Хроники новуса

Глава 1

Бум!

Лавка подо мной затряслась. Я скатился на пол, подхватив одной рукой сползающие портки.

– Жрать! – прорычал отчим.

Ненасытная утроба! И чего он вчера не ушел к полюбовнице? Там бы и пожрал.

Я помотал головой, чтобы прогнать сон. Никак не мог продрать глаза, будто вот только уснул. Кое-как разлепив один глаз, я побрел к очагу, чиркнул огнивом, подпалил заранее подложенную под дрова солому и лишь потом вспомнил, что сегодня наш черед пасти деревенское стадо. Отчим говорил о том вчера. Говорил, ага. Попросту буркнул: «Завтра стадо пасем» – и всё.

Так, чего брать-то? Лепешки еще с третьего дня остались. Кашу можно напластать кусками, она задубела за ночь, враз и не зачерпнешь. Отрезать засоленной свинины? Не, мне мясо трогать нельзя, это пусть отчим сам думает! Будто я его объем. Такого разве объешь? Он жрет в три горла, да и сам размером с быка. Мамка его за то и выбрала, думала, он будет пахать за троих. Он и впрямь ел и работал за троих, и ночью ему тоже не спалось, заездил мамку, потому она и померла рано.

Я плюхнул в миску вчерашней каши и отдал отчиму. Тот наконец поднялся с лавки, в свете очага блеснула лысина на полголовы. Борода и брови у него была любому на зависть, а вот на макушке волосы держаться не хотели.

Он захрустел полусваренными зернами. Никак мне не давалась стряпня: то всё в кисель разбредется, то еще в просырь, а вода уж выкипела. Как только бабы с этим справляются? Меня ж никто не учил. Пока мать была жива, я и не смотрел на ее труды, бабское ведь дело! А как померла, так отчим сказал, что стряпня ныне на мне. Как мы только с голоду не померли? Я всякий раз после еды сильно животом страдал, но с тех пор наловчился: на вкус также преотвратно, зато хоть уж пузо больше не пучит. Или попросту привык.

Пока отчим жевал, я пошел собирать мешок, нам ведь весь день за коровами ходить. Оно дело несложное, знай смотри, чтоб тупая скотина далеко не забрела, да отгоняй волков.

Как вышли, еще было темно, только-только край неба посветлел. Отчим пошел к околице, пощелкивая кнутом, я поплелся следом. Коровы выходили из дворов одна за другой, медленно сбиваясь в большое стадо. Хозяйки сонно глядели им вслед и исчезали в домах.

– Тарг! – окликнул отчима сосед. – Пригляди за моим быком. Он нынче буянит, как бы сдуру не убег куда.

Сунул мне тряпицу с чем-то ароматным. Никак пирог с рыбой! Не пробовал его с той поры, как мать померла.

Отчим кивнул. Сосед распахнул ворота коровника и едва успел отскочить, со двора вылетел черный коренастый бык с широко расставленными рогами. Он взревел, увидел отчима и рванул прямо на него. Отчим выставил руки вперед и ухватил скотину за рога. А потом я узрел небывалое: бык остановился как вкопанный. Он упирался всеми четырьмя копытами, мычал, размахивал хвостом, но не мог сдвинуться с места, а отчим как стоял так и стоит. Даже назад шагу не сделал. Выждал, пока бык устанет, да как хватит его кулаком по лбу! И тот разом присмирел.

Не, я знал, что отчим силен, но чтоб бешеного быка голыми руками остановить… Может, он этот… как его… новус? Только новусы столь могучи! Хотя что новус забыл в нашей деревне? Был бы отчим новусом, так отправился бы в город, вошел бы в бургомистрово войско, ел бы каждый день от пуза, ходил в блестящем железе по улочкам и брал у торгашей что вздумается задаром. Эх, вот это жизнь! Это тебе не горбатиться с утра до ночи в полях, чтоб потом тот же бургомистр забрал половину твоего урожая.

– Иди давай! – отчим отвесил мне подзатыльник, и я поспешил вслед за стадом.

Когда отец помер, мамка не справлялась с хозяйством. Мы уж и скотину роздали, чтоб взамен нам помогли с полем, да и не хватало мамке сил заготовить столько сена. Еще год-два, и пришлось бы бросать землю, идти в город и искать иную долю. А какая участь ждет бабу без ремесла, без мужика и с малолетним сыном? Только одна, и она обычно недолгая.

Тогда-то и появился в деревне мой отчим, Тарг. Он сходу высмотрел вдовую мать и почти сразу поселился у нас. Хоть он мне не нравился никогда, но жить мы стали сытнее, снова обзавелись скотиной. Мать несколько раз тяжелела да всё скидывала. Помню, плакала тайком от отчима, боялась, что бросит нас, коли она родить не сможет. А после очередного выкидыша захворала и померла. Я, как дурак, накричал тогда на отчима, сказал, что в том его вина. Не подумал, что будет, если он разозлится и уйдет. А он не ушел. Нашел себе молодуху для веселья, но жил со мной.

Чудной он. Всё время молчит. Хорошо, если за день десяток слов скажет. Кто таков? Откуда пришел? Никто в деревне не знает.

Собрав всю скотину, мы погнали ее на дальнее пастбище, что за лесом. Я поглядывал на отчима, но он вел себя, как обычно: молчал, смотрел по сторонам, время от времени кивал мне на какую-нибудь корову, которой померещилось, будто на соседней поляне трава зеленее. Не, какой же он новус? Новусы – они же ого-го какие! Говорят, что любой из них может ударом повалить дерево с меня толщиной, взвалить его на плечо и протащить от деревни до города, не запыхавшись. Разве новус пойдет пасти коров? И где меч? У каждого новуса должен быть меч. Ну или хотя бы топор. А отчим вон только кнутом пощелкивает.

День тянулся медленно. Со скуки захотелось есть, но я побоялся так рано лезть к припасам, потому надергал лопуха, очистил от земли корни и начал грызть. Потом углядел щавель. Мамка раньше делала лепешки со щавелем – вкуснотища! А клятый пирог с рыбой, что дал сосед, пах так вкусно, что аж слюни текли. Я поднялся по ручью повыше, где еще не прошло наше стадо, и нахлебался воды по самые уши.

Отчим, будто назло, сразу после этого сказал:

– Ломай пирог.

Я вытащил кусок, разделил на две части: большую отдал отчиму, а сам вгрызся в маленькую. Соседова жена, видать, запекла в тесте всякую мелочь, и я после каждого укуса долго сплевывал косточки.

Лишь умяв угощение, я вспомнил, что опять не поблагодарил Древо Сфирры за хлеб и воду. Раньше мы с мамкой всякий раз, перед тем как поесть, славили Сфирру так, как учил хранитель корней. Как там было? «О, древо Сфирры, светоч наших дней, тебя благодарим за щедроты, что не иссякнут...» Дальше что-то про зерна, хлеб, урожаи на полях.

Тарг запретил мамке молиться древу. Сказал, что этот хлеб мы не просто так получаем, сами для того горбатимся немало. Вот коли древо Сфирры нас яблоками или караваями засыпет, тогда да – и поблагодарим, и поклонимся. Мать пыталась спорить, да быстро перестала, молилась про себя, только губы шевелились.

И чего отчим еще раз не женится? За него любая бы пошла. И мне стало бы полегче, хоть стряпать и стирать перестал бы. Надо мной и так все в деревне смеются, мол, как баба. Ну, не все, старшие-то помалкивают, а бабы так вообще хвалят, говорят, какой я молодец. Мальчишки только ржут, спрашивают, когда у меня сиськи начнут расти.

Стоило набить живот, как потянуло в сон. Не спал же толком ночью, а тут на солнцепеке разморило. Глянул – травы полно, коровы еще долго не пойдут никуда, так что я махнул отчиму, устроился под кустиком и задремал.

***

– Лиор! Лиор!

Я вздрогнул, подлетел наверх с ошалелыми со сна глазами, не понимая, где я и что случилось.

– Уводи стадо! Живо!

На краю пастбища, в двух шагах от леса, яростно размахивал кнутом отчим. Коровы в ужасе бежали прямо на меня.

– Уходи!

Так и не увидев, с кем дерется Тарг, я рванул вслед за стадом. Добежав до ручья, тупые коровы подумали, что ушли достаточно далеко, некоторые зашли в воду, другие потянулись за травой, но я не дал им передышки. Начал кричать, свистеть, бить по задам, чтобы погнать их к деревне. Пусть не так быстро, но стадо всё же пошло куда надо.

Отчим прежде никогда не повышал голос, говорил спокойно, неспешно, а сейчас я явственно услыхал в его крике страх. Знать не хочу, чего же может испугаться такой силач!

Едва коровы дошли до первых домов, как мне навстречу повыходили соседи.

– Лиор! Ты чего так рано? Белены, что ли, объелся? Глянь, солнце еще высоко! – заверещала Каллора, самая сварливая баба в деревне.

– Там беда! Отчим сказал, чтоб я уводил стадо! – выпалил я.

– Какая беда? Волки, что ли?

– Не знаю. Не видел. Может, и волки!

Каллора уперла руки в бока:

– Ну ты и трус! Нет бы помочь, так удрал, поджав хвост, еще и коров перепугал. А ну как моя кормилица доиться перестанет? Вон как дышит тяжело!

– Да пусть сдохнет твоя корова! – заорал я. – Там Тарг! Ему помочь надо! Вдруг там целая стая?

Кое-как собрали с десяток мужиков, и я повел их к дальнему пастбищу.

Как только перешли лесок и выбрались к ручью, я вытянул шею, высматривая отчима, но с виду казалось, будто тут и не было никого.

– Он там! На той стороне! Правду говорю! – взмолился я.

Мужики переглянулись, но всё же пошли следом.

Лес подступал ближе и ближе. Вскоре мы наткнулись на коровью тушу.

– Это не волк, – сказал Харт. – Волки стаей охотятся, со всех сторон рвут. А тут вон – горло одним укусом перегрызли.

– Медведь?

– Медведь бы хребтину сломал, ему снизу кусать несподручно.

Дальше мужики шли настороже, подняв вилы и вытащив топоры из-за пояса. У меня со страху аж сердце заходилось, и я постоянно сглатывал подступающий к горлу ком, колени тряслись так, что я еле держался на ногах. Лучше чуть помедлю, пропущу мужиков вперед. У меня-то ни топора, ни палки.

– Тарг! – крикнул Харт.

– И кровавый волк, – прошептал другой. – Он завалил кровавого волка!

Я вытянул шею и увидел зверя. Громадный какой! У него одни только клыки с локоть, в пасть моя голова поместится. Такой взмахнет лапой – дерево повалит, зарычит – как гром загремит.

Кто не слыхивал про кровавых зверей? Если такой рядом с деревней объявляется – нужно бежать в город и молить о защите. С кровавыми зверями только новусы и могут биться, причем новусы с мечами, копьями да стрелами. Каким бы сильным ни был мой отчим, он никак не смог бы одолеть кровавого волка одним кнутом!

– Глянь! Никак живой?

Я едва портки не запачкал. Неужто волк жив? Он же нас всех сожрет и не подавится!

– Тарг жив? Надо его в деревню отнести.

Мужики быстро срубили волокушу, кое-как подняли отчима, уложили на нее и поволокли назад. А трое остались с волком. Если такого освежевать, за его шкуру немало отсыпят меди.

На отчиме живого места не осталось. Он весь был изорван когтями да клыками, как только требуха еще не вывалилась? Только по лысине да бороде можно угадать, кто это. Отчим еле-еле дышал, а когда волокуша подпрыгивала на кочках, хрипел от боли.

В деревне нас встретили криками да слезами. Услыхав про кровавого зверя, бабы подняли вой. Одна орала, что надобно в город послать за новусами, вторая – что за лекарем, третья просто ревела навзрыд, сама не зная почему. Они будто не слышали, что зверя уже убили, и рыдали так, словно их самих рвали на куски.

Тарга затащили в дом и уложили на лавку, Харт сказал, что позовет бабку-травницу. И я остался наедине с умирающим отчимом. Что делать – я не знал. То ли древу Сфирры молиться, то ли бежать куда подальше… Перетянуть бы раны, но с этим травница лучше сладит.

Хуже нет, когда ничего не можешь сделать!

– Лиор, – вдруг прошептал отчим.

– Да! Я тут! – тут же бросился я к лавке.

– Повторяй. Повторяй…

– Что повторять?

– Море камней и льда, – с трудом выдохнул Тарг.

– Море камней и льда, – отозвался я.

– Пылает в огне вода…

Я сказал и эти слова.

– Ветер из пепла и стали

Стирает жизнь навсегда.

Тарг проговорил это еще несколько раз, а потом прошептал:

– Повторяй. Повторяй.

Я повторял и повторял, а потом увидел, что отчим уже не дышит.

Глава 2

Похороны… Уже вторые в моей жизни. Я знал, что меня ждет. Придет хранитель корней, проговорит погребальную речь, взмахнет веткой осины, получит плату и уйдет. Потом приковыляет старуха Умара, и вот уж она сделает всё как надо.

Умара знала всех в деревне, потому в причитания-плач вплетала всё хорошее, что было в усопшем. Слушая ее, даже злейший враг покойника бы не смог не прослезиться. За это старухе насыпали целый мешок всякой снеди, совали отрезы тканей, иногда давали пустые горшки, если уж совсем больше ничего не было. А потом, едва старуха выходила за порог, ее окружали детишки, чтоб выпросить угощение. Умара никогда не скупилась, щедро раздавала пироги и яйца, приговаривая: «Да что ж вы, мои хорошие… Кушайте-кушайте, мои маленькие».

Я тоже когда-то выплясывал перед ней, протягивая ручонку, а потом, ухватив кусок, убегал в сторону и жадно пожирал его. Ни разу не донес до дому. Даже когда мы с матерью жили вдвоем и в закромах не было ни крупинки зерна.

Если б не соседи, я б так и просидел возле мертвого отчима. Я не рыдал, нет. Что толку? Думал, как дальше жить. Сам собрать весь урожай я не сумею, попробую сговориться с соседями, отдам им часть собранного зерна. Осенью придется резать скот, оставлю одну корову да десяток кур, тогда и корма на зиму заготавливать меньше, и зерна больше останется. Весной мой надел отберут, оставят лишь лоскут земли. Ну а чего? Я всё равно не сумею его один вспахать.

И зачем только мать с отцом бросили своих родных и перебрались жить сюда? У всякого, окромя родителей, есть и деды-бабки, и тетки-дядьки, а я тут один, как перст. Мать вон, даже когда отец помер, не захотела возвращаться в отчий дом, и мне не сказала, откуда она родом. Да еще второго мужа такого же пришлого одиночку приглядела.

Когда я начал раздумывать, на сколько хватит нынешних припасов, пришла травница, увидала мертвеца, всплеснула руками и выскочила наружу. После этого ввалились соседи, глянули на меня и тут же забыли, начали обсуждать, какую домовину делать да сколько запросит хранитель корней. Под вечер пришла Филора, соседка, чтобы помочь со скотиной, а заодно угостила меня кашей. И только тогда я расплакался. Каша была точь-в-точь как мамина: мягкая, рассыпчатая, со сладким запахом масла.

На другой день я встал рано, глянул на мертвого отчима, что так и лежал на своей лавке, разжег очаг, задал корму скотине, выгнал коров к стаду, затем затеял болтушку, сразу побольше. Этого котла мне на три дня хватит, отчим же есть не будет, а он всегда ел за троих.

С утра бабы помогли омыть тело отчима и одеть в чистое. А к полудню пришли мужики, притащили крепкую домовину и уложили его туда. Весь в зеленом появился и хранитель корней. Он встал в изголовье домовины и скучно, без души, забормотал:

– О, Древо Сфирры, священное и могущественное,

Твоя тень укрывает нас в час утраты.

Мы приходим к твоим корням с заблудшими душами,

Собираемся, чтобы почтить память ушедших.

Ты, источник жизни, силы и света,

Прими их, как ты приняло всех нас.

Наполни их сердца миром и покоем,

И дай им силы пребывать среди духов природы…

У меня самого не было ни единого медяка, и я со страхом ждал, чего же хранитель потребует в оплату, но тут я увидел, как Харт что-то вложил в его руку. Хранитель мельком глянул, кивнул и удалился.

С трудом переставляя больные ноги, прихромала старуха Умара. С самого порога она завела свою песнь. И я с любопытством ждал, что хорошего она расскажет про умершего отчима. И там оказалось ого-го сколько!

И работник он золотой, и сердце у него преогромное, смогло вместить не только вдову, но и ее сына. Уж он-то меня не обижал, растил как родного. Да что там! Не всякий родной отец так заботился, как он: не бил, не колотил, голодом не морил, трудами излишними не изводил. И думал-то он не о себе одном, а обо всех, как и заповедало древо Сфирры, что кормит и поит нас. Даже в последний час он не бросил общее стадо на погибель кровавому зверю, а встал на защиту, хоть и неравны были силы. И теперь вся деревня, каждый двор обязан великому Таргу, ведь корова – это наша кормилица.

Бабы плакали навзрыд, даже мужики утирали скупые слезы. Да я и сам того… разнюнился. Мой отчим-то герой! Защитник деревни! Ничуть не хуже новусов, которые должны охотиться на кровавых зверей. Но лучше б он всё же сбежал. Ну задрал бы волк несколько коров, зато сам бы отчим жив остался.

После причитаний домовину прикрыли небеленым полотном. Мужики взвалили ее себе на плечи и понесли к кладбищу. Там уже подготовили и яму, и росток дерева. Бабам обычно сажают липу или яблоньку, помершим в младенчестве – орешник, мужикам – дубы, у благородных какие-то свои деревья. А для отчима принесли росток ясеня, будто он был не простым пахарем, а воином. Ну, старшим виднее, конечно. Может, потому, что отчим помер не от хвори или голода, а в бою с кровавым зверем?

Домовину опустили в яму и начали закапывать. Я видел, как чистую ткань марают комья грязи, как едва видные очертания тела отчима скрылись под слоем земли. А потом своими руками посадил поверх могилы подготовленный росток. Если ясень приживется, значит, древо Сфирры приняло душу отчима, а если не приживется… Что ж, отчим не особо заботился о боге и молитвах, так что древо вполне могло ответить ему тем же, хоть оно и считается всепрощающим.

Вернувшись с кладбища, я увидел в доме накрытый стол – соседушки принесли поминальные угощения. И пироги с рыбой, и каши, и вареные яйца, а одна даже расщедрилась на курицу.

– А то гляжу, одна не несется совсем. День, второй, третий… Сколько ждать-то? Кормить ее задаром нечего, к тому же вдруг околеет? Я всё ждала – для чего-то же она захворала. А теперь ясно, для чего. Чтобы поминальный суп сварить, – поясняла баба свою щедрость.

Мне, как родственнику покойного, досталось крылышко. И я растягивал удовольствие – разжевал каждый хрящик, обсосал каждую косточку. Так давно не ел курятины! С зимы, наверное.

Поначалу застольные разговоры шли через силу, но после нескольких кружек хлебного варева гости перестали скромничать.

– Ты, паря, не боись. С тебя ни медяка не возьмем, – говорил мне Харт, обдавая запахом скисшей опары. – Шкура кровавого волка стоит немало. Продадим ее, оттуда и заберем твой долг: и за хранителя, и за домовину, и за стол, и за холстину. Так что, считай, Тарг сам себе похороны оплатил.

Я кивал и думал, что шкура кровавого зверя явно стоит больше, чем все поминальные хлопоты, а оставшиеся монеты соседи себе заберут, обо мне и не вспомнят.

– Там, конечно, поболее будет, но оно пойдет на корову взамен той, что зверь задрал. Видишь, ты при своей скотине останешься! Да, Тарг изрядно о тебе позаботился. Хороший был человек.

Да-да, он хороший. Ты хороший. Все хороши. Только мне-то как дальше жить? Корову он мне оставил. А почто б он ее забрал? Чужая-то ведь не по дурости или лености пастуха померла! Ее не обычный волк загрыз, а кровавый! Кто из них сумел бы забить кровавого зверя одним лишь кнутом? Да никто!

Я с трудом удержался от гневной брани, лишь отвернулся, будто снова слезы накатили. А соседи всё сидели да судачили, мол, когда приедут новусы да останутся ли, а если останутся, то надолго ли. Еле-еле дождался, пока все наедятся и уйдут.

Как только ушел последний гость, я подскочил на месте и оглядел дом так, будто никогда его прежде не видел. Пока обряжали да обмывали усопшего, мне вдруг подумалось, что у отчима должны быть какие-то монеты. Не всё же он отдавал господам да хранителям, явно же что-то припрятывал для себя. Холстину мы покупали, горшки, еще чего-то, а продавали осенью убоину. Да, кое-что попросту выменивали на часть зерна и мяса, но я был уверен, что деньги у отчима есть.

Где бы я спрятал кошель? Не на виду, это и дураку ясно. Я ощупал лавку, где обычно спал отчим, проверил соломенный матрас, осмотрел шкуры, заглянул в каждый горшок, хотя кухонной утварью занимался сам, проверил щели в стенах. Немного подумал и сбегал за заступом. Если нет ни в тряпках, ни в стенах, значит, где-то под землей.

Первым делом, я расковырял пол возле порога. Утоптанная почва была как камень, даже заступ еле-еле брал. Потом возле отчимовой лавки. Потом за очагом…

К ночи я взмок, как загнанная лошадь, а земляной пол во всем доме был взрыт и перекопан. И только тогда меня осенило, что коли бы отчим запрятал монеты в полу, так в том месте земля была бы мягче. Не стоило копать везде, довольно было лишь проверить на твердость.

Вторая умная мысль: с чего бы отчим вообще стал прятать монеты в доме? Я же всегда поблизости кручусь. А куда он меня не пускал? Верно, в кладовую, где хранились все припасы.

Продолжил поиски я уже с утра, когда выгнал скотину, собрал яйца и выпустил кур на травку. Мне изрядно мешала Филора, всё заглядывала и спрашивала, не нужно ли помочь с чем. Как будто отчим вот прям помогал мне с такими заботами! Будто у меня ни рук, ни ног нету. Хорошо, что Харт ее одернул, мол, не мешай мальчишке, он уже совсем взрослый, даром, что Сфирре пока дары не подносил.

Когда соседка отвлеклась, я протащил заступ в кладовую, сбегал за светочем, потому как кладовая устроена в землянке, и там нет ни единого оконца. Зерно хранится отдельно, но к лету оно обычно заканчивалось, так что я отлично знал, что там не наберется и мешка. Отчим бы не стал прятать монеты там, так как после сбора урожая до земли не сразу и докопаешься.

Я оглядел наши скудные припасы, вздохнул и принялся за работу: залез в каждую кадку, прощупал каждую щель, заодно прибил пару мышей, заглянул в каждый мешок и в каждую бочку. Под конец осталось лишь одно непроверенное место – это двадцативедерная бочка из-под квашеной капусты. Самой капусты там осталось немного, но даже пустая бочка весила больше меня. Отчим славился своей силой. Где еще он спрятал бы монеты, как не под такой бочкой, которую мог сдвинуть только он?

Так что я поднатужился и пихнул бочку. Она даже не шелохнулась. Я уперся ногами и руками, закряхтел, толкнул что было сил. Ничего. Тогда… тогда сделаю иначе! Я взял заступ и начал рыть возле бочки так, чтобы она сама накренилась и упала. И сразу же понял, что верно угадал – тут копалось намного лучше, чем в доме.

Когда яма была готова, я снова навалился на клятую бочку. Ронять легче, чем двигать! И она со стуком, наконец, опрокинулась. Я схватился за заступ, наскоро раскидал землю, да там и немного было, едва ли с ладонь. Сверток! Хотел было его вытащить, да тяжело пошло, потому я стряхнул грязь, едва сдерживая нетерпение. Сколько же монет скопил отчим? Неужто сотню? Аккуратно развернул тряпицу и обомлел.

Это же… Нет, так не бывает. Не может быть!

Я протянул руку и коснулся холодного железа.

Меч! Настоящий меч! Откуда? Откуда он у обычного пахаря? Это ведь нельзя! За такое не то, что высечь, – казнить могут.

Но ладони сами потянулись к нему. Я обхватил жесткую шершавую рукоять и попытался поднять меч. Очень тяжелый! Острие оторвалось от земли, но взмывать вверх отказывалось напрочь. Потом руки затряслись, и я его выронил.

Это не просто меч! Меч для новуса, не меньше. Сколько такой стоит? Уж явно побольше всей нашей деревни. Я таких чисел и не знаю. Да вот беда – продать я его никак не смогу. Даже не знаю, кто бы его взял. К нам приезжают торговцы, да только у них самих в кошелях одна медь. Много ли надо денег, чтоб купить мяса или зерна? В городе, может, и найдутся покупатели, те же новусы, к примеру, только им проще обвинить меня в воровстве и забрать меч задаром.

Я его закопаю обратно. И бочку сверху поставлю. Забуду напрочь о том, что лежит в моей кладовой. Есть такие богатства, которые лишь навлекают беду на людей, и меч как раз из таких.

Когда страх схлынул и я чуток успокоился, то вспомнил, что в свертке лежал не только меч, просто он сразу бросался в глаза и затмевал всё прочее. Пальцы всё еще тряслись, и я кое-как ухватил два кошеля. Один тяжелый, с медью, а второй – и я снова перепугался – с серебром. Отродясь серебра не видывал. Тоже закопать и забыть. У крестьян не должно быть серебра.

В свертке также я нашел книжицу. Еще одна вещь, которой не может быть у пахаря. Кто из нас знал грамоту? Во всей деревне лишь один умел читать и складывать слова – это хранитель корней. Но за книгу хоть не убьют! Так что я решил ее не закапывать. Может, торговцы возьмут ее за пару медяков? Или сколько такая может стоить? Вроде бы невелика, всего с ладонь, узоры в ней красивые, вон и рисунки есть.

И в последний черед я поднял небольшой комочек, завернутый в тряпицу, развернул и увидел ярко-красный камень величиной с горошину. Или то не камень? Под пальцами он немного проминался, будто свежий сыр. Тут уж я вообще не понимал, что это за камень и для чего он.

Словом, отчим оставил щедрое наследство, вот только за большую его часть с меня живьем сдерут шкуру, хотя бы чтоб узнать, откуда такое богатство у отчима и кем он был.

Глава 3

Весь день и всю ночь меня тревожили тяжкие думы. Я таскал воду и думал, поправлял плетень и думал, резал ветки и думал. Хорошо, хоть осталось кое-что с поминального стола – не пришлось стряпать, а то я б настряпал такого, что потом свиньи бы отказались жрать.

Может, отчим, когда бродил по миру, встретил на поляне растерзанного кровавыми зверями новуса? Как и заповедует древо Сфирры, он похоронил усопшего и забрал его добро с собой. Только зачем брать меч? Прибыли с него никакой, а бед он может принести немало. Нет бы прихватить сапоги. На сапогах имени не написано, сапоги нужны всякому. Даже если не по ноге, так их и продать недолго. Или вот, к примеру, котелок. Должен же быть у странствующего новуса котелок? Железо само по себе дорого, будь то меч или кочерга, только котелок не так опасен.

Или всё было иначе. Отчим увидел новуса, который из последних сил отбивался от кровавых зверей. Чтобы спасти несчастного, отчим взял валежину и добил оставшегося волка. Изорванный новус только и успел взять с Тарга клятву, что тот отнесет меч и кошель семье, а сказать, где они живут, уже не смог. Вот и бродил отчим по миру, чтобы отыскать жену и сыновей того новуса, отчаялся и женился на моей матери. Меч хранил и к серебру не притрагивался согласно данной клятве. Но я-то клятвы не давал, а потому могу делать всё, что вздумается.

Хотя на самом деле я уже уразумел, что Тарг сам был новусом. И меч тот его, и серебро его, и книжица та. Потому сразу после свадьбы у нас появились и коровы, и свиньи, и куры, и утварь всякая. Даже пары лет не понадобилось.

Вот только я никак не мог взять в толк, для чего новусу натягивать шкуру пахаря. Как ни пытался, ничего в голову не приходило. И вместе с раздумьями во мне росла злость. Если Тарг и впрямь был новусом, почему он не сделал новусом меня? Почему не научил драться? Почему не наделил небывалой силой? Почему не спас мать? Новусы ведь всё могут!

Я даже ходил на его могилу и долго смотрел на хилый ясеневый росток. Стоит лишь чуть дернуть рукой, и тонкий стволик переломится. И тогда древо Сфирры не примет душу отчима. Придется ему скитаться без утешения и успокоения до конца времен, пока древо Сфирры не погибнет. Но я не тронул росток. Пусть живет. В конце концов, я не был Таргу родным сыном.

А как воротился с кладбища, увидел то, что заставило забыть обо всем.

По главной улице деревни в клубах пыли, пугая мирно клюющих травку кур, неспешно ехали четыре всадника. Огромные кони величаво подымали и опускали тяжелые копыта, не удосуживаясь бросить и косого взгляда на убогие домишки и хлипкие изгороди. Мужчины, покачиваясь в седлах, улыбались и говорили меж собой, не понижая голоса. Они не боялись, что их кто-то услышит.

– Больно тихо для мест, где объявился кровавый зверь! – сказал рыжий, сплевывая сквозь щель в зубах.

– Откуда тут ему взяться? До города рукой подать. Опять со страху драную псину приняли за кровавого волка! – отозвался второй, со шрамом на подбородке.

Я во все глаза рассматривал и богатые попоны на лошадях, во всей деревне такую дорогую ткань можно было найти лишь у хранителя корней, и рукояти мечей, торчащие из поясных ножен, и блестящие кольчуги, проглядывающие из-под сюрко. Вот так выглядят новусы! Вот так они живут! Ездят на дорогих конях, носят дорогую одежду, ничего не боятся и делают, что им вздумается!

– Тогда придется их наказать, – рассмеялся третий, с длинными усами. – Что, мы зря ехали, ноги коням били?

– Нет, – покачал головой самый старший. Его легко можно было отличить от остальных по шлему, похожему на яйцо. Забрало шлема было поднято, но я углядел лишь крючковатый нос. – Слишком близко к городу. Нашумим.

Кто-то донес весточку о гостях старосте, и тот выскочил со двора, как ошпаренная лягушка. Старик кланялся и кланялся, попутно бормоча извинения, что не встретил на околице, что не подготовил пир, что не…

– Будет. Говорят, у вас тут кровавые звери завелись, – спокойно сказал старший всадник.

– Один! Всего один. Но его уже убили, – и староста упал на колени.

Рыжий снова сплюнул:

– Кажись, Дорек был прав. Спутали обычного волка с кровавым.

– Прошу прощения, господа новусы, но мы никак не могли спутать. Мы отрубили ему голову, могу показать.

А новусы, не глядя на старосту, продолжали насмешничать:

– Из-за этого меня сорвали с красотки Бриэль.

– Только зря спешили. Говорил же, надо выждать, пока выжившие крестьяне сами не добегут до города. Так трясутся над своими коровами, что любую шавку кличут кровавой.

Спешили? Это они-то спешили? Я едва не захлебнулся собственной слюной со злости. С похорон отчима прошло уже два дня! А убили кровавого волка днем ранее! От нашей деревни до города полдня пешком, если выйти с рассветом, а верхом и того менее. Да если б Тарг не убил того зверя, мы бы уже остались без стада!

Староста кликнул сына, и тот вынес насаженную на палку голову кровавого волка. Даже сейчас, без тела, без длинных лап и острых когтей, без глаз, выклеванных птицами, она внушала страх. Довольно было лишь глянуть на оскаленную пасть с клыками, как у меня затряслись ноги. Вскрикнули от ужаса бабы, кое-кто из детишек разревелся, а несколько мальчишек подались вперед, чтоб рассмотреть морду поближе. Ну да, они-то не видели волка целиком! И их отцы не бились с ним намертво.

– Ты глянь! И впрямь кровавый волк! – удивился рыжий. – Да матерый какой!

Старший новус спрыгнул с коня, подошел к голове и кивнул:

– Вы не напрасно нас позвали. Наказывать не станем.

Староста с облегчением выдохнул и поблагодарил господ новусов за милость.

– Шкуру тоже не отберу. Скажи только, кто его убил? Много ли народу полегло?

– Пастух убил. Он не совсем пастух, вернее сказать, не всегда, просто в тот день был пастухом, – залепетал староста. – Тарг его звали. Он один и убил.

– Один? – старший обернулся к своим подчиненным. – Кто из вас вышел бы один на один с таким зверем?

Те промолчали.

– Позови своего пастуха! Глянем, что это за герой такой!

– Так нет его! Помер он. Третьего дня и помер. Сильно кровавый зверь его порвал.

– Ну раз помер, значит, помер.

Старший выхватил нож, вогнал его прямо в волчье темя, чуть покачал лезвием. С хрустом череп раскололся. Из раны новус осторожно выковырял какую-то штуковину, похожую на кусок гнилого мяса.

– Воды! – велел он.

Когда он ополоснул эту мерзость и покатал ее меж пальцев, я с удивлением увидел на его ладони ярко-красный камешек, как две капли похожий на тот, что я нашел в отчимовом схроне.

– Если бы твой пастух остался жив, я бы отдал это ему. Но раз он помер, заберу себе.

– Конечно, господин новус. Как пожелает господин новус!

Значит, это тоже ценная вещица, если новус не побрезговал испачкать свой нож. И за нее тоже можно получить немало денег. Вот только бы знать, сколько она стоит и разрешено ли крестьянину такую иметь? А то вдруг за нее тоже рубят головы.

Старший запрыгнул на коня, отмахнулся от старосты, который настойчиво, но без искреннего желания, приглашал его остаться на скромное застолье, а потом новусы уехали обратно в город.

Толпа возле дома старосты потихоньку начала расходиться. Мальчишки попытались стащить голову волка, но их прогнали пинками, тогда они убежали играть в новусов и кровавого волка. Бабы разошлись по своим делам. А я прислонился к изгороди, чтоб послушать разговоры взрослых. Вдруг они скажут что-то про этот камушек? И мои надежды оправдались.

– Сарен, а что это он вытащил из головы волка? – спросил мой сосед Харт.

Старик вздохнул:

– Это ядро.

– Ядро? Какое ядро? Неужто то самое?

– Оно.

– Это что же, если б я первым его вытащил и съел, сразу стал бы новусом? – удивился сын старосты. Тот самый, который притащил насаженную голову волка.

– Дурень ты, Ларс. Если б ты его сожрал, то попросту бы помер. Изнутри бы тебя выжгло! И мне жить бы стало полегче! Прожил тридцать лет, а ума не нажил, – рассердился староста.

– Но я сам слыхал, что так делается! – возмутился Ларс.

– Так, да не так! Если б все было столь просто, каждый дурень бы смог стать новусом. Даже такой, как ты! Еще слова нужны особые, заговоренные, а их знают лишь в культах. А в культы кого попало не берут, да и стоит их учение дорого. Хоть всю деревню продай, а всё равно не хватит. Ладно, иди работай. И вы все ступайте!

Мужики разошлись, а я так и сел под изгородью.

Ни разу я не вспомнил о предсмертных словах Тарга, ни разу! А ведь неспроста он заставил их повторять. Отчим дал мне всё, чтобы стать новусом: ядро кровавого зверя, заговоренные слова, кошель серебра и меч. Хорошо, что я не сломал тот ясеневый росток! Надо бы воды принести и полить его, чтобы крепко прижился!

Вот только помню ли я те слова? Как же там было? Камни, вода, лед, огонь… и что-то про жизнь. Меня аж пот прошиб со страху, что я всё забыл. Никогда себе не прощу, если из-за собственной глупости упущу удачу.

Я вернулся в дом, сел возле отчимовой лавки и начал вспоминать. Вот тут он лежал, весь израненный, а вот тут сидел я. Он позвал меня и велел повторять.

Заветные слова всплыли будто со дна мутного бочага, и я прошептал:

– Море камней и льда,

Пылает в огне вода.

Ветер из пепла и стали

Стирает жизнь навсегда.

Оглянулся, прислушался – ничего. Встал, попрыгал, попытался поднять стол – едва пупок не надорвал. Знать бы, как оно должно действовать. Вдруг их нужно говорить лишь при свете луны? Или сидя по пояс в воде? Конечно, там еще и ядро нужно съесть, но мне было боязно. А ну как помру? Сгорю изнутри, как сказал староста? И посоветоваться не с кем.

Может, у старосты спросить? Он вон сколько всего знает: и про ядро, и про слова. Но если я спрошу, он может задуматься, с чего бы мне таким интересоваться. Вдруг он ведал, что Тарг был новусом? Чужаков у нас особо не жалуют, а вот Тарг остался и прижился. Явно же староста что-то знал. А вдруг догадается про схрон? Тогда не видать мне ни ядра, ни монет, ни меча. А если захочет выпытать слова?

В городе я бывал всего два раза. Первый – давно, еще с отцом, и оттуда я помню только большой имбирный пряник, который обсасывал весь день. А второй – уже с отчимом и матерью. Мы приехали на ярмарку прикупить новые ткани матери на платье. Там было шумно, людно, весело. Пугали ряженые в смешных и страшных личинах; плясали, размахивая цветастыми рукавами, бродячие скоморохи; толкались лотошники, предлагая пироги, пряники да горячие сосиски. Служители Сфирры во всем зеленом вышагивали промеж людей со строгими лицами. А потом кто-то крикнул: «Душегуба казнить будут!», и толпа хлынула к Веселой площади. Мать тогда ходила тяжелой, и отчим, оберегая ее, не заметил, как меня утащило вслед за остальными.

Поначалу я испугался, отхватил немало ударов чужими локтями и коленями, споткнулся, вцепился в незнакомого мужчину, чтоб не упасть, а тот не рассердился. Вытянул меня повыше и подсадил на каменный столб:

– Гляди-гляди! Вон как душегубов наказывают! Оно всякому полезно!

И я глядел во все глаза. Как худого заросшего волосьями по самые брови мужика выволокли на помост, содрали с него рубаху и привязали к столбу. Волосья у него росли не только по лицу, но и по всему телу, даже спина выглядела мохнатой. Какой-то важный господин долго и скучно зачитывал многочисленные преступления виновного, но до меня не доходило ни слова, как и до людей вокруг. Потому они зашумели, затолкались, чтобы пробраться вперед, а когда не вышло, то начали кричать, чтоб начинали казнь.

На помост вышел палач с тяжелым бичом и после кивка господина ударил душегуба по спине. Даже с самого края площади я увидел красную полосу, проступившую через шерсть. И вот крик преступника долетел до меня во всей красе. Бич поднимался и опускался, превращая человеческое тело в кровавое месиво, а народ вокруг громко считал удары. На пятидесятом палач остановился. Его грудь тяжело вздымалась, по лицу стекал пот, да и его роба насквозь промокла. Не так уж легок хлеб палача! А голос преступника к тому времени стих, и непонятно было, помер он или в беспамятстве.

После этого меня сильно дернули за ногу, и я слетел со столба. Внизу меня ждал взбешенный отчим, и его выцветшие от ярости глаза тогда показались страшнее, чем бич уставшего палача.

Так чего я о том вспомнил? Если староста задумает выбить из меня заветные слова, я молчать не стану, сразу всё выскажу. В конце концов я же не клялся хранить их в тайне! Но я не настолько глуп, чтоб дать старосте меня заподозрить.

Пусть ядро полежит в схроне еще немного.

Глава 4

Большое хозяйство требует немало хлопот. Пока подоишь коров, пока их выгонишь, задашь корму свиньям и курам, натаскаешь воды, глянь, уже полдня пролетело, пора наполнить брюхо. А это значит: принести дрова, вскипятить воды, подождать, пока разварится зерно, из ягод и трав затеять взвар, на вечер надобно намолоть ручными жерновами муки, от чего потом отваливалась рука. Починить ограду, убрать фасоль, вылущить ее, просушить. Снять сливки и сбить масло, часть молока оставить, чтоб скисло, а скисшее подвесить в холстине стекать, чтобы сделать сыр – этому я немного научился, пока выполнял бабские работы. Встретить скотину, снова натаскать воды, подоить вечером и убрать молоко в холодную. А скоро пора снимать урожай с огорода, снова надо будет резать, солить, квасить… Отчим закупил соль впрок, так что хоть об этом думать не придется.

А ведь скоро поспеет ячмень! А за ним овес и рожь.

Теперь надо мной уже не смеялись, скорее жалели. Да я и сам понимал, что не поспеваю, хотел лишь дотянуть до осени, чтоб распродать лишнюю скотину не за бесценок. Весной у меня всяко заберут большую часть земли, ведь я всё равно не смогу всю ее вспахать и засеять.

Можно нанять батраков, но как я объясню, откуда у меня столько монет? А вдруг они меня ограбят? Или убьют и ограбят? Я и так дурно спал по ночам, прислушивался, не крадется ли кто в кладовую.

Пока я хлопотал по двору, всё время проговаривал про себя заветные слова, чтоб не забыть. Раз за разом, снова и снова, до тех пор, пока слова не размывались, и я уже не видел за ними смысла. Они вросли мне под кожу, и казалось, даже будучи при смерти, я смогу их повторить.

Да, я трусил. Нещадно трусил.

Мне было бы куда как проще, если б я стал новусом. Даже если не пойду в город и не напрошусь в городскую стражу, моих сил хватит на всё хозяйство. Но всякий раз, когда я доставал то ядрышко, вспоминались слова старосты: «Если б ты его сожрал, то попросту помер. Изнутри бы тебя выжгло!» И я снова заворачивал ядро в тряпицу и убирал в схрон.

А что, если староста тоже знал лишь часть правды? Помирать я никак не хотел. Обжигаться уже ой как больно, а каково сгорать изнутри?

Когда ячменный колос налился тяжестью и пожелтел, я понял, что еще неделя, – и надо будет его убирать. Пришла пора договариваться о подмоге! И я нехотя поплелся к дому старосты.

Старик хоть и был в преклонных летах, но не утратил ни крепости телесной, ни ума. Тяжелые работы уже давно легли на плечи старшего сына и внуков, а разговоры со сборщиками податей, с хранителем корней, с городскими посланцами и с торговцами он взял на себя. Когда надо – поклонится, когда надо – сдвинет брови и пригрозит. Хитрый старик! Наверное, немало добра оседало в его сундуках и закромах, но и деревня при нем не хирела.

Сегодня староста, видать, находился в добром расположении духа: сидел в тени старой раскидистой вишни, выстругивал что-то из деревянной чушки и насвистывал себе под нос.

– Почтенный Сарен, – согнул я спину в низком поклоне.

– Лиор, – кивнул старик.

– Хочу попросить у вас доброго совета, ведь ни отца, ни матери у меня нет, больше не к кому обратиться.

– Не зря говорят, что беда добавляет года, – усмехнулся Сарен. – Мой третий внук хоть и преподнес дары древу Сфирры, а всё дурень дурнем. Ни разу не попросил совета у старших, думает, что сам всё знает и разумеет. Это ведь только молодые пыжатся, хотят своими силами, хотят сами, а чем старше становишься, тем больше понимаешь, что нельзя жить одному. Сила-то в общине! Сперва ты поможешь людям, а потом люди помогут тебе. Только так и держимся! Только так и стоят города.

Я немного приуныл. Это я еще до самого совета не добрался, а он мне уже столько наговорил. Стосковался по людям, что ли? Или внуки слишком непочтительные?

– Так для чего ты пришел к старику? В чем твоя нужда?

– Ячмень спеет.

– Да, мы уж точим серпы, готовим цепы.

Я помолчал, собираясь с духом, и выпалил, как есть:

– Один я никак не справлюсь с урожаем. Прошу подмоги у деревни. Ведь жаль, если зерно пропадет почем зря!

– Конечно, мы тебя одного не оставим, – мягко сказал старик. – Я уж и так каждый день говорю своим внукам, чтоб брали с тебя пример. Вон какой ты работящий и упорный.

В груди аж потеплело. Может, не столь уж и хитер старик? Зря я на него наговаривал.

– Но у всех есть и свои хлопоты, свои поля, – продолжил он. – Не могу ж я заставлять людей бросать своё ради чужого! Вот как управимся со своим урожаем, так сразу придем к тебе на подмогу.

Я опустил голову, чтоб не показать всю ту злость, что меня обуревала. Сразу придут на подмогу! Это когда? После сбора ячменя его надо обмолотить, провеять, просушить и убрать, а там уж придет пора жать овес с рожью, и их тоже надобно молотить и всё такое. Потом появятся сборщики податей, торговцы – это тоже хлопоты. И мое зерно уйдет на корм мышам да сусликам!

– Верно говоришь, почтенный Сарен, – медленно проговорил я. – Даже ради помощи сироте никак нельзя забывать о родных детях. Потому я прошу помощи не задаром. Каждый, кто выйдет на мое поле, сможет забрать два снопа из десяти.

С самого начала я знал, что за помощь придется платить, и был к тому готов. И если бы старик сразу перешел к обсуждению платы, я б не удивился. Но он нарочно сперва дал тщетную надежду.

– Сердце радуется, глядючи на столь разумного отрока, – ответил староста. – И будь то в недород, любой бы согласился. Древо Сфирры этим летом щедро к нам, и урожай будет добрым. Не успеет люд и свое собрать, и тебе помочь – даже за два снопа из десяти.

– Может ли почтенный Сарен надоумить, какая плата будет достойной их трудов? Все же по малолетству у меня мало опыта, и я не знаю, что нужно предложить, чтоб не обидеть односельчан.

– Трудно сказать. Но думаю, что сумею уговорить людей за половину урожая.

Пять снопов из десяти? А вторую половину я отдам в качестве подати. Что так, что эдак мне останется лишь то, что я сам сожну. Но если не согласиться, тогда придется отдавать подать из собранного мной зерна. Как ни крути, я останусь почти ни с чем.

– Почтенный Сарен, наверное, забавляется над бедным сиротой. Если я отдам половину урожая, тогда все труды моего отца уйдут кому угодно, но не мне. А ведь он отдал жизнь за деревенское стадо. Даже новусы говорили, что не вышли бы против того зверя один на один! Надо было ему убежать вместе со мной! – я залился горючими слезами. – Пусть кровавый зверь сожрал бы хоть всех коров, зато отец бы выжил. Что ему за дело до деревни? Почему он думал о нуждах людей, которые не хотят даже полдня потрудиться на благо его сына? Если каждый хотя бы полдня поработает на моем поле, весь урожай будет собран. Но нет! Недаром же говорят, что добро живет лишь до вечера, а зло не умрет и через десять лет.

Никогда прежде я не называл Тарга отцом, да и он ни разу не сказал мне «сын», но сейчас слово «отчим» выглядело бы неуместно.

Мои слезы и крики услышали соседи, и некоторые бабы подтянулись поближе, чтоб узнать, почему староста так обижает несчастного сиротку.

Сарен хмыкнул, погладил бороду и сказал:

– А ведь верно. В благодарность за храбрость твоего отчима я, может, и смогу уговорить их за четыре с половиной снопа из десяти.

Вот же плешивый пёс! Неужто убийство кровавого волка стоит всего половину снопа? И я продолжил стенать и плакать, повторяя, как же мало ценят в деревне столь великий подвиг, который даже новусам не по зубам, и что больше четырех снопов из десяти я дать никак не могу.

Наконец мы сговорились на четырех снопах, даже согласились, что та же плата будет и при сборе ржи с овсом. Я вытер слезы, староста удрученно покачал головой, показывая, как тяжело ему придется потрудиться, чтобы уговорить сельчан выйти на мое поле за такую малую плату, но по блеску в его маленьких глазах я понял, что прогадал. Любопытно, сколько из тех снопов староста заберет себе? Уж никак не меньше одного из каждых четырёх.

Я уж хотел уходить, как вдруг Сарен остановил меня:

– Лиор, как бы ты ни старался, сколько бы ни работал, всё равно не сможешь удержать столь большое хозяйство.

– Благодарствую, почтенный Сарен. Я знаю.

– Да, распродашь ты коров, зерно, но монеты ведь не скот, они быстро утекут, сам не заметишь.

– Все мы ходим под ветвями Сфирры, – пожал я плечами. Выбора-то у меня нет.

– Да и неправильно это, что мальчик, еще не поднесший дары древу, живет один. Не по-людски это.

Я испуганно посмотрел на старика. О чем это он? Неужто хочет забрать вообще всё? Зачем тогда было устраивать торги?

– Пока мы с тобой беседовали, древо Сфирры одарило меня своей мудростью и надоумило, как быть. Закон ведь говорит о том, что ни женщина, ни дитя не может владеть землей, домом и скотом. Вернее, владеть-то они могут, а управлять – нет. И надобно кому-то постарше и поумнее помочь несчастным. Знатные для того назначают опекуна, но мы – люди простые, да и не всякий согласится взять на себя эдакую обузу.

С каждым словом мне всё сложнее было притворяться почтительным и благодарным. Кулаки сжимались сами по себе, и стоило немалых усилий их разжать и спрятать за спину.

– Потому мне подумалось об ином способе, к примеру, сговорить тебя с чьей-нибудь дочкой. Для обручения ты маловат, но сговорить можно хоть сразу после рождения. Тогда твой будущий тесть должен будет позаботиться о хозяйстве зятя, ведь никакой отец не захочет отдавать дочь за нищего. Тесть сохранит для тебя и землю, и скот, а как придет пора, так ты подрастешь, женишься и заберешь свое. Есть ли у тебя какая девица на примете? Я вот в твои годы уже заглядывался на одну, а может, и не на одну, – старик рассмеялся.

– Вот уж впрямь, пошел за водой, да поймал рыбу, – натужно улыбнулся я. – Твой совет, почтенный Сарен, очень хорош. Только сразу я ответить не смогу, надо посидеть да подумать. Я ведь прежде на девиц и не заглядывался, уж больно отчим был строг.

– Только дурак сразу машет топором, умный сначала к бревну присмотрится. Конечно, подумай. Женитьба – дело серьезное.

И я поспешно удрал домой, чтобы старик не выдумал чего-то еще.

Ишь, каков хитрец! Сговориться, значит! Да только сговор потому и называется сговором, что там одни лишь слова, а слова что полова(1): куда ветер дует, туда и летят. Вот сговорюсь я с чьей-то дочкой, ее отец скотину себе уведет или зарежет, заберет утварь вплоть до последнего горшка, а потом скажет, что я дочке пришелся не по нраву. И останусь я и без жены, и без добра.

Да, в деревне всякий будет понимать, что это обман, но никто за меня не вступится. Кто я? Всего лишь сирота, и за мной нет никого. Зачем защищать мальчишку, если при этом разозлишь целый род? Староста ведь недаром начал с того, что сила в общине. Один ты ничего не стоишь. Если, конечно, не новус.

Привычные хлопоты захватили меня до самой ночи, а как стемнело, уже и они не могли отвлечь от тяжких дум. Что делать? Как поступить? Покориться старосте или всё же пойти поперек? Почтенный Сарен не догадывался, что у меня есть еще один выход.

Я вытащил ядро из схрона и долго смотрел на него. Светоч горел едва-едва, но даже сейчас я видел красные сполохи на камушке. Что будет потом? Выживу ли я? Верно ли угадал последнюю волю отчима? А вдруг это не заветные слова? Мало ли что при смерти человек наговорит?

Если я стану новусом, смогу убрать больше зерна. Если стану новусом, смогу защитить себя. Если стану новусом, сумею протянуть до осенней ярмарки. А потом уйду из деревни, потому что жизни тут мне уже не будет.

Вдохнув поглубже, я закинул ядро в рот, зажмурился, ожидая боли. И она пришла…

______________________________________________________________

1 Полова – отходы при обмолоте и очистке зерна хлебных злаков.

Глава 5

Ядро скользнуло по языку, растеклось огненной жижей по глотке и дальше, дальше, пока все мое нутро не вспыхнуло. Я разинул рот, засунул туда пальцы, чтобы выхаркать отраву… Поздно! Из глаз потекли слезы, изо рта хлынули слюни, но я даже не мог сглотнуть – от боли горло сжалось в камень. Я вопил, но не слышал даже писка.

Я же сгорю изнутри! Нет! Не хочу!

В брюхе полыхал огонь. Я корчился, рвал рубаху и царапал шею, чтобы выскрести оттуда обжигающие угли. Нож! Дайте нож! Я перережу себе глотку и сдохну! Только бы не чувствовать эту боль! Я бился головой о доски и скрежетал зубами! Задыхался, кричал, исходил соплями и захлебывался…

Слова всплыли сами. Я ухватился за них и начал проговаривать внутри себя.

– Море камней и льда…

Они текли и текли, расходясь мягкими волнами. За ними не было ничего: ни смысла, ни силы, ни веры. Только слова.

– Пылает в огне вода…

Слова не избавляли меня от боли, не тушили пожар. Они просто были.

– Ветер из пепла и стали…

И понемногу уводили меня прочь. Прочь от сгорающего тела, от нестерпимой боли и от всего земного.

– Стирает жизнь навсегда.

Вскоре мне стало всё равно.

Я знал, что мое тело сгорает в невидимом огне. Видел, как бились о земляной пол руки и ноги. Слышал неприятный скрип трущихся друг об друга зубов и хриплое дыхание. Но это будто был не я.

Хранитель корней часто говорил, что тело – это всего лишь оболочка, что-то вроде одежды для души. Когда мы рождаемся, душа натягивает на себя данное Сфиррой тело, а когда умираем, скидывает и уходит дальше. Я прежде этого не понимал. Как это так? Ведь когда рвется рубаха, у меня из-за этого ничего не болит, а вот если я порву кожу, так хоть вой!

А сейчас вот понял. Видать, обычно наша душа накрепко пришита к костям, мясу и шкуре, потому чувствует боль. Заветные слова помогают убрать эти нити, и как бы ни было плохо моему телу, я могу отойти в сторонку и переждать.

И я ждал.

Слова продолжали течь непрерывным потоком и потихоньку убаюкивали меня…

Тук. Тук. Тук.

– Лиор! Лио-о-ор! – послышался истошный женский крик.

Я дернулся и застонал. Ой, надо же, голос прорезался.

– Лиор, ты живой? Коровы уж с пастбища воротились! Ты до сих пор не проснулся? Свиньи визжат, пить хотят!

Кажись, это Филора, соседка. Неужто я пролежал ночь и почти весь день?

– Лиор, отопри дверь!

Ах да, вчера-то я догадался опустить засов, прежде чем проглотить ядро. А еще я жив! Значит, я теперь новус?

Я попытался встать, но не смог пошевелить даже пальцем.

– Теть Филора! – крикнул я пискляво. – Приболел я, встать не могу.

– Ладно! Накормлю твою скотину. И коров подою. Молоко потом заберешь. Может, травницу позвать?

– Молоко возьми себе. И спасибо!

Она ушла.

Я снова дернулся. Нет, ничего не выходит. Я чувствовал свои руки и ноги, но они почему-то не слушались. Стоило попытаться шевельнуться, как все тело пронизывала острая боль. Меня будто цепами измолотили, вместо мяса и костей – лишь клёклая тягучая квашня.

Очень хотелось пить, во рту язык прилипал к нёбу. И есть тоже хотелось. А вот облегчиться – нет. Судя по запаху, я уже это сделал. И не раз.

Неужто вот так и становятся новусами? Через боль, избитое тело и мокрые портки? А вдруг я что-то сделал неверно и больше не сумею встать? Навсегда останусь ссущим под себя калекой! Меня, наверное, попросту уморят голодом. Зачем кормить убогого?

Я бы снова расплакался, да нечем. Жажда глодала похлеще голода.

Пролежал я долго, не зная, день сейчас или ночь. Ставни на окнах закрыты, и свет не пробивался внутрь. Я слышал, как шуршали мыши в щелях, иногда они подбирались поближе и щекотали носами пальцы на ногах.

Я вдруг вспомнил, как впервые после смерти матери доил коров. Провозился с ними весь вечер, уж и не знаю, кто утомился больше: они или я. Вроде бы нетрудно: сдавить, потянуть, отпустить, сдавить, потянуть, отпустить. И так много-много раз. С непривычки у меня свело плечи, пальцы выплясывали похлеще тетки Калоры в праздник Пробуждения, а на другой день я даже ложку взять не смог, руки висели тряпочками, но потом всё прошло. Сейчас я спокойно выдаиваю трёх коров, и ничего не болит, не трясется. Вдруг и на этот раз так случится? Надо лишь перетерпеть.

Сколько раз я мечтал весь день лежать на лавке? И чтоб никаких забот! Как какой-нибудь барон! А выходит, что лежать – не так уж и весело. И думы одолевают всякие: задала ли тетка Филора корму курам? Довольно ли налила воды свиньям? Да и коровы весь день без выпаса – измучались, поди.

И тут что-то кольнуло в боку. Потом в руке. В спине. В шее. Кололо всюду. Не прям больно, будто за еловую ветку схватился, но неприятно. Я бы уже извертелся, если б мог. А дальше стало хуже. Почудилось, что в меня вгрызлись черви и поползли по всему телу, но не сверху, а внутри, под кожей. Я прямо чувствовал, как они шевелятся, пропихивают себя, извиваются и впиваются в мои жилы. По сравнению со вчерашней боль можно было терпеть, но как это мерзко! Я не орал, лишь чтобы соседи не прибежали, грыз себе губы и снова скрипел зубами.

Надо снова говорить слова! Заветные слова! Всё, что угодно, лишь бы выпрыгнуть из этого тела!

Я забубнил их себе под нос, повторяя по кругу новь и вновь. И спустя какое-то время мне удалось уйти от боли. Пусть тело само справляется со своими бедами!

Тук. Тук. Тук.

– Лиор! Лио-о-ор! Пора коров выгонять! Ты живой? Еще хвораешь? Открой, я хоть молоком тебя напою, а то второй день лежишь, огня не разводишь.

Я открыл глаза. Снова на полу. Было зябко, особенно мерзла задница из-за мокрых портков. Живот тут же заскрипел, требуя еды.

Смогу ли шевельнуть пальцем? Попробовал, и он стукнул по полу. Ни боли, ни вчерашнего бессилия. А ну-ка, тогда попробую поднять руку. Та легко взлетела наверх. Неужто и встать выйдет? Я перекатился на бок, оперся и встал.

– Лиор? Нешто помер?

– Жив я, теть Филора! Сейчас выйду! Полегчало мне.

– Хвала древу Сфирры! А то у меня сердце не на месте. Слыхала, что староста наш тебя распекал на днях! Так ты много о том не думай. Пока руки-ноги на месте, не помрешь с голоду. Ты вон какой работящий, уж без куска хлеба не останешься.

Пока тетка Филора говорила, я поменял портки, выхлебал остатки воды в ведре, выскреб засохшую корку со дня котелка и проглотил, отыскал чёрствый и изрядно подгрызенный мышами кусок лепешки, сожрал и его. Когда понял, что в доме больше ничего нет, отпер дверь, буркнул «доброго утра!» испугавшейся соседке и метнулся в кладовую. Опомнился, когда доел всю квашеную капусту в той самой бочке, а ведь там оставалось никак не меньше половины ведра!

– Что это с тобой?

Вот же! Филора-то не ушла.

– Коров выгонять будешь?

– Да, – кивнул я. – Вчера ничего не ел, изголодался малость.

Голод никуда не делся, но я хоть в разум пришел. Выпустил коров, задал корма свиньям побольше, открыл дверь курятника… Соседка, видать, успокоилась и ушла к себе, так что я занялся повседневными делами. Для начала сходил к колодцу, нахлебался воды от души, потом натаскал ее в корыта. И ведра казались легкими-легкими. Я несколько раз оглядывался: уж не протекают ли, но дорога позади оставалась сухой.

Угомонив скотину, я решил покормить и себя. Если новусы всегда так голодны, понятно, почему отчим ел за троих. Потому я подумал, что надо сварить целый котел, чтоб наверняка наесться.

Но для начала надо наколоть дров. Обычно этим занимался отчим. Ему хватало одного дня, чтобы заполнить целую поленницу. Бабоньки, заслышав стук с нашего двора, сбегались со всей округи и кружили возле, поглядывая, как Тарг мерно подымает и опускает топор. Особенно много их собиралось к тому времени, когда он скидывал промокшую рубаху и оставался в одних лишь подпоясанных веревкой портках. Отчим был мужиком видным, получше любого в нашей деревне. Остальные по сравнению с ним казались мелковатыми, мешковатыми и костлявыми. У одного пузо, у другого лысина, у третьего лицо оспой изъедено, а у Тарга кожа чистая, плечи широкие, пуза вовсе нет. Сразу видать – не отсюда он.

Я поставил полешко, завел колун повыше и ударил со всей силы. Тресть! Я оглянулся, не видал ли кто, откинул плашки и потянул колун. Он ушел в колоду по самое топорище! Не сломать бы ненароком. Осторожно, чуть раскачивая лезвие, я сумел его оттуда вызволить. Полегче надо бить, полегче. Не сразу, но я понял, как это делать. Надо рубить без замаха: поставил полено, колун приподнял до груди и тюк! Хватало одного удара, и колода оставалась цела.

Пока варево бурлило на огне, я не мог усидеть на месте. Сила новуса так и рвалась наружу. Хотелось что-то делать, куда-то ее выплеснуть. Я заново наполнил поилки, вычистил хлев и свинарник, намолол ведро муки, и жернова в этот раз крутились легко-легко, потом проглотил две миски своей каши, не пожалев на нее масла. Когда вернулись коровы с пастбища, я выдоил их намного быстрее, чем раньше. Вот что значит – новус!

Теперь я смогу сжать больше ячменя, а значит, отдавать придется не так много.

Нет, я не забыл о своей давней мечте – отправиться в город и стать бургомистровым воином. Мне хотелось сесть на красивого лоснящегося коня, надеть на себя кольчугу и яркое сюрко, повесить меч на пояс и проехаться по мощеным улочкам, чтобы все на меня смотрели и завидовали! Вот только кто возьмет в стражи мальчишку, который даже не отнес древу Сфирры дары?

Надо выждать. Еще год остался! Весной, в день Пробуждения, я стану взрослым. Родился-то я не весной, но дары всегда приносят в этот день, коли прожил пятнадцать лет. Сразу после праздника на дорогах становится людно. Каждый поклонившийся древу может выбирать свой дальнейший путь. Не такие, как мы, конечно. Крестьяне остаются крестьянами, их держит земля, но некоторые, что скопили деньжат, могут отправить сыновей в ученики к ремесленникам. К примеру, у старосты второй сын живет в городе, шорничает, а четвертого, моего ровесника, он прочит в суконщики.

Вот и полнятся дороги путниками. Кто идет пешком с единственным узелком на плече, кто – верхом на осле, кто – в повозке, а кто – на коне в окружении слуг и воинов. Едут в город, едут из города, некоторые проезжают мимо деревни, а другие останавливаются на ночь. Для того несколько крестьян у нас построили отдельные дома, чтобы пускать туда путников. Вдоль дороги выстраиваются мужики с коробами, полными пирогов да моченых яблок. Голодные и уставшие путники готовы платить немало за горячую еду. Я слышал, что однажды за пирог с рыбой расплатились не медной монетой, а серебрушкой. Может, перепутали? Староста потом эту серебрушку забрал, поменял ее на медь и вернул лишь часть, но и того много лишь за какой-то пирог. Рыба-то – вон она, в реке, задаром ловить можно!

Но до дня Пробуждения еще дожить надобно. Впрочем, чего мне бояться? Ведь я уже новус!

Глава 6

Близилась страда. Каждый день староста ходил к ячменным полям, трогал колосья, растирал зерна меж пальцами, хмурясь, смотрел на небо. Я отыскал и наточил серп, готовясь к жатве. Сдержит ли староста слово? Даст ли людей?

Новус там или нет, но чтобы убирать зерно, силушка не больно-то нужна, лишь терпение.

На пятый день, как я проглотил ядро кровавого зверя, староста, возвращаясь с поля, остановился возле моего дома.

– Лиор, – кивнул он.

– Почтенный Сарен, – поклонился я.

– Завтра будем вязать первый сноп. Ты подумал о моих словах? Выбрал девицу-то?

– Подумал, почтенный Сарен, крепко подумал. Зачем зря девку терзать пустыми сговорами? Главное ведь что? Страду пережить, а дальше-то легче будет. Так что по весне, как поднесу дары древу Сфирры, сразу, без сговора, и обручусь с какой-нибудь.

– Своим умом, значит, решил жить? – вздохнул старик. – А хватит ли его? Ума-то? Ну, неволить не стану, хотя поперек общины вставать…

Только он собрался уйти, как я его окликнул:

– Почтенный Сарен, а наш уговор насчет подмоги?

Староста обернулся:

– Вот то-то и оно, юный Лиор! Никак нельзя без общины. Ты им, а они тебе, только тем и живет деревня! Уговор есть уговор, завтра пришлю к тебе на поле людей. За четыре снопа из десяти.

– Но снопы считать не со всего поля, – уточнил я, – а лишь из тех, что свяжут помощники. Уговор таков был.

Старик покачал головой:

– Зря упрямишься. Отчим твой и тот жил, как все, силу свою не выпячивал, не бахвалился, потому его и не трогали. А ты думаешь супротив всех пойти? Как знаешь, как знаешь. А про снопы… Будет, как уговорились.

Может, я и впрямь слишком много надумал? Вдруг он на самом деле хотел лишь помочь? Жаль, я не спросил, кого староста мне в невесты прочил. Но как сложилось, так сложилось.

На другой день, едва рассвело, вся деревня потянулась к ячменным полям. Оделись не нарядно, по-простому, но девки вплели в волосы ленты, бабы повязали яркие платки. Нельзя вязать первый сноп без уважения и радости, иначе земля обидится!

Одна баба, тетка Линета, надела самое красивое платье, на шею повесила бусы, даже рукоять серпа обвязала лентой. Уже третий год именно ей достается честь срезать первые колосья, и все три года в деревне собирают хорошие урожаи. Видать, люба она древу Сфирры! Недаром для такого дела выбирают самую плодовитую бабу: тетка Линета выносила двенадцать детей, и восемь из них выжили. И она всё еще могла рожать!

Пока хранитель корней читал хвалы древу Сфирры и благодарил за милость, тетка Линета подошла к краю поля, ухватила пучок колосьев, срезала, уложила к себе на колени, затем еще пучок и еще, пока не набралось на целый сноп, несколько колосьев она скрутила в жгут, обвязала им собранное и торжественно подняла. Вот и первый сноп!

Тетка Калора затянула песню, которую подхватили все сельчане.

Сноп украсили лентами и цветами, насадили на шест и подняли поближе к небу. Потом вокруг этого шеста навалят другие снопы, чтобы получилась скирда, но первый сноп все равно останется выше всех.

Затем сельчане разошлись по своим полям. Рядом с моим, отделенная едва заметной межой, расположилась делянка Харта и Филоры. Они привели с собой детей: старшие могут вязать снопы за родителями, младшие – стаскивать их в одну скирду.

– Лиор, – улыбнулась мне тетка Филора, – как закончим со своим, так сразу пойдем к тебе. Уж как-нибудь осилим! Мира, пойди к Лиору, будешь за ним идти!

Мира, угловатая девчонка лет десяти, тут же перешла ко мне и задиристо сказала:

– Я хорошо вяжу, быстро! Не медли!

Поблагодарив Филору, я окинул взглядом бесконечное золотое море, подумал, что ни в жизни столько убрать не смогу, выдохнул, наклонился и схватил первый пук. Работа началась!

Жать зерно вроде бы нетрудно, примерно так же, как и доить коров. Один раз взмахнуть серпом, два, три… Но когда делаешь это от зари до зари да еще и несколько дней подряд без роздыха, становится очень тяжело. По утреннему холодку работалось легко: еще не устала спина, еще невесомым казался серп, но чем выше поднималось солнце, тем больше я потел, на лицо и шею прилипала разная шелуха, на спину садились привлеченные запахом разгоряченного тела мухи и слепни, и приходилось все время поводить плечами и подергиваться, как коровы на пастбище. Я жалел, что у меня нет хвоста, сейчас бы он очень пригодился.

Поначалу я еще оглядывался, смотрел, как успевает идти за мной Мира, много ли уже убрал, но всякий раз видел, что прошел всего несколько шагов, а впереди непочатый край. Аж отчаяние брало за душу. Я боялся, что не успею, что зерно осыпется, и весь тяжкий труд отчима пойдет на корм мышам, а еще боялся, что не сдюжу. И обещанных старостой людей что-то пока не видать. Да и плевать! Сам смогу! Вот сколько осилю, столько и будет, но на поклон снова не пойду. К тому же без толку. Если старик решит закусить удила, никто не сумеет сдвинуть его с места.

И я снова хватал колосья, взмахивал серпом, срезал ломкие стебли и откладывал в сторонку, где Мира умело скручивала их в снопы. Несколько раз я едва не распорол себе руку, повезло, что снес лишь кусок кожи. Мира тут же налепила листик подорожника и обвязала сверху всё теми же колосьями.

– Мама говорит, что кровь на поле – к добру. Говорит, раньше резали козу и ее кровью поливали землю, но человечья кровь еще лучше! – сказала девочка, утешая меня.

Я кивнул и вернулся к работе.

Когда время подошло к полудню, Филора кликнула Миру поснедать. Я выпрямился, стирая со лба пот и грязь. Уже ныла спина, сильно чесались места, где покусали слепни, руки затяжелели. А ведь до вечерней зорьки далеко. Так же далеко, как и до конца поля. И я не думал, что мне хватит сил и упорства продержаться. Маленькие дети у соседей уже давно утомились и спали в тени сложенной скирды, да и мои одногодки работали через силу. Крепче всего оказались не молодые парни, а старухи, чьи согнутые спины до сих пор виднелись меж ячменных колосьев. Они работали вроде бы неспешно, но неизменно оказывались впереди всех, и за ними оставались широкие просеки с аккуратно скрученными снопами.

– Тебе, что ль, помощь надобна? – окликнул сзади женский голос.

Я обернулся. Возле межи стояли три бабы: на головах платки, в руках серпы, юбки подоткнуты. Две – из дома старосты, а вот третью я узнал не сразу. Это ж сноха нашего деревенского богатея Верида, вернее, одна из его снох.

Верид известен у нас тем, что женит сыновей не на девках с богатым приданным, а на нищих сиротках, коих подбирает то в городе, то в других деревнях, а потом эти сиротки горбатятся на него до изнеможения. Слыхал, что одна, как раз городская, умела шить, так она головы не подымала, обшивая всю немаленькую семью, а когда Верид еще и торговать ее трудами начал, так и вовсе зачахла с иглой в руках. Каждый его сын хотя бы раз или два овдовел и женился заново.

А ведь у Верида была и дочь. Может, староста ее мне в невесты прочил? Тогда я верно поступил, что отказался, а не то Верид быстро бы захватил всё мое добро, дом переделал бы под путников, а я бы пошел в его дом примаком. Сам бы оказался на месте тех снох и пахал, пока не помер.

– Мне! Только вы будете убирать ячмень с того конца поля. А то вдруг снопы перепутаем?

– Ишь какой – маленький, а наглый! – прошипела одна, проходя мимо.

– Поглядим, кто больше зерна увезет, – сказала вторая.

Веридова сноха прошла молча, даже не взглянула на меня.

Я же вытер вспотевшую ладонь о портки и заново схватился за серп. Нельзя мне отдыхать! Не хочу отдавать свое!

И снова склонился над колосьями. Спина взвыла почти сразу, натертые мозоли кое-где прорвались и понемногу кровили, к серпу будто камень привесили, так он потяжелел. Где она, сила новуса? Я все еще мог поднять бревно или сильно ударить, но вот такая несложная с виду работа меня измотала. И думы… об урожае, о ноющей спине, трех бабах на той стороне поля, о замыслах старосты и неуёмной жадности Верида – они утомляли меня не меньше.

Я вновь вспомнил заветные слова. Сейчас они вроде бы и ни к чему, ведь ядер я не глотаю, да и на поле новусов не часто увидишь, но вдруг слова помогут? И я забормотал их себе под нос…

– Лиор! Лио-о-ор!

Филорин голос. Я распрямился, оглянулся на соседей и ахнул. Раньше они шли немного впереди меня, сейчас же остались далеко позади. И Мира со снопами сильно отстала! Ровные ряды срезанных колосьев на десятки шагов разделяли меня с моей помощницей.

– Прибереги силы! – крикнула тетка Филора. – А то завтра не встанешь!

Значит, слова нужны не только для ядра! Пока я говорил их, снова будто отошел от своего тела, но руки продолжали трудиться, причем получше, чем со мной. Ни одного промаха, ни одного лишнего движения! Да я даже дышал иначе: вдох – захват, взмах серпа, выдох – колосья ложатся в один пук.

Да, я чувствовал и усталость, и боль, но ничуть не больше, чем в полдень, а нынче солнце изрядно перевалило на запад.

– Ладно! – махнул я соседке.

Прошелся по уже срезанным колосьям, связал их в снопы, сложил в скирду и снова за серп.

В конце дня у меня еле-еле хватило сил, чтоб накормить скотину да подоить коров. Даже есть толком не хотелось. А на следующее утро пришлось встать еще до зари, чтобы успеть сделать всё по дому, и с рассветом вернуться на поле.

В других семьях женщины нет-нет да и вернутся в дом, чтобы настряпать на всех работников и обиходить скотину. А у меня есть только я.

И я трудился изо всех сил. За четыре дня уборки ячменя я почернел, похудел и вымотался, как никогда. Вместо костей через кожу явственно проступали твердые и сухие жилы, тугие, как веревки, на животе проступили бугры, да и плечи чуть раздались вширь.

Другие жнецы тоже загорели дочерна и истощали, только по ним казалось, будто они не ели неделю: руки как прутики, щеки ввалились, да и ходили они нынче полусогнутыми.

Я один за эти дни успел сжать больше половины поля. С остальной части честно отсчитал по четыре снопа из каждых десяти и сложил их отдельно. Вскоре за ними приехал староста на телеге и увез как долю своих баб, так и долю Верида. Мои скирды остались на поле. До обмолота еще далеко, надо, чтобы колосья отлежались, просушились, а уж потом отвезу их на ток.

Через неделю пришла пора овса, за ним рожь. Страда! Наверное, потому эта пора так и зовется, что уж больно много страдать приходится. И я страдал! Если бы не заветные слова, наверняка бы слег и не успел убрать всё зерно. Пусть я отдал едва ли не четверть всего урожая, зато оставшегося мне хватит на всю зиму даже с учетом податей.

Едва всё закончилось, как к моему дому вновь подошел староста.

– Лиор, назавтра твой черед пасти стадо.

Я так удивился, что не нашелся со словами. Есть ведь обычай, что дома, где помер мужик или остались одни старики, за стадом не ходят!

– Твой черед еще на страду пришелся, но я тебя дергать не стал, всё ж таки ты один. Но и вовсе убрать твой дом не могу. Была б у тебя одна корова – другое дело. А за три коровы, будь добр, один день пасти все равно придется.

И ведь не сказать, что он совсем не прав. Кто будет держать три коровы, если дом неполон и нет того, кто накосит вдоволь сена, кто вычистит хлев, кто возьмет на себя главные тяготы?

– Ладно. Завтра пойду.

Выпросил у Харта кнут и с утра увел стадо.

Уже больше недели стояла жара. Это хорошо для уборки зерна, но дурно для пастбища: трава выгорела на солнце, и коровам ее не хватало. Потому я, как и другие пастухи, повел стадо вдоль ручья. Всё, что поблизости от деревни, уже было съедено, так что я гнал коров всё дальше и дальше, пока не увидел пышные зеленые луга. И впервые за долгое время я вволю отдохнул и отоспался.

Возвращался в деревню довольный. Ну а что? Не потерял ни одной коровы, вся скотина вволю наелась, вон вымя чуть ли не по земле волочат, сам я бодр и свеж, аж в голове прояснилось, пережил самую тяжкую пору, так что до дня Пробуждения всяко продержусь!

Коровы сами расходились по своим дворам, я неспешно шел за своими, и тут посередине деревни на меня налетела тетка Филора.

– Лиор, горе-то какое! Беда! Хорошо, что Мира вовремя углядела, иначе бы вовсе всё погорело, а так лишь сенник один да хлев немного занялся. Всей деревней тушили! Дом, кладовая, курятник – всё уцелело. А вот сенник…

Я бросился бежать к дому.

Там, на краю, где прежде стоял сенник, доверху забитый душистым сеном, накошенным еще отчимом, зияла черная дыра. А это значит, что мои коровы не проживут эту зиму. Ни одна!

Глава 7

Я стоял перед пепелищем и молчал.

Ведь как я думал? Что староста напирал на сговор и обручение, угрожая тем, что не пришлет подмогу на поля. Зерно я всё убрал, значит, больше меня уже ничем не запугать. Ну, разве что отправит на день стадо пасти! А тут вон оно как обернулось…

Сейчас спалили сенник, а что потом сожгут? Хлев? Кладовую? Дом? Или того хуже, скирды с зерном? В них ведь и годовая подать, и еда на всю зиму, и семена на посев, и корм… В них моя жизнь!

– Тяжко одному, тяжко! Некому присмотреть за хозяйством, – проскрипел за спиной староста. – Жара вон какая стоит! Одна искра – сразу займётся. Хорошо, успели остальное подворье отстоять, иначе б вообще без всего остался.

Я боялся голову поворотить. Не знал, то ли брошусь старосте харю чистить, то ли постыдно разревусь. И сказать ничего не мог. Так и стоял, пока старик не ушел.

Как быть? Что делать? Я видел лишь два пути. Первый – сдаться: согласиться на сговор, протянуть как-нибудь до дня Пробуждения, а потом уйти. Второй – назло старосте самому сжечь всё подчистую: скирды, дом, коров. Если не мне, то и никому пусть не достанется!

Замычали коровы, требуя подоя. Они не хотели заходить в хлев – оттуда сильно тянуло гарью. Я встряхнулся. Не сегодня же будут жечь! Сначала надо дела закончить, а уж потом… Так что я отбросил думы и принялся хлопотать по хозяйству.

Вечером, ложась спать, я понял, что нет мне места в деревне. Как ни крути, надо отсюда уходить. Я ведь так и собирался, просто боялся, всё придумывал отговорки: страда, зима, скотина, но не для того я глотал ядро, не для того чуть не помер в собственном доме! Нечего новусу делать в деревне! У меня ведь и деньги есть, аж два кошеля! Только я никак не мог до конца уразуметь, что маленькие медные и серебряные кругляши чего-то стоят. Для крестьянина богатство не в монетах, а в земле, в скотине, в переполненной кладовой. Коли всё это есть, значит, не помрешь зимой, выдюжишь еще один год, а коли нет, так и монеты не помогут.

Я ведь всю жизнь здесь прожил. Как будет в ином месте? Какие люди? Где ночевать, где столоваться? Как на хлеб зарабатывать, если не растить его самому? Боязно!

На другой день я пошел к соседям и рассказал, чего хочет от меня староста и почему сгорел сенник. Тетка Филора ахала, дядька Харт молчал, хмурился, а в конце спросил, зачем я всё это им говорю.

– Не хочу я добро, отчимом и матерью нажитое, просто так отдавать старосте и Вериду. Давайте, я с вашей Мирой сговорюсь на свадьбу! Чтобы не Верид и не старик Сарен забрали мое хозяйство, а ты, дядь Харт.

– Нам твоего не надобно, – тут же отказалась тетка Филора. – Да и рано Мире о замужестве думать!

– Погодь, – оборвал ее муж. – А сам что думаешь делать?

– Уйду, иначе они меня в покое не оставят. Пожгут что-нибудь еще. К дню Пробуждения вернусь, а там видно будет.

– Хочешь, чтобы мы за твоим добром присмотрели? Не боишься, что заберу и потом возвращать не стану?

– Как надумаешь, так и делай! – улыбнулся я. – Хоть как приданое за Мирой отдавай.

– Ты, Лиор, его не слушай, – вмешалась тетка Филора. – Мы за всем присмотрим, а как надумаешь вернуться, так обратно всё и получишь.

– Я хотел до ярмарки протянуть, но видать, не судьба. Так что, дядь Харт, можешь хоть всё распродать, только не старосте и не Вериду.

– Рыжую корову оставим, – снова влезла Филора. – Я давно на нее засматриваюсь. Такая хорошая корова! Молока много дает, покладистая…

– Уймись уже. Тут мужской разговор! – прикрикнул на нее дядька Харт. – А как потом тебе монеты передать? Поди, у тебя одного ячменя на две серебрушки. Немалые деньги!

– Прибереги до дня Пробуждения. А если не приду, делай с ними, что хочешь.

К вечеру полдеревни знало, что я сговорился с Мирой, дочкой Харта, мол, увидел во время страды, какая она добрая и работящая, а обручимся мы, когда невеста войдет в пору. Многие пожалели Миру, ведь ей после замужества придется трудиться поболее, чем другим, ведь у жениха ейного нет ни родителей, ни братьев-сестер, всё самой надобно делать. Но были и такие, которые, наоборот, Мире позавидовали: сама в доме хозяйка, никто не будет ворчать, осуждать и указывать, а когда дети в возраст войдут, так она станет распоряжаться сыновьями и снохами.

Вместе с Хартом мы убрали изгородь меж нашими дворами, сделали пристрой к его хлеву, чтоб все коровы вместе были, перетащили скотину. За медяк я купил у кузнеца простое колечко и подарил его Мире. Девчушка обрадовалась и похвасталась подружкам, так что о нашем сговоре узнали вообще все.

Я прожил в деревне еще неделю, помог с обмолотом, а как все зерно сложили в мешки да отвезли в амбар, попрощался с соседями. Выкопал отчимов схрон, переложил всё в мешок, сверху уместил запасные портки с рубахой, закинул на спину котомку со снедью и ушел еще затемно, чтоб лишний раз не мелькать перед односельчанами.

Ни меч, ни кошель с серебром я в город нести не собирался. Не дурак же! Потому отволок их к лесу, отыскал место, где умер отчим, и там закопал. Сам я никогда не забуду, где это, а другие тут рыскать побоятся. Медяки же оставил: часть положил за пазуху, часть спрятал в котомке. Как без денег в городе прожить? Там ведь я не смогу сбегать в кладовую, чтоб зачерпнуть зерна и сварить кашу, или в курятник за яйцами. И знакомых там не будет, так что тетка Филора уже не постучит в дверь и не предложит угоститься пирогом.

Страшно!

В последний раз я глянул с пригорка на родную деревню, отвернулся и побрел к городу.

***

– Кто таков? Куда прёшь? Босякам тут не рады!

Я устало поднял голову и увидел двух стражей возле открытых городских ворот. Тот, что постарше, сидел на бочке в теньке, отставив копье в сторону, он на меня толком и не глядел. А вот тот, что помладше, перегородил дорогу.

– Оглох, что ль? Неча те делать тут, только воров плодить!

– Дяденька, я не вор! Клянусь древом Сфирры!

– Значит, потом станешь! – этот страж даже поднял копье, чтоб тупым концом оттолкнуть меня. – Тут медяки не раздают и хлебом задаром не кормят!

Я сообразил, что всему виной мой крестьянский наряд да почерневшие от дорожной пыли пятки. Сам страж был в красной прошитой наискось стеганке да в башмаках. Конечно, он подумал, что я очередной босяк без единой монеты.

– Да нет же, дяденька страж! Я иду к своей тетке! Родители померли, она одна у меня и осталась из родни. Поди, не выгонит единственного племянника! И медяки у меня есть!

Порывшись за пазухой, я вытащил три монеты и протянул их стражу.

– Тетка, говоришь, – он убрал копье, забрал медяки и приглашающе махнул рукой. – Так бы сразу и сказал. Иди, ищи свою тетку! Знаешь, где живет?

– Словами не скажу, но глазами вспомню, – закивал я и поторопился войти в ворота, пока страж не спросил имя тетки.

За городскими стенами всё сильно отличалось от того, что я помнил. Впрочем, тогда ведь были ярмарки, а нынче для них рановато. Вот через месяц-другой, как поспеет урожай с огородов да начнут скотину резать…

Я шел по широкой улице, что вела от ворот к главной площади, и глазел по сторонам. Дома в два яруса, причем второй был шире первого и нависал над дорогой, сточные канавы; камни после мягкой дорожной пыли неприятно давили на босые ступни. Один раз я запнулся и ударился мизинцем о выступающий булыжник, взвыл, схватился за ногу и чуть не упал. Надо мной посмеялись две кумушки, стоявшие чуть поодаль.

Чтобы больше их не веселить, я свернул с той улицы на боковую, совсем узенькую, потом еще раз повернул, еще и почти сразу заплутал. Столько домов! И все рядышком стоят, притирку. Я петлял-петлял и вышел-таки на площадь. А там стоял такой громадный домина, весь из камня. А рядом раскинулось древо Сфирры, не то самое, конечно, а один из его отпрысков. У нас в деревне такого не было! Белая толстая кора покрывала складками необъятный ствол, ветки начинались очень высоко, даже выше того каменного дома, и где-там, наверху, колыхались красноватые резные листья. Ни на площади, ни под деревом не виднелось даже одного такого листика, иначе б я прихватил себе на память.

– Смотри, куда прёшь!

Кто-то грубо толкнул меня, но не ожидал, что я устою на ногах, и упал сам.

– Сам смотри, – огрызнулся я, увидев, что это всего лишь мальчишка едва ли старше меня.

– Чё сказал? Из какой дыры ты вылез такой наглый?

Пацан быстро вскочил, придерживая руку за спиной. Я тут же хлопнул себя по груди: кошеля за пазухой не оказалось.

– Кошель мой спёр! – закричал я.

– Откуда у босяка кошель? Сам захотел меня ограбить, а теперь крик подымаешь?

На нас начали оглядываться люди, с краю площади в нашу сторону выдвинулись два стражника

– Верни кошель!

Я кинулся было на мальчишку, но кто-то подставил мне подножку, и я шлепнулся брюхом на грязные камни.

– А ты догони и возьми! – ухмыльнулся напоследок тот пацан и дал деру.

Я подскочил – и за ним. Позади что-то кричали стражники, но я их уже не слышал. Мы вмиг выбежали с площади и помчались по этим узким неприятным улочкам. Вор петлял как заяц, заворачивая за углы и перескакивая через кучи, бочки и телеги, я, хоть и новус, едва за ним поспевал, то и дело врезаясь в стены домов. А потом напоролся на какую-то щепку, поранил ногу и начал отставать.

За очередным углом я не увидел даже края рубахи того мальчишки, пробежал еще немного, глянул в одну сторону, в другую – никого, сплюнул и уселся наземь, чтоб рассмотреть рану. Кровь уже не текла, так как там всё забилось грязью. Лишь бы заноза не осталась, иначе я так долго буду хромать! Кое-как выскреб из раны черноту, подумал немного, оторвал кусок снизу портков и обмотал ступню. Хоть не так больно будет.

Когда огляделся, то понял, что воришка завел меня куда-то не туда. Домики не сияли белеными стенами, улочки не били ноги клятым камнем, и где теперь площадь с древом Сфирры – вообще непонятно. Витал какой-то мерзкий резкий запах. И пока я стоял в растерянности, из одного двора, намертво огороженного высоким крепким забором, вышел мужик в огромных толстых рукавицах, зыркнул на меня недовольно и сказал:

– Чего здесь крутишься? Пшёл вон, босяк!

Я невольно глянул на ноги того мужика. Ого! У него и сапожищи были ничуть не меньше рукавиц – высокие, из прочной кожи.

– Ограбили меня, я за вором погна…

– Вон! Иначе пса спущу! У нас таким не рады! Работы нет, нищим не подаём!

– А куда… Понял! Ухожу! Простите, дяденька!

Калитка с грохотом захлопнулась, и я побрел назад, в душе не чая, как выйти обратно.

Я поворачивал туда-сюда, выбирая улочки пошире и почище, пару раз натыкался на проходящих стражников, но они не больно походили на новусов, больше на обычных горожан, что взяли копья и решили прогуляться по городу. Все смотрели на меня с подозрением, будто на лбу какое-то клеймо выжжено.

Повезло лишь раз, когда я наткнулся на булочника, который бегал вокруг телеги, груженной мешками с мукой, и ругался с возницей. Булочник хотел, чтоб возница помог перетащить мешки в пекарню, а тот отказывался, мол, ему говорено было лишь довезти, а остальное – не его забота.

– Дяденька, я могу помочь! – подскочил я к булочнику.

– Вот хорошо, а то у меня сын в отъезде, внуки еще малы, а без пригляду никак нельзя!

Возница хохотнул:

– Да он под вторым мешком поляжет! За десять медяков и я помогу.

Булочник взвалил мне мешок на плечи – тяжелый, но не слишком, объяснил, куда класть, и я начал разгружать телегу. Шаг за шагом, мешок за мешком, пока все не перетаскал. Даже возница перестал насмешничать и уважительно покачал головой.

В оплату же я получил два душистых каравая.

– Дяденька, а вам помощник не нужен? Я сильный! И…

– Не нужно, не нужно, – замахал булочник руками. – У меня и сын есть, и внуки, много помощников. Иди, парень, иди! Котомку свою не забудь!

Я вновь закинул котомку за спину, хмыкнул и пошел дальше. Вон как интересно! Помощников много, а мешки таскать не хотят. Откусил от дареного каравая и ахнул: такого мягкого хлеба ни в жизни не пробовал! Сколько же раз зерно пропустили через жернова, чтоб получить столь тонкий помол? И маслом пахло, и медом, и еще чем-то вкусным, что я не мог угадать.

Покружившись по городу еще немного, я увидал дом, над входом в который висел засохший пучок веток. Это значит, тут можно поесть, отдохнуть и переночевать. Я перекинул котомку на другое плечо и толкнул дверь таверны.

Глава 8

Не успел я войти в таверну, как на меня уже привычно закричали:

– Куда? Нищим не подаем! Работы нет! Задаром сидеть нельзя!

Длинная и тощая, как черенок для вил, тетка грозно пошла на меня, сжимая в руке тряпку.

– Не задаром, – устало отозвался я.

Раненая нога нехорошо горела огнем, в ступне будто что-то толкалось наружу, но никак не могло выбраться.

– Ночлег в общей зале – три медяка, с едой – семь, – тут же выпалила тетка.

Я кивнул, снял котомку, чтоб вытащить оттуда последний оставшийся кошель, но подумал, что на этот раз лучше не показывать, сколько у меня монет и где они хранятся. Подозрительно окинул взглядом посетителей и остановился на одном. Тот мальчишка! Он даже не скрывался, повернулся ко мне и улыбнулся. Он тоже меня узнал.

– Ты! – крикнул я.

– Ого, у тебя еще монеты припасены? – подивился воришка. – А ты запасливый.

– Верни кошель!

– Какой кошель? Нету у меня никакого кошеля.

Тощая тетка насторожилась пуще прежнего. Но я, забыв и про нее, и про больную ногу, пошел к мальчишке.

– Верни! А не то хуже будет! – пригрозил я.

– Хуже? Хуже этого?

Он приподнял свешивающиеся набок волосы, и я увидел вместо уха неровный багровый шрам. Значит, его уже один раз поймали на краже. Если схватят во второй раз – отрежут оставшееся ухо, а в третий попросту повесят. Потому он так шустро убегал. Кто ж захочет на шаг приблизиться к виселице? Но то не моя забота!

– Монеты верни! – я подошел к нему вплотную.

– Нет у меня твоих монет! Нету! Да и как ты их узнаешь? Все монетки похожи.

Мальчишка отчего-то совсем не боялся меня. В чем-то он прав. Как я докажу, что он забрал у меня кошель? С виду он одет лучше моего, на ногах вон что-то наверчено. Но и сдаваться я не собирался.

– Драться – кыш во двор! Здесь петушиным боям не место! – рявкнула на нас хозяйка.

Как раз вовремя. Может, с пылу с жару я бы легко избил воришку, но сейчас я изрядно устал, проголодался, даже несмотря на проглоченный каравай, и чуток успокоился. Если бы он задирался или ударил меня разок, я б ему вмазал легко, а вот так, ни с чего, да еще когда он сидит и лыбится, харя одноухая… Так что я ухватил его за шкирку и дернул из-за стола, чтоб вытащить во двор. Там уж вытрясу из него всё до единой монетки!

До последнего думал, что кто-нибудь за него вступится! Хотя бы дяденьки, что сидели за тем же столом и с любопытством смотрели на нас. У нас в деревне, если бы пришлый начал нашенского брата мутузить, никто б не задумался, правый он или виноватый, всё равно б своего отстояли. А тут будто знать воришку не знают. Ну, мне же легче!

Выволок я парня в огороженный двор, потряс и вытащил восемь медных монеток.

– Остальное где? Неужто растратил уже?

Воришка рассмеялся:

– Думаешь, я только для себя по чужим пазухам шарюсь? Отдал остальное, только это себе и оставил.

– А чего не удрал снова? Или в драку не полез?

– Зачем? Ради восьми медяков? Больно надо, – скривил морду парень. – К тому ж я видел, каков ты силач! Почти как новус!

Ну и чего с ним делать теперь? Бить? А зачем? Монеты я у него отобрал, он с кулаками не напрыгивает.

– Слышь, как тебя звать-то? – спросил вор.

– Лиор.

– Ты зачем в город пришел, Лиор? К родне или работу искать? Надолго? Или вовсе с дому убёг?

– Не убёг, – быстро ответил я, хотя именно что сбежал. – До весны думаю остаться.

– Угу. Мож, в таверну вернемся? У меня там каша недоедена, да и ты, поди, голодный.

Я пожал плечами.

Когда мы вошли через заднюю дверь, на нас уставились все посетители таверны, но углядев, что оба без синяков и ссадин, разочарованно отвернулись. Я увидал свою позабытую в углу котомку, подхватил ее и сел возле воришки. Хозяйка подошла спросить, чего мне угодно.

– Вот семь монет. Это за ночь и еду, – сразу отдал я ей отобранное.

Она молча кивнула, сгребла медяки, ушла, но почти сразу вернулась с миской каши да большой кружкой ягодного взвара, поставила передо мной и удалилась.

– Айда со мной! – тихонько сказал воришка. – Не найдешь ты себе тут дела. Одни цеховые кругом, они со стороны людей брать не любят, только своих детей учат. Не, можно еще жениться на чьей-то дочке, но там не подберешься.

– Вот прям совсем не найдешь? – не поверил я.

– А ты думаешь, чего я чужие кошели дергаю? Иначе б давно ноги протянул! А теперь уж меня никто не возьмет, – и он коснулся волос с той стороны, где нет уха.

– Что-то мне не хочется безухим ходить.

– Тогда лучше не попадайся. Хотя для тебя иное дело отыщется! Видно же, что ты хоть силен, да неповоротлив. Куда тебе кошели таскать? Сразу схватят.

– Не вор я.

– Никто не вор, пока не спёр! – хохотнул мальчишка. – Ну, ты же недавно сюда пришел, еще не понял, что тут да как. Поживи, осмотрись, а как надумаешь, приходи на Сфиррову площадь, ну где я тебя… Отыщи меня там.

Хотя пацан всё время болтал почти без умолку, но кашу свою проглотил быстро, напоследок хлопнул меня по плечу и ушел. А я сидел и думал, что в воры не пойду ни за что. У меня даже уши заломило, будто их прямо сейчас должны ножом отхватить. Да и порку кнутом на Веселой площади я пока что не забыл. Если хорошенько постараюсь, наверняка отыщу какое-нибудь дело. Вон сегодня помог же булочнику? Завтра еще что-нибудь найду. К тому же я не простой мальчишка, а доподлинный новус! Не дело новусу в воры идти. Лучше попрошусь в стражу, пусть и мал летами.

Наевшись, я спросил у хозяйки, где можно переночевать. Она лишь мотнула головой в сторону еще одной двери. Я толкнул ее и увидел пустую комнату, где кроме трех широких лавок, больше ничего не было. На лавках уже спали какие-то люди, другие улеглись прямо на полу, завернувшись в свою же одежду поплотнее, мешки да котомки лежали у них под головами, а некоторые прижимали небогатые пожитки к груди. Видимо, тут мне и придется спать.

Я отыскал угол почище, улегся, котомку положил под голову и попытался заснуть. Но дверь то и дело хлопала, входили другие постояльцы, разговаривали меж собой, шумно укладывались, вздыхали, кашляли, шмыгали носами, громко портили воздух. От многих неприятно попахивало. За прошедший со дня смерти отчима месяц я привык засыпать в тишине и одиночестве, потому долго провалялся без сна.

Из разговоров я понял, что многие постояльцы знакомы друг с другом. У них не было иного жилья. С утра они уходили работать, а к ночи возвращались сюда, отдавая хозяйке часть заработанных медяков за вот такое немудреное пристанище. Жаль, я не узнал, почему они оказались без родни и без дома, видать, такие истории были рассказаны уже давным-давно.

Всю ночь я крепко держал свою котомку, то и дело просыпался, вздрагивал от особенно резкого всхрапа со стороны и едва провалился в сон, как постояльцы один за другим начали вставать. Поднялся и я, ощупал свои пожитки – вроде всё на месте.

