Хроники Нового Вавилона

Книга 1. Блудница и Серапис

К великому моему сожалению, мой Вавилон не вечен. Как бы ни заботились о нем люди, как бы ни смазывали, ни заменяли все его детали одну за другой, подобно любому механизму, он износится, остановится и затихнет. Как ни горько мне это осознавать…

<Шум, пауза>

Однажды столпы, опоры рухнут, и падет Вавилон. И падение Нового затмит падение древнего.

Люди уйдут обратно, на оставленную ими землю, ибо нет у них другого пути и другого дома.

Из откровения Эдварда МакКлелана, создателя Нового Вавилона

(Записано фонографически. Валик 1; дорожка 2)

1. Аудиенция

Очаровательный и смущенный молодой лакей открыл дверь лифта и отступил чуть в сторону, пропуская Хэзер в коридор. Она ступила на красный ковер, поглотивший звук ее шагов, и тут же оказалась под надзором здоровенного и хмурого как голем охранника.

– Следуйте за мной, мисс, – проскрежетал он, развернулся и затопал по коридору.

Хэзер пошла за ним, внутренне усмехаясь – она и сама прекрасно знала дорогу.

У последней двери коридора охранник замер, и Хэзер вошла в шикарный, обшитый светлым деревом кабинет.

Хэзер Эйл, самая изысканная и обворожительная куртизанка Нового Вавилона, и, как утверждала светская хроника, один из самых блестящих его умов, явилась на официальную аудиенцию к претору Кристоферу МакКлелану. Она волновалась, но не от того, что ей предстояло встретить самое высокопоставленное лицо города. Нет, она уже давно и довольно близко была знакома с претором. Ее заставляла волноваться сама суть того дела, что свело их вместе теперь.

Претор отошел от письменного стола лишь на минуту – поправить галстук – и тут же увидел в зеркале, как открылись двери кабинета. Хэзер вошла и присела в реверансе, как прилежная школьница перед классной дамой.

МакКлелан, в свою очередь, повернулся к ней и с подчеркнуто невозмутимым лицом, но по-мальчишески горящими глазами, учтиво кивнул.

Двери вновь закрылись.

– Претор, какая честь…

– Весьма рад, что вы смогли найти время.

– Для вас – всегда.

– Прошу, садитесь, мисс Эйл.

– Благодарю, претор.

– Мисс, вы просто расцвели с момента нашей последней встречи.

– Что поделать! Цветы теперь в моде. Они положительно везде – в украшениях, в одежде…

Хэзер одним движением расправила отороченный кружевом веер с россыпью лилий на темном поле.

– Так вас тревожит страсть вашего народа к флористике, претор?

– Нет, – холодно проронил МакКлелан. Теперь он сделался совершенно серьезным, даже огоньки в глазах превратились в стальные отблески. – Что ты знаешь о ложе Сераписа?

– Только то, что к древнему Серапису она имеет мало отношения. И еще полгода назад пропала Силк Смит. Поговаривают, она попала к ним.

– Это твоя… коллега?

– Хорошая знакомая, – настойчиво уточнила Хэзер.

– Да-да! Каким же образом она к ним попала?

– Разные ходят слухи. То ли ее принесли в жертву, то ли на нее снизошло озарение, и теперь ей в Ложе чуть ли не поклоняются. Хотя, второе маловероятно. Всем известно, что жрецы нынешнего Сераписа женщин к себе на милю не подпускают.

– Что ж, придется провести точные замеры расстояния…

– Простите?

– Как ты относишься к Вальтеру Корфу?

Хэзер пару раз резко и нервно взмахнула веером.

– Верховный жрец. По-моему, он просто чудовище.

– Ты очень его боишься?

– Боюсь.

– А ты смогла бы преодолеть свой страх ради благополучия Нового Вавилона?

– О чем вы?

– Прости, но, похоже, тебе придется составить с ним близкое знакомство.

Хэзер не поверила своим ушам. Первым ее порывом было подняться и немедленно уйти (она даже непроизвольно выпрямилась в кресле), но затем вспомнила, что сейчас не просто в кабинете претора – она на официальной аудиенции.

– Мистер МакКлелан, какая честь, что вы озаботились выбором клиентов для меня.

Претор побледнел.

– Советую, мисс Эйл, не делать поспешных выводов. Я бы никогда не обратился к вам с подобной просьбой – не приказом, подчеркиваю, с просьбой! – если бы был уверен, что можно действовать как-то иначе. Ни наша тайная полиция, ни обычные женщины не могут подобраться к Корфу достаточно близко. Если это кому-то и под силу… то только тебе, Хэзер. К тому же, я настоятельно не рекомендую вступать с ним в особо близкие отношения. Все на твое усмотрение, разумеется…

– Ах, претор, не учите скромную прачку полоскать панталоны. Только скажите, почему вам именно сейчас так понадобилось подбираться к Вальтеру Корфу? Долгие годы Ложа Сераписа существовала под боком у правительства и никого не тревожила.

– В последний год Ложа насторожила нас своей активностью. Многие ее члены уже занимают очень высокие посты в правительстве города. Разумеется, это не может не тревожить. К тому же, среди молодежи Ложа Сераписа обретает пугающую популярность…

МакКлелан прервался, его взгляд невольно скользнул по трем небольшим фотокарточкам в серебряных рамках, стоящим на столе: покойная мать претора, сам Кристофер в юности вместе с отцом, и он – со своим сыном Джейсоном. Лица мужчин будто срисованы друг с друга: поколения…

Хэзер осенило.

– Джейсон, верно? Попал под влияние жрецов Сераписа? И давно?..

– Два месяца, как он познакомился с Вальтером Корфом. И уже месяц, как моего мальчика не узнать. Он и раньше был замкнутым, а я… плохой вышел из меня отец. Теперь он в Ложе – это я знаю наверняка.

– Он уже надел золотую змею? – спросила Хэзер. Она помнила эту единственную крохотную метку всех членов Ложи – золотой, искусно и тонко сделанный змеиный скелетик, причудливо извернувшийся на лацкане фрака или пиджака.

– Надел, - процедил претор. – Очень прошу, Хэзер. Я ведь знаю тебя, знаю, на что ты способна. Помоги разорить это змеиное гнездо!

– А если я не смогу? Это ведь Вальтер Корф!

– Тогда мне не останется ничего другого, кроме как применить силу. Без объяснения причин я буду снимать их с постов, заключать под арест. Будет мобилизована вся полиция. Начнутся волнения. А здесь, в Вавилоне, мы все равно что на корабле…

– Я поняла, претор. Благодарю, что объяснили.

– Прошу, Хэзер!..

– Я уже дала согласие... Скажите, где и как я могу невзначай повстречаться с Вальтером Корфом?

– Сегодня вечером, в Гранд Опера.

Хэзер кивнула и, сохраняя маску ледяного спокойствия, встала из-за стола.

– Я поняла суть ваших пожеланий, претор. Могу ли я быть свободна?

– Разумеется, Хэзер, – проговорил МакКлелан. Он будто бы хотел добавить еще что-то, но она уже учтиво поклонилась и направилась к дверям кабинета.

Ей хотелось поскорее попасть домой, чтобы дать волю эмоциям, но, как назло, именно в этот вечер рабочим одного из заводов вздумалось бунтовать. Такое случалось и раньше, но в этот раз форма протеста оказалась вопиющей: недовольные своим хозяином рабочие среди бела дня вылезали прямо из-под мостовой на бульварах. Движение остановили, бунтовщиков отлавливала полиция.

Надеясь отвлечься, Хэзер взяла из корзины на дверце механического экипажа плотно свернутый журнал. Простая пестрая реклама. Репертуар театров и синематографа, новинки моды. Например, кутюрье Эжен Десюр, вдохновившись старыми европейскими сказками, создал восхитительную коллекцию вечерних платьев, достойных любой из принцесс.

А Музей естественной истории обещал обновление коллекции столь же отвратительное, сколь удивительное и редкое.

«В гигантской колбе с формалином на всеобщее обозрение выставлен труп несчастного человеческого существа, пойманного рабочими сталелитейного завода Дейлов.

Оно родилось и выросло на Земле и пришло к столпам Вавилона, очевидно, в поисках пропитания. Рабочие приманили его, отвели к управляющему, а тот передал Академии наук. Несколько месяцев ученые исследовали его и сделали ряд операций, пытаясь превратить в полноценного человека.

В какой-то момент исследований у ученых появилась слабая надежда, что необычный пациент выздоровеет и даже сможет предстать перед широкой публикой. Однако, спустя полгода после начала лечения, несчастный скончался.

Теперь его тело вместе с коллекцией фотоснимков, сделанных учеными в ходе исследований, представлено во флигеле Музея естественной истории. Данные экспонаты стали дополнением уже существующей экспозиции таких же заспиртованных препаратов, снимков и восковых фигур, зримо представляющих публике, что творили с человеческой плотью яды и газы – джинны, выпущенные на волю Мировой войной Империй.

Внимание! Руководство музея предупреждает, что выставка может произвести тяжкое впечатление на детей и дам».

Хэзер отложила журнал. Ей вдруг сделалось холодно, хотя климат в Новом Вавилоне в этот день, как и во все прочие, был прекрасным.

Сидя в механическом экипаже, Хэзер старалась представить себя Снежной королевой. Только ее почему-то назначили Гердой и отправили спасать глупого мальчишку. Какого черта? Она должна разбивать юные сердца, а вовсе не спасать избалованных детей! Тем более, что Джейсон никак не годился на роль Кая – это был снежный принц, довольно надменный и, как ей казалось, лицемерный. Несмотря на внешнее сходство, сын вовсе не походил на отца.

Дома, в своей квартире, она чуть не наступила на котенка, ничего не ответила горничной Агнесс, когда та спросила, как дела у госпожи, открыла и резко захлопнула крышку музыкальной шкатулки на столе.

Затем она села в углу гостиной, за ширмой, за кадками с раскидистыми пальмами. Она смотрела в одну точку, лишь иногда поднося к лицу носовой платок и будто бы невзначай прерывисто и нервно вздыхая.

Агнесс только качала головой. Что она могла поделать? Ее молодая госпожа часто возвращалась в таком смятении после встреч с претором…

2. В Опере

Удивительно, как Новый Вавилон объединил вместе людей, целые народы!

«Это подлинное и долгожданное объединение! Новая заря человечества!» – кричали одни.

«Альфа-Вавилон – лишь шлюпка для жирных крыс, сбежавших с гибнущего судна!» – возражали немногие, благоразумно не называвшие своих имен. Правда, при этом они не поясняли, как им самим живется среди крыс.

Истерзанная Мировой войной Империй, Земля действительно напоминала тонущий корабль, без мачт, с пробоинами, с прогнившим трюмом.

Российская Империя в какой-то момент, правда, чуть не вышла из войны. Она сильно сдала позиции во время подавления революционных волнений на своей территории. В этот скорбный час Британия оказала неоценимую помощь России, оставив ее в неоплатном долгу.

Это замешательство стран Антанты дало Германии столь необходимую ей передышку. И, едва был задушен русский бунт, война стала набирать новые обороты.

Все безобразнее становились плоды прогресса: одного за другим порождал он монстров – металлических и эфирных, сверхбыстрых, сверхсильных и безжалостных, – предназначенных калечить, убивать, травить все живое.

Тогда, в начале тридцатых годов, многие задумывались над тем, куда бежать. Самые романтично настроенные предлагали чуть ли не лететь на Луну или хотя бы создать летающие города. Но большинство планов было невозможно, неосуществимо и попросту невыгодно.

И у человечества появился спаситель…

Лишь один молодой инженер сумел обратить свои знания и достижения прогресса на создание того, что могло спасти хоть частичку жизни на планете. Его звали Эдвард МакКлелан.

Однажды, будучи с благотворительной и исследовательской миссией в Камбодже, он увидел деревню, стоящую на сваях. Когда-то под домами лежали воды чистого, прозрачного озерца, теперь ставшего глухим, ядовитым болотом. Гниющая рыба застыла в тине кверху брюхом, над нею вились мухи.

Хоть как-то дышать и жить можно было только на возвышении, в самих домах.

Многие промышленники в Америке, в Европе и России уже перебрались в новые жилища, построенные над собственными заводами – крохотные, но вычурные домики на сваях. Рабочие со своими семьями также жили на заводах, оснащенных доведенной позже до совершенства системой очистки воздуха, включающей вентиляторы, увлажнители и уловители тяжелых частиц. Такие системы, подобные техногенным «португальским корабликам» и стали прообразом города будущего.

Главными столпами Альфа-Вавилона стали прежде всего естественные выступы земной коры – Альпы и столпы–заводы, тянущиеся от недр земли к небесам, а также множество искусственных, колоссальных – вавилонских! – башен. За Урал, на холодный Восток протянулся Транссибирский тоннель, соединяющий главный полис с Промышленным отрогом, средоточием добычи полезных ископаемых и сырья для большинства заводов метрополии.

Создание Альфа-Вавилона заняло более половины столетия и велось одновременно в нескольких европейских государствах.

Основа, готовая для жилой застройки, была закончена в 1973 году. Все силы власть имущих были брошены на эту стройку: кто-то из них думал о новом шансе для человечества, кто-то мечтал наконец-то вырваться из того ада, которым стала Земля. Огромное количество рабочих для стройки и уже затем – для цехов будущего города – предоставила богатая человеческими ресурсами Российская империя.

Верхний город, возвышающийся над столпами, напоминал и Париж, и Санкт-Петербург, и Вену, и даже Венецию, в которой вместо воды – воздух, а вместо гондол – фуникулеры и механические экипажи, движущиеся по тросам и рельсам.

Элита всех стран за пару десятилетий переселилась на Вавилон, за ними потянулись прислуга, рабочие и им подобный люд, призванный обеспечивать существование других. Никто уже не думал и не беспокоился об оставленных странах, о людях, не нашедших себе места на Вавилоне.

Великий полис напоминал великолепный лайнер, корабль, отчаливший от бесплодного, истощенного берега и не знающий когда и куда он причалит в конце концов…

А пока новые вавилоняне продолжали наслаждаться плаванием. Посещали грандиозный синематограф «Иллюзион», скачки, а также новую Гранд Опера, превосходящую творение Гарнье размерами и роскошью.

Этот великолепный, блистающий огнями театр находился практически в самом сердце Альфа-Вавилона. Каждый вечер он наполнялся самой изысканной публикой: аристократы, буржуа, нувориши, политики и, разумеется, дамы полусвета.

Хэзер была частой гостьей Оперы, за ней постоянно была забронирована одна из лож партера, которую она, бывало, одалживала близким подругам.

В этот вечер Хэзер была особенно насторожена, на все приветствия отвечала коротко и сдержанно, но все же любезно. Заняв свою ложу, она будто бы непринужденно оглядывала зал, то и дело посматривая на ложу первого яруса с противоположной стороны – пока еще пустую ложу Вальтера Корфа.

– Добрый вечер, мадемуазель, – приятный мужской голос отвлек ее от раздумий. У ограды ее ложи, вольно на нее облокотившись, остановился Николай Константинович Дурново.

Хэзер улыбнулась ему – этот молодой дворянин всегда ей нравился, нравились его веселый нрав, простое обхождение и ямочки на щеках.

– Давно вас не было видно.

– Дела, сударыня, дела, – вздохнул молодой человек.

– Опять что-то изобретаете с лордом Джереми Блейком?

Николай развел руками.

– Не могу удержаться.

– И над чем же работаете теперь?

– Над вездеходом.

– Зачем вам такой механизм в Вавилоне? Конечно, механические экипажи несовершенны, но все же…

– Нет-нет! Мы хотим спуститься на Землю, прогуляться по Европе…

Тут в своей ложе появился Вальтер Корф. Взгляд Хэзер сразу же метнулся вверх.

Ей вдруг показалось, что она никогда прежде не видела этого человека. И каким же жутким показался он ей теперь! Он вовсе не был уродлив, но и обычной его внешность нельзя было назвать. Не аристократическая и не плебейская, она сочетала в себе и тонкие, удивительно красивые черты, и грубые, почти звериные. Темно карие, почти черные глаза с длинными ресницами, густые брови, нос, идущий прямой линией от самого лба, чувственные губы, волосы черные, как вороново крыло – это лицо мгновенно выделялась среди прочих. А взгляд… Мягко говоря, от этого взгляда делалось не по себе.

Самое удивительное, что вслед за Корфом в ложу вошел семнадцатилетний светловолосый юноша – Джейсон МакКлелан – и спокойно, по-хозяйски огляделся по сторонам.

– Однако ж, – усмехнулся Николай. Он, оказывается, тоже обратил внимание на Корфа и Джейсона. – Жрецы Сераписа и вовсе лишились совести! Куда мы катимся, хотел бы я знать, если сын претора оказался в лапах этой шайки?..

– Ах, мсье Дурново, не знаю…

– Интересно, что по этому поводу думает сам претор?

Хэзер ничего не ответила – лгать не хотелось, а правду говорить не стоило. К тому же прозвучал звонок к началу спектакля.

Дурново любезно простился с Хэзер и отправился в свою ложу. Теперь Хэзер могла, пока не погасили свет, направить свой бинокль на Вальтера Корфа. Смотрела она на него лишь пару секунд, а затем перевела взор на другие ложи и на сцену. Ничем не выдала она своего изумления от того, что Вальтер Корф в этот момент тоже смотрел на нее.

Грянула увертюра, затем поднялся занавес, и Хэзер сделала вид, что невероятно увлечена представлением. Разумеется, она в восторге от этой милой, очаровательной пасторали!

К концу первого акта она позволила себе соскучиться и стала лорнировать зал. У Анны Д’Эвре оказалось новое, великолепное бриллиантовое колье, а Вальтер Корф был удивительно невозмутим, смотрел в сторону сцены. Джейсон, сидящий рядом с ним, все время ерзал в своем кресле, глядел то на сцену, то на наставника, то озирался кругом.

«Глупый мальчишка, – подумала Хэзер. – Во что же ты ввязался?..»

Наступил антракт, сцена погрузилась в темноту. Свет в зале зажегся, как показалось Хэзер, очень неожиданно. Она даже вздрогнула, словно сияние всех люстр и всех светильников оказалось направлено на нее.

«Пора!» – поняла она и, поднявшись, вышла в наполняющийся людьми коридор.

Публика прогуливалась, беседовала, знакомилась между собой – в общем, была занята именно тем, зачем и пришла в театр.

Хэзер брела по коридорам, со всеми приветливая, но ко всему безучастная, всем улыбалась, ни с кем не заговаривала. Словно бы просто прогуливаясь, она постоянно искала Корфа и Джейсона. Выходя из зала, она точно видела, что их ложа пуста. Оставалось только надеяться, что они не уехали из театра. Наконец, она увидела Джейсона – он в одиночестве стоял в фойе, в самом низу лестницы. Хэзер стала спускаться, мысленно строя план действий.

Так. Когда она с ним поравняется, то улыбнется и учтиво кивнет – он не сможет не поздороваться с нею. Затем она завяжет с ним разговор. Корф наверняка где-то здесь, поблизости, и рано или поздно к ним подойдет. Тогда она заговорит и с ним – в тот момент уже будет ясно, как и о чем.

Только тут Хэзер поняла, что никогда не слышала голоса верховного жреца Сераписа. Она лишь изредка издалека видела, как он говорит с кем-то. Что ж, все бывает в первый раз…

До конца лестницы оставалось пять ступеней, когда Джейсон вдруг обернулся и окатил ее пронзительно холодным взором. Хэзер замерла на мгновение, и именно тогда к ней подошел Вальтер Корф. Она так и не поняла, откуда он появился – на лестнице никого не было, в холле она его не видела. Разве что… он шел за ней следом?.. Хэзер замерла, будто став еще одной мраморной статуей театра. Вальтер смотрел на нее, чуть усмехаясь. Он стоял так близко, что она могла уловить аромат его одеколона, рассмотреть его лицо и костлявую золотую змейку на лацкане фрака.

Так они и стояли несколько секунд. Затем Вальтер медленно поклонился, Хэзер кивнула в ответ. Тогда он сошел с лестницы, вместе с Джейсоном пересек холл и вышел прочь из театра.

Хэзер тут же огляделась, лихорадочно думая, кто мог видеть произошедшую между ними немую сцену. Ей казалось, что все, хотя никто не глядел в ее сторону даже украдкой.

Хэзер раскрыла свой веер и, едва взмахнув им, поняла, как у нее дрожат руки и как горит ее лицо. Скорее прочь с лестницы! Здесь она, как на витрине.

Она поспешила наверх, думая о том, что произошло. В свои размышления она погрузилась так глубоко, что случайно поднялась намного выше своего уровня, на верхние этажи. Там были свои фойе и буфет – для тех, кто сидел на галерке.

В Вавилонской опере галерка была намного больше и находилась намного выше, чем во всех старых европейских театрах. Фактически, она представляла собой особый мир, не такой шикарный, как остальная Опера. Не удивительно, что тамошняя публика опешила, увидев Хэзер. Кто-то знал ее по фотографиям из колонок светской хроники, а кто-то не поверил своим глазам, узрев такую изысканную даму.

После встречи с Вальтером Корфом встреча с плебсом даже позабавила Хэзер. Она сложила веер, сделала реверанс и поспешила в свою привычную среду обитания.

3. Серьезный разговор в будуаре

Агента тайной полиции Хэзер заметила, едва подъехав к дому. Любой другой гражданин насторожился бы или напугался (если бы, конечно, смог узнать агента полиции), но она лишь поняла, какой гость ждет ее дома.

Старушка Агнесс, бледная и перепуганная, встретила ее в прихожей.

– В будуаре, – прошептала она.

Хэзер бросила ей накидку и прошла в квартиру.

Претор МакКлелан действительно сидел, откинувшись на спинку обитой бархатом софы, и листал деловой ежедневник.

– Добрый вечер, претор, – улыбнулась Хэзер, присаживаясь рядом. – Большая честь видеть вас в моем скромном жилище. Ваш визит связан с моей профессией?

– К сожалению, нет. Скорее он связан с моей профессией. Вернее, с нашим последним разговором.

Фальшивая улыбка испарилась с лица Хэзер и она отвесила претору легкую пощечину.

– Он знал! Следил за мной все время, пока я была в театре.

– Вам несказанно повезло, мисс Эйл, что этого никто не видел, – заметил претор, проведя ладонью по щеке. – Мне казалось, вы умеете отличать свои личные тревоги от реального положения дел.

– Он следил за мной.

– Это крайне маловероятно.

Тут в комнату явилась Агнесс с подносом.

– Я велел вашей горничной сделать чаю. Надеюсь, вы не против?

– Что вы, претор!

Агнесс поставила поднос на столик, разлила ароматный чай по чашкам и, с позволения, удалилась.

– Он жуткий человек… Если вы хотите пожертвовать мной, как пешкой, претор, скажите мне это прямо.

– Нет, не хочу. Я очень хочу… чтобы у тебя все получилось, Хэзер. Не тревожься за свою безопасность. Сегодня в театре за вами следили мои агенты. Вальтера Корфа привлекло только твое к нему внимание. Но ведь нам это и нужно.

Хэзер покачала головой.

– Что-то тут не то. Он вел себя так странно.

– Это ведь Вальтер Корф.

– Вы когда-нибудь говорили с ним?

– Нет.

Хэзер взяла чашку, но не стала пить, а просто держала, грея ладони.

– Мне нужен список мест, где он бывает и когда. И с кем из обычных людей он хотя бы иногда общается.

– Прошу, – МакКлелан протянул ей ежедневник. – Завтра отправишься в архив исторического музея.

– Почему не в сам музей?

– У Вальтера Корфа назначена встреча с одним из работников архива.

– И каким же образом я туда попаду? Переоденусь студенткой, влюбленной в историю? У меня есть очки на всякий случай.

– Нет. Нужные люди уже все продумали. Ты только должна сесть в механический экипаж на углу улицы Людовика XVI и площади Согласия ровно без четверти одиннадцать. Ровно! Машинист – крупный европеец, без бороды, в зеленом жилете. Ясно?

– Разумеется, претор.

– Тогда, официальный визит можно считать оконченным.

Хэзер вздохнула.

– Тогда я велю Агнесс подать ликер. Устраивайтесь поудобнее, претор.

4. Окно

Питер Ферт был скромным работником архива. Он был доволен и своей работой, и своим жалованием. Схоронив родителей и не имея ни сестер, ни братьев, он не спешил жениться. Квартиру свою он сдавал, а сам жил в комнатке в здании архива. Там было одно-единственное узкое окно, прямо напротив которого шел монорельс для механических экипажей. Впрочем, Питера он не тревожил – этот обходной монорельс использовался не чаще раза в две-три недели.

В общем, Питера Ферта все устраивало. До тех пор, пока идиллия не оказалась нарушена. Вернувшись из скромного кафе, где обычно обедал, он обнаружил у себя в комнате посетителя. Питер невероятно удивился – и дело было даже не в том, что у него редко посещали гости. Дверь оставалась запертой, и замок точно не был сломан, ведь он только что отпирал его своим ключом!

Дрожащей рукой включил он свет и с изумлением узнал в богато, но мрачно одетом госте жреца Сераписа, Вальтера Корфа. Тот любезно поздоровался с Питером, бросил на стол чек с обозначенной в нем внушительной суммой и сказал, что вынужден просить о небольшой услуге.

Корф достал из кармана небольшой кусок мрамора, размером с ладонь. Это явно был кусок барельефа – узкая змеиная морда с пустым глазом, ложбинкой давно потерянного сапфира.

– Узнаете? Не тревожьтесь – это копия. Мне нужен оригинал. Через два дня, в это же время я вновь буду у вас. Тогда вы получите это и еще один чек ровно на ту же сумму, - проговорил Вальтер Корф, холодно улыбнулся и вышел.

Питер Ферт ощупал чек, убедился в его реальности и решил, что это вполне достойное воздаяние за кусок мрамора, который профессора даже не смогли причислить к какой-либо определенной культуре. Все-таки жуткая неразбериха царила среди экспонатов всех коллекций, свезенных с Земли на Альфа-Вавилон (не всегда законным путем и на законных основаниях).

Главная же удача заключалась в том, что требуемый кусок барельефа хранился не в музее, а именно в архиве, где жил Питер Ферт.

Так что, полностью освободив вечер четверга, он беспрепятственно взял осколок мрамора из его картонной коробки в хранилище и отправился в свою комнату ожидать посетителя.

Едва войдя, он удивился тому, что по окну струится вода – на этот день не планировали увлажнение среды. Решив, что он по невнимательности что-то напутал, Питер затопил камин и повесил чайник на крючке над огнем.

Коробку любимых конфет, которые он купил сам себе на День основания Вавилона, он припрятал подальше, за книги. Он, конечно, понимал, что Вальтер Корф вряд ли позарится на его конфеты, но не хотел никоим образом выразить своего радушия по поводу визита этого человека. Конфетами с чаем он побалуется сам, когда посетитель уйдет.

Вдруг какой-то грохот отвлек его от дел. Ничто в его комнате не могло издать подобного звука, следовательно, прогрохотало что-то снаружи.

Питер подошел к окну, но из-за хлеставших по нему струй ничего не было видно. Поэтому он откинул защелки и открыл удивительно податливый старый ставень.

За окном его глазам предстала ужасная картина: механический экипаж, кривясь на бок, почти упал с монорельса. За его бортик отчаянно цеплялась молодая, богато одетая женщина, а машинист был бессилен ей помочь – он одним своим весом удерживал экипаж хоть в каком-нибудь подобии равновесия.

– Ах, помогите же мне! – взмолилась дама, завидев Питера.

Тот, разумеется, тут же свесился из окна, протянув ей руку. Изрядно повозив даму по кирпичной стене и уже сомневаясь в сохранности своих костей, Питер, наконец, втащил-таки ее внутрь.

– Простите, мэм, но дальше я вас везти не смогу, – раздосадованно сообщил машинист. – Машина совсем сломана и еле едет. Надо гнать ее в депо.

– Конечно-конечно! Я все понимаю, – закивала все еще дрожащая дама.

– Еще раз простите, мэм. Прощайте. Сэр! Храни вас Бог, сэр.

Машинист укатил прочь, скрывшись за поворотом, и только тогда Питер сообразил, что же произошло. Дама, в насквозь мокром платье и в полуобморочном состоянии опустилась на кровать. Было ясно, что просить ее уйти нет никакой возможности.

– Мэм… – протянул он, еще не зная, что именно хочет сказать. – Видите ли, мэм, ко мне вот-вот должны прийти. Крайне важный посетитель.

– Что? – встрепенулась дама. – Ах, простите, я не расслышала, что вы сказали. Боже, как я напугалась! Вы – истинный рыцарь!

– Благодарю, мэм. Уверен, что любой на моем месте поступил бы так же. Но дело в том, что ко мне вот-вот должны прийти. Не мог бы я просить вас об услуге, мэм?

– Разумеется! Просите, что угодно.

– Дело в том, что я договорился о встрече. Об очень важной встрече! Она должна быть абсолютно конфиденциальной. Я полагаюсь на вашу честность, мисс, практически вверяю вам свою судьбу. Вы останетесь здесь, на кровати, но я закрою вас ширмой. А вы подберете ноги, чтобы вас вовсе не было видно…

Он вытащил из угла китайскую ширму и развернул ее перед кроватью. Дама, следуя его указаниям, подтянула ноги и закуталась в плед.

– Да, как будто бы не видно, - пробормотал Ферт. – И, умоляю вас, мисс, ни звука!

Затем он вновь заметался по комнате.

…Хэзер его не видела, но слышала, как он то и дело спотыкается, что-то роняет.

Чувствуя, что замерзает, она стянула с себя отяжелевшие от воды жакет и юбку. При этом не скрипнула ни одна пружина кровати. Опыт, что тут поделаешь!

Наконец, раздался стук в дверь. Тут же, как по мановению волшебной палочки – или по движению скрипучего рычага – прекратился искусственный дождь.

5. Визит Вальтера Корфа

Хэзер затаила дыхание, напряженно вслушиваясь в происходящее.

Коротко скрипнув, отворилась дверь, раздались неспешные, уверенные шаги.

– Добрый вечер, – чуть запинаясь, проговорил Ферт. – Прошу вас, сэр, проходите. Все готово.

Корф не отвечал – видимо, не считал нужным.

Ферт стал копаться на полке, что-то ища.

– Вот, сэр. У меня все готово. Помните, вы обещали?..

Боясь, что все закончится так же быстро, как и началось, Хэзер решила действовать. Она повернулась с боку на бок, словно бы устраиваясь поудобнее, но намеренно скрипя пружинами.

– Сэр… – выдохнул Питер Ферт. Видимо, Вальтер Корф где-то там, за ширмой, насторожился и прислушался.

Медленно-медленно прошел он через комнату. Хэзер отчетливо слышала его шаги – ровно шесть.

Ба-бах! – ширма с грохотом отлетела в сторону, сшибая стопки книг. Хэзер инстинктивно вжалась в кровать.

– Ах… Вы, мадемуазель?! – прорычал Корф, ухмыляясь.

Хэзер приподнялась на локте, намереваясь заговорить, но он тут же наотмашь ударил ее по лицу. Она упала на подушки, на мгновение в ее глазах потемнело. Когда она опомнилась, в комнате будто бы все переменилось.

Питер Ферт под взором Вальтера Корфа медленно оседал на пол, пока не сжался на ковре ничком. Тогда жрец Сераписа взял со стола один из двух кусков мрамора и направился к выходу из комнаты.

Хэзер бросилась к нему желая удержать. Удержать, заставить заговорить с ним – любой ценой!

Он грубо оттолкнул ее, даже не взглянув в ее сторону. Хэзер упала на пол, но вставать на ноги не стала, а просто вцепилась в полу его плаща. Корф настолько не ожидал этого, что даже чуть качнулся. С изумлением и презрением в глазах оглянулся он через плечо.

– Постойте! – взмолилась Хэзер со всеми кротостью и благоговейным трепетом, на какие только была способна. Слова летели вперед мыслей, она на ходу соображала, что говорить. – Скажите, где Силк Смит!

Корф пристально посмотрел на нее «Убьет, – подумала Хэзер. – Вот прямо этим доисторическим кирпичом».

Но тот рассмеялся.

– Дорогая мадемуазель, настоятельно рекомендую вам более никогда – слышите, никогда! – более не вытворять ничего подобного. Если, конечно, не хотите оказаться там же, где и Силк Смит.

Он вырвал плащ из ее рук и ушел, захлопнув дверь.

Из оцепенения Хэзер вывел свист кипящего чайника. Она сняла его с крючка, поставила на стол, а затем поспешила помочь хозяину, все еще лежащему на полу.

– Мистер Ферт! Вы меня слышите? Прошу, отзовитесь! Мистер Ферт…

Но, сколько она его ни тормошила, ни звала, он никак не реагировал. Он был бледен, глаза застыли стекляшками и смотрели в одну точку.

Хэзер надела свои мокрые вещи и побежала вниз. На первом этаже архива, думала она, наверняка есть телефонный аппарат.

6. Передышка

Хэзер Эйл не выходила в свет почти неделю и никого не принимала. Множество знакомых и поклонников приходили справиться о ее здоровье, но всем горничная отвечала, что «мадемуазель отдыхает». Претора, разумеется, такой ответ не устроил.

МакКлелан, не стесняясь, прошел прямо в спальню.

– Доброе утро, мисс Эйл… – заговорил он с порога, а затем уже присмотрелся. – О…

Хэзер сидела на кровати, откинувшись на гору подушек. На правой половине ее лица уже отцветал здоровенный синяк.

Равнодушным кивком она поприветствовала претора.

– Я даже не знаю, что и сказать, претор. Может, вам все же стоит поговорить с сыном?

– Мне очень жаль, что все так сложилось, – невозмутимо отвечал претор, присаживаясь за туалетный столик. – Что ж… На данном этапе мы оказались загнаны в тупик.

– Станете действовать традиционными методами?

– К сожалению, придется. Наверняка, будет шумиха, беспорядки…

– А чем был так ценен этот кусок барельефа?

– Откровенно говоря, ничем. Просто Корф собирает для своей Ложи старинные артефакты, якобы обладающие различными мистическими свойствами. Чем сложнее их достать, тем они кажутся более ценными в глазах его адептов.

– Прекрасно. Рисковала жизнью и честью за пресс-папье. Я только никак не могу понять, почему вы думали, что у меня так легко все получится? Это ведь Вальтер Корф…

– А это ты, Хэзер Эйл! Да о тебе ходит россказней едва ли не больше, чем о его треклятой Ложе! Студенты стреляются под твоими окнами, промышленники чуть ли не пускают свои предприятия на ветер! Я, откровенно говоря, и не представлял, что он сможет отреагировать на тебя подобным образом. Что даже не растеряется, не ослабит бдительности… Ты действительно была без одежды тогда, в квартире у Ферта?

– Практически. Лежала на кровати, вот как перед вами сейчас. Кстати, как там Ферт?

– В глубоком шоке. Ничего не говорит, ведет растительный образ жизни. Корф действительно прекрасный гипнотизер.

Хэзер вздохнула, поправляя прядь волос, хоть немного прикрывающую синяк на лице.

– А что Джейсон? Он ведь не в курсе всего этого?

– Не знаю. Возможно, он в курсе всего, что знает Вальтер Корф. Я сам ему, разумеется, ничего не рассказывал.

– Его тоже арестуют?

– Если придется. Может выйти так, что я буду вынужден отдать и такой приказ – чтобы показать людям свою непричастность к Ложе Сераписа.

– Мне очень жаль, претор.

– Спасибо, Хэзер, – МакКлелан, отведя взор, поспешно поднялся на ноги. – Простите, но я вынужден вас оставить.

– Разумеется, претор. Благодарю, что заглянули.

– Не стоит. Выздоравливайте, мисс Эйл.

Когда он ушел, Хэзер отчего-то почувствовала себя еще хуже, чем до его визита. И сам претор был мрачнее тучи, и картина будущего рисовалась вовсе не веселой. И, черт возьми, она была ужасно зла на Вальтера Корфа!

До этого момента она думала о данном претором поручении только как о поручении. Но теперь, когда никто ничего от нее не требовал, ощутимо заскрипело зубами ущемленное чувство собственного достоинства.

– Высокомерный дикарь… – фыркнула она.

Хэзер пошевелила челюстью, открыла и закрыла рот, дотронулась кончиками пальцев до скулы (самого больного места). Ничего, через три-четыре дня можно будет вновь работать с людьми.

Она встала, потянулась, села на табурет у туалетного столика, где только что сидел претор. Хэзер открыла пудреницу и пару раз прикоснулась пуховкой к синяку. Конечно, тонкий слой пудры ничего не скрыл, но само это действие немного успокоило ее.

Да, она с удовольствием посмотрит, как вся Ложа Сераписа во главе со своим предводителем, отправится за решетку!

7. Призраки

Уважение к правилам этикета и общественному порядку крайне ценилось в Альфа-Вавилоне. Быть может, поэтому те, кто жил в Верхнем городе и те, кто жил и трудился в «подземелье», городе Нижнем, обычно не выходили за пределы своих ареалов обитания и не заглядывали друг к другу.

Трудно сказать, что именно напоминало вавилонское «подполье». Явно что-то мифическое, как и все в этом городе. Оно было похоже и на царство гномов, днем и ночью добывающих и плавящих руду, топящих громадные печи, но также (учитывая, какая рослая и могучая чернь трудилась здесь) оно было похоже и на Тартар, в который олимпийцы заключили титанов, едва захватив власть над Землей.

Днем и ночью эти жители нижнего мира гнули спины и рвали жилы. Их кожа почти не видела солнца, но была красна от постоянного жара. Они были постоянно заняты делом и уже перестали обращать внимание на редких, странных гостей.

Разные темные личности, бывало, спускались из верхнего города, как осадок. Иные заговаривали с обитателями подземелий, просто любопытствуя или желая что-то выведать у них. Но были и такие, кто приходил, таясь, по какому-либо мрачному, секретному делу.

Вот и снова явились из Верхнего города пятеро джентльменов с тяжелой ношей – огромным, в человеческий рост, свертком. Они молча пронесли его по нескольким цехам и подошли к колоссальной, самой жаркой печи. Там один из них вложил по серебряной монете в руку каждому из рабочих, стоявших рядом с печью.

Рабочие отступили в сторону, пятеро джентльменов бросили сверток в пламенное жерло и ушли прочь. Не прошло и пятнадцатиминут, как содержимое свертка обратилось в прах, и лишь темный дым облачком выпорхнул из одной из труб, высившихся над Вавилоном.

В этот момент в Верхнем городе проснулась Хэзер. Ее не разбудил какой-то громкий звук или страшный сон. Она просто вздрогнула всем телом и, открыв глаза, не сразу узнала свою комнату.

Немного отдышавшись, она зажгла лампу на прикроватном столике.

«Нервы совсем расшатались в последнее время, пора выходить на работу», – подумала она и рассмеялась своим мыслям. Действительно, довольно с нее ужасов, мрачных тайн и таинственных личностей!

Полежав еще немного, Хэзер поняла, что больше не уснет. Что ж, тогда, вероятно, стоит выпить легкого белого вина и почитать Шелли.

Агнесс она решила не будить, сама поднялась и побрела в гостиную.

Изгибы лакированного дерева, кружево скатертей и салфеток, обивка стен были погружены в прозрачный, холодный сумрак. С улицы в окна проникал свет фонарей и смутные, ускользающие тени, но, как ни странно, ни единого звука. Прислушиваясь к этой тишине, Хэзер, как была, босиком, немного постояла в гостиной.

Дверцы буфета она открыла как можно тише, достала бутылку вина и бокал. Немного подумав, она взяла еще и большое яблоко из вазы с фруктами на столе. Бледно-зеленое, в ночном свете оно казалось почти белым.

«Нет, не Шелли. Лучше почитать что-нибудь из русской классики, – подумала Хэзер, уже возвращаясь в свою комнату. – Что же мне советовал мсье Дурново?..»

Однако в следующую секунду и Дурново, и Шелли, а вместе с ними и вся мировая литература вылетели у нее из головы. И, кажется, разбились вдребезги. Ах, нет – то разбилась бутылка, выскользнувшая из ее рук.

Хэзер, как соляной столб, замерла на пороге собственной комнаты. На ее кровати, которую она оставила несколько минут назад, сидел Вальтер Корф. Откинувшись на подушки, вытянув на шелковой простыне ноги в тяжелых, грязных ботинках, он обмахивался широкополой шляпой, как веером. На его чумазом лице расплылась самодовольная улыбка.

– Добрый вечер, мисс. Как-то неважно вышла у нас прошлая встреча. Хорошо у вас тут, свежо. А там, откуда я пришел, так жарко…

– Не боитесь простудиться? Не лучше ли вам вернуться туда, откуда явились?..

Корф холодно и гулко рассмеялся, а затем долго и пристально посмотрел на нее. Вдруг его улыбка превратилась в оскал, а затем и вовсе сползла с лица.

– Зачем вы здесь? – стальным шепотом спросила Хэзер.

– О, мадемуазель… Не в этих стенах!

Хэзер даже не успела опомниться или оглянуться, когда из угла к ней метнулись две плотные тени. Чьи-то руки обхватили ее, едва не ломая ей плечи, а на лицо легла ладонь с влажным платком. Последним, что она запомнила, был исходящий от него резкий, химический запах.

8. Дым

Агнесс, как всегда, поднялась рано, чтобы успеть приготовить завтрак для молодой госпожи. Она выжала сок из апельсинов, сварила крепкий кофе, в неизменное время купила у молочника свежего молока. Наконец, она испекла целую гору оладий с яблоками. Одну, горячую, с пылу с жару, она, не удержавшись, съела.

Затем она собрала завтрак на поднос, поставила рядом маленькую фарфоровую вазочку с цветком фиалки.

В комнату она вошла осторожно, бочком открыв незапертую дверь. Изумленная и растерянная, замерла она на пороге, как и Хэзер несколько часов назад.

В воздухе витала остывшая тревога, множество деталей говорило о том, что в комнате случилось что-то «неправильное»… Задранный уголок ковра, внезапно оставленная, смятая постель, брошенное, раздавленное тяжелым сапогом, яблоко, разбитая бутылка… Душный воздух с чужим запахом – запахом гари.

Опасливо переступив через осколки бутылки, будто через мертвую птицу, Агнесс поставила поднос на туалетный столик. Руки ее в это мгновение так дрожали, что она боялась не пронести поднос даже этот короткий шаг.

– Мисс Эйл! Мисс… – позвала она, повинуясь слабой надежде.

Ей потребовалась еще минута, чтобы понять, что никто не откликнется. Тогда Агнесс помчалась на кухню за успокоительными каплями.

Бежать, думала она, скорее бежать в полицию! Звать на помощь хоть кого-нибудь!..

Ах, она всегда знала, что дурное ремесло молодой госпожи даст о себе знать, что ничем хорошим это не закончится!

Ближе к вечеру, как раз в час вечернего чая, претор МакКлелан нанес неофициальный (по официальной версии) визит в дом семейства Дурново. Зашел он побеседовать с пожилой мадам, Анной Владимировной Дурново, с ее дружелюбным сыном и, разумеется, с его дядюшкой, Петром Павловичем, который тесно сотрудничал с промышленниками, занимающимися добычей ископаемых по ту сторону Транссибирского тоннеля. Говорили обо всем, о любых всевозможных мелочах и глупостях, дозволенных этикетом, лишь изредка упоминая о полезных ископаемых и их значении для благосостояния Альфа-Вавилона. Наконец, беседа достигла пика душевности и вот-вот должна была начать клониться к завершению.

Тут вошел пожилой привратник и сообщил, что прибыл посыльный с письмом для претора. Письмо он подал тут же на серебряном блюдце.

Претор учтиво спросил извинения у хозяев и, взяв письмо, удалился на восточную террасу особняка. Она выходила на обширный сад с геометрически ровной лужайкой. Посреди нее высился фонтан – великолепный и вычурный, «римский». Некогда он с собратом-близнецом украшал блистательный Петродворец, резиденцию русских царей. Такой богатый и претенциозный элемент декора был подарен Российским Императорским домом благородному семейству Дурново (в частности, его покойному главе) за верную и преданную службу Отечеству.

МакКлелан огляделся (он не желал, чтобы кто-то видел даже его возможную реакцию) и развернул письмо.

– Ч-черт!.. – выпалил он, прочтя лишь первые две строки.

Он уперся кулаком в каменную ограду террасы и некоторое время смотрел куда-то сквозь чахлые деревья и едва виднеющийся за ними мутный горизонт. Немного успокоившись, он продолжил читать, но с каждой строчкой, с каждым словом мрачнел все больше.

Дочитав, он, не удержавшись, смял письмо, но затем вновь расправил, сложил и убрал в карман.

В гостиной, тем временем, между Анной Владимировной и Петром Павловичем, шел спор о живописи.

Пожилой господин Дурново стоял перед скромным натюрмортом и критично причмокивал, покачивая головой.

– Нет, Анна Владимировна, решительно не вижу, чем вам так полюбился этот Адольфо.

– Адольф, – поправил молодой Николай. – Он австриец, дядюшка.

– Ох, да с вами разве упомнишь? То вам итальянцы нравились целый сезон, а то теперь этот вот…

Все Дурново благодушно рассмеялись.

– И все же вы неправы, Петр Павлович, – вступилась Анна Владимировна за натюрморт. – Его картины, конечно, лишены размаха, да и особого божьего пламени, что уж греха таить. Но уж да чего они мирные, уютные такие…

Тут вернулся претор.

Несмотря на то, что он прекрасно владел собой, Николай заметил, что от былой светской легкости не осталось и следа – вместо нее во взоре МакКлелана затаилось напряжение.

– Простите, но я вынужден оставить вас. Мне только что сообщили о совершенно неотложном деле.

– Конечно-конечно! – подхватила госпожа Дурново, даже будто бы немного испугавшись. – Благодарю, что посетили нас, господин МакКлелан, сударь.

– Был рад знакомству, – поклонившись, чинно вымолвил Петр Павлович.

МакКлелан простился с ними, затем с Николаем, и удалился.

В полицейском управлении вечером было по-будничному тихо. Чему удивляться – трудившиеся здесь чиновники уже собирались домой.

Те, кто еще сидел в своих кабинетах-ячейках под единым стеклянным сводом, были настолько погружены в свои бумаги, в отчеты, что не заметили, как мимо них прошел сам претор с гвардейцем-охранником. Только секретарь в приемной вскочил при виде них и поспешил распахнуть дверь.

В кабинете начальника полиции, мистера Лефроя, оказался еще один человек – статный мужчина лет тридцати, с редкой проседью в густых, темных волосах.

– Это мистер Антуан Грево, – представил его Лефрой. – Лучший частный детектив Вавилона.

– Вы ведь не сотрудник Нового Скотленд-Ярда, – отметил МакКлелан, пожимая руку Грево.

Тот уверенно кивнул.

– Нет. Но состою на хорошем счету.

– Мистер Грево пользуется моим абсолютным доверием, - поспешил уточнить Лефрой. – Я уже ввел его в курс дела. Прошу, джентльмены, садитесь…

Все трое сели вокруг широкого письменного стола. Охранник остался за дверью.

– Я довольно долго занимаюсь всевозможными тайными обществами, сектами и тому подобными организациями Альфа-Вавилона, – заговорил Грево. – Они существуют в городе с момента его создания. Какие-то пришли из старого мира, какие-то возникли уже здесь… Но Ложа Сераписа отличается от них всех. Туда попадают люди из самых разных слоев общества (кроме Нижнего города, разумеется) и нам пока неизвестен ни один случай попытки покинуть ложу. Мы не знаем, какие наказания могут ждать того, кто осмелится это сделать, поскольку – повторюсь – никто никогда не пытался. Их держит вместе, будто магнитный стержень, какая-то мощная и ясная идея.

– Какая? – быстро спросил МакКлелан.

– К сожалению, мы не представляем.

– За несколько лет не смогли выяснить? Ни вы, ни полиция?

Лефрой лишь развел руками.

– Мы пытались внедрить агентов в Ложу, но дальше низшей ступени – пажей – они не смогли продвинуться. Остальные две – рыцари и, тем более, жрецы – остались для них закрыты и недоступны.

– Но схватить кого-то из них, допросить!

– За что? До сих пор они не делали ничего противозаконного. Только набирали себе все больше людей – но ведь разные общества у нас не в новинку. Не арестовывать же мне их было за то, что они не принимают в свои ряды женщин! Слава Богу, времена суфражисток и любительниц приковывать себя к правительственным зданиям остались в далеком прошлом…

– Если бы вы арестовали хоть одного такого мерзавца заранее…

– Помилуйте, господин претор! А кого бы еще вы порекомендовали арестовать вот так, «заранее»? – выпалил Лефрой.

МакКлелан лишь на секунду опустил взгляд, будто бы молча соглашаясь. Лефрой продолжал:

– Я понимаю ваши чувства. Ваш сын оказался в руках этих чудовищ…

Претор так и подскочил со своего кресла.

– Мой сын уже арестован?

– Нет, – чуть опешив, вымолвил Лефрой.

– Так чего же вы ждете?! Неужто, моего на то разрешения? Он ведь ближайшая к Корфу персона.

– Осмелюсь заметить, претор, что его неожиданный арест может спровоцировать ненужные волнения.

– А я согласен с претором, – вставил Грево. – Может и не стоит арестовывать Джейсона МакКлелана в открытую, но допросить, установить слежку…

– Низко же вы нас цените, – фыркнул Лефрой. – Уж слежку-то мы давно установили.

– И где же он теперь?

Начальник полиции вдруг замялся, переводя взор с одного своего собеседника на другого.

– Лефрой, где мой сын? – настойчиво спросил претор.

С увлеченностью мономана Джейсон следил, как опиумный дым вьется тугими струйками в воздухе. Он пытался даже дотронуться до дыма пальцами, поиграть с ним, но тот сразу же исчезал.

Чуть колыхался полупрозрачный занавес, отделявший его ложе от остальных. Чьи-то смутные силуэты скользили там, в полутьме, не задерживаясь в поле его зрения.

Вдруг, совершенно жутким видением, из этой полутьмы ему явился образ отца. Образ оказался на удивление осязаемым – настолько, что схватил его за ворот и приподнял с матраса.

Отец что-то говорил, он был, похоже, очень рассержен. Но до Джейсона долетал лишь рокочущий гул, будто дождь, грохочущий по жестяной плоти Вавилона. Джейсон сначала вскрикнул, затем стал смеяться. И смеялся, пока по щекам не полились слезы.

Нет, надо, в конце концов, собраться и взять себя в руки!

Тогда он заплакал – и заплакал, казалось бы, совершенно искренне.

– Мне так жаль… – простонал он. – О, папа, это ужасно!

9. Чаепитие

Очнувшись от жуткого сна без сновидений, Хэзер заметалась на кровати, будто все еще пытаясь вырваться из цепких рук похитителей. Наконец, она поняла, что находится в комнате одна. В маленькой, совершенно незнакомой комнате.

Окружающая обстановка была бедной, но опрятной. Над кроватью находилось ложное окно-ниша с картиной, изображавшей цветущий весенний сад и стоящую на «подоконнике» оплавленную свечу в старинном подсвечнике с изогнутой ручкой, напоминающем по форме лампаду. Под потолком одиноко светила тусклая электрическая лампа, болтающаяся рядом с крюком от сорванной люстры.

Хэзер поднялась и обошла комнату. Все здесь было по-мещански простое и пошлое.

Зеркало, пред ним – умывальник. На крючке рядом с зеркалом висел шелковый халат, который Хэзер поспешила надеть, поскольку по-прежнему была только в ночной рубашке.

Единственным выходом оставалась запертая дверь, покрытая царапинами в области замка и петель – будто кто-то отчаянно и безуспешно пытался вырваться отсюда. Кто-то, кого долго держали в этой комнате прежде… Хэзер прильнула к двери, но не услышала ни звука с той стороны.

Она подошла к зеркалу, умылась холодной водой, расчесала волосы. А затем долго стояла, растерянно глядя на свое отражение. Незнакомая комната, тусклый свет – все это казалось составляющими абсурдного сна. Хэзер почувствовала, как кружится ее голова. Сон, дурной сон!

Хэзер подошла к двери и несколько раз настойчиво постучала.

– Эй! Откройте немедленно! Трусы, мерзавцы!.. Меня уже ищут!

Ответом ей оказалась тишина, такая глухая, будто и дверь была ложная. Вновь взглянув на царапины вокруг замка, Хэзер затихла.

В глазах у нее на мгновенье потемнело от мысли, что она замурована. Нет-нет, ее не могут просто здесь оставить. Даже ее похитители, жрецы Сераписа, какими бы чудовищами они ни были, посадили ее сюда не для этого. Они могли бы просто ее убить, а после уволочь и спрятать уже труп. Но она для чего-то нужна им живой…

Вдруг она услышала за дверью шаги – неспешные, тихие, обыденные. Кто-то ходил по соседней комнате! Хэзер замерла, затаила дыхание, вся прильнула к двери и старалась разобрать, не мерещиться ли ей.

Затем шаги стихли, дверь по ту сторону соседней комнаты захлопнулась. Хэзер едва не вскрикнула, вновь услышав тишину. Но тут же в стене зашевелился какой-то механизм – скрипел, переваливался всеми шестеренками все ближе к двери. Конечно, дверь этой мышеловки запиралась не ключом!

Вот, замок щелкнул, и дверь приоткрылась. Из соседней комнаты проник пучок более теплого и яркого света. Хэзер поплотнее затянула широкий кушак халата, расправила плечи и, собравшись с духом, шагнула вперед.

Она оказалась в уютной гостиной, круглой, без углов, с круглым столом, накрытым к завтраку на две персоны. Одной персоной, очевидно, была она, второй – Вальтер Корф.

Он уже сидел за столом, просматривая свежую газету, утренний выпуск «Babylon Times».

– О, вы проснулись, – улыбнулся он Хэзер, как ни в чем не бывало. – Доброе утро, мадемуазель. Прошу, садитесь.

Хэзер села напротив него. Прямо перед ней на тарелке дымились нежный, пышный омлет и несколько копченых колбасок. В центре стола стояла ваза с конфетами и китайский терракотовый чайник на подставке.

– Вы ведь не против зеленого чая? – любезно поинтересовался Корф. – Мне его поставляет господин Вонг.

– Что вы! Я не имею ничего против зеленого чая, – процедила Хэзер.

Корф отложил газету и, пожелав гостье приятного аппетита, сам приступил к еде. Хэзер не шелохнулась.

Он умял половину своей порции, вытер губы салфеткой, и стал разливать чай по чашкам.

– Что с вами, мадемуазель? Вы не голодны?

– Я хотела бы быть избавленной от удовольствия есть в вашем обществе.

– Странно. В последние несколько дней вы из кожи вон лезли, чтобы заговорить со мной. Вот вам шанс…

– Зачем я вам вдруг понадобилась?

– Я бы не хотел говорить об этом за завтраком.

– Вы убьете меня?

– Да.

– Так просто?

– А что в этом сложного?

Хэзер почувствовала, что сейчас заплачет или засмеется. Вернулось ощущение дурного сна, ужаса.

– Но за что? Зачем вам моя смерть?

– Лично мне незачем. Поверьте, мне вы никоим образом не мешаете. Обстоятельства, мадемуазель.

– Вы понимаете, что меня уже ищут?

– Не только понимаю, но и точно знаю, где и как. Подозревают, конечно, меня. Но кто сможет это доказать? И пусть сначала попробуют найти это место.

– Скоро вас, всю вашу Ложу, начнут арестовывать. Как думаете, сколько человек останутся верны вам?

– Все. Я не зря потратил то время, что являюсь верховным жрецом. Первым и пока единственным…

– И последним!

– Пусть даже так. Поверьте, я знаю способы сплочения людей. Я могу сплотить одной идеей весь Вавилон, а у меня в ложе меньше трехсот человек. И я уверен в каждом.

– Почему же я до сих пор жива?

– Не спешите, мадемуазель. Всему свое время.

– Почему вы столь великодушно даете мне отсрочку? Сколько у меня времени – до конца завтрака?..

– Нет. До завтрашнего вечера.

– В чем же дело?

– В вас. Вы – вавилонская блудница, мадемуазель Эйл.

– Вы блюститель морали или Джек Потрошитель? Новый, выше рангом, поизобретательней…

– Ни то, ни другое. Повторяю – лично мне не доставляет никакой радости то, что предстоит сделать.

Хэзер, не удержавшись, отпила немного чаю из своей чашки. Пытаясь обуздать свои страх и гнев, она посмотрела прямо в черные глаза Вальтера Корфа. В его взоре читались лишь спокойная решимость, уверенность и маленькая толика усталого сожаления. И все равно этот взор пробирал до костей, отзываясь в висках физической болью. Монстр.

– Вавилонская блудница, – повторила Хэзер. – Неужто в Вавилоне мало других блудниц?

Корф рассмеялся.

– Хотите, чтобы другая заняла ваше место?

– Нет. Но ради чего вы так рисковали, похищая меня?

– Откровенно говоря, вас не было в моих изначальных планах. Но простая блудница мне никак не подходит. Мне идеально подходила Силк Смит. Но она, когда поняла, зачем нам понадобилась, предпочла выйти из игры на собственных условиях.

Хэзер почувствовала, как холодок пополз по спине.

– Она мертва?

– К сожалению. Повесилась в той самой комнате, где теперь обитаете вы. Глупо! Она бы умерла и так, но в гораздо более торжественной обстановке и с большей пользой. И вы бы не оказались на ее месте.

– В торж… – Хэзер решила было, что ослышалась. – В торжественной обстановке? Так я вам нужна для какого-то ритуала?

Корф вздохнул, откидываясь на спинку стула.

– В общем и целом, да.

– Вы чудовище! Сумасшедший!

– Отнюдь.

– Вы настолько преданы своей зверской религии, что готовы убить невинного человека.

– Ну, на счет вашей невинности я бы с удовольствием подискутировал. А касаемо религии… Я в богов не верю вовсе – ни в каких.

– И тем не менее собираетесь меня убить?

– Да.

– И в чем же будет заключаться «торжественность обстановки»?

– Вы вряд ли ее оцените.

– Мне завяжут глаза?

– Нет. У вас такие прекрасные нефритовые глаза, их категорически нельзя прятать! Вы просто примете одну замечательную настойку – опять же, от господина Вонга – и вряд ли что-то поймете.

– Как милосердно с вашей стороны!

– Я же не зверь.

– Да, зверя в сложившихся обстоятельствах больше напоминаю я. Могу ли узнать, что именно вы намерены со мной сделать? Помимо убийства…

В этот раз Корф помедлил с ответом.

– Скажем так: ничего, не связанного с вашим ремеслом, мадемуазель. Языческий ритуал, сами понимаете, – он поднялся из-за стола. – Теперь, мадемуазель, я вынужден вас оставить.

– Разрешите только спросить, – опомнилась Хэзер, когда он уже подошел к двери. – Почему вы считаете, что я не «выйду из игры» так же, как и мисс Смит?

– Вы? – переспросил Корф, усмехаясь. – О, нет, мадемуазель. Вы будете надеяться и царапаться до последнего, а когда захотите «выйти из игры», будет уже слишком поздно. Всего доброго, мадемуазель. Прощайте. Был рад все же поговорить с вами.

Он дважды постучал в дверь, ведущую прочь из гостиной, и через секунду та не открылась, а отъехала в сторону. Так же она и вернулась на место, едва верховный жрец Сераписа вышел.

Некоторое время Хэзер сидела, сначала пыталась понять, но затем – просто не вдумываясь в услышанное.

Наконец, она принялась за остывший завтрак.

10. Осколки

В последний раз Джейсон сидел под домашним арестом лет в одиннадцать. Только тогда он не был прикован к креслу наручниками и отец не смотрел на него с таким откровенным, холодным презрением. Претор сидел в кресле напротив сына, а рядом с ним стоял детектив Грево.

– Пожуришь, как обычно, или будешь действовать методами тайной полиции? – устало поинтересовался Джейсон.

Вместо ответа претор отвесил ему вовсе не отеческую пощечину. Грево на мгновение отвел взор и переступил с ноги на ногу.

– Что вы затеяли? – резко спросил претор. – Что придумали твои чертовы приятели?

– Которые?

– Фанатики-сектанты.

– Я не состою ни в какой секте.

В разговор вступил Грево:

– В ночь со среды на четверг из своей квартиры была похищена Хэзер Эйл. Вам что-то об этом известно?

Джейсон потер щеку.

– Теперь – да.

– Как давно вы видели Вальтера Корфа?

– На прошлой неделе в Опере.

Претор презрительно усмехнулся.

– Последние несколько дней ты являлся домой только дважды.

– Неправда. Я каждую ночь ночевал дома.

– Я тебя не видел.

– Ты меня и прежде не видел. Только раньше тебя это не тревожило.

– Отвечай на вопрос. Что Корф сделал с Хэзер?

Джейсон едва заметно, хитро прищурился.

– Не знаю.

– Не смей лгать, глядя мне в глаза! Когда мы нашли тебя, ты повторял: «Это ужасно».

– Конечно. Ты нашел меня в опиумном притоне.

– Если не скажешь все, что знаешь, пойдешь по всем притонам Вавилона!

Джейсон вздохнул – то ли обреченно, то ли собираясь что-то сказать – но промолчал, возведя очи к потолку.

– Претор, разрешите вас на пару слов? – быстро спросил Грево, наклонившись к МакКлелану.

Тот кивнул, поднялся с кресла, и оба вышли в коридор.

В коридоре было темно, и они прошли в самый его конец – к овальному, выпуклому окну из старинных, неровных и грубых стекол.

– Мерзавец. – процедил претор, оглядываясь на дверь в комнату Джейсона.

– Сукин сын, – подтвердил Грево. – Сэр, мне кажется, нам стоит поменять тактику. Ваши угрозы на него уже не действуют.

– Он просто не верит, что я говорю серьезно.

– А вы говорите серьезно?

– Абсолютно.

Грево перевел дух.

– Надо везти его в участок.

– Нет! Я лучше лично выбью из него признание, чем…

– Чем уроните престиж?

– Вам кажется, это ерунда? Я фактический правитель Альфа-Вавилона!

– Слухи уже распространяются в народе. Подумайте, не начнут ли сомневаться в таком правителе, который укрывает свидетеля и, вероятно, участника преступления?

Претор долгое время не отвечал, а лишь, хмурясь, глядел в окно. На этот вечер было запланировано легкое увлажнение среды, так что вся улица – и садик перед домом, и скользящие прочь механические экипажи, и соседние дома – все было окутано плотным туманом.

– Хорошо, – с видимым усилием согласился МакКлелан. – Вызывайте Лефроя и его людей. Не хочу, чтобы на глазах у всей улицы моего сына увозил какой-то лейтенант или сержант. Чертовы снобы, только об этом и будут теперь судачить…

11. Хранитель голосов

Итак, аресты начались.

Все проходило быстро, чисто, а журналистам было велено молчать. Так что Отто Зелковиц, состоявший в Ложе, совершенно ничего не подозревал, шагая в это туманное утро на работу.

Работал господин Зелковиц библиотекарем. Вернее даже фонотекарем, ибо вверенный ему отдел содержал фонографические записи (и пластинки, и валики) различной направленности и исторической ценности.

Отто Зелковиц пришел на службу ровно в 7.50 утра. Он зажег лампу в своем кабинете, а затем заглянул непосредственно в само хранилище, оглядел высокие полки со стройными рядами контейнеров и чехлов. Тут, как всегда, царили тишина, спокойствие.

Отто Зелковиц достал из ящика стола коробочку засахаренных апельсиновых корочек и бульварный роман в потрепанной обложке.

Да, работник Главной Вавилонской библиотеки, рыцарь ложи Сераписа, обожал бульварные детективы! В данный момент его увлекла невероятно популярная серия романов о двух братьях – борцах с нежитью. Аннотация на этом томе обещала душераздирающую, кровавую историю об ожившем пугале.

Отто едва успел прочесть первую страницу, когда открылись двери отдела. «Как рано нынче посетители…» – подумал было он.

Отто едва успел понять, что это вовсе не посетители, а полисмены, как его подняли из-за стола без лишних церемоний и вывели прочь.

Жестяная коробочка с апельсиновыми корочками и бульварный роман так и остались лежать на столе…

Первоначальная паника быстро сменилась готовностью к действию. Или, напротив, к бездействию – в зависимости от обстоятельств. Увидев в отделении полиции еще нескольких членов Ложи, Отто Зелковиц и вовсе успокоился.

Он прекрасно знал, за что могут арестовать именно его. Но раз власти решили выкосить всю Ложу, то может статься, они не в курсе этого темного дела. О нет, Отто волновался не за себя! Просто это темное дело было крайне важно для Вальтера Корфа.

Отто провели в одну из камер, имевшихся в участке, и посадили вместе с тремя карманниками. Идя по коридору, он видел сквозь прутья других камер своих собратьев по Ложе – каждого в столь же малоприятной компании. Одного, похоже, посадили с уличными проститутками, чему проститутки несказанно возмутились.

В своей камере Отто Зелковиц едва успел побеспокоиться о своем здоровье (кошелек-то остался в библиотеке), как полисмены вывели его прочь. Вот теперь хранитель фонетического отдела встревожился не на шутку.

– Вы слышали про «Голос Эдварда МакКлелана»? – спросил Грево.

Претор решил, что ослышался.

– Слышал ли я голос своего деда?

– Нет-нет… Неужто, вы не знаете об этой городской легенде?

Они сидели в кабинете Лефроя. Сам начальник полиции присутствовал при арестах высокопоставленных членов Ложи, имеющих значительный вес в обществе Вавилона. Грево разбирался со всеми документами и сведениями, имевшимися у полиции по текущему делу.

– «Голос Эдварда МакКлелана» – валики с записью, якобы сделанной вашим дедом перед смертью. Говорят, это какое-то жуткое пророчество о будущем Альфа-Вавилона. Как и о его прошлом – о том, что было в изначальном проекте, который якобы отличается от того, что мы имеем теперь. Еще говорят, есть несколько копий.

– Ерунда, – отрезал претор. – Я отлично помню последние дни деда. Вся семья в кои-то веки собралась вместе… И, поверьте, немощный старик ничего не наговаривал на граммофон.

– Ну, он мог сделать это и раньше. Если вообще сделал.

– Но при чем тут этот «Голос»? Он говорил что-то про Корфа и прочих жрецов?

– Нет-нет. Его так называемые «откровения» очень общи и касаются исключительно города. Что в общем-то логично – инженер должен знать, как и сколько проработает созданный им механизм.

– По прогнозам наших лучших ученых Альфа-Вавилон простоит не меньше двух тысяч лет. При должном уходе и своевременной замене изношенных частей, разумеется. И при умеренном росте населения.

– Да-да, «Голос» говорит обо всем этом, но цифры его несколько расходятся с официальными.

– Вы сами его слышали?

– Нет, читал несколько стенограмм. Которые друг от друга-то существенно отличаются. Так вот, ходили слухи, что копии валиков с «Голосом» хранятся в отделе звукозаписей Главной Библиотеки. В том самом, которым заведует Отто Зелковиц.

– И поэтому вы потребовали привезти его в Управление? Считаете, что он имеет доступ к этим «пророчествам»? Думаете, они интересуют жрецов Сераписа?

– Не знаю точно, претор. Лично я считаю, что валики с «Голосом» существуют. Но при этом совершенно необязательно, что на них голос вашего деда.

Дверь открылась, вошел рослый полицейский.

– Мистер Грево, господин претор. Заключенного по вашему требованию только что доставили.

– Немедленно ведите сюда! – велел Грево.

Отто Зелковица, который за прошедшее утро, казалось, потерял одну четвертую своего живого веса, ввели в кабинет начальника полиции. Его усадили на стул у края письменного стола и оставили на милость правителя Альфа-Вавилона и его лучшего частного детектива.

12. Тик-так, тик-так…

Едва Отто опустился на стул, часы на каминной полке пробили одиннадцать.

– Не знаю, как вы, мистер Зелковиц, а я в это время обычно пью кофе, – заметил Грево. – Вы сегодня пили кофе?

– Нет. Я сегодня даже не позавтракал.

– Что ж, завтрак в тюрьме вы уже пропустили. Обед будет в половине третьего, ужин в семь. Так что у вас еще будет возможность подкрепиться. Посодействуете правосудию – успеете на обед, нет – провозимся до ужина.

– Я был бы рад помочь вам, господа, но боюсь, что не смогу. Я стал членом Ложи недавно и не знаю ровным счетом ничего, кроме устава…

– В библиотеке, видно, время течет как-то по-иному. Я и представить себе не мог, что год – это «недавно». Может, скажете нам, зачем вы вступили в Ложу? Что вас привлекло – высокие идеалы, престиж?..

– Да! Именно. Престиж. Я, знаете ли, человек маленький, незаметный. Поэтому я и не отказался, когда старый знакомый предложил мне такую возможность. Мою кандидатуру долго рассматривали, затем, наконец, утвердили – приняли в пажи, а совсем недавно – в рыцари.

– Рыцарь, – протянул претор.

– Допустим, все, что вы только что сказали – правда, - продолжал Грево. – Как часто вы общались с Вальтером Корфом?

– Я видел его лишь однажды – когда вступал в Ложу.

– А как насчет тех двух раз, что он приходил в Библиотеку – в ваш отдел? Или то было не в вашу смену?

– Да-да, не в мою смену!

– Помилуйте, Зелковиц! Это уже даже не смешно. Корф приходил к вам – лично к вам! – дважды. Что ему понадобилось в отделе голосов?

– Я решительно не понимаю, о чем вы говорите, – лепетал Отто. – Я никогда…

– Ах, довольно, господин Зелковиц! Вы ведь передали ему «Голос Эдварда МакКлелана», не так ли? – выпалил Грево так, будто ему это и вправду было доподлинно известно. Зелковиц воззрился на детектива в каком-то благоговейном ужасе. – И не вздумайте вилять и дальше! Рассказывайте. И живо!

Грево стоял над арестантом, скрестив руки на груди и хмуря брови – немного картинно, но на Отто, похоже, действовало. Претор настороженно и внимательно наблюдал за обоими.

– Когда я перешел в отдел голосов, те валики – они уже лежали там. Даже не в самом отделе – в старой кладовке, которой давно не пользовались. Ящик был запечатан сургучом, я думал, что это какая-то затерявшаяся посылка.

– И вам стало любопытно, что в ней?

– Нет, что вы! Я не трогал этот ящик, пока не пришел он …

– Корф?

– Да.

– А он знал, что находится в этом ящике?

– Нет. Он описал валики, которые были ему нужны, назвал первые строчки, с которых начинается запись на них. И предложил мне деньги. Много денег. Понимаете, оклад у библиотекаря весьма скромный, а я хотел жениться…

– Невесту уже нашли?

– Конечно. Мы помолвлены.

– Что ж, будем надеяться, она дождется вас из тюрьмы. Итак, Корф захотел, чтобы вы достали для него эти валики.

– И я стал их искать. Перекопал весь отдел, сидел ночами, прослушивал все сомнительные записи, пока не вспомнил об этом ящике в кладовке. О нем на моей памяти никто никогда не спрашивал. Я и решил заглянуть в него. Подумал, что в случае чего, расплавлю и залью сургуч обратно…

Тут Отто Зелковиц осекся. Его глаза остекленели, сделавшись непроницаемыми. Лицо переменилось – будто влажная, вязкая глина в мгновение ока засохла, запеклась, затвердела…

– И? – поторопил его Грево. – Валики были в той коробке?

– Нет, – удивительно спокойно отвечал ему Зелковиц. – В той коробке оказалась куча старых семейных фотографий. Не знаю даже чьих.

– Что?! Вы же только что сказали…

– Я ничего вам не сказал. Я не нашел валиков и ничего не передавал Вальтеру Корфу.

Претор, не выдержав, ударил кулаком по столу.

– Ну, Зелковиц, с нас довольно. Думаете, дураков нашли? Вы соображаете, где находитесь, с кем говорите?

Отто Зелковиц уставился в пол и ничего не отвечал.

Раздался стук в дверь, и вошел полисмен.

– Господин претор…

– Да, я вас слушаю.

– Ваш… То есть арестант Джейсон МакКлелан просит встречи с вами. Он утверждает, что это касается неотложного дела.

МакКлелан и Грево переглянулись.

– Такую возможность нельзя упускать! – сказал детектив. – Идите не мешкая.

Претор встал из-за стола и вышел вместе с полисменом. За дверью к ним присоединился охранник.

Вместе они прошествовали в другое крыло здания, где находился архив вещественных доказательств, а также несколько камер для временного содержания особых арестантов. Сейчас была занята только одна, пока Лефрой еще не привез экипажи, под завязку полные возмущенных и оскорбленных жрецов.

Вероятно, именно поэтому Джейсон и решился поговорить с отцом теперь – чтобы его прошлые соратники не увидели.

Он сидел на лавке в глубине камеры и даже не поднял взора, когда отец переступил порог.

– Оставьте нас, господа, – обратился претор к охраннику и полисмену. Они покорно удалились в начало коридора.

– Итак, что ты хотел мне сказать?

Джейсон лишь поднял на него глаза. Претор продолжил:

– Если ты решил сказать правду о Ложе, можешь рассчитывать на мою полную поддержку. Я сделаю все…

– Мне ничего не нужно. Просто я не хочу быть повинен в смерти невиновного человека. Пока у нас… У них была Силк Смит, меня это не так терзало. Но Хэзер… Я знаю, что она для тебя значит.

– Что они задумали? Они убьют ее?

– Да.

– Зачем им это?

– Они сейчас где-то в Нижнем Городе, и Хэзер там же. Где именно, я не знаю. И больше не спрашивай. Мне жаль Хэзер, но о Ложе я не скажу более ни слова.

– Спасибо, – кивнул претор. – Я сделаю все, что смогу, чтобы вытащить тебя…

– Я ни о чем не прошу, отец.

13. В храме Сераписа

После злополучного завтрака Хэзер больше не давали ни есть, ни пить. К ней никто не приходил, никакие звуки не доносились в этот каменный мешок.

Она осмотрела каждый угол своей каморки, отодвинула, насколько смогла, всю мебель, простучала стены. Она даже вытащила из ниши картину с цветущим садом, но за ней обнаружился лишь все тот же бетонный монолит.

Иногда Хэзер засыпала (случалось, что и прямо на полу), но очень скоро просыпалась оттого, что ей мерещились шаги ее тюремщиков.

В последний раз она переживала похожую тревогу (несравнимо меньшую, конечно, но похожую) в шестнадцать лет. Это было перед самым важным ее выходом в свет – перед встречей с самым первым ее клиентом. Ей несказанно повезло, как редко везет девушкам ее профессии, – первым ее клиентом оказался достаточно молодой и милый человек. И заплатил очень-очень щедро. Еще бы – он все-таки платил за первую ночь любви.

Что ж… Теперь Хэзер предстояла последняя ночь ужаса.

Засыпая, устав от тревоги и смутных страхов, она почувствовала, что ей почти уже интересно – что же там будет? Что уготовили для нее эти неверующие сектанты?..

Однако когда она проснулась от скрипа механизмов в стене, ее охватила настоящая паника. Они пришли! Они пришли за ней!

Спросонья Хэзер даже не сразу поняла, что видит людей. Вошедшие мужчины были одеты в отглаженные брюки, жилетки и накрахмаленные рубашки – как официанты или валеты. И на каждом была маска – сплошная, глухая, угольно-черная.

Не дав Хэзер опомниться, они подхватили ее под руки, подняли с кровати и уволокли прочь.

Будучи в шоке, еще не опомнившись от короткого сна, Хэзер вначале не сопротивлялась своим стражам. Ее провели через темную гостиную, где она завтракала с Вальтером Корфом.

Далее они оказались в тускло освещенном коридоре. Пол тут был бетонный, холодный, и, ступая по нему босыми ногами, Хэзер окончательно убедилась в безжалостной реальности бытия.

Она в первый раз попыталась вырваться из рук стражей, но они держали ее так крепко и уверенно, что, казалось, даже не заметили этой слабой попытки.

– Прошу, не надо! – вдруг выпалила Хэзер и тут же до боли закусила губу.

Как же глупо – вот так вымаливать пощаду у невозмутимых фанатиков! Нет, она не станет их молить и не станет плакать. Впрочем, если верить словам Корфа, настойка господина Вонга избавит ее от самой возможности заплакать.

Хэзер ввели в лифт и повезли куда-то вниз. Перед ее взором промелькнуло несколько этажей, прежде чем они опустились в какое-то… подземелье. Не знавшая другого мира, кроме Вавилона, Хэзер решила, что ее теперь ведут по настоящему подземелью. Как иначе можно назвать это сырое, темное, пахнущее гнилью переплетение множества коридоров?

Чем дальше они шли, тем теплее становился пол, будто под нимибыла жаркая котельная. И еще ей стала слышаться какая-то странная музыка – негромкая, ритмичная, даже успокаивающая. Напевы флейт, гулкие переливы и переходы по полому, сухому дереву.

И вот, впереди появились высокие двери. Створки были чуть приоткрыты, и на пол коридора ложилась ровная полоса темно-желтого, огненного света.

Стражи подвели Хэзер к порогу. Двери им открыли изнутри – еще двое стражей, в таких же масках и в расшитых золотом плащах с капюшонами.

Первые двое передали пленницу им, а сами остались в коридоре. На секунду оглянувшись, Хэзер увидела только их воротнички и рукава – все остальное слилось с темнотой.

Новые стражи втащили ее в тревожную, темно-желтую духоту и теперь уже плотно захлопнули дверь. Хэзер оказалась со всех сторон окружена невысокими стенами из тростника. Поверху был натянут полог – длинное черное полотнище, спадающее впереди занавесом. Сквозь прорехи в нем и через щели в стенах Хэзер видела другое помещение – огромное, залитое светом от огня сотен светильников, факелов. Там было множество людей – Хэзер слышала их шепот, многократно усиленный эхом. И еще тут был какой-то тяжелый, жуткий запах…

Все это она увидела-услышала-поняла всего за мгновение. Разум отчаянно цеплялся за все, за каждый пустяк и мелочь. Никогда еще ее глаза не видели столь четкой картины, никогда еще ее тело и все существо не было настолько здесь и сейчас.

«Неужели и вправду – конец?» – подумала она изумленно.

Тут один из стражей подал ей чашу с каким-то травяным отваром. «Зелье господина Вонга…»

Хэзер резко отвернулась, будто не желая даже вдыхать запах зелья.

– Настоятельно советую выпить, мадемуазель, – раздался из-под маски голос стража. – Вам будет только легче.

Хэзер секунду помедлила, а затем вдруг подчинилась – повернула голову и коснулась губами края чаши. Страж сам наклонил ее так, чтобы пленница отпила несколько глотков.

Затем чашу просто отбросили в сторону, Хэзер повели дальше. Вернее ее вытолкнули вперед, за черный полог, который, качнувшись, тут же вернулся на прежнее место.

А Хэзер не успела даже увидеть, где оказалась, как ее обволокло что-то вязкое и теплое. Нет, не обволокло – омыло. Она услышала свой собственный крик и лишь затем окончательно поняла, что ее окатили свежей кровью. Едва она успела схватить ртом воздуха, как на нее вылили еще столько же ледяной воды.

Хэзер не смогла устоять на ногах и упала на мокрый пол. Сознание и чувства ускользали куда-то. «Вот и все. Хорошее зелье, господин Вонг», – мелькнуло у нее в голове.

Она уже не могла пошевелиться, но некоторое время еще чувствовала, слышала и даже видела, что происходит вокруг.

Шепот множества голосов стих, в огромном зале теперь царила торжественная тишина. Кругом амфитеатром поднимались ряды скамей из светлого дерева. Первый, самый узкий ряд был заполнен людьми, середина была практически пустой и только на двух последних рядах виднелись люди.

Нет, не люди – маски. Множество черных личин, словно провалов на золотистом фоне.

Хэзер почувствовала, как кто-то берет ее на руки, подхватывает уверенно и осторожно. Через намокшую сорочку она чувствовала чужое тело – сильное, крепкое, горячее и тоже почти обнаженное. Да, на человеке, похоже, был только шелковый халат.

Хэзер пронесли через весь зал и опустили на низкое,широкое ложе. Прямо над собой она увидела золоченую морду колоссальной статуи быка. Из его ноздрей вились темные струйки дыма.

Затем перед ней возник Вальтер Корф. Черный шелковый халат был распахнут на его груди. Оказывается, он сам нес ее.

– Что же вы не спите, мадемуазель? Засыпайте. Не нужно вам знать, что станет с вашим телом дальше.

– Я так устала, – едва слышно прошептала Хэзер.

– Так спите… – велел ей Вальтер.

И она уснула.

14. Пробуждение

Хэзер снился дом – родной дом, который она не видела с тех пор, как ей исполнилось пять, и который она уже много лет даже не вспоминала. Маленький домик на южной окраине Вавилона. Улица, на которой он стоял, представляла собой огромную лестницу, как в старых городах Европы. Днем на ее широких ступенях располагались торговцы зеленью, фруктами и разнообразной мелочевкой.

Анджела Эйл, молодая швея, жила со своей дочуркой в комнатах на верхнем этаже двухэтажного дома. Этот дом стоял чуть в глубине общего ряда, будто опасливо спрятавшись под сенью более крупного соседа. От этого в доме только ранним утром было солнце. Маленькая Хэзер привыкла вставать рано и тут же идти будить маму. Робко постучавшись, но, не дожидаясь ответа, заходила она в комнату, открывала дверь балкона, словно впуская утро. Потом она забиралась на кровать к маме, рассказывала свои сны (иногда, придумывая их на ходу).

Затем мама одевалась и спускалась в общую кухню готовить завтрак, а Хэзер играла в ее комнате. В маминой комнате было так интересно – тут имелось множество занятных вещей: бусы, серьги, заколки, румяна, помада!.. Они были очень дешевые, и Анджела не запрещала дочери возиться со всеми этими взрослыми безделушками.

После завтрака обе принимались за работу. Малышка, как могла, помогала матери – подвала тот или иной моток ниток, придерживала ткань, пока мама отрезала ее или сшивала.

Все оборвалось, когда Хэзер пошел шестой год. Маму забрала болезнь, хотя все кругом уверяли, что это сделал Бог…

Девочку отправили в приют. Там ее впервые навестила тетушка Люси – двоюродная сестра ее матери.

Увидав ее, Хэзер решила, что к ней, как к Золушке, пришла Фея-Крестная – до того тетушка была красива. Платье, украшения, шляпка – все в точности такое, какое девочка видела лишь на картинках. Только воспитательницы в приюте отчего-то глядели на тетушку Люси с холодным презрением, даже не думая его скрывать. Так же они глядели и на подарки, которые она время от времени присылала девочке… Не один год прошел, прежде чем Хэзер подросла и сама все поняла.

Столько лет минуло, так все переменилось, и она все реже вспоминала родной дом. Вернее, стала его забывать.

И вдруг, в этом бреду, такая ясная, живая картинка.

…Она вновь открывает балконную дверь и говорит маме, что ей приснился страшный-страшный злодей и огромный бык. Они вместе смеются – ведь теперь все хорошо и солнечно. Но тут малышка Хэзер оборачивается и видит на балконе высокую черную фигуру. С ужасом узнает она в нем того самого злодея из сна. Девочка бросается к балкону, чтобы закрыть двери. Но злодей держит двери и смеется. Хэзер кричит.

Кричит и просыпается.

– Все хорошо, мисс, все хорошо! – принялась убеждать ее суетливая медицинская сестра.

Но Хэзер никак не могла понять, что все хорошо, и металась в истерике. Зелье еще бродило в ее крови и не давало осознать, что происходит.

На ее крики прибежали врач и крепкий санитар. Ей вкололи снотворное, отчего она вновь уснула.

На этот раз ей уже ничего не снилось.

Когда она открыла глаза, то долго не могла понять, где же находится: дома, в приюте или в Храме Сераписа. Оказалось, что она в больничной палате. Голова гудела, но все остальное тело, похоже, было в порядке.

Хэзер села на кровати и огляделась. Да, так и есть – просторная, одноместная палата, на ровной стене картинка с пейзажем, на подоконнике ваза с цветами.

– Эй… Есть тут кто-нибудь? – не слишком уверенно позвала Хэзер. К ее удивлению, в палату тут же вошла медсестра.

– О, мисс, вам лучше!

– Похоже на то… Скажите, где я?

– В больнице Святой Елены.

– Давно?

– Вас вчера привезли, вечером. Едва успели спасти от этих изуверов. Настоящее чудо! Все утренние газеты только об этом и пишут…

– Не может быть. Тут какая-то ошибка.

Хэзер ущипнула себя за нежную кожу на внутреннем сгибе локтя. Получилось больно вдвойне, поскольку там находилась ранка от иглы шприца.

– Не хотите ли успокоительное, мисс?

– Нет. Довольно с меня снадобий. Принесите лучше пару утренних газет.

– Слушаюсь, мисс.

Сестричка быстро поклонилась и вышла прочь. Только когда ее шаги стихли на лестнице, Хэзер поняла, что надо было спросить о завтраке.

А пока она выпила воды (изголодавшийся и крайне недовольный желудок потребовал добрую треть графина, стоявшего на прикроватном столике) и попыталась встать с кровати. Преодолевая головокружение, для страховки касаясь пальцами стены, Хэзер подошла к окну.

Настоящее окно в настоящий мир. Нет, это абсолютно точно не сон! Хэзер почувствовала, как к горлу вдруг стали подступать слезы, и чуть запрокинула голову. Так прямо перед ее взором оказалось солнце. Оно не слепило глаз – смутным, едва теплым диском плыло оно в дымке, куполом накрывавшей Альфа-Вавилон. В дымке, сотканной из тумана, пара и дыма заводских труб и из мертвенного дыхания самой Земли…

Дверь вновь открылась. Обернувшись, Хэзер обнаружила, что с утренними газетами в руках к ней вошел сам претор.

– Я встретил вашу медсестру по дороге и отправил ее за завтраком для вас. Вы ведь не против, мисс Эйл?

– Вы читаете мои мысли, претор.

Хэзер села обратно на кровать, а МакКлелан подал ей газеты и опустился в кресло по другую сторону столика.

– Расскажите же мне, что случилось! А то я от волнения не могу читать. Это все правда? Вы нашли меня, вы успели?

– Если бы не успели, мы бы сейчас не беседовали. И, пожалуйста, не надо этого «вы». Меня там и близко не было. Поблагодаришь потом Лефроя и Грево – это они оказались дровосеками. Спасли Красную Шапочку от Серого Волка.

– Надеюсь, ему вспороли брюхо?

– К сожалению, нет. Он сейчас в одиночной камере в Первой городской тюрьме. Ожидает суда.

– Я хочу присутствовать. Сможете это устроить?

– Разумеется.

Хэзер, наконец, вытащила одну газету из вороха и открыла на странице, обещавшей самые удивительные и скандальные фото. От первого же фото она покатилась со смеху. Претор чуть вытянулся в своем кресле, наклонившись вперед, как двоечник, подглядывающий в тетрадь к прилежному ученику.

Самое крупное фото изображало Вальтера Корфа в светлых, свободных штанах (на самом деле, штаны были светло-алые) с китайскими узорами и в черном халате.

– Какой ужас! Какой он волосатый!.. – ахнула Хэзер и вдруг поджала губы. – А штаны он так и не успел снять…

– Да. Он успел только разорвать на тебе ночную сорочку. Она теперь приобщена к делу, как вещественное доказательство.

– Получается, я предстала перед всеми полисменами в костюме Евы?

– Если тебя утешит, Грево сразу же завернул тебя в свой плащ.

– Джентльмен! Как же вы… то есть, как они вычислили этих маньяков?

– Те прокололись на коровах.

– На чем?!

– На коровах – тех, чьей кровью тебя окатили. Фермеров среди них не оказалось, так что пришлось им покупать двух коров в хозяйстве одного фермера на юге Вавилона. Потом фермер отвез животных почти к самому храму. Хотя, он и не знал, кто его таинственные покупатели, все же счел подозрительным, что кому-то в Нижнем городе понадобилось разом столько свежей говядины. Когда поползли слухи, фермер заподозрил неладное и обратился в полицию.

– Напишу ему письмо с благодарностью, – пообещала Хэзер и отбросила газеты прочь. – Потом прочту все это.

Раздался осторожный стук, дверь отворилась и в палату вошла медсестра. На подносе в ее руках был долгожданный завтрак.

– Надеюсь, это не омлет? – лениво поинтересовалась Хэзер.

15. Кто вы, господин Корф?

Вавилон радовался тому, что случилось с Ложей Сераписа, как собака радуется сахарной косточке. Теперь было о чем говорить, ради чего продавать и покупать газеты, ради чего пить чай с подругами и бренди – с друзьями. Слыханное ли дело: очаровательная куртизанка, религиозная секта и зверское убийство – на одной полосе газеты!

Все судебные процессы над членами Ложи были публичными и подробно освещались вавилонской прессой. Все, кроме одного…

Стояло ясное раннее утро – на удивление ясное для Вавилона.

Вальтера Корфа везли на суд в простом полицейском экипаже с двумя конвоирами. Хотя, еще десяток полисменов в гражданском ехали в механических экипажах впереди и позади, а также дежурили возле здания на улице. Те бравые ребята, что ехали с Корфом, изо всех сил старались выглядеть невозмутимыми (что им неплохо удавалось), но на самом деле сердца их трепетали где-то в пятках. Они не могли понять, отчего он так спокоен – этот человек, почти месяц дожидавшийся суда, потерявший так или иначе всех своих сторонников…

Хотя охранник, дежуривший на этаже, где держали Корфа, уверял, что жрец Сераписа в ночь перед судом… плакал. Нет, не рыдал, заламывая руки и вопия к Небесам – охраннику послышался один-единственный приглушенный всхлип. Тогда он прошелся по полутемному коридору туда-сюда, будто следя за порядком. Вальтер Корф лежал на своей койке лицом вниз, но совершенно спокойно и ровно дыша. Охранник решил, что ему послышалось, но на утро все же рассказал об этом приятелям. Те лишь плечами пожали – Корф был так свеж и спокоен, будто собирался в клуб.

Корфа ввели во Дворец Правосудия с черного хода. Едва пробило семь, люди только-только подтягивались на службу, и конвоиры торопились поскорее передать своего подопечного справедливому суду.

Собственно на процессе присутствовали судья Оруэлл, претор МакКлелан, начальник полиции Лефрой, Хэзер Эйл, а также Джейсон.

Учитывая малое количество присутствующих, заседание решено было провести не в зале суда, а в достаточно небольшом кабинете.

Окна здесь были узкими и глубоко сидели в отделанных дубом стенах. Горел неестественно яркий электрический свет, лился из прилипших к потолку плошек светильников, и от него предрассветная муть за стеклами меркла.

Хэзер присутствовала на процессе исключительно по личной просьбе претора – ее более не собирались допрашивать как свидетеля. Единственным свидетелем обвинения оставался Джейсон. Свидетелей защиты, как и адвоката, не было. Судья присутствовал, но лишь номинально, ибо всем было ясно, что и обвинять, и судить Вальтера Корфа будет сам претор.

Хэзер отвели тихий укромный уголок с мягким креслом, в которое она погрузилась и умолкла, наблюдая.

За массивным столом, изогнутым полукружием, рассаживались степенный судья в мантии и парике, секретарь, с пишущей машинкой, Лефрой и Джейсон МакКлелан.

Последним к столу подошел претор. Садиться так и не стал, сверился с золотым брегетом и велел страже у входа:

– Введите обвиняемого.

Двери открылись и двое полисменов ввели Вальтера. Руки его были сцеплены тяжелыми наручниками, а глаза завязаны полосой плотной черной ткани. Увидев это, Хэзер почувствовала облегчение – единственное, чего она боялась, это вновь встретиться с Корфом взглядом.

– Мадемуазель Эйл, вы здесь? – первым делом спросил Вальтер, когда его усадили на резной стул с высокой прямой спинкой, стоящий перед разомкнутыми объятиями стола.

– Перед вами ваши судьи и свидетели обвинения, господин Корф, – отчеканил Кристофер МакКлелан. Он так и не сел за стол, а подошел к обвиняемому.

Вальтер повернул голову в одну и в другую сторону не то осматриваясь, не то прислушиваясь, не то... чувствуя окружающих иным способом.

– А Джейсон тут, – проронил он. – Ох, Кристофер, неужто вы действительно поверили в его раскаяние? Этот дьявол сумел обмануть даже меня.

– Я заметил, что вы сильно себя переоцениваете, господин Корф.

– Я недооценил способного ученика. Сильно недооценил, – Вальтер усмехнулся. – Как и вы. Вы еще удивитесь тому, насколько он превзойдет меня...

– Довольно! – оборвал его претор. Мимолетно оглянулся на бледного, но хранящего достойное спокойствие Джейсона, обратился к судье: – Ваша честь...

Претор, наконец, сел за стол. Судья степенно кивнул, поправил документ, лежащий перед ним, и заговорил под стрекот ожившей пишущей машинки.

– Господин Корф, прежде чем мы начнем – есть ли у вас какое-либо пожелание или просьба?

– Да, ваша честь. Я хотел бы услышать свой приговор.

– Вы услышите его в надлежащее время, – отвечал судья ледяным тоном. – Итак, заседание объявляется открытым. Вальтер Корф, вы обвиняетесь в подготовке и попытке умышленного убийства, похищении людей, а также в организации религиозной секты. Вам понятны предъявленные обвинения?

– Да, ваша честь. Но я бы добавил еще одно.

Все присутствующие переглянулись.

– Господин Корф, должен вас предупредить, что подобные высказывания могут быть расценены, как неуважение к суду.

– Я всего лишь хочу подсказать, за что меня стоит судить на самом деле.

– За что же, господин Корф?

– За государственную измену, – объявил Вальтер и усмехнулся.

Претор процедил сквозь зубы:

– Ваша честь, этот мерзавец издевается над всеми нами!

– К порядку, господа, – призвал судья. – Господин Корф, поясните, пожалуйста, ваши слова об измене. Прежде всего, как вы представляете себе государственную измену в мире, где существует лишь одно государство?

– Скажем так, я изменил нынешнему в пользу будущего.

– Хотите сказать, что под видом религиозного сообщества вы организовали революционную группу?

– Неужели эти глупцы, предавшие меня, так этого и не поняли? Неужели, ни один? Ну, кроме Джейсона, конечно. Кстати, что они говорили на допросах и заседаниях?..

– Сейчас речь не о ваших бывших товарищах. Отвечайте!

– Я говорил им, что знаю истину – и я действительно ее знал. Я обещал им, что вместе мы сможем создать новый мир – и мы смогли бы…

– Чем же вам не угодил нынешний мир? У вас есть уникальная возможность сказать об этом прямо в лицо его хозяину.

Корф лишь ухмыльнулся:

– У Вавилона нет хозяина.

– Вы хотели стать таковым?

– Почему нет? Но не стал я – станут другие. Я лишь подготовил их приход. О, если бы вы знали, какие хозяева грядут…

– А вы знаете?

– Предполагаю.

– И откуда же у вас сведения для подобных политических прогнозов?

Корф повел плечами.

– Так. Личные измышления.

– Что вам известно о валиках или валике с записью голоса Эдварда МакКлелана?

– Красивая легенда!

– Не эту ли запись должен был достать для вас из архивов Отто Зелковиц?

– Ну что вы! Я искал «Песни звездной лагуны». Это, знаете ли, любимая пластинка моей покойной бабушки.

Тут даже среди небольшой аудитории поднялся гул и судье вновь пришлось воззвать к порядку. Претор продолжил:

– Вальтер Корф! Расскажите суду, как и с какой целью вы создали секту, которую назвали Ложа Сераписа.

– Нужна была красивая идея. Религиозный флер всегда интереснее, чем просто политическая программа.

– Почему же именно Серапис?

– Этот бог был искусственно создан для того чтобы объединить народ древней Александрии. Мне показалось резонным использовать его для сплочения народа Нового Вавилона.

– Как же вы пришли к идее «изменить нынешнему в пользу будущего»?

– О, к этой идее я шел довольно долго.

– Суд готов вас внимательно выслушать.

16. Рассказ Вальтера Корфа (стенографическая запись, расшифрованная и приобщенная к делу)

…Я родился не в самом Вавилоне. На Промышленном отроге, по ту сторону Транссибирского тоннеля, у моего отца был завод. Вавилонское общество он не любил… Так что до шестнадцати лет я жил в таком странном мире, что вам и не представить.

Там, на отроге жизнь совсем другая. Много русских – тех, чьим семьям принадлежали сибирские заводы и земли еще до Вавилона, много народа с Востока – из Японии, Китая, Индии. Но самое главное, там нет Верхнего и Нижнего города. Есть промышленная зона и жилая. Собственно, ничего удивительного – весь отрог размером с одну окраину Вавилона. А впрочем, для вас это не столь уж важно…

Моя мать была из российского дворянского рода. Младше отца на двадцать лет, такая юная, мечтательная барышня. «Тургеневская» – кажется, так их в шутку называли. Благодаря ей, я до пяти лет верил в ангелочков и доброго Боженьку. Да, меня крестили в православной традиции: мой отец был убежденным атеистом и ему, по большому счету, было все равно, какой блажью я переболею в детстве. Так или иначе,считал он, жизнь эту дурь из меня выбьет. И оказался прав.

Моя мать отличалась слабым здоровьем, а однажды слегла со страшной пневмонией. Она мучилась две недели, а меня к ней пустили только в самую последнюю ночь, когда поняли, что она угасает. Меня подняли с постели, привели к ней… Она меня едва узнала и только коснулась моей головы, слабо улыбнулась. А затем началась агония – она металась в кровати, рыдала, звала то отца, то меня, хотя мы были рядом. Меня увели в мою комнату, но оставили без присмотра, и я тайком пробрался обратно, проскользнул в спальню матери.

Послали за священником, но час был поздний, а единственный православный приход находился на другом конце отрога. Маме делалось хуже, ее мучила страшная боль, она задыхалась…

Тогда отец пошел в дом напротив, где жило почтенное семейство выходцев из Индии. Дядюшка главы этого семейства, древний старец, слыл удивительной силы гипнотизером. Отец надеялся хотя бы с помощью его искусства унять страдания любимой женщины. Этого индийского колдуна привели. Сухой, как мумия, одетый в странную, яркую хламиду, вошел он в комнату и склонился над постелью матери. Та даже не успела понять, что происходит. Несколько быстрых движений, пассов руками, утробный шепот – и она оцепенела, а затем погрузилась в забытье. Боль, если и осталась, то уже была над ней не властна.

Старик продолжал что-то бормотать, а мама во сне блаженно улыбалась. Так она и пролежала до тех пор, пока не пришел священник. Когда он приблизился, мама приоткрыла глаза и сказала, что она только что видела Рай, Господа, и что ангел Его сошел с небес и утешал ее. А сейчас она вернулась только проститься…

Сначала я обрадовался, решив, что все это правда. В вечер после похорон я упрашивал отца рассказать, где же теперь мама, что она делает в Раю и когда же я отправлюсь к ней. Отец то смотрел на меня, как на чумного, то говорил, что не знает. Я не унимался и тогда он рассвирепел. Он стал кричать на меня, говорить, что никакого Рая нет. «И разве похож этот старый индус на ангела, а?» – спрашивал он меня. Я, конечно, разревелся, нянька уволокла меня в детскую.

Вначале я страшно злился на отца, но прошел год-другой, и я стал злиться на мать – за ту ложь, которая заставила меня так долго и бессмысленно мучиться. Я перестал носить крест – просто оставил его в фамильном колумбарии, в ячейке, где стояла урна с прахом матери.

Со временем я переосмыслил то, что увидел в ее спальне в ту ночь. Все большее презрение вызывали у меня эти мечты о райских кущах. И все больше завораживала мысль о могуществе человека, способного управлять чужим разумом. Годам к двенадцати эта идея захватила меня не на шутку. Индийский колдун, избавивший от страданий мою мать, был уже давно мертв, а его родственники даже не пожелали говорить со мною на эту тему. Впрочем, сомневаюсь, что хоть кто-то из них владел толикой его мастерства.

На мое счастье, на наш отрог приехал некто доктор Кельвин, психиатр. Он прекрасно владел гипнозом и за несколько излишнее и неоправданное его использование был выслан из Вавилона. К нам он приехал искать должности простого управляющего на завод.

Он долго не соглашался обучать меня – боялся вновь ввязаться в темную историю, боялся последствий, тем более, что работал на моего отца. Но затем, когда все же решился, он не пожалел. У меня обнаружился природный дар, и я оказался очень способным учеником. К шестнадцати годам я уже освоил основы, мог погрузить человека в сон, убедить в чем-то просто в ходе разговора. Мы продолжали занятия, и еще через два года я сравнялся с учителем. Я жаждал оттачивать свое мастерство, достичь того уровня, при котором я мог бы заставить человека увидеть Рай. Или Ад.

В тот год меня впервые привезли в Вавилон – я приехал с дядей и двумя его сыновьями.

Я оказался относительно свободен и был готов проверить свои силы. В первый же вечер я спустился в Нижний город. Не прошло и пяти минут, как ко мне подошла девушка и предложила провести с ней время. Она была не слишком обольстительна: немногим старше меня, но уже измотанная жизнью, уставшая. Я сказал, что меня не интересует подобный досуг в обычном его понимании, но обещал не прикасаться к ней и щедро заплатить. Она нисколько не удивилась и сказала следовать за ней.

Все, что я видел дальше, напоминало кошмар. Я никогда прежде не сталкивался с такой нищетой и ничтожеством. Это была не беднота, а безысходное убожество.

Девица провела меня на чердак одного из домов на этой же улице – там находилась ее комнатушка. Дорогой мы миновали несколько проходных комнат. В одной лежал какой-то пьяный человек, в другой на большой кровати спали дети (пятеро или шестеро), в третьей у тусклой свечи штопала тряпье старуха. Девушка, за которой я шел, поздоровалась с ней, а та закивала в ответ. Помню, это произвело на меня жуткое впечатление – это значило, что такой заработок, такая жизнь, была естественна для этих людей, нормальна.

Наконец, мы пришли в комнату девушки – маленькую, с единственным узким окошком, прорубленным прямо в крыше. А мне все еще казалось, что это какая-то гротескная декорация, что так не могут жить люди.

Девушка сняла шляпку и накидку и села на кровать. Смотря на меня безразличными, пустыми глазами, она спросила, чего я хочу, что ей надо делать. Я отвечал, что сейчас начну говорить, а она должна будет внимательно меня слушать. Я сел с ней рядом… О, как я волновался! Наверное, собирайся я с ней переспать, волновался бы не так сильно.

А оказалось все до боли просто. Ее разум не сопротивлялся, она будто бы хотела отрешиться от всей своей жизни. Она послушно рассказывала то, что я просил рассказать, забывала то, что я велел ей забыть, охотно подтверждала то, что я внушал ей. Затем я приказал ей очнуться, вернуться сюда. Она повалилась на кровать в полуобморочном состоянии, а спустя минуту спросила, где она и что происходит. Я ответил ей лишь, что она у себя дома, расплатился и ушел.

Никто не обратил на меня внимания – ни старуха, ни дети, ни, тем более, пьяница.

Когда я вернулся в гостиницу, дядя, разумеется, отчитал меня и спросил, где я был так долго. Я ответил, что заблудился в Вавилоне.

Затем мы ужинали в ресторане нашего отеля. Ростбиф, столовое серебро, сонный попугай в клетке в углу – ресторан, как ресторан. Но я смотрел глазами жителей Нижнего города, и до чего же все это казалось бессмысленным!

Один из моих двоюродных братьев не доел свой ужин и отдал обратно официанту наполовину пустую тарелку. А этих остатков хватило бы на целый ужин для любого бедняка!

Вокруг творилось пиршество абсурда! Надкушенный и оставленный хлеб, бутылка дорогого вина, выпитая на треть, множество заказанных и не съеденных блюд. Все вокруг жрали, жрали и не могли пресытиться! И это только в одном, не самом роскошном ресторане. Но что же, воображал я, творится по всему Вавилону. Какая же это корка румян на гнойной опухоли!..

И тогда я понял, что в мироздании все же есть смысл – как в хорошо отлаженной машине. Я понял, что если отыскать нужные рычаги, то можно заставить эту машину работать правильно. Как там говорится – дайте мне точку опоры, и я переверну мир? В сущности, мир перевернуть действительно очень легко, только пока это удалось лишь галилейскому плотнику.

А я… Вероятно, все-таки оказался не в своем месте, не в свое время. Не верю, что я просто лишняя деталь.

17. Ужин

– Вальтер Корф! Суд принял в отношении вас беспрецедентное решение. Вам будет дан шанс послужить процветанию общества, которое вы хотели уничтожить. Вы поступаете в полное распоряжение Вавилонской Академии наук, где ваше тело при жизни и посмертно будет использовано во благо науки. Решение суда окончательное и обжалованию не подлежит. Да помилует вас Бог и да простят вас люди…

После суда Хэзер поспешила вернуться домой и, наверное, час просидела в горячей ванне.

– Не нужно вам было ходить туда, госпожа, – ворчала Агнесс, помогая ей затем одеваться.

– Почему ты так думаешь?

– Вы же сама не своя! Такая бледная, даже после ванной. Ох, вообще, все суды, аресты, все эти ужасы – это мужское дело. Страшно было?

– Не страшнее, чем в Храме Сераписа. Но все равно жутко.

– Слышала, что этого мерзавца отдают на опыты. И поделом ему – поделом!

– Кстати, я давно не слышала подобных приговоров. Думала, такая судебная практика давно сошла на нет.

– Что вы! Почти каждый день кого-нибудь туда отправляют.

– Правда?

– Да-да. Только все больше из Нижнего города. И правильно этой собаке досталось! Как там господин Дурново говорил – со свиным рылом в калашный ряд не лезут. А что такое «калашный ряд», госпожа?

– Не знаю, Агнесс. Думаю только, что в Вавилоне их нет…

Тем же вечером Хэзер отправилась в Гранд Опера. На этот раз не одна, а с упитанным промышленником Мартенсоном. Он, видимо, решил ее удивить и порадовать и взял билеты на «Травиату» Верди.

Хэзер эту оперу ненавидела, но приходилось терпеть и мило улыбаться галантному старичку. Не меняя грациозной, чуть кокетливой позы, она высидела весь спектакль.

Затем предстоял ужин в ресторане, в отдельном кабинете.

Обстановка там была поистине шикарная. Кабинет, обитый темно-вишневым бархатом, был освещен несколькими хрустальными светильниками на стенах и столе – умеренно-яркими, оставляющими не полумрак, но словно бы романтичную дымку.

На ужин подали дары моря – роскошь исключительная и зачастую непозволительная в Альфа-Вавилоне. Даже претор редко баловался подобными деликатесами. А тут ждало целое ассорти из креветок, устриц, кусочков щупалец осьминога и кальмара, и полупрозрачных нарезок подкопченной рыбы.

– Боже… – выдохнула Хэзер (она на самом деле удивилась). – Как?..

– Все – для самой прекрасной дамы Вавилона, – отвечал Мартенсон, помогая ей сесть за стол. – Прошу.

Хэзер оглядела раскинувшееся перед нею на многоступенчатом блюде рыбное изобилие. Начать она решила с тунца. На нем и закончить – ко всем прочим гадам она относилась с опаской.

А вот Мартенсон уплетал их с отменным аппетитом. Особенно рьяно уничтожал устриц. Блики от отделанных хрусталем подсвечников мерцали на его очках и лысине. Время от времени он переставал жевать, промакивал губы салфеткой и улыбался Хэзер.

Когда ужин был в самом разгаре, вдруг вошел официант и сообщил, что господина Мартенсона срочно зовут к телефонному аппарату. Он извинился перед дамой и спешно вышел. Хэзер любезно улыбнулась ему вслед и впервые за вечер расслабленно откинулась на спинку стула.

Комнату наполнял сгущающийся запах рыбы и ароматических декоративных свечей. Надо же, и на это не поскупился!

Когда Мартенсон вернулся, он был хмур и явно чем-то раздосадован.

– Мисс Эйл, – проговорил он, подходя, но не садясь обратно. – Прошу у вас прощения, но я, очевидно, вынужден буду вас покинуть. На одной из моих фабрик только что произошло чрезвычайное происшествие. Беспорядки по совершенно абсурдной, говоря по совести, причине. Но все это требует моего присутствия. Возможно ли перенести нашу встречу на другой день?

– О, разумеется, я все понимаю, – сочувственно отозвалась Хэзер. – Но вы ведь помните, что завтра я покидаю Вавилон на две недели?

– Да. Но, надеюсь, что по истечении этого срока мы с вами увидимся.

– Конечно, господин Мартенсон! Вы – первый в моем списке.

Он поцеловал протянутую ему ручку и удалился.

Хэзер еще некоторое время посидела в кабинете в одиночестве. Затем она взяла кусочек лимона с тарелки, выдавила несколько капель на тыльную сторону ладони и протерла салфеткой.

Агнесс несказанно удивилась, когда молодая госпожа явилась домой ровно в полночь – чересчур рано.

– Что-то стряслось? – испуганно спросила она.

– Да, - отвечала Хэзер, зевая. – На одной из его фабрик беспорядки.

– Ох!.. А что случилось?

– Не знаю, Агнесс, не знаю. Во сколько ты встаешь завтра?

– Как всегда, госпожа, в половине шестого.

– Разбуди и меня тоже.

– Так рано?!

– Да. У меня с утра будет важное дело.

18. Яблоко

Охранник в нерешительности подошел к решетке, за которой Вальтер Корф только-только приступил к своему последнему завтраку.

– Господин Корф, к вам посетитель. Дама.

Тот, похоже, немного удивился, но ничего не сказал, а только взмахнул рукой, как бы веля вести даму сюда.

Увидев через мгновение Хэзер Эйл, Вальтер замер. Она села на принесенный охранником стул, и следующие несколько секунд они просто смотрели друг на друга через решетку.

Перед Корфом на жестяном столе стояли тарелка с горой оладий и плошка со сметаной. Ел он без каких-либо столовых приборов, руками, лишь закатав до локтей рукава.

Странно это выглядело – словно Мефистофель решил покормить уточек на берегу пруда.

– Последняя трапеза? – участливо поинтересовалась Хэзер.

– Угу, – кивнул Вальтер, закидывая в рот кусок, который так и держал в руке с момента ее появления.

– Выбрали для нее оладьи?

– С яблоками! Мне такие мама в детстве готовила. Надо же, сделали, как я просил.

– Как?

– Яблоки не протерли, а порезали. Так получается вкуснее. Пробовали когда-нибудь?

Хэзер покачала головой. Тогда Вальтер взял с тарелки очередной кусок, обмакнул его в сметану, а затем встал и подошел к самой решетке. Хэзер вначале решила, что он шутит, протягивая ей сквозь прутья яблочный оладушек.

– Кусайте, пока угощаю, – вздохнул Вальтер. – Сами же сказали, что не пробовали.

Хэзер, не вполне веря, что она это делает,наклонилась чуть вперед и откусила край оладьи – теплый, в холодной сметане. Кусочек яблока ей тоже попался, и, едва она почувствовала его на языке, ей мгновенно представился весь плод целиком – золотисто-румяный, небольшой, но очень сладкий.

– Спасибо, – поблагодарила Хэзер. «Вероятно, я нахожусь под действием гипноза, – подумалось ей. – Но рецепт нужно взять на заметку».

Вальтер сел обратно за стол.

– Итак, что же вам надо? Вы же не объедать меня пришли?

– Не знаю, почему, но я решила взглянуть на вас до того, как вы послужите развитию общества. Тогда, на суде вы были так спокойны. Мне не верилось – и до сих пор не верится – что вы смогли бы меня убить. И за что? Для чего?..

– Понимаете ли, мадемуазель, ничто так не сплачивает людей, как участие в общем темном и неприглядном деле.

– Круговая порука?

– Только и всего.

– И меня бы здесь не было… А скажите, если все так просто, то зачем нужны были все эти церемонии? Этот храм, дымящийся бык, потоки крови…

– А! – Вальтер усмехнулся. – Кровь объясняется очень банально. Вы два дня провели в запертой комнате, порядком измучились, помялись, растрепались. Убеждать вас причесаться, переодеться, привести себя в порядок было бы бессмысленно. Ну не поливать же просто мыльной водой! А с кровью получилось эффектно, мрачно.

– И вы не постеснялись бы затем при всех?.. Ну, прежде чем убить меня…

– Нет, не постеснялся бы. Кстати, позвольте спросить и вас, мадемуазель?

Хэзер пожала плечами.

– Спрашивайте, раз я здесь.

– Вы – уроженка Верхнего города. Не думаю, что нужда толкнула вас на путь порока. Так зачем?

Хэзер подумала, что зря пришла и, что, верно, стоит уйти, пока не поздно. Однако она не сделала даже попытки подняться со стула, а спустя несколько мгновений заговорила.

– Да, я из Вавилона, но из самой нижней его прослойки. Моя мать была швеей, и я бы стала швеей, едва выйдя из приюта. Но у меня перед глазами был пример в виде тетушки Люси. Она была куртизанкой. Когда я видела ее, мне до смерти хотелось стать такой, как она – красивой, уверенной в себе и в жизни. Свободной!

– И она, ваша тетушка, взялась обучать вас ремеслу?

– Не так просто. Когда я впервые сказала ей о том, кем хочу стать, она заплакала. Я тогда впервые увидела, как она плачет. Но, видно, она сама не хотела для меня нищенской жизни.

– А у вас самой есть дети?

– Нет. А у вас?

– Нет. И уже не будет.

– Кто знает. Может, вас не всю жизнь подержат в Академии, помилуют лет через десять.

Вальтер махнул рукой.

– Живым меня оттуда не выпустят. Вчера вечером приходил тот врач, в чей проект меня направляют. Говорил со мной, осматривал. Пришел к выводу, что я не в себе…

– К этому выводу пришла половина Вавилона. А в какой проект вас направляют?

– Представления не имею. Не сказали. Но пообещали, что если эксперимент выйдет неудачным, мой мозг будут долго изучать. Может даже выяснят, что с ним не так. Жаль только, я не узнаю…

– А если эксперимент будет удачным?

– Я, скорее всего, и этого не узнаю.

– О чем вы сейчас думаете, господин Корф? Вам страшно?

– Страшно? Нет. Хотя, вероятно, я еще успею испугаться. Я знаю, что вечером войду в Академию наук и никогда больше оттуда не выйду. Мне и горько… и спокойно. Я знаю, что меня ждет. Нюансы их исследований не столь уж важны. Только бы не возились слишком долго.

Тут к ним вновь подошел охранник.

– Время вышло, мисс. Вас проводят обратно.

– Всего доброго, – кивнул Вальтер, глядя на нее сквозь прутья решетки.

– Благодарю за угощение, – кивнула Хэзер, вставая и расправляя складки на юбке и жакете. – Прощайте, господин Корф.

19. Храм науки

Все началось, как обычный прием у врача, только опрос обо всех прошлых болезнях и образе жизни был подробнее и дотошнее. И вправду, куда теперь было спешить?..

В итоге врачи пришли к выводу, что им крайне повезло – такой экземпляр попал в их заботливые, профессиональные руки! Раньше они имели дело только с оголодавшей, толстокожей чернью. Теперь же они и не представляли, с какой стороны подступиться к этому жителю Верхнего мира. Дав подопытному небольшую передышку между взятием проб крови и проверкой на переносимость некоторых сильнодействующих препаратов, медицинские светила решали, в каком же именно эксперименте разумнее и полезнее будет его использовать.

Вальтер, уже переодетый в больничные штаны и рубашку, сидел в кресле, к которому был привязан кожаными ремнями. Стены в просторной смотровой были белоснежны, а окна затянуты тонкой решеткой.

То ли оттого, что из него выкачали небольшую батарею пробирок крови, то ли просто от усталости, он впал в странную, не свойственную ему апатию. Дверь в кабинет, где совещались врачи, была приоткрыта, отголоски их негромкого разговора иногда долетали до него, но он не делал попытки напрячь слух. Какая разница? Все равно решат, все равно сделают… Только бы не возились слишком долго.

Наконец, доктора пришли к единому мнению. Ассистенты тут же стали колдовать над ним. Вальтеру сделали несколько уколов, от которых его тело совсем ослабло, а разум помутился – он то погружался в сон, более похожий на обморок, то просыпался и даже успевал понять, что происходит.

– Почему он в сознании?

– Не понимаю. Вероятно, сильная сопротивляемость препарату.

– Думаю, не стоит волноваться. Он все равно обездвижен. Пусть ассистенты приступают к дальнейшей проверке.

Вальтера уложили на холодный стол, и несколько игл вонзилось в его правую руку. Из каждой под его кожу вытекло по капле жгучей жидкости, и плоть отозвалась на это такой болью, что тело содрогнулось само по себе.

– Превосходно, – деловитым тоном отметил кто-то прямо над его головой.

Его оставили на какое-то время, измерили пульс, давление, а затем вновь сцедили большой шприц крови.

От всей той дряни, что бродила в его крови, и просто от усталости Вальтер готов был уснуть. В какой-то момент в его утомленном сознании мелькнула обиженная мысль – «почему они не дают мне спать?».

…Его куда-то везли. Колеса каталки гремели по кафельному полу. Нет, быстро все это не закончится.

Коридоры, лифт, вновь коридоры. В Академии, опустевшей с наступлением ночи, было тихо, так что лязг и шаги отдавались звонким эхом. Люди отсюда ушли, а когда вернутся… он об этом уже не узнает. А они не узнают, что он был здесь.

Вальтер невесело усмехнулся.

– Похоже, приходит в сознание, – тут же сообщил один из тех, кто его вез, другому.

– Ничего страшного. Мы уже на месте.

Они остановились в просторном, светлом помещении. То была какая-то лаборатория или процедурная, залитая ярким электрическим светом. За стеклянным потолком скорее угадывались, чем были видны, матовые тучи вперемежку со смогом, в которых ворочалась бледная луна.

Вальтера перетащили на широкий, обтянутый клеенкой стол, и пристегнули к нему кожаными ремнями. Лежа так и приходя в себя, он видел, как ходят вокруг врачи, как подкатывают ближе столик с медицинскими препаратами и блестящими, чистенькими шприцами, а вслед за этим –какой-то агрегат, размером с небольшой чемодан, увитый проводами.

– Зажарить меня хотите? – поинтересовался Вальтер, обретший, наконец, дар речи.

Доктора не отвечали, зато прямо над ним раздался знакомый голос:

– Я бы тебя зажарил.

Вальтер поднял взор и с удивлением узрел Кристофера МакКлелана.

– Добрый вечер, претор.

– А вы оптимист, господин Корф.

– Что поделаешь! Но какими же судьбами?..

– Решил напоследок – пока вы еще в живых и в состоянии разговаривать – перекинуться с вами парой слов.

– Как это мило. А до объявления приговора ко мне редко просто так захаживали гости.

– Ты лгал в зале суда, Корф. А мне нужна правда.

– Думаете, я разоткровенничаюсь на смертном одре?

Претор склонился чуть ниже.

– А это зависит только от тебя – станет ли этот стол твоим смертным одром. У меня есть право вето на решения суда, касающиеся политических заключенных. Могу даже предложить тебе выбор – пожизненное заключение или двадцать лет каторги на твоем родном Промышленном отроге, – тут МакКлелан на мгновение поднял голову. – Мистер Тэтч, – позвал он, – согласно вашим расчетам, вы закончите с ним к утру?

Доктор, проверявший вместе с ассистентом готовность блестящего агрегата, отвлекся и растерянно улыбнулся:

– О, боюсь, что нет.

– Будут работать сверхурочно и все ради вас, господин Корф. Думаю, они сильно расстроились бы, исчезни ты сейчас, в самый разгар действия. Расстроились, но пережили бы.

– И что же вы желаете узнать?

– «Голос Эдварда МакКлелана» – где он?

Вальтер рассмеялся.

– Дался вам «Голос МакКлелана»! Надиктуйте сами, в конце концов.

– Корф! У тебя есть последний шанс избежать участи подопытного кролика. То, что с тобой сделают, на мой взгляд, слишком – чересчур! – мягкое наказание для такого садиста, как ты. Но тебе хватит, поверь мне. Я знаю, что валики с записью были у тебя. Ты их слушал? О чем там идет речь? Где они теперь?

– Как вы печетесь о последних словах своего дедушки. А вам не плевать на то, что инженеры изрядно поменяли его изначальные планы уже при строительстве?

– Как и при любой стройке, в Вавилон пришлось внести некоторые изменения. Об этом, что же, и идет речь на тех валиках?

– Нет, претор. Просто к слову пришлось. А где валики, я не знаю. Честно! Я их так и не увидел. Спросите Джейсона, в конце концов! Он ведь теперь пай-мальчик, – Вальтер искривил рот в ухмылке, сдерживая оскал. – Берегитесь его, Кристофер.

Претор отступил от стола, с презрением глядя на связанного жреца Сераписа. Вальтер уже не смотрел на него, а просто лежал, устало прикрыв глаза.

– Начинайте, доктор, – бросил МакКлелан.

Он отошел к самым дверям, но выходить не спешил. Он оглянулся и какое-то время смотрел на начинающееся действо.

Корфа опутывали проводами с длинными иглами на концах, вкалывали один за другим новые препараты. Рубаху просто разрезали, а одну из игл ввели под грудину, казалось, к самому сердцу.

– Доктор, вводить обезболивающее? – спросил один из ассистентов.

– Нет-нет! Нам нужно, насколько возможно, знать динамику всего процесса.

Тут доктор подошел к еще одному человеку, который сидел в углу, до этой секунды совершенно неприметно. Сжавшийся в громоздком инвалидном кресле, будто бы вросший в него, он напоминал оплавленную восковую фигуру – дефектную и гротескную.

Доктор, похоже, о чем-то посоветовался с ним, склонившись к самому лицу, в котором не хватало нескольких кусков плоти, а затем вернулся к столу с Вальтером.

Еще один ассистент вошел в лабораторию через двери с противоположной стороны. За его спиной, прежде чем сомкнулись створки, претор заметил полутемное помещение, полное горячих, белесых паров, а за ними – что-то громадное, блестящее, выпуклое, похожее на котел.

Решив, что определенно не хочет видеть дальнейшее развитие событий, претор вышел прочь. Ожидавший за дверью охранник смиренно и молчаливо последовал за хозяином. Уже когда они подходили к концу коридора, до них донесся крик Вальтера Корфа.

20. Рассвет

Легко и быстро поезд несся вперед. Из-за темноты тоннеля иногда даже трудно было понять, что он вообще движется, а не стоит на месте.

Хэзер долго дремала в широкой, теплой кровати, всем телом прислушиваясь к мерному гулу. Окончательно проснувшись, она набросила халат и вышла из-за высокой ширмы отделявшей спальную часть вагона от кабинетной.

Претор сидел за столом над ворохом документов, но смотрел не на них, а в черное окно.

– Скоро мы выедем на поверхность? – спросила Хэзер. – Все же не по себе ползти так, под землей.

– Мы очень высоко над землей, – напомнил претор. – Но на уровне поверхности Вавилона мы окажемся примерно через четверть часа. Прости, что не смогу провести с тобой все две недели.

– Ничего. Я рада и трем дням. А то место, куда мы едем, действительно настоящий Эдем?

– Оно именно так и называется. Очень тихое, живописное место. О нем знают лишь немногие, так что лучше не рассказывай о нем никому в Вавилоне.

– Эдем в Вавилоне! – мечтательно проговорила Хэзер, подходя к МакКлелану и кладя руки ему на плечи. – Какой красивый анахронизм. А яблони там есть?

– Конечно. И даже плодоносят дважды в год.

– И цветут… – продолжила Хэзер одними губами.

Вскоре действительно впереди забрезжил свет – вначале он просто будто бы обволакивал короткую гусеницу поезда претора, а затем озарил ее целиком. Поезд мчался к рассвету.

В самом Вавилоне было еще сумрачно – громоздкие здания жались одно к другому, отнимая у соседей клочки солнечного света.

Джейсон не спал всю ночь, хотя, мог бы почивать сном праведника – таковым его и представляли все газеты, таблоиды, все сплетни Вавилона. Несчастный, невинный, голубоглазый принц, чей разум был смущен змеем-искусителем. Что ж, в данный момент его разум действительно был смущен – он не знал, что именно делать дальше.

Он заверял Лефроя и Грево, что представления не имел о политической подоплеке Ложи Сераписа. Чушь! Конечно же, имел.

Он клялся, что готов отречься от всех идей Ложи, что готов предать Вальтера Корфа. И на самом деле предал.

Он раз за разом повторял, что не знает, существует ли вообще «Голос Эдварда МакКлелана»…

Без четверти шесть Джейсон поднялся с кровати и через пустой дом прошел в другое его крыло, в отцовский кабинет. Он без труда открыл дверь своим дубликатом ключа (о существовании которого отец, разумеется, никогда не знал), а после заперся изнутри. Он встал на колени перед огромным старинным письменным столом и коснулся изящной резьбы, украшавшей его стенки. Один из виноградных листьев под самой сенью столешницы был особым. Стоило надавить на два его кончика, а затем сдвинуть с места, дощечка рядом с ним открывалась, словно дверца. За ней находилась полость глубиной в локоть.

Джейсон нашел этот тайник в восемь лет и до сих пор удивлялся, как отец его не обнаружил. Юный МакКлелан прятал туда самые сокровенные, не предназначенные ни для чьих глаз вещи: вначале это была первая пачка дорогих сигарет, затем фотокарточка и письма одной юной, но уже замужней особы. А потом – переписка с некоторыми министрами и влиятельными людьми города, в которой они с опаской и втихаря, но огрызались на его отца, правящего претора…

Теперь же он извлек из тайника два тяжелых свертка, перетянутых бечевкой, взвесил их на ладонях. И положил обратно.

Теперь Вальтера можно считать похороненным заживо, все рыцари Ложи в тюрьме или сосланы, а передавать валики кому-либо Джейсон не собирался.

Правда, он не знал, что ему самому делать с этими записями. Он решил ждать – ждать того часа, когда такой Джокер пригодится и сможет сыграть важную роль в истории великого города…

Книга 2. Зверь об одной голове

Зверски убита дама из высшего общества. Полиция уверена, что орудовал безумец из Нижнего Города.

Однако частный детектив Антуан Грево с этим не согласен...

***

Книга 2. Зверь об одной голове

«И так многие двери оказались замурованы, на долгие мили не стало пути наверх.

Там, в глубине, теперь все сделано так, чтобы держать людей, как скот.

Что сотворили с моим детищем?»

Из откровения Эдварда МакКлелана, создателя Нового Вавилона

(Записано фонографически. Валик 2; дорожка 5)

1. В гостях у старушки

Хрум-хрум-хрум-хрум…

Впервые за долгие-долгие годы такой громкий и неестественный звук потревожил затянутое душными туманами пепелище. Громадный, пузатый паук, размером с небольшой домик, полз по былому полю брани. В брюхе «паука» сидели люди – они то и дело тянули за рычаги, поворачивали вентили, заставляя «паука» то бежать быстрее, то приостанавливаться, то поворачивать. Но главное, что интересовало людей, это окружающий мир – его они разглядывали во все глаза сквозь прозрачные стенки стеклянного брюха.

Людей было трое – лорд Джереми Блейк, его верный валет и блестящий механик Брукс, а также приятель и единомышленник лорда русский дворянин Николай Дурново.

Они покинули Альфа-Вавилон, чтобы в течение нескольких дней вариться в тесном брюхе паука, шагающего по землям старушки Европы.

– Поразительно! – выдохнул, едва обретя дар речи, Николай. – Никакие фотографии не сравнятся…

– О, мой друг, мы с вами сами сделали такие снимки, от которых весь Вавилон будет в восторге, – пообещал Джереми Блейк. – Брукс, поддай-ка пару!

– Слушаюсь, сэр! – радостно отозвался Брукс и потянул за один из рычагов.

В самом нутре паука что-то заклокотало, и он бодрее понесся вперед.

Вавилон они покинули ровно в 7.30 утра, но лишь к вечеру, наконец, вырвались из-под его сени. Теперь он был не над ними – он остался позади. Николай даже испугался в тот момент, когда впервые обернулся назад.

Все, что он знал, осталось там, в Элизиуме наверху. А эта костлявая, закоптелая махина, затмевающая собой небо, такое теперь далекое, была чужой, совсем непонятной. Лес ржавых мачт, похожих на остовы виселиц, а среди этих косточек – гигантские столбы-шахты, пронзающие и Альфа-Вавилон, и Землю.

Последний такой столб, увиденный ими, был давно заброшен и почти насквозь проржавел.

«Непременно сообщить инженерам, когда вернемся! – отметил Николай. – Нельзя это так оставлять». И лишь затем он вспомнил, что нет в этом деле никакой срочности – одна колонна для такого колосса это лишь винтик.

Итак, они оставили Альфа-Вавилон позади и двигались теперь на Север по пустошам, некогда бывшим полями сражений, по высохшим ядовитым болотам.

На следующий день в три часа пополудни они вошли в пустой Париж. Остановившись на одной из его площадей, «паук» затих – впервые после отбытия. Тогда люди услышали ветер.

В Вавилоне, с его заслонками, барьерами, вентиляцией, ветер метался лишь по самой окраине, да и там вел себя неприметно. Но здесь…

Да, если бы Земля была жива, то прохожие должны были бы предусмотрительно придерживать свои шляпы. Облака мелкой пыли неслись мимо вездехода, как привидения. В стенах полуразрушенных домов, в узких улочках слышался тихий, угасающий стон.

– Ветер воет! – восторженно прошептал Николай.

– Так пойдем, встретимся с ним! – предложил Джереми.

Все трое перебрались из своих кресел в верхний отсек, тесный и служивший одновременно и кладовкой, и спальней, и столовой. В центре отсека стоял небольшой круглый стол с тремя табуретками, а вокруг, изголовьями к стенам, находились три узких походных кровати. Над ними на крючьях висели защитные костюмы для выхода на поверхность: длинные, прорезиненные двубортные плащи, фуражки с плотным, широким козырьком, очки-окуляры и респираторы.

Облачившись в эти латы новой эпохи, путешественники стали по одному выбираться в последний отсек (крохотный тамбур, где можно было уместиться только сидя) и лишь затем – наружу. Последним на спину «паука» вылез Брукс. С собой он притащил два саквояжа разного размера.

Откинув лестницу, люди спустились, наконец, на Землю. В первую секунду у Николая закружилась голова и похолодели ноги – ему не верилось, что под подошвами тяжелых ботинок не полая оболочка с сотами жилых этажей, а настоящая плоть небесной сферы.

«Земля… – подумалось Николаю. Он вдруг присел на корточки и погладил затянутой в перчатку рукой темный, пыльный булыжник. – Мостовая Парижа… Возможно, никто не ступал по ней со времени Переселения. Или с ночи, когда все живое здесь, на берегах Сены оказалось выжжено германской авиацией…»

– Николас, друг мой! – окликнул его Джереми. – Идите же сюда – надо запечатлеть сей замечательный момент!

Николай подошел к нему и к Бруксу, который в эту минуту как раз открывал принесенные саквояжи. Из того, что был поменьше, он извлек, к изумлению Николая, бутыль шампанского и коробку с двумя бокалами.

– Шампанское?! Но мы ведь все равно не сможем… – Николай указал на свой респиратор.

Джереми махнул рукой.

– Важен сам ритуал, а нам совершенно ни к чему дурманить свой разум алкоголем. Мы в Париже, друг мой – в Париже, чёрт побери!

Тем временем, Брукс достал из второго саквояжа, побольше, фотокамеру, а с ней – набор сверхмощных ламп, недавно заменивших собою обычные пороховые вспышки. Хотя, хватало такой лампы на один снимок, зато получался он более четким. К тому же, лампы были незаменимы в условиях, где любая искра была нежелательна – например, во всё еще насыщенной ядовитыми газами атмосфере Земли.

Путешественники встали на фоне самого живописно разрушенного фасада на площади, и Брукс запечатлел на фотопластинах торжественное открытие бутылки шампанского, а затем – обоих господ с бокалами в руках.

Игристое вино они затем просто вылили на землю, – будто совершая ритуальное возлияние предкам и богине Гее – а бокалы от души разбили вдребезги. Початую бутылку оставили на ступенях парадной.

Николай вышел на середину площади и еще раз огляделся кругом. В полуразрушенной мансарде одного из домов ему вдруг почудилось движение. Затаив дыхание, он протер окуляры очков и подошел ближе к дому, но движущимся объектом оказалась истерзанная ветром, грязная занавеска, каким-то чудом удержавшаяся на сломанной раме окна.

2. На берегу

Поджав лапы, «паук» отдыхал на берегу Ла-Манша. Наверное, в сотне метров от него дремал в тумане проржавевший остов гигантского танка-вездехода, будто Левиафан, выползший погреться на берегу.

Наступала последняя ночь перед возвращением в Альфа-Вавилон.

Породистый русский дворянин, истинный английский джентльмен и простой добряк-механик сидели за круглым столом в жилом отсеке вездехода и, вкушая скромный походный ужин, делились впечатлениями от проведенных на Земле дней. Джереми Блейк уже строил планы на будущее – как они усовершенствуют вездеход и в следующий раз переберутся через пролив на Альбион.

– Лелею мечту, – признавался он, – побывать в фамильном поместье. Увидеть настоящее, старинное кладбище, а не стеллажи с урнами.

Брукс закивал:

– Если в Англии такие же туманы, как мы видели тут, все кладбища сейчас выглядят краше прежнего.

Николаю вспомнились иллюстрации к готическим романам и пейзажи с покосившимися, замшелыми надгробиями. Старое кладбище, где век за веком находили покой представители одного древнего рода… Хотя, теперь вся Земля представляла собою колоссальное кладбище.

Николай даже вздрогнул. Вся Земля – это значит до последнего островка с тремя папуасами и одной пальмой.

Воевали Европа, Азия, Япония, за ними – Китай и Соединенные Штаты. Повоевали, потравились и, как тараканы, поползли на Альфа-Вавилон. А эти три папуаса – может, так и сидят вокруг своей пальмы? Разве что кашляют почаще. А что если?..

Тут Николаю пришла на ум и вовсе крамольная мысль – что если и тут еще кто-то живет? Да, казалось бы, все знают, что вода и воздух Европы отравлены. Но не могла же ненависть, разлившаяся по Северному полушарию, отравить всю оставшуюся Землю! Это ведь невозможно. Мир слишком велик, слишком сложен…

Что если кто-то сумел тут выжить, приспособиться? Или, положим, не прямо здесь, а в той же Австралии, на островах Океании, на Огненной Земле или в глухой тайге, в Сибири.

«Нет, полно! Полно! – одернул себя Николай. – Разве мы бы тогда о них не знали? Даже если бы власти и скрывали, то люди бы узнали рано или поздно».

Но как Николай ни успокаивал себя, навязчивая мысль о возможности жизни на Земле никак не шла у него из головы.

Спать ему уже совершенно не хотелось, и он с охотой согласился дежурить первым (каждую ночь они бодрствовали по очереди на случай возможных непредвиденных обстоятельств). Однако, стоило Джереми Блейку и Бруксу уснуть, Николай едва не пожалел о своем выборе: теперь его начало глодать желание взять да и проверить, выйти во внешний мир без защитного костюма.

Ко всему прочему, еще и крышка верхнего люка была проложена резиной, при желании ее можно было открыть практически бесшумно.

Надеясь отогнать странные, почти бредовые мысли, Николай стал прохаживаться вокруг стола, но, проходя мимо спящих спутников, видел, что сон их безмятежен и крепок.

Николай спустился в брюхо «паука» (А что такого? Он решил проверить, все ли в порядке в отсеке управления…). Первым ему попался на глаза наружный термометр: он показывал +18 по Цельсию. На берегу Ла-Манша стоял теплый вечер. Нет, преодолеть дьявольское наваждение было решительно невозможно! Николай вернулся в жилой отсек. Там он тихо достал из аптечки целое полотнище марли и смочил его водой из графина, гнездившегося в лунке в центре стола. Затем отстегнул от фуражки и надел защитные очки. Эксперимент экспериментом, а рисковать зрением он не собирался.

Закончив приготовления и чувствуя себя совершенным безумцем, Николай взобрался по лесенке к самому люку и стал медленно поворачивать ручку клапана.

Перебравшись в тамбур, Николай закрыл за собой крышку люка и выждал с минуту. Наконец, стараясь не раздумывать, он приложил марлю к лицу и открыл верхний люк, ведущий наружу.

Тепло.

Так, что-то он позабыл. Ах да, дышать!

Убедившись, что влажная марля плотно прилегает к лицу, Николай сделал вдох. Медленно выдохнул, а затем вдохнул. Да, теперь он ощущал горьковатый запах паров и пыли, но дышать мог! На радостях он попытался сделать неглубокий вдох без марли, но его горло тут же перехватило, а легкие сдавило приступом кашля. Снова прижав к лицу марлю, Николай немного отдышался и вернулся в вездеход. Тут же достал из шкафчика флягу с коньяком, нацедил половину ее серебряной крышечки и залпом выпил.

Его утомленные спутники спали и ничего не слышали. С одной стороны, хорошо, что никто не задавал вопросов, не говорил, какой он сумасшедший, но с другой – он остался один на один со своей безумной вылазкой.

3. Старые планы

Наутро, за завтраком Николай между делом поведал спутникам о своей вылазке.

– Осмелюсь спросить, сэр, в своем ли вы были уме? – покачал головой Брукс.

– В каком своем уме? – махнул рукой Джереми. – Он же русский! И все же, Николас, нельзя было так рисковать. Неужели ты плохо учился в школе и не запомнил, что воздух Земли – ядовит?

– Захотел проверить сам. И потом – мне показалось, что это я не вполне приспособлен…

– Бежавших с заводов рабочих очень скоро находят в пустынях под Вавилоном. И если верить патологоанатомам, умирают они довольно мучительной смертью. Но скажи мне, что было бы, если бы ты потерял сознание и остался лежать в тамбуре? Как бы мы с Бруксом смогли выбраться и забрать тебя?

Николай сник. Наконец-то до него дошел весь подлинный ужас его затеи. Как он мог так рисковать своей жизнью и безопасностью товарищей?

Однако Джереми продолжил:

– И все же, на приеме в честь нашего возвращения обязательно расскажи об этом. Такой опыт любопытен настолько же, насколько и безумен.

В последние часы их путешествия, когда казалось, что они уже почти были дома, вдруг произошло непредвиденное.

Пыльный холм, по которому взбирался «паук», оказался заметенной песком и прахом крышей какого-то ветхого строения. Крыша, разумеется, рухнула, и «паук» повалился на бок, окруженный взметнувшейся черной тучей. Раздался неприятный хруст и жалобное скрипение.

Через несколько минут, поняв, что сами они в порядке, путешественники решились вновь надеть защитные костюмы и выйти наружу. К общему ужасу, оказалось, что у «паука» сломана одна из шести его ног. Да и повалился он крайне неудачно – так, что без помощи подъемников или, по крайней мере, десятка крепких мужчин, вряд ли смог бы теперь подняться.

Какое-то время все трое стояли и с горечью и совершенным бессилием взирали на своего искалеченного монстра. Им ничего не оставалось, кроме как продолжить путь своим ходом. Конечно, о том чтобы в назначенный срок достичь нужного подъемника, не могло быть и речи – надо было хотя бы подняться на Вавилон до темноты. К счастью, они уже находились под жилой частью полиса, и главной целью становились поиски действующего подъемника, предназначенного для остановки на поверхности Земли.

С собой взяли только необходимое: фляги с водой, фонарь, карты и фотопластины в герметичном ящике.

– За остальным, может быть, вернемся в следующий раз, – вздохнул Джереми, запирая вездеход.

Судя по имевшимся у них сведениям, ближайший подходящий им подъемник находился более чем в десяти километрах от места аварии. Успеть надо было до заката, и мешкать не стоило, тем более что под Вавилоном и без того было сумрачно круглые сутки.

Николаю казалось, что они, как дети, идут по огромному чердаку – по ровному пыльному полу, на котором взрослые строители позабыли всяческие мусор и ветошь.

Цель своего пути они заметили задолго до того, как достигли ее. Подъемник с выходом на поверхность имелся при угольном заводе. Вентиляция завода была проведена не только наверх, но и вниз, под днище полиса: клубы пара и дыма, окрашенные отблесками пламени, манили лучше любого путеводного маяка.

Колонна подъемника была в обхвате шире древнего баобаба. Дверца, ведущая внутрь, проржавела и оказалась на треть занесена песком, из-за кромки бархана выглядывал тонко вычеканенный герб Нового Вавилона, который использовался еще при стройке – грузы, отмеченные этим гербом, были неприкосновенны, их кража или порча карались с особой жестокостью. Две шестеренки – маленькая, прицепившаяся к большой, скрывающей в себе слившиеся, словно в поцелуе, лики Луны и Солнца – стали когда-то символами нового мира и новой жизни…

Снаружи открыть дверь, разумеется, было невозможно, так что Джереми поднял с земли крупный камень и стал ритмично стучать по стальной стене. Стук раздавался внутри колонны гулким эхом, и вскоре, будто в ответ на него, сверху послышался скрежет механизмов. Ошибки быть не могло – с Вавилона за ними спускались люди.

Наконец, скрежет прекратился – подъемник замер на уровне поверхности – и дверь открылась. Открылась, чтобы затем мгновенно захлопнуться, едва впустив троих путешественников.

Рабочие, пара здоровых ребят, смотрели на них, как на привидений, и в первые мгновения даже не знали, что сказать. Правда, то, что под респираторами оказались обычные человеческие лица, их немного успокоило.

– Я – лорд Джереми Блейк, – кратко представился Джереми. – Со мной мои спутники – Николай Дурново и Джонатан Брукс, мой механик. Мы совершали путешествие на вездеходе, но он, к сожалению, вышел из строя. Так что ваш подъемник – наш единственный путь домой. Благодарю вас, господа.

Рабочие, похоже, не поняли и половины того, что им сказали (в Нижнем городе, в отличие от Верхнего, народ все еще говорил на разных языках), но двух господ и их механика наверх отвезли. Вопросы задавать не решались.

