Хроники новуса II

Глава 1

Боль давила и выжигала нутро. Вот если бы я мог свернуться калачиком, сразу стало бы легче, но я держался прямо, стиснув зубы и сжав кулаки. Долго нам еще тут стоять? Всё уже сказано и выпито, так чего тянуть?

Магистр неторопливо обвел нас внимательным взглядом. По моему лицу скатилась капля пота. Лишь однажды мне было также дурно: когда после первой или второй моей стряпни резко прихватило живот, и вот пока я бежал к заднему двору, пока распутывал веревку на портках – время тянулось невыносимо медленно. Сейчас было похоже, только облегчить эту боль не получится, всего лишь сняв штаны.

– Вас ждет немало испытаний. Obstacula ipsa via sunt – препятствия и есть путь. И первое начнется прямо сейчас. Кому-то оно покажется pervilis, ничтожным, а кто-то будет до конца дней вспоминать его с ужасом. Испытание тишиной очистит ваше тело и душу, и вы принесете клятву верности в гербовом зале культа Revelatio.

Его слова текли мимо тягучей липкой жижей. Вся моя воля сейчас была направлена лишь на то, чтобы удержаться на ногах и не морщиться от боли. Потому я не сразу заметил, как брат Арнос позвал всех новусов следовать за ним, только тычок под ребра от Ренара привел меня в разум.

Лестница. Бесконечные ступени вниз. Каждый шаг отдавался в животе. К боли я почти притерпелся, не впервой, но накатила жуткая слабость. Я еле шел, держась за стену, ноги стали тряпичными, как у куклы. Один за другим пропадали новусы, шедшие передо мной, я толком не замечал, как и куда они девались, пока брат Арнос не втолкнул меня в какой-то проход. Я треснулся лбом, согнулся, и дверь тут же захлопнулась. Наглухо.

Темень хоть глаз выколи. Ни единого проблеска. Я со стоном упал на каменный пол и скрючился, обхватив колени руками. Нет, это ни капли не помогало, теперь к горлу еще и дурнота подступила. Прикусив губу, я нащупал стену за спиной и медленно пополз вдоль нее. Голова как-то слишком быстро уперлась в другую стену, в углу я наткнулся на что-то непонятное, потрогал – вроде бы кувшин и вроде бы с водой. Пополз дальше – снова стена, и в том углу была дырка в полу, небольшая, едва ли с руку толщиной. Поворот – еще одна стена, с дверью. Что-то меня смутило во всем этом, но сейчас было не до того.

Я вернулся к дырке и попытался выплюнуть ту дрянь, которой меня опоили. Не идет, зараза! Ударил себя в живот – боль радостно окатила с ног до головы, но жадное нутро никак не хотело отдавать своё. Вспомнил, как надо мной, еще совсем мальцом в короткой рубахе, пошутили деревенские мальчишки, сказали, что если пощекочу себе горлышко изнутри, получу подарок. Подарок и впрямь вышел, забрызгал всю рубаху, а потом мать задала мне изрядную трепку. Я засунул пальцы в рот, разинул пошире – к горлу на миг что-то подступило и тут же трусливо укатилось назад. Ну, давай же! Еще одна попытка. И снова никак. Видать, брюхо так изголодалось за ночь, что не хотело отдавать даже мерзкое пойло, что рвало его на части. В третий раз я пропихнул пальцы так глубоко, что даже поцарапал что-то, зато всё пошло наружу.

Когда я вывернул кишки, боль притихла, но слабость навалилась такая, что я едва смог откатиться от дыры назад и сразу же ударился спиной о стену. Какое-то время я лежал и просто дышал. Сердце выплясывало в груди, то замирая, то пускаясь в бешеную скачку, в голове было мутно, пол подо мной качался туда-сюда, и непонятно, это от того пойла чудилось или на самом деле всё пошло кувырком.

Я не знал, сколько так провалялся – было слишком темно и тихо. Открыв глаза, я даже подумал, что ослеп, пока не вспомнил, что было прежде. Это испытание! Хотелось пить, во рту был мерзкий привкус. Я попытался встать и ударился головой о потолок. Что же это за клетушка такая? Ощупал стены – три шага в одну сторону, два шага в другую, ни стоя, ни лежа не выпрямиться. Дотянулся до кувшина, глотнул воды – аж в голове прояснилось, а вот съестное сюда положить забыли. Впрочем, голода я не чувствовал, живот всё еще побаливал, да и слабость никуда не ушла. Зато теперь я мог обдумать, что же со мной случилось, почему мне стало так дурно после того кубка. Как там говорил магистр? Нельзя кому-то говорить слова. Нельзя вредить культу словом или делом. Нельзя нарушать приказы.

Хмм, а что, если я навредил кому-то из культа? Эдмеру, например. Я же ему навредил! Поджег его келью, и он чуть не задохся. Но тогда почему Фалдос стоял, как ни в чем не бывало? Он ведь ранил меня, разбил нос другому, а еще по его наущению нещадно колотили ренаровых новусов, значит, и его должно было затронуть то пойло. Но перед глазами почему-то стоял брат Арнос с опущенной головой.

Знал ли он, что так будет? Знал. Он же сам сказал: «Пока приказа нет...». Брат Арнос предупреждал. Однажды он уже попытался меня убить – когда не сказал verbum и запихал ядро в глотку. Кто-то иной помер бы или превратился бы в чудище вроде Ломача. А сейчас он, видать, добавил в кубок какую-то отраву, не сам, конечно, а по наущению командора. Тогда почему я живой? Может, мало подсыпал? Пожалел меня? Или я оказался крепче, чем та отрава? Или помогло то, что во мне два ядра, а не одно?

Выпитая вода вновь что-то разбередила в моем животе, так что я свернулся и стал пережидать боль. На камнях лежать было холодно, я продрог до зубовного стука. Отодвинулся от стены, обхватил колени руками и затрясся, пережидая приступ холода. Вдруг вспомнились отчимовы слова.

Море камней и льда... Море – это такое большое озеро из соленой воды, которое раскинулось от берега и прямо до неба, проходящие сказители так говорили. А если там не вода, а сплошь камни да лед? Значит, это зима, вся вода застыла, и из ледяных глыб торчат скалы. Или это крошечная каморка в огромном замке, в которой только и есть, что стены из камней да лютый холод?

Пылает в огне вода. Как это может быть? Водой огонь тушат. Не бывает так, чтобы вода горела. Но я все же растопил льды в моем каменном море, увидал бесконечные волны, а потом поджег их так, как прежде поджег свои сарай и дом. Я вновь увидел красочные языки пламени, что вздымались к небу, окрашивая его в багрянец, почувствовал ярый жар, что опалял кожу и согревал кости. Подымались серые хлопья пепла, их подхватывал неугомонный ветер и швырял в лица людей.

Ветер из пепла и стали. Пепельный ветер я видел как будто воочию, а как в нем может быть сталь? Она же тяжелая. А потом вспомнил ножи Колтая, что летали и жалили, как взбешенные осы. За клубами пепла не разглядеть их блеска. Я закрыл глаза, чтоб не ослепнуть от серых облаков, и почуял порыв ветра на щеке от пролетевшего мимо ножа, вспыхнувшую и тут же умолкшую боль в ухе, по которому чиркнуло лезвие.

Стирает жизнь навсегда. Море еще пылало, в огне плавились камни, бурлила вода, горел сам воздух, клубы пепла заволокли всё от земли до неба. Исчезли городские стены, дома с соломенными крышами, зеленые поля, пастбища, реки, дороги, леса. Исчез даже я. Осталась лишь серая мгла, непроглядная, как ночь.

Я открыл глаза и шумно вдохнул. Я жив. Я есть. И это было magnifice! Великолепно!

Мои спина и ноги упирались в противоположные стены, камень еще холодил кожу, но я не мерз. И живот больше не болел. Даже кровь внутри меня бежала как-то иначе – легко и в то же время яростно.

Что-то изменилось во мне, но я пока не знал, что именно. Если бы не стены, я выскочил бы в поле и мчался бы, пока не закончатся силы.

Потянулся к кувшину и выхлебал с треть воды. Наверное, зря. Кто знает, сколько мне тут сидеть? Может, день-другой, а может, и всю неделю. И кто знает, сколько я уже здесь просидел!

Скорее всего, я мог снова нырнуть туда, в отчимовы слова, снова ощутить и тот жгучий холод, и жар пылающего моря, и липкость серого пепла… Но я не хотел. Там, внутри, не страшно, просто слишком много всего. Как после самого развеселого деревенского праздника, когда обожрешься вкуснейшими пирогами и обопьешься сладкой медовицей, на другой день хочется тишины и простой кашицы на воде.

Я сел иначе, подогнул под себя колени, чтоб согреть задницу, и задумался, как же быть дальше. Как смотреть брату Арносу в глаза? Сейчас я не сомневался в том, что меня пытались отравить. За предательство наказание должно быть иным, как и говорил магистр. Что командор задумает в следующий раз? В келье ко мне не подобраться, ем я из общего котла с другими новусами. Не станет же брат Арнос убивать меня прямо на уроке?

Задумавшись, я не сразу услышал тихий, похожий на шелест, шум, будто прямо за стенами гулял сильный ветер или бились волны. Я навострил уши – делать-то всё едино нечего – ан нет, теперь на голоса похоже. Вернее сказать, на один голос. Он шептал-наговаривал verbum культа: «Revelatio veritatis illuminat animam». Мне даже стало стыдно, ведь я так и не смог приладить эти слова к себе, слишком уж они чуждые и неудобные, как одежда не по чину да с чужого плеча. И смысл их тоже непонятен. Откровение истины освещает душу! С душой-то всё понятно. Откровение – это вроде как открытие, то бишь сказать что-то. Истина значит, правда. Освещать – это показывать, делать видимым, зримым. Выходит, заветные слова культа означают: «Говорить правду всё равно что показывать душу». Ну, наверное, оно так и есть, вот только культ не упоминает, дурно это или хорошо. Я тоже могу сказать, что ягода кислая, но промолчать, ядовитая она или нет.

А голос всё не умолкал. Он нашептывал про верность культу, про воздаяние за добро и зло, еще что-то. Наверное, услышь я это раньше, перепугался бы до смерти и прикипел бы всей душой к культу, ведь вокруг сплошной камень, из-за толстой двери не доносится ни звука, может, подумал бы, что это глас того древа Сфирры, что растет во дворе замка. Но я уже пережил две попытки убийства, издевки Фалдоса и видения о каменном море, знал о колдовских зельях, что могут исцелить рану в один миг. Шепчущим голосом в пустой келье меня уж не напугать. Так что я отхлебнул из кувшина, устроился поудобнее и заснул.

***

Сколько времени я провел в той конуре… Без единого лучика света, без съестного, без петушиного крика или других звуков, кроме неугомонного шепота, было не разобрать. Я спал, когда хотелось спать, справлял нужду в дыру, пил воду, вспоминал былое и ждал. И почему магистр сказал, что это сложное испытание? Гораздо тяжелее было лежать после порки в скрипящей лачуге, слушать злобные придирки Пятки, чувствовать грызущий голод в кишках, ждать, когда же вернется Воробей, надеяться на лишний глоток скудной похлебки и думать, что я уже никогда не исцелюсь, не окрепну, останусь калекой и буду уповать лишь на людскую милость. А какая там милость, если эти самые люди меня и приговорили к порке?

Когда-нибудь нас отсюда выпустят. Если только… аж дрожь берет от эдакой мысли… если только командор не велит оставить меня тут навсегда. А вдруг уже? Вдруг всех уже вызволили, один я сижу тут. Сколько должно времени пройти, чтоб я убедился в этой мысли? Вода скоро закончится, там осталось-то пару глотков.

Я решил перестать пить, чтоб поберечь воду. И вот теперь стало страшно. Что мне тот голос, шепчущий о муках после предательства? Лишь бы открылась дверь!

Когда загремели запоры, я едва не разрыдался от облегчения, но сумел удержаться от слез, встал, наклонив голову, дождался, пока откроют дверь, и зажмурил глаза, ослепленный ярким светом.

– Ты… – вздохнул брат Арнос. – Сам выйти можешь?

Я приоткрыл один глаз, выбрался из комнатушки и с наслаждением потянулся. Как мне этого не хватало! И с каких пор обычный фонарь в одну свечу горит так ярко? За братом Арносом я увидел нескольких новусов. Кто-то держался ровно, а кого-то тащили под руки, один тихонько всхлипывал и что-то бормотал.

– Благодарю, брат Арнос, – сказал я хрипло. Отвык за эти дни говорить. – И не держу на тебя зла. То был приказ.

Жаль, из-за накативших слез я не смог толком разглядеть его лица. Зол ли он? Рад ли? Или огорчен?

– Идем дальше!

Пара шагов в сторону. Брат Арнос снял засов, открыл дверь. Там в дальнем углу сидел брат новус из Фалдосовых, его лоб был в крови. От света он дернулся, закрыл лицо руками и взмолился:

– Не… не убивай! Я верен культу! Всё сделаю! Выполню всё, что скажешь! – и разрыдался.

– Выходи! – велел брат Арнос.

– Да! Да! Конечно! Я сейчас!

И он пополз к выходу, плотно зажмурившись.

Все, кого вызволял брат Арнос, нелегко пережили это испытание. Кое-кого даже пришлось выволакивать силой, а кто-то, например, Ренар, вышел сам с гордо поднятой головой. Жаль, что я пропустил, как открывали келью Фалдоса. Я бы с удовольствием посмотрел на то, как он ползает на четвереньках.

Не вышел лишь один новус. Когда Арнос открыл дверь, мы увидели скорчившийся труп с вывернутыми суставами и странными ранами, будто его кожу тянули в разные стороны, пока не разорвали, как гнилую тряпку.

– Вот так выглядит смерть от предательства, – сказал Арнос.

Глава 2

Мы медленно поднимались по лестнице. Эдмер еле ноги волочил, и мне с Ренаром пришлось тащить его на себе, как и после пожара. Фалдос громко рассказывал, что это испытание выеденного яйца не стоит, разве что живот от голода свело, а так подземелья в замке его отца пострашнее будут, оттуда на своих ногах еще никто не выходил.

Я тихо спросил у Ренара:

– Тебе с того кубка дурно не было?

– Нет, – ответил он.

Эдмер сказал то же самое.

– А тебе как? – покосился Ренар.

– Да так, живот прихватило. Устал враскоряку над дырой сидеть.

Отрава. Всё-таки отрава. Я глянул на пятно света, что плыло по ступеням выше. Брат Арнос… Какими же глазами отныне смотреть на тебя?

После нескольких подъемов и поворотов мы оказались перед большой двойной дверью, у нас в деревне бывали ворота поменьше. Створки распахнулись, и мы вошли вслед за братом Арносом в огромную залу. Не просто огромную, а прямо громаднющую. Потолок был так высок – хоть яблони сажай. Стены сплошь глухие, без единого окошка, зато свечей наставили видимо-невидимо, от густого запаха воска аж голова закружилась. Или это от столь яркого света? Или от почти забытых просторов? Я уж привык, что куда ни глянь взгляд упирается в камень, а тут было где разгуляться!

Новусы возле меня утирали слезы, да я и сам нет-нет да и проходился рукавом по лицу. От одного лишь тусклого фонаря нам глаза резало, а от стольких свечей и вовсе дурно становилось. Сквозь пелену я видел очертания людей, какие-то яркие пятна по стенам и что-то большое в глубине залы.

Брат Арнос неумолимо шел вперед, а мы следовали за ним, как утята за уткой. Были слышны чьи-то шепотки, короткие смешки. Ну да, мы же только что из подземной темницы вышли, сами не особо чисты, и одежда вся замялась, волосы всклокочены, еще и слезы…

Когда мы добрели до нужного места, брат Арнос велел встать нам в один ряд. Кое-как я разглядел перед собой ступени, ведущие к помосту, а на нем стоял магистр культа в окружении богато одетых мужчин. На стене за ними был высечен огромный – от потолка до пола – герб культа, его выступающие грани горели золотом и слепили даже привычный глаз.

– Новусы, преклонить колено! – рявкнул брат Арнос.

Мы все опустились наземь.

– Испытание прошло восемнадцать новусов. Найден один предатель.

– Кто? – послышалось с помоста.

– Милик из рода Ротенвальд.

– Отозвать новусов из земель Ротенвальдов и не посылать им подмоги в течение пяти лет. Увеличить подать. Если есть спорные земли, передать их другим. Запретить продавать на их землях наши товары! – и едва слышно: – Лурик, смотри, на сей раз не ошибись.

– Не извольте сомневаться.

Лурик… знакомое имя. Я прищурился и разглядел среди магистрова окружения командора. Это ведь его имя! Любопытно, каково ему видеть меня живым и здоровым? Удивлен ли он? Зол? Или огорчен? Теперь надо смотреть в оба, чтоб вновь не попасть в его капкан.

– Новусы, повторяйте за мной! – вновь провозгласил магистр. – Перед великим древом Сфирры клянусь!

– Перед великим древом Сфирры клянусь! – рявкнули мы.

«Кровью своей, что отныне принадлежит культу!

Болью своей, что очистит плоть для откровений!

Волей своей, что не дрогнет перед испытаниями!

Отрекаюсь от рода и наследства, от личных обид, от страха смерти!

Клянусь хранить слова, что даруют силу, тайны, что отделяют избранных, закон, что стоит выше королей!

Если нарушу клятву – плоть моя да сгниет, уста онемеют, душа да останется во тьме вечной!

Revelatio veritatis illuminat animam!»

И на всю залу или, может быть, даже на весь замок прогремело:

– Revelatio veritatis illuminat animam!

– Встаньте, братья мои! – магистр широко раскинул руки. – Отныне мы все братья! Заботьтесь друг о друге, помогайте друг другу, сражайтесь бок о бок!

И на меня вдруг нахлынуло… Впервые со дня смерти матери я ощутил тепло в груди, от чувств сдавило горло. Я теперь не сирота беспризорный, а новус, член культа Revelatio, и у меня много братьев, а магистр заместо отца. Любовь, забота и безмолвная ласка магистра окутали меня, как толстое овечье одеяло. Я невольно всхлипнул и зажал рот рукой, испугавшись, что могу разозлить его своей неотесанностью и глупостью, но рядом захлюпали носами братья-новусы. По щекам Ренара текли взаправдашние слезы и уже не от яркого света, Эдмер что-то забормотал себе под нос, то и дело вытирая рукавом лицо.

У меня такое было всего пару раз. К примеру, когда после выволочки из-за глупой оплошности отец усадил за самое скучное дело на свете – перебирать крупу, и вдруг подошла мать, взъерошила волосы и украдкой сунула кусок теплого пирога. И от жалости к себе, от несправедливости, от мимолетной материнской ласки к горлу подступило желание упасть на колени перед мамкой, схватить за передник, прижаться к ее ногам и зареветь во все горло. А нельзя! Уже большой, чтобы реветь и за мамкину юбку держаться!

К нам подошли старшие новусы в красивых сюрко с вышитом гербом культа и преподнесли по свертку. Судя по цветам и ткани – точно такое же сюрко. Если я его надену, никто меня не отличит от настоящего новуса!

Я поднял глаза, чтобы поблагодарить своего, и вмиг отрезвел.Это ведь он приезжал к нам в деревню тогда, я хорошо разглядел шрам на подбородке. Он сказал, что тупая чернь перепутала псину с кровавым волком, а потом пожаловался, что его с бабы сняли ради эдакой глупости. А что у меня отчим погиб, сражаясь со зверем, ему было наплевать!

– Ну что, брат, бери, надевай, – сказал новус со шрамом, глядя прямо на меня и не узнавая. – Теперь ты наш.

Да и как ему узнать? Я ведь тогда был всего лишь очередным пацаненком в очередной деревне. Сколько он таких повидал?

– Благодарю, – сумел ответить я.

Взял сюрко, натянул прямо поверх одежды. Гладкое, приятное на ощупь, богатое. И герб красивый, вышит ниточка к ниточке, у нас в деревне никто так вышивать не умел, или нитки были похуже и погрубее.

Новус со шрамом отступил на шаг. Я глянул на своих собратьев – все, как один, разнюнились после слов магистра, глаза у всех чудные, будто осоловевшие. Они с поклонами принимали новую одежку, будто никогда в жизни хорошей ткани в руках не держали, а ведь все из благородных родов, там, поди, в колючей шерсти на голое тело не бегали. Только один человек остался при своем разуме, и, как ни чудно, это был Фалдос. Мы пересеклись взглядами, и он едва заметно кивнул мне, чуть ухмыльнувшись, как будто принял меня или худо-бедно зауважал за то, что я не обливался горючими слезами.

– А это мой брат Лиор! – неожиданно обхватил меня за плечи Ренар. – Он достоин уважения, хоть вышел из простого люда.

– Простолюдин?

Перед Ренаром стоял худой усатый мужчина, чем-то похожий на него, то ли глаза такие же, то ли нос. Наверное, это и был знаменитый ренаровский дядя, который много чего поведал своему племяннику о культе.

Дядя глянул на меня и тут же забыл, вернувшись к Ренару:

– Теперь мы иногда сможем видеться. Я потом сам к тебе загляну. Учи истинный язык, тренируйся с мечом и копьем и поскорее становись адептусом. Новус – это…

– Братья новусы! – окликнул нас Арнос. – Следуйте за мной.

Дядя хлопнул Ренара по плечу и отошел в сторону вслед за другими. Мы же гуськом поплелись за нашим наседкой. После всего пережитого хотелось вернуться в свою келью, подпереть дверь и выдохнуть, но Арнос повел нас в иное место.

Короткий переход. Распахнутая дверь. И мы очутились во дворе замка. Впервые за полтора или даже два месяца надо мной не нависал каменный потолок, а широко раскинулось голубое небо.

Я смотрел и не мог насмотреться на белые рваные облака, на подпорченный высокими стенами простор, на зелень, упрямо пробивающуюся меж булыжниками… В деревне зелени было полным-полно, сплошные хлопоты с ней – возле дома убери, скотине брось, курицам надергай, а сейчас мне хотелось размять в пальцах эти чахлые травинки и почуять резкий запах, который напрочь забивает нос во время сенокоса. А ветер, чудом запрыгнувший в каменный колодец? А теплота солнечных лучей на щеке? А щебет случайной пичуги на древе Сфирры? Ради такого стоило просидеть в темноте несколько дней.

– Брат Арнос, – обратился я к нашему наставнику, – сколько мы пробыли взаперти?

– Три дня, – ответил он. – Сегодня четвертый пошел.

А казалось, что дольше.

– Новусы! – вновь крикнул Арнос. – Отныне вам дозволяется свободно передвигаться по замку и двору в часы, какие сочтете удобными. Однако, прошу помнить, что некоторые покои остаются недоступными: кельи других братьев, алхимические мастерские, а также личные покои магистра и прочих высокопоставленных членов культа.

– А когда нам позволят выходить в город? – спросил Фалдос. – Что-то в замке я баб пока не приметил. Или их где-то прячут?

Прежде приятели Фалдоса бы поддержали его остроту смехом, но сейчас они промолчали. Более того, они вместе с ренаровыми подопечными глянули на него так, будто Фалдос предложил срубить древо Сфирры, разжечь из его веток костерок и зажарить поросенка.

Брат Арнос отвечал со спокойной учтивостью:

– В город вам пока выход заказан. Два испытания выдержали вы достойно, но впереди ждут иные. Знайте: каждое из них несёт не одни лишь тяготы, но и достойные награды за рвение ваше. А посему счастлив сообщить, что отныне занятия ваши станут многообразнее: не только трапеза, сон, фехтовальные упражнения и постижение истинного языка, но и служение во благо культа. Новусам с единственным ядром обыкновенно вверяется попечение о конюшнях, уход за лошадьми да караульная служба на стенах — под началом братьев более искушённых. А сейчас я укажу вам путь до трапезной, и на сим мы распрощаемся до утра. Завтра жду вас в оружейной зале, как и всегда.

Со двора внутрь замка вело немало дверей, причем всяческих – от широких в две створки до узеньких и неприметных. Наша была как раз из последних. Мы протиснулись в проем, прошли пару поворотов и оказались перед нашей трапезной. И стоило нам только усесться за столами, как показались слуги. Один споро расставлял меж нами миски, а второй накладывал черпаком кашу. Мы будто вернулись в самые первые дни в культе, где пища была столь же скудной.

– Снова жрать этот корм для свиней! Мы неделю просидели без куска хлеба, на одной лишь воде. И вот чем нас потчуют? – взревел Фалдос.

Брат Арнос, который уже собирался уйти, остановился:

– После долгого воздержания грубая пища лишь во вред. Кашу подали не от скупости, а по милосердию.

Но я видел, что Фалдос вовсе не зол или, скорее, зол вовсе не из-за каши, слишком уж внимательно он вглядывался в лица братьев, пока кричал. Не похоже на него.

Быстро проглотил кашу, я поспешил в свою келью, и Фалдос вышел сразу за мной. Когда мы поднялись по лестнице, он окликнул меня:

– Эй ты!

Я повернулся, сжав кулаки.

– Почему ты не стал овцой, как другие?

Чего?

– Их будто подменили в застенках. Видал, как они смотрели на магистра? Будто тот из древа Сфирры вышел! Один ты при своем уме остался.

И это дурно. Если даже Фалдос приметил, что я не такой, как остальные новусы, то Арнос наверняка тоже. Одно дело – стоять против командора и совсем иное – против магистра. А что в том магистр виновен, я не сомневался. Слишком уж крепко меня пробрала его речь! Если бы не тот новус со шрамом, я бы до сих пор ходил, как по голове стукнутый.

– Не ведаю, о чем ты говоришь, – ответил я и прошмыгнул в свою келью.

Там уже привычно подпер дверь лавкой, невольно смахнув то, что на нее было положено. Раздался громкий стук — Фалдос, поди, пуще прежнего разозлился, а потом всё затихло.

Глава 3

Наутро я встал не сразу, лежал и смотрел, как стена напротив оконца понемногу становится светлее, как проступают трещины меж камнями. Лежал и пытался нащупать, поменялось ли что во мне после этого испытания. Вдруг я путаю магистра с отцом? Или того хуже, с матерью! Недаром же мне вчера вспомнилась мама. Вроде бы пока всё хорошо. Вот мать, вот отец, вот Тарг-отчим, а вот магистр, и сейчас при мысли о нем слезы не наворачивались. Да и особой нежности к культу тоже нет, всё же меня тут отравить пытались.

В оружейную залу идти не хотелось вовсе, и не потому что я боялся, что брат Арнос меня убьет. Если бы он мог, вернее, если бы командор мог убить меня безо всякой оглядки, я бы уже давно лежал под корнями деревца. Случайно ударить палкой по голове, подлить яд в похлебку, прирезать во сне – всё это под силу адептусу. Нет, командор хочет убить меня так, чтобы никто не подумал на него, а это лучше всего делать во время испытаний, когда мрут и другие новусы. Значит, мне нужно опасаться брата Арноса лишь на испытаниях.

Нет, я не хотел идти в оружейную, потому что уважал брата Арноса от всей души. Он ведь тоже из простого люда, а вон как палкой лихо машет, и ко мне был добр. А сколько людей за всю жизнь были ко мне добры? Мать, отец, отчим, Филора с Хартом, Воробей, ну, может, Пятка да Элианна. И еще крысолов. Ого, а добрых людей не так уж и мало!

Но делать нечего. Я все еще в культе, я прошел два испытания и поклялся в верности своей кровью, болью и волей.

Брат Арнос уже ждал нас. В руках он держал не короткую палку, а длинную, выше него на голову.

– Новусы, стройся в ряд.

Мы сделали, как он велел.

– Отныне я буду наставлять вас в искусстве владения копьем. Многие из вас не раз бывали на охоте и знают, что против зверя куда надежнее брать копье или лук со стрелами. Однако стрелы против кровавых зверей почти непригодны – редко пробивают их толстую шкуру, а если такое и случается, то раненый зверь лишь сильнее ярится от пролитой крови. Гораздо вернее удерживать его подальше, причем в несколько копий, и колоть до последнего издыхания.

– Мой отец сам-на-сам с кабаном выходил, – сказал Фалдос, – и вышел победителем, а ведь он не новус. Разве новусу не под силу сразить кровавого зверя без подмоги?

– В тот день, когда ты одолеешь меня в честном поединке, я позволю тебе сразиться с кровавым зверем в одиночку.

– Брат Арнос, так ведь ты же адептус. Как новус может одолеть адептуса?

Наставник кивнул, слегка ударил концом своей палки об пол и сказал:

– В том-то и суть. Те звери, которых мы зовем кровавыми, по силе своей ближе к адептусам, чем к новусам. Вам ведь известно, что из их голов мы извлекаем те самые ядра,что помогают обычным людям становиться новусами?

Все собратья подтвердили, что слыхали о таком.

– А в чем разница между адептусом и новусом?

– Адептус сильнее, – ответил кто-то.

– Верно, но почему? Если взять любых двух новусов, они тоже будут не равны: один окажется сильнее, другой слабее. Так почему же тогда мы не называем сильнейшего адептусом?

– Кто больше ядер съел, тот и становится адептусом, – предположил Ренар.

– Все новусы получают по ядру каждые полгода, только некоторые становятся адептусами уже через три года, а другие и за десять лет не могут перешагнуть сей порог.

И для чего мы вообще заучиваем книжонку на истинном языке? Брат Арнос уже рассказал гораздо больше, чем мы узнали за предыдущий месяц.

А наставник продолжал говорить:

– Тело человека не может бесконечно впитывать силу из ядер. Всему есть предел. Обычно этот предел колеблется от пяти до восьми ядер. Причем существует предположение, что количество усвоенных ядер зависит от старания самого человека. Если какой-то новус ленится на моих уроках, боится лишний раз вспотеть или получить синяк, изрядная часть силы ядра растратится впустую. Тогда, дабы достичь предела, ему потребуется больше ядер, чем усердному ученику. А если вспомнить, что между приемами ядер должно пройти не менее полугода, становится понятно, почему иные годами не могут завершить путь новуса.

Я сжал кулаки и поклялся самому себе, что буду работать усерднее прежнего.

– Так чем же адептус отличается от новуса? – задал вопрос брат Арнос и сам ответил на него: – У адептуса появляется ядро. Свое собственное, едва ли отличимое от ядра кровавого зверя.

У меня рот открылся от удивления. Да и не у меня одного.

Это как же получается? Это же… Я вспомнил, как новус, что прибыл в нашу деревню, вогнал нож в лоб дохлого волка и выковырял то красное ядрышко. Выходит, что и у брата Арноса в голове есть такое же, и у брата адептуса, что учит нас истинному языку, и у других людей в культе тоже. Почему-то мне стало мерзко и противно.

– И вот этот шаг от новуса к адептусу – самый сложный. Для него нужно не просто уметь размахивать мечом. Но вам до этого шага еще слишком далеко. Я всего лишь хотел вам пояснить, почему нельзя легкомысленно относиться к охоте на кровавых зверей. В культе принято отправлять не менее трех-четырех новусов на одного зверя.

– Брат Арнос, – не удержался я, – а есть ли кровавые звери вроде новусов? Ну, те, что еще ядро не отрастили.

– Есть, но их сложно отличить от обычного зверя. Лишь после обретения ядра они принимают иной облик.

– А они тоже жрут чужие ядра, чтобы стать новусами? – спросил кто-то еще.

– Мы не знаем наверняка, как это происходит. Скорее всего, нет, ибо звери неразумны. Как они додумаются сбиться в стаю, чтобы загрызть зверя значительно больше и сильнее себя? Никто не видел, чтобы волки порвали медведя.

– Но откуда же тогда берутся кровавые звери? – полюбопытствовал Ренар.

Брат Арнос вздохнул, отставил палку в сторону и приглашающе махнул рукой, мол, садитесь уже. Благородные господа растерялись, а я радостно плюхнулся на пол, подвернув ноги под себя. Глядючи на меня, и остальные сели рядком.

– К востоку от Фалдории простирается длинный горный хребет. Он растянулся от моря до моря, отгородив нас от стран по ту сторону. Этот хребет не подвластен ни Фалдории, ни Альтариуму, ни Эстендору, ни Киндоралу. Многие монархи пытались захватить его, посылали огромные армии, отправляли опытных егерей и охотников, щедро платили за головы кровавых зверей, но всякий раз отступали с пустыми руками.То место – земля особенная, там растут невиданные в иных местах травы, диковинные деревья и цветы, и звери там ходят тоже необычные. В старинных записях упоминаются еретики, дерзавшие утверждать,будто древо Сфирры – не божественное создание, а порождение тех самых гор. Почти все ядра, коими обладает наш культ, привезены с хребта. Быть может, именно оттуда кровавые звери и разбредаются по миру, без жалости вырезая скот и неосторожных крестьян.

– Неужто даже культ со всеми новусами, адептусами и… прочими не в силах захватить те земли? – усмехнулся Фалдос.

– Все культы постоянно отправляют людей к хребту: и новусов, и адептусов, и сапиенсов. И даже кустодесы там бывают.Только мало кто осмеливается зайти дальше подножия гор: чем ближе к вершинам,тем сильнее звери. Там водятся кровавые звери, что не уступают в силе сапиенсам,и, может быть, на самых высях живут звери-хранители, bestiae-custodes. Вам тоже рано или поздно предстоит отправиться к тому хребту, но сколько из вас вернется после первого похода? Вопрос, достойный размышления…

– А много ядер нужно культу в год? – спросил Ренар.

– Много. На новусов тратится лишь малая часть из добытого, остальное потребно для наших алхимиков. Помимо ядер мы собираем на хребте травы, коих больше нигде не достать, мед от тамошних пчел, некоторые камни, руды…

– Все культы? – перебил я брата Ренара. – А что, разве это не единственный культ? Есть еще?

Новусы рассмеялись над моей глупостью. Но ведь я и впрямь никогда не слышал о других культах, староста не знал названия Revelatio и попросту говорил о культе, как будто он только один. К примеру, если будут говорить о короле, никто же не спросит, о каком короле ведут речь. Король ведь один на всю Фалдорию.

Брат Арнос же без улыбки пояснил:

– В Фалдории шесть культов: Hortus secretus – тайный сад, Fornace – печь или горнило, Revelatio, Stella – звезда,Perfectio – совершенство и Cultor – возделыватель. Наш культ издавна связан крепкими узами дружбы с культом Stella и не менее крепкими узами вражды с культом Perfectio. Но у вас будет время, чтобы узнать побольше о других культах. К хребту вы поедете не раньше праздника урожая.

Наставник подождал, не будет ли еще вопросов, потом велел встать.

– Поразмыслив, я решил начать не с копья. Что важнее всего на охоте?

От новусов посыпались предположения:

– Оружие!

– Собаки!

– Егеря.

– Загонщики!

Я молчал, ибо никогда не бывал на охоте.

– Выносливость, – оборвал нас брат Арнос. – Выносливость и терпение. Нужны охотнику и для того, чтобы загнать добычу, и чтобы удрать от нее, если та окажется не по зубам. Потому подойдите вон к тому коробу, возьмите каждый по сбруе и наденьте на себя.

Фалдос первым дошел до короба и выудил оттуда сплетение ремешков, сплошь увешанных небольшими плотно набитыми мешочками. Повертев сбрую, он догадался, куда совать голову и руки. Выглядело это забавно – будто нелепый торговец поддельными зельями и мазями со всем своим товаром выбрался на ярмарку.

Но когда эта сбруя легла на мои плечи, смеяться больше не хотелось: мешочки оказались набиты не легким пухом, а песком.

– Следуйте за мной! – велел брат Арнос.

Мы вышли во двор замка, и у меня появилась пугающая мысль. Неужто он…

– Бегом вокруг двора! Без роздыху и пешего шага!

Нехотя мы затрусили вдоль стен, огибая телеги и бочки. Хвала древу Сфиры, что взирало сейчас на нас сверху, мешочки были прикручены плотно и не шлепали при каждом шаге. А ведь двор был вовсе не пуст, там сновали слуги, прогуливались другие новусы или адептусы – с виду-то непонятно, кто есть кто. Некоторые усмехались при виде нас, другие даже головы не повернули, поди, сами набегались тут в свое время.

Поначалу сбруя не показалась мне тяжелой. Я таскал весу и поболее, к примеру два ведра воды или мешок с зерном. Но чем дольше мы бежали, тем сильнее меня тянуло к земле, а через десяток кругов некоторые новусы начали хрипеть, замедляться и переходить на шаг. Если сожранное ядро как-то и делилось своей силой, то я этого почему-то не приметил, зато приметил, как трудно дышать и ноги тяжелеют с каждым шагом.

– Бежать! Не останавливаться! – кричал брат Арнос. – На тебе железная броня, мешок с припасами, меч и раненый друг! А позади щелкают клыками кровавые волки! Ты видел кровавых волков? Это зверюги величиной с корову! Клычищи в локоть! Один укус – и ты лежишь с порванной ногой, а твою плоть пожирают волки.

Я со страху прибавил ходу. Я-то видал такого зверя, хоть и дохлого, и видал, какие раны он оставляет.

– А можно бросить припасы? – задыхаясь, спросил Эдмер. – Или меч?

Он пробежал еще полкруга и свалился.

– Бежать! – вновь крикнул Арнос. – Отлежался, встал и побежал снова! Чтоб каждый впитал ядро за три месяца, а не за полгода! Куда вам за копье браться? Вы и единого вдоха против кровавого зверя не выстоите! Хоть всей кучей навалитесь!

И мы бежали. Спотыкались, падали, передыхали немного и снова подымались. Лучше всех держался Ренар – ни разу не остановился до самого полудня. Теперь понятно, почему он так быстро встал на ноги после первого ядра! Видать, и впрямь его дядя немало гонял.

Наконец брат Арнос велел нам идти обратно в оружейную, где мы стащили с себя сбрую. И, клянусь древом Сфирры, как же легко задышалось после этого! Хоть снова иди во двор и беги еще десяток кругов. Жаль, что эта легкость пропала, едва мы шагнули на лестницу, ведущую в трапезную.

Это была самая тихая трапеза за всё время в культе. Ни у кого не осталось сил на дрязги и споры, даже Фалдос хлебал молча, не подымая головы.

А впереди еще урок по истинному языку! За дни, проведенные в темнице, я ни разу не вспомнил о книжице.

Глава 4

Брат адептус встретил нас, как всегда, холодно и неприветливо.

– Поскольку вы уже овладели грамотой, научились читать и писать, отныне уроки истинного языка станут короче. Однако я по-прежнему буду требовать от вас заучивать по одной странице из книги до той поры, пока каждый не перескажет ее от начала и до конца. Это не моя прихоть, а непреложное условие для каждого члена культа. Вторая же часть урока пройдет в молитвенной комнате.

Он приподнял руку, пошевелил пальцами, вздохнул так, будто ему предстояло сделать что-то неприятное.

– Поскольку вы принесли клятву верности и прошли испытание, мне надлежит поведать вам о том, что есть культ. Но я не намерен гадать, что вам уже ведомо, а что неизвестно совсем, потому каждый раз перед началом урока я буду отвечать на один ваш вопрос. Только один! Итак, есть ли у кого должный вопрос?

Я первым поднял руку.

– Говори.

– Расскажи о других культах. Брат Арнос сказал нам их названия, но чем они отличаются? Почему мы с одними дружим, а с другими враждуем? И откуда они взялись?

– Слишком много вопросов, – оборвал меня брат адептус. – Значит, культы… Что же, это вполне разумно.

Лично мне иные культы были без надобности, одного Ревелатио вполне достаточно, но я хотел понять, откуда взялся отчим. Я и так жалел, что не запомнил ни единого знака из той книжки, что лежала в схроне. Написана она на истинном языке или на обычном, разговорном? Вроде бы и должен быть истинный, но verbum-то отчим мне поведал не на нем.

– Чаще всего вам доведется видеть последователей культа Stella. Надеюсь, никому не нужно пояснять, что значит его название? – брат адептус замолчал, глядя на нас. – Превосходно. Сей культ ставит превыше всего развитие духа, телесные упражнения у них не в чести. Каждый год они принимают крайне мало учеников, сообразуясь с некими своими соображениями, отчего число новусов и адептусов у них меньше, чем у прочих культов. Зато почти каждый их ученик становится сапиенсом, да и custodes в Stella немало. Вы слышали о горном хребте, где зарождаются кровавые звери?

Мы закивали.

– Замечательно. Так вот мы нередко устраиваем совместные со Stella походы к хребту. Revelatio предоставляет воинов, а Stella – мудрецов.

Нет, отчим явно пришел не из этого культа. Уж не знаю, насколько он был мудр, но вряд ли мудрец сумел бы забить кровавого волка едва ли не голыми руками. Да и спрятанный меч говорит сам за себя. Эх, знать бы еще, кем был отчим: новусом или адептусом…

– Второй культ, о котором вы должны знать, – это Perfectio, самый богатый и знатный культ. Знатный – ибо они принимают лишь отпрысков из сотни самых лучших родов Фалдории. Нынешний магистр Perfectio – дядя короля, и королевский двор охраняют новусы и адептусы сего культа. Числом они тоже небогаты, но каждый их новус вдвое лучше таких, как вы. Perfectio принимает мальчиков в десятилетнем возрасте и готовит их к грядущим испытаниям с таким искусством, что после первого ядра они встают на ноги уже на следующее утро. Каждый новус – отменный фехтовальщик, и каждый турнир заканчивается победой Perfectio.

К концу сей долгой речи доселе невозмутимый брат адептус разгорячился. Он говорил так, будто это мы виновны в столь славных подвигах Perfectio. Брат Арнос не пошутил, упомянув о давней вражде Revelatio с этим культом.

Но отчим вряд ли вышел оттуда. Сотня лучших родов страны, включая королевский! Разве мог такой человек уйти в беззвестность? Отправиться в деревню, чтоб пахать землю, пасти скот и жениться на простой крестьянке, да еще и вдове с сыном? Я, конечно, своими глазами таких благородных не видывал, но вот, к примеру, Фалдос! Разве он пойдет убирать навоз за свиньями? К тому же отчим с первого дня показал, что привычен к крестьянскому труду, всё делал умело и ловко. А если сунуть в руки Фалдоса серп или косу, сумеет ли он с ними совладать?

– Hortus secretus, – продолжил брат адептус, успокоившись. – Сей культ славен своими алхимиками-лекарями, их целительские навыки широко известны не только в Фалдории, но и за ее пределами. Культ Fornace знаменит не меньше, только в оружейном деле. Мечи, броня да и другая утварь, изготовление каковой требует алхимических познаний, превыше всяких похвал. Если вам когда-нибудь доведется взять в руки меч, выкованный в Fornace, вы ни за что не пожелаете обменять его на что-то иное.

Ни разу не видел, что отчим лечил кого-то или ковал, даже гвозди он брал у кузнеца деревенского. Но ведь не все ж в тех культах алхимики! Поди, там и обычные воины были. Вряд ли Тарг из Тайного сада пришел, ведь тогда бы он прихватил парочку-другую зелий, а я в схроне их не видел, зато там лежал меч. Да только как понять, где он выкован? Я до сей поры только его в руках и держал, брат Арнос нам пока не позволяет брать железное оружие.

– Последний культ – это Cultor. Само слово Cultor весьма многогранно и может обозначать разное. Это и почитатель, и землепашец, и житель, и даже наставник. Увы, мне неизвестен verbum этого культа, потому я не могу сказать точнее. Cultor –весьма закрытый культ. Его последователи редко участвуют в турнирах и не торгуют каким-то особым товаром. Поговаривают, что… – брат адептус замялся. – Впрочем, сие неважно. Слухи на то они и слухи, не стоит множить наветы. Полагаю, я ответил на вопрос… Что?

Это я еще раз поднял руку.

– А что, во всех этих культах verbum на истинном языке?

– Разумеется, – раздраженно ответил наставник. – Как может быть иначе?

Я растерялся окончательно. Значит, во всех культах заветные слова передаются истинным языком? Тогда откуда же отчим взял свои? Брат Арнос говорил про шесть культов в Фалдории, но это не означает, что их нет в других странах… Хотя отчим-то был фалдорийцем, безо всякого сомнения. Я еще не видал людей из иных стран, но уж всяко сумею отличить от своих, всем ведь известно, что в других землях и говорят иначе, и одеваются иначе. Поговаривают, что у некоторых вовсе собачьи головы на плечах или соколиные клювы вместо носа.

– Я ответил на вопрос. Что еще? – резко сказал адептус.

Но я руки больше не подымал. Оглянулся, а там Фалдос тянет свою лапищу к небу. Вот чудеса, обычно он на уроке истинного языка сидит тише воды ниже травы, туго ему дается это учение.

– Вот ты говоришь, что всяк культ хорош в своем деле. Одни куют, другие лечат, третьи духом сильны, хоть мне непонятно, в чем тут выгода, и даже фехтуют лучше в ином культе. Тогда чем же славен Revelatio?

Мы все уставились на брата адептуса в ожидании ответа. Негодование Фалдоса легко понять: он потерял право наследования и титул, потому тешил себя мыслью, что уж в культе-то он себя покажет, станет лучшим и утрет нос отцу. А тут узнал, что, возможно, и культ ему достался слабенький, неприметный.

– Резонно, – смягчился брат адептус. – Может быть, данное пояснение заставит вас прикладывать больше стараний к изучению истинного языка. Ни в одном другом культе не уделяют этому должного внимания, но культ Revelatio имеет свои причины. Чтобы вы полностью прониклись величием и целями Revelatio, я поведаю вам о событиях, что происходили многие столетия назад.

Что-то прежде я не замечал у адептуса такого рвения в нашем наставничестве.

– В обозначенное мной время на землях Фалдории и окрестных государств жила и здравствовала огромная империя. Ее территории простирались так далеко, что гонцы, отправленные с вестью с восточных рубежей, прибывали на западные окраины лишь через несколько месяцев. Я могу немало рассказать о правителях, победоносных войнах, мятежах и бедах, что не раз сотрясали ту империю за долгие годы, но скажу лишь, что несмотря на размеры государства там существовал всего один культ под названием «Cultus animi» – возделывание души. Разумеется, у того культа было немало земель, замков и академий, куда принимали людей со всех краев империи. Чуть не забыл упомянуть, что в той империи все говорили только на истинном языке, может, где-то по окраинам простой люд и сохранял свое дикое наречие, но все благородные господа изъяснялись исключительно истинной речью.

Мне до сей поры казалось, что брат адептус равнодушен к происхождению своих учеников, но теперь я понял, что ошибался.

– Тот культ поражал силой и числом не меньше, чем сама империя: тысячи novus и adeptus, сотни sapiens, десятки custodes и даже несколько omniscientes. Не существовало такого знания, которое бы ни было доступно им. Лучшие зелья, которые излечивали от любых хворей, великолепное оружие, коему нет равных до сих пор, sapiens принимали за могучих колдунов из-за их безграничных возможностей в управлении spiritus.

– Так куда же они делись? – грубо оборвал восхваления Фалдос.

– Исчезли, – брата адептуса будто с небес на землю сбросили. – Tempus omnia delet – время уничтожает всё. Развалилась на части некогда могучая империя, раздираемая пришлыми дикими народами, в смерче войн распался культ, а когда умерли от старости его величайшие мастера, то и делиться знаниями стало некому. Один из последних custodes того культа не захотел, чтобы всё пошло прахом. Он нашел себе учеников и попытался передать им наследие Cultus animi. Увы, разумы тех юношей оказались недостаточно крепки, чтобы воспринять и запомнить всю полноту знаний, потому тот мудрец разделил наследие на шесть частей и обучил каждого отдельно, в зависимости от их наклонностей. Когда юноши стали custodes, мудрец умер. Тогда его ученики поклонились друг другу напоследок и разошлись. Они нашли новых учеников, а те – других, так и появились шесть культов Фалдории, каждый со своим verbum, своим наследием и своими знаниями. Основателя культа Revelatio звали Брадосом, и мы до сих пор чтим его память.

Брат адептус прошелся вперед-назад, дабы успокоиться, и лишь потом продолжил:

– Как вы уже, наверное, догадались, основатель Hortus secretus был травником и потому получил тайны лечебной алхимии, основатель Fornace – кузнецом, потому освоил оружейное дело, прародитель Perfectio был выходцем из благородного рода и неплохим мечником… А Revelatio досталась история!

История? Какая история? О чем?

– Какая, к долгору, история? – Фалдос, видать, разделял мои чувства.

– Брадос, судя по оставшимся от него записям, был sacerdos, божьим служителем. Он знал грамоту и любил изучать труды мудрецов, потому тот custos оставил ему в наследство исторические труды. И это самый ценный дар. Остальные культы ведают лишь свое ремесло и не смотрят дальше своего носа, мы же нацелены в будущее.

– Это как? История – это прошлое, значит, наш культ ковыряется в прошлом!

– Верно, но только если смотреть с одной стороны. Я же только что вам рассказал, насколько велик был тот древний культ. Он превосходил знаниями все шесть нынешних культов, более того, никто до сих пор не ведает, как из custodes перейти в оmniscientes. Сейчас все культы равны по силам, но если мы отыщем книги и записи древнего культа, то станем лучшими. И я говорю даже не о рецептах зелий или тайнах металла, нет, довольно лишь одному человеку в Revelatio стать оmnisciens, как перед нами склонятся все культы Фалдории. Разве это не великая цель? Разве это не достойно всяческих стараний?

Как по мне, не очень. Помню, когда мать только начала жить с отчимом, она часто поминала былые радости, к примеру, какой хорошей была та корова, которую они с отцом еще теленком у соседа купили, или сколько она пирогов пекла в год, когда я народился, уж такой был хороший год, урожайный. А Тарг всякий раз ее обрывал и говорил, мол, нечего назад оглядываться, разве нынешняя корова мало молока дает или зерно в закромах закончилось? Ну так давай, вторую корову купим или иным семенем поля засеем. Радуйся тому, что есть сейчас, старайся, чтобы так было впредь, а то и еще лучше.

Но благородным слова адептуса понравились. Они, поди, тоже целыми днями вспоминают о деяниях предков и былой славе. Даже Фалдос кивнул, видать, по душе ему пришлась мысль, что его культ может стать самым-самым.

– Что же, теперь вы знаете, насколько важен для Revelatio истинный язык, ведь все книги прошлого написаны именно на нем. А значит, пришло время выучить еще несколько слов из данной вам книги, но перед этим вы перескажете все предыдущие страницы. Первым ответит юноша за дальним столом.

Глава 5

Истерзав наши скорбные умы, да-да, он так и сказал: «Скорбные умы», брат адептус отвел нас в обещанную молитвенную комнату. Первым бросилось в глаза изящное мраморное изваяние в форме древа Сфирры, а уж потом я разглядел тряпичные свертки, разложенные по полу.

Мы ввалились внутрь и остановились в растерянности. У нас в деревне никогда как-то особо древу Сфирры не молились, обычно бормотали молитву благодарности перед едой, слушали речи хранителя корней во время похорон, свадеб и разных праздников. Да у кого найдется время, чтоб пойти и прям нарочно молиться? Всегда можно отыскать забаву повеселее.

– Извольте пройти дальше. Подушку настоятельно советую подложить под колени.

Я выждал, пока новусы выберут себе места, а сам опустился возле двери, подальше от статуи. Хвала древу Сфирры, кто-то додумался до этих подушек, на каменном полу мы бы долго не простояли.

– Вы должны почувствовать в себе дух, spiritus. Не путайте с душой, ее может увидеть лишь великое древо. Spiritus течет по вашим жилам, вплетается в мясо и кости, прячется в кишках. Книга, которую вы столь долго и тщетно заучиваете, как раз и повествует о том, как услышать дух. Я не питаю надежд, что кто-то из вас в сей день или хотя бы в ближайшие шесть месяцев сумеет ощутить его, но магистр полагает, что новусам не помешает немного смирения.

Даже мне, привычному к крысам, нечистотам, плетям и навозу, было неловко стоять на коленях вместе со всеми, а каково было благородным? Фалдос никак не мог усесться, он все оглядывался на других новусов, затем его взгляд остановился на мне. Он будто бы просил о помощи, но я прикрыл глаза и притворился, что молюсь, зашептал первую вспомнившуюся молитву. А в голове моей ходили мысли совсем не о spiritus.

Что это за урок такой? Как почувствовать то, что внутри? Я знал, что внутри моего тела бежит кровь, но как ощутить ее течение? Сердце тоже стучит без умолку, но если не касаться груди, то его не замечаешь до той поры, пока не перетрудишься или не перепугаешься до смерти. Или вот кишки! Я сам их не видел, зато не раз потрошил курей и помогал потрошить свиней. Кишок там полон живот! Но я чувствую, что они есть, лишь когда живот сильно прихватит, и то не столько кишки, сколько боль и резь.

Дух… Может, брат адептус говорил о той силе, которую мы забираем из ядра? Она тоже течет, вплетается и прячется.

Немного успокоившись, я попытался вспомнить, что было написано в книжке. Нам ведь сразу сказали, что без истинного языка и этих письмен мы ни за что не сумеем стать адептусами.

«Vis es, quae per omnia fluit – non in gladio, non in brachio, sed in ipsa natura rerum latet. Stultus eam in sanguine quaerit; sapiens in silentio animae invenit. Haec non capitur, sed cognoscitur; non possidetur, sed participatur – sicut lumen solis, quod licet omnibus, sed nullius est. Illa, quae dat potentiam, eadem servitutem parit: nam qui se fortem credunt, saepe ipsius virium mancipia fiunt. Verum robur non in movendo mundum, sed in se ipso regendo consistit.»

«Сила есть то, что течёт через всё – не в мече, не в мышце, но в самой природе вещей сокрыта. Глупец ищет её в крови, мудрец обретает в безмолвии души. Её не берут, но познают; не владеют, но разделяют – как свет солнца, что всем доступен, но никому не принадлежит. Она даёт могущество, но так же порождает и рабство: ибо считающие себя сильными часто становятся рабами самой силы. Истинная мощь – не в том, чтобы двигать миры, а в том, чтобы владеть собою.»

Когда мы только начинали грызть эту книжицу, ее слова звучали для меня одинаково непонятно что на истинном языке, что на нашем, фалдорийском. Многих слов я попросту не понимал, сейчас я пообвык и уже не пугался вычурной и запутанной речи. Жаль, только это не помогало мне понять, как и что я должен почувствовать.

От непривычной позы начали затекать ноги. Я приоткрыл глаз и увидел, что братья-новусы елозят на тонких подушках, пытаются сесть поудобнее. Мда, вряд ли кто-то из нас сумеет нащупать этот долгоров спиритус. Под конец я догадался, почему мы ищем дух именно на коленях: иначе бы все новусы заснули, даже занемевшие ноги не помешали мне задремать.

– Новусы! Урок закончен.

Я аж вздрогнул от неожиданности, попытался встать, но едва не упал – ноги одеревенели после долгого сидения. Пришлось помедлить, чтобы переждать покалывания. Остальные тоже не с первого раза смогли подняться. Стоило выйти из молитвенной комнаты, как меня кто-то схватил за шиворот и затащил за угол.Новусы же поспешили в трапезную, совсем в иную сторону.

– На сей раз не улизнешь, – сказал Фалдос. – Погодь, не бузи, бить не буду.

Я медленно разжал кулаки. Веры ему, конечно, не было, но один на один без оружия мне Фалдос не страшен.

– Чего?

– Я тут поразмыслил… Это магистр подстроил. Или им в кубок что-то подлили. Или, может,к ним в темницу приходили и чем-то отравили. Но тебя не тронули. Почему? Потому что ты из черни? Но я-то нет! Мой отец – барон Грейхарт, да, он не королевской крови и даже не граф, но нашему роду уже двести лет.

Слова Фалдоса меня запутали. Чего же он хочет? Чтобы другие новусы опомнились? Или злится, что его обошли стороной?

– Страшно тебе было в темнице? – спросил я.

Фалдос сперва опешил от вопроса, потом сдвинул брови и прорычал:

– Я же не девка, чтоб испугаться такой малости. И какого долгора…

– Видал, как другие тряслись?

Он кивнул и призадумался:

– Меня-то отец не раз в подземелье сажал.На неделю, на две. Привык и к темноте, и к сырости, и на одной воде сидеть… Думаю, и тебе не впервой.А вот остальные, – он презрительно фыркнул, –фарфоровые дворянчики! Разве что Ренар чего-то стоит.

Мне чуток стало не по себе от подобных откровений Фалдоса.

– А шепот слышал там?

– Слышал. Нес ту же чушь про воздаяние, как и наш хранитель корней. Он вечно что-то такое бормотал. – Вдруг Фалдос хмыкнул: – Ага, понял, к чему ты клонишь. Сначала темница, пытки, страх, крики, потом тепло, вино, сытная еда. И всё – он размяк и готов каяться во всех грехах.

– Кто? – удивился я.

– Был у нас один… соглядатай, – Фалдос усмехнулся, будто вспомнил что-то хорошее. – Как признался, содрали с него кожу и отправили нанимателю.

Я сглотнул. Всё-таки мне еще повезло – отделался запачканным гамбезоном и вонью в келье!

– Только мы ему ничего не шептали. Просто отводили провинившихся слуг вниз и пороли, а соглядатай слушал их крики. Каждую ночь! Чтоб спать не мог. Но для чего это культу? Нам-то каяться не в чем. – И снова он догадался сам: – А ведь Милик помер. Значит, и тут случаются соглядатаи, наверное, из других культов посылают.

– Пойду я тогда, – пробормотал я, хотел было проскользнуть мимо Фалдоса, но он снова ухватил меня за шиворот и дернул назад.

– Да погодь же. Значит, никакого секрета нет? Я попросту крепче, чем другие?

– Наверное.

Фалдос наконец отпустил меня, отошел на пару шагов назад:

– Больше не трону. Пусть ты и подлой крови, но дух в тебе стойкий. Хоть кто-то толковый будет.

И ушел.

Я одернул балахон, поправляя ворот. Чудной человек. И страшный. Чего же он такого вытворял, что отец, привыкший сдирать с людей кожу, в подземелье его сажал? И не боится ли барон, что его первенец, окрепнув в культе, захочет отомстить за свои обиды?

В трапезную я пришел последним, сел за стол и взялся за ложку. Новусы все, как один, посмотрели на Фалдоса – скажет он чего или нет, но тот будто бы меня и не видел вовсе: как ел, так и продолжил есть. Ренар хлопнул меня по плечу, от чего я поперхнулся и закашлялся.

– Поладил-таки с Фалдосом? – шепнул он. – Это ты верно сделал. Когда я снова увижусь с дядей, попрошу, чтобы он и тебя взял под крыло.

– Угу, – согласился я, а сам быстрее начал работать ложкой.

Изголодался я. А еще мнилось: ждет меня какой-то подвох, ведь не может быть такого, чтоб больше никакой беды не грозило. Испытание я прошел, Фалдос злобу свою отпустил, значит, должно случиться что-то еще. Вот как отчим помер, так и пошло всё кувырком.

Едва я добрался до тушеных овощей с мясом, как в трапезную вошел брат Арнос. Мы привыкли, что видим его лишь с утра и до полудня, потому удивились его появлению. Да и выглядел он неважно, словно услыхал дурную весть или помер кто из семьи.

– Брат… – его голос прервался. Он кашлянул и попробовал заново: – Братья новусы! С сего дня вы перестанете только принимать блага от культа, но начнете и отдавать. Каждый вечер четверо из вас будут помогать на конюшне. Там работают и простые люди, не новусы, но вам нельзя их задирать, они поболее вашего знают о лошадях. Еще двое пойдут в караул на стены вместе со старшими до полуночи, и двое – после полуночи до зари. Вас восемнадцать человек, значит, раз в четыре дня вы не будете спать по полночи. Заодно привыкнете нести службу, это пригодится вам в походах на хребет.

Обрадовалось от силы трое или четверо новусов, остальные, как и я, были изрядно измотаны бегом с мешочками, истинным языком и бдением в молитвенной комнате. Впрочем, вряд ли в другой день будет как-то легче, лучше уж сразу отмучаться.

– На конюшни пойдут… – брат Арнос перечислил имена, среди них оказалось и мое. Затем он назвал тех, кто отправится в караул. – Конюхи, поменяйте платье на что-то простое и спуститесь во двор. Стражи, наденьте гамбезоны, идите к оружейной и ждите меня.

Я быстро запихал остатки съестного в рот и помчался к келье, там натянул старые тряпки, упрятал хорошую одежду в схрон, проверил, чтоб ничего важного не осталось на виду, и лишь потом вспомнил, что у нас с Фалдосом отныне мир. Ну, мир миром, а осторожность не помешает.

Весна была в самом разгаре, и каждый день солнце заходило всё позже и позже. Если раньше после вечерней трапезы мы пробирались в кельи впотьмах, то сейчас я вышел во двор и увидел над замковой стеной краешек солнца. Подошли еще три новуса, и их простая одежда была куда богаче, чем моя. Следом за ними появился брат Арнос и знаком велел следовать за ним.

Пока мы бегали по двору, истекая потом, я приметил, где тут конюшни, – услыхал случайное ржание, а духу конского не учуял. Может, потому что и сам тогда пах ничуть не лучше. Туда нас брат Арнос и провел через неприметную дверь.

Сперва я опешил от величины культовой конюшни. Тарг, когда только сошелся с матерью, построил самый большой хлев в деревне. Мать ругалась и говорила, что нельзя делать хлев таким огромным, коровы зимой померзнут, а отчим отмахивался от нее, мол, это одна корова померзнет, а он думает держать не меньше пяти коров. Пять коров точно не померзнут, друг об друга греться будут. Мать тогда едва ли не всплакнула: «Куда столько? У меня ж руки отсохнут их доить, да и ненадобно нам столько молока?». А отчим ей в ответ: «Как куда? Детишкам нашим! Хочу, чтоб не меньше десяти народилось!». Наверное, потому мать так сокрушалась из-за того, что не может выносить ему дитя, потому и старалась, потому и померла.

Так вот наш превеликий хлев на пять коров уместился бы лишь в одном уголочке этой конюшни. По широкому проходу, вымощенному мелкими гладкими камушками, легко бы проехала телега, по левой стене висели масляные лампы, а вдоль правой шли стойла, одно за другим, и с моего места казалось, будто они нигде не заканчивались, так и тянулись вдоль всего замка. Почти из каждого стойла виднелась конская надменная морда. Уж не знаю почему, но все лошади, на которых ездят верхом, то бишь верховые, казались гордыми и заносчивыми, будто считали себя лучше, чем простой люд. То ли дело наши, крестьянские! У них морды добрые, глаза ласковые, и каждая тянется тебя обнюхать: не принес ли яблока или сухаря на угощение.

– Фарик! – крикнул брат Арнос. – Помощников тебе привел, урожай сего года. Покажи им, что да как тут делать надобно!

– Добро! – отозвался некто из глубины.

Арнос еще раз напомнил, чтобы мы слушались Фарика, и поспешил обратно.