Хроники рассказанных историй

Часть 1. Нерассказанная история. Глава 1

Часть I. Нерассказанная История.

Волк тяжело бежал, не оглядываясь по сторонам. В каждом шаге животного чувствовалась усталость. Бока зверя ритмично вздымались, не успевая давать воздух задыхающимся легким. На секунду хищник остановился, втянул носом воздух, высоко задрав голову, и тут же издал приглушенный рык. Бег продолжился. Возможно кто-нибудь, незнакомый с повадками лесного хищника, не придал бы этому значения, но опытному глазу сразу стало бы заметно, что хозяин леса двигается совсем не «по-волчьи».

В движениях животного не было привычной звериной осторожности, он не искал добычу. Зверь двигался прямо, проламываясь сквозь гущу леса. От известной бесшумности лесного хищника не осталось и следа. Пробежав еще несколько лиг, зверь остановился, прислушался, медленно лег на сырую землю. Холод, идущий от земли, словно передался животному, волк задрожал, глубоко вздохнул, закрыл глаза, положив крупную морду на лапы.

Несильный ветер, гуляющий по лесу, ласково касался жесткой шерсти лесного хищника. Вдруг он задул резче, послышался вой, треск ломающихся сучьев, на миг воцарился хаос: ветки, листья, комки земли заметались в диком танце. Прошел миг. Все стихло. Стало совсем тихо. Волк также лежал на земле, закрыв глаза, словно спал. Зверь был мертв…

Глава I.

Пусто и сыро было на Кривом Тракте. Само название этого старого пути говорило о его незавидной участи. Мало кто им пользовался. Редкий путник, зашедший на тракт, быстро старался найти другую дорогу. Не то чтобы глушь редкая, да и торговцы тут появлялись, а самих загибов и поворотов на тракте было не больше чем на любом другом. Однако название привязалось, закрепилось, а потом и вовсе стало влиять на его судьбу. Хочешь не хочешь, но когда тебе говорят, что поедешь по Кривому Тракту, сердце стучать начинает сильнее. Таким и сейчас является этот путь, хотя многие и позабыли, что вся история здесь и началась…Но все по-прежнему обходят его стороной – кривой ведь!

Итак, пусто и сыро было на Кривом Тракте. На одном из изгибов, на том самом, который обходит Мелкое Болото, стоял дом Лихого Бануса. Сам Банус жил в нем со времён своего последнего похода, а с той поры прошло уже неполные двадцать лет.

Это был мужчина лет шестидесяти на вид, крепкий, но не кряжистый, среднего роста, с виду ничем не примечательный. Однако каждый, кто видел его впервые, отмечал тяжелый взгляд и правильные черты лица, а самое главное, у каждого создавалось ощущение, что он его уже встречал или когда-то видел.

Купил он этот дом, сразу как появился на перепутье, и цена приглянулась, и место. Незавидная на первый взгляд постройка выглядела довольно крепко: фундамент видно еще ставили первые лесные люди. Так что Банус, желавший, с одной стороны, тихого места, с другой маленький, но стабильный доход получил желаемое и обустроил дом по своему вкусу. Никакой вывески на нем не было, но те немногие путники, посещавшие тракт, знали, что уютнее гостиной, жарче камина, крепче тминной настойки и теплее постелей, ни у кого за сотни верст не было. Сам же хозяин всегда был рад посетителям, ведь они не только давали небольшой доход, но и скрашивали его самовольное уединение.

В тот вечер у Бануса гостей было больше, чем обычно – промозглая и пустая дорога вынудила всех проходящих остаться в теплом доме. Купец, по виду идущий с самого южного перевала, а может быть, и из самого Глубокого Острова, пара местных дровосеков и деревенский кузнец c сыном, оба недавно закончившие работу – вся эта нехитрая компания уселась кругом у очага, греясь и собираясь слушать неторопливые рассказы хозяина. О, эти рассказы! Если бы вы слышали их под треск поленьев, когда на улице воет ветер, то никогда бы не забыли ощущения своего участия во всем рассказанном. Никто так, как Банус, не выдерживал паузу перед рассказом, причмокивая языком, и не понижал голос, иногда переходя на шепот, в самый кульминационный момент. Да, и самое главное: никто не знал столько истории, сколько знал их хозяин дома.

Другими словами, рассказчика лучшего Бануса, места теплее его дома и компании радушней, чем обычно у него собиралась, вряд ли найдешь по обоим концам Кривого Тракта, а может быть во всем Начальном до самого обрыва. А если и найдешь, то вряд ли кто тебе поверит.

– И? Какая сегодня история? – спросил Тактус, самый молодой из дровосеков, и поэтому несдержанный. Последние полчаса, пока компания грелась у очага, он сгорал от нетерпения.

– Подожди…Будет тебе история…Хорошую историю же надо подождать, хорошая история просто… Это… Так тебе не рассказывается. Она как крепкий чай: надо заварить, настоять, добавить в нужный момент мяту или чабрец… – пустился в рассуждения Олмон, купец из Глубокого Острова. – Любая история – это чья-то судьба или чья-то жизнь, и ее не заставишь появиться раньше или позже; она появляется в нужное время, как и человек, который приходит на этот свет тогда, когда он нужен…

Неторопливость, умение помолчать, а к месту говорить - всегда были его отличительными чертами, однако в этот раз он пустился в рассуждения.

– История как жизнь, а жизнь как история, хорошая история, как и хорошая жизнь, и наоборот. О человеке много можно сказать, глядя на то, как он рассказывает истории. История – это главное… История – это начало и конец всего…– разошелся Олмон, куда сильнее обыкновенного. – Эмм… Вот…– внезапно умолкнув.

– На тебя, видимо, сырость так действует? – прервал неловкое молчание Банус. – Но ты прав, мой дорогой гость, прав в одном, в значительности любой истории! Точно также каждая история имеет свою силу! Силу, которую мало кто знает, тем более ценит…

– Значит, чем больше знаешь историй, тем ты сильнее? Так, мэтр Банус? – его неловко перебил сын старого кузнеца – Ронан. Ему шел всего лишь пятнадцатый год, поэтому желание что-то узнать всегда перебарывало в нем стеснение, а в этом случае, удержать его от вопросов было невозможно.

– Твой вопрос простителен лишь твоему возрасту, Рон! Так просто о сложном может сказать только тот, кто еще ничего в своей жизни толком-то и не видел! – Банус не стал щадить возраст юноши. Он вообще считал, что щадить кого-либо в разговоре не имеет смысла. При этом говорил всегда в назидательной манере, словно поучая кого-то или наставляя, как он считал, на путь истинный.

– Любая история, так или иначе, уже рассказана, даже если ты её не слышал! И она имеет начало и конец, даже если ты о них не знаешь!– Хозяин сделал ударение на слове если… – Как эта, которую я сейчас собираюсь рассказать…

Вслед за его словами, как будто специально, огонь в очаге начал гореть ярче, сырость за окном перешла в изморось, а потом и вообще в мелкий дождь. Компания придвинулась ближе к огню, постепенно ощущая важность момента, которую ей придал Банус своими последними словами. Голос рассказчика понизился, создалось ощущение, что огонь и голос – это одно целое. В комнате наступил полумрак.

– Это история не о приключениях, не о войнах или магах и волшебниках, это история одного человека и каждого в отдельности…– голос Бануса стал еще ниже. – Давным-давно… Когда-то в те времена, когда мир был один и у нас не было еще обрыва, того самого о котором все говорят, но мало кто видел, тогда родился человек… Нет он не был необычным или особенным, он был просто человеком, который хотел жить на этом свете… Однако с самого своего рождения рядом с ним шла смерть. Едва он только появился на свет, та, которая подарила ему жизнь, тут же с этой жизнь и распрощалась. Она даже не успела дать ему имя, только жизнь, и смерть её забрала… Имя человеку дал отец, но, когда моему герою исполнилось шесть лет, не стало и его…Смерть шла за ним по пятам. Взрослея, он терял близких и дорогих ему людей. В один из дней, когда свет белый стал ему совсем не мил, он решил убежать от своей «спутницы», – тут Банус остановился, как будто старался придумать, что было дальше. С ним такое случалось редко, как правило, тогда, когда он начинал рассказывать так, как будто начинал сказку. Хотя обычно он даже истории, похожие на сказки, рассказывал без остановки. Слушатели это свойство мэтра хорошо знали и поэтому его не прерывали, прекрасно понимая, что история сейчас продолжится и, может быть, несмотря на банальное начало, окажется интереснее обыкновенного.

Но хозяин продолжал молчать, спустя минуту, воцарилась уж совсем неловкая тишина. Банус смотрел в одну точку в огне, шевеля губами, будто говорил что-то…

– И? – Не выдержал Ронан. – Что было дальше? Кем стал мальчик? Он смог? Смог убежать? – Нетерпение или разочарование заставило Рона забыть трепку, полученную от хозяина дома несколько минут назад.

– Простите, друзья мои, но сегодня историй не будет! Да уж! Кажется, что мы с этого как раз и начали, уважаемый Олмон сказал, что любая история имеет место и время. Так вот сегодня не место этой истории и не время… Да и любой другой тоже… Простите меня… Что-то не по себе мне… Рассказчик из меня сегодня никудышный, не серчайте… Пора расходиться…– каждое предложение Банус произнёс, как будто раскаивался в чем-то. Он встал и, словно не обращая внимания на всех вокруг, начал сдвигать пустые стулья и столы.

– И правда все? – теперь уже удивился сам Олмон

– Серьезно? – Тактус также позабыл о законах приличного гостя.

– Мы весь вечер молчали, ожидая рассказа, и ничего? – дровосеки с трудом скрывали свое изумление. После этих слов все замерли, глядя многозначительно на хозяина дома, но тот лишь, повернувшись ко всем спиной, убирал со столов, всем своим видом показывая, что вечера историй сегодня не будет. Скажи он об этом с самого начала, может быть, слушателям было бы не так обидно; но сейчас, в этот самый момент, когда все не просто приготовились, а попали под впечатление от того самого знаменитого настроения рассказов Бануса, гостям стало невыносимо обидно.

– Мэтр Банус? История же…? Огонь горит, за окном сыро и холодно, все здесь…

– Может другую?

– Или ту, которую слушали на прошлой неделе? Ту самую про левый край обрыва и Така Серого, про то, как он чуть не заглянул по ту сторону, ну пожалуйста! – и Ронан, и Тактус, как самые молодые, никак не могли успокоиться. Видимо, они решили рассказчика взять измором.

В просьбах слышалась уже мольба, но хозяин был неумолим. Он также молча продолжал убираться, не обращая внимания на слова, немилосердно звучащие в его адрес. Наконец Банус остановился.

– Не место и не время, нельзя начать эту историю, не закончив предыдущие… Рассказывая, мы играем с такими силами, о которых даже не подозреваем, и даже наш обрыв – это тоже чья-то история, рассказанная только не в самый нужный момент…а сейчас, идите, идите же! Не в моих правилах выпроваживать гостей, признаюсь это со мной впервые за последние лет двадцать! Но сейчас вам лучше уходить, – в голосе Бануса уже звучали стальные нотки раздражения.

Поняв, что хозяин сердится не на шутку, гости потихоньку засобирались, кто к себе в комнату, как Олмон, а кому и дорога предстояла неблизкая. Однако прощаться никому не хотелось, сказывалась недосказанность. Лотан, второй дровосек, крепкий молодой парень, тот самый, который молчал весь вечер и только в конце не выдержал. Так вот, Лотан решил высказать то, что давно вертелось у него на языке.

– Что-то не припомню я такой расклад…Чтобы вот так, да практически сказал: «Пошли вон!»

– Согласен, и на моей памяти такого не было, грубости за Банусом я еще не замечал, хотя путешествую этой дорогой уже не первый год. Мне часто говорят о том, чтобы сменить маршрут, мол, на Широком тракте и чище, да и поспокойнее. Но я ходил всегда тут, во многом только потому, что останавливался у Бануса. Мне иногда кажется, что я только из-за его историй и хожу… Скажу так: прибыль невелика, да и товары мои в Капрум-Волле мало кого уже интересуют, только разве что привести очередную историю и рассказать её самому – вот и радость для меня, а за медными стенами всегда есть кому послушать, – разоткровенничался старый купец. Олмон действительно всю свою жизнь провел, путешествуя с севера на юг и наоборот. В основном, он возил изделия ремесленников Глубокого Острова в Капрум-Волл и Фаррум-Волл, на севере ценилась южная ручная работа, шелк, травы и пряности. Южане же всегда были рады северному железу и изделиям из него. Кривой Тракт нравился Олмону, и во многом эта симпатия была благодаря дому Лихого Бануса.

– Хочешь, не хочешь, а мы ведь только слушатели, да и время позднее, – подвел итог кузнец. – Пора действительно и честь знать… А кому и дорога, не такая конечно дальняя, как у уважаемого мэтра Олмона, но и не близкая… Да и через Мелкое Болото идти придется, оно у нас смирное, не гиблое, но все равно не самое приятное. Есть кому составить компанию?

– Мы бы с удовольствием, но, увы, нам в другую сторону, на восток, – ответил за двоих Лотан.

– Жаль! Добрый попутчик всегда к месту и ко времени, – кузнец по-своему перефразировал Олмона. – Что ж, всем доброго в таком случае доброго вечера!

Глава 2

Мастер с Ронаном пустились вниз от дома Бануса к перекрестку дорог. В этом самом месте Кривой Тракт пересекала сельская дорога, идущая из Болвилла в Дубовую Площадь. Дорога была привычна обоим, по ней до дома было с полчаса неспешной ходьбы, но петляла она изрядно, так что уже через пять минут огни обители рассказчика остались в темноте. Отец с сыном шли молча, каждый погрузился в раздумья о нерассказанной Банусом истории.

В голове у кузнеца вертелись невеселые мысли: «Сколько себя помню, а с мэтром такого и впрямь не случалось! Что это с ним сегодня? Может устал? Да и всех истории знать невозможно, рано или поздно должны же закончиться? Вот мне уже сорок с хвостиком лет, соседи зовут стариком, а все, что знал, уже рассказал, да и сына учить уже нечему! Одна рука разбита, да и вторая еле работает! Похоже, что моя история заканчивается…это точно – заканчивается! Пора тебе, Гролл, и честь знать…». Неспешный шаг только усиливал ощущение неизбежности и тоски, поэтому даже вопрос сына кузнец расслышал не с первого раза.

– Отец, а откуда мэтр Банус появился под Мелким Болотом?

– А?

– Как мэтр Банус появился тут, на перепутье? Откуда он пришел?

– А! Не так давно, а может уже и давно… Мне было лет двадцать, когда Мавра, та самая Кривая Мавра, которая лежит за поворотом на нашем кладбище, пришла в Болвилл и сказала, что хочет купить здесь дом, так как свой на перекрестке продала приезжему. Покупатель ей… Это не совсем… Это… Что ли… Понравился – вот! Но он предложил достаточно денег, да и убедил её, что дом сносить то не будет и даже поправит его… Через два или три года её не стало. Люди сначала чурались мэтра Бануса, но потом осмелели, пошли рассказы от заезжих торговцев о том, что хозяин он добрый, тогда и заговорили уж о мэтре, как о человеке добром же и радушном. – Длинные предложения давались Гроллу нелегко, поэтому, после подобных «монологов», он начинал злиться.

– Так-то оно так, слышал я об этом, но вот, кто он и откуда к нам пришел?

– Да мы вопросов то и не задавали. Живет не с нами, а на перепутье, тем более на Кривом Тракте, нам не навязывается… Поговаривают, что с обрыва или даже из-за обрыва, хотя не знаю, как такое вообще может быть то,– Гролл сам на секунду-другую задумался: «А ведь и впрямь! Мэтр Банус никогда не рассказывал, да и мы за его историями сами тянулись… Да и место у него хорошее…Зла не делал, что и спрашивать то? Вроде не лиходей, раз люди у него останавливаются столько лет. Вон, Олмон и к нам тоже заглядывал, однако все равно у мэтра ночует».

– И никто никогда его об этом не спрашивал? И он, столько раз рассказывая истории о разных городах и народах, никогда не говорил, откуда сам?

– Не припомню этого, Рон! Да я уже сказал – не интересно нам это… Может он и лиходей, но от него я зла не видел, да и никто из деревни тоже. Это…Коли человек то рассказывать о себе не хочет, пытать его что ли? – кузнец попытался скрыть своё раздражение, но у него плохо получилось.

– Да нет же… Не хочет, видимо и не надо, – Ронан робко попытался согласиться с отцом. Он никогда ему не перечил, особенно после того, как тот повредил руку, и вся нагрузка, связанная с кузницей и ведением домашнего хозяйства, легла на его плечи. В деревне знали, что у старого Гролла сломана рука, но никто и не подозревал, что и левая еле работает. Ронану пришлось быстро взрослеть и как мужчине, и как мастеру своего дела. Как и с первым, так и со вторым он справлялся отменно, чем вызывал у отца скрытую гордость. Более того, работы он не чурался и приходил на помощь любому, кто его об этом просил. В деревне самого Гролла уважали, и немудрено – единственный кузнец на всю деревню, да и какой! С Глубокого Острова к нему приезжали, а мэтр Олмон покупал у него вещи, чтобы потом продать за медными или железными стенами, а уж те знали толк в железе. И поэтому, глядя на то, каким растет его единственный сын, жители Болвилла приговаривали: «Уж что-что… А за кузницу Гроллу беспокоиться не надо! Есть кому передать и мастерство, и дело! Крепкие руки и доброе сердце – что еще надо?!» Некоторые особо дальновидные мамаши уже нацелились на Ронана, как на будущего ценного жениха: и с руками, и при деле серьезном.

Однако не одни ни другие не знали, что происходит с сыном кузнеца, когда он остается один на один со своими мыслями, когда, устав от хлопот и забот, уходит гулять по сельской дороге до дома Бануса или даже до той самой Дубовой Площади. Юноша с упоением слушал каждую историю рассказчика, особенно те, которые касались далеких мест. Его всегда интересовало, что там находится за обрывом и как выглядит обрыв, правда ли то, что о нем говорят. Делиться своими переживаниями с отцом Ронан боялся, справедливо полагая, что тому и так тяжело, да и, признаться, разговоры на любые темы кроме работы редко бывали в чести у Гролла. Отец любил слушать, но не любил рассказывать. Как и в этот раз. Даже события вечера не вынудили Гролла хоть чуточку разговориться с сыном. Единственный человек, с которым Ронан мог поговорить по душам, да и кто составлял частенько ему компанию в прогулках, был лучший друг – Блот. Не то чтобы Блот был полной противоположностью Ронана, как это часто случается, когда противоположности сходятся, но задора и бахвальства в нем было на порядок больше. Он всегда мог поднять Ронану настроение, а также поддержать в нужную минуту доброй шуткой или веселой забавой.

Поэтому неудивительно, что, оказавшись дома и быстро справившись с делами по хозяйству, Ронан, как только убедился, что отец лег спать, несмотря на позднее время, направился к Блоту. И также неудивительно, что тот его уже ждал, сидя на ступе и похрустывая злодейски добытым огурцом.

– Где стащил? – сразу вошел в курс дела Ронан.

– В огороде у Миды, она сегодня собрала целую бочку, ну не мог я пройти мимо, – тут он хитро улыбнулся. – Помог ей не горбатиться с заготовкой. Без моей «помощи» она бы запасла все двадцать бочонков, а так только восемнадцать…

– Что-то мне подсказывает, что у тебя сегодня был целый день «помощи»! – Ронан не смог устоять, чтобы не подколоть друга. Однако прекрасно знал, что тот стесняться не будет.

– А то! С утра «помогал» Брусу на маслобойне, потом колбаснику, вечером вот решил и тут позабавиться! – Блот не смог сдержать улыбки. – А ты?! После работы были у Лихого Бануса? Какая сегодня история? Чудища из-за обрыва были?

– Нет.

– Жаль, всегда любил страшилки из-за обрыва! Одни гуммы и гхорхи чего стоят. Иногда думаю, что на самом деле, если даже они и существуют, то выглядят куда менее страшными, чем их описывает Банус. Могу предположить, что отчасти виновата тминная настойка! – Блот опять улыбнулся, на этот раз еще шире, чем обычно. – Так чем вас сегодня пугали то?

– Ничем!

– Совсем?

– Совсем… – Расстроенный голос Ронана выдал все и сразу. Блот достаточно хорошо знал своего друга, и сразу все понял: сейчас придется его пытать. Поняв это, он, не раздумывая, мгновенно пошел в атаку…

– Отец? Ты опять все сделал, что он просил, заказчики довольны, а тебе даже спасибо не сказали?

– Нет… Совсем нет, сегодня работы было немного, да и я уже к этому привык. Ты же знаешь… Не первый раз… Не в этом дело, – чувствовалось, что Ронану очень хочется рассказать что-то.

– И? Мне опять из тебя все тянуть? Может огурец? Отличное средство для тех, кому есть что рассказать. С огурцом оно всегда сподручнее, – Блат весело подмигнул.

– Давай! – Ронан усердно захрустел огурцом.

– Ну так как?

– Да уж… Хрумм! Нет… Хрммм! Дома все в порядке. Хрммм! Не поверишь, но Лихой Банус сегодня оставил нас без истории! Вот! Хрумм!

– Как так? Так не бывает, уж кто-кто, а мэтр Банус за словом, вернее, за историей в карман не лезет! История была ни о чем?

– Он начал рассказывать что-то похоже на сказку о мальчике, за которым по пятам шла смерть… Но не закончил, даже до самого интересного так и не дошел… А потом и вовсе нас всех выставил за дверь! Представь, даже мэтра Олмона! Вот и все. Ты же знаешь, что рассказы Бануса хоть как-то скрашивают мою жизнь. Вот эти рассказы и ты – все, что у меня есть, – Ронан попытался улыбнуться.

– Если нерассказанная история и есть причина твоего плохого настроения, то, мне кажется, что это не повод. Тем более, сейчас я с тобой, и у нас есть еще с полбочки огурцов! Хрум-хрумм-хрумм,– Блот попытался передразнить друга.

– Знаешь, Блот, мне просто на минуту показалось, что мэтр рассказывает историю про меня… Мальчик, у которого мать умерла, дав ему жизнь, но, не успев дать имя… Отец, правда, хвала обрыву, жив… Но мне и правда показалось, что сейчас история будет про меня. Что-то было в том настроении и в том моменте… Видимо, прав мэтр Олмон: любая история к месту и ко времени. Так вот мне и подумалось, что сейчас это место и время связано со мной. Все знают, как рассказывает Банус, но все, кто приходят к нему, где-то в глубине своего сердца, желают услышать историю про себя… Помнишь Таруса из крайнего дома? Мне было лет семь, когда отец мне рассказывал про него. Сейчас в Болвилле об этом вспоминать не любят, да и отец про это больше не слова… Тарусу было как раз лет пятнадцать-шестнадцать, как нам с тобой, когда он услышал историю от мэтра Бануса, а потом пропал. Может он услышал историю про себя? Как ты думаешь?

– Про Таруса я тоже слышал, только говорят, что он пристроился к первому купцу, который шел в железные или медные стены, потому что здесь у него никого не осталось. А еще говорят, что Тарус просто потерялся по дороге к друзьям в Дубовую Площадь, может зверь, может еще какая беда лихая притаилась за углом. История тут может быть и ни при чем. Байки все это, да и было это, по слухам, лет пятнадцать назад.

– Жила бы на свете Мавра – она, может, и рассказала бы, а так… – Блот задумчиво посмотрел на звездное небо. – А так. Так. Время по домам. Полночь вон! Еще по огурчику?

– Да ну тебя, – отмахнулся Ронан. – Я серьезно! Может Банус рассказывает истории про нас, но мы просто невнимательно слушаем? Как думаешь?

– Как думаю? Я думаю, что поздно уже! – Блот демонстративно зевнул, – Утро вечера завсегда мудренее. Вот это я и думаю.

– Все тебе или есть, или спать! Доброй ночи, – и Ронан, так и не найдя поддержки в своих переживаниях, повернул домой. Но и дома, расправляя кровать и стараясь не шуметь, он не мог выкинуть из головы мысли о том, что что-то есть в этой недосказанности… Он еще и еще раз вспоминал про Таруса. Представил, как Банус рассказывал ему свою историю, как юноша все больше и больше начинал понимать, что история про него, и она рассказывается здесь и сейчас, как его охватывает упоительное чувство собственной значимости в хитросплетениях историй. Одновременно сладкая и тревожная мысль утянула Ронана в сон.

Глава 3

Утро наступило как всегда рано и неожиданно. Голова, отяжеленная вчерашними думами, уже не так легко, как обычно, оторвалась от подушки. Наскоро умывшись, Ронан привычным путем обошел дом, открыл мастерскую, насыпал овса лошадям и набрал воды. Каждодневные хлопоты давно не воспринимались как тягость, скорее уже и подуматься не могло, что возможно как-то иначе. Приготовив нехитрый завтрак и заварив брусничный чай, Ронан разбудил отца и помог ему одеться.

– Сегодня работы немного: вчера заходил мэтр Валус с мельницы, он просит починить инструменты, еще старейшине надо подковать его тяжеловоза. Вот на сегодня и вся работа, – Гролл был немногословен, впрочем, как и всегда. – Не забудь поправить стропилины в сарае, две штуки точно сгнили уже! И дерна бы на крышу нового, – задачи поутру после слов «вот и вся работа» имели свойства увеличиваться.

– Да, отец, – кивнул юноша. Он уже представлял последовательность того, что предстояло сделать, прекрасно понимая, что перечить тут бессмысленно.

– И да! Вот еще! Сходи… Это! До мэтра Бануса, я у него, по-моему, оставил свой вязаный жилет. Памятная вещь, – тут он глубоко вздохнул и посмотрел на выход. – Твоя мама вязала, – Думаю, что к мэтру лучше сходить до обеда, а то ближе к вечеру у него опять буду гости.

– Мне можно к Банусу днем? Одному? – Ронан удивился и не поверил в то, что услышал.

– Да! Это! Ты же знаешь. Жилет греет левое плечо, без него тянет сильнее. Мне еще надо к мельнику сходить, договориться о починке этого… Привода! Вот! Только не надо мэтра пытать насчет этого… Вчерашней истории, вот! Мэтра не зря зовут Лихим Банусом, когда он чем-то недоволен, то бывает резок на слова и крут на расправу! – по правде говоря, сам Гролл никогда не видел хозяина дома на перепутье в гневе, но Ронана решил назидательно припугнуть: «Пускай будет повежливее, а то мало чего там!»

– Хорошо! Как скажешь! Тебе виднее.

Через два часа, починив инструменты и подковав тучного рыжего тяжеловоза, Ронан решил, что пора направиться к Банусу. Прикинув полчаса пути в одну сторону и столько же в другую, он решил, что до обеда вернется и потом займется стропилами в сарае. Путь был близкий и знакомый, да и задерживаться Ронан был не намерен, поэтому накинул куртку, подпоясался шерстяным кушаком и взял в руки старый плащ Гролла. Последнее было так просто, на всякий случай!

Хотя от вчерашней противной измороси, время от времени переходящей в дождь, не осталось и следа, но рассчитывать на солнечный день было бы легкомысленно. Рон прекрасно знал изменчивую погоду к северу от Южного Перевала. Не зря про эти места говорили: «Дождь на завтрак, солнце на обед, мороз на ужин». Ветра, которые дули вдоль Залива Душ, огибали Глубокий Остров и каким-то неведомым образом приносили за собой изменчивую погоду с моря. Вот и сегодня ясная погода еще не гарантировала отсутствие дождя через час другой.

Идти одному было привычно, но сейчас Ронана переполняло желание поделиться с кем-нибудь своими мыслями. Так что, смекнув, что до дома Блота недалеко, а лошадь старейшины уже подкована, он решил, что можно и отвести рыжего, а заодно и взять в компанию Блота.

– Мэтр Клат дома? – Ронан не стал стучаться. Юноша был частым гостем в доме старейшины Болвилля, его хорошо знали, да что там говорить: принимали как своего. Вот и в этот раз, Ронан просто сразу вошел в переднюю.

– Мэтр Клат дома? Я привел подкованного рыжего! – повторил он всякий случай.

– Уже? Дело мастера боится! Спасибо, Ронан! Хотя к тебе уже можно обращаться – мэтр Ронан, – Клат любил этого юношу и частенько ставил его в пример своему сыну, которого считал лентяем и лодырем. Блот таковым не был и помогал отцу по хозяйству, как и любой в деревне, но от репутации «без царя в голове» так отделаться и не смог.

– Мэтр? Нет, простите, я еще далеко не мастер. Мэтр Клат, отец отправляет к мэтру Банусу, мне одному идти не с руки, да и дорога как-никак, можно Блот пойдет со мной? Разумеется, если он свободен от дел?

– Да он всегда свободен, когда не занят, а не занят он всегда! – даже в разговоре с соседями Клат всегда старался подчеркнуть, что Блот, по его мнению, лентяй. – Сможешь найти его за амбаром, он должен был поправить ограду возле него, боюсь, что ограда так и осталась на месте.

Старейшина Болвилла как всегда сильно преувеличил: Ронан застал своего друга за выполнением отцовского наказа. Забор стоял ровнехонько, а Блот, пыхтя и сопя, пытался пристроить к нему последнюю планку.

– Приятно видеть тебя за настоящей «помощью», – Ронан «пустил стрелу» в адрес друга. Но в голосе не было ехидства или иронии.

– Отец опять сказал, что я ничего не делаю?

– Что-то вроде того! Составишь мне кампанию по дороге к Банусу? Надо забрать жилет из волчьей шерсти, который вчера у него оставили, заодно и повидаешь самого хозяина. Ты же все равно все закончил.

– Согласен, – лучший друг сразу повеселел. Блота обрадовало, что не надо сдавать работу, а следовательно, долго слушать, что можно было сделать лучше и что: «…в твоем возрасте я делал все как надо и работал по двадцать часов в сутки».

Полдень не стал пугать молодых людей отсутствием солнца, а извилистая дорога сразу захватила обоих. Петляющий деревенский проселок выглядел даже аккуратным, вчерашняя изморось прибила непокорную дорожную пыль, редкие деревья, стоявшие по обочинам до самого Мелкого Болота, отсчитывали расстояние до перепутья. Молодость путников брала своё: за разговором они даже и не заметили, как добрались до дома Бануса. Остановились только у самой двери и замолчали, замерев от удивления.

Дверь была открыта и висела на одной петле, вторая была выломана с корнем. Два прямых окна выбиты, а вокруг валялись осколки. Блот и Ронан молча переглянулись. В Болвилле давно не случалось происшествий, последний раз, еще до рождения обоих, на окраину деревни напали пришлые из-за дремучего края, но жители сумели дать достойный отпор. Бандиты разграбили только два крайних дома, после чего их вытеснили, а часть перебили.

Ронан первый решился переступить порог. В середине гостевой комнаты кучей, словно собранной для костра, лежала переломанная мебель. Стойка, за которой встречал гостей Банус, была разломана, и её остатки валялись по всему полу. Сам хозяин сидел в своем кресле, будто бы на секунду присев отдохнуть, голова склонилась набок, руки и ноги были привязаны к ножкам и ручкам кресла. Ронан дернулся было к нему, но тут увидел кинжал, торчащий по рукоять в груди у Бануса. Желание тотчас придти на помощь боролось с животным страхом смерти, которое вдруг кольнуло в самое сердце. Наконец, взяв себя в руки, он приблизился к Банусу.

– Мэтр? Мэтр Банус? Мэтр Банус? – голос Ронана задрожал, дыхание сбилось.

– Он жив? – спросил Блот, все еще стоя в дверном проеме.

– Не знаю… Не уверен. Надо позвать на помощь!

– Не надо! Поздно уже… Не успеть… Нет смысла… – Банус поднял голову. Говорил он тяжело, медленно, передыхая после каждого выдоха, – подойди ближе Ронан, я узнал тебя, подойди… Не бойся… Я еще жив… Но время дорого… Место и время сейчас… Подойди…

Ронан, словно в оцепенении, приблизился к Банусу, протянул руку, чтобы отвязать запястье.

– Не надо… Не трогай меня! Уже не помочь… Слушай! Слушай внимательно! Любая история имеет место… И время… Место и… – для каждого нового слова Банус собирался с силами.

– Слушай… Обрыв – это тоже история. Он… Он… Есть для тех, кто верит в историю… Ты понял? Человек жив, пока о нем рассказывают, обрыв жив, пока о нем говорят и в него верят… Ты меня понял? Понял меня? Верят в него и про него рассказывают! История никогда не закончена… Ты, Ронан, всегда слушал, слышал… Обрыв – это история… Ты меня понял? Понял меня… – Воздух с трудом выходил из легких.

– Обрыв…Об.. Об.. – Банус дернулся, его взгляд остекленел. – Помни… Исто… Обр… – Банус дернулся еще раз и замер.

– Он что? Умер? – голос Блота вывел Ронана из оцепенения.

– Не знаю, боюсь проверить. Нет… Не дышит.

– Что делать? Делать то? – если у Ронана паника прекратилась, то его друг только сейчас осознал, что тут произошло.

– Бежим в деревню? Бежим, расскажем!

– Нет, обожди, надо думать! Давай беги в деревню, приведи отца и людей, я же останусь тут – присмотрю, чтобы никто не зашел сюда, пока ты ходишь за помощью. Отвяжу его, положу, не можно же мэтра оставлять вот так!

– Хорошо! Сейчас только руки трястись перестанут! Погоди, а как же остальные? В доме мэтра всегда кто-то есть? Вчера кто был?

– Я и не подумал! Олмон! Мэтр Олмон был! Он вчера точно тут оставался! Я в комнаты для постояльцев, а ты давай дуй в Болвилл, пускай твой отец собирает людей!!! Может быть, это бандиты или люди из Волхолла, а может быть, и пираты из Залива Душ! Или, что куда страшнее, торговцы людьми из-за Великого Моря, – юный кузнец сам не верил в то, что говорил, но других предположений у него не было. Все истории про лиходеев и злодеев, которые он слышал от Бануса, моментально всплыли в его памяти.

Ронан кинулся бегом по лестнице, ведущей наверх. Не вбежав, а влетев в спальные комнаты на втором этаже, он увидел тот же разгром, что и этажом ниже. Двери в три небольшие комнаты были открыты, мебель перевернута, однако Олмона нигде не было. В соседних комнатах разгрома было меньше, но белье везде было скинуто, а вещи свалены в кучу. Казалось, что кто-то целенаправленно что-то искал, искал, не считаясь с последствиями.

– Здесь никого! Мэтра Олмона нет! Много разбросанных вещей, больше ничего! – прокричал Ронан сверху. Он еще раз осмотрел все комнаты на тот случай, если что-то не заметил. Привычка доводить любое дело до конца даже в этом случае сделала своё дело, а ответственность, к которой он уже привык, заставила принимать решения. Спустя минуту он вернулся на первый этаж. От первоначальной дрожи в голосе не осталось и следа, в словах и делах проявилась решительность.

– Нет там никого! Ни постояльцев нет, ни Олмона! Я обойду вокруг дома, посмотрю в сарае, а ты не теряй времени! Давай скорее!

– Может вдвоем? А? – Блота все еще трясло крупной дрожью, и оставаться одному, пускай и по дороге к дому, ему совсем не хотелось. Сын деревенского главы был отнюдь не трус, в драку он всегда лез очертя голову, да и в проказах и хулиганствах был всегда впереди всех, но сейчас ему было явно не по себе.

– Успокойся! Тут остаюсь я, а тебе и надо-то вернуться домой и позвать на помощь! Сразу беги к отцу, уверен, он знает, что делать! – Ронан положил руку на плечо другу, чтобы приободрить. – Кто еще, кроме тебя бегает быстрее всех?

– А ты? Тебя оставлять одного тут – нехорошо! – он цеплялся за возможность остаться до последнего.

– А я справлюсь тут. Не волнуйся! Ну! Ааа…Чтоб тебя обрыв забрал! Быстрее вернешься!

Блот, услышав, что он самый быстрый в деревне и что справятся без него, переборол страх и выскочил на улицу. Ронан не преувеличивал: что-что, а бегал его друг и вправду быстрее всех, возможно, именно эта способность и помогала Блоту выкручиваться из тех неприятностей, в которые он время от времени попадал.

Стоя на пороге разгромленного дома, Ронан недолго смотрел вслед убегающему другу, потом развернулся и вошел обратно в комнату. Подойдя к креслу, к которому был привязан мэтр, молодой кузнец вздохнул поглубже и принялся развязывать Бануса. Ремни поддавались плохо – тот, кто их завязывал, явно делал это с большой сноровкой. Наконец, через минут пять мучений, он освободил тело старого рассказчика, аккуратно положил его на дощатый пол и накрыл занавеской, сорванной с окна. Молча постояв еще некоторое время над телом, Ронан так и не решился притронуться к кинжалу, торчащему из груди убитого. Небольшой миг самообладания, проявленный при разговоре с Блотом, стоил дорого: юноша почувствовал, как его снова начинает бить крупная дрожь, и присел на пол рядом с телом. «Что теперь делать? Закрыть дверь!? И почему меня опять трясет? Где та храбрость, о которой так много рассказывают? Откуда она берется? Обойти вокруг дома, как сказал Блоту? Да! Скорее всего, так и надо сделать! Проверить: на месте ли лошади, где груз Олмона. Сейчас надо поставить дверь на место, подпереть чем-нибудь, чтобы никто не зашел. Пока делаю – успокоюсь!» – представление о том, что надо сделать, как об обыкновенной работе, в который раз сыграло добрую роль: голова прояснилась, дыхание унялось.

Поднявшись с пола и оправившись, привычным движением закатав рукава и подперев дверь обломком топорища, Ронан направился в обход дома Бануса. В отличие от самого строения, все хозяйственные пристройки налетчики, кем бы они ни были – пощадили. Внутри сарая и небольшой конюшни все было на месте. Удивительно, но и лошадей тоже никто не тронул и не забрал. Все они, включая любимца Бануса, крупного рыжей масти жеребца, стояли тут и даже не казались испуганными. Внезапно легкий шорох извне заставил Ронана насторожиться.

С восточной стороны вплотную к конюшне подходил густой лес, своеобразная граница Дубовой Площади, на которой встречались не только дубы, но и прочая, иногда весьма и весьма густая лиственная растительность. Ронан осторожно вышел и попытался всмотреться в лесную чащу. Плотная зелень, да к тому же освещенная полуденным солнцем, была словно живая колышущаяся стена из листьев и прутьев. Проникнуть сквозь неё взгляду человека было решительно невозможно. Пылкое юношеское воображение нарисовало всевозможных злодеев, притаившихся за этой изгородью, и сразу возникло ощущение, что за ним кто-то наблюдает.

Сын кузнеца про себя отметил проявленную беспечность. Они с Блотом так громко разговаривали о том, как следует поступить, да и чего греха таить, так были напуганы тем, что увидели, что совершенно не подумали о возможности быть кем-то услышанными. Тут же вспомнилось отцовское наставление: «Куда бы ты ни зашел, пущай твой глаз ищет инструмент привычный! Вот! Если мастерство свое не покажешь, так хоть в хорошей драке пригодиться сможет!». В углу сарая была заметна груда садового инструмента, среди которого крепким выглядел черен от лопаты. Ронан крадучись добрался до двери и примерился к «инструменту». Старый черенок хоть и блестел от натруженных рук, но гнилым не был, а следовательно, внушал уверенность. Так и держа в руках этот деревянный кол, он начал отходить к дому. «Если здесь рядом кто-то есть, и этот кто-то за мной наблюдает, то лучше попробовать запереться внутри». Желание сбежать, возникшее при первых шорохах из-за зеленой изгороди, тут же исчезло, оставив место ощущению собственной важности и необходимости быть здесь и сейчас. Юноша представил себя рыцарем, защищающим дом, когда никого уже не осталось. Шум, вдруг резко усилился. Отступая к дому, Ронан краем глаза заметил двигающуюся справа тень. Развернуться он уже не успел – почувствовав сильную и резкую боль в затылке, потерял сознание.

Придя в себя, обнаружил, что лежит связанным возле тела мэтра Бануса. Голова нещадно болела, потолок плыл перед взором, руки и ноги были так плотно связаны, что пошевелить ими не было никакой возможности. «Это все! Меня схватили и сейчас также убьют, как и Бануса, – первое, о чем подумалось юноше. – Интересно, Блот успел добежать до деревни? Или на него по дороге тоже напали? Может он уже с помощью идет сюда?». Звуки чьих-то медленных шагов вокруг оторвали его от мыслей. Ронан попытался повернуть голову, чтобы посмотреть, но голова не слушалась, а при попытке хотя бы приподняться отзывалась болью во всем теле. Вслед за шагами послышался шепот, напоминающий тот самый шорох из-за деревьев, как будто кто-то говорил, но так, словно шелестел осенними листьями в лесу: «Шедщшетх, фахщетщ, ошахщ ща баш, ошахш ша баш, ша баш». Юноша попытался вслушаться и разобрать о чем говорят. «Шорстщ ищ щах баш! Нсхаш шкасх аш сха?!» – в голосе возникла вопросительная интонация. Кто-то второй на том же языке, но с гортанным отзвуком в речи, явно отвечал: «Щаархщ, аш баш! Щаарх шорстщ ищ щах, ша баш!». Ронана резко дернули, и чья-то сильная рука поставила к стене. Разбитая голова тут же дала о себе знать: перед глазами все завертелось, а от боли захотелось сильно-сильно зажмуриться; ноги подкосились, и он чуть не рухнул обратно на пол. Однако усилием воли удержался от этого, и постарался отрыть глаза. Прищурившись в попытке различить, что или кто находится рядом, Ронан разглядел напротив оконного проема очертания двух фигур среднего роста.

Как только зрение прояснилось, стало заметно, что перед ним пара взрослых мужчин, одетых по-дорожному: серые плащи с капюшонами поверх кожаных курток. Широкие шаровары, напоминающие те, которые носят жители Глубокого Острова, были заткнуты в низкие сапоги. Лиц и рук не получалось разглядеть, так как они были замотаны какими-то легкими тряпками. Ронан подобную ткань еще не видел. Сквозь разрезы этой ткани из-под капюшона смотрели две пары темных глаз, и можно было понять, что бород у налетчиков не было. Каждый из двоих опирался на дорожный посох с набалдашником, за поясом тускло поблескивала сталь. Ронан лихорадочно пытался вспомнить, кем могли быть эти люди. Ни подобной одежды, ни языка он доселе не встречал – в этих шелестящих звуках не было ничего похожего на Общее наречие или его говоры. Более того, эти двое не попадали под описание какого-либо известного ему народа из всего Начального.

– Шшарщ ша та на баш?! – произнес один из них, указав пальцем на Ронана.

– Ща шорх ща на баш?! – еще раз произнес он, повышая свой голос. В ответ юноша попытался отрицательно замотать головой, показывая, что он ничего из сказанного не понимает, но голова не слушалась.

– Ощаршша, ощаршша, ща на баш!!! – второй двинулся к Ронану, походу доставая кинжал из ножен, точно такой же, каким был убит мэтр Банус. Он резко замахнулся так, что послышался свист от рассекаемого сталью воздуха, оружие сверкнуло синеватым отблеском. Ронан зажмурился, чтобы не видеть приближающуюся гибель, время будто остановилось, отмеряя ход ударами сердца. Сознание дернулось навстречу желанию жить, и юноша провалился в беспамятство.

Часть II. История песков. Глава I.

Караван подходил к стенам древнего города. Три месяца тяжелого пути сказались на каждом из путников. Невзирая на добрые тюки, которые медленно тащили на себе верблюды, люди шли безрадостно, не поднимая головы. Торговое дело всегда было стоящим и почетным на южных берегах Великого Моря, но уж больно тяжким и опасным. Дороги, созданные еще первыми песчаными людьми, давно уже пришли в негодность, проступая на поверхность лишь время от времени. Передвигаться по незримым песчаным пространствам можно было, ориентируясь только по солнцу и звездам. Много путников бесславно сгинуло на просторах южных берегов, а знание пути в этих местах значило, чуть ли не больше, чем труд министра или придворного лекаря. Ар-Адон ан Акрам был одним из таких ценных людей. До него проводником был его отец — Акрам, а до него - его отец. Представление о торговых путях, небольших тропах, спасительных оазисах передавалось от поколения к поколению и строго охранялось. И даже, несмотря на все это, Ар-Адон уже в возрасте шести лет остался круглым сиротой. Сначала по пути в Вильшанеш пропал вместе с небольшим караваном дед Адона. Потом отец, будучи человеком горячего нрава, поспорил, что сможет пройти через Западные Горы на ту сторону Великого Моря, открыть новый торговый путь. Никто из купцов, даже самые отчаянные и смелые, не рискнул пойти с ним. Говорили, что его видели в Ан-Тащахе и что он направлялся в предгорное селение Арураат. Больше от Акрама вестей не было.

С той поры прошло уже двадцать лет, и Ар-Адон стал одним из главных проводников на всем песчаном побережье и за его пределами. Истории о том, как он провел караван через Соляное Плато, не потеряв ни одного человека и ни одного верблюда, или о том, как он один отправился на поиски отставшего от каравана мелкого купца Зарата, и спас последнего, пересказывали по всем духанам.

В этот раз Адон вел людей из свободных городов диких песков в Ан-Шанщат — столицу побережья. Он шел впереди каравана, как всегда при подходе к городу — пешком. Еще дед Адона, когда поучал его, говорил: «Смотри, Адон! Каким бы трудным путь не был, когда походишь к селу или городу, всегда спешивайся! Уважение проявляют ногами! На лошади или верблюде въезжают только враги! Хочешь быть уважаемым гостем — иди пешком». За проводником след в след двигался помощник с верблюдом на привязи, после них охрана каравана, человек пять, а потом уже следовали торговцы и купцы.

— Не растягиваемся! Эй, Матак! Передай остальным, чтобы подтянулись, — несмотря на возраст, авторитет у Адона был непререкаем, по этой причине его командам подчинялись не только охранники, но и уважаемые деловые люди.

— О, великий обрыв! Я же сказал: подтянитесь! В город входим! Матак, эй, Матак! Передай: пусть купцы готовят пошлину за вход! Не очень-то охота оказаться еще и скрягами!

— Медре Ар-Адон! Подождите, медре Ар-Адон! — Матак явно хотел выглядеть полезным в глазах медре. — Купцы говорят, что устали, им хочется быстрее оказаться в городе!

— Или они делают, как я сказал, или остаются ночевать на улице! Еще передай охране: пусть уберут оружие с глаз подальше! Я перестану за вас отвечать только тогда, когда уважаемые медре разложат свой товар на Мокром Рынке!

— Как скажете, медре! Медре? А когда мы придем, мне можно с вами к Калафу, к медре Калафу? — поправился Матак. Юноша первый раз шёл с проводником.

Год назад он — простой воришка с улиц Ан-Тащаха — попался на глаза Адону, вернее попался самому Адону, когда пытался украсть у него кошелек. Приняв усталую походку за преклонный возраст, а дорожный посох за обыкновенную палку, на которую порой опираются пожилые жители побережья, Матак напал на Адона, когда последний выходил не спеша из местного духана. Однако вместо легкой добычи получил серьезную взбучку. Адон хотел отдать его местной страже, но подумав, решил, что в лучшем случае мальчика посадят в городскую яму, в худшем же казнят, поэтому пощадил неудачливого воришку, а после и вовсе сделал его своим помощником. Адон оценил проворность и сообразительность мальчишки, решив, что такой юркий помощник ему пригодится. Матак же, поначалу порывавшийся заняться привычным ремеслом, после сытного обеда и горячей бани, решил, что лучше для него быть при деле и при уважаемом человеке.

— Медре Ар-Адон?! Так можно мне будет с вами к медре Калафу?

— Сегодня нет! Мы только пришли! Надо войти в город, проследить, что все благополучно, отдохнуть и только тогда, освободившись от дел, можно будет идти к Калафу!

— А завтра? Завтра пойдем?

— Если ты сейчас же не успокоишься и не замолчишь, то точно никуда не пойдем! — Адон устал спорить с юнцом. Он прекрасно знал, что у старого Калафа в духане есть две причины, из-за которых Матак так к нему рвется. Первая — всем известные медовые лепешки, мимо которых не мог пройти ни один мальчишка в столице. Вторая — внучка Калафа, юная Кайшан, о красоте которой слухи доходили до Вильшанеша и даже до Диких Песков.

— Как скажете, медре!

— Вот и славно! А сейчас пробегись-ка вдоль каравана, проверь все ли в порядке!

— Как скажете, медре!

— И передай медре Манушу: пусть закроет покрепче свои сундуки. Твой бывшие товарищи не дремлют, и каждый новый караван на улицах города для них, как лепешки Калафа для тебя... Давай шустрее!

До ворот столицы оставалось каких-то пол-лиги. Можно было разглядеть пики дворцовых построек и блеск разноцветных стекол Кривой Башни. Про цитадель мудрости ходило рассказов еще больше, чем про обрыв, а сама она гордо возвышалась над всеми постройками, включая дворец правителя. Ан-Шанщат стоял на берегу Великого Моря, наверное, с тех времен, когда еще не было обрыва, а по миру ходили первые люди песков, гор и лесов. Город с той поры разросся до небывалых размеров, представляя собой целое государство с отдельными прилегающими к нему территориями. По этой причине в городе было две стены: одна внешняя с Песчаными воротами, обращенными на юг, и внутренняя, древняя стена, пройти через которую можно было через Корабельные ворота с севера. Так как город строился как портовый, то первые ворота были обращены к морю, оттого и получили название Корабельные. Позднее с превращением в столицу и развитием южных торговых путей, понадобилась внешняя стена с южными воротами. Каждый, кто попадал в Ан-Шанщат, сразу оказывался между стен, расстояние между которыми порой было настолько узким, что пройти между ними мог только один человек.

Торговая площадь с рынками, постоялыми домами, духанами и самыми лучшими банями располагалась как раз за Корабельными воротами. Попасть туда целому каравану было не так просто: надо было не только миновать район Лихих Карманов, но пройти по целому лабиринту улиц, улочек и переулков. Проследовать через все это без последствий и потерь — было сродни пересечению Соляного Плато. Адон знал это очень хорошо, поэтому считал свою работу выполненной только в том случае, если караван благополучно размещался на торговой площади в своих квартирах.

— Матак, позови-ка старшего охраны! И вот что: пробегись еще по кварталам на пол-лиги перед нами, посмотри, много ли лихого народа на улицах!

— Будет сделано, медре! — Матака охватил юношеский задор. Выполняя очередное важное поручение, он чувствовал себя на нужном месте.

— Звали меня, медре Ар-Адон? — Клах, старший охраны, выходец из племен Диких песков, прибыл тотчас.

— Клах, возьми своих ребят, пускай спрячут оружие под плащи, но держат его под рукой, и пошли двух людей в конец каравана, что бы ни случилось, они должны смотреть за теми, кто в конце! Может, слава обрыву, и доберемся без происшествий!

— Хорошо, медре!

Караван вступил на узкие улочки столицы ровно в полдень. День был не базарный, но народу в городе оказалось в избытке. Продавцы лепешек, мелкие торговцы, ученики, подмастерья — все сновали по своим важным и не очень делам. Благополучно пройдя Лихие Карманы и Улицы Мелких Ножей, купцы во главе с Ар-Адоном подошли к Корабельным воротам. То ли правда были услышаны хвалы, возносимые Адоном, то ли сработала его предосторожность, но никто не напал на купцов и не попытался стянуть узлы с поклажи. Оказавшись на Торговой площади, Адон с облегчением вздохнул — работа была выполнена, даже лучше чем он ожидал. К проводнику подошел Ас-Мануш, старейший и самый уважаемый купец со всего каравана.

— Медре Ар-Адон абн Акрам! Благодарю тебя за твой труд! Без тебя, без твоей мудрости, да неисчерпаема она до дней последних обрыва, без глаз твоих, да будут они зоркими во веки веков...

— Благодарю, медре Мануш! — Адон склонил голову, прекрасно понимая, что если сейчас не прервать уважаемого купца, пускай и бестактно, то сладкие речи будут виться еще очень долго.

— Благодарю, медре Ас-Мануш абн Вассим! Но, позволь, как насчет оплаты?

— Вот здесь, как ты и просил, — Мануш протянул полный кошель. — Все с вычетом стоимости погибшего верблюда, — способность торговаться даже после окончательных договоренностей была отличительной чертой всех купцов побережья.

— Ай! Уважаемый медре! По моей вине ли? Не я ли тебя предупреждал, что верблюд перегружен? Что больше не значит лучше? Ты меня послушал? И разве после того, как верблюд сломал ногу, мы не перегрузили все на остальных? Весь груз прибыл?

— Оххх... Весь, медре, весь... Но мой Салуф! Я с ним пять лет ходил...

— Груз весь прибыл? В целости?

— Да, медре Ар-Адон, весь, весь... Но мой Салуф, я его так любил, так любил... Это был такой верблюд!

Адон понял, что дальнейший разговор не имеет смысла. Даже если бы этот злосчастный Салуф и не сломал ногу, то порвался бы где-нибудь мешок и Ас-Мануш бы обязательно потерял любимые щипцы для усов.

— Мне искренне жаль твоего Салуфа, Мануш! Я глубоко сожалению о потере такого замечательного животного, — Адон сам плохо верил в то, что говорил, но законы вежливого разговора были соблюдены, и расчет получен. Можно было поворачивать и искать пристанище для себя и Матака.

Глава II.

Отдав последние распоряжения и забрав свой невеликий, но громоздкий скарб, Адон отправился в район Мелких Ножей. Другой приезжий побоялся бы там появляться, а если он и оказался бы здесь, то только по недоразумению. В Мелких Ножах когда-то жили и работали ювелирных и гончарных дел мастера, но со временем они перебрались поближе к Корабельным воротам. На их место пришли мелкие перекупщики, торговцы лепешками и всякого не самого благонадежного вида люд. Бывшие мастерские превратились в ночлежки, где на одной скамье ночевали по двое, а то и по трое. Кузнечные очаги приспособили под кухни, и над всем районом разошелся запах свежих лепешек.

Адон, бывавший здесь постоянно, шел знакомыми переулками, уверенно сворачивая на каждом темном углу. Позади него, пыхтя и сопя, тащил узлы с вещами Матак.

– Медре Адон! Медре Адон! – переводя дух, пропищал из-под тюков Матак.

– Говори!

– Медре Адон! Долго нам еще? Неплохо бы уже и поесть.

– Вот мы сейчас вас здесь и накормим! – Перед путниками возникла фигура в песчаных одеждах. Адон обернулся – две другие уже перегородили путь назад.

– Мы сыты. Мой помощник просто жалуется. Позвольте нам идти своей дорогой, – тон проводника был спокойным и уверенным.

– Здесь так просто, не отобедав, не ходят… Только что караван пришел, и вы с тюками идете. Мы посмотрим, может, что-нибудь из вещей уважаемых медре нам придется впору, и тогда, разумеется, мы вас пропустим, – голос одного из ночных кормильцев звучал ехидно.

– Не стоит, уважаемые, так волноваться по поводу наших вещей. Там только одежда усталых путников, да скромная подстилка под измотанные плечи. Ничего ценного из того, что вам может быть интересно, там нет, уважаемые медре! – Адон даже в подобной ситуации хотел соблюсти рамки приличия. Он вырос, бывая либо в переходах с отцом и дедом, либо в подобных кварталах, поэтому прекрасно знал таких людей и не испытывал к ним отвращения, тем более страха. Выйдя чуть вперед, на свет солнца, проводник откинул капюшон, открыв лицо.

– Медре Ар-Адон! Простите, клянусь обрывом, мы вас не признали! Долгих и славных лет, медре!

– И тебе долгих и славных, Шот! Давненько наши пути не пересекались… Все лиходействуешь?

– Увы! Медре Адон! Сами знаете… – проводник действительно знал, что выбраться в люди из подобных мест было сложно. Если ты родился и вырос тут, то выбор у тебя невелик: либо ты печешь лепешки для тех, кто обирает заезжих путников, либо ты сам обираешь этих несчастных путников. Адон, понимая это, считал между тем обратное.

– Сходил бы лучше в порт. Какая-никакая, а работа там завсегда найдется!

– Ходил, но знаете ведь, медре, что там о таких людях, как мы, говорят…

– Знаю. Вот тут ты прав! Говорят… Ты – та история, о которой говорят, ни больше и не меньше. Ладно, еще поймешь. Лучше скажи вот что… У однорукой Хаши комнаты свободные есть?

– Да, медре! Вчера мы весь день были у нее на разносе лепешек. Еще Хаши достала свежего барана – у вас будет не только комната, но и ужин, медре…

– Спасибо, Шот! Благодарю за добрые слова. Ступай с миром.

– И вам долгих лет и счастливых дорог, медре! – Поклонившись, несостоявшиеся грабители растворились в улицах, как в тумане. Матак, успевший за этот недолгий разговор разом испугаться и успокоиться, проголодался еще больше.

– Фуххх…

–Что? Никак испугался бывших «друзей»? – Назидательным тоном сказал Адон. – Видишь, и ты таким же был, а сейчас ходишь в доброй одежде сытым и при уважаемом деле.

– Не совсем сыт! Этот запах лепешек, который стоит в воздухе, сводит меня с ума, медре! Нельзя же так вкусно печь лепешки, а если еще добавить мед… – Матак мечтательно причмокнул и опять вдохнул. – Оххх…!

– Эгак ты истосковался по горячей кухне! – проводник усмехнулся. Он и сам сейчас не отказался бы от жаркой бани и пары-тройки лепешек с рисом и куском зажаренной баранины, политой курдючным жиром. Представив себе все это, Адон сам судорожно сглотнул: «Все! Хватит бродить по этим закоулкам. Что-то мне подсказывает, что следующих кормильцев, съем уже я сам». Дальнейший путь до духана однорукой Хаши прошел быстро и без происшествий.

– Долгих лет, Хаши! Да будет в твоем доме тепло и сытно! – сказал Адон, переступая заветный порог.

– И тебе долгих, медре Адон! Удачен ли был путь? Все ли дошли благополучно?

– Твоими молитвами, Хаши, твоими молитвами. Мы дня на два, на три. Нужна светлая и чистая комната только на двоих. Будет?

– Для медре Ар-Адона такая есть всегда. Не сегодня-завтра мой сын – Фахт пойдет с очередным караваном. Кто еще сбережет его жизнь, как не ты, уважаемый медре!? Для тебя самая лучшая комната и никаких гостей.

– Спасибо, Хаши! И было бы прекрасно, если бы нашлась свободная баня!

– Найдем медре!

– И поесть чего-нибудь? – Матак вопросительно вылез из-за плеча Адона.

– Разумеется, и поесть! – Хаши понимающе улыбнулась. Уж что-что, а оголодавший подросток был ей не в диковинку, сама троих сыновей подняла.

Спустя два часа Адон и Матак, вымытые и переодетые в рубахи, заботливо принесенные хозяйкой, сидели в небольшой комнатке. Стульев, как и положено, не было. Гости разместились на небольших подушечках, вышитых незатейливым, но красивым узором. На стенах и под ногами разместились видавшие лучшую жизнь ковры, видимо, когда-то они служили украшением опочивальни хозяина мастерской. Нынче Хаши приспособила их на пол, больше заботясь об уюте, нежели о красоте. Пока хозяйка суетилась с лепешками, Адон привычным взглядом рассматривал красивые узоры.

– Смотри, Матак! Здесь есть знаменитые сюжетные ковры из Вильшанеша! Вот тут, – проводник указал на большой ковер. – Тут изображены сказания о первых людях, людях лесов, песков, морей и гор. А вот на том ковре, который у стены, история появления обрыва…

– А разве он не всегда был? – изумление появилось в голосе у Матака.

– Нет, не всегда! Давным-давно… Когда этот свет был юн и прекрасен, во времена первых людей, он был велик, и никакого обрыва не было. Был целый мир, который, говорят, напоминал по форме шар. В этом мире люди лесов, морей, гор и песков жили без вражды и страданий. Но потом пришли вторые, мы, и первые люди создали то, что сейчас называют обрывом. Они отгородились от нас этим барьером, сквозь который мы можем разглядеть лишь тени тех, кто был до нас…

– А почему первые люди ушли? Зачем отгородились? – юный помощник явно не первый раз слушал эту историю, но уж больно хотелось услышать её из уст самого медре.

– Фёрстад, у нас его называют Ар-Шанак, был предводителем нашего рода. Ему не понравилось, как мир устроен первыми людьми. Терзаемый собственной жаждой власти, Фёрстад решил, что разрушить проще, чем создать что-то новое и прекрасное. Его мало волновало, что будет с этим миром после – он думал только о том, как снести с лица земли все то, что сделали до него. Считая, что таким образом он освободит место для пришедших после, он не чурался уничтожением городов, храмов и священных рощ. Первые люди не уступали ему в силе, но в один момент решили уйти, предоставив Фёрстаду то, к чему он стремился. Однако уходя из этого мира, они захлопнули за собой дверь и создали обрыв – барьер, который никто не мог преодолеть. Поначалу великий разрушитель был доволен своей победой, но потом пришла долгая скорбь. Первые люди не просто ушли, они забрали с собой все знания и умения, которыми владели. Наш народ, пришедший на место первых людей, оказался беззащитен перед болезнями, так как у нас не было лекарств, перед холодами, так как у нас не было домов и перед неизвестностью, так как у нас не было знания. Тогда настали темные и мрачные времена, многие из тех, кто шел за Фёрстадом, одумался и отправился к барьеру в надежде возвратить первых, но всех постигла неудача – барьер был непреодолим. Таким он остается и сейчас, хотя мало кто его видел, больше тех, кто о нем рассказывает, вот как раз как я, – Адон усмехнулся.

– И никто не заходил за барьер? Никогда?

– Я же сказал тебе, что никогда! Поговаривают, что первые люди наблюдают за нами из-за барьера и ждут, когда можно будет вернуться, но никто не может это подтвердить, разве что мудрецы из Кривой Башни. Они, может быть, и знают что-то об этом. Думается, правда, что это все дела мудрых и в них лезть не стоит – понять не поймешь, а проблем наживешь! Все – хватит на сегодня историй! Время ужинать, да и кто-то, припоминаю, есть хотел?!

К этому времени Хаши накрыла льняным отрезом низенький столик, на котором тут же появились долгожданные лепешки и целая баранья нога, зажаренная с душистыми травами. Простая, но сытная еда была как никогда кстати. Адон неожиданно улыбнулся: он учуял из-под крышки принесенного хозяйкой кувшина терпкий запах хлебного пива.

Глава III.

– Вставайте, медре Адон! Вставайте! – Проводник проснулся от навязчивого голоса Матака. – Вставайте! Уже давно взошло солнце! Оно светит ласково всем, кто живет в пути, медре Адон!

– Теперь уже вижу. Твоими стараниями, Матак! Мы с тобой прошли более пятисот лиг, а ты опять, как в походе, не дал мне поспать, – Адон изобразил на лице недовольство.

– Но вы ведь обещали?! Еще вчера, когда мы входили в город! Вы обещали! – В голосе Матака слышался детский испуг. Адон посмотрел на него: «Этот юноша со мной уже практически год. Правда вместе были только в одном переходе, но даже в нем не раз делили последний глоток воды на двоих, да и вырос он в обстановке, в которой взрослеют быстро. Но какой же это еще ребенок! Особенно, когда ему чего-то очень сильно хочется!».

– Ах, да! Точно! Прости, но я ничего не забыл. Всему свой черед, никогда не торопи время – оно не любит, когда его подгоняют как верблюда. Караван не приходит раньше и не приходит позже – он приходит в нужное ему время. Помнится, я тебя так учил.

– Да, медре!

– Вот и славно! Вот и хорошо! Спустись к Хаши и спроси у неё чаю. К Калафу пробираться через весь город, а я не хочу идти второпях.

Адон немного лукавил: духан Калафа, правда, располагался далеко, но до него существовало две дороги. Первая была короче и шла по побережью мимо Кривой Башни, Корабельных Ворот, далее вдоль набережной к Западным Воротам, а за ними до самого края внешней городской черты. По второй дороге же надо было идти рядом со старой городской стеной через Лихие Карманы, минуя Песчаные ворота и обходя старую городскую стену с юга. Медре Пустыни, как его называли на всем побережье, предпочитал всегда идти через узкие и шумные улицы. Во-первых, там его хорошо знали и уважали, во-вторых, дружба с мелкими улочками позволяла Адону спокойно проводить караваны в старый город.

Выпив на двоих чаю и наскоро собравшись, проводник и его помощник вышли на прогретые солнцем улицы Ан-Шанщата. Адон шел уверенной походкой, время от времени приветственно кивая знакомым лицам. Матак же, как всегда в большом городе, вертел головой, стараясь разглядеть все вокруг. Карман юноши оттягивали деньги, все еще непривычные ему, но позволяющие идти с гордо поднятой головой человека, который честно зарабатывает свой хлеб. Каждая лавочка или духан манили взгляд, а желание, взять красивую, но не очень нужную вещь, заставляло замедлить шаг.

После очередного раза, когда Адон чуть не потерял в толпе отставшего юношу, он решил, что можно позволить последнему прикупить что-нибудь для себя. Подумав, понял, что и самому являться к Калафу в потрепанном виде не очень-то и красиво. Хаши, конечно, выдала им обоим новые рубахи, но бурнусы, сапоги и песчаные капюшоны оставляли желать лучшего. Подобрав подходящую лавочку, медре зашел внутрь, кивком головы позвав за собой Матака. После получаса примерок и еще двух часов торгов, оба, одетые в новые халаты и подпоясанные тонкими кожаными поясами, вышли на улицу, довольно оглядывая себя.

– Медре, теперь уже идем к Калафу? Так ведь?

– Идем, идем… Теперь можно и к Калафу! Кайшан явно оценит твой новый бурнус и шелковый шарф! – Адон заговорщически подмигнул Матаку.

Визит к старому духанщику был не только прихотью помощника Адона. Семья Калафа держала этот духан уже в пятом поколении. Другого такого места в Ан-Шанщате, где можно было узнать последние новости, рассказать историю, послушать чужие сплетни и слухи, а главное – разузнать: не собирается ли очередной купец в путь, не было. Как и не было, наверное, на всем побережье человека, который был бы просто рад любым гостям, как им был рад старый Калаф.

– Щедрых гостей, добрых друзей и горячего очага, хозяин! – поприветствовал Калафа проводник. – Примешь у себя двух честных путников? У нас есть история, которую можно рассказать, и время, чтобы послушать твою.

– И тебе добрых дорог и прямых путей, медре Ар-Адон! Я всегда рад уважаемому гостю, да продлятся его истории на этом свете и до самого обрыва. – Калаф расплылся в улыбке. Духанщик прекрасно знал и хорошо помнил отца и деда Адона, более того, всегда с глубоким уважением относился к их труду. Да и чего тут скрывать – время от времени знакомил Адона с купцами, желающими отправиться в опасный путь, или помогал последним найти Адона и договориться с ним о работе.

– Мы недавно вернулись из Диких Песков, привели караван во главе с уважаемым медре Ас-Мануш. – Адон присел на свободный топчан. – Остановившись у Хаши, решили сегодня зайти к тебе, мой друг!

– И правильно сделали. Сегодня здесь много уважаемых медре, готовых рассказать, где они были и что видели. О тебе спрашивали, медре Ар-Адон. На неделе заходили медре Ат-Ансат и Ан-Хасиф, хотели узнать, когда ты вернешься. Они, по их словам, собираются на восток в Лаштанеш и Сатрак.

– Хорошо. Передай им, что я согласен с ними поговорить. Кайшан сегодня здесь? Ради неё мой помощник даже достал себе новый бурнус, – Адон кивнул в сторону Матака. – Он расстроится, если, хотя бы издали, не увидит красу всего побережья.

– Здесь, здесь, медре! Я её попрошу принести вам чай.

– Благодарю, мой друг!

Путники переместились в угол духана, с удобством расположившись на круглых подушках. Тут же перед ними возникла Кайшан, и с улыбкой поставила поднос, на котором дымились горячие лепешки с медом и чай. Казалось, Матак должен был быть счастлив как никогда.

– Медре Адон?!

– Да, Матак.

– Медре Адон, там люди, возле входа.

– Да? И что с ними не так? У Калафа всегда уважаемые гости, не стоит обращать на них пристальное внимание – это неучтиво.

– Но они смотрят на нас, с тех пор как мы вошли, – в голосе Матака стала слышна тревога.

Адон повернулся, чтобы посмотреть самому. Возле входа действительно стояли двое в необычной для жителя песков одежде: оба в плащах, но главное – у обоих, несмотря на духоту, царившую в духане, были закрыты лица, что считалось невежливым для любого дома на побережье.

– Соглашусь с тобой! Странные люди, лица закрыли, похожи на жителей Глубокого Острова, но те не носят плащей, – Адон был, как всегда, спокоен.

– Они на нас смотрят, на меня, медре!

– Успокойся! Тебе кажется! Может, они купцы с острова? Хотят, чтобы мы провели их в глубь пустыни, к свободным городам? – Изумляться Адон уже давно отвык, так как за время своих походов видел многое.

– Может быть, но, медре, их глаза! Мне кажется, что они как будто светятся! Как у первых людей! Может! Может… Это они?

– Матак, если хочешь меня напугать, то найди что-нибудь получше детских сказок. Ты вчера слушал мою историю, и сейчас тебе везде видятся первые люди. Любой истории место и время. Сейчас время не рассказывать, а слушать… Может быть, услышим что-нибудь полезное и для нас с тобой. У тебя будет еще возможность посмотреть на странных людей и разных странников, поверь мне!

– Как скажете, медре. Я вас оставлю ненадолго?

– Хорошо. Только без глупостей! Ты не на улице Мелких Ножей. Не забывай, что по тебе судят и обо мне, – Адон решил, что напомнить об этом будет не лишним. Мало, что могло взбрести в голову его помощнику: от сумасбродства юности еще никто так просто не отделывался. Адон даже усмехнулся про себя, вспомнив свои мальчишеские забавы.

Когда юноша вышел, проводник знаком попросил Калафа подойти. Странники в необычных одеждах ему тоже не понравились, но сеять волнение и смущать гостей Калафа ему не хотелось – он был благодарен старому духанщику и меньше всего хотел ему навредить.

– Медре Калаф, не знаешь ли ты, кем являются эти уважаемые в плащах возле твоей двери? Не купцы ли это с Глубокого Острова? – осторожно поинтересовался Адон.

– Какие?

– Так вон те, возле входа, – Адон развернулся и указал рукой на вход в духан, возле которого никого не было.

– Там никого, медре. Там никого нет! Ты так долго ходил по пескам, медре Ар-Адон, вот тебе и видится всякое. Лучше обожди у меня еще немного – скоро должен придти Лам. Говорят, он ходил к Арураат, может, что и слышал про твоего отца – Акрама, – Калаф постарался перевести разговор на другую тему.

– Лам больше рассказывает, чем ходит по пескам. Я уже слышал его истории. Скоро он расскажет, что сидел за одним столом с первыми людьми на краю обрыва. Послушать его, так он и через обрыв ходил. А вот за собой видений я еще не замечал, со мной такого впредь не случалось. Не так я уж и стар, чтобы мне мерещилось всякое! – Адон начал немного злиться. Ему не понравилось, что Калаф так спокойно отреагировал на необычных гостей, которые, правда, словно испарились.

Помотав головой для верности, проводник вздохнул: «Ведь не только я их видел. Матак первый заметил, да еще и сказал, что они на него смотрят. Странно все это. Я, конечно, видел миражи в песках и видел, что с людьми делает солнце. Но это в песках, после долгого дня пути, а сейчас, тут, у Калафа?».

– Разумеется, Ар-Адон! Ты еще молод и силен, да продляться твои дни во веки веков. Не желаешь ли еще чаю? – Калаф при любых обстоятельствах был излишне вежлив с гостями.

– Нет, благодарю! Сейчас вернется мой помощник, и мы тогда решим, – Адон постарался улыбнуться, видя, как хозяин желает сгладить неприятные моменты разговора.

Однако ни через полчаса, ни через час Матак так и не вернулся. Ар-Адон уже начал волноваться не на шутку. Мальчишка мог попасть в историю. Могло быть еще хуже: заметив новый наряд, его приняли за кого-нибудь сына состоятельного медре, случайно зашедшего на окраины города. Год назад, взяв Матака к себе в помощники, Адон почувствовал ответственность за судьбу этого человека. До сегодняшнего дня юноша не доставлял ему сильных хлопот, а его помощь вообще была неоценима: надежные руки, зоркие глаза и чуткие уши не раз за весь переход помогли Адону. Подождав еще немного и уловив момент, когда Калаф будет занят и не заметит его временного отсутствия, Адон решил на всякий случай посмотреть снаружи.

Было уже далеко за полдень и солнце на улице жгло нещадно. Оказавшись на дворе без привычного песчаного капюшона, медре прищурился от яркого света вокруг. Пройдя несколько шагов вокруг духана, он не увидел никаких следов, которые бы говорили о том, что Матак был тут. На заднем дворе тоже ничего странного не оказалось, как и за пристройками, и за конюшней. Подивившись тому, куда мог запропаститься мальчишка, Адон, подумав, решил все-таки дождаться его в духане. Он мысленно себя отругал за то, что мимолетно поддался беспокойству. Терпение и выдержка – нерушимые законы для каждого, кто ходит по пескам.

Часть III. История Блота. Глава I.

Блот бежал, ни чуя под собою ног, словно за ним гнались все гуммы и гхорхи, вместе взятые. Минуты страха, пережитые в доме у Лихого Бануса, сказались: юноша не просто бежал – он летел дальше от места, где впервые в жизни столкнулся со смертью. Перед глазами то и дело вставала картина того, что случилось: Банус, привязанный к своему креслу, с торчащим из груди кинжалом. И еще, бледное лицо Ронана, без единой кровинки. Решительность и спокойствие, проявленные сыном кузнеца, напугали Блота больше даже, чем мертвый хозяин дома. Ронан говорил таким тоном, что ослушаться его было никак нельзя. К слову, Блот таковым своего лучшего друга еще никогда не видел. Мысли в голове у юноши путались, а сердце бешено колотилось, словно твоя деревенская трещотка.

Выбежав на привычную дорогу, Блот, первым делом, свернул к дому. Оказавшись у самого порога, он взлетел на крыльцо, где тут же столкнулся с сестрой.

Кара была младше Блота на два года, однако никогда не пропускала случая лишний раз им покомандовать. Тем более, всегда в домашних спорах и отец и мать оказывались на её стороне, и Блоту приходилось подчиняться.

– И кто за тобой гонится на этот раз? Мельник? Молочник? Или неужто добрался-таки да закромов нашего лавочника? – сказала она, загородив собой проход в дом. Брат, по её мнению, был неразумным и непослушным, приносящим всяческие неприятности.

– Отец… Отец… Дома?

– А тебе зачем?

– Я… Я… тебя спрашиваю… Отец… Дэ… Ддд… Дома? – Блот все еще никак не мог успокоиться, чтобы перевести дух.

– А я тебя спрашиваю: зачем он тебе понадобился? От тебя и так всегда одни беды! Хочешь его расстроить опять? Я тебе не позволю! Иди туда, откуда пришел! – Кара явно приготовилась в очередной раз отчихвостить нерадивого братца. Однако сейчас Блот, еще не успевший отойти от своего забега по Кривому Тракту и от всего случившегося, не стал вступать с ней в перепалку.

– Поговори мне тут! Фуххх! Отец где?! – Блот надвинулся на сестру. Только сейчас она заметила, что глаза у брата широко раскрыты, волосы всклочены, а все тело трясет крупная дрожь.

– За домом! Он там чинит старое топорище!

– Стой тут! Из дома никуда!

– Да что случилось-то?

– Стой тут – я к нему!

Перепрыгнув через перила, Блот решительно двинулся за угол дома. Мэтр Клат сидел на большом чурбаке, пытаясь железной скобой скрепить разломанную рукоять топора. Он настолько увлекся своим делом, что совсем не заметил, как рядом с ним оказался его сын.

– Отец…. Отец… Отец… Там… Мэтр Банус умер!

– Давно умер? – Клат даже не повернул головы, – думаешь, пока мы к нему поспеем, умрет совсем?

– Отец я не шучу… мы с Ронаном пош…

– Ааа…! Так ты еще и доброго человека к своим проказам привлек! И не совестно тебе! Молодой, здоровый, а все никак не успокоишься! Сколько можно тебя вразумлять – ума не приложу! Одно и то же по тысячу раз! В глаза уже добрым людям смотреть совестно! Вчера вот! Кто стащил огурцы у Миды? Сегодня она приходила жаловаться.… Так и сказала: «…простите, мэтр Клат, хоть Блот и ваш сын, но терпеть его, уж никаких сил нет! Сегодня огурцы, а завтра за кур возьмется?». Что я должен был сказать честной женщине? Отвечай! А?

– Отец! Я не шучу! Такими вещами не шутят! На дом мэтра Бануса напали, меня послал Ронан передать, чтобы вы собирали людей!

– А пока мы ходим к Банусу, ты заберешься к лавочнику Сапу?

– Отец… Отец… Послушайте же меня, – Блот уже начал плакать. – Мне не верите, так поверьте Ронану! Он там сейчас один! Вдруг грабители вернутся? Он там один, совсем один! Вот! Ждет нашей помощи!

Старейшина пристально посмотрел своему сыну в глаза, словно пытаясь найти там правду. Блот частенько оказывался рядом с всякими происшествиями, иногда его ловили на чьем-нибудь огороде, но, поскольку подобным промышляли практически все мальчишки в Болвилле, Блота только журили, корили, но строго не наказывали. Так что, после пары-тройки очередных всхлипываний, отеческое сердце дрогнуло. Клат по-своему любил сына, а видя в нем свою смену на месте старейшины деревни, пытался спрашивать с него строже, чем с других. Между нами, Клат сам в его возрасте был еще тем сорванцом. Кривой Хрузз, старейший житель Болвилля, частенько сидя у Бануса, вспоминал о том, как сёк маленького Клата лозой, когда поймал последнего возле своих ульев. История эта была одной из любимейших у гостей хозяина и всегда сопровождалась дружным смехом в момент, когда Хрузз изображал, как Клат пытается вывернуться из его рук.

Вот и сейчас, внимательно еще раз посмотрев на сына, Клат отложил топорище в сторону.

– Ступай к Гроллу, расскажи ему все! Потом беги к Сапу – пускай собирает мужчин у нашего дома. Я зайду к мэтру Сонасу, у него пятеро сыновей и все ребята крепкие. Собираемся тут!

Спустя час, все, кто успел подойти, вооружившись подручными инструментами, направились по дороге на перепутье. Сборище жителей Болвилля, с топорами и вилами в руках и во главе с Клатом, представляло собой довольно забавный отряд. Но, чем ближе они подходили к дому Бануса, тем серьезнее становились их лица и крепче в руках сжимались черенки. Блот торопил их всех, то убегая вперед, то подгоняя отстающих. Ощутив себя в безопасности среди своих соседей, друзей и дальних родственников, он, успокоившись, почувствовал жуткий стыд за то, что оставил Ронана одного. Попытки успокоить себя тем, что выполнял поручения товарища, действовали плохо. Блот, несмотря на славу редкого сорванца, был честным другом, и, поняв, что позволил проникнуть в своё сердце зачаткам малодушия, пытался исправиться, как мог.

Внезапно отряд остановился, да так резко, что Блот, замыкавший в этот момент колонну, ударился лбом о спину одного из сыновей Сонаса.

– Все? Пришли? Я же вам говорил! Отец?! Отец?! Идем скорее в дом! Там Ронан! Там мэтр Банус!

Небольшой отряд расступился, оглядываясь на Блота. Образовался коридор, на другом конце которого был виден дом Лихого Бануса. В дверях как ни в чем не бывало стоял сам хозяин и улыбался. Его глаза поблескивали холодным недобрым светом.

Глава II.

Через тонкую щель в стене сарая проникал слабенький луч солнца. Было сыро и холодно, а от земли шел запах прелого сена и гнилых досок. Со старой перекладины свисала дырявая рыболовная сеть, заштопанная наспех в нескольких местах. Пытаясь согреться, несчастный Блот зарылся в кучу старых шкур, которые свалили в угол, потому что в своё время их было жалко выкидывать. В деревне редко случались из ряда вон выходящие события, и поэтому особого места для провинившихся жителей просто не было. Блота заперли в пустующий охотничий сарай, который был единственным свободным помещением, пригодным для подобного дела.

Старые волчьи шкуры помогали плохо, поэтому бедолагу лихорадило так, что он в этой сырой тишине мог слышать стук собственных зубов. Его посадили сюда два дня назад, обнаружив, что хозяин дома на перепутье жив и целехонек. Негодованию собравшихся не было предела, когда вышедший им на встречу Банус объявил, что ни Ронана, ни самого Блота он сегодня не видел, и что все это выдумки мальчишек, переполошивших целую деревню. Однако очередное сумасбродство Блота было бы не так ужасно, если при этом не пропал бы Ронан. Словам несчастного юноши никто не поверил, а догадки одна нелепее и страшнее другой множились быстрее, чем мыши на мельнице.

Перед тем как отправить сына в сарай, Клат попытался дознаться до правды, как он считал, в последний раз. В тот же вечер, после того как деревня устроила поход к дому Бануса, сам старейшина у себя дома, пригласив Гролла, Сапа и Сонаса, вел тяжелый разговор:

– Где мой сын? Вот! Это! Что ты у него выспроси! Где!? Мой! Сын! – немногословный Гролл отчеканивал каждое слово. – Куда он его дел?

– Успокойся, Гролл! Не злодей же он с Кривого Тракта. Сейчас Блот нам все расскажет, как было, правда, Блот? – лавочник Сап не торопился сразу обвинять кого бы то ни было. Несмотря на многочисленные хлопоты, которые Блот доставлял Сапу время от времени, ненависти он к нему не испытывал. Более того, понимая, что тот напуган и растерян, лавочник даже немного жалел юношу.

– Да не хочу я это! Вот! Не хочу успокаиваться! Слышишь меня? – кузнец вышел из себя. Не замечая боли в сломанной руке, он размахивал ею, как молотом.

– Мэтр Гролл! Твоё возмущение понятно, но надо ж выяснить, как дело было, а не шуметь! – старейшина попытался успокоить разбушевавшегося кузнеца.

– Это твой сын, Клат! Вот! Ты опять его выгородишь! Ты во всем виноват! Вот! Не воспитывал, как надо! А сейчас до чего дошло! Вот! Смотри! Ты виноват!

– Не смей меня обвинять в том, что я защищаю Блота! Если он виноват, то получит наказание сполна, не будь я вами выбранный человек!

– Ты виноват! Вся ваша семья такая! Вот! У тебя всегда руки нечисты были, недаром Олмон всегда только у тебя оставался! Вот! – остановить Гролла не получалось.

Клат не выдержав, встал и, подойдя вплотную, к яростно жестикулирующему кузнецу, холодным тоном произнес:

– А ты, уважаемый мэтр Гролл, так беспокоишься из-за того, что твой сын пропал или потому что боишься, что в мастерской работать некому будет?

В комнате повисла тишина. Кузнец побагровел, руки затряслись. Он сверлил взглядом старейшину, тот отвечал ему тем же. Из молчаливого противостояния их обоих вывел Сонас. Громко хмыкнув, он вышел вперед и, закатав рукава, обратился к Блоту:

– Видишь, что ты натворил? Ложь никогда до добра не доводит! Двое уважаемых людей нашей деревни из-за того, что ты тут устроил, ссорятся не на шутку! Так что подумай еще раз, прежде чем начнешь рассказывать! И помни: от твоих слов зависит не только твоя судьба, но отношение к твоим близким.

– Я не врал! Я же вам уже рассказал, – в голосе Блота было нескрываемое отчаяние. – За мной зашел Ронан, сказав, что надо сходить к мэтру Банусу, потому что мэтр Гролл забыл у него свой жилет. Потом мы пошли… А когда пришли, то увидели, что дом разгромлен, мэтр Банус, мертвый и привязанный к креслу. Потом Ронан сказал, чтобы я бежал в деревню за помощью, а он останется…. Останется тут, чтобы никто ничего не взял… Простите, мэтр Гролл, что оставил Ронана одного, я не должен был… Я не хотел… Он так серьезно говорил… Он говорил, что я самый быстрый…Чтоб мне бежать сюда… Мэтр Сап, мэтр Сонас, я бежал… Так мне сказал Ронан… – дальше слова Блота потонули в рыданиях, из-за которых уже было не разобрать, что он говорил. – Я… Мне Ронан … Бежал… Я… А он… Там… А Ронан… А я… Бежал… а мммэээтр Ббббанус…А я… Я.. Бежал….

– Где мой сын? Да я тебя! Сейчас, клянусь обрывом! Вот! Банус жив живехонек! Вот! Ты что мне тут рассказываешь, когда я сам видел его, и все видели! Дом цел! Мэтр Банус жив! Как можно живого человека похоронить? – кузнец продолжал шуметь.

– Где ты его оставил? Скажи? По дороге к мэтру Банусу что-то случилось и ты испугался? Так? – Сап решил выведать правду по-другому. – Вы, наверное, шли вместе, потом задумали какую-нибудь шалость, что-то случилось, ты испугался и побежал в деревню, а чтобы тебя в очередной раз не ругали, придумал всю эту историю с Банусом и лихими людьми, так? – лавочник недаром считался одним из самых разумных в деревне. Его способность вести переговоры всегда славилась в Болвилле, и мэтра частенько звали для того, чтобы уладить какой-нибудь спор.

– Ты успокойся! Мэтр Гролл переживает за Ронана. Мэтр Клат за тебя, ты напуган. Здесь никто из нас не желает тебе зла. Мы просто хотим выяснить правду. Вот и все! С тех пор как пропал Тарус, в Болвилле больше никто не исчезал, и мы все очень встревожены тем, что случилось. Ты можешь нас понять?

Блот, раскрасневшийся от слез, согласно кивнул.

– Вот и славно! На этом мы пока и порешим! Думаю, что юноше надо отдохнуть и успокоиться! Он нам ничего вразумительного сказать не сможет! Ему и нам следует всё, не спеша, обдумать, – подвел итог лавочник.

– Сейчас мы тебя оставим одного. Я так предлагаю: чтобы не было больше свал и споров и чтобы ты не натворил еще глупостей, мы тебя оставим у нашего Храпа в сарае, он давненько уже себе пристроил новую сушилку для шкур, а вот старый сарай остался. Там пока и посиди, а мы тут решим, как с тобой следует поступить.

После того как сыновья Сонаса отвели Блота в бывшую охотничью сушилку, дома у старейшины споры продолжились. Все же ближе к полуночи решили, что с самого утра следует идти на поиски Ронана по ближайшим лесам и по дороге до Кривого Тракта. Блота надо оставить на день-два одного, чтобы одумался или же вспомнил все, как было на самом деле. На всякий случай Каре и Варху, старшему из четырех сыновей Сонаса, наказали присматривать за сараем, а также приносить горемычному узнику еду и питье.

Скрип открываемого засова вывел Блота из горестных раздумий. Не вылезая из-под шкур, он поднял голову. В дверном проёме ослепший от яркого света юноша различил маленькую фигурку своей сестры. Кара стояла, держа в одной руке навесной замок, а в другой крупный заплечный мешок. Приложив палец к губам, она молча кивнула Блоту, показывая, что нужно выходить. Заперев аккуратно дверь, она, однако, оставила засов открытым так, чтобы казалось, что его отодвинули изнутри, а замок положила рядом с дверью в открытом виде.

– Ни слова! И за мной тихо! Потом все объясню! – проговорила Кара, оглядываясь по сторонам.

Вдвоем, пригибаясь и минуя центральные дворы в деревне, они добрались до окраины Болвилля. Здесь, у раскидистой черёмухи, было тихое место, в которое мало кто заглядывал. Отдав Блоту мешок, Кара с тяжелым вздохом, присела на кочку рядом с деревом.

– Сегодня рано утром рядом с перепутьем, по дороге в сторону Болвилля, нашли вещи Ронана. Его самого нигде нет. На плаще, который он взял с собой, были пятна крови. Мэтр Гролл всем заявил, что он сгинул из-за тебя, что по дороге с Ронаном что-то случилось, и ты намеренно его бросил, потому что всегда ему завидовал. Кузнец настраивает всю деревню против нашего отца. Он говорит, что отец тебя скрывает и выгораживает и что ты избежишь наказания. На сторону мэтра Гролла встали многие, особенно те, которые не ладили с отцом. Гролл им говорит, что по твоей вине деревня осталась без хорошего кузнеца, – каждое слово Кара произносила срывающимся от волнения голосом, переходящим в шепот.

– Я не знаю, что случилось тогда с вами у Бануса, но если ты сейчас останешься здесь, то ничего хорошего из этого не выйдет. Сейчас я вернусь в деревню и сообщу отцу и всем, что ты ушел, потому что не захотел, чтобы твои родные отвечали за твои поступки. Я им скажу, что тебя старалась отговорить, но ты ответил, что не вернешься, пока не докажешь, что ни в чем не виноват. Блот, у тебя нет другого выбора! Это лучший выход для всех нас. Если ты хоть немного дорожишь нашей семьей – уходи! Уходи сейчас же, и тогда всем станет легче! – Кара тяжелым взглядом посмотрела на брата. – Другого выбора нет!

Глава III.

Блот поневоле первый раз в жизни чувствовал пустой бездомный страх перед неизвестностью. Тогда в доме у Бануса он был напуган, но за ним стояла семья, которая сейчас от него отказалась, вернее, он так думал, что отказалась. Слова сестры гулко звучали в голове, не давая думать ни о чем другом. Куда идти и что сейчас делать, Блот не знал, он просто шел по ненавистной дороге. От былого веселого нрава не осталось и следа, и юноша, медленно бредя, упивался собственным несчастьем. Если бы после слов Кары, уходя в неизвестность, он на минуту обернулся, то заметил бы легкую улыбку победителя на устах собственной сестры, но бедняга этого не видел. Раздавленный и разбитый, повесив голову и не глядя вперед, он двигался по направлению к Кривому Тракту.

Только отойдя на лигу, он нашел в себе силы, чтобы обернуться и посмотреть назад: деревня казалась уютнее и добрее, чем обычно. Щемящая тоска захлестнула Блота, голова закружилась, и он сел там, где и остановился. Желание остаться здесь и сейчас, никуда не двигаясь, пока всё само собой не образуется, стало очень навязчивым.

«Сидеть тут, пока на меня не наткнутся наши, когда пойдут в Лонвилл или в Порт-а-Дас. Меня увидят и вернут. Скажу чего-нибудь, попрошу перед всеми прощения. А за что? Что я сделал? Первый раз в жизни сказал правду, и никто мне не поверил. Эхх! Блот! Блот! Блот! Вот тебе! Вот тебе! Обрыв тебя забери! И твои шутки, и забеги на чужие огороды! Еще и отца подставил… А Кара права, как она так догадалась? Вот умная! Я сидел практически два дня в этом сарае, а придумать уйти так и не смог. Эххх… вот ты, Блот, бестолочь! Правильно про тебя все говорили… Единственный друг был, и того не уберег! Не уберег, не уберег Ронана…» – Блот поднялся резко, словно его подняла неведомая сила.

Спустя полчаса он уже шел уверенными шагами к дому на перепутье. Тяжесть, давившая на плечи, никуда не делась, но надежда, так часто спасающая дух человека, сотворила своё маленькое чудо. Подойдя к дому рассказчика, Блот не стал заходить через главный вход. Он подкрался к окну и осторожно заглянул внутрь. В доме все было на своих местах, а от былого разгрома не осталось и следа. Огонь по-прежнему горел в очаге, и столы с перевернутыми на них стульями стояли в привычном порядке, однако Бануса нигде не было видно. Не зная почему, но сын старейшины решил обойти дом вокруг. За домом и за конюшней тоже никого не оказалось. Переборов небольшое волнение, он счел нужным все-таки зайти. Осторожно постучав, беглец аккуратно открыл дверь, и та, предательски скрипнув, впустила его в дом.

– Мэтр Банус? – осторожно спросил юноша. – Мэтр Банус? Вы здесь? – в ответ только трещали поленья в очаге и шуршали мыши под полом.

– Мэтр Банус? – повторил он.

Мелкие тихие звуки еще раз были ему ответом. Создавалось ощущение, что мэтр только что вышел и сейчас вернётся. Немного подождав среди знакомых предметов, Блот решил подняться наверх.

– Мэтр Банус? Это я, Блот! Сын старейшины…– юноша запнулся. Может ли он теперь так говорить?

– Мэтр Банус? Вы тут? Мэтр Олмон? Есть тут кто? – ни ответов, ни отзвуков не последовало. В гостевых комнатах также никого не было: кровати заправлены, свечи в коридоре горели, хотя для них еще было довольно светло.

Спустившись, Блот решил дождаться Бануса. Юноша столько раз бывал в этом доме, что тишина и отсутствие хозяина не пугали его. Порядок и привычные вещи даже заставили задуматься: а не привиделось ли ему все это. Однако, подумав, он решил, что нет. Тут было о чем поразмыслить. Для верности Блот подошел к любимому креслу мэтра: ни следов крови, так напугавших его, ни веревок не было. Кресло стояло там, где ему и следовало быть. Юноша попробовал представить себя на месте Ронана. Что же могло случиться? Как вообще такое могло произойти?

Давным-давно, слушая рассказы Бануса о первых людях и об обрыве, Блот с упоением замирал, когда речь заходила о колдовстве тех времен. Но то было в детстве. Став старше, Блот начал сначала с опаской, а потом и вообще с недоверием, переходящим в иронию, относиться к подобным россказням. Сейчас он чувствовал, что происходит что-то похожее, но не мог найти этому объяснения. Чудес давно не было в мире Начального. По слухам и рассказам заезжих купцов и торговцев в столице побережья, по ту сторону Великого Моря, в Ан-Шанщате, была целая башня, полная мудрецов, которые могли творить невозможное. Истории о великолепных огнях, светящихся и днем и ночью, чудом вырастающих за день пальмах и неведомых существах, живущих в подземельях башни, доходи и до Болвилля; но превращались уже в подобие сказки, которые рассказывают на ночь деревенским детишкам.

Что это могло быть? Первые люди никогда не появлялись в Начальном. Мудрецы же Кривой Башни всегда оставались в стенах своего благоразумия. От мыслей на подобные вопросы Блота отвлек небольшой шум снаружи, похожий на скрип колес купеческой повозки, подъехавшей к дому. Вслед за этим раздались голоса, звуки шагов и отворилась дверь.

– Доброго дня, мэтр Банус! Это Тактус и Лотан! С нами мэтр или, как говорят на побережье, медре Ан-Латаш, прямиком из Ан-Тащаха. – неразлучная пара дровосеков с шумом ввалилась в дом. – Он переплыл Залив Душ, на него нападали пираты, а сейчас он идет в медные и железные стены! Мы ждем истории, а медре готов рассказывать свои!

– Мэтр Банус!? Вы нам не рады? Огонь в очаге горит, начинает темнеть, а уважаемому гостю еще надо расположиться на ночлег!

– И вам доброго дня! Но мэтра Бануса здесь нет. Я вот только сам его искал, но не смог найти, – Блот вышел вперед, слегка кланяясь вошедшим.

– Ха! Ха! Ха! Это очень забавно, мэтр Банус! Так вы еще нас никогда не встречали, – Тактус, как и всегда, был резок и громок.

– Вы обознались! Тут нет мэтра! Тут я – Блот! Сын… В общем… Я тут! Блот!

– Ну вы и шутник, мэтр! Сегодня будет история о том, как люди не помнят, кто они? Мы готовы слушать! – Тактус прошел прямо к очагу, слегка задев пару стульев, которые с грохотом упали на пол. Возникла неловкая тишина.

– Я не мэтр Банус! Я Блот! – юноша стоял на своём, с непониманием глядя на вошедших. Развернувшись, Тактус подошел к Блоту и указал на висящее на стене зеркало.

– Если вы забыли, кто вы, мэтр, то оно уж точно вас не обманет! Ха-ха-ха! – зычный и звучный голос Тактуса заставил опять всех вздрогнуть. Блот посмотрел на отражение – с зеркала на него глядел Лихой Банус с широко раскрытыми от изумления глазами, не верящими в то, что происходит.

Часть IV. История побега. Глава I.

– Оан, ша щах нат! Ах на щат сашсах ща! – проговорил немного скрипучий, и, вместе с этим, тихий голос.

– Да, ты прав. Так и следовало сделать, – ответил другой, спокойный и уверенный.

– Ща на флаш! Ща на но нат ах! Щаарх шорстщ ищ щах, ша баш.

– Да! И тут я с тобой согласен, мой яркоглазый друг! Пускай пока побудет здесь. Сегодня вечером решим, насколько этот юноша может быть нам полезен. Но в следующий раз свяжитесь с кем-нибудь, а не действуйте сами. Я надеюсь, что тебе понятно? – в сильном голосе стали звучать суровые ноты.

– Ща! Щаарх ша башт!

– Вот и славно! Я рад, что ты меня понял.

Раздался грохот и скрип затворяемой двери, и наступила тишина. Связанный по рукам и ногам несчастный Ронан попытался перевернуться: левый бок, лежа на котором, он пришел в себя, совсем затек. Пока шел разговор неизвестных, молодой кузнец проявлял благоразумие и не шевелился. Желание кричать и звать на помощь отступило перед любопытством. Когда его похитители, а в том, что это были именно они, Ронан уже не сомневался, вышли и закрыли за собой дверь, юноша попытался ослабить веревку и снять тряпку, закрывающую глаза. После непродолжительных мучений, узлы, которыми он был стянут, поддались затекшим пальцам, и Ронан, отбросив повязку и путы в сторону, попытался оглядеться.

Комната была крохотная, если не сказать маленькая, а встав в полный рост, узник сам, не будучи великаном, смог достать рукой до потолка. Стены на ощупь напоминали кузнечную медь, но сделаны были явно из другого материала. Ронан такого еще не видел: гладкая и холодная поверхность, испещренная маленькими выступами, похожими на капельки воды, гулко отзывалась на удары, но была при этом удивительно жесткой.

Прижавшись к двери и испробовав её на прочность, юноша понял, что заперт накрепко и простым усилием рук ни с дверью, ни с решеткой не совладать. Ощупав пальцами саму решетку, невольно содрогнулся: по обеим сторонам прутьев проступали неровности, словно следы от зубов, а дверь же была вся в царапинах и ссадинах. Холод пробежал по спине от мыслей: кто в этой комнате мог оставить подобные отпечатки. Еще больше пугали догадки о том, что этот кто-то, если и был зверем, то не тронул стены, а сознательно пытался пробраться через выход.

Отступив в один из углов, Ронан попытался найти окно или щель, из которой мог идти свет, но ни того, ни другого не обнаружил. Ламп или просто свечей не было, вместо этого комнату наполнял спокойный и ровный свет, казалось, идущий от стен. Все было необычно и непонятно. Походив по кругу часок другой, и никак не успокоившись, юноша сел прямо напротив двери: «Так! Последнее, что могу вспомнить…. Это…. Это…. Эти…. Двое! Лиходеи! Точно! Я, видимо, аж два раза потерял сознание. Первый раз они меня ударили, а второй…. Второй…. Я испугался! А, правда, страшно…. Кто они такие? И, самое главное, где я оказался? В медных стенах? Про них много чего рассказывали…. Рассказывал Банус. Эхх…. Мэтр, мэтр…. А для чего я им понадобился? Я не купец…. Подожди, подожди-ка, Ронан! И медные и железные стены за сотни лиг! А я, а я был без сознания не больше дня…. И как тогда? Как я здесь оказался?».

Снова проскрипела и прогрохотала дверь, и Ронан вскочил, ожидая, что сейчас-то ему и придется отвечать или спрашивать, но никто так и не вошел. Узник очень быстро смекнул, что рядом с ним, скорее всего, находится точно такая же комната и дверь открылась именно там.

– Что ж, вот и этот! – голос был прежний, и слышно его было очень хорошо!

– Точно он? – на этот раз отвечающий говорил на всеобщем языке, который был Ронану понятен.

– Он, он! Сегодня привели! Прямо в городских кварталах на него и наткнулись! Возле духана старого Калафа!

– И его интерес подлинный? Он слушает?

– Полупервые не могут ошибаться! Рассказчика они узнают по его мыслям еще до того, как он начнет рассказывать или поймет, что может это делать!

– Хорошо! Тащите его наверх! Попробуем его посмотреть…

Дверь прогрохотала еще раз, раздались шаги, звук волокущегося по полу тела, а потом все стихло. Ронан впал в замешательство. Кое-что из услышанного было юноше понятно: если речь шла о каком-то духане, то, скорее всего, он сейчас на южном побережье Великого Моря. Только вот, как он, бедолага, оказался здесь так быстро? Или же время не удвоило, а утроило свой ход?

– Шшшш…. – за дверью, что-то тихо, но довольно узнаваемо прошипело. – Шшшаа… Тссс…. – так, словно мальчишки подзывают друг друга за соседским забором.

Ронан притих и на всякий случай решил не двигаться: уж больно это было странное шипение, учитывая, что те, кто приходил только что, уже точно удалились, а, следовательно, шипеть они не могли никак.

– Шшш…. Матак! Матак! Шшшш…Тсссс! Матак! – снаружи явно кого-то настойчиво звали. Внезапно шипение прекратилось, и за дверью опять раздались прежние шаги, а потом и голоса:

– Клянусь обрывом! Вот проклятый мальчишка!

– Не вспоминай обрыв, сам знаешь, как они на это отвечают, если услышат, – проговорили с нескрываемой злостью.

– И надо было ему. Как он только полупервых провел, я не понимаю, – второй голос явно оправдывался.

– Внимательнее надо было быть. Этот юнец вырос в районе Мелких Ножей – он и не такое умеет… Хорошо, что не сбежал. Ашнуф вовремя увидел, что мальчишка моргнул.

– Ничего себе мальчишка! Так вывернуться из рук смотрящего над вторыми не каждый сможет. Уж что-что, а мне знакома их мертвая хватка. Теперь не скоро придет в себя. Даже дойти с ним не успели….

– Ха! Вот тебе и знакома! Ладно. Закрывай дверь.

Скрип и лязг повторился, а спустя минуту после этого смолкли звуки шагов. Недолгую тишину опять нарушило шипение, переходящее в тихий шепот:

– Шшшшш…. Матак! Матак! – в дверь комнаты Ронана поскреблись. – Матак, я от Адона. Ты здесь? Слышишь меня, Матак? Медре Адон прислал меня. Он уже узнал, где ты! Потерпи немного. Слышишь меня, Матак?

– Я не Матак. Меня зовут Ронан. Кто ты?

– Я – Фахт, сын Хаши. Я пришел за Матаком. Ты точно не он?

– Нет! Но, я тоже здесь заперт.

– А! А, может, все-таки ты – это он? – с полной серьезностью спросил голос.

– Нет! Я – это я, а не он, – Ронана начал забавлять подобный разговор, но он тут же понял, что может этим воспользоваться.

– Я не Матак, но я знаю, где он, вернее, догадываюсь. Сможешь открыть мою дверь? И я попробую тебе помочь, – за дверью ненадолго задумались.

– А откуда мне знать, что ты знаешь, что я сам не знаю, где Матак? – от подобного словесного оборота юноша на секунду потерял дар речи. Потом, сообразив, ответил:

– Но, я-то знаю, что ты не знаешь, так как знаю это я.

– А! И верно! Я не знаю, что ты знаешь. Но, мы оба знаем, что я не знаю, где Матак. Хорошо! Я тебе помогу! Отойди от двери.

Ронан выполнил просьбу. Снаружи послышалась недолгая возня, затем легкий скрежет, и, наконец, глухой щелчок. Дверь потихоньку отворилась, словно её придерживали, и бедолага увидел своего спасителя. Фахт оказался неказистым молодым человеком, лет девятнадцати-двадцати, с круглым лицом и торчащими из-под рыжих волос ушами. Другими словами, нежданный спаситель мало походил на жителя южных берегов – ни смуглой кожи, ни чернявых бровей у него не было. Он зашел в комнату, развернулся и начал закрывать дверь.

– Стой! Стой! Ты что делаешь?

– Закрываю за собой дверь! Невежливо, заходя в дом, оставлять дверь открытой, – лицо Фахта выражало искреннее изумление. – Разве у вас так не делают? Моя матушка, да будет её век долог и беззаботен, всегда говорит, что добрые слова и поступки начинаются с малого. Долгих тебе лет, меня зовут Фахт!

– Твоя матушка, да будет она долгая и беззаботная, – Ронан, не выдержав, передразнил Фахта. – Конечно, мудрая женщина, но сейчас нам бы как-нибудь выйти, а не остаться, если ты понял, о чем я?

– Я понял! Я к тебе зашел, я тебя поприветствовал, теперь можно и идти! Кстати, а куда?

– Напомню, что ты пришел за каким-то Матаком, и я думаю, что он в соседней комнате, но, боюсь, что если мы так и дальше продолжим общаться, стоя здесь, то ни Матака, ни свободы мы не увидим, не находишь, о мудрый Фахт! – Ронан, как мог, старался сохранять серьезный тон.

Фахт согласно кивнул и, жестом позвав Ронана за собой, вышел. В коридоре, где оказались герои, второй двери не было. Ни рядом, ни дальше вообще не было никаких дверей. Ронан удивленно посмотрел на своего избавителя.

– А как же?

– Вот я тебя и спрашивал! А ты точно знаешь, где Матак?

– Я же ясно слышал. Рядом точно такая же комната, также скрипела дверь! Они говорили, что нашли этого человека в духане…. Я же слышал, – повторил как заклинание несколько раз кузнец.

– А ты точно не Матак?

– Сказал же уже, что нет! Я что? Похож на южанина?

– Нет! Но! Я же тоже не похож. Тогда откуда мне знать, что ты знаешь, что ты не Матак?

– Тогда я не знаю, – Ронан пожал плечами. – Прости, видимо, я ошибся. Других дверей тут точно нет! Если только на потолке, – усмехнувшись, добавил он.

– На потолке? На потолке их много… Вон, целых пять штук! А ты точно не Матак?

Ронан не ответил, не обращая внимания на Фахта, он смотрел наверх – на потолке, друг за дружкой находились точно такие же двери, как и та, из которой они только что вышли.

Глава II.

От созерцания удивительного потолка с дверьми, похожими одна на другую, Ронана и Фахта отвлек уже знакомый звук приближающихся шагов, однако в этот раз сопровождающийся шарканьем.

– Здесь есть, где укрыться? – моментально сообразил Ронан.

– Не знаю, не уверен. Я уверен, что ты не Матак, – Фахт беззаботно пожал плечами.

– О! Это хорошая новость, правда, я рад, что я не он! Но сейчас бы нам надо решить, куда скрыться, если не хотим присоединиться к твоему Матаку! – с раздражением произнес Ронан.

– Можно спрятаться в коридоре, через который я пришел!

– Хорошо, так и где он?

– Вон, – и Фахт указал на вторую дверь в потолке. – Когда я искал Матака, то я сначала…

– Потом расскажешь! – перебил его Ронан. – Давай скорее, лезь мне на плечи! Раз ты умеешь открывать здесь замки.

Сын кузнеца присел под тяжестью вскарабкивающегося на него Фахта, но удержался на ногах. Через минуту дверь, а с точки зрения беглецов – люк, открылась, и Фахт, ловко подтянувшись, оказался внутри. Протянув руку Ронану, он со вздохом сказал:

– Жаль, что ты не Матак!

– А мне вот… Вот… Нет, – залезая, ответил Ронан.

Беглецы скрылись вовремя – шаркающие шаги стали слышны совсем близко, а к ним добавилось тяжелое дыхание со свистящим храпом, как у дикого животного. Глядя в оставленную щель, Ронан наблюдал за тем, что происходит внизу.

– Эхх… а, может, позвать Матака? Если крикнуть, то он услышит! Ма… – юноша заткнул Фахту рот, показывая рукой на коридор внизу. После чего шепотом произнес:

– Тссс… Еще один крик и окажешься там… Я тебе го… – он осекся. Внизу стало светлее, шаги и тяжелое дыхание были слышны уже совсем рядом. Кто-то остановился и стал громко вдыхать носом. Неизвестный страж, если это был он, замер в нескольких шагах от беглецов. Стараясь даже не моргать, Ронан аккуратно посмотрел вниз. В коридоре, прямо под ними, стояло существо, отдаленно напоминающее человека: крепкое мужское тело было увенчано волчьей головой. Опираясь на корягу вместо посоха, оно смотрело прямо перед собой, прислушиваясь и принюхиваясь.

Капли пота выступили на лбу у беглеца: одной рукой он зажимал рот Фахта, другой поддерживал дверь незапертой, боясь, закрыв её, привлечь внимание стража. Все тело напряглось и вытянулось в струну, а стук сердца стал слышен сильнее, чем дыхание. Постояв еще немного, существо громко выдохнуло и направилось дальше по коридору. Только после того как оно скрылось за ближайшим изгибом коридора, Ронан наконец-то выпустил Фахта из рук и закрыл дверь.

– Что это было?

– Не знаю, я подобного не видел и о таком не слышал! И у меня нет никакого желания узнать, что или кто это может быть. Надеюсь, у тебя тоже…

– Само собой, – Фахт даже не стал в очередной раз спрашивать про Матака.

Выдохнув, Ронан осмотрелся: они оказались в коридоре, ведущем куда-то ввысь. Другими словами, это был не коридор, а своего рода шахта, уходящая практически вертикально. Получалось, что дверь, послужившая спасительным люком наверх, с другой своей стороны, оказалась уже боковой стеной, на которой, однако, в свою очередь, можно было сидеть, как на полу. От подобных мыслей ум мог зайти за разум. Кузнец с удивлением посмотрел на своего спасителя:

– Хох! Клянусь обрывом! Это как так? Постой, мы вверху или внизу? Если там, где бродит этот зверь – низ, то для нас это уже бок? – Ронан для проверки потряс головой, но дверь под ним так и осталась полом. – Как же ты, уважаемый Фахт, умудрился попасть сюда? – указывая на глубь коридора, спросил он.

– Пришел! Медре Ар-Адон показал мне, как можно влезть в подземелья Кривой Башни….

– Куда? Я где? – из-за последних событий Ронан, признаться честно, и подзабыл главный вопрос, мучавший его. – Где я? В Кривой Башне? В цитадели мудрейших со всего Начального? Ох, чтоб меня обрыв забрал! – Сын кузнеца сел на дверь, обдумывая услышанное. – И как я здесь оказался?

– Не знаю! Ты ведь не Матак, – Фахт опять принялся за старое.

– Да знаю я… Охх… Если я здесь, то должно было…. А они…. Отец…. Меня ищут уже сколько? – Ронану стало не по себе от мыслей, что он думал только о собственной жизни. На минуту юноша представил, как восприняли в Болвилле его пропажу. – Мне надо домой! – Кузнец решительно поднялся и посмотрел на Фахта. – Давай рассказывай, как ты сюда пробрался!

– Я же говорю! Медре Ар-Адон послал меня за Матаком, он сказал, что знает точно, что Матак здесь. Потом рассказал, что когда-то водил по пескам уважаемого медре Ар-Хайшира, да продлятся его дни. Того самого, который доставляет в Кривую Башню редкие товары, заказанные мудрецами. Уважаемый медре меня провел, а потом сказал, где могут держать Матака. Вот и все! А ты точно не Матак?!

– Точно! А как ты сумел пробраться сюда? Ну не падал же ты с немыслимой высоты? – Ронан указал на зияющую темноту конца шахты.

– Сначала я залез в погреб, потом через ход для мусора во внешний коридор, а потом уже сюда, – Фахт все это рассказывал так просто, как будто совершал походы в Кривую Башню каждый день. К слову, в Ан-Шанщате обитель мудрости уважали, но и побаивались, тем более, подходить близко к ней мало кто решался. Ронан благодаря рассказам Бануса был наслышан об этих страхах, поэтому еще больше поразился тому, как такой несуразный человек, как Фахт, сумел сюда пробраться незамеченным.

– А по этой шахте, надо понимать, ты летел?

– Нет, по этому коридору я шел!

Ронан тяжело вздохнул. От удачливого, но явно не очень сообразительного спасителя было непросто добиться правды.

– Хорошо! Показывай дорогу, – с иронией произнес кузнец.

– Не могу! Раньше, когда я сюда шел, это было низом. А теперь, а теперь…. Нет! – недоумение на лице Фахта говорило само за себя.

– Ладно, – усмехнулся Ронан, неожиданно вспомнив последние слова Бануса. – Будь, по-твоему! Если так, то предположим, что это стена и есть по…. – Договорить Ронан не успел, тут же упав на то, что раньше было стеной шахты, а сейчас оказывалось уже полом коридора.

– Ой! – Фахт шлепнулся рядом с ним. – Здорово! А ты молодец! – сказал он, потирая ушибленное место.

– Я? Я тут не при чем… Я просто.

– Ты просто рассказал по-своему. Я так и думал, что ты можешь рассказывать истории, мне старый Калаф говорил о таких людях, медре Матак!

– Я устал уже тебе повторять, что я не твой Матак! Я – Ронан из Болвилля, что за Великим Морем, недалеко от Кривого Тракта, идущего с северного побережья в медные и железные стены, – с Фахтом было по-прежнему непросто.

– Ты, может быть, и не он, но если меня послали за ним, то не могу я же вернуться без него, – и Фахт заговорщицки подмигнул окончательно запутавшемуся Ронану. – Не могу же явиться к медре Адону с пустыми руками? Когда вернемся, ты будешь Матаком. – довольно проговорил Фахт.

Глава III.

Однако до Адона было еще далеко. Коридор, показавшийся Ронану темной шахтой, никак не хотел заканчиваться. Минуя переходы и повороты, беглец следовал за необычным проводником.

Фахт бодро шел вперед, словно гулял привычным маршрутом. Удивляясь его беспечности, Ронан старался поспевать, поминутно оглядываясь: жуткий страж комнат никак не выходил у юноши из головы. Смена же верха и низа по одному его слову в конец смутила Ронана. Все те сказки и рассказы о неведомом, которыми его пугали в детстве или которые он с таким упоением слушал в доме Лихого Бануса, не шли ни в какое сравнение с увиденным. Как ни крути, но не в одной из этих историй не было подобных существ. «Да… Эхх… Блот, Блот! Что ты там говорил? Виновата во всем тминная настойка? Видел бы ты то, что видел сегодня я…. А то гуммы и гхорхи его смешили… Да! И где сейчас Блот? Он должен был добежать до дома, и где он сейчас? И что же со мной такое случилось?».

– Матак устал? – Фахт повернулся к Ронану. – Сейчас можем передохнуть.

– Нет, не устал, – кузнец уже не обращал внимания на смену имен.

– Отдохнуть придется! – Фахт настаивал на своем.

– Почему? Я же сказал, не устал! – повторил Ронан.

– Это внешний коридор. Сейчас время ужина. Скоро будут выносить мусор, а нам надо попасть в ход для него. Поэтому нам надо отдыхать. В песках доходит тот, кто отдыхает! – произнес Фахт серьезным голосом.

– Мы не в песках. Ты сам-то вообще по пескам ходил? – Ронан с трудом верил в последнее. Однако Фахт не стал говорить неправду. Он ненадолго задумался, после чего изрёк:

– Еще нет! Но медре Ар-Адон обещал взять к себе в помощники! И тогда я буду ходить по пескам вместе с вами. – Фахт расплылся в мечтательной улыбке.

– И сколько нам здесь отдыхать?

– Отдыхать мы будем не здесь, Матак! Отдыхать мы будем вон там, – и указал на небольшое углубление в стене коридора.

– А там, что?

– Там мы отдохнем. Пока идет ужин.

Они свернули и оказались в небольшой комнате без отдельных окон, но с многочисленными разноцветными окошками. В центре неё стоял стол на вытянутой длинной ножке, заканчивающейся плоской и ровной поверхностью. Разноцветные светлячки бегали по полу, сталкиваясь и смешиваясь друг с другом. Ронан улыбнулся – эти маленькие огоньки напомнили ему такие же, только светлые, на полу и на стенах дома. Все же, во многом, даже, несмотря на пережитое, он еще оставался мальчишкой.

– Смотри! Смотри, Фахт! Светлячки от окошек! Только разноцветные! Вот здорово! – улыбка тронула лицо юноши.

– Да! Красивые, – согласился Фахт.

– И бегают так беспорядочно, словно мальки в воде, – страх и переживания последних минут вылились в искреннее изумление. – Точь-в-точь твои мальки! Эх! Забавные! Представь! Они стали бы бегать по кру…. – мальчишеский восторг оборвался на полуслове. Светлячки, правда, резко остановились, потом дружно собрались в подобие круга около стола и начали кружиться, увеличивая скорость. Ронан повернулся к Фахту, открыв рот от изумления.

– Это как? А если, а что… А как они?

– Я же говорил, что мы в Кривой Башне, а тут чудес много, и ты рассказчик историй, раз, по-твоему, выходит, Матак! – ухмыльнулся проводник.

– Что значит рассказчик? Как мэтр Банус?

– Я не знаю такого, Матак. Никто не знает, а если знает, то он никто, потому что знает, что он не знает. Вот я знаю, что ты – Матак, а ты этого не знаешь, и никто не знает, а я знаю! – Фахт закончил говорить и с торжеством посмотрел на Ронана. Тому в ответ оставалось только промолчать. Отвечать на подобные мудреные слова последнего было сродни ковки холодного железа.

– Ифшаш, ша на тах, баш па, та щах! – окрик за спиной заставил обоих обернуться. В дверном проеме стоял человек, по крайней мере, им так показалось, облаченный в серый плащ. Лица видно не было – его закрывала повязка, скрывающая облик до самых глаз. – Ащ ша! Ща баш! – прокричал он, доставая из-за пояса кинжал. Ронан узнал знакомый отблеск. Плечи дрогнули. Воздух застыл в легких.

– Плохой человек! – Фахт, как ни в чем не бывало, быстро засунул руку в карман, и, достав что-то, бросил это в глаза неизвестному. Облако пыли окутало голову вошедшего.

– Бежим! – неожиданно громко для себя крикнул Фахт. Ронану не надо было повторять дважды. Вдвоем они бросились вон из комнаты. В последний момент, проносясь мимо, выходец из района Мелких Ножей не смог удержаться, чтобы не толкнуть человека в плаще в бок и подставить ему подножку. Грохот упавшего тела застиг их уже в знакомом коридоре.

– Налево! Быстрее! Теперь прямо! – Фахт руководил бегством. Коридор оказался длиннее, чем представлялось Ронану. Они пронеслись уже четверть лиги, как Фахт резко скомандовал:

– Теперь вниз и направо!

– Куда?

– Вниз! Под ковер! Живо!

Задрав ковер, он второй рукой указал на небольшой люк в полу. Ронан послушно юркнул в открывшийся ход, не успев подумать, что ждет его внизу. Испугался он уже от удара об пол. Кругом было темно и сыро, а под ногами явно что-то хрустело и липло к обуви одновременно.

– Где м..? – кузнец не успел договорить, как на него сверху приземлился Фахт. – Аа! Оп! Квя! А! Оххх… – Хорошо, что в этот момент, несчастный беглец еще не успел толком встать на ноги. Фахт упал ему прямо на спину, и Ронан оказался распластанным на полу. К лицу прилипло что-то жирное и склизкое, а ноги запутались в обрывках каких-то тряпок.

– Оххх! Что ж ты такой тяжелый! О, моя нога! Слезь с неё. Это твоя рука или моя? – пытаясь разобрать, где кто, прокряхтел Ронан.

– Это нога, похоже, моя! А эта рука – твоя, – со смехом в голосе ответил Фахт.

– Тебе смешно?

– Да, Матак! Ты так смешно крякнул, когда я на тебя упал, прямо как лягушка.

– Лягушки квакают, – уточнил недовольный Ронан. – Не мог крикнуть, что падаешь прямо на меня?

– А зачем? Тогда бы не было так смешно! Ха! Охх….А….Ква! Квя! – передразнил его Фахт. – Идем, тут уже близко. Не забудь свои руки и ноги, кря-ква!

Ронан хотел было ответить, но подумав, решил, что не стоит. Идти, возможно, им предстояло еще долго, а вот ссориться из-за пустяков было бы верхом неразумности.

– И долго нам идти на ощупь? – вместо этого поинтересовался юноша.

– Пока не дойдем до колодца.

– А это разве не колодец? Тут тьма кромешная, и под ногами что-то скользкое, того и гляди опять упадешь! – попытался возмутиться Ронан.

– Нет еще не колодец, Матак! Ты не знаешь, я – знаю! Я знаю, что ты не Матак, но все равно тебя веду, а ты не знаешь, – Фахт был неисправим.

– Пока мы тут наслаждаемся темнотой и сыростью, может, поведаешь, чем это ты так осыпал того с замотанным лицом?

– Да ничем, Матак. У меня всегда песок в кармане на случай, если надо будет быстро удрать. Тот, кто ходит по пескам, от песков и помощи ждет. Это тоже рассказ, Матак! Ты-то должен понимать!

– Я пока ничего не понимаю. Меня схватили, я потерял сознание, очнулся чуть ли не в другой части света, после моих слов меняются местами верх и низ, и меня слушаются солнечные зайчики! Ты серьезно считаешь, что я должен что-то знать и понимать! – Ронан остановился: идти в темноте и говорить одновременно было довольно-таки непросто.

– Мы пришли. – Фахт, казалось, пропустил последние слова кузнеца.

– Это хорошо, а где тут выход? О, мудрый Фахт?

– Да вот он!

Раздался удар, потом скрежет – Ронан закрыл глаза, спасаясь от яркости заходящего солнца. Находясь в коридорах и комнатах Кривой Башни, он уже подзабыл, как может быть тепло и светло. Несмотря на вечер, жара стояла невыносимая, и юноша, доселе не бывавший южнее Порт-а-Даса задохнулся от волны теплого воздуха.

Беглецы оказались под небольшим мостиком, перекинувшимся с одного дома на другой, рядом стояла скромная палатка с овощами, но без хозяина. Радостно взмахнув руками, Фахт громко сказал:

– А вот и медре Ар-Адон! Он будет рад тебя увидеть! Медре! Медре Адон!? Я привел Матака!

Из-за сваленных деревянных лотков вышел человек в халате и странного вида капюшоне, подпоясанный тонким кожаным ремешком. В руках у него был простой дорожный посох, на который он опирался при ходьбе. Открыв лицо, тот, кого назвали Адоном, а это он, собственно, и был, внимательно посмотрел сначала на Ронана, потом на Матака и со вздохом произнес:

– Ты хороший сын своей матери, да продлятся её дни под этим солнцем. Ты хороший сын, Матак, но на этом, пожалуй, и все…

Часть V. История севера Глава I.

Говорят, что Капрум-Волл и Фаррум-Волл первые люди не основывали. Даже те, кто жили в лесах и то так далеко на север не забирались. Что же про людей гор, то им по нраву были ледяные пики за Двумя Клыками, подпирающие с запада Залив Душ. Так или иначе, но те остатки древнего знания и умения, находимые по всему Начальному, возле медных и железных стен практически не встречались. Более того, сами жители городов считали, что именно они – первые, пришедшие в этот мир. Северяне были единственными, кто с самого начала спрятался за толстыми стенами. Войны, устроенные Фёрстадом, не коснулись их убежищ, а обрывом, по их представлению, были именно те места, где они жили. Прошли столетия и древние истории стали забываться, неизменными оставались лишь два города, расположенные на самом краю знаний о границах Начального.

Оправдывая своё название, стены этих древних столиц севера покрывались медью и железом. Несмотря на близость гор, добывать камень в условиях вечных холодов и метелей было непросто, поэтому все строилось из древесины, привезенной по Кривому Тракту, а для того, чтобы уберечь строения от пронизывающих ветров, их обделывали тем, что в северных горах было в избытке – металлом. Доставать из земных недр медь и железо было не проще, чем камень, но глубоко в рудниках еще теплился остаток жара, и, как это ни странно, жители северных городов чувствовали себя привычнее в шахтах, нежели, чем на поверхности. По этой же причине медные и железные стены часто называли страной рудокопов. Путник, подходящий к столицам северных земель, в ясную погоду уже издалека мог видеть, как сверкают очертания городов, отполированные природой и временем. Жители Капрума и Фаррума, в свою очередь, славились своими изделиями из металла, более того, не было во всем Начальном талантливее мастеров, когда речь заходила о драгоценных изделиях или механических игрушках.

Помимо медных и железных жил, невысокие северные горы пронизывали золотые и серебряные, и на рукоятях кинжалов и мечей часто оказывались изящные дорогие украшения, выполненные умелыми руками. Так уж повелось, что каждая отдельная жила принадлежала той или иной семье. Разработка велась целыми поколениями: одни добывали руду, другие её обрабатывали, третьи делали изделия, четвертые торговали с людьми, пришедшими по Кривому и Широкому трактам. Купеческое же дело было у горожан не в чести: они держали лавки и всегда были рады гостям с южными товарами и новыми историями, но сами в путь никогда не отправлялись. Мало кто видел горожанина из Капрума или Фаррума южнее Тандрака, да и там оказывались только самые молодые и отчаянные. Иными словами, несмотря на достаток и трудолюбие, северяне не любили выходить за блестящие стены собственных столиц. Любая тяга к путешествиям и торговле считалась блажью ленивых южан, да и не престало северному рудокопу бродить по дорогам с разношерстным товаром.

Дарг Рыжий любил свое дело. Его семья работала в медной шахте семь поколений подряд, а сам он давно уже, перестав трудиться под землей, – возраст то уже не тот – занялся делами в лавке. В помощники бывший рудокоп определил свою племянницу – Сольд, которая была не по годам умна и, что самое главное, обходительна и добра с посетителями. Естественно, любая лавка, что в железных, что в медных стенах, всегда была не только местом, где можно купить или продать разные изделия. В каждый торговый двор стягивались новости и истории, принесенные купцами с юга.

Вот и сейчас, раскладывая и проверяя товар, Дарг слушал приехавшего мэтра Олмона, понимающе кивая и охая, при каждом слове дорогого гостя.

– Ходят слухи, что в Кривой Башне не так давно, а может уже и давно, не помню точно, сумели найти первых людей. Правда, как они это сделали, сидя за своими стеклянными стеклышками, ума не приложу. Но вот есть, как есть! Да уж… рассказывают, что не просто нашли первых людей, но и те готовы вести их за собой к обрыву, – рассказывал Олмон, прихлебывая чай, заваренный заботливой рукой Сольд. – Мол, если первые расскажут свои истории по-новому, то мир станет лучше и правильней что ли. Не верю я в это…. Любая история хороша, как она есть…. Зачем её по-новому, то пересказывать? – задал вопрос купец больше для поддержания разговора, нежели, желая, чтобы ему ответили.

– Охх! Прав! Прав, дорогой мэтр! – Дарг согласно кивал.

– Так вот! Даже такой знаменитый рассказчик, как Банус, а ты ведь знаешь его? Так вот! Такой знаменитый рассказчик, как Банус, и то, когда не считает нужным, что-либо говорить, так и делает…. На днях останавливался как-то я у него. Погода была скверная, а в гостях у мэтра оказались добрые люди с ближайших мест. Я-то их всех знаю! Я много кого знаю, иногда думаю, что хожу все это время только для того, чтобы людей знать. Так вот….

– Вы знаете мэтра Бануса? – Сольд, работая в лавке только последние полгода, первый раз видела Олмона, но, будучи наслышанной о рассказчике историй с Кривого Тракта, неподдельно удивилась.

– Конечно! Знаю, дитя моё! А как же мне не знать его! Вот, почитай уже несколько лет, как всегда, у него останавливаюсь, когда иду к вам в Капрум. Лучше места на всем Кривом Тракте-то и не найти. – Олмон мог быстро сменить тему для разговора, не особо переживая, что не закончил предыдущую, при этом продолжая говорить в своей неторопливой манере.

– И сами его видели и слышали его рассказы? А это! Правда, что говорят, будто когда он рассказывает, то герои его историй оживают? И все, кто находится рядом с Банусом, становятся участниками его историй? – девушка не могла скрыть своего любопытства, как ни старалась.

– И видел! И слышал, разумеется! Героев историй, правда, на стенах комнат не видел, – Олмон усмехнулся. – Но всегда был под впечатлением от услышанного.

– Вот бы и мне его послушать! – мечтательно произнесла Сольд. – Когда-нибудь услышу, наверное, – загоревшиеся глаза девушки потухли.

– Чтобы слышать рассказы мэтра Бануса, надо, как мэтр Олмон, ходить с товарами по большим и не очень дорогам, а наше дело – медное! Шахта, лавка, город! Я так всю жизнь прожил, и до меня отец мой, а до него его отец! Ты хоть и племянница, а всё почитай родная кровь, поэтому и в лавку к себе взял. Так что! Не нашенское это дело –бродить, чего гляди и забудешь, как руками работать, – Дарг вставил своё слово.

– Я и не спорю, дядя! Наше дело, как известно, медь и полено – нам не тесно! – Сольд проговорила поговорку, так распространенную в Капруме.

– Вот и я о том же, – поддержал её старый мастер. – Ступай-ка ты лучше и приготовь мэтру Олмону комнату. Я так понимаю, что вы, мэтр, к нам на день-два?

– Совершенно верно, друг мой, совершенно верно! Так вот! О чем это я…. Ах да…. О Кривой Башне….

Сольд поднялась на второй этаж дома, открыв комнату для гостей и прислушавшись к разговору внизу, очень тихо достала из каморки заранее приготовленный заплечный мешок.

Глава II

Два дня, проведенные в Капруме, полностью окупили долгий переход Олмона. Купец не только смог удачно продать все шелка, привезенные с южного побережья, но обзавестись медным товаром, пользующимся большим спросом на Глубоком Острове. Старый говорун вел хитрую торговлю. Способный на красивые речи, он часто подолгу засиживался то у одного, то у другого горожанина, рассказывая принесенные с юга истории. За десятки лет у Олмона был солидный запас того, о чем можно было рассказать. Порой его истории обретали новых героев, другую обстановку, но в своей основе оставались прежними. Хорошо зная, что любят слушать северяне, он не раз и не два рассказывал одно и то же, но, поданное на новый лад. Впечатлительные, да и чего скрывать-то, с одной стороны, гордые, а с другой стороны, доверчивые северяне всегда с упоением слушали об очередной взбалмошности южан, кивая головой, охая и ахая, приговаривая: «Да что с них взять-то? Тепло, сытно, а работать не хотят, да не и умеют! Им бы все по пескам ходить…. Ясное дело! Холод их не студит, работа их не торопит!». Совершенно не думая о том, что могут обидеть почтенного торговца своим отношением к жителям южного побережья, горожане всячески корили несостоятельный, по их мнению, уклад жизни. Олмон же, напротив, нисколько не обижаясь, пользовался спесью рудокопов, справедливо считая, что личная гордость будет помехой делу.

В этот раз, остановившись у Дарга, Олмон успел зайти и к Радгу Одноногому и к Сварду Правому, а также отметился на городском рынке. Известных мастеров на нем не было, но частенько можно было наткнуться на интересный товар, продаваемый по невеликой цене. Люд, обитавший тут, был, как правило, не самый известный. Торговлей на рынке занимались либо горожане, оставшиеся без роду и племени и утратившее былое значение в городе, либо, что было, в свою очередь, редкостью – пришлые.

Однако, невзирая на все это, покопавшись на прилавках, можно было найти действительно стоящие предметы. И Олмон, зная об этом, не стеснялся заглядывать и сюда. Дарг Рыжий и Свард Правый частенько хмурили брови, когда узнавали, что Олмон, да или любой другой заезжий купец, посещал рынок, но поспорить с желанием купца извлечь выгоду, не решались.

– Милейший, а это у вас откуда? – спросил Олмон, вертя в руках серебряный щит с изящной гравированной окантовкой.

– Эээ…. Остатки былой роскоши, мэтр, – ухмыльнулся продавец. – Когда-то моя семья работала на серебряной жиле недалеко от Ясной Горы, что в двух днях пути отсюда. Так вот. Десять лет назад, когда все были под землей, а я один оставался на поверхности, шахту завалило. Вот сейчас продаю. Что осталось. Без семьи. Без своего рудника. Я больше не северянин. Какой теперь из меня добытчик? – с горечью в голосе произнес лавочник.

– Десять лет назад? Что ж я тебя тут не видел? – прищурившись, поинтересовался Олмон.

– Сначала ходил в Фаррум, там у меня дальние родственники, но им лишний голодный рот без надобности. Потом добрался до Тандрака, лет пять жил там, пытаясь найти работу. Сейчас вернулся. Вот! Что на плохой день оставил, то и продаю, – нехитрая, но печальная история лавочника купца ничуть не смутила.

– Я беру этот щит. Если я не ошибаюсь, то гравировка на нем изображает крах армий Фёрстада под медными стенами? Только, коли память мне не изменяет, в сказаниях говориться, что он-то сюда не дошел? Разве не так? Интересная вещь! – заключил Олмон.

– Да, уважаемый мэтр! Вы правы. Сейчас знают то все. Все говорят, что великий разрушитель сюда не дошел, испугавшись медных и железных стен. Но! В нашей семье рассказывали, что, на самом деле, он пришёл сюда и осадил город.

– Хм…. Интересные вещи ты говоришь, мой друг! Кстати, ты так и не назвал себя, что не совсем вежливо, не находишь? Исправим эту неловкую ситуацию? Я мэтр Олмон. Купец северного берега Великого Моря, – и Олмон многозначительно посмотрел на лавочника, ожидая, что тот представится в ответ.

– Да, мэтр! Я слышал о тебе. Рассказывают, что ты частый гость у Лихого Бануса, а уж о нём у нас тоже все знают. Но, позволь спросить, зачем тебе знать моё имя? Это имя большого позора и большой гордости, мне не хотелось бы говорить его тому, кто помимо торговли занимается тем, что пересказывает чужие истории, – глаза говорящего сверкнули, – Если хочешь купить эту вещь, то покупай. Разговоры же оставь тем, кто сидит у себя в домах и ждет от тебя очередные байки с юга! – Лавочник разозлился.

– Прости, уважаемый! Я не хотел обидеть тебя. Твоя история меня заинтересовала, а я привык поговорить. Если не желаешь себя назвать, то и не надо, – купец попытался улыбнуться.

– Не всякое можно и говорить, – стиснув зубы, процедил лавочник, – истории – это одно, а имя – другое. Забирай эту вещь. Она слишком долго, видимо, была у меня, если ты именно за ней пришел. А историю, изображенную здесь, тебе расскажет кто-нибудь другой, – закончил он.

– Охотно! Охотно, мой друг! – Олмон полез за пояс, чтобы отсчитать монеты. Кошель, как назло, никак не хотел вытаскиваться из-за пояса. Справившись с запутывавшимися веревками, Олмон повернулся к лавочнику.

– Так вот, милейший! Скол….– купец прервался на полуслове: никого рядом с ним уже не было, – Милейший! Друг мой?! Ты где?! – ответом Олмону был только тихий гомон рынка. Постояв для верности еще немного, он посчитал, что это пример несказанной удачи, которая ему свалилась. Так и не заплатив за красивую вещь, Олмон закинул щит за спину и не спеша отправился к Даргу. Самое время было собираться в обратный путь.

Сидя вечером у старого мастера, Олмон, разомлевший после сытного ужина, не смог не поделиться с хозяином своей удачей. Поразмыслив, решил, что, если Дарг и будет недоволен его визитом на рынок, то хотя бы прольет свет на недосказанную историю лавочника.

– Вот знаешь, мой друг. Сегодня, будучи на вашем рынке….

– Это у нелюдимых что ли? – сразу понял его Дарг и нахмурился.

– Не обижайся, не обижайся! Ты же знаешь, что первым делом, я всегда самый лучший товар беру у тебя. Он не чета остальным, – с поклоном в сторону хозяина сказал Олмон, – Так вот не чета остальным. Однако моё дело – торговое, и мимо интересных вещей я пройти не могу. Ну, уволь меня, а тут у вас можно найти добрые вещи и, смею заметить, недорого….

– Можно подумать, что я заламываю цену, – стоял на своём Дарг.

– Ты что! Ты что! Лучше цен и красивее товаров ни у кого нет! Я так просто прошелся! Так вот! Меня пленила одна интересная вещь. Ты не поверишь, но среди всего этого хлама, которым там пытаются торговать, я нашел вот это, – и Олмон, наклонившись к столу, извлек на свет свою добычу. – Не сможешь сказать, кто это делал и что тут изображено?

– Откуда ЭТО у тебя? – Дарг даже немного привстал, пытаясь внимательнее рассмотреть дорогую вещь.

– Я же говорю, мой друг. Купил на вашем рынке. Продавец, правда, был сам не свой, когда со мной торговался, – тут Олмон немного приврал, что считал делать незазорным, когда речь шла о прибыли.

– И как ОН выглядел?

– Да разве есть в этом разница? Признаюсь тебе, я не обратил внимание. Меня сразу пленила вот эта вещица. Не встречал еще подобной работы. А кто продал? Так среднего роста, среднего возраста…. Ничего примечательного. Так что…. Может, знаешь, чья работа?

– Это не наша! Так…. Так…. Сейчас так не делают. Вообще…. Не беря в руки эту вещицу, я тебе сразу скажу, что ей больше лет, чем ты думаешь. Такое серебро делали во времена Фёрстада и до него. Поверь мне – этот щит не просто украшение, – немного волнуясь, произнес Дарг.

– Ведь это же серебро? Его можно пробить чем угодно или смять!

– Вот ты и попробуй, а я посмотрю. Заодно и увидим: прав я или нет? – улыбнулся старый мастер.

– Не взыщи, мой друг! Но вредить купленной вещи я не собираюсь, – Олмон притянул щит к себе, подумав: «Хитер старый Дарг! Ох, хитер! Он хочет, чтобы я испортил вещь, купленную не у него. И пусть она мне просто так досталась – я ему такого удовольствия не доставлю».

– Как хочешь, – ответил Дарг. Вдруг, резко перегнувшись через стол, он что есть силы хватил по щиту железной кочергой, стоявшей рядом. Раздался звон. Кочерга отскочила от щита, чуть не вывернув Даргу руку. Олмон вскочил, отодвинув стул в сторону. Не обращая на него никакого внимания, мастер указал на гравировку по центру щита.

– Я так и думал! Смотри, следов нет!

Глава III.

– Вставайте, мэтр Олмон! Пора! Солнце еще не поднялось, завтрак готов, поклажа тоже готова! – звонкий голос Сольд разбудил Олмона.

Вчера вечером они с Даргом еще долго рассматривали необычную добычу купца. Старый мастер поведал о том, что так обрабатывать серебро, чтобы предать ему прочность стали, при этом, оставив легким, могли только первые люди. Подобное оружие они начали делать, когда началась война с Фёрстадом. Со слов Дарга, многие в Капруме и Фарруме были готовы отдать все, чтобы только узнать секрет изготовления, но первые люди забрали все знание с собой. Очень редко случалось, когда предметы, сделанные руками их мастеров, встречались на севере, и все они так же внезапно пропадали, как и находились.

– Я, поверь, второй раз в жизни вижу подобную вещь, – рассказывал Дарг. – Первый раз мне такое же оружие показывал мой дед. О! Когда еще это было! Он тогда сказал, что они, разрабатывая шахту, наткнулись на заброшенный переход, который был странно вырыт. Вырыт не так, как роем мы. Совсем. В нем не было ни распорок, ни поддерживающих сводов – он держался будто сам по себе. Вот так! – и Дарг попытался изобразить руками, как это могло быть.

Вот в этой самой шахте! В ней самой. Представь, они в куче непонятных инструментов и нашли кинжал, сделанный из такого же серебра. Дед принес его домой, чтобы показать. Подобного оружия я доселе не видел: тонкий и длинный, но легкий и гибкий, при этом очень прочный: как мы не пытались его согнуть или перековать в горне – у нас не получалось. А на следующий день, когда мы пришли в мастерскую, кинжал пропал. Вот и все! Говорили, что видели, как некий странный человек выходил поутру от нас, но никто так и не смог его описать или сказать толком, как он выглядел. Держал в руках я тот кинжал недолго…. Но рисунок запомнил на всю жизнь. Поэтому я так и удивился, мэтр Олмон, увидев в руках у тебя этот щит, – история Дарга звучала не очень правдоподобно, учитывая, как северяне относились к преданиям о первых людях. Для них это был, если не вымысел, то уж точно не правда.

Проснувшись, Олмон перво-наперво проверил на месте ли его ценность. Про себя мудрый купец решил, что такой товар вряд ли оценят в Порт-а-Дасе, и даже на Глубоком Острове он не сможет найти знатока. А поразмыслив, понял, что в этот раз обратный путь не ограничится островитянами и ему предстоит дорога в Ан-Шанщат. По ту сторону Великого Моря обязательно найдутся ценители подобных вещей.

– Уже собираюсь, моя милая. Уже собираюсь, – ответил Олмон на слова Сольд. Вставать рано ему было привычно: в дороге, где только ни придется заночевать, а может, и вообще ночлега не будет. Так что, несмотря на почтенный возраст, Олмон очень быстро поднялся с кровати и, наскоро перекусив, спустился к повозке.

– Может быть, возьмешь с собой кого-нибудь до развилки на Фаррум? – Дарг, не привыкший вставать рано, решил проявить озабоченность.

– Не волнуйся, друг мой! Не волнуйся! Не первый год хожу по этим дорогам, – улыбнулся ему в ответ Олмон. – И не первый раз пойду от вас на юг. Главное – добраться до Болвилля. Я, как всегда, по Кривому Тракту. Меня тут уже давно знают. Повозка вся моя невелика. Зариться на неё некому. А если какой лиходей и захочет проверить, что в мешках, то у меня руки еще не ослабели, – ответил купец, поглаживая крупную дубину, лежащую рядом с сиденьем.

– Смотри! У нас не так давно стали в дороге пропадать люди, не так уж много было такого…. Но! Но, – Дарг изобразил растерянность и легкий испуг. Любая дорога для северянина казалась чем-то страшным и неведомым и, представив себя на ней, угрюмый мастер не смог скрыть своего волнения.

– Не переживай! Мой дорогой друг, не переживай! Что ж! Настала пора прощаться, – Олмон повернулся к хозяину, держа в одной руке вожжи, а другую, протягивая Даргу.

– Сольд! Со-о-льд! Ты где? Наш гость отправляется в обратный путь. Где ты? – мастер позвал племянницу, но так и не дождался ответа. – Странно! Ты не подумай, мэтр, она вообще-то сама вежливость, видимо, запропастилась куда-то…. Ну прощай! – и протянул в ответ мозолистую руку. Сильное рукопожатие завершило недолгое пребывание Олмона в медных стенах.

Солнце еще не встало, а повозка, запряженная парой тяжеловозов, уже неспешно двигалась на юг. Было по-утреннему сыро и холодно, а туман, спустившийся с гор, устлал все вокруг. Ровный скрип колес и тяжелое дыхание лошадей нарушали предрассветную тишину. Закутавшись в теплое одеяло, специально пошитое в своё время для дороги, Олмон думал о том, что северяне не такие простые, как кажутся на первый взгляд: гордые и трудолюбивые, с одной стороны, и доверчивые и открытые, с другой. Не веря в первых людей, восхищаются изделиями, созданными последними. Постоянно говорят о том, как полезно любое дело, если им человек занимается с душой, но не принимают торговлю, считая это непочтительным трудом.

Внезапно лошади резко сбавили ход – дорогу преградила фигура в темном плаще с накинутым капюшоном. Вышедший из задумчивости Олмон поднял на неё удивленный взгляд: встретить человека одного в этот час в лиге-другой от города было довольно странным. Северяне предпочитали работать до позднего вечера, а вот прогулки по утрам – не самое любимое занятие.

– Тпр-р-р! Стоять! Вы кто, друг мой? Вас подвести? – Олмон был, как всегда, вежлив.

– Ах ща!? Ща на баш! – гортанным голосом произнес неизвестный.

– Простите, мой дорогой! Я вас не понимаю, – ответил Олмон, но его рука на всякий случай потянулась к дубине, лежащей рядом. Давненько ему не приходилось сталкиваться в пути с грабителями. По молодости купец пар-тройку раз отбивался от любителей поживиться чужим добром, но сейчас от былой прыти мало что осталось. Осознавая, что дать отпор одному злодею он еще сможет, а нескольким уже нет, Олмон другой рукой покрепче взялся за поводья.

– Тош, та хаш. Шам шанах тащах ша, ща на баш! – прозвучало теперь уже справа. Повернувшись, мэтр увидел еще двоих сбоку от повозки.

– Ишма. Ишма ща на баш! – на этот раз произнесли откуда-то слева.

Купец понял, что он окружен. Одному справиться со всеми было явно не по силам. Он попытался взмахнуть поводьями, чтобы пустить лошадей.

– А ну! Пош…. – его крепко схватили сзади, зажав при этом рот.

Поняв, что сопротивляться бесполезно, мэтр попытался просто не шевелиться. Еще оставался шанс: самому уйти целым и невредимым. Более того, успеть потом добежать за помощью в город. Вдруг послышался глухой удар, руки, схватившие купца, ослабли, и Олмон понял, что его никто не держит. Вслед за этим у него вырвали вожжи, и звонкий девичий голос крикнул:

– А-а-а! Ну! Пошли-и! По-ошли!

Очнувшиеся лошади в один миг сорвались с места, сметя всех на своём пути. Олмон услышал, как какие-то мешки упали на землю с поклажи, но сейчас он о них не жалел. Повозка летела по дороге, унося испуганного купца дальше от опасности. На козлах, рядом с мэтром, сидела Сольд, умело правя груженым тарантасом.

Часть VI История на перепутье. Глава I.

– Вот и правильно сделал, что ушел! Вот! – размахивая здоровой рукой, шумел Гролл.

– А я говорю, что он это сделал, не подумав! Ронан исчез – это раз! А теперь, у нас двое пропавших – это два! Тебя это устраивает? – отвечал ему Клат.

– Меня устраивает, что ты теперь не будешь его защищать! Вот! Вот, что меня устраивает! Вот! – Гролл кричал сильнее, чем обычно.

Подобные речи стали уже обыкновением. Новость, которую принесла Кара, моментально облетела весь Болвилл. Если исчезновение подающего надежды молодого кузнеца было событием из ряда вон выходящим, то Блот, ушедший в неизвестном направлении, окончательно поставил всю деревню с ног на головы. Разговоры и споры не утихали все несколько дней, пока продолжались поиски одного и второго. Мэтр Клат не поверил в то, что его сын вот так мог поступить, и пока вся деревня, взбудораженная Гроллом, пыталась отыскать хотя бы тело Ронана, старейшина, позвав на помощь сыновей соседа, прочесывал окрестности, полагая, что Блот всего-навсего прячется где-то рядом. Раз за разом возвращаясь домой, он при вопрошающем взгляде Кары отрицательно мотал головой, не говоря ни слова.

На третий день поисков, когда практически за полночь Клат, опустошенный и расстроенный, вернулся домой, его, как и всегда, уже ждала дочь. Мать Блота к этому времени не вставала с кровати: переживания последних дней подорвали и не без того хрупкое здоровье. Ведение хозяйства полностью легло на плечи четырнадцатилетней Кары. Однако, несмотря на столь юный возраст, девочка прекрасно справлялась. Каждый вечер в течение нескольких последних дней она одна пыталась поддержать и отца, и мать, как только могла. Уверенный голос, говорящий о том, что всё будет хорошо и что Блот поступил правильно, начинал действовать успокаивающе.

Клат про себя дивился спокойствию и уверенности дочери: она, конечно, всегда была умницей, но, только одному обрыву известно, чего ей стоила попытка удержать собственного брата от очередного сумасбродства. А как она убивалась, пересказывая слова Блота, как жалела его и просила, если того найдут, строго не наказывать. Иначе говоря, от былого отношения к брату не осталось и следа.

– Что? Сегодня тоже ничего? – спросила Кара.

– Мы прошли всю дорогу почти до перекрестка! Разве что у мэтра Бануса не были! О, оно как! Если бы Блот объявился у него, мы бы уже знали. Уверен, что мэтр не забыл, как мы к нему всей деревней наведывались, – Клат тяжело вздохнул. Он уже потерял надежду, что сможет найти сына. Более того, вся деревня все чаще начинала отказывать ему в помощи. Только что у старейшины был непростой разговор с соседом, а до этого с лавочником. И один, и другой сказал Клату, что больше искать Блота они не будут. Если этот сумасброд, да простит его отец, решит вернуться, то так тому и быть, а тратить свой силы на его поиски они не собираются.

– Завтра точно вернется! Отец, ты же знаешь его! Вспомни, как мы его два дня искали, пока он прятался от Растуса и его родственников. Помнишь? – Кара попыталась осторожно улыбнуться.

– Было дело! Тогда, если память не изменяет, он украл свадебный пирог, и они с друзьями его съели…. Но, так-то забава детская, хотя помню, как твоя мать потом в спешке новый пирог пекла…. – старейшина опять тяжело вздохнул. – Ну в кого? В кого он у меня такой? Я боюсь не его чудачеств, я боюсь, что слова, которые ты нам рассказала – правдивые, а это на Блота совсем не похоже. Вот это меня и пугает.

– Ты его недооценивал, отец! В нем есть и благоразумие, и боязнь навредить собственной семье. Блот поступил, как подобает любящему сыну. Мы с ним часто разговаривали до этого случая, и он всегда повторял, что ему совестно за свои проступки, потому что знает, какие хлопоты доставляет всей семье, – сказала Кара, стараясь подрожать тону и манере речи матери.

– Ох, не знаю! Не знаю! Может, ты и права, но я все равно не знаю, что мне делать, – растерянность была нечастым спутником Клата, но сейчас он, правда, не знал, как ему быть.

– Зато я знаю! Ты устал. Идти в комнату. Поешь и отдохни, а я присмотрю за всем остальным.

– Пожалуй, ты права, – Клат еще раз тяжело вздохнул и пошел к себе.

Проводив его взглядом, Кара, наскоро собравшись, тихо вышмыгнула из дома и направилась к соседнему крыльцу. Сонас сам только что вернулся, и, заслышав легкий стук, тут же открыл дверь. Поиски Блота и Ронана в одиночку измотали его не меньше, а, может, и больше остальных. Все же его сыновья - по стечению обстоятельств друзья Ронана - в этот раз уже не пошли с отцом, а, надеясь на лучшее, продолжали искать только юного кузнеца.

– Простите, мэтр Сонас. Простите, что беспокою вас. Можете?! Можете меня выслушать!? Пожалуйста! Я очень боюсь за своего отца! Очень! Вы всегда были другом нашей семьи, – Кара говорила взахлеб, сбиваясь и торопясь.

– Мой дом всегда открыт для славной дочери мэтра Клата, – запуская её в дом, ответил угрюмый Сонас.

– Мэтр! Мэтр Сонас! Вы всегда-всегда хорошо к нам относились, а отец всегда говорил о вас только с уважением! Знали бы вы, как для нас важно! Как важно для всех нас, что вы…. Что вы….. Что вы еще нам помогаете! Вы даже не представляете, – продолжала сбивчиво говорить девочка.

– Спасибо за добрые слова, юная Кара! Спасибо! Но что тебя привело ко мне в столь поздний час? Не просто ведь слова благодарности? Мы только что распрощались с твоим отцом, и он говорил то же самое.

– Я так за него переживаю, так переживаю за свою семью! За Блота, за отца, за маму, мэтр Сонас! Я так боюсь, так боюсь, вы не можете даже себе представить!

– Охотно верю, моя милая! Мы все переживаем! Вся деревня, весь Болвилл. Но чем же я могу тебе помочь? Мы и так сегодня с твоим отцом прочесали все окрестности, а я вот, чуть не утоп в болоте! Ты не подумай, я не жалуюсь! Просто, я не знаю, чем я еще могу помочь? Думаю, что, увы, наши поиски уже бессмысленны. Это же я и мэтру Клату сказал, – по всему было видно, что он очень огорчен. – Но…. Но! В общем, но твой отец считает, что мы рано опускаем руки! Он говорит, что надо продолжать поиски. Я его понимаю: единственный сын, будущий глава семьи, а может и Болвилля…. Но…. – тут Сонас замолчал, опустив голову.

– Я к вам за этим и пришла, – Кара перестала всхлипывать. – Боюсь, что отец совсем расстроился! Он так переживает пропажу наших мальчиков! – она сделала ударение на мальчиках. – Так переживает, что у него совсем нет времени следить за делами в Болвилле.

– Это дело поправимое! Недаром мэтр Клат у нас старейшина. Он никогда деревню без своего внимания не оставит. Ты можешь тут даже и не переживать, – Сонас попытался, как он считал, успокоить Кару.

– Простите, мэтр Сонас. Но, боюсь, что это не так….

– Что ты этим хочешь сказать? – он поднял бровь.

– Мне кажется, отец совсем потерял голову от того, что у нас случилось. Боюсь, что он не сможет пока быть старейшиной, – голос Кары стал не по-детски взрослым.

– И что ты этим мне хочешь сказать? Зачем ты мне это говоришь?

– А затем, уважаемый мэтр Сонас! Затем, что вы завтра объявите сход всей деревни для выборов нового главы! Объясните, что мэтр Клат потерял голову от горя и не может больше заниматься делами Болвилля! И предложите на его место себя! Скоро сбор урожая, и через перепутье поедут торговцы на север и на юг. Дел предстоит много, а мэтр Клат ни о чем другом, как о собственном сыне думать не может!

– Ха…! А тебе-то это зачем? – Сонас уже понял, что перед ним не наивная девочка, потерявшая голову от переживаний.

– Мне? Мне это надо больше, чем вы думаете – я хочу, чтобы мою семью оставили в покое, чтобы отец чаще бывал дома и проводил время со мной и матерью! – если налет возраста и оставался, то теперь он слетел совсем.

– Предположим! Но я это могу сделать и без тебя, тем более что идею ты мне сама рассказала, не находишь? – Сонас решил говорить с ней, как со взрослым человеком.

– А без меня, мой отец на это не пойдет! Только я смогу его уговорить уйти, когда он поймет, что его сосед и лучший друг хочет занять его место, – на лице Кары застыла совсем уж не детская усмешка. – Ну как, мэтр Сонас? По рукам? – и она протянула ему свою маленькую ладошку.

Глава II.

– Убедились, мэтр Банус? Ха-а! Ха! – Тактус рассмеялся, увидев выражение лица хозяина.

– А как это? Как? Я же тут….А-а-а….! Это не я? Ап! Ом! А?! Я же не он…. Правда? Я? – Блот, окончательно растерявшись, сел прямо на пол перед зеркалом.

– Вот вам и поворот от ворот! – изумился Тактус. – Мэтру Банусу, по-моему, не очень хорошо. Да… Видимо, очередная история враз запутала нашего хозяина.

– Может быть, его отвести наверх? Пускай отдохнет чуток, пока мы тут располагаемся! Дом мэтра мы знаем, чай не впервой тут быть, так что за хозяйством присмотрим. Да и медре Ан-Латаш с дальней дороги – ему бы побыстрее расположиться, – вступил в разговор Лотан. Он был чуточку старше своего друга, а поэтому вел себя сдержанней.

– А что? Ха! А хорошая идея, – поддержал его Тактус. – Мэтр Банус? Вы как? Может, наверх? В кровать? А? Придете в себя, отдохнете немного? А-а? Ха! Только скажите, где у вас ключи от кладовой? А то есть хочется! Ха-ха! Да и от вашей тминной настойки мы бы не отказались. Ха-а-а! Смотрите. Вон медре весь продрог! Южанам у нас зябко. Ха! – прогромыхал дровосек.

– За стойкой на второй полк…– Блот запнулся. Юноша ответил раньше, чем сообразил, что не может этого знать, так как он не Банус.

– Во-о-от! Метр приходит в себя! Как только речь заходит о тминной настойке, все сразу оживают. Клянусь обрывом, я и сам оживу, если кто решит на моих поминках её пить! Ха-а!

– Я не знал! Я не понял. Это само… – Блот совершенно запутался, голова кружилась, в висках стучало. Он дал себя отвести наверх и уложить в кровать. Приятели-дровосеки заботливо накрыли бедолагу одеялом, поставили рядом кружку с водой и спустились. Лежа на мягкой кровати, Блот пытался понять, что происходит вокруг. Череда событий, плохо поддающихся какому бы то ни было объяснению, могла свести с ума кого угодно. Юноша на мгновение предположил, что все происходящее – это чья-то странная шутка, но главным зачинщиком всех розыгрышей в Болвилле был он сам, и никто, кроме него, на такое не был способен. Мертвого Бануса они видели вдвоем с Ронаном на самом деле, но последний бесследно исчез, оставив его, Блота, объяснять события того дня. Так, безуспешно пытаясь разобраться в случившемся, он не заметил, как уснул.

Проснулся Блот только уже рано утром. Солнце слегка показалось из-за верхушек Дубовой Площади, а ночной туман не еще не успел разбежаться по краям Кривого Тракта. Потянувшись и помотав головой для верности, юноша наклонился к тазику с водой, заботливо оставленному вчерашними гостями. Быстро умывшись, просто для того чтобы придти в чувство, Блот подошел к зеркалу. Отражение вернуло его к событиям прошедшего дня – вместо привычной взлохмаченной головы и торчащих из-под волос ушей он увидел лицо взрослого человека. Сын старейшины попытался улыбнуться, потом нахмуриться – отражение повторило все вслед за ним. Юноша посмотрел на свои руки и ноги – они были явно не его, более того, и одежда, которая была на него надета, тоже принадлежала Банусу. Постояв еще недолго перед зеркалом, он сел на край кровати. Внезапно Блота осенило: у него оставался мешок, который ему дала Кара, а в этом мешке были все его пожитки. Если доказать, что эти вещи он хорошо знает и что они были с ним, тогда, возможно, ему поверят или хотя бы задумаются о том, что он говорит правду.

Не обдумав, что делать потом, Блот кубарем скатился вниз. В комнате на первом этаже никого не было, а это значило, что, скорее всего, постояльцы Бануса еще не проснулись. Стараясь больше не шуметь, юноша принялся искать оставленный вчера мешок. Однако ни среди столов, ни у очага, ни у злосчастного зеркала его найти не получилось. Необычным казалось и то, что все предметы: столы, стулья, горшки и чашки – были на своих местах, хотя Блот не помнил, чтобы у Бануса кто-то когда-то убирался, кроме хозяина. Отбросив эти мысли в сторону, он решил продолжить поиски мешка на улице. Дверь, как и вчера, тоскливо скрипнула, и Блот подивился тому, что не так давно видел её вывернутой практически с корнем. Ни вещей, ни мешка возле дома видно не было, только рядом с домом стояла купеческая повозка, груженная до самого верха.

Расстроенный юноша повернул было обратно, но вдруг резко остановился, про себя подумав: «Погоди-ка! Если мешок с вещами найти у меня не получается, то и не надо его искать. Все просто. Для того чтобы всем доказать, что я-то не Банус, достаточно показаться кому-нибудь из своих в Болвилле. Дома-то все могут подтвердить, что я – это я!»

Когда он шел на перепутье к дому Бануса, то надеялся, что там, поговорив с рассказчиком, найдет доказательства своей правоты, или хотя бы что-нибудь узнает о судьбе Ронана. Теперь же точно с такой же целью он собирался бежать обратно в Болвилл. Сейчас Блот уже позабыл, что еще вчера уходил куда глаза глядят, только ради того чтобы о нем больше не вспоминали. Круто развернувшись, юноша практически бегом отправился в сторону деревни. Уже у самой забора, огораживающего дом, ему почудилось, что что-то его удерживает, но, воодушевленный мыслями о родных, он не придал этому значения. Без тени сомнения мальчик выскочил за ограду и тут же понял, что находится опять за ней. Тряхнув головой, словно пытаясь отогнать наваждение, Блот снова направился к выходу за пределы двора и опять очутился внутри.

Испугавшись пуще прежнего, он еще несколько раз попытался пересечь заветную границу и опять с тем же успехом. Блот покрылся холодным потом: он вспомнил, что ни разу не видел Бануса вне собственного дома. Гости у рассказчика часто шутили на этот счет, говоря, что, однажды появившись на перепутье, Банус буквально через несколько лет перестал выходить за пределы своего двора и засел тут, как медведь в берлоге. О той резкой перемене в жизни хозяина еще долго судачили и в Болвилле, и в Лонвилле, но поскольку вместе с этим начали множиться слухи об удивительном таланте мэтра рассказывать истории, то о его затворничестве как-то сразу позабыли. Сейчас же Блот вспомнил все, что слышал об уединении хозяина. Поговаривали, что старая Мавра продала свой дом только потому, что ей что-то не давало там спокойно жить. Кроме этого, все всегда знали и помнили о том, кто когда-то строил этот дом на месте нынешнего. Ходили слухи, что перепутье было святым местом для первых людей, именно здесь они собирались, чтобы силой своего знания менять окружающий мир, как им вздумается. От подобных воспоминаний Блоту сделалось так же нехорошо, как и вчера.

Не осознавая значения того, что происходит с ним, юноша начинал понимать, что стал частью чего-то странного и неведомого, пришедшего из тьмы веков. Из тех самых времен, когда еще в этом мире содержимого было куда больше, нежели сейчас. Страх неизвестного вместе с ощущением таинственного проник в душу, и Блот, качнувшись, опустился на землю. «Оххх! О-хо-хо! Это ж надо так! И все со мной! И все вокруг меня, а наши даже не представляют, что живут возле такого места. Подожди, подожди! А история про Таруса? Про того, который пропал так же, как и Ронан? Ох, как тут все…. Это что же получается? Это получается, что я теперь хозяин дома на перепутье?» – мысль убегала далеко так быстро, что голова у Блота кружилась от открывающихся ему тайн.

– Мэтр Банус! Вы, я гляжу, уже встали? – голос Лотана раздался неожиданно. – Как вы? Вам, я надеюсь, уже лучше? Мы потихоньку будем собираться! Вчера остались у вас – боялись за ваше здоровье. Как вы, мэтр Банус?

– Я в порядке, спасибо, мой дорогой гость! Спасибо тебе за проявленную доброту! Я иду! Сейчас утро, но есть время для моих и ваших историй….

Глава III.

Утро в Болвилле выдалось довольно мрачным. Знаменитые ветры из Залива Душ принесли с собой под вечер легкие тучи, к утру затянувшие уже все небо. Дождя еще не было, но перемена погоды была столь резкой, что не все жители, подойдя в то утро к дому мэтра Клата, поняли, что оделись по погоде.

Сегодня был важный день. Третьи сутки поисков молодых людей не принес никаких вестей. Уставшие и раздраженные болвилльцы собрались перед крыльцом мэтра. Как таковой площади в деревне никогда не было: все собрания проводились перед домом старейшины, а учитывая, что за всю историю Болвилля, главы избирались из разных семей, то перед каждым из домов, рано или поздно образовывались вытоптанные площадки, иногда даже имевшие своеобразную ограду. Такие «площади» в Болвилле называли столками то ли потому что на них, как правило, толпились, то ли потому что народ, собиравшийся здесь, зачастую довольно сильно толкался и кричал.

Сегодня именно на таком столке перед домом Клата сошлась вся деревня. Однако люди, оказавшиеся тут, вышедшему им на встречу Клату, были не очень рады. Во главе собрания выступал мэтр Гролл, чуть за ним, словно охраняя от какого-то, стоял мэтр Сонас.

Гролл, весь красный от возмущения, с всклокоченной бородой, яростно жестикулируя, громко кричал, обращаясь к пришедшим:

– Вот! Я вот и говорю! Он! Он! Клат моего сына сгубил! Его семьи дело! А нас хотел послать не моего, а его сына искать… Он только о себе думает! Вот! Вы смотрите, смотрите, люди! Он в час беды и с вашими детьми так поступит! – говорил кузнец, стоя лицом к собравшимся.

– И как же это я, по-твоему, его сгубил, уважаемый Гролл? – раздался голос из-за его спины. – Пропали оба мальчика. Разве не я собирал всех на поиски Ронана? Разве не я всю деревню собирал, чтобы отыскать твоего сына? Ради своего я же только попросил Сонаса и его сыновей по старой дружбе! Всех остальных просил помочь тебе? Разве не так?

– А-а! Вот! Вот! Как ты заговорил? А кто? Кто? Специально отпустил Блота, чтобы тот избежал наказания? А? Кто обещал, что с Блота будет спрос, а сам его специально отпустил? Вы посмотрите! Вот! Посмотрите, как он выкручивается! Вся его семья такая! И он, и его сын, и его дочь! – Гролл уже не говорил, он кричал.

– Мы все понимаем, почему ты так зол, мэтр Гролл, но, может, ты успокоишься, и мы спокойно поговорим о том, зачем пришли? – лавочник Сап, как всегда спокойный и рассудительный, в очередной раз попытался утихомирить Гролла.

– А ты, уважаемый Сап, мэтру Гроллу рот-то не затыкай! Пускай человек скажет, что хочет! А мы послушаем, а если надо, то поддержим или нет, – вышел вперед Сонас.

– Да! Да! Мы тоже хотим послушать! Пускай скажет! Пускай! Человек вправе говорить, что хочет, – раздались крики из толпы.

– Никто никого не затыкает, Сонас, ты это прекрасно знаешь! За все время, пока мэтр Клат у нас старший, за все это время я не припомню, чтобы тому, кто приходил к этому дому, затыкали, как ты сказал, рот, – Сап, несмотря на все своё терпение, начал потихоньку злиться.

– А ты-то сам? Ты, Сап? Ты чего его защищаешь? – резко выступил Сонас.

– А мы здесь все собрались кого-то обвинять? Я-то думал, что мы собрались, чтобы подумать, как быть дальше? Может, ты-то хоть проявишь благоразумие? – отрезал лавочник.

– Вот мы и думаем! Мы думаем, что Клат достаточно уже был во главе деревни и вот к чему все это привело, – выкрикнул кто-то из собравшихся. – Верно! Верно! – прозвучали еще возгласы. – На столк народ просто так не выйдет!

– Чего хотите? – просто и прямо спросил Клат.

– Вот! Мы хотим, чтобы ты ушел! Вот! – наступая на Клата, отчетливо произнес Гролл.

– Да! Мы за этим и пришли! Клянусь обрывом! – Сонас, потерявший терпение, встал рядом с кузнецом.

– Хм-м… Ты, я вижу, тоже так считаешь, друг мой? – задал вопрос старейшина уставшим голосом.

– Да. Я тебя знаю давно и искренне за тебя переживаю, но сейчас дела деревни важнее, чем дела твоей семьи. Ты не можешь отвечать за нас за всех, когда думаешь о благе только твоих близких, – голос Сонаса был тверд, но он старался не смотреть в глаза своему соседу.

– Есть еще кто-то, кто так считает? – без мольбы, но с дрожью в голосе спросил Клат.

– Я, отец! Я считаю, что ты устал и тебе пора отдохнуть, – Кара встала рядом с ним. – Ради всех нас, ради мамы и Блота, тебе надо уйти, оставить эту тяжесть еще кому-то. Я и так уже потеряла и брата, и друга и не хочу терять еще и тебя.

– Смотри, и твоя дочь считает также! Смотри, Клат! – получив поддержку от Кары, сосед взглянул в глаза своему другу.

– Вот! Даже вот! Вот и она! Да! Вон чего говорит-то! Слушайте, люди, слушайте! – продолжал шуметь кузнец.

Клат, чуть пошатнувшись, присел на лавочку, стоящую рядом с крыльцом. Теперь он смотрел на окружающих снизу вверх, исподлобья. Тяжело дыша, он молчал, время от времени мотая головой. Выдохнув, мэтр Клат поднялся.

– Я нико…

– Хватит уже! Наговорился! – прервали его из столка.

– Я никогда, – вдруг повысив голос, жестко сказал Клат, – …я никогда не ставил свои дела выше ваших! Тому свидетели мои друзья или те, кто ими были. Если люди хотят, чтобы я ушел, значит, так тому и быть! Сегодня я ухожу. Кто будет вместо меня? Есть здесь те, кто хочет занять место старейшины, или, может, вы знаете, раз пришли на столк всей деревней? Напомню, что, как бывший ваш глава, я вправе предложить своего человека или не принять вашего! За мной еще есть это право! Или жители Болвилля решили и его у меня забрать?

– Все верно! Есть! Есть! Он в своем праве, – шумно ответил столк.

– Я согласен! Я считаю, что достоин быть старейшиной Болвилля, если уважаемый столк и мэтр Клат согласятся с этим, – заявил Сонас, выходя вперед и кланяясь всему собранию, – но, конечно, я приму любое ваше решение…. – закончил он, мельком посмотрев на Кару.

– О, почему-то я и не сомневался! Совсем! – сказал Клат, проведя рукой по лбу. – Но, видишь ли, в чем дело…. Я не думаю, что во главе Болвилля может стоять человек, который решает стать старейшиной, не сказав об этом своему соседу и лучшему другу. Я считаю, что моё место вправе занять человек, которого давно уважает весь Болвилл и который не раз показал, что может и готов занять это место. Люди Болвилля! Я НЕ принимаю мэтра Сонаса на моё место и прошу вас принять мэтра Сапа, нашего всеми уважаемого лавочника! Я верно говорю? – не зная зачем, Клат развернулся и, словно спрашивая, подмигнул Каре.

– Я за! – весело и не к месту ответила дочь. – Я за твоё решение, хоть мой голос и не важен!

– Я… так ведь ж…. – Сонас словно опешил. Он стоял, переводя взгляд то на Гролла, то на Кару. – Я ж ве…

– И мы согласны! – прервали его из толпы. – Мы согласны! Мэтр Сап! Сап! Сап! Сап! – дружно ответил столк.

– Вот и отлично! Если нет тех, кто готов сказать, что он против, я предлагаю мэтра Сапа на место старейшины Болвилля. Столк согласен? Вы согласны, друзья мои?

– Сап! Сап! Сап! – зашумел столк. – Сап! Сап! Сап!

– Вот и славно! – Клат выпрямился во весь рост. – С завтрашнего дня мэтр Сап отвечает за благополучие Болвилля. Мэтр Сап, вы теперь глава нашей деревни!

– Сап! Сап! Сап! – гулко шумел столк, не обращая теперь уже внимания на притихшего Сонаса и продолжавшего что-то кричать Гролла. – Сап! Сап! Сап! – шумела деревня, заставляя Кару улыбаться.

Часть VII. История посвящения. Глава I.

Матак тяжело приходил в себя. Тело нещадно болело, будто его несколько раз сломали, а потом собрали заново. События последних суток с трудом выплывали из путающегося сознания. Пытаясь ухватить обрывки воспоминаний и собрать их вместе, юноша напрягал память, но выходило плохо.

Те неизвестные в духане старого Калафа действительно ему очень не понравились. Матак не сказал Ар-Адону, как ему показалось, будто они в действительности смотрели только на него. Шепнув проводнику о том, что идет на улицу, юноша слукавил: он хотел посмотреть, куда исчезли необычные гости. Объяснить самому себе, почему его так тянуло это выяснить, он не мог. Желание узнать, кем они были и что хотели от него, Матака, оказалось сильнее поедания медовых лепешек и созерцания прекрасной Кайшан. Уже выйдя за порог, юноша почувствовал, что его что-то или кто-то зовет за собой. Никакого голоса он не слышал, но было чувство, что сейчас говорят именно о нем, рассказывают историю Матака и если он сейчас пропустит, то больше подобного не услышит. Это же липкое ощущение, подсказывающее ему, что он знает, куда идти, привело за угол духана. Свернув на задний двор Калафа, Матак нос к носу столкнулся с теми, кого невольно искал.

– Ан ша на баш! Щатам ха аш ша, ша на баш! – прошипел один из незнакомцев.

– Фа-а…. Ша-а…. Ща на баш! – нараспев ответил ему другой.

– А-а? Долгих лет и чисты… – договорить Матак не успел. Перед ним сверкнуло что-то яркое и зеленое, и после этого свет в глазах померк. Юный проводник очнулся, лежа на холодном полу. Рядом никого не было. Не успев как следует рассмотреть место, в котором он оказался, Матак вздрогнул от звука открывающейся двери. Не поворачивая головы, он успел заметить двоих вошедших и услышать часть их разговора.

– Полупервые не могут ошибаться! Рассказчика они узнают по его мыслям еще до того, как он начнет рассказывать или поймет, что может это делать!

– Хорошо! Тащите его наверх! Попробуем его посмотреть…

Кто-то грубо схватил Матака за шиворот и, не особо церемонясь, поволок прямо по полу за собой. В этот момент юноша решил не показывать, что он пришел в себя. Время, проведенное на улицах Мелких Ножей, научило не сопротивляться тем, кто сильнее, и всегда быть готовым удивить противника. Ар-Адон же, в свою очередь, часто говорил юноше, что в песках выживает лишь тот, кто умеет ждать и терпеть. Стараясь не обращать внимания на выступающие камни пола, больно бьющие по спине и ногам, Матак осторожно приоткрыл один глаз. Его тащили по какому-то коридору, петляющему и уходящему то чуть выше, то ниже. Наконец остановились – Матака схватили за руки и поволокли вверх по лестнице. Юноша втянул голову в плечи, понимая, что любая ступенька, встретившись с его затылком, может стать последней в жизни.

– Гляди внимательнее! Вроде начал шевелиться! Или мне кажется? – спросил тот, кто шел рядом с человеком, тащившим Матака.

– Не-ет! Полупервые так заговаривают обыкновенного человека, что тот на всю жизнь может забыть, как его зовут. А тут этот малец! – отвечал второй. – Не знаю, что вы в нем нашли, но думаю, что в себя он придет не скоро.

– Рассуждать – не твое дело, уважаемый! Твое дело – слушать меня! Вон пришли уже! Это Ашнуф со своими смотрящими над вторыми. Эй, Ашнуф! Принимай нового рассказчика!

– Ах ша на баш! Шамот ша…. – прошипел сдавленный голос.

– Эх… Ашнуф, Ашнуф, что они с тобой сделали! Ладно, не моего ума это дело, – пробормотал тащивший Матака.

– Этого юношу привести в порядок! И подготовить к встрече! Понятно? – суровый тон явно принадлежал кому-то главному. Матака попытались поставить на ноги, прислонив к стене. В это же время другая рука, тверже и сильнее первой, крепко схватила его за локоть.

– Хша! Хша. Ша на баш! – продолжил шипеть тот, кого назвали Ашнуфом.

– Веди его наверх. Я тоже там буду, и смотри: глаз с него не спускай, а то вмиг расскажу всю твою жизнь, – прозвучала угроза. В этот момент Матак почувствовал, что железная хватка, державшая его у стены, ослабла. Резко выпрямившись, юноша вывернулся и, плечом ударив фигуру в плаще, попытался проскочить между стеной и теми, кто его тащил.

– Ша! На баш! На баш! – коридорным эхом отозвалось шипение, и Матак, словно его саданули в спину, рухнул на пол.

Лежа на полу с плотно связанными руками и ногами, Матак корил себя за то, что поторопился. Слишком рано он решил удрать от тех, кто его схватил. Не выяснив, где он находится и кто все эти люди, не зная, куда можно бежать, он решил по-мальчишески дать деру, за что, собственно, и поплатился. Грустные мысли одолевали молодого помощника Адона: зря он не послушал своего наставника, когда тот, поняв, а теперь Матак уже это ясно осознавал, когда тот, поняв, что юноша собирается выяснить, кем были незваные гости Калафа, предупреждал его о необдуманности поступка. «Матак! Матак! Не долго ты носил новый бурнус! Эхх… недолго! И кому я мог понадобиться?».

Размышления юноши прервал голос:

– Шустрый ты, Матак! Я удивлен, если не сказать, что поражен! Не каждый сможет, так ловко провести нашего Ашнуфа. Встань и иди за мной, – сказано было тихо и спокойно, словно и не было случившегося. – Не волнуйся, сейчас ты начнешь понимать! Встань, говорю тебе, и иди. Сказанное – великое дело! У каждого есть своя история и свое слово, которое он может сказать! Встань и иди, и я научу тебя говорить нужные слова.

– Кто вы? Что вам от меня надо? – спросил юноша.

– А что тебе самому от себя надо? – ответили вопросом на вопрос. – Что ты можешь рассказать о себе?

– Если я захочу послушать рассказы, то я пойду к Калафу, – зло ответил Матак. – Меня похитили и связали. Пытались куда-то отнести, а сейчас говорят: встань и иди?! Кто вы? Зачем меня здесь держите? Медре Ар-Адон уже меня наверняка ищет! У медре есть связи, его знают многие уважаемые медре! – Матак попытался показать свою значимость.

– Для Ар-Адона у нас есть другая история, и он, в свое время, её обязательно расскажет, а сейчас говорю тебе: встань и иди!

– И как же это, по-вашему, сделаю-то, – проворчал Матак. – Вы издеваетесь, что ли? Этот ваш Ашнуф связал меня так, что я говорить то еле-еле могу, а уж о том, чтобы встать, не может быть и речи!

– Ты плохо меня слушаешь! Кто ты? Что ты можешь рассказать о себе?

– Я – Матак, помощник медре Ар-Адона, свободный челове… – в этот же момент веревки, связывающие Матака, спали, будто их и не было. Юноша удивленно потер окоченевшие руки и ноги, пытаясь понять, что же произошло.

– Вот! Уже лучше. Я тебе и говорю: встань сейчас же и иди, – с усмешкой произнес голос.

– Да куда я пойду? Заперто ведь? – Матак продолжал гнуть свою линию. В этот раз он решил не торопиться. Похитители явно от него что-то хотели, но и расправляться с ним, тоже, похоже, не собирались. Стоило внимательнее присмотреться, а потом уже думать, как отсюда сбежать. На этой мысли Матак остановился.

– Куда я пойду? И где я вообще?

– А где ты сейчас хочешь быть? – ответили ему с той же усмешкой.

– Я? Я хочу сидеть в духане у Калафа и есть лепешки с медо…. – Матак в очередной раз осекся. В этот же миг, как только он произнес последнее слово, границы видимых стен расширились, все закружилось и забегало перед глазами, и выходец с улиц Мелких Ножей обнаружил себя сидящим на ковре в знакомом духане, а перед ним был поднос с дымящимися лепешками.

– А! Матак! Долгих лет и прямых дорог тебе, мой дорогой! – Калаф стоял над ним, как ни в чем не бывало. Прекрасная Кайшан, краса всего побережья, мило улыбаясь, тут же рядом наливала чай.

– А-а? Как? Я? Тут? – Матак для верности помотал головой и потер глаза. – Ой! – Тут же вскочив, продолжил. – Добрых гостей и сладких речей и тебе, медре Калаф. А позволь спросить? Я тут давно? Как я тут оказался?

– Эту историю он тебе вряд ли сможет рассказать, – ответил юноше уже знакомый голос. – Но ты не стесняйся, ешь лепешки, пей чай!

Пораженный Матак приземлился на ковер с точно такой же скоростью, с какой только что с него вскочил. Рядом, разместившись на подушках, сидел среднего роста человек ничем ни примечательной внешности.

– Ешь, ешь! Историй теперь будет много, и они будут долгими! Я-то уж, поверь, знаю, – усмехнулся он.

Глава II.

На улицах Ан-Шанщата было пусто. Дневной гул и гомон утих. Все разбрелись по домам. Место торговцев, мелких лавочников, мастеровых и прочего люда заняли любители легкой, но опасной работы. Даже дворцовая стража и охрана Корабельных и Песчаных ворот жалась поближе к стенам или собиралась у открытых очагов: и теплее, и светлее. Город затих, оставив место для тишины и тех, кого она покрывает.

Два человека, идущие по ночным улицам столицы побережья, словно не знали или не замечали этих правил. Они шли открыто, никого не опасаясь и не боясь. Широко, но спешно шагая вдоль закрытых домов, Матак и его спутник двигались по направлению к Кривой Башне. Редкие охранники пугливо посматривали на них: ступайте, мол, своей дорогой, но были и такие, кто старался преградить путь или выведать, куда эти ночные гости направляются. В такие моменты вперед выходил спутник юноши, полушепотом о чем-то говорил со стражей, и дальше они вдвоем с Матаком опять продолжали путь.

В духане старого Калафа Матак и Ра-Ксаш, так представился человек из кривой башни, пробыли довольно долго. Изумленный и пораженный происходящим, юноша поначалу не столько говорил, сколько ел и пил, внимательно слушая. Сказывались привычки улиц Мелких Ножей: коли уж выпала возможность попить и поесть досыта, то ею надо пользоваться.

– Ешь, ешь! Эй, мудрый Калаф, еще бы лепешек и горячего чаю, а то мой подопечный явно хочет еще, – говорил Ра-Ксаш, – не торопись, Матак, не торопись! Вечер долгий, спешить нам уже некуда, поэтому ешь! В еде, как и в песках, спешить не надо! Так ведь?

– Да! Так, – быстро проговорил юноша, про себя удивляясь тому, что слышит от этого человека слова, сказанные ему в свое время Ар-Адоном.

– Вот и я говорю. Спешить не надо. Песок берет свое постепенно, как и человек: к своему, к своей истории, приходит, не торопясь, – продолжал говорить гость Калафа.

– Кто вы? – борясь с очередной лепешкой, проговорил Матак.

– А кто ты? Мы можем это выяснять бесконечно! Ты – это то, что ты рассказываешь о себе. Я? Я – это тот, о ком говоришь ты. Разве, ты у меня должен спрашивать о том, кто я? Может, в этом случае, тебе лучше спросить о том, кто ты? – улыбнулся Ра-Ксаш.

– Я вас не понимаю. Я – это я. Я и так о себе все знаю. О вас же я ничего не знаю, кроме того, что вы держали меня связанным в башне, а теперь зачем-то кормите у Калафа, – пожал плечами Матак.

– Ха-а! А все ли ты о себе знаешь? А? Никогда не замечал, что все, о чем ты рассказывал, рано или поздно происходило? Не ты ли, Матак, выросший на улицах Мелких Ножей и Лихих Карманов, так часто говорил своим друзьям о том, что мечтаешь водить по пустыне караваны, как это делает медре Ар-Адон? Заметь, не просто мечтал, а именно рассказывал о том, как ты это будешь делать. Не тебя ли постоянно влекут истории об обрыве и о том, как был устроен мир во времена первых людей? Вот то-то же! – победным голосом закончил Ра-Ксаш.

– И тогда к чему все это?

– О! Это долгая история.

– А я, как и вы, никуда и не тороплюсь: обратно к вам возвращаться не очень-то и охота, уважаемый медре Ра-Ксаш! – сказал Матак, а про себя подумал: «Еще чего. Сейчас отдохну чуток, наберусь сил, а дальше ищи меня…. Не от таких тебя, Матак, твои ноги уносили, не от таких…»

– Верю и искренне надеюсь, на то, что твоё любопытство переселит твоё желание от меня удрать, – снова с нотками торжества произнес Ра-Ксаш.

– А как вы? – изумился юноша, отложив недоеденную лепешку. – Как вы узнали?

– Тут все просто, – рассмеялся обитатель Кривой Башни, – у тебя на лице написано! Ты еще в силу возраста не научился скрывать собственные мысли. Ну, ничего – научишься еще и не такому.

– Научусь? – переспросил Матак.

– Научишься, научишься! Наша история теперь будет долгой!

Так проговорили они до тех пор, пока не подошел вежливый Калаф и не поинтересовался: будут ли уважаемые медре оставаться у него на ночь. Ответив отрицательно, Матак и Ра-Ксаш неспешно собрались и вышли на улицы ночного Ан-Шанщата. Однако разговор за пределами духана не прекратился, а продолжился снова. Неспешная прогулка только способствовала тому, чтобы вести долгие беседы.

– Зачем я вам? Нет, не так! Зачем надо было меня похищать и держать неизвестно где, чтобы потом кормить у Калафа? – не унимался юноша.

– Так просто и сразу мне тебе не ответить. Начнем с того, что я спрошу о том, что ты знаешь о первых людях и об обрыве?

– Хм-сь! Наверное, знаю столько же, сколько и остальные! Первые люди – они на то и первые, чтоб им быть до нас. Потом пришли мы, а потом Фёрстад или, по-другому, Ан-Шанак пошел войной на первых людей, и те создали обрыв и укрылись за ним. Вот, в принципе, и все! – кратко пересказал историю Начального Матак.

– А ты молодец – зря слов на ветер не бросаешь! Как там говорили первые: краткость рассказа – сестра благоразумия, – усмехнулся Ра-Ксаш. – В своих словах ты прав, разумеется, но только лишь отчасти. Первые люди ушли за обрыв – это другая история, но, пока они были здесь, они создавали этот мир по своему усмотрению. Делали они это с помощью слова. Во всех частях начального есть места, находясь в которых, ты можешь изменять этот мир вокруг себя, рассказывая о нем. Делать, правда, это могут не все, а только те, кто умеет слушать – вот какая штука! Сама Кривая Башня стоит на подобном месте, которое было когда-то для первых священным. Наши мудрецы давно заприметили, что некоторым из них удавалось менять окружающий мир под себя. Но только в этом месте и только в момент чрезвычайной тревоги или волнения. Многие из нас посвятили всю свою жизнь изучению этого. Со временем мы заметили, что способность эта начинает проявляться у людей не сразу, а приблизительно в возрасте от четырнадцати до шестнадцати лет….

– Поэтому вы похитили меня? Держали в вашей башне и мучили? – перебил его Матак.

– Во-первых, мы тебя не мучили, а хотели проверить. Во-вторых, ты бы не оказался связанным во второй раз, если бы сам не хотел сбежать, а в-третьи…. – Ра-Ксаш не успел договорить, как его перебил Матак.

– В-третьих, кто эти странные люди, которые следили за мной у Калафа? Не очень-то они похожи на обычных людей! И говорят на языке, которого я никогда не слышал.

– В-четвертых, никогда не перебивай своего наставника, или Ар-Адон тебя этому не научил? Я слышал, что медре довольно суров в вопросах наставничества! – голос мудреца стал жестким.

– Я не хотел, медре! Простите меня, но у меня столько вопросов…. И да – а как же медре Ар-Адон? Как он без меня? Я же должен ему сказать, что теперь должен быть с вами? – расстроился юноша.

– Я тебе уже сказал, что у медре песков своя история, и в свое время он её расскажет, а ты можешь не переживать! Или ты расскажешь его историю так, что в ней не будет тебя. Сейчас, знаю, ты еще плохо понимаешь, о чем я, но скоро поймешь! Поверь мне! Что до этих, как ты выразился, странных людей…. Не все сразу. Тем более, мы уже пришли. Вот и он – твой дом на время твоей истории, – улыбнулся Ра-Ксаш.

Глава III.

– Вставайте, медре Матак! Утро ждать не будет! Если вас не будет на общем завтраке, совет четырех будет не очень-то доволен, – звонкий девичий голос поднял Матака с кровати.

Долгие прогулки по вечернему, практически ночному, городу утомили юношу, а длинные и серьезные разговоры с Ра-Ксашом, вкупе с событиями прошедшего дня, моментально погрузили его в сон без сновидений. Проснулся Матак так же резко, как и уснул, но, открыв глаза, еще долго лежал в кровати, думая о том, что с ним случилось. Вчера вечером, уже подходя к Кривой Башне, Ра-Ксаш наконец-то к радости Матака, намекнул на то, что ожидает юношу. Мудрецы Кривой Башни искали и находили молодых людей, в которых начинал в той или иной степени проявляться дар рассказчика. Каждого, способного творить свои истории, поручали одному из старших, внимательно следя за тем, как проходит обучение.

По словам Ра-Ксаша, долгие годы они изучали то немногое, что осталось после первых людей, пытаясь хоть немного вернуть утерянные знания. Первые люди ушли, но основа Начального, его магия – при этих словах Ра-Ксаш поморщился – остались здесь. Матак не спросил, как медре из Башни находили тех, кто, по их мнению, обладал этим даром, но подумал, что способ довольно странный. Более того, за весь долгий разговор Матак так и не получил толкового ответа, когда спрашивал о странных людях, разговаривающих на непонятном языке, но подчиняющихся мудрецам.

– Вставайте-е, медре Матак! – повторил голос за дверью. «Однако, клянусь обрывом, вот это здорово! Тебе, Матак, еще нет и семнадцати, а тебя уже называют медре!» – подумал юноша. «А в этот раз комната лучше! Ха-а! Тогда что? Тогда, как сказал этот Ра-Ксаш, меня проверяли, заставляли испугаться и защищаться, чтобы понять могу ли я рассказывать истории…. А теперь, теперь, получается, что я их ученик! Ох! Матак, Матак!» – рассуждая таким образом, он встал с кровати и открыл дверь. Перед ним оказалась девушка, державшая в руках небольшой сверток.

– Доброе утро, медре Матак! Меня зовут Лайшан, и я ученица мэтра Дакоса. Вот ваша одежда. Одевайтесь и выходите к общему завтраку. Башня вас ждет, – улыбнулась она.

– А? Ты тоже рассказчик? – Матак был немного удивлен. На побережье женщины часто держали лавки или даже небольшие духаны, но чтобы становиться ученицами Дома Тысячи Цветов, как по-другому еще называли Кривую Башню, такого он представить себе не мог.

– Да, как и ты! Я уже слышала, что у медре Ра-Ксаша новый ученик, и очень обрадовалась, узнав, что ты, как и я, с южного побережья. Только я немного западнее, – опять улыбнулась она, – ближе к горам, из Ан-Тащаха.

– И давно ты здесь? – спросил Матак.

– Уже практически полтора года. Все, кто пробыл в Башне больше года, начинают второй не с обучения, а с того, что помогают освоиться вновь прибывшим, – карие глаза южанки при этих словах блеснули искрами задора.

– Тебя тоже сначала похитили, а потом держали связанной, пытаясь напугать? – удивился Матак, не понимая, как вообще можно мучить такую милую девушку.

– Ой! Ага! Держали двое суток без лепешек и воды, а потом, вызвав в зал четырех, пытались утопить в верхнем озере знания, – хихикнула Лайшан.

– И что? Сработало?

– Ага! Когда меня в очередной раз достали из воды, я сказала, что им самим надо бы на мое место, и тогда мэтр Дакос, стоявший рядом, вдруг оказался связанным, как и я и в воде! Вот было забавно! – рассмеялась девушка.

– Да уж! Весело у вас тут, медре Лайшан, – попытался в ответ улыбнуться Матак.

– Ой, прости! Заговорила я тебя! Можно просто, без медре, – подмигнула девушка, – вот твоя одежда. Одевайся и выходи завтракать. Не забудь, что верхний зал – это второй коридор, вторая зеленая дверь. Дальше разберешься! – и, подмигнув еще раз, Лайшан исчезла в ближайшей двери.

Постояв немного так, прямо в дверном проеме, Матак развернулся и, зайдя уже к себе в комнату начал разворачивать сверток. Одежда, которую ему принесла ученица мэтра Дакоса, была самой обыкновенной – юноша тут же про себя пожалел свой новый бурнус, купленный незадолго до всего случившегося. Умывшись и переодевшись, новый ученик вышел в коридор в поисках указанного ему пути.

А вот тут-то и оказалось все не так просто. Знающие люди говорили, что внутри Кривой Башни можно потерять целое войско с обозом в придачу. Хотя мало кто из простых жителей Ан-Шанщата бывал внутри, вернее, практически никто, но знали по какой-то причине об этих особенностях дома мудрости все. Коридор, в котором оказался Матак, уходил сразу вправо и резко вниз, причем часть дверей почему-то была на полу, и чем дальше коридор уходил вниз, тем чаще двери оказывались внизу и реже сбоку. Слева же Матак увидел разветвление и поворот за ним. Справедливо посчитав, что это и есть нужный ему второй коридор, юноша направился за угол.

Обещанный Лайшан путь оказался здесь, однако, как ни старался Матак, он не смог найти нужной ему двери. Все они были разного цвета и располагались, как обрыву угодно. Часть дверей была на своих местах, другая на полу, третья на потолке. Ни о какой второй зеленой двери не было и речи. На всякий случай юноша прошелся по этому коридору взад вперед. Не найдя стула или скамейки, он просто сел на пол. «Странные тут все и странное тут все! Двери на потолке. Как они же ими пользуются? Или, может, это не двери? Хм…. Если такая девочка, как Лайшан, смогла во всем разобраться, то и я смогу. Вторая зеленая дверь, говорите? Я рассказчик историй? Хорошо!» – ободрил себя Матак.

– Второй коридор, а в нем вторая зеленая дверь, – громко сказал он и, встав, стал ждать такого же результата своих слов, как вечера вечером. Однако ничего странного не последовало. Внезапно в глубине коридора открылась одна из дверей, человек в сером бурнусе вышел из неё и, не успел юноша окликнуть его, как тот исчез в двери напротив. Матак потряс головой. Получалось, что неизвестный вышел из двери на потолке и, пройдя быстрым шагом по стене, к которой облокотился Матак, исчез в двери в полу.

– Второй коридор. Вторая зеленая деверь. Путь в общий зал, – Матак попробовал сказать по-другому, – есть хочу, – добавил он на всякий случай, но также безрезультатно.

– Коридор, который по счету второй, в нем дверь зеленого цвета, ведущая в общий зал, где все завтракают без меня, – продолжал подбирать нужные слова Матак. – Зеленая дверь во втором коридоре. Хочу попасть в общий зал.

– Аа-а! Коридор! Вторая дверь! Открывайся! – юноша, повысив голос, отчеканил каждое слово. Ни дверь, ни коридор слушаться его никак не хотели. В этот момент из двери в полу вышел человек, также невозмутимо прошелся по стене и исчез в дверном проеме потолка.

– А-а! Чтоб вас всех обрыв побрал! Чтоб вы кроме песка ничего не ели и кроме протухшего чая ничего не пили! Чтоб у вас всегда был один сапог на два размера меньше! Чтоб вы, вставая с кровати, наступали на кошачий хвост! – разозлился не на шутку Матак. – Вы меня, видимо, тут за дурака держите! Ходите по стенам и потолкам! Считаете, что умнее всех?! – но никто, к глубокому сожалению Матака, даже не обиделся.

– Ну и хорошо! Я подожду, слышите?! Когда толком объясните, что я должен сказать, чтобы к вам попасть! А тог…. – яростный монолог прервал скрип очередной двери, и новый мудрец, торопившийся по своим делам, так же внезапно исчез, как и появился.

– Спасибо, я понял, что это был ваш ответ! Как похищать меня из духана, так вы меня наши быстро, а как объяснить, так нет никого…. А знаете, что?! – обратился юноша к невидимым, как он считал, зрителям. – Знаете что? Когда-нибудь я обязательно во всем этом разберусь! И тогда…. Тогда…. Тогда…. – тут он ударил кулаком об пол. – Тогда я расскажу, как ждал вашей помощи и ваших объяснений, отплясывая на вашем же обеденном стол…

– Долгих лет, тебе медре Матак! Ты как раз к завтраку, мы и не сомневались, что ты успеешь, но надо отдать тебе должное – появился ты красиво, – раскидистый голос Ар-аз-Кнафа, главы совета четырех мудрецов, прокатился эхом по обеденному залу. – Может, ты займешь более выгодное для завтрака положение? – продолжил он.

– А! Я! Вот! И вам долгих лет и чистых дорог, – Матак понял, что стоит на столе в самом центре большого обеденного зала.

– А я тебе и говорил, мэтр Дратт, что сей юноша довольно способен! Мне ли не видеть, как он в запале вывернулся из рук самого Ашнуфа, – раздался уже знакомый голос Ра-Ксаша.

– И как вторая зеленая дверь? Нашел? – Лайшан сидела рядом и так же, как и в первую встречу, задорно улыбалась.

Часть VIII. История пути. Глава I.

– Как не Матак? – Фахт никак не мог поверить, что он вывел из Кривой Башни не того человека. – Матак! Я же его звал! И никто не откликнулся, вернее, откликнулся, и вот он! – Юноша указал на Ронана.

– А я уже говорил, что устал уже об этом твердить! Я тебе сразу сказал, что я не твой Матак! Ты же меня не слушал, а я тебе пытался об этом сказать. Причем не раз и не два! – оправдывался сын кузнеца.

Ар-Адон молча взирал на этот затянувшийся диалог, переводя взгляд с одного спорщика на другого. Он уже давно понял, что Фахт не юлил и не хитрил, а просто перепутал людей и нашел не того, кого ему поручили отыскать. Сын Хаши был славным юношей: добрым, отзывчивым и честным, но ума ему явно недоставало. Фахт словно обитал в своем собственном мире, и народ, живущий на узких улочках Ан-Шанщата, зная об этом, закрывал глаза на его чудачества. Вот и сейчас Ар-Адон себя даже не корил за выбор того, кто был способен пробраться в обитель мудрости. Собственно говоря, другого человека под рукой тогда у него и не было.

В тот самый вечер, прождав Матака довольно долго, Адон понял, что происходит что-то странное. В молодом помощнике проводник был уверен, как в самом себе, и помыслить, что тот просто так сбежал и опять принялся за старое, Адон не мог. Хвала обрыву, у медре пустыни еще были уши, и многочисленные разговоры, ходившие по мелким улочкам и духанам, не раз долетали до Адона. Говорили многое и разное, но в основном все сплетни вели к Кривой Башне. Перечень этих слухов был чрезвычайно велик: от заговора мудрецов с целью пересечь обрыв и вернуть первых людей, до историй о том, что есть силы, желающие пересказать историю этого мира заново. Среди прочего говорили и о том, что необычные и талантливые юноши и девушки стали часто пропадать на просторах Начального. Слухи, переходящие в повсеместный страх, полнились описанием людей, говорящих на странном языке и появляющихся то тут, то там. И вокруг всего этого стояла Кривая Башня.

Увидев странных личностей в духане у Калафа, Адон не придал их появлению большого значения: в тот момент его мысли были целиком и полностью заняты поисками новой работы и разговором с Калафом. Только когда обнаружилась пропажа Матака и Калаф начал проявлять явное беспокойство, Адон припомнил то, о чем последнее время слышал не раз и не два. Если эти слухи были хотя бы отчасти правдивы, то получалось, что у него в запасе не больше двух дней, прежде чем Матак может сгинуть в коридорах Кривой Башни навечно. Из всех знакомых Ар-Адона только хитрый и мудрый Ай-Хайшир был связан с обителью мудрости: он доставлял товары прямо в подвалы цитадели. Долго искать последнего не пришлось – Ай-Хайшир был тут неподалеку, в соседнем духане, где в очередной раз рассказывал о чудесах, увиденных им в подвалах тысячи цветных окон.

– Долгих лет и чистых путей, уважаемый медре Ай-Хайшир, да продлятся твой дни и дни твоих близких, – Адон начал с того, что не любил больше всего: с длинных и долгих этикетных выражений. Ай-Хайшир, в свою очередь, оценил приветствие вошедшего гостя:

– И тебе, друг мой, легкой дороги и щедрых купцов, – ответил он так, как подобает отвечать лучшему проводнику по пескам на всем южном побережье Великого Моря.

– Я к тебе, о мудрый медре, с вопросом и просьбой, – сразу перешел к делу Адон. Он знал, что при разговоре с купцом так делать было нельзя. Следовало долго и основательно подводить к нужной теме разговора, потом еще дольше торговаться и только потом пытаться придти к какому бы то ни было решению. Сейчас же выбора у проводника не было, поэтому он решил оставить яркие эпитеты и сложные метафоры на потом.

– Я всецело к твоим услугам и к услугам твоих близких, да продлятся их дни под этим солнцем! Да будет их поступь легка во веки веков до самого последнего дня обрыва! Да минуют их хворь и ненастье! – произнес купец с надлежащей торжественностью и важностью.

– Увы, твои слова, мой друг, какими добрыми бы они ни были, проходят мимо меня. Я к тебе с недобрыми новостями – пропал мой ученик, человек, которого я начал готовить себе на смену. Сегодня днем в духане у Калафа он заприметил странных людей в углу а, спустя мгновение, отпросился выйти, видимо, хотел посмотреть, кто они такие. С тех пор он так и не появлялся. На него это совсем не похоже. Я боюсь, как бы его история не увела его же в коридоры мудрости, – витиевато сказал Адон.

– Ох, медре Адон, правда, вести недобрые! Но позволь узнать причину, по которой ты пришел ко мне с этим известием? Я не мудрец из Кривой Башни и рассказать тебе о том, где может быть твой ученик, я не могу, – хитро улыбнулся Ай-Хайшир.

– Знаю, о медре, знаю! Но, насколько Я знаю, – тут Адон сделал ударение, – ты часто бываешь внутри и можешь знать, где оказался юноша, попавший за цветные окна мудрости.

– Может быть, уважаемый, может быть! Но, поверь, просто так об этом никому не говорят, а если и говорят, то потом могут пожалеть. Я единственный купец со всего побережья, чьи товары попадают в подземелья Башни, и своим положением очень дорожу. Если ты понимаешь, о чем я? – Ай-Хайшир сменил тон.

– Прекрасно тебя понимаю. Но я бы не стал обращаться к тебе, если бы не знал, как ты мудр и сведущ. Никто не узнает, что я с тобой говорил о подобных вещах. Я же обещаю тебе провести в ближайшее время твой караван туда, куда захочешь, не взимая с тебя платы, – Адон попытался заинтриговать купца.

– Интересное предложение, Адон! Но, боюсь, что никакие деньги не сопоставимы с тем уважением, которое есть у меня. Я не настолько глуп, чтобы ради помощи одному человеку, пусть даже такому уважаемому, как ты, Адон, терять то, что создавалось годами, – ответчик был непреклонен.

– Хм…. Я знал, что ты так ответишь, – проводник решил вообще не церемониться, – поэтому скажу иначе. Если ты мне поможешь, то я берусь тебя отвести в Арураат. А я слышал, что ты давно туда собирался. И не просто проводить до него, но и показать тебе дорогу мимо Двух Клыков. Ты один на всем побережье будешь знать, как попасть на другую сторону Великого моря по суше, не считая того, сколько ты можешь встретить поселений, пригодных для твоего уважаемого дела! – Адон решил надавить на самолюбие купца.

– Хорошо сказал! Про тебя не зря говорят, медре Ар-Адон ан Акрам, что ты не только лучший медре пустыни на всем побережье, но и мудр не по годам. И я горд, что когда-то знал и твоего отца, и деда. Но, позволь спросить, откуда ты можешь знать дорогу через горы, если, насколько я знаю, на этом пути и пропал твой отец и мой друг? – купец снова поменял тон голоса, но Адон почувствовал, что Ай-Хайширу становится интересно. Сейчас было самое время для того, чтобы уговорить хитрого купца.

– Та дорога, о которой ты говоришь, давно известна моей семье. Об этом пути знал и мой отец, и мой дед. Теперь я тот, кто владеет этим знанием. Я не могу сказать, как пропал Акрам, но из-за его гибели на долгое время про этот путь предпочли забыть. А он остался. Та дорога, ведущая в обход Великого Моря, созданная еще первыми людьми, ждет свой караван, – загадочно закончил проводник.

– Допустим, допустим, мой друг! Допустим, что мне интересно твоё предложение, что же ты тогда хочешь от меня? Чтобы я нашел в нескончаемых коридорах твоего ученика? Прости, но это невозможно…. Мне запрещено подниматься выше первого этажа. Все свои дела я решаю либо во дворе, либо в подвале, куда и сгружаю все привезенные мною товары, – пожал плечами Ай-Хайшир.

– Ты меня неправильно понял, о медре! Я просто хотел узнать, как можно туда попасть, а уж остальное я беру на себя, поверь мне…. – поправил купца Адон.

– Говоришь, что дорога в обход Великого Моря? Арураат? Что ж! Я согласен! Жди меня здесь! Скоро приду с новостями о твоем ученике, – и, не прощаясь, купец вышел из духана.

Вспоминая этот разговор, Ар-Адон начал понимать, что попался на уловку старого хитреца. Возможно, что Ай-Хайшир и не знал, где мог находиться Матак. Но, скорее всего, он ошибся намеренно, так как, с одной стороны, не хотел ссориться с обитателями Кривой Башни, а с другой стороны, не желал упускать предложение Адона. Получалось, что Фахт, каким бы странным он ни был, вообще не виноват в том, что вывел из башни не того человека. Но, как ни крути, а юношу возраста Матака он привел, и теперь Адону надлежало выполнить свою часть уговора. Объяснять купцу, что, следуя его указаниям, они нашли другого, было бесполезно.

– Долгих лет и чистых дорог, медре Ар-Адон ан Акрам! Мне собирать караван? – неожиданно рядом прозвучал голос Ай-Хайшира.

Глава II.

Люди были готовы к дороге, да и весь караван, состоящий из десяти верблюдов, навьюченных сверх меры, ждал команды отправиться в путь. Ар-Адон, как всегда, раздавая необходимые указания, сам проверял, как закреплена кладь, и пересчитывал всех в очередной раз. Времени сожалеть о том, что не удалось вытащить Матака из-за стен Кривой Башни, не было, поэтому проводнику приходилось прятать своё отчаяние где-то глубоко внутри себя. Место помощника, рядом с медре, досталось Ронану. Адон быстро уговорил юношу отправиться вместе с ними. Во-первых, так было лучше для самого жителя Болвилля – он оказывался при деле в незнакомой стороне. Во-вторых, Адон почему-то для себя решил, что хоть так может искупить свою вину за то, что недоглядел за несчастным Матаком. А, в-третьих, собираясь показывать Ай-Хайширу дорогу через горы на ту сторону Великого Моря, Адон заикнулся юноше о том, что может доставить его домой.

Как бы то ни было, но и сам Ронан все больше и больше начинал нравиться медре пустыни: юноша оказался трудолюбив, смекалист и не по годам умел. На второй день, после встречи под стенами Башни мудрости, Ронан произвел на Адона впечатление, подковав лошадь, которую приготовил для проводника купец, причем сделал это так быстро и ловко, что Адон, видавший на своем веку разных кузнецов, не смог скрыть своего восхищения:

– Ловок ты! Ничего не скажешь. А главное, что все сделал здорово – молодец, – восхитился Адон, осматривая выполненную работу. – А что еще умеешь?

– Да, я вообще-то все умею, – слегка покраснев, ответил юноша. – У себя дома в Болвилле, помогая отцу в кузнице, я чем только не занимался.

– Что ж ты мастер? Можно звать тебя – медре? – удивился Ар-Адон.

– Нет, мэтр Адон, нет, конечно. Вот мой отец – то да! Он – мэтр, а я нет, – потупил взор Ронан.

– Ну, будь, по-твоему, – улыбнулся проводник.

Вспоминая этот незатейливый разговор, Адон думал о том, что ему в какой-то степени несказанно повезло: да – он вложил душу в Матака, уча и наставляя его, но этот, можно сказать, мальчик, сваливший ему на голову благодаря рассеянности Фахта, был куда полезнее выходца с мелких улиц Ан-Шанщата. Ловя себя на такой мысли, Адон ощущал себя еще хуже, и чувство вины, тяготившее его все эти дни, усиливалось вдвойне, заставляя сильнее погружаться в суету организации каравана.

– И где? Где охрана? – кричал Адон так, словно хотел, чтобы его услышали первые люди за обрывом. – Где? Я тебя спрашиваю, медре Ай-Хайшир? Или ты хочешь отправиться по неизвестной тебе дороге с одними тюками?

– Зачем так шуметь, медре Ар-Адон? Мы все – уважаемые люди, и не забывай об этом, – старался урезонить его купец.

– А я за тем и кричу, потому что хочу, чтобы эти самые уважаемые люди, – тут Адон повторил тон купца, – добрались до нужного места в целости и сохранности. За все время, пока я хожу по пескам, я всегда доводил караван до места в полном составе. Если ты, медре, так опасаешься за свою репутацию, когда речь заходит о помощи ближнему, то и я тоже волнуюсь за свою, когда речь заходит о работе!

– Я тебя понимаю, мой друг! Успокойся! А вот и охрана, – Ай-Хайшир махнул в сторону прибывших людей.

– Твое счастье, – зло ответил Адон и, развернувшись, направился к голове каравана. За столько лет путешествий по пескам медре пустыни так и не полюбил тот самый момент, когда надлежало отправляться в путь. Куда приятнее и спокойнее было видеть на горизонте долгожданный город, когда тот или иной медре под его руководством достигал цели своего перехода.

Наконец, суета закончилась, и Адон, еще пару раз поругавшись с купцом, а потом и с охраной, дал команду на отправление в путь. Из-за затянувшихся, впрочем, как и всегда, приготовлений караван выступил не рано утром, а ближе к полудню, когда солнце уже начинало припекать. Можно было сразу отправиться прямиком на запад и вдоль побережья добраться до Ан-Тащаха, но Адон любил ходить известными и широкими дорогами, справедливо полагая, что так безопаснее и спокойнее, поэтому он направил всех сначала на юг, в Лаштанэш.

Путники, провожаемые любопытными горожанами, не растягиваясь, вышли через песчаные ворота и, погоняя нагруженных верблюдов, направились в сторону столицы песков, как негласно называли Лаштанэш.

Первый день пути по южному тракту шел своим неспешным чередом. Впереди каравана ехал сам медре Ар-Адон на пегой лошади, подаренной ему Ай-Хайширом. Чуть правее и позади него следовал на подменной кобыле Ронан, отмахиваясь от назойливых мух и непривычно щуря глаза под ярким южным солнцем. Сын кузнеца уже смирился с тем, что происходит в его жизни, более того, начинал испытывать известный восторг от неожиданного поворота судьбы. Все то, о чем он мечтал, происходило наяву: Ронан отправлялся в долгое путешествие, полное неизвестности. И хотя Ар-Адон рассказал ему, что они следуют редким путем, известным только проводнику, на ту сторону Великого Моря; все равно глубоко в душе Ронан надеялся, что они хоть чуть-чуть приблизятся к заветному обрыву, а, может, и увидят его. В это же время мысли о доме стали приобретать другой характер: вместо щемящей тоски юноша начинал ощущать обиду на Болвилл за то, что жизнь в деревне лишала его возможности воплотить свои мечты. Другой берег моря и иная земля действовали на сына кузнеца опьяняюще, а возможность быть оценённым по достоинству заставляла выше поднимать голову.

Сначала первые лиги по выжженному солнцем тракту показались Ронану утомительными, и он терпеливо следовал в установленном Адоном порядке, время от времени выполняя поручения проводника. Однако, освоившись под жаркими лучами, перестал прятать голову в дорожный капюшон и все чаще и чаще начал обращать внимание на людей вокруг себя. Истории о знаменитых южных караванах сын кузнеца слышал только от мэтра Бануса, поэтому то, как они выглядят, было исключительно в воображении юноши. У себя дома, в Болвилле, Ронан представлял, что караван, идущий по пескам, состоит из таких же повозок, запряженных волами или лошадьми, какие используют торговцы на Кривом Тракте. Но здесь и сейчас картина представлялась полностью противоположной: вместо скрипучих повозок, слышимых за пару тройку лиг, была колонна верблюдов, виденных Ронаном только на картинках, навьюченных так, что порой казалось, будто просто у поклажи есть ноги и она идет сама по себе. А сами южные купцы, с их витиеватыми речами и яркими одеждами, были трудно сопоставимы с вечно хмурыми любителям тминной настойки в доме Бануса.

Ар-Адон же в глазах юноши так вообще оказался человеком таинственным и непостижимым. Подобных ему Ронан еще не встречал. Не будучи самого высокого роста или большого размера, не угрожая ближнему своему, Адон умудрялся делать так, что его слушался весь караван вместе с Ай-Хайширом, который хоть и мог поспорить и даже поругаться при всех с проводником, но все равно выполнял то, что тот от него требовал.

Вот и сейчас, остановив всех одним движением руки, Ар-Адон спешился и, подозвав к себе Ронана, тихо спросил:

– Посмотри вперед, вон туда, чуть правее этого песчаного холма. Ничего не видишь?

– Нет, – ответил, присмотревшись, Ронан.

– Вот это-то мне и не нравится! – ответил ему Адон.