Поднимаясь к пятнышку багрового света по темной шахте, Николай стянул с головы фуражку и вздохнул:

– Ну, почти дома.

Как оказалось, он жестоко ошибался.

Из одного завода они попали в другой, затем – в следующий. Тут Джереми Блейк впервые недоуменно тряхнул головой – судя по картам Вавилона, что имелись у него, здесь должны были начаться жилые кварталы рабочих. Но там, где по бумагам значилась зона отдыха с искусственной лужайкой, стояла закоптелая проходная.

– Ничего не понимаю. Точнее этих планов в Вавилоне нету! Почти полная копия планов Эдварда МакКлелана с внесенными им же корректировками.

Поскольку друзья лорда Блейка ждали их в совершенно ином месте, надо было, если не добраться до них как можно скорее, то хотя бы сообщить о сложившемся положении. Когда они отправились на поиски телефонного аппарата, на заводах начался пересменок – после дневной смены наступала ночная. Бесконечные коридоры, ведущие неведомо куда, наполнились невероятным количеством народа. Заплутавшим путешественникам не оставалось ничего другого, кроме как встать на высокий выступ у самой стены и ждать, пока людской поток иссякнет. А поток этот в какой-то момент показался вовсе бесконечным… Здесь, в Нижнем городе вообще было очень скудное освещение. Электрические лампы имелись только в нескольких виденных цехах, в основном же помещения освещались при помощи газа, а кое-где и вовсе – масляных фонарей. Здесь, в переходе добрая половина таких фонарей погасла или разбилась, уступив место привычной для рабочего люда темноте, и толпа людей двигалась однородной массой от одной светлой прорехи до другой.

Затем все закончилось, и путники отправились на поиски управляющего хотя бы одного завода. Однако дальше надзирателей они пробиться не смогли, да и те, похоже, вовсе не понимали, с кем говорят, и чего странным господам надо.

Когда же они в третий раз наткнулись на крайне нелюбезного надзирателя, Николай понял – заблудились. Тут уже никакие карты и планы не могли помочь. Связи с Верхним городом у них не было, а точной дороги туда не знал ни один из окружавших их жителей подземелий – на слишком большой глубине они находились.

Наконец, когда время перевалило уже за полночь, они вышли к тоннелю, по которому пролегала железная дорога. На платформе толпились рабочие, ожидавшие поезда.

– Доберемся ли мы по этой дороге к выходу из Нижнего города? – поспешил спросить Джереми.

– Доберетесь, – отвечали рабочие. – Если до конца доедете.

Решив, что альтернативы все равно нет, путешественники сели в подошедший поезд вместе с рабочими.

Скамьи были жесткими, вместо стекол в окнах – деревянные решетки, зато и проезд оказался бесплатным.

– Откровенно говоря, я чувствую себя бесконечно виноватым за то, что втянул вас в эту авантюру, друг мой, – признался Джереми, когда поезд тронулся.

Николай поморщился.

– Бросьте! Зато мы увидели поистине все сферы мира. Верно, Брукс?

Механик в ответ на это лишь передернул плечами и еще раз опасливо огляделся по сторонам. Он не разделял восторгов Николая и не видел ничего интересного в окружающей их экзотике.

4. Край

Проснулся Николай от яркого света. Вначале он решил, что просто видит следующий сон – поезд стоял у платформы, залитой солнечным светом. В вагоне, кроме него и его спутников, не оставалось никого.

– Что ж… Нам не соврали хотя бы насчет того, что из Нижнего города так можно выбраться, – слегка раздосадовано произнес Джереми Блейк.

– Где мы? – спросил Николай.

– Мы на краю Вавилона. Перед нами – промышленное полотно Транссибирского тоннеля. Зато отсюда мы можем выбраться наверх, к Транспортному узлу. Идемте, пока нас не повезли обратно в адское пекло.

Все трое вышли из вагона и, не успели они дойти до конца платформы, как поезд действительно дал задний ход и вновь скрылся в тоннеле. Пройдя по открытой галерее, состоявшей, казалось, из сплошной, скрученной в трубу решетки, нависавшей над земным смогом, усталые путники попали на средний уровень, в промышленное депо.

Тут все выглядело уже более привычно и пристойно – все-таки сюда время от времени спускались деловые люди из Верхнего города. Под уже ставшими привычными изумленными взглядами путешественники прошли в административное здание. Имевшийся в тамошнем холле (и в общем доступе!) телефонный аппарат показался им и божественным даром, и вершиной развития цивилизации. Никого не спрашивая, Джереми тут же кинулся к нему, сорвал трубку и принялся взывать к телефонному узлу. Брукс, видя, что дела налаживаются, остался у дверей покурить вместе с компанией грузчиков.

Николай, таким образом, оказался в одиночестве. Он прошелся по холлу, разглядывая окружающую обстановку. Проходящим мимо него людям он просто улыбался – ну не объяснять же всем и каждому, кто он, откуда и почему так одет.

И вдруг ему улыбнулись в ответ. Вернее, даже не ему лично – он просто встретился взглядом с человеком, который так же, как и он, дежурно всем улыбался. Этим человеком оказался совсем молодой юноша в очень опрятном костюме, пальто и блестящем цилиндре. Он как раз выходил из дверей вокзального медицинского кабинета. На вид ему было не больше двадцати, нижняя губа то ли растрескалась, то ли была искусана совершенно по-детски, а на лбу у правого виска от брови до светлой шевелюры белел грубый шрам.

– Извините, мсье, – пролепетал юноша, едва не налетев на Николая. Все так же, с улыбкой, но теперь немного виноватой.

– О, право, ничего страшного! – ответил Николай. Он мог бы просто вежливо кивнуть, но, распознав в юноше жителя Верхнего города, отчего-то захотел завести с ним разговор. – Николай Дурново, – представился он.

– Чарльз Беккер, – с охотой представился юноша в ответ. – Но, позвольте спросить, какими же судьбами вы оказались здесь? Да еще в таком причудливом облачении.

– Боюсь, вы не поверите!

– Если расскажете, то, может быть, и поверю.

– Мы с друзьями спускались на поверхность Земли.

– Невероятно! Мсье, неужели вы не шутите?

– Нет. Сами в этом убедитесь, когда все газеты опубликуют наши снимки. Сделанные в Париже – в Париже! Представляете?

– Бог ты мой! Это, должно быть, было незабываемо.

– Ни на что не похоже. Ну а вы – что делаете на этом вокзале? Сопровождаете ценный груз?

– Нет. Я делал прививки некоторым рабочим. В Нижнем городе, знаете ли, столько различных заболеваний.

– Воображаю. Так вы – врач?

– Да. Ах нет, простите! Простите. Что я такое говорю? Я фельдшер! Я служу при вавилонской Академии наук. В общем-то, почти врач.

– Часто бываете в Нижнем городе с профессиональными визитами?

– Иногда. Когда во мне есть необходимость. А знаете, я ведь, кажется, о вас слышал…

– Да? Мир Альфа-Вавилона тесен, – развел Николай руками.

Тут к ним подошел невероятно довольный Джереми Блейк. Николай представил обоих друг другу и спросил, удалось ли сообщить об аварии и их нынешнем месте пребывания.

– Да, все улажено, – ответил Джереми. – Через каких-то полчаса за нами прибудут. А пока мне дьявольски хочется кофе. Мистер Беккер, где здесь буфет? Только не говорите, что его нет на этом вокзале!

Чарли рассмеялся и любезно объяснил, как пройти к буфету для начальства и гостей из Верхнего города. От предложения присоединиться он отказался, сославшись на неотложные дела, и, пожелав новым знакомым удачи, ушел.

5. Кружево и кровь

На третий день после возвращения в Вавилон, лорд Блейк запланировал торжественный прием с небольшой экспозицией: «Хроники путешествия по Европе». Публике должны были представить снимки, которые путешественники сделали за время пути. Хотели также похвастаться и вездеходом, но, коль скоро тот оказался утерян, пришлось довольствоваться экспериментальным образцом, рассчитанным на одного водителя и без жилого отсека.

Джереми Блейк и Брукс с головой ушли в подготовку. Николай помогал им по мере сил, но непосредственно накануне приема отправился на ужин к князьям Гагариным. Отказать этому семейству у него не было никакой возможности, ибо матушка его имела серьезные виды на брак племянника с младшей дочерью Гагариных – Машей. А Николай не имел ничего против ни этих видов, ни самой Маши. Вот перспектива союза с ее сестрой Ириной заставила бы его задуматься о принятии пострига. Красавица с лазоревыми глазами и коралловыми губками, Ирина Гагарина очаровывала новых друзей, но очень скоро теряла большую их часть.

– Скверная девка, – заметил как-то Николаю по секрету его дядюшка. И Николай не мог не согласиться.

Он в жизни не встречал более расчетливой и себялюбивой натуры, чем княжна Ирина. Ей многие прочили унылую долю старой девы, но ее саму такой исход либо вовсе не тревожил, либо не представлялся возможным.

Около полугода назад в доме Гагариных произошел скандал, так и не вышедший, правда, за его порог. Причиной стала, как всем и каждому было ясно, очередная любовная связь Ирины. С кем – так и осталось тайной. Зато довольно долго ходили слухи, что князь Дмитрий Аполлонович Гагарин, отец Ирины, готов был отречься от дочери и едва не проклял ее. Одному Богу известно, как супруга князя, Ольга Сергеевна, умолила тогда мужа простить Ирину. Та повинилась перед отцом, страсти улеглись, и какое-то время княжна вела себя вполне пристойно… Правда, в последние недели по салонам и страницам желтой прессы вновь поползли ядовитые слухи.

Но, коль скоро Николай не пал жертвой этого ясноглазого чудовища, присутствие Ирины на ужине его мало волновало. Главное, что там он увидится с Машей.

Николай позволил себе явиться с небольшим опозданием, подготовив оправдание, что он-де еще не привык к режиму Вавилона. Впрочем, объяснений у него никто не стал спрашивать – в доме князей Гагариных он считался уже практически зятем.

В трехэтажном особняке, перенесенном когда-то с одной из набережных Петербурга, было, как обычно, по-семейному шумно и уютно. Хозяйка дома, Ольга Сергеевна, первая встретила гостя, едва он вошел в просторную залу.

– Николай Константинович, вот и вы! Ох, как мы все переживали за вас – как вы там в этих дебрях, в этой пустыне! А эти кошмарные слухи о еще неразорвавшихся снарядах!..

– Ольга Сергеевна, к вам я бы выбрался из любых дебрей.

– Пойдемте же к остальным – все хотят посмотреть на героя, узнать подробности приключения из первых уст. Девочки, как всегда, задержались, вы уж простите их. Но они вот-вот спустятся!

Ольга Сергеевна подвела гостя к Дмитрию Аполлоновичу, сидевшему в кресле возле камина. Он часто проводил вечера именно так – все друзья и близкие знали, что у старика больные ноги и он не может ходить по залам, привечая гостей. Так что изрядная часть их собиралась вокруг хозяина – выглядело это даже несколько торжественно, особенно учитывая, что князь был очень высок ростом, статен, а его худой лик с большими внимательными глазами казался сошедшим со старинных икон.

– Николай Константинович, – протянул он, увидав будущего зятя, и улыбнулся. – Ну, подойдите же, дорогой мой. А мне все про вас утром доложили!

– Кто же доложил? – искренне удивился Николай.

– Управляющий с моего завода сегодня телеграфировал. Его надзиратели, мол, известили, что трое странных личностей по округе блуждали и спрашивали выхода. Скажете, не вы с лордом Блейком и его лакеем то были?

Гости, стоящие вокруг, рассмеялись.

– Где ж он был, ваш администратор, когда мы там метались, как Данте с Вергилием? – вздохнул Николай, посмеявшись вместе с остальными.

Тут все гости в зале смолкли, насторожившись. Никто не мог понять, действительно ли сверху только что раздался полный ужаса женский крик. Быть может, им всего лишь померещилось?

Но второй крик, еще более отчаянный и громкий, развеял их сомнения.

Несколько человек из мужской прислуги, что была в залах, тут же бросились наверх. Николай с Ольгой Сергеевной поспешили следом.

– Ах, должно быть, это какая-то дурная шутка Ирины, – нервно пробормотала Ольга Сергеевна.

Николай, конечно, понимал, что она сама ни на грош не верит собственным словам. Ведь кричала явно Маша…

Но, стоило им подняться на второй этаж, как сама Маша бросилась к ним навстречу. Бледная, перепуганная, она лишилась чувств на руках у матери. Девушку сразу уложили на кушетку тут же, в коридоре. Убедившись, что с невестой все в порядке, Николай поспешил в комнату, из дверей которой та выбежала в таком ужасе – в комнату Ирины.

Николай остолбенел на пороге, увидав кровать, буквально залитую кровью. Кровавые следы и отметины были и повсюду в комнате – на коврах, на светлой обивке стен, на занавесках, колышущихся у распахнутой балконной двери. На маленький балкончик с низкими витыми перилами вышли прибежавшие на крики лакеи. Одного, самого юного, товарищи еле успели подхватить, прежде чем он упал в обморок – его ввели в комнату и усадили на табурет у окна. Другой лакей тут же побежал прочь, причитая: «Полицию! Полицию!»

Николай отступил, пропуская его, а сам поспешил к опустевшему балкону. Он не сразу осознал то, что увидел внизу, на гравиевой дорожке внутреннего двора.

– Что там? Что там?! – услышал он встревоженный голос Ольги Сергеевны.

Николай едва успел остановить ее на пороге балкона, не дав ей выйти – не дав увидеть, что там!

6. Новое дело Антуана Грево

Детективу Антуану Грево позвонили из Нового Скотленд-Ярда в начале первого часа ночи. И, хотя ему довольно часто звонили из Нового Скотленд-Ярда, и в эту ночь он все равно не спал (в кои-то веки сел за чтение свежих трудов по антропологии), он все же счел такой поздний звонок бестактностью. Но едва услышав, в чем дело, тут же позабыл о нормах этикета и собственном недовольстве.

Буквально через четверть часа он уже был в морге при Новом Скотленд-Ярде.

– Подробности! – воскликнул он. – Как это случилось? Свидетели?

Начальник полиции Лефрой и главный медик, мистер Сэлз, уже ожидали его подле так взбудоражившего всех трупа.

– Княжна Ирина Гагарина, – мистер Сэлз указал на несчастную покойницу в розовом вечернем платье. – Погибла сегодня, упав с балкона своей собственной комнаты в особняке Гагариных.

– Лицо обезображено не в результате падения, как я понимаю? – уточнил Грево на всякий случай.

– Нет. Незадолго до оного.

– То есть она была еще жива?

– Да.

– Господь милосердный!

Грево подошел ближе, не вполне веря своим глазам. Лицо несчастной было изуродовано до неузнаваемости. Нос отсутствовал полностью – не только кожа и хрящи, но и мышцы, и ткани вокруг него, и даже центральная часть верхней губы. Жуткая гримаса обнажила аккуратные, белоснежные и такие бесполезные теперь зубки.

Грево быстро осмотрел ее руки и ноги.

– Она была связана, но не сильно и почти не вырывалась! Затем, похоже, путы ослабили, она смогла освободиться, но лишь чтобы… Несчастная! Невероятно. Должно быть, ее накачали наркотиками… Да, на шее след от укола. Кровь уже отправили в лабораторию на анализ?

– Разумеется. Сразу же! – сообщил Сэлз.

– Где отрезанная часть лица?

– Не найдена. Возможно, преступник унес ее с собой.

– Как и когда обнаружили тело?

– Сегодня у князей Гагариных был званый ужин, – отвечал Лефрой. – Ирина и ее сестра Мария задержались наверху и долго не выходили к гостям. Мария объяснила свою задержку тем, что у нее никак не проходила головная боль. Когда она почувствовала себя лучше, то отправилась к сестре. На стук никто не вышел и не открыл дверь, но Мария услышала какие-то странные звуки и решилась войти. Тогда она увидела свою сестру с изуродованным лицом, всю в крови, мечущуюся по комнате. Не понимая, что она делает, Ирина бросилась на балкон. Перила были низкие, и, не удержав равновесия, она упала и разбилась насмерть.

– Где теперь Мария? – спрашивал дальше Грево.

– Дома. За ней присматривает врач Гагариных. Разумеется, пришлось вколоть несчастной девушке морфий.

– Так-так. Значит, сегодня от нее вряд ли удастся чего-то добиться. Но мне надо как можно скорее увидеть место преступления. Еду немедля!

Николай сидел в малой гостиной особняка Гагариных с рюмкой коньяка. Он пил уже третью, но толку с них было, как с родниковой воды.

Ему пришлось взять на себя обязанности главы семьи, поскольку Дмитрий Аполлонович оказался не в состоянии общаться с полицией в силу возраста и пережитого ужаса. Николай только радовался, что ни он, ни Ольга Сергеевна так и не увидели лица Ирины. О, если бы только можно было оградить и Машу от этого ужаса!

Посреди ночи, когда полиция, казалось бы, заканчивала с осмотром дома, вдруг явились двое новых полисменов с неизвестным господином, одетым весьма небрежно.

– Антуан Грево, частный детектив, – представил его один из полицейских. – Здесь находится с разрешения начальника полиции господина Лефроя.

Николай пожал детективу руку.

– Добрый вечер, мсье Грево. Князь Гагарин, к сожалению, не может говорить с вами лично, но он позволил мне вести дела от его имени. Николай Дурново. Я помолвлен с его дочерью, Марией…

– Мсье Дурново, примите мои искренние соболезнования.

– Благодарю, мсье Грево.

– Вы позволите осмотреть дом?

– Он в вашем полном распоряжении. От меня потребуется еще что-то?

Грево на мгновение призадумался.

– Если вам угодно будет мне помочь, господин Дурново…

– Охотно! Если я не займу себя делом, то, верно, сойду с ума.

– Вы вхожи в этот дом и, более того, уполномочены вести дела от имени хозяина. Поэтому ваше содействие в этом деле будет бесценно. Вы не могли бы помочь мне с осмотром дома и в общении с семейством Гагариных?

– Буду счастлив, мсье.

– Насколько, я знаю, у князя сейчас врач.

– Да, Ольга Сергеевна… то есть – его супруга также при нем.

– Что ж, тогда пока займемся осмотром места преступления. Проводите меня, мсье Дурново?

– Конечно, идемте.

Отставив бокал с остатками коньяка, Николай подумал, что, хоть и запоздало, но тот все же ударил ему в голову. Залы, коридоры и лестница Гагаринского дома виделись ему, словно в тумане – словно через стекло иллюминатора там, на Земле…

– Вы слышали, мсье Грево, что мы с лордом Джереми Блейком спускались на Землю?

– Да, надеялся попасть на завтрашний прием в Ботаническом саду, но, похоже, не выйдет.

– Если желаете, позже я расскажу вам все.

– Охотно выслушаю.

– И о том, как я выглянул из вездехода без респиратора. В какую-то секунду мне показалось, что там можно жить. Хотя и не слишком хорошо…

– Подобные ностальгические эксперименты очень опасны, господин Дурново, и до добра не доводят, – заметил Грево.

Впрочем, Николай мигом забыл об эксперименте и о Земле – они подошли к дверям комнаты Ирины. Незапертая дверь распахнулась от легкого толчка и перепачканная кровью спальня предстала перед их взорами. Окончательно остывший ужас – печать на прошлом.

Туман спал с глаз, голова прояснилась. Николай стоял, словно налетев на прозрачную ледяную стену.

– Здесь… – вымолвил он севшим голосом. – Разрешите, я останусь в коридоре?

– Не только разрешаю, а даже настаиваю. Люди на месте преступления лишь мешают расследованию. Но если в вас еще есть силы, я бы попросил вас ответить на пару моих вопросов.

– Конечно, мсье.

– Прекрасно.

Грево вступил в спальню.

7. Ночной дом

Оказавшись в комнате княжны Ирины, Грево внутренне содрогнулся. Казалось, он давно привык ко всему. Но теперь, вспоминая, что сотворили с юной девушкой, видя залитую кровью кровать, он с трудом сдерживал злость и абсурдный животный ужас перед существом, способным на такое злодеяние. Хотя, как от первого, так и от второго теперь было мало толку.

Грево стал осматривать помещение. К счастью, никто не додумался прибраться. Так что оставалась надежда, что сквозь следы побывавшей здесь полиции, он все же увидит детали преступления.

– Во сколько вы прибыли в дом Гагариных, мсье Дурново?

– Около десяти вечера.

– Когда прибежали на крик вашей невесты?

– Вскоре после этого. Наверное, через четверть часа.

Итак, основное действие произошло на кровати. Княжна была привязана за руки к резному изголовью – привязана кушаками из собственной гардеробной. Именно там убийца, притаившись, выжидал удобного момента.

Так, стоп! – скомандовал сам себе детектив. Уже появляются поспешные и от этого, возможно, ложные выводы. Маньяк, с которым они имеют дело, – изощренный садист, но пока не убийца. И от этого все сложнее, страшнее и запутаннее.

– Осмелюсь спросить: те слухи о княжне Ирине, что ходили в свете и в желтой прессе, правдивы?

– Боюсь, что до последнего слова. Думаете, могла ее личная жизнь стать причиной ее гибели?

– Это более чем вероятно, мсье Дурново. Надо только выяснить, кто именно и почему совершил подобное. Враг, соперница, отвергнутый или брошенный любовник, а то и вовсе поборник морали. Хотя, такой рьяный в нашем Вавилоне вряд ли найдется.

Антуан Грево несколько раз обошел комнату, всматриваясь в окружающие предметы. С таким же вниманием обычно вслушиваются в песню на малознакомом языке – с каждым новым разом понимая все больше.

«Вот здесь все началось», – понял он, подойдя к туалетному столику. Слева от него была дверь гардеробной: за ней чудовище и спряталось, пробравшись в дом, и стало поджидать свою жертву. На самом столике остались раскрытыми пудра и румяна, дорогие духи были вынуты из коробки – последние, не нанесенные штрихи.

Чудовище дождалось, пока служанка помогла княжне одеться, а затем вышло. Княжна Ирина не закричала и не попыталась бежать в этот момент. Она знала своего мучителя и не ощущала с его стороны никакой угрозы для себя. Быть может, лишь немного удивилась, увидев его, выходящим из гардеробной. А он, не теряя времени, вколол ей наркотик и поволок на кровать…

Со спинки кровати все еще стекал на смятые подушки длинный кушак из плотного кружева. Ноги жертвы чудовище, похоже, не зафиксировало – оно сидело на ней сверху.

Сняв уже после путы со своей истерзанной жертвы, маньяк, коль скоро его никто более не заметил, выбрался из комнаты через балкон. Грево, следуя своим мыслям, вышел на балкон и сам. Да, казалось бы, лучше не придумаешь – вдоль стены по тонкой железной решетке стелилась упругая вязь дикого винограда.

– С чердака есть выход на крышу, мсье Дурново?

– Да. Но он, вероятно, закрыт.

– Пожалуйста, идите на чердак, откройте выход и ждите меня возле него.

– Понял вас, господин Грево.

– До встречи.

Взобраться на крышу, вопреки ожиданиям, оказалось довольно легко: решетка, на которой рос виноград, была крепкой, из эмалированного металла, да и густая вязь старых лоз уже обрела неплохую прочность.

А крышу, очень и очень пологую, с низким бортиком словно создавали для прогулок. Переводя дыхание, Антуан Грево выпрямился и огляделся по сторонам.

Перед ним простерся Вавилон. На секунду детектив забылся, всматриваясь в величественную и в то же время жутковатую картину. Свечение уличных фонарей пробивалось сквозь вуаль вечного смога, преломлялось и искрилось в ней. Начало и конец улицы терялись в тени и дымке, а дома соседних кварталов и дальние районы полиса казались сейчас мифическими, хмурыми горами и курганами. Будто споря с ними, поблескивал в сплетении улиц слиток золоченого купола православного собора…

Грево опомнился и приступил к осмотру крыши.

На жестяном краю, над виноградом, сохранились следы от окровавленных пальцев. Чудовище, несомненно, прошло здесь, а затем перебралось на крышу соседнего дома по обтянутому резиной жгуту сплетенных проводов, который тянулся над всеми домами. И так дальше и дальше. К тому моменту, когда княжна Мария увидела, что произошло с ее сестрой, оно было уже далеко. Наверняка, спустившись с крыш на мостовую, перешло в Нижний город, чтобы затеряться во тьме черни.

Антуан Грево снова взглянул на следы окровавленных ладоней и понял, что в них есть что-то неправильное. Он склонился пониже. Судя по следам – руки как руки, не слишком большие, с тонкими пальцами, могут принадлежать как молодому мужчине, так и крупной женщине.

«Ерунда какая-то! – осознал он. – Неужели этот зверь полз бы по зарослям винограда, хотя бы не вытерев руки? Не сняв перчатки? Он бы давно сорвался вниз. Это, конечно, было бы прекрасным исходом дела. Слишком…».

Грево приложил свои ладони к смазанным следам и усмехнулся – чудовище сидело на краю крыши и прислушивалось к тому, что происходит в доме! И лишь затем убежало.

И значит, на крышу оно вылезло через чердак! И значит там, на чердаке надо искать его след.

– Мсье Дурново, – позвал детектив отчетливо, но не слишком громко, чтобы не потревожить людей в доме.

Ответа не последовало.

Он пошел по крыше, то и дело замечая на ее пластинах бурые пятна.

Вскоре он набрел на открытое оконце и за ним – вернее, под ним – обнаружил Николая Дурново. Тот был бледнее прежнего, а на Грево воззрился, словно перед ним предстал маньяк собственной персоной.

– Что случилось? – поинтересовался Грево.

– Я кое-что нашел, – сообщил Николай, медленно переводя дыхание, словно справляясь с приступом рвоты.

Грево спрыгнул на пол чердака и посмотрел туда, куда указал Николай.

Чердак, обширный, но низкий и душный, был освещен язычками пламени, тающими в газовых рожках. Он повторял своими очертаниями и изгибами планировку дома, и через каждые несколько метров возвышались колонны дымоходов разной толщины.

На одну из таких труб – необъятную и неровную кирпичную глыбу – и указывал Николай. На полу у ее подножия стояла открытая фарфоровая шкатулка с жемчугом и отрезанным носом.

Антуан Грево зажег спичку и, сев на корточки, присмотрелся – да, это и была часть лица Ирины, отрезанная чудовищем.

А вместе с ней среди жемчуга лежала стеклянная ампула – размером с фалангу пальца, с горлышком со следами сургуча, без штампов и следов этикеток.

Такие ампулы часто поставляются пустыми во многие лаборатории и в весьма больших количествах. А раз ее запечатали сургучом, значит, намеревались длительное время хранить что-то важное, какой-то уже готовый препарат. Вероятнее всего – собственного производства. Возможно, этот маньяк имеет непосредственное отношение к медицине или химии.

Спичка погасла, Грево достал из коробка и зажег следующую. Что-то должно быть – что-то еще. Неспроста улики оставлены тут, словно на витрине. Выпрямившись в полный рост, чуть ниже уровня глаз он увидел два кирпича, отмеченные кровавыми мазками.

Они легко поддались нажатию и утонули в стене. Тут же часть кладки со скрипом просела – открылась потайная дверь.

– Мсье Дурново, у вас нет с собой револьвера?

– Нет, не имею привычки носить оружие.

– Я тоже. А жаль. Что ж – придется надеяться на удачу и собственные физические возможности. Если хотите подождать здесь, то я…

– Если вы считаете, что я позволю вам идти туда одному, то вы плохо себе представляете, что такое русский дворянин!

От собственных слов Николай обрел твердость духа и подошел к Грево, стараясь, впрочем, не глядеть на все еще стоящую на полу шкатулку.

При свете очередной спички они стали спускаться вниз по старой лестнице. На светлых деревянных ступенях виднелись кровавые отпечатки. Что там отпечатки – в своем воображении Грево ясно увидел, как чудовище ползло по этой лестнице (идти прямо оно не могло – его трясло от волнения).

Лестница закончилась, сделав единственный поворот. Прямо перед Грево оказалась завеса из легкой светлой газовой ткани.

Спичка погасла. Несколько секунд они простояли в полной темноте и тишине, внимательно прислушиваясь, и, лишь убедившись, что здесь кроме них никого нет, Грево отдернул завесу и зажег следующую спичку.

Они вошли в маленькую комнатку с потолком, низким настолько, что оба они – мужчины не самого высокого роста – почти касались его головой. Стена по левую руку от входа была скошенной и нависала над обширным низким диваном.

Первым делом Грево двинулся вдоль ровной стены, ища газовый рожок. Тот вскоре обнаружился, и, мгновение спустя, пламя радостно ожило под плафоном из розового стекла. Наконец, стало возможным как следует осмотреться.

Дверца напротив проема, затянутого сиреневым газом, вела прямо в гардеробную княжны Ирины, но с той стороны выглядела как одна из панелей на стене.

Убранство самой комнаты было довольно кокетливым: множество подушек, валиков, пледов, низкий столик в восточном стиле, комодик в стиле ампир, легкий, пушистый ковер на полу. Стены были почти полностью забраны все тем же сиреневым тюлем, а за ним проглядывала старая обивка стен – цвета слоновой кости, простая и без узоров, сохранившаяся со времен основания Вавилона и установки самого дома.

И повсюду кровавые отпечатки. Чудовище металось здесь, вытирало свои руки о тюль и покрывала, не знало, куда деть безжизненный, но еще, должно быть, теплый кусок плоти. Затем выбралось на чердак, на крышу (там оно подбежало к краю крыши и задержалось, слушая крики княжны Марии) и лишь после всего этого умчалось прочь. Да, просто-таки улица Морг.

Тут Грево заметил на одной из подушек мертвый цветок. Мертвый во всех смыслах: лишь искусственный стебель из точеного дерева, без листьев и лепестков. Они лежали тут же, на полу, изорванные в мелкие клочки, в конфетти. Сидя здесь, готовясь к своему страшному делу, чудовище нервничало.

У него наверняка тонкие пальцы, руки не привыкли к грубой работе и имеют высокую чувствительность. Слишком уж ровные и мелкие «конфетти» получились.

Физически сильный, явно не старый мужчина, явно житель Верхнего города, на сторонний взгляд, наверняка, интеллигентный и спокойный.

Итак, неплохо для наброска…

Разобравшись со следами чудовища, Грево приступил к следам Ирины. Для чего девушке с ее увлечениями служила эта комната, догадался бы и последний рабочий, не видавший в своей жизни ничего, кроме общежития и угольной печи. Но ведь это было и ее скрытое убежище…

В комодике, помимо запасов ликера, шоколада и кокаина, нашлись деньги и три пачки писем. В одной были письма от самых разных мужчин, поклонников княжны, во второй – письма от подруг, в которых те делились с ней подробностями своей приватной жизни. В этой пачке в основном встречались имена Кэролайн Вуд, молодой вдовы, и Анны Честер – совсем юной девицы, лишь недавно начавшей выходить в свет.

Однако наиболее любопытной Грево показаласьтретья – самая тонкая пачка. То было несколько коротких признаний в любви, напечатанных на машинке.

«Вы знаете, кто я…» – так начиналось каждое из них.

– Не следует ли нам сообщить полиции о том, что нашли? – спросил Николай, топтавшийся на месте и лишь наблюдавший за детективом. Присесть куда-либо он не решался.

– Разумеется, я сообщу, – заверил его Грево. – Когда зайду побеседовать с господином Лефроем. Скажите, господин Дурново, вы отправитесь ночевать домой или останетесь в этом доме?

– Останусь здесь. Мне уже приготовили комнату.

– Замечательно. Тогда, пожалуйста, позвоните мне завтра, когда господа Гагарины будут в состоянии побеседовать со мной.

– Да! Непременно.

– Благодарю, мсье. Я оставлю свой номер. Если не застанете меня дома, скажите моей квартирной хозяйке, что это вы – она сумеет меня найти. У нее восхитительный талант – находить меня, где бы я ни был…

Проводив детектива со всеми его находками, Николай вернулся в гостиную к недопитому коньяку, при виде которого теперь испытал легкую дурноту.

Но едва Николай опустился в кресло, как вошел доктор семейства Гагариных. Невысокого роста, уже лысеющий, хотя не старый еще человек. Почти во всех, кто его знал, он вызвал неизменное чувство приязни.

– Прошу прощения, что беспокою, – мягко заговорил он, – но я только теперь счел возможным оставить Марию одну.

– Она спит?

– Да, я сделал ей еще один укол успокоительного.

– А Дмитрий Аполлонович?

– Здоровье и его, и супруги теперь вне опасности. Они должны проспать до утра, – доктор замялся, тревожно подбирая слова. – Мне очень жаль, что так вышло… Прошу, примите мои искренние соболезнования. Я знаю, что вы уже практически член семьи…

– Спасибо, доктор Бейкер, – искренне поблагодарил Николай.

Доктор кивнул, пряча глаза, но все же решился тактично поправить:

– Беккер.

Николай нахмурился.

– Беккер… Где еще я мог о вас слышать?

Доктор нерешительно улыбнулся.

– Вы вряд ли вращаетесь в медицинских кругах. Думаю, вам вспомнился мой приемный сын – вы встретили его на окраине Нижнего города. Чарли – помните?

– Помню! Очень милый юноша. Удивительно, как тесен мир.

– Особенно, если этот мир состоит из одного города, пусть даже и очень большого. Но я вас, пожалуй, теперь оставлю.

– Разумеется, доктор. Всего доброго. И передавайте мой привет Чарли.

Доктор раскланялся и ушел, наконец-то оставив Николая в одиночестве.

8. Наброски

Остаток ночи детектив Грево провел без сна, изучая улики, собранные в доме Гагариных. Письма из будуара оказались, как он и ожидал, богатыми на фривольные подробности жизни, как самой Ирины, так и ее подруг. Однако он не нашел в них имен – всем кавалерам были даны забавные прозвища. В последних своих письмах, датированных прошлым месяцем, мисс Честер и миссис Вуд выражали свое согласие и горячее желание прийти в гости на рюмочку ликера. Эти письма были последними в переписке княжны.

Последняя рюмочка ликера…

А следы жидкости из ампулы детектива поразили – там обнаружилось вещество, со свойствами анестетика, но совершенно нового, неизвестного прежде.

В 6.30 утра Грево понял, что уже занимается заря нового дня. Возвращая себе ощущение реальности, Грево облился холодной водой и выпил кружку очень крепкого, сладкого кофе с долькой лимона.

***

Начальник полиции Лефрой заступал на службу в восемь утра и первый час посвящал работе с документами или встречам с особыми посетителями. Довольно часто таким посетителем оказывался Антуан Грево – человек знающий жителей города и его нутро не понаслышке, обладающий острым живым умом и талантом сыщика.

Явился он и в этот раз – и не с пустыми руками, а с целым саквояжем. В саквояже была россыпь сухого льда и пара улик. Заглянувший, согласно протоколу, в саквояж молодой офицер, секретарь Лефроя, невольно отшатнулся. Бледное, как у всех вавилонян, лицо его приобрело зеленоватый оттенок.

– Проходите, сэр, он вас ожидает.

Начальника полиции Грево застал за легким завтраком.

– Приятного аппетита, господин Лефрой.

– Благодарю. Присаживайтесь. Не желаете присоединиться?

– Нет, спасибо. Я уже завтракал. С вашего позволения, я перейду прямо к делу.

– Конечно, господин Грево. Я весь – внимание.

– Для начала, сэр, разрешите узнать, какова официальная версия. И над какой в данный момент работают ваши детективы.

– Официальная – убийство совершено маньяком-психопатом. Неофициальная… Если честно, мы подозреваем, что это сделал кто-то из оставшихся на свободе адептов Ложи Сераписа – завершил ритуал, начатый Вальтером Корфом. Учитывая репутацию жертвы…

Грево нахмурился.

– При всем уважении, сэр, нет. Тогда жертвой, скорее всего, стала бы Хэзер Эйл. Или, на худой конец, одна из дам ее профессии. Но никак не княжна. И потом тут совершенно иной метод и множество сопутствующих обстоятельств. Взгляните хотя бы на это…

Достав из бокового кармана саквояжа письма, Грево протянул их Лефрою.

– Обнаружил в тайном будуаре Ирины. У княжны была обширная переписка, но этого поклонника она выделяла среди прочих.

– Письма не подписаны…

– Увы! Зато все начинаются со слов «Вы знаете, кто я…». Однако близких отношений с Ириной у него не было – судя по тому, что и как он писал. Как он писал… Странное сочетание личной робости и почти научной уверенности в том, что Ирина – исключительное существо. Можно сказать, что натура эта довольно романтичная. Но странная – вероятно, он привык себя сдерживать. Этот человек был влюблен безнадежно и не имел никаких шансов. Это житель Верхнего города, но физически сильный. Руки привыкли к тонкой работе… Если, конечно, он и есть наш убийца.

Лефрой усмехнулся.

– Житель Верхнего города, привычный к работе, но знакомый с Ириной Гагариной – это действительно сужает круг подозреваемых.

– Но я пока не уверен, что убийца именно он! Кстати, у нашего маньяка странная логика, которую я пока не вполне понимаю. Он указал мне путь в будуар Ирины, где он побывал до и после преступления, и где она хранила письма.

– Каким образом он это сделал?

– Оставил улику возле потайной двери на чердаке, – Грево кивнул на саквояж, устроившийся в кресле напротив. – Шкатулку с отрезанной частью лица Ирины и с пустой ампулой. Уверен, что остатки вещества в ампуле совпадут с тем, что нашли в крови жертвы. Как вам, мистер Лефрой?

– Если все так, то это похлеще подарка к Рождеству. Мы имеем дело с психом.

– Нам попался очень интересный псих. Такого еще не было в истории Альфа-Вавилона.

Грево поднялся в кресла, шагнул было к окну, но раздумал и приблизился к трехмерной модели города. Металлическая махина в человеческий рост стояла в центре кабинета начальника полиции и, мерцая маленькими огоньками, то засыпала, то вновь просыпалась, словно бы жила.

Грево решительно потянул на себя один из секторов, и модель покорно открылась, явив свое нутро.

– Иногда не задумываешься, насколько этот город огромен…

Лефрой, который все это время ожидал продолжения речи, опомнился:

– Я бы предпочел, чтобы этот «интересный псих» никогда бы не появлялся, – заметил он, деловито составляя блюдца и чашку на поднос и отодвигая его прочь от себя. Затем он щелкнул тумблером радиосвязи с секретарем: – Майлз, свяжитесь, пожалуйста, с лабораторией Академии…

– Пусть ваши люди, Лефрой, – продолжил детектив, – следят за домом Гагариных и за каждым его обитателем, если тому вздумается покинуть его пределы. И за Николаем Дурново в том числе – он уже практически член семьи и очень важный фигурант дела.

Спустившись в лабораторию вслед за уликами, Грево взглянул на результаты вскрытия и анализа крови Ирины. Обнаруженное в крови вещество, насколько он мог судить, действительно соответствовало тому, что он нашел в ампуле – оставалось только дождаться официальных результатов. Помимо собственных исследований, сотрудники Скотленд-Ярда намеревались передать ампулу и результаты работы в Академию наук – тамошние специалисты легко смогут воссоздать это вещество в большом объеме.

– Результаты будут готовы к вечеру, – пообещал мистер Сэлз. – Быть может, удастся подключить кое-кого из Академии наук. Думаю, это покажется им интересным.

– А возможно ли узнать в Академии, кто занимался исследованиями в области анестезиологии? – спросил Грево. – Вещество новое и не похоже ни на что, встречавшееся мне прежде. Вероятно, что имен в предполагаемом списке окажется немного…

– Я понял вас, сэр. Конечно, мы отправим в Академию официальный запрос.

Прямо из Скотленд-Ярда Грево позвонил домой. Миссис Тернер доложила ему, что не далее, как десять минут назад звонил джентльмен, представившийся Николаем Дурново и желавший поговорить с детективом, но решительно никакой информации более не сообщивший.

– Благодарю вас, миссис Тернер, за ценные сведения. Хорошего вам дня, буду поздно, – отрапортовал Грево.

Не мешкая, он отправился в дом Гагариных. Николая встретил буквально на пороге – осунувшегося, с темными кругами под глазами и в старомодной одежде. Похоже, смену гардероба ему достали из закромов старого князя.

Новый Вавилон, с его тягой к роскоши, казалось, вовсе забыл едва начавшийся двадцатый век – в его моде, и в искусстве царил кичливый пасынок века девятнадцатого.

Впрочем, серый костюм строгого довавилонского фасона и кроя был Николаю впору и к лицу.

– Господин Грево, доброе утро. Слава Богу, это вы! Заслышав механический экипаж, я решил, что снова явились эти стервятники.

– Журналисты?

– Если их можно так назвать. Все серьезные издания побывали у нас этой ночью. Теперь кругом шныряют шакалы из желтых газетенок.

– Как обстановка в доме?

– Плохо. Узнав, что Гагарины готовы поговорить с вами, доктор Беккер немедленно приехал.

– Князь настолько плох?

– Он хворал давно, но теперь его здоровье сильно пошатнулось.

За разговором они поднялись на второй этаж, где их поджидал доктор.

– Мсье Грево, здравствуйте.

– Здравствуйте, господин Беккер. Как самочувствие господ Гагариных?

– Дмитрия Аполлоновича – прескверно. Настоятельно вас прошу, если есть возможность, подождите с беседой день-другой.

– День-другой? Доктор, к сожалению, этого я сделать никак не могу.

– Тогда разрешите мне присутствовать?

– Пожалуйста. Если вы не станете вмешиваться в разговор.

– Даю вам слово.

– Тогда приступим.

Николая все-таки оставили за порогом. Грево был не слишком доволен даже тем, что со всей княжеской семьей придется говорить разом.

Спальня князя оказалась небольшой и сумрачной.

Когда Грево и доктор вошли, Дмитрий Аполлонович как раз усаживался в свое передвижное кресло под присмотром жены и дочери, но сам. Старик не хотел принимать посетителя, сидя среди подушек и перин – он отчаянно желал показать, что держит удар судьбы. Выглядел он также безупречно – одежда цивильная и опрятная, волосы и борода расчесаны и лежат мягкой снежной волной. Он сдерживал свои эмоции, но никак не мог скрыть того, что события прошедшей ночи состарили его на десять лет. Старая княгиня выглядела совершенно растерянной и подавленной, глаза ее были красны, руки терзали носовой платок. Княжна Мария была бледна, но держалась с невероятными спокойствием и достоинством, поддерживая старых родителей, наверное, одним своим примером.

Княгиня и княжна, поприветствовав детектива, сели в кресла поодаль от Дмитрия Аполлоновича. Доктор опустился на кровать сразу за его спиной, Грево указали на выставленный в центр ковра стул.

– Позвольте, прежде всего, выразить вам мои искренние соболезнования, – начал Грево. – Я сделаю все, чтобы найти и поймать этого… это чудовище.

– Прежде всего, могу ли я спросить вас? – проговорил князь.

– Разумеется.

– Этим делом занимается полиция. Зачем к расследованию привлекли вас?

– Меня привлекают в особых случаях. Без полиции наш славный город, разумеется, не смог бы существовать. Но у меня есть багаж практических знаний, приобретенных в ходе жизни, и знание психологии обычных людей. В том числе, жителей Нижнего города. Я часто оказываюсь ферзем в партии против преступника. Поверьте, я действительно хочу раскрыть это преступление. Это мой долг, как гражданина Нового Вавилона! Разрешите мне помочь…

– Что ж… – вздохнул князь, похоже, удовлетворенный ответом. – Можете рассчитывать на нас. Приступайте.

– Прежде всего, расскажите, когда и при каких обстоятельствах вы видели Ирину в последний раз.

– Я видел ее за завтраком. Потом она ушла в свою комнату и больше не появилась.

– Да, – подтвердила Ольга Сергеевна. – Я только заглянула к ней около восьми часов, напомнила, чтоб она поторопилась. Сказала, что гости скоро начнут прибывать…

Грево обернулся к Марии.

– Я тоже видела сестру за завтраком. Хотела заглянуть к ней потом, чтобы вместе спуститься в залу… – выдохнула та севшим голосом.

– А какого рода в тот вечер были гости? Обычная для вашего дома публика?

– У нас собирается не публика, – жестко поправил детектива князь. – В наш дом вхожи только близкие нам люди, наши друзья и те, за кого они поручились. У нас никогда не бывают те, кого мы плохо знаем и в чьей репутации не уверены.

– Так было и на этот раз? – спросил Грево у княгини.

Та призадумалась.

– Кажется, да. Разве что маркиза дю Пэн не смогла быть, мистер Кавендиш привел своего внука, которого он несколько лет подряд пытался женить на Ирине и которого мы, должна признаться, не слишком рады принимать. Да Николай Константинович немного опоздал, но ведь это было вскоре после его возвращения с Земли. Ах, в каком мы долгу перед ним! Он взял на себя все хлопоты…

– Не ждала ли Ирина кого-то в тот вечер?

– Мне кажется, нет, господин детектив. Она скучала. Как всегда.

– А вообще в последнее время что происходило в ее жизни? Не появилось ли новых знакомых? Не было ли каких-либо изменений в отношениях с прежними?

– Боюсь, господин Грево, что со мной она не делилась своими тайнами, – призналась старая княгиня и не смогла сдержать слез.

– Вы, должно быть, слышали о скверном характере моей несчастной сестры, – вдруг заговорила Мария. – Несколько лет назад трое молодых людей делали ей предложение, но получили отказ. С тех пор, зная ее нрав, никто более не изъявлял желания стать ей мужем. А ее это не тревожило вовсе, потому что… Ах! Моя сестра была порочной женщиной!

– У нее был любовник? – быстро ухватился Грево за горящую, словно бикфордов шнур, решимость княжны.

– Я не знала его имени. Имен… Я знала лишь, что у нее бывали тайные свидания, она иногда намекала на это, словно гордилась.

Слушая дочь, княгиня вновь тихо заплакала. Лицо Дмитрия Аполлоновича вначале побледнело, потом приобрело серый оттенок с кирпичными пятнами.

– Полагаю, вы должны знать, – проговорил он, не глядя ни на жену с дочерью, ни на Грево, – что я не разговаривал с дочерью последние полгода. И не был намерен говорить и впредь. Хотя, я не проклял ее, как утверждали слухи…

Голова старого князя вдруг поникла, он прижал ладонь ко лбу, словно силясь удержать сознание. В мановение ока доктор Беккер оказался возле кресла старика.

– Допрос закончен, – объявил он. – Я запрещаю продолжать! Ни слова больше!

Когда дверь за детективом и доктором закрылась, Николай заставил себя отойти. Уж слишком его подмывало хоть краем уха послушать, о чем там будут говорить.

– Николай Константинович, там спрашивают, – сообщил подошедший дворецкий.

– Кто там?

– Подруги усопшей – госпожа Анна Честер и госпожа Кэролайн Вуд. Ждут в гостиной.

Названные девицы в подчеркнуто строгом, почти траурном облачении, ожидали его, как исполняющего обязанности хозяина дома.

– Добрый день, леди, – поприветствовал их Николай. Обе учтиво кивнули в ответ.

Николай опустился в кресло напротив них, и леди Кэролайн, подслеповато щурясь, заговорила:

– Мы, как подруги нашей милой Ирины, пришли выразить соболезнования семье.

Анна Честер закивала, шурша высоким воротником.

– Мы до сих пор не можем поверить в случившееся!

– Боюсь, что нам всем понадобится изрядное количество времени, чтобы привыкнуть и научиться с этим жить, – вздохнул Николай. – От лица господина Гагарина, его жены и дочери, искренне благодарю вас.

– Как себя чувствуют господа Гагарины и Маша?

Николай не стал вдаваться в подробности, лишь сказал, что князю сильно нездоровится. Маша же, сообщил он, переносит все с завидной стойкостью, но сегодня они все заняты беседой с детективом.

– Кстати, что говорит полиция? – поинтересовалась леди Кэролайн. – Уже удалось узнать хоть что-нибудь о том, кто и зачем это сделал?

– Увы! Но они прикладывают все возможные усилия.

– Еще бы не прикладывали! – наморщила носик Анна Честер. – Все-таки убили не какую-нибудь горничную, а княжну! Да еще…

Но ее язвительность внезапно изменила ей, и она с трудом сдержала всхлип.

На какое-то время воцарилась тишина.

Почувствовав, что молчание становится неловким, леди Кэролайн поглядела на подругу.

– Что ж, пожалуй, нам пора.

Анна Честер охотно закивала, и они одновременно встали с кресел.

– Если семье Гагариных понадобится что-либо, передайте, что они могут рассчитывать на нашу поддержку, – заверила Николая леди Кэролайн.

– Разумеется, – кивнул он.

Леди Кэролайн, похоже, хотела добавить еще что-то, но замерла, глядя мимо Николая, на дверь.

На пороге стоял Антуан Грево.

– Дмитрий Аполлонович почувствовал себя нехорошо, доктор настоятельно рекомендовал прервать беседу, – объяснил он и обратился к дамам. – Частный детектив Антуан Грево. Леди Вуд и мисс Честер, как я понимаю?

Обе поприветствовали детектива. Смотрели они на него с любопытством, но настороженно – как кошки на незнакомого человека в своем доме.

– Если вас это не затруднит, то я бы попросил вас задержаться ненадолго, – любезно улыбнулся им Грево.

Дамы переглянулись и изрекли, что готовы остаться и помочь детективу всем, чем смогут.

Николай вызвал лакея и велел подать чай гостям. Сам, вежливо простившись, удалился.

– Как я понимаю, вы обе были очень дружны с покойной, – продолжил детектив. – Расскажите, что она была за человек.

– О, Ирина была чудесным, веселым человеком! – заверила леди Кэролайн. – Мы очень ее любили.

Мисс Честер согласно кивала.

– У нее были враги?

– Враги? Нет, господин Грево. Соперницы, завистники – да. Но не могу себе представить, чтобы кто-то из них пошел на такое… Нет-нет!

Мисс Честер охотно подтвердила:

– Разве можно вообразить, что подобные безумцы встречаются в приличном обществе?

– Ладно. А как насчет отвергнутых поклонников?

– Они были, конечно, – признала леди Кэролайн. – Она была молода и мила. Видя ее легкий и веселый нрав, многие воображали себе невесть что и позволяли себе лишнее. Ей приходилось ставить наглецов на место.

– Вы не вспомните их имен? Хотя бы несколько или одно-два, которые она чаще других упоминала в разговоре?..

Кэролайн собралась с мыслями, переглянулась с Анной, и вместе они воспроизвели несколько имен:

– Мэтью Гамильтон.

– Жорж Дюпон.

– А еще… тот мальчишка. Не помню. Такой дурачок.

Появился слуга с подносом с чайником, тремя чашками, сахаром и различной сладкой мелочью в хрустальной вазочке. Поставив, поднос на стол, он счел за лучшее не отвлекать господ, не предлагать своих услуг, а тихо исчезнуть.

– Забудь, – продолжала Кэролайн. – Еще лакея вспомни! Давай о настоящих поклонниках…

– Клайв Бьюкейтер?

– И Андрей Сернин.

– Ну и конечно, – подвела итог Кэролайн, – все сыновья друзей и знакомых. Особенно, юные. Они были сражены красотой Ирины, но мало на что могли надеяться.

Грево кивнул, принимая информацию.

– А как насчет вашей встречи двадцать пятого числа прошлого месяца?

– Встречи?.. – леди удивленно вскинула брови.

– Да. За рюмочкой ликера.

– Ах, это! Просто тихий девичник. Отведали пирожных, обсудили кое-кого из названных господ.

– Вы были только втроем?

– Разумеется! – заявила Кэролайн.

– Да! – с жаром подтвердила Анна, даже наклонясь чуть вперед.

– Когда вы видели Ирину в последний раз?

– Именно в тот вечер.

– Она писала или звонила вам после этого?

– Нет.

– Ни одной из вас?

– Ни одной, господин детектив!

– Есть ли у вас еще ко мне вопросы, мсье Грево? – нетерпеливо поинтересовалась Кэролайн. – Меня ждут в городе по неотложному делу.

– Я не смею задерживать вас, леди. И вас, мисс Честер. Надеюсь только, что, вспомнив что-либо важное, вы со мной свяжетесь.

– Непременно.

– Непременно, мсье.

Грево вручил девушкам свои визитки и отпустил.

Уходя, Анна Честер обернулась через плечо, смущенно, неловко улыбнулась, словно извиняясь за что-то.

Доктор окончил осмотр больного и уже мыл в ванной руки.

Николай, вновь бродивший неприкаянным по дому, хотел подойти поговорить с ним, спросить о Маше и о Дмитрии Аполлоновиче – сам он боялся потревожить их расспросами.

Николай спустился бы и подождал доктора внизу, если бы тот сам, совершенно ненамеренно, не привлек его внимание.

Дверь в ванную комнату была приоткрыта, и Николай увидел Рудольфа Беккера – тот стоял, склонившись над фарфоровой раковиной. Лицо его было очень напряжено – брови сведены, губы сжаты. Он держал руки под струей, смотрел на эту прозрачную, чистую воду. И вдруг тяжело, громко вздохнул.

– Что-то случилось? – не удержавшись, спросил Николай.

Доктор вздрогнул и оглянулся.

– Нет-нет. Что тут скажешь… Ваш тесть нуждается в покое. Думаю, скоро он пойдет на поправку.

– Вам что-нибудь нужно? – уточнил Николай.

– Нет, благодарю вас, – улыбнулся доктор, уже вытирая руки. – Просто, знаете ли, воспоминания.

Каким-то шестым чувством Николай почувствовал, что доктор не хочет, чтобы он сейчас тактично раскланялся – не хочет терять собеседника. И Николай остался.

– Я очень хорошо понимаю господина Гагарина, – продолжил доктор. – Я когда-то сам пережил нечто подобное.

– Вы потеряли близкого человека?

– Я потерял семью.

Николай ахнул, а доктор уже привычно, почти со смирением покачал головой.

– Это было очень давно. Я женился в восемнадцать лет – слишком рано, конечно…

– Поэтому вы и взяли к себе Чарли?

– Да, наверное. Чарли… Знаете, он ведь спрашивал о вас. Если желаете, можете заглянуть к нам с Чарли на днях, когда будете свободны.

– С радостью. Я люблю общаться с новыми людьми. Помню, Чарли стал просто лучом света в темном царстве, когда мы только-только выбрались из дебрей Нижнего города.

Доктор улыбнулся.

– Да, у него есть такой талант. Мы будем вам очень рады. Мы живем на Ивовом бульваре, домпятнадцать…

Доктор замер, хмуро глядя куда-то мимо Николая. Тот обернулся и встретился взглядом с Грево.

– Я взял на себя смелость отпустить ваших гостей.

– Благодарю, мсье Грево. Могу я вам помочь чем-то еще?

– Вы, господин Дурново, нет. Но я хотел поговорить с вами, доктор.

– Сожалею, господин детектив, сейчас у меня нет времени. Меня ждут в еще одном месте по неотложному делу. Но вечером я непременно приеду проверить здоровье князя и княгини.

– Прошу оставьте для меня четверть часа.

– Непременно.

– Благодарю. Во сколько можно надеяться вас застать?

– Думаю, что после семи часов.

– Не желаете ли чаю или кофе, господа? – вставил Николай, вспоминая о своем долге хозяина дома.

Но и доктор, и детектив вежливо отказались, и оба отправились по своим неотложным делам.

Николай велел подать чаю с пирогами себе одному. Сел в гостиной и, слегка закусив, стал читать прессу.

«Babylon Times» как всегда сдержанно повествовал обо всех событиях во всех сферах бытия и Нового Вавилона. Свадьбы, похороны и дни рождения знати, забастовки и бунты рабочих… Делу Ирины Гагариной, конечно, был посвящен целый разворот с фотографиями дома изнутри и снаружи, с портретами всего почтенного семейства. Николай читать не стал – пролистнул, а затем и вовсе отложил в сторону. Взял следующее, дешевое и цветастое издание.

«Зверство!» – значилось аршинными буквами на первой полосе бульварной газетенки. На первой же полосе какой-то молодой и наглый журналист в подробностях расписывал, что сотворили с юной княжной. А в конце статьи, будто бы строя сочувственную мину, замечал, что красавице и вправду лучше было умереть, чем жить с такими увечьями.

Бегло прочтя статью, Николай смял газету и бросил в корзину для бумаг. Подумать только, раньше его забавляло чтение подобной дряни!

Он весь день был хозяином чужого дома, и это заставляло его нервничать еще больше.

Маша, как и ее родители, спала мертвым сном после успокоительного, которое дал ей доктор Беккер.

«Надо будет поинтересоваться у доктора, что он им вкалывает. Не стоит ли уменьшить дозу хотя бы Маше?» – подумал он.

В итоге сказал дворецкому, что едет в город по неотложным делам, и исчез.

9. Былое

Из Скотленд-Ярда Грево сообщили, что в лаборатории Академии над выделением вещества, введенного княжне, работают, но к испытаниям можно будет приступить не раньше завтрашнего утра. Воспользовавшись моментом, детектив направился в архив при Центральной Вавилонской библиотеке и попросил подшивки газет «Watcher-and-Tattler» (рупора всей бульварной прессы всего мегаполиса) и «Вестникъ» (газеты русских ново-вавилонцев). Там он надеялся найти какой-то намек на интрижку Ирины Гагариной – пусть даже мимолетное упоминание имени того, кому она могла так насолить. За что можно так ненавидеть?

В поисках ответа Грево все глубже уходил в прошлое – неделя за неделей, месяц за месяцем, год за годом. Ирина появлялась все реже и реже, и уже казалось, ему нечего искать, как вдруг взгляд зацепился за знакомое имя.

«Моя семья погибла больше десяти лет назад!» – эти слова господина Беккера, подслушанные ненароком, вспыхнули в голове Грево, когда открылся разворот, традиционно посвященный в «Watcher-and-Tattler» не пикантным, а кровавым событиям.

«Трагедия на ночной улице!» – восклицал заголовок небольшой статьи.

«Вчера в третьем часу ночи в Невском переулке произошло крушение механического экипажа. В нем находились, помимо машиниста, трое человек: молодой хирург Рудольф Беккер, его жена Анна и их малолетний сын Альфред.

Машинист погиб мгновенно. Анна Беккер нескольких секунд не дожила до приезда кареты скорой помощи, Альфред Беккер скончался несколько часов спустя в больнице».

«Надо же, как удачно я выбрал номер… Бедолага…» – отметил про себя Грево. Оставшиеся газеты он отложил, усмехнувшись про себя – Ирина в те годы была еще ребенком, не способным угодить в эпицентр светского скандала.

В особняк Гагариных Грево вернулся ровно в семь часов вечера. С некоторым удивлением обнаружил он, что Николай Дурново отсутствует.

– Отбыли, мсье, – сообщил лакей в передней.

– Когда велел его ждать?

– Не изволили сказать. Желаете передать что-то или дождаться его, мсье?

– Нет. Откровенно говоря, я надеялся застать княжну Марию. Или господина Беккера – мне известно, что он собирался вечером вновь посетить князей.

– Господина доктора пока нет. Но княжна Мария, насколько мне известно, хочет с вами побеседовать. Проходите.

Грево устроился в малой гостиной, в которой несколько часов назад беседовал с леди Вуд и мисс Честер.

Слуги подали чай, а вскоре спустилась и княжна Мария. Грево, встав, поприветствовал ее, она вежливо кивнула.

– Прошу прощения, мадемуазель, что беззастенчиво пользуюсь вашим гостеприимством.

– Прошу, мсье, пользуйтесь дальше.

Мария присела в кресло напротив.

– Я только хотела спросить – есть ли какие-то новости?

– Пока нет, мадемуазель. Разрешите и мне спросить вас.

– Конечно, детектив.

– Дружны ли вы были с сестрой?

Мария опустила ресницы.

– Нет, мсье Грево. Во всяком случае, в последние годы.

– Значит, когда-то было иначе?

– Когда мы были детьми – разумеется. Как и должно сестрам, мы были лучшими подругами, делились секретами. Она и тогда сильно от меня отличалась. Я даже завидовала ей…

Мария умолкла.

– А потом? – подтолкнул ее Грево.

– Потом ей исполнилось шестнадцать, мне – четырнадцать. Я впервые влюбилась. Я не назову вам его имени, теперь я понимаю, что это чувство было совсем детским. Наверное, ничего бы не вышло – ни помолвки, ни свадьбы…

– Наверное?

– Только, умоляю, не рассказывайте Николаю!

– Разумеется, мадемуазель. Можете на меня положиться.

– Ирина влюбила в себя этого юношу. Ей самой он был безразличен – она просто решила поиграть, проверить действие своих чар. Я так и не узнала, сделался ли он ее любовником, но со мной стал держаться холоднее, смотреть как на ребенка. Однажды он перестал бывать в нашем доме, а Ирина нашла себе новое увлечение. Я не смогла ее простить… Как бы мне хотелось теперь ощутить муки совести… – Мария вздохнула и горько усмехнулась.

Вошел лакей.

– Мария Дмитриевна, прибыл доктор Беккер.

– Проводи его в покои батюшки и сообщи, что затем его ждет мсье Грево.

Лакей удалился, Мария приняла вежливую благодарность детектива, но поспешила покинуть его.

Ожидая доктора, Грево допил чай и пару раз прошелся по комнате, разглядывая детали обстановки, особенно внимательно – лица на фотокарточках. Несколько раз он встретился взглядом с Ириной – та неизменно усмехалась, словно и за гробом наслаждалась игрой с человеческими душами и чувствами. С его, Антуана Грево, в том числе.

«А ведь ее еще не похоронили, – подумалось детективу. – Сегодня только второй день. Лежит в морге без носа, со вскрытой грудной клеткой… К вечеру перевезут в отдел мумификации в больнице при Академии наук. Там прекрасные хирурги. Они восстановят иллюзию ее лица. Ровно до момента кремации…»

Вскоре к детективу присоединился доктор.

– Присаживайтесь, господин Беккер. Правда, боюсь, чай уже остыл…

Доктор Беккер с тихой улыбкой махнул рукой:

– Мне ничего не нужно.– Он опустился в глубокое уютное кресло, но остался сидеть словно бы на его краю с до звона напряженной спиной. – Итак, детектив?

– Я хотел задать вам, доктор, пару вопросов, на которые, боюсь, лишь вы можете ответить.

– Охотно скажу все, что знаю. Спрашивайте, мсье.

Грево улыбнулся, украдкой глянув на фотокарточку Ирины на каминной полке. Помедлил, словно собираясь с мыслями.

– Вопрос довольно деликатный… Вы, как врач, разумеется, были осведомлены о состоянии здоровья Ирины на протяжении последних лет.

– Да, конечно.

– Тогда скажите, не обращалась ли она к вам с какими-либо проблемами интимного свойства?

– Вы имеете в виду венерические заболевания?

– Или, например, абортация.

– Должен вас разочаровать, мсье. Такого не было ни разу. Ирина была исключительно здоровой молодой женщиной. В последний раз она обращалась ко мне с мигренью.

– Могла ли она обращаться к другому специалисту в обход вас?

– Не исключено. Но об этом мне ничего не известно.

– Ладно… Тогда ответьте, пожалуйста, честно – не как врач, а как человек. Какой вам представлялась Ирина? Не замечали ли вы каких-либо странностей в последнее время? Быть может, князья о чем-то обмолвились, неосторожно обронили в разговоре?

Доктор Беккер лишь пожал плечами.

– Странности?.. Пожалуй, что не замечал. Князья не оброняли в разговоре – они прямо говорили, что думают о своей беспутной дочери. Сколько раз меня вызывали в связи с тем, что у князя или княгини нервный приступ или плохо с сердцем – и практически каждый раз из-за Ирины! Помяните мое слово – если бы не она, то старый князь вполне мог бы еще ходить. Мудрейший, благородный человек не может покинуть пределы своей комнаты без посторонней помощи…

– К счастью, у этой семьи скоро появится новый глава… – заметил Грево. – Кстати, что вы можете сказать о Николае, доктор?

– О Николае? – Рудольф Беккер несколько растерялся. Он не ожидал этого вопроса. – С ним я познакомился совсем недавно. Мне кажется, он умный и порядочный молодой человек. Княжна Мария, как и ее родители, отзывались о нем с восторгом.

– А Ирина?

– При мне она ни разу его не упоминала. Подозреваю, он ее попросту не интересовал. Он был слишком умен и слишком порядочен для нее.

– Бедная Ирина, – усмехнулся Грево. – В рассказах родных она предстает каким-то монстром…

– Быть может, потому, что она была монстром при жизни? – вежливо поинтересовался доктор.

***

В этот вечер должен был состояться прием, посвященный путешествию по Европе.

Джереми Блейк не беспокоил Николая, понимая, что тому вовсе не до приема. Поэтому и он, и Брукс несказанно удивились, когда Николай появился в павильоне, уже готовом к рауту. Все должно было происходить в верхнем (самом большом и светлом) павильоне вавилонского Ботанического сада – четырехэтажного железного лабиринта со стеклянными перепонками, пронизанного электрическим светом.

Фотографии земных пейзажей, напечатанные в масштабе больших полотен, украшали собою стеклянные стены. Хотя, учитывая, что виды гибнущего мира оказались таким образом в окружении евразийских и тропических цветов, украшение было весьма сомнительным.

– Добрый день, сэр! – горячо поприветствовал Николая стоящий на страже у дверей Брукс. – Рад вас видеть. Вот ведь сюрприз – мы с хозяином и ждать вас не смели.

– Я и сам не думал, что приду. Просто совсем стало невмоготу находиться в том доме.

– Понимаю, сэр! Хозяин будет очень рад вас видеть.

Николай прошел внутрь павильона. Под стеклянными сводами разносились грохот и крепкая брань: лорд Блейк руководил установкой на положенный пьедестал «маленького» паука. Фиксация двух из шести лап отказала и железный зверь, как пьяный, заваливался набекрень. Рабочие гоготали и, в то же время, боялись к нему подступиться. Джереми, стоящий среди них в кожаном фартуке, раздавал им команды, а заодно, теряя терпение, объяснял, откуда у них растут руки.

Пользуясь всеобщей неразберихой, двое рабочих откололись от общей массы и любовались ботаническими изысками. Еще бы – в Нижнем городе не видели других растений, кроме редиски и салата! Один из них украдкой сорвал алый цветок пассифлора и аккуратно положил его за пазуху. Наверное, вечером преподнесет его своей подружке и, хоть цветок порядком завянет, она вряд ли сможет устоять перед таким подарком.

Николай не стал отвлекать друга от работы, а просто подождал в стороне. Наконец, когда паук устроился на своем месте, Джереми Блейк объявил перерыв в работе и с видимым удовольствием сорвал с себя кожаный фартук.

Увидев затем Николая, он расплылся в улыбке.

– Николас, друг мой! Что же вы не предупредили, что придете?

– Я и сам не знал, что приду.

Друзья сердечно обнялись.

– Мне очень жаль, – вновь заговорил Джереми. – То, что случилось с сестрой вашей невесты – это ужасно. У полиции уже есть версии, кто мог это сделать?

– Нет.

– Еще бы! Да неделю назад никто бы и подумать не осмелился, что здесь, в Верхнем городе, может произойти нечто подобное…

Тут Николай взмолился:

– Прошу, друг мой, позвольте мне хотя бы один вечер не думать обо всем этом.

– Конечно! Простите.

– Лучше расскажите, что за люди придут к вам сегодня.

– Ну, сразу говорю: претора не будет. Зато придет его сынок…

– Юный Джейсон стал примерным мальчиком в последнее время.

– Не то слово! Только и делает, что мелькает на светских раутах. Особенно тех, что имеют отношение к благотворительности. Еще будет мой двоюродный дядюшка, с ним какой-то баронет. Будет мистер Жерваль – тот, на чьем заводе мы заказывали детали для паука. Вероятно, придет мисс Эйл. А вы ведь, оказывается, давно разболтали ей про нашего паука?

– Да, друг мой, не сдержался. Буду рад увидеться с ней. Наше общение пришлось прервать после моего обручения с Машей. С удовольствием просто побеседую с мисс Эйл. Если ты, конечно, позволишь мне остаться на четверть часа.

– О чем говоришь, Николас? Оставайся на весь вечер.

Николай вздохнул.

– Посмотрим, дружище, посмотрим.

Как только гости собрались, лорд Джереми Блейк произнес вступительную речь, в которой очень эмоционально живописал похождения в Париже. Николай в это время стоял в стороне, за растянутыми на деревянной решетке лозами дикого винограда. Менее всего ему сейчас хотелось оказаться в центре всеобщего внимания. Так что он наблюдал за восхищенной толпой, как запертая в гареме одалиска – за жизнью бурного восточного города.

Он оказался не единственным, кто захотел спрятаться от людей. В зеленую сень проскользнул женский силуэт. Незнакомка приникла к деревянной решетке и лишь в этот момент, когда свет из павильона упал на ее лицо, Николай узнал Хэзер.

– Добрый вечер, мисс Эйл, – таинственным шепотом произнес он.

Хэзер вздрогнула всем телом и едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть.

– Великий Боже! Я-то думала, что тут уж точно никого не будет. Мсье Дурново, как же вы меня напугали!

– Я стоял тут в надежде спрятаться.

– Так я нарушила ваш покой?

– О, нет – только не вы, мисс. Вы, пожалуй, единственный человек, с которым я желал бы пообщаться. Итак, что вы думаете о сегодняшнем вечере? Как вам наши фотополотна?..

– Они очень печальны, мсье Дурново. Мне давно не было так грустно, как сегодня.

– Вас так опечалил вид старушки Европы? Да, жизнь потрепала ее, но…

– Это не потрепанная старушка, мсье Дурново, – возразила Хэзер. – Это Земля, это наша умирающая мать. Брошенная своими детьми…

Николай смутился – слишком серьезно прозвучали слова куртизанки.

– Простите, мсье Дурново. В последнее время я отчего-то бываю резка.

– Ничего, мисс Эйл. Даже интересно услышать свежее мнение среди всех этих восторгов. А вы, как я слышал еще до отъезда, стали время от времени куда-то исчезать из Вавилона.

Хэзер посмотрела на него искоса и чуть хитро.

– Да, мсье. Вы хорошо осведомлены. Скажу вам по секрету, – она перешла на шепот, – скоро я вновь таинственно исчезну…

– Куда же вы исчезаете?

– Мсье, я ведь имею право на свои тайны! А вы лучше расскажите мне подробнее про Париж. Вам я доверяю больше, чем лорду Блейку…

10. У доктора

Николай был особенно благодарен мисс Эйл за то, что она ни словом не упомянула случившееся с княжной Ириной: они просто мило и легко побеседовали.

Весь следующий день Николай провел подле Маши, они даже вышли прогуляться в сад. Появляться на людях пока опасались, но не из-за самочувствия Маши, а из-за возможного нездорового интереса к ним журналистов. Впрочем, как и любопытствующих дальних знакомых, повстречать коих в Новом Вавилоне никогда не составляло труда.

Гуляя с невестой, Николай вспомнил об обещании, данном доктору – заглянуть в гости. Он сказал об этом Маше.

