Хроники новуса III

Глава 1

– Повеситься было бы проще!

Я дернулся, обернулся, и нож напомнил о себе, полоснув прямо по ребрам. Впрочем, я забыл о боли, едва завидел говорившего.

Озеро лежало внутри круглой ложбинки, окруженной невысокими склонами, словно вода внутри чаши. И на одной из стенок этой чаши – я даже протер глаза – стоял здоровенный лось с разлапистыми рогами, а на его спине сидел человек. Рядом показалась баранья морда с лихо закрученными рогами. Если бы мне пришлось выбирать, с кем сразиться: с кровавым волком или с этим бараном, я б предпочел волка – слишком уж злобно и в то же время разумно глядел этот зверище. И он тоже был ездовым животным.

– Наверное, веревку не прихватил, – сказал бараний всадник.

– Тогда чего со спины режется? – хмыкнул мужчина на спине лося.

– Может, крови пужается?

Я опустил руку на пояс, но ничего не нащупал. Долгорова пятка! Я же сам снял пояс с мечом. Схватиться за нож? Да толку-то… Диковинным людям даже спускаться не придется, чтобы меня убить: бараний всадник держал в руках лук с натянутой тетивой.

Только я никак не мог понять, кто они. На кого-то из культов не похожи, ведь на турнир все приезжали на лошадях, а не на огромных лосях или горных баранах, да и одежда у всадников чудная – не такая, какую носят в городах или деревнях. Дикие? Тогда почему они меня сразу не убили? Неужто пытать думают, чтоб узнать verbum?

Один из них свистнул. Сбоку что-то мелькнуло, я оглянулся и увидел неспешно приближающегося волка. С другой стороны что-то гавкнуло – на противоположном берегу озера крупная лохматая псина лениво взглянула на меня и принялась лакать воду.

Оба всадника спустились к озеру, спешились и отпустили зверей напиться.

– Для чего культистский щенок забрел так далеко, да еще и один? – спросил лосиный наездник, набирая воду в бурдюк.

Они не ставили меня ни в медяшку, даже пояс с мечом не подняли, а попросту прошли мимо и начали шумно умываться, отфыркиваясь.

– Может, культы опять горы делят? – предположил бараний всадник.

Вблизи я понял, почему их одежда показалась странной: рубахи-то были шерстяными, а вот штаны и куртки пошиты из тонко выделанной кожи. Ни в одной книге Илдроса не говорилось о людях в таких нарядах.

– Тогда он вряд ли был бы тут один, – резонно возразил второй и глянул на меня: – Так почему ты здесь? Зачем хотел убиться, да еще и так глупо?

Разговаривали они небрежно и оружия на меня не наставляли, но я чувствовал: если им не понравятся мои слова, то червь в спине станет для меня наименьшей бедой. Им даже луки и мечи не надобны, довольно лишь свистнуть, и кровавый волк – а это был именно он – вмиг разорвет меня на части. Да и лось с бараном явно необычные звери, не бывают они такими большими.

Худо, что я до сих пор не знал, кто такие эти всадники. Какого ответа они ждут? Что придется им по душе? Что разозлит? Есть ли у них обиды на Revelatio?

– Я… я сбежал из культа, – сказал я.

– Ревелацио или Стелла?

Истинный язык звучал в их устах непривычно, словно им нечасто приходилось прибегать к нему.

– Revelatio. А откуда знаешь?

– Поблизости только их место, – пояснил лосиный всадник. – Чего сбежал? Да еще и в горы. Тут, куда ни плюнь, погибель: звери, дикие…

– Мы, – добавил бараний всадник и рассмеялся.

Значит, это не дикие? Я ведь толком не разглядел тех, кто напал на Ферана и Ворна. Хотя если бы у диких были такие звери под седлом, я бы не сумел уйти. Но кто же это?

Обоим всадникам было под тридцать лет, лица простецкие, подходящие больше крестьянам, чем благородным, кожа загорелая до красноты, длинные волосы небрежно завязаны в растрепанный узел. Но у обоих мечи! Причем мечи хорошие, с красивыми рукоятями, луки тоже непростые, такие носят либо аристократы, либо культисты. На пальцах нет колец, других украшений я тоже не приметил, разве что на груди у каждого болталось по три разновеликих зуба, подвешенных на тонкой кожаной веревке.

– Они меня убить хотели, а потом появились дикие, вот я и убежал.

– Кто хотел убить? Дикие? – недопонял бараний всадник.

– Нет. Свои, из культа.

Незнакомцы переглянулись меж собой.

– Ну, они ж не как мы, – пожал плечами лосиный всадник, – не братья, не родичи. И далече отсюда дикие были?

– Я… я не знаю. Я бежал, пока озеро не увидел.

– Ладно. В том месте, где они напали, были какие-то приметы? Дерево особенное или там камень?

– Ржавый Клык! – выпалил я. – Возле Ржавого Клыка это было.

Они снова переглянулись. Что-то для них это значило. Только вот что?

С каждым ответом я шкурой чувствовал, как приближается моя смерть. Я им, судя по всему, не особо интересен, и моя ценность всё падала и падала. А помирать ой как не хотелось! Я ведь сегодня уже дважды из долгоровой пасти вывернулся, и споткнуться на третий было бы попросту обидно.

– Так чего ты сделать надумал, когда на нож себя насаживал? – лениво спросил лосиный всадник, положив руку на пояс.

У меня перехватило дыхание. Всё, это последний вопрос. Потом они поедут дальше по своим делам, оставив мой труп на берегу горного озера. Или оттащат подальше от воды, чтобыгниль не попортила вкус.

– Червя хотел вырезать, – сглотнув, ответил я. – Если его не убрать, культисты отыщут меня хоть живого, хоть мертвого. А я же сбежал!

Лосиный всадник вмиг посерьезнел.

– По червю сыщут? А ну-ка, поведай-ка, что это за червь такой!

Я попятился было, да уперся спиной всё в тот же нож. Кровавый волк перегородил путь с одной стороны, с другой было озеро, а впереди – два всадника со своими «конями».

– Не… не буду. Коли скажу, вы меня тут и убьете!

– Так всё равно же помрешь. Почему б и не сказать?

– Жи-жить хочу, – заикаясь, проговорил я. – Пу-пустите меня. Я н-ничего д-дурного не делал.

Лосиный всадник усмехнулся и шагнул ко мне:

– У всякого свое разумение, что есть добро, а что есть зло. Ты, может, дурного и не делал, зато культ твой…

– Охолони! – вступился бараний наездник. – Видишь, мальчонка почти сомлел со страху. Дай, я гляну, что там за червь, а потом решать будем. – Затем он обратился ко мне: – Стой где стоишь!

Он подошел ко мне, глянул на спину и прищелкнул языком:

– А шкура-то у мальчишки порченая. Изрядно по ней кнут погулял! Неужто отец так порол? Или в культе наказали за что-то?

– Нет, – буркнул я, – это еще до культа было. Пятьдесят плетей ни за что! Просто потому, что сирота безродный и вступиться было некому.

Он схватил меня за плечо, второй рукой медленно прощупал спину. Затем я почувствовал укол, дернулся, но держал он крепко.

– Погодь, нашел, кажись.

Резанула острая боль, и бараний всадник показал небольшой шарик, измазанный в моей крови.

– Червь или нет, но что-то под шкурой сидело.

– Раздави его, и поехали, – сказал лосиный всадник.

Шарик хрустнул под пальцами.

– Ну и пакость, – сказал бараний наездник за моей спиной, – будто волдырь лопнул.

Я не хотел помирать, не попытавшись ничего сделать, потому прыгнул к своему поясу, схватил меч, отскочил вбок, чтоб видеть обоих, и выставил лезвие перед собой. Это не поможет мне защититься от стрел или кровавых зверей, не говоря уж о том, что эти два незнакомца явно не слабее адептов. Хотя как такое могло быть, я не знал.

– Ух-уходите! Я вам ничего дурного не сделал! Вы мне тоже! Просто оставьте меня тут!

Лосиный всадник добродушно рассмеялся:

– Как бы не так. Ты ж нас видел. Был бы диким, мы б с тобой даже не заговорили, но и культистских щенков за спиной оставлять нельзя.

– Погодь, – сказал второй. – Может, взять его с собой?

– Для какой такой надобности?

– Слышал же, что он сам сбег, еще и дикие напали. Никто его искать не будет. А нам надо бы знать, что в культах нового напридумывали. Вон, червей под шкуры пихать начали.

– Да что он знает-то? К тому ж они чудят, если их с огнем и ножом выспрашивают.

– Пусть Кайден решит, пригодится он или нет.

Лосиный всадник махнул рукой, взлетел на спину своего зверя, свистнул, подозвав волка, и поехал. Когда он скрылся за склоном, бараний всадник поворотился ко мне:

– Ну, что выберешь: поехать с нами или тут помереть? Ты вроде парень неглупый, хоть и трусоват, всяко понимаешь, что супротив меня и Тумана не выстоишь.

«Тумана»? Это он про барана своего?

– А что потом? Огнем и ножом? – спросил я. – Тогда лучше уж тут от стрелы помереть.

– Трусоват, – покачал головой бараний всадник. – Туман! Взять!

Меня что-то крепко ударило в спину, снося с ног. Я растянулся на песке и почуял резкий запах псины, а потом краем глаза увидал здоровенную серую морду, что дышала мне в загривок.

Бараний всадник забрал мой меч, потом скрылся из виду. Вдавленный тяжелой тушей в песок, я только и слышал, как он что-то там делал. Потом собака убрала с меня лапы, я медленно приподнялся. Мне в лицо прилетела моя же рубаха.

– Надевай и поехали. Брохан далеко ускакал, догонять надо.

Ножа моего на ветке уже не было, следы крови на песке тоже пропали. Бараний всадник залез на своего зверя и махнул рукой себе за спину:

– Давай запрыгивай. Если надумываешь сбежать, так помни, что Туман рядом.

Я покосился на пса – он был не меньше нашей крестьянской лошади, только вот ярмо на него явно не натянешь. Туман небрежно зевнул, блеснув огромными клыками, от чего мне вспомнилась голова кровавого волка, насаженная на палку, – та тоже скалила зубы даже после смерти. Я забрался на спину барана, и мы поехали.

***

Ехать верхом на баране было не так удобно, как на лошади. Впрочем, никакая лошадь не пройдет тем путем, каким двигались мы: склоны, расселины, крутые подъемы, где из-под копыт то и дело сыпались камни. Лось Брохана был не столь ловок, но шел ничуть не хуже, лишь изредка выбирая иную тропу. Волк и пес бежали впереди, проверяя дорогу.

Так кто же они, эти чудные всадники? Казалось, что они знали эти горы, как свои пять пальцев, ведали, где найти воду, а где укрыться от дождя, отыскивали тропку даже там, где пройти с виду невозможно.

На ночь мы остановились в крошечной ложбинке, где был родничок с чистейшей ледяной водой. Костер и стряпню всадники затевать не стали, отпустили волка с собакой на охоту, а сами вытащили припасы из своих мешков и перекусили так. Мне тоже достался кусок вяленого мяса, горсть сушеных кислющих ягод и сухарь, который я размачивал слюной до темноты. Меж собой Брохан и Гиллек, так звали бараньего всадника, почти не говорили, но не из-за обиды или ссоры, а так, будто такие вылазки им давно привычны. Все слова уже были говорены десятки раз, и незачем раскрывать рот, ведь каждый сам знал, что ему делать.

Меня всадники ни о чем не расспрашивали, кинули снедь, кивнули на родничок, Гиллек даже поделился одеялом. И на караул ночью никто из них не остался, оба завалились на боковую, едва стемнело. Лось мирно хрупал ветками кустов, баран жевал траву, а волк с собакой пока так и не вернулись.

Я немного покрутился под одеялом, потом сел. А не сбежать ли, пока эти зверюги охотятся? Брохан и Гиллек вроде бы спят. Лось с бараном хоть и здоровенные, но вполне мирные. Только вот куда бежать? Темень стоит кромешная, вокруг горы, при том не какие-нибудь, а тот самый хребет, который должен кишмя кишеть кровавыми зверьми. Если я чудом не сверну себе шею, так все равно свалюсь в невидимую пропасть или попаду кому-нибудь на зуб. Или с утра меня выследят мои захватчики. Да и идти мне было некуда. Потому я снова лег, завернулся покрепче и постарался заснуть.

Видать, Гиллек прав. Трусоват я.

Глава 2

Подняли меня чуть свет, кинули такой же кусок мяса, что и вчера. Я плеснул в лицо ледяной воды из родника, напился, сунул мясо за щеку, и мы сразу же тронулись в путь. И снова началась эта тряская неудобная езда на жесткой бараньей спине, когда только и думаешь, как бы не грохнуться и не прокусить ненароком язык.

Страх сегодня поутих, а вот любопытство никуда не делось. Потому я вовсю глазел по сторонам и понемногу сообразил: мы забираемся всё глубже в горы. Туда, где, по словам брата Йорвана, живут самые сильные звери, такие сильные, что даже custodes всех культов не сладили с ними. И склоны становились всё круче. Гиллек то и дело спрыгивал с барана, дабы облегчить ему ношу, и шел рядом.

Когда я мельком увидел серую тень, подумал, что это вернулся волк Брохана. Ан нет, теней-то прибавилось. Волки принюхивались к нам издалека и разочарованно уходили. Всё чаще слышался лай собак – то далеко, то совсем рядом. Потом я увидел могучего козла с гордо вздымающимися к небу рогами. Он лениво оторвался от трапезы и проводил нас презрительным взглядом.

– Вот и приехали, – тихо сказал Гиллек.

Я вертел головой, искал хоть что-то похожее на жилища. Городских построек с белеными стенами и черепицей я тут не ждал, думал, будут дома, как у нас в деревне: крытые соломой, вымазанные глиной. И ничего – ни домов, ни оградок, ни сараюшек. Только горы да серые валуны, бурая пожухлая трава и мелкие кустики. А потом пригляделся и понял: валуны те и есть дома. Длинные, приземистые, сложенные из того же камня, что и горы вокруг, с черными провалами окон и мшистыми крышами.

Со стороны их и не разглядеть – сливаются со склоном. Но стоило нам подъехать поближе, как вдруг камни превратились в дома. Колдовство да и только! Видать, тут живет сильный колдун, который закрыл это место от чужих глаз, и только свои видят истинный облик деревни. Вот почему кровавые звери слушаются Брохана и Гиллека! Они тоже колдуны.

Мне стало не по себе. Одно дело, столкнуться с дикими, что убивают врагов стрелами и топорами, и совсем другое – угодить в лапы к колдунам. Кто знает, что они делают с пленниками? Может, и меня обратят в такого барана, и буду я до скончания века возить на себе таких вот Гиллеков?

Когда мы проехали мимо первого дома, по моей спине прошел озноб. А где овцы, свиньи или хотя бы куры? Почему нет плетней и огородов? Что они тут едят? Неужто людей? Вместо привычной скотины тут повсюду бродили или лежали в тени здоровенные собаки, похожие на Тумана: такие же серые, лохматые и страшенные. Хорошо хоть лоси не бродили, и баранов размером с быка я тоже больше не видел. А еще тут были люди. Как бы не вся деревня высыпала на улицу, чтоб поглядеть на нежданного гостя! Все в такой же чудной одежде, что и Брохан с Гиллеком, пошитой из шкур и кожи.

Может, они так парней встречают? Всё ж таки они вон как далеко уезжали. И, кстати, любопытно – зачем? Но по взглядам, устремленным в мою сторону, и шепоткам стало понятно, что я и есть главная диковинка. Видать, нечасто тут бывают гости.

Брохана засыпали вопросами, кто это таков с ними и зачем его привезли, но скорее со смехом, чем со страхом.

– Мож, дикий?

– Что-то он больно ручной для дикого! Вишь, даже не пораненный и без пут.

– Признавайтесь, девки, кто себе мужа выпрашивал?

– Молоденький какой!

– Зато крепкий и сытый, не жердь тощая.

– У него даже клыка нету. Для чего такой хлипкий?

Я пригляделся и увидел, что почти у всех взрослых на шее висел хотя бы один клык, у некоторых – два, а вот трех, как у Брохана и Гиллека, почти ни у кого и не было.

– Разойдись, разойдись! – крикнул Брохан. – Пусть вначале Кайден на него посмотрит. Успеете еще налюбоваться!

– После Кайдена и смотреть не на что будет, – ляпнула одна бабенка.

Меня как ледяной водой окатило. Это почему же?

Мы подъехали к самому большому, вернее сказать, самому длинному дому в деревне. Хотя всего домов тут не сказать, что много, едва ли с десяток наберется. Сбоку от входа на устланном шкурой камне сидел старик, а у его ног распростерся худой облезлый пес. Почуяв нас, пес приподнял голову и неуверенно гавкнул, его глаза были затянуты белой пеленой. Старик погладил его, пес опустил морду на лапы и вновь задремал. Я же уставился совсем на иное: на впалой груди старика висела медная цепочка с четырьмя клыками. Разве количество клыков не должно показывать силу? Старик совсем не походил на могучего воина. Он больше напоминал Илдроса из либрокондиума. Да, Илдрос был силен по-своему, всё ж таки доподлинный custos, ну так ведь он культист с verbum, spiritus и corpus, но тело его дряхлело и угасало с годами, как у всех.

– Дедушка Лахланн, – поклонился старику Гиллек, – мы поймали мальчика из культа Ревелацио, хотим передать Кайдену.

– Для чего? – насупил брови старик. – Не можно трогать людей культов! Запамятовали, чему вас учили?

Брохан усмехнулся:

– Я ему то же самое рёк.

– Тут иной случай, – возразил Гиллек. – Он еще до нас сбег, всяко бы помер.

Говор у них всех отличался и от благородного, и от простого. Я вроде бы понимал, о чем они спорят, но ухо всё равно цеплялось за непривычные словеса.

– А́тюш скоро воротится, поехал своего четверыша проведать, – послышался тоненький женский голосок.

А следом показалась и сама девица. Одета так, что стыдно взглянуть: в короткой, всего лишь до колен, рубахе, поверх которой было накинуто красиво вышитое широкое платье со шнурами по подолу. Ладно хоть догадалась под платье порты надеть, чтоб совсем не опозориться. Зато пояс – глаз не отвести! Широкий, расшитый цветными камушками и – я глазам своим не поверил – звериными ядрами, что горели огнем на солнце. А на шее у девицы гордо болтался один клык.

– Айлисса! – Брохан расплылся в глупой улыбке. – А мы тут, вишь, кого поймали…

– Деда верно сказал! – девица смешно нахмурилась. – Не велено красть у культов. Если овца сбежит, она не станет ничейной. Ее надобно воротить, а коли не можешь, так пройди мимо.

– А если ту овцу зарезать да зажарить с травками, так всю семью накормишь досыта, – попытался пошутить Брохан. – Иначе пропадет хорошее мясо, одним волкам в радость.

– Будешь его жарить, меня не зови!

Девица вздернула нос, развернулась так, что косы взметнулись, и ушла обратно в дом.

– Вишь, какая языкастая! – покачал головой Брохан. – Никому спуску не дает.

Судя по всему, лосиный всадник души не чает в этой норовистой девице. А как по мне, ее мало пороли в детстве. Это же надо – мужика отчитывать, будто он дитя неразумное! К тому ж мужика с тремя клыками! Пусть я пока не знал, что эти клыки значат, но ведь и так ясно, что чем больше клыков, тем лучше.

Нет, если бы я надумал жениться, так выбрал бы девку послушную, ласковую, такую, как Элианна. Чтоб слова поперек не сказала, чтобы работящая была, чтоб за домом и детьми смотрела, хозяйство вела, чистоту блюла. Жаль, в культе запрещено жениться.

– Говорил же, не надо его брать, там у озера порешили бы его – и ладно, – пробурчал Брохан. – Что еще Кайден надумает…

– Я сам ему всё скажу, – отрезал Гиллек. – А ты иди к своим. Жена, поди, заждалась.

Брохан подумал да и развернул своего лося, а Гиллек спрыгнул с барана, велел и мне слезть, сам сел возле старика и завел с ним неспешный разговор. Я же остался стоять. Даже Туман вскоре отыскал тень и растянулся там во всю длину, высунув длинный багровый язык.

Я подождал чуток, потом тоже присел прямо на землю. Пока мы ехали, время от времени хоть ветер нас продувал, порой даже чересчур, потому как ветра тут пронзительные да холодные. А здесь, на южном склоне, ветра не было, зато осеннее горное солнце палило так, что рубаха прилипла к спине. Я не пил с самого утра, а после вяленого мяса во рту было сухо-пресухо.

И где здесь колодцы или речка? Куда ни глянь – сушь да камень. Как они тут живут? Колдовством воду добывают?

Из дома вновь вынырнула та же девица с глиняным кувшином, ловко наполнила кружку и поднесла старику.

– Деда, попей водицы. Да и Серко вон пить хочет.

Плеснула и в миску перед слепой собакой. Та подняла морду, прислушалась и начала хлебать. От этих звуков пить захотелось еще сильнее. Гиллек от воды отказался, снял бурдюк со своего барана и отпил оттуда. Потом девица с сомнением глянула на меня. Я попытался улыбнуться, чтоб она смилостивилась, и вроде бы это помогло. Она протянула кувшин мне, и я жадно начал пить.

– Деда, все в культах такие слабые? – услыхал я ее насмешливый голосок.

– Сама видишь, молод он еще. По нашим меркам, на один клык.

– Да стоит ли он клыка? Мокрый и жалкий, как собачий последыш. Коли там все таковы, надо ли нам еще прятаться?

Гиллек рассмеялся:

– Вот потому я его и привез. Чтоб мы своими глазами посмотрели на них, послушали, каковы они нынче. Не всё же на старые сказки опираться.

– То не сказки! – вдруг разгневался старик. – То взаправду было!

Девица укоризненно посмотрела на Гиллека, и тот тут же сбавил спесь:

– Взаправду-то взаправду, так ведь и впрямь давно. Вдруг теперича в культах все таковы, как этот юнец? А мы тут сидим и не ведаем, что да как.

– Помяни мое слово: аукнется нам это гость. Да так аукнется, что долго потом откликаться будет, – проворчал старик.

Девица скрылась в доме, а я всё сидел на солнцепеке, завидуя собаке, что без задних ног дрыхла у стены.

Внезапно послышался гулкий топот, и из-за дома вылетел незнакомый зверь, всполошив собак. Я такого зверя никогда прежде не видывал, хотя в книгах Илдроса попадалось похожее описание. Белый с серыми пятнами мех, длиннющий пушистый хвост, круглая морда с еле заметными ушами, желтые яростные глаза и клычища! А следом за ним показался… да как его обозвать-то? По рогам – лось, по стати – олень, а по величине – настоящая громадина(1). Гиллек – мужик не из мелких – не доставал макушкой до его спины. А меж кончиками разлапистых рогов поместилось бы двое таких, как я.

Я медленно отполз к дому и прижался к стене спиной, Туман-то удрал с того места почти сразу.

И снова появилась та неугомонная девица. Она бесстрашно кинулась обнимать белого зверя, похожего на большую кошку:

– Белыш! Белыш мой. Наконец-то воротился.

Со спины не то оленя, не то лося спрыгнул мужчина, которого я поначалу и не приметил. Не то чтобы он был невелик ростом или невзрачен, просто возле тех зверей любой бы затерялся.

– Белыша обнимаешь, а на отца и не взглянешь? – пророкотал этот муж.

– Тебя, атюш, я с утра видела, а Белыша целую неделю не было. Как четверыш?

– Не сразу, но припомнил меня.

Девица вскинулась, бросилась к отцу, и вот тут я заметил, что тот левую руку бережет, прижимает к боку.

– Снова? Он снова тебя поломал?

На ее крик из дома вышла женщина с тугим узлом волос на затылке, ее одежда выглядела не столь нарядно, как у девушки. Она лишь всплеснула руками и без лишних слов повела мужчину в дом. Уже стоя на пороге, этот всадник обернулся, глянул на меня, до сих пор вжимающегося в стену, и спросил:

– А это кто таков? Я же не велел ездить за женихами! Гиллек! Я вас куда посылал? Не к низу вроде бы! И где Брохан?

– Не жених он. И не снизу, – зачастил Гиллек.

– Он из культа его приволок, – вмешалась девица, – чтобы мы своими глазами посмотрели, каковы нынче их воины.

От взгляда Кайдена, а судя по всему, это был он, даже мне стало страшно. Как только Гиллек не помер на месте? Теперь ясно, отчего Брохан сбежал – знал, что Кайден разгневается.

– Выходит, сегодня мы будем есть жареную баранину, – сквозь зубы проговорил Кайден.

Гиллек испуганно оглянулся на своего барана и шагнул так, чтоб прикрыть его собой.

– Нет, больша́к, не надо. Мы его не крали, он сам убёг. Сказал, что его свои порешить хотели, а потом еще и дикие напали. Не хватятся его в культе. А взял я его, потому как у него в спине червь сидел. Вроде как по червю его отыскать могли. Червя я вырезал и раздавил. То у озера Синьца было, далече от нас.

– И он весь путь от Синьца до нас видел?

Гиллек шумно сглотнул.

– Не додумался я глаза ему завязать, – признал он. – Ну, так ведь и живым его незачем отпускать.

Тут ком подкатил к моему горлу, но так, уже знакомо. Словно я привык к тому, что меня все намереваются убить.

– Ладно, пусть пока погуляет твой баран. Кликни костоправа ко мне. А ты, из культа, подь за мной. И не трусь, в доме убивать тебя не стану.

И я вдоль стены, под пристальным взглядом белого зверя, пробрался к двери и шмыгнул внутрь.

________________

1см. мегалоцерос, вымерший гигантский олень.

Глава 3

Снаружи дом выглядел большим и длинным, а внутри оказался совсем невелик, даже меньше моей кельи в культистском замке. А потом хозяйка приподняла темную завесь, и за ней обнаружился проход в другую комнату, где меня обволокло тепло от очага. На противоположной стене тоже висела тяжелая шкура, перекрывая вход в следующую комнату. Видать, дом по всей длине был разбит на отдельные части, отгороженные друг от друга такими завесами. Так удобнее сохранять тепло – не нужно прогревать весь дом, довольно лишь растопить очаг в одной из частей.

Мы прошли дальше, в комнату без очага. В ней шкуры висели на стенах, лежали на каменных выступах, что заменяли наши лавки, так что комната выглядела уютно. Разве что темновато было, единственный луч света проходил через небольшую прореху под крышей. Пахло сушеными травами, топленым жиром и собачьей шерстью, а в остальном здешние жилища мало чем отличались от наших. Та же утварь на полках, мотки непрядёной шерсти, станок для ткачества, разве что некоторые его части были явно вырезаны из костей.

Я пригляделся и обнаружил, что костяных поделок тут преизрядно. Вон, на каменном выступе лежали орудия для обработки кожи, и все, как одно, из костей. Железо, видать, в этих краях видали нечасто и всё пускали на оружие.

Кайден, морщась от боли, скинул длиннополую куртку и сел на лавку. Женщина, наверное, жена, поднесла ему миску с дрожащим желтоватым сгустком, где виднелись куски мяса, хрящей и чего-то еще, что я опознать не смог.

– Поешь студня, кости зарастут скорее, – сказала она.

Кайден взял костяную ложку, вонзил в сгусток и начал есть. Выглядело это неприятно, зато запах стоял такой, что слюнки текли. Я бы, пожалуй, не отказался поесть этот самый студень, если б предложили.

– Ну, сказывай, кто таков, откуда, правда ли сбег, что там за байка про червя? – сказал он, похрустывая хрящиками. Сломанная рука ему никак не мешала уплетать жуткое варево.

Что я мог поведать о культе Revelatio? С какого места мой рассказ перерастет в предательство? И что с мной тогда станется? Я помру, как тот несчастный в подземелье? Его будто выжали, как мокрую тряпку. Успею ли я ощутить это заранее и замолкнуть прежде, чем со мной случится то же?

– Я про культистские запреты ведаю, – небрежно бросил Кайден. – Говори, о чем можно. Моим людям чужие скрытности не надобны, у нас и своих хватает.

Перечливая девица, не спросясь, уселась рядом с Кайденом, вроде чтобы помочь с миской, раз у того рука поломана, а сама глазками на меня постреливает, явно хочет послушать мой рассказ.

Я подумал немного и начал прямо со смерти отчима, только слова его заветные не открыл. Всё рассказал: и про крысолова, и про плети, и как я на Угря работал. Кайден слушал молча, а вот девица ойкала и часто перебивала вопросами.

– Ой, а как же без отца-матери жить? А почему большак тебя в свой дом не забрал? Как можно сородича жечь? Нешто у вас в деревне не все родичи? Сколько домов в городе? Нешто больше двух десятков? Как же такую ораву прокормить? Столько зверей ввек не сыщешь! Нешто бывают дети ничейные? Почему их не прибрал никто?

Всё ей было в диковинку, словно она никогда не видала зла, не встречала подлых людей. А когда я дошел до козней командора, девица положила руку на грудь и сказала:

– Теперича, а́тюш, уразумела я, отчего наши прадеды не остались внизу. Хоть земля там щедра, зато люди злы. Хуже диких и кровавых зверей!

Кайден сунул девице в руки пустую миску и кивнул мне, мол, продолжай.

О культе я говорить всё же опасался, потому сказал лишь, что прожил в замке полгода и поехал с другими первогодками на хребет. О попытке убийства, нападении диких поведал подробнее, ну и напоследок упомянул о черве.

Шкура на входе колыхнулась, пропуская мужика, заросшего волосьем по самые глаза.

– Снова твой берушка играть вздумал? – хрипло спросил он. – Дождешься, заломает тебя и сам не поймет, чего вытворил. Кажи, чего там.

Споро прощупал ломаную руку, помял, от чего Кайден изрядно побледнел, потом дернул, что-то там хрустнуло.

– Теперича костью обложу, и ходи с ней, не снимая. И спать, и мыться, и драться с ней.

Кайден прошипел сквозь зубы:

– Уж не впервой. Сам знаю.

Костоправ вытащил из сумы охапку разновеликих костей, среди которых попадались и в обхват Кайденовой руки, примерил несколько, выбрал одну и велел:

– Сиди, рукой не шебурши. Сейчас обточу и вернусь.

Немного погодя, костоправ вернулся с двумя половинами той кости, обложил ими руку Кайдена от плеча до основания пальцев, крепко обмотал жильной веревкой, а для верности обернул лоскутом ткани.

– Вот так. Коли снимешь, будешь криворуким ходить.

– Да не стращай, я уж пуганый, – поморщился Кайден. – Лучше глянь, какого гуся мне Гиллек приволок! Гусь непростой, в культу вскормленный.

Костоправ внимательно оглядел меня с головы до пят, взял за плечо, покрутил, будто его наряд мой заинтересовал.

– А что? Справный парень. По меньшей мере, две кровяшки впитал и еще одна в нём гуляет. Или нет? Оне ж там с кровяшек-то и начинаются. Тогда три и еще одна. Угадал?

Понять его речь было несложно. Кровяшки – это те же ядра кровавых зверей, и насчет их числа он сказал верно. Потому я молча кивнул.

– Так и что с ним теперича делать? – спросил Кайден.

Судя по всему, к костоправу он относился уважительно и с мнением его считался, хотя на груди у здешнего лекаря висели те же три клыка, что и у Гиллека с Броханом. И я снова задумался, что ж они значат.

– Вроде бы и резать не за что, – продолжил большак, – с оружием не нападал, зла никому не делал. А и оставлять его нельзя.

– Почему ж нельзя? – удивился костоправ. – Потому что чужак? Так ведь и я когда-то чужаком был. И жена твоя.

– То иное. Мы сами тогда ходили вниз, сами выбирали, кого взять. А этот уже на четвертой кровяшке, силенок поболе, чем у всякого пришлого. Вдруг да и удерет?

– Не в сей год, так в другой твоей Айлиссе муж надобен будет. Чего ж не взять этого? К тому ж ей, строптивице, слабый муж не сгодится, застращает она его, а то и забьет насмерть.

Упомянутая девица прыснула от неожиданности:

– Ну ты, дядь Малмор, скажешь! Как только удумал такое?

Кайден почему-то не посмеялся, вновь посмотрел на меня, но уже совсем по-иному. Будто прежде он видел во мне лишь досадную помеху, а сейчас вдруг понял, что я могу пользу принести какую-то.

– К тому ж, это не вахрюк деревенский, коему надобно всё растолковывать, – добавил костоправ, – а культист. Он и сам нас поучить может. Всё ж многое подзабылось и растерялось за эти годы. Сколько ты прожил в культе?

Я растерялся, только что ведь рассказал про себя всё, а потом вспомнил, что лекарь пришел уже после.

– Полгода.

– Ну, за полгода он вряд ли многое узнал, зато и разум его пока... – Костоправ внезапно замолк, а потом переспросил: – Как полгода? Четыре кровяшки за полгода никак нельзя…

– Да не пужайся, – хмыкнул Кайден. – Первую он еще до культа съел. Как только жив остался? Ну что, дочь, по нраву ли тебе такой суженый?

А меня никто не спросил, по нраву ли мне такая жена.

Девица же носик сморщила, будто перед ней не я, а мокрая драная курица:

– Слабый он, и клыка нет. Гиллека и раза не ударил, сразу в полон сдался, а Гиллек не так уж силен. К чему мне такой трус?

Кайден громогласно расхохотался, хотел махнуть левой рукой, видать, позабыл, что та поломана. Скованная половинками кости рука ударилась об стол, и смех оборвался. Скривившись от боли, большак всё ж сказал:

– А, может, ты и прав, Малмор. Пока ейный суженый взрастет, пока осильнеет, она его в бараний рог скрутит и верхом сядет.

– А́тюш! – воскликнула девица.

– Тогда вот так спроворим. Коли культист одолеет Айлиссу, жив останется и возьмет ее в жены. А коли проиграет…

– Быть ему моим подневольным! – встряла его дочь. – Будет за моими зверьми смотреть, кормить их и всякое делать, что я велю!

– Мало тебе парней, коими крутишь, – покачал головой Кайден. – Нет, коли проиграет, так умрет. С четырьмя кровяшками девку не одолеть… Зачем он такой надобен?

Выбор мне дали, конечно, невеликий: умереть или жениться на вздорной девке, которая даже отцу перечит. Лицом она хороша – не рябая, не косая, только кожей темна, да разве в деревнях это редкость? Только в городе можно увидеть белокожих девиц, ну, или они мукой обсыпаются, кто их разберет. И телом вроде крепка и округла, видать, сытно жила и в поле не горбатилась. Но ведь я уже свыкся с мыслью, что век проживу бессемейным, как и все в культах, а если сбегу, так сыщу себе жену вроде Элианны: тихую, послушную, верную.

Впрочем, тут выбор хотя бы был. До этого меня попросту все пытались убить.

– И как они будут биться? – вдруг подала голос жена Кайдена. – Не на поясах же. Она всё ж таки девушка, негоже ей подолом махать да за парня хвататься.

– Лук и стрелы! – предложила сама Айлисса.

– Культисты больше на мечах бьются, – задумчиво пробормотал костоправ.

– Вот уж нет! – возразила женщина. – А вдруг он ее поранит? Или вовсе убьет? К тому ж у нас мечи не в чести.

– Был бы у него зверь, устроили бы схватку меж ними, – вздохнула сама девица.

Кайден хлопнул здоровой рукой по столу:

– Тогда пусть палку тянут. И не поранится никто, и позору для девки нет, и силу проверим. Айлисса, накорми своего суженого, чтобы всё по чести было. На закате сразитесь.

Она фыркнула, но поднялась и скрылась за подвешенной шкурой. Костоправ распрощался с хозяевами, сказал, что непременно посмотрит на наш бой, жена пошла его проводить. И мы остались с Кайденом одни.

– Значит так, культист, – заговорил большак. – Коли проиграешь, я сам тебе перережу горло, тогда и говорить не о чем. Моя дочь съела всего две кровяшки, по вашему – три. Малмор сказал, что четвертая у тебя еще гуляет, значит, по кровяшкам вы почти вровень. Коли думаешь одолеть Айлиссу, а потом сбежать, так я сразу скажу: не выйдет. Приставлю барса и велю, чтоб порвал, коли лишний шаг сделаешь. У нас у всех есть сторожевые псы, и всяк тебя на голос подымет. А если ухитришься вырваться, так тут вокруг и другие звери живут. До культистских стоянок ты сам видел, сколько бежать, а до ближайшей деревни и того поболее. Еще можно повстречать диких, но с ними ты уже, говоришь, знаком.

Я молчал.

– Уж не знаю, правду ты рассказал или солгал, и какую судьбу загадывал… Если жить честно, так у нас тут получше, чем в низинах: ни королей, ни знати, ни культов. Нет податей или оброков. Но и помощи ждать неоткуда. Кровавые звери, дикие, культисты, зимние морозы, летний зной – со всем этим мы справляемся сами. Законы просты: своих не убивать, не красть, чужих жен не трогать, чужого зверя не бить.

Я ответить не успел. Поднялась шкура, и вошла Айлисса.

– Ешь, – сказала она, едва ли не швырнув в меня миской со студнем, и тут же пожаловалась отцу: – Не люб он мне, а́тюш. Пока о жизни своей сказывал, еще весело было, а как замолк – так бревно бревном.

– Успеешь еще наговориться с ним, коли уступишь, – усмехнулся Кайден. – Он, поди, не все поведал.

– Вот ещё, уступать! Ты обещал, что я сама выберу суженого! Обещал, что возьмешь меня вниз, на ту жизнь поглядеть! А теперича мне и того не будет позволено?

Вздорная девица! Из-за пустого любопытства хочет, чтоб я умер? Просто, чтобы посмотреть на другие деревни? До чего же неприятная девка! Так и просится, чтоб её выпороли. Зря ей Кайден потакает.

Я вогнал ложку в студень, зачерпнул кусок и засунул в рот. Сперва показалось, будто жабу проглотил – холодную и склизкую, а потом почувствовал вкус крепкого мясного бульона и хрустящие хрящики. Вкусно!

Глава 4

К вечеру все жители деревни высыпали на единственную улочку и потекли в сторону, к серым валунам. Там обнаружилась ровная площадка, выглаженная за десятки лет ногами и спинами здешних воинов. Но я больше смотрел не на место, где будет решаться моя судьба, а на людей вокруг.

Всего народу тут было не ахти много, вряд ли полторы сотни наберется. Но вот что удивительно: в низинных деревнях стариков по пальцам руки пересчитать можно, зато детишек – видимо-невидимо. Тут же наоборот. Мелкой ребятни едва ли с десяток наберется, а стариков и старух как бы не в два раза больше. И выглядели они не в пример бодрее, чем у нас: держатся прямо, не горбятся, одеваются не в поношенное, а в новое и свежее. Даже морщинистые седовласые бабушки ходили с бусами и яркой вышивкой.

А еще я приметил, что здешние девицы тоже ведут себя вздорно и бесстыдно, как и Айлисса. Нет бы встать подле отцов или старших братьев, глаза устремить вниз и стоять скромненько, как и подобает, так ведь они ходили, где вздумается, перебранивались с женатыми парнями, громко хохотали и хвастали недавней добычей. Как будто девки могут ходить на охоту!

Фалдос сказывал, что порой прихватывал с собой девок в лес, но любому ясно, что там за девки были и для чего! Уж явно не для того, чтоб подавать стрелы и зверя загонять.

И собаки! Очень много собак. Серые, лохматые, здоровенные! Каждая могла положить морду мне на плечо, даже не вставая на задние лапы. Правда, сейчас они выглядели не столь грозно, потому как были увешаны детьми. Кого-то из псов попросту оседлали, других дергали за хвосты, а один мальчонка ухитрился зацепиться ручонками за клыки и висел на них, заливисто хохоча. Псы терпеливо всё сносили.

Я тоже не остался незамеченным. Бесстыжие девки осыпа́ли меня насмешками, оценивали стати, будто у коня на ярмарке, разве что не щупали и в зубы не заглядывали, говорили, что если Айлиссе такой жених не надобен, то они себе заберут. Вот только годков им было маловато для замужества, поди, еще даров древу Сфирры не подносили.

Так что, когда на площадке показалась семья Кайдена вместе с их зверьми, я выдохнул с облегчением.

– Все уж слыхали о состязании меж моей дочерью и пришлым парнем, – попросту сказал Кайден. – Коли он одолеет Айлиссу в перетягивании палки, так станет ей мужем, коли нет – умрёт. Тянуть будут три раза.

– А чего это ей такого мужа привезли? – спросила одна из девиц. – Всем слабосилки достаются, а Айлиссе равного сыскали?

– Где ж такие водятся? – воскликнула другая. – Чтобы сразу с нами потягаться могли?

– Да культист он, – пояснила третья. – Нешто не слыхала?

Везде в низинах слово «культист» произносили уважительно, с почтением и страхом. Быть в культе, значит – быть выше прочих. А здесь оно звучало как ругательство.

Кайдену подали деревянную палку в мой рост. Она блестела, как часто блестят рукояти серпа, косы или вил, выглаженные руками крестьян. Видать, подобные состязания тут устраивали нередко. Только как мы ее перетягивать будем? Возьмем каждый за свой конец, и кто у кого ее выдернет? Так ведь выскользнет.

Айлисса вышла на середину площадку, уселась на камень, чуть согнула колени и выжидательно посмотрела на меня. Я – на неё. Чего делать-то надо?

Кайден взял меня за плечо, подвел так, чтоб я оказался напротив девицы, и сказал:

– Садись также, как она, ступнями упрись в ее ступни.

Я сделал, как велено. Всё же хорошо, что тут девки носят порты под юбками, иначе куда бы мне смотреть? Дальше Кайден перехватил палку за середину и опустил ее меж нами, прямо к ступням. Айлисса тут же ухватилась за нее двумя руками, я сделал то же самое. Но сидеть так было неудобно. Выпрямить ноги я не мог – больно потянуло под коленями, потому пришлось сильно согнуть ноги и наклониться вперед, едва ли не лег животом на бедра. Девица выглядела куда ловчее.

– Готовы? – спросил Кайден. – Раз, два, начали!

Он едва успел разжать пальцы, как палка вылетела у меня из рук. Я и спохватиться не успел. Айлисса вскочила и прошлась по кругу, весело размахивая деревяшкой.

Кайден покачал головой:

– Не зевай, культист. Если ещё раз упустишь, умрёшь.

Не может быть, чтобы она была сильнее меня! Зря, что ли, я каждый день махал мечом? Зря подымал тяжелые камни? Зря висел на железных прутьях? Что делала она? Пряла шерсть, стряпала, шила да полы скоблила.

Мы снова уселись друг напротив друга. На сей раз я внимательно посмотрел, как она хватается за палку – одна рука держит сверху, вторая снизу подхватывает. Да, так будет сложнее выдернуть скользкую деревяшку! Я взялся ровно так же, как она.

Кайден снова отсчитал, разжал пальцы, и я почувствовал, как Айлисса дернула палку на себя, только на сей раз я ее удержал. Девица тянула всем телом, крепко упираясь мне в ступни и откидываясь назад. Палка уже была не посередине, а ближе к ее лодыжкам. Почудилось, что моя спина хрустнула.

Ну уж нет! И я одной лишь силой рук начал перетягивать палку на себя. Медленно, упорно, с кряхтением и присвистом я понемногу одолевал упрямую девку. И вдруг я полетел кубарем назад. К счастью, палка осталась у меня.

Айлисса расхохоталась, глядя на мой нелепый вид.

Я встал, отдал палку Кайдену и встряхнул отяжелевшими руками. Пальцы заметно тряслись. Ныли ноги, насильно растянутые в схватке. Нет, не такое уж и простое это состязание. Только с виду кажется, что победить должен тот, кто сильнее, но тут еще и думать надобно.

Мы сели в третий раз. Как лучше поступить? Сразу дернуть палку на себя или, как в прошлый раз, перетерпеть и взять измором? Надо больше ногами упираться, чтобы не одними лишь руками тянуть и чтобы спину не переломить.

Я крепко схватился за палку и глянул на девицу. Та смотрела на меня уверенно и твердо, будто знала, что сейчас победит.

– Раз, два, начали!

Палка замерла ровно посередине. Я удерживал ее какое-то время, глядя на то, как пыхтит и потеет Айлисса, а потом медленно начал откидываться назад, перетягивая палку на себя. Ещё и ещё… Через ступни я чувствовал, как дрожат ноги упрямой девицы.

– Айлисса, держись! – визжали ее подруги. – Тащи! Дёргай!

Я потянул ещё сильнее. Рывок! Девица не удержалась и перелетела вместе с палкой прямо на меня.

– Живи уж, – прошептала она мне на ухо, вскочила на ноги и подошла к отцу: – Замуж за него, бесклыкового, не пойду, но для низовика он вполне неплох.

– Так тому и быть, – согласился Кайден. – Пусть живет. Гиллек!

Из толпы вышел бараний всадник.

– Возьми его к себе, обучи, как положено. Глаз с него не своди. Коли помрет – не беда, беда, если убежит.

– Да, большак, – покорно сказал Гиллек, хлопнул меня по плечу и качнул головой, мол, надо следовать за ним.

Остальные же не собирались уходить с площадки. Айлисса разозлилась на насмешки и вызвала кого-то другого на то же состязание, парни решили помериться силой на поясах. Послышался свист, подзывающий собаку, и мимо нас с Гиллеком промчались несколько серых громадин.

– Перво-наперво тебе надобно завести пса, – сказал мой провожатый.

– Для чего?

Он удивился:

– Как «для чего»? А как иначе? Ты ж уже кровяшки ел? Ел. Потому и нужен пес.

– В культах собак не держат, – пояснил я.

Гиллек почесал в затылке и ткнул себя пальцем в грудь:

– Видишь клыки?

– Вижу.

– Это значит, что у меня уже три зверя. Туман – мой пес, Крутыш – баран и Востроглаз – беркут. У нас щенка лет с десяти начинают растить, чтобы вместе дух гор впитывали и вместе крепли. А уж когда пес осильнеет, так можно первый клык на шею вешать и о женитьбе задумываться.

Понятнее не стало. Может, обычай у них такой? Вдруг собака у них заместо даров Сфирры идет? Мол, без нее взрослым стать нельзя.

– А где у вас тут древо Сфирры? – спросил я.

– Это что такое за дерево? Мы ваших названий не разумеем.

– Ну, большое такое дерево с белой корой и красненькими листьями.

– А, это… Потом как-нибудь покажу их, а сейчас уж ночь близко.

Мы подошли к одному из длинных домов – не к тому, где жил Кайден. Гиллек пояснил, что в каждом живет один род, хотя за многие годы все в деревне давно породнились. Комнаты, обозначенные завесями из шкур, строго разделены меж родичами.

Первая комната от входа – ничья. Там складывают грязную обувь и одежду, хранят кое-какую утварь. Дальше идет кухня с очагом.

– Если вдруг угар пойдет– одну шкуру откинул, и весь дым на улицу вытянет.

Следом за кухней живут холостые парни и вдовые мужчины. Коли зверь какой ворвется или враг придет, они первыми примут удар. Дальше живет самый старый человек в роду, а следом обустроены комнаты для семейных – самые большие во всем доме, потому как деткам малым тоже место требуется. Когда по утрам они просыпаются и идут через дедов закут – непременно ему кланяются вместе с родителями, приучаясь оказывать старейшему должное уважение.

Мы с Гиллеком прошли через придверник, кухоньку и оказались в небольшой комнатке с двумя каменными выступами. На одном лежали одеяла и шкуры, а второй был завален всякой всячиной. На него мне и кивнул бараний всадник.

– Тут будешь спать и жить. А напротив – мое место.

– А ты почему неженатый? – удивился я.

Все-таки возраст у Гиллека преизрядный, уж к третьему десятку приближается. В таких летах своих детей пора растить, а не спать в холостяцкой.

– Был женатым, – скупо обронил он. – Померла жена.

Я расспрашивать не стал, но когда его родичи вернулись в дом, Гиллек ухватил одного пацаненка лет десяти и сказал:

– Вот, сын мой, Фингорм. А это...

Тот вывернулся из-под отцовой руки и буркнул:

– Сам знаю, поди, не глухой. Культист это из низовья. Теперича он с тобой жить будет? А говорил, что меня возьмешь!

Гиллек рассмеялся.

– Мал ты еще, не дорос до этой комнаты.

– Ничего и не мал! Видел моего Черныша? Он скоро с Тумана ростом будет.

– Вот как клык заполучишь…

Фингорм хмыкнул, еще раз окинул меня презрительным взглядом и ушел вглубь дома.

– А почему… – я замялся, не будучи уверенным, что об этом можно спрашивать.

– Почему мы вместе не живем? – криво ухмыльнулся Гиллек. – Обычай у нас такой. Я жену с низовья привел, а оне там слабые все, несмышленые, наших трав не знают, всего боятся. Я ей лучшие коренья приносил, сильных зверей убивал, чтобы в нее горный дух поскорее вошел. А она, видишь, сына родила, ослабла, а спустя полгода померла. Не приняли ее горы. Но это ж я жену не уберег, потому Фингорма вырастила двоюродная сестра вместе со своим дитем. А я вернулся сюда жить.

– А еще раз жениться нельзя?

– Можно. Да в один год только одного человека с низовий позволено приводить. Мой черед уже был, а дальше чужой черед идет. Если себе жену заберу, значит, кто другой без нее останется.

Шкуры то и дело подымались, и меж нами туда-сюда ходили женщины, пробегали дети. Я уж отвык жить в таком шуме и гомоне.

– Впрочем, нет худа без добра, – вдруг улыбнулся Гиллек. – На грядущий год был черед Айлиссы, но раз я уже привел ей мужа, значит, могу выбрать себе новую жену. И никого сим не обделю.

– Вот почему ты меня сюда прихватил, – догадался я.

Но он покачал головой:

– Не, я думал, что Кайден тебя опросит и прирежет, а вишь, как оно обернулось. Ложись-ка спать, завтра будем тебе щенка выбирать.

Он убрал всячину с моей будущей постели, кликнул какую-то бабу, та притащила ворох одеял, на камень положила толстую медвежью шкуру. Я вытянулся во весь рост, укрылся, только успел подумать, как странно складывается моя жизнь, и почти сразу уснул.

Глава 5

Наутро Гиллек первым делом потащил меня в соседний закут – поздороваться с его дедом. По правде, то был не родной его дед, а двоюродный или даже троюродный, а может, то и другое одновременно, смотря по какой линии считать. Гиллек попытался объяснить, но сам запутался в подсчетах, в конце концов сказал, что это самый старший в доме, стало быть, к нему надобно относиться с почтением.

К семейным нам, неженатым, без дела ходить нельзя, потому я знакомился с обитателями дома по мере того, как они проходили через нашу комнатушку. Гиллек больше не вдавался в родственные связи, лишь называл имена, но я запомнил только самого Гиллека, его сына и того самого деда. Слишком уж непривычно они кличут друг друга, так сразу и не упомнишь.

Я спросил моего невольного приятеля:

– А если ты женишься, есть ли в доме комната для твоей семьи? Много ли свободных еще?

– Одна комната пока пустует. Но коли бы кому-то не нашлось места, тогда вся деревня строит новый дом, и одна ветвь, самая людная, переселяется туда. Это большая честь – основать отдельную семью. Переселяться надо так, чтобы и кого-то из старших взять, и чтобы хотя бы один холостяк был. Негоже, когда меж входом и семейными комнатами никто не живет. Без старшего никак нельзя. У кого тогда совет спрашивать? Кто поведает детям о наших корнях? Как приучать младших к вежеству?

– Что-то у девок ваших я особого вежества не приметил, – усмехнулся я.

Гиллек понимающе кивнул:

– Видел я низинных девок, да и жена моя была оттуда. Но у нас иной обычай. Горный дух не различает мужей и жён, все мы пред ним равны. Девки наши едят кровяшки, охотятся, состязаются наравне с парнями. Так же, как и мы, растят своих зверей, навешивают клыки и носят оружие.

– Погоди… Кровяшки – это ведь ядра кровавых зверей? Ну, те, что из их голов вырезают?

– Так и есть.

– Это что выходит? У вас тут все, самое малое, новусы? Вся деревня?

Я схватился за голову.

Вчера я больше переживал о собственной шкуре и едва ли задумывался об особенностях этих горных жителей. Кое-как я поверил, что Айлисса, как дочь здешнего старосты, тоже новус, причем почти равный мне по силе. Но как принять совершенно сумасшедшую мысль, что все здесь – новусы? Даже девки и бабы! Даже та тетка, что принесла мне одеяла! Или, к примеру, жена Кайдена со своим студнем!

Как вообще можно девок делать новусами? Ни в одном культе такого нет. Никто так не делает! И я был уверен, что это невозможно. Или хотя бы неправильно!

– Новусы? – переспросил Гиллек. – Я таких слов не ведаю.

И проверить никак. Только адептусы могут чувствовать спиритус в других людях или зверях.

– Гиллек, а ты можешь разобрать, сколько ядер, то есть кровяшек, я съел?

– Любой ведун так умеет, – пожал плечами Гиллек.

– Ведун?

Он уже встал, чтобы пойти поесть, с кухни тянуло чем-то мясным, но, услыхав мой вопрос, снова уселся на постель и терпеливо пояснил:

– Ну, вот ты сейчас силы набираешься от горного духа, крепнешь. Потому ты нынче кре́пень и можешь растить одного сильного зверя. Носить один клык. Потом станешь ведуном. Ведун чует, какой гриб пользителен, а какой во вред будет, в ком сколько силы таится и когда в звере кровяшка наливается. Ведун может второго зверя взять, потому и клыков у него два. Я – умелец, не только ведаю, но уже и могу сотворить что-то.

Соотнести здешние ранги с культистскими труда не составило: новус – крепень, адептус – ведун, сапиенс – умелец.

– А Кайден? – неуверенно спросил я. – У него четыре клыка. Кто он тогда?

– Он владетель. Владеет горным духом, и тот его слушает. Он самый сильный среди нас. Сызмальства хотел стать самым сильным, потому и зверей брал не таких, как все. Вместо пса сыскал барса, вместо лося или горного барана, вишь, король-оленя поймал. Птицу, ладно, взял бородача. А четвертый его зверь? Заломает он его как-нибудь, причем не со зла, играючись.

– А что за зверь-то? Ну, четвертый?

– Пещерный медведь. Ты с обычными лесными его не равняй. Пещерный, он и без горного духа превелик, на четырех лапах ростом с тебя, а коли встанет, так втрое выше будет. А уж с духом он и вовсе громадина. Одно хорошо: коли на его земли не заходить, он не тронет. Ну и не водятся они поблизости, дальше в горах живут. Только Кайден осмелился зайти так далеко ради медвежонка.

Я хотел еще поспрашивать, но Гиллек отмахнулся от вопросов, мол, некогда языком чесать, надо поесть сперва.

Кормили тут сытно. Сразу навалили полную миску густой наваристой юшки, мяса не пожалели, разве что вместо привычной репы да капусты накидали кореньев лопуха, листьев крапивы и сныти. Еще налили горьковатого травяного взвара с редкими ягодами. Ни тебе лепешек, ни ячменной или просяной каши. Впрочем, где им тут зерно растить? Сплошь горы да камень всюду.

Я ел и думал, что баба, подавшая мне юшку, тоже новус, один-то клык у нее болтался на шее. А вот этот старик – сапиенс. И другие бабы, что сновали по дому, умели не только стряпать, рожать да детей растить. Почему здешние мужи вообще задумались о таком? И обычная баба может быть вздорной да перечливой, видал я таких у нас в деревне, притом настолько, что не всякий мужик мог с нею сладить. А коли она еще девкой новусом стала? Немудрено, что дочь Кайдена смеет указывать взрослым мужам, что им делать. Не хотел бы я вести ее под ветви древа Сфирры! С ней будет не жизнь, а одно мучение.

После трапезы Гиллек потащил меня к соседям, за щенком. На улице почти никого не было. Тоже чудно! У нас в домах сидели только хворые да немощные. Ну а какой в этом прок? Пока светло, можно столько дел переделать! Пусть осень, и урожай собран, но ведь можно овощи заквашивать, вычищать сараи и амбары, утеплять дом к зиме, а шить, прясть и ткать сподручнее на солнышке, чем в полумраке дома. Скотину обиходить, навоз выгрести, щели в хлеву заделать, крышу проверить, чтоб в дождь сено не отсырело, а то ведь гнить начнет, а то и просто стирку затеять да прорехи в портках заштопать. Если уж совсем нечего делать, так можно на речку сходить, рыбы наудить, а потом коптить ее всю ночь.

– А где народ? Неужто по домам сидит? – спросил я. – Почему ж вы скотину не держите? Уж овцы-то прокормиться смогут.

– Нет, не приживаются они тут. Прокормиться, может, и смогли бы, да только ими всякий зверь захочет полакомиться. Олени и дикие козы убегут, а низинных овец порежут – те даже опомниться не успеют. К тому же целое стадо! На него столько зверья сбежится, что и пастуха ненароком сожрут.

– А псы ваши? У вас же столько собак!

Гиллек хмыкнул:

– Наши псы первыми и набросятся. Мы их кормим, только пока они горным духом не напитаются, а как осильнеют, так сами себе добычу ищут. Думаешь, где мой баран живет? Сараев-то у нас нет. А он сам по себе ходит. Как и Востроглаз летает, где вздумается. Коли они понадобятся, знаю, где их сыскать. А люди? Кто где. Трехклыковые уехали в дозоры, вот как мы с Броханом недавно. Двухклыковые пошли на охоту или грибы-коренья собирать. А крепни вроде тебя уж в кругу давно.

– «В кругу»?

– То место, где ты с Кайденовой дочкой тягался. Детишки, поди, тоже там. Ну, выбирай, какой глянется.

Я уставился на шестерых толстолапых щенков, что возились подле суки. Мамаша их, видать, уж впитала в себя горного духу, а вот детки ее еще не успели, потому смотрелось это так, словно мышата копошились под боком у овцы. Я протянул было руку и едва успел отдернуть, сука впустую щелкнула зубами.

– Ты глазами гляди, а руками не трогай.

Гиллек зашел в дом и кликнул кого-то. Надеюсь, того, кто сумеет справиться с этой собакой. А я начал вспоминать бесконечные разглагольствования Фалдоса. Помимо прочего, он сказывал, как надо выбирать годную охотничью собаку, на что смотреть, как проверять. Первым делом, конечно, нужно смотреть на мать и отца щенка – хороши ли, не болеют ли, нет ли видимых или скрытых уродств, чтоб были не трусливы, не пугливы, слушались хозяев. Но этот шаг я мог пропустить, потому как выбор у меня был всего из одного помета.

«Не бери самого робкого, что жмется в угол, или самого задиристого, что затевает свалку первым. Ищи среднего – любопытного, уверенного, с искрой в глазах».

Щенки все возились у брюха матери, никто не трусил и в драку не лез. Я громко хлопнул в ладоши. Ага, один вмиг морду спрятал, двое замерли, а остальные вздрогнули, но быстро вернулись к прежнему занятию.

«Собака должна стоять на земле твердо, как дерево. Лапа – в комок, пальцы собраны, когти крепки, кость широкая».

Мда, все щенки косолапили, переваливали округлые брюшки меж короткими лапами.

Потом Фалдос проходился по всем частям собачьего тела: спина должна быть прямой, не вислой, круп – покатый, грудь глубокая, зубы, взгляд, цвет глаз… Своих девок он столь подробным осмотром не удостаивал, лишь бы молода была да грудаста, хотя и безгрудая тоже сойдет. Впрочем, девку он выбирал на ночь, а собаку – на несколько лет.

Гиллек привел хозяйку. Та почему-то обрадовалась тому, что я возьму щенка у ее суки. Уж потом Гиллек растолковал, что остальные останутся обычными собаками, без хозяина им сложно стать кровавыми зверями. А хозяйке хотелось, чтобы хоть один щенок прожил подольше и стал по силе равным матери.

По моей просьбе хозяйка дала потрогать трех самых храбрых щенят, я прощупал им спины, лапы, заглянул в зубы и взял самого головастого, с выпуклым лбом. Он посмотрел на меня умными черными глазенками и тявкнул.

Мы вернулись к дому Гиллекова рода. Я сел на камень и начал играть со щенком: опрокидывать его на спину, хватать за морду... Тот покусывал мои пальцы, рычал и отчаянно махал хвостом.

Чудно! Чудно всё это. Всего несколько дней назад я добывал жильник для культа Revelatio, позавчера меня хотел убить Феран, потом напали дикие. Меня едва не пристрелили случайно встреченные воины, что ездят верхом на лосе и баране. Вчера я состязался с девкой-новусом. А сегодня у меня уже было место в новом доме, и я заполучил щенка.

А ведь это, пожалуй, лучшее, что могло со мной произойти. Прежде я хотел стать новусом, чтобы жить богато, чтобы все меня уважали и боялись, но, как оказалось, жизнь новуса не так уж и хороша. Пусть в этой деревне нет особых богатств, если не считать ядер кровавых зверей, кои тут пришивают на одежду ради красоты, и страха я тут ни на кого не наведу, зато можно жить мирно и спокойно. И никого нет над тобой – ни короля, ни барина, ни культов с их тайнами. Можно жениться, наплодить детей и при том расти в силе, как новус, адептус и так далее.

Я еще не понял, как здешние жители научились культистской премудрости, не знал, откуда у них взялся вербум и почему любой тут может переходить из ранга в ранг без опаски и препон. Даже в культах не всякий новус становится адептусом. Но я мог не торопиться с открытием этих тайн, а просто жить.

Глава 6

Наигравшись со щенком, я повязал ему на шею лоскут и отнес к матери. Мал он пока, чтобы забрать насовсем, еще сиську сосёт. И что делать теперь? Не привык я попусту портки просиживать, когда все вокруг при деле.

Что там говорил Гиллек про одноклыковых? Вроде бы они на той площадке, именуемой кругом, меж собой состязаются. Может, и мне туда пойти? Мне тоже надо поскорее четвертое ядро впитать, а для этого нужны тренировки.

Я поговорил с Гиллеком, спросил, как далеко можно отходить от домов.

– Да по всей этой горе можешь ходить, – ответил тот. – Туман за тобой приглядит. А дальше – только если с кем-то. Всё равно ж тебе на охоту и в дозоры рано идти, так что большего не надо.

Круг я отыскал быстро, но пройти меж валунами не вышло – все проходы охраняли здешние серые псы. Стоило мне приблизиться на расстояние пяти шагов, как они вскакивали, обнажали клыки и злобно рычали. Я обошел всю площадку, и всюду собаки преграждали мне вход. Туман, что следовал за мной по пятам, вмешиваться не собирался, он плюхнулся в тень и задремал.

Я догадывался, в чем тут дело. Отступать никак нельзя, иначе меня тут ни в медяк ставить не будут, ославят трусом и слабаком. И в подтверждение моих мыслей до меня донеслись неприятные смешки.

Из-за валунов показались два парня младше меня на пару лет. Один, пошире в плечах, упер руки в бока, второй, похожий на юркую ласку, премерзко ухмыльнулся.

– Ой, смотри, кто приперся! Что, низинник, простой собаки испужался? Ну да, наши псы поболе ваших будут!

– Низинники все таковы. Они кровавого волка убить не могут, подмоги просят.

– Ага, у культистов поганых!

– А он ж еще и культист. Значит, вдвое трусливее. Те только скопом дерутся, чтоб десятеро на одного.

– Чего пришел, обглодыш? Иди обратно, под Гиллеково крыло. В наш круг низинной гнили ходу нет!

Их слова напомнили, что эти псы не просто огромны, они вроде кровавых зверей, а значит, сильны и умны. У меня же ни меча, ни хотя бы ножа. Да и разве можно убивать их псов?

Валуны вокруг площадки стояли в два-три моих роста, неровные, с гладкими выступами и впадинами, сразу не перескочишь. Я отошел подальше, пока мальчишки насмешничали надо мной, разбежался, подпрыгнул, зацепился пальцами за край валуна, что был пониже, и сразу поджал ноги – одна псина вздумала укусить меня за пятку. Потом подтянулся и вскарабкался на вершину валуна, откуда был виден весь круг.

Юнцы от двенадцати до восемнадцати лет стояли и прислушивались к тому, что творилось снаружи. Дети помладше тем временем возились с брошенными старшими копьями, страшно гордясь этим и важничая друг перед другом. Я легко спрыгнул в круг. Что они теперь будут делать? Явно же не остановятся.

Первой заговорила Айлисса. И раньше было ясно, что она мнит себя главной, причем не только среди ровесников, но и среди взрослых мужей, таких как Гиллек или Брохан.

– Не думай, что я тебе по правде проиграла. Пожалела тебя просто.

– Спасибо, – коротко сказал я.

– Вот то-то же. Так зачем пришел? Мы здесь низинников не жалуем.

– Так у тебя мать из низины. И Малмор-костоправ тоже оттуда. Да вы все наполовину низинники!

Девица гневно топнула:

– Зато родились здесь, в горах! Сызмальства едим дичину и горькие травы! Не овечье мясо и не сладкое зерно! Кто овец ест, тот сам овцой становится. Потому вы все там слабые и трусливые!

– Я потому и пришел. Хочу стать сильнее.

Ее жалкие потуги оскорбить меня скорее смешили. После Фалдоса, который всю жизнь издевался над простым людом, слова глупой девчонки не задевали меня вовсе. Что она видела, кроме своей деревни? Сама вчера говорила, что ни разу не спускалась с гор. Единственные знакомые ей низинники – те люди, которых привели ради женитьбы или замужества.

– Только трус даст себя высечь кнутом! – выпалила она. – Лучше смерть, чем прилюдный позор!

Я хмыкнул:

– И что бы ты сделала? Прыгнула б на стражников с ножом?

– А хоть бы и так!

– Получила бы оплеуху и всё равно оказалась на столбе. А коли б разозлила их, так тебе еще и волосы обрезали б под корень. Из дому не смогла бы выйти, пока не отрастут.

– Это ваши, низинные, девки таковы. У нас всё по-иному!

Остальные слушали нас, затаив дыхание.

– Легко быть гордой, когда за тобой самый сильный человек в деревне. А чего ты сто́ишь без Кайдена? Посмела бы бранить Гиллека в глаза?

Я всё-таки высказал то, о чём думал.

– Вас тут всего полторы сотни. Нетрудно стать самой большой лягушкой в луже! А попробуй-ка стать лучшей в целом болоте! Низинники? Увидели одну деревню и возомнили, что знаете что-то о нас? А вы видели дворянские замки? Видели одоспешенных воинов с железными копьями и мечами? Или королевское войско? Или каменные стены культа? Кайден, может, и силен, но сладит ли он с магистром Revelatio без своих зверей?

Девица побагровела от еле сдерживаемой ярости, аж зубы оскалила:

– У нас тоже были замки и стены! – крикнула она. – И магистры, и войска! А потом ваши культы отобрали их у нас! Напали всем скопом, потому что побоялись биться честно!

Чего? О чем это она?

– Сейчас ты здесь, у нас! Где твой король? Или магистр? Или воины в железе? Сам ты чего сто́ишь?

– Так проверь! Я для того сюда и пришёл.

– Алпинок! – рявкнула Айлисса. – Давай ты!

Самый старший из всех вышагнул вперед и смерил меня презрительным взглядом:

– Выбирай, как будем биться. В чем ты хорош?

Ему крикнули:

– Давай на копьях! Сам решай, как низинника побить!

Он гордо покачал головой:

– Мне до второго клыка немного осталось, весной уже охотиться буду.

Ага, значит, я слабее его. Тогда…

– На мечах! Если нет железных, то на деревянных. Или хотя б на коротких палках.

Айлисса подала нам тяжелые деревяшки, что весили почти как настоящие мечи, и один конец у них был обтесан под руку. Я покрутил палкой из стороны в сторону – двигается иначе, да уж как-нибудь приспособлюсь.

Уже стойка моего противника дала понять, что держать меч ему приходилось, но толковой учебы не было. Он не размахивал им часами, не думал о движении ног, и уж точно с ним не занимались мастера, в отличие от Фалдоса, Ренара да и прочих парней из культа.

Алпинок даже не понял, почему палка вылетела у него из рук. Или почему он свалился наземь. Или как я прошел через его удар.

Меня учили хорошо. Каждый день после утренней трапезы и до полудня меня избивали парни, что впервые взяли меч еще детьми. И я давно понял, что для мечника сила, конечно, нужна, но умение всё же побеждает силу.

– Довольно! – воскликнула Айлисса после очередного проигрыша Алпинока. – Он же культист! Они хороши с мечами.

Следующим состязанием стало сражение на копьях, вернее, на длинных палках, их изображающих. Только я никак не мог понять, из какого же дерева их тут делают. Даже крепкая дубовая древесина не устояла бы перед силой, с которой бьются новусы, к тому же новусы не одного-двух ядер, а по меньшей мере трех-четырех. Недаром же в Revelatio брат Йорван постепенно позволил нам сражаться железными мечами, хоть и без заточенного края.

С копьем я тоже не оплошал. Пару раз меня сбили с ног, но в целом я доказал, что низинники и культисты не так уж беспомощны.

Дальше со мной состязались уже без пренебрежительных взглядов и желания показать культисту его место. Собственно, я с самого начала не чувствовал в этих простых ребятах намерения унизить меня. Они же не Фалдос, который сызмальства привык смотреть на всех свысока.

Мы перетягивали палку, кидали копья, боролись на поясах и в круге – кто кого вытолкнет за черту, поднимали камни – кто дольше удержит. Потом я показал им несколько ухваток с мечом. Под конец я изрядно устал, и это радовало – тем скорее я смогу впитать силу четвертого ядра.

– Ладно, – сказала Айлисса, когда мы расселись в тени валунов, чтобы передохнуть. – Пусть ты не так уж слаб для низинника. Но сила ничего не стоит, если ты трус. Докажи свою храбрость, и тогда я соглашусь выйти за тебя замуж.

Кое в чем мне повезло: после того единственного раза, когда я состязался с Айлиссой перед всей деревней, меня против девок не ставили. И это хорошо. Не знаю, смог бы с ними биться. На них даже смотреть было… неловко. От этих коротких юбок, тугих рубах и громкого девичьего смеха мне становилось не по себе. А когда они боролись на поясах, так я не знал, куда и смотреть.

Фалдос обещал сводить меня к уличным девкам. Но всякий раз, когда я их видел, вспоминалась холодная дряблая рука под одеялом, змеей ползущая к моим порткам. Да и нехороши они были. Под белилами проступали морщины, за ярко-красными губами скрывались плохие истертые зубы, а их натужный смех больше отталкивал, чем привлекал. Здешние девки по сравнению с теми казались чистыми, почти как Элианна, хоть и диковатыми.

И глядя, как парни следят взглядами за Айлиссой, я вдруг подумал, что она и впрямь ничего. Даже мысль о женитьбе на ней уже не казалась такой страшной, как вчера.

– Ты должен пойти на Медвежью лапу и принести клочок шерсти. Ее там много! Тамошний зверь линяет к зиме и часто чешет спину о кусты и деревья. Не так уж и страшно, да?

Айлисса старалась говорить небрежно, но ее глазенки азартно поблескивали, как у Пятки, когда та замысливала какую-то пакость.

– Медвежья лапа? Где это?

– А тут, неподалеку. Рукой подать. Пойдем, покажу.

Она отогнала собак от прохода меж валунами, обошла круг и указала на соседнюю гору. Хмм, Ржавый клык был похож на волчий зуб, а эта гора ничуть не напоминала ни лапу, ни какую-то иную часть медведя.

– Я не пойду, – ответил я.

– Струсил? Хочешь, я с тобой свою собаку пошлю? Тут всего-то идти! К вечеру наверняка обернешься! – ей прямо-таки не терпелось послать меня туда.

– Уж не там ли живет четвертый зверь твоего отца? Тот самый, который нечаянно поломал ему руку?

Девка вскинулась, разозлившись, что я испортил ей шутку:

– А хоть бы и так! Я же не прошу тебя с ним здороваться. Шерсть там повсюду! Ветер дует в нашу сторону, так что он тебя не почует. Так и знала, что ты трус!

Мне почему-то вспомнилась Пятка во время нашей последней встречи. Она тоже всячески обзывала меня, даже пожелала сломать шею.

– Трус или нет, не тебе решать. Мне нельзя сходить с этой горы, иначе Гиллек и твой отец подумают, что я вздумал бежать. Не хочу помирать так глупо, из-за каприза одной вздорной девицы.

– Да как они узнают?

– Не знаю, насколько умны ваши собаки, но Гиллек послал последить за мной Тумана. Может, и твой отец тоже что-то придумал. У него же третий зверь – какая-то птица? Вдруг она сейчас смотрит за мной с высоты?

Айлисса задрала голову наверх и тихо сказала:

– Бородач. Наверное, атюшев. Так и быть. Но замуж за тебя не пойду!

Своенравная девка развернулась так, что косы разлетелись в стороны, и ушла обратно в круг. А я остался.

Всюду, куда ни глянь, виднелись горы. Лысые каменистые, поросшие лесом или с белыми острыми вершинами. Всё это столь чуждо мне после пологих равнин и полей. Неужто суждено остаться тут навсегда?