный шар поплыл под высоким потолком танцевального зала, лавируя между громоздкими люстрами. Шут показал рискованный акробатический этюд под потолком. Он раскачивался на прикреплённом к корзине воздушного шара трапе, вися вверх ногами, и ловил слетающий с головы Колпак, заставляя его повторять в полёте мелодию прозвучавшего только что вальса.

Шут, который больше двух недель не появлялся на публике в своем скоморошьем обличии, был встречен шумными аплодисментами. Он и сам неожиданно ощутил подъем — энергия толпы добавила куража, и акробат с энтузиазмом повторил несколько самых опасных виражей под восторженно-испуганные возгласы пёстрой толпы. Затем он дернул незаметный снизу шнур, выпуская из шара воздух. Шар начал снижаться. Шут забрался в корзину и принялся скидывать вниз журнальные номера. По мере того, как корзина становилась легче, падение шара замедлялось, и в конце концов шар неподвижно повис в воздухе.

Ловко запущенные Шутом журналы птицами кружились под потолком и плавно опускались прямо в руки зрителям. Шут с интересом рассматривал публику сверху и пытался угадать, кто под какой из масок скрывается. Он так и не обнаружил Василису Премудрую, которую жадно искал. Не заметил он и Царевну-лягушку. Однако легко вычислил своих родичей. Бабушка, мама, дед и отец пришли на бал в костюмах сказочных лис. Шут отметил удачный выбор матери. Несомненно, именно она придумывала бальные наряды. Дамы — рыжие лисицы в ярких сарафанах; а мужчины — верткие, бурые лисы в изумрудно-зелёных сюртуках. Шут понаблюдал из своего укрытия за «лисьим» семейством и вскоре приметил Ивана-дурака-младшего. Тот явился в костюме Серого Волка. Взгляд у царевича был недобрый. У Шута противно заныло под ложечкой, он прекратил наблюдения, выбрался из корзины и присоединившись к Коту и Гусле, которые раздавали посетителям оставшиеся журналы, доставая их из ящиков своего четырёхколёсного шкафа.

Вскоре гости перешли от зрелищ к танцам. Во время танцев и последующего изысканного угощения публика только и говорила, что о новом журнале. Шут, Гусля и Кот купались в лучах своего триумфального успеха, а «Серый волк» скрипел зубами от досады.

Надежда Ивана-царевича на то, что дело, так рьяно начатое надоедливым Шутом, затухнет, не оправдалась. Журнал читали все от мала до велика. Типография при библиотеке работала, как говорится, на всю катушку. После бала-маскарада и недели не прошло, а уже три дополнительных тиража первого номера «Хроник» выпустили. Заказы на журнал продолжали поступать. Работа в редакции кипела.

Из упрямства Иван старался как можно реже бывать в издательстве. Чтобы энергичная жёнушка не гнала его каждый день на постылую службу, он занялся хоровым пением в компании отобранных на болоте жаб и лягушек.

К тайной радости Шута, Иван-дурак-младший появился в издательстве лишь один раз. Иван пришёл для того, чтобы дать подчиненным задание следующий номер «Хроник» посвятить Царевне-лягушке и ансамблю «Квакушки».

С некоторых пор все вокруг, а не только Иван-царевич, делами Царевны-лягушки занимались. Больше всех, конечно же, Гусля старался. Он радовался успехам царевны чуть ли не больше её самой. День, когда поэт принёс из типографии в редакцию пачку пахнущих свежей типографской краской афиш, стал одним из самых счастливых в его жизни.

Афиши, изготовленные по эскизам Шута, вышли жизнерадостными и яркими: Царевна-лягушка в окружении ярко-зелёных улыбающихся жаб на фоне болота, освещённого закатным солнцем. Под картинкой причудливой вязью был выведен текст: «Впервые! Только у нас! Выступление хора «Квакушки» под руководством Царевны-лягушки».

— Я та-та-так рад за царевну. Так рад! — говорил Гусля Шуту. — Даже не верится, что уже на следующей неделе состоится выступление хора. Я — один из приглашенных аккомпаниаторов. Представь себе, царевич Иван тоже участвует — у него оказался редкий по красоте баритон. Вот как оно обернулось!

— Баритон, говоришь… — с тайным злорадством бурчал себе под нос Шут, — ну-ну…

Глава 17: Золушка

С того памятного дня, когда Царевна-лягушка впервые пожалела себя до слёз, с нею начали происходить сложные перемены. Внешне она оставалась всё той же хрупкой, зеленоглазой красавицей, но её внутреннее состояние стало совсем непохожим на прежнее. Порой она сама себе дивилась. На смену безответной робости пришла спокойная уверенность в своих чарах. То была не уверенность волшебницы, а самоуверенность очаровательной женщины. Многим придворным ловеласам царевна вскружила головы. Мужчины ею восхищались, женщины, особенно вредные невестки, нещадно ей завидовали.