– Обязательно навести их, раз обещал, – велела она. – Доктор замечательный человек. Ах, он такое великое дело совершил, когда усыновил Чарли. Впрочем, они сами тебе все расскажут.

К доктору Николай отправился тем же вечером, предварительно позвонив. Ивовый бульвар, на котором жил доктор, располагался довольно далеко от кварталов знати.

Дом №15 был многоквартирным, и фамилия «Беккер» оказалась одной из немногих, указанных на медной табличке в холле.

В самой квартире было очень уютно и опрятно, так что Николай никогда бы не предположил, что тут живут лишь двое холостяков. Дверь открыл Чарли, он же, улыбаясь, провел его в гостиную. Там уже был накрыт скромный стол: высокий кофейник, ваза с фруктами и гора разнообразных мелких пирожных.

Доктор Беккер поприветствовал гостя, выразил их с Чарли общую радость по поводу того, что он выкроил для них минутку.

– Пользуясь случаем, хочу высказать свои глубокие сожаления по поводу всего случившегося, - заговорил Чарли. – Эта немыслимая…

– Чарли! – остановил его доктор Беккер. – Думаю, наш гость уже понял тебя.

Николай вежливо улыбнулся.

– Ничего страшного. Я уже привык, а Чарли, кажется, просто не под силу кого-нибудь обидеть.

Сели за стол, и доктор, разливая кофе, спросил:

– А были ли вы на приеме, который устроил лорд Джереми Блейк?

– Откровенно говоря, заглянул, – признался Николай. – Не мог оставить его без присмотра – он тот еще фантазер!

– О, думаю, немного фантазии не помешает. Ваш поход имеет полное право войти в учебники истории Альфа-Вавилона.

– Да-да! – подхватил Чарли. – Еще встретив господина Дурново на вокзале, я подумал именно об этом.

– Вы переоцениваете наш променад. Мы лишь положили начало доброй традиции, как я смею надеяться.

– Вы планируете вновь спуститься на Землю? – поинтересовался доктор.

– Не вполне уверен насчет нас, но… люди должны будут однажды туда вернуться. Разве нет?

Чарли посмотрел на приемного отца, затем вновь на Николая и сказал:

– Лучшие механики и инженеры работают над сохранностью нашего великого города. По их заверениям, он может простоять тысячи лет.

Доктор Беккер вздохнул:

– Не знаю, господин Дурново. Боюсь, что на нашем веку этого исхода не случится.

Оставшуюся часть времени они говорили о нравах всех слоев общества, о прессе и о театре. Чарли не столько участвовал в разговоре, сколько вставлял краткие реплики и замечания строго научного толка. Когда же доктор достал из серванта бутылку коньяка, он поспешил встать из-за стола.

– Глубоко сожалею, но я вынужден вас оставить, – сообщил Чарли. – Должен признаться, что несколько устал сегодня. Надеюсь, вы меня извините.

– Пожалуйста, – кивнул Николай.

– Конечно, дорогой, – улыбнулся доктор. – Иди спать.

Чарли ушел.

Проводив его взглядом, Николай, тщательно подобрав слова, произнес:

– Ваш сын – очень необычный юноша, доктор.

– Вы, наверное, хотели сказать «странный»? Не волнуйтесь, мсье Дурново, я все понимаю. Бедный мальчик…

– Что с ним? – нерешительно спросил Николай.

– Я ведь говорил вам, что он – мой приемный сын?

– Да. Еще Маша сказала, что вы поступили очень благородно, взяв его к себе.

Доктор грустно усмехнулся:

– Все не так просто. Я не мог поступить иначе. Вы видели шрам на его лбу? Это я оперировал. В детстве он был очень болен… Понимаете, он не мог – никак не мог – существовать в том своем состоянии!.. Я… Мы провели ряд операций на его мозге. На первый взгляд, операции помогли, но лишь на первый. Он перестал чувствовать гнев, злость, ярость, ненависть – полностью и навсегда. Мы оставили его ровно настолько же искалеченным. Разве мог я бросить его после этого?

– Но… – выдохнул Николай, выслушав. – Ведь такая жизнь – это все равно жизнь.

– Не знаю, мсье Дурново, не знаю. Что ж, по крайней мере, сейчас он может приносить пользу обществу. Правда, злые люди иногда пользуются тем, что он никак не может им ответить. Уже не раз мне пришлось вмешиваться в конфликты на его работе, заступаться за него… А ведь он неплохой фельдшер. И еще проходит стажировку в отделе мумификации при первой городской больнице.

– Отдел мумификации? – изумился Николай. – Но я думал, что всех кремируют! Таков городской закон.

– Закон запрещает хранить тела без обработки. Но, заплатив определенный налог, можно хранить высушенное, стерильное тело у себя дома.. Причудам вавилонян нет числа и предела. Еще в отделе мумификации занимаются восстановлением облика людей, сильно пострадавших при гибели… – доктор умолк, переводя дыхание. Он вспомнил Ирину и понимал, что Николай – тоже. – Да. И все это время мой Чарли остается абсолютно наивным ребенком, который уже никогда не вырастет. Как мог я оставить его одного в этом мире?.. Так что зря ваша невеста приписывает мне благородство.

– Тут не соглашусь с вами! – возразил Николай. – Любой другой мог бы отказаться от своего искалеченного детища.

Доктор лишь махнул рукой.

– Простите, что выплеснул на вас все это…

– Ничего! Иногда полезно взглянуть на свои беды в сравнении с кошмарами этого мира.

– Но скажите, когда же ваша свадьба?

– Мы планировали ее через месяц, но теперь, вероятно, придется отложить.

– Даже не вздумайте откладывать! – воскликнул доктор. – Страданий в мире, как вы понимаете, достаточно, их отложить невозможно. Не стоит отказываться от радости.

11. Кто?

Утром того же дня Антуан Грево задумчиво и с затаенным недоверием смотрел на белого мышонка.

– Вы уверены, что ввели ему достаточную дозу, мистер Тэтч?

– Абсолютно уверен, мсье Грево, – заверил детектива химик. Они трудились все утро в личной лаборатории мистера Тэтча при Академии наук. Мистер Тэтч был светилом вавилонской науки и именно он в свое время руководил казнью Вальтера Корфа.

А теперь вместе с детективом наблюдал за белым мышонком.

– Что-то он слишком бодрый…

Вместе они постарались максимально точно восстановить вещество, содержавшееся в ампуле, найденной на чердаке Гагариных. По всем признакам вещество казалось анестетиком и, для пущей уверенности, его тут же ввели одному из лабораторных животных.

Несколько минут спустя белый мышонок продолжал суетливо бегать по клетке, ко всему принюхиваясь.

– Никакой заторможенности, рассеянности внимания, – отметил Тэтч. – А если мы сделаем так?..

Он открыл дверцу клетки и воткнул в спину мышонка иглу от шприца. Зверек ни пискнул, ни проявил какого-либо беспокойства – только обнюхал пальцы медика и продолжил заниматься своими мышиными делами.

– Поразительно! Вы только полюбуйтесь, детектив, – объект активен, находится в прекрасном настроении и при этом не чувствует никакой боли. Знаете, это лучший анестетик из всех, что я видел.

– Его и ввели княжне Ирине. И это вполне объясняет, почему она так слабо вырывалась. Благодарю вас за неоценимую помощь, мистер Тэтч.

– Всегда к вашим услугам, мсье Грево. Когда найдете того, кто изобрел этот анестетик, пожалуйста, познакомьте меня с ним.

– Конечно! Если только он не окажется нашим чудовищем.

– О, я бы с радостью пообщался бы с ним и в этом случае, – признался Тэтч, выдергивая из мышонка иглу и сажая его к остальным.

– Я бы тоже очень хотел познакомиться с этим человеком – по многим причинам, – заметил Грево. – И, откровенно говоря, я надеялся, что вы сможете мне в этом помочь. Мистер Сэлз передал вам мою просьбу?

– Имена ученых, работавших над составами анестетиков? – мистер Тэтч, сняв очки, присел на табурет возле стола и любезно улыбнулся Грево. – Понимаете, в Академии огромное количество сотрудников, ученых… Кое-кто занимается частной практикой, но в штате Академии не числится… Многие занимаются частной практикой на деньги уважаемых спонсоров.

– Я все понял. То есть, списков нет?

– Нет, мсье Грево. Но есть господин Альфред Линдблум. Он нейрофизиолог, но долгое время работал над средствами анестезии в ходе различных исследований. Ходячий список, если можно так выразиться.

– Как думаете, он не откажется побеседовать со мной?

– Он с удовольствием побеседует. Больше, чем беседовать, он любит разве что оперировать мозг.

Альфред Линдблум был не только талантливым химиком и нейрохирургом, но и одним из старейших профессоров Академии. Он властвовал над кафедрой высшей нервной деятельности, а жил на верхнем этаже роскошного многоквартирного дома напротив Академии.

В этот вечер он как раз был дома и, как и обещал мистер Тэтч, любезно согласился принять детектива в своей домашней лаборатории.

Лаборатория располагалась на чердаке. Пожилая экономка подвела Грево к кованой винтовой лестнице, ведущей наверх, – и оставила.

– Господин Альфред не позволяет тревожить его по пустякам, – как бы между делом заметила она, уходя.

Наверху лестницы, за порогом чердака, высились старинные шкафы из темного дерева, а за их стеклянными дверцами таилась коллекция заспиртованных органов (в основном это были мозги), эмбрионов, сухих черепов и чучел животных.

Эту своеобразную прихожую от остального чердака отгораживала китайская ширма и развесистая монстера.

– Входите! – разнеслось под сводами мансарды, зазвенело в огромных окнах.

Грево шагнул за ширму.

Открывшееся пространство представляло собой лабиринт из длинных лабораторных столов, стеклянных шкафчиков с медицинскими препаратами и инструментами.

В дальнем конце была оборудована небольшая операционная, а прямо посередине – в центре лабиринта – стоял стол, заваленный бумагами. За столом сидел профессор Линдблум, а прямо перед ним на свободном пятачке в просторной колбе плавал мозг. Плавал он, конечно, не сам, поскольку не имел никакой физической возможности. На колбе сверху и снизу имелись диковинные насадки с несколькими вентилями, очевидно, для впрыскивания в жидкость реактивов. Каждый раз, когда Линдблум поворачивал какой-либо вентель, тонкая струйка иной плотности устремлялась сквозь жидкость в колбе и заставляла мозг мерно покачиваться.

Грево какое-то время глядел на это странное действо, а затем тактично кашлянул.

Профессор Линдблум подскочил на табурете и испуганно оглянулся.

– А… Детектив, это вы? – вспомнил он. – Добрый вечер. Простите, отвлекся. Я в разгаре интереснейшего эксперимента. Но у объекта немного изменился окрас тканей. Я должен был понять, какой именно реагент это вызвал… Еще раз прошу прощения.

– Что вы! Ваш опыт невероятно интересен. Никогда не видел ничего подобного. Он как будто бы сохраняет признаки жизни.

– Он жив! – радостно подсказал профессор. – Этот прекрасный мозг был извлечен из головы испытуемого сразу же после остановки сердца.

– Испытуемого? – уточнил Грево.

– Он не был против подобного эксперимента, если вас это беспокоит. Все законно.

– Но как же он продолжает… так существовать? – спросил Грево. Любопытство боролось в нем с отвращением. – Как я понимаю, это длится уже несколько часов.

– Дней, господин детектив! Дней. Он погружен в особый питательный раствор. Раствор приобретает свойства тех веществ и тканей, с которыми соприкасается. Между собой мы называем его «кисель», – слегка смущенно улыбнулся профессор. – И в данный момент этот чудесный мозг уверен, что он окружен спинномозговой жидкостью.

– А он может… думать?

– Это загадка, господин детектив. Он ведь не может дать нам знать. Но он жив.

– Это медицинский шедевр, профессор.

– Благодарю, мсье Грево.

– Вы давно занимаетесь головным мозгом?

– Около двадцати лет.

– Вам случалось работать над препаратами для анестезии?

– В сотрудничестве с коллегами – да, неоднократно. Мне всегда хотелось, чтобы пациент в момент операции находился в сознании, отвечал на мои вопросы. А ведь некоторые эксперименты длятся не один час или даже день, и пациенты очень страдают…

– С какими из своих коллег вы продвинулись в подобных исследованиях дальше всего?

– Доктор Кертис! Подлинное светило. Протеже господ Монро и Тэтча.

– Кертис? Что-то я о нем слышал.

– Очень талантливый химик, – Линдблум вздохнул. – Но, должен признаться, он не сравнится с одним моим бывшим коллегой. Тот давно покинул Академию и занялся частной практикой. Я знал его еще студентом… Мы с ним вместе работали над крайне интересным проектом и… несколько разошлись во взглядах.

– Кто же он?

– Доктор Рудольф Беккер.

– Кто?

– Доктор Рудольф Беккер, – повторил профессор. – Талантливейший хирург и химик. Мы с ним работали вместе, дружили. Я даже был крестным его сынишки. Настоящего, я имею в виду.

– И над чем же вы работали? Почему разошлись во взглядах? Как давно это было?..

– Около пятнадцати лет назад, вскоре после гибели его жены и ребенка. Он с головой ушел в работу. Мы тогда решили исследовать возможность корректировки поведения и даже личности при помощи оперативного вмешательства в головной мозг. Речь, конечно, идет не о примитивной лоботомии, уничтожающей личность как таковую. Мы долго не могли найти объект для эксперимента. Наконец, к нам в лабораторию попал мальчик – невероятно агрессивный, похожий скорее на звереныша, чем на ребенка. Его нашли в Нижнем городе – в позабытом всеми, заброшенном цеху собственный отец держал его на цепи. В лабораторию его доставили в клетке, в ней же он и жил до операции. Мы разработали экспериментальную технологию операции на мозге – такую, которая позволила бы отсечь всю негативную, патологическую сторону личности, не затронув при этом ее способности к развитию, к накоплению знаний и прочих… Технология была и остается уникальной, но мир не узнает о ней никогда.

– Операция прошла неудачно?

– О, нет! Все прошло прекрасно, ровно так, как мы и задумывали. Простым скальпелем мы отсекли всю его агрессию, всю злость – навсегда. Представляете, как на самом деле он искалечил его?! Несколько месяцев спустя после операции мы отметили невероятный рост способности к концентрации, отменную обучаемость, спокойствие и абсолютную неспособность к проявлению агрессии. Мальчик не злился, не капризничал, даже не таскал щенка за уши. Никакой злобы, никакого сопротивления – никогда! Однажды мы целенаправленно попытались вывести его из себя, поставить в такую ситуацию, когда он не мог найти иного выхода, кроме как проявить, наконец, агрессию. И мы чуть его не потеряли. Он сутки мучился от страшной боли, жара, кровь шла у него из носа и ушей. Но он только улыбался и благодарил нас за помощь, когда мы пытались привести его в чувство… Я хотел оставить мальчика в лаборатории для дальнейших исследований. Ведь он никогда бы не смог стать полноценным человеком. Но доктор Беккер оказался непреклонен. Представьте себе, он усыновил этого мальчика!

– Чарли… – пробормотал детектив.

– Да! – воскликнул профессор. – Точно. Беккер называл его «Чарли». Он был так одинок после смерти близких, что привязался даже к этому несчастному существу. Он чувствовал себя виноватым и желал защитить его…

– От чего?

– От всего мира. Каких трудов ему стоило выучить его, вымуштровать… Доктор поссорился со многими своими друзьями, бывшими коллегами. Сколько сил и времени! А ради чего? Нет, Беккер – безусловно герой. Заставить это несчастное существо действовать так, чтобы его с первого взгляда было не отличить от человека. И еще держать себя так, чтобы с ним обращались как с нормальным человеческим существом. Он, этот Чарли, ведь даже работает в больнице. Той, что при Академии – у Беккера еще остались какие-то связи. Правда, в основном Чарли работает с покойниками и с пациентами из Нижнего города – иногда, если больше некого назначить.

– Неужели он по-прежнему не способен полноценно мыслить и чувствовать?

– Насколько я знаю, нет. Все дело в его мозге – такой изъян не поддается ни восстановлению, ни лечению. Он скорее марионетка, чем человек.

– Ясно, – пробормотал Грево. – А где именно в Академии работает Чарли?

– К сожалению, не припомню. Его часто переводили.

Грево кивнул, сделал еще пару шагов вдоль стола, чуть отступил, давая понять, что собирается уходить. Но замер, глядя на мозг.

– Как все-таки печально, что мы настолько зависим от нескольких узелков в коме нервной ткани…

Профессор воззрился на детектива почти с возмущением.

– Должен признаться, я был о вас лучшего мнения, мсье Грево. Этот «ком нервной ткани» и есть мы – каждый из нас. Наше тело – лишь механизм, шелуха, а мозг целиком и полностью решает, кто мы есть. Все стороны и аспекты нашей личности создает и контролирует мозг – окончательно и бесповоротно.

– Увы! – вынужден был признать Грево.

– Почему же? – профессор будто бы подобрел. – У нас с вами мозги работают блестяще. Это не повод для уныния.

– Благодарю за столь высокую оценку, профессор. И за информацию.

– Рад был помочь вам, детектив.

Профессор встал с табурета и раскланялся с гостем. После чего Грево двинулся к выходу с чердака, а он вновь весь обратился к колбе с мозгом.

Грево постарался не думать о том, что может чувствовать мозг, лишенный тела и, как следствие, какого-либо сообщения с окружающим миром. Его собственный мозг и без того был взбудоражен полученной информацией и, кажется, даже пытался дрыгаться как от реагентов профессора. Или как пиранья, которой кинули кусочек ростбифа.

Первым делом Грево зашел в телефонную будку (она располагалась тут же, на первом этаже, была отделана и обставлена со вкусом, под стать остальному дому) и позвонил Лефрою – сообщил, что необходимо установить круглосуточную слежку за доктором Рудольфом Беккером, а также за его приемным сыном Чарльзом

Сверил свои часы с уличными – было 14.53.

Вечером Лефрой сам пригласил Антуана Грево – для деловой беседы, обмена данными и легкого ужина. Грево охотно явился – как ему казалось, настало самое время подвести некоторые итоги, хотя бы примерно уложить для себя собранные куски мозаики, а заодно и подкрепиться.

– Осмелюсь, заметить, сэр, я совершенно беззастенчиво пользуюсь вашим гостеприимством. И я имею в виду не только ужин, но и дело в целом, – заметил Грево, уже сидя за столом и расправляясь с нежным куском слабо прожаренной говядины. – Мне даже стыдно. Но исключительно в плане дела. Такой славной говядины я давно не ел.

– Отчего же? Вы ведь не впервые принимаете участие в расследовании. Так почему стало стыдно именно теперь?

– Именно потому, что в этот раз вы сами позвали меня под тем предлогом, что убийца может быть каким-то образом связан с Нижним городом, а я в некоторой степени осведомлен о жизни в этой сфере мира… Однако, позвольте спросить, почему именно вы решили, что убийца имеет непосредственное отношение к Нижнему городу?

– Он стремился скрыться именно там, и ему это удалось.

– Но ведь это, при желании, удалось бы и мне. Убийца осведомлен. Не более.

– Это чудовище сотворило такое зверство с дамой из общества…

– Согласен – ничего подобного раньше в Новом Вавилоне не было. Столкновения классов, городов Верхнего и Нижнего, вырастают тут и там, словно грибы, и одному Богу известно, к чему это все приведет. Но неужели вы считаете, что ни один из жителей Верхнего города не способен на зверство? Конечно же способен! Многие их совершают. Только не всегда в отношении дам из общества. В свою очередь Ирина не была вполне обычной дамой. Ее жизненный путь, как мне видится, являл собою последовательное и отчетливое саморазрушение… Может быть, не вполне осознанное. Учтите – что немаловажно – она знала своего убийцу!..

– Вы просили установить слежку еще за двумя людьми. Вы считаете, это один из них? Или они связаны с убийцей?

– А как по-вашему? Рабочая версия…

– О нет, мсье Грево! Сперва вы.

Грево усмехнулся, водя зубчиком вилки по опустевшей тарелке, вырисовывая узоры в остатках соуса…

Заверещал аппарат связи на рабочем столе Лефроя – загорелась одна лампочка, другая, третья… Паника?!

Но прежде чем глава Нового Скотленд-Ярда успел поднять трубку, в кабинет вошел секретарь.

– Разрешите доложить, сэр… Только что был принят вызов. Леди Кэролайн Вуд убита.

12. Новая жертва

Леди Кэролайн Вуд обнаружила служанка, когда по обыкновению поздно принесла госпоже завтрак. Обронив поднос, она бросилась вниз, но, будучи в шоке, не помня себя от ужаса, не могла сказать ни слова. Другие слуги поднялись в комнату леди, дом наполнился суетой и криками. Вызвали полицию. Кажется, даже не один раз.

Леди Кэролайн Вуд была юной, беспечной вдовой. Настолько юной и беспечной, что все ее окружение давно позабыло, что она – вдова. Вспомнили об этом лишь теперь, когда ее пришедшая в чувство горничная в присутствии полисменов шумно высморкалась и вздохнула:

– Теперь она ляжет рядом с покойным сэром.

– Пока не легла, я хотел бы ее увидеть, – заметил влетевший в этот момент в комнату Антуан Грево. – Простите, мадемуазель…

Один из полисменов отвел Грево наверх, в спальню леди Кэролайн, где уже хозяйничали двое его сослуживцев и мистер Сэлз.

Тело леди Кэролайн лежало на смятой кровати, укрытое простыней.

– Добрый вечер, мистер Сэлз.

– Добрый, господин Грево. Добрый…

– Дело рук того же маньяка?

Сэлз кивнул. Детектив подошел к кровати и приподнял простыню.

– Боже! – вздохнул он, покачав головой. – Теперь глаза…

– Да, господин Грево, наш незнакомец не повторяется. Но и увечья княжны Ирины, и эти нанесены одной рукой – это я говорю точно.

– И он убил ее. В прошлый раз бросил жертву истекать кровью, в панике метаться по комнате. А теперь – один точный удар прямо в сердце… След от укола обнаружили?

– Да, на шее, как и у Ирины. Из лаборатории Скотленд-Ярда мне сообщили, что вы с Тэтчем раскрыли секрет вещества, которое ввели жертве. Жертвам.

– Это оказался совершенно новый анестетик. Очень хороший, смею заметить.

– Есть идеи, кто мог его изготовить?

– Идеи, но не более.

Грево дотронулся до запястья мертвой женщины – оно было покрыто синяками и ссадинами.

– Эта сопротивлялась сильнее.

– Еще бы – на этот раз мясника интересовали глаза. Господи Боже…

– И еще она знала, что происходит. В отличие от Ирины, которая, похоже, не допускала и мысли о подобном. Когда ее убили?

– Вероятно, около полудня.

– Во время ланча… – пробормотал Грево.

Приняв его фразу за горькую иронию, мистер Сэлз невесело усмехнулся.

Грево обошел комнату, заглянул в смежные с ней гардеробную и ванную. В последней оказалась сломана щеколда на оконце. Молчаливым свидетельством борьбы лежал на полу сорванный с крюка ворох белых полотенец. Отодвинув их носком ботинка, Грево увидел малахитовое пресс-папье. Леди Кэролайн заглянула в ванную, вооружившись им, но оказалась схвачена. В тот момент все было решено. Она подозревала, что на нее могут напасть – она ждала этого! Но почему же тогда сразу не позвала помощь? Как это ни грустно, но, похоже, она надеялась, что ей лишь мерещится то, чего она боится – что теперь пришли и за ней. Знала, но продолжала надеяться.

Грево тщательно осмотрел спальню леди, соседние комнаты, а также чердак и крышу. Но никаких следов чудовища он более не обнаружил – оно стало умнее и осторожнее. Или же множество кровавых следов и ампула на чердаке дома Гагариных были лишь частью его игры – последним приветом, воздушным поцелуем Скотленд-Ярду и ему, Грево?..

Тварь заглянула на ланч и исчезла…

***

Следующим утром Лефрой сидел в своем кабинете, пил сердечные капли и мечтал о должности библиотекаря.

Не далее, как пять минут назад от него вышел взбешенный мистер Честер. И было отчего взбеситься – его дочь, последняя оставшаяся в живых подруга Ирины Гагариной, бесследно исчезла.

Узнав о смерти Кэролайн Вуд, она была крайне подавлена, даже напугана. Весь вечер и практически всю ночь она провела подле матери. Лишь после вечернего чая захотела побыть одна, поднялась к себе… и больше не спустилась.

Ее не оказалось ни в одной из комнат дома. Никто не слышал ни криков, ни шума борьбы, все вещи в комнате лежали на своих местах.

Разумеется, вызвали полицию. Но, очевидно, для пущей уверенности, мистер Честер зашел лично поговорить с мистером Лефроем. Являясь владельцем крупной корпорации и имея значительный вес в высших кругах города, он мог быть уверен, что данный разговор окажет на ход следствия лишь положительное влияние.

Полицейские прочесывали улицу, на которой жили Честеры, осматривая подвалы и чердаки. Об исчезновении и вознаграждении за информацию о пропавшей было сообщено по радио.

Вскоре в Скотленд-Ярде появился Антуан Грево. Они с Лефроем имели короткую беседу в кабинете последнего с глазу на глаз. Содержание беседы осталось тайной для сотрудников Нового Скотленд-Ярда, однако тем внезапнее грянуло распоряжение начальника: срочно вызвать на допрос Николая Дурново! Цитата: «Из-под земли достать! Немедленно!». Достать из-под земли – для Нового Вавилона это было серьезно.

Николая Дурново обнаружили в доме его невесты, где шла подготовка к похоронам и поминкам княжны Ирины. Полисмены явились и увели молодого дворянина прямо на глазах его будущих жены, тестя и тещи, а также их семейного доктора, самоотверженно дежурившего возле престарелых князей.

– Это не арест, – уточнил старший из офицеров, когда его подчиненные уже увели Николая. – Но это необходимо. Просим прощения.

Разумеется, это был скандал.

Впрочем, Николая недолго продержали в Скотленд-Ярде – отпустили ровно за час до начала церемонии прощания.

Позвонив в особняк Гагариных и успокоив свою Машу, он прибыл прямиком в морг, откуда должен был сопровождать тело Ирины.

Покойная княжна с искусственным лицом, в прекрасном платье цвета шампанского, лежала в гробу, готовая к отправке.

Круглое помещение, где стоял гроб, состояло из алюминия и имело три входа – два широких дверных проема, один напротив другого, и одна неприметная служебная дверь. Когда Николай стремительно вошел в комнату, эта дверь дернулась, словно желая захлопнуться. Но осталась приоткрытой. Редкий случай – когда кто-то из служащих морга осмелился мешать клиенту своим присутствием.

– Кто здесь? – осведомился Николай, ослабляя галстук и опираясь о пьедестал, на котором стоял гроб. Казалось, из-за обрушившейся на него суеты, смерть лишилась для него какой-либо священности. Осталось просто дело, которое надо сделать.

Дверь открылась, и вошел Чарли Беккер.

– Вот так встреча…

– Я ведь работаю здесь, господин Дурново.

– Не устаете от покойников?

– Нет. Живые порой доставляют больше хлопот.

– Да уж! Где эти… носильщики? Уже пора нести ее вниз.

– На самом деле, нет, сэр. Вы прибыли немного рано. У вас все в порядке?

– Нет! Офицеры Скотленд-Ярда явились и просто увели меня на допрос. Какого черта именно сейчас?! – воскликнул Николай и тут же осекся. Стараясь не смотреть в глаза Чарли, он оглядел пустую комнату.

– Но что случилось? – растерянно спросил Чарли. – В деле появились новые обстоятельства?

– Может, и появились, только мне о них не говорят. Бог ты мой! Они что же, думают, будто я…

Чарли, со свойственной ему искренностью, вскрикнул от ужаса.

– Вы не могли! О Господи! Как же это пришло им в голову?! Вы совсем-совсем не могли!

Николай быстро преодолел удивление от такой детской реакции собеседника – она будто бы остудила его ярость.

– Разумеется, не мог. Я знать не хотел Ирину. Не то что убивать… Но подите объясните это обществу. Теперь.

А Чарли никак не мог прийти в себя. Его руки дрожали, он был в ужасе и чуть не плакал. Медленно, будто на ощупь подошел он к гробу и посмотрел на мертвую девушку.

– Какая красивая она была, – бормотал он. – Они сделали все, что могли, но так и не вернули ей прежнюю красоту…

– Какая разница, если жизнь к ней уже не вернется? – отозвался Николай. – Если через час ее сожгут…

Чарли отшатнулся от гроба и от Николая, боком привалился к холодной матовой стене.

– Простите… – вздохнул он. – Простите, но мне пора.. Я слишком надолго оставил свое рабочее место. Не мог не проститься с нею. А у вас все будет хорошо. Вы совершенно невиновны, и господин Грево, разумеется, не придет ни к какому другому выводу.

Он обернулся к Николаю, улыбаясь все той же светлой широкой улыбкой.

– Чарли… – выдохнул Николай, наконец, глядя ему прямо в глаза.

– Мне, правда, пора! В конце концов, у меня есть долг перед обществом. Но прежде всего – перед отцом. Я стольким ему обязан. А он так стар. И на самом деле очень болен. У него сердце… Простите. До свидания.

– До свидания, Чарли.

Чарли Беккер исчез, и служебная дверь за ним захлопнулась.

Тут же явились четверо служителей морга, а с ними – детектив Грево.

Николай поправил галстук.

– Разрешите начать похороны?

– Начинайте, – кивнул детектив. – Пока что с вас довольно.

13. «Милый мой Чарли!»

Тем же вечером, наряду с сообщением о похоронах Ирины Гагариной, в «Watcher-&-Tattler» появилась заметка следующего содержания:

«Вчера Новому Скотленд-Ярду стало доподлинно известно, что Анна Честер, пропавшая днем ранее, жива и здорова. По неподтвержденным данным она была спасена после попытки самоубийства.

Теперь девица находится дома, в тишине и полном покое. (Из дома Честеров, что на Цеппелин Флайт Роад, даже удалена вся прислуга, в которой нет насущной необходимости).

Как сообщает вполне достоверный источник, врачи, не опасаясь за ее физическое состояние, встревожены ее состоянием душевным. По свидетельствам того же источника, девица находится в отчаянии и просит лишь о беседе со священником, в коей ей пока отказывают из соображений безопасности».

Прислугу распустили по домам – кроме членов семьи остались лишь дворецкий и экономка. Вечером дом Честеров затих и, казалось, крепко уснул с закатом – единственным освещенным окном осталось окно в комнате Анны.

Однако в доме шла своим чередом таинственная ночная жизнь.

На самом деле хозяева отсутствовали – они покинули дом по потайному ходу в подполе, который был после этого опечатан.

На кухне, в свете одной-единственной керосиновой лампы расположился отряд полиции, а в кабинете господина Гордона Честера – детектив Антуан Грево.

Детектив был там не один – в кресле посетителя возле стола сидел Николай Дурново. Молодой дворянин категорически настаивал на своем присутствии, на участии в этом ночном деле. При условии, что он не станет никоим образом вмешиваться в происходящее.

Николай желал увидеть все своими глазами, услышать своими ушами, хотя не имел оснований не верить детективу. Как и мисс Анне Честер, которая в день своего мнимого исчезновения появилась на пороге Антуана Грево и, наконец, рассказала тому все, что знала…

Верхний свет и настольные лампы в кабинете выключили. Лица Грево и Николая были озарены мягким мерцанием шести круглых, похожих на пузыри экранов, таившихся под центральной частью столешницы. Пять едва теплились, а шестой – центральный в нижнем ряду – горел ярко. Там виднелся коридор на третьем этаже и распахнутая дверь в девичью комнату.

Прошел час.

– Может быть, никто не придет? – спросил Николай. От усталости его голос звучал блекло.

– Может быть… – также спокойно отозвался детектив, обволакивая взором пузыри экранов.

– А может, он понял, что мы задумали? Уж слишком все просто…

– Дело не в простоте и не в его уме или догадливости, а в том… что он не сможет не прийти.

Так они продолжали сидеть, глядя на экраны. Наконец, в 1.20 ночи, на одном из них появился человек: он шел к парадным дверям вдоль стекол, заполнивших собою проемы аркады первого этажа, превращенной в теплицу для тропических растений и дом для бабочек. Последние порхали туда-сюда темными пятнами, мешая приглядеться внимательнее. Но даже смутный силуэт этого человека был узнаваем – к дверям подошел доктор Рудольф Беккер.

***

Ворота оказались не заперты. Тяжелые створки из стекла с чугунными прожилками легко открылись от его прикосновения – словно в страшной сказке. За воротами было крыльцо с тремя дверьми – двумя из простого стекла, ведущими в два отделения теплицы, и центральной, ведущей в пустой дом. Мысли, до этого роившиеся в голове доктора, канули в эту пустоту. Что он собирался сказать привратнику, а что – хозяевам? Что собирался сделать? Какая теперь разница?..

Его уже ждут.

Полиция и, вероятно, мсье Грево. Видит Бог, это к лучшему…

Пройдя через темный холл, доктор поднялся по парадной лестнице. Он шел все выше, в поисках света или какого-то знака и, наконец, оказался, на третьем этаже.

Перед дверью в девичью комнату доктор остановился, переводя дыхание после подъема. В конце коридора, в темноте, он разглядел свесившуюся с чердака лестницу. Чердак. Крыши. Разумеется…

Доктор Беккер сделал над собою последнее усилие – прошел еще немного вперед и переступил порог комнаты Анны Честер.

Окна были распахнуты на ночную улицу, пастельные занавески едва колыхались в такт стерильному дыханию Нового Вавилона.

Комнатка являла собою пример нежного рококо: царства нежных цветов, ракушек, малышей путти[1], покрытых потрескавшейся глазурью…

Взирая на все это, на подоконнике открытого окна сидел Чарли. Рукава его пальто и рубашки были закатаны по локоть, руки затянуты в белые медицинские перчатки. Сумку с инструментами и шляпу он бросил прямо на пол.

– А я ведь наверняка знал, что все именно так и будет – с того момента, как прочел статью об Анне Честер, с того момента, как господин Дурново говорил со мной в морге… Они ловили меня. Я подумал – сделаю им сюрприз. Пройду не как положено существу из Нижнего города, по тоннелям, а крышами и чердаками, – Чарли вздохнул, подняв взор на вошедшего доктора. – Здравствуй, папа.

И передернул плечами, будто от налетевшего сквозняка.

– Чарли… – вымолвил Рудольф Беккер. – Милый мой Чарли! Что же ты натворил? Но как? Зачем?!

– Мне не оставалось ничего иного.

– Чарли, как ты это сделал?

Чарли улыбнулся – почти так же мило, как обычно.

– Ты знаешь, папа, что я любил Ирину Гагарину? Учитывая то, что все, кроме меня, понимали, кто она такая, я считаю это чувство последствием проведенной тобой операции на моему мозгу. Я стал писать ей письма. Ничего особенного – никаких пылких признаний – ведь это могло бы скомпрометировать девицу. Только констатация того, что она красива или описания любовного чувства с философской точки зрения.

– Чарли, почему ты мне не рассказал?

– Но ты бы расстроился, стал сильно волноваться. Это было бы плохо. А потом (ты только представь себе) она написала мне! Обычно, влюбленные в такой ситуации «от радости едва не лишаются рассудка». Я же не ощутил ничего похожего на эйфорию. Мне было очень хорошо и естественно, все происходило закономерно и правильно: я любил ее, писал ей, а она (такая милая, славная девушка) мне ответила. Так теперь хочется посмеяться надо всем этим. Но, ты ведь знаешь, папа, я смеюсь только над тонким светским юмором.

Чарли снова вздрогнул – вернее, содрогнулся от некоей судороги, прошедшей по его телу.

– Что же она написала тебе?

– Написала, что хочет поговорить со мною лично, что не может более доверять бумаге свои мысли. Она назначила мне встречу в особняке Гагариных. В этот вечер, как утверждала она в письме, никого, даже слуг, в доме не будет. И я пошел. Только представь – я спешу с вечерней зарей на любовное свидание. Самое забавное, папа, вот что: с официальной точки зрения, в Верхнем городе соитие считается неизбежным злом, а всякое проявление к нему интереса или положительного отношения – признаком порока или испорченности. Я вырос, впитав эту истину со всеми твоими лекарствами и витаминами. Каких-либо альтернатив для меня не существовало. Да, я вырос настолько хорошим мальчиком, что попросту разучился испытывать плотские желания. Ты гордишься мною, папа? Остается непонятным, зачем и почему я влюбился в Ирину. Сейчас я думаю – может, подсознательно я уже тогда понял, что она такое? Понял, чем все это может закончиться и увидел в этом выход?..

– Но как же ты смог это сделать?

Чарли спрыгнул с подоконника на пол и стал говорить дальше, бродя по комнате из стороны в сторону. Доктор Беккер при этом невольно отступил на шаг назад, к полной взглядов темноте в коридоре.

– Когда я пришел к княжне Ирине, у нее дома действительно не было ни родных, ни слуг. Только Кэролайн Вуд и Анна Честер. Они втроем сидели в будуаре Ирины, угощались конфетами и ликером, и пришли в совершенный восторг, едва увидев меня. Засмеялись и захлопали в ладоши. Оказывается, они давно были в курсе всех моих мыслей и чувств. Что уж там – мои письма лежали перед ними на столе, среди конфет и рюмок.

Ирина заперла дверь и присоединилась к подругам. А я стоял перед ними, упираясь головой в ситцевый потолок.

«Я так рада, что вы нашли время нанести мне визит», – с наигранной вежливостью произнесла она. Я лишь вежливо улыбался ей в ответ. «Какой он милый!» – ахнула мисс Честер. Леди Кэролайн повела плечами и заметила, что жаль, у нее нет такого поклонника, и спросила – может, Ирина поделится с ней? Ирина ответила, что с радостью поделилась бы, да только «он сам вряд ли уйдет».

«Он, правда, никогда не обижается?» – поинтересовалась мисс Честер. «Никогда! – заверила ее Ирина. – Это в высшей степени замечательный экземпляр мужского рода. А вам, мистер Беккер, нравятся мои подруги?»

«Полагаю, они столь же милы, как и вы, мадемуазель Гагарина», – ответил я, с неизменной улыбкой. Они снова засмеялись. Ирина продолжила: «Мне кажется, вы немного смущены. Не бойтесь нас – мы не кусаемся!»

Они выпили еще ликера, съели по конфете, а затем стали болтать о слухах, о своих ухажерах и поклонниках. Я чувствовал, что становлюсь не вполне к месту, и спросил, могу ли уйти. «Ни в коем случае! – воскликнула Ирина. – Что вы! Мы только начали веселиться». Тут ко мне обратилась леди Кэролайн: «Скажите, пожалуйста, мистер Беккер, откуда у вас такой безобразный шрам?»

Я запоздало поправил челку, чтобы скрыть шрам на лбу, и признался, что он остался после операции.

«Так вы, что же, больны на голову?» – изумилась леди Кэролайн и все трое вновь покатились со смеху.

«Мадемуазель Гагарина, не могли бы вы дать мне ключ? – вежливо попросил я. – С вашего позволения, я хотел бы откланяться».

«Ни в коем случае! – замотала Ирина головой. – И, прошу, не обижайтесь на нас. Вы же, в конце концов, мужчина. А мы – глупые женщины. Мы сами порой не понимаем, что и зачем говорим. Да и что же с того, что у вас не все в порядке с головой? Все мы чем-то в самих себе недовольны. Мне вот порой мой нос кажется отвратительным. Иногда подхожу утром к зеркалу – так, думаю, и оторвала бы его к чертовой матери! Я уверена, что и Кэролайн чем-то в себе недовольна». Леди Кэролайн, надкусив очередную конфету, кивнула: «Недовольна своими глазами». «Батюшки! – фыркнула Ирина. – Да у тебя же прекрасные глаза». Та отвечала: «А вот я так не считаю. К тому же, они плохо видят. Да! Мои глаза крайне неудобны в быту».

Тут доктор все понял. Схватившись за голову, со стоном опустился он на узкую кушетку.

Тем временем, преодолев приступ довольно сильной дрожи, Чарли снял пальто и отбросил в сторону. Привалившись к стене, заговорил дальше.

– Три часа я провел у них, улыбаясь и смущенно опуская взор в ответ на каждое их оскорбление. Я не мог ответить им тем же. Я не мог угрожать, требуя выпустить меня – угрозы с моей стороны были бы бессмысленной и пустой ложью, которая только рассмешила бы их еще больше. И, уж конечно, я не мог силой отобрать ключ. Я стоял, слушал, терпел их веселье. Нашутившись вдоволь, они выпустили меня на волю. Щенок более не казался им забавным.

Весь следующий день прошел, как обычно. Ты сам знаешь, что мой день и дома, и на работе, строго нормирован. Мое сознание оказалось в привычной среде, в привычных обстоятельствах. Однако со мной уже что-то происходило. Снова и снова я мысленно возвращался к тому моменту разговора, когда Ирина и Кэролайн упомянули о своих недостатках. Просто лишь в этих фразах они коснулись того, что неправильно в них, а не во мне, пусть даже они и сделали это в шутку. Ночь я провел без сна – передо мной вновь и вновь вставал разговор в том сиреневом будуаре, и я слышал их хохот. А на следующий день…

Вдруг Чарли, тихо и хищно захихикав, сполз по стене и сел возле нее на корточки, запрокинув лицо к потолку. Стало отчетливо видено, как он побледнел, и что губы его приобрели сине-сизый оттенок, а белки глаз, напротив, покраснели от лопнувших сосудов.

– На следующий день мысль о неправильности, несовершенстве их облика завладела мной. Не сама по себе, разумеется – я удержал ее, взлелеял, и нес в себе, боясь расплескать. Я шел на сделку со своим искалеченным мозгом, думал не о последствиях своих действий, а лишь о том, что Ирина считает дурным свой нос.

Разумеется, чтобы не причинить ей боли, требовалась анестезия. Я предпочел использовать лучшую из всех, какие я знал, и взял ампулу из твоей лаборатории. Извини меня, пожалуйста, папа, ампулу я оставил на чердаке. Вместе с носом Ирины. Мне-то он был ни к чему.

– Зачем?

– Но ведь это хорошо и правильно – помогать правосудию. Я сидел и ждал в будуаре, пока служанка помогала Ирине одеться – через дверцу, которая вела в ее гардеробную, я все отлично слышал. Когда служанка ушла, я взял шприц, сумку с инструментами, и спустился. О, до сих пор вижу перед собой лицо Ирины в тот момент, когда она открыла двери гардеробной и увидела меня! Она ведь испугалась в первое мгновение. Потом правда, опомнилась, стала что-то говорить, как всегда, с насмешкой. Она не обращала внимания на то, что я держал в руках. Взяла с вешалки возле двери кружевной кушак и повернулась ко мне спиной, собираясь вернуться в комнату… И тогда я вколол ей твой анестетик. Кстати, он прекрасно действует с первых же секунд – пациент даже боль от укола перестает ощущать мгновенно…

– Господи!.. – простонал, почти плача, доктор Беккер. – Но зачем же потом… после всего, ты бросил ее, оставив в живых?

– У меня ведь изначально не было намерения убивать ее. Я ждал на крыше, пока не увидел, что она выпала из окна. Тогда я подумал, что раз она мертва, то мне незачем ждать полицию. Тем, более что ты бы расстроился. Я понимаю, папа, что ты все равно расстроен, но тогда старался рассуждать логически.

– Почему же ты убил Кэролайн Вуд?!

– Это всё пресса. Я просматривал все статьи о смерти Ирины и вот один милый репортер заметил, что такой девушке, как Ирина лучше умереть, чем жить с увечьем. Поэтому, избавив леди Кэролайн от так раздражавших ее глаз, я быстро положил конец ее страданиям.

Чарли резко поднялся на ноги, но покачнулся, едва удержавшись за стену. Он прижал руку к носу, и на тонкой резине перчатки осталось алое кровавое пятно.

– Чарли, что же с тобой? – прошептал доктор.

Юноша улыбнулся.

– Меня переполняет ненависть!

– Ты умираешь…

– C’est la vie!

Вдруг в руке Чарли сверкнул скальпель, видимо, заранее переложенный из саквояжа в карман. Он шагнул вперед. Доктор Беккер весь испуганно сжался, но, похоже, не думал о попытке к бегству.

А Чарли бросился к окну и ему не хватило лишь доли секунды, чтобы вонзить скальпель в примостившегося на подоконнике облезлого голубя – только несколько перьев взметнулось в воздух.

– Отвратительные твари! Выжили, как крысы. Давно пора очистить от них наш прекрасный город!

Чарли отшатнулся от окна, сел – почти рухнул – на пол. Уткнувшись лицом в свои колени, вцепившись пальцами в густые светлые волосы, он зарыдал.

– Как же я тебя ненавижу! За что ты оставил меня в живых? Ты говорил, что я был похож на животное – так и пристрелил бы меня, как животное, сразу после того, как твой эксперимент не удался.

– Но, Чарли, ты же человек…

– Ложь! – закричал юноша. – Я не был человеком ни дня в своей жизни. Из дикаря, сидящего на цепи, ты превратил меня в невероятную, никчемную, ни на что не годную тварь. Тварь, которая даже не может плюнуть в лицо тому, кто вытирает об нее ноги. Если бы я мог сказать Ирине и Кэролайн, что они – лживые потаскухи, то они были бы живы. Если бы мне была доступна ярость, то я мог бы жить… Сейчас я существую, но пробуду недолго.

– Чарли, прости меня!

– Как?! Я не умею, папа. Я думаю, что не люблю тебя – скорее, ненавижу. А может быть, мне все равно. Просто я сегодня невероятно зол, и мне очень-очень больно.

– Сынок, если прямо сейчас вколоть тебе морфий, ты еще можешь…

– Нет. Думаю, что изменения во внутренних органах и в центральной нервной системе уже не обратимы. Очень больно, знаешь ли…

Накричавшись, последнюю фразу Чарли произнес уже будничным тоном аптекаря, объясняющего покупателю свойства той или иной мази или микстуры. Доктор Беккер же, напротив, лишился последних крупиц самообладания и плакал, спрятав лицо в ладонях. Видя такую крайнюю степень отчаяния отца, Чарли вновь поднялся – медленно, как затаивший злобу пес, с напряженной холкой, глядящий исподлобья. Скальпель подрагивал в его руке.

– Ты ведь и сам несчастен, папа. И должно быть, до сих пор скучаешь по своей настоящей семье. Твой сын был лучше меня?

Доктор не отвечал. Он сложил руки на коленях, но головы не поднял.

Чарли шагнул вперед.

– Так скажи, ты очень несчастен? Очень тоскуешь по ним?.. Хочешь снова с ними увидеться?

Тут доктор, наконец, посмотрел Чарли прямо в глаза и произнес:

– Если я увижусь с ними, то, наверное, буду скучать по тебе.

Взгляд Чарли стал сердитым, как у недоверчивого обиженного ребенка. Осталось неизвестным, как его логика справилась бы с этой задачей, потому что в комнату, наконец, вошли полицейские и детектив Грево.

Николай Дурново переступил порог последним и тут же увидел, как едва опомнившийся от шока Чарли метнулся прочь от полицейских и вскочил на подоконник.

– Нет, Чарли, нет! – закричал доктор Беккер.

Но Чарли взглянул в последний раз на него и на Николая и, оттолкнувшись от рамы, упал в темный, холодный проем.

«Это уже другая комната и другая ночь, – думалось Николаю. – Как странно и четко…»

Мимо него пробежали полицейские – спешили обратно на улицу. Доктор Беккер, схватившись за сердце, сполз с кушетки на пол, а Грево пытался хоть как-то ему помочь, искал по его карманам пилюли или капли.

А Николаю все никак не верилось в то, что он только что увидел. Так ведь просто не бывает!

Он подошел к окну (осторожно, будто это был своевольный, прожорливый портал в иной мир) и выглянул наружу.

Ужасное дежа вю охватило его в этот момент.

Как когда-то Ирина Гагарина лежала во дворе собственного дома, теперь Чарли Беккер лежал на камнях мостовой чуждого ему Верхнего города. Он лежал на самом краю круга света от уличного фонаря, от его головы стремительно растекалось багровое пятно, а налитые кровью глаза были открыты и бессмысленно и удивленно таращились вверх. Но даже будь он жив, то вряд ли увидел бы дома и небо – из-за яркого, ослепляющего мертвого света.

Фонарь качнулся, и яркой искоркой блеснул на мостовой выпавший из руки Чарли скальпель.

14. Прощальный завтрак

«Мой дорогой друг,

Наслышана о Ваших героических похождениях, но, к сожалению, знаю о них лишь из статей в газетах. С нетерпением жду подробностей завтра в 11.30 у меня или ответным письмом. Замечу, если завтрашнее утро у Вас все же свободно,буду несказанно рада Вас видеть. На то есть причина, о которой я не могу сообщить в письме.

Впрочем, не смею ни на чем настаивать и просто поздравляю вас с исходом этого странного дела.

Удачи Вам!

С пожеланием всего наилучшего, Хэзер Эйл».

Удивительно, но едва получив письмо и прочтя лишь адрес, Николай подумал, что очень хочет поговорить с мисс Эйл, рассказать ей о произошедшем лично. А поняв, что и у Хэзер есть, что сообщить, он решил обязательно прийти к назначенному часу. Ни матери, ни, тем более, Маше, он не сказал о своем визите. Как ему казалось, в такой утренней встрече не было и не могло быть ничего предосудительного. Он хотел поговорить с Хэзер, как с добрым другом. Во всяком случае, он был рад считать ее своим другом.

Придя в знакомую ему квартиру, он с удивлением обнаружил, что привычного изысканного, но уютного убранства почти не осталось, и все будто бы готово к переезду.

Сама Хэзер – в очень простом темно-сером платье, с косой, собранной в «розетку» на затылке, и почти без макияжа – сидела за столиком у окна.

– Доброе утро, мсье Дурново! – улыбнулась она вошедшему. – Прошу, присаживайтесь.

Николай поцеловал протянутую ему руку и сел напротив хозяйки.

– У вас, гляжу… что-то намечается?

– Да. Большие перемены.

– А… все ли у вас хорошо, мадемуазель Эйл? – как можно мягче и дружелюбнее спросил Николай. Хотя, на самом деле, его так и подмывало спросить, выспалась ли Хэзер – ему отчего-то показалось, что она выглядит хуже обычного.

– Я в полном порядке! Благодарю. Вы ведь не откажетесь позавтракать со мной? Агнесс как раз готовит завтрак.

– С удовольствием, мисс Эйл.

– Вот и прекрасно. А пока – расскажите же мне, что произошло той жуткой ночью!

Николай принялся рассказывать, стараясь, однако, не слишком-то вдаваться в кровавые подробности. Пересказать Хэзер последнюю речь Чарли он не смог – с ней история получалась вдвойне страшнее. И все же, он не удержался от признания:

– Может быть, это прозвучит странно, даже дико… Только, умоляю, не считайте меня сумасшедшим!.. Но теперь, когда убийца погиб, да еще таким образом, кроме облегчения, я чувствую еще и жалость.

– Он действительно был безумен?

– Да. Прошу, не считайте и меня безумцем после того, что я вам сказал!

– Не беспокойтесь, мсье Дурново. Я думаю, что в некотором смысле понимаю вас.

Николай улыбнулся, чувствуя облегчение.

– Спасибо. Я знал, что могу вам довериться.

Тут в гостиную вошла Агнесс с завтраком. На подносе чудом уместились миска с горой оладий, соусник со сметаной, пузатый чайник и горка из тарелок, блюдец и чашек.

– Вы не против оладий с яблоками, мсье Дурново?

– Совершенно не против. Боже, пахнет восхитительно!

– Да. Кстати, оладьи выходят особенно вкусными, если яблоки не протереть, а нарезать кусочками.

– Так и выглядит намного аппетитнее, – охотно закивал Николай, чувствуя и слыша, как совершенно нетактично заурчал желудок. – А что же вы, мисс Эйл? – спросил он, когда Агнесс, расставив все на столике, удалилась. – По какой-то таинственной причине вы хотели меня увидеть…

– Да, – подтвердила Хэзер. – Я уезжаю, мсье Дурново.

Она подцепила вилкой и положила себе в тарелку две оладьи и щедро полила их сметаной.

– Уезжаете? Куда же? Надолго?

– Боюсь, что уже вряд ли когда-нибудь появлюсь в центральной части города. Я уезжаю на южную окраину, туда, где прошло мое детство.

– Но почему же? Да еще так внезапно… – он замер на секунду, едва занеся вилку над блюдом.

Хэзер, улыбнувшись, сама положила оладьи со сметаной в тарелку удивленного гостя.

– Будем надеяться, мсье Дурново, что однажды мы с вами еще встретимся, и вы все узнаете. Да, наверняка, об этом когда-нибудь узнают. А пока я хотела лишь проститься с вами – вы единственный, с кем я действительно хотела попрощаться лично. Простите меня за всю эту таинственность, за странность обстановки…

Николай покачал головой.

– Такой женщине, как вы, идет таинственность. Но, если вам нужна какая-либо помощь, прошу, только скажите.

Хэзер снова тепло улыбнулась и коснулась руки Николая.

– Спасибо вам, мой друг, но у меня действительно все в порядке. Даже больше – я впервые чувствую возможность счастья!

Следующие полчаса, угощаясь оладьями, они беседовали исключительно о новостях, невероятных слухах вавилонского высшего света и о перебоях в контроле климата полиса.

Ровно в пятнадцать минут первого раздался звонок в дверь. Хэзер настороженно, но отнюдь не тревожно выпрямилась, а секунду спустя встала из-за стола.

В гостиную вошел высокий, очень крепкий и совершенно безликий мужчина.

– Все готово, мисс Эйл, – сказал он негромко своим низким, утробным голосом.

– Благодарю, – кивнула Хэзер и обернулась к Николаю. – Вот и все – мне пора.

– Мне проводить вас?

– Нет-нет, не нужно! Не беспокойтесь. Обо всем позаботятся. Если хотите, можете посидеть еще немного здесь. Агнесс отбывает с вещами позже.

– Благодарю, но я, пожалуй, пойду, – Николай поднялся из-за стола. – Я был рад повидаться с вами.

– И я! Счастья вам. И вашей Машеньке.

– И вам, мисс Эйл. И – счастливого пути.

Он вновь поцеловал ей руку и ушел. У подъезда Николай увидел два стоящих в ожидании механических экипажа – новеньких, блестящих, черных. Столь же безликих, как человек, только что поднявшийся за Хэзер.

У каждого свой путь и своя судьба в этом железном паровом ковчеге. Может быть, он действительно однажды узнает, что же, собственно, произошло сегодня утром, и что Хэзер имела в виду?

Николай вздохнул и зашагал прочь, упрямо заставляя себя не оглядываться назад.

15. Голос говорит

Начался обычный день Рудольфа Беккера. Обычный для его новой жизни.

Разбудил его полицейский.

Старого доктора, официально невиновного, не отправили в тюрьму, но оставили под домашним арестом. Собственно, полицейский не имел конкретной цели будить его, а лишь в положенный час вошел в квартиру, дабы удостовериться, что все в порядке, и арестант жив, здоров и находится на положенном месте.

После его ухода доктор, конечно же, больше не уснул. Он встал, умылся, позавтракал чашкой кофе и парой тостов, а затем стал разбирать свои старые записи и научные журналы. Его лаборатория была опечатана, на дальнейшие исследования – как практические, так и теоретические – наложили строжайший запрет, нарушение которого грозило тюремным заключением. Так что доктору оставалось только читать старые газеты и журналы и смотреть на внешний мир через окна своей квартиры.

И жалеть, что не умер в ту ночь, вместе с Чарли.

Больно было почти так же, как после гибели его семьи много лет назад, но внутренняя пустота была неизмеримо глубже и холоднее. В силу ли возраста или же оттого, что трагедия оказалась прямым следствием его действий? Этого доктор до конца не понимал.

В последние дни он мог спать, только принимая большие дозы успокоительного. Но и тогда овладевавшее им глубокое, крепкое забытье с трудом можно было назвать сном, а тем более, отдыхом. Если ему случалось задремать естественным образом, то в его сон неизменно и тотчас же являлся Чарли – и вновь повторял все свои укоры и обвинения. Доктор уже подумывал об уколах морфия, но пока не решался на столь радикальный шаг, понимая, что дороги назад у него уже не будет.

А впрочем, была ли у него дорога вперед?

За такими размышлениями, среди разворошенных кип книг и журналов, доктора и обнаружил вновь пришедший полицейский – теперь отчего-то взволнованный.

– Собирайтесь, доктор.

– Что, простите?..

– За вами пришли.

– Кто?

Полицейский нервно оглянулся на дверь.

– Пожалуйста, доктор, собирайтесь.

Решив, что он не в том положении, чтобы спорить, доктор Беккер пошел к себе и стал переодеваться. Секунду подумав, он надел свой лучший костюм. Он не знал, куда и зачем его повезут, но в какой-то момент понял, что ему все равно.

Доктор совершенно не волновался, скорее, чувствовал облегчение. За столь неожиданным вызовом не могло не скрываться что-то серьезное. Наверняка, сегодня решат, что с ним делать. Скорее бы! И, может быть, ему наконец-то скажут, что сделали с телом Чарли?..

Рудольфа Беккера впервые за несколько дней вывели из квартиры и передали в руки двух молчаливых людей в штатском. Полицейский остался стоять на страже у запертой двери.

Двое в штатском встали один впереди, другой – позади доктора, и так все втроем стали спускаться по лестнице. Всю дорогу вниз доктору казалось, что глазки в дверях (крупные, по последней моде, с вращающимися линзами) следят за ним, будто живые. Кто знает, может быть, за некоторыми из них действительно притаились любопытные хозяева.

Едва доктор сел в черный механический экипаж, ему завязали глаза, и весь дальнейший путь показался ему бредом, морочащим кошмаром, который приключается с людьми, когда проходит глубокий наркоз.

Когда машина остановилась, доктора, все еще в повязке, вывели из нее и провели в какое-то строение. Судя по звуку и эху шагов, это был длинный, достаточно узкий коридор, целиком из металла. Воздух был пропитан резким запахом машинного масла.

В конце коридора он и его стражники зашли в кабину подъемника. Со скрипом качнувшись, она понеслась вверх, и вскоре доктор почувствовал, как сквозь решетчатые стены проникает холодный ветер. Вскоре подъемник остановился, и они вышли, оказавшись в помещении с полом, устланным плотным жестким покрытием. Дальше – дверь, короткий коридор, отделанный деревом.

Наконец, остановились в обширном помещении. Тут на полу лежал толстый, мягкий ковер, а пахло старым лаком, кожей, дорогим мужским парфюмом. Доктора провели вперед, к центру помещения, развернули лицом к двери и усадили на диван или кушетку.

– Сидите и ждите здесь. За вами придут, – велел один из стражников. – Повязку не снимайте, пока вам не прикажут.

Дверь захлопнулась, и доктор остался в тишине. Правда, длилась она недолго. Вскоре стены и пол задрожали, наполнились гудением, гулом, рокотом. Казалось, что все здание ходит ходуном, или же весь Вавилон целиком рушится, валится в тартарары.

Доктор вздрогнул и впервые за этот день почувствовал что-то, напоминающее страх. Он не понимал, что происходит, а осязания, обоняния и слуха уже не хватало хотя бы для предположения. Не выдержав, доктор сорвал повязку с глаз.

Он находился в большом кабинете, отделанном ореховым деревом, с очень богатым убранством. Многие украшения и предметы декора были выполнены в морском стиле, а на столике рядом с диваном лежал настоящий старый морской компас. Стрелка его сейчас дрожала, будто совершенно утратив чувство реальности.

И оказалось, что в комнате есть еще один человек. Судя по тому, что доктор не слышал, как кто-то приходил, этот человек был тут с самого начала. Сидел за столом, потягивая коньяк, и наблюдал за реакцией гостя. Или, вернее сказать, пленника?

В первый момент доктор решил, что обознался. Но затем, когда хозяин встал из-за стола и приблизился, он узнал в молодом человеке Джейсона МакКлелана, сына претора.

– Ай-яй-яй, доктор, – усмехнулся тот. – Вам ведь велели дождаться приказа.

– Но… что происходит?

– Взгляните сами!

Джейсон сделал широкий жест рукой, предлагая доктору оглянуться. Доктор Беккер встал, достаточно неуверенно на все еще гудящем полу, и обернулся назад.

Всю стену, оказывается, занимало огромное выпуклое окно. За ним открывался вид на весь Верхний город… стремительно уходящий вниз.

– Где мы?.. – выдохнул доктор.

– На дирижабле. Вы знали, что в распоряжении правительства города имеется дирижабль, регулярно совершающий рейсы над Вавилоном и окрестностями? Нет? Что ж, отныне вы это знаете. Вскоре об этом чуде техники узнают и прочие горожане – мы летим в Новую Падую, где я должен пообщаться с теми, кто руководит строительством. Красиво, не правда ли – принц Вавилона спустится с небес на дирижабле? А называется он «Титаник» – в честь одного из крупнейших и прекраснейших судов старой Земли. Совершившего, кстати, более двухсот рейсов. Этот компас взят именно с него. Он в прекрасном состоянии, не правда ли? В то время, как сам «Титаник» гниет где-то в своем последнем доке. Вы слышали о «Титанике», доктор?

– Нет, к сожалению.

– А я в детстве, как все мальчишки, увлекался кораблями, строил их модели. Модель «Титаника» была моей любимой. А ваши сыновья, доктор, любили кораблики?

– Нет, к сожалению. Позвольте узнать, ваше высочество, для чего меня взяли на эту воздушную прогулку?

– Нам требуется разрешить одно крайне важное дело, прежде чем мы достигнем Новой Падуи. Вы, доктор, требуетесь правительству города для решения вопроса государственной важности, – Джейсон бросил взгляд за окно, оглядывая плывущую под слоем облаков панораму Альфа-Вавилона. – Идемте, доктор.

Они покинули кабинет и через полупотайную дверь попали в огромный зал. Он представлял собой усеченный овал: короткая и прямая его стена была из того же дерева, что и стены кабинета, а длинная, изогнутая параболой, – из толстых стекол. Зал был совершенно не в вавилонском стиле: дерево, минимум позолоты, темная кожа – все просто, функционально, но изысканно и дорого.

За длинным, прямоугольным столом сидели люди. Поняв, что многих из них видел в «Babylon Times» в разделе политических новостей, доктор почувствовал, что невольно начинает испытывать волнение. Запоздало сообразив, что один из присутствующих ему знаком, доктор перестал робеть – он захотел просто исчезнуть.

Джейсон лишь кивнул сидящим господам и стал по очереди представлять их.

– Его Святейшество Пий XIII. Патриарх вавилонский Никон II. А вот эти господа – ваши коллеги, доктор: руководители Вавилонской Академии наук, доктора Монро и Тэтч. И, наконец, люди, далекие от духовных и научных высот, но зато связанные непосредственно с недрами земли и использованием их содержимого – господин Мартенсон и князь Гагарин. Впрочем, с последним вы знакомы. Прошу, доктор, присаживайтесь.

Джейсон опустился в кресло во главе стола, доктор сел на другом конце, точно напротив него. Он старался не смотреть на князя Гагарина, хотя боковым зрением видел (и всей кожей – чувствовал), что старый князь глядит на него прямо, с презрением и ненавистью.

– Итак, доктор, – заговорил Джейсон, окинув их обоих таким взором, будто перед ним сидели старые приятели, – вы, должно быть, заинтригованы?

– По меньшей мере, господин МакКлелан.

– Вас доставили сюда, чтобы вы могли помочь родному городу, послужить ему, а заодно и загладить свою вину перед ним. Вам это интересно?

– Безусловно. Но, хотелось бы знать, каким образом.

– Благодаря вашему таланту, доктор. Как же иначе? Когда детектив Грево расследовал дело о трагической гибели Ирины Гагариной, мистер Тэтч помог ему выделить из ее крови созданный вами анестетик. И был восхищен! Не правда ли, мистер Тэтч?

– О да! – с охотой подтвердил Тэтч. – И, думаю, доктор Монро согласится со мной – у вас выдающийся талант, мистер Беккер…

– Об этом позже, мистер Тэтч, – прервал его Джейсон. – Скажите, доктор Беккер, считаете ли вы необходимыми перемены и реформы в нынешнем вавилонском обществе?

– Да, я абсолютно уверен, что реформы необходимы.

– Я того же мнения. А вот мой отец с нами не согласен. Он считает, что город на данный момент пребывает в наилучшем состоянии, какое только возможно. Даже последние события, к коим вы и князь Гагарин имели непосредственное отношение, не разубедили его. Я же увидел в случившейся трагедии призыв к действию…

Доктор почувствовал странное смятение. Да, он отлично понимал необходимость перемен! Но что он мог сделать – что он мог просто сказать после того, что натворил Чарли?

Неужели перемены действительно возможны? Если Джейсон оказался под влиянием Вальтера Корфа по чистой случайности, и что если он мудрее своего отца? Тогда, пожалуй, он, этот мальчик…

– Я глубоко убежден, – продолжал юный МакКлелан, встав со своего места, – что реформы не просто необходимы – они необходимы немедленно. Чтобы спасти Альфа-Вавилон, надо начинать действовать уже сейчас. Его спасение, как и его беда, кроется в расслоении общества. Я бы даже сказал, в существующих ныне кастах. Вы знаете, доктор, что за время существования нашего города не произошло ни одного морганатического брака, ни одного союза между благородным и подлым сословиями. Союзы же между низами Верхнего города и представителями Нижнего также постепенно сходят на нет. За последние десять лет, согласно статистике, их было не более двадцати. Не так уж и много. А врачи Центральной вавилонской больницы, как и сотрудники лаборатории Академии наук, проведя совместные исследования, пришли к очень интересному выводу. Мистер Тэтч?..

Мистер Тэтч тут же открыл лежавшую перед ним кожаную папку и, на мгновение сверившись со своими записями, заявил:

– Эволюция не стоит на месте. Еще Дарвин предрекал, что изменения видов живых существ – в том числе и приматов – происходившие в прошлом, будут происходить и в грядущем…

– Мистер Тэтч, прошу по делу! – одернул его Джейсон.

– А дело в том, что люди из Верхнего города и те, кто обитает в Нижнем, как считаем мы с господином Монро, в скором времени могут стать разными подвидами.

– И что же из всего этого следует? – поинтересовался доктор Беккер, которого подобные выводы светил науки совсем не порадовали.

Джейсон ответил ему сам:

– Из этого следует то, доктор, что сама природа, само провидение подсказывают нам план действий. В будущем – другой вид, в настоящем – отдельная каста, жители Нижнего города (и рабочие, и прислуга) должны находиться под строгим контролем. Темная, агрессивная, непредсказуемая толпа представляет собой серьезную опасность. Надо оградить от нее просвещенную часть населения.

Доктор почувствовал, как прилипает к похолодевшей, влажной спине рубашка.

– Какими же законами и заборами вы это сделаете?

– Никаких заборов не потребуется, если нужный нам закон будет запечатлен в их крови. В течение последующих нескольких лет надо будет при помощи газет, кинематографа и других средств пропаганды, сделать идею смешанных браков крайне непопулярной. А когда они исчезнут как явление… К этому моменту, доктор, вы должны будете изобрести сыворотку, которая поможет изменить жителей Нижнего города в лучшую сторону. Они должны стать более смирными, послушными, безоговорочно подчиняться любому представителю Верхнего города, видеть в нем господина. Эти качества должны передаваться по наследству, но быть присущи только популяции Нижнего города. Да, чтобы наша и их кровь не разбавлялась, лучше чтобы беременность в случаях непредвиденных сношений заканчивалась выкидышем. Сами понимаете, доктор, невозможно будет проконтролировать всех молодых людей Верхнего города, если все девицы из низших слоев общества станут смирны и покорны. Нет, такие полукровки нам будут не нужны. У многих добропорядочных семейств и в наши дни возникают совершенно ненужные проблемы из-за ублюдков, рожденных горничными и кухарками…

Не вытерпев, доктор вскочил со своего места. Только тут он понял, что в зале находились еще двое стражей – в два шага преодолев расстояние от двери до стола, они оказались за его спиной. Лишь мельком оглянувшись на них, доктор заговорил:

– Если позволите, господин МакКлелан… Я правильно понял: вы хотите превратить собственный народ в послушных скотов?!

– Не будьте столь резки в суждениях – настоятельно вам советую, доктор. Я всего лишь хочу стабильности и процветания родному городу.

– Лишь определенной, выбранной вами части!

– Должность претора в некотором роде административная. Она предполагает распределение ресурсов и границ власти внутри города.

– Но вы, мистер МакКлелан, насколько я помню, пока не претор. Что об этом плане с «сывороткой смирения» думает ваш отец?

– Он о нем пока не знает. В частности, сегодня он слишком занят, чтобы заниматься делами Вавилона. В перспективе же его стремление полагаться на сложившееся положение вещей может обернуться крайне неприятными последствиями.

«Это заговор! – осознал доктор. – В самой высшей сфере власти, у самого… у самого “престола”». Он медленно сел на место, размышляя, как поступить, что ответить. Глупо было надеяться, что в случае отказа сотрудничать, его выпустят живым. С ним будет покончено, и в его же квартиру уже ночью подбросят его же труп с проломленной головой. «Отец маньяка поскользнулся на кафеле в собственной ванной» – представился ему заголовок в “Watcher and Tattler”. Что ж, пусть публика повеселится вдоволь. По крайней мере, его и без того не стерильные руки не окажутся испачканы еще больше.

– Я не стану этого делать, – резко сказал он, вскинув подбородок.

– А я сделаю вид, что не расслышал этого, – улыбнулся Джейсон. – Просто задумайтесь: перед вами собралась вся правящая элита Альфа-Вавилона, пришедшая в кои-то веки к единому мнению. Неужели вы думаете, что мы отступим от уже готового плана только из-за вашего несогласия? Так или иначе, все будет сделано, независимо от вашего решения. Просто мистеру Тэтчу и его лаборатории понадобится немного больше времени и подопытных из Нижнего города, чем понадобилось бы вам. От вашего ответа зависит только ваша судьба.

Доктор с трудом оторвал взгляд от Джейсона и взглянул по очереди на митрополита и на понтифика, сидящих ближе всех к нему.

– Вы… Как вы на это пошли?

Понтифик развел руками:

– Град Земной – есть отражение Града Небесного. Каждому должно быть известно свое в нем место.

– А всякий бунт происходит по наущению Дьявола, – вторил патриарх. – Смирение же открывает двери в Царствие Небесное.

– Вот видите, доктор, – продолжал Джейсон. – Вы можете спасти множество заблудших овец.

– Простите, я не привык рассматривать людей, как овец. Приматы несколько отличаются от копытных. Но, скажите, пожалуйста, а что если кто-то узнает о вашем плане «спасения» города? Претор, например.

– Об этом не стоит беспокоиться. Практически весь кабинет отца на моей стороне – эти люди не допустят, чтобы до него дошла ненужная информация.

– А если узнают другие люди – люди Вавилона?

– Узнают о чем? О вакцинации рабочих? Все будут только рады.

– Допустим. А потом? Что если кому-то станет известно о содеянном вами?

– Могу предположить два варианта. Первый – об истинной природе сыворотки становится известно кому-то из Нижнего города. Но обновленный рабочий, смирный и послушный, не допустит и мысли о том, что господа поступили неправильно. А сами господа – разве станут спорить с таким порядком? Им достаточно будет вспомнить те события, участником коих был ваш сын. К тому же, будет проводиться пропаганда идеи более четкого расслоения общества – даже те, чья наследственность не будет изменена сывороткой, должны осознавать необходимость четких границ между кастами. Для этого, кроме прочих средств, у меня припасен восхитительный козырь.

Джейсон подошел к шкафчику из красного дерева, стоящему на своих ножках чуть поодаль от стола, и открыл его. В шкафчике оказалось два отделения: в верхнем стоял небольшой граммофон с позолоченной трубой, в нижнем – лежало три валика. Загадочно улыбаясь, Джейсон поставил в граммофон первый валик.

– Представляю вам голос Эдварда МакКлелана!

И включил.

Из граммофона раздался непродолжительный шум, а затем зазвучал голос:

– Одни отделены от других – вот главный закон людской и божественный. … должно делить людей на благородных и подлорожденных. Судить человека стоит по тому, чья кровь в его жилах. Нужно следить за благородством крови.

Не веря своим ушам, доктор снова привстал из-за стола.

– Великий Боже! Что это?!

– С сегодняшнего дня это – нерушимая истина, доктор.

– Но я не могу поверить, что Эдвард МакКлелан, человек, которого весь город почитает за спасителя и героя, мог говорить подобное… – вдруг доктор умолк. Побледнев, он опустился обратно в кресло. – Вы перезаписали отрывок – лишь нужные вам слова. Да как вы посмели?!

– Ради спокойствия в государстве можно поступиться многим – даже славой предка, даже правдой. Особенно, если речь идет о таком государстве, как Альфа-Вавилон, из которого некуда бежать.

– Из которого некуда бежать вам – всем вам!

– Довольно! – резко оборвал доктора Джейсон. – Вас позвали сюда не для политических дискуссий. Как я уже сказал, все планы будут исполнены и без вашего участия. Вам лишь милостиво позволили искупить свою вину перед городом. Если вы отказываетесь… то я умываю руки.

Он криво и отчего-то довольно улыбнулся и сел на место. Доктор обвел взглядом всех присутствующих. Как же эти богатые, влиятельные и неглупые люди решились на такое?

И они доверяют ему воплотить в жизнь их невероятный и жестокий план по «спасению» города от возможных беспорядков. Альфа-Вавилон – огромный корабль, навеки севший на мель, циклопический Летучий Голландец, и бежать с него действительно некуда…

Небожители приняли решение, и оно неизменно – и все равно будет так, как желают они.

– Я согласен, – ответил доктор Беккер. – Я готов искупить свою вину перед городом, раз вы мне это позволяете. Работа – единственное, что у меня осталось в жизни. Но у меня две просьбы к вам, мистер МакКлелан.

– Я вас внимательно слушаю, доктор.

– Мне нужно знать, что сделали с телом Чарли.

– Его сожгли! – вдруг вскинулся князь Гагарин. – Мне позволили лично сжечь его дотла в одной из печей моего завода.

Доктор выслушал это, никак не проявив своих эмоций.

– Тогда, князь, быть может, вы позволили бы мне взять себе хотя бы горсть пепла из этой печи?

Князь перевел возмущенный и смятенный взгляд с доктора на Джейсона. Тот сделал ленивый жест рукой, будто оказывая кому-то милость.

– Да неужто вам жалко сажи? Пусть берет.

Князь сдержанно кивнул.

– Можете забрать, мистер Беккер, в любое удобное для вас время.

– Благодарю.

– Ну а вторая ваша просьба? – напомнил юный МакКлелан.

– Вторая… Я бы хотел услышать оригинал той записи, что вы зовете своим «козырем». Что на самом деле сказал Эдвард МакКлелан?

Джейсон ухмыльнулся.

– А вы не думаете, что это – государственная тайна, доктор?

– Как и создание сыворотки.

В зале наступило молчание – власть имущие в ожидании смотрели на своего принца.

Вдруг все ощутили легкий толчок, волна гула прокатилась по полу и стенам и затихла. Из всех присутствующих лишь доктор настороженно огляделся, но вскоре и он понял, что дирижабль просто вошел в док и остановился.

Двери распахнулись, и вошедший стражник объявил:

– Новая Падуя, господин МакКлелан.

Все поднялись со своих мест, кроме доктора. Он справедливо предположил, что его участие в официальном визите не предполагается.

– Касаемо вашей просьбы, доктор, – заговорил Джейсон, остановившись возле него. – Я позволю вам услышать голос Эдварда МакКлелана только сейчас и здесь. Интересующая вас запись находится на втором валике. Четвертая дорожка. – Он жестом подозвал одного из стражей. – Ты останешься здесь, проследишь, чтобы господин Беккер ничего не вынес из зала, и чтобы он не делал никаких записей ни во время, ни после прослушивания. Не спускай с него глаз, пока он здесь. Понял?

– Да, сэр.

Джейсон удовлетворенно кивнул и вновь улыбнулся.

– Всего доброго, доктор, отдыхайте. Скоро мы с вами увидимся.

Юный МакКлелан последним покинул зал, вслед за остальными заговорщиками. Доктор еще некоторое время сидел в тишине, в молчаливой кампании колосса, затянутого в черный костюм. Затем он встал, прошелся вдоль стеклянной стены, но ничего не увидел за ней, кроме пелены смога и грязного тумана, скрывших невысокие еще здания будущего университетского городка.

Доктор придвинул кресло Джейсона к шкафчику с граммофоном. Сев, он вынул из аппарата прежний валик, с изуродованной записью, и поставил второй, включив четвертую дорожку. Страж навис над ним, как горгулья. Беккер почти слышал треск, исходящий от каждой его молекулы.

Доктор щелкнул рычажком включения, и из позолоченной трубы раздался голос:

– Одни отделены от других. Забыли, что они есть друг для друга, забыли о равновесии, что должно царить в мире. Равновесие – вот главный закон людской и божественный. Не должно делить людей на благородных и подлорожденных. Судить человека стоит лишь по тому, кто он есть и что он сделал, но не по тому, чья кровь в его жилах. Нужно следить за благородством сердца и разума, а не за стерильностью крови…

[1] Статуи купидонов, маленьких ангелов или просто младенцев, используемые как украшения в архитектуре

Intermezzo. В горниле...

1

Двое шли вперед, крепко держась за руки. Двое: он и она, разумеется.

Она пела, и голос ее разносился по проржавевшим чертогам брошенных цехов и когда-то жилых бараков, населенных теперь лишь громадными, облезлыми крысами. Эти вездесущие и, порой казалось, всемогущие зверьки шустро бросались врассыпную, цокая коготками по жестяным листам или плитке, стоило людям приблизиться.

– Может, возьмем одну с собой? Скажем, что это наш терьер или пудель… – спросил он. – Хочешь собачку, Катерина?

– А если спросят, где такого взяли? – рассмеялась в ответ она.

– Скажем, что в Верхнем городе в канализацию провалился и пообтерся, пока по трубам спускался. Ничего. На шею поводок, на хвост – бантик, хохолок начешем.

Вскоре они пришли туда, куда даже крысы не совались – к смычке, к перевалу, мосту между двумя секторами города-гиганта. Воздух здесь был душный, тяжелый, горький – он поднимался сюда с отравленной земли – от разлагающегося трупа главной жертвы Войны Империй, погубившей старый мир.

Затем был вентиляционный коридор, полный ветра.

И вот, наконец, они оказались перед пропускным пунктом территории сталелитейного завода. То были огромные ворота, вряд ли когда-либо открывавшиеся целиком со дня своей установки. В одной из створок была обычная стальная дверь с крупными болтами и заклепками, а в ней – зарешеченное окошко.

Он нажал на резиновую кнопку электрического звонка несколько раз и даже постучал, прежде чем окошко в двери открылось. Из-за решетки на них глянула небритая, дряблая, пропитая морда.

– Чай не глухой, – зло просипела морда. – Кто такие?

– Рабочий Иван Петров с женой Катериной. Переселяемся с территории завода Дейлов к князьям Гагариным.

– Ага. И не только к ним. Какого черта сюда понесло?

– Вот разрешение, - спокойно сказал Иван, протягивая бумагу через прутья решетки. – А что значит «не только к ним»? Князья Гагарины продали завод?

– Вам все, что надо знать, надзиратель скажет. Входите.

Со скрипом повернулись механизмы в двери, и она отворилась, впуская путников внутрь.

2

Оказывается, уже третий день весь завод работал по урезанной норме и праздновал свадьбу дочери хозяина.

Причем, не далее как месяц назад всех заставляли носить траур после трагической гибели Ирины, старшей дочери князя Гагарина. А теперь младшая, Машенька, взяла да и вышла замуж за Николая Дурново. Поскольку у старого князя сыновей не было, то зять стал его наследником, а завод обрел второе имя и стал называться «Завод Гагариных–Дурново».

Едва ли не больше, чем угощению и выпивке, рабочий люд радовался возможности посудачить о хозяйских делах. Вот ведь, происходит что-то в Верхнем городе кроме званых обедов.

Еще не дойдя до отведенной им комнаты, Петровы услышали самые невероятные байки… От старушки в очереди в распределительный кабинет – что на самом деле Николай хотел жениться на старшей Ирине, но, уличив ее в измене, убил и женился на Маше. От толстого фельдшера, который лениво шлепнул обоим в личные дела печати, подтверждавшие, что они здоровы – что Ирину съел людоед – последний непойманный из той кошмарной секты, что разогнали в прошлом году.

А молодой комендант сообщил им, что маньяка, убившего Ирину, старый князь лично сжег в одной из печей завода, а недавно из этой печи «выдали коробку пепла какому-то лысому, тщедушному, очкастому и очень грустному господину. Наверное, уважаемому. Наверное, для опытов».

В конце концов, добравшись до своей комнаты, Иван и Катя поскорее заперли дверь на засов, оставив господские страсти и хмельное веселье там, снаружи.

Несколько секунд они стояли, прислонившись к двери, оглядывая свое жилище: крохотная, узкая комнатка с одной лампой под треснутым плафоном и одним крохотным оконцем – без стекла, лишь с двумя приплавленными к раме прутьями. Стекло здесь было ни к чему – в Нижнем городе, в отличие от Верхнего, не было такой тонкой системы контроля погоды, тут никогда не шел дождь.

Столик, привинченный к стене, умывальник с куском зеркала, плитка с двумя электрическими конфорками и двухуровневая кровать (комната-то на двоих!) – вот и все богатство.

3

На следующий день смена была уже полной, шестнадцатичасовой.

Иван отлично поработал. Удалось пару раз перемолвиться словечком с собратьями по цеху, заслужить одобрение надзирателя, а в обед даже увидеть Катерину. Ее взяли работать на заводскую кухню, и Иван оказался как раз в ее очереди на раздачу. Поговорить, конечно, им не удалось – только обменяться взглядами, улыбнуться друг другу.

Встретились они уже дома, ночью.

От завода до жилого сектора Иван ехал в транспортной тележке вместе с напарником, который с окончанием смены превратился в невероятного говоруна. Сначала он без умолку болтал про дела на заводе, а затем вдруг сообщил:

– А ведь чудовище, убившее дочь хозяина, укокошило еще сотню девиц. И еще – самую дорогую проститутку в Верхнем городе. Да. Поэтому у господ теперь с девками напряженка – они наших к себе утаскивают. Ну сами подумайте – сколько их там, в Верхнем. Да кот наплакал! Только нашим сначала всякие прививки делают, лечат от всякой заразы. У меня дед медицинский корпус моет, так он рассказывал, что девок осматривают и в Академию наук в Верхний город отправляют.

Один из попутчиков не выдержал:

– Чего несешь?! Сейчас в Верхний город гонят всех – и девиц, и мужиков. Там сейчас новый отрог строят. Каждая пара рук на счету. А самую дорогую проститутку сектанты зарезали еще в прошлом году.

Говорун обиделся и замолчал.

У входа в подъезд общежития лежал некто пьяный и беспрестанно стонал, что не может встать. Новый Вавилон, по его мнению, качался и должен был вот-вот упасть от малейшего неосторожного движения. Обычное дело для вавилонских пьяниц – всем им начинало казаться, что вознесенный вверх на железных столпах и на горных вершинах полис вот-вот рухнет под ними.

Перешагнув через стонущее тело, Иван стал подниматься по лестнице. Жили они с Катей на последнем этаже, но уже на середине пути, сквозь общий шум жилого дома, он услышал, как она поет. В их коридоре оказались открыты несколько дверей, и люди, стоя на порогах, слушали его Катерину.

Похоже, она просто открыла дверь, чтобы выпустить пар и душный, густой запах от готовящийся еды.

Не успел Иван войти, как соседи поняли, что концерт закончен, и скрылись в своих жилищах. Несколько дверей хлопнули в унисон.

Иван с Катериной тоже закрыли дверь, обнялись, поцеловались и сели ужинать. Быстро рассказали друг другу, как прошел первый день.

Весь ужин состоял из густой овощной похлебки и стакана воды. Мясной паек им пока не выдали.

Иван проглотил нехитрое угощение, почти не заметив, а вот Катерина ела не спеша, то и дело замирая, задумываясь о чем-то.

– Что с тобой? – спросил муж, наконец. – На работе что-то приключилось?

– Нет-нет. Здесь все очень милые. Надзирательница даже ни одного замечания не сделала.

– Вот и ладно. Что тогда? Суп пересолила? Так я и не заметил.

Катя звонко засмеялась.

– Нет. Я про другое хочу сказать. Все никак не получалось, не к месту было.

– Ну же, не томи!

– У нас будет маленький!

– Как?..

Катя смутилась – почти испугалась того изумления, которое увидела на лице мужа.

– Давно ты узнала?

– Перед самым уходом с территории Дейлов.

– Почему не сказала?

– Кто знал, что будет во время пути? Ребенок мог и не удержаться, такое часто бывает…

– Если ты плохо себя чувствовала, так не пошли бы никуда.

– Вот именно.

– Героиня же ты у меня, Катька!

Иван не стерпел – вскочил из-за стола, подхватил жену на руки и крепко обнял.

Когда, наконец, легли на нижнюю кровать вдвоем, то еще долго разговаривали – думали. О том, что верхняя кровать как раз пригодится для малыша, и о том, как они его назовут. Решили, что если будет мальчик, назовут Николаем, в честь нового хозяина, а если девочка – то Мария, в честь его жены.

4

И все же на следующий день Иван крепко задумался, что делать дальше. Он безусловно был рад будущему ребенку, но вполне понимал, что новому человеку потребуется и место для жизни, и еда, и множество прочих, простых вещей. Катя будет работать меньше, и значит, ему самому придется усерднее гнуть спину.

– Что голову повесил? – спросил его сидящий рядом в транспортной тележке напарник, все такой же разговорчивый, как накануне вечером.

– Да так… Не знаешь, на что такое на заводе можно подвизаться, чтоб денег побольше заплатили? Я ж ведь не только уголь швырять и вентили крутить умею…

– Пффф, – задумчиво протянул говорун. – В нашем-то секторе – ума не приложу. Если только этажом выше подняться. Но туда в первый год после переселения вряд ли пустят. А чего? Пайка не хватает? Или баба сильно требовательная?

Иван только махнул рукой – не хотелось рассказывать о ребенке всем подряд. Не сглазить бы!..

В обед он снова увидел Катю. Она улыбалась, раздавая пищу, а ему втихаря положила чуть-чуть побольше.

В тот же вечер на заводе произошло нечто удивительное.

Когда часа в три по цехам и котельным пополз первый слушок, никто, разумеется, не поверил болтунам. Но затем все увидели чудо своими глазами.

К ним из Верхнего города спустился настоящий принц – сын претора, Джейсон МакКлелан.

Открылся клапан шахты в потолке главного цеха – и вниз, словно по лучу света, а не по тросам, скользнула платформа. И он появился среди царящего кругом жара и копоти – стройный, в светлой, чистой одежде, в перчатках и шляпе. Казалось, от него исходило какое-то прохладное сияние. Принц Джейсон.

Когда он сошел с платформы подъемника и двинулся вперед, перед ним шли, почти пятясь, какой-то чиновник и управляющий завода. С ним самим в свите были только двое рослых охранников и бледный лысый человечек, которого Джейсон называл «доктором».

Конечно, доктор был нужен на случай, если юному Джейсону станет дурно в жарких катакомбах. Однако же он шел и чувствовал себя прекрасно.

Едва увидев его, Иван замер, едва дыша, и почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы. Будет теперь, что рассказать ребенку!

До чего же Джейсон был красив, пригож, а на рабочих смотрел снисходительно, без неприязни.

Джейсон прошел сквозь строй почтительно расступившихся рабочих – прошел мимо Ивана!

Уже, казалось бы, отойдя, принц вдруг обернулся и посмотрел на него.

– Прекрасный экземпляр. Твое имя.

– Иван Петров из седьмого цеха, – сообщил Иван срывающимся чужим голосом.

– Прекрасно.

Джейсон со свитой двинулся дальше. Щуплый «доктор» быстренько сделал пометочку в потрепанной записной книжке.

Другие рабочие с завистью глядели на Ивана, который чуть не плакал от смущения.

Остаток смены пролетел, как не было – отработал одним махом. Как же не терпелось рассказать Кате о том, что было! Вечером еще и мясной паек выдали. Задался день.

Но на проходной завода ему вдруг передали сообщение от управляющего: в коротком письме говорилось, что завтра вместо смены на заводе ему надлежит явиться в медицинский корпус для прохождения процедуры вакцинации. Сообщалось также, что смена на заводе пропущенной считаться не будет.

– Что за ерунда? Какая вакцинация? – растерянно вопросил Иван у листка.

Дежурный, передавший ему сообщение, только пожал плечами и равнодушно уставился на толпу, бредущую к пропускному пункту.

Дома Катя отчего-то не пела. Сидела, глядя на кастрюлю с вареными овощами, стоящую посередине стола, и молчала.

– Милая, что с тобой? – спросил Иван, мимоходом целуя ее в щеку. На самом деле ему не терпелось рассказать обо всем, что с ним сегодня случилось, но он все же добавил: – Все в порядке?

– Да. Кажется… – она схватилась за его руку, удержала ее, не позволяя выскользнуть. – Только мне велели завтра явиться на какую-то вакцинацию. Ваня, я не хочу. Зачем?

Иван рассмеялся и еще раз поцеловал жену.

– Не бойся. Мне тоже велели. Вообще, говорят, рабочих на других заводах давно на вакцинации гоняют. Мне рассказывали. И пропуск смены не засчитают.

Он достал из кармана пакет с вяленым мясом, бросил в миску несколько лоскутков, а сверху щедро плюхнул вареных овощей.

– А что со мной сегодня было, Катька! Ты и представить не можешь. Я видел сына претора!

– Правда? Я слышала, что он сегодня к нам приезжал. Но до нашего цеха так и не дошел.

– А со мной он говорил! Спросил, как мое имя.

– Да ты что! – ахнула Катерина и счастливо улыбнулась: – Ах, Ваня, это хороший знак! Только все равно за малыша переживаю. Как ему все это?

– Не бери ты в голову! Дорогу с нами перенес, а тут какая-то вакцинация. Да тьфу! Ты лучше ешь. Вам двоим сейчас только голодать вредно.

Катерина послушно взяла себе овощей, кусочек мяса. Кажется, немного успокоилась.

5

В шесть часов утра Иван с Катериной уже стояли у входа в медицинский корпус. Тут же топтались рабочий лет пятидесяти, крепкий и массивный, похожий на гигантского гнома, две женщины – сестры-близнецы, и молоденький безусый паренек в поношенной одежде, явно перешедшей к нему по наследству.

Вскоре появился фельдшер, а с ним – доктор из свиты Джейсона. Фельдшер вздохнул.

– Кто первый?

Доктор сверился с записной книжкой, интеллигентно кашлянул и сообщил:

– Петровы.

– Заходим. Остальные могут подождать внутри, но дальше холла не ходить, не топтать.

Иван с Катей поспешили за доктором. Пройдя через освещенные тусклыми дежурными лампами коридоры и лестницы, они попали на последний третий этаж, в болезненно яркую, белую-белую длинную комнату, отделанную ровным кафелем. Тут стояло несколько кушеток и столиков с баночками, ампулами и шприцами. Окон тут не было.

Вся комната делилась на сектора ширмами. Выбеленные, плотные, пахнущие медицинскими препаратами, они крепились кольцами к перекладинам, протянутым под потолком.

Едва рабочие вошли, фельдшер задернул две из них: одной разом отгородил их от входа и от остального помещения, а второй – разделил их сектор надвое.

Доктор тут же увел Катю за эту вторую ширму. Она только и успела испуганно оглянуться на мужа. Казалось, не будь все уже решено, она бы кинулась бежать. Иван только подмигнул ей – мол, не боись, Катюх, я здесь!

Самого его фельдшер усадил на кушетку и велел ждать. И ушел за ширму к Катерине и доктору.

Иван немного посидел, слыша только шаги, позвякивание металла и стекляшек. Теперь и ему сделалось не по себе.

– Катюха, ну хоть спой!

– Нет! – воскликнул вдруг доктор, и Иван понял, что впервые услышал его голос в полную силу. – Сейчас петь и вообще напрягаться нельзя. Надо расслабиться. Лучше закройте глаза.

Через несколько минут доктор и фельдшер подошли и к Ивану.

6

Вечеромклиматическая служба устроила в Новом Вавилоне легкий дождь. Он быстро иссяк, и влага повисла в воздухе туманом.

Ближе к двенадцати часам ночи одинокая фигура появилась на бульваре Нувель Монтень – не самой роскошной, но, безусловно, особой улице Верхнего города. Она была таковой хотя бы потому, что именно тут располагался особняк претора – главного администратора и фактического правителя города. Должность была еще и почетной, поскольку именно первый из известных новейшей истории МакКлеланов и создал идею и проект искусственного полиса, который позволил элите мировых держав бежать с отравленной Земли.

Сейчас претора в его особняке не было, а полночный посетитель явился к его сыну Джейсону.

Тот ожидал в гостиной за ужином, накрытым, правда, на одну персону. Гостю предложили только бокал белого вина.

Гость бокал выпил залпом и окинул взглядом изысканную трапезу – нарезанная тончайшими, почти кружевными ломтиками осетрина и овощной салат. Рыбные блюда ценились в Новом Вавилоне, далеком от любых естественных водоемов, буквально на вес золота и позволить себе вот так, запросто ужинать ими в одиночестве могли только на Нувель Монтень. И то не в каждом доме.

– В этот раз вы возились долго, доктор Беккер, – улыбнулся Джейсон.

– Завод Гагариных – один из самых крупных и многолюдных в городе.

– Ни у кого не возникло подозрений?

– Разумеется, нет. У кого, помилуй Боже?

«Уж точно не у этих несчастных, и без того преданных вам всей душой, из которых вы стремитесь сделать безмолвное стадо, – со злостью и отчаянием подумал Беккер. – Мерзавец! А они… Да как же так? Как человек может быть так безгранично и слепо преданным, не задумываясь о сути своего идеала?..»

– Надеюсь, доктор, вы хорошо помните, чем вы мне обязаны и ради чего все это делаете? Если бы не я, старый князь Гагарин уже сжег бы вас вслед за вашим сыночком в одной из своих печей. Вы вырастили монстра из Нижнего города – монстра, который осмелился поднять руку на людей из города Верхнего. А за свои грехи надо платить.

– Я помню, господин МакКлелан. И о том, ради чего все это делаю, и о том, что надо платить за свои грехи.

– Прекрасно. И знаете, доктор, зовите меня «мой претор». Чего тянуть? Отец уже не слишком хорошо себя чувствует. Растратил себя на шлюх. Ну вы понимаете…

– Хорошо, мой претор.

– А теперь убирайтесь. Я пришлю за вами.

7

Когда закончилась смена, Иван Петров прошел уже знакомым путем до проходной. Там получил сообщение, что жена днем родила. Жена здорова, сын тоже. Иван сел в транспортную тележку и доехал до общежития. В своей комнате съел мясной паек, выпил половину бутылки воды и лег спать.

Книга 3. Сын Вавилона

Мои сыновья решили, что я возводил город для них. Глупцы!

<…>

Зачем только я решил назвать его Вавилоном?

Из откровения Эдварда МакКлелана,

создателя Нового Вавилона

(Записано фонографически. Валик 1; дорожка 3)

1. Башня Обезьяны

– Феликс! Феликс, друг мой, умоляю, откройте глаза!

Феликсу Дурново снился очень странный сон. Странным было и то, что он совершенно ясно осознавал, что спит. А еще ему очень хотелось, чтобы его наконец-то оставили в покое, перестали трясти и положили на что-нибудь мягкое.

Однако он продолжал лежать на каком-то весьма среднем по удобству и мягкости покрытию и постепенно приходил в себя.

Наконец, он медленно разлепил глаза и узрел далекий потолок спортивного зала и лампу, забранную редкой тонкой решеткой. Два смутных темных силуэта колыхались перед его взором, постепенно превращаясь в людей.

Еще через мгновение он увидел над собой мистера Морица – преподавателя бокса и сегодняшнего рефери дружеского поединка. Рядом маячил Джон Нокс, студент-второкурсник, добродушный и слегка глуповатый малый, известный в Новой Падуе, как «Малыш Джо».

«Ах вот, что так меня сшибло! Да-да, теперь припоминаю…» Феликс снова закрыл и открыл глаза. Провел языком по зубам – все на месте, кроме зуба мудрости, вырванного полгода назад. Он приоткрыл рот и тут же почувствовал болезненное натяжение во всех мышцах вокруг правой скулы. Феликс попытался дотронуться до лица, но только ткнул в больное место боксерской перчаткой.

– О-о-оу, – простонал он, чем очень обрадовал Морица и «Малыша Джо». Последний чуть не заплакал от счастья.

– Слава Богу! О, Феликс, простите меня! Я никогда не мог как следует рассчитать свой удар левой.

– Не стоит беспокоиться. Клянусь, я в полном порядке! – заверил его Феликс. Он попытался улыбнуться и поднять голову от покрытия ринга… Но его затылок будто магнитом припечатало обратно и, не успев даже ахнуть, он вновь потерял сознание.

Окончательно в себя Феликс пришел уже в своей комнате в жилом корпусе.

Стояло теплое утро, радиоприемник что-то тихо напевал, но голова все равно трещала. За ширмой на второй половине комнаты кто-то топтался.

– Джеффри, это ты? – позвал Феликс, напрягая мышцы головы, чтобы не дать черепу окончательно треснуть.

– Кто же еще? Доброе утро, солнышко!

Вот уж, действительно – кто же еще! Джеффри Коллинз, сосед Феликса по комнате, отодвинул ширму и предстал, наконец, во всей красе.

Сиреневый костюм с приталенным жакетом, лакированные ботинки, шейный платок, завязанный замысловатым узлом.

– По какому случаю так разоделся? На мои похороны?

Джеффри недовольно наморщил нос.

– Ничьи похороны не стоят того, чтобы я одел на них лучший из моих новых костюмов. Так что ты о нем думаешь?

– Если бы я умер, я бы не хотел, чтобы меня в нем похоронили, – честно ответил Феликс.

– Значит, то, что надо!

– Идешь на свидание в такой ранний час?

– На прогулку. С Терри Картером с исторического факультета.

– Быстро же ты забыл Артура.

– Слава Богу! И не напоминай мне о нем, – Джеффри хитро прищурился. – Кстати, Джон Нокс притащил тебя вчера сам, на своих сильных руках. И так сокрушался, чуть не плакал. Может, ты что-то мне не договариваешь?

– Не надейся, беспутный развратник. Иди на свое дурацкое утреннее свидание со своим Терри с исторического. И попытайся забыть Артура.

– А ты лежи и попытайся почувствовать боль, бесчувственная скотина!

Феликс было рассмеялся, но тут же со стоном схватился за голову.

– Так тебе и надо!

– Может, у меня сотрясение?.. Почему я так долго проспал?

– Доктор вколол тебе вчера сильное болеутоляющее – оно тебя вырубило не хуже Нокса. На самой твоей голове даже шишки не осталось. Можешь даже выйти прогуляться. Кстати, тебе придется это сделать – ты позабыл отправить своего слугу сдать книги в библиотеку. А вчера был последний день. Так что тебе предстоит идти с повинной лично.

– Ой, иди уже к Терри! И передай ему привет.

– Обязательно. А ты передавай привет Обезьяне.

И, послав соседу воздушный поцелуй, Джеффри вышел из комнаты. А Феликс почувствовал, как боль застучала в правом виске еще сильнее. Обезьяна…

Как же он мог забыть? День просрочки – и книги надо сдавать лично Обезьяне. Тому, который сидит в башенке над библиотекой и почти никогда не выходит. И у него на то есть веская причина!

– Все складывается как нельзя лучше, – мрачно проворчал Феликс, садясь на кровати. Переведя дух, он, держась за голову, крикнул: – Ганька!

Его неказистый, но суетливый слуга тотчас же явился из комнатки, смежной с господской.

– Да, хозяин. Чего желаете?

– Приготовь мой бежевый костюм и принеси сюда живо все библиотечные книги.

Слуга вдруг принялся в нерешительности топтаться на месте. Феликс поглядел на него, уже готовясь рассердиться, но тут сообразил, что отдал слишком путаное приказание.

– Принеси сюда библиотечные книги, а затем приготовь мой бежевый костюм. Да поживее!

Через четверть часа Феликс в сопровождении старого Ганьки уже вышел из дома. Конечно, можно было сперва позавтракать, но он хотел разобраться с книгами и с Обезьяной и лишь затем есть в полном спокойствии.

Во всем студенческом городке в последние дни перед отъездом царило небывалое оживление. По дороге в библиотеку Феликс встретил множество старых знакомых, и каждый счел своим долгом посочувствовать его вчерашнему проигрышу.

А вот библиотека пустовала. Конечно, все благоразумно сдали все вчера. Изумительно придумало руководство библиотеки, как разбираться с должниками – теперь их в конце семестра остается один-два человека. «Джеф, мерзавец, не мог сдать за меня?» – обиженно подумал Феликс.

Ганьке он велел ждать его внизу. Незачем слуге видеть волнение господина.

Оставив холл позади, Феликс еще минутку помедлил на первой ступени винтовой лестницы. На всякий случай пересчитал все книги – их было по-прежнему ровно пять. И из-за такой ерунды, как пять книжек, ему надо тащиться на самый верх башни и говорить с…

«Да что же я, в самом деле? – вдруг разозлился он на самого себя. – Надо покончить с этим делом и забыть навсегда!»

Феликс стал подниматься наверх. Лестница кончилась очень быстро, и он оказался перед низенькой дверцей. Стараясь не медлить, он постучал.

За дверью раздались шаги, щелкнула задвижка. Когда Феликс толкнул дверь вперед и переступил порог, сутулая фигура Обезьяны уже шагала к своему заваленному бумагами бюро. Ходил он всегда ссутулившись, а одет был в вытянутую стариковскую кофту, мешковатые штаны и клетчатый, выцветший шарф, намотанный до середины лица.

– Я – Феликс Дурново, задолжал несколько книг, знаете ли…

– Подойдите, – буркнул Обезьяна через плечо. Он говорил обрывисто и невнятно. И, естественно, злился, если окружающие его не понимали.

Обезьяна сел за бюро, отодвинул чуть в сторону папку, бумаги из которой перебирал до этого, и стал что-то торопливо писать в учетную книгу.

Феликс, как бы непринужденно оглядываясь по сторонам, подошел к нему. «Надо что-то сказать! Хотя бы просто из вежливости, хотя бы просто о погоде…»

Тут его взгляд упал на отодвинутую папку.

– Ракетные поезда? Ух-ты! Что это, Жюль Верн?

Обезьяна на секунду перестал писать, но, к облегчению, Феликса, лица от страницы не поднял.

– Нет. Это Циолковский.

– Надо же, никогда о нем не слышал!

– Ничего удивительного. О нем, как и о многих ученых, живших до переселения, лет сто никто не слышал. Поставьте ваши книги и можете быть свободны.

Феликс поставил книги на край бюро, изо всех сил сдерживая дрожь в руках.

– Все?

– А вам что-то еще надо?

– Нет-нет, ничего! – «Черт, как громко и невежливо!» – Всего вам доброго.

– И вам, господин Дурново.

– Удачи на каникулах.

– И вам.

Чувствуя себя полным идиотом (но зато совершенно свободным идиотом!), Феликс вышел на лестницу и перевел дух. Как же ему посчастливилось не увидеть в этот раз лица Обезьяны! Каникулы удивительно хорошо начинались, несмотря на нокаут.

Как-то раз Феликс с Джеффри долго и бурно спорили о том, что же случилось с лицом Обезьяны, из-за чего тот перестал быть похожим на человека. Феликс вначале считал, что причиной всему явилась травма, полученная, вероятнее всего, в какой-нибудь катастрофе. А Джеффри со знанием дела уверял его, что такое чудовищное уродство – следствие сильного химического ожога. В итоге Феликс с ним согласился – чего-чего, а уж химических ожогов Джеффри на своем факультете перевидал немало.

«А теперь я хочу сэндвич с грудинкой и яйцом, – понял вдруг Феликс. – С хрустящей корочкой. И кофе с молоком. Боже, как я голоден! Как я заслужил этот вкусный завтрак!»

И, насвистывая Марсельезу, он побежал вниз по лестнице.

2. Домой

Затаив дыхание, Феликс приник к окну вагона. Это был его любимый участок пути – когда железнодорожное полотно пролегало по самому краю перешейка, соединяющего Новую Падую и Альфа-Вавилон. Далеко-далеко внизу виднелась земля, плывущая то в тумане, то в дымке, похожей на воду.

Километр промелькнул так, а затем вновь потянулись подсобные здания и бараки рабочих, обслуживающих железную дорогу.

Со вздохом Феликс оторвался от окна.

– Прослеживаешь маршрут своего батюшки? – поинтересовался Джеффри, сидящий напротив.

– Да будет тебе известно, мой батюшка путешествовал по совершенно иной местности по другую сторону от Вавилона. Хотелось бы и мне когда-нибудь спуститься на поверхность Земли.

– Чего ради? Рисковать жизнью из простого любопытства?

– Там ведь все-таки осталась наша родина…

– Если так хочешь поностальгировать по своей Матушке России, перечитай «Войну и Мир» или мемуары первых переселенцев. Ты – слишком ценный гражданин Вавилона, чтобы рисковать тобой ради прогулки по пустошам.

– Ну, для того, чтобы перечитать «Войну и Мир», я должен ее хотя бы прочитать.

– Какой же ты русский, раз не читаешь Толстого? Ты же еще и водку не пьешь! Ты неправильный русский.

– Я в церковь хожу. На Пасху со всеми целуюсь, даже со слугами.

– Отлично! Приду к тебе на Пасху!

– Иди к черту! – рассмеялся Феликс.

Отбыв из Новой Падуи ранним утром, в Вавилон вольные студенты прибыли как раз ко времени ланча. Поезд остановился на центральном городском вокзале в Транспортном узле, из которого рельсы, дороги и тросы фуникулера разбегались, словно вены и артерии, во все концы и окраины колоссального полиса.

На перроне, как всегда, царили суматоха и оживление. Студенты, прибывшие на Рождественскиеканикулы, никак не желали растворяться в общей массе народа. Кто-то долго и пылко прощался, кто-то отправлялся в привокзальные или близлежащие рестораны всей своей шумной гурьбой, а кто-то тут же спешил на другой поезд, идущий до нужного ему района города.

Свою лепту в неразбериху вносили и слуги. Многие из них совершенно терялись в подобной обстановке – терялись в прямом и переносном смысле. То тут, то там топтались на месте эти потеряшки, в большинстве своем в стандартных серо-коричневых одеяниях и с табличками на груди. Кстати, таблички – этот практичный и полезный элемент из древнеримского быта – существенно облегчали поиск хозяев.

К счастью, Ганька держался к своему хозяину поближе.

Попрощавшись с Джеффри, Феликс сел в механический экипаж и велел ехать в русский квартал. Экипаж он выбрал побольше, чтоб в него поместились Ганька и багаж. В салоне оказались живые цветы, коробка лимонных леденцов и пачка свежих газет.

Феликс взял в руки одну из них и стал не столько читать, а скорее лениво скользить по страницам взглядом, то и дело отвлекаясь на обзор видов за окном. Как же он соскучился по Вавилону! В Новой Падуе все же слишком тихо. Туда хорошо ездить не только учиться, но и отдыхать от светской жизни. А Вавилон всегда весь кипит, исходя паром и дымом из миллионов своих труб и щелей.

Что, кстати, в нем происходило за последние недели? Феликс вновь обратился к газете.

«В прошлый четверг при невероятном скоплении публики в синематографе «Иллюзион» состоялась премьера первого звукового фильма «Геркулес». Никогда еще история о великом полубоге не пользовалась таким успехом!»

«Обретите бессмертие! Если вас съедает смертельная болезнь или просто скука – усните в сверхсовременном саркофаге под присмотром лучших врачей города, и проснитесь спустя сотни лет…»

«Не пропустите! Новый Вавилонский бестселлер «Истинное лицо детектива Грево»! Сенсационная биография-разоблачение!»

«Двадцать пятого декабря состоится рождественский бал-маскарад во дворце претора…»

Феликс улыбнулся – у него уже был заказан костюм для маскарада.

Он едва успел прочесть еще одну заметку (о том, что Новым Скотленд Ярдом разыскивается некто А. Шольц за многочисленные медицинские преступления), как они прибыли.

Феликс велел машинисту остановиться не у особняка, а в самом начале улицы, у церкви Андрея Первозванного. Ему хотелось прогуляться. Ганьку с багажом он отправил вперед – не тащить же ему чемоданы за хозяином. Отец приучил его относиться к слугам бережно.

Зашагав по улице, знакомой с детства, Феликс почувствовал себя дома. То и дело кто-то приветствовал его, справлялся о здоровье, а когда он наконец-то дошел до дома, на пороге уже стоял вышедший встретить его отец.

Феликс взбежал по ступеням и крепко-крепко обнял его.

Николай Дурново долго не отпускал сына из объятий – чтобы не дать ему заметить слезы, навернувшиеся на глаза.

– А я тебя с утра жду. Видишь, при параде, – Николай на шаг отступил от сына, показывая, что на нем совершенно новый пиджак. – Доволен мной?

– Что за разговоры, папенька? – притворно возмутился Феликс. – Я тобою доволен безусловно и всегда. Но я рад, что мой наказ ты выполнил.

Николай со смехом потрепал сына по голове и оба вошли в дом.

Уже десять лет, минувших после смерти его любимой жены, Николай Дурново жил одиноким вдовцом, не выходя в свет. В последние годы он вообще не покидал пределов русского квартала, бывая лишь в храме и в сквере, и изредка посещая завод, доставшийся в наследство от тестя. Гардероб он не обновлял, как считал, за ненадобностью.

Но терпение Феликса иссякло, когда на самом новом (то есть, пошитом уже на его памяти) костюме отца появилась заплатка. Уезжая в этом году в Падую, он взял с отца слово, что тот купит себе приличную обнову.

Теперь же он на что угодно готов был спорить, что обнову отец купил в магазине готового платья только вчера.

3. Друг

Дома встретила привычная тишина. Из господ были лишь они с отцом, а слуг у них давно не водилось больше пяти человек, да и те не часто показывались на глаза.

Умывшись и переодевшись с дороги, Феликс спустился в столовую. Отец уже сидел за обеденным столом, а две молодые крепкие служанки сновали туда-сюда, разнося и расставляя блюда и тарелки.

– Садись! – позвал Николай. – Садись же. Ты, верно, проголодался.

– В поезде меня Джеф подкармливал сэндвичами, – признался Феликс. – Но отобедаю тоже с удовольствием! Тем более что на горячее у нас, похоже, что-то изумительное!

– Это свинина со смесью сыров и сладким перцем. Специально отсылал нашу кухарку на день в дом Копыловых, чтоб она научилась ее правильно готовить.

Феликс сел за стол и, несмотря на свои недавние заверения, тут же набросился на еду.

Николай чуть помедлил и спросил:

– А Джеффри до сих пор такой же чокнутый?

– Да, папенька, до сих пор.

Дурново-старший покачал головой.

– Его матушка так переживает, что он совсем не хочет жениться. А что ты обо всем этом думаешь?

Феликс пожал плечами.

– По мне, так лучше пусть вообще не женится, чем испортит какой-нибудь девушке жизнь, сделав «соломенной вдовой» при живом муже.

– Ну, может, ты и прав. Кстати, о твоих друзьях! Сегодня утром звонил Джордж, я сказал ему, что ты приезжаешь.

– Ох, он же, наверное, теперь придет.

– Полагаю, да. Что же с того? Он ведь твой друг.

– Конечно! Просто он бывает иногда… В общем, его порою слишком много.

Николай, усмехнувшись, кивнул.

– Да уж. Когда он придет, я, пожалуй, пойду к себе отдохнуть. Только скажи ему, чтоб девок своих к нам в дом не приводил. Не бордель все-таки.

– Что ты, папенька! Какие девки?

– Кто ж знает, чем он захочет тебя на каникулах порадовать?

Феликсу оставалось лишь улыбнуться и пожать плечами. Его старый приятель Джордж Дейл и вправду являл собой воплощенное даже не дионисийское, а первобытное начало.

Но Феликс дружил с ним еще с первого курса (Джордж в тот момент учился на четвертом) и вместе со всем высшим светом Альфа-Вавилона ждал, когда наследник сталелитейной империи Дейлов наконец-то успокоится и остепенится.

Возможно, Джорджу когда-нибудь и суждено было измениться, но явно не в первый день каникул Феликса.

Джордж Дейл явился ровно к вечернему чаю. Огромный, с коротко стрижеными рыжими волосами, всегда в расхлябанной одежде, он возник на пороге гостиной раньше, чем слуга успел объявить о его прибытии.

– Феликс, чертов ты… – пророкотал он, но вдруг осекся, увидав, что тут же сидит и отец его друга. – Добрый день, господин Дурново. Как поживаете?

– Спасибо, Джорджи. Со времени нашего последнего разговора я чувствую себя намного лучше. Но я все-таки оставлю вас, мальчики, если вы не против.

– Конечно, папенька, иди, – согласился Феликс.

И Николай учтиво улыбнулся гостю и ушел прочь. Едва дверь за ним закрылась, Джордж криво усмехнулся.

– До чего же смешной ваш русский язык! «Папенька». Puppy’нька[1]! – он грохнулся на диван. – Давай, пройдоха, рассказывай, что в этом году творилось в Падуе. И кто тебя так разукрасил? Может, надо ему зубы с ребрами пересчитать?

– Ты до стольки считать не умеешь.

– Чего?! Тебе второй глаз подбить?

– Не надо! А этот фонарь мне Джон Нокс поставил.

– Ах, «Малыш Джо»! Об этом субчике уже наслышан. Хотел бы я с ним встретиться в дружеском поединке. Посмотрели бы, кто кого.

– Тебе бы только кулаки почесать.

– О, не только. Сегодня вот поеду в культурное место – к «Сиренам».

Феликс откровенно покатился со смеху.

– Да-да! Очень культурное.

– А что? Там и музыка играет, и девицы по качеству лучше всех прочих в Вавилоне. Что я тебе говорю – ты сам туда ходил в прошлом году! Давай со мной?

– Нет, благодарю. Мне тех нескольких посещений вполне хватило.

– Ох, вы полюбуйтесь! Гнушается он нашим обществом. Тебя Джеф Коллинз, часом, с праведного пути не сбил, а?

– Нет. Думаю, это вовсе в его планы не входит. Кому же он тогда будет сетовать на личные трагедии? А ведь он так это любит.

– Да уж! Помнится, как перед моим отъездом из Падуи мы единственный раз втроем сидели. Джеф так напился, что стал мне жаловаться, рассказывать, какой его Артур бессердечный мерзавец. Вот, скажи мне, Феликс, я похож на человека, которому это может быть интересно?

– Но ты все равно не должен был называть его извращенцем.

– Согласен. Напомни мне при случае перед ним извиниться.

Феликс изобразил притворное изумление.

– С чего это ты сделался таким вежливым?

– Да просто недавно понял, кто такие настоящие извращенцы.

– Ну-ка, ну-ка! Я даже устроюсь поудобнее. Расскажи мне, дорогуша, как и что именно ты понял.

Джордж ухмыльнулся, искоса поглядев на друга.

– Слыхал про барона Z?

– Слыхал, – ответил Феликс, невольно передернув плечами. «Барон Z» был городской легендой и, по слухам, довольно неприятной личностью. Когда-то обычный человек, говорят, он имел обычное имя и собственное текстильное производство. Или же он разводил моллюсков и поставлял их в избранные дома – тут мнения расходились. Но затем он свое дело продал и купил у администрации города титул барона и особняк, принадлежавший когда-то некоему аристократу из первой волны переселенцев. В свет он более не выходил, но зато часто писал в редакции различных газет – обычно отвечал на «клеветнические» статьи о самом себе. Отвечал, больше смеясь над великосветской публикой, чем оправдываясь.

Впрочем, слухов о нем действительно ходило немало, и которые из них правдивы, не знал никто.

Именно такой очередной порцией сплетен и собирался поделиться с другом Джордж.

– Говорят, у него гарем уродиц! Раньше их для него искали по всему Нижнему городу, а теперь рожают и выращивают специально на заказ. А те, которые уже успели состариться, трудятся у него в особняке, как рабыни. Еще говорят, что он в сговоре с этим доктором Шольцем, которого Скотленд Ярд разыскивает… Нет, ну вот что ты ржешь, как лошадь?

Феликс и вправду, не переставая, смеялся с самого слова «гарем». Утерев слезы, он велел слуге принести коньяка. Это тут же заставило Джорджа забыть, что к его словам отнеслись несерьезно.

Когда выпили по рюмке, он вдруг вспомнил, что ему пора. «А то как бы всех хорошеньких «сирен» не разобрали!»

Феликс решил проводить друга до дверей дома, но в прихожей наткнулся на такое, отчего пожалел, что не выпил коньяку побольше.

Слуга Джорджа стоял тут же, смиренно ожидая своего господина. Выглядел бедолага ужасно! Левый глаз закрывал огромный отек, из-под которого неудержимо сочились слезы, щека и половина верхней губы также невероятно распухли и покраснели.

– Какая гадость! – скривился Феликс. – Что ты с ним сделал?

– А что сразу я? Ну ладно, ладно. Начистил я ему морду. Нечего было кофе на кровать проливать. Я ведь в ней в тот момент лежал!

– О, да! Ты, конечно, пострадал очень сильно.

– Вспылил!.. И, кстати, я потом перед ним извинился.

– Когда приедешь к «Сиренам» хоть внутрь его не пускай – распугает всех!

– Я на него мешок надену.

– Тогда смотри, чтоб не задохнулся.

Друзья крепко обнялись на прощание и договорились созвониться и пойти куда-нибудь вместе – как следует гульнуть на днях.

Спровадив, наконец, Джорджа Дейла, Феликс вернулся в гостиную и обнаружил, что папенька уже спустился и попивает оставленный коньяк.

– Итак, – протянул Николай. – Что он тебе наболтал?

4. Родные рабочие

На следующий день Феликс вместе с отцом отправился на завод, который тот унаследовал после смерти тестя, князя Гагарина. Вообще-то смотреть они поехали не сам завод, а благотворительный спектакль, который давали в зале для собраний в административном здании завода.

Административное здание было верхушкой, крохотной головкой огромного тела завода, уходящего на многие километры вглубь города. С точки же зрения Верхнего города, оно являлось небольшим, невзрачным домиком на восточной окраине.

Благотворительный спектакль был устроен ради сбора средств для яслей и детских садиков, в которых содержались дети рабочих. В последние годы рабочие не только их завода, но и многих других, все хуже заботились о своем потомстве. И правительство справедливо рассудило, что разумнее и полезнее будет содержать детей в специализированных учреждениях не временно, как это было раньше, а постоянно.

Играла спектакль небольшая театральная труппа, которую Николаю посоветовал его друг Джереми Блейк. Труппа была из тех, что не имеют собственного театра, и работают на заказ на различных торжествах. Но Джереми Блейк поручился за качество исполнения.

Поскольку забота о детях – дело благородное, Николай Дурново заказал труппе пьесу с глубоко духовным сюжетом. Хотя она и была написана альфа-вавилонянином, потомком выходцев из Америки, но повествовала о русском святом старце Григории. К слову, лишь недавно канонизированном вавилонской епархией.

Этот истинно русский старец, молитвенник, был известен тем, что силой, данной ему Господом, исцелял больных. Особенно почитали его за заботу о последнем русском цесаревиче, усопшем еще до становления Альфа-Вавилона.

Народу на спектакль пришло неожиданно много, и далеко не все из них были выходцами из России.

В центре партера разместили дам, по краю – господ, а за специально установленным ограждением – некоторых рабочих, избранных управляющим из общего числа.

Феликс сидел, разумеется, в первом ряду, возле отца, а за ними – госпожа Марта Коллинз, которая сумела-таки приволочь сюда своего непутевого племянника Джеффри. Он, конечно, смиренно пришел, но присутствовал только физически. Каждый раз, оглядываясь на него, Феликс с трудом сдерживал смех.

Наконец, свет погас, занавес поднялся, действо началось.

Первая сцена происходила в глухой русской деревне – темный дом с низкими потолками, вечный полумрак за окном, и лишь старинная икона с лампадой мерцает золотистым светом. Но уже в следующем явлении действие перенеслось в столицу, в Санкт-Петербург…

Пьеса состояла из одного действия, поэтому все события просто-таки мелькали перед зрителями, как череда прихожан и просителей – перед старцем Григорием. Завершилось же все почти как в античной трагедии: смерть старца осталась за сценой – лишь царице сообщили страшную весть.

Едва опустился занавес, аплодисментами разразились не только господа, но и рабочие, которые, похоже, как цветок к солнцу, потянулись своими хмурыми душами к образу святого.

Актеры, раскланявшись, удалились за кулисы, а на сцену поднялся господин Фридель, управляющий завода. Декорации стояли на прежних местах, и он, оглядевшись, рассмеялся:

– Всегда мечтал побывать в Петербурге.

Зал рассмеялся ему в ответ.

– А теперь, господин Дурново, у нас для вас небольшой сюрприз. Вернее, не у нас – нам лишь выпала честь вручить вам эту невозможную прелесть.

Фридель взмахнул рукой и двое рабочих внесли на сцену громоздкий ящик с государственной печатью. Зал затаил дыхание, а управляющий тем временем продолжал:

– Таких вот штучек на весь Альфа-Вавилон всего три. Пока что. Такая есть у самого претора, у почтенного профессора Монро, а теперь будет и у вас.

Рабочие по указанию Фриделя поставили ящик на стол, за которым пару минут назад рыдала императрица. Затем управляющий снял с ящика крышку и откинул боковую стенку.

Взглядам всех присутствующих предстала хитроумная, немного громоздкая, но, в то же время, приятная глазу конструкция. Несколько удивленных вздохов пронеслось по залу.

– Кто знает, что это за зверь? – поинтересовался Фридель. Разумеется, ответить не смог никто. – Это новейший аппарат для проигрывания звуковых фильмов! Повторяю, кроме господина Дурново такие аппараты есть лишь у двоих людей. Один из которых сам претор!

Все, кто сидел ближе к Николаю, тут же принялись поздравлять его, выражать свое восхищение, белую зависть и изумление. Сам же обладатель бесценного агрегата выглядел совершенно растерянным, хотя вежливо улыбнулся и благодарил за комплименты.

– Ты что такого натворил, пока меня дома не было? – украдкой спросил Феликс.

Николай пожал плечами.

– Если б я знал! Наверняка, тут какая-то ошибка, и аппарат завтра заберут, а меня посадят.

Закончился вечер на весьма забавной ноте. Фридель вывел на сцену невероятно смущенного молодого парня со светлыми волосами.

– Представься, – велел управляющий.

– Никита Петров, рабочий пятьдесят третьего цеха, – пробормотал парень, и лицо его зарделось, отчего притихшая было публика принялась посмеиваться.

– Что ты любишь делать?

– Работать. Все рабочие нашего завода любят работать.

Тут уж зал от души рассмеялся.

– А кроме этого? – как бы подсказал Фридель.

– Я петь люблю, – расплылся в улыбке Никита Петров.

– Споешь для дорогого хозяина?

– Да-да! Буду так счастлив.

Управляющий отступил в сторону, и публика поспешила поддержать молодого рабочего аплодисментами.

Никита Петров еще несколько секунд потоптался на сцене, основательно взъерошил свои пшеничные волосы и пропустил вступление пианиста. И лишь когда выглянувший из-за кулис Фридель махнул ему рукой, запел.

Пел он какой-то старинный, очень трогательный романс. Разумеется, слова были простыми, но голос и сам факт того, что простой рабочий может петь, пусть даже, слегка фальшивя, ошеломили гостей. Пожилые дамы вроде Марты Коллинз, даже не удержались от слез.

– Ах, мсье Дурново! – зашептала она, едва Никита Петров умолк и стал кланяться. – Подарите мне этого прекрасного юношу.

– Сожалею, мадам, – усмехнулся Николай. – Подумайте: что сможет делать простой рабочий в городском доме? Не станет же он лопатой бросать уголь в ваш камин. К тому же, мне не хочется терять подобный самородок.

Джеффри Коллинз, как показалось Феликсу, украдкой удрученно вздохнул.

5. Бал у претора

Под чудо новейшей техники выделили в доме Дурново отдельную комнату. И оставили до лучших времен.

Все-таки, единственный существующий звуковой фильм пока имелся лишь в синематографе «Иллюзион». Возможно, еще и у претора, но об этом оставалось лишь гадать.

Тем временем, до традиционного рождественского бала у претора оставалось недолго. Феликс был весь в предвкушении, но никому и словом не обмолвился, какой заказал костюм. Лишь упомянул, что он неким образом связан с мифологией. Впрочем, это было неудивительно и даже не оригинально – весь Альфа-Вавилон в последнее время невероятно увлекся древностью и оккультизмом.

Двадцать четвертого декабря, накануне бала, посыльный от портного наконец-то принес костюм. Феликс тут же отправился его примерять, прихватив Ганьку для помощи. А облачившись, предстал перед папенькой.

– Красиво, – отметил Николай, внимательно оглядев сына. Потом отпил еще глоток чая и уточнил. – Ты – Тутанхамон?

– Я – Рамзес Великий!

– Больно хорош и слишком бледный. Но костюм тебе идет. Только ты учти, что на балу будешь единственным южанином.

– Почему же?

– Претор нынче увлекся северной мифологией.

– Не вижу ничего дурного в том, чтобы выделиться из толпы, – пожал плечами Феликс.

Николай, похоже, был отчего-то с сыном не согласен, но предпочел промолчать.

Дворец претора был выстроен около десяти лет назад, сразу после смерти Кристофера МакКлелана, причем за рекордный срок – в три года. Старый претор довольствовался особняком в престижном районе полиса, но его сын Джейсон славился своей тягой к роскоши и в то же время к монументализму.

Дворец вырос на сочленении трех секторов, на месте большой площади и нескольких административных зданий. Площадь перед ним, правда, продолжала существовать, нося уже имя Дворцовой, Palace Square, и от нее теперь брала начало Нувель Монтень.

Новый дворец казался удивительно похожим на замок, но одновременно и навевал мысли о футуристической архитектуре, и напоминал нечто древнее, наподобие строений Карнака.

Именно последнее сравнение чаще всего приходило Феликсу в голову, и именно поэтому он выбрал себе костюм египетского царевича.

Едва выйдя из механического экипажа, он понял, насколько был прав отец. Будто из Альфа-Вавилона попал прямиком в Вальхаллу!

Нет, он, разумеется, прекрасно знал, что Джейсон МакКлелан увлекается северной мифологией, но никак не мог предположить, что весь цвет вавилонского общества будет выражать свою преданность таким образом. В прошлом году претор, конечно, был на балу в костюме Одина, а все прочие нарядились исключительно согласно своему вкусу. Но в это Рождество новые вавилоняне проявили удивительное единодушие.

Все было странно на этом балу. Даже вместо ели посреди зала возвышался ветвистый ясень, украшенный фонариками.

Валькирии и викинги, боги и норны веселились и танцевали вокруг могучего древа, и многие то и дело с усмешкой поглядывали на чуть растерянного Рамзеса. В какой-то момент Феликс почувствовал, как кто-то ткнул его в спину. Он обернулся и отнюдь не удивился, увидав Джорджа Дейла. Хлопнув приятеля по плечу, подвыпивший викинг вновь скрылся в толпе.

Бродя по большому залу и окружающим его анфиладам комнат, Феликс встретил и Джеффри Коллинза, одетого в костюм Бальдра.

– О, да ты Тутанхамон! Очень мило, – криво усмехнулся он, оглядев друга с ног до головы.

– Я Рамзес! – воскликнул Феликс. – Сколько можно? Папенька меня тоже Тутанхамоном обозвал.

– Ты уж прости, но на Рамзеса ты не слишком-то похож. Вот самую чуточку что-то не то.

Феликс хотел сострить в ответ, но тут пробило половину одиннадцатого – ровно в это время должны были появиться претор с дочерью – Софией МакКлелан. Ее мать, супруга претора, уже долгие годы была тяжело больна и не появлялась на людях.

Все собрались в главном зале и вскоре на главной лестнице появились могучий Один и нежная Фрея. Оба выглядели истинными северными божествами – спокойные, величественные, немного уставшие от суетного мира смертных. Но если сорокалетнему Джейсону, как лидеру, даже шла некоторая доля высокомерия, то на юную Софию было немного неприятно смотреть.

С усмешкой претор оглядел зал и произнес:

– Приветствую вас, небожители!

Ответом стали всеобщий одобрительный смех и овации. Никаких длинных речей не требовалось. Здесь, в высшем круге Альфа-Вавилона все были свои.

Один и Фрейя спустились в зал и сделали на освободившемся пространстве круг вальса. В конце круга в танец должны были вступить все остальные, и именно в этот момент Фрейя перепорхнула в объятия Рамзеса. Это заметили, разумеется, все, но более всех изумился Рамзес.

– Для меня это большая честь, мисс МакКлелан!

София устало поглядела на него.

– Египтянин… Боже мой, хоть какое-то разнообразие.

– Но за что мне оказана такая честь? – Феликс продолжал изображать галантного кавалера.

– Так решил царь богов, – пожала София плечами.

Более за танец они не сказали друг другу ни слова, а после с легкой душой разошлись в разные стороны.

Феликс вновь отправился бродить по соседним залам и стал наблюдать, как небожители проводят время за карточными столами и в неторопливой беседе за бокалом шампанского или рюмкой коньяка. Но, где бы он ни появлялся, всюду его сопровождали взоры любопытных и настырный лукавый шепот. Даже несколько молодых людей, которых он знал по Новой Падуе, смерили его оценивающими взглядами, словно так и говоря: «Не прост же ты, приятель!»

«И взбрело ведь претору в голову испортить мне весь вечер своей дочерью!» – зло подумал Феликс. В конце концов он решил выйти на одну из террас, с которых открывался вид на обширный сад претора. Там он вновь встретил Софию МакКлелан. Она стояла возле перил, лениво постукивая веером об руку.

– Ах, вот и вы, – произнесла она, увидев Феликса. – Отец настаивает, чтобы мы побеседовали.

– Я с огромным удовольствием побеседую с вами, мадемуазель. Тем более, раз так хочет претор.

– Тогда извольте сделать даме комплимент.

– Вы обворожительны в образе Фрейи. Да и сами по себе… дивно хороши собой.

– Merci. В ответ на ваш комплимент позволю себе заметить, что вам удивительно идет египетский макияж. Жаль, что он теперь не в моде. Что ж, мсье Дурново, благодарю за беседу.

И, не дав Феликсу более вставить ни слова, она поспешила развернуться и скрыться в саду. По ее тону, взгляду и движениям становилось ясно, что следовать за нею не стоит.

В итоге Феликс решил, что лучше ему убраться с этого странного бала пораньше, не дожидаясь дальнейших божественных милостей. Была уже половина двенадцатого, гости вновь стали стягиваться в большой зал, к подножию колоссального ясеня. А Феликс как раз крался к выходу, надеясь, что если поторопится, успеет встретить Рождество с отцом.

Однако пока он ждал перед дворцом свой экипаж, произошло еще кое-что странное.

Феликс остался стоять на ступенях один, погруженный в свои мысли, и вдруг почувствовал грубое прикосновение на своем плече. Он весь внутренне сжался, решив, что это вновь Джордж Дейл, который непременно потащит его обратно и начнет поить. Но оказалось, что это всего лишь лакей. Высокого роста, одетый, как и вся прочая прислуга в этот вечер, в холщовые рубаху, штаны и сапоги из кусков шкуры – он просто стоял и сжимал плечо молодого господина, с тоской глядя в его глаза.

– Ты что творишь, дурак? – гневно воскликнул Феликс.

Лакей пробормотал что-то невнятное и отошел обратно к колонне у входа.

Феликс какое-то время смотрел на него, но не увидел более никаких странностей. Обычный верзила-лакей, годный лишь для того, чтоб торчать у входа…

Затем подали его личный механический экипаж, на заднем сидении которого, воспользовавшись моментом, дремал старый Ганька. Феликс не стал его будить, тем более что места в экипаже было предостаточно.

– Куда прикажете везти, сэр? – спросил машинист, едва он устроился.

– Домой, – вздохнул Феликс.

6. Послание

Дорогой Феликс наблюдал за тем, как веселится город. В эти мгновения отчетливо ощущалось, что праздник Рождества приурочен к концу римских Сатурналий. Рестораны, театры, варьете – все сверкало, искрилось, отовсюду гремела музыка.

По одному из проспектов было не проехать из-за толпы: стояли минут пять в надежде, что появится возможность проскользнуть, но дождались только, что какой-то потерянный слуга с разбитой головой подошел к их экипажу, уткнулся лбом в одно из боковых окон и стал просто таращиться на Феликса. Тогда машинист посигналил, чтобы отогнать его прочь и сдал чуть назад.

Пришлось заложить небольшой крюк, но зато они проехали мимо «Сирен». Вот это кабаре выглядело действительно сказочно! По всему фасаду горели факелы, за окнами мерцал таинственный свет (живой огонь или приглушенное электричество, Феликс так и не понял), и повсюду были сирены! Прекрасные, полунагие девушки сидели в каждом окне, стояли на длинном балконе второго этажа и лучезарно улыбались. Не удержавшись, Феликс открыл окно экипажа и послал им воздушный поцелуй.

Приехав домой, он с изумлением обнаружил, что отец сидит за праздничным столом не в одиночестве.

По правую руку от него сидел… Никита Петров. Перед рабочим, также как и перед господином, стояла тарелка с едой и бокал вина. Но, как и несколько дней назад на сцене, Никита был смущен, словно ребенок, и ни к чему, похоже, еще не притрагивался.

– Поглядите-ка! Рамзес вернулся, – рассмеялся Николай. – Ты вовремя – до Рождества пять минут осталось.

– А ты, вижу, гостя позвал, – заметил Феликс, садясь за стол.

– Ну не сидеть же мне в одиночестве. Балы ваши я не люблю…А Никита вот мне спел. Хорошо спел, я даже поплакал. Я и решил его с барского стола прикормить. У него самого сегодня как раз свободный день, а семьи нет. Пусть посидит.

– Пусть. Он вроде бы тихий, – согласился Феликс, мельком подумав о том, что в недрах полиса многие собратья Никиты Петрова и сейчас трудятся на заводах и в котельных, чтобы город мог жить и справлять Рождество.

Тем временем подошел лакей Николая и стал разливать шампанское. Никите налили последним и сразу же раздался бой каминных часов.

– С Рождеством! – провозгласил Николай.

Они с сыном подняли бокалы и, выпив по глотку, отставили. Никита пытался все повторить за ними, но пить шипучее вино было для него в новинку. Хлебнув хорошенько, он вдруг поперхнулся и зафыркал.

Оба Дурново рассмеялись, а Никита, видя их веселье, благодушно улыбнулся.

– Думаю, много наливать ему не стоит, – заметил Феликс.

Николай кивнул, налил себе еще сам, выпил. Молчали. Никита глядел то на одного, то на другого.

– Папенька, – произнес, наконец, Феликс, – что же мы в тишине гробовой сидим? Может, хоть радио включим? Не зря же лучшие инженеры Вавилона старались…

Николай поморщился.

– Не хочу. Что я там услышу в Рождество? Только претора и различных святейшеств. Что мне за радость их слушать?

– Тогда, может быть, музыку включим? Или кино? У нас ведь есть несколько пленок.

– Нет, – вновь отмахнулся Николай. – Ты можешь идти смотреть, а я тогда еще Никиту послушаю.

Он договорил фразу до конца, но умолк резко, будто осекся. Затем поднялся из-за стола и прошел в угол гостиной, к рождественской елке. Из-за нее он достал странный крупный сверток в обычной оберточной бумаге, уже разорванной, со сломанной сургучной печатью.

– Это… тебе прислали. Утром, – проговорил Николай медленно, сосредоточенно.

– Подарок?

– Просто посылка. Какая-то кинопленка.

Феликс рассмеялся.

– Должно быть, что-то пикантное в подарок от Джорджа. Только бы не от Джеффа.

– Это звуковая кинопленка.

– О, так это замечательно! Давай ее и посмотрим.

– Было вложено письмо. Там сказано, чтобы ты посмотрел пленку один.

– Так ты даже и письмо распечатал?.. Посылка ведь предназначена для меня.

– Прости старика, Рамзес. Не удержался.

Николай в эту минуту и вправду напоминал старика.

– Так мне смотреть это или нет? – осторожно спросил Феликс, уже отчетливо понимая, что это вовсе не подарок от Джорджа.

Николай помедлил.

– Тебе же прислали. Твое дело.

– Ладно, – пробормотал Феликс и поднялся из-за стола. – Тогда, пожалуй, взгляну прямо сейчас.

– Иди.

Феликс посмотрел еще на отца, затем на растерянного Никиту и вышел из столовой.

Николай тяжело вздохнул, глядя, как сын удаляется по анфиладе темных комнат.

– Савва, водки стопку налей, – велел он лакею.

Прежде чем идти в комнату с киноаппаратом, Феликс заглянул в людскую, думая взять с собой Ганьку. Но там творилось что-то невообразимое – праздник шел полным ходом, все немногочисленные слуги уже были пьяны, кроме старшей кухарки. Ганька уже сидел тихий после двух принятых стаканов дешевого портвейна.

Так что Феликс отправился смотреть присланный фильм один, тем более что именно такое указание и содержалось в письме, приложенном к посылке.

Установив пленку в аппарат, он щелкнул выключателем – рычажком, покрытым зеленой эмалью, и быстро выключил свет в комнате. И едва успел сесть в кресло, прежде чем белесый, испещренный пятнами и полосами свет сменился изображением.

Феликс увидел очень большую, просторную, почти пустынную комнату с гротескно-крупной мебелью. А в комнате, в кресле с высокой спинкой сидел маленький, старый, лысый человечек. Он был одет в удобные домашние штаны, куртку и тапочки.

– Здравствуй, Феликс, – заговорил человечек, и из динамиков в аппарате зазвучал его голос, более чистый, чем записанный на звуковые валики. – Ты никогда меня не видел, но я внимательно следил за твоей судьбой. Уже долгие годы я живу отшельником – один, в этом вот доме. Ты скоро поймешь причину, по которой я не могу выйти на улицу… В свое время был специально распущен слух о бароне Z, обросший в последствии множеством невероятных подробностей и баек. Из тех, что доходили до меня, ни одна не являлась правдой. На самом деле меня зовут Рудольф Беккер. Доктор Рудольф Беккер… В те минуты, когда ты смотришь эту пленку, я уже умер. Ах да! Феликс, как ни жаль мне это говорить, но ты тоже умер. Еще при рождении.

7. Рассказ доктора Беккера

Ты, должно быть, слышал обо мне, Феликс, – о той страшной истории, что приключилась с моим сыном Чарли. Патологии в его поведении явились прямым следствием операции на его мозге – операции, которую провел я сам.

После его гибели меня самого посадили под арест, запретили заниматься медициной… Но только поначалу. Я оказался нужен правительству города. И мне суждено было совершить еще один, более тяжелый и страшный грех.

[Доктор умолк, отведя взор от объектива камеры. Несколько секунд он мучительно подбирал слова для того, чтобы продолжить рассказ]

В какой-то момент ученые Альфа-Вавилона сделали жуткое открытие: оказывается, за те долгие годы, что обитатели Верхнего и Нижнего города живут отдельно друг от друга, они стали невероятно отличны друг от друга.

Также люди, живущие на изолированном острове или закрытой общиной, сохраняют или приобретают свойства, которых нет у людей на большой земле. Этот процесс начался еще до переселения, а в Альфа-Вавилоне продолжился и закрепился.

Рабочий и господствующий класс постепенно стали разными народами. Но те, кто правит Альфа-Вавилоном, предпочли видеть их разными расами, разными видами.

Могу предположить, что ужасные убийства, которые совершил мой сын, сыграли не последнюю роль в последующих действиях правительства, но им, как и убийствам, совершенным Чарли, не может быть оправдания.

Они решили ускорить социальное расслоение, создать страты… Да нет, пожалуй, они захотели создать действительно новый вид человека. Не человека, а настоящего раба по праву рождения. Пропаганда тут могла играть только вспомогательную роль, хотя и ею занялись вплотную. Знаменитый «чудесным образом спасенный отрывок записи голоса Эдварда МакКлелана» – это действительно отрывок записи, сделанной основателем города, но перезаписанный Джейсоном. С нужными ему купюрами, разумеется.

Но изменить людей Нижнего города должна была особая сыворотка, воздействующая на развитие нервной системы, мозга, а самое главное – делающая эти изменения, эти патологии наследственными. И якобы необратимыми. Таковыми их хотели видеть Джейсон и эти мясники, Монро и Тэтч. Но я для того и взялся за создание сыворотки, чтобы оставался хотя бы шанс все исправить.

До сих пор я с ужасом вспоминаю те месяцы, когда изобретал эту дьявольскую сыворотку, когда ставил эксперименты. Я вынужден был ставить эксперименты на живых людях, животные тут не годились. Несчастные думали, что им вводят лекарство. Уже тогда рабочие и слуги безропотно верили своим господам! Они сами пришли на бойню. Первым стал завод Корфов на Промышленном отроге – Вальтер Корф был единственным наследником и владельцем, и после казни все его имущество вместе с людьми отошло государству.

А потом началось то, что власти назвали вакцинацией, и все добровольно подставляли свои руки под иглы. Поголовно! Я лично участвовал во многих выездах на наиболее важные объекты. Боже, как мне иногда хотелось умереть! Но я не мог – не имел права. Я оставался единственным, кто был способен дать Вавилону шанс на спасение.

Господа, желая полностью подчинить слуг, обрекли себя на стагнацию и гибель. Нынешнее общество обречено на уничтожение – а значит, должно быть уничтожено, пока не поздно!..