За медяк хозяйка давала большую кружку молока и ломоть хлеба. Я подкрепился вместе с другими и вышел из таверны. После комнаты, где спало около двух десятков мужиков, воздух на улице показался особенно свежим, даже утренний холодок приятно бодрил. И я с улыбкой на лице пошел вслед за десятью постояльцами. Если они отыскали доходное место, так, может, и я там пригожусь? Но они недолго шли вместе: то один, то другой сворачивал в одну из узеньких улочек и скрывался из виду.

Поняв, что толку от преследования не будет, я кое-как выбрался к Сфирровой площади. Нет, для начала нужно понять, что тут где, что можно, а что нельзя. Вот только уж больно косились на меня прохожие, особенно те, что с копьями: и на мои оборванные понизу портки, и на перемотанную грязной тряпкой ногу, и на тощую котомку за спиной. Кому глянется такой оборванец?

Я увидел мальчонку лет пяти-шести, тоже тощего и оборванного, он бегал, цеплялся к прохожим, что выглядели чуть богаче, выпрашивал медяки, размазывая сопли по лицу. Но ревел он не по-настоящему, больше поскуливал, и стражи его не трогали, хоть он мешал добропорядочным горожанам. Последив за ним еще немного, я понял, что некоторых людей мальчонка вовсе обходит стороной.

На площади были и другие попрошайки, но они мирно сидели, выставляя напоказ свои увечья. Мальчонка больше прочих бросался в глаза. Я уверенно зашагал к нему и схватил за плечо.

– Добрый господин, подайте… – привычно захныкал он, но увидев мои босые пятки, попытался вырваться: – Пусти! Пусти, не то худо будет! Я под Вороном хожу, он тебе глаза вырвет!

– Хочешь медяк? – оборвал я его.

– Хочу!

– Знаешь, где можно достать одежду? И башмаки какие-нибудь?

– А у тебя деньги вообще есть? – подозрительно сощурился пацан.

– Есть.

– Глупости спрашивать не будешь?

– Это какие?

– К примеру, откуда эта рубаха и чьи башмаки?

Я вздохнул:

– Не буду.

Мальчонка повел меня прочь от площади. Время от времени я спрашивал у него, что это за улица, кто тут живет, чем занимаются, он неохотно рассказывал, мол, эти две улицы – под цехом ткачей, тут и стражи из цеховых, и убирают тоже из цеховых, а еще они не любят, когда незнакомцы ходят возле их домов и могут спустить собак, особенно ночью.

Почти весь город был разделен между разными цехами. Те, что почище – аптекари, стеклодувы, ткачи – живут поближе к Сфирровой площади. Строители, гончары, плотники с корзинщиками – подальше, на окраинах расположились «вонючие» цеха: кожевенники, золотари. В середине же, то есть неподалеку от площади, стоят дома бургомистра, богатых купцов, дорогие постоялые дворы для знати.

– Погодь, а кому ж мы платим подати? Разве бургомистру? – удивился я.

Все подати разделялись на две части. Малая шла хранителю корней и вообще всем служителям древу Сфирры, и с этим мне все было понятно, ведь без них ни свадьбу, ни похороны справить нельзя. Кто еще скажет древу Сфирры принять новую душу? Большая часть податей – это наша плата за землю, я это еще от отчима слышал. Мол, земля, которую пашем, не наша, нам ее дают в пользование. А еще отчим говорил, что бургомистр – это кто-то вроде нашего старосты, значит, он не хозяин земли, а всего лишь тот, кто следит за порядком да говорит, как другим жить.

– Так ведь культу! – мальчишка удивился не меньше, только удивлялся он моей глупости.

– Культу? – я вспомнил, как староста сказал, будто заветные слова, для того чтоб стать новусом, знают только в культах и учат им далеко не всех.

– Ну да, культ, – он поднапрягся и с трудом выговорил непонятное слово: – Ревелато, по-нашему выходит Открытие или вроде того.

– И чего они открывают?

– Новусов, – буркнул пацан. – Пришли!

Судя по всему, по этим улочкам, куда меня завел мелкий попрошайка, городские стражи не хаживали, да и уважающий себя цех здесь бы селиться не стал, даже золотари. Возможно, когда-то тут стояли хорошие дома и жили добропорядочные люди, но потом случился пожар, который выел большую часть улицы. Чинить стены и крыши никто не стал, выжившие жители отсюда уехали, а те, что остались, приспособились так. Я видел дыры в стенах, прикрытые какими-то деревяшками да тряпками, видел дома без крыш, но изнутри вился дымок, видел худых оборванных людей, для которых и мои портки – немалое богатство.

Впрочем, некоторые дома здесь выглядели весьма неплохо. К одному из них и привел меня пацан, стукнул в дверь и крикнул:

– Ткачиха, это я, Сверчок! Покупатель к тебе!

– Заходи! – прозвенел изнутри молодой женский голос.

– Медяк давай! – Сверчок протянул грязную ручонку.

Я порылся в котомке, не доставая кошеля, вытащил оттуда медяк и кинул мальчишке.

– И это… Я поручился за тебя перед Ткачихой, а Воробей поручился за тебя передо мной. Так что ты должен Воробью, – напоследок сказал мне попрошайка.

И хоть я знать не знал, кто такой Воробей, но догадаться было несложно. В городе я говорил всего с тремя людьми, и это явно были не булочник со стражником. Остается лишь одноухий воришка.

Глава 9

Мой провожатый, засунув медяк за щеку, убежал. Чуть посомневавшись, я толкнул дверь и вошел в дом Ткачихи.

Когда глаза привыкли к темноте, я увидел, что небольшая комната доверху заставлена всякой всячиной. Шкатулки, подсвечники, кухонная утварь, только не из глины, дерева и железа, как у нас в деревне, а неведомо из чего: поблескивает серебром и золотом, ложки с самоцветными каменьями, миски тонюсенькие, выбеленные и узорчатые, с диковинными птицами да цветами. В углу свалены седла да упряжь, и тоже не чета обычным. Рядом скомканы какие-то тряпки, но я видел, что ткань там дорогая, по краю висят кружева тонкие. Дальше шапки да чепцы, рубахи да котты, женские юбки от грубых шерстяных до ярких ситцевых.

– Чего стоишь? Выбирай, – поторопил меня тот же женский голос.

Вздрогнув, я с трудом углядел сиденье с подлокотниками и высокой спинкой, в коем утонула маленькая фигурка, укрытая сверху одеялом. Разглядеть ее среди куч барахла было непросто.

– Свету бы! – сказал я.

– Огонь жечь нельзя. Глаза молодые, ищи так. Башмаки вон там, слева от двери. Одежа тебе под кого надобна?

– Под меня.

– Ясно, что не на твою бабушку. Для чего? Хочешь одеться как подмастерье? Или как оруженосец? Или под лакея из бургомистрова дома? Хотя куда тебе… Поди, думаешь одеться попросту, как небогатый мещанин.

– Да! Чтобы от меня люди не шарахались!

– Башмаки – десять медяков, остальное отдам еще за двадцать.

Дорого! Такая трата опустошит почти весь кошель, а ведь он был последним, если не вспоминать о прикопанном серебре. Впрочем, тут серебро возьмут без всяких вопросов. Я углядел даже пару мечей и несколько кинжалов, а ведь за оружие не по чину наказывают строго. Но этим людям на законы было плевать.

– А кинжал…

– Два серебряка, не меньше, – тут же ответила женщина.

Дорого! Сколько же стоит тогда отчимов меч? Десять серебряных? Или больше?

Я долго рылся в сваленных тряпках, выискивая нужное. Вчера насмотрелся на одежды горожан, так что представлял, что мне надобно. Другое дело, что простого тут было немного, а на мой рост и того меньше. Кое-как я нашел серую шерстяную рубаху в два раза шире меня, но ее можно прикрыть коротким плащом синего цвета, все башмаки были велики, я выбрал одну пару. Ничего, набью соломой и будет впору. С трудом вытащенные с самого низа кучи портки шились на кого-то покрупнее, придется накрепко подвязать их опояской. Напоследок взял шапку и суму, а то котомка сразу выдавала во мне деревенского.

– Монеты положь вон в ту зеленую шкатулку, переодеться можешь прямо тут. Если вздумаешь что-то продать, сюда не тащи. Сверчок подскажет куда.

Я неуверенно вытащил кошель из котомки, отсчитал монеты, открыл зеленую шкатулку и ахнул: медяков там было немного, почти все серебрушки. И не боится эта Ткачиха, что ее обворуют? Вот как схвачу шкатулку и убегу! Пока она из одеял своих выпутается, пока проберется к выходу, меня уж и след простынет. А потом я сообразил, что сюда к ней как раз ворованное и приносят. И вряд ли она – хозяйка этого добра, скорее хранительница или вроде того, а значит, и спрашивать за украденное будет не она.

Оглянувшись на нее, я быстро поскидывал свои тряпки, переоделся в новое, хотя какое это новое – всё уже ношеное, переложил старое в суму, поклонился Ткачихе:

– Спасибо. Ну, я пошел.

Подождал ответа, но женщина ничего не сказала, так что я вышел из странного дома, чуть не ослеп от яркого света и побрел к Сфирровой площади. Я все еще путался в улицах, потому решил начать с единственного места, которое запомнил, к тому же площадь проще всего отыскать из-за того самого дерева, что возвышалось над всем городом. И люди теперь от меня не шарахались, теперь они меня не замечали.

Я походил по площади, выглядывая двух своих знакомцев, но ни Воробья, ни Сверчка не приметил, потому отправился к цеховым улицам. Там я стучался во все двери, заходил в каждую лавку, спрашивал, не нужен ли помощник, расхваливал себя как мог, мол, и силен я, и послушен, и разумен, ем мало, работаю много, древу Сфирры хвалы возношу, но меня редко дослушивали до конца, чаще всего захлопывали дверь перед самым носом. Одна милая женщина, пока я говорил, ласково улыбалась, кивала, а как я замолк, сказала:

– Иди-ка отсюда подобру-поздорову, мальчик. Если муж тебя увидит, собак спустит.

На нее я разозлился сильнее, чем на тех, кто сразу гнал с порога. Зачем было улыбаться и кивать? Пожалела меня, что ли? Или позабавиться решила?

Вечером я вернулся в ту же таверну, уставший, голодный и разбитый, заплатил за ночлег и стол, поел и отправился на боковую.

На завтра было то же самое. Я пошел на окраинные улицы, где и люд попроще, и цеха из грязных, но мне не везло. Хоть босяком более не называли, но в работники нанимать не хотели. Обойдя весь город, я вернулся к площади. Может, зря я возле бедноты кручусь? Надо к богатеям напрашиваться, это они не любят руки пачкать, и прислуга им всегда надобна.

Задержался я возле постоялого двора, который был не чета таверне, где я ныне ночевал. Там служили мальчишки едва ли старше меня: таскали дрова, носили воду, убирали конские яблоки. С этим бы я справился! Причем даже лучше!

Я увидел, как во двор неспешно въехал важный господин, к нему тут же бросился один из тех мальчишек, поднес колоду, чтоб всаднику было удобнее спешиться, принял поводья у коня, и за это господин швырнул мальцу монету. Медяк за плевое дело! Это если я семерых так встречу, то заработаю на ночлег и стол! А ведь по мне не понять, работаю я на этом постоялом дворе или нет.

Когда во двор влетел следующий всадник и резко осадил своего коня возле коновязи, я первым подскочил к нему, потянулся к поводьям… Конь всхрапнул и крепко ухватил огромными желтыми зубами мою руку.

– Ой-ой-ой! – взвыл я, пытаясь вытащить кисть из его пасти.

Всадник спешился, похлопал лошадь по морде, та наконец разжала зубы, но прежде чем я успел сказать хоть слово, мужчина отвесил мне затрещину. Я отлетел на несколько шагов и шлепнулся.

– В другой раз не лезь к боевому коню, – небрежно сказал всадник.

Из конюшни выскочил давешний мальчишка, распахнул ворота и, низко кланяясь, сказал:

– Сюда, господин!

Мужчина повел своего зверя в конюшню сам, и теперь я понимал почему.

– Иди отсюдова! – крикнул мне в спину мальчишка. – А то хозяина кликну, он тебя мигом погонит!

Я, баюкая ноющую руку, уныло побрел оттуда. Укушенное место наливалось багрянцем, в голове звенело от затрещины, в животе изрядно урчало. С постоялого двора тянуло жареным мясом да печеным хлебом, а я не получил ни единого медяка.

Потом я покрутился возле чьего-то богатого двора, где служило немало людей, высмотрел старика с лицом подобрее и спросил, не нужен ли им кто.

– Седлать умеешь? Запрячь карету сможешь? – спросил он.

– Нет, – растерянно покачал я головой.

Откуда? У нас в деревне лошади были лишь у старосты да Верида, а уж чтоб верхом на них ездить – и подавно никто не ездил. Как я мог научиться седлать или запрягать?

– Тогда и неча! Иди давай!

И я пошел.

А как дальше? Неужто ворочаться обратно в деревню? Спустя несколько дней после ухода? А там снова староста навалится с угрозами. А может, и впрямь воротиться? Ну не будет же он жечь добро дядьки Харта. С другой стороны, дядька Харт больше моего понимает, что в деревне да как, и он почему-то меня отговаривать от ухода не стал. То ли позарился на хозяйство, то ли понимал, что в городе мне будет лучше, чем дома.

Маловато я знал о жизни, маловато, причем не только о тутошней, городской, но и о той, деревенской. Делал, что велит мать с отчимом, сбегал на реку, дрался с другими мальчишками – и всё. Ну, слыхал, что одни соседи с другими враждуют, всякие гадости друг другу делают: то гусей запустят в огород, чтоб те капусту объели, то собака соседскую курицу придушит, то еще чего. А вот как староста дела ведет – не знал, к чужим бедам не приглядывался. Лет семь назад дядька, что жил на дальнем конце деревни, сгорел от лихоманки. Что случилось с его родичами? Женка с дитями в один день попросту исчезла. А куда, зачем? То ли уехала к своим родителям, то ли еще чего. Может, отчим знал, да я как-то не спрашивал. Даже простые слухи до меня доходили не сразу, и то лишь когда тетка Филора со скуки приходила и начинала пересказывать их отчиму.

Не любопытный я. Про новусов никогда не выспрашивал, про культ услыхал вот только. Реве… чего-то там. Открытие! Даже сопливый оголец о нем знает, а я – нет.

На следующий день я пошел прямиком к стражникам у ворот. Вдруг они подскажут, куда я могу податься? Все ж таки я новус. Там оказались мои старые знакомцы, те же стражники, что и в день, когда я только явился в город.

Они не замечали меня, пока я не подошел и не остановился рядом с ними.

– Чего тебе? – недовольно буркнул младший. – Хочешь выйти, так иди, держать никто не станет.

– Я того, дяденьки, – робко начал я, – хочу тоже в стражи пойти. Кого спросить можно, чтоб взяли?

Старший лишь хмыкнул себе в усы, а младший посмотрел на меня и расхохотался.

– В стражи? Ты? Уж не ополоумел ли ты, братец? Хоть дары древу приносил?

– Весной принесу.

– Вот после того и приходи. Да и то, хватит ли силенок? Иль думаешь, быть стражем легко? Мол, стоишь возле ворот целый день, а потом отсыпаешься. Э нет, братец, страж – это тебе не хрен собачий. Попробуй хотя бы копье в руках удержать!

И бросил мне свое копье, хвала древу Сфирры, не острием, а боком. Я поймал его обеими руками – не тяжело! Ухватился правой, поднял железом кверху, будто я настоящий стражник.

Младшего аж перекосило. Видать, не ожидал, что я смогу удержать.

– Не, не так. Подними его да поверни так, чтоб древко вдоль шло. И держи одной рукой. Надобно долго так простоять. Сумеешь?

Я сделал, как он сказал: перехватился за серёдку, вытянул руку и застыл. Вскоре старший удивленно приподнял бровь:

– Что, Жорен, не ждал, что мальчишка лучше тебя справится? – насмешливо спросил он.

– Верни! – Жорен выхватил у меня свое копье и злобно зыркнул. – Откуда только такой взялся? Не возьмут тебя в стражи, подрасти сперва. И вообще, иди отсюда, мешаешь только!

– Да погодь, – угомонил его старший. – Сам же таким был, а теперича на парне злобу срываешь. Потому тебя ни на медяк не ценят! Для чего у ворот стоишь? Думаешь, чтоб от врагов оборонять? Или кровавых зверей убивать? Ты ж им на один зуб будешь. Нет, для того, чтобы во все глаза глядеть и запоминать.

– Было б чего помнить! – огрызнулся Жорен.

– А я вот помню. Этот мальчишка сюда три дня назад пришел, босой и обтрепанный, а нынче вон, приоделся, видно, что не под забором спит, но места себе не нашел. Что, тетка приютить приютила, а кормить задаром не хочет?

Я едва не спросил, про какую тетку стражник речь ведет, а потом вспомнил, что сам же ляпнул им, что к тетке иду.

– Ага, – кивнул я.

– Вижу, что парень ты крепкий, но в стражи тебе и впрямь рановато. Дотерпи уж до весны как-нибудь, поди, не выгонит тетка-то, а после дня Пробуждения многие будут работников искать. Не любят тут посреди года кого попало брать.

– Дяденька, а если б я новусом был, тоже бы в стражи не взяли? – неуверенно спросил я.

Этот стражник, пожалуй, первый, кто по-доброму ко мне отнесся и гнать не стал, потому я решился сказать ему правду.

– Новус? Ты-то? – расхохотался Жорен. – Кажись, он в самом деле полоумный.

– Да замолкни уже, – прикрикнул на него старший. – Думаешь, в деревнях много понимают о новусах? Сам же видишь, что мальчишка силен не по годам, потому, поди, и прозвали его так. – Потом оборотился ко мне: – А ты глупости не мели. Сколько, думаешь, в городе новусов? Если с десяток наберется, уже хорошо.

– А ты, дяденька, разве не новус? Я слыхал, что стражи все новусы.

– Куда мне! Разве новус будет вот так у ворот сидеть? Это непростые люди, и почести получают немалые. Они служат культу, а не городу. Город для них как огород, за которым надо приглядывать да капусту вовремя собирать. Ты же не будешь сам огород днями и ночами охранять? Собаку привяжешь – и ладно. Вот и новусы так. Так что после дня Пробуждения приходи. В стражники, может, и не возьмут, но на конюшню или кухню сгодишься, а как подрастешь, так и копье доверят.

От добрых слов стражника на меня накатило всё, что я держал взаперти после сгоревшего сенника, на глаза сами собой навернулись слезы.

– Дяденька, так что ж делать-то? – заскулил я. – Выгонит меня тетка, как пить дать выгонит, каждый день куском хлеба попрекает. Коли места вскорости не найду, так башмаки заберет и выставит прочь. Мне ж много не надо, за семь медяков готов что хошь делать.

– Тяжко сиротой быть, – кивнул стражник. – Много вас таких тут ходит, всем не поможешь. У тебя хоть тетка есть, пусть попрекает, пусть хоть колотит, лишь бы давала тот кусок хлеба. Иди, парень. Может, и найдешь что-нибудь.

Я поднял голову и увидел, что глаза у старшего не так добры, как его слова, жалости в них точно не было. Если дальше к нему приставать, может и оплеуху отвесить. Так что я поблагодарил его за учение и побрел обратно на городские улицы.

Глава 10

Я допил утреннюю кружку молока, отдал медяк и грустно ощупал кошель. Монет оставалось все меньше, и с каждым днем я всё чаще задумывался о том, чтобы вернуться в деревню. Сколько лет отчим собирал эти монетки? А я растратил их всего за несколько дней. Ну, и половину украл клятый Воробей.

Хотя в моем схроне лежал кошель с серебром, я не хотел проедать и эти деньги. Если не будет работы, то лучше побатрачить на Харта или даже старосту, чем просидеть всю зиму в таверне без дела и толку.

Может, стоит отыскать Воробья? Но воровать – дурно! Хранитель корней часто говорил, что древо Сфирры простирает свои ветви лишь над теми, кто усердно трудится и сам зарабатывает на хлеб, а кто пойдет легким путем, у того душа не будет принята Сфиррой. А еще ворам отрубают уши. Было бы ушей десять, как пальцев, тогда было б не так страшно, а их всего два. Два раза попадешься – на третий поздороваешься с виселицей.

В эдаком раздрае я и поплелся наружу. Кажись, я обошел уже весь город, заходил в каждую лавку и стучался во все цеховые ворота, разве что не просился в дом бургомистра и не видел тех самых новусов, которые вроде как где-то здесь жили.

Налево пойти или направо? Справа городские ворота, слева Сфиррова площадь. Деревня или Воробей. Все остальные пути перекрыты.

Справа послышался непривычный шум, и я пошел туда. Вдруг что интересное увижу?

Неподалеку от ворот собралось немало народу, визжали дети, кто со страху, кто от восторга, что-то кричали женщины. Я кое-как протолкался через толпу и увидел необычную повозку, которую волокла уставшая пегая кляча. Правил повозкой худой мужик, схожий лицом со своей лошадью: такое же длинное, узкое и пегое. Мне сначала бросилась в глаза его яркая красная шляпа, поверх которой торчали прутья клетки, а внутри сидела живая крыса. Вся повозка была завалена клетками, пустыми мешками, возвышался шест с привязанными к нему крысиными трупиками. Позади возницы восседали собаки, мелкие, тощие и явно злющие. В нескольких клетках сидели крысы… нет, не крысы, а хорьки!

– Крысолов! Крысолов! – кричали дети.

– Почем берешь? – визгливо спрашивали женщины.

Крысолов ехал молча, а толпа за ним всё росла и росла. Когда же его повозка добралась до Сфирровой площади, он наконец остановился, встал и крикнул:

– Расступись! Расступись! Всё расскажу, всё покажу! И вы узрите мастерство Алого Крысолова, известного по всей Фалдории!

Люди нехотя отошли чуть подальше от телеги, выстроились кругом. Я огляделся: собралось уже несколько десятков, и к нам всё еще подходили со всех сторон. Среди толпы я высмотрел Воробья и крепко стиснул кошель в руке, Сверчок тоже был тут, он не сводил блестящих от любопытства глазенок с повозки, как и все прочие детишки. Даже стражники и те не остались в стороне. Оно и неудивительно. Я такого никогда прежде не видывал.

– Я – Алый Крысолов! – провозгласил странный мужчина. – Лучший в Фалдории! Я выводил крыс и из домов бургомистров, и из амбаров культа! Сам глава культа, почтеннейший магистр, благодарил меня! У меня есть грамота от самого короля, в которой говорится, что Алый Крысолов отныне может называться королевским крысоловом! И за что же такие почести? Откуда такое доверие? Потому что я лучше всех ловлю крыс! Но не я один. У меня есть помощники, лучшие помощники, благословленные самим древом Сфирры!

Крысолов поднес ко рту свистульку, дунул в нее, и смирно лежащие собаки тут же подскочили, спрыгнули с повозки и обежали ее кругом, едва не наступая людям на ноги. Толпа ахнула и раздалась еще пошире.

– Все знают, что всякая птица и всякий зверь живут для пользы. Курица несет яйца, корова дает молоко, у волков добрые шкуры. Но есть звери, которые противны даже древу Сфирры! Они зарождаются от грязи и несут лишь вред. И самые худшие из них – крысы! Они не растят зерно, но сжирают наши запасы. Не ткут полотна, но легко сгрызают и шелковые кружева, и меховые накидки. Не рубят деревья, но портят столы, сундуки, делают дыры в самых толстых стенах. Крысы едят всё! Они съедают спящих младенцев и стариков. Они не различают богатых и бедных, пробираются в любой дом, хоть короля, хоть золотаря. И только я, Алый Крысолов, могу избавить вас от этой напасти!

Он не глядя схватил одну из клеток позади себя, вытащил оттуда живую крысу. Та верещала и размахивала своим длинным мерзким лысым хвостом. Кто-то взвизгнул, некоторые женщины отвернулись, не в силах смотреть на эту гадость.

– Да, крыса мала, и вроде бы всякий может ее убить! Но кто пробовал поймать крысу, тот знает, что этот зверь хитер и умен. Крысы быстры и ловки, а если загнать их в угол, то они без страха набрасываются и кусают вас.

И крысолов швырнул крысу прямо в толпу. От оглушительных визгов у меня зазвенело в ушах. Крыса не долетела немного, шлепнулась прямо возле девицы, что стояла рядом со мной. Та шарахнулась в сторону, споткнулась об мою ногу и упала, оказавшись нос к носу с крысой.

– А-а-а-а-а! – девица завизжала девица еще громче.

Ближайшая собака метнулась к крысе, одним укусом сломала ей шею и принесла трупик хозяину.

– Что? Говоришь, твоя кошка ловит не хуже? – крысолов поднес руку к уху, будто прислушивался к чьим-то словам, хотя никто ничего не говорил. – Говоришь, за ночь она приносит по две крысы?

Люди рассмеялись.

– И правда!

– Моя по три таскает! – выкрикнула разбитная веселая бабенка.

– Да-да, а муж по три раза взбирается на тебя всякую ночь, – покивал крысолов, вызвав еще больше смеха, но тут же посуровел: – Моя собака как-то за ночь принесла мне сто восемнадцать крыс.

Я снова посмотрел на этих мелких и юрких псов, что крутились возле повозки. Ниже колена, с узкими умными мордами и короткими, явно обрубленными хвостами, собаки не казались столь уж сильными и хваткими. Врет крысолов! Наверняка врет!

– Для щелей, куда не пролезут собаки, у меня есть хорьки! А если и они не достанут всех крыс в вашем доме, для того есть особое зелье, которое создали в самом Альтариуме. Что такое Альтариум? Это страна, в которой живут самые лучшие алхимики, правит ей Совет Мудрецов, и нет такого зелья, которого бы они не смогли сделать. Микстура от любой хвори! Любовные капли, чтобы приворожить самую неприступную женщину! Зелье укрепления силы, от которого встанет на ноги самый немощный старик! И зелье для притягивания крыс!

Альтариум… Никогда прежде не слыхал.

– Только Алый Крысолов ступит на порог, как крысы бегут из дома! После меня каждый сможет спать спокойно, не надо подвешивать ветчины и колбасы к потолку, не надо перетряхивать мешки с зерном. Беру недорого! Всего десять медяков за дюжину хвостов! Отдаю крыс хоть живыми, хоть мертвыми, хоть с хвостами, хоть без!

Крысолов выкрикивал слова уверенно, спокойно, без ража, будто делал так уже много раз.

– А зелье почем?

– Зелье для крыс не продам, у самого мало осталось! Хватит лишь на пять домов! За зелье отдельная плата! Но я привез из Альтариума и другие зелья! Лечебные, любовные, от зубной боли и для мужской крепости!

Он снова дунул в свисток, собаки мигом взлетели обратно на повозку, и люди хлынули к крысолову, чтоб спросить о зельях, поторговаться за крыс, зазвать к себе в дом или просто полюбоваться на него поближе. Чья-то ручонка потянулась к моему поясу, но на этот раз я не зевал, ухватил чужие пальцы и чуть вывернул их. Ручонка исчезла. На всякий случай я выбрался из толпы и отошел в сторонку.

Я тоже хотел расспросить крысолова, только не о собаках или зельях, а о культе, ведь он знаком с его главой, и об Альтариуме, и кто такие алхимики. Хотя о зельях тоже любопытно, особенно которое про силу. Зачем тогда нужны новусы, если любой может купить зелье, выпить его и стать сильным?

Понемногу люди начали расходиться, но то и дело подходили новые с теми же расспросами. Я запомнил, сколько стоит каждое зелье, и про десять медяков за дюжину хвостов, и что собаки не продаются даже за серебрушку. Крысолов сговорился с несколькими горожанами о ловле крыс в их домах и амбарах, сказал, что будет показываться на площади, как только разберется с уже полученными просьбами.

– Брысь отсюда, – изрядно уставший и уже подохрипший крысолов шуганул ребятишек, что совали пальцы в клетки с хорьками, пытались достать крысиный трупик и погладить собак.

– Дяденька, – подошел к нему я. – А вам помощник не нужен? Я очень сильный, могу с утра до ночи работать, таскать что нужно, крыс не боюсь. Мне много не нужно…

– А с ночи до утра сможешь? – оборвал он меня.

– Могу! – обрадовался я.

– Работа грязная, а ты вроде чистенький.

– У меня и похуже одежда есть. И грязи не боюсь. Я сам деревенский, за скотом ходил…

– Плачу один медяк с двух дюжин.

Я осекся. Сколько крыс он поймает за ночь? Ну дюжину, ну две. Пусть даже четыре! Но выходит, я получу всего два медяка? Даже на хлеб не хватит.

– Еще буду кормить. Коли будешь полезен, так и больше заплачу, – сухо сказал крысолов.

– Хорошо, дяденька! Я готов! Меня Лиор звать. Могу подсказать таверну, где можно остановиться на ночь.

– Я по ночам работаю. У той таверны есть где повозку поставить?

– Нету. Есть другая, но там много берут за постой.

– Веди туда.

Крысолов устало опустился на облучок, дернул поводья, и лошадь понуро побрела с площади. Я же не осмелился сесть на повозку и пошел рядом с ней, то и дело поглядывая на своего нового хозяина. Густые брови тяжело нависали над маленькими пронзительно-серыми глазами, отчего крысолов казался насупленным, самым заметным на его лице был острый нос, торчащий над реденькими усами и бородкой. Если он снимет свою приметную красную шляпу с крысиной клеткой, его вряд ли кто признает в городе, даже те, кто только что говорил с ним на площади. Вся его одежда была яркой – и синий короткий плащ, и толстая желтая рубаха под ним, потому запоминался лишь наряд да шляпа, а не лицо. А еще я не мог угадать, сколько ему лет. Вроде седины не видать и морщин не так много, так что я б сказал, что лет тридцать, но порой он чуть поворачивал голову, и появлялись мешки под глазами, становились заметными тонкие белые рубцы на щеке, и казалось, что крысолов прожил не меньше пятидесяти лет.

Повозка подъехала к тому постоялому двору, где меня давеча укусил злобный конь. Из конюшни выскочил тот же паренек, но, завидев шест с дохлыми крысиными тушками, попятился.

– Хозяина зови! – велел ему крысолов.

Конюшонок метнулся в дом, и вскоре на крыльцо вышел крупный рыхлый мужик с ярко-рыжей бородой. Впервые увидел такую рыжину! Почти как у лисы.

– Ловец, – кивнул рыжий.

– За постой и стол выведу у тебя всех крыс, – спокойно сказал мой хозяин.

– У меня еда и кров дороги.

– Так и крыс, поди, немало.

– В комнаты не пущу.

– И конюшня сгодится, но кормить, помимо меня, надобно мою лошадь и вот этого мальца.

– И собак?

– Собак и хорьков я сам накормлю.

Рыжий задумался, стоит ли оно того, а крысолов снова вынул свою свистульку и дунул. Собаки спрыгнули с повозки, разбежались по двору и скоро примчались обратно, каждая несла мертвую крысу. После этого рыжий согласился, кликнул конюшонка, и тот поспешил выпрячь лошадь крысолова.

– Малец! – негромко сказал хозяин.

Я поспешил к нему.

– Сходи купи сырой печенки, дай хорькам по куску, но не больше половины пальца, почисти их клетки, да смотри не выпусти, а то сам ловить будешь. За собаками смотреть не надо, а за повозкой приглядывай, чтоб ничего оттуда не пропало. Я пойду спать. Как солнце уйдет, разбудишь. И возьми вечером еды в таверне на меня и себя.

Кинул мне десяток медяков, сказал несколько слов собакам и ушел в конюшню. Я глянул – он и впрямь отыскал пустое стойло, принес туда пару охапок соломы, лег и почти сразу захрапел. Видать, устал в дороге.

Я же занялся порученным: прикрыл рогожей повозку, конюшонку сказал, чтоб глаз с нее не сводил, иначе я начищу намну ему бока, а сам побежал в мясную лавку за печенью.

Моя первая служба!

Глава 11

Едва завечерело, крысолов проснулся. После недолгого сна он посвежел и немного оттаял лицом, теперь бы я не дал ему больше сорока лет.

– Малец! – крикнул он, едва встав. – Как там тебя...

– Лиор, – отозвался я. – Меня звать Лиором.

– Что там с ужином?

– Могу принести хоть сейчас.

– Не надо, поедим внутри.

Я замялся, не зная, как лучше сказать:

– Хозяин велел, чтоб мы ели тут, в конюшне. Говорит, что не хочет пугать досточтимую публику.

Крысолов замер ненадолго, потом хмыкнул:

– Пускай. Тащи всё что есть!

Я быстро принес миски с горячей похлебкой, тушеные овощи с курятиной, кувшин пива и полкаравая хлеба, конечно, не такого, каким меня угощал давешний булочник, попроще и погрубее, но у меня с самого утра во рту не было ни росинки, и я готов был уже и сырую печень сожрать, которую купил для хорьков.

Мы оба набросились на еду. Крысолов закидывал в рот ложку за ложкой и при этом ухитрялся бормотать:

– Публику он пугать не хочет! Будто у него сплошь магистры да новусы столуются. Я с королевским дворецким за одним столом сиживал, с командором культа беседы вел, а тут обычный трактирщик морду кривит. Вот напущу ему крыс в амбар, будет знать. Повезло ему, что на угощение не поскупился, иначе бы остался и без постояльцев, и без припасов, на зиму глядючи.

И хотя у меня аж зубы чесались порасспрашивать хозяина о культе и короле, но я пока решил помалкивать. Сначала пойму, что это за человек. Вдруг он и без расспросов захочет похвастаться?

Когда я отнес пустые миски и вернулся в конюшню, крысолов уже запрягал свою лошаденку в повозку. Я бросился ему помогать, заодно узнаю, как надобно это делать.

– Нужны опилки, – вдруг сказал крысолов. – Да посвежее, не лежалые.

– Я не зна…

– И учти, парень, не люблю, когда сходу говорят, что не знают. Подумай сначала, где взять, куда пойти, иначе я подыщу другого мальчишку, посмышленее.

Меня аж в жар бросило от его слов. Уверен, что даже мелкий Сверчок бы сообразил, как лучше ответить, всё же я не так много времени провел в городе.

– У плотников должны быть опилки.

– Вот, уже начал соображать. Показывай, где тут плотники живут.

Плотницкий цех я помнил, там приятно пахло распиленным деревом и неуёмно стучали молотки. С позволения хозяина я уселся на повозку и стал показывать дорогу. Несмотря на позднее время, крысолову открыли дверь, охотно продали несколько мешков со свежими опилками и договорились, что завтра оставят столько же.

Хозяин вытащил со дна повозки короб с овсом, сказал, чтоб я высыпал зерно к опилкам и хорошенько перемешал. Пока я этим занимался, мы добрались до Сфирровой площади, где нас уже ждала толстая бабенка. Она повела нас к своему дому, беспрестанно жалуясь на засилье крыс.:

– Никого спасу от них нет. Сколько тканей мне перепортили, сколько кружев! Я трех кошек держу, и ведь они ловят, но толку нет. Чем только ни посыпала, ничего не боятся, грязные отродья!

– Есть лишь одно верное средство, – отвечал ей крысолов, – но уж больно оно дорогое, даже король не может себе его позволить.

– Это какое же? – заинтересовалась баба.

– Перец. Крысы не любят его запах и ни за что не пойдут туда, где его просыпали.

– Откуда ж у меня перец? Его ж на вес золота продают.

– Потому и нужен я! Я дешевле перца, а помогаю ничуть не хуже, – уверенно заявил крысолов.

Я с удивлением обнаружил, что просто одетая и некрасивая баба жила в большом двухъярусном доме недалеко от площади. Вплотную, стена к стене, вокруг выстроились и другие здания.

Хозяин покачал головой:

– Мда… У вас-то я крыс мигом выловлю, только от соседей новые набегут.

– И что делать?

– Договоритесь с ними! Пусть они тоже меня наймут. Если хотя бы по три дома с каждой стороны согласятся, всю зиму проживете спокойно.

– Согласятся! Куда они денутся? – резко сказала баба. – Давай! Начинай ловить крыс, а я пока с ними поговорю!

Я думал, что крысолов сразу дунет в свистульку, и мы будем смотреть, как его собаки достают одну крысу за другой, но он велел собакам сторожить повозку, а сам подошел к дому и махнул мне рукой:

– Перво-наперво надо найти и заткнуть все дыры, через которые крысы могут пролезть в дом. Хоть они и прогрызают стены, но лишь когда это нужно. Для чего лишний раз трудиться, если легче отыскать иное место? Так что давай, смотри в оба, у тебя глаза молодые. Ищи любые щели, подкопы и разломы, в которые можно просунуть хотя бы два пальца.

Все подозрительные места крысолов пометил угольным росчерком. Вскоре вернулась толстуха и сказала, что соседи согласны.

– Только ты у меня первой прогони крыс!

– За одну ночь не выйдет. Дома вон какие большие, поди, внизу еще и подвалы есть. Думаю, дней за пять-шесть управлюсь.

Баба нахмурилась, уперла руки в бока:

– Это чего так долго? Ты ж говорил, что у тебя зелье есть особое, из другой страны привезенное, а теперь возиться будешь? Уж не набрехал ли ты?

– Я беру плату не за ночь, а за пойманных крыс. Могу и зельем за одну ночь всех выловить, но тогда, помимо оговоренной платы, возьму еще серебрушку. Уж больно дорогое то зелье. И его осталось чуть! – спокойно ответил крысолов.

Толстуха махнула на него:

– Да лови сколько хочешь! Только я каждую крысу посчитаю! Меня не надуришь! Чужих не подсунешь.

Крысолов рассмеялся:

– Зачем мне ловить крыс в другом месте и подсовывать тебе? Лучше уж я тут всех поймаю.

Хозяйка показала нам дом. Я только и успевал головой вертеть, чтоб разглядеть, как живут богатеи. Крысам тут прямо раздолье: столько ковров, стульев с обивкой, сундуков да полочек всяких. И комнат немало. В одной сидели девушки и усердно шили, на нас даже головы не подняли, в другой хранились ткани, я едва удержался, чтоб их не потрогать, такие они были красивые да яркие. Внизу располагалась лавка с надетой на чучела одеждой, так-то ее шили на заказ, но для покупателей хозяйка оставила несколько пошитых и непроданных нарядов, чтобы они могли увидеть своими глазами фасоны и ткань. Если подняться по лестнице, попадешь в комнату для гостей, тут примеряли одежду, снимали размеры и приделывали всякие штучки вроде кружев и других украшений. Хозяйка без умолку рассказывала, что тут да как, иначе бы я ничего не понял. Тут же за стеной жили хозяева. Под самой крышей, видимо, спали те самые девушки-швеи, там я увидел аккуратно свернутые одеяла поверх соломенных матрасов, и там же хранились ненужные вещи.

– Мы начнем сверху. Пусть девушки не пугаются нас, – сказал крысолов.

– Я уже сказала, чтоб они всю ночь шили. Надо пошить много нарядов к осенней ярмарке. Некогда им разлеживаться!

Хозяйка спустилась по лестнице, а мы остались под самой крышей.

– Принеси сюда клетки с хорьками, потом мешки с опилками и овсом. Спроси у хозяйки камни и глину, чтоб заделать дыры. И воду, чтоб эту глину развести.

Я сделал все, как велено.

Уже стемнело. Мы с крысоловом обошли весь чердак, я немало попотел, сдвигая с места тяжелые сундуки и рулоны запыленной ткани, многие из них уже были попорчены крысами, несколько хвостатых тварей, потревоженных нами, разбежались. Но крысолов всегда отслеживал их взглядом и говорил, чтоб я посмотрел, нет ли там еще одной дыры.

– Крысы – умные звери, – бормотал он. – Хитрые и умные. Они помнят все ходы, все дорожки. Надо заколотить их двери, а уж потом вылавливать.

Мы вместе заложили большую часть дыр камнями и замазали поверх глиной, но несколько оставили.

– Пусть они все уйдут вниз, а уж там мы их поймаем.

Когда с виду чердак опустел, крысолов вытащил хорьков, закинул их на балки и прислушался. Послышался перепуганный писк, и я увидел, как сверху, откуда-то из-под крыши, спрыгнула первая крыса, метнулась в один угол, потом в другой, но там уже всё было заложено. Тогда она встала на задние лапки, оскалила мелкие клыки, постояла так чуток, а потом исчезла в одном из оставленных ходов.

– А почему бы их не потравить? Все помрут – и всё, – спросил я.

– Яд стоит денег. Дорогой яд стоит очень много денег, дешевый же не сразу убьет крысу, и она уползет подыхать в укромный угол. А через несколько дней весь дом провоняет мертвечиной. Как думаешь, много ли покупателей придет к портнихе, у которой ткани насквозь пропахли тухлым мясом? Нет, яд – последнее дело. К тому же крысы осторожны. Они не будут есть незнакомую еду так сразу. Они всегда принюхиваются и приглядываются. Есть способы получше.

В голосе крысолова явственно слышалось уважение к крысам, будто это не просто мелкие и противные твари, а настоящие враги, борьба с которыми требует немало сил.

Хорьки облазили чердак еще раз, выгнали с десяток крыс, один даже полез в крысиный лаз да быстро вернулся. Видать, там ему дали отпор.

После этого мы замазали оставшиеся дыры. Так мы постепенно спускались все ниже, обыскивая каждую комнату и закрывая все ходы. Но на нижнем ярусе крысолов остановился, взял мешок и начал насыпать смесь из опилок и овса кучками в разных местах. Каждую кучку он аккуратно разравнивал так, чтобы она была плоской и круглой.

– А зачем это?

– Крысы умны и всё запоминают, – повторил крысолов. – Если поставить капкан и положить в него приманку, попадется ли туда крыса?

– Ага.

– Не сразу. Сначала она будет долго смотреть на капкан, думать, можно ли вытащить оттуда зерно. Рано или поздно она туда полезет, это верно, но остальные крысы в доме больше в такую ловушку не попадутся. Они увидят мертвую крысу в капкане и даже близко к нему не подойдут. У крыс есть чему поучиться! Крысы никогда не лезут в драку. Никакое лакомство не стоит жизни! Они лучше убегут, а вернутся за угощением потом, когда враг уйдет. Даже если крыса может победить, она все равно убежит. В драке ее могут поранить, изломать хвост или порвать ухо. А больная крыса всё равно что мертвая крыса.

Крысолов всё насыпал и насыпал кучки, причем он это делал не перед крысиными ходами, а позади сундуков или под лавками. Там, где крысиного помета было больше всего.

– Но при этом крысы вовсе не трусливы и не слабы. Загони крысу в угол, и она будет сражаться до последнего. Может порвать собаке горло или прокусить нос, может распороть толстый кожаный фартук и поцарапать живот крысолову. Да и хорьков у меня погибло уже немало.

Разложив всю смесь, мы наконец ушли из дома ткачихи. Крысолов сказал, чтоб я всё запоминал, потому как на постоялом дворе крыс ловить придется мне.

Провозились мы там едва ли не до утра, потому, вернувшись в таверну, сразу отправились спать.

На другую ночь повторилось то же самое. Все вчерашние кучки были размётаны крысами, видать, те копались в опилках, чтобы выесть всё зерно. Я смел остатки, а крысолов разложил новые кучки. Потом повторил это на третью ночь. За это время его хорьки поймали всего с десяток крыс, а значит, я пока не заработал ни единого медяка. Впрочем, я не жаловался, ведь у меня была крыша над головой и сытный ужин. К тому же мне нравилось изучать ремесло крысолова. Хозяин каждую ночь рассказывал мне всякие истории о крысах. К примеру, он поведал, что крысы любят чистоту.

– Самые чистюли – деревенские крысы. Я сам видел, как они вычищают себе морды и лапки. В деревнях они едят самое лучшее – зерно, овощи, сено. Если тебя укусит деревенская крыса, рана быстро заживет. А вот городские крысы иные. Тут не всегда в достатке еды, потому они лазают по помойкам, по сточным канавам, любят подъедать гниль из мясницких лавок, часто жрут червей и друг друга. И вот после укусов городских крыс раны нередко гниют, а если пойдет дурной запах, значит, ты скоро умрешь. Может, это из-за ядовитых червей, а может, из-за отравы, которую им подсовывают люди.

На четвертую же ночь крысолов под каждую из кучек поставил по маленькому капкану. И на этот раз мы из дома ткачихи не ушли, а засели в углу с едва горящим фонарем. Я своими глазами увидел, как из угла вылезла здоровенная крыса, уверенно пошла к ближайшей кучке и только начала разгребать опилки, как ее лапу придавил капкан. Крысолов тут подскочил к ней, ударил по голове камнем, вытащил ее из ловушки и забросил в мешок. Затем раздвинул зубья капкана заново и осторожно присыпал его новыми опилками.

– Так надо делать как можно быстрее, чтоб другие не увидели.

Этой ночью мы поймали восемьдесят четыре крысы(1). На пятую ночь – еще сорок. На шестую – всего девять. Крысолов получил сто десять медяков и десять из них отдал мне, хотя уговор был всего лишь на половину от этого. ____________________________________________________________________

1 Секреты крысолова взяты из книги «Full Revelations of a Professional Rat-Catcher, after 25 Years» Experience by Ike Matthews 1898 года.

Глава 12

День за днем, дом за домом мы с крысоловом вычищали город. Я увидел немало секретных способов ловли крыс, не только ловушками, но и собаками, и хорьками. Капканы надежнее всего, нужно лишь знать, где их прятать и как скрывать. Когда опилки переставали работать, мы прикрывали ловушки пеплом, потом поменяли пепел на сено.

Иногда крысолов возвращался на площадь, заново расхваливал себя и свои умения, распродавал зелья, впрочем горожане и так уже знали, насколько он хорош. Ведь мы вывозили мертвых крыс мешками!

Я при помощи ловушек хозяина очистил постоялый двор от крыс, но мы оба знали, что это ненадолго. Слишком уж много было щелей в доме, кладовых, конюшне и птичнике. К тому же тавернщик отказался пустить нас в комнаты, где жили постояльцы, а значит, я не смог выловить всех крыс. Как по мне, зря он так поступил. Побыв с крысоловом столько времени, я начал понимать, сколько вреда и убытков причиняют эти хвостатые твари.

Как-то один торговец заупрямился, не хотел платить уговоренных денег, мол, не так уж крысы и вредят. Тогда крысолов с его позволения отодрал деревянную обшивку со стены, и там обнаружился крысиный схрон, в котором чего только не было: от огрызков и засохших корок до орехов, свечей и других товаров, которыми торговал хозяин этого дома. И ладно бы схрон был малюсеньким… Так ведь оттуда высыпалось мешка два всякой всячины. Торговец аж за голову схватился, сказал, что прежде думал на приказчика в лавке, мол, это он ворует.

Не всегда ловля крыс была столь простой. Порой мне приходилось самому залезать под настил, вытаскивать зверьков оттуда, и кусали меня не раз, хотя крысолов дал мне толстые перчатки и фартук для защиты. Мы работали и в сточных канавах, и возле выгребных ям.

Из-за этих трудов я не заметил, как прошла осенняя ярмарка, ведь днями-то мы отсыпались. Зато я накопил немало медяков, больше, чем было изначально, наслушался вдоволь баек про крыс, крысиного короля, крысиный ум и тоже начал уважать этих зверьков. В отличие от других мастеров Алый крысолов ничего не скрывал от меня. Как-то я спросил, не боится ли он, что я тоже стану крысоловом и отберу у него хлеб. Но он лишь посмеялся:

– Прежде чем сможешь ходить один, ты должен обучить подходящих собак, отыскать живых хорьков, а еще заказать у толкового кузнеца несколько десятков крысиных капканов. Вроде бы дело нехитрое, но понадобится немало денег, терпения и удачи, ведь тебя могут обмануть, обокрасть, убить. За городом водятся кровавые звери, да и обычные волки тоже могут загрызть за милую душу. И ты еще молод! Никто не даст тебе ту же плату, что и мне. Даже если мы вдруг окажемся в одном городе, все богачи пойдут ко мне.

Однажды, когда мы возвращались из очередного дома, где собрали три мешка дохлых крыс, хозяин сказал, щурясь на показавшееся из-за крыш солнце:

– Завтра поутру я уеду. Здесь больше работы нет.

Я кивнул. Этой ночью мне пришлось немало поползать под деревянным настилом, где земля была сплошь усыпаны крысиным пометом, так что я устал и жуть как хотел спать. И есть. Но всё-таки больше спать. А потом сообразил, что крысолов сказал «уеду», а не «уедем».

– А я? Я тоже поеду с тобой!

– Нет, парень. Ты остаешься.

– Почему? Я плохо работал? Много ел?

Хоть ремесло крысолова грязное и трудное, но мне нравилось. Каждую ночь мы ловили и убивали крыс, мерились с ними хитростью! Всякий мог увидеть, как мы потрудились, сколько зверьков поймали, а я получал свои медяки и чувствовал, как тяжелеет мой кошель. Но суть даже не в монетах. С крысоловом я будто вернулся под родную крышу, ведь со всеми невзгодами и неприятностями справлялся он, а я лишь выполнял то, что мне велено. Пару раз я чуть было не назвал его отчимом.

Я не хотел снова остаться в одиночестве. И плевать на ядро, новусов и всё, что я там себе напридумывал раньше. Никому они не нужны, во всяком случае такие, как я: без роду, без покровителя и без денег. Наверное, я что-то напутал или в деревне ходили неверные слухи, но лучше уж быть крысоловом, ездить по городам, заходить в богатые красивые дома и в королевские замки, чем тщетно бегать по городу новусом в поисках своего места и думать, где раздобыть хлеба.

– Нет, – рассмеялся крысолов. – Ты отлично потрудился. Но ты недостаточно молод, а я недостаточно стар, чтоб брать столь взрослого ученика. Через пять – семь лет ты захочешь работать один, по обычаю я должен буду отдать тебе собак и капканы, а сам уйти на покой. Крыс в этом мире полно, и они не перестанут плодиться, так что крысоловы нужны будут всегда, но у каждого может быть лишь один ученик, который переймет дело. Иначе скоро в каждом городе будет по крысолову!

Он взглянул на меня, неуклюже вытер лоб рукавом и продолжил:

– Я часто брал мальчишек в подмогу, обычно кого-то помладше и победнее, проще говоря, голодных оборванцев, да вот недавно очередной шельмец вздумал меня обокрасть. Я его, конечно, вздул, но решил, что больше никого брать не буду.

– Так почему взял меня?

– Кто ж его знает? – задумался крысолов, а потом сказал: – Взгляд у тебя был неправильный. Обычно у оборванцев глаза плутоватые и отчаянные. Крысиные глаза! Эти мерзавцы могут в любой миг и укусить, и удрать, и зареветь. Всё, чтобы выжить. А ты смотрел, как овца: жалобно, бессильно и глупо. Такого всякий захочет ударить или обдурить. Я тебе помог, а дальше сам. Превращайся в крысеныша, иначе тебя сожрут!

Я замолчал, обиженный до глубины души. Это я-то овца? Да я… я же… я всю страду работал наравне с мужиками! Я чуть не сдох от ядра кровавого зверя! Пошел поперек старосты… Хотя кому я вру? От старосты я попросту сбежал, и в первый же день в городе меня обокрали, скорее всего, из-за этого перепуганного овечьего взгляда. Даже мелкий Сверчок выглядел опаснее и увереннее.

Мы дошли до постоялого двора. Я привычно распряг лошадь, отвел в конюшню, принес ведро воды, чтобы ополоснуться, потом сбегал на кухню за оставленной для нас едой. Значит, это в последний раз. Завтра крысолов уйдет, и я снова буду один. Тогда больше нельзя медлить!

– А расскажи про культ, – спросил я о том, о чем боялся заговорить весь месяц. – Ведь новусом можно стать только там? Кого туда берут? Большую ли плату требуют?

Крысолов чуть не поперхнулся холодной кашей:

– В новусы метишь? А ведь только что в крысоловы просился. Забудь! Не бывать тебе новусом.

– Почему?

Хозяин широко зевнул, прогоняя дрему. Даже холодная вода не помогла взбодриться.

– Почему… Знаешь, что такое культ? Это вроде как цех, только учат там не шкуры дубить или по дереву резать. Какой цех самый лучший? Где получают больше денег? Где выше дома и богаче платья у жен?

– У мастеров по золоту, – неуверенно ответил я.

Все же я немало насмотрелся на чужие дома и более-менее понимал, кто есть кто в городе.

– Нет. Самые богатые, самые сильные и самые знатные – это люди из культов. Они владеют всеми землями в Фалдории, они правят городами и деревнями, они решают, идти войной или жить миром. Выше них только королевская семья. Так зачем брать нищего мальчишку без роду-племени? Всякий купец, всякий мастер и всякий воин в Фалдории мечтает, чтобы его сына взяли в культ. Ради того они платят золотом! Сызмальства учат детей! Выискивают знакомцев повлиятельнее! А что есть у тебя? Руки, ноги и сопливый нос?

– Я… – проблеял я и замолчал.

А что у меня есть? Отчимов меч, кошель серебра и проглоченное ядро.

– Да и зачем оно тебе надобно? Живи свободно. Каждый новус клянется вверить свою жизнь культу. Магистр повелит тебе пойти и повеситься, и ты должен будешь выполнить приказ. Ни один не может переступить через волю магистра, комтуров, маршалов и командоров культа. Правда, нигде, кроме как в культе, ты и не получишь особые знания.

– Я знаю слова, – тихо сказал я. – И уже проглотил ядро кровавого зверя.

– Брехня, – тут же ответил крысолов. – Тебя обманули. Никто, кроме культистов, не знает слов! А без слов нельзя съесть ядро и выжить. Не знаю, что ты там сожрал и какие слова слышал, но это наверняка брехня. Если кто-то из культа проговорится, то сразу умрет. Даже под пытками они молчат.

Он снова задумался. Или задремал? Из-за низко нависающих бровей не было видно, открыты ли у него глаза. Я тоже молчал. Что бы ни говорил крысолов, я уверен, что отчимовы слова – те самые, и ядро то самое. Отчим и впрямь умер, но от чего? От сказанных мне заветных слов или от ран, полученных из-за кровавого волка? Был ли он культистом? Чем больше я узнавал о культе, тем любопытнее становился.

Вдруг крысолов рассмеялся:

– А что, хорошая шутка выйдет! Так и сделаю! Принеси-ка мою сумку!

К этому времени мы обжили одно стойло в конюшне, как некоторые не обживают даже дома. Я прибил доски к стене, вогнал железные гвозди, а крысолов разложил и развесил всё свое добро. Мы сложили солому в две большие кучи, на которых спать было мягче, чем на собственных боках, обзавелись мисками да ложками. Я даже сколотил низенький столик, чтоб удобнее было есть. И всё это закончится завтра. Вряд ли тавернщик позволит мне остаться еще на одну ночь!

Я передал крысолову его сумку, он недолго пошарил там, вытащил бронзовую бляху с вычеканенным узором и протянул ее мне:

– Держи. Это печать культа Ревелатио. Их командор – скряга, каких свет не видывал. Заплатил мне лишь за первую сотню хвостов, потом сказал, что ему некогда каждый день возиться со мной и считать дохлых крыс, пообещал заплатить в конце. Я убил там не меньше пяти сотен крыс. Они там кишмя кишели! А в конце командор сунул мне эту печать и сказал, что она дороже любого золота. Вот и поглядим, соврал он или сказал правду.

На бронзовом кругляше явственно проступали резкие неровные линии, которые никак не складывались в одно целое. Я покрутил его так и сяк, но так и не понял, что там было вычеканено.

– Не знаю, поможет тебе эта печать или нет, – добавил хозяин. – Когда придешь туда, покажи ее и скажи, что ты от Алого крысолова. Скажи, что командор культа должен мне, и я взыскиваю с него этот долг.

– Спасибо! Да поможет тебе древо Сфирры! Да протянет оно свои ветви над тобой! – выпалил я слова хранителей корней.

– Будет тебе, – снова рассмеялся крысолов. – Я думал продать эту печать какому-нибудь жирному купцу, но позабавиться над тем жадным командором будет даже лучше. Если когда-нибудь встретимся, расскажешь, как выглядело его глупое лицо!

Я снова от всей души поблагодарил крысолова. Его наставления, его щедрая плата, его последний дар… За весь месяц он ни разу не обделил меня едой, не побил, да – иногда отвешивал затрещины, но всегда за дело, честно выдавал обещанную плату, а в конце даже подарил бесценную печать культа.

Пока я ночевал в старой таверне, от постояльцев я наслушался про иных мастеров. Они могли поколотить ученика, потому что проснулись не в духе, могли не платить и кормить объедками, могли выпороть за разбитый горшок. Случалось, что кого-то и насмерть забивали.

А мне повезло!

– Коли передумаешь, так продай печать. Не продешеви, отдавай задорого! Её одной хватит, чтобы купить дом в городе и заплатить любому мастеру за учение.

– Нет! Не продам! Я пойду в культ и заставлю их взять меня! – воскликнул я.

– Добро! – усмехнулся крысолов.

Он отодвинул от себя столик, улегся на солому и сразу уснул, а я вымыл миски, убрал клетки за хорьками, покормил собак, проверил, довольно ли корма у лошади. Крысиные трупики мы первым делом отвозили к заранее подготовленным ямам, где я их закапывал, так что с этим мне возиться не пришлось.

Вечером крысолов собрал свои пожитки, уложил в повозку, проверил собак и хорьков, велел мне приглядывать за ними, ушел и вернулся совсем затемно, пьяный до полного невразумления. Я впервые увидел его таким.

А наутро, помятый, уставший и постаревший, крысолов уехал из города.

Глава 13

Я не стал ждать, пока меня выкинут с постоялого двора, закинул суму на плечо, с сожалением окинул взглядом конюшню, низенький смешной столик, опустевшие полки с гвоздями и ушел.

И хотя я вновь оказался там же, где и в первый мой день в городе, теперь я знал, что делать. Часть заработанных монет я припрятал в укромном уголке – выбоине в городской стене сразу за сторожкой. Если засунуть туда кошель, а сверху заложить камнем, то ни в жизни не разглядишь там схрон. Я присмотрел это место, когда нас с крысоловом позвали вычистить несколько домов близ городских ворот. Остальные монеты я завязал в несколько узелков, один пристроил за пазухой, другой подвязал к поясу и запихал в портки, третий положил в суму. Хотел еще один под шапкой носить, но передумал. Шапки тут часто срывают, даже не ради денег, а из-за озорства. А я не хотел отдавать ни единого медяка, потому как каждая монета досталась нелегким трудом. Это тебе не отчимов схрон отыскать!

Неподалеку от сторожки я отыскал покосившийся домик, постучал.

– Лиор! Ты пришел? – радостно всплеснула руками женщина в поздних летах.

– Да, госпожа, как и обещал, – я наклонил голову в знак приветствия. – Крысолов уехал, и я остался без работы и без крыши над головой.

– Проходи-проходи!

Она распахнула дверь пошире, впуская меня, а потом захлопнула ее за моей спиной.

– Как крысы? Больше не беспокоят?

– Тишь и благодать. За стенами не шебуршат, припасы не портят. Я даже спать стала хуже, не привыкла к такой тишине.

Крысолова нанимала не она, а ее соседи слева и справа, но пришлось вычищать зверьков и у нее, иначе бы крысы скоро вернулись на прежние места. У госпожи Бриэль не было денег для оплаты, и она чувствовала себя виноватой, глядя, как мы не спим ночами и стараемся ради нее, потому она всякий вечер оставляла нам угощение на столе. Как-то даже позвала нас пожить на чердаке, но возле ее дома не было места под повозку, лошадь и собак. Я тогда спросил наудачу, пустит ли она пожить меня одного, конечно, не даром, а за небольшую плату. Госпожа Бриэль сказала, что давно хотела взять постояльца, чердак-то свободен, но боялась, что попадется дурной человек. А много ли сил надо, чтобы справиться со слабой вдовой? Да, друзья покойного мужа иногда навещали ее, но они могут не появиться в нужный час.

Мы сговорились на десяти медяках в неделю, а если я помогу с домашними делами и куплю провизию, то госпожа Бриэль для меня будет готовить. Работы я не боялся, потому согласился сразу. Дом ее я уже знал сверху донизу, притом явно получше хозяйки. Вряд ли она хоть раз так пристально ощупывала стены и полы в погребе, как я! Так что провожатый мне не требовался, но хозяйка не отходила от меня ни на шаг.

– Привыкай, госпожа Бриэль. Теперь, пока я здесь, ни одна крыса не посмеет засунуть нос в твой дом.

– Только у меня нет второго матраса. И грязновато там, – причитала она, держа в руках тускло горящую лампу.

– Ничего! Я всё отмою.

Она что-то там еще бормотала, но я уже не слушал, мигом взлетел по шаткой лестнице, поднял люк и втянул себя на чердак. Всё именно так, как я и помнил. Я смогу спать один, будто в собственном доме, а не вповалку с двумя десятками мужиков, и платить гораздо меньше, чем в таверне. К тому же, судя по оставляемым угощениям, готовила госпожа Бриэль весьма недурно.

Повесив суму на сучок, торчащий из балки, я засучил рукава, переставил на чердаке вещи, освободив себе место для ночлега, потом спустился за ведром и тряпкой, начисто вымыл полы. Сбегал к городской конюшне и купил у стражника большую охапку чистой соломы. К зиме надо еще шерстяное одеяло купить, а лучше два. Осеннюю ярмарку я пропустил, но будут еще, пусть и поменьше.

Когда я в очередной раз соскочил с лестницы, меня встретила улыбающаяся вдова:

– Как хорошо, что ты здесь поселился, – сказала она, погладив меня по плечу. – Топот, шум, чей-то голос… Будто муж вернулся. Или детки мои.

Я не знал, что там случилось с ее мужем, кроме того, что он умер, про деток слыхом не слыхивал да и не хотел, но я не мог так просто отвернуться от женщины, что впустила меня в свой дом.

– Госпожа Бриэль, я сейчас схожу в лавку, куплю съестного, а потом подсоблю, с чем нужно, – сказал я, неловко выворачиваясь из-под ее руки.

– Да что мне нужно? Ничего и не нужно. Разве что очаг подправить, он уже почти рассыпался. Глиной его бы подмазать. В погребе зерно из мешков пересыпать в короба. Крышу тоже надо глянуть, в прошлый дождь текло оттуда. Черепица нынче дорога, так хоть доски поменять на новые, чтоб щелей не было.

Будто она до этого дня не жила тут! Что же она делала целыми днями? Спала? В окошко смотрела? Или меня ждала?

Три дня я убил на хлопоты по ее дому: обновил очаг – сложил его заново и обмазал глиной, чтоб крепче держал жар; выкинул гниль из погреба, заново там всё расставил, пересыпал клятое зерно. С крышей было сложнее. В деревне дома кроют соломой, укладывают ее в несколько слоев и закрепляют поперечными брусьями. Тут же всё иначе, и я никак не мог уразуметь, как надо укладывать доски, чтобы вода не прошла внутрь. Решил оставить до первого дождя, чтоб увидеть, где протекает.

Госпожа Бриэль, пока я работал, не отходила ни на шаг. Не доверяла, наверное. Казалось бы, хочет смотреть, так пусть смотрит! Но она же еще болтала без умолку и терлась возле меня чуть не вплотную. К примеру, когда я обмазывал очаг, будучи по локоть в глине, хозяйка стояла за спиной так, что ее юбка задевала меня. Когда я ел, сидя за ее столом, она нередко касалась меня ногой. Я всякий раз отодвигался подальше и бормотал извинения, а она будто и не замечала, морщила круглое, побитое оспинами лицо, смеялась, показывая уцелевший десяток зубов, поправляла поседевшие пряди волос, выбившиеся из-под чепчика.

На четвертый день я быстренько проглотил разваренный в кисель овес и ушел, сказав госпоже Бриэль, что мне пора искать работу, иначе я не смогу платить за ее крышу. Она явно огорчилась. Хорошо хоть препятствовать не стала.

Насчет заработка у меня было несколько задумок. Пока мы с крысоловом ходили по разным домам, осматривали их и выискивали щели, хозяева часто следовали за нами по пятам и рассказывали всякое про свой быт, про беды, преследующие их дом, про проклятья, про жадных цеховых мастеров и скупых хранителей корней. Кое-что я запомнил и сейчас хотел посмотреть, выйдет ли что из моей затеи.

Перво-наперво я отправился к дому торговца шерстью. Он выстроил дом в четыре яруса, каждый ярус был шире предыдущего, набил дом диковинками, там даже была своя конюшня, а его немалой семье прислуживало аж семь человек. В таком большом доме за день набиралось немало помоев и нечистот, служанки выливали их ведрами, но сточная канава, проходящая вдоль этой улицы, забилась. Торговец мог бы заплатить золотарям, чтобы те вычистили ее, или строителям, чтоб расширить канаву, но он не захотел. Пожадничал! Хуже того, разругался с золотарями, и теперь их цех вообще не показывался близ того места. Поэтому возле дома торговца страшно воняло, нечистоты разливались по всей улице, и ни одна женщина не могла пройти там, не перепачкав юбок.

Все эти подробности сам торговец и вывалил, пока ходил за нами по дому: ругал жадных золотарей, ныл, что жена и дочери достали его жалобами на дурной запах, радовался, что шерсть хранится в другом месте. Вот я и подумал уговорить торговца дать мне работу, а для того попросить плату меньше, чем золотари.

На счастье, хозяин был дома и даже согласился со мной встретиться.

– А, юный крысолов! Зачем пришел? Я всё, как оговорено было, отдал. Твой мастер всю душу из меня вынул из-за пары десятков медяков. Говорил же, что те крысы не мои! Поди, поймал их на помойке и подсунул мне! Все вокруг норовят обокрасть да надурить!

– С платой всё верно. Я насчет другого пришел! – бодро начал я. – Видел, канава тут забилась.

Торговец плюхнулся на обшитую парчой скамью и оскалился, показав темные зубы. Сразу видать, что богач! У бедноты зубы белые или желтые!

– Золотари возгордились совсем! Живут, как крысы, по ночам ковыряются в навозе! Должны радоваться каждому медяку, а тут глянь – носы воротят от моего дома. Будто из меня выходит не то же дерьмо, что у всех, а… – он задумался, пытаясь представить, что может быть хуже, – …а крысиный помёт!

Ну, тут я бы поспорил. Крысиное дерьмо выглядит получше человеческого, похоже на обугленное овсяное зерно: маленькое, вытянутое и темное. И пахнет не так сильно.

– И бургомистр… Для чего он над городом стоит? Ни ума, ни совести! Уж сколько раз я ему говорил, столько жаловался на золотарей, сколько раз к нему подходил, а он только ржет, как лошадь. Вон, золотари ходят по площади, как хозяева, и ничего не боятся!

– Так вот, – не выдержав, перебил я торговца. – Могу помочь с твоей бедой.

– Как? – сразу же спросил он. – И почем?

– За пятьдесят медяков вычищу канаву, и все нечистоты уйдут.

– Дорого просишь.

– Золотари возьмут больше!

– Не знаю, не знаю, – засомневался торговец. – Вдруг заберешь медяки, а делать ничего не станешь? Да и хватит ли силенок? Там давно уж засорилось…

– Вперед возьму лишь десяток и начну в тот же день. Остаток заберу, когда всё будет готово. Не справлюсь, верну медяки. Я работаю честно, как с крысоловом, так и один!

– Пятьдесят – много. Ты не золотарь! Вдруг что напортишь? Дам десяток – и хватит тебе.

– За десяток поищите кого другого. Скоро вся улица будет в нечистотах. И крысы вернутся! А, может, и в погреб что просочится…

– Двадцать монет. Больше не дам.

Я поклонился хозяину, повернулся к нему спиной и пошел к двери со словами:

– Ну, раз нет, так нет. Видел там с десяток крыс. Скоро наведаются в гости.

– Пять монет вперед и тридцать после! – крикнул торговец.

Чуть посомневавшись, я согласился на такую плату, но с условием, что лопату и ведра мне дадут. Хозяин кинул мне пять медяков, кликнул конюшего, тот отвел меня во двор, где я переоделся в рвань, в которой пришел из деревни, выдал всё обещанное и выпроводил за ворота. Сам не ушел, а остался приглядывать.

Канава была довольно узкой и вроде бы неглубокой, примерно по колено, но сейчас ее толком и не разглядеть под расплывшейся огромной лужей нечистот. Я пошел вниз по улице до того места, где помои уже не растекались по мощеной дороге, а мирно засыхали в проложенном каменном русле. Оттуда я неторопливо пошел обратно, время от времени проверяя канаву: если лопата проходит свободно, значит, тут засора нет.

И почему торговец не отправил своих слуг на прочистку? Неужто тот же конюший не справился бы? Для чего было нюхать всю эту вонь? И ведь дожди уже шли не раз, но даже они не смогли смыть всю грязь с этой улицы.

Когда лопата уткнулась во что-то, я начал действовать: подтащил ведра поближе, с размаху вогнал острие в засор, поднатужившись, вывернул наверх и закинул в ведро. Проверил дальше русло – всё забито намертво. Так что я понемногу отколупывал куски и наполнял ими ведра. Чего там только не было: ветки, обрывки тряпок, разложившиеся крысиные трупики, кости, объедки… И всё это, будто глиной, обмазано дерьмом да помоями. Вонь стала настолько сильной, что я едва мог дышать.

Наполнив ведра, я ухватился за ручки, поднял их и крякнул от натуги. Теперь понятно, почему слуги торговца не справились с этим делом: силенок бы не хватило. Медленно, чуть пошатываясь от тяжести, я двинулся вниз по улице, выглядывая, где можно опустошить ведра. Золотарям проще: у них есть повозка, в повозке – огромная бочка. Они наполняют бочку и вывозят за город. Если же я каждую пару ведер буду таскать за ворота, то мне и недели не хватит.

Но удача была на моей стороне. В самом конце улицы я увидел выгребную яму, прикрытую дощатой крышкой. В нее я и вытряхнул свою ношу. Затем вернулся к дому торговца и начал всё заново.

Через десяток таких прогулок я пожалел, что запросил так мало. Всего тридцать пять монет? Нельзя было уступать. И пятидесяти мало! Новус я или нет, но от такой тяжести у меня заныли плечи и спина, колени дрожали, и я весь пропитался мерзкой вонью. Сходив еще раз пять-шесть, я понял, что больше не выдержу. Вернулся во двор торговца, бросил ведра с лопатой в дальний угол, попросил принести воды. Мог бы и сам, но вдруг случайно испачкаю колодец? Конюший аж побледнел, услыхав это, и приволок два ведра чистой ледяной воды. Я разделся догола, взял пук соломы и стер с себя приставшую грязь. Одежду стирать не стал, ведь завтра я продолжу работу, так что переоделся в чистое и поспешил домой.

Одно порадовало: госпожа Бриэль поначалу сунулась ко мне, но почуяв запах, отшатнулась и больше в тот день не приближалась.

Глава 14

На следующий день я не спустился по лестнице, а скатился с нее с превеликим грохотом. Пальцы совсем не гнулись и не держали перекладины, спину тянуло, и мерзотный запах все же не до конца смылся. Как закончу с канавой, надо выбросить солому, на которой сплю. И одежду тоже. Что-то дорого встает мне эта работа!

Госпожа Бриэль поставила на стол миску с кашей, но сама садиться не стала. Значит, вонь мне не чудится!

– Чем это таким ты занимаешься? – спросила она издали.

– Еще несколько дней, и я закончу, – успокаивающе сказал я.

Быстро съев немудреный завтрак, я поспешил к дому торговца. Вчера я продвинулся всего на несколько шагов, и пока у засора не было видно ни конца, ни края. Укрывшись в конюшне, переоделся в грязное, подхватил ведра с лопатой и вернулся к работе. Вонзить острие в смердящую толщу, наклониться и кое-как отковырять кусок, шлепнуть его в ведро, стараясь особо не приглядываться, снова воткнуть лопату. Нечистоты, что растекались ниже по улице, подсохли и застыли на камнях бурой липкой пеной. Ничего, первый же дождь очистит дорогу! Только надо успеть до него пробить засор, иначе вода принесет новую грязь, и пробка снова разрастется.

Плечи взвыли почти сразу, я тащил переполненные ведра, приседая от их тяжести, пыхтел на всю улицу и обливался потом. Вокруг вились мириады навозных мух, канава вся кишмя кишела мерзкими белыми червями. Наверное, от них здешние крысы и становились ядовитыми.

Вымотавшись, я решил передохнуть и проверить, насколько далеко уходит тот засор. Медленно побрел вверх по улице, время от времени проверяя канаву лопатой. Не проходит. Снова не проходит. И тут тоже засор. А когда лопата, наконец, провалилась вглубь, оглянулся на ведра и обомлел: да тут не меньше двух десятков шагов! Сколько же дней я провожусь? Нет, в следующий раз буду умнее и не возьмусь за работу, прежде чем не узнаю о ней всё.

Сам виноват! Надо было думать, почему золотари так много запросили с торговца.

Делать нечего. Я уж пообещал. Если сейчас брошу, по городу пойдет слух, что мне верить нельзя, мол, взял вперед плату, а сам сбежал. И никому не будет дела, вернул ли я полученные медяки, насколько тяжела работа, обманул ли меня торговец.

И я продолжал ковыряться в нечистотах, пыхтеть, волочить неподъемные ведра к выгребной яме и думать, что с каждым разом мне приходится их тащить на шаг-другой дальше. Когда мои силы были на исходе, солнце еще стояло высоко. Уходить так рано я не хотел, потому схватился за уже проверенный способ – заветные слова. Но на сей раз я не проваливался в забытье, как это было во время страды, а всего лишь отступил, чтобы боль и усталость чуть меньше терзали мое тело.

Закончил я на закате. Кое-как дотащил измученные ноги до конюшни, кое-как обтерся мокрой соломой, накинул чистую одежду и поволок себя к дому госпожи Бриэль. Даже еда стала для меня мучением. Пальцы никак не хотели держать ложку, а когда я каким-то чудом сумел ее ухватить, она заплясала джигу. На чердак я поднимался очень долго, хватаясь за перекладины едва ли не зубами, а когда все же втащил тело наверх, попросту свалился на солому и заснул.

Полегчало мне лишь на третий день, когда я чуток привык. Вернулось чувство голода, я б даже сказал, жор, когда я сметал всё, что подавала госпожа Бриэль, и этого было мало. В конюшне торговца я не удержался и закинул в рот пару горстей овса, чтоб хоть как-то заполнить скребущую пустоту в животе.

С каждым днем мощеная улочка выглядела всё суше и суше, нечистоты медленно уходили в прочищенный кусок канавы и вяло ползли к выгребной яме. Вскоре к дому торговца можно было подойти без страха запачкать юбки или обувку.

Когда лопата со звоном ударилась о дно канавы, я сначала даже не понял, что засор кончился. Махнул еще раз – острие легко прошло насквозь. Неужто всё? Неужто я справился? Окинул взглядом улицу сверху вниз… Лужи больше не было. Я завопил от радости. Всё закончилось! Хвала древу Сфирры! Хвала его корням, веткам и листьям! Аж слезы на глаза навернулись.

Я поспешил оттащить полупустые ведра к выгребной яме, вернулся к дому торговца, зашвырнул их куда подальше, с наслаждением отмыл руки и ноги, переоделся и поспешил получить оставшуюся плату. Хоть сейчас эти тридцать медяков казались слишком малой ценой за перенесенные мучения, зато я их честно заработал.

Открыл мне незнакомый мужчина, видимо, кто-то из слуг.

– Я закончил работу, – радостно доложился я. – Пришел за обещанной платой!

Дверь захлопнулась. Я остался на пороге ждать. Наверное, он направился к торговцу за деньгами.

Вскоре слуга вернулся и насыпал мне в ладонь горсть медяков. Я посчитал – всего лишь десять монет.

– Эй, тут не вся плата! Уговор был на тридцать монет!

– Сколько дали, столько я и принес, – холодно ответили мне.

– Или, может, ты решил себе двадцать монет прибрать? Позови хозяина! Сам с ним поговорю!

– Не велено пускать! С тебя и десяти медяков хватит! Пшел вон, босяк! – разозлился слуга и хотел захлопнуть дверь, но я уперся локтем.

– Зови хозяина! – кричал я. – Это обман! Уговор был на тридцать монет!

На мои крики сбежались еще слуги, кое-как отпихнули меня и закрыли дверь перед моим носом. Конюший, что все эти дни наблюдал, как я пыхтел по уши в нечистотах, с жалостью посмотрел на меня и сказал:

– Отступись, парень. Ты же видел, как он с крысоловом спорил из-за десяти медяков. Неужто думал, что он с тобой по чести расплатится?

– Он еще пожалеет, – прошипел я сквозь зубы.

– Не лезь. Он сожрет тебя и не подавится. Радуйся, что хоть что-то получил. Уходи, пока он стражников не позвал.

Я стиснул зубы, с трудом сдерживая злобу, и ушел.

Поганый торговец! Лжец! Вот, значит, как можно обкрадывать людей, чтобы уши не резали! Неужто он тоже углядел во мне овечью натуру? Ну уж нет! Я это ему с рук не спущу! Отплачу с лихвой! Пусть он горючими слезами умоется! Пусть пожалеет об этих двадцати медяках! Пусть он…

Но как?

Я шел, не разбирая дороги, бранил жадность торговца и собственную глупость. Так я это точно не оставлю. Снова запрудить сточную канаву возле его дома? Да плевать ему! Сколько времени он смотрел на дерьмо, плавающее у его порога? И всё равно отказался договариваться с золотарями. Нет, этим его не проймешь! Надо, чтобы он прямо волосы рвал на своей голове.

Что, если запустить к нему крыс? Хотя нет, кто из горожан не привык к крысам? Ну, погрызут они его припасы… И что? К тому же лучше бы мне теперь не показываться поблизости, иначе сразу увидят и признают.

А ведь шерсть крысы тоже портят! Я слышал, что свой товар он хранит в каком-то ином месте. Что может больше огорчить торговца, как не порча всего товара? Конечно, можно бы и сжечь, да только поджигателям грозит жестокая казнь. А крысы лазают всюду. Как их наказать?

Сперва надо узнать, где именно торговец хранит купленную шерсть. А для этого мне понадобится тот, кто лучше всех знает город!

Но я не пошел на Сфиррову площадь. Вернулся в дом вдовы, нагрел несколько ведер воды, взял корыто для стирки и хорошенько отмылся с ног до головы, соскребая с себя и надоевшую вонь, и темные въевшиеся в кожу пятна. Затем тщательно выстирал одежду. Пусть это и старая рвань, но она тоже может сгодится. Мало ли какая работенка подвернется мне следующей! Затем сходил на чердак, выбросил старую солому, взял в прежнем месте свежую.

Привычная работа успокаивала, но от своих замыслов я отказываться не собирался. Пора становиться крысенышем! Иначе мной так и будут помыкать.

Я расчесал волосы деревянным гребнем, натянул шапку, взял узелки с медяками, суму, заглянул ненадолго в погреб, затем глубоко вдохнул и выбежал из дома госпожи Бриэль. Сначала я отыскал аптекарскую лавку, где за двадцать медяков купил небольшую склянку с анисовым маслом, и лишь потом направился к площади с древом Сфирры.

– Сверчок! – окликнул я мальчонку, который приставал к добропорядочным горожанам, размазывая притворные слезы по чумазому лицу.

Попрошайка увидел, кто его кличет, и неспешно подошел.

– Надумал? – серьезно спросил он.

Я не совсем понял, что должен был надумать, но сейчас мне было не до того.

– Знаешь торговца шерстью, у которого дом в четыре яруса и большой двор с конюшней?

– Вонючку-то? Еще бы. Тот еще скряга и склочник. Слыхал, ты канаву перед его домом вычистил? Зря. Золотари долго ждали, пока он сдастся. Они разозлятся на тебя.

– Плевать, – отмахнулся я. – Знаешь, где он шерсть держит?

– Ага, у него большой склад неподалеку от северных ворот.

– Покажешь?

Сверчок окинул меня подозрительным взглядом:

– Покажу за два медяка.

– Годится.

Мальчишка вздохнул по-взрослому, тяжко, шмыгнул с площади в узенький проулок и повел меня к нужному месту, выбирая самые неудобные и безлюдные проходы.

– Вот этот, – кивнул он на низенькое, длинное здание с двумя парами широченных ворот, в которые легко въедет телега.

Двускатная крыша была покрыта красной черепицей, что довольно дорого. Не на всех домах можно увидеть черепицу, а тут всего лишь склад, к тому же преогромный. Тоже, поди, кого-то надурил и заплатил втрое меньше оговоренного.

– Гони медяки, и я пошёл, – напомнил о себе Сверчок.

Я пошарил за пазухой, вытащил две монеты, отдал мальчишке, а сам осторожно обошел склад кругом, чтобы узнать его без подсказки. Рядом стояли и другие похожие здания, так что я постарался запомнить точное положение, даже посчитал количество домов до него от ближайшей дороги. Лишь когда я убедился, что сумею отыскать этот склад даже ночью, ушел оттуда.

В дом госпожи Бриэль я не вернулся, не хотел лишний раз говорить со вдовой, а отправился в ближайшую таверну, взял миску тушеной зайчатины с капустой и принялся неспешно есть. Потом попросил кувшин ягодного отвара и цедил его до наступления темноты. В этой таверне мы с крысоловом не работали, да и вообще в этой части города, а значит, тут бегало немало крыс. Вот же удача!

Покинув таверну, я вытащил мешочек с зерном, которое стащил из погреба госпожи Бриэль. Ну как «стащил»? Я его покупал, так что по сути это мое зерно! Капнул внутрь несколько капель анисового масла. Крысолов говорил, что единственное, от чего крысы дуреют и теряют осторожность, – это запах аниса, почему-то он для них весьма привлекателен.

Затем я пошел в сторону склада, а по дороге разбросал пропахшее анисом зерно. Возле складов ходили сторожа, но то были не стражники с копьями, а обычные мужики. У одного я высмотрел дубину, а остальные казались безоружными, разве что ножи где-то припрятали. Их я не боялся. Они ходили шумно, болтали о том о сём, да еще светили фонарями. Я же привык вглядываться в темноту, высматривая серые крысиные тушки. Если сторожа случайно не направят фонари в мою сторону, они ни в жизни не смогут меня разглядеть.

Я выждал, пока они в очередной раз пройдут мимо, подошел к складу с шерстью и принялся осматривать стены. Крепко сделано! Стык между каменным основанием и бревнами густо замазан глиной. Если бы внутри было зерно, крысы бы наверняка прогрызли себе несколько ходов, но ради шерсти они трудиться не хотели. Ничего! Я им помогу. Обломком камня я расковырял засохшую глину и запихнул в щель ароматные зерна. Повторил то же в другом месте, в третьем, подсыпал чуток под ворота.

Но этого мало! Так что я снова пропустил сторожей, вскарабкался на крышу, стараясь не шуметь, затем вынул одну черепицу и сыпанул внутрь изрядную горсть зерна с анисовым маслом, прополз чуть дальше и сделал то же самое. И так до тех пор, пока все зерно в мешочке не закончилось. Спрыгнул с крыши и был таков.

Хвала древу Сфирры, госпожа Бриэль уже спала, но дверь на засов не закрыла. Значит, ждала, что я вернусь. Я задвинул засов, прокрался к чердаку и лег спать.

Глава 15

Одной вылазки мало. Что могут сделать с таким большим складом несколько десятков крыс? Потому я продолжил следующим вечером, и после него, и еще… Я приманивал на ту улицу крыс со всего города, неустанно прокладывал дорожки из пропитанных анисовым маслом зерен, и через несколько дней нельзя было пройти близ северных ворот, не встретив хотя бы трех-четырех зверьков.

В тех местах, где я сколупнул глину, крысы уже прогрызли настоящие ходы. Теперь нужно, чтобы они задержались в самом складе, чтоб растащили шерсть для устройства своих гнезд по всему городу. Потому в последнюю ночь я вскарабкался на крышу и насыпал внутрь полмешка зерен. Того пузырька анисового масла на всё не хватило, так что я промыл его и той водой пропитал заготовленный овес. Сам я запаха аниса уже не чуял, но крысолов не раз говорил, что крысиный нюх куда тоньше собачьего.

Даже с крыши я услыхал писк изнутри склада. Видать, им пришлось по вкусу мое угощение.

Довольный своей местью, я вернулся домой, забрался на чердак и уснул мертвым сном, не спал с того дня, когда торговец шерстью обдурил меня.

Проснулся я от странных ощущений. Спросонья почудилось, будто крысы пробрались под одеяло и щекотали низ живота длинными носами. У меня аж горло свело от мысли, что одна из них вот-вот вцепится зубищами в моё нижнее хозяйство. Но вскоре я понял: это не крысы. Чья-то рука распустила завязки на портках, прокралась глубже и сейчас поглаживала у меня между ног. Не сказать, что мне это совсем не нравилось, вот только в доме кроме меня жил всего лишь один человек – госпожа Бриэль. Я чуть приоткрыл глаза и глянул сквозь ресницы. Это и впрямь была вдова в одной лишь нижней рубахе. Хотя седые распущенные волосы закрывали ее лицо, но кто бы это мог быть ещё?

Она ещё что-то бормотала себе под нос. Уж не приворот ли какой? Я весь похолодел, представив, как буду всю оставшуюся жизнь домогаться до старухи. Прислушался…

– Какой молоденький. Какой крепкий! Давай же… Ах, как давно…

Я перекатился в сторону, треснулся затылком о короб, но тут же вскочил на ноги, сжав верх портков так, чтоб они не спадали.

– Госпожа Бриэль!

Она встала на колени и поползла вперед, не сводя с меня жадного взгляда:

– У тебя же еще не было женщины? Ложись, я сама всё сделаю! Закрой глаза. Тебе будет хорошо!

Я заметался, не зная, что делать. Сдернул суму, подхватил плащ, неуклюже перескочил через госпожу Бриэль, случайно ударив ее ногой по плечу, скатился с лестницы и бросился вон из дома.

Скрывшись в переулке, я накрепко перетянул портки поясом, всё еще подрагивая от омерзения, глянул на свои босые ноги и окончательно расстроился. Башмаки остались на чердаке. Шапка тоже. И провизии я закупил на пару месяцев вперед. Ладно, заберу через пару дней, когда и я успокоюсь, и как раз госпожа Бриэль одумается.

Стоило лишь в мыслях назвать ее имя, как меня снова замутило. Я вспомнил дряблые обвисшие груди, проступающие через тонкую ткань рубахи где-то на уровне пояса. Брр!

А ведь солнце стояло уже высоко. Видать, вымотавшись в предыдущие ночи, я совсем заспался. Может, госпожа… брр… хозяйка поднялась, чтоб разбудить меня? Проверить, не заболел ли? Ну да, конечно. Будто она тоже заспалась и решила прогуляться в одной лишь рубахе, не убрав волосы.

Надо искать новое жилье. Но я растратил уже немало медяков: на провизию, на анисовое масло, на оплату за крышу. Да, в моем схроне оставались деньги, только я не хотел спускать их так быстро. Вряд ли в город забредет еще один крысолов!

Я начал вспоминать, где еще мог подзаработать. Одному нужно было выкопать новую выгребную яму, другой жаловался на брехливую собаку соседа, третий хотел прочистить дымоход… Всё это принесет немного медяков, гораздо меньше, чем должен был дать торговец шерстью, но лучше так, чем вообще никак.

Снова взглянув на босые пятки, я решил отложить поиски работы. Если на мне будут башмаки и шапка, я смогу выторговать чуть больше денег. Отчаявшимся платят меньше, потому что у них выбора нет.

Так что пару дней поброжу по городу, поживу в прежней таверне, заберу пожитки и уж потом пойду договариваться насчет работы.

Вечером, когда я, заплатив привычные семь медяков за ужин и кров, хлебал густую гороховую похлебку, в таверну вошел мой знакомец. Воробей! Он быстро окинул взглядом зал, увидел меня, приветливо кивнул и подсел рядом.

– Жаль, крысолов тебя не взял в ученики, – сказал он.

– Ничего, – ответил я.

– Куда думаешь податься?

– В воры не пойду.

Воробей рассмеялся:

– Сейчас тебя никто и не возьмет. Слишком уж примелькался! Весь город бегал посмотреть на крысолова. – Паренек наклонился ближе и прошептал: – Слыхал про склады близ северных ворот? Говорят, там крыс видимо-невидимо.

У меня ёкнуло в груди, но я постарался принять равнодушный вид:

– И что? Нас с крысоловом туда не звали.

– Да нет, ничего, просто хочу предупредить. Ты слишком быстро обзавелся недругами. Я б на твоем месте ушел из города.

– Вот уж нет! – воскликнул я.

– Дело твое.

После этого разговора мне стало не по себе. Я снова перебрал в памяти свои поступки и не нашел ничего, за что было бы стыдно. Я честно выполнял поручения, честно платил за крышу и стол, не воровал, не убивал.

Через пару дней я, как и собирался, пошел к дому госпожи Бриэль. Постучал в дверь. Вдова открыла и поприветствовала меня как ни в чем не бывало.

– Лиор, а я думала, куда ты пропал? Ну, ничего, дело молодое…

– Я за своими пожитками. Еще хочу забрать провизию и три медяка. Я заплатил за неделю вперед, а прожил меньше.

– А ты что же? Уходишь? Нашел другое жилье?

Она стояла одетая, как и полагается почтенной вдове: в чепце, натянутом на полностью убранные волосы, верхнее платье закрывало ее от пят до шеи, поверх него еще был накинут фартук. Строгая, чопорная, достойная. Будто та безумная растрепанная баба, которую я видел недавно, привиделась мне во сне.

– Да, нашел другое, – ответил я, с трудом подавив дрожь.

– Ну раз так, то и ладно. Иди на чердак. Я там ничего не трогала.

Я поднялся наверх. Первым делом влез в башмаки, всё же уже не лето, и каменные улочки неприятно холодили пятки. Затем накинул шапку, подхватил еще несколько вещей, что сдуру вытащил тогда из сумы. Спустился в погреб и начал пересыпать свое зерно в отдельный мешок. Кое-что из моих запасов вдова подъела. Уж так и быть, не буду просить с нее за это плату.

После я снова поднялся в дом. Вдова всё еще стояла возле открытой двери, наверное, тоже не дождется, пока я уберусь отсюда.

– Еще три медяка! – напомнил я ей.

Она плаксиво сморщила лицо:

– Может, не будешь так спешить? Нету у меня тех медяков. Лучше поживи тут еще день-другой, чтоб мы разошлись без долгов и обид.

– Я же знаю, что ты все монеты складываешь и хранишь. Это всего лишь три медяка. Верни их, и всё.

Она бросила взгляд на улицу.

– Лиор, ты же добрый мальчик! Не станешь же забирать у вдовы последнее?

Я рассмеялся:

– Последнее? Госпожа Бриэль, я и так не спрашиваю за капусту с бобами, а теперь должен простить и монеты? Это же…

Но тут она меня удивила: сорвала чепец с головы, выскочила на улицу, упала наземь и завизжала:

– Вот он, этот убивец и охальник! Вор! Хочет меня снасильничать! И последние деньги забрать!

Я стоял, разинув рот. Что вообще происходит? Чего это она? Может, и впрямь умалишенная? Тогда на нее что-то нашло, теперь вот снова…

В дом вбежали четверо стражников.

– Держи его! – вопила госпожа Бриэль. – Держи вора!

– Я всего лишь хотел… – начал было говорить я, но тут же получил крепкий удар в живот. Потом удары посыпались по спине, голове, бокам, пока я не свалился. Тогда мне живо скрутили руки и куда-то поволокли.

***

Очнулся я уже сидючи в каменном мешке. Хоть прежде я никогда не видел тюрьмы, но сразу понял, что это она. Ну а как иначе? Холодные некрашеные стены, каменный пол, под потолком крохотное оконце, благодаря которому можно было разглядеть, где я, а еще толстая дверь без засова. Хотя что это я? Засов, конечно, был, но с другой стороны.

Только я никак не мог понять, за что сюда попал. Неужто из-за трех медяков? Ну, так то мои медяки, я их не крал. Так за что же меня схватили и упрятали в темницу? Ничего дурного я не делал.

Пальцы ног совсем закоченели, я их поджал, затем разжал, чтоб хоть как-то согреть, а потом сообразил. Башмаки? Где они? Наскоро ощупал себя – ни единой монетки не оставили, забрали и обувку, и шапку, и суму. Портки да рубаха, вот и всё. Меньше, чем было, когда я пришел в этот город.

Я встал и начал ходить туда-сюда, чтоб немного согреться, а заодно думать, за что же меня схватили. Три медяка? Ну нет, слишком мало, к тому же я их даже не коснулся. Склад торговца? Меня там никто не видел. Наверное, это ошибка. Поймали не того… Но я тут же посмеялся над этой глупостью. Как же, ошибка! Видать, госпожа Бриэль, как только я пришел, послала кого-то за стражниками, потому и стояла возле двери, ждала их, а как только они появились, так сразу принялась кричать и вопить. И задумала она это заранее. Но что она сможет сказать? Я ее не трогал, соседи подтвердят, что я жил у нее пару недель до того. Не станут же мне рубить ухо по пустому навету? Хотя… она кричала что-то про «снасильничать». А что рубят им? Неужто кто-то поверит, что я возжелал эту старуху? Быть того не может! Кто в здравом уме позарится на нее?

Три шага в одну сторону, три шага в другую.

А ведь Воробей меня предупреждал! Сказал про каких-то недругов, сказал, чтоб я уходил из города, а я не послушался. Но откуда он мог знать про недобрый замысел госпожи Бриэль? Вряд ли она разболтала о нем подружкам.

Три шага туда, три шага сюда.

И снова меня обдурили. Снова! Неужто я глупее и хуже даже умалишенной старухи? Почему всякий хочет меня обмануть? Почему отчим жил в деревне спокойно, и никто не зарился на его добро, а стоило ему помереть, так слетелось воронье? Почему, едва я вошел в город, меня обокрали? Я же не прошу милостыню, и подачки мне не нужны. Я не чураюсь работы и грязи, лишь бы ко мне честно относились. Поработал – получил плату. Заплатил за кров – спокойно спишь. Разве это так трудно?

Три шага...

Хранители корней говорят, что древо Сфирры справедливо. Кто изрядно трудится, тому всегда воздастся. На бесплодной почве не растет пшеница. Мол, все наши усилия, страдания и труды не проходят бесследно, мы засеиваем поля и получаем урожай, мы работаем и получаем плату. Всякий наш поступок, дурной он или хороший, принесет свои плоды. Из семечка яблони не прорастет дуб, так и из дурных дел не прорастет что-то доброе. Всяк получит свое воздаяние.

Я ходил кругами, пока не устал. Никто не пришел меня проведать или спросить, правда ли я сотворил что-то плохое. Никто не давал мне ни воды, ни хлеба. Я сам не заметил, как уснул. Проснулся от холода и снова начал ходить.

Не знаю, сколько времени прошло, прежде чем я услыхал скрежет отодвигаемого засова. Дверь распахнулась, и тюремщик велел мне выходить. Я почему-то не обрадовался его появлению, а испугался. Вдруг меня будут расспрашивать под пытками? Но тюремщик даже не стал вязать мне руки, а лишь подтолкнул к лестнице, ведущей наверх. Наверх – это же хорошо? Может, они разобрались и хотят меня выпустить? Я не знал, кто эти они, но ведь наверняка существуют люди, которые должны этим заниматься? Кто-то же выслушивает всякие наветы и проверяет, правдивы ли они?

Вскоре меня и впрямь вывели на улицу. Я сощурился, толком ничего не видя из-за яркого солнечного света, ослепившего меня, но тут же получил удар в спину. Видать, они хотели, чтоб я шел дальше. И я шел, протирая глаза и пытаясь разглядеть хоть что-то.

Знакомые улицы… Вон и площадь. Видать, нынче ярмарочный день, столько людей вокруг! Кричат лотошники, расхваливая свой товар. Смеются над забавным карликом дети. А вон и помост с двумя стражниками. Я вытер набежавшие от солнца слезы и четко увидел, где я. На Веселой площади! Там, где наказывают преступников, где рубят уши воришкам и вешают убийц.

Я остановился. И снова меня сильно толкнули в спину.

– Иди давай!

Меня привели к самому помосту и заставили подняться. Я оглянулся. Вокруг столько незнакомых лиц! И все смотрят на меня с любопытством. Сердце мое колотилось быстро-быстро. Что же со мной будет? За что меня сюда?

Мужчина в строгом одеянии развернул свиток бумаги и громко сказал:

– По решению суда города Сентимор некий Лиор из простого люда признан виновным в совершении множества дурных деяний. А именно…