Хроники Разлома. Том 1

Глава 1

Песок снова засыпал двор.

Я стоял с метлой и смотрел на это с тупой обидой, которая к этому времени стала привычной, как зубная боль, к которой привыкаешь и перестаешь замечать. Утром я подметал. Ветер приносил новую порцию с дюн, и к полудню двор выглядел так, будто я вообще не прикасался к метле. Месяц назад я бы разозлился. Три месяца назад бросил бы метлу. Полгода назад расплакался бы. Сейчас просто подметал снова, потому что alternatives не было. Монастырь Шахар не платил за лень. Монастырь Шахар не платил вообще, но это другой разговор.

Меня зовут Эрин. Эрин Дальн, если полное имя, но в Шахаре фамилии не в ходу. Здесь все просто: имена, послушание, работа. Я пятнадцать лет живу в этом монастыре, и если бы меня спросили, помню ли я, как сюда попал, я бы ответил честно: нет. Помню только дорогу, жару и руку, которая держала меня за ладонь. Чья рука, не знаю. Она пропала, когда мы дошли до ворот, и больше я её не чувствовал.

Монастырь Шахар стоит на краю Доранна, в западной земле, где горы переходят в пустыню. Горы позади, песок впереди, небо сверху. Белоежёлтое от жары небо, которое к полудню становится белым, как кость, и хочется закрыть глаза, но нельзя, потому что работа стоит. Каменные стены монастыря сложены из местного песчаника, рыжего с прожилками чёрного. Стены толстые, окна узкие. Построено не для красоты, а для того, чтобы держать жару днём и холод ночью. В Доранне перепад между днём и ночью такой, что днём можно сойти с ума от жары, а ночью замёрзнуть до смерти. Я не шучу. Два года назад послушник Тэм уснул во дворе после тренировки и проснулся мёртвым. Просто замёрз. Ему было двенадцать.

Монахи говорили: «Такова воля Эссэна. Он забирает, когда считает нужным». Я тогда не понял, что это значит. Сейчас понимаю немного больше, но не уверен, что монахи сами понимали, что говорили.

Эссэн. Вот, наверное, стоит объяснить, потому что без этого ничего в Шахаре не имеет смысла. Эссэн, это жизненная энергия. Не моя, не чья-то. Она везде. В камнях, в песке, в воздухе, в воде. В тебе, во мне, в ящерице, которая бежит по стене. Монахи учили нас чувствовать её с шести лет: садись, закрой глаза, дыши. Сначала ты ничего не чувствуешь, кроме собственного сердцебиения и запаха пота. Потом, через месяц, через два, через полгода, ты начинаешь ощущать что-то ещё. Как будто воздух вокруг тебя чуть гуще, чем обычно. Как будто ты сидишь не в пустоте, а в чём-то, что течёт. Медленно, тихо, но течёт.

В шесть лет я сел, закрыл глаза и почувствовал сразу. Не через месяц. Не через два. В тот же день. Монах Лао, который вёл занятия, вызвал меня вперёд и сказал остальным: «Смотрите. Этот мальчик чувствует Эссэн. Он пробудился». Мне было шесть, я не понимал, что это значит. Остальные дети смотрели на меня с завистью. Я был особенным. Впервые и, как оказалось, ненадолго.

Пробуждённый. Первый уровень. Тело чувствует Эссэн, поток ещё хаотичен. У большинства детей к десяти годам Эссэн стабилизируется, и они переходят на уровень Закалённого. Тело укрепляется, кости твердеют, мышцы становятся плотнее. К двенадцати, тринадцати годам, если повезёт, формируется ядро, и ты становишься Источным. Можешь выпускать Эссэн наружу, бить им, защищаться. Это уровень, на котором воин перестаёт быть просто сильным человеком и становится воином.

Мне пятнадцать. Я Пробуждённый. Не Закалённый. Не Источный. Пробуждённый. Самый нижний уровень. И не потому, что ленился.

Я подмёл двор, прислонил метлу к стене и вытер лоб тыльной стороной ладони. Рука была в мозолях от рукояти. Мозоли старые, жёлтые, привычные. Я провёл пальцами по ладони и почувствовал то, что чувствовал каждый день: под кожей, глубоко, в самом центре, что-то живое. Тёплое, пульсирующее. Мой Эссэн. Он был. Он есть. Но он не держится.

Попробую объяснить. Представь кувшин. Обычный глиняный кувшин. В него наливают воду. Нормальный кувшин держит воду: наполняется, стоит, вода внутри, всё спокойно. Мой кувшин с трещиной. Вода вливается, и на секунду, на одну короткую секунду, я чувствую её. Полноту, силу, мощь. А потом вода уходит. Через трещины, через щели, через дыры, которых я не вижу. И я снова пустой. И трещины я тоже не вижу. Не могу найти, не могу залатать. Просто знаю, что они есть.

Настоятель Бэррон говорил мне это каждый день. Бэррон, тучный, высокий, с круглым лицом и маленькими глазами, которые улыбались, когда он говорил неприятные вещи. Он носил белое одеяние, как все монахи, но его было самое чистое, самое накрахмаленное. Он любил порядок. Любил, когда всё на своих местах. Любил, когда послушники тренируются по расписанию, едят по расписанию, спят по расписанию. И очень не любил, когда что-то не укладывалось в его расписание.

Я не укладывался.

- Ты как дырявый кувшин, мальчик, - говорил он мне каждое утро, когда проверял тренировки. Его голос был мягким, почти ласковым, как будто он не ругал, а сочувствовал. - Вода вливается, но не держится. Ты чувствуешь Эссэн лучше других, но не можешь его удержать. Это хуже, чем не чувствовать вообще. Знать, что есть сила, и не мочь её взять. Это мучение, Эрин. Для тебя и для нас.

Я молчал. Что я мог сказать? Что я стараюсь? Что я тренируюсь каждый вечер, после отбоя, за казармами, где меня никто не видит? Что каждый раз, когда Эссэн вспыхивает и гаснет, я чувствую не разочарование, а боль? Физическую боль, как будто что-то внутри рвётся и не может порваться до конца.

Я молчал, потому что Бэррон не слушал. Он говорил, а я кивал. Это была наша сделка. Он говорит, я слушаю, каждый делает вид, что что-то меняется.

Монахов в Шахаре было одиннадцать. Не все они учили нас работать с Эссэном. Большинство просто вели хозяйство: готовили, чинили, сторожили. Настоящих наставников было трое. Бэррон, который учил основам: дыхание, медитация, чувствование потока. Монах Лао, сухой и жилистый, с лицом, как высушенное яблоко, учил бою. Голыми руками, с палками, с ножами. Без Эссэна, потому что без Эссэна я всё равно мог драться. И монахиня Сэлла, молодая, тихая, с глазами, которые видели насквозь, учила теории. Что такое Эссэн, откуда он, как устроен мир. Она одна из всех смотрела на меня не как на бракованного, а как на загадку. Но и она не могла мне помочь.

В монастыре было тридцать семь послушников, не считая меня. Возраст от шести до семнадцати. Нас подобрали по дорогам Доранна: сироты, брошенные, потерянные. Монастырь был приютом, и это слово я повторял себе каждый день, как молитву. Приют. Место, где тебе дали крышу и еду в обмен на послушание. Не на благодарность. На послушание. Разница существенная.

Из тридцати семи послушников двадцать четыре были Пробуждёнными. Десять уже стали Закалёнными. Двое, оба старше меня, были Источными. Это были братья Рэг и Долм, сыновья Бэррона. Нет, Бэррон не был монахом в обычном смысле. Он был настоятелем, и у него был сын. Дэйл. Шестнадцать лет, Закалённый, красавец, с каштановыми волосами и квадратной челюстью, который мог бы быть героем из баллады, если бы не был таким мерзким.

Бэррон не скрывал, что Дэйл его сын. В Доранне монахи не дают обет безбрачия. Они дают обет служения, что совсем другое. Бэррон женился, когда был молод, жена умерла при родах, и он воспитал Дэйла сам, в монастыре. Дэйл рос среди послушников, тренировался с ними, но был не как они. Он был сын настоятеля. Это значило всё. Это значило, что ему доставалась лучшая еда, лучшее оружие, лучшее внимание наставников. И это значило, что он мог делать с другими всё, что хотел.

Дэйл Закалённый. Его тело укреплено Эссэном: кости тверже железа, мышцы плотнее, чем у взрослого воина. Он пробудился в семь, стал Закалённым в двенадцать. Бэррон говорил, что к восемнадцати Дэйл станет Источным, а может, и Волновым. Волновой. Представьте: воин, который может бить на расстоянии, раскалывать камень ударом по воздуху. В Шахаре это была бы легенда.

А я всё ещё Пробуждённый с дырявым кувшином.

Солнце стояло высоко, тени были короткие, и песок снова засыпал двор. Я подмёл его в третий раз за утро и решил, что четвёртый будет после полудня. Метла прислонена к стене, руки в мозолях, спина ноет. Мне пятнадцать, и спина ноет, как у старика. Это от работы, не от возраста. В Шахаре дети быстро становятся стариками.

Я присел на корточки у стены, в единственной тени, которая оставалась. Узкая полоска, хватало только чтобы спрятать лицо. Я закрыл глаза и сделал то, что делал каждый день: потянулся к Эссэну. Не к своему, к внешнему. К тому, что течёт в мире.

Воздух дрожал от жары. Песок под ногами был раскалён. И где-то во всём этом, под слоем зноя и пыли, я чувствовал его. Поток. Медленный, тягучий, как мёд, растекающийся по блюду. Эссэн мира. Он был везде, но в Доранне он был особенным. Жёстким, плотным, сжатым. Монахиня Сэлла говорила, что в каждой земле Эссэн имеет свой характер. На севере, в Вёрфросте, он холодный и концентрированный, как сжатый лёд. На востоке, в Аэллене, текучий, как река. Здесь, в Доранне, жёсткий и сухой, как сам воздух. Он обжигал, когда ты к нему прикасался, но в этом обжиге была сила. Доранн рождал самых упорных воинов, говорила Сэлла. Не самых талантливых, не самых одарённых, а самых упорных. Потому что Эссэн здесь не давался просто так. Его нужно было вырывать.

Я потянулся, и на секунду почувствовал: поток дрогнул, откликнулся. Мой Эссэн, тот маленький, больной, дырявый, внутри меня шевельнулся, как собака, которая услышала хозяина. Откликнулся. И тут же погас. Как всегда. Вспышка и пустота. Вспышка и пустота. Моя жизнь в двух словах.

Я открыл глаза. Ящерица сидела на стене рядом и смотрела на меня. Маленькая, рыжая, с чёрными бусинами глаз. Она не боялась. Здесь ящерицы не боялись людей, потому что люди их не ловили. Некогда было, да и незачем.

- Хотя бы ты не считаешь меня бракованным, - сказал я ей. Она моргнула и убежала. Ну вот. Даже ящерицы уходят.

Звон колокола. Три удара, значит обед. Я встал, отряхнул песок с колен и пошёл в трапезную. Трапезная была длинным каменным залом с низким потолком и тремя длинными столами. Еда была простая: каша из злаков, вода, иногда сушёные финики, если караван из Аэллена привозил. Сегодня были финики. Я взял два и сел в угол.

Послушники ели шумно. Дети есть дети, даже в монастыре. Младшие смеялись, кидались кашей, старшие молчали и ели быстро. Я ел в одиночестве. Не потому что меня избегали. Просто так сложилось. У меня не было друзей. Были знакомые, были соседи по спальне, были ребята, с которыми я тренировался. Но друзей, в том смысле, как я это понимал, не было. Может, потому что я не умел дружить. Может, потому что быть другом того, кого все считают бракованным, не хочется. Бракованный, это не просто слабый. Слабый ещё может стать сильным. Бракованный, это сломанный. Это тот, кого починить нельзя.

- Эрин.

Я поднял голову. Том. Десятилетний, рыжий, весь в веснушках, с разбитой губой. Он стоял надомной с миской каши и смотрел исподлобья. Том был из младших, тихий, нервный. Его нашли год назад в пустыне, одного, без памяти. Он не помнил, как попал в пустыню, не помнил родителей. Он помнил только страх.

- Можно с тобой? - спросил он.

- Садись.

Он сел рядом и стал есть. Мы не разговаривали. Том не любил разговаривать за едой. Он просто хотел сидеть рядом с кем-то, кто не будет его бить. Я был единственным, кто не бил младших. Не из благородства. Из того, что меня самого били достаточно, чтобы знать, каково это.

- Эрин, - сказал он тихо, не поднимая глаз. - Дэйл опять будет после обеда.

Я перестал жевать. Дэйл. После обеда, это значит тренировка. Тренировка, это значит Дэйл будет показывать свою силу на младших. Не на всех, на тех, кто слабее. На Томе, например.

- Где?

- Во дворе.

- Ладно.

Я доел кашу, допил воду и вышел. Песок, жара, белый диск солнца. Я стоял у стены и ждал.

Тренировка началась через час. Монах Лао выстроил послушников во дворе. Двадцать четыре Пробуждённых, от шести до пятнадцати. Я стоял в конце строя, самый старший из младших. Мелочь впереди, я сзади. Лао был сухой, жилистый, с лицом, на котором эмоций было не больше, чем на каменной стене. Он говорил мало. Показывал движение, и ты повторял, пока не получалось. Если не получалось, он бил. Не сильно, но больно. Чтобы запомнилось телом.

Сегодня отрабатывали удары. Кулаком, ладонью, локтем. Лао показал комбинацию: прямой, боковой, колено, локоть. Четыре удара за два счёта. Быстро, жёстко, без пауз. Дораннский стиль: бить коротко, бить плотно, бить так, чтобы противник не успел понять, что его уже ударили.

Я отрабатывал. Прямой, боковой, колено, локоть. Прямой, боковой, колено, локоть. Снова и снова, по воздуху, по чучелу из песка и мешковины. Мои удары были слабыми. Не потому, что не хватало силы, а потому, что без Эссэна удар, это просто удар. Закалённый мог вложить в кулак Эссэн, и тогда удар ломал кость. Источный мог выпустить Эссэн наружу, и тогда удар бил с расстояния. А Пробуждённый, Пробуждённый просто бил. Как обычный человек. Только чуть быстрее.

Лао ходил вдоль строя, поправлял стойки. Подошёл ко мне, посмотрел на мои удары. Молча поправил локоть: выше, плотнее. Я кивнул и продолжил. Лао ушёл. Он не говорил мне ничего лишнего. Не хвалил и не ругал. Он относился ко мне так, как к мебели: есть, стоит, не мешает. Это было лучше, чем то, как относился Бэррон.

Тренировка закончилась, и Лао ушёл. Послушники разбрелись по двору. И тогда появился Дэйл.

Он не вышел, он возник. Так делал всегда: появлялся, когда все расслабились, когда наставник ушёл, когда рядом не было никого, кто мог бы его остановить. Дэйл был на голову выше меня, шире в плечах, и двигался с той лёгкостью, которую даёт Эссэн Закалённого. Его тело не было человеческим в обычном смысле. Кости тверже железа, мышцы плотнее канатов. Когда он бил, он бил всегесом: с Эссэном, с силой, которая ломала дерево и гнула сталь.

Он не смотрел на меня. Он смотрел на Том.

Том стоял у стены, маленький, рыжий, сжавшийся. Он знал. Я видел, как его глаза расширились, как руки задрожали. Он знал, что сейчас будет.

- Эй, мелкий, - сказал Дэйл. Его голос был мягким. Он всегда начинал мягко. - Иди сюда. Покажи, что выучил.

Том не двигался. Дэйл подошёл, положил ему руку на плечо. Тяжёлую, большую. Том вздрогнул.

- Я сказал, иди сюда. Ты что, не слышишь?

- Я... я...

«Ты будешь тренироваться со мной. Мне нужен партнёр». Дэйл улыбнулся. Красивая улыбка, белые зубы, ямочка на щеке. Красавец. Все девочки в деревне за десять миль отсюда вздыхали по Дэйлу. Он мог бы быть милым. Он умел. Но за улыбкой было другое. Ему нравилось причинять боль. Не потому что он был злым. Потому что мог. А когда можешь и никто не останавливает, это становится привычкой.

- Дэйл, - сказал я.

Он обернулся. Посмотрел на меня. Сверху вниз, потому что был выше. С выражением, которое я видел сотни раз: удивление, раздражение, презрение. Три эмоции в одном взгляде.

- Чего?

- Отпусти его.

- Ты мне советы будешь давать? - Он засмеялся. - Ты? Пробуждённый с дырявым ядром?

- Отпусти.

- Или что?

Я молчал. Потому что «или что» у меня не было. Я был слабее. Сильно слабее. Дэйл мог убить меня одной рукой, если бы хотел. Закалённый против Пробуждённого, это не бой. Это избиение. И мы оба это знали.

Но Том смотрел на меня. И в его глазах было то, что я видел в собственных глазах каждый раз, когда смотрел в воду: надежда. Тонкая, жалкая, но надежда. Что кто-то встанет. Что кто-то скажет «хватит». Что кто-нибудь.

Дэйл отпустил Тома. Не из-за меня. Просто ему было интереснее поиграть со мной.

- Ладно, - сказал он. - Давай, Эрин. Спарринг. Ты и я. Если продержишься три удара, мелкий свободен.

- А если не продержусь?

- Тогда мелкий будет тренироваться со мной. И ты тоже. - Улыбка.

Три удара. Три удара Закалённого. Я мог не встать после первого.

Но Том стоял у стены и смотрел на меня. И я кивнул.

- Давай.

Мы вышли в центр двора. Послушники расступились. Некоторые смотрели с жалостью, некоторые с любопытством, некоторые отворачивались. Маленький Тэм, тот, что замёрз два года назад, нет, не тот, другой Тэм, живой, семилетний, смотрел с восторгом. Для него я был героем. Глупый ребёнок.

Дэйл не торопился. Он стоял, раскачиваясь на пятках, руки опущены. Расслабленный, уверенный. Ему не нужно было напрягаться. Он играл.

- Готов?

- Бей.

Первый удар. Правый кулак, прямой, в грудь. Быстрый. Быстрее, чем я мог увидеть. Я успел только поднять руки, и кулак врезался в мои предплечья. Боль. Не обычная боль, та, которую чувствуешь, когда ударяешься. Другая. Глубокая, вибрирующая. Эссэн Дэйла проник через блок, как вода через ткань. Закалённый мог это: его Эссэн уплотнён и передаётся при контакте. Удар, который проходит через защиту.

Я отлетел на два шага. Ноги устояли. Руки тряслись. Один удар.

- Неплохо, - сказал Дэйл. - Не упал. Я удивлён.

- Бей второй.

Второй удар. Боковой, левой, в рёбра. Я попытался отвести, как учил Лао: повернуть корпус, принять на локоть. Дэйл изменил направление в последний момент и ударил снизу. Кулак в живот.

Воздух вышел из меня, как из проколотого меха. Я согнулся. Мира не стало, была только боль, белая, ослепительная, от поясницы до горла. Я упал на колени. Песок в ладонях, горячий, жёсткий.

Два удара. Один остался.

Я встал. Не сразу. Сначала на одно колено. Потом на ноги. Руки тряслись. Внутри, в том месте, где жил мой Эссэн, что-то дёргалось. Пульсировало. Как раненая птица в клетке.

Дэйл смотрел на меня. Улыбка пропала. Он был раздражён.

- Вставай, вставай. Третий будет последним.

Я встал. Поднял руки. Неправильная стойка, я знал. Слишком высокая, слишком жёсткая. Лао бы поправил. Но Лао не было.

Третий удар.

Дэйл ударил в полную. Не играл. Правой, с вложенным Эссэном, в лицо. Я видел, как его кулак вспыхнул белым. Эссэн Закалённого, плотный, уплотнённый, как сжатый песок. Кулак шёл мне в лоб, и я знал, что если он попадёт, я сломаюсь.

И в этот момент, в тот самый момент, когда кулак летел в моё лицо, мой Эссэн вспыхнул.

Не так, как обычно. Не короткая искра, которая гаснет. По-другому. Что-то внутри меня, в том месте, где жила раненая птица, раскрылось. Не ядро. Я не Закалённый, у меня нет ядра. Но что-то. Что-то, что было глубже ядра, старше, плотнее. Оно спало пятнадцать лет, и сейчас проснулось.

Время замедлилось. Я видел кулак Дэйла, видел Эссэн на нём, видел, какenergy течёт по его руке, как мышцы напрягаются, как костяшки летят ко мне. Видел всё, с такой ясностью, как будто мир стал прозрачным.

И я ударил.

Не техникой. Не Эссэном. Просто ударил. Левый кулак, снизу, в подбородок. Мой Эссэн, вспыхнувший, нестабильный, дикий, прошел через руку, и кулак встретился с челюстью Дэйла.

Звук был такой, как будто камень ударил о камень. Не flesh о flesh. Камень о камень.

Дэйл отлетел. Не на два шага, как я. На пять. Спиной в стену монастыря. Камень треснул. Пыль посыпалась. Дэйл сполз на землю, глаза стеклянные, челюсть набок.

Тишина.

Я стоял с поднятым кулаком и не мог опустить. Моя рука горела. Не болью, жаром. Эссэн внутри меня пылал, как костёр, и я чувствовал его, всего, целиком, без трещин, без дыр. Полный. Сильный. Настоящий.

Одна секунда.

Две.

Три.

Потух.

Как всегда. Вспышка и пустота. Мой кувшин наполнился и тут же вытек. Я стоял с пустым кулаком и трясущимися руками, а Дэйл сидел у стены с разбитой челюстью и смотрел на меня с выражением, которого я никогда не видел у него раньше. Страх. Дэйл смотрел на меня с страхом.

Послушники молчали. Том стоял у стены и не двигался. Маленький Тэм открыл рот.

И тут я услышал. Не ушами, не кожей. Чем-то другим, тем, что внутри, тем, что вспыхнуло и погасло. Шёпот. Не слова, а ощущение. Направление. Туда. На юго-восток. Как будто кто-то звал, издалека, из глубины, из темноты, которую я не мог видеть, но чувствовал.

Я не пошёл. Я стоял и смотрел на свои руки, на свои обычные, мозолистые, загорелые руки, которые только что отправили Закалённого в каменную стену. И не понимал, что произошло. И не понимал, что делать дальше.

Дэйл встал. Его челюсть была не сломана, Закалённые крепче, но синяк будет знатный. Он сплюл кровь. Посмотрел на меня. Страх ушёл, осталось злость. Но он не подошёл. Он ушёл, и за ним ушли его дружки, двое Закалённых, которые молча наблюдали.

Том подбежал ко мне.

- Эрин! Эрин, ты как?

- Нормально. - Я врал. Меня трясло. Руки, ноги, всё тело. Не от усталости, от того, что Эссэн ушёл и оставил после себя пустоту, которая была хуже, чем обычная. Потому что теперь я знал, каково это, быть полным. И потерять.

Я ушёл за казармы. Там, где тренировался каждый вечер. Там, где меня никто не видел.

За казармами было небольшое пространство, зажатое между стеной и скалой, которая поросла сухим кустарником. Земля здесь была не песок, а твёрдая, утоптанная. Я приходил сюда каждый вечер с тех пор, как мне исполнилось одиннадцать. Четыре года. Каждый вечер, после отбоя, пока другие спали.

Я тренировался. Не так, как учил Лао. Не так, как показывал Бэррон. Я делал своё. Пробовал чувствовать Эссэн, тянуть его, сжимать, выпускать. Каждый раз, один результат: вспышка и пустота. Иногда вспышка была сильной, иногда слабой. Иногда я мог удержать Эссэн две секунды. Иногда три. Однажды, четыре. Но никогда не дольше.

Сегодня я сел на землю и закрыл глаза. Сердце билось быстро, дыхание рваное. Я пытался успокоиться, как учили: вдох на четыре счёта, задержка на два, выдох на четыре. Снова и снова, пока пульс не замедлился и руки не перестали трястись.

Потом я потянулся к Эссэну. Не к внешнему, к своему. К тому, что внутри, к раненой птице, к дырявому кувшину.

Тишина. Ничего. Пустота, как всегда после вспышки. Кувшин был не просто пустым, он был сухим. Как будто вспышка выжгла последние капли.

Я подожду. Так было всегда: после вспышки Эссэн возвращался через несколько часов. Иногда через ночь. Я подожду.

Но сегодня было иначе. Сегодня я бил Закалённого. Сегодня мой кулак встретил челюсть, укреплённую Эссэном, и пробил её. Не разбил, но пробил. Закалённые кости тверже железа. Пробудившийся не может их сдвинуть. А я сдвинул.

Что во мне?

Вопрос, который я задавал себе тысячи раз. Что во мне такого, что Эссэн вспыхивает и гаснет? Почему я не могу его удержать? Почему мой кувшин дырявый? И почему, когда он наполняется, сила такая, что отправляет Закалённого в стену?

Монахиня Сэлла говорила:

- Эссэн, это не талант, это природа. Ты либо чувствуешь его, либо нет. А вот сколько ты можешь удержать, это уже вопрос тела и духа. У некоторых тело как чашка, у некоторых как бочка. У тебя... - Она замолчала. Не закончила. Но я понял. У меня тело как сито.

Только сегодня я подумал: а если не сито? Что если мой кувшин не дырявый? Что если в нём есть что-то, что закрыто? Что-то, что не даёт Эссэну течь нормально, но в моменты, когда оно приоткрывается, выдает такую силу, что ломает стены?

Я сидел на земле, смотрел на небо. Звёзды начинали проступать. В Доранне небо ночью было огромным, чёрным, с миллионами огней. Я любил ночное небо. Оно было единственным, что не менялось, что было всегда, что не зависело от того, бракованный я или нет.

Я встал. Размял руки. И начал.

Прямой, боковой, колено, локоть. Комбинация Лао. Без Эссэна, просто тело. Снова и снова. Песок под ногами скрипел. Ветер нёс холод с гор, и я чувствовал, как кожа покрывается мурашками. Доранн: днём пекло, ночью холод.

Я бил воздух. Бил и бил, пока плечи не заболели, пока кулаки не онемели. Потом остановился. Встал. И сделал то, чего не делал никогда.

Я попробовал впустить Эссэн. Не вытянуть его из мира, не сжать свой. Впустить. Как будто открываю дверь, которая была закрыта.

Воздух дрогнул. Я почувствовал: поток, внешний, тёплый, медленный, двинулся ко мне. Не ко мне, в меня. Через кожу, через ладони, через стопы. Эссэн мира входил в моё тело, и впервые я не сопротивлялся, не пытался его удержать, не пытался сжать. Просто впускал.

И мой кулак вспыхнул.

Не белым, как у Дэйла. Не голубым, как у Источных. Мой кулак вспыхнул золотым. Тёплым, густым, ослепительным золотом, как будто внутри моей руки загорелось маленькое солнце. Я видел его, чувствовал его жар, и на секунду, на одну короткую, невозможную секунду, я был полным. Не дырявый кувшин. Не сито. Полный.

Я ударил по земле.

Земля расплавилась. Не раскололась, не треснула. Расплавилась. Песок под моим кулаком превратился в стекло, гладкое, блестящее, с отпечатком моих костяшек. Круг стекла размером с ладонь, идеально ровный, тёплый.

И всё погас.

Золотой свет исчез. Жар ушёл. Сила исчезла. Я стоял с кулаком, прижатым к земле, и чувствовал только обычную боль, обычную пустоту, обычного себя.

Я поднял руку. Посмотрел на стекло. Прикоснулся пальцем. Тёплое. Гладкое. Настоящее.

Это сделал я.

Что я такое?

Я сидел рядом с отпечатком в земле и смотрел на звёзды. Ночь была холодная, ветер с гор шумел в кустарнике, где-то далеко выл шакал. Монастырь спал. Никто не видел. Никто не знал.

И в этот момент шёпот вернулся. Тихий, на грани слышимого, не слова, а ощущение. Не угроза, не зов, а вопрос. Как будто кто-то, далеко, в темноте, в глубине, спрашивал: «Ты чувствуешь меня?»

Я не ответил. Я закрыл глаза и сделал вид, что не слышу. Но я слышал. И я знал, что это не последний раз.

Я вернулся в спальню, лёг на свою циновку и закрыл глаза. Том спал рядом, тихо посапывая. Рядом с ним, в ряду младших, одиннадцать мальчишек и девчонок, каждому от шести до двенадцати. Они спали и не знали, что час назад я расплавил песок голой рукой.

Я тоже почти не знал.

Потолок тёмный, каменный, с трещиной посередине, которая была всегда, сколько я помню. Я смотрел на неё и думал: завтра Бэррон узнает о Дэйле. Завтра будут разбирательства. Завтра меня, скорее всего, накажут. Может, палками, может, голодом, может, чем-то ещё. Бэррон не любил, когда его сына били. Тем более, когда бил бракованный.

Но я не жалел. Том спал, и его губа была не разбита. Ради этого стоило.

Я закрыл глаза. Эссэн внутри меня молчал. Раненая птица спала. Но я чувствовал: что-то изменилось. Не во мне. В мире. Как будто кто-то, далеко, открыл глаза и посмотрел в мою сторону. Не зло, не добро. Просто посмотрел.

И мне стало холодно. Не от ветра. От этого взгляда.

Проснувшись утром, я обнаружил, что стекло на том месте, где я ударил, исчезло. Только гладкое пятно в земле, как будто кто-то прошёлся по нему огнём. Я засыпал его песком и пошёл чистить двор.

Песок засыпал двор снова. Я взял метлу. Всё было как вчера. И как позавчера. И как всегда.

Но я знал, что это ненадолго.

Глава 2

Ночь прошла плохо.

Я лежал на циновке, слушал дыхание спящих послушников и смотрел в потолок. Трещина, которая шла через камень, казалась мне дорогой, по которой можно уйти. Просто встать, пойти по трещине и оказаться где-то далеко, где нет монастыря, нет Дэйла, нет Бэррона, нет дырявого кувшина. Глупо, конечно. Трещина в потолке ведёт только в потолок. Но в шестнадцать лет глупости кажутся спасением.

Мне пятнадцать, а не шестнадцать. Я исправил себя, и это разозлило ещё больше. Пятнадцать лет, Пробуждённый с нестабильным Эссэном, и только что я отправил Закалённого в каменную стену. Если бы я мог этим гордиться, я бы гордился. Но я не мог, потому что не понимал, как это сделал. А то, чего не понимаешь, рано или поздно сделает тебя. Не ты его.

Том спал рядом, свернувшись клубком, как щенок. Его губа была разбита вчера, но не сегодня. Сегодня он лёг спать с целым лицом, и в этом была моя заслуга. Я смотрел на его рыжую макушку и думал: одно хорошее решение за весь день. Одно.

Утро пришло с песком и звоном колокола. Один удар — подъём. Я открыл глаза, и первое, что увидел, — синяк на скуле. Не свой. Тёмный, застарелый, недели две. Тэм, семилетний, стоял надомной и смотрел с тем выражением, которое бывает только у маленьких детей: смесь страха и восторга, как будто он не знал, бояться меня или восхищаться.

- Эрин, - прошептал он. - Тебя зовёт настоятель.

Я сел. Спина ныла. Вчера Дэйл ударил меня в живот так, что я до сих пор чувствовал этот удар, как отпечаток на внутренней стороне кожи. Не боль, скорее память тела о боли. Подушка из синяков, на которой я спал.

- Когда?

- Сейчас. Он у себя.

Тэм убежал. Маленький, быстрый, как ящерица. Я встал, оделся — серое одеяние послушника, грубая ткань, которая натирала шею — и посмотрел на свои руки. Обычные. Мозоли, загар, короткие ногти. Ничего особенного. Никакого золотого свечения, никакой силы. Вчера я расплавил песок, а сегодня мои руки выглядели как руки пятнадцатилетнего мальчишки, который метёт двор. Это бесило больше всего.

Кабинет Бэррона был в северном крыле монастыря, где стены были толще и окна уже. Два шага в ширину, три в длину. Стол, стул, полка с свитками. На стене — деревянная панель с вырезанным символом Шахара: круг с точкой посередине. Знак Эссэна, как его изображали в Доранне. Простой, грубый, без украшений. Всё в этом кабинете было без украшений. Бэррон не любил лишнее.

Бэррон сидел за столом. Тучный, высокий, с круглым лицом, на котором улыбка жила, как квартирант: постоянно, привычно, не обращая внимания на хозяина. Его маленькие глаза смотрели на меня, когда я вошёл, и я видел в них то, что видел всегда: расчёт. Бэррон просчитывал всё. Каждое слово, каждый жест, каждое наказание. Он был настоятелем не потому, что был сильнейшим — в Шахаре были воины сильнее. Он был настоятелем, потому что умел управлять. Людьми, ситуациями, информацией.

Дэйл стоял у окна. Не сидел, стоял. Руки скрещены на груди, синяк на челюсти, фиолетовый с жёлтым краем. Заживает. Закалённые заживали быстрее: Эссэн ускорял регенерацию. Через день от синяка останется только тень. Но сейчас он выглядел так, как и должен выглядеть человек, которого ударили в лицо. Зло.

Я остановился у двери. Не вошёл, не сел. Стоял, как на суде. Потому что это и был суд.

- Закрой дверь, - сказал Бэррон.

Я закрыл. Притворил тихо, без стука. Бэррон не любил, когда хлопали дверями. Ещё один пункт в длинном списке вещей, которые Бэррон не любил.

- Сядь.

Я сел на единственный стул — не тот, что за столом, другой, у стены, для посетителей. Жёсткий, деревянный, без спинки. Я знал этот стул. На нём сидели те, кого Бэррон собирался ругать. Стул без спинки заставлял сидеть прямо, не расслабляться. Ещё один расчёт.

Бэррон молчал. Он делал так всегда: молчал, пока собеседник не начинал нервничать. Тишина в его кабинете была густой, как кисель. Я слышал, как Дэйл дышит у окна. Чуть быстрее, чем обычно. Злость ускоряла дыхание.

- Вчера, - сказал Бэррон наконец, - ты ударил моего сына.

Не «поднял руку». Не «напал». «Ударил». Как факт, без оценки. Бэррон был мастером формулировок. Он говорил так, чтобы ты сам пришёл к нужному выводу. Если бы он сказал «напал», я бы спорил. «Ударил» — не поспоришь. Я действительно ударил.

- Да, - сказал я.

- Расскажи, как.

Я рассказал. Прямо, без украшений. Дэйл хотел тренировать Тома. Я встал. Спарринг, три удара. Первый в грудь, второй в живот, третий в лицо. На третьем мой Эссэн вспыхнул. Я ударил. Дэйл встретил стену.

Бэррон слушал. Его лицо не менялось. Улыбка, маленькие глаза, расчёт. Когда я закончил, он кивнул, как будто я подтвердил то, что он уже знал.

- Ты понимаешь, что Дэйл — Закалённый?

- Понимаю.

- А ты — Пробуждённый.

- Да.

- Пробуждённый с нестабильным Эссэном. С дырявым кувшином, как я говорю. И ты отправил Закалённого в стену с трещиной в камне. - Бэррон произнёс это медленно, как будто пробовал слова на вкус. - Как?

- Не знаю.

- Не знаешь. - Он повторил, и я услышал в его голосе не вопрос, а констатацию. Не «ты не знаешь и я тебе верю», а «ты не знаешь, и это проблема». Бэррон повернулся к Дэйлу.

- Расскажи, как это выглядело.

Дэйл молчал. Смотрел в окно. Потом, не оборачиваясь:

- Быстро. Я не увидел.

- Не увидел удар?

- Не увидел Эссэн. Обычно видно. Белое, голубое, как у всех. У него не было ничего. И потом... золотое. На секунду. И меня уже не было.

Бэррон посмотрел на меня. Его глаза сузились. Я видел, как за этими маленькими, цепкими глазами работала мысль. Бэррон не был воином. Он был политиком. И политик в нём сейчас пытался понять, что перед ним: проблема или возможность.

- Золотое, - повторил он. - Ты сказал золотое?

- Да.

Бэррон помолчал. Потом:

- Эрин, ты понимаешь, что происходит, когда Пробуждённый бьёт Закалённого?

- Обычно — ничего.

- Правильно. Ничего. Пробуждённый не может пробить защиту Закалённого. Эссэн Закалённого уплотнён в костях и мышцах. Тело становится бронёй. Пробуждённый может бить всю ночь и не оставит синяка. Ты это знаешь.

- Знаю.

- Ты не просто оставил синяк. Ты отправил его в стену с такой силой, что камень треснул. Это уровень Источного. Минимум. А может, и Волнового. - Бэррон сказал это спокойно, как перечислял факты. Но его пальцы под столом были сцеплены. Я видел. - И ты говоришь, что не знаешь, как?

- Не знаю.

- Тогда кто знает?

Молчание. Я не знал. Дэйл не знал. Бэррон не знал. В комнате было трое людей, и ни один не понимал, что произошло.

- Иди, - сказал Бэррон. - Тренировки отменяются. Сегодня и завтра. Никаких спаррингов. Никаких работ с Эссэном. Подметай двор. Ешь. Спи. Больше ничего.

Я встал. У двери обернулся. Дэйл смотрел на меня. Не с злостью — с чем-то другим. С интересом. Как будто видел меня впервые. Это пугало больше, чем злость.

- Бэррон, - сказал я, не оборачиваясь к нему, а глядя на Дэйла. - Том ни в чём не виноват. Если хотите наказать, наказывайте меня.

- Иди, Эрин.

Я вышел. Коридор, камень, песок, солнце. Мир не изменился. Изменился я. Не внутри — снаружи. Ко мне относились иначе. Не явно, не внятно, но иначе. Послушники, которые обычно не замечали меня, смотрели. Не все, но некоторые. Те, кто видел вчерашний бой. Те, кто видел, как Дэйл влетел в стену.

Я подмёл двор. Четыре раза за утро. Песок не уставал, я тоже не уставал. Руки работали, голова молчала. Потом был обед, потом ещё подметание, потом тихий час, когда все лежали на циновках и делали вид, что спят. Я не спал. Я лежал и думал.

Золотой Эссэн. Я слышал о таком. Монахиня Сэлла рассказывала о цветах Эссэна. У большинства людей он белый, как молоко. У северян, в Вёрфросте, голубоватый, холодный. У дораннцев — жёлто-серый, как песок. Золотой она не упоминала. Никогда. Ни разу за девять лет, что она учила нас теории.

Я закрыл глаза и попробовал почувствовать свой Эссэн. Пустота. После вчерашней вспышки он не вернулся. Даже та маленькая, болезненная пульсация, которая жила в мне всегда, исчезла. Как будто я выжег её до дна. Дырявый кувшин, из которого вылили последнюю воду.

Вечером, за два часа до отбоя, я шёл через двор и услышал голос Дэйла. Не голос — звук. Тупой, влажный звук удара. Потом тихий вскрик. Потом ещё удар.

Я остановился.

Восточный угол двора, за складом, где хранили сухой корм и воду. Место, которое не видно из окон настоятеля. Место, которое Дэйл выбирал всегда.

Я пошёл на звук. Не быстро, не медленно. Как человек, который знает, что идёт на боль, но не может иначе.

За складом было трое. Дэйл стоял в центре, руки опущены, relaxed, как будто разминался. Двое его дружков, Кэр и Нольм, оба Закалённые, стояли по бокам. Не участвовали, стояли. Смотрели.

Перед Дэйлом на коленях сидел Том. Десятилетний, рыжий, в веснушках, с разбитой губой — опять — и красным следом на щеке. Не плакал. Том никогда не плакал, даже когда было больно. Он молчал и терпел. Это было хуже, чем плач. Плач — это выход. Молчание — это запирание.

- Вставай, - говорил Дэйл. Голос мягкий, ласковый, как у человека, который учит собаку. - Вставай, мелкий. Ты же хочешь стать воином? Воины не сидят на коленях.

Том встал. Руки трясутся. Дэйл толкнул его в плечо. Том отлетел к стене. Встал. Дэйл толкнул снова. Сильнее. Том ударился спиной о камень, охнул, но устоял.

- Вот так. Держись. Это тренировка. Я делаю тебя сильнее.

Том стоял, прижавшись к стене, и молчал. Его глаза были пустые. Не испуганные, не злые — пустые. Как будто он ушёл внутрь себя и запер дверь.

Я знал этот взгляд. Я видел его в зеркале.

- Дэйл.

Он обернулся. Улыбка. Мягкая, белые зубы, ямочка на щеке. Красавец.

- Эрин. Решил присоединиться?

- Отпусти его.

- Опять? - Он засмеялся. Не громко, тихо, как будто делился шуткой с друзьями. Кэр и Нольм усмехнулись. - Ты вчера повезло. Один раз. Хочешь попробовать ещё?

- Отпусти. Его. Если хочешь бить — бей меня.

Дэйл посмотрел на меня. Долго. Улыбка медленно сползала с лица, как маска, которую снимают. Под ней было другое лицо. Не злое — пустое. Как у Тома, но наоборот. Том пустел от боли, Дэйл — от скуки. Ему было скучно бить того, кто не отвечает. Ему было интересно бить того, кто встаёт.

- Хорошо, - сказал он. - Кэр, забери мелкого.

Кэр подошёл к Тому, взял за шиворот, поволок прочь. Том не сопротивлялся. Он обернулся, и я увидел в его глазах то, что видел вчера: надежду. Тонкую, жалкую. И ещё одно, новое: вину. Он винил себя, что я снова стою за него. Что кто-то снова стоит. Десятилетний ребёнок чувствовал вину за то, что его защищали. Это было так неправильно, что у меня сжалось горло.

- Ну? - Дэйл шагнул ко мне. - Ты хотел, чтобы я бил тебя. Вот я. Готов?

Я не был готов. Я был Пробуждённым с пустым Эссэном, с ноющими рёбрами от вчерашнего, с руками, которые всё ещё не пришли в себя. Я был слаб. Я был слаб, и мы оба это знали.

- Готов.

Дэйл ударил. Не предупредив, не подготовившись. Просто ударил. Правой, в грудь. Тот же удар, что вчера. Быстрый, плотный, с Эссэном, который проходит через блок. Я поднял руки, приняла на предплечья. Боль. Глубокая, вибрирующая. Ноги скользнули по песку. Я отступил на два шага.

Один.

- Вчера ты устоял, - сказал Дэйл. - Сегодня тоже?

Он ударил снова. Левой, боковой, в рёбра. Я повернул корпус, как учил Лао, попытался отвести. Не успел. Кулак нашёл рёбра, и Эссэн Закалённого прошёл через кожу, через мышцу, в кость. Я согнулся. Воздух вышел с хрипом.

Два.

Я упал на колено. Песок в ладонях, горячий, жёсткий. Рёбра горели. Внутри, там, где жил мой Эссэн, пустота. Ничего. Даже раненая птица молчала.

- Вставай, - сказал Дэйл. Не зло. Ровно. Как команду дают собаке.

Я встал. Колени дрожали. Руки опущены. Не было сил поднять. Эссэн молчал. Пусто.

- Ты слабый, Эрин, - сказал Дэйл. Он говорил без злости, без презрения. Как факт. - Ты слабый, и твой Эссэн сломан. Вчера ты вспыхнул. Сегодня нет. Знаешь почему? Потому что это не твоя сила. Она приходит и уходит, и ты не контролируешь её. Ты как фонарь, в который налили масло, но забыли вставить фитиль. Светит, когда ветер подует, и гаснет, когда ветер стихнет.

Он был прав. В каждом слове. И от этого было хуже.

- Вставай, - повторил он. Я уже стоял, но он хотел, чтобы я встал после. После третьего.

Третий удар. Колено, в живот. Я не видел. Я видел первый и второй, а третий был сбоку, и я не успел обернуть. Колено вошло мне в бок, под рёбра, и мир стал белым. Я упал. Не на колени, на живот. Лицо в песок. Песок в рот, в нос, в глаза.

Три.

Я лежал и не двигался. Песок горячий, пересохший, с запахом пыли и камня. Боль была везде: в рёбрах, в животе, в руках, в гордости. Особенно в гордости.

- Три удара, - сказал Дэйл. - Три удара, и ты лежишь. Вчера ты встал после двух. Сегодня не встанешь после трёх. Знаешь, в чём разница? Вчера у тебя был Эссэн. Сегодня нет. Без Эссэна ты — ничто. Пыль.

Я слышал его. Слышал и не мог ответить. Рот был в песке, и слова не шли. Но внутри, где-то глубоко, под слоями боли и пустоты, что-то шевельнулось. Не Эссэн. Не та раненая птица. Что-то другое. Тихое, упрямое, как корень пустынного куста, который растёт в камень, потому что больше некуда.

Я встал. Медленно. Сначала на руки. Потом на колени. Потом на ноги. Песок с лица, кровь с губи. Руки тряслись. Рёбра стонали. Но я стоял.

Дэйл смотрел на меня. Улыбка вернулась, но другая. Не мягкая, не ласковая. Острая. Как у хищника, который видит, что добыча ещё двигается.

- Четыре? - спросил он.

Я не ответил. Я стоял.

Дэйл ударил. Четвёртый раз. Правой, в полную, с вложенным Эссэном. Прямой в грудь. Я видел, как его кулак вспыхнул белым, как Эссэн собрался в костяшках, как энергия уплотнилась и полетела мне в грудину. Если бы удар дошёл, он сломал бы рёбра. Может, не одно, а три или четыре. Закалённый, бьющий в полную по Пробуждённому, это не поединок. Это попытка убить.

И в этот момент щёлкнуло.

Не снаружи. Внутри. Глубоко, в самом центре, там, где должен быть кувшин, где должна быть раненая птица, где должна быть пустота. Что-то, что спало, что было закрыто, что не открывалось пятнадцать лет, — щёлкнуло. Как замок, который наконец повернули. Как дверь, которая наконец поддалась.

И Эссэн пришёл.

Не мой. Не внешний. Не белый, не жёлто-серый, не голубой. Золотой. Тёплый, густой, ослепительный, он хлынул из того места, которое открылось, как из прорванной плотины. Не вспышка — поток. Непрерывный, ровный, мощный. Он заполнил меня за мгновение: руки, ноги, грудь, голову. Кувшин, который был дырявым, вдруг стал цельным. Нет, не цельным — переполненным. Золотой Эссэн бил изнутри, как ключ из земли, и я не мог его остановить. Не хотел. Мне было хорошо. Впервые за пятнадцать лет мне было хорошо в собственной шкуре.

Дэйлов кулак дошёл. Врезался мне в грудь. И отскочил.

Не блокировал. Не отвёл. Отскочил. Как будто я был сделан из камня. Нет, не из камня — из чего-то, чего Дэйл не мог пробить. Его Эссэн, белый, плотный, Закалённый, встретил мой золотой и сдался. Не столкнулся, не смешался, а просто откатился, как вода от раскалённого металла.

Дэйл отшатнулся. Его глаза расширились. Я видел его лицо, и на нём было то, что я видел вчера: страх. Но сегодня страх был другим. Вчера — испуг. Сегодня — понимание. Он понимал, что происходит что-то, чему он не может противостоять.

Я ударил.

Не так, как вчера. Вчера я ударил в инстинкте, в отчаянии, в вспышке, которую не контролировал. Сегодня я ударил, потому что хотел. Золотой Эссэн собрался в кулаке, уплотнился, стал тяжёлым, как свинец, и горячим, как уголь. Я бил Дэйла в грудь, прямой, без замаха, без подготовки. Просто удар. Но золотой Эссэн сделал его ударом, который не должен существовать.

Кулак встретил грудь Дэйла. Эссэн Закалённого — его броня, его защита, его сила — раскололся. Как скорлупа. Я почувствовал это: его Эссэн хрустнул под моим, как лёд под каблуком, и мой удар прошёл сквозь, в тело, в кости, вглубь.

Дэйл отлетел. Не на пять шагов, как вчера. На десять. Через весь двор, над землёй, как тряпичная кукла. Его спина врезалась в стену монастыря, и камень треснул. Не тонкая трещина, как вчера. Глубокая, широкая, от пола до уровня груди. Камень просел, пыль посыпалась, как водопад. Дэйл сполз на землю и остался сидеть, прижавшись к стене, с открытым ртом и глазами, в которых не было ничего, кроме шока.

Кэр и Нольм стояли у стены склада и не двигались. Их лица были одинаковыми: белые, как меловые. Они были Закалёнными, и они чувствовали мой Эссэн. Чувствовали, что он золотой, что он не похож ни на что, что они знали. Что он — больше, чем Закалённый. Больше, чем Источный.

Золотой свет пульсировал в моих руках. Я видел его, чувствовал его, и он не гас. Не как вчера, не одна секунда. Он держался. Ровный, тёплый, мощный. Я стоял во дворе монастыря Шахар, пятнадцатилетний Пробуждённый с дырявым кувшином, и моё тело горело золотым огнём, которое не могло быть моим, но было моим.

Том стоял у склада. Кэр отпустил его, когда Дэйл отлетел. Том смотрел на меня, и в его глазах был не страх, не восторг. Что-то, чего я не мог назвать. Потом я понял: он видел во мне то, что видел каждый день в себе — надежду. Надежду на то, что слабый может стать сильным. Что бракованный может починиться. Что дырявый кувшин может наполниться.

Золотой свет погас. Не резко, как вчера. Медленно, как угли остывают. Последние искры прошли по пальцам и исчезли. Пустота вернулась, но другая. Не болезненная, не пустая. Тихая. Как после дождя.

Дэйл сидел у стены и не вставал. Не потому что не мог. Закалённые крепкие, он не был серьёзно ранен. Он не вставал, потому что не хотел. Потому что впервые в жизни его ударили так, что он не мог ответить. Впервые в жизни он был не сильнейшим.

Я посмотрел на свои руки. Обычные. Мозоли, загар. Никакого золота. Я сжал кулаки и разжал. Ничего. Но внутри, в том месте, где щёлкнуло, было тихо. Не пусто — тихо. Как будто дверь, которая открылась, ещё не закрылась. Не полностью. Я чувствовал её: приоткрытую, узкую, с золотой щелью по краю.

В окне второго этажа стоял Бэррон. Я увидел его, когда повернулся. Он смотрел на меня, на Дэйла, на трещину в стене. Его лицо было неподвижным. Улыбки не было. Впервые за всё время, что я знал Бэррона, на его лице не было улыбки. Маленькие глаза смотрели на меня, и я не мог прочитать в них ничего. Ни злости, ни страха, ни любопытства. Ничего. Как стена.

Бэррон отошёл от окна. Исчез. Я стоял во дворе, и мир замер. Кэр и Нольм не двигались. Том не двигался. Дэйл не двигался. Только песок, как всегда, сыпался с дюн, и ветер шуршал в кустарнике. Мир, в котором я жил пятнадцать лет, перестал быть привычным. Что-то сломалось. Не стена монастыря — что-то в устройстве вещей. Как будто я был шестерёнкой, которая не подходила к механизму, и вдруг механизм щёлкнул и принял её.

Послушники высыпали во двор. Не все, но многие. Кто-то слышал удар, кто-то увидел золотой свет. Они стояли у дверей и смотрели. Я видел их лица: шок, испуг, любопытство. Маленький Тэм стоял впереди и смотрел на меня с раскрытым ртом. Его глаза блестели.

- Эрин... - прошептал Том. Он подошёл ко мне и тронул за рукав. - Ты... как ты?

- Нормально. - Я врал. Меня трясло. Не от боли, не от усталости. От того, что внутри меня открылось что-то, чего я не понимал, и это «что-то» было больше меня. Больше монастыря. Больше всего, что я знал.

- Идём, - сказал я Тому. - Иди в спальню. Ложись. Не выходи до ужина.

Том кивнул и убежал. Маленький, рыжий, быстрый. Я смотрел ему вслед и думал: завтра Дэйл вернётся. Завтра или через день. Он не простит. Не потому что злопамятный — потому что не умеет иначе. Его научили: сильный бьёт слабого. Если слабый бьёт сильного, это ошибка, которую нужно исправить. Он вернётся и попытается исправить.

А я не знаю, смогу ли я снова. Вчера вспышка. Сегодня вспышка. Две вспышки за два дня. Но обе — не моя. Обе пришли сами. Я не управлял ими. Я не выбирал, когда вспыхнуть. Это выбирало меня. Что-то внутри, что-то, что не я, решало, когда открыть дверь и выпустить золотой свет.

Я подмёл двор. Снова. Песок, метла, рутина. Трещина в стене была глубокой, и я старался не смотреть на неё. Камень раскроился так, как будто в него ударили тараном. От моего кулака. От моего, пятнадцатилетнего, бракованного, дырявого.

Монах Лао вышел во двор. Посмотрел на трещину. Посмотрел на меня. Ничего не сказал. Подошёл к стене, провёл пальцами по разлому. Камень крошился под его пальцами. Он потрогал, отряхнул и ушёл. Молча. Но я видел, что он запомнил. Лао всё запоминал. Он говорил мало, но видел всё.

Вечером, после ужина, я сидел в трапезной один. Послушники ушли, монахи убирали. Я смотрел на стол и думал о том, что скажет Бэррон завтра. Или послезавтра. Или когда решит. Бэррон не торопился. Он выжидал. Наблюдал. Просчитывал.

- Эрин.

Монахиня Сэлла. Она стояла у двери, в своём сером одеянии, с тонкими руками и глазами, которые видели насквозь. Я любил Сэллу. Не как мать — я не знал, что такое мать. Как человека, который смотрел на меня и видел не бракованного, а вопрос.

- Можно? - спросила она, кивая на скамью.

- Садись.

Она села. Не напротив, рядом. Близко, но не вплотную. Как садятся рядом с тем, кому хотят сказать что-то важное, но не знают, как начать.

- Я видела, - сказала она.

- Что видели?

- Золотой. Вчера и сегодня. Я стояла у окна южного крыла. Видела.

Я молчал. Сэлла не торопила. Она умела ждать, в отличие от Бэррона. Её тишина была другой — не давящей, а открытой. Как дверь, которую не толкают, но и не закрывают.

- Сэлла, - сказал я наконец. - Золотой Эссэн. Вы о таком слышали?

- В хрониках — нет. В легендах — да.

- В каких легендах?

- Старых. Тех, что не учат в Шахаре. - Она помолчала. - Эрин, я расскажу тебе то, что не рассказывают послушникам. Не потому что это тайна, а потому что это... неудобно. Для монастыря. Для Бэррона.

Я повернулся к ней. Сэлла никогда не говорила «неудобно». Она говорила «неправильно» или «ложно». «Неудобно» было словом Бэррона.

- Давно, очень давно, может, три тысячи лет назад, может, больше, мир был другим, - сказала она. Голос тихий, ровный, как река в равнине. - Эссэн был плотнее, сильнее. Воины достигали уровней, которые сейчас считаются легендарными. Были люди, которые могли раскалывать горы, менять русла рек, говорить с зверями. И был один, который был сильнее всех. Его имя... я не знаю его имени. Хроники не дошли до Шахара. Но в легендах его называют Первым. Он первым достиг уровня, на котором человек мог изменять саму ткань мира.

- И что?

- И он предал мир. Не из злости, из... - Она замолчала, подбирая слово. - Из страха. Он увидел, что Эссэн иссякает. Что каждый воин, каждый пробуждённый забирает часть. Что мир конечен. И он решил забрать Эссэн обратно. У всех.

- У всех?

- У всех живых. У людей, зверей, растений. У всего. Сконцентрировать в одном месте, чтобы мир держался на одном якоре.

Я слушал и не понимал, при чём тут я. Сэлла видела это.

- Его запечатали», продолжила она. - Заперли в глубине мира. И печать... Эрин, печать была не из камня, не из металла. Она была из Эссэна. Особого Эссэна. Золотого.

Мир остановился. Не физически, нет. Но я перестал слышать трапезную, перестал чувствовать скамью, перестал ощущать песок под ногами. Только Сэлла и её слова.

- Золотой Эссэн — это Эссэн печати, - сказала она. - Он не принадлежит человеку. Он принадлежит миру. Тому, что держит мир. И если он в тебе...

- То я — что?

- Я не знаю. - Она смотрела на меня, и в её глазах было то, чего я не видел раньше: страх. Не за меня, за мир. - Но я знаю одно: Бэррон тоже слышал эти легенды. И он не из тех, кто оставляет легенды легендами. Он из тех, кто превращает их в оружие.

Я сидел и молчал. Золотой Эссэн. Печать. Древний враг, запертый в глубине мира. Я, пятнадцатилетний послушник с дырявым кувшином, в котором вдруг оказался золотой Эссэн, принадлежащий не мне, а печати, которая держит мир.

Это было слишком. Слишком много, слишком быстро, слишком непохоже на то, что я знал. Я хотел встать и уйти. Хотел сказать Сэлле, что она ошибается, что я просто бракованный, что золотой — это аномалия, что всё пройдёт. Но я не мог, потому что чувствовал: она права. Не знаю, как, но чувствовал. Тем же местом, которым вчера щёлкнуло и открылось.

- Сэлла», сказал я. - Если Бэррон знает... что он сделает?

- Бэррон сделает то, что всегда делает, - ответила она. -То, что выгодно Бэррону. Если ты оружие — он будет тебя использовать. Если ты угроза — он будет тебя изолировать. Если ты и то и другое — он будет ждать, пока не поймёт, что ты.

- А если я не хочу быть ни тем, ни другим?

- Тогда тебе придётся уйти.

Уйти. Из монастыря. Из Шахара. Единственного дома, который я знал. В пустыню, в мир, о котором я ничего не понимал. Без Эссэна — ну, почти без, без навыка, без карты, без цели. Пятнадцатилетний мальчишка против мира, который, оказывается, устроен гораздо сложнее, чем я думал.

- Ещё рано, - сказала Сэлла, как будто прочитав мои мысли. - Бэррон не торопится. Но он уже решил. Я вижу его глаза. Он думает. А когда Бэррон думает, лучше быть далеко.

Она встала, положила руку мне на плечо. Лёгкое, короткое прикосновение. Тёплая ладонь.

- Эрин. Что бы ни случилось — ты не бракованный. Ты — другой. Разница больше, чем кажется.

Она ушла. Я сидел в пустой трапезной и смотрел на стол. Дерево, тёмное, потёртое, с кольцами от мисок. Обычный стол в обычном монастыре. Но я больше не был обычным. Может, никогда не был. Может, тот кувшин, который Бэррон считал дырявым, никогда не был кувшином. Может, он был замком. И замок наконец начал открываться.

Я вышел во двор. Ночь. Холод. Звёзды. Песок под ногами скрипел. Трещина в стене была видна в лунном свете — тёмная линия на светлом камне. Мой отпечаток. Моя сила. Моя, или нет — я пока не знал.

Я пошёл за казармы, на своё место. Утрамбованная земля, стена, скала, кустарник. Сел. Закрыл глаза. Потянулся к Эссэну.

Тишина. Но не пустая. В глубине, там, где щёлкнуло, что-то дышало. Тихо, медленно, как спящий зверь. Не просыпалось, но и не спало полностью. Дремало. Ждало.

И снова — шёпот. На грани слышимого, не слова, а ощущение. Не угроза. Не зов. Вопрос. Тот же, что вчера.

- Ты чувствуешь меня?

Я не ответил. Но на этот раз не отвернулся. Я сидел в темноте и слушал. Шёпот шёл не снаружи. Он шёл изнутри. Из того места, где дышал спящий зверь. Из золотой щели, которая не закрылась.

Я открыл глаза. Посмотрел на свои руки. В лунном свете они были бледными, обычными. Но если приглядеться, если очень внимательно, то на кончиках пальцев, едва заметно, дрожало что-то. Не свет. Тепло. Золотое тепло, которое не видели глаза, но чувствовала кожа.

Я сжал кулаки. Тепло исчезло. Но я знал, что оно вернётся. Как вернётся Дэйл. Как вернётся Бэррон с решением. Как вернётся шёпот, который не был словами, но был вопросом, и вопрос этот был адресован мне.

Что я такое?

Я не знал. Но я знал, что ответ не в монастыре. Не у Бэррона. Не у Сэллы, которая добрая, но не знает всего. Ответ — где-то далеко, на юго-востоке, куда звал шёпот. Или на севере, подо льдом, где запечатан тот, кого запечатали три тысячи лет назад. Или здесь, внутри, в золотой щели, которая приоткрылась и не закрылась.

Я встал. Отряхнул пыль. Пошёл в спальню. Лёг. Том спал рядом, тихо посапывая. Младшие спали. Мир спал.

А я лежал и смотрел в потолок. В трещину. Трещина шла через камень, прямая и тонкая. Она была всегда. Но сегодня она выглядела иначе. Сегодня она выглядела как дверь.

Где-то наверху, в своём кабинете, Бэррон сидел за столом и думал. Он думал долго. Он был мастером расчёта, и сейчас расчёт был сложным. Мальчишка с золотым Эссэном. Аномалия. Оружие. Или угроза.

Бэррон сделал выбор. Я не знал какой. Но я чувствовал: что бы он ни решил, мне в Шахаре оставалось недолго.

Глава 3

Прошло три дня.

Три дня, которые были похожи на другие, но другими. Я подметал двор. Ел. Тренировался с остальными. Ложился спать. Делал всё, что делал всегда, но чувствовал, как мир вокруг меня сдвинулся на полшага и не вернулся обратно. Как будто я шёл по знакомой дороге и вдруг заметил, что деревья другие, небо другое, воздух другой. Дорога та же. Я тот же. Но всё — другое.

Дэйл не подходил. Три дня он держался на расстоянии, и это было хуже, чем если бы он нападал. Когда Дэйл бил — он был простым. Злость, кулаки, Эссэн. Понятно. Но Дэйл, который не подходит, который смотрит из-за угла, который шепчется с Кэром и Нольмом, — этот Дэйл был опаснее. Этот Дэйл думал. А думающий Дэйл был зверем, который не нападает, пока не найдёт горло.

Том не отходил от меня. Три дня он ходил за мной хвостом, как щенок, которого кормишь один раз, и он уже твой. Я не гнал. Мне было неуютно, но не из-за Тома. Из-за того, что его привязанность делала его мишенью. Дэйл не трогал его, пока я рядом, но я не мог быть рядом всегда.

Бэррон молчал. Три дня — ни вызова, ни разговора, ни взгляда. Он проходил мимо меня во дворе, и его глаза скользили по мне, как по стене. Как будто меня не было. Это пугало больше, чем если бы он кричал. Бэррон, который молчит, — Бэррон, который решил. И решение его мне не понравится.

На четвёртый день, утром, после первого удара колокола, Тэм прибежал в спальню.

— Эрин! — Он стоял в дверях, запыхавшийся, с глазами, как два блюдца. — Настоятель созывает всех. Всех монахов. И тебя.

— Меня?

— Тебя тоже. И Дэйла. И Лао, и Сэллу. Всех.

Он убежал. Я сидел на циновке и смотрел на стену. Камень, трещины, тени. Суд. Я не знал, что это суд, но чувствовал. Три дня тишины, и теперь — вызов. Бэррон не торопился. Он просчитал. Он готов.

Я встал. Оделся. Серое одеяние послушника, пояс, сандалии. Посмотрел на свои руки. Мозоли, загар. Никакого золота. Три дня я пытался вызвать вспышку — не получалось. Эссэн молчал. Спящий зверь дышал, но не просыпался. Я был обычным. Слабым. Пробуждённым с дырявым кувшином. И сейчас меня будут судить.

Зал совета был в северном крыле, дальше кабинета Бэррона. Каменная комната, длинная, с низким потолком и очагом в дальнем углу. В центре — большой стол, грубый, из тёмного дерева, с вырезанными на краях символами Шахара. За столом сидели монахи. Не все одиннадцать — семеро. Те, кто имел голос. Бэррон во главе. Лао справа, руки на столе, лицо, как сушёное яблоко, без эмоций. Сэлла слева, прямая, тонкая, с глазами, которые не смотрели на меня, а читали. Остальные четверо — монахи, которых я знал по именам, но не близко: Тэр — старый, с белой бородой и руками, которые тряслись; Гарр — молодой, недавно посвящённый, нервный; Хаэль — женщина средних лет, молчаливая; Дорн — здоровяк, бывший воин, который стал монахом после ранения.

Дэйл стоял у стены. Не сидел — стоял. Руки скрещены, синяк на челюсти уже прошёл, только тень осталась. Он смотрел на меня. Не зло — холодно. Это был новый Дэйл. Не тот, который бил от скуки, а тот, который ждал, пока другие сделают работу за него.

Я вошёл. Встал перед столом. Скамьи для послушников не было. Стоял, как на суде. Потому что это и был суд.

Бэррон молчал. Он делал это мастерски — молчал, пока в комнате не становилось невыносимо. Я слышал, как потрескивает огонь в очаге, как шумит за окном ветер, как кто-то из монахов шевельнулся на стуле. Тишина Бэррона была оружием. Она давила, как вода на глубине, и заставляла говорить того, кто не хотел.

Я не говорил. Я ждал. Если Бэррон хочет тишины — получит тишину. Мне было страшно, но я не покажу. Не ему.

— Эрин Дальн, — сказал Бэррон наконец. Голос ровный, без интонации, как у человека, который зачитывает список. — Ты вызванный на совет по обвинению в нападении на Закалённого. Дэйла, сына настоятеля. В момент тренировки, во дворе монастыря. При свидетелях.

Не «спарринг». Не «драка». «Нападение». Слово, которое значило не драку, а преступление. Бэррон выбирал формулировки, как мясник выбирает нож: каждый для своей цели.

— Это был спарринг, — сказал я. — Дэйл предложил. Три удара. Я согласился.

— Спарринг, — повторил Бэррон. — Между Пробуждённым и Закалённым. Обычно спарринг проходит под наблюдением наставника. Лао, ты наблюдал?

Лао покачал головой. Движение едва заметное, как кивок старой черепахи.

— Не наблюдал. Тренировка закончилась. Я ушёл.

— Значит, спарринг без наставника. Без правил. Без ограничений. — Бэррон посмотрел на меня. — Эрин, ты понимаешь, что спарринг без наставника — это нарушение устава?

— Да.

— И ты знаешь, что результатом этого спарринга стала трещина в стене монастыря?

— Да.

— И ты знаешь, что Дэйл — Закалённый, а ты — Пробуждённый?

— Да.

— Тогда объясни совету, как Пробуждённый с нестабильным Эссэном смог пробить защиту Закалённого и отправить его в стену с трещиной в камне.

Я молчал. Не потому, что не хотел отвечать. Потому что не знал, что сказать. Правду? «У меня внутри золотой Эссэн, который принадлежит древней печати, и он открывается, когда мне больно»? Они подумают, что я сумасшедший. Ложь? «Не знаю»? Я уже говорил это Бэррону, и он не поверил.

— Не знаю, — сказал я.

Бэррон кивнул. Он ждал этого. Он хотел этого. «Не знаю» значило, что я не контролирую свою силу. А то, что не контролируется, — опасно.

— Не знаешь, — повторил он. — Ты не знаешь, как твоя сила работает. Ты не знаешь, когда она появится. Ты не знаешь, насколько она сильна. Ты не знаешь, что она сделает — с Дэйлом, с другими послушниками, с монастырём. Ты просто не знаешь. И при этом — ты ходишь среди тридцати семи детей, которых мы приютили и которых обязаны защищать.

Он обвёл монахов взглядом. Медленно, по одному. Я видел, как они реагируют. Тэр кивал, медленно, как будто взвешивал каждое слово. Гарр смотрел в стол. Хаэль была неподвижна, как статуя. Дорн сжимал кулаки под столом — я видел, его костяшки побелели. Лао сидел, как каменный. Сэлла...

Сэлла смотрела на меня. Не на Бэррона, на меня. И в её глазах было то, что я видел три дня назад в трапезной: страх. Не за себя. За меня.

— Бэррон, — сказала Сэлла. Голос тихий, но в тишине зала — как удар. — Мальчик не виноват в том, что не понимает свою силу. Ни один Пробуждённый не понимает свой Эссэн в первые годы. Это вопрос обучения, а не вины.

— Обучения, — повторил Бэррон. Мягко, как повторяют слово, которое собираются разобрать. — Сэлла, ты учишь теорию. Скажи мне: ты когда-нибудь слышала о золотом Эссэне?

Сэлла молчала. Я видел, как её пальцы сжались на краю стола. Она знала. Она рассказала мне. Но рассказать мне — одно. Сказать перед советом — другое.

— В легендах, — сказала она. — В хрониках, которые не входят в программу обучения.

— В легендах, — кивнул Бэррон. — А в практике? В реальности? В трёхстах годах существования монастыря Шахар — был ли хоть один случай золотого Эссэна?

— Нет.

— Нет. — Бэррон повернулся к остальным. — Братья и сёстры. Триста лет. Тысячи послушников. Ни одного случая. И вдруг — мальчик, которого мы считали бракованным, чей Эссэн был нестабилен с детства, — этот мальчик бьёт Закалённого с силой, которой не должен обладать. Золотым Эссэном, которого не существует в реальности. Существует только в легендах. В легендах о Первом. О печати. о древнем враге, запертом во льдах.

Я почувствовал, как воздух в комнате стал тяжёлым. Монахи слушали, и я видел, как меняются их лица. Тэр перестал кивать. Гарр побледнел. Дорн разжал кулаки. Даже Лао, который обычно не реагировал ни на что, чуть повернул голову.

Бэррон говорил не как обвинитель. Он говорил, как человек, который боится. Не показывал, но я видел: его руки под столом были сцеплены так, что костяшки побелели. Бэррон боялся. Не меня — того, что я мог значить.

— Я не хочу сказать, что Эрин — воплощение чего-то древнего или зловещего, — продолжил Бэррон. Его голос стал мягче, осторожнее. — Я хочу сказать, что мы не знаем. Мы не знаем, что в нём. Мы не знаем, что это за сила, откуда она, куда ведёт. Мы не знаем, безопасна ли она для него, для нас, для тридцати семи детей, которые спят рядом с ним. И пока мы не знаем — мы не можем рисковать.

— Рисковать, — повторила Сэлла. — Бэррон, он ребёнок.

— Он Пробуждённый с аномальным Эссэном, который бьёт Закалённых. — Бэррон посмотрел на Сэллу. Впервые — без улыбки. Без расчёта. Просто — усталый человек, который боится. — Сэлла, я настоятель. Моя обязанность — защищать. Всех. Не одного за счёт остальных.

— А если защитить одного — значит защитить всех? — Сэлла не сдавалась. Её голос был тихим, но в нём была сталь, как в дораннском камне. — Если то, что в Эрине, — не угроза, а... часть чего-то большего?

— Часть чего? — Бэррон повернулся к ней. — Печати? Древней силы, о которой мы знаем только из легенд? Сэлла, ты предлагаешь мне держать в монастыре, среди детей, носителя силы, которую мы не понимаем, потому что может быть, она — часть чего-то хорошего?

— Я предлагаю тебе не выбрасывать ребёнка в пустыню.

Тишина. Слово «пустыня» повисло в воздухе, как дым. Все поняли. Сэлла сказала то, что Бэррон не сказал. Она назвала решение раньше, чем оно было принято.

Бэррон медленно повернулся к ней.

— Я ещё не принял решения.

— Нет. Но ты его принял. Три дня назад. Когда смотрел из окна.

Я смотрел на них и понимал: это не суд. Это — представление. Бэррон уже решил. Он решил три дня назад, когда стоял у окна и видел, как Дэйл влетел в стену. Он ждал три дня, чтобы подготовить монахов, чтобы подвести их к нужному выводу, чтобы они кивнули и сказали: «Да, настоятель прав». Бэррон не приказывал. Он убеждал. И был мастером убеждения.

Лао поднял руку. Движение было редким — Лао почти не говорил на советах. Все повернулись к нему.

— Вопрос, — сказал он. Голос сухой, как песок. — Мальчик бьёт Закалённого. Золотым Эссэном. Я видел. Два раза. Я видел, как его Эссэн вспыхивает и гаснет. Я видел, как он не контролирует силу. Но я видел и другое. Я видел, как он тренируется каждый вечер, за казармами. Четыре года. Один. Без наставника. Без результата. И каждый вечер — снова. Это не поведение угрозы. Это поведение воина.

Молчание. Лао сказал больше, чем говорил за весь год. Его слова упали в тишину, как камень в воду. Круги пошли по лицам монахов. Тэр нахмурился. Гарр заёрзал. Дорн посмотрел на Лао, потом на меня, и в его глазах было что-то, чего я не ждал: уважение.

Бэррон ждал. Дал кругам разойтись.

— Лао, — сказал он, — я не спорю: мальчик упорный. Я не спорю: он не злой. Я спрашиваю другое: можем ли мы его обучить? Можем ли мы помочь ему контролировать то, что внутри? Или мы будем ждать, пока его золотой Эссэн вспыхнет снова — может, на тренировке, может, во сне, может, на ком-то, кто не Закалённый, кто не выдержит?

Никто не ответил. Потому что ответ был: нет. Не могли. Не умели. Золотой Эссэн не описан ни в одном руководстве. Ни один наставник в Шахаре не знал, что с ним делать. Бэррон был прав — технически. Они не могли мне помочь. Не потому, что не хотели, а потому, что не знали как.

— Тогда, — сказал Бэррон, и его голос стал другим. Не мягким, не жестким. Тихим. Уставшим. — Я предлагаю следующее. Эрин покинет монастырь.

Сэлла встала. Стул скрипнул по камню.

— Бэррон.

— Сядь, Сэлла.

— Нет. — Её голос не дрогнул. — Ты не можешь выгнать ребёнка в пустыню.

— Я не выгоняю. Я освобождаю. — Бэррон посмотрел на меня. Впервые за весь суд — прямо. И я увидел в его глазах то, чего не видел раньше. Не расчёт. Не страх. Узнавание. Как будто он смотрел на меня и видел не Эрина Дальна, а что-то, что знал давно, что боялся, что хотел держать подальше. — Эрин, ты не бракованный. Ты — другой. И Шахар не может тебе помочь. Не потому, что мы не хотим. Потому что мы не знаем как. То, что в тебе, — выше нас. Выше этого монастыря. Выше всего, чему мы можем научить.

Он говорил, и я чувствовал: он верит. Это не была ложь, не была формальность. Бэррон искренне считал, что не может мне помочь. И искренне считал, что я опасен. И то, и другое — правда. И от этого было хуже, чем от лжи.

— Но я не выгоняю тебя, — продолжил Бэррон. — Ты уйдёшь. С припасами. С водой. С ножом. Я дам тебе письмо к монастырю в Аэллене, в Восточной земле. Школа Реки примет тебя. Там больше возможностей, больше наставников, больше знаний. Если ты доберёшься.

Если. Одно слово. Одно маленькое слово, которое значило: ты можешь не дойти. Пустыня не прощает. Караваны редки. Звери — нет. Пятнадцатилетний Пробуждённый, один, без навыка, без Эссэна, без карты. Шансы — не ноль. Но и не много больше.

Сэлла села. Медленно. Я видел, что она хочет спорить, хочет кричать, хочет встать между мной и Бэрроном. Но она понимала. Как и я. Бэррон решил. Не из злости. Из страха. И страх его был не беспочвенным. Я был опасен. Не потому, что хотел, а потому, что не понимал себя.

— Эрин, — сказал Бэррон. — Ты можешь говорить.

Я стоял перед советом монахов, в каменном зале, с огнём в углу и звёздами за окном. Семеро взрослых смотрели на меня. Один — боялся. Одна — сочувствовала. Один — уважал. Остальные — не знали, что чувствовать. А я стоял и думал: что сказать? Что я не хотел драться? Что Дэйл начал? Что Том ни в чём не виноват? Всё это было правдой, и всё это не имело значения. Бэррон не судил меня за драку. Он судил за то, что я есть.

— Я не виноват в том, что во мне, — сказал я. Голос был ровным. Я удивился. Думал, что буду заикаться. — Но я понимаю, почему вы боитесь. Я тоже боюсь. Я не контролирую это. Не знаю, что это. Не знаю, зачем. Но я не причинял вреда тем, кто не нападал.

— Дэйл не нападал, — сказал Бэррон.

— Дэйл бил Тома. Десятилетнего. Во дворе, без наставника. Называл это тренировкой. — Я посмотрел на Дэйла. Он стоял у стены, и его лицо было каменным. — Я попросил его остановиться. Он предложил спарринг. Я согласился. Он бил в полную. Закалённый по Пробуждённому. В полную.

— Ты мог уйти.

— Том не мог.

Тишина. Дорн опустил глаза. Гарр заёрзал сильнее. Тэр кивнул — медленно, старчески, как будто подтверждал то, что давно знал. Лао не двигался, но я видел: его губы дрогнули. Не улыбка. Что-то ближе к уважению.

Бэррон молчал. Он не ожидал, что я скажу это. Он ждал извинений, уговоров, слёз. Не тихую правду.

— Дэйл, — сказал Бэррон, не глядя на сына. — Ты бил послушника?

— Тренировал, — ответил Дэйл. Голос ровный, без вызова.

— Без наставника?

Молчание.

— Дэйл.

— Да.

Бэррон кивнул. Медленно. Он не ругал Дэйла. Не при всех. Но я видел: позже, наедине, будет разговор. Не для меня. Для себя. Бэррон не любил, когда его планы ломались. А Дэйл сломал план, когда начал избивать Тома там, где Эрин мог увидеть. Если бы Дэйл был умнее, если бы бил в другом месте, в другое время, — ничего бы не случилось. Бэррон злился не на Дэйла за жестокость. Он злил за глупость.

— Решение совета, — сказал Бэррон. — Эрин Дальн покидает монастырь Шахар. Не сегодня. Завтра, на рассвете. Ему выдадут бурдюк воды, нож и письмо. Он уходит в сторону Аэллена. Монастырь не несёт ответственности за его безопасность после ухода. — Он посмотрел на монахов. — Кто за?

Тэр поднял руку. Гарр — после паузы. Дорн — не сразу. Хаэль — молча, одним движением. Лао — не поднял. Сэлла — не подняла.

Четверо за, двое против. Бэррон решил. Голос настоятеля был бы решающим, но он не нуждался в нём. Четверо — достаточно.

— Решение принято, — сказал Бэррон. — Эрин, возвращайся в спальню. Собери вещи. Завтра, на рассвете.

Я стоял и не двигался. Не потому, что хотел спорить. Потому что хотел запомнить. Лица. Комнату. Огонь в очаге. Трещину в потолке — другую, не ту, что в спальне. Запах камня и пыли. Гул ветра за окном. Всё, что было моим домом пятнадцать лет. Всё, что перестало быть им.

— Эрин, — сказала Сэлла. Я повернулся. Она смотрела на меня, и в её глазах было то, чего я не мог вынести: жалость. Не та, которая унижает, а та, которая болит. Как будто она забирала часть моей боли и не могла её удержать. — Найди Школу Реки. В Аэллене. Город Рэнн. Там учат по-другому. Не так, как здесь. Они могут помочь.

Я кивнул. Вышел. Дверь закрылась за мной с тихим звуком, как выдох.

Коридор. Камень. Песок. Двор. Небо. Я шёл и чувствовал, как мир вокруг меня становится чужим. Стены, которые были моими — не мои. Пол, который я подметал пятнадцать лет — чужой. Двор, где я тренировался — уже не мой. Я уходил, и монастырь забирал всё, что давал. Крышу. Еду. Рутину. Единственное, что оставалось, — я. И то, что было внутри. Золотое, спящее, непонятное.

В спальне было тихо. Послушники на тренировке, младшие на занятиях. Я сел на циновку и посмотрел на свои вещи. Вещи. Это громко сказано. Одеяло — тонкое, шерстяное, серое. Нож — старый, тупой, с костяной рукоятью, который я нашёл три года назад за складом. Фляга — глиняная, с трещиной, замазанной смолой. Вот и всё. Моё имущество. Пятнадцать лет жизни, и всё помещается в одной руке.

Я сложил одеяло. Положил нож рядом. Сел и стал ждать.

Том пришёл через час. Он вошёл тихо, как умел, — бесшумно, как мышка. Я не слышал, пока он не сел рядом.

— Эрин.

— Знаю.

— Ты уходишь?

— Завтра.

Том молчал. Я не смотрел на него, потому что знал: если увижу его лицо, не выдержу. Я не плакал с тех пор, как мне было десять. Не собирался начинать.

— Это из-за меня, — сказал он. Голос тихий, как шелест песка.

— Нет.

— Из-за меня. Если бы я не...

— Том. — Я повернулся. Он сидел рядом, маленький, рыжий, с глазами, полными слёз. Разбитая губа зажила, но след остался. — Это не из-за тебя. Это из-за меня. Из-за того, что во мне. Ты ни в чём не виноват.

— Но ты защитил меня. И тебя выгоняют. Это несправедливо.

— Справедливо или нет — это не мой вопрос. Я ухожу. Ты остаёшься.

— Я не хочу оставаться.

— Должен. Здесь есть еда, крыша, обучение. Ты станешь воином, Том. Ты Пробуждённый, твой Эссэн стабилен. Ты дойдёшь до Закалённого, может, дальше. Не будь как я. Будь лучше.

Он молчал. Слёзы шли по щекам, и он не вытирал. Маленький, десятилетний, с рыжими волосами и веснушками, который плакал, потому что его единственный защитник уходил. Я положил руку ему на голову. Рыжие волосы были мягкие, тёплые.

— Слушай, — сказал я. — Дэйл не будет тебя трогать. Ему запретил Бэррон. Понимаешь? Бэррон не любит, когда его планы ломаются, а Дэйл сломал план. Дэйл в беде. Не ты.

— Ты врешь.

— Немного. — Я усмехнулся. — Но только немного. Дэйл не тронет тебя. А если тронет — скажи Лао. Лао справедливый. Он не Бэррон.

Том кивнул. Вытер слёзы рукавом. Сел прямо, как взрослый. Это выглядело смешно и грустно — десятилетний мальчишка, который пытается быть взрослым, потому что взрослые вокруг не были взрослыми.

— Эрин.

— Что?

— Ты вернёшься?

Я молчал. Вернусь ли? Куда? В монастырь, который меня выгнал? К Бэррону, который боялся меня? К Дэйлу, который хотел меня убить? Нет. Но я не мог сказать это Тому.

— Может быть, — сказал я. — Если стану сильнее. Если найду ответы.

— Какие ответы?

— Кто я. Что во мне. Зачем.

Том кивнул. Он не понимал, но принимал. Десятилетний ребёнок принимал то, что взрослые не могли объяснить. Это было больше, чем понимание.

Я не спал. Лежал на циновке, смотрел в трещину в потолке. Трещина, которая была дорогой, дверью, выходом. Завтра я пойду по ней. Не по трещине — по дороге, которая начиналась за воротами Шахара и шла на восток, в Аэллен, в Школу Реки, в мир, о котором я ничего не знал.

Том спал рядом. Его дыхание было ровным, тихим. Он не ворочался, не стонал. Спал, как спят дети, которые устали плакать.

Маленький Тэм лежал через два места от меня. Он не спал. Я видел его глаза, блестящие в темноте.

— Эрин, — прошептал он. — Это правда, что ты ударил Дэйла?

— Правда.

— И он улетел в стену?

— Улетел.

— Круто.

Я не ответил. Что ответить семилетнему, который видит в драке крутость, а не отчаяние?

— Тэм, — сказал я. — Спи.

Он закрыл глаза. Через минуту сопел.

Я лежал и слушал дыхание тридцати семи детей, которые спали и не знали, что завтра один из них уйдёт. Не все они любили меня. Не все знали меня. Но я был частью их мира, и завтра в этом мире появится дыра. Маленькая, как я.

Рассвет пришёл с холодом. В Доранне рассвет всегда холодный: ночь держится до последнего, а солнце не торопится. Я встал до первого удара колокола. Одеяло — свернул. Нож — за пояс. Фляга — через плечо. Всё. Одет. Готов.

У ворот стоял Бэррон. Утренний, тучный, с круглым лицом, на котором улыбка снова жила, как ни в чём не бывало. Он протянул мне бурдюк с водой — полный, тяжёлый, хорошо завязанный — и свиток.

— Письмо к мастеру Школы Реки в Рэнне. Его зовут Тэрран Лоус. Покажи письмо. Он решит.

Я взял. Бурдюк — тёплый от руки Бэррона. Свиток — лёгкий, сухой.

— Бэррон.

— Да?

— Спасибо за воду.

Он посмотрел на меня. Долго. Маленькие глаза, в которых я видел узнавание, которое не мог объяснить. Как будто он знал что-то обо мне, чего не сказал. Что-то, что боялся сказать.

— Эрин, — сказал он. — Я не враг тебе. Я делаю то, что должен.

— Я знаю.

— Тогда иди. И не оборачивайся. Оборачиваться — это слабость.

Я не согласился. Оборачиваться — это не слабость. Это память. Но я не спорил. Я кивнул и пошёл к воротам.

У ворот стоял Том.

Он пришёл раньше меня. Я не знал как — он был в спальне, когда я выходил. Но он был здесь, у ворот, в сером одеянии, босой, на холодном песке. Его лицо было опухшее от слёз, но новых слёз не было. Он стоял прямо, как стоял вчера, когда решил быть взрослым.

— Том, ты босой.

— Знаю.

— Иди обратно. Холодно.

— Нет.

Он подошёл и обнял меня. Я не двигался. Его руки обвивали мои рёбра, маленькие, слабые, тёплые. Его голова уткнулась мне в грудь. Он не плакал. Он держал.

Я положил руку ему на затылок. Рыжие волосы, мягкие, тёплые. Маленький, десятилетний, босой на холодном песке. Единственный человек в Шахаре, который пришёл проводить.

— Том. — Я отстранил его, держа за плечи. Посмотрел в лицо. Опухшие глаза, веснушки, разбитая губа, которая заживала. — Ты будешь в порядке. Слышишь? Ты будешь в порядке.

Он кивнул. Не верил, но кивал.

— Иди, — сказал он. — Иди, пока я не начал плакать снова.

Я улыбнулся. Впервые за три дня. Криво, больно, но улыбнулся.

— Не плачь. Плакать — это слабость. Мне Бэррон сказал.

— Бэррон дурак, — сказал Том.

Мы стояли и смотрели друг на друга. Два мальчишки у ворот монастыря, в пустыне, на краю мира. Один — уходил. Другой — оставался. Оба — боялись.

Я повернулся и пошёл. Не оглянулся. Не потому что Бэррон сказал. Потому что знал: если обернусь, увижу Тома, босого, на холодном песке, и вернусь. А возвращаться нельзя. Не потому что меня выгнали. Потому что в монастыре нет ответов. Ответы — там, на востоке, в мире, который я не знал. В Школе Реки, о которой говорила Сэлла. В шёпоте, который звал на юго-восток. В золотом Эссэне, который спал внутри и ждал.

Пустыня.

Песок, песок, песок. Жёлтый, серый, белый, рыжий. Разный, но всегда — песок. Небо над головой — белое, как кость, без единого облака. Солнце — справа, низкое, холодное. Утро. Скоро будет жарко. Сейчас — холодно. Песок под ногами был твёрдый, утрамбованный ночным холодом, но я знал: к полудню он раскалится, и каждый шаг будет как шаг по углям.

Я шёл на восток. Не потому что знал дорогу. Потому что Сэлла сказала: Аэллен на востоке. Школа Реки — в Рэнне. Рэнн — на востоке. Восток — направление. Больше у меня ничего не было.

Бурдюк на плече, нож на поясе, свиток за пазухой. Одеяло — скручено и привязано к поясу. Всё. Мой мир сузился до размеров бурдюка и ножа. Пятнадцать лет — и вот итог. Один бурдюк, один нож, одно письмо. И золотой Эссэн, который спал и не просыпался.

Я шёл и слушал тишину. Пустыня была не тихой — она звучала. Ветер шуршал в песке, где-то далеко кричала птица, под ногами хрустели камешки. Но за этими звуками была другая тишина, глубокая, как дно колодца. Тишина, в которой не было людей. Ни голосов, ни шагов, ни дыхания. Только я.

Через час я обернулся. Вопреки Бэррону. Вопреки себе. Монастырь Шахар стоял вдалеке, маленький, рыжий, как каменный рост на теле пустыни. Стены, башня, двор, который я подметал пятнадцать лет. Трещина в стене была невидима отсюда, но я знал, где она. Мой отпечаток. Единственное, что я оставил в Шахаре. Трещину.

Том стоял у ворот. Маленький, рыжий, босой. Он не ушёл. Он стоял и смотрел. Я поднял руку. Он поднял в ответ. Потом опустил и побежал обратно, в монастырь. Маленький, рыжий, босой. Исчез за воротами.

Я отвернулся. И пошёл.

Песок. Солнце. Ветер. Небо. Я один в пустыне, с бурдюком воды и тупым ножом. Мне пятнадцать лет. Я Пробуждённый с нестабильным Эссэном, который иногда вспыхивает золотым и бьёт Закалённых. Я не знаю, кто я. Не знаю, что во мне. Не знаю, куда иду. Не знаю, дойду ли.

Но я шёл.

Час. Два. Три. Солнце поднималось, жара нарастала. Песок стал мягким, ноги проваливались, каждый шаг стоил усилий. Вода в бурдюке была тёплой, противной, но я пил мало, по глотку, потому что знала: если выпью всё, через день умру от жажды. Дораннская пустыня не прощает расточительства.

К полудню жара стала невыносимой. Небо белое, солнце — прямо над головой, песок — раскалён, как сковорода. Я остановился в тени скалы — небольшого выступа, который давал узкую полоску тени. Сел. Прижался к камню. Камень был прохладный, и я прижался щекой к нему, как к живому. Жарко. Тело ныло. Рёбра, которые Дэйл бил три дня назад, напоминали о себе тупой болью. Голодно. В монастыре был обед, а у меня — ничего. Я не взял еду. Бэррон дал воду, нож, письмо. Про еду — забыл. Или не захотел.

Я сидел в тени и смотрел на пустыню. Песок до горизонта, ни деревца, ни кустика, ни признака жизни. Мертвый мир, в котором я был единственным живым существом. Мелким, слабым, брошенным.

И в этот момент шёпот вернулся.

Не резко, не больно. Мягко, как ветер, который тронул волосы. Тихое, на грани слышимого, не слова — ощущение. Направление. Туда. На юго-восток. Не на восток, куда я шёл. На юго-восток, в сторону, которой я не знал.

Я закрыл глаза. Сердце билось ровно, дыхание спокойное. Я не боролся с шёпотом. Не гнал его. Просто слушал.

«Ты не дырявый», сказал шёпот. Не словами — чувством. Я понимал его, как понимают язык, на котором говорили в детстве. Не мозгом — чем-то глубже. Тем местом, где спал золотой зверь.

«Ты — запертый».

Запертый. Не дырявый. Запертый. Разница, которую я не понимал, но чувствовал. Дырявый — сломанный. Запертый — закрытый. Можно открыть.

Я открыл глаза. Пустыня была той же: песок, небо, жара. Но я был другим. Не сильнее, не лучше. Просто — другим. Как будто кто-то показал мне дверь в стене, которую я считал глухой.

Я встал. Взял бурдюк. Пошёл. Не на восток. На юго-восток. Куда звал шёпот.

Через два часа, когда солнце начало клониться к западу, я увидел следы. Большие, глубокие, нечеловеческие. Что-то прошло здесь ночью, крупное, тяжёлое. Следы вели в том же направлении, что и шёпот. На юго-восток.

Я остановился. Посмотрел на следы. Посмотрел на горизонт. Посмотрел на свои руки.

Мне пятнадцать лет. Я один в пустыне. С бурдюком воды и тупым ножом. Эссэн молчит. Золотой зверь спит. Шёпот зовёт в неизвестность. А под ногами — следы чего-то, что может меня убить.

Я пошёл дальше. Не потому что был смелым. Потому что alternatives не было. Назад — монастырь, который меня выгнал. Вперед — неизвестность. По бокам — песок. Единственное направление — туда, куда зовёт.

Шёпот не утихал. Он стал чуть громче, чуть отчётливее. Не слова — тень слов. Не зов — тень зова. Как будто кто-то, далеко, в глубине, в темноте, протянул руку и указал. Не толкал, не тянул. Указал.

И я шёл.