Царевна научилась управлять чувствами мужа без применения магии — то пробуждая, то усыпляя в нем ревность. Для этой цели она водила за собой на коротком поводке безнадежно влюбленного поэта Гуслю. Царевна-лягушка совершенствовалась в искусстве флирта и приобрела вкус к придворным интригам. Казалось, не наигравшись в пору ранней юности, она наверстывает упущенное. В некотором смысле так она развлекала сама себя, а заодно изучала человеческую природу.

Помимо этих забавных, с точки зрения царевны, экспериментов над окружающими, в жизни её обозначились вещи, к которым она относилась серьезно. Власть, почет, слава… Царевна-лягушка поняла, чего ей хочется на самом деле, а, поняв это, старалась использовать окружающих в своих интересах с максимальной эффективностью. Преодолев «лягушачью» робость, она перестала сомневаться. «Никто не заставит меня делать то, что мне не нравится, даже муж, даже свекор-царь», — решила царевна раз и навсегда.

Освободившись по собственной воле от шитья, ткачества и выпекания хлебов, она с воодушевлением занялась ансамблем «Квакушки». Завоевание местной публики представлялось Царевне-лягушке лишь первой ступенькой к славе. Достижение мировой известности значилось следующим пунктом ее амбициозного плана. Чтобы подготовить трамплин для дальнейшего взлета, она вела оживленную международную переписку. Почтовые чудо-голуби из царской голубятни были в полном распоряжении царевны.

Одной из постоянных корреспонденток Царевны-лягушки стала такая известная персона как принцесса Золушка. Дамы быстро сдружились, и вскоре по приглашению царевны Золушка в сопровождении мужа-принца должна была прибыть в Тридевятое с полуофициальным визитом. Золушка собиралась побывать на концерте «Квакушек» и показать местной публике модную коллекцию одежды и обуви.

Где-то в сказочной, французской стороне бригантина под названием «Хрустальная мечта», изящная и вместе с тем быстрая, готовилась к торжественному отплытию. На борт судна слуги Золушки погрузили сундуки с бальными платьями и несколько тыкв из сказочного огорода Принца-мужа. Принц-муж-Золушки — теперь все его только так и называли — лично отнес в каюту жены богатый ларец со знаменитыми хрустальными туфельками.

Заморских гостей с нетерпением ждали в Тридевятом. Гусля многого ждал от предстоящей встрече с известной на весь сказочный мир француженкой. Готовясь к общению с гостьей, он читал подборку зарубежных статей о её достижениях. Материалы эти были переведены на русский язык Котом Учёным специально для поэта.

Гусля сочинял стихи о Золушке для очередного номера журнала. Писалось ему легко. Поэт кратко изложил в стихотворной форме известные факты и с удовлетворением перечитывал написанное. Собственные стихи ему нравились, а это случалось редко.

Золушка

С тех пор, как принцессою Золушка стала,

Она заработала денег немало.

В её ателье под названьем "Надежда"

Шьют бальные платья и чинят одежду.

Принц тыквы сажает, чтоб делать кареты

Удобно, красиво и выгодно это.

Обученный в Гарварде Кот Короля.

Сметану и сыр получает не зря.

Мышей для конюшни четырежды в год.

Кот ловит сачком и в виварий сдаёт.

Король дрессирует их несколько дней,

А Фея потом превращает в коней.

— Кажется, ничего важного не забыл, — повторял он, поминутно заглядывая в свой рабочий блокнот, в который для памяти записывал интересные факты, новые мысли и удачные рифмы. — Скорей бы увидеть легендарную красавицу! А главное – поговорить с ней.

Самый важный вопрос, который Гусля собирался задать Золушке был, безусловно, о женском счастье, «западная» модель которого чрезвычайно интересовала поэта. Кому, как не Золушке, лучше всех знать и чувствовать тему!?

И вот долгожданный день настал — Бригантина «Хрустальная мечта» бросила якорь в порту Лукоморска. Шут, Гусля и Кот на правах представителей прессы оказались в числе встречающих. А во второй половине дня вся троица присутствовала на торжественном приеме, устроенном в Царском дворце. Более того: царь Иван Иваныч позволил им взять у Золушки и принца-ее-мужа интервью для «Хроник Тридевятого».

Французская гостья Шуту понравилась, Кота Ученого заинтересовала, но разочаровала Гуслю. Он ожидал увидеть кроткую, женственную и хрупкую принцессу, но Золушка оказалась резковатой, слегка располневшей и очень требовательной низкорослой блондинкой. Пожалуй, она была по-своему красива: ослепительная улыбка, большие серо-голубые глаза, кудряшки цвета спелой соломы, прекрасный цвет лица, маленькие кукольные ступни ног в изящных блестящих туфельках, элегантный дорожный костюм…

«Не то, не то…» – вздыхал про себя чувствительный поэт. Золушка-принцесса охотно рассказывала о своём успехе, который измеряла деньгами и статусом, и не упускала случая прорекламировать свой товар. Принц-муж поддакивал жене с заученной улыбкой.

Гусля очень скоро почувствовал, что невыносимо скучает в компании этих самодовольных людей. Поначалу он поддерживал светскую беседу из вежливости, но при первой же возможности незаметно удалился, оставив Золушку и ее мужа беседовать с Котом Учёным, исполнявшим роль переводчика и Шутом. Кот с удовольствием упражнялся во французском языке, а Шут увлеченно расспрашивал заморских гостей об их волшебном королевстве, о феях, и троллях, гномах и эльфах. Несмотря на то, что Золушка отвечала на вопросы Шута вскользь, неизменно переходя от любой темы к своей «личной истории успеха», он умудрялся вылавливать в ее ответах ценные сведения о Западных сказочных землях.

Отсутствия Гусли шумная публика не заметила. Он вышел на из Царского дворца, где принимали гостей, и побрел, куда глаза глядят, думая с сожалением о Царевне-лягушке: «Вот и эта милая, очаровательная особа изменилась в столь короткий срок. Но я никогда-никогда не забуду ту грустную юную деву в резиновых ботах, которую встретил когда-то на узкой тропинке, ведущей к болоту». Чтобы отвлечься от грустных мыслей поэт принялся сочинять шутливое стихотворение. Стишок не для печати, а так — для себя:

Хрустальные туфельки в моде —

В них дамы придворные ходят.

У Феи заказов — на месяц вперед,

А Золушка с Феи откаты берет.

У сказок Перро миллионный тираж,

А книжка про Золушку — лидер продаж!

Ноги сами принесли поэта туда, где он впервые услышал волшебные песни квакушек. Он прошел знакомой лесной тропинкой, узкой и извилистой, и оказался на самой окраине болота.

Башмаки с чавканьем проваливались во влажный, упругий мох, и вскоре ноги промокли насквозь. Гусля не обращал на это никакого внимания. Очень глубоко погруженный в свои поэтические переживания, он любовался осенней красотой лесистого болота, вдыхал его густой, торфяной запах, слушал робкий, но настойчивый шепот деревьев и трав.

Заболоченное пространство впереди походило на огромный ковер, ворсистый и пестрый. Волшебница-осень долго и придирчиво подбирала краски для своего великолепного творения. В выбранной ею цветовой гамме преобладали охристые и медно-золотистые оттенки. Они служили фоном для самых разнообразных вкраплений. Причудливые по форме островки болотных мхов, кое-где красновато-бурых, кое-где фисташково-зеленых, были щедро усыпаны желтыми, оранжевыми и малиновыми листьями. Тонкие розоватые стволы карликовых берез, почти полностью отдавших листву для украшения причудливого ковра, казались беззащитными и обреченно-печальными в своей осенней наготе.

При виде их в груди поэта подстреленной птицей встрепенулось сердце, и он перевел взгляд на россыпи рубиново-алой клюквы под ногами. Нагнулся, сорвал несколько крупных ягод, положил их в рот, прижал языком к небу и невольно поморщился от горьковато-кислого вкуса.

Когда он решился снова посмотреть вдаль, над болотом начал подниматься полупрозрачный серебристый туман. Туман надвигался со стороны почти не различимого вдалеке леса и низко стелился над болотом. Казалось, будто сотни невидимых рук медленно натягивают легкую, податливую и тонкую перину на нерукотворный, осенний ковер. Ближе к горизонту серебряный оттенок тумана и свинцовый — неба сливались. От этого казалось, что березы и другие здешние деревья не выросли из земли, а начали спускаться сверху и остановились, так и не добравшись до цели.

Гусля задержал дыхание, изо всех стараясь как можно более полно запомнить волшебную картину. Однако переменчивой природе угодно было до наступления темноты показать ему еще несколько чудесных превращений.

Неожиданно закатные лучи разорвали серую пелену туч, и отделенное ими от тонкой полосы тумана небо засветилось оранжево-желтым. Низкие облака из свинцово-серых стали лиловыми, обрели форму и медленно поплыли прочь. Гуля долго провожал их взглядом, следя за тем, как заходящее солнце подсвечивает их рваные края лимонным светом. Он с благодарностью подумал о том, что на всем белом свете нет ничего чудеснее видений природы, а еще о том, что сегодня обрел нечто бесценное — тайное место силы.

И вдруг поэт услышал песню… Совсем тихо и грустно пели на болоте лягушки. «Этого не может быть. Они не поют осенью», — подумал он с удивлением, присел на старую корягу и прислушался.

Однако этим осенним вечером жабы и лягушки действительно пели на болоте. Гусля понял, что они поют для него прощальную песню, последнюю в этом году. Из странной, тихой песни он узнал, что ровно через три дня закончится затянувшееся бабье лето, и придут первые осенние заморозки; что долгая зима принесет с собой новые, невероятные чудеса; и что его настойчивые поиски счастья, возможно, совсем бессмысленны.

А еще лягушки поведали поэту о том, что на днях их Царевна надолго отправится в неведомые, дальние страны. Гусля этому не поверил — решил, что понял их неправильно. А ещё он подумал с легким удивлением, что, если и вправду царевне суждено будет надолго покинуть Тридевятое, он не будет об этом сожалеть.

Глава 18: Концертно-дипломатическая миссия

Золушка со своей свитой недолго гостила в Тридевятом — бизнес, дела… На прощание она подарила царю Ивану Иванычу семечко тыквы, из которого с пятидесятипроцентной долей вероятности вырастет карета, и пару крупных белых мышей, которые по достижении ими двухлетнего возраста, могут превратиться в коней. Вероятность этого события считалась более низкой — процентов пятнадцать.

Царевне-лягушке Золушка пообещала устроить для ансамбля «Квакушки» турне по своему сказочному королевству. Обещание, в отличие от подарков всемирно известной заморской принцессы, было надежным — почти таким же, как её хрустальные туфельки. Само собой, Золушка приглашала Царевну-лягушку не из альтруизма. Она увидела для себя новые, фантастические возможности, которые открывало сотрудничество с лягушачьей царевной. «Какой прекрасный способ подогреть остывающее внимание переменчивой публики к своим проектам, а заодно усилить собственное влияние при дворе, завязав международные отношения на самом что ни на есть высшем уровне. Пусть наконец все, даже самые непримиримые, поймут, что «Золушка» — прозвание, более созвучное слову «золото» нежели — «зола», — мечтала целеустремленная и дальновидная принцесса.

Иван-царевич, услышав о предложении Золушки, обрадовался и приободрился. «Вместо того чтобы штаны в кабинетах просиживать, не лучше ли в дальние страны отправиться. Посмотреть, как тамошнее житье-бытье устроено, а при случае и себя показать», — решил он и принялся своих отца с матерью теребить да жену убеждать в том, что им срочно следует отправиться в чужеземные страны.

Между царем Иваном Иванычем, царицей Яной и царевичем Иваном произошел примерно такой разговор.

— Наше великое и чудесное царство Тридевятое мало известно в других сказочных землях. С этим что-то делать необходимо. Причем — срочно. Безотрадно слышать, какие небылицы о нас слагают.

— Да что ты говоришь? Как так? Интересно, что же в белом свете болтают? И кто?

— Ой, не хочется глупости повторять. Как, например, вам понравится такое утверждение, будто бы царь в Тридевятом — дурак дураком… Это так… мелочь. От кого слыхал — не припомню.

Это Иван-царевич своему папаше царственному правду-матку рубил. А сплетни-небылицы поведал царевичу принц-муж-Золушки. Только выдавать своего нового приятеля и собутыльника Иванушка не стал.

Слово за слово — убедил Иван-царевич отца, что ему с женой немедленно в дальний путь следует отправляться с концертно-дипломатической миссией.

— А кто же Печатным приказом заправлять станет, пока ты, Ваня, по заграницам будешь с лягушками из нашего болота разъезжать?

— Есть у нас прекрасный Кот. И сказки сказывает, и песни поет, и на печатной машинке текст набрать может, и языки иностранные знает; не только звериные диалекты разные, но и человечьи. Вот он пусть Печатным приказом и заведует. А что касается журнала нашего… Так пусть Шут с дружком своим занимательные статейки да стишки пишут. Народ развлекать — их дело. Скоморошье… Разве не так?

— Вроде — так…

— Вот и отлично. А чтобы эти бумагомараки невзначай чего лишнего не напечатали, следить тебе, батюшка, лично следует. Ты — государь, тебе виднее всех.

Иван-царевич добился своего на удивление легко.

Бригантина «Хрустальная мечта» отчаливала от пристани Лукоморска не одна, а в сопровождении фрегата «Вольный», на котором отправлялись в международное турне Иван-царевич и Царевна-лягушка со своими самыми звонкоголосыми квакушками.

Царевна-лягушка искренне радовалась предстоящему турне, бодрости и отличному настроению мужа. Еще больше жены радовался путешествию в заморские страны сам царевич, так ловко освободившийся от неприятной службы в Печатном приказе.

Но гораздо сильнее их обоих радовался придворный шут и по совместительству главный редактор «Хроник Тридевятого» — Ян Ошин-младший. Он был по-настоящему счастлив.

Продолжение следует…

См: Часть вторая «По следам Златой цепи»