[Тут изображение моргнуло, будто запись была остановлена, а затем пущена вновь]

Хорошо помню свой последний выезд. Я уже предполагал, что буду действовать именно в этот, последний момент, потому что нельзя было рисковать раньше. Тогда вмешалась и сама Судьба.

Все происходило в бараке, в прачечном цеху. Дело очень затянулось из-за того, что одна прачка тогда рожала. Она была очень молода… Отцом ребенка был какой-то рабочий, который ремонтировал центрифугу для сушки белья, а затем его перевели на завод. Впрочем, это было неважно, рабочие уже тогда размножались по большей части бездумно и хаотично, но активно – это очень выгодно и удобно для города.

Знаешь, Феликс, я долгие годы был семейным врачом у Гагариных – у семьи жены твоего отца.

Именно поэтому, полагаю, Николай пришел ко мне, когда его жена оказалась в критическом состоянии. Роды были трудными.

Да-да! В доме Дурново в ту ночь тоже рожала женщина. Символично, не правда ли? Но беда в том, что высший свет слишком подвержен моде. Никак не откажутся от такой мерзости, как корсет.

Мария Дурново, урожденная Гагарина, конечно, была слаба, в крайне тяжелом состоянии, но жива. А вот ее ребенок погиб – испустил дух, едва я пришел. Но молодой матери об это ничего не сказали, опасаясь за ее жизнь и разум.

Вот тогда я и понял, что должен делать. Я спросил Николая Дурново, готов ли он принять в свой дом осиротевшего младенца, скрыв при этом ото всех гибель собственного сына. И он с радостью согласился. Он ведь очень добрый человек.

Своей жене он, правда, ничего не сказал, но, подозреваю, что сердцем она чуяла подмену. Я слышал, что у тебя, Феликс, были с ней на удивление прохладные отношения. Возможно, причина именно в этом.

А прачке подбросили мертвого аристократического младенца. Кстати, она сама не пережила «вакцинации» и погибла.

Николай Дурново взял с меня слово, что я никому не расскажу о том, что мы сделали, пока я жив. Что ж, формально я рассказываю тебе все это, будучи мертвым. Быть может, это жестоко с моей стороны. Быть может, я бы молчал и после смерти, но у меня есть очень серьезная причина для того, чтобы своими словами разрушить весь твой привычный мир, Феликс.

Я уже говорил, что люди Нижнего города имеют особый генофонд, отличающий их от людей города Верхнего. Так вот, чтобы сыворотка была обратимой, чтобы создать противоядие, требуется образец чистой, здоровой, живой крови. Бастарды, прижитые горничными от господ, тут не подходят. Но ты, Феликс, совсем другое дело! В твоих жилах сохранилась чистая кровь рабочих во многих поколениях.

Теперь ты знаешь, кто ты есть. Я дал тебе ключи от твоей судьбы и от судьбы всего Вавилона. Для его спасения нужна твоя кровь. Она – главный ингредиент.

Скоро ты узнаешь обо всем остальном.

Повторюсь, я следил за твоей жизнью. И не только я. И если все пойдет по плану, то скоро твоя жизнь изменится.

Ты – очень разумный и, мне кажется, добрый юноша. Просто позволь себе принять верное решение. И не бойся будущего – ничего не может быть страшнее того, куда мы сейчас идем. Куда почти пришли…

Прощай, Феликс.

8. Сны и толкования

Феликс отчетливо осознавал, что происходит Апокалипсис. За пределами странного, заброшенного атриума мир рушился. Во всяком случае, небо, видневшееся в отверстии в потолке, было болезненно-багрового цвета, а падавшие звезды оставляли темно-огненные полосы.

Затем раздались шаги – тяжелые, страшные, неотвратимые. Шаги разносились по всему зданию и по всей оставшейся земле не только звуком, но и дрожью. Кто-то шел там, снаружи. Наконец этот кто-то наступил на дом, в котором сидел Феликс – страшное, тяжелое, огромное копыто пробило потолок следующего за атриумом зала и разбило плиты пола.

И вот, в сам атриум заглянул ужасный, огнедышащий бык.

Бык был медным и наполненным раскаленными углями.

– Что тебе снится? – спросил бык, наклоняясь низко-низко.

– Что тебе снится? – поинтересовался Джеффри Коллинз, заглядывая за край ширмы. – Ты так стонешь, будто это легендарная Хэзер Эйл или сама Венера.

– Мне ничего не снится, – пробормотал Феликс, спросонья дико озираясь кругом.

– Ты так говоришь каждое утро, а каждую ночь стонешь, как жертва Дракулы.

– Вчера я не стонал.

– Вчера ты вообще не спал. Что с тобой дома сделали?

– Ничего.

Джеффри махнул на приятеля рукой и отошел от ширмы.

Многие сокурсники Феликса Дурново в Новой Падуе заметили, что после возвращения с Рождественских каникул он стал другим: обидчивым, вспыльчивым, нервным. Больше не бегал на телеграф два раза в неделю слать телеграммы папеньке.

Кое-кто полагал, что решающую роль в такой перемене сыграла София МакКлелан, известная своим непростым характером.

Окончательно репутация безутешного влюбленного закрепилась за Феликсом, когда в студенческом театре, участником коего он был, решено было поставить «Севильского цирюльника». Феликс маниакально желал играть графа Альмавиву.

Все прекрасно помнили, что София МакКлелан иногда посещала крупные студенческие постановки, и мигом смекнули, что Дурново-младшему хочется произнести для нее со сцены слова любви.

Однако в театре давно имелся актер, исполнявший роли героев-любовников – тот самый бессердечный Артур, по которому сох Джеффри. Так что, один скандал и несколько истерик спустя, Феликса все-таки уговорили взяться за роль Фигаро.

По правде говоря, Феликс вовсе не хотел спорить – он ничего не хотел. Как можно желать чего-то, если ты давно умер?..

Он не одергивал тех, кто шептался за его спиной о Софии МакКлелан, до которой ему вообще не было дела. Он досконально и тщательно выучил роль Фигаро, хотя, пока он ее учил, ему хотелось содрать собственную кожу. Как он мог просто помыслить о том, чтобы рассказать сокурсникам, почему он не хочет играть слугу?

В вечер перед спектаклем Феликс сидел в «висячем саду» – так студенты прозвали многоярусный сквер, весь состоящий из ажурных решеток, лесенок, беседок и, разумеется, всевозможных кадок с цветами и деревцами.

Наступили сумерки. Феликс сидел неподвижно и смотрел на зеркальную гладь бассейна с водяными лилиями. Время от времени он переводил взгляд на свои руки и думал: неужели эти белые, никогда не знавшие труда руки созданы природой и Богом лишь для того, чтобы быть орудием, множащим благодать Альфа-Вавилона? Если бы не слепой случай, он сейчас был бы биологической деталью какого-нибудь завода. Может быть, даже завода Гагариных–Дурново. Трудился бы в одном цеху с Никитой Петровым.

Всей своей жизнью и окружением он был приучен смотреть на слуг и рабочих, как на вид людей, созданных, чтобы служить, не годящихся ни для чего иного. Да и не желающих!

А получается так, что выбор сделали за них.

Что же с того? Любое правительство направляет свой народ. Рабочие тяжело трудятся, но в их жизни меньше тяжелых решений и волнений. Разве не справедливо? Мера ответственности равна мере свободы.

А сам Феликс выбрал бы себе такую жизнь? По-честному, выбрал бы? Нет, конечно…

Размышляя так, Феликс не заметил, как к нему подошел некий невысокий господин в шляпе. В следующую секунду рука, несомненно, более тонкая и аристократичная, чем его собственная, осторожно коснулась его рукава.

Феликс поднял взор, но вздрогнул лишь спустя секунду, когда осознал, кто перед ним. А перед ним стоял Обезьяна: в тонком, поношенном пальто, с лицом, до глаз замотанным шарфом, он сейчас напоминал бедного студента старой Европы. Он часто гулял по вечерам, одевшись так. Выглядел он тогда не то чтобы неприметно, но, по крайней мере, нормально. Даже несколько романтично. Юные, только прибывшие в Новую Падую, обитательницы единственного женского колледжа, случалось, даже интересовались, что это за «загадочный красавец». Потом, правда, чрезвычайно конфузились, узнав, что на самом деле это невероятно уродливый библиотекарь. Хотя, некоторые в тайне начинали интересоваться им еще больше.

– Что с вами? Мне показалось, вам нехорошо, – произнес он, на этот раз ясно выговаривая слова. – Господин Дурново, верно?

– Да, верно. Это я, – растерянно ответил Феликс. И добавил: – Когда в последний раз спрашивали, меня звали именно так.

– Вам плохо? – решил уточнить «Обезьяна», на всякий случай чуть отстраняясь, будто боясь насмешки.

– Нет-нет, я вполне здоров… Не правда ли, сегодня изумительно тихая погода?

– Да. Как и каждый вечер. Климатический контроль работает на славу.

– Признаться честно, здесь, в Падуе, я больше люблю вечера, нежели утра. Хотя, по утрам по всему городку божественно пахнет свежими булочками. А вы… О! А позволите спросить, как вас зовут?

– Вы разве не знаете моего имени?

– Нет. Откровенно говоря, за годы учебы ни разу не интересовался.

– Зачем же оно вам теперь?

Феликс только пожал плечами и впервые открыто и прямо взглянул этому человеку в глаза – глаза оказались светло-зеленого цвета.

– И все-таки, как вас зовут?

– Кристиан Смит. Довольны?

– Да. Простите, если обидел. Пустое любопытство.

– Что вы!

– Так вот, мистер Смит,вы не знаете, булочки эти по утрам пекут вольные булочники?

Кристиан чуть нахмурился и отступил на шаг.

– Может, вам все-таки стоит обратиться в медицинский кабинет?

– Нет, благодарю, Кристиан. Не стоит беспокоиться. Мне бы просто хотелось остаться одному.

– Оставайтесь, – пожал Кристиан плечами, развернулся и пошел прочь.

9. Занавес!

Едва закончилось первое действие и занавес опустился, Феликс почувствовал себя совершенно вымотанным. Если в самом начале он каким-то чудом нашел в себе силы улыбаться публике и играть как следует, то теперь не знал, как дотянет до финала. Ему хотелось просто сбежать, исчезнуть. «Уснуть и видеть сны».

Все прочие поздравляли друг друга с удачным началом. Радости и волнения прибавляло и то, что на спектакль действительно приехала София МакКлелан. Она сидела в первом ряду партера – как всегда, с безучастным и надменным видом.

Феликс проскользнул мимо галдящих приятелей и поспешил в гримерную.

Узкая, высокая комнатка с несколькими зеркалами и тусклым верхним светом была рассчитана на двух человек, но Феликс обитал в ней один. Он сам выбрал эту самую дальнюю, редко используемую комнатку, только чтобы оставаться в одиночестве, когда он не на сцене.

Захлопнув дверь, Феликс повесил на зеркало карманные часы и сел, зажмурив глаза. Когда он их открыл, оказалось, что прошло только три минуты…

На вечеринке по случаю премьеры Феликс сел в угол, подальше от остальных, и тихо выпивал. На него, хмурого и неразговорчивого, никто уже не обращал внимания и не пытался вовлечь в общее веселье.

Феликс почти уснул в своем углу, несмотря на орущий в три динамика патефон. Но тут кто-то из однокашников привел в залу паба, в котором они сидели, стайку хорошеньких, полуодетых служанок. Их тут же разобрали: кого-то усадили рядом и стали ради смеха чем-то угощать, кого-то уволокли в укромные, темные уголки, а кого-то – и вовсе наверх. А «малыш Джо» (в спектакле он, конечно, не участвовал, но на вечеринку его пригласили) решил по доброте душевной поделиться с Феликсом.

– Вот, будешь развлекать моего приятеля, – велел он радостной и покорной служанке. – Феликс! Что с вами? Ну, полюбуйтесь, какую прелестную сестренку я для вас раздобыл!

Вдруг Феликс вскочил, будто его ошпарили кипятком, и выбежал прочь. На улице, правда, его ноги будто бы вспомнили обо всем выпитом, заплелись, и он растянулся на мостовой. Тогда он поспешил отползти за угол, чтобы выглянувшие из паба приятели его не увидели и не утащили обратно.

Он устроился там, на деревянном настиле и пролежал, забывшись, час или больше. Потом, уже не в силах проснуться и отряхнуть навалившуюся, налипшую усталость, он почувствовал, как чьи-то руки уверенно и осторожно поднимают его от земли, несут куда-то.

– Делайте со мной что хотите! Уже все равно… – еле слышно пробормотал Феликс. И это было правдой.

– Спасибо! – послышалось в ответ.

Проснулся Феликс в чужой кровати. Еще не открыв глаза, он всем телом почувствовал чужой матрас – а, нет! чужое кресло, разложенное на манер шезлонга – и почуял незнакомые запахи.

В комнате пахло кофе, омлетом и свежей выпечкой. Падуанскими булочками, выпеченными «вольными булочниками». Впрочем, в последнем Феликс не был уверен.

А еще – пахло свежим воздухом. Редко где в Вавилоне ему встречалась такая великолепная система очистки воздуха. Ни разу в жизни он не бывал поздней, теплой весной на веранде, выходящей в сад, но ему отчего-то казалось, что там должно пахнуть именно так.

Феликс попробовал потянуться, но понял, что привязан. Примотан за руки и ноги кожаными ремнями, а сгиб левого локтя и вовсе онемел от боли. Открыть глаза не получалось – как после долгого, болезненного сна. Итак, ему пока было подвластно только дыхание, так что он дышал и прислушивался.

– Как же вы не понимаете, не желаете понять, что настало время! – взволнованно говорила молодая женщина.

Мужчина устало вздыхал:

– А мне казалось, что я уже имею полное право сидеть в библиотеке и никуда не соваться.

– После того, что было?

– Вот именно после того, что было

– Будете думать о собственной шкуре?

– О том, что от нее осталось!

Вступил другой мужской голос:

– Тише, тише! Дорогой мой мистер Смит, – фамилию он произнес с особенным ударением, даже с некоторой насмешкой, – если вы ищете личной выгоды, то вот она, в моем лице, перед вами. За любые сведения, предоставленные вами, я создам вам лицо настоящего Аполлона.

– Боюсь, я с ним долго не проживу. Так что спасибо, не стоит.

– Вы переживаете оттого, что у вас отняли лицо, Кристиан? А как же сотни тысяч людей, у которых отняли их собственные души?

– Тш! Ваш пациент очухался, доктор.

– Не пациент, а гость, – поправила женщина. – Август, я думаю, на первый раз с него хватит.

К Феликсу подошли, вытянули иглу из-под кожи на руке, место укола обернули плотным бинтом, а пару секунд спустя запах нашатыря пробил и нос, и мозг. Даже череп изнутри ополоснул, кажется. Если не тело, то голова Феликса все-таки пришла в себя. Глаза распахнулись, и он смог, наконец, увидеть тех, чей разговор невольно подслушал.

За круглым столиком, накрытым к завтраку, сидели София МакКлелан и «Обезьяна» Кристиан Смит. Последний – чуть в стороне, ибо по понятным причинам завтракать в присутствии других людей не мог.

А прямо над Феликсом склонился мужчина лет тридцати–тридцати пяти, с серыми волосами, с тонкими чертами лица – странно знакомыми.

– Вы… – начал Феликс припомнив, что видел это лицо в газете. Запнулся, вспомнив, в какой именно статье. – Вы же преступник. Доктор…

– Доктор Август Шольц – к вашим услугам. Осмелюсь заметить, огромная часть всего того, что пишут обо мне – ложь или до неузнаваемости искаженная правда, – улыбнулся мужчина и обратился к Софии: – Развязать его?

– Конечно! Он и без того измучен, а я хочу, чтобы он поел и выслушал нас.

Доктор Шольц развязал кожаные ремни, и жизнь сотнями крошечных иголок стала возвращаться в конечности Феликса.

Феликс вздохнул поглубже и огляделся. Сама комната, круглая, уставленная кадками с монстерами и пальмами, практически целиком состояла из огромного выпуклого окна-купола.

Сложив ремни и иглы в саквояж, запечатав пузырек, полный свежесцеженной крови, доктор Шольц помог Феликсу подняться и пересесть за стол.

– Прошу. Вам нужно подкрепиться.

София любезно налила обоим кофе, а Феликсу подала и круассан, надрезанный, начиненный клубничным джемом.

Феликс поблагодарил, выпил глоток кофе, понял, что у него дрожат руки, и что он все еще в костюме Фигаро.

– Что здесь происходит? – спросил он и поглядел на Кристиана, как на единственный, должно быть, островок реальности в этой комнате.

В ответ рассмеялась София.

– Здесь происходит заговор, Феликс. Простите, что взяли кровь без вашего разрешения, но мы опасались его не получить. Вы смотрели кинопленку, которую прислали вам на Рождество?

Феликс похолодел. Хотя казалось, что дальше холодеть некуда.

– Вы все знаете?

– А кто же, по-вашему, снимал завещание доктора Беккера? Правда ведь, я неплохой оператор?

– Да, ваш фильм поразил меня до глубины души. Так, стало быть, и претор знает о моем происхождении?

– Разумеется, нет! Но дорогой аппарат, подаренный вашему отцу, наш с вами вальс на Рождественском балу – это все, разумеется, не случайные совпадения. Видите ли, мой отец, не имея наследников мужского пола, имеет идею фикс – выдать меня замуж и поскорее получить внуков. Удивительно, но в этом вопросе он счел нужным посоветоваться со мной – и я выбрала вас. Уже тогда я знала вашу тайну. Не беспокойтесь, я не собираюсь выходить за вас. Я уже замужем, только мой отец об этом не знает. Итак, я буду хранить ваш секрет, вы – мой, а для публики и для претора мы будем счастливой парой. Как вам?

Но Феликс не мог ответить – он смотрел на нее, не то лишившись дара речи, не то силясь понять, кто из них бредит. Он или София? Кристиан был совершенно спокоен, доктор Шольц размешивал сахар в кофе.

– Допустим, вам нужна была моя кровь, – заговорил он, наконец. – Я вам еще зачем-то нужен?

– Вы теперь стали одним из тех, кто в курсе истинного положения дел в Альфа-Вавилоне. Таких немного – всего лишь горстка людей. Из них единицы пытаются что-то изменить в существующем положении дел. Я надеялась, что вы присоединитесь к нам. Каждый человек на счету в это глухое время. Подумайте: если бы не счастливый случай, вы бы сейчас трудились на заводе, как каторжник, не видя солнца.

– Полагаете, я об этом не задумывался? Но вы ведь не считаете, что я виноват в том, что все сложилось удачно для меня?

– Все складывалось для вас удачно до последнего времени, – поправила София. – Теперь настало время поработать на благо города.

– Вы бывали хоть раз в Нижнем городе, видели, что там творится? – резко вступил Шольц. – Тысячи, десятки тысяч людей живут, как скот! Бесконечные дни беспросветной каторги…

– Рабочим предоставляют выходные… – пробормотал Феликс.

– Ровно столько, чтобы они не издохли. И чтобы у них были возможность и время размножаться. Вам бы понравилась такая жизнь?..

– Если дать рабочим больше свободного времени, в Нижнем городе наступит анархия! Пьянство, блуд, насилие и убийства…

– …Являются прямым следствием того, что людей намеренно низвели до состояния животных! Вам, наверное, кажется забавным играть слугу, одетого, как испанский щеголь, и которому ничего не стоит обвести господ вокруг пальца. А вам приходило в голову оглядеться и хоть на секунду задуматься?.. Джейсон и его приспешники сотворили с городом что-то страшное. Их действия не просто аморальны – они ведут к гибели оставшегося человечества. Я имею дело с самыми низами общества, и по многим признакам, со временем я догадался, что было сделано. А Рудольф Беккер знал наверняка, и знал, как можно исцелить человечество.

– С помощью моей крови, – отозвался Феликс на эту горячую тираду. – Но теперь вы ее получили…

– Для начала исследований – да. Вы мне еще пригодитесь и не один раз, – Шольц не удержался и, наконец, улыбнулся. Отчего-то недобро.

– В наше движение влилась свежая кровь! – вдруг подал голос Кристиан. Говорил он очень зло. А как же еще, когда при нем наслаждаются кофе и круассанами? Вздохнув в воцарившейся тишине, он поглядел на Феликса: – Не тревожьтесь о том, что случилось, и о том, что вы оказались втянуты в это дело. У вас не было выбора.

До своей комнаты в жилом корпусе Феликс крался задними дворами и черными ходами. Но все равно несколько раз он попался на глаза не только прислуге, но и нескольким студентам. Можно было не беспокоиться о том, что уже бродящие слухи разрастутся, как на дрожжах.

10. Тайны сирен

Вавилонское общество было в восторге и в недоумении. Причем наличие поводов для недоумения приводило всех сплетников и сплетниц в восторг.

Сотрудники издательства “Watcher and Tattler” работали, не покладая рук.

Всем не давало покоя вопиющее и просто-таки абсурдное поведение Феликса Дурново. Что уж говорить, с начала летних каникул светский львенок вел себя совершенно неподобающе для русского дворянина!

Сначала он появляется в ресторане или в Опере вместе с Софией МакКлелан и ведет себя, как образцовый кавалер. Но на следующий же вечер его видят отправляющимся к «Сиренам» в компании Джорджа Дейла. И после того, как он долгие годы строил из себя примерного, славного мальчика и доброго христианина. Ну разве не восхитительно?

А бывали и такие дни, когда он вовсе не выходил из дома, ссылаясь на плохое самочувствие. Спорить с этим было трудно – в такие дни он действительно выглядел очень плохо, как чахоточный больной или жертва вампира.

А от дальней родственницы Дурново, мадам Жюли Копыловой, поступило предположение и вовсе жуткое – будто бы юный Феликс подвержен пагубной страсти. Во время визита в дом Дурново и краткой беседы с якобы больным Феликсом она приметила у него под широким рукавом халата скопище крохотных колотых ранок на сгибе локтя.

Впрочем, такие сомнительные подробности “Watcher and Tattler” решились напечатать лишь один раз и то с изрядной долей снисходительности к пожилой сплетнице.

От отца Феликса газетчикам и любопытным так и не удалось добиться никаких разъяснений, как и от его лучших друзей.

Джеффри Коллинз лишь пересказывал то, в курсе чего и так давно была вся Новая Падуя. А Джордж Дейл с удовольствием расписывал, как прекрасны юные «сирены», и как благотворно они влияют на мужской организм, но в отношении Софии МакКлелан проявлял удивительное благоразумие и прикусывал свой длинный язык.

Сам Джордж многое бы отдал за то, чтобы узнать, отчего же так переменился его старый приятель. Прежде одинокий, не питающий слабости к «сиренам» и им подобным, теперь Феликс будто бы ударился во все тяжкие. У него появилась дама сердца (да еще какая!), а «сирен» он себе выбирал исключительно элитных – таковых в данном заведении было только три: Маргарита, Анна и Мария.

Их апартаменты находились на самом верхнем, четвертом этаже заведения. Они никогда не спускались, а только сидели в креслах в открытой кружной галерее, а иногда и просто на широких перилах и смотрели вниз. Порой они бросали кому-то из гостей цветы, но даже это нельзя было считать разрешением подняться. На четвертый этаж, к трем прекраснейшим сиренам пускали лишь избранных.

Для многих это было несбыточной мечтой, а для Феликса в какой-то момент сделалось привычным, почти рутинным делом.

Тем более что во время его визитов к «сиренам» и речи не шло о плотских утехах.

Элитные проститутки Альфа-Вавилона отличались от обычных не только стоимостью услуг, но и своей сутью. Эта профессия часто являлась наследственной, и их матерям чудом удалось избежать «вакцинации» из-за своего двоякого положения – на вершине низов общества.

Они входили в число тех людей, которые догадывались или просто знали о том, что происходит с населением города.

А трое изысканных «сирен» были еще и хорошими знакомыми доктора Шольца, всегда готовыми прийти ему на помощь.

В роскошных, полных чувственного сумрака комнатах Феликс мог спокойно видеться с доктором и даже с Софией – все-таки в общественных местах они не решались обсуждать их общие дела.

Шольц и София проникали в комнаты через потайные ходы, созданные для того, чтобы желающие сохранить свое инкогнито гости посещали заведение незамеченными – в основном это были пожилые и уважаемые отцы города. Теперь культивируемое правителями напускное, внешнее благочестие играло против них же.

Приходя к «Сиренам» раз или два в неделю, Феликс научился притворяться веселым и даже слегка пьяным. На самом деле, он всегда тщательно следил за тем, чтобы не выпить лишнего. Также он теперь и помыслить не мог о том, чтобы притронуться к девушкам из «низшей касты» – к тем, кого во младенчестве или еще в утробе матери затронула «вакцинация». Дело было не только в параноидальном страхе, что одна из них может в силу чудовищного стечения обстоятельств оказаться его родней: любая связь с ними казалась Феликсу извращением, сродни некрофилии или насилию над их слепыми, никогда не родившимися душами.

Он с трудом высиживал полчаса в общей зале, видя, как мужчины и юноши его круга млеют или кутят в окружении покорных и горячих живых покойниц, а затем спешил подняться наверх. Благо, спешка в такой момент никому не казалась подозрительной.

И вот, в один из дней, получив условный знак в этот раз от Маргариты, Феликс взлетел по лестнице наверх. В дальней комнате ее покоев он увидел доктора Шольца и уже принялся, не говоря ни слова, закатывать рукав, как вдруг тот его остановил.

– Нет-нет! Этого больше не нужно. Сегодня я пришел, чтобы сообщить хорошие новости. Садитесь ближе.

Феликс послушно подсел к нему на диван.

– Я вас слушаю.

– Похоже, сыворотка готова, – сообщил Шольц, наклонившись почти к самому уху юноши.

– И… что теперь? – спросил после некоторой паузы Феликс. – Мы готовы?

– Полученный образец требуется размножить в лабораторных условиях. Вы, конечно, необычный юноша, но, даже осушив вас до дна, мы не спасем город. Посему нам потребуется время. И кое чья помощь.

– Чем я смогу в этом помочь?

– Напрямую ничем. Но вскоре вам предстоит очень важное дело. От вас потребуется только беспрекословное подчинение.

– Опять София что-то выдумала?

– О, нет, не она. Для нее это явилось большим сюрпризом.

– И что же это?

Шольц ухмыльнулся.

– Ну, пусть это станет сюрпризом и для вас. Только скажу, что если с вами все пройдет гладко, то и с сывороткой все сложится.

Феликс больше ни о чем не спрашивал.

Они просидели еще несколько минут, выпив по рюмке крепкого, сладкого ликера, а после Шольц попрощался с ним и с Маргаритой и ушел через потайную дверь.

Феликс для приличия и поддержания репутации решил задержаться подольше.

– Вы не против, если мы просто немного помолчим? – спросил он у Маргариты.

«Сирена» оказалась не только не против – она прилегла поспать на кровать в светлом алькове. А Феликс задремал прямо в кресле, благо оно было глубоким и мягким, с низкой широкой спинкой, на которую можно было откинуть голову.

Проспав минут пятнадцать, Феликс почувствовал себя немного легче и бодрее. Заглянув в альков, он осторожно тронул проститутку за плечо и тихо сказал ей, что уходит. Она только кивнула и вяло махнула рукой.

Внизу еще полным ходом шел кутеж, где-то в толпе, в месиве лиц Феликс заметил пьяного, багрового Джорджа, но не стал подходить близко.

Он поспешил уйти, желая лишь оказаться дома. Странно, что он совершенно не чувствовал радости от того, что сыворотка найдена. Также, впрочем, как прежде не чувствовал воодушевления от участия в заговоре. Не верил он и в успех заговорщиков, и дело тут было не в малом их числе.

Нельзя было их упрекнуть в недостатке веры в свою правоту или в отсутствии желания помочь страдающему рабочему люду. Но не было стрежня, не было того топлива, той могучей силы, что направила бы их, подтолкнула бы, как бильярдные шары в нужные лузы. Когда нет ни кия, ни умения, можно долго катать шар по сукну пальчиком. Но если знаешь, что и как делать, если чувствуешь кураж, тогда: бац-бац – и партия!

Феликс сидел в механическом экипаже, смотрел, как проплывают мимо дома, и чувствовал только гнетущую, смертельную усталость. Панацея найдена, а ему от этого было ни легче, ни не радостней. Да и чему было радоваться? Очередным сложностям, о которых упомянул доктор?..

К тому же он был выжат, как лимон, в самом прямом, физическом смысле, и окончательно запутался в своих чувствах и мыслях.

Обещанный Шольцем сюрприз не заставил себя долго ждать. Придя домой, Феликс тут же столкнулся с отцом – тот буквально выбежал в прихожую в халате и домашних туфлях.

– Добрый вечер сынок, – сказал он как-то не радостно, а, скорее, нервно. – Знаю, что час уже поздний, но, думаю, нам с тобой все-таки нужно поговорить.

– Что-то случилось, папенька? – осведомился Феликс как ни в чем не бывало. Будто они с отцом со дня того злополучного Рождества говорили хоть о чем-нибудь, кроме погоды или здоровья.

– Вот что случилось! – Николай достал из кармана конверт из плотной белой бумаги с золотой каймой. – Пришло сегодня, пока ты был у этих…

Феликс взял конверт из рук отца и достал из него сложенное втрое письмо. Текста в письме оказалось лишь на среднюю треть: сухо, сдержанно и очень вежливо сообщалось, что претор Джейсон МакКлелан будет очень рад видеть господина Феликса Дурново на праздничном обеде двадцать второго июня.

– О, какой сюрприз, – только и вымолвил Феликс.

– Сынок, я думаю, тебе нельзя туда идти, – нерешительно произнес Николай, глядя на сына.

Тот устало вздохнул:

– А я думаю, папа, нам с тобой действительно нужно серьезно поговорить…

11. Представление

Обед проходил в достаточно узком кругу: тихий вечер для особых людей особого сорта.

Самое удивительное, что Феликс не сразу понял истинный смысл происходящего.

За столом присутствовали господа Монро и Тэтч, два глубоких старца, светила вавилонской науки, начальник тайной полиции, давний личный друг Джейсона, господин Мадд. Были еще двое господ, которых Феликс никогда не видел, и которых ему не сочли нужным представить. Вот этих двоих Феликс и боялся более всех прочих. За исключением, разумеется, Джейсона.

Молчаливый, сухопарый лакей встретил каждого из гостей у дверей и проводил в небольшую, отделанную дубом столовую, предназначенную для обедов и ужинов в узком кругу. Несмотря на волнение, Феликс, не в силах сдержать любопытства, оглядывался кругом. Пять высоких, стрельчатых окон, за которыми плыли клочья мертвых облаков, занимали всю восточную стену. В западной же были огромный камин и две двери – через одну из них вводили по очереди гостей.

С окружающими господами Феликс вежливо поздоровался, но более не заговаривал. А они смотрели на него очень внимательно, оценивали, изучали. Но до этого Феликсу не было дела. Куда больше он встревожился, когда понял, на каком месте он сидит – по правую руку от хозяина.

Через вторую дверь, слева от камина, в назначенный час вошли претор с дочерью. Феликс и София посмотрели друг другу в глаза подольше – так, чтобы окружающие это заметили, а затем, словно смутившись от хитрого прищура претора, оба опустили взоры.

Джейсон оглядел присутствующих и негромко, размеренно, заговорил:

– Я чрезвычайно рад видеть вас всех здесь подле себя. Сегодня мы приветствуем нового человека. Феликс Дурново – чистокровный и прекрасно себя зарекомендовавший молодой аристократ. Когда моей дочери пришла пора вступать в брак, и я спросил ее, кого из молодых людей Альфа-Вавилона она предпочитает, ее выбор пал на Феликса. Я, безусловно, доволен тем, что их благосклонность и дружба абсолютно взаимны. В союзе с моей дочерью Феликс станет наследником должности претора – должности, которую должен был унаследовать мой сын, который так и не родился… Должность, которую унаследует мой внук.

Джейсон нажал кнопку, скрытую в резьбе подлокотника его кресла, и через мгновение в столовую вошел слуга с подносом, на котором стояла неглубокая, широкая серебряная чаша, наполовину заполненная молодым, прозрачным вином.

– Чем проще ритуал, тем он естественнее и действеннее, – улыбнулся Джейсон.

Феликс с ужасом начал осознавать, что происходит. Все присутствующие затаили дыхание, когда претор взял с края чаши изумительно тонкий, незаметный до этого серебряный серп.

София, спокойная и невозмутимая, какой она всегда была на людях, протянула отцу свою руку. Тот мимолетно скользнул лезвием по ее запястью – легко, только чтобы появилась узкая царапина, сочащаяся кровью. Несколько капель упало в чашу с вином, и Джейсон обратился к Феликсу:

– Господин Дурново, готовы ли вы смешать свою кровь с кровью величайшего рода Нового Вавилона?

Феликс перевел дыхание, находя слова для ответа.

– Да, мой претор! И с каким наслаждением!..

И, не мешкая, он подставил запястье под серп. Окружающие не могли не отметить искреннюю, едва сдерживаемую улыбку Феликса, наблюдающего за тем, как его кровь падает в ритуальную чашу.

– Я в тебе не ошибся, – удовлетворенно произнес Джейсон. – Верно, мой мальчик. Аристократ не должен смущаться – никогда!

Далее по знаку претора слуга принес две шелковые ленты, чтобы Феликс и София перевязали свои порезы.

И начался пир. Кроме традиционных для торжественных случаев рыбных закусок и блюд, на столе оказался огромный зажаренный целиком поросенок. К каждой смене блюд подавалось свое вино. Воды на столе не было вовсе, поэтому Феликс, боясь запьянеть, пил очень мало, давясь разносолами всухомятку.

Он еле удерживался от того чтобы не перегнуться через стол и не спросить у Софии прямым текстом: «Это что, была свадьба?!»

Его последние сомнения развеяло завершение вечера: претор лично проводил дочь и Феликса до спальни. Самое отвратительное, что вся свита, напоминающая свору, также поднялась из-за стола и шла следом за своим гордым господином. К счастью, во время всего этого нелепого шествия никто не сказал ни слова.

Едва закрылись двери спальни, София приложила палец к губам, веля новоиспеченному «мужу» молчать. Она выждала несколько минут, затем осторожно и бесшумно прокралась обратно к двери и долгое время прислушивалась к тишине в коридоре. По крайней мере, Феликс не слышал ничего, кроме тишины.

– За нами, что, будут следить? – шепотом спросил он, когда София, казалось, немного успокоилась.

– Нет, не думаю, – ответила она. – Но кровь с запястья я, пожалуй, вытру о простыню – на всякий случай. Ты тоже так сделай, пусть будет поярче.

На секунду София вновь насторожилась и, приоткрыв дверь, через щелку выглянула в коридор. Там, судя по всему, было тихо и спокойно.

Она оглянулась.

– Сегодня очень важная ночь… – произнесла она с усмешкой и вдруг задумалась. – Коль скоро ты стал членом семьи, тебе можно узнать один давний секрет.

12. Гроза надвигается

Господа Монро и Тэтч были не просто великими докторами и учеными – они руководили Вавилонской Академией наук и жили апартаментах на самом верхнем этаже ее огромного здания. Всю жизнь они посвятили научным трудам, став почти затворниками, выходя из своей обителитолько по зову своего претора.

Так случилось и в этот вечер, когда Джейсон пожелал, чтобы они присутствовали на семейном ритуале.

После ухода двух великих мэтров здание Академии, обычно не прекращавшее своей работы даже ночью, почти сразу же опустело – младшие сотрудники, обычно дежурившие в лаборатории, поспешили воспользоваться редким мигом абсолютной свободы. Остался только старый сторож, еще в детстве прошедший «вакцинацию». Этот милый и приветливый человечек, пожалуй, умер бы на своем посту, если бы хозяевам вздумалось запретить ему отлучаться даже на обед.

Он сидел и следил за входом, через который никто так и не попытался пройти.

Но в Академию вел и другой путь – тайный ход, достаточно широкий, чтобы вместить и рельсы для самодвижущейся механической платформы, и даже некое подобие узкого тротуара. Кончался он шахтой грузового лифта, ведущего из вавилонских «подземелий» на верхний этаж Академии.

То был один из небольших секретов города, передававшихся в семействе МакКлеланов от отца к сыну. Всегда считалось, что он известен лишь претору. Даже Монро и Тэтч знали только расположение двери – в зале для собраний на верхнем этаже – но путь, ведущий к ней, равно как и способ, открывающий ее с одной и с другой стороны, были им неизвестны.

И вот, незадолго до полуночи двое мужчин прошли этим тайным ходом. Никто из них не являлся претором и не носил, во всяком случае, официально, фамилию МакКлелан.

Это были доктор Август Шольц и «Обезьяна» Кристиан Смит.

Они быстро оглядели помещения, смежные с залом собраний и, убедившись, что кроме них здесь и вправду никого нет, вновь сошлись возле двери, теперь почти невидимой в стене.

– Какая тревожная ночь сегодня, – пробормотал Шольц, бросив взгляд на стеклянный купол, венчавший зал. – Если все во дворце идет своим чередом, то Монро и Тэтч вернутся не раньше девяти часов утра. Но мы должны все закончить до шести: ровно в шесть нас будет ждать в условленном месте грузовой экипаж с проверенным машинистом, умеющим держать язык за зубами. В шесть тридцать он уезжает – с нами или без нас…

Тут, словно отзываясь на его слова, снаружи раздался странный, глухой звук. Оба заговорщика замерли, но звук не повторился.

– Возможно, провода на крыше ворочаются от порывов ветра, – предположил Кристиан.

Шольц охотно подтвердил:

– Они порой спутываются, как хвосты «крысиного короля». К делу! У нас мало времени, друг мой.

Их путь лежал в «Палату сна»… Там спали пожелавшие сбежать от смерти, болезни или же скуки вавилоняне. Годы и даже века сна обещали покой и безмятежность с минимальным ущербом для организма – временная слабость, легкие дефекты кожи, поседение волос. Разве это плата за возможность перенестись сквозь время в будущее, в уже, вероятно, совершенно иной мир. Возможно, мир, где ты нужнее?

Но Шольца и Кристиана интересовали не сами спящие, а их колыбели.

Каждый саркофаг наполняла особая жидкость – в обиходе Академии она звалась попросту «киселем».

Густой, бледно-розовый, склизкий, лишенный запаха, «кисель» обладал удивительными, почти волшебными свойствами. При переливании вместе с кровью или введении внутривенно во время операции, он делал невозможным отторжение или заражение тканей. С ним можно было бы пересаживать людям органы не только от свежих трупов, но и от любых животных – «кисель» перестраивал «деталь» под остальной организм и намертво сплавлял их.

Также, что было особенно важно в данный момент – «кисель» мог сам полностью перенимать свойства органического вещества, становясь им.

Погрузите тело в «кисель» – и вскоре оно окажется в жидкости, близкой по свойствам к околоплодной.

Несколько крови в канистру «киселя» – и через несколько минут получится канистра крови, готовой к переливанию…

«Палата сна» оказалась похожа на странный гибрид большой больничной палаты и гробницы: огромное хранилище, гротескная, громадная кладка полумертвых тел в стальных оболочках.

К каждому железному саркофагу шли из пола трубки с вентилями – каждую из них можно было перекрыть, чтобы отключить саркофаг от общей системы и вывезти его прочь.

Ни на одном саркофаге не значилось имени лежащего в нем человека, были лишь номера, да и те отчего-то стояли не по порядку.

Над «Палатой…» располагался малый зал подготовки, в котором и хранились большие запасы «киселя», а также концентраты, из смеси которых его можно было его изготовить.

Первым делом Шольц и Кристиан доставили к потайной двери целую тележку концентратов, за ней – вторую, третью, а после – небольшую цистерну готового раствора. В итоге в поджидавшем их внизу грузовом экипаже осталось место либо под еще одну такую же цистерну, либо под второй запас концентратов.

Времени же оставалось не слишком много, но Кристиан смиренно ждал, пока Шольц обшаривал оставшиеся запасы. И озирался по сторонам.

Кристиану было неуютно в этой комнате, похожей на операционную. В последний раз он был в операционной, когда врачи пытались спасти то, что осталось от его лица… С другой стороны, эта комната напоминала и прозекторскую… но от этого уютнее не становилось. Какая-то смутная тревога билась в душе Кристиана. Не только воспоминания о смерти матери или о собственной боли. О нет! Это воспоминание было неосознанным, подмешанным в саму его кровь – как память птицы о маршруте полета, как память мыши о самом страшном звере…

– Доктор, нам не стоит слишком задерживаться.

– Да-да! Секунду…

Шольц задом наперед выскочил из очередной подсобки и замер посреди зала.

– Итак, что мы имеем. Оставшихся концентратов недостаточно. Вернее, не хватает одного компонента, без которого остальные совершенно бесполезны.

– Тогда у нас нет выбора. Берем вторую цистерну.

– Ладно. Какую из двух? На ваш выбор.

– Из двух?

Кристиан замялся. Впервые он заметил, что в зале подготовки действительно остались две массивные емкости, а не одна. Просто вторая стояла чуть в стороне, в тени, и вся состояла из темного, местами покрытого зеленой патиной металла.

– Не нравится она мне, – признался Кристиан, словно бы прицениваясь. – Похожа на саркофаг.

– Это не саркофаг. Совершенно иная конструкция, примитивная. Да и с чего бы хранить его здесь? В зале подготовки держат только «кисель», а тела клиентов тут не задерживаются дольше чем на сутки.

Шольц подошел к цистерне у стены, постучал по ее выгнутому боку, повернул вентиль над краном в нижней его части, поймал кончиками пальцев проступившую каплю.

– Обычный «кисель», – отметил он, рассматривая каплю на свету. – В меру прозрачный. Свежий, кстати говоря.

– Еще выпейте его, – посоветовал Кристиан.

– Ну уж нет! По Академии ходят жуткие слухи о тех, кто решил попробовать «кисель» на вкус. То ли он превращается в концентрированный желудочный сок и разъедает все внутренности, а то ли вовсе – в ткани пищевода. Пищевод после этого, естественно, наглухо зарастает. – Шольц вытер пальцы о карман и подошел к цистерне в центре зала. Стук по ней отозвался гулким эхом. – Эта наполовину пуста… Давайте, помогите мне отодвинуть ту махину от стены.

13. Тайны дворца

Вдали от основных залов и коридоров дворец претора напоминал лабиринт Минотавра: проходные комнаты, чуланы, потайные двери, извилистые, узкие коридоры – в большинстве своем без окон, освещенные лишь тусклой лампой или вовсе непроглядно темные. Но София, похоже, прекрасно знала дорогу и смогла бы пройти ее с закрытыми глазами. Хотя Феликс доверял ей, он все же чувствовал волнение, абсурдное и животное, от осознания того, что один он обратно выйти не сможет.

Наконец, они подошли к невысокой, грубой двери. Возле нее на табурете сидел грузный, хмурый, коротко стриженый и похожий на тролля, человек. Как только они приблизились, он встал на ноги, поклонился Софии, очень недружелюбно покосился на Феликса, но дверь все же отпер.

– Жутковатый лакей, – заметил Феликс, когда дверь за ними закрылась, и они оказались в маленькой, круглой прихожей.

– Это страж, – сказала София. – Они во дворце повсюду. Их специально растят для дворца, некоторым делают операцию на мозге, отрезают языки. Чтобы не выдавали не принадлежащих им тайн.

– И что же за тайну охраняет этот страж? – спросил Феликс, отчаянно надеясь, что в голосе не проскользнула нервная дрожь.

София не ответила. Она подошла ко второй двери, напротив той, через которую они вошли, и открыла ее – осторожно, словно боясь потревожить спящего. Затем оглянулась на Феликса, и тот поразился тому, какое лицо было у нее в эту долю секунды – обычная ледяная маска дала слабину, и через нее робко проглянуланастороженная, немного испуганная девочка, не по годам взрослый ребенок.

– Пойдем.

Она вошла внутрь, Феликс последовал за ней, но на пороге замер, как вкопанный, даже зажав в ужасе рот ладонью.

– Не бойся. Пожалуйста. Она ведь ничего тебе не сделает. Она совершенно безобидна, просто очень больна. Это – моя мама.

Феликс переступил порог, но остался стоять у стены, не приближаясь к центру комнаты.

– Она нас видит или слышит?

– Никто не знает. Но она еще жива.

На узкой кровати, на горе подушек, лежало человеческое существо. Иссохшее до состояния мумии, лишенное волос тело было облачено в шелковую сорочку, расшитую кружевом. Лицо навеки застыло в искаженной, жуткой гримасе.

Почти всю стену за кроватью занимало невероятное устройство – то ли механическое, то ли живое, полное жидкостей, масс, ворочающихся, переливающихся в стеклянных емкостях, надежно скрепленных единой медной основой. Из устройства к несчастной женщине тянулись три трубки: одна входила в запястье, другая – прямо в темя, третья – в живот, через отверстие в сорочке.

– Что же с ней случилось?

– Она отказалась рожать отцу наследника. После моего рождения, он рассказал ей о «вакцинации» рабочих, проведенной по его приказу. Она притворилась, что верит в необходимость такой меры, что благоговеет перед ним, как перед правителем. И что готова родить наследника династии. Сама же тайком пила лекарства и настойки, препятствующие зачатию. С помощью них же она сделала абортацию, когда все-таки оказалась вновь беременна. Отец узнал о выкидыше и о том, как он произошел. И решил проучить мать.

Казнить ее он не желал. Она была его законной женой, уже родившей одного здорового ребенка, к тому же, он все-таки хотел заставить ее произвести сына. Быть покорной она не желала. Вводить «вакцину» было нельзя – рабское сознание передалось бы и ребенку. Тогда Монро и Тэтч нашли в архивах доктора Беккера его записи об операциях на человеческом мозге…

Самому Беккеру оперировать не доверили – боялись, что он может из жалости умертвить пациентку. Кто бы смог доказать, что это не случайность? Его самого казнь уже не пугала.

За дело взялись Монро и Тэтч. В результате ее парализовало. Полностью. Кое-как в ней поддерживали остатки жизни, каждый день дежурили медики, иногда проводили дополнительные операции. Делали это по приказу отца – он решил, что она должна продолжить существовать так, в наказание и в назидание.

Когда мне исполнилось десять, отец привел меня к ней, поведал, что это – ее кара за убийство моего брата. Потом он погладил меня по голове и сказал, что я должна быть послушной дочерью, должна вырасти здоровой, мудрой женщиной и родить ему хороших внуков.

В тот вечер я заболела. Больше недели пролежала в лихорадке и все время мне снилась мама. Не искалеченная, полумертвая, а такая, какой я ее запомнила в последний день и вечер.

Мне тогда было четыре. Мама весь день пробыла со мной, мы играли, читали. Потом, укладывая меня спать, она рассказала мне сказку, за ней – другую, третью, и все не уходила. Это ведь мечта каждого ребенка – чтобы мама не уходила, а всю ночь рассказывала тебе сказки! Но в полночь за ней пришли – отец и стражи, первая партия, на которой опробовали метод.

И маму увели на операцию.

Потом, пока ее жизнь поддерживали лишь постоянными процедурами, в этой комнате постоянно были врачи – Монро и Тэтч, или кто-то из их подчиненных. Тогда я приходила навестить ее очень редко – нельзя было допустить, чтобы отец и меня заподозрил в неверности.

Но затем ему самому надоели лишние люди во дворце, он приказал ученым из Академии придумать способ поддержания жизни в ее парализованном теле. Не знаю, смогли бы наши светила науки исполнить приказ своего претора. На их счастье, в Академии нашелся молодой ученый, который смог создать это устройство. Оно лишь время от времени требует замены некоторых компонентов – их в любом количестве поставляет Академия. Самому этому ученому, разумеется, был подписан смертный приговор. Но привести его в исполнение не успели. Убить его поручили стражам. Они, конечно, верны и исполнительны, но и невероятно тупы.

Им приказали убить молодого доктора сразу же, как только он закончит установку и подключение прибора. Они привыкли, что прочие доктора, в том числе, Монро и Тэтч, завершая процедуры, тщательно собирали свои вещи и просили проводить их до основных залов. Такого же они ждали и от этого ученого. А он понимал, что после выполнения этого задания живым его не выпустят.

Уже закончив всю работу, он продолжал изображать, что настраивает прибор, что проверяет состояние пациентки, а затем вышел из комнаты. Ни слова не говоря, не сняв резиновых перчаток и фартука, не взяв с собой ничего, обогнув ближайшего к двери стража, он не выбежал, а просто вышел, будто так и должно быть. Спокойно прошел до конца коридора и лишь тогда кинулся бежать. Через несколько секунд стражи, осознав, что к чему, бросились за ним, но… Ты ведь представляешь, что значат несколько секунд в таком лабиринте? К тому же этот доктор очень удачно выбежал прямо к моим дверям.

– Август Шольц! – воскликнул, не сдержавшись, Феликс.

София улыбнулась.

– Верно. Три дня я прятала его в моей гардеробной, пока поиски не вышли за пределы дворца. Кстати говоря… Думаю, ты имеешь право узнать об этом. Август мой муж. С сегодняшнего дня – мой первый муж.

Феликс внутренне усмехнулся. Эти двое его товарищей были невероятно непохожи друг на друга и он, возможно, не смог бы представить их вместе… если бы не ожидал от них всего, чего угодно.

– Он знал о том, что должно произойти сегодня?

– Разумеется. Эта церемония пришлась ему весьма кстати.

***

Незадолго до рассвета претор с гостями перебрались на открытую крышу дворца. Благодаря тому, что плиты подогревались изнутри, и тому, что тут повсюду стояли очаги и жаровни (Джейсон обожал открытый, жаркий огонь – его завораживало зрелище укрощенной стихии) на крыше было очень тепло. Сегодня, впрочем, тут ощущался непривычный и, казалось бы, неприметный ветерок. Но на него, конечно же, никто не обращал внимания – в такой день, в такой обстановке, после такого количества выпитого вина…

По всему периметру крыши стояли стражи, гостям прислуживали юные рабыни – прекрасные, все не старше двадцати лет.

Джейсон любил наблюдать за своими приближенными в такие моменты – это было забавно и полезно. Кто-то, выпив, ударялся в раболепие, а кто-то позволял себе лишнее. Ни за какие случайные слова претор не карал своих подданных – но всегда все запоминал.

Хотя, сегодня он был не особо внимателен, потому что был чрезвычайно доволен тем, как шли дела. Благодаря браку его дочери, великий род мог превратиться в династию.

«Интересно, будут ли дети моей дочери похожи на меня или моего отца? – подумалось ему. – Конечно, меня с ними будет разделять целое пропавшее поколение… Но все же, сыновья, отцы, братья нашего рода невероятно схожи между собой. Даже сводные братья… Даже те, кого разделяет двадцать лет разницы. Удивительно, что тут не играет роли даже качество родивших их женщин».

Видя, что веселье вокруг идет своим чередом, и все будто бы начинают забывать о присутствии своего претора, Джейсон решил обратиться к своим избранным подданным.

14. Буря

Джейсон не успел произнести ни слова. Он встал, дождался внимания и тишины… и тут увидел то, что приближалось к его дворцу – то, что плыло над Альфа-Вавилоном.

Откуда оно приползло, откуда опустилось, как смогло родиться в мертвой атмосфере?

Оно неслось с торжественным рокотом, холодное, жуткое, необъятное.

Буря!

Поток воздуха, словно океанская волна, бросился на крышу дворца, в одну секунду смел, раскатал все, что было на его пути. Сполохи молний уже сверкали вокруг. «Неужели вышла из строя система контроля атмосферы?» – мелькнуло в голове у Джейсона, прежде чем он чудом увернулся от опрокинувшейся жаровни, которая уже осыпала углями нескольких слуг и гостей.

***

– Да что же это такое? Неужели вздумали обрушиться все башни Вавилона?!

Шольц задергивал плотные завесы, запирал ставни и окна в лаборатории, но ветер, как успевший прорваться внутрь бешеный зверь, продолжал метаться по чердаку.

Выше, в верхних уровнях полиса, тоже что-то грохотало, рушилось. В какой-то момент мимо них, в пропасть меж стен домов, пролетел с лязгом старый проржавевший флюгер.

– Пресвятая Богородица! – вымолвил Шольц, провожая его взглядом.

Нынешнее пристанище Шольца находилось неподалеку от заброшенного рынка на окраине центральной части города. Расположенный между Нижним и Верхним городом, рынок начал приходить в упадок еще при Кристофере МакКлелане, а при Джейсоне оказался вовсе заброшен.

Фермеры, обитавшие в аграрном секторе Нижнего города, оказались «вакцинированы» вместе с рабочими, а их дела отошли государственным фермам.

Рынок сделался притоном для разного сброда – рабочих, выброшенных с заводов, искалеченных, тупых и бесполезных, таких же невезучих слуг из городских домов, а также для редких и странных людей, не принадлежащих к высшему классу и не затронутых «вакцинацией».

Сейчас все обитатели рынка попрятались вглубь торговых павильонов, гремящих жестяными листами на своих крышах. Не понимая, что происходит, люди могли только прятаться, ждать и молиться. Для многих молитва, заученная в детстве, была единственным подобием размышления над происходящим с ними…

Кое-как задраив окна и двери, Шольц перевел дух и приступил к ревизии добычи.

На самом деле, уже по дороге ему в душу закралось сомнение, которое для Кристиана было очевидным фактом: со второй цистерной, с этим гигантским стальным сосудом, что-то было не так.

Теперь же он вновь сцедил несколько капель из крана на второй цистерне… и волосы у него на голове зашевелились. Жидкость изменилась – не было никакого сомнения, что на пальцах его остался не «кисель».

– Что это? – настороженно и брезгливо спросил Кристиан.

– Считайте, что амниотическая жидкость… – ответил Шольц

– То есть там?..

– Вероятно, там человек…

– О Господи!

– Жидкость сменили перед уходом из лаборатории, и она не успела измениться к нашему приходу…

– Шольц, это все-таки саркофаг!

– Ничего не понимаю. – Шольц глядел на растертую в пленку на пальцах каплю. – Кого и зачем хранили в таких условиях?

– Что теперь? Он, должно быть, уже умер там, в этой своей амниотической жидкости.

– Может, и нет… – сиюминутная задача сшибла с Шольца оцепенение. – Саркофаги рассчитаны на то, чтобы какое-то время работать автономно. Но мы должны поспешить, иначе действительно достанем оттуда труп.

Как в старом добром готическом романе, его словам вторил раскат грома.

Шольц и Кристиан взялись за работу. Выкатив саркофаг в центр чердака, они взялись за края крышки саркофага и стали поворачивать ее. Злой ветер ударом невидимой лапы сшиб одну из ставен, вцепился им в волосы. Задрожал и померк свет.

Крышка легла поперек саркофага. Кристиан отпустил врезавшиеся в ладони железные края, и, поправляя шарф, заглянул внутрь.

– Что там? – спросил Шольц, утирая лоб рукавом.

В этот же момент невероятно яркая белая вспышка озарила Новый Вавилон, и чудовищный по силе громовой раскат потряс небо.

Тело в саркофаге содрогнулось, бросилось вперед, вверх, прочь из вязкой жидкости. Но назад потянули все еще пронизывающие его трубки и тяжелая простыня.

– Нужно его освободить! – воскликнул Шольц. – Он вот-вот задохнется!

С помощью Кристиана он стал стягивать с тела в саркофаге тяжелую и, казалось, безразмерную пелену. От их взаимных усилий крышка саркофага вначале сдвинулась еще больше, а затем и вовсе соскользнула с края, с лязгом грохнулась на обитый железом пол и несколько секунд качалась, хищно клацая всеми своими заклепками.

Шольц выдернул трубки жизнеобеспечения, почти вросшие в сгиб локтя, ровно в тот момент, когда Кристиан стянул простыню и дыхательную маску с лица человека в саркофаге.

Человек вцепился в Кристиана, тот шарахнулся прочь, но не освободился, а только протащил его вперед, к изножью. Там споткнулся об упавшую крышку, упал навзничь – только шарф остался в руке у того, кто показался ему страшнее любого чудовища. Кристиан закрыл обнаженное лицо руками и с ужасом глядел, как человек пытается опереться о край саркофага, приподняться на руках… Но сейчас он был слабее старика, и силы ему изменили – он упал, тяжело навалился широкой грудью на металлический край, и со стоном вырвался воздух из его легких.

Шарф Кристиана выпал из его руки, по другой стекала на пол кровь из дыры, оставшейся от медицинских трубок.

Еще две вспышки сверкнули в небе.

В первой, наконец, стал виден высокий, когда-то сильный мужчина, с густой бородой на лице, с угольно-черными волосами, отросшими ниже плеч за годы в анабиозе. И с единственной поседевшей прядью, спадающей на лоб.

Во второй вспышке Кристиан разглядел, наконец, номер саркофага – он был выбит на внутренней стороне его крышки – номер «Ø».

Крыша дворца была высочайшей точкой полиса, и теперь гроза бушевала практически на ней – вокруг нее! Кого-то из слуг убило молнией, по крыше хлестали плети водяных струй.

Джейсон распластался на настиле, не в силах даже попытаться что-либо сделать, он ничего не видел из-за стены дождя, лишь какие-то смутные тени бежали или ползли мимо в этой сплошной воде.

Продолжали сверкать не молнии, но сами небеса – раз в несколько секунд дворец озарялся ослепительными вспышками. «Неужели это может быть конец?» – подумал Джейсон и впервые в жизни искренне ужаснулся от подобной мысли. Может ли чудовищная гроза, бездумная стихия, оборвать его – его! – жизнь.

Один из стражей наконец-то нашел своего господина, вцепился в его одежды мертвой хваткой и, мыча, поволок к выходу с дворцовой крыши.

Двери были сорваны с петель, крохотный вестибюль – верхняя площадка широкой винтовой лестницы – залит водой. Поток струился и вниз по ступеням.

А верный страж волок и волок претора все дальше, где стихия не могла бы до него добраться. В какой-то момент этот голем поскользнулся, и они вместе кубарем скатились к подножию лестницы. Дотуда, к счастью, оставалось недалеко, но Джейсон все равно еле пришел в себя после такого падения. Удивительно, что кроме сильных ушибов, ссадин и разбитого носа, на его теле не было повреждений. Стражу повезло меньше – он лежал рядом со сломанной шеей.

Джейсон огляделся. Кругом было темно, только где-то в глубине лабиринта коридоров метался в чьих-то руках огонек свечи или керосиновой лампы.

Снаружи по-прежнему раскатывался по стенам дворца, по крышам всего Альфа-Вавилона, гром, а от порывов ветра бились со звоном стекла.

– Есть здесь кто-нибудь? – громко спросил Джейсон, с трудом поднимаясь на ноги. – Отзовитесь немедленно!

– Я здесь, мой претор, – послышался слабый голос, и из-за угла буквально выполз на четвереньках профессор Монро.

В коридоре за ним виднелись плотные черные тени – стражи и слуги тоже услышали голос господина и шли к нему.

– Монро, что происходит?

– Буря, настоящий ураган. Да-да… А мистер Тэтч погиб, мой претор. Представляете? Своими глазами видел, как он упал с крыши…

– Какого дьявола, Монро?! Атмосфера Земли давно мертва, уже сотню лет не случалось ничего грознее мелких кислотных дождей.

– Вот за сто лет и накопилось.

– Что вы несете? Это ваше научное заключение?

– Научное заключение я представлю вам завтра, если позволите. Ох, тяжело же мне будет сформулировать его без мистера Тэтча.

Монро нервно хихикнул – он явно был не в себе. Джейсон махнул рукой и пошел дальше по коридорам в сопровождении верных стражей.

«Надо будет составить обращение к народу, – думал он. – Завтра, когда Монро придет в себя, узнаю, как разумно объяснить произошедшее. Людей нужно успокоить и примирить с реальностью».

15. Убытки

Наутро город пребывал в совершеннейшей растерянности. Имущество многих понесло значительный урон, было даже несколько человеческих жертв.

Первое, что пришло на ум – что так внезапно вышла из строя система формирования окружающей среды. Самые пораженные и оскорбленные сели писать письма главам своих округов и районов, а то и вовсе претору. Кое-кто посылал слуг разузнать новости: что к чему в городе, что говорят в службе климатического контроля.

Говорить с людьми и «кормить» прессу комментариями Джейсон отправил Софию, а вместе с нею Феликса. Решил – пусть публика привыкает видеть их вместе, а о состоявшейся свадьбе объявят через несколько дней, когда волнения, вызванные буйством стихии, улягутся.

Сам он сел писать обращение к вавилонянам – люди не должны чувствовать себя брошенными, и пусть даже в словах их претора будет больше чувства, нежели фактов. Впрочем, несколько фактов все же не помешает.

Именно поэтому во дворец был срочно вызван профессор Монро. Разумеется, ему дали время прийти в себя и собраться, позволив явиться только к обеду.

С Академией связались по прямой телефонной линии из кабинета претора. Секретарь претора, Джеральд Сорз, привычно велел позвать к аппарату профессора Монро, привычно ждал несколько секунд, скользя взглядом по высокому книжному шкафу из красного дерева, увенчанному часами. Затем приосанился, когда на другом конце провода вновь раздался чей-то голос. И неожиданно изменился в лице.

– Пожалуйста, повторите информацию еще раз. – Пауза. – Да. Да. Я вполне вас понял. С-спасибо. Вам сообщат о решении претора, – затем он повесил трубку, перевел взгляд с часов на Джейсона и сообщил: – Профессор Монро скончался. Только что покончил с собой прямо в лаборатории.

– Что?! – опешил Джейсон. – Как он посмел в такой момент? Ничтожество. Неужто этот Тэтч был для него настолько дорог?..

– Это не все, сэр, – чуть запинаясь, пролепетал Сорз. – Похоже, что дело совершенно не в мистере Тэтче. В Академии произошло нечто… нечто очень плохое, сэр. Требуется ваше присутствие.

– Сейчас? Обойдутся.

– Это очень срочно, сэр. Велели передать, что речь идет о каком-то саркофаге.

***

Растревоженный и потрепанный бурей, Новый Вавилон стоял на своих столпах и уже начинал заделывать раны и пробоины. Крыши оказались покрыты ссадинами прорех, окна выбиты, ветхие деревца в скверах, на крышах и балконах оказались вырваны с корнем, цветы смяты. Многие здания уже покрывались строительными лесами.

Все это Феликс и София видели по дороге. Они сидели в дворцовом экипаже – громоздком, внушительном, с узкими окнами.

– Управляющий завода написал отцу, что часть оборудования вышла из строя, – сказал Феликс. – Многие трубы разрушены, печи затоплены и более непригодны.

– В некоторых районах Нижнего города нет электричества и газа, – добавила София. – Но народ непритязательный, ко всему привыкший. Им не станут объяснять, что и почему произошло.

Встреча с лучшими людьми города и прессой состоялась в старинной оранжерее для редких видов растений – она с трех сторон была окружена стенами из известняка и почти не пострадала от бури.

Едва прибыв на территориюБотанического сада, София поняла, что собравшаяся публика уже начала оправляться от случившейся трагедии.

Четверо стражей прошли по оранжерее, расчищая дорогу для дочери претора со спутником. Применять какую-либо силу, разумеется, не требовалось – люди сами покорно расступались. Постепенно смолкали голоса, некоторые из присутствующих даже затаили дыхание.

Феликс следовал за Софией, вновь непроницаемой, ледяной, чувствуя на себе пристальные взгляды любопытных. Когда они вышли на возвышение – подобие сцены, предназначенной для лекций – Феликс встретился взглядом со своим отцом. Николай стоял чуть в отдалении от сцены и, похоже, не вполне верил своим глазам. Он казался еще более постаревшим. Кто знает, что он передумал и перечувствовал, отпустив сына во дворец? А ведь это случилось только вчера.

Феликсу очень хотелось улыбнуться отцу, кивнуть, хоть как-то выразить свою поддержку, но затем он понял, что этого делать нельзя. Он расскажет все позже…

– Приветствую вас, достойные граждане Нового Вавилона, – заговорила София. – В минувшую ночь страшное испытание обрушилось на наш великий город. Ученые еще ищут объяснение произошедшему, пока лишь можно сказать, что буря была естественного происхождения…

По залу пронесся недовольный ропот. Похоже, не все верили подобному объяснению – возможно, полагали, что на самом деле вышла из строя система контроля атмосферы – но вслух свои сомнения высказать не решались.

– Мой отец, наш мудрый претор, прислал меня, чтобы узнать от вас истинное положение дел и первоочередные нужды города.

София сделала плавный жест рукой, и на сцену поднялся щуплый, старый стенографист с компактной пишущей машинкой. Следом за ним страж вынес табурет и круглый одноногий столик. С уверенным стуком поставил их на сцену, водрузил стенографиста на табурет.

– Я слушаю вас, граждане, – кивнула София.

Лучшие люди города по очереди стали подниматься со своих мест и излагать просьбы и тревоги. То и дело София подавала знак стенографисту: ровно поднятая рука – и он записывал суть просьбы, чуть поднятый указательный палец – и он оставлял на строке лишь три пробела.

Дождавшись своей очереди, не замечая косых, испытывающих взглядов, вперед вышел Николай Дурново, быстро и сухо сообщил, что положение дел на заводе «Гагариных–Дурново» крайне бедственное, сказал, что любая помощь со стороны властей придется весьма кстати. Договорив, он поблагодарил Софию, коротко поклонился и, невзначай взглянув на сына, отошел.

Его место тут же занял крупный и крайне важный пожилой господин. Он представился Дэвидом Гроссом, председателем гильдии торговцев.

– Прошу посодействовать скорейшему возобновлению работы Академии наук, – потребовал он.

– Чем вызвано ваше сочувствие к науке? – спросила София без единой нотки сарказма в ледяном голосе.

– Плевал я на науку! Моему сыну нужна срочная операция.

– Могу предложить вам обратиться в одну из городских больниц…

– Городские больницы тут не годятся. Ему нужно пришить новую руку – своей он лишился минувшей ночью. У моего тестя в прачечном цеху есть мальчишка, подходящий по возрасту, у которого можно взять руку, но подобные операции проводят только в Академии.

– Конечно, я понимаю вас, – заверила София и подала знак стенографисту. Тот сосредоточенно отщелкал несколько пробелов, и Дэвид Гросс, удовлетворенный разговором, освободил место возле сцены.

Профессор Монро надел свой лучший костюм и принял цианистый калий.

Теперь он лежал на кушетке в собственном кабинете, безмятежный и безучастный к ярости претора.

Когда тому сообщили о неприятности с саркофагом, Джейсон и представить не мог, что речь идет о пропаже. Следы от колес вели в конференц-зал и кончались… в стене.

Джейсон долго смотрел на этот мнимый тупик, пока все вокруг – и полиция, и работники Академии, и его секретарь – почтительно молчали.

– Этого предателя Монро, – заговорил он, наконец, – сжечь в заводской печи. В любой. А ты, – он указал на Сорза, – отправишься в Новую Падую.

– Зачем?.. – забывшись, пролепетал перепуганный парень.

– Сходи в библиотеку, идиот. В библиотеку! Может, хоть чуток поумнеешь. И свяжитесь со Скотленд Ярдом, вызовите Моргана ко мне во дворец – немедленно. На этом все.

Претор развернулся и зашагал прочь, твердо зная, что за ним сейчас семенят секретарь и охрана, зная, что те, кого он оставил позади, сейчас утирают со лбов холодный пот. Но ему отчего-то казалось, что он в своем черном костюме и длинном, тяжелом плаще выглядит несказанно глупо. Отчего-то вдруг подумалось, что ему эта одежда не идет.

16. Первое пробуждение

В середине дня, когда солнце уже соскользнуло из зенита, на заброшенный рынок пришла очень бедно одетая пара: молодой человек, чумазый, оборванный, в кепке, надвинутой на глаза, а с ним – девушка, одетая в серое, бесформенное платье. Лицо ее было замотано в какое-то тряпье с бурыми пятнами, а голову и спину скрывал старый засаленный платок. Они были похожи на людей из Нижнего города, решивших подняться, чтобы тайком пройти по верхам, надеясь найти другой ареал обитания.

Такими в тот день после бури кишел весь Альфа-Вавилон. Не понимая, что происходит, рабочие, подобно зверям, старались найти место потеплее и побезопаснее.

Эти двое шли через рынок, теперь более прежнего напоминавший огромную свалку. Балки, жестяные и деревянные стены и крыши лежали грудами, и надо было с невероятной тщательностью выбирать маршрут, ступая очень осторожно. Тот тут, то там под руинами обнаруживались люди – в большинстве своем живые, но напуганные до смерти, смотрящие на пришельцев недовольно и враждебно.

Нищая пара подошла к северо-западной оконечности рынка, нырнула в один из переулков. Пройдя еще метров двести, они постучали в ржавую железную дверь. Не дождавшись ответа, переглянулись, и молодой человек постучал вновь. Дверь открылась, и обоих буквально втащили внутрь.

В коридоре, в свете одинокой блеклой лампы Феликс и София, наконец, скинули свою нехитрую маскировку.

– Какого черта вы тянули? Вы знаете, что творится в городе? – тут же накинулся Феликс на Шольца.

Тот поднял руку, призывая к тишине, и тревожно оглянулся на внутренние помещения здания. Даже здесь, в полумраке, было видно, что он бледен, как полотно.

– То, что мы совершили, невероятно.

София осторожно положила ладонь ему на плечо.

– Что-то пошло не так в Академии? Отец, кажется, ездил туда…

– Не так, – усмехнулся Шольц.

– Ты вытащил оттуда все… что хотел?

– И даже то, чего не ожидал. Пойдемте. Вы должны кое-что увидеть.

Поднялись наверх.

Кристиан сидел за столом в наспех обставленной гостиной и рассматривал фотографии в каком-то крупном серебряном медальоне. Едва они вошли, он захлопнул медальон, но убирать не стал. Тяжелый взгляд его глаз, сдвинутые и будто застывшие брови очень не понравились Феликсу. Трудно было сказать, не видя остального лица, но казалось, что молодой библиотекарь в ярости.

– Мы привезли из Академии саркофаг… – заговорил Шольц, вставая во главе стола. Он слишком нервничал, чтобы сесть.

– Что вы привезли? – не понял Феликс.

– Саркофаг – это устройство для сна. Для очень долгого сна, который сохраняет человека неизменным долгие годы.

– Так это не газетная байка?

– Нет.

– Зачем вы его привезли?

– Он стоял особняком от других, среди цистерн с «киселем». Когда поняли, что наделали, было уже поздно.

– Там был человек?

– Тот, кто подвергся этой процедуре. Как выяснилось, ее опробовали на одном политическом заключенном. Но мы уже открыли саркофаг и закрывать было поздно…

– Никогда не поздно похоронить его по-настоящему, – мрачно заметил Кристиан.

– Для этого придется его убить.

– Вот уж не жалко. Без нас он бы продолжал лежать в саркофаге, пока не превратился бы в овощ.

София тактично кашлянула, привлекая к себе внимание:

– Сдаюсь, заинтриговали. Кого вы вытащили с того света?

Взглянув на Шольца и крепко сжав в руке медальон, Кристиан ответил:

– Вальтера Корфа.

Все по очереди подошли к двери лаборатории на чердаке и заглянули в маленькое круглое окошко.

Тело, укрытое уже высохшей простыней из саркофага, все еще лежало на полу.

– По-моему, он уже умер… – пробормотал Феликс.

– Ничего подобного, – фыркнул Кристиан. – Когда я заглядывал десять минут назад, он лежал на другом боку. Черт, у меня создается впечатление, что эта тварь бессмертна!

Шольц, подошедший последним и замерший у окошка, обратился ко всем:

– Так что скажете? Что теперь с ним делать?

– Поднять с пола, в конце концов! – вспыхнул Феликс. – И не убивать, если вы об этом.

– Я согласен, – отозвался Шольц. – Прежде всего, как врач. Мы его освободили, мы несем за него ответственность.

Кристиан взорвался:

– Ответственность! Но кто же спорит? Только на нас ответственность и за окружающих людей. Тут нечего думать! Мы разбудили чудовище, и надо уничтожить его, пока оно не успело совершить зло. Черт побери, да представьте, что мы разбудили Жиля де Ре, Синюю Бороду!

– Кстати, я читал, что Жиль де Ре был не так уж и страшен. А все ужасные слухи – не более чем клевета со стороны тех, кто хотел поделить между собой его земли, – осмелился заметить Феликс, но тут же понял, что этого делать не стоило.

Кристиан просто взорвался.

– Ах, клевета?! Так вот, смею вас уверить, господин Дурново, что никакие слухи, касающиеся Вальтера Корфа, не являются клеветой!

– Кристиан, я понимаю ваши чувства, – Шольц, наконец, обернулся. – Но, умоляю, постарайтесь мыслить логично и здраво…

– Ничего вы не понимаете, доктор! Вы готовы спасать убийцу и психопата.

И не давая никому из них продолжить, Кристиан развернулся и вышел. Причем, в какую-то потайную дверь, которая тут же с лязгом захлопнулась и слилась со стеной.

– Так что ты будешь делать? – обратилась София к Шольцу.

Тот с силой провел ладонью по лицу, словно хотел размазать его, как неудавшийся глиняный этюд. Встряхнул головой.

– Была не была! Может, это воля судьбы – как и минувшая буря.

***

Нищие и калеки заползли в свои укрытия, устраиваясь на ночлег, укрывая железными обломками свои светильники и самодельные очаги. Глухая, грязная расщелина рынка затихла, смолкла, погрузилась в черноту…

Наступила ночь – самая тревожная и темная за всю историю Нового Вавилона, как никогда ждущая рассвета…

[1] Игра слов: от англ. Puppy – щенок.

Книга 4. Битва за Вавилон

…теперь я чувствую приближение смертного часа.

Я думаю – не стало ли орудием злого рока дело всей моей жизни?

Лишь Господь знает, как искренне я желаю, чтобы Земля, как и сердце человеческое, однажды возродилась!..

Из откровения Эдварда МакКлелана,

создателя Нового Вавилона

(Записано фонографически. Валик 2; дорожка 20)

1. Бал

Покрывшись железными заплатками и новыми садами, Альфа-Вавилон воспрял к жизни. Духовное возрождение мегаполиса ознаменовалось чередой пышных балов, приемов и празднеств. В том числе, и осенним балом в честь праздника плодородия, устроенным самим претором.

Джейсон МакКлелан был не религиозен, но суеверен. Он не признавал никаких храмов и церквей, но любил символичные ритуалы, действа с налетом древней, языческой мистики. Поэтому для бала и был выбран «храм» изящных искусств – Опера.

Всем было ясно, что именно подтолкнуло претора к подобной идее.

Высший свет помнил, как страстно мечтал Джейсон о наследнике, которого так и не смогла подарить ему жена. Большие надежды он возлагал на брак дочери с дворянином Феликсом Дурново, однако после заключения этого брака прошло уже более полугода, а София до сих пор не забеременела.

Особо ярые приверженцы различных традиционных религий усматривали причину в том, что молодых сочетал браком сам претор в стенах своего дворца. Однако официальные представители различных конфессий Вавилона тактично поясняли, что Джейсон МакКлелан – потомок благословенного рода, спасшего человечество (а значит, и церковь!) от неминуемой гибели. Решение претора – закон, воля его священна. Протестанты объявили, что отец семейства – сам пастырь своим чадам, а главы католической и православной церквей, не сговариваясь, прислали претору вместе с поздравлениями свидетельства о проведенном венчании Софии и Феликса.

Но и это не помогло Софии забеременеть.

Лучшие врачи Академии наук осмотрели обоих и пришли к выводу, что молодые люди совершенно здоровы, и ничто не должно препятствовать зачатию.

Злые языки принялись плести сплетни: будто бы на самом деле молодожены не делят ложе, а сам Феликс и вовсе к девушкам равнодушен. Многим вспомнилось, что его соседом в университетском общежитии был Джеффри Коллинз – юный и привлекательный содомит. И очень разговорчивый, как показали его многочисленные бестолковые интервью.

Затем претор решил одним махом положить конец сплетням, призвать на помощь силу судьбы и, насколько возможно, энергию мертвой Земли – устроить пышный праздник в языческом стиле. А нигде более в Вавилоне не было такого количества изображений языческих богов, и нигде не вершилось столько действ перед их ликами, как в Опере.

По сути, в тот вечер в Опере происходило одновременно два бала. В двух нижних фойе и в зрительном зале, освобожденном от кресел, шло вполне обычное, быть может, чуть более фривольное вавилонское веселье. На верхних же этажах, под самой крышей, творилось особое действо для избранных.

Там располагались комфортные и роскошные комнаты, предназначенные для самых высокопоставленных гостей театра – использовались они крайне редко для важных и тайных встреч и бесед. Теперь в них собрались отцы города во главе с претором. Их развлекали изысканные женщины, а музыка звучала приглушенно и ненавязчиво.

Тут же сидели София и Феликс – в креслах, поставленных на возвышение, заваленное колосьями и яблоками. Оба не притрагивались ни к еде, ни к выпивке.

Ровно в полночь претор поднял дочь и зятя с их мест и за руки отвел в комнату, где ждало брачное ложе. В этой озаренной ярким электрическим светом спальне из мебели имелись лишь роскошная кровать и скамьи для наблюдателей (двое стражей и двое членов Академии наук).

Во всех остальных комнатах приглушили свет.

Оставив Софию с Феликсом, Джейсон решил удалиться в дальние покои. Ему совершенно не хотелось находиться в обществе своих подданных, уже порядком ему опостылевших, да еще в такой момент.

Он поднялся в небольшую, уютную гостиную, аккуратным, неприметным домиком выступающую над и без того неровной крышей театра. Туда вела винтовая лестница, упиравшаяся в звуконепроницаемую витражную дверь, ключ от которой был только у претора. На самом деле, он и прежде довольно часто проводил время в этом тайном убежище. Его всегда ждал здесь горящий камин и дымящийся кофейник.

Вот и теперь он с удовольствием скрылся от остального мира.

На столике он нашел кофе с пряностями и карты Таро. И то, и другое всегда помогало ему сосредоточиться и поразмыслить или же напротив – отвлечься.

Джейсон МакКлелан прочел множество книг по оккультизму. Его влекла прикладная жизненная магия, тесно связанная с психологией. С детства он мечтал прикоснуться к особым нитям бытия, пронизывающим и опутывающим обыденный, казалось бы, мир. Отчасти поэтому он вступил в свое время в секту Вальтера Корфа – в Ложу Сераписа.

Но отчасти и потому, что надеялся поскорее получить доступ к власти над городом, став если не претором, то пока хотя бы «серым кардиналом». Однако очень скоро он понял, что Вальтер, получив власть, не станет ею делиться. Хуже того – обойдется с ней крайне небрежно. И Джейсон отказался от его учения, как и от него самого. Единственное, о чем он жалел – что не успел овладеть искусством гипноза, пока учитель был рядом. А второго такого гения, как Вальтер, ему не найти: тот мог погрузить человека в нужное ему состояние на необходимое время. Или до самой смерти… Он повелевал душами. Но только не душой Джейсона.

Так что с некоторыми недостатками в своих способностях Джейсон давно примирился – Вавилон уже принадлежал ему, и теперь он мечтал лишь о наследнике.

…Мерно тикал на полке часовой механизм, отмеряющий не только секунды и часы, но дни и даже годы, и фазы Луны. В камине горели, потрескивая, прессованные блоки сухого топлива. На стенах мягко пульсировали стеклянные сердца газовых светильников.

Время шло.

Джейсон раскладывал карты перед собой, не утомляя их вопросами.

Зазвонил телефон.

Джейсон поднял трубку не сразу – он не любил, когда его беспокоили здесь.

– Мой претор, – раздался в трубке срывающийся от сдерживаемой истерики голос Джеральда Сорза. – Мой претор, ваша дочь… исчезла.

– Что? Вы бредите? Говорите толком, что случилось!

– Ее нет, мой претор! Она пропала.

Джейсон бросил трубку, резко поднялся, с грохотом отодвинув столик, и направился к выходу.

За несколько шагов до двери он понял, что его отражение в крупном куске сюрреалистичного витража странным образом двоится. Замедлив ход, он все же подошел вплотную. Приблизилось и лицо по ту сторону двери: если и не собственное, то очень похожее, разве что с нефритовыми глазами.

– Нет. Этого не может быть!.. – пробормотал Джейсон и вдруг хватил ладонью по куску толстого цветного стекла.

Лицо тут же юркнуло в сторону и возникло в соседнем, еще более прозрачном куске. Лицо ухмылялось, хотя вздернутый вверх уголок губ почему-то дрожал, как от нервного тика.

Джейсон, не мешкая, достал ключ, но вставить его в скважину и повернуть не успел – еще один человек по ту сторону двери проделал те же действия быстрее и запер претора в его уютном убежище, оставив ключ в замке. Ловя странное лицо, Джейсон заметил, как этот человек приблизился.

А теперь, выронив ключ, он стоял и глядел в темные глаза Вальтера Корфа.

Два призрака – то ли из прошлого, то ли из будущего – стояли по ту сторону двери. Затем они отступили назад, и образы их смазались. Они развернулись и канули в темноту винтовой лестницы.

Джейсону пришлось звонить в комнаты внизу, чтобы кто-нибудь пришел и отпер его – без особых указаний никто бы не решился подняться к претору даже в такой чрезвычайной ситуации.

Наконец, Сорз выпустил претора на свободу и рассказал, что случилось.

Когда Феликс и София оказались в спальне, они довольно долгое время не решались приступить к благородному и нужному делу продления рода. Вероятно, их смущало присутствие стражей и докторов. Затем они стали раздеваться, и у Софии как-то трудно расстегивалось платье, потом вдруг рассыпались жемчужные бусы.

Некоторое время спустя молодые все же сняли с себя большую часть одежды и легли. Тогда София наклонилась к Феликсу и прошептала ему что-то на ухо. Кто-то из докторов клялся, что разобрал одно-единственное слово: «лес».

Феликс закрыл глаза, и тогда погас свет. Во всех «особых» комнатах каким-то непостижимым образом оказались отключены и электричество, и газ.

Стражи, разумеется, тут же принесли в спальню свечи. Тогда и обнаружили, что Феликс крепко спит, а София отсутствует. Ни поиски невесты, ни попытки разбудить жениха не дали результатов.

Все это секретарь изложил по возможности кратко и быстро, чтобы к концу винтовой лестницы его претор знал, с чем ему придется столкнуться.

Почти все изысканные женщины собрались и заперлись в дамской комнате. Кто-то из отцов города исчез в неизвестном направлении, а у пары других случился инфаркт.

Софии действительно нигде не было, а Феликс спал беспробудным сном – не очнулся даже тогда, когда ему лили расплавленный воск на сгиб локтя.

– Полицию вызвали? – коротко спросил Джейсон, оценив ситуацию.

– Нет, мой претор, – признался секретарь. – Мы ждали вашего распоряжения.

И тут впервые за годы своего правления Джейсон ударил одного из своих подданных на глазах у других.

По правде говоря, его секретарь Сорз был исполнителен, но так туп, что у претора давно чесались руки.

Как-то замять дело и провести расследование в обстановке секретности не вышло. Но уж здесь и сам претор не жаждал ни секретности, ни тишины – он был готов разобрать весь город по винтику, лишь бы найти дочь.

Джейсон не сомневался, что в похищении Софии замешан Вальтер Корф. Его исчезновение из Академии и неожиданное появление в Опере в ночь бала не могло оказаться простым совпадением.

Оставалось неясным, кто и зачем его разбудил. НеужелиЛожа Сераписа все еще существует? Ведь, кажется, при Кристофере МакКлелане это осиное гнездо было разорено и уничтожено полностью, до последнего члена. Были ли те, о которых не знал Джейсон и кого он не смог выдать?

Зачем же им понадобилось похищать Софию? Чтобы лишить его возможного наследника? Деморализовать?.. Не стоило, не стоило ему устраивать публичное празднество из дела продолжения рода!..

Единственным человеком, кто мог бы поведать о том, что же случилось в спальне, был Феликс Дурново, но он спал, крепко и беспробудно. Не проснулся он и на следующий день.

Специалисты из Академии, осмотрев спящего, пришли к выводу, что юноша погружен в столь глубокий сон… мощным гипнозом. Услышав об этом, Джейсон почти не побледнел и тут же приказал перевести Феликса из больничной палаты в вентилируемую, изолированную камеру в Академии и содержать там в обстановке строгой секретности до тех пор, пока он не проснется.

После этого Джейсон уже не сомневался, что в деле замешан Вальтер. Никому он не сказал ни слова о своих ужасных подозрениях – никому он не мог настолько довериться.

И все же газеты отчего-то то и дело поминали былые смутные дни, когда исчезли Силк Смит и Хэзер Эйл.

Претор хотел было вызвать к себе глав изданий и в жесткой форме внушить им, что недопустимо позволять даже закрасться мысли о сравнении похищения дочери правителя с попыткой убийства проститутки.

Но претор не успел.

Потому что пришло то, что назвали розовым туманом или розовой чумой.

И пришел конец.

Скрипнули столпы Вавилона, и остановилось его, казалось, вечно горящее железное сердце.

2. С добрым утром! (полгода назад…)

– Доброе утро. Доброе. Утро. Ут-ро… Слышите ли вы меня? – и Шольц вздыхал, и опускал руки на колени. – Да что же с вами? Где вы, Вальтер?

Несколько дней спустя после пробуждения Вальтер Корф подавал признаки лишь вегетативной жизни. Ничто не выдавало в нем былого мощного разума и железной воли. Его кормили – он ел, усаживали на стул – сидел, укладывали – засыпал.

Вначале Шольцу взялись помогать София и Феликс: ассистировали ему, пытались говорить с Вальтером. Но тот молчал, не реагируя ни на слова, ни на боль, ни на свет.

А у них впереди было множество иных, гораздо более важных дел.

Неделю-другую спустя только Шольц время от времени интересовался, каково состояние больного вне процесса кормежки, но и он делал это все реже, посвящая себя плану ревакцинации. С ним, к слову, все обстояло не намного проще: заговорщики никак не могли решить, каким именно образом распространить сыворотку среди жителей Нижнего города. Становилось понятно, что любой подлог может быть легко обнаружен.

Если очнутся и взбунтуются рабочие на одном заводе или в целом секторе, власти тут же выставят карантины, выявят источник всех бед и, чего доброго, зачистят сектор.

Распыление вакцины в вентиляции могло привести к совершенно непредсказуемым и неконтролируемым последствиям.

Пришли к выводу, что начинать надо в нескольких секторах разом – чтобы власти не успели понять, что к чему, и начать действовать. Где-то можно распространить сыворотку под видом новой вакцинации, подкупив или обманув местных врачей, где-то – путем тайных инъекций, а где-то – просто добавлением в пищу. Возможность различных способов применения раствора Шольц выявил, проводя опыты над мышами – по его словам, «безбожно тратя на них бесценные капли».

Итак, ждали удобного случая. Дни шли за днями.

И вот как-то раз после обеда Шольц вновь пришел и сел перед Вальтером.

Тот жил, если можно так сказать, в углу большого чердака, посреди которого все еще возвышался опустевший и высохший железный саркофаг с номером «Ø».

– Где вы, Вальтер?..

Кристиан глядел на них, стоя в дверях:

– Надеюсь, он там, где ему и положено. Медленно жарится в Преисподней.

– Ваша артикуляция значительно улучшилась, – заметил Шольц, не оборачиваясь. – Вы делаете те упражнения, которые я прописал?

– Да, доктор.

– Насчет нового лица еще не решили?

– Решил. Я согласен. Но после – когда все закончится.

– Ясно.

– Скажите, зачем вы тратите на него время? Понятно ведь, что его мозг уже мертв. А души в нем никогда не было…

Вдруг Кристиан подошел ближе, достал из кармана жилета серебряный медальон на кожаном шнуре и, раскрыв, качнул его перед самым лицом Вальтера.

– Ну гляди, маньяк! Ничего не шевелится в твоем маринованном мозгу? – он захлопнул медальон и убрал обратно в карман. – Сожалею, доктор. Пациент – овощ.

– Довольно, Кристиан. Прошу вас.

– Когда вы сделаете ему эвтаназию?

– Не знаю. Не сегодня…

– Почему? Какая разница?

– Кристиан, прошу!

– Ладно, доктор. Нравится вам нянчиться с останками психопата – нянчитесь.

И Кристиан ушел, не дожидаясь новой мольбы о молчании.

В этот день Феликс и София были во дворце, так что в убежище Шольц с Кристианом остались вдвоем. Не считая, разумеется, Вальтера.

Кристиан дождался, пока доктор погрузится в хлопоты с мышами и проскользнул обратно в лабораторию на чердаке. С собой он захватил чашку подогретого молока, в которое добавил цианистый калий.

«Будет занятно и символично, – думалось ему, – если господин Корф уйдет из жизни так же, как и профессор Монро, который долгие годы берег его сон».

Вальтера он обнаружил сидящим на кушетке у распахнутого мансардного окна, тянущегося до самого пола.

– Шольц, значит, решил выгулять вас напоследок, господин Корф. Ну а я принес вам молока на ночь. Клянусь, вы будете спать очень крепко.

Кристиан подошел ближе. Взгляд Вальтера ровной, гудящей линией лежал на обветшалых и проржавевших крышах домов, окружавших заброшенный рынок. Спутанная шевелюра, вновь отросшая щетина, покрытая черными волосами могучая грудь, мерно вздымающаяся в разрезе рубахи, крупные и резкие, но правильные черты лица – все это создавало образ странной помеси неандертальца и греческого бога. Или – дремлющего дикого животного.

– Пей, – велел Кристиан, поднося чашку к самым его губам. Обычно таких действий Шольца бывало достаточно, чтобы Вальтер покорно приоткрывал рот и пил, и ел. Но теперь почему-то он поднял руки и взял чашку сам. Посмотрел на нее, принюхался.

– А почему бы вам самому не выпить, мистер Эйл?

В одну секунду он вышвырнул чашку в окно, расплескав ядовитое молоко, и сорвал шарф с лица Кристиана.

Тот вскрикнул и попытался закрыть лицо руками, но не вышло, поскольку его в этот момент еще и схватили за воротник, почти сдавив горло.

– Кислотный ожог, верно, мальчик?

– Да.

– Откуда?

– Тебе-то что за дело?

– Говори, как стал таким!

– Это сделали по приказу Джейсона. Отпусти меня, подонок! – хрипел Кристиан, отчаянно желая лишь одного – скрыть безобразное лицо.

– А Кристиан ты потому, что Кристофером матушка тебя назвать не решилась? Вам не досталось ни его имени, ни его фамилии, верно, господин Эйл? – Вальтер со смехом оттолкнул юношу от себя.

– Провалитесь вы к дьяволу, господин Корф!

Вальтер рассмеялся.

– Характером вы пошли в матушку. Будь вы и лицом похожи на нее, а не на старого претора, избежали бы многих проблем. Как ее здоровье?

– Она умерла.

– О, какое несчастье. Как давно это случилось?

Придерживая шарф на лице дрожащей рукой, Кристиан вскочил и срывающимся голосом закричал:

– Не смей даже вспоминать о ней, чудовище! Ты хотел убить ее!

– Не хотел! Если бы хотел – пошел бы и убил. Мною двигало исключительно желание переустроить вавилонское общество. А теперь рассказывай, мой маленький принц – или как там тебя называть, «кислотная маска»? – что сотворил с городом Джейсон? – (Кристиан, отвернувшись, все еще пытался замотать шарф на лице). – Ну же!

– Превратил жителей Нижнего города в рабов.

– Они и прежде были рабами.

– Нет, господин Корф, – Кристиан отошел к окну. За окно, за зыбкую пелену света. – То, что было раньше, не идет ни в какое сравнение с тем, что сделали по его приказу. Жителям Нижнего города ввели вакцину, которая вызвала изменения в мозгу, в психике. Эти изменения стали наследственными. Они теперь – раса рабов, безропотно подчиняющаяся своим хозяевам.

– И он сам это придумал? Удивительно.

– У него был хороший учитель.

– Сейчас по шее получите, мистер Эйл. Вы с вашими друзьями, насколько я понял, пытаетесь поправить ситуацию?

– Что вы могли понять в таком состоянии?!

– В каком? Я все отлично видел и слышал. Просто достраивал город.

– Псих!

Вальтер рассмеялся.

– Надо же мне было чем-то себя занимать все те годы, что я был в саркофаге. Да-да, я был в сознании, хотя и практически парализован. Периодически меня будили. Ненадолго. Что-то вкалывали, выспрашивали, что я чувствую, что-то довинчивали в этом гробу и снова укладывали. Я им, кстати, раз-другой соврал относительно реакций и самочувствия, так что не знаю, что они нахимичили с остальными пациентами на основе этих данных. И в своих мыслях я строил город. Начал с одного дома – и дальше, дальше… Вышло что-то в духе Пиранези. Мне понравилось. Вам нравится Пиранези, мистер Эйл?

– Как вы догадались? – решился, наконец, спросить Кристиан.

– Вы про гравюры или про ваше имя?

– Про имя.

– Проще некуда: портреты ваших родителей в медальоне и обычная логика. Что же ваши друзья задумали? Как решили спасать город?

– Это долгая история.

– Я научился терпению, поверьте.

– А спросите-ка лучше доктора Шольца! Он так жалел вас. Впрочем, вы же это помните, Вальтер!

– Да, прекрасно помню. Спасибо, Кристиан, – Вальтер поднялся на ноги и с наслаждением подвигал плечами, наклонил голову в одну, в другую сторону. – Полагаю, доктор сейчас в своей лаборатории?

От сыворотки, смешанной с бытовой химией белая мышь издохла. Шольц с сожалением – скорее, о каплях сыворотки, чем о мыши – взял жертву эксперимента за хвост, отнес в темный угол и опустил в чан с кислотой.

– Все играетесь, доктор? Не надоело? – услышал он голос у себя за спиной.

Голос был ему незнаком и, увидав, что на его месте за столом сидит Вальтер Корф, Шольц не сразу понял, что это говорит именно он. Вальтер задумчиво и брезгливо смотрел, как в старом треснутом аквариуме копошатся белые мыши.

– Не надоело вам травить грызунов? Или вам по душе именно такая работа? Зачем же взялись за что-то иное?

– Прошу прощения… мы, кажется, даже не познакомились. А вы, сударь…

– Я знаю ваше имя, вы – мое. Разве не достаточно? И – да, я в своем уме. Я слышал и видел все, происходящее вокруг.

Шольц по стене отошел от чана с кислотой и встал напротив Вальтера.

– Как же я не подумал, с кем имею дело… Решил, что все истории о вас – это басни.

– Расскажете мне их на досуге. После того, как объясните, что происходит в городе, и что вы думаете с этим делать. Присаживайтесь, доктор! Я же, ей богу, не кусаюсь.

Шольц усмехнулся и, придвинув к столу железный, кособокий табурет, сел напротив Вальтера.

– Все началось после того, как вы уснули.

– Неудивительно.

– Не знаю, господин Корф, в вас ли дело. Катализатором этого кошмарного процесса явились действия одного серийного убийцы – психически больного юноши из Нижнего города, усыновленного ученым, доктором Беккером. Отцы города тогда ужаснулись того, что люди из низов могут совершать какие-то действия помимо их воли, и с радостью поддержали идею Джейсона.

– А старый МакКлелан был еще жив?

– Да. Это был заговор за его спиной. Сыворотку, воздействующую на мозг и меняющую психику людей, поручили создать самому доктору Беккеру. И он создал, но так, чтобы ее действие было обратимым. Антидот можно было получить из чистой крови представителя Нижнего города.

– И вы этот антидот добыли?

– Да. В семье Николая Дурново вырос мальчик, не подвергшийся вакцинации – его приемный сын.

– Сколько приемных детей в одной истории. Просто Диккенс! Ну а чего же вы теперь ждете?

– Нужен определенный удачный момент. Мы разработали уже несколько возможных планов действия.

– И как давно вы их разрабатываете и травите мышей?

– Всего несколько недель…

– Ни черта вы не сделаете!

– Господин Корф! Я последние годы живу на полулегальном положении, София предала своего отца и каждый день рискует жизнью. То, что мы не стремимся для укрепления боевого духа кого-то зарезать или идти по головам…

– Тшшш! Доктор, я ведь не призываю вас кого-то убивать. Я, как вы помните, научен горьким опытом. Я просто хотел сказать, что вам страшно сделать последний решительный шаг. Ведь это страшно – когда мечта вот-вот сбудется?..

– А что вы предлагаете?

– Вы должны просто выбрать один способ использования сыворотки и действовать мгновенно – по всему Вавилону. Вам надо не копить возможные варианты, а выбрать один-единственный, но, черт возьми, действовать! Что вы думаете, доктор?

– Я думаю, что нам стоит дождаться Софии и Феликса и еще раз все обговорить.

– Как скажете! – усмехнулся Вальтер. – Обговорим, доктор, обязательно обговорим. Внимательно, вдумчиво, не по одному разу… А пока, может, предложите ужин выздоровевшему больному? Только, чур, цианистый калий не предлагать.

3. Самое хмурое утро (после «розовой чумы»)

Феликс проснулся от боли – застарелой, истомившей – от того, как ему на сгиб локтя лили воск. С воплем скатился он с высокой железной койки, отшиб половину тела и заорал еще громче. Еще несколько секунд он катался по полу, пока боль не утихла и сердце не перестало колотиться о ребра.

Немного придя в себя, он сел и огляделся. Вокруг были железные стены, переходящие в потолок, стеклянная дверь, койка и стойка для капельницы. Пустое железное яйцо с одной зарешеченной лампой…

Феликс поднялся (только тут заметив, что одет в простую больничную пижаму), подошел к двери, поглядел через нее в полутемный пустынный коридор, постучался.

– Ау! Есть тут кто?

Прошла секунда, другая, третья – кажется, прошла минута – но никто не появился и не откликнулся.

Феликс сел на койку, потом лег, потом снова сел. Несколько раз он подходил к двери, стучался, потом возвращался на койку. Так продолжалось, пока не рассвело, и коридор за стеклом не озарился тусклым желтоватым полусветом.

Тогда Феликс поднял опустевшую стойку капельницы и с разбега ударил ею в дверь, как тараном. К счастью, стекло оказалось обычным, а не сверхпрочным – от первого удара по нему расползлась густая паутина трещин, а со вторым – оно рассыпалось дождем мелких осколков.

Стараясь не порезаться об оставшиеся острые края, Феликс вылез в коридор и тут же ощутил, как его обволакивает тягучий и холодный сквозняк из горького воздуха. Окна в коридоре были разбиты, на полу валялись осколки и булыжники, поэтому ступать босыми ногами приходилось очень-очень осторожно. Феликс хотел выглянуть в окно, чтобы понять, где он находится, но тут же понял, что задохнется, если сейчас же не покинет коридор.

Пришлось вернуться в комнату за покрывалом и, прикрывая его краем лицо, преодолеть коридор бегом. К счастью, за дверью оказалось закрытое помещение с целыми окнами. Это была разоренная, разгромленная лаборатория – кругом лежали перевернутые столы, осколки реторт и пробирок в высохших лужах растворов. Следы крови остались и на стенах.

Феликс присмотрелся к меткам на донышках разбитых сосудов и к смятым бумагам на полу, и понял, что он находится не где-нибудь, а в Академии наук Альфа-Вавилона.

За одной из дверей оказалась раздевалка для сотрудников лаборатории. Там также царил хаос, зато нашлось множество растоптанной и смятой, но целой одежды и даже пара вполне пристойных высоких ботинок. Правда, один из них лопнул по шву, словно его пытался натянуть кто-то, кому он невероятно мал. Кое-как Феликс замотал лопнувший ботинок чьим-то галстуком.

За окнами царила такая же картина разрушения и запустения, что и в лаборатории: во внутреннем дворе лежали сбитые бюсты былых руководителей и сотрудников Академии, выброшенные из окон вещи и мебель и… мертвые тела. Феликс долго всматривался, надеясь, что вот-вот разглядит, что это всего лишь манекены, но все яснее понимал – это трупы. Небо было сплошь затянуто грязно-желтым смогом.

«Что же произошло? – лихорадочно думал Феликс. – Сколько прошло времени?.. Ах да, две недели… План “Б”. Наверное, меня не смогли найти. Неплохо бы раздобыть еды… Нет, сначала воду. Странно, я совсем не чувствую голода».

Чтобы еще раз убедиться в том, что происходящее – не дурной сон, Феликс ущипнул себя за кожу на сгибе локтя. Это оказалось болезненно и реалистично, тем более, что он тут же обнаружил причину своего нынешнего (относительно неплохого) состояния – на руке были следы уколов. Видимо, его пытались разбудить, но лишь вызвали кошмары, а затем, смирившись, стали подпитывать его организм питательными растворами.

Две недели… Что же произошло с городом?

Все также придерживая покрывало у лица, он вышел из лаборатории, прошел по еще одному коридору и по лестнице спустился в холл. За время этого недолгого пути он не встретил ни одной живой души, но успел ощутимо продрогнуть. К счастью, в гардеробе обнаружилось несколько брошенных пальто. Ни секунды не раздумывая, он схватил то, что было получше, и надел. Все-таки его импровизированный костюм был довольно легким. С тоскою вспоминались Феликсу фотокарточки, которые показывал ему в детстве отец, когда рассказывал о путешествии по Европе.

«Мне бы сейчас такой костюм, как были у него с Блейком! – вздохнул он про себя. – Господи-Боже, что же случилось? Где люди? Может, была новая буря?»

По указателям на стенах Феликс прошел в кафетерий на втором этаже. Там в разоренной кладовке все же обнаружилось несколько бутылок с апельсиновым соком и пара плиток шоколада, а в печи даже несколько запеченных в фольге картофелин. Собрав всю возможную снедь, Феликс заперся в кладовке (в основное помещение через треснутые стекла просачивался горький воздух) и стал пить сок. С каждым глотком возвращалось полное ощущение тела, чувствовалась дрожь в ногах, пробуждался голод. Он попробовал съесть небольшой кусок картошки, но понял, что она скисла. Пришлось есть шоколад маленькими кусочками, рассасывая их во рту до состояния сиропа.

Несколько раз он сворачивался на полу калачиком и засыпал, потом просыпался и снова принимался за еду, с каждым разом съедая все больше. Уничтожив таким образом две бутылки сока и одну плитку, он решил, что пора выбираться. Плитку шоколада он положил в карман, две бутылки с соком завернул в полотенце и понес пока просто в руках. Еще, наверное, час-другой (его собственные часы остановились, а все найденные им были разбиты) Феликс бродил по этажам. Ему удалось найти медицинскую сумку (в ней лежало несколько свалявшихся бинтов и пузырек спирта, которые он решил не выкладывать), несколько марлевых повязок и даже очки, плотно прилегавшие к лицу. С этим можно было идти на улицу.

Но вначале Феликс сел в очередной темной комнате без окон, выпил бутылку сока и съел половину плитки шоколада. Он бы с удовольствием выпил коньяка или водки… или снова уснул на неопределенный срок. Он не был уверен в том, что хочет выйти и увидеть творящееся снаружи.

Куда же пойти? Искать Софию, Шольца, Кристиана и Вальтера? Кто знает, где они, раз не смогли найти и разбудить его…

Домой! Да, в любом случае надо перво-наперво узнать, что случилось с отцом.

Едва выйдя на крыльцо Академии, Феликс увидел еще одного мертвеца – на высоких чугунных воротах болтался висельник. Вначале он надеялся, что зрение, искаженное очками, его обманывает, но с каждым шагом он все яснее понимал, что видит то, что некогда было человеком.

Под воротами Феликс пробежал, согнувшись, и не стал оглядываться назад.

Царящий на улицах грязно-желтый туман был настолько плотным, что становились не видны верхние этажи домов и вообще что-либо на расстоянии нескольких метров.

Он шел посередине улицы, вдоль рельсов для механического экипажа. С каждым новым участком улицы из тумана являлся очередной кусок страшной картины разрушения: сломанный и перевернутый механический экипаж, вывернутые рельсы, разбитая брусчатка, следы костров, сложенных из мебели, еще чадящие кострища, обгоревшие комья одежды, раздавленные игрушки и статуэтки… Где-то, как ему казалось, промелькнули очертания застывших, распластанных тел, но Феликс предпочел не вглядываться. Он шел и шел дальше на слабеющих ногах, и все происходящее напоминало продолжение его долгого, беспробудного сна.

Что-то не то наворожил господин Корф!

Тут из-под земли раздался далекий гул – тоскливый, заунывный. Он не столько слышался, сколько чувствовался подошвами ног и всем телом.

Гул стих, а где-то в тумане раздались торопливые мелкие шаги – тук-тук-тук – и затихли.

– Эй! – крикнул Феликс. – Эй, есть тут кто?

Снова «тук-тук-тук» простучало где-то в тумане – где-то впереди и справа. Феликс пошел быстрее.

Шаги впереди ускорились. Феликс пошел быстрее, кто-то впереди – тоже.

Где-то вдалеке, за домами раздался отчаянный женский крик. Так мог кричать, наверное, только человек, умирающий в одиночестве и ужасе.

Шаги в тумане сорвались на бег.

– Постойте, умоляю! – решился воскликнуть Феликс. – Меня зовут Феликс Дурново! Я только сегодня очнулся. Прошу, объясните, что происходит!

Шаги стихли на мгновение, а затем стали приближаться. Феликс стоял на месте, ждал встречи.

Из тумана явилась девочка – юное создание, судя по росту, лет тринадцати, в измаранном платье в мелкий цветочек, в тяжелых сапогах и резиновых перчатках, с торбой за плечами и двумя бидонами в руках. На лице у нее была чудовищная аляповатая маска из марли со вшитыми очками.

– Господин Дурново, это и вправду вы? – раздался из-под маски звонкий голос. – Рада с вами познакомиться. Какая неожиданная встреча! Меня зовут Энни Сьюард.

– Рад познакомиться, мисс…

– Никто уже не надеялся, что вы проснетесь. Это чудо, что вы здесь и вы живы! – она оглянулась назад, кажется, туда, откуда недавно донесся крик. – Впрочем, нам следовало бы поторопиться. Сюда скоро могут прийти.

– Кто, мисс?

– Тшшш! Идемте быстрее!

Энни развернулась и побежала обратно в туман, аккуратно держа бидоны так, чтобы они не гремели. Феликс поспешил следом за ней. Уже когда пятачок, на котором они только что стояли, скрылся из поля зрения, на грани слышимости раздались торопливые тяжелые шаги – гулкое эхо в невидимом и неведомом переулке. Как Энни смогла услышать их заранее?..

Не менее удивительным казалось и то, как она распознает дорогу в такой непроглядной мгле.

– Мисс, скажите, что произошло? Что с городом?

– Тише, господин Дурново. Мы почти пришли.

Через минуту-другую Энни остановилась возле двери и дождалась Феликса. На первый взгляд дверь была заколочена, и Феликс решил, что Энни просто решила передохнуть, но она с легкостью открыла ее обычным ключом – доски оказались приколочены только к двери, а не к косякам.

Энни, как радушная хозяйка, пропустила гостя вперед.

– Прошу вас!

Феликс вошел, Энни проскользнула следом и поспешно закрыла дверь. Прихожая вновь погрузилась в темноту, но Феликс успел заметить на полу и на лестнице следы беспорядка – ужасающего, беспорядочного бегства: оставленные и растоптанные шарфики, шляпки, разбитые статуэтки, перевернутые ящики и шкатулки.

– Уфф! – облегченно вздохнула она. – Иногда даже радуешься этому туману. Конечно, тебе не видно, кто скрывается в нем, но и тебя они не видят. Слава богу, зрение у них не лучше, чем у людей. Зато как дышат…

– У кого? О ком вы говорите? И откуда взялся этот кошмарный смог?

– Система контроля атмосферы перестала работать. Город теперь стоит среди ядовитых облаков Земли. Все перестало работать две недели назад...

– Энни! – раздался со второго этажа старческий голос. – Что случилось, дитя мое? Кого ты там привела?

– Все хорошо, бабушка. Я сейчас, – ответила Энни, подойдя к самой лестнице. При этом она не кричала, а просто громко и отчетливо говорила - так, чтоб было слышно на втором этаже, но не на улице.

Только в этот момент Феликс осознал, что еще изменилось – в городе стало очень тихо. Вавилон умолк.

Они поднялись на второй этаж. Там было лучше видно: большое окно, выходящее во внутренний дворик, оказалось не заколоченным и целым. Феликс решился снять очки и маску, но все же закашлялся - воздух тут, конечно, был чище, чем на улице, но желтая мутная взвесь просачивалась через мелкие щели в окнах и горчила на языке.

– Осторожнее, – заметила Энни через плечо. – Потерпите, сейчас мы войдем в жилую комнату.

Дверь по правую руку от лестницы была завешана невероятным количеством слоев ткани. Энни привычно нырнула под них и тут же позвала Феликса:

– Проходите же, господин Дурново! Чего вы там стоите?

Феликс послушно нырнул в ворох ткани, не сразу откопав вход в комнату.

Тут же стало понятно, что комната эта выбрана для жизни неспроста – она была достаточно просторна, с двумя окнами, выходящими и на улицу, и во внутренний двор, а в потолке виднелся люк, очевидно, ведущий на чердак или в садик на крыше. Энни и ее бабушка, выбирая убежище, показали себя настоящими стратегами.

Бабушка уже стояла посреди комнаты, опираясь на толстую трость – пожилая дама в строгом платье из плотной ткани, толстых шерстяных чулках и тяжелых ботинках.

– Бабуля, это Феликс Дурново. Мы встретились на улице, – радостно сообщила Энни.

Феликс опустил маску от лица и вышел вперед.

– Добрый день. Миссис Сьюард?

Бабушка поднесла к глазам пенсне и внимательно рассмотрела молодого человека. Похоже, поверила и протянула ему руку.

– Добрый день. Добро пожаловать, господин Дурново, в наше скромное убежище. Энни, поставь воду на огонь.

Энни, уже снявшая маску и превратившаяся из странного забавного существа в милую юную леди, начала хлопотать возле примуса, стоявшего на тумбочке.

Бабушка и Феликс сели возле темного камина.

– Не обессудьте, но огня мы не зажигаем. Дым привлекает чудовищ.

– Не беспокойтесь. Я рад просто оказаться в обществе людей. Но скажите же, что случилось с городом! Как возможно, что он пришел в запустение всего за две недели?

– Служба контроля атмосферы перестала работать всего несколько дней назад, и туману потребовалось не более суток, чтобы окутать город и сделать воздух непригодным для дыхания. Спасаемся, кто как может. От властей никаких заявлений, никаких известий. Мы с Вайсами – они живут дальше по улице – хотели собраться и идти пешком к дворцу претора. А недавно Энни дошла до дома Вайсов, но там никого не оказалось. Мы надеемся, что они ушли, как и хотели. Только бы до них не добрались эти чудовища…

– Что это за чудовища? – не выдержал Феликс. – Кто убивает людей в городе? Я видел столько трупов, слышал страшный крик где-то в тумане…

– Ровно две недели назад, – спокойно и отчетливо проговорила миссис Сьюард, прерывая его, – кто-то распылил розовый газ по всему городу. На всех уровнях, во всех отрогах. Рабочие и многие слуги ненадолго потеряли сознание. Пролежали в беспамятстве четверть часа, а когда проснулись, сошли с ума. Слуги стали убивать своих хозяев, а рабочие… О, Господин Дурново, это был подлинный ужас! В нашем квартале, к счастью, нет люков и дверей, напрямую ведущих в Нижний город. А там, где есть… Там они вылезали прямо из-под пола, как демоны из-под земли. Это рассказывали люди, которые прятались в домах на нашей улице, врачи, успевшие сбежать из Академии. Они рассказывали, как это было. Только представьте: гаснет свет, открывается отверстие в полу и оттуда… оттуда сочится красное сияние – вы ведь знаете, что в Нижнем городе всегда что-то горит – а потом оттуда лезут эти чудовища. Громадные, грязные… Они убивали всех. А женщин и девушек… О… – голос и самообладание не изменяли старой леди до последнего, но в конце концов она смолкла и закрыла лицо руками. – И наш Бинглз сбежал. Он ведь совсем дряхлый, ему уже пятнадцать лет. Его, наверное, уже съели!

Энни подбежала и обняла ее.

– Бабуля, бабуля, не волнуйся, пожалуйста! Сейчас все тихо, они с нашей улицы ушли. Бабуля, чай готов!

4. Чудовища

Заварку и сахар экономили, поэтому чай получился слабым, блеклым и каким-то ненастоящим – как и вся окружающая Феликса реальность. Он пил, стараясь не слишком торопиться и не выдавать дрожи в руках.

Что же пошло не так? Что сделали неверно? Где просчитался Шольц? Неужели они зря послушали Вальтера? Боже, они послушались Вальтера Корфа!

А миссис Сьюард продолжала делиться успевшими долететь до них с Энни слухами и своими домыслами на их счет.

– Это сделали какие-то сумасшедшие, оставшиеся от секты Сераписа. Говорят, они то ли воскресили, то ли воссоздали в лаборатории своего бывшего главаря и сделали двойника Джейсона. Только молодого. Зачем – не понимаю. Вроде бы оба обращаются к людям с какими-то воззваниями и при этом ссорятся между собой. Вообще, не знаю, что из этого правда.

«Ничего! – подумал Феликс. – Кроме того, что эти двое ссорятся между собой…»

– …Все началось на промышленном отроге, за Транссибирским тоннелем. Там творилось что-то страшное. Кто-то пытался бежать на Промышленный отрог, кто-то – наоборот, проникнуть оттуда на Вавилон. В итоге Транссибирский тоннель взорвали, и мы не имеем с ним никакой связи.

«Все началось в Транспортном узле. Его вентиляция связана со всеми основными секторами города и отрога…»

– …Несколько крупных заводов все еще горят, их дым пропитывает город. Как будто мало яда в воздухе! Оставшиеся в живых зачем-то начали стягиваться и в Транспортный узел, а не только ко дворцу претора. Не знаю только зачем. В лучшем случае, там никого нет. В худшем – там логово секты. А вы, как думаете, господин Дурново? Я понимаю, вы проспали все эти кошмарные события, но в последние месяцы вы жили при дворе. У вас есть соображения о том, что же могло случиться? Что нам теперь делать?

И миссис Сьюард, и Энни смотрели на него с надеждой, ожидая ответа. Феликсу сделалось не по себе от того, что его воспринимали чуть ли не как представителя власти. Подобный статус – последнее, к чему он стал бы стремиться. Что уж там – он и в революционную деятельность лезть не хотел! Втащили...

– Я не знаю, что и почему произошло, миссис Сьюард, – ответил он.

– Но вы ведь теперь пойдете во дворец претора?

– Нет. Первым делом я намерен пойти домой и проведать отца.

– О, ради Бога, прошу, не делайте этого! Все здравомыслящие люди давно ищут прибежища у стен дворца. Ходить сейчас по Вавилону смертельно опасно. Каждый раз, когда Энни выходит за водой и провиантом, у меня ноет сердце, – старая леди всхлипнула, и Феликс впервые не почувствовал к ней жалости. Он уже начинал понимать, к чему она ведет. – А каждый день она отходит все дальше и дальше – на нашей улице есть только та вода, что осталась стоять в трубах. С едой дело обстоит еще хуже – те крохи, что не унесли с собой и не разграбили, уже портятся. Нам так страшно, господин Дурново! Мы и раньше жили с внучкой тихо, уединенно, а теперь, представьте, мы – одни в целом мире! Мы бы уже были у дворца, если бы меня не разбил радикулит. Сейчас мне лучше, я уже могу идти... Умоляю, господин Дурново, помогите нам! Пойдемте с нами ко дворцу! Ведь вас – вас! – не посмеют не пропустить к претору! А он будет так рад вас видеть!

– Пожалуйста, господин Дурново, – вторила Энни бабушке.

Феликс резко поднялся с кресла и машинально подошел к окну. За несколькими слоями тюля просвечивали болезненно желтые прорези – щели между кусками фанеры, которыми заколотили окна. Даже этот блеклый свет тускнел. На улице, похоже, смеркалось. Да, претор будет рад его видеть – еще как!

– Простите, но я должен идти домой.

– Услышьте меня: если ваш отец жив, его надо искать возле дворца претора. Если он не успел или не сумел туда добраться, он уже мертв.

– Сделаем так, – продолжил Феликс, не внимая старушке, – я отправлюсь домой, а потом, в любом случае, вернусь сюда за вами. И тогда мы все вместе пойдем туда, где будет безопаснее.

– Вы погибнете! Вы не знаете, каково теперь в городе.

– Если там и вправду так опасно, как вы говорите, то тем более надо идти за моим отцом. Он совсем не дряхлый старик и, когда нужно, может за себя постоять. Вам же лучше, если вас буду сопровождать не я один.

Миссис Сьюард только обреченно качала головой.

«При любом раскладе ей не уйти далеко самой, – подумал Феликс, чувствуя, как тяжесть легла на сердце. – Обещание, которое я дал только что, равносильно самоубийству. Но ведь и оставить их здесь безо всякой надежды, даже не попытавшись им помочь, это жестоко. Не по-людски».

– Что ж, я, пожалуй, пойду, – вздохнул он, отходя от окна и подбирая с кресла оставленные сумку, очки и маску.

– Нет-нет! – тут же всполошились обе хозяйки. Энни даже встала ему поперек дороги.

Миссис Сьюард казалось не на шутку напуганной.

– Куда бы вы ни шли, сейчас идти нельзя! Ночью у вас не будет никакой надежды. Они же как звери! Они не только могут дышать гарью – они могут не спать сутками, а ночью передвигаются в темноте. Дождитесь утра, господин Дурново!

Внутренне и терзаясь и коря себя, Феликс все же остался. Ему показалось, что обе леди были вполне искренни в своей тревоге.

Не ложились долго, заполночь. Свет не зажигали, сидели в темноте и говорили все тише и тише... В какой-то момент с улицы прозвучали торопливые тяжелые шаги нескольких пар ног и оставили за собой тишину. Долгое время после этого никто в гостиной не решался заговорить.

Так, в тишине и темноте, Феликс задремал прямо в кресле. Снились ему то Новая Падуя, то Вальтер, то свежий запах утра – чистого воздуха и булочек – в гостиничном номере Софии. Он просыпался, едва различал в полутьме спящую прямо в кресле старушку и свернувшуюся калачиком на матрасе в углу Энни, смутно припоминал, что произошло, где он, и снова засыпал.

В четвертом часу утра они все оказались разбужены громогласным призывом к тишине.

– Молчите, граждане! Молчите, граждане! Молчите, граждане!.. – неслось с улицы, с небес, все ближе и ближе.

– Это голос претора… – прошептала миссис Сьюард. – Пойдемте наверх, скорее!

Все трое спешно надели свои маски и при свете спичек, которые жгла Энни, поднялись на крышу.

Миссис Сьюард осталась стоять на лестнице, а Энни и Феликс сели на плиты, которыми был выложен пол зачахшего теперь садика. Над ними и вокруг них клубились густые облака, а высоко-высоко плыли мощные огни, чьи прямые холодные лучи пронзали желто-белесую мглу. И за этими огнями следовал голос Джейсона.

– Добрые граждане, город охвачен хаосом. Чернь взбунтовалась. Всех благородных граждан я призываю прийти ко мне, под сень дворца. Тем рабочим и слугам, которые желают остаться верными правительству города, я обещаю прощение. Они должны прийти к моему дворцу и принести по четыре головы бунтовщиков, которые не желают подчиняться власти своего претора. Заклинаю не верить секте сатанистов, что обитают в Транспортном узле. Молчите, граждане! Молчите, граждане! Молчите, граждане!..

Огни и голос, эхом отражающийся от улиц и домов, облепивших железный остов города, плыли дальше. Но, прежде чем столпы света покинули эту улицу, в них вдруг замельтешили мелкие, суетливые черные точки. Они опускались все ниже, став вначале похожими на больших черных бабочек, а затем превратившись в листки бумаги. Шелестя, падали они на крыши и мостовые. Феликс и бабушка с внучкой тут же схватили несколько штук и спустились в дом.

Энни зажгла примус, и они смогли рассмотреть листы. С одной стороны на них было написано то же, что минуту назад сказал им голос с небес (мелким шрифтом, по-английски, по-французски и по-русски), а с другой была карта города, где зону транспортного узла закрасили алым цветом. А над картой – Феликс не смог не усмехнуться! – красовался карикатурный портрет Вальтера Корфа с рогами. «Какой разумный ход! – подумалось ему. – Вначале толпы бродяг в городе устроят охоту друг на друга, и трупов окажется больше, чем будет принесено голов. А прикончить оставшихся уже не составит труда. Хотя, зачем приканчивать – получится отличная армия головорезов! Как бы то ни было, надо идти в Транспортный узел».

А миссис Сьюард всхлипнула.

– Слава Господу! Надежда еще есть…

5. Дома

Уйти из дома Сьюардов было непросто – это оказалось физически тяжело. Старушка и ее внучка отчаялись и не верили, что он за ними вернется. Не потому, что не верили ему – просто им казалось, что он не сможет преодолеть путь до своего дома и обратно. Феликс для себя твердо решил, что с отцом или без, но он вернется, как и обещал. Единственное, о чем он намеренно умолчал, что поведет их к Транспортному узлу, а не ко дворцу.

До дома он шел весь день. Несколько раз он слышал или даже просто чувствовал движение в тумане и тогда затихал и просто ложился на землю, стараясь не дышать. Один раз ему вновь померещился долгий заунывный стон, доносящийся из опустевшего нутра города.

После обеда он перестал шарахаться от трупов, которые ему то и дело попадались. Обедал он в заброшенной православной церкви на границе русского района. Тут было полно разоренных пустующих зданий, но он безотчетно выбрал именно церковь. А от того, что все ее убранство было уничтожено, ему было не совестно в ней есть. Тем более, что из еды у него имелись лишь пачка сухих галет, что дали ему Сьюарды, и бутылка сока. Оставшуюся половину плитки шоколада он оставил приютившим его хозяйкам, о чем теперь малодушно жалел – закрадывалось опасение, что родной дом может оказаться пустым, и тогда у него не останется ни надежды, ни еды.

К вечеру, когда горький туман стал из желтого розовым, Феликс, наконец, подошел к своей улице. Тут же на мостовой обнаружилась огромная кривая надпись «Стой» и такой же кривой схематичный череп. Создавалось впечатление, что один малограмотный пытался предупредить таким образом других. Не выдержав, Феликс побежал к дому. Пару раз он, конечно, споткнулся, один раз, кажется, даже о труп. А может, это был просто ворох брошенной одежды – трупная вонь была повсюду.

Возле дома Феликс вдруг услышал партию – «Пой цыган» из оперетты «Графиня Марица». Это была одна из любимых пластинок отца!

Феликс сделал еще шаг, и у его ног вонзилась в мостовую пуля – резко, оглушительно, даже почти больно. До этого момента никто и никогда не стрелял в его сторону.

– Кому было сказано – не соваться сюда?! – раздался из тумана, откуда-то из окон второго этажа яростный крик. – Вам покойников и надписей мало? Не выучили, гниды? Вон отсюда!

– Не стреляйте! – ответил Феликс, не двигаясь с места. – Меня зовут Феликс Дурново, я жил здесь! Только скажите, где мой отец и что с ним.

Последовала пауза, а затем голос из тумана велел:

– Подойди ближе.

Феликс послушно подошел.

– Снимай маску и очки!

– Простите, но без маски я не смогу дышать.

– Минуту-другую продержишься. Не снимешь – пристрелю. Живо!

Набрав в легкие побольше воздуха, Феликс стянул очки и маску с головы. Замер, глядя в туман. Послышался глухой удар о мостовую и шаги – кто-то спрыгнул со второго этажа и направлялся к нему. Бесформенная тень превратилась в рослый силуэт, а затем к Феликсу вплотную подошел Никита Петров. Он был без маски, он дышал горьким туманом, и спокойно, немного надменно улыбался.

– Надо же, и вправду хозяйский детеныш.

Первоначальная радость от вида знакомого лица, вспыхнувшая было в сердце Феликса, мигом улетучилась – Никита ведь теперь тоже одно из «чудовищ», о которых говорила миссис Сьюард.

– Что с моим отцом? – настойчиво спросил Феликс. На этом запас воздуха иссяк, он вздохнул и закашлялся.

– Пошли в дом, – буркнул Никита и почти поволок Феликса с собой за шиворот.

Дверь, завешанная простыней и дырявым полиэтиленом, оказалась не заперта – видимо, к дому действительно лишний раз не подходили.

– Что ни говори, а в доме лучше… – вздохнул Никита. И запер дверь на засов. – Всякие уроды могли выстрел услышать и притащиться сюда – наудачу. Ну рассказывай, заморыш, какими судьбами, где тебя носило?

– Сначала скажите, где мой отец!

– Вот заладил! Не знаю я! Он отсюда ушел, когда мы наверх вылезли. Больше я его не видел.

Феликс отдышался и с ужасом оглядел окружающую обстановку. Чужой беспорядок был просто беспорядком, а здесь он видел свой собственный разоренный дом. Обои были изодраны и испачканы, картины сорваны со стен и растоптаны, в углах лежали кучи из смятой одежды, разбитых статуэток и шкатулок и прочих мелочей.

– Кто там? – раздался старческий голос сверху и, перегнувшись через перила, со второго этажа выглянул старик с широким, красным лицом. В руках он держал револьвер Николая Дурново.

– Все нормально, Махыч! Это хозяйский сынок!

Никита потрепал Феликса по голове. Тот в ярости ударил его по руке, за что получил такой подзатыльник, что чуть не упал на пол.

– Ты смотри, какой – выпендривается, – усмехнулся Никита.

– Да он нервный – весь день по городу шлялся. Давай его сюда.

Никита снова схватил Феликса за шиворот и потащил к лестнице.

– Нет! – вдруг воскликнул тот и рефлекторно дернулся в сторону. Как же он позволил завести себя в дом?

Рабочие расхохотались, и Петров все-таки втащил его наверх. В разоренном кабинете отца Феликса усадили в распоротое, но укрытое покрывалом кресло и дали в руки чашку с кипятком. И Никита с Махычем стали обсуждать, что же делать с ним дальше.

– Пусть живет, – пожал Махыч плечами, скручивая своими грубыми толстыми пальцами папиросу. Он был весь грубый и толстый – не от жира, а от невероятной широты и плотности тканей. Только седая голова и морщины выдавали его возраст, остальное тело было довольно крепким. – Сейчас маленько очухается, расскажет, откуда пришел, где был такой чистенький. Может, чего нового узнаем.

– Рассказать-то он расскажет. А что он может? Ты посмотри – хилый, щуплый, дохлый… Пусть живет? А какой с него толк? Да его же с ложки кормить придется.

– Никит, так ведь он подохнет один в городе. Особенно после того, что раззвонили сегодня ночью. Не жалко что ли?

Петров вздохнул.

– Жалко, – он оглянулся на Феликса: – Ты чего такой? Пей.

– Вы не могли бы не курить в кабинете? Отец не любил этого…

Рабочие снова покатились со смеху.

– Ах, ну простите! – пропыхтел Махыч и снова затянулся.

– Рассказывай, откуда взялся, – велел Никита с усмешкой.

– Я проспал две недели…

И вновь оба согнулись от смеха.

– Меня погрузил в сон Вальтер Корф – тот, кто собирает людей в Транспортном узле. Это мы разбудили вас! – последние слова Феликс выкрикнул, вскочив с кресла. Его вывело из себя то, что рабочие не воспринимали его всерьез и посмеивались.

– Чего? – поинтересовался Никита. А старый Махыч насторожился.

– Две недели назад – я, Вальтер и наши друзья – мы пустили по вентиляции газ, который заставил вас очнуться.

– Ты чего несешь? – нахмурился Петров.

– Что ты помнишь о случившемся две недели назад? Ты потерял сознание, потом очнулся – и понял, что видишь мир по-другому...

– Да просто мне и всем остальным осточертело то, что творилось вокруг.

– Почему это не осточертело тебе раньше?

– Рот закрой!

– Задумайся хоть на секунду! Не зря же мы старались...

Никита шагнул вперед, занося руку, словно для удара. Феликс попытался отступить, но наткнулся на кресло. Пришлось влезть на кресло и прижаться спиной к стене. Ситуацию спас Махыч, быстро и осторожно взявший Никиту за запястье.

– Да плюнь ты! Он от тумана и от хождений по городу умом тронулся, а ты уже и заводишься с полоборота.

– А что он строит из себя управляющего?

– Да больной на голову, говорю же!

Воспользовавшись моментом, Феликс проскользнул к двери.

– Я иду к себе в комнату! Это мой дом, имею право.

И пулей вылетел в коридор. Он промчался по дому – холодному, глухому и чужому – заглянув по дороге в комнату для гостей. Там, очевидно, остановился кто-то из рабочих (отчего-то подумалось, что Махыч) и на столе стояла еда – открытая банка консервированной фасоли со свининой с воткнутой в нее ложкой. Очень быстро, ежесекундно оглядываясь через плечо, Феликс съел несколько ложек фасоли и уже тогда побежал к себе.

Его комната оказалась разорена, матрас и стулья выпотрошены, зеркало разбито, из одежды осталась только одна растерзанная, словно размазанная по полу рубашка.

Феликс сел на скрипящую кровать и залпом выпил оставшийся у него сок. Он наконец-то почувствовал, что наелся.

Через полчаса к нему в комнату заглянул Махыч. С собой он принес ту самую початую банку фасоли со свининой и еще кружку горячей воды.

– Голодный? – сочувственно поинтересовался он. – На.

– Спасибо, я сыт.

– Да неужто? С трех-то ложек?

– Я очень давно не ел нормально. После этого вредно сразу наедаться.

– Вредно, говоришь?.. – Махыч поставил кружку и банку на прикроватную тумбочку с сорванной дверцей, а сам присел на стул напротив Феликса. – А знаешь, что это за банки?

– Консервы.

– Не просто консервы. Мы их принесли с заводской кухни. Этим нас кормили по праздникам. А еще выдавали двойную норму сахара. Теперь едим так каждый день. Скоро доедим праздничные запасы и жрать будет нечего. Чего ты там говорил про пробуждение?

– Это все устроил Вальтер Корф. Но началось все с дочери претора и ее мужа.

– А разве это не ты ее муж?

– Официально я, а на самом деле – другой. Доктор Август Шольц.

– Веселая бабенка! И зачем ей это понадобилось?

– Она ненавидела своего отца и хотела иной жизни для людей Нижнего города.

– Правда?

– Да, правда. У нее действительно очень благородная душа. Но мы не сразу решились действовать…

– А что вы думали делать дальше?

– Я, если честно, не думал. София и Август думали. И Вальтер.

– Этот тот с листовки – с рогами?

– Да.

– А чего ты к ним прибился?

– Меня силой затащили?

– Зачем?

– Это допрос?

– А тебе что – жалко ответить?

Феликс отвернулся.

– Ладно, – протянул Махыч. – Молчи. Странные вы, господа… А на Никиту не обижайся. Он хороший. Не знаю уж, почему не сказал, но это он твоего старика спас – вывел, когда остальные тут все громили, позволил денег с собой взять. Хотя, кому теперь нужны деньги?..

– И куда он пошел? – тут же оживился Феликс. Даже привстал с кровати.

– Почем я знаю? Либо ко дворцу, либо в Транспортный узел. Мы после ночных объявлений тоже решили к узлу идти. Ты решай сам…

Махыч ушел.

Феликс лег на кровать.

Эту ночь он не спал. Несколько раз он забывался зыбкой дремой, но просыпался, когда ему казалось, что он задыхается от горького, ядовитого воздуха, или когда Никита и Махыч слишком громко говорили и смеялись.

В четверть второго над городом вновь проплыл дирижабль, говорящий голосом Джейсона.

6. Другая дорога

К утру спать совсем расхотелось – осталось только тяжкое неясное чувство тоски и понимание того, что из родного дома надо уходить.

Собирались все вместе. Феликсу дали с собой банку фасоли, полбуханки черствого хлеба и фляжку воды. В чудом уцелевшем тайнике под кроватью он нашел свой старый швейцарский нож. Пистолета у него не было, и он, откровенно говоря, не желал им пользоваться.

Махыч предлагал взять, как он говорил, «барчука» с собой, Никита не отказывался, но и не горел желанием. Да Феликс и сам не хотел идти с ними, тем более, что обещал Сьюардам вернуться.

Он быстро простился с рабочими и ушел. Уже на улице он подобрал с плит мостовой листовку – на всякий случай, ради карты на обратной стороне.

Едва завернув за угол и вспомнив, как вчера он шел здесь же с еще живой надеждой в душе, Феликс почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

Все закончилось – Вавилон, этот монстр, стоял, а старый мир был уничтожен.

Несколько часов Феликс шел медленно и осторожно, затихая и ложась наземь каждый раз, когда слышал или чувствовал хоть какое-то движение в тумане. А после полудня налетел ветер – холодный ураган с сухой грозой.

Феликс укрылся в подъезде и, сидя на лестнице, глядел, как несется по улице без конца рваный поток облаков. Дождя не было, только электричество трещало и мерцало внутри его клубов. А Феликс глядел и ел хлеб.

Когда буря стихла – также внезапно, как и началась – он продолжил путь и на закате подошел к дому Сьюардов. Только он собрался постучать, как дверь ему отворила радостная Энни – без маски, просто прижимавшая к лицу носовой платок. Без лишних разговоров и приветствий она схватила его за ремень медицинской сумки и втащила в дом.

– Господин Дурново! – воскликнула она, заперев дверь. – Какое счастье, что вы живы! Мы и не надеялись более вас увидеть.

– Мисс, я же обещал вам вернуться…

– А мы с бабушкой почти готовы – завтра утром можем идти ко дворцу.

Феликсзамялся, внутренне радуясь, что еще не снял маску с очками, а Энни уже бежала вверх по лестнице.

В гостиной и правда все было готово к отправлению – три собранных мешка стояли вокруг тумбочки с примусом.

– Господин Дурново! – воскликнула миссис Сьюард, словно воспаряя из кресла и протягивая руки навстречу гостю. – Вы живы и вернулись. Значит, Бог нас не оставил!

Феликс поцеловал старой леди руку, а затем вручил банку фасоли. Он сам уже был смертельно голоден.

Энни фасоль тут же умело открыла, разогрела на примусе и разложила по трем фарфоровым блюдцам с изображением дам и кавалеров галантного века.

Есть сели у того же холодного камина.

– У нас осталась банка тушенки, – сообщила миссис Сьюард. – Но мы съедим ее по дороге. До дворца путь неблизкий.

Феликс понимающе кивнул

– Да-да. А вы знаете маршрут?

– Откровенно признаться, довольно смутно – мы редко выбирались из своего района пешком. Мы думали положиться на вас, господин Дурново.

– Мне льстит ваше доверие, миссис Сьюард. Постараюсь его не обмануть, – заверил Феликс и почувствовал, как камень с души свалился: не надо переубеждать, увещевать – он просто приведет их в Транспортный узел.

Утром выдвинулись в путь. Феликс нес два мешка вещей, бабушка – один, Энни – бидоны с питьевой водой.

Шли медленно, в обход. На прямую, самую подходящую им улицу Феликс выходить побоялся, увидев на мостовой намалеванные в уже знакомой грубой манере жирную полосу и косой крест. Похоже, кто-то намекал – сюда ходить не стоит. И что-то подсказывало, что на этой улице вряд ли обитает второй Никита Петров.

О Никите и Махыче Феликс вспомнил не раз за этот день – то и дело приходило на ум, что их маршрут должен пролегать где-то поблизости.

В два часа пополудни они решили остановиться на привал. Выбрали узкий трехэтажный дом пастельно-розового цвета, не доходный, а выстроенный когда-то для одной большой семьи. Теперь он был заброшен или, по крайней мере, казался таковым. Хотя, все время, пока они сидели в чужой столовой, деля сырные галеты, Феликсу слышались осторожные шаги со второго этажа. Правда, они стихли, когда вдалеке раздались выстрелы и крики.

Сьюарды продолжали неспешно есть – за последние недели слишком много людей расстались с жизнью в непосредственной близости от их дома, чтобы они обращали внимание на выстрелы и крики.

Чем дальше они продвигались в город, тем чаще раздавались голоса, шорохи, шаги – то издалека, то из ближайшего облака тумана. Но ни разу им не встретилось ни одной живой души…

На ночлег остановились, когда стемнело. Внутреннее ощущение подсказывало Феликсу, что сейчас не больше восьми часов вечера.

Они укрылись в узком доме, похоже, перенесенном на Вавилон из Италии или Испании. В трубах еще осталось немного воды, так что они смогли пополнить свои запасы и даже умыться.

Пока миссис Сьюард переплетала внучке косы на ночь, Феликс с зажженной спичкой изучил карту на листовке. С сожалением он отметил, что они продвигаются довольно медленно, и идти им предстоит еще дня два, как минимум.

Ночью им не давал уснуть хохот и громкие, хриплые голоса. Они не просто беспокоили, как разговоры и смех Никиты и Махыча – они пугали. На соседней улице происходило что-то гадкое и тревожное. Энни завернула голову в свернутое в рулон одеяло, служившее ей подушкой, а миссис Сьюард только недовольно вздохнула. Феликсу, лежавшему в соседней комнате, за покосившейся дверью, отчего-то подумалось, что старая леди очень жалеет, что нельзя вызвать горничную и попросить успокоительных капель.

Шло время, тьма за окном не бледнела и не двигалась (а может, и прошло не более получаса), но Феликс не мог уснуть. В конце концов, он поднялся и как можно тише пошел через комнату к лестнице. Уже на первом этаже он услышал из темноты над своей головой голос Энни:

– Господин Дурново, что вы делаете? Куда вы?

– Я хочу разведать, что там происходит. Ложись. Я буду осторожен и скоро вернусь.

Феликс уже уяснил, что со Сьюардами спорить бесполезно, поэтому просто вышел. Он знал, что не уснет, пока не будет знать, что творится у них под боком. Нет, он не был намерен во что-либо вмешиваться, а просто хотел ясности – пытаться ли ему заснуть, заткнув уши, или дремать, будучи настороже, ловя каждый шорох. «Да я же иду на разведку!» – осенило его.

Однако на улице Феликс понял, что просто так уйти не получится: если днем очертания домов, дороги и направление пути были различимы, то ночью стало не видно практически ничего. Только два световых пятна выделялись в этой кромешной темноте: бледное пятнышко окутанной облаками луны наверху и отблески костра между домами. От этого-то костра и несло болезненным страхом.

Дойти до него Феликс мог, а вот обратно – вряд ли… Возвращаться в дом было неловко, и он принялся шарить по карманам. И тут на дне своей медицинской сумки он нашарил свалявшиеся мотки бинта. Прикинув, что для лечебных целей они теперь уже вряд ли сгодятся, он привязал конец одного мотка к дверной ручке и стал продвигаться вперед, разматывая бинт, а затем и вытягивая из него нити.

По мере приближения Феликс все отчетливее понимал, что люди, коротающие ночь у костра, пьяны. Среди голосов различил он и женский, но тоже низкий, грубый и хмельной.

Говорили они на вавилонской смеси языков – и английского, и русского, и французского, и немецкого – щедро приправленной красочной бранью, которую Феликс даже не мог понять. И все же он уяснил из диалога, что мужчины делят провиант и женщину. Последняя хочет двойную норму провианта, а на все остальное ей в общем-то плевать.

«Понятно, – решил Феликс. – К этим соваться не стоит. Мы переночуем по соседству, они поделят еду и… прочие блага. Утром все пойдут своей дорогой».

Оставаться и слушать далее их мерзкие разговоры он желанием не горел, так что развернулся, готовясь сматывать бинт обратно, как вдруг очередная реплика одного из людей у костра заставила его оцепенеть.

– А этим головы отрежем ближе к делу. Чтоб не стухли.

– А если до того убегут?

– Старый уже не убежит. Давайте и второму ноги сломаем?

– Ага?! И тащить на себе обоих? Вот уж нет!

– Давайте лучше глаза выколем! – предложила женщина. – Тогда и уйти не смогут.

– Да! Бэсс дело говорит!

Все дружно загалдели, хваля сообразительность общей бабы. А Феликс полулежал, полусидел на земле, и ему казалось, что он дышит слишком громко. Если одну фразу он еще мог разобрать или понять неверно, то из контекста разговора было совершенно ясно, что в плену у этих чудовищ находятся двое несчастных, которых ждут мучения, издевательства, а затем и смерть.

Долг и совесть дворянина не позволяли ему просто взять и исчезнуть. Но, святые угодники, до чего же было страшно!

– Что ж вы за твари такие? – послышалась со стороны костра русская речь. И знакомый голос. – Чтоб вас черти на том свете жарили и слуги претора – на этом!

Говорил Никита Петров. А второй, старый, который «уже не убежит» – это должно быть Махыч, понял Феликс.

Вот чьи головы это зверье хочет отрезать и отнести Джейсону! И вот кого хотят ослепить.

Тут стало совсем неясным, куда деваться и что делать.

«Я отвечаю за безопасность доверившихся мне людей… Я должен найти отца», – подумал Феликс поспешно. И тут же в его голове прозвучал голос Махыча: «…это он твоего старика спас».

Как можно будет смотреть в глаза отцу, если он просто оставит Никиту здесь? Или он может рискнуть и уже никогда не посмотреть отцу в глаза…

– Молчите, граждане… - разнеслось эхо над городом. В небесах, скрытый облаками и туманом, плыл дирижабль с двумя мощными прожекторами на носу – словно колосс шагал по городу на светящихся ногах. – Молчите, граждане…

7. Другая дорога (продолжение)

Никиту и Махыча схватили поздним утром – почти сразу после первого привала. Они быстро поняли, что их преследуют, но поделать уже ничего не могли – по сторонам, позади и впереди в тумане скрывались люди. Было их человек пять, кажется.

Они оказались на узком перекрестке, откуда туман и тяжелую взвесь в воздухе вытягивало естественными сквозняками.

Вначале из тумана грянул выстрел. Махыч рухнул, как подкошенный – заряд дроби угодил ему прямо в колени.

Никита пытался стрелять в ответ, но – черта с два! Засада сидела где-то в глубине улицы и была скрыта тенью и туманом.

Все же держа ружье наготове, он опустился на мостовую возле Махыча. Старик даже не стонал – только лежал, стиснув зубы, и обычно красное лицо его побледнело.

– Беги, идиот! – процедил он через силу. – Направо – там прорвешься.

Никита решительно тряхнул головой.

– Молчи, старый!

Из тени и тумана послышалось довольное хихиканье, шаги со всех сторон застучали, загрохотали все ближе.

Никита вскочил, вскинув ружье, и успел выстрелить всего один раз, прежде чем на него сзади набросили тяжелую металлическую сеть.

Тут же какая-то деревянная дубина (похоже, ножка от стола) чуть не треснула о его хребет. Дальше он чувствовал, что его волокут куда-то, что стаскивают с него плотную кожаную куртку, которую он сам когда-то снял с полумертвого надзирателя и даже фуражку с очками, которую он снял уже с какого-то покойника на улице. Не зря Махыч тогда сказал ему, что это не к добру…

Потом показалось, что он куда-то падает, но это лишь сильный ветер обволакивал, омывал его со всех сторон. От холода он начал было приходить в себя, но снова получил удар по затылку – все той же деревянной дубиной, которая в этот раз уже раскололась напополам.

А следующим, что он увидел, был уже привал схвативших их головорезов. В последний раз голова у него так гудела и болела, когда в цеху получил по черепу отвалившейся дверцей от печи.

Преодолевая головокружение и тошноту, он постарался оглядеться.

Туман из светло-желтого становился грязно-розовым. Вечерело.

Махыч лежал рядом. Его раненые ноги были перетянуты обрывками проводов, лицо накрыто платком, который дрожал от частого и горячего дыхания.

Никита хотел позвать его, но понял, что рот у него самого завязан – его же повязкой, заменявшей ему маску и теперь скрученной, как жгут. Он сидел, привязанный к низкой кованой ограде тротуара, в углу маленькой площади, напоминавшей общий дворик с узорчатой брусчаткой из светлых пористых камней.

В центре площади полыхало постоянно подпитываемое кострище, а вокруг возились четверо мужчин с замотанными головами (только стекла очков поблескивали между полосками ткани), а в стороне сидела на сломанном диване полуголая баба в противогазе, но с кружевным барским зонтиком.

Шайка увлеченно занималась тем, что выносила и выбрасывала вещи из окружающих домов. Все ящики, мешки, шкатулки выворачивали и потрошили – съестное и ценное откладывали в сторону, остальное бросали в огонь. Походя швырнули туда же и скрипку, и куски пианино, которое перед этим долго и яростно разламывали где-то в гостиной. Никита аж поежился, когда услышал, как оно звучало, скрипело, трещало, умирая…

Пользуясь тем, что за ним никто не следит постоянно, Никита стал качать головой туда-сюда, надеясь растянуть кляп, стал тереть веревку, стянувшую руки, о прутья ограды. Время от времени приходилось останавливаться – когда кто-то из головорезов все-таки обращал на них с Махычем внимание. В какой-то момент самый тощий из них кинул в их сторону горящую головню. Она даже не долетела, но вся компания дружно и одобрительно заржала.

С наступлением ночи они не угомонились. Более того – нашли в одном из домов погреб с вином. В Нижнем городе отродясь не видели никакой выпивки, кроме скверного пива и разбавленного спирта, так что дорогие вина головорезы принялись хлестать, как воду.

Запьянев, стали делить добычу, бабу и решать, как лучше поступить с пленниками.

– А этим головы отрежем ближе к делу. Чтоб не стухли.

– А если до того убегут?

– Старый уже не убежит. Давайте и второму ноги сломаем?

– Ага?! И тащить на себе обоих? Вот уж нет!

– Давайте лучше глаза выколем! – предложила баба – тупая и тоже сильно пьяная. – Тогда и уйти не смогут.

Компания загоготала.

– Да! Бэсс дело говорит!

К этому моменту Никита уже достаточно растянул и выплюнул кляп.

– Что ж вы за твари такие? Чтоб вас черти на том свете жарили и слуги претора – на этом!

Тут же в него швырнули обломком пианино – на этот раз удивительно метко. Основной удар приняло плечо, но и ребрам тоже изрядно досталось.

– Мелкий, положи свой нож в огонь, прокали его, как следует, – велел главарь.

«Мелкий» тут же завозился у костра, укладывая на обломок булыжника длинный, тонкий нож – очень красивый, похоже, украденный из какого-то господского дома. Никита что есть силы рванул путы на руках – не поддались. Крепко завязали, сволочи. Да и как он побежит с Махычем?

Казалось, в голове, в ушах растет гул от судорожно пульсирующей, свистящей в жилах крови.

Но оказалось, что гул не в голове – гул несся над городом. За гулом пришел голос и свет. Теперь уже Никита знал, что гигантская штуковина, плавающая в воздухе над городом, просто издает голос претора, что его самого там нет. А вот банда мигом попряталась в темные углы. Даже баба убежала, бросив кружевной зонтик.

Голос грохотал все ближе, столпы света и мельтешащие в них бумажки приближались, и в тот самый момент, когда площадь с кострищем оказалась озарена ослепительным светом, Никита почувствовал, как путы на его руках кто-то перерезал.

– Погоди, не шевелись! – тут же шепнули ему на ухо. – Они заметят. Где твое оружие?

– На той стороне костра. А тебя, такого умного, думаешь, не заметят? Ты кто вообще?

– Не узнаешь, Петров? А я вот тебя сразу по голосу узнал. Жди, я попробую твое ружье достать.

– Пристрелят.

– Ну пристрелят – сам достанешь.

Человек, сидевший у него за спиной, отполз назад к дому и стал также, вдоль стены, где оставалась еще какая-то тень, огибать площадь. В какой-то момент в темноте белым пятном мелькнула знакомая белая сумка с красным крестом.

– Барчук! – удивленно улыбнулся Никита.

Он кинул взор на Махыча – тот дышал часто и неглубоко. Похоже, он был в бреду, и громоподобный голос с небес очень его тревожил.

Дирижабль продолжал плыть дальше важной, так и не окрылившейся гусеницей. Продолжал громыхать и сыпать листовками. На секунду Феликс даже засмотрелся на то, как они летят в пламя кострища – скукоживаются и тлеют, едва успевая коснуться его жарких языков.

Он полз за линией ускользающего пронзительно-белого света, видя впереди кучу сваленного на мостовой оружия, отчаянно надеясь, что успеет добраться до него раньше, чем чудовища, осмелев, покинут свои укрытия.

И он успел в последний момент – схватил ружье Никиты и еще пару револьверов и, уже встав на ноги, пустился наутек. Ему вслед грянули два выстрела – оба угодили в мостовую, только несколько дробин продырявили полу пальто и оцарапали ногу. «Голову на потом берегут, твари!» – подумал Феликс.

По ту сторону костра он бросил ружье уже стоящему во весь рост Никите. Сам быстро проверил револьверы – заряжены.

Вместе с Никитой они осторожно перенесли Махыча через ограду мостовой, но тут же им пришлось остановиться – из алого тумана по ту сторону костра слышался топот. Первым из него вылетел тощий «мелкий» (а может, его и послали вперед?) и сразу, на месте рухнул – выстрел Никиты снес ему полчерепа.

Остальные пошли осторожнее, с боков.

Одного из них Никита подстрелил, но не насмерть – ранил – и из тумана вместе с криком грянул ответный выстрел. Он угодил в стену дома далеко от Никиты, зато следующий попал бы в цель, если бы тот не упал на землю. Приподнявшись, выстрелил снова, но на этот раз промазал.

–. Барчук, гляди внимательней. Тут где-то еще одна сволочь затаилась, – произнес Никита негромко, почти прошептал. – Баба вряд ли вылезет… Да ляг ты уже!

Феликс, как по команде, рухнул на четвереньки. До этого он стоял с двумя дуэльными револьверами в совершенной растерянности, покачиваясь на полусогнутых ногах, словно никак не мог решить, падать ему, убегать или стоять на месте.

От выстрелов он вздрагивал всем телом, словно каждая мышца, каждая клетка его тела вдруг сама собой понимала, что ее существование может сейчас оборваться. Уже лежа на мостовой, он сам вдруг пальнул в сторону первого попавшегося ему на глаза движения в тумане, но то оказалась лишь обугленная доска, выпавшая из кострища. Зато из тумана выстрелили в ответ – мимо. Счастье, что они с Никитой лежали в тени, среди груд вытащенного из домов, но не сожженного хлама, так что головорезы могли стрелять только на звук. Зато им самим приходилось покидать спасительную тень, чтобы продвинуться вперед – и следующая перебежка стоила одному из них жизни. Никита выстрелил наугад по кому-то, метнувшемуся в тумане и убил его наповал.

– Бери Махыча, тащи его за дом, – тут же скомандовал Никита. – Я прикрою.

Феликс подполз к старику и, ухватив за ворот жилета, поволок – воровато, нервно, рывками.

Быстрее, быстрее! Только бы в переулок! Казалось, там безопасно, там весь ужас кончится. Вот, он покинет площадь и… ах ты, черт! Снова выстрел! И снова! Сейчас, сейчас…

На площади оставалось трое мертвых головорезов, один – раненый. Если этот умер от раны, а Никита сейчас застрелил еще одного, значит, остался последний. Вот, Никита убьет и его и все стихнет, все будет хорошо! Еще выстрел! Неужели, конец?

Феликс как раз втащил Махыча в переулок между домами и наконец поднялся на ноги. И тут из тумана, откуда-то сверху, на Феликса бросилась тень. Тень была тяжелая, от нее несло потом, спиртным и копотью. В темноте поблескивали круглые стекляшки, заменявшие ей глаза. В руке тень держала дубину с шипами.

Дальше все происходило очень-очень медленно.

Пальцы Феликса разжались, и Махыч осел обратно на мостовую. Феликс упал навзничь, и револьвер, выскользнув из кармана, бряцнул о мостовую. Тень занесла дубину над их головами. Феликс схватился за револьвер. Раздался выстрел.

Тень рухнула вперед – как и была, с поднятыми вверх руками, и удар дубины пришелся на мостовую прямо над головой Феликса.

Никита подоспел, но только для того, чтобы ударом ботинка отшвырнуть в сторону мертвое тело последнего головореза.

8. Пробуждение

Под утро Феликс проснулся, вернувшись из благостного небытия в непроходящий, удушающий кошмар. Пахло горьким желтым туманом и костром – все тем же страшным, прожорливым, огромным.

Он лежал на развалинах девичьей кровати под тюлевым балдахином – все также в одежде и маске, которая уже пропиталась вонью умирающего города.

Выбравшись из-за балдахина, Феликс выглянул в окно и увидел, что внизу на площади полыхают уже два костра: большой на прежнем месте и другой, поменьше, – ближе к переулку. Возле второго сидел на чугунной ограде Никита Петров. В тумане, просвеченном светом пламени, был виден только его силуэт.

Феликс надел очки и спустился вниз, уже как-то привычно, не задумываясь о том, что это за дом и кто жил в нем раньше.

На улице он молча подсел к Никите. Тот молча поглядел на него и протянул флягу. Феликс оттянул маску и принюхался – во фляге был какой-то крепкий и дорогой портвейн. Из чьего-то погреба. Он хотел вернуть флягу, но Никита оттолкнул его руку и буркнул:

– Надо, – и кивну в сторону костра. – За него.

– Уже? – выдохнул Феликс, в ужасе глядя на пламя.

– Крепко старику досталось. Перед рассветом пришел в себя, бредил. Сказал: «Хорошо, хоть помираю человеком…».

Феликс пригубил портвейн и отдал флягу.

– Как его звали?

– Алексей, кажется.

– Сколько ему было лет?

– Точно не знаю. Вроде бы пятьдесят …

«Значит, родился до вакцинации, – понял Феликс. – Значит, помнил, каково это – быть человеком…»

– Царствие ему Небесное.

– Не попадет он туда.

– Почему?

– А мы вместе с ним заводскую церковь громили. А если в вашем Царствии Небесном тоже сидит барье, то ему туда и не надо… Ладно, чего уж там! Пойдем, барчук.

– Погоди! – опомнился Феликс. – На соседней улице остались люди.

Никита недовольно нахмурился:

– Что еще за люди?

– Две женщины – бабушка с внучкой. Я пришел сюда вместе с ними.

– Бабы… – поморщился Никита.

– Я не могу их просто бросить!

– Да они, наверное, сами ушли давно.

– Тогда это будет на их совести. Прошу, Никита, хотя бы заглянем в дом.

Вроде бы нехотя, но рабочий согласился. Он взял свои оставшиеся вещи, сумку с кое-какой снедью, оставшейся от банды, и они, наконец, покинули площадь с догорающим костром.

Сьюарды, как оказалось, не ушли, а тихо-тихо сидели в спальне на втором этаже, рядом с мешками. У старушки в руках был кухонный нож, у Энни – сковорода. Выглядели обе довольно забавно.

Едва Феликс ступил на порог, Энни облегченно и радостно ахнула и опустила сковородку.

– Мсье Дурново, слава Богу! Как же мы…

Она осеклась. Дернулась было поднять сковородку, но тут же прижала ее к груди – слишком напугалась.

Вслед за Феликсом порог комнаты переступил Никита.

– Не бойтесь! Это – друг, – поспешил заверил Феликс.

– Нет, мсье Дурново! Это же чудовище. Они все сошли с ума!

– А вы как будто здоровые! – огрызнулся Никита. – Давайте, барахло собирайте и пошли.

– Что?.. – робко переспросила Энни.

– Вещи! – поспешил объяснить Феликс. – Если вы готовы, берите вещи и пойдем. Нам стоит поторопиться.

– Нет, – подала, наконец, голос миссис Сьюард. Говорила она совершенно спокойно и уверенно. – С этим существом я никуда не пойду.

– Чего она – идти не хочет? – переспросил Никита, который, похоже, довольно смутно понимал какую-либо речь, кроме русской.

– Она тебя боится, – перевел Феликс.

– Вот еще! Я в жизни бабу не обидел. Скажи, чтоб не дурила, старая перечница…

Никита шагнул вперед и потянулся было за вещами на полу, но миссис Сьюард, воинственно ахнув, полоснула по его плечу ножом. Нож повредил только кожаную куртку, не достав до кожи, но Никита шарахнулся прочь, крепко и от души обложив старушку по матери.

– Миссис Сьюард, что вы делаете?! – закричал Феликс, у которого в эту секунду сердце ушло в пятки.

– Этим чудовищам нельзя верить. Они могут разорвать вас на части голыми руками.

– Он не станет этого делать! Прошу вас – пойдемте. С ним будет намного безопаснее.

– Вы, видно, тоже лишились ума, мсье Дурново, раз готовы поверить этому существу, – тон миссис Сьюард сделался ледяным. – Мое последнее слово – вместе с чудовищем мы с внучкой не пойдем и не потерпим его присутствия рядом с нами.

«Что же я наделал? Как так вышло и где я ошибся? Может, вернуться, пока не поздно?.. Хотя, какое там…» – продумывал Феликс снова и снова, словно сказку про белого бычка. Он шел апатично и тяжело, как зомби, стараясь не отстать от угрюмого молчаливого Никиты. Сьюарды остались позади.

Каждый нес по мешку с теплыми вещами и с едой. Из оружия – ружье и все те же дуэльные пистолеты. Молчали.

Феликс молчал оттого, что его грыз жгучий стыд. Никита, наверное, злился.

Открытых пространств – широких перекрестков и площадей – они старательно избегали.

Пообедали одной банкой фасоли и несколькими галетами, воды выпили по два глотка на каждого.

Вскоре после обеда они увидели в просвете между домами пламя очередного кострища и множество смутных силуэтов, то ли пляшущих, то ли борющихся вокруг него. На балконе над кострищем стоял грузный, обвешанный тряпьем человек в противогазе и кричал что-то людям внизу. Кто-то в толпе заорал, поднялся галдеж.

Никита и Феликс переглянулись и побрели дальше.

На ночлег остановились в трехэтажном домике пастельно-розового цвета в конце переулка.

Судя по карте (да и по угадывающимся в тумане очертаниям монорельса и проводов фуникулера), это был их последний ночлег в пути. Назавтра они должны были прийти в Транспортный узел.

На закате окна в переулке полыхнули красным – словно несколько солнц за пеленой тумана – и погасли. Наступила глухая вавилонская тьма.

Устроились в комнате на втором этаже – в просторной гостиной с широкими нетронутыми окнами и стеклянным балконом-фонарем. Был здесь и камин – он смотрел внутрь комнаты, так что с улицы оставался невидим разведенный путниками слабый огонь.

Только в эту секунду, когда затрещали в пламени доски разломанного ящика из комода, Феликс до конца осознал, что остался один на один со странным, возможно опасным, совершенно незнакомым ему существом. Будто с дикарем в джунглях… А деваться некуда – одному в джунглях страшно.

На ужин съели несколько кусков вяленого мяса и банку апельсинового джема все с теми же галетами, причем от джема Никита то и дело морщился.

– Чересчур сладко!

Первым остался дежурить Феликс. Никита просто сказал ему, чтоб разбудил, когда станет невмоготу, а сам растянулся на полу, укрывшись курткой, и мигом заснул.

Часов в этом доме не было, так что Феликс не знал, сколько просидел, таращась и вслушиваясь в темноту. Когда он, наконец, проснулся от секундного сна, вздрогнув всем телом, то решился разбудить Никиту.

Уже далеко за полночь из глубокого сна без сновидений его вырвал дирижабль, вновь плывущий над городом и говорящий голосом Джейсона.

– Ублюдок… – устало вздохнул Феликс, глядя, какчерно-белый узор тени ползет по потолку и стенам. – Как же он мне надоел.

– Охота ему людей будить, – вдруг согласился Никита. – Как нарочно.

Феликс украдкой глянул на рабочего. Просто вырвалось или и вправду хочет поговорить?

– Что ты помнишь о пробуждении? – решился он спросить, когда дирижабль отдалился.

– О чем?

– Как ты очнулся? Тогда, две недели назад… Как осознал себя?

9. Рассказ Никиты

– Осознал, что задыхаюсь…

Сначала думал, что бледный красный дым мне просто с устатку мерещится. Потом вдохнул и почувствовал его в горле, в груди. Не как гарь – к ней-то уже давно привыкли – она горло подерет да отпустит. А эта дрянь в кровь пробралась. И я, и весь цех, как подкошенные, рухнули.

В себя пришел, слышу – тишина. Я в первый раз тишину услышал – в жилых корпусах тоже вечно шум стоит. А тогда только надзиратели что-то друг другу кричали. Механизмы встали. Знаешь, барчук, они такие красивые, когда стоят неподвижно – как большие звери. Только без шкур.

Я лежал и не мог вспомнить, где я и почему лежу. Рядом был Махыч – мы в тот день вместе «на угле» стояли. Он проснулся, помню, и шустро так подскочил. За грудь схватился, за голову, стал кругом, как ошпаренный, оглядываться.

Подошел надзиратель, стал меня расталкивать. Сам бледный, глазенки бегают. Видно, перепугались, что завод встал. «Поднимайся, – говорит, – паршивец! Живо, а то разлеглись, как бревна». Я по привычке послушался, а он возьми и огрей меня кнутом. Они же кнуты носят, но не при вас, не при барье, конечно. И вот что странно – раньше нам всем казалось, что это нормально. А тут вдруг меня такая злость взяла! Ну один удар я, может быть, и стерпел бы, но он, сволочь – и второй, и третий! Я не выдержал – и как дал ему в ухо. Тут он и помер. Мы его кинули в печь и побежали вон из цеха. А там уже и с другими встретились – они тоже своих надзирателей порешили.

Дорогой нам церковь попалась – была на заводе такая, неказистая, на перекрестке между цехами.

Поп на крыльцо вышел – и давай голосить: «Остановитесь, бесноватые, Бог все видит и вас покарает, если надзирателей не послушаетесь!». Толпой его снесли. Кажется, зашибли. Потом церковь погромили и рванули к большим воротам.

Ворота открыты, да весь выход решеткой перегородили. По ту сторону оставшиеся надзиратели стояли с ружьями и пистолетами.

Мы на решетку навалились, а они знай орут: «Возвращайтесь назад! Расходитесь по назначенным местам». А как разойдешься, если за тобой еще на полкилометра народу? Они давай по нам палить.

Ну тут уж и мы озверели. Кто смог дотянуться – похватал их за грудки, за руки и об решетку их морды расквасил. Я лично одного такого смял. Потом полез наверх, Махыча за собой потащил.

Остальные тоже – лезли, лезли, пока всю решетку не заняли. Так и повалили ее. Сколько народу передавили – о том и думать не хочу. А тогда вообще никто ни о чем не думал…

Наверх вылезли. Знаешь, барчук, раньше ведь и в голову не могло прийти такое – выбраться наверх.

Там темно было, только в некоторых окнах свет еще горел. Мы вылезли прямо посреди дороги. Видел бы ты, как народ от нас бросился врассыпную!

Кто-то приволок с собой одного еле живого надзирателя. Я ему морду набил еще раз, куртку вот эту с него снял и заставил показать дорогу к дому хозяина завода.

По пути какие-то лавки громили. Зачем? Да черт его знает! Злые были.

У тебя дома уже весь народ кто куда разбежался. Окна кто-то побил – не мы первые по этой улице злые шли.

В доме мы все разворошили. Все пошли на второй этаж, а мы с Махычем приметили дверцу под лестницей. Пихнули посильней, а за ней – комнатка. А в комнатке – твой папаша стоит и пистолетом в нас целится.

Вот не знаю, что со мной тогда сталось – казалось бы, уж бояться некого и нечего! – но я весь так и обомлел. Встал, как вкопанный, смотрю на него, он – на меня. Вдруг он так странно произносит: «Никита?..». Представляешь – запомнил, как зовут! А у меня словно с сердца схлынуло: свое имя услышал – и вся злость прошла. Жалко его стало. Старый ведь, почти, как Махыч. Ну, пока остальные наверху громили, я его вывел через кухню. Куда пошел – не знаю…

10. Транспортный узел

Шаг за шагом туман стал тускнеть и, наконец, они вышли в настоящую пропасть чистого воздуха, пронизанного кое-где струйками дыма от костров. Сплошная желтая горечь сменилась запахом машинного масла, механизмов и – быть может, Феликсу лишь померещилось? – даже еды.

Попав в просвет, они так обрадовались, что припустили вперед, забыв об осторожности. Тут же грянул выстрел. Предупредительный – в мостовую за несколько шагов от них.

– Стоять! – раздалось из одного из окошек. – Ни с места!

Путники замерли и дождались, пока к ним подойдет дозорный. Это оказался высокий крепкий парень, явно рабочий, темноволосый и очень молодой. На гостей он смотрел нарочито грозно.

– Кто такие, зачем пришли? Рожи покажите!

– А вы чего зря палите? – буркнул Никита, стягивая маску и поднимая очки на фуражке машиниста. – Могли бы и просто окликнуть.

– Окликнули одного такого – потом двух своих не досчитались.

– Вы что же, не видите, что мы – свои?

– Сейчас и не разберешь, кто свой, а кто – нет. Свои теперь за милую душу головы режут. Кто такие и зачем пожаловали?

– Никита Петров, рабочий. Услышал, что в Транспортном узле нормальный народ собирается, и пошел. Барчук вот по дороге прибился. Тоже не промах, меня здорово выручил.

– Ладно. А барчука как звать?

– Феликс Дурново, – поспешил самостоятельно представиться Феликс. – Я надеюсь найти здесь своего отца.

– Дурново? Имя знакомое. Командир, пропускать? – крикнул парень наверх.

– Пускай! Только проводи. Ирландца старого вместо себя пришли.

Парень махнул рукой невидимому командиру и повел Никиту и Феликса за собой.

На соседней улице обнаружилась еще одна застава – здесь уже сидели, не таясь, человек шесть, кипятили над костерком воду в большом медном чайнике. И Феликс мог бы поклясться, что парень, возившийся с чайником, родом из Верхнего города.

Проходя мимо них, конвоир обратился к усатому, коренастому мужичонке, отдыхавшему на тюках:

– Эй, Орали, к командиру! К ко-ман-ди-ру!

Мужичонка отмахнулся под общий хохот, принял ружье и зашагал в сторону заставы.

– Вероятно, он О’Райли? – предположил Феликс, когда они прошли еще вперед.

– Черт его знает – он же по-русски не говорит. Да он ведь и не обижается.

За следующим поворотом улицы их взорам открылось то, что раньше было большим вокзалом, и вокзальной площадью, и платформами, и путями, а теперь стало неровной обширной местностью, заставленной шалашами, лачугами и наспех поставленными домишками. На многих балкончиках трехэтажных домов, предназначенных для работников вокзала или бывших раньше гостиницами, сушилось белье. На новоприбывших и их конвоира обитатели Транспортного узла поглядывали, но в целом не обращали особого внимания.

– Как вам удается поддерживать здесь чистый воздух? – спросил Феликс.

Конвоир сделал было умное лицо, но тут же поморщился.

– А пес его знает. Там что-то под полом есть, людей гоняют посменно. Барье сначала артачилось, а потом пару раз по морде получило и стало ходить, работать.

«Значит, в Транспортном узле собственная система вентиляции, работающая на собственных двигателях», – понял Феликс. В глубине души его, конечно, покоробило осознание того, что его отцу тоже могло достаться. Хотя потом подумалось, что отец даже в старости не стал бы отлынивать от работы, когда надо.

Они спустились в эту своеобразную долину, напоминавшую заброшенный рынок, прежнее прибежище заговорщиков, и пошли по широкой извилистой дороге между разномастных людских жилищ.

– Я смотрю, многие тут всерьез обосновались, – заметил Феликс.

– Как-то жить надо, – пожал конвоир плечами и тут же угостился куском жареной колбаски со сковороды, шкворчащей в опасной близости от дороги. Старуха, жарившая свою, похоже, не слишком свежую снедь, проводила кусочек равнодушным взглядом. Была ли это уже привычная готовность поделиться с ближним в тяжелые времена, или такое поведение вооруженных людей уже ни в ком не вызывало удивления? Конвоир продолжал: – Для многих уже неплохо. Они же ничего, кроме своих клетушек и цехов, не видели.

– А что думаете делать дальше?

– Не мы – они думают.

Парень указал на диспетчерскую башню на углу вокзальной площади. Ее стеклянный купол был весь разбит и макушкой касался горьких облаков, но в некоторых окнах самой башни, несмотря на ранний час, горел свет.

– Кто «они»?

– Вальтер, принцесска и брат претора. Долго думают, давно не показывались.

Феликс опустил взгляд с башни на море крохотных крыш, на море людей. Кто из них из Верхнего города, кто – из Нижнего? Он смотрел и уже не мог отличить.

И вдруг, за целым рядом палаток, составленных из цветастых занавесок, Феликс увидел… здоровенного железного «паука». Он остановился, протер глаза, желая убедиться, что это не мираж, не причудливо обнажившиеся внутренности какого-то механизма. Но нет! Это был хорошо знакомый ему «паук», которого Феликс в детстве излазал вдоль и поперек, когда вместе с отцом бывал в гостях у лорда Джереми Блейка, и чей старший брат упокоился где-то в европейской пустыне.

– Нам туда – к «пауку»! – воскликнул он, хватая Никиту за рукав. – Там наши! Если отец здесь, то он вместе с лордом Блейком!

Конвоир нахмурился.

– Это тот сумасшедший, который рассказывает, что с Вавилона слезал? Так он – лорд? Вот уж не подумал бы. Ну пойдемте.

Они свернули с широкой дороги и дальше пошли между домиками и шалашами, в какой-то момент совсем потеряв «паука» из вида. Пару раз в тени палаток Феликс, кажется, заметил знакомые лица – кого-то из слуг, – но слишком торопился к «пауку». Расспрашивать остальных он будет после, если не найдет отца.

Возле «паука» стояла настоящая военная палатка, сохраненная со времен Войны Империй, в нескольких шагах от входа в нее горел костерок в кольце из булыжников мостовой. У костерка сидел, помешивая алюминиевой ложкой похлебку в котелке, пожилой человек в накинутом на плечи пальто.

– Эй, дед! – окликнул его конвоир. – Эти двое, вроде как, к вам.

Человек в пальто поднялся, обернулся, хмурый и не слишком довольный, – и Феликс узнал отца.

Николай, похоже, в первое мгновение не поверил в то, кого видит перед собой. Даже когда сын обнял его, он отстранился, всматриваясь в чумазое лицо гостя.

– Феликс! – ахнул он, наконец. – Господи, как ты здесь оказался? Я уже не надеялся тебя увидеть! После всего, что было… Как ты меня нашел?

– Я решил, что к Джейсону ты точно не пошел бы. Заглянул к нам домой. Там вот кого встретил…

Феликс указал на мнущегося в стороне Никиту. Конвоир уже ушел, махнув рукой на семейную сцену, и рабочий, похоже, думал о том, чтобы улизнуть вслед за ним. Но Дурново-старший в порыве радости бросился обнимать и Никиту.

– Дорогой ты мой! Ты, наверное, наш ангел-хранитель!

Никита от неожиданности чуть не сел на шалаш за своей спиной.

– Папаша, успокойтесь! Идите вы со своим ангелом!..

Николай рассмеялся, отпустил рабочего и снова обнял сына.

Из палатки вылез заспанный лорд Джереми Блейк. Он тут же крепко пожал Феликсу руку и, кажется, лишь в этот момент поверил, что тот жив и стоит перед ним.

Ужинать сели все вместе, в палатке. Никита, к изумлению Феликса, вновь почему-то смущался, но уже, конечно, не так сильно, как на прошлое Рождество у них дома.

Быстро, стараясь не слишком отвлекаться от жидкой похлебки из вяленого мяса и овощных консервов, рассказали они о том, как добрались до Транспортного узла. О Сьюардах Феликс говорил с тяжелым сердцем, хотя никто и не взялся его осуждать.

– Ну, а что дальше думаете делать? – спросил Никита, когда рассказ и супзакончились.

Старики вздохнули и переглянулись.

– Если бы я знал, – отвечал Блейк, – я бы не сидел, а делал. Увы, нам остается только ждать и уповать на то, что те, кто сидит в башне, те, кто все это заварил, знают, как городу жить дальше.

Николай через стол посмотрел на Феликса – он отлично помнил их короткий разговор накануне свадьбы с Софией.

– Ты никому не рассказывал? – спросил Феликс.

– Конечно, нет.

Лорд Блейк удивленно посмотрел на обоих.

– О чем вы?

На всякий случай взглянул на Никиту. Нет, этот вроде бы не в курсе.

– Должен признаться, – заговорил Феликс. – Я участвовал в заговоре вместе с Софией и Вальтером…

11. Рассказ Феликса

Сам не знаю, как все произошло, как началось. Поначалу все мы считали Вальтера чудовищем и не доверяли ему. Кристиан вообще хотел убить. А потом, один за другим, мы стали подпадать под его влияние. Первым был доктор Шольц – бунтарь в его душе жаждал действия. Потом, разумеется, София, потом – я. Дольше всех держался Кристиан, и мы считали его дураком.

Вальтер обладает невероятной властью над людьми. Не знаю, был ли это гипноз или просто… Хотя, я не знаю, где кончается просто впечатление от его личности, и начинается гипноз.

Тому, что он говорит, хочется верить абсолютно. Да ты и веришь – пока слышишь, пока видишь его.

Он убедил нас действовать немедленно. Но, должен признаться, мы и сами были рады начать действовать. Ведь говорят, что даже с помощью гипноза нельзя заставить человека делать то, чего он совершенно не хочет делать. Верно?..

Самым удобным и быстрым (и самым безрассудным и бесконтрольным!) способом исцеления города оказалось распыление раствора в виде газа через вентиляцию. Стоило пустить его в основные вентиляционные узлы, и он сам собой заполнил бы весь город…

Что за раствор, спрашиваете вы?.. Панацея, созданная из моей крови. Отец хорошо сохранил мою тайну, но теперь, вижу, пришло время ее раскрыть. Я родом из Нижнего города – никакой не русский дворянин, а всего лишь сын безымянной прачки. Моя кровь – возможно, последняя чистая и здоровая кровь Нижнего города – стала основой для лекарства.

Итак, мы решили действовать. Оставалось выбрать момент, и тут Вальтер не стал спешить.

Он сказал, что нужно ждать какого-то громкого события, которое могло бы стать ширмой, световым занавесом для нашей вылазки. Хотя, не знаю, что именно было так нужно ему – ширма или роскошные декорации. Мы ждали довольно долго, пока претор не объявил о бале. Сам не знаю, зачем именно Джейсон решил его затеять. Не допускаю и мысли о том, что он и вправду верил в его магическую силу. Если так, то он и вправду спятил, сидя в своем дворце. Впрочем, Вальтер...

План был целиком его, от начала и до конца. Конечно, он решил не ограничиваться теми условиями, что предоставил Джейсон. Ему нужно было знать наверняка, что дыхание – последнее, о чем будут помнить и думать подданные претора и он сам.

Вальтер прикинул, что самым дорогим сокровищем Джейсона, на которое он возлагает самые большие свои надежды, является София. Значит, несчастье должно случиться с ней. Когда исчезает или гибнет жена, первый подозреваемый, разумеется, супруг. Значит, я должен остаться невредимым, но молчать, потому что при желании палачи Джейсона вытянули бы из меня все, что я знал, и даже немного больше. И мне предстояло уснуть. Он загипнотизировал меня, но уснул я не сразу. Для того, чтобы «выключить» меня в нужный момент, он придумал кодовую фразу – цитату из одной шекспировской пьесы.

Меня это даже не встревожило – настолько было сильно обаяние и сила воли этого странного человека. Я старался держать свои впечатления при себе, и мне казалось, что со стороны я равнодушен, сдержан и холоден. Дурак!

Все мы были дураками. Потому что не представляли, что будет, когда то, к чему мы так отчаянно стремимся, наконец, свершится. Мы не могли даже вообразить, какими станут рабочие и слуги после «пробуждения». Боролись за тех, о ком не имели представления.

Хотя, может быть, Вальтер имел. Об этом я и хочу его спросить сегодня.

12. В сборе и в ожидании

– Как, по-вашему, возможно попасть в башню?..

Феликс поглядел на отца, лорда Блейка и Никиту, ожидая ответа и какой-то реакции на свой рассказ. Никита, похоже, решил, что барчук рехнулся. Лорд Блейк глядел недоверчиво то на Феликса, то на Дурново-старшего, который с удрученным видом катал пальцем по столу маленький камушек.

– Почему же не реально? – вздохнул Николай. – Там нет толпы охраны или крепостного рва. Постучи – может, и откроют.

– Ну-ка встань, – вдруг велел Никита Феликсу, да так грозно, что все присутствующие напряглись. Но Феликс все же послушался и встал из-за стола.

Никита тоже встал и отвел его на пару шагов в сторону.

– Ты чего? – спросил Феликс.

– Стой.

– Никита, да что такое?

– Стой, говорю. Тверже стой! Ноги чуть расставь. Сейчас проверим, какой ты рабочий!

С ужасом Феликс (да и Николай с лордом Блейком) смотрели, как Никита отступает на шаг назад и заносит руку для удара.

– Не на... – только и успел произнести Феликс, прежде чем кулак Никиты врезался ему в скулу – с треском, со звоном, с искрами. С точки зрения Феликса, конечно.

Он качнулся назад, еле успел сделать несколько мелких, торопливых шажков назад и уперся в угловой столбик палатки. Николай подбежал и подхватил сына, прежде чем тот осел на землю.

– Устоял. Не помер, – отметил Никита.

– Вы ума лишились? Что еще за эксперименты?! – не сдержал эмоций Николай.

– Что орете, папаша? – недовольно пробубнил Никита. – Ничего я ему плохого не сделал. Вот он, целехонек.

– Я... Я нормально, – заверил Феликс. Язык немного заплетался, окружающая обстановка покачивалась и пульсировала, но треск в голове потихоньку стихал. В глубине души он, конечно, заподозрил, что Никита бил не в полную силу.

Снова сели за стол, и лорд Блейк налил Феликсу бренди.

– Мой вам совет, – сказал он, вкладывая стакан в руку юноши. – Никому в лагере не рассказывайте о своем происхождении и участии в заговоре. Джейсона тут не жалуют, но народ собрался разный.

Вскоре Никита с Феликсом вновь отправились в путь – в уже недолгий, к башне.

Вся площадь была заселена и застроена очень плотно – едва нащупывалась тропа между жилищами, – но перед входом в башню оставалось свободное пространство метров в десять. У запертой деревянной двери не было никакой охраны. И стояла тишина. Люди, живущие на границе этого свободного пятачка, старались не шуметь и говорили вполголоса. Удивительно, что у собравшихся здесь жителей еще сохранялся трепет даже перед такой зыбкой, временной властью.

Начиналась эта полоса молчания от стены из белого кирпича, огибала башню и упиралась в... бронированный паровоз. Едва выглянувший из депо, теперь он каким-то чудом и за каким-то чертом был целиком вытащен на платформу.

Когда Феликс что есть силы ударил в деревянные двери, все вокруг, как один, вздрогнули и поглядели на Феликса, как на безумца. Ударил один раз, второй, третий, даже повторил условный стук, которым они пользовались в логове возле заброшенного рынка.

– Да откройте же! – крикнул он, наконец. – София, Август, Крис! Это я – Феликс!

Люди из крайних палаток насторожились, оставили свои обыденные дела и стали наблюдать за происходящим.

Через секунду-другую сверху раздался скрип. Из кабины, нароста на стене башни, опустился на землю подъемник – доска на веревках.

– Сумасшедший дом, – фыркнул Феликс. – Идем.

– Вдвоем не поместимся.

– По очереди поднимемся.

– Тогда я первый. Ты – ладно, а остальному барью не доверяю. А вот взглянуть на того, кто все это затеял, охота.

Никита ступил на доску. Наверху помедлили – видимо, совещались – а потом стали поднимать. Тяжело, неровно, рывками.

Конечно, сам Вальтер не стал марать руки о подъемник, а орудовали там Август с Кристианом. Зато Феликса поднимал уже сам Никита – в два хвата, быстро, как на лифте.

Наверху ждали они втроем и даже София. Никита встал чуть в стороне и равнодушно наблюдал за радостной сценой приветствия.

– Что, скучали по мне? – спросил Феликс у Софии и Шольца, первыми бросившихся его обнимать. София была в непривычно простом платье и почему-то с короткими, до плеч, волосами.

– А как же? – усмехнулся доктор. – Все-таки, считай, одна семья.

Обнял Феликса даже Кристиан, обычно довольно холодный и сдержанный.

– Рад, что ты смог добраться до нас. Мы боялись, что ты сгинул где-то.

– Отлично выглядишь! Артикуляция, как я слышу, восстановилась.

– Полностью! – радостно воскликнул Шольц вместо Кристиана. – Это – моя лучшая операция, клянусь вам!

– Только мне пришлось пережить несколько часов на электрическом стуле, – хмыкнул Кристиан, но все же улыбнулся. Крайне непривычно было видеть его подлинные эмоции.

Когда они расстались, перед самым «пробуждением», лицо Кристиана, восстановленное Шольцем, слепленное заново, было совершенно недееспособно. Он еле шамкал вместо того, чтобы говорить, а проращивание нервов в новой ткани выражалось в дергающихся, как от нервного тика, щеках. Отторжение было невозможно, благодаря «киселю», а чтобы окончательно оживить ткани, Шольц взялся проводить через них легкий электрический ток – через длинные тонкие иглы, проводками соединенные с генератором.

Теперь же Кристиан стоял и улыбался, дивно похожий и на Джейсона, и на старого претора.

– Может, представишь своего молчаливого друга?

– Конечно! – опомнился Феликс. – Это Никита Петров, рабочий с нашего завода. Вот, встретились по пути.

– Не буйный? – поинтересовался Шольц.

– Нет! – заверил Феликс. В самом деле, почем им знать, откуда взялся «фонарь» у него под глазом. – А вы рассказывайте, что думаете делать. Почему сидите тут, не выходите к людям? Вальтер здесь?

– Где же ему быть? – хмыкнул Кристиан. – Сидим, ждем, когда разведка от дворца вернется. Уже третьих посылаем.

– Кого посылаете?

– Самых рьяных с площади. Сами вызвались.

– Потому и не возвращаются, что слишком рьяные, – заметил как бы про себя Шольц и обратился к прибывшим: – Пойдемте же!

Наконец, они вышли из тесной комнаты с подъемником и через полутемный, пахнущий сыростью коридор прошли в помещение, более всего напоминающее комнату отдыха. Тут же, в углу была оборудована импровизированная кухонька с примусом.

– Вы голодны? – спросила София.

– Нет, ночевали в палатке у моего отца и лорда Джереми Блейка. Зачем ты обрезала волосы?

– Не смогли распутать ту прическу, что соорудили мне парикмахеры перед церемонией. Но так даже удобнее.

Все расселись по проваленным, обитым гобеленовой тканью диванам. Кроме Никиты.

Обведя взором присутствующих, он произнес:

– Где тот, кто все это затеял? Я хочу его видеть.

– Сейчас сидит в зале для совещаний, – ответил Шольц. – Только он не любит, когда его беспокоят.

– Сильно занят?

– Он, можно сказать, работает – думает, что делать дальше.

– А я ему помогу подумать. Может, чего подскажу. Ведите, господа.

13. Что делать?

Никита, едва сдерживая скорость своей походки, шел за Шольцем. Все остальные – следом. Преодолев коридор и винтовую лестницу, они оказались на площадке перед высокими дверьми. Здесь было довольно темно (единственным источником света служило полукруглое оконце над верхней рамой двери) и тесно.

– Прошу, – вполголоса произнес Шольц. – Стучи, заходи, разговаривай.

– Как его звать?

– Вальтер. Господин Корф.

– Господа кончились!

Двери распахнулись сами. На пороге, хмуро глядя на собравшихся, стоял Вальтер, одетый, словно служащий заводского начальства – в высоких и грубых сапогах, серой рубахе и брюках на подтяжках, в накинутом на плечи гигантском каракулевом жилете.

– Прекратите шептаться тут. Феликс? С возвращением. Мой гипноз хорошо подействовал?

– Даже чересчур.

– Кто это?

– Никита Петров.

– Из рабочих.

– Да, из рабочих, – ответил уже сам Никита. Хмуро и решительно смотрел он на Вальтера, Вальтер – спокойно и непроницаемо глядел на Никиту. Феликс подумал, что он сам вряд ли выдержал бы такой взгляд «господина Корфа». А еще он заметил небольшую деталь, над которой раньше не задумывался – Никита с Вальтером почти одного роста. Вальтер пониже, но самую малость.

Вдруг София выступила вперед.

– Ради Бога, Корф, скажите нам честно, если вы не представляете, что делать в сложившейся ситуации!

– Что вы вообще планировали делать? – вторил ей Кристиан.

Вальтер улыбнулся и произнес тихо:

– А что планировали делать вы?.. Проходите. Не будем же мы решать судьбу города на пороге.

Все вошли. Из зала открывался прекрасный вид на площадь, сплошь занятую народом, и на окрестности вокзала. При виде общей картины упадка и разрушения у Феликса тоскливо заныло сердце. Это был не сон и не временный болезненный бред – он вернулся к началу, пройдя полный круг. Все круги. Только вот Никита – не Вергилий. Да и сам он – не Данте.

Сели за длинный стол, укрытый зеленым сукном: Вальтер и Никита – на оба конца, напротив друг друга, остальные – Феликс с Кристианом и Шольц с Софией – по бокам. Август, впрочем, сел не сразу. Продолжая стоять, как на научном заседании, он заговорил:

– Спрашиваете, что мы планировали делать? Осторожно, по мере наших сил и возможностей, исцелять людей. Пядь за пядью, район за районом.

– И как долго вы планировали это делать?

– Пока не исцелили бы город.

Вальтер искренне, заливисто рассмеялся.

– Садитесь, доктор.

– Сяду, когда вы изложите свой план.

– Тогда вам долго придется стоять. Плана у меня нет. Был – лет двадцать пять назад. Когда проснулся, понял, что действовать надо немедля. Иначе просто упустили бы момент.

Кристиан зло усмехнулся.

– Скотина.

– А вы – бездельники. Доктор, сядьте уже, наконец.

Шольц уперся в стол костяшками пальцев, но все же медленно опустился на место. Вальтер поглядел через весь стол на Никиту.

– Ну а ты что скажешь? Ты знаешь, что именно произошло?

– Да уж знаю. Вот этот барчук все рассказал. Хотя, какой он, к черту, барчук?

– Значит, действительно в курсе. Скажи теперь, что ты обо всем этом думаешь? А то мы старались ради таких, как ты, да вас самих спросить забыли.

– Раньше и спрашивать некого было.

– Значит, не зря все?

– Не зря.

Снова поднял голову Шольц.

– Но метод! Стоило ли делать именно так?

– А какая теперь разница? – поинтересовался Никита. – Проснулись… Вы скажите, как жить дальше.

– Лично мне думается, – продолжил Вальтер, – что план у нас может появиться довольно скоро. Как только будут вести от дворца…

– А я бы не стал на это надеяться, – резко ответил Август. – Никто из предыдущих соглядатаев не вернулся. С чего бы ситуации измениться именно сегодня?

– Потому что она уже меняется, – Вальтер указал на Феликса.

– О да! Это знамение!

Тут Никита подал голос, оборвав утомивших его господ:

– Если надо лезть куда-то к черту на рога, а потом вернуться, то я готов. А, барчук, может сходим?

– Сейчас вы никуда не пойдете, – ответила София, избавив Феликса от необходимости не только отвечать, но и думать над ответом. – Будь что будет! Дождемся вечера.

14. Вестник

Ближе к вечеру, когда крыши Вавилона сделались розовыми, а нутро – черным, у заставы на границе Транспортного узла завязалась перестрелка. Она быстро стихла, в отличие от волнения в палаточном городке. Море под стенами башни пришло в движение, множество возгласов и шепотов слились в неопределенный густой гул.

Примерно через час, с трудом преодолев путь через площадь, к башне прорвался один из бойцов заставы – он волок на себе окровавленного человека с плечом кое-как перетянутым грязной тряпицей.

С башни спустился подъемник и забрал раненого. Боец с заставы остался стоять, почесывая голову, а затем, видя, что его в башню не зовут, развернулся и вновь растворился в людском море. Но не сразу: несколько раз он остановился ответить на расспросы людей и еще раз-другой – перекусить у чьей-то жаровни.

Матвей Рогожин был первым и единственным вернувшимся из шести соглядатаев. Первые двое ушли больше недели назад, когда народ только-только стягивался – кто в Транспортный узел, кто – ко Дворцу. Через два дня – еще двое, а затем – Рогожин с Джейком Греем.

В то, что вернутся именно эти последние, уже никто из заговорщиков по-настоящему не верил. Тем более что вернется Матвей Рогожин, которому было тридцать пять – возраст очень солидный для рабочего.

Ранения его оказались неопасными, хотя он и потерял довольно много крови. Его усадили перед огромным окном в конференц-зале, стали зашивать раны и поить сладким чаем вприкуску с вяленым мясом. Непрестанный, нарастающий шум под окнами старались не замечать.

– Нас предали, – первым делом сообщил Рогожин.

И он рассказал, что увидел у стен дворца.

В целом лагерь похож на тот, что в Транспортном узле: тоже стоят палатки и даже времянки. Во времянках в основном живут господа, которых по каким-то причинам не взяли в сам дворец. На самом деле, внутрь допускают достаточно многих – вельмож и самых ярых головорезов, что пришли из города, – но мало кто потом выходит обратно. Что происходит внутри, и кто из них до сих пор жив – неизвестно.

И по всему лагерю стоят колья с головами – многие охотно послушались приказов с дирижабля и принесли по четыре головы. Чьих – никто не выяснял.

На Рогожина и Грея, пришедших без отрезанных голов, поглядывали с недоверием и даже легким презрением.

Все в том лагере мечтают войти, хотя бы заглянуть во дворец, все мечтают пойти чистить город от бунтовщиков – и особенно Транспортный узел – под знаменами Джейсона. Все уверены, что там собрались сатанисты и варвары, которые желают ввергнуть мир в новое средневековье. Многие уже готовы выступать по первому повелению.

Тамошние рабочие вполне разумны – распыленная сыворотка подействовала на них не хуже, чем на других, – но они свято верят, что если они будут исправно служить претору, то он осыплет их милостями и позволит работать меньше.

Самые деятельные из тех, кого так и не взяли во дворец, организовали Отряд Правопорядка – они следят за тем, что творится в лагере на площади, и по своему усмотрению казнят тех, кто кажется им опасным для общества, пополняя лес кольев с головами. Общество по большей части довольно тем, что его чистят от «паразитов», и ходит смотреть на казни. Если не идешь с ними – тебя опять начинают подозревать невесть в чем.

А еще первые два соглядатая – Свенсон и Барков – теперь сами в Отряде Правопорядка. Как и зачем они в него влились – кто знает? Рогожину они, разумеется, ничего не объясняли, когда заметили его вместе с Греем в толпе. Чтобы успеть убежать от них, пока окружающие сознательные граждане не поняли, что происходит, пришлось разделиться. Рогожина преследовали до Транспортного узла.

Судьба Грея осталась неизвестной.

***

Вокруг Транспортного узла стали расти баррикады: это не было лишним и со стратегической, и с практической точки зрения – хоть как-то занимало тревожный народ. Чего можно ждать, не знал никто: следующий дозор, отправленный ко дворцу, не вернулся. Бог знает почему – были ли они схвачены Отрядом Правопорядка или сгинули в бою с одной из банд, скорее напоминающих племена?..

Оставаться спящим медведем в своей берлоге было и глупо, и опасно. Как заглянуть на площадь у дворца, оставшись живым и незамеченным?

На крышах и чердаках домов и подсобных строений вокруг дворца, разумеется, дежурили посты дозорных. Так что оставались либо подземные ходы, либо… воздух.

Дирижабль все еще летал над городом каждую ночь, и летательный аппарат небольшого размера вполне мог в его тени (а то и вовсе на буксире) подлететь ко дворцу претора.

Для разговора с советом заговорщиков с площади доставили лорда Джереми Блейка, который, едва услышав о создании разведывательного летательного аппарата, сам был готов воспарить над грешной землей. Но, разумеется, попросил время – все спроектировать, прикинуть и просто-напросто найти материалы среди того металлолома, что в изобилии имелся в округе.

Пока лорд Блейк творил, решено было отправить отряд в разведку подземельями.

Первым в отряд вызвался Шольц – его тянуло взглянуть на то, во что теперь превратился Нижний город.

Шел Никита, а с ним вызвался и Феликс.

Вместе с сыном хотел идти и Николай Дурново, но его убедили, что он будет полезнее, если останется и поможет лорду Блейку. Скрепя сердце, Николай согласился, хотя ему страшно было вновь отпускать сына, да еще и в Нижний город.

В последний момент к отряду присоединился и Матвей Рогожин – он оправился от ран, жаждал действия и хоть немного мести.

15. В полутьме

Спустились вниз по кромке Вавилона – по тем же лестницам и галереям, по которым когда-то поднимались Дурново-старший, Джереми Блейк и Брукс после странствий по Европе и Нижнему городу. Теперь добавилось ржавчины, и полотно Транссибирского тоннеля обрывалось в нескольких километрах от края полиса, словно оторванное щупальце.

Шли быстро и тихо, помня задание: разведать обстановку, в бой не вступать, не обнаруживать себя.

Взятую карту ни разу не достали из сумки – шли по памяти Шольца.

Вначале двигались вдоль края, по полотну узкоколейной железной дороги, затем свернули внутрь Нижнего города.

Так они оказались на юго-востоке Альфа-Вавилона. Здесь концентрация промышленных мероприятий была меньше, чем на северных или на юго-западной окраинах, так что они на своем пути прошли всего одну затихшую фабрику.

Путники приближались к богатым районам, раскинувшимся наверху, а значит, внизу начинался аграрный сектор – источник свежей пищи для господ.

Сперва вступили в гигантское, словно бесконечное пространство, освещенное уже перегорающими и гаснущими дежурными лампами, заполненное кадками с саженцами, решетками, оплетенными лозами, рядами деревьев. Видимо, именно отсюда продовольствие поставлялось напрямую во дворец и элитные кварталы.

Через этот заброшенный сад изобилия они шли несколько часов и к концу его, когда уже показались стены и накренившиеся ворота, поняли, что находятся здесь не одни. Многие кусты и деревья были тщательно ободраны, то тут, то там мелькали среди растений смутные юркие силуэты. В конце концов, некая фигура в лохмотьях проскользнула в ворота и растворилась в черноте за ними.

– Не все поднялись на поверхность, – пробормотал доктор. – Сюда приходят кормиться. Вы еще не представляете, господа, что может таиться в закоулках Нижнего города. Даже вы, Никита. Тут есть уголки, забытые от самого его сотворения, и там таятся странные существа со своими темными секретами. Из одного из таких мест, насколько я знаю, и был родом Чарли Беккер.

– Упокой, Господь, его душу и души его несчастных жертв, – вздохнул Феликс. После рассказов отца о трагических событиях, предшествующих его свадьбе, ему, семилетнему мальчугану, несколько ночей снился Чарли Беккер.

Далее, после непродолжительной буферной зоны, перед их взорами предстал настоящий кошмар. Когда-то (всего месяц назад!) в огромном ангаре, мало уступавшем по размерам аграрной зоне, находилась ферма с обширными загонами для животных. Теперь все животные были растерзаны и съедены – кто-то зажарен на разведенных тут же кострах, кто-то растащен на куски, кто-то, похоже, сожран на месте сырьем.

Здесь стояла тяжелая, осязаемая сладковатая вонь. Едва они ступили на территорию фермы, Феликс предложил найти обходной путь, но остальные оказались твердо уверены в своих силах и не захотели терять времени. Впрочем, на полпути все, включая Никиту, горько пожалели о своем решении.

Шольц, Никита и Рогожин рассказывали, что Феликс шел сам, но тот совершенно не помнил, как – очнулся уже в горестно воющем от сквозняков тамбуре между секторами города.

– Сейчас, – пробормотал он, облизывая губы. Попутно содрогнулся – ему казалось, что на них до сих пор горчит налипшая трупная вонь. – Сейчас я встану, мы пойдем дальше.

– Лежи, барчук, – усмехнулся Никита. – Привал.

Ночевали тут же, выставляя постовых. Первым дежурил Рогожин, потом – Никита, за ним – Феликс и Шольц. Когда Никита сменял Рогожина, Феликс ненадолго проснулся, перевернулся, пряча в тепле замерзший на сквозняке бок. В следующий раз он проснулся также сам, удивительно выспавшимся.

Никита сидел чуть в стороне от спящих товарищей и задумчиво курил самокрутку, дым от которой со скоростью ветра уносился в темноту, не тронутую едва живыми дежурными лампами. Феликс взглянул на часы и понял, что его установленная смена скоро закончится.

Выпутавшись из плаща, он подошел к Никите.

– Барчук? – опомнился тот. – Иди спи, я еще подежурю.

– Почему ты не разбудил меня? Ты уже давно должен спать!

– А-ай! – только отмахнулся Петров. – Мне нетрудно сутки не спать. А вы, господа, соображать перестанете, если не выспитесь. Иди.

– Не пойду. Я лучше с тобой посижу.

– Ну посиди.

Сидели.

– Так странно, – заметил Феликс. – Вроде бы ночь, почти утро. А никакой разницы с днем. Все такой же блеклый свет.

– Тут всегда так, – отозвался Никита. – Во всех жилых районах свет горит постоянно. Мне как

раз странным показалось, что там, наверху ночью хоть глаз выколи. Курить будешь?

– Буду, – вздохнул Феликс. Он на самом деле курить не любил, согласился из солидарности и любопытства.

С первой же затяжки он узнал табак из запасов отца, но ничего не сказал.

Где-то в дальних переходах раздался стон сквозняка. Он стремительно приблизился, превратившись почти в рев. И смолк.

– Город плачет, – пробормотал Никита. – Бросили мы его…

Утром, покинув тамбур, путники оказались в прачечных цехах.

– Дальше пойдут пекарни, кухни и рыбный питомник, – сообщил Шольц. – Дворец совсем близко.

Здесь решили не рисковать оказаться на виду и пошли по подсобным ходам и коридорам. Свернули в коридор для прислуги. Идти по нему было безопасно, но временами и трудно из-за нагромождений мусора. Коридоры жилого сектора оказались и вовсе завалены хламом: обломками мебели, матрасами, банками от консервов. Пахло едой… и бойней. В глубине анфилады жилых комнат им послышалось движение, но, кто бы ни таился во тьме, явиться он не пожелал.

Шли дальше и дальше…

Упершись в очередную дверь и открыв ее, путники оказались перед решеткой: она пронизывала всю коробку двойной двери, начинаясь где-то наверху и заканчиваясь под полом. Вторая дверь по ту сторону решетки была не заперта. Она распахнулась, открыв их взору противоположную стену подсобного коридора, освещенного много лучше, чем все, что им попадались прежде.

– Эй! – тут же раздалось откуда-то слева, и шаги заколотились по железному полу. За хорошо освещенным коридором хорошо следили. – Эй, кто там? Назовите себя!

Разумеется, ничего отвечать путники не собирались. Все разом нырнули обратно в тень – в ближайший распахнутый темный проем – и затаились. Патрульный подбежал к решетке и замер – его тень, растянутая на прутьях была видна на полу коридора. Он больше никого не звал и ничего не спрашивал. Отчетливо послышался щелчок взводимого курка.

А в глубине комнаты заворочался и стал молча приближаться сгусток темноты. Сгусток тяжело дышал и плаксиво кряхтел. Четверо в темноте замерли. Рогожин поднял ружье, готовый, если придется, биться прикладом.

Но существо из темноты менее всего хотело драться. Стороной обошло оно путников и приблизилось к порогу.

Существо оказалось женщиной. Вся избитая, в изодранных лохмотьях, она что-то бормотала себе под нос и то и дело дергала головой. Двигалась она, согнувшись в три погибели – казалось, еще чуть-чуть и она встанет на четвереньки.

Она шла к свету.

На людей в тени она смотрела со злобой запуганного животного и боком кралась мимо. Она добралась до порога, и ей оставался только шаг до пятна света. Выставив вперед руку в упреждающем жесте, она сама вся была там. Заговорить с ней означало тем самым выдать себя, а отпустить – не обречь ли на верную смерть? Так что Феликс молча потянулся к ней и схватил ее за запястье. Казалось, он вцепился в гитарный гриф – такой сухой и тощей была ее рука, так напряжены все мышцы. Женщина издала отчаянный вопль, дернувшись всем телом, вырвала свою руку у Феликса и опрометью кинулась к свету.

Грянул выстрел, несчастная без единого стона и вздоха рухнула на пол. Феликс зажмурился, желая просто исчезнуть.

– Какая-то оборванка, – раздался голос из-за решетки. – Шлялась здесь со времен розового тумана.

– Зря ты ее так, – отвечал первому патрульному его товарищ. – Что теперь делать? Ее не вытащишь.

– Да уж. Разве что кусками.

– Может, передадим северному посту?

– И что? Они попрутся в обход, чтобы забрать эту тушу? Да черт с ней. Мало ли покойников там валяется? Дверь заколотим.

Дверь захлопнулась, свет исчез.

Феликс выдохнул, но не издал ни звука, повинуясь руке Никиты, сжавшей его плечо.

– Значит, на север, – произнес, наконец, Шольц, когда стало ясно, что патрульные ушли. – Там есть открытый ход.

– Который охраняют еще лучше, – отметил Никита.

– Мы всего-навсего разведотряд. Вот и будем разведывать. Идем.

Стараясь не шуметь, выбрались из комнаты. Работающая дежурная лампа была метрах в пяти от них, и покойницу на полу скрыла темнота. Феликс, шедший последним, замешкался.

– Не следует ли нам похоронить ее?

– Каким образом? – отозвался Шольц. – Мы не можем сжечь ее или мумифицировать. Упаковать герметично не во что. А если мы будем возиться, нас услышат. Идемте скорее.

Прежде чем нагнать остальных, Феликс замер еще на мгновение и перекрестился.

Поздним вечером второго дня они набрели на явно обитаемый коридор: в нем было чуть светлее, чем в иных помещениях, а в мусоре образовалась настоящая тропа. Идти прямо по нему было небезопасно, двигались по параллельным ему ходам и анфиладам. Когда обходные пути зашли в тупик, стало ясно, что придется рискнуть выглянуть в основной коридор и проверить, куда он привел в итоге.

– Пойдем я и Рогожин, – решил Шольц. – Вы двое ждете, и если я крикну, чтобы вы уходили – вы уйдете. Вы вернетесь назад и передадите, что нам удалось узнать. Ясно?

– Ясно, – согласились Никита и Феликс.

От нужного коридора их отделяло еще две просторных комнаты. Никита и Феликс проследовали за товарищами до второй и затаились там.

Шольц вначале как следует прислушался, затем открыл дверь.

Прогремел взрыв. Казалось, он пронзил Нижний город на километры вокруг до мостовой, даже стены будто лязгнули.

Взрыв прогремел недалеко от них – в той зале или галерее, куда вел коридор.

Шольц и Рогожин замерли и секунду спустя нырнули обратно, в комнату к Никите с Феликсом, и захлопнули дверь.

– Кто-то идет! Дверь в галерею открылась.

Из коридора и вправду послышался скрип дверей – уже спешно закрываемых. Затем кто-то подбежал к их двери, просто-напросто вломился в нее и захлопнул. Замер в темноте.

Прошло несколько секунд, но из коридора не доносилось ни звука – беглеца не преследовали.

– Кто здесь? – настороженно спросил он по-французски. – Я вооружен.

– Мы тоже, но стрелять не хотим, – ответил Шольц.

Человек у двери зажег спичку, и в свете ее предстал статный старик с внимательными глазами и копной седых волос. Одет он был в дорожный костюм с высокими ботинками, объемный плащ и шляпу с широкими полями. Из кармана поспешно достал револьвер. На всякий случай.

– Можете звать меня Грево.

– Детектив Антуан Грево? – не сдержавшись, воскликнул из темноты Феликс.

– Когда-то был, – отозвался старик, и спичка погасла.

Вернулись обратно в параллельный коридор, в свет дежурной лампы, и старик Грево рассмотрел новых знакомых.

– Вы не из Транспортного узла?

– Именно оттуда, – кивнул Шольц. – Но вам не стоит верить тому, что пишут в листовках…

– Я верю своему жизненному опыту, молодой человек. Мне довелось встречаться с Вальтером Корфом.

– Но вам довелось встречаться и с моим отцом, – подхватил Феликс. – С Николаем Дурново – помните? Он столько рассказывал о вас! Я так рад встрече с вами! Мое имя Феликс.

И он настолько живо и радушно протянул руку, что Грево не оставалось ничего другого, кроме как пожать ее.

Далее Феликс представил остальных.

– Доктор Август Шольц. Матвей Рогожин, рабочий. И Никита Петров – рабочий с завода моего отца и мой друг.

Грево пожал всем руки, правда, рабочим с некоторой опаской. Последняя фраза Феликса несколько его смутила – с его точки зрения, сказанное Феликсом о Никите прозвучало, как чистой воды абсурд.

– Но что вы здесь делаете, мсье Грево?

– Думал, что спасаюсь от безумия. С площади теперь невозможно уйти иным способом. Отряд правопорядка совершенно озверел.

– Это вы что-то взорвали?

– Да, дверь склада чуть дальше по коридору. Надо было отвлечь охрану, – Грево умолк. Прикидывал, как сказать: – Вчера Джейсон выступил с речью… Людей на площади вооружают и собираются вести на Транспортный узел.

***

Путников, вернувшихся из темного зева депо, толпа встречала как героев и разве что не донесла на руках до диспетчерской башни. Никого не смутил тот факт, что их теперь пять, а не четыре.

А в башне лорд Джереми Блейк трудился над летательным аппаратом: едва начав, он был уже неостановим, словно запущенный маховик.

Конструкция, стоявшая в центре обширного круглого чердака под открытой кровлей, напоминала воздушный шар лишь общими очертаниями.

На старом поскрипывающем паркете стояла не корзина, а кабина из меди и дерева, составленная, очевидно, из фрагментов элитных купе. С обоих боков на нее были установлены легкие винты, превратившиеся теперь в пропеллеры. Гигантский тугой пузырь, уже наполненный горячим воздухом, покачивался в отверстии в потолке на фоне плотных облаков, которые сами были похожи на грязный светлый брезент.

Работа над механизмом еще не была окончена, но на медном боку аппарата уже было начертано имя: «Оберон».

На подхвате трудилась пара крепких ребят с площади, Кристиан и Николай. Старик Брукс, взявшись было за дело, быстро растратил весь свой пыл и силы и, присев на тюки в уголке, задремал.

Когда до них донеслись вести о возвращении отряда, на чердаке, где шла разработка и сборка, остался только Брукс – его будить не стали.

Двое ребят с площади споро, одного за другим подняли разведчиков и Грево в башню.

В ставшей уже тесной для такого количества людей прихожей ждали Николай, Джереми Блейк, София и Вальтер.

Николай обнял сына и, уже по обыкновению, Никиту Петрова. И замер перед стоявшим рядом снявшим шляпу стариком.

– Мсье Грево? Это вы? Как?

– S’est la vie! Очертя голову бежал с площади, попал прямиком в объятия ваших ребят. У вас замечательный сын, господин Дурново. Весь в вас.

Феликс и Николай рассмеялись.

Не успели они объяснить немного растерявшемуся Грево причину своего веселья, как к нему обратился Вальтер.

– Интересно было бы узнать, мсье Грево, как же вы угодили на площадь. И так долго там продержались.

Взгляд Грево мигом заиндевел, у сочленения челюстей проступили желваки.

– С возвращением и вас, господин Корф. Вы прекрасно сохранились. А я-то надеялся, что это всего-навсего очередная легенда.

– Вальтер, – заговорил Шольц, не давая Корфу ответить, – люди претора готовятся выступать на Транспортный узел.

– Это уже известно наверняка? – спросил Вальтер Грево.

Тот кивнул.

– Поэтому я и поспешил уйти – Джейсон приказал каждому мужчине взяться за оружие. Тех, кто отказался или испугался, постигла довольно печальная участь.

– Зачем же вы вообще пошли ко дворцу?

– Когда город оказался охвачен безумием, я последовал за большинством знакомых мне людей. Мне крайне неприятен Джейсон и мне омерзительны вы, господин Корф. Но я не желаю проливать кровь граждан Альфа-Вавилона. Тем более, по приказу Джейсона. Сбежав, я собирался просто уйти. И ушел бы, не встреться мне господин Дурново.

Вальтер усмехнулся.

– Похоже, юный господин Дурново полезен Новому Вавилону самим своим существованием. Что скажете, господа, как нам теперь поступить? Если мы верно поняли, грядет последняя битва.

16. Последняя битва

Офицерами дворцовой армии были поставлены члены Отряда правопорядка. Они получали приказы непосредственно от людей претора и щедро раздавали их всем прочим. Они же руководили формированием войска – делением на сотни и тысячи, назначением подчиненных им командиров. Последних часто набирали из бывших полицейских.

Формы как таковой, разумеется, не было, но появились знаки различия: рядовые армии крепили на одежду голубые ленты и кокарды, командиры – голубые с серебряными, Отряд Правопорядка – только серебряные.

Армия, полностью готовая, экипированная, ждала приказа почти сутки. Солдаты спали по два-три часа посменно – вчерашним рабочим было не привыкать.

Долгожданный приказ прозвучал ночью, но не из дворца, а с дирижабля.

«Титаник» Джейсона МакКлелана, каждую ночь призывающий граждан к молчанию, теперь вдруг замолчал сам и, изменив курс, подплыл к Дворцовой площади.

Вспыхнули с новой силой прожекторы на борту дирижабля, и с небес раздался голос Джейсона:

– Храбрые воины Вавилона! Час пробил. Поколения предков взывают к вам – идите и избавьте ваш город от предателей. Раздавите того спрута, что душит Вавилон. Вперед, на Транспортный узел, солдаты!

И солдаты шли, и дирижабль летел, устилая их дорогу ослепляющим светом. И голос продолжал говорить.

– В Транспортном узле давно нет людей – там остались лишь бездушные живые мертвецы. В ваших силах подарить им покой. Они отдали свои жизни, свои умы во власть Вальтера Корфа. Он – голова спрута. Он – дьявол. Но не бойтесь дьявола, ибо я – с вами. Я рядом с вами, мои солдаты. Идите вперед – ради будущего Вавилона и ради его славного прошлого. Идите и убейте того, кто в Транспортном узле. Храбрые воины Вавилона! Час пробил…

Дворцовое войско шло вперед, росло и ширилось. В него, как ручьи в реку, стекались банды, чующие впереди наживу и бойню.

Голос благословлял всех.

Вел дворцовую армию генерал Мэйсон Морган, бывший заместитель главы Скотленд-Ярда, ставленник Джейсона. Все, кто знал его, утверждали, что господину Моргану следовало родиться в Германии накануне войны Империй. Воевать ему (увы!) не довелось, ибо в Новом Вавилоне не с кем было воевать. Но он бредил войной – боги, как он ее жаждал! И вот теперь он вел войско. Конечно, в сравнении с армиями Земли это была лишь горстка жаждущих крови яростных бойцов, которых язык не поворачивался назвать даже наемниками. Но иной армии у Моргана не было. Зато претор назвал его генералом.

Первый генерал Альфа-Вавилона, Мэйсон Морган – звучит неплохо.

Первая сотня солдат была вооружена до зубов – там шли самые сильные и злые, – а замыкал ее кортеж генерала. Морган ехал в бой на личном паровом вездеходе претора.

Когда авангард войска подходил к концу Нувель Монтень, пересекающей элитный район города от центра на юго-восток, впереди, за пеленой смога вспыхнуло зарево – слишком ярко и внезапно для вавилонской зари. Два бьющихся пятна света увеличивались, росли ввысь, превращаясь в пятиконечную звезду, ставшую с легкой руки Джейсона символом тех, кто занял Транспортный узел.

Солдаты дрогнули, авангард остановился, чувствуя напор следующих за ним отрядов. Начиналась давка. Кортеж стал сдавать назад, отрядам был дан приказ рассредоточиться, но не идти в атаку.

Морган оценил должный психологический эффект горящей звезды, но… ведь это были всего лишь горящие куски дерева. Чтобы узнать, что на самом деле находилось впереди, генерал выслал на разведку трех бойцов.

Дирижабль замер в небе, но голос Джейсона все также звучал, безучастный к тому, что творилось на земле.

Шло время, звезда тихо догорала, бойцы не возвращались.

И тут с небес раздался не голос, но треск. Грохот, топот, выстрел, сдавленный крик, снова выстрел. Тишина…

В войске воцарилось смятение. Кто-то пристально таращился на дирижабль, ожидая угрозы с небес, другие озирались кругом.

Вновь ожили динамики, и ухнуло вниз гