Обложка Хроники питерского зомби

Хроники питерского зомби

Илья Васильев

0% прочитано
Стандартный
Илья Васильев

Хроники питерского зомби

Глава 8. Раздвоение

Они не ушли.

Темнело с пяти. Бинт на пятке Оли снова намок и потемнел.

За следующим двором начинался такой же двор, такая же арка. И в любой из них могло стоять то, что стояло в первом. Артём сказал это вслух. Коротко.

Оля не стала спорить. Она посмотрела на дверь с двумя замками и на ключ, который она оставила в замке изнутри, и села на табурет в прихожей, не снимая куртки. Там, где вечером ещё говорила «пойдём».

Дверь запиралась. Это было главное.

Часы над кухонной дверью работали от батарейки, и секундная стрелка каждый раз замирала на месте, прежде чем дёрнуться дальше. Он сидел на табурете у окна. Смотреть больше было не на что: шторы он не раздвигал, свет не включал. В темноте кухня становилась серой и плоской, и в ней двигалась только стрелка.

Оля ушла в комнату в половине двенадцатого. Стул она подпёрла изнутри — Артём услышал, как дерево скребнуло по линолеуму, потом упёрлось, потом ещё раз, короче, когда она проверяла.

Он не сказал ничего. Тогда, у больницы, он подпёр дверь кухни со своей стороны, чтобы не пойти к Оле. Теперь она подпёрла свою, чтобы не пустить его. Оба сделали одно движение — и каждый сделал вид, что не заметил совпадения.

— Ты там сидишь? — спросила она из-за двери, почти без голоса.

— Сижу. — Он не повернулся к двери.

Пауза после этого вышла длиннее, чем должна была. Он понял это только через несколько секунд: она ждала, не переспросит ли он, и шёпот был проверкой, а не вопросом. Через дверь, через коридор, шёпотом — и он ответил.

Звон кончился.

Он заметил это не сразу — сначала решил, что перестал обращать внимание, как перестают замечать гул холодильника. Потом прикрыл правое ухо левой ладонью, дотянувшись через лицо, и остался с левым, и левое работало. Оно слышало, как в трубе за стеной ворочается вода, как на два этажа выше скрипнула половица, как за дверью комнаты воздух входит в Олю и выходит из неё — вдох, выдох, пауза, поворот на другой бок.

Он убрал ладонь. Прикрыл снова, чтобы проверить, что не ошибся.

Волосковые клетки не восстанавливаются. Он это знал. Провёл пальцами по ушной раковине: ни шрама, ни провала. Снаружи всё было цело, а слышал он так, как не слышал вчера — глубже, чётче, без той ваты, что обычно остаётся после контузии.

Слух вернулся с лихвой. Под рёбрами сосало — тупо, ровно, и он перестал это замечать. Голод перестал тянуть и начал грызть.

С площади прошло часов восемь. Может, девять.

Он надавил на козелок — не больно.

Выше, где-то под крышей, что-то медленно переставили с места на место. Он поднял голову к потолку, послушал ещё и не пошёл смотреть.

Он приложил два пальца к шее и посчитал. Сорок один. Без провалов, без спотыканий, и ни одного лишнего удара на её вдохе за стеной: у живых пульс дышит, у него — нет. Он посчитал ещё раз, через минуту. Столько же, удар в удар.

Рюкзак стоял у ног, лёгкий, и, когда он его задевал, внутри перекатывались банки. Считать их означало считать дни, а дни он считать не хотел.

Тянуло на юго-восток — тихо, не звуком, а дрожью в костях, которую замечаешь, только когда она пропадает. Она не пропадала. Она была та же, что и вечером. Вечером он смотрел на пять тел, уложенных головами к ногам, и на широкий смазанный след между панельками. Туда. Он не собирался узнавать этой ночью, что там, но направление сидело в нём: не боль, не голос, а сторона, которая тянет, даже когда стоишь к ней спиной.

Часы показывали четыре ровно.

За стеной Оля перевернулась. Стул под ручкой коротко скрипнул.

Он встал.

Он повернул ключ в первом замке — пошёл туго, но пошёл — и вернул туда, где он торчал с вечера. Вертушку второго проверил пальцем, не поворачивая. Пусть Оля запрётся сама, если понадобится.

Топор стоял у стены, где он оставил его вечером, боком к обоям. Он взял его, взвесил в левой руке, привычно перехватил ближе к обуху — и поставил обратно к стене у двери, так, чтобы можно было схватить с порога.

На минуту.

Он отодвинул защёлку и вышел, притворив за собой дверь.

Дверь напротив была приоткрыта ещё вчера, когда они поднимались: он тогда считал этажи — первый, второй, третий, четвёртый, пятый — и на щель не посмотрел. Сейчас посмотрел. За щелью было темно, и темнота была той же плотности, что и на площадке.

До топора было два шага обратно. Он их посчитал.

* * *

На площадке было холоднее, чем в квартире. Пахло сырой побелкой и кислым — тем застарелым кислым, которое въедается в лестничные клетки за десятилетия и не выветривается ни при каких сквозняках. Лампочка под потолком не горела. Кнопка вызова лифта была тёмная — вчера, когда они поднимались, она ещё светилась оранжевым.

Почтовые ящики на стене были набиты рекламными листовками так, что бумага вылезала наружу и шевелилась от сквозняка. В оконной раме не хватало верхнего стекла; внизу, под козырьком подъезда, что-то мерно ударяло по железу.

Она стояла в проёме своей двери.

Халат в мелкий цветочек, босые ноги, один тапок у порога, второй — нет. Голова опущена набок, руки висят. Серая. Он ждал, что она пойдёт, и приготовил левую, и вспомнил, что топор остался за дверью.

Если она двинется сейчас, он до него не успеет.

Он не стал возвращаться.

Она не пошла.

Он стоял и смотрел — уже не на лицо.

Грудь у неё поднималась.

Он вдохнул — и она поднялась. Он задержал воздух — она замерла и не двигалась, пока он не выдохнул; тогда пошла вниз, следом. Он сделал два коротких вдоха подряд, нарочно сбив ритм. Она сбилась так же. На третьем вдохе они снова пошли вместе, и он больше не сбивал: она шла в его ритме, как в своём.

Ей не нужен был воздух. Он слушал её горло и не слышал ни свиста, ни щелчка, ничего, что бывает, когда воздух идёт через связки. Грудь работала вхолостую.

Он шагнул за выступ стены, в тень между ящиками и лифтовой шахтой, где света не было. Янтарь в её глазу остался. Он сменил угол, отступил ещё на полшага: тусклый отблеск держался в глубине её зрачка и не зависел ни от окна, ни от его глаз.

Не отражение.

Капля сорвалась с козырька и ударила по железу. Он поймал себя на том, что считает капли. Досчитал до двенадцати — вторая. До тридцати — третья.

Счёт одёрнул его. На секунду всё вернулось сразу: холод площадки, мокрая подошва, ноющее правое плечо, чужая грудь, поднимающаяся в такт его дыханию. Страх ушёл, осталась только пустота. И это пугало сильнее.

Он вышел из тени и поднял левую руку. Царапина затянулась, остался только чёрный след — тонкая полоска на тыльной стороне. Края у неё размылись: чёрное переходило в кожу плавно, без резкой границы.

Он взял соседку за запястье. След был на тыле, к её коже легли только пальцы.

Она не отдёрнула руку. Не шагнула. Стояла и давала держать.

Он положил указательный и средний пальцы туда, где ищут пульс, надавил, подержал, чуть передвинул — с первого раза не всегда попадает. Кожа была сухая и прохладная, как бумага. В анатомичке пальцы помнили хотя бы жёсткий шнур артерии под кожей трупа. Здесь не было и шнура.

Он убрал руку и приложил два пальца к своей шее. Свой был.

Отвращения не было. Ни тяжести под языком, ни тошноты. Впервые за трое суток оно не хотело ничего, и от этого спокойствия у него свело челюсть так, что заныли корни.

Укус был бы понятнее.

Четвёртой капли он не услышал.

Он смотрел на косяк своей двери, на серую пыль, лёгшую пятью пальцами на уровне груди, и большой палец был смазан вниз — рука съезжает, когда ставишь ладонь целиком. Он потёр костяшки о бедро, посмотрел на ладонь, под ногти. Ни крови, ни волокон.

Дверь напротив была закрыта.

Он не помнил, как она закрылась. Не помнил, как отнял ладонь, как повернулся, на какой высоте держал руку. Между третьей каплей и этим косяком не было ничего — гладкое место. Он пробовал зайти то с одного конца, то с другого и не нашёл за что зацепиться.

Где я был?

Он толкнул дверь и вошёл. Часы показывали три минуты пятого. В четыре он вышел — это он помнил. Три минуты.

Он сел на пол у стены и стал ждать.

Дрожь приходила всегда. Он знал порядок: сначала зубы, потом колени, потом желчь, потом слабость, от которой нельзя встать. Он сглотнул, проверяя горло, — горечь не поднялась. Подождал зубы — не стучали. Разжал и сжал пальцы: держали.

А под рёбрами стало пусто и зло. Сосало под ложечкой, мутило, и он вцепился пальцами в бедро, чтобы не считать шаги до двери напротив. За ней стояла соседка — ближе и страшнее, чем занавеска той ночи.

Он встал. Легко, без опоры, и это было хуже всего остального.

Топор лежал у двери, где он его оставил, лезвием в линолеум, и под ним осталась смазанная полоска пыли.

Дверь в комнату была прикрыта не до конца — щель в палец, и в щели темно. За ней Оля дышала часто, коротко, через рот, и он слышал это, даже не задерживая воздух.

Он поставил топор к стене, боком к обоям, сел на табурет у окна и стал смотреть на стрелку, которая каждый раз замирала, прежде чем дёрнуться дальше.

Спать он не ляжет. Провал теперь приходил и наяву, и ночь больше не была местом, где такое списывают на сон.

* * *

Свет пришёл в восьмом часу — серый, без солнца, и кухня от него не посветлела, а только перестала быть чёрной.

Оля вышла из комнаты, дошла до прихожей и открыла входную дверь. Посмотрела на косяк снаружи.

Пыль он не стёр. Мог — у него было четыре часа и тряпка под раковиной. Но не стёр. Теперь она стояла и смотрела на пять пальцев на уровне его груди. Он смотрел на её лицо. Лицо было то же, что вчера: серое, сухое, без слёз.

Она подняла руку и приложила ладонь рядом. Её ладонь легла вплотную к отпечатку, пальцы к пальцам, и на косяке не осталось ничего, потому что её рука была чистая.

Так она постояла, потом опустила руку, притворила дверь и пошла к раковине.

— Ты выходил, — сказала она, включая кран.

— Да.

— Долго? — Она подняла на него глаза.

— Три минуты. — Он помолчал. — Я не помню.

Вода шла тонкая, ржавая. Она подставила под неё левую ступню, держась за край раковины. Зашипела сквозь зубы и убрала ногу. Бинт она уже сняла — он лежал на краю раковины, бурый, засохший. Белёсое по краям раны стало шире, чем было вчера. Новый бинт она наматывала сама, тем же способом, каким он наматывал ей: не туго, виток за витком, чтобы держалось и не тёрло. Конец заправила под последний виток.

Она не спросила, что было в эти три минуты. Он был благодарен ей за это и знал, что слово не то. Другое искать не стал.

Топор он взял, когда пошёл на площадку. Не решил взять — взял, и заметил это уже в дверях, и не поставил обратно.

При свете площадка оказалась не такой, какой была ночью: те же ящики, та же тёмная кнопка. Но в углу стояла жестяная банка из-под кофе, заполенная до половины. Сверху были воткнуты окурки — десятки, плотно, фильтром вверх. Старые, бурые, разбухшие от сырости, и поверх них три-четыре свежих. Ночью на этом месте была просто тень.

Кто-то курил здесь недавно. Не в первый раз и не в последний.

Из окна площадки он нашёл тот самый П-образный двор через два квартала — по ржавым качелям и по пятну между баками и стеной. Пять тел лежали там же, головами к ногам, и след от них уходил на юго-восток; он посмотрел на след раньше, чем на тела, и отвёл взгляд.

На подоконнике, с той стороны, где не хватало стекла и куда задувало, лежал ещё один окурок. Бетон вокруг него был мокрый от конденсата. Артём тронул его пальцем: мягкий, но не расползся. Бумага отсырела, но не побурела, как у тех, в банке. И ещё пахло табаком, а не плесенью. Часы, не сутки.

Рядом темнело пятно: кто-то тушил о бетон, потом передумал и дотушил о подошву.

Оля присела на корточки, перенося вес на правую ступню, и разглядела окурок снизу: та же дешёвая бумага, тот же тёмный табак с крупными жилками, тот же смятый фильтр, что и у тех, в банке.

— Тётя не курила, — выдохнула она.

— Не она.

Оля перевела взгляд на банку с окурками.

— Он сюда спускался. — Она не встала с корточек. — Ночью.

— Приходил посмотреть.

— На кого? — Оля выпрямилась, держась за подоконник.

Артём не ответил. Он смотрел на пыль, лёгшую пятью пальцами на его косяк. Рядом её рука не оставила ничего. Потом окурок. Потом закрытая дверь напротив. Всё это складывалось в одно и складывалось неправильно. Вслух это прозвучало бы как ответ, а ответа у него не было.

Они вернулись в кухню, и он сел, и положил топор на колени, и стал разглядывать свои руки.

Правая лежала в косынке. Поперёк ладони тянулся розовый рубец — там, где стекло пожарного шкафа вошло вдоль. Края сошлись сами, стянутые изнутри кем-то, кто не спрашивал. Левое предплечье было забинтовано — бинт накладывала Оля, виток за витком, вчера утром. Она же снимала с него засохшую кровь, она же держала его запястье, когда он не мог унять расчёсы.

Костяшки стали грубыми, как наждак. За сутки грубость перешла и на пальцы. Левое ухо слышало и воду в трубе за стеной, и половицу двумя этажами выше.

Голод был сильнее, чем вчера, хотя он сутки не проглотил ни куска.

Ел то, что было Димой. На площади бил обухом.

Он положил левую руку на колено ладонью вверх. Три минуты на площадке не оставили ничего, и утром он встал легко. Той ночью у занавески он сидел и называл это выдержкой. Утром очнулся на корточках. На площади он обрадовался, что оно умеет возвращать как было, и счёл это своей заслугой.

Держался не я.

Артём достал из рюкзака журнал.

Корешок был расшатан. В середине не хватало листа — того, вырванного. На нём были крупные кривые буквы. Он вывел их не своей рукой, в ту ночь, когда Дима лежал на кровати. Скомканный лист лежал во внутреннем кармане куртки, у самого тела; он не выбросил его ни тогда, у кровати, ни теперь.

Он открыл на чистом развороте, положил журнал на колени рядом с топором и достал ручку из бокового кармана. Карман разошёлся на площади, и вчера он зашил его ниткой из аптечки.

Он вывел сверху одно слово и посмотрел на него.

Потом дописал после двоеточия фамилию, инициал и возраст — так, как писали в лабораторных работах на третьем курсе. Писал левой. Рука не дрогнула, и буквы вышли мелкие, с наклоном вправо, конспектные.

Объект: Волков А., 22.

Кожа холодная, сухая. Под ногтями серая крошка.

Царапина закрыта. След чёрный.

Контакт с застывшей: реакции нет. Голода нет.

Провал — три минуты. Дрожи нет. Голод сильнее.

Левое ухо слышит лучше, чем до выстрела.

Сна не было.

Он перечитал. Под рёбрами тянуло так же, как до первой строчки. Он не закрыл журнал.

Оля прочитала первую строчку и замерла.

— Что это? — спросила она, кивнув на страницу.

— Наблюдения.

— Помогает?

— Пока держит, — соврал он.

Она ничего не сказала и ушла собирать рюкзак, и он услышал, как в комнате шуршал полиэтилен и как стул скребнул по полу — она отодвигала его к стене.

Он закрыл журнал и сунул его в рюкзак. Аптечки в боковом кармане не было — Оля переложила к себе. Он взял топор в левую и вышел на площадку.

Дверь напротив была закрыта. Банка с окурками стояла в углу. Кто-то придёт сюда и сегодня — значит, уйдут они раньше.

Он взглянул на банку ещё раз и подошёл к окну.

Подоконник был бетонный, широкий, выкрашенный много раз поверх старых слоёв. Краска сошла до серого. Верхней стеклины в раме не хватало, и оттуда ровно, без порывов, шёл уличный холод. В углу подоконника лежала мёртвая муха, подсохшая. В ноябре мух не бывает. Он не стал думать об этом дальше.

Он положил левую ладонь на бетон — так, как прикладывал в коридоре общежития, когда за пазухой пиликал термометр и цифры горели красным. Тогда он не знал, что делает. Сейчас он знал, что не знает, и хотел посмотреть.

Холод пошёл в кисть, в предплечье, в плечо. Он не отдёрнул.

Внизу капля сорвалась с козырька и ударила по железу.

Он стал считать до шестидесяти, чтобы не привязываться к капле. На первом круге пальцы перестали чувствовать бетон. На втором холод дошёл до локтя. Под рёбрами тянуло так же.

На третьем он сбился на сорока и начал сначала. Пальцы не чувствовали ничего, и он не мог сказать, лежит ли ещё ладонь на бетоне; пришлось посмотреть.

Ладонь лежала на бетоне, а он считал дальше.

Глава 9. Камера

Утром он пошёл наверх.

Пальцы левой ещё не отошли от бетона. Он сгибал их на ходу, и они сгибались не до конца.

Наверху кто-то был. Шаги, дыхание, скрип. Не шарканье. Живой.

— Долго? — спросила Оля, не поднимая головы от окна.

— Да минут десять, — бросил он, выходя и слыша, как за спиной щёлкнула защёлка, потом как дерево скребнуло по линолеуму и упёрлось. Она подпёрла дверь изнутри, как вчера в комнате.

Он постоял, послушал и пошёл дальше.

Выше пятого дом жил иначе. На шестом за дверью плакали — коротко, с остановками. Плакали в подушку, чтобы соседи не слышали. На седьмом кашляли, долго, с сипом на выдохе. На восьмом пилили: три движения ножовкой и пауза, три движения и пауза.

Он шёл и слушал. За пять дней он ещё не слушал дом, где за каждой дверью сидели по отдельности и не выходили.

На девятом в торце площадки было окно, и через него лежала полоса света на бетоне. У окна стоял человек — невысокий, широкий в кости, в стёганом жилете поверх свитера с растянутыми локтями. Волосы седые, стриженные под машинку. Курил, глядя в окно. Дверь за ним была открыта настежь.

У окна, на сложенной газете, стояло ружьё. Двустволка, ложа у шейки перемотана изолентой. На полке рядом — патроны, россыпью, и два отдельно, кучкой.

Человек повернул голову на шаги. Посмотрел на топор, на косынку, на лицо Артёма. Долго и молча.

— Свой, — сказал Артём. — С пятого. Пятьдесят шестая.

Человек затянулся, стряхнул пепел в жестянку на подоконнике.

— Семёныч. Семьдесят вторая. Слышал, как вы вчера заходили.

— Слышал?

— Лестница всё передаёт. Бетон, арматура — как по проводам.

Он докурил, придавил окурок о край жестянки. Сунул туда же.

— Заходи, — сказал Семёныч, кивнув на открытую дверь. — Дверь не хлопай, петли разбиты.

Мебель была сдвинута к стенам: диван, продавленное кресло, два стула, стол посередине. На столе — жестяной лист, на листе газовая горелка с баллоном. Инструменты лежали вдоль края, по длине: пассатижи, отвёртка, ключ на четырнадцать, ножовочное полотно без рамки.

В ванной, через приоткрытую дверь, он увидел четыре пятилитровые канистры, три полных, одну начатую. На полу таз и два ведра, тоже с водой. Ванна была полная, до самого края, и на поверхности лежала тонкая плёнка пыли.

На подоконнике лежал блокнот в клеёнчатой обложке. Рядом — рация, служебная, с обтёртой до серого ручкой настройки. Батарейный отсек был перемотан изолентой крест-накрест.

— Частоты, — сказал Семёныч, заметив, куда он смотрит. — Цифра — частота. Чёрточка — день, когда замолчали. Где чёрточек нет, там ещё живые.

Он опустился в кресло, и колени пошли в стороны, и он придержал их ладонями, чтобы не разъехались дальше. Дыхание у него было слышно: вдох, и ещё один короткий добор сверху.

— В первый день набрал всё, что мог, — сказал он, заметив его взгляд на ванную. — Пока давление в трубах держалось. Ванну, вёдра, канистры. Больше воды в доме просто негде взять. Разве что на крыше дождевую ловить, если нормальные ливни пойдут. Но пока — что есть, то есть.

Артём кивнул.

— Людей мало, — продолжил Семёныч. — Кто поднимается — я слышу. У тебя напротив соседка. Пятьдесят пятая.

— Откуда номер знаешь.

— Я тут тридцать лет. Я все двери знаю.

Артём промолчал.

Рация шипела. Семёныч вытянул руку, повернул ручку настройки. В шипении прорезался голос.

Голос был женский — живой, с придыханием, с хрипотцой, как будто говорила, наклонившись к микрофону слишком близко.

— …ёпа. …ёпа, это я. Дом три, … — треск, — … второй этаж, я у … — треск. — …ёпа, ты меня…

Пауза в четыре секунды. Потом снова, с тем же нажимом:

— …ёпа. …ёпа, это я. Дом три…

Артём слушал и поймал себя на том, что ждёт, когда имя прозвучит целиком.

Может, Стёпа.

Он опустил глаза на свои руки и стал смотреть на них — на костяшки, на серую крошку в складках, — пока голос не ушёл в треск.

— Каждый час, иногда через два, — сказал Семёныч. — В блокноте у неё чёрточек нет. Я не отвечаю.

— Почему.

Семёныч вытер ладонь о жилет.

— Отвечу — она пойдёт сюда. Или я пойду туда. И то и другое — дырка в порядке.

Он сказал это ровно, без нажима.

— Слушаю по часу в день, — добавил он. — Батарейки не бесконечные. Передавать вообще не буду.

Он щёлкнул тумблером, и рация замолчала.

Артём достал из бокового кармана нож. Топор он положил на пол, рукоятью к себе, прижал её коленом к линолеуму и поставил лезвие ножа на дерево у самого обуха. Правая лежала в косынке. Он повёл нож левой, коротко, на себя. Нож сорвался раз, потому что пальцы не чувствовали дерево. Со второго раза дерево снялось тонкой стружкой.

— Это чего, — сказал Семёныч.

— День.

Семёныч посмотрел на зарубку, потом на свой блокнот с косыми чёрточками, и ничего не сказал.

— Приходи утром, — сказал Семёныч. — Я слушаю. Дверь на голос не открываю.

* * *

Универмаг стоял в двух кварталах, за трансформаторной будкой, длинный, с погасшей вывеской и с разгрузочной площадкой со двора. Будка молчала. Раньше такие будки гудели на весь двор, и этот гул был частью тишины, как холодильник: его замечаешь, только когда он пропадает. Он пропал.

У разгрузки, вдоль стены, стояли четверо. Серые, в лохмотьях, покачивались из стороны в сторону.

— Обойдём?

— Не надо.

Обойти было легко. Двор открытый, крюк в тридцать шагов. Он пошёл прямо — надо было знать, держит ли правило, когда рядом она. Узнавать это в тот день, когда придётся бежать, было поздно.

Шаг медленный, ровный, без суеты. Он не смотрел им в лица и не отводил глаз специально — просто шёл, как идут мимо столбов. В полуметре от крайнего. Тот повернул голову, повёл ею вслед и остановился.

Оля шла за ним, ставя ногу с пятки, и он слышал, как она задержала дыхание на четыре шага.

Прошли.

Не трогают, — подумал он. — Пока идёшь ровно.

Она прошла те же четыре шага в полуметре за ним, и её не тронули. Держится ли это без него — или только рядом с ним — он не знал.

Ворота камеры были отведены на ладонь и подпёрты кирпичом, и в щели шёл холод — не сквозняк, а стоячая тяжесть, которая выливалась через порог и лежала на асфальте.

Оля остановилась у щели.

— Тут минус.

— Минус. Полная камера за три дня не отходит. Масса льда держит температуру.

— Ты откуда знаешь.

Он не знал. Сказал, потому что другого ответа не было. Она посмотрела на него и не стала спорить.

Тянуло на юго-восток, тихо, как вчера. Он отметил направление и пошёл в щель боком, ведя косынку вперёд.

Внутри было темно, но стены белели от наледи. В сером свете из ворот иней был светлее всего. Стеллажи стояли в два ряда, и на стеллажах лежали ящики и лотки, и всё это было в наледи, и оттого казалось, что здесь ничего живого никогда не было.

Пахло холодом и слабо — мясом. Не тем мясом, что тянуло его на улице. Здесь мясо было мёртвое давно и лежало смирно, и внутри у него не поднималось ничего. Холод прибивал запахи к полу. Олин тоже.

Он взял с нижнего лотка пакет с пельменями, задубевший до камня, и сунул в рюкзак. Взял второй. Пальцы левой не гнулись в мелких суставах, и он брал не пальцами, а всей кистью, подхватывая снизу.

Оля стояла в проёме и не шла внутрь.

— Я тут, — сказала она. — Дальше не пойду.

Он посмотрел на её ногу. Она стояла на правой, левую выставив носком, и левый кроссовок не зашнуровала до конца.

— Дыши носом.

— Я и так носом.

Он вернулся к стеллажу. Взял ещё три пакета, потом окорочка, слипшиеся в один ком, и не стал их разделять.

За вторым рядом, у дальней стены, стояли баклажки с водой, шесть штук, обмотанные термоплёнкой. Вода в них встала льдом, пластик вздулся, у одной лопнул бок и лёд вылез наружу белым грибом.

Он потянул плёнку. Она не пошла. Он повёл крайнюю баклажку из стороны в сторону, и она отошла от соседки с сухим щелчком. Он поставил её на пол, отдышался и повёл вторую.

Две по пять — десять килограммов. Он подхватил их за ручки, донёс до ворот, поставил у створки и вернулся за остальными.

На третьей минуте он отметил, что его не колотит. Оля в проёме дрожала — он слышал, как у неё стучат зубы, коротко, через неравные промежутки. Он стоял в мокрой куртке там, где стены были в инее, и с ним ничего не происходило.

На четвёртой минуте подушечки указательного и среднего побелели. Он знал, что это, потому что утром они уже были такие и не болели.

Он вынес ещё две баклажки к створке.

Тут же, у стены, стоял поддон с консервами — тушёнка, горошек, сгущёнка, — и плёнка на нём была вскрыта, но ряды стояли целые. Он набил рюкзак до отказа, сколько влезло, и отметил, сколько осталось.

Ещё ходки три-четыре.

Ходить сюда можно было одному. Без неё, без страха, что кто-то повернёт голову. Таскать воду и банки — пока в камере не кончится лёд, а лёд не кончится ещё долго.

В глубине камеры, за вторым рядом, кто-то двигал лоток.

Он встал. Топор держал в левой, у бедра, лезвием назад.

Из-за стеллажа вышел мужчина лет сорока, в рабочей куртке с оторванным светоотражателем на груди, и посмотрел на топор, потом на косынку, потом на лицо. Рюкзак у него был пустой, он держал его за одну лямку.

— Мы с утра, — сказал мужчина. — Тут на всех хватит.

За ним — женщина с хозяйственной сумкой, в двух свитерах. Остановилась чуть позади. За ней выскользнул парень — худой, в спортивной куртке с чужого плеча, — и остановился у самого стеллажа. Он не смотрел ни на топор, ни на лицо. Он смотрел на лотки и считал их.

Вторую руку держит наготове. Ела сегодня. Считает лотки, не людей.

— Рыбу берите, если не боитесь, — сказала женщина. — Ящики в лёд вмерзли, отдирать — треск на всю камеру. А там кто-то ходит. Мы с утра слушали.

— Не смогли, — согласился мужчина.

Артём кивнул на ящик и не пошёл к нему.

— Воды у вас нет? — спросила женщина. — Мы из дома на Димитрова, там второй день из бачка, ржавая и кончается.

Артём молчал.

— Есть, — сказала Оля.

Артём дёрнул головой — коротко, в сторону. Оля замолчала на полсекунды, поняла.

— На Будапештской, — сказала она и остановилась.

Мужчина поднял голову.

— Девять этажей?

Оля кивнула.

Больше она не сказала ничего — ни парадной, ни номера квартиры, ни того, кто там сидит.

Он отметил, что она не назвала парадную. И не спросил, почему.

— Спасибо, — сказала женщина.

Мужчина посмотрел на Артёма дольше, чем нужно. Изо рта у мужчины шёл пар, короткими рваными облачками. От Артёма не шло ничего. Мужчина перевёл взгляд на его лицо, на серую кожу, и ничего не спросил. Парень так и не поднял глаз.

Мужчина кивнул женщине, и они пошли к выходу — по одному, боком, вдоль стеллажа. Парень последним. Артём подождал, пока они выйдут, и услышал, как их шаги разошлись по двору.

Оля отступила от створки наружу — быстро, на два шага, и не сказала ничего.

Он повернулся.

В проёме стоял человек. Куртка расстёгнута, шапки нет, голова опущена набок. Он стоял и водил головой, короткими рывками.

Свежий. Понял сразу — по тому, как он двигался. Давно застывшие ходили медленно, шаркая, почти не реагируя. Этот ещё дёргался. Пришёл на голоса, пока те трое говорили, и встал в проёме.

Между ним и Олей.

Можно было ударить обухом по стеллажу, увести его вбок шумом. Не подумал. Пошёл прямо.

Артём перехватил топор. Пальцы не сомкнулись. Он взял рукоять всей кистью.

Свежий повернул голову на движение.

Артём замахнулся, и рукоять провернулась в ладони. Топор ушёл вниз, ударил плашмя по бедру свежего и выпал, звякнув о бетон у самой ноги. Свежий даже не качнулся. Он шагнул вперёд, и рука его, тяжёлая и липкая, легла Артёму на горло.

Пальцы сжались. Воздух кончился.

В висках стукнуло. Плечо, и так ноющее, прострелило так, что в глазах потемнело. Он не чувствовал, как пальцы левой разжались сами — рука повисла вдоль тела.

Анатомия. Третий курс. Большой палец против четырёх, рычаг на кисть, вниз и в сторону. Захват рвётся всегда, если рвать против большого.

Он положил правую ладонь на чужое запястье, чтобы найти палец. Левая не шла.

Пальцы не слушались. Они скользили по ткани куртки и не находили ничего.

Свежий давил, медленно, без рывка, наваливаясь сверху, и лицо его оказалось близко. От него пахло сырой землёй и чем-то сладким, как из подвала.

Он ухватился за куртку свежего, рванул на себя и со всей силы, не думая о плече, ударил головой в переносицу.

Хрустнуло. Свежий отшатнулся, хватка ослабла. Артём вдохнул — воздух обжёг горло — и, не давая тому опомниться, навалился всем весом и повалил его на примерзший ящик. Они покатились по полу, сбивая картонные коробки. Артём бил локтём, коленом, куда попало, не чувствуя ни боли, ни усталости, только одно: не пущу.

Топор лежал там, где выпал, в полуметре. Он нашёл рукоять правой рукой, схватил, занёс и ударил сбоку, в шею. Лезвие вошло в ключицу и застряло. Свежий дёрнулся, пытаясь встать. Артём матернулся, уперся коленом ему в грудь и вырвал топор, раздирая ткань и мясо. Ударил снова — в затылок, у самого основания черепа, и налёг, доворачивая. Голова перестала дёргаться.

Он сидел на корточках и дышал. Горло болело изнутри, ровно, при каждом глотке. Он сглотнул — и поморщился. В ушах звенело. Перед глазами плавали серые пятна.

Руки дрожали. Не от холода.

— Артём...

Он поднял голову. Оля стояла у створки, снаружи. В руке она сжимала тяжёлый замороженный пакет с мясом. Лицо серое. Она смотрела на него, и пакет в её руке так сильно дрожал, что он слышал, как лёд бьётся о лёд.

Она медленно опустила пакет. Он глухо ударился об асфальт.

— Идём, — сказал Артём, и голос вышел сиплым, чужим. Поднял топор, вытер обух о куртку мертвеца. — Идём, Оля.

Оля не двинулась. Она смотрела на свои руки. Пальцы свело, и она не могла их разжать. Не от холода — он видел.

— Оля.

Она моргнула, подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала.

— Я не могу... — прошептала она. — Я не могу его отпустить.

Артём подошёл, взял её за запястье. Пальцы не гнулись. Он разжал их по одному, аккуратно, как разматывает бинт. Пакет упал.

— Пошли, — сказал он тише.

Он попробовал встать. Ноги не держали. Сел на корточки. Посчитал до десяти. До двадцати. На тридцати попробовал снова — встал, качнулся, ухватился за стеллаж. Оля стояла у створки и смотрела на него. Не на улицу. На него.

Он вынес баклажки со створки на двор, две и две, и поставил у стены. Потом вернулся за рюкзаком. Оля стояла там же, где он её оставил, и смотрела в сторону ворот.

Он поднял две баклажки. Она молча взяла остальные две и понесла сама. Он не стал отбирать.

На улице она осела на поребрик, обхватила колени и уткнулась в них лицом. Плечи у неё ходили ходуном. Зубы стучали. Артём стоял рядом и ждал, пока перестанет.

Он разогнул пальцы левой — те, что не слушались в бою. Они слушались снова, но слабо, как после долгого сна. Кожа на ладони горела там, где рукоять провернулась. Он посмотрел — красная полоса, без крови. Ссадина. Завтра будет жёсткая корка.

Свежий, — подумал он. — Слишком свежий. Ещё дёргается. И пришёл на голоса.

На улице, в потоке, застывшие шли медленно, не реагируя. Они давно перестали быть людьми. Но этот ещё не до конца перестроился. Он реагировал на движение. На звук.

В следующий раз — не трогать свежих. И молчать.

Пальцы начали болеть по-настоящему, когда они тронулись с места. Боль шла от кончиков вверх, тупая, распирающая, и он знал, что это кровь пошла обратно и что греть надо было раньше. Горло саднило при каждом глотке. Под рёбрами тянуло — тупо, ровно, как после каждого боя. Он шёл и не сгибал пальцы, потому что согнутые болели сильнее.

— Болят? — спросила Оля. Голос у неё был ровный, но он видел, как она сжимает челюсти.

— Нет, — соврал он.

Она кивнула и пошла рядом, и всю дорогу до дома держала руки в карманах, а он шёл с открытой левой, потому что в кармане болело сильнее.

Чтобы отвлечься от жжения в пальцах, он перебирал в уме имена и адреса. Мать в больнице. В Москве. Сестра — на Васильевском, с мужем и трёхлетней дочкой. В общаге он жил не от безысходности: когда он поступал, сестра «потерпела» его шесть дней, пока он сдавал экзамены, а потом он получил комнату и съехал. С тех пор они почти не разговаривали. Сестра всегда была правильной, а он — лишним. Если он сейчас позвонит в её дверь, она увидит не брата. Она увидит серое лицо, которое не дрожит на морозе, и оттащит свою дочь подальше. Мать испугается. Сестра — брезгливо закроет дверь. Сорок один удар в минуту. Ровный счёт.

За ними, в двух сотнях шагов, шли трое. Он услышал их на повороте и не обернулся. Они не догоняли и не отставали.

Те трое из камеры ушли на Димитрова, вразнобой, разговаривая. Эти шли молча и в ногу.

* * *

— Пойдём на восьмой, — сказала Оля на площадке. — Там такая же дверь.

— Здесь два замка.

— На восьмом тоже два.

Он не ответил. Ему нужно было знать, придёт ли она ещё раз. Восьмой этаж этого не показал бы.

Оля смотрела на него секунды три, и он видел, как она считает — не шаги, что-то другое, — и потом она сказала:

— Ладно.

Она пошла за ним, потому что одна не осталась бы.

В квартире он сел не у окна, а на пол у стены в прихожей, напротив входной двери, спиной к обоям. Топор положил на колени. Оля ушла в комнату и подпёрла дверь стулом, и он услышал, как дерево скребнуло по линолеуму один раз и упёрлось. Один раз. Вчера было три.

— Надо поговорить, — сказал он. Голос садился, и каждое слово шло через горло с нажимом.

Оля подняла глаза.

— Остаться здесь. На время.

Она кивнула медленно.

— Квартира знакомая. Два замка. Холодильник уже не гудит. Что в нём — съесть сегодня.

— Пельмени? — Она уже считала банки, не поднимая головы.

— Растают к вечеру. Съедим первыми.

— Вода?

— Двадцать литров. И банки. — Он поставил баклажку к стене, и лёд глухо стукнул о линолеум. — Ещё ходки три-четыре, если одному.

Оля посмотрела на него.

— Одному — это как.

— Они меня не трогают. Пока иду ровно.

Сказал «меня». Услышал уже после.

Оля посмотрела на него. Не спросила.

— Ты туда не пойдёшь, — сказал он. — Я один.

— А если там кто-то... не как на улице?

— Таких буду слушать. И не буду разговаривать в камерах.

Он посмотрел на неё. Она слушала и не верила.

— Ты думаешь о тёте Вере?

Оля опустила глаза.

— Она поехала на Московский. На пункт. К Дому Советов.

— Я знаю.

— Она верит объявлениям.

— Я знаю.

Он помолчал. Глотать было больно.

— Мы не можем её найти. Сейчас.

— Я знаю.

Оля встала, подошла к окну. Посмотрела вниз, на двор, на ржавые качели.

— А твоя мать? — спросила она, не оборачиваясь.

— В Москве. В больнице.

— Сестра?

— С мужем. На Васильевском.

— Ты хочешь к ним.

— Да.

— Но не сейчас.

— Нет. Не сейчас.

Она обернулась. Глаза у неё были сухие.

— Почему?

— Я дойду. А там сорвусь. Я себя знаю.

Оля смотрела на него долго.

— Ты не сорвёшься. — Голос ровный. Слишком.

— Не знаю. — Он смотрел на свои руки, а не на неё.

Она подошла к нему. Села рядом на пол. Не близко, но и не далеко.

— Я останусь, — сказала она. — Пока ты не будешь готов.

Он посмотрел на неё. На её серое лицо, на бинт на пятке, на руки, которые дрожали, когда она думала, что он не видит.

— Спасибо.

— Не за что.

Он встал.

— Тогда план, — сказал он. — Дверь укрепить. Окна проверить. Припасы посчитать. Ношу — я. Связь — у Семёныча, он слушает.

Оля кивнула.

— Я могу считать припасы. И дверь.

— Да.

Он взял топор.

— Я проверю окна.

Они работали молча. Он подпёр входную дверь стулом, потом вторым стулом, потом поставил топор так, чтобы его можно было схватить с порога. Она считала еду: банки из рюкзака, три старые из кладовки, пельмени, хлеб, сыр, который начал плесневеть. Баклажки она поставила в угол, к стене, все четыре, и лёд в них глухо стукнул о линолеум.

— Хлеб надо съесть сегодня, — сказала она.

— Съедим.

Он проверил окна. Все заперты. Одно не закрывалось плотно — раму повело. Он нашёл тряпку, заткнул щель.

— Готово.

Оля сидела на полу, окружённая пакетами, и смотрела на него.

— А Лена? — спросила она вдруг. — Твоя сестра. Она же на Васильевском, рядом с общагой. Почему мы не к ней побежали? Я слышала, ты про неё упоминал.

Он замер. Посмотрел на неё.

— Откуда ты знаешь?

— Ты однажды сказал. Краем. Что у тебя сестра есть. Я подумала — ну, сестра как сестра. Но почему не к ней? Она же близко.

Он сел на корточки напротив неё. Помолчал.

— Лена старше меня на десять лет. У неё муж, дочка трёхлетняя. Когда я поступал, она меня шесть дней терпела. Пока экзамены сдавал. Потом я получил комнату в общаге и съехал. С тех пор почти не разговариваем.

— Почему?

— Она правильная. А я лишний.

Оля смотрела на него.

— Ты её любишь?

— Не знаю.

Он встал, отошёл к окну. Посмотрел на двор.

— Мой отец... — он замолчал. Посмотрел на двор. — Он биолог был. Учёный.

Оля ждала.

— Он мне... — Артём сжал челюсть. — Не важно.

— Важно, — сказала Оля тихо.

— Он умер. Три года назад. Рак.

И всё. Больше он не сказал ничего.

Оля встала. Подошла к нему. Не близко.

— У меня мать умерла, когда мне было двенадцать. Отец пьёт. Тётя Вера — единственная, кто осталась.

Они стояли молча. Двор был серый, мокрый, без единого огня.

— Идём, — сказал он наконец. — Надо дверь укрепить.

Оля кивнула. Отошла.

Он взял топор. Пошёл к двери.

* * *

В половине третьего он услышал её раньше, чем она вышла.

Шаги были не такие, как у потока. Поток идёт мимо. Это шло сюда.

Он слышал, как открылась дверь напротив — петли там были сухие, без смазки, и одна тугая, — и как она переступила порог, и как тапок, тот единственный, шаркнул по бетону.

Пять шагов. Он их посчитал.

Ногти пошли по двери сверху, у самой ручки, и поехали вниз.

Он ждал, что она ударит. Она не ударила. Она скребла — ровно, с одинаковым нажимом, как скребут, когда ищут щель.

— Отойди, — сказал он.

Скребло остановилось. На две секунды. А потом пошло снова — медленнее, будто она прислушивалась, где он стоит.

— Отойди от двери.

Скребло, и нажим не изменился.

Он подумал, что она не слышит. Потом понял, что слышит: в паузе между двумя движениями ногтей он услышал, как за дверью шевельнулся халат на её груди, и шевельнулся именно тогда, когда он вдохнул, чтобы сказать «отойди».

Он встал. Топор взял в левую. Прошёл по коридору в кухню, четыре шага, и сел на подоконник.

Скребло ещё три раза и перестало.

Он сидел и слушал, и в тишине не было ни дыхания, ни шагов — только то, что она стоит.

Он вернулся в прихожую.

Ногти пошли по двери снова.

Он вышел в кухню.

Перестало.

Он вернулся.

Пошло.

Он вышел в кухню и остался там, на подоконнике.

За дверью комнаты Оля сказала:

— Ты её проверяешь.

Он не ответил. Он стал слушать, как за входной дверью ничего не происходит, и думал, что полотно тонкое, фанерное, и что она не проломит, а будет скрести, пока не сотрёт ногти, а потом будет скрести подушечками.

Он не открыл.

Он просидел на подоконнике, пока в половине шестого не услышал пять шагов обратно и сухой щелчок задвижки напротив.

Он достал журнал и написал в темноте — строку он видел серым, как всё остальное: «Скребла — с 2:30 до 5:30. На голос не реагирует. Прекращается на удалении. Три проверки. Не открывал».

Потом дописал: «Замок цел».

И ниже, отдельной строкой: «Горло болит при глотании. Четыре часа. Голос сел».

* * *

Свет пришёл в восьмом часу — серый, без солнца, и кухня от него не посветлела, а только перестала быть чёрной.

Оля вышла из комнаты, дошла до прихожей и открыла входную дверь. Посмотрела на косяк снаружи.

Пыль на двери была старая, серая, ровная.

Там, где она прикладывала руку, пыли не было.

Три чистых пятна. Первое — на уровне его груди, со всеми складками ладони, и большой палец не смазан: руку поставили и держали. Второе — на полтора пальца ниже, наложенное на первое краем. Третье — у самого низа полотна, там, где достаёшь, только если присесть.

Оля стояла и смотрела.

— Она искала, где ты отзовёшься, — сказала Оля.

Он смотрел на три пятна и записывал высоты: своя грудь, своя поясница, ниже колена. Он не сказал ей, что считает.

Артём достал из рюкзака две банки тушёнки.

— Я наверх. Запри за собой.

Он прикрыл дверь и пошёл.

Семёныч стоял у открытой двери, в жилете, с сигаретой. Он проследил за взглядом Артёма — туда, где у окна стояло ружьё.

— Двенадцатый. ИЖ. Дробь, девять штук.

— По ним?

— По ним топор. — Семёныч затянулся. — Из окна не стреляю, далеко. В парадной один выстрел — и полдня в ушах звон, а дверь фанерная. Оно для тех, кто с оружием придёт.

Артём поставил банки на подоконник, у самого стекла.

— Воды у меня двадцать литров, — сказал он. Голос был ещё сиплый. — И банки. Ещё принесу.

Семёныч посмотрел на банки. Потом на него.

— Значит, будешь давать ты, — сказал он наконец.

— Буду.

— Тогда я слушаю. Эфир — по часу. Лестницу — всё время. Кто поднялся, где остановился, чья дверь хлопнула. — Он затянулся. — Моя работа. Твоя — таскать.

Он помолчал, глядя в окно.

— Задвижку вечером проверь. Она у тебя не в паз доходит. Я сверху слышал, как ты закрывался.

— Проверю.

— Вчера с юга ещё стреляли. Сегодня нет.

Из окна было видно крыши: серые, мокрые, без единого огня. К югу стоял один дымный столб, тонкий, прямой, и не рос. Внизу, через два квартала, лежал тот самый П-образный двор — качели без сидений, пятно между баками и стеной. Трансформаторная будка у универсама молчала. Город не гудел: ни щитками, ни холодильниками, ни вентиляцией, — и эта тишина давила на уши сильнее, чем любой звук.

Семёныч докурил, стряхнул пепел и придавил окурок о край жестянки, стоявшей на подоконнике у окна. Сунул туда же. От жестянки тянуло табаком и сырым пеплом.

На пятом, в углу, стояла другая. Чужая. Семёныч вниз не ходит, колени.

— Приходи утром, — сказал Семёныч. — Я слушаю.

Артём пошёл вниз.

Оля заперла за ним и пошла к раковине. Открыла кран. Кран не ответил. Она постояла над ним секунду, потом взяла из рюкзака пустую бутылку и полила на пятку из неё — остатки, дно.

Артём сел на подоконник, положил журнал на колени и стал перечитывать ночные строки.

Строка про её уход была ровнее остальных. Буквы стояли одна к одной, с наклоном вправо, мелкие, конспектные, и слово «прекращается» было написано без единого утолщения на выходе из «щ». Ручку он держал двумя пальцами, потому что остальные не сгибались, и не чувствовал ни нажима, ни бумаги.

Он закрыл журнал и сунул его в рюкзак. Посмотрел на рукоять топора.

Он достал нож, положил топор на пол, прижал рукоять коленом и повёл лезвие на себя. Рядом с прежними легла свежая стружка. Он посмотрел на неё, потом на рюкзак, где лежал журнал. Журнал не достал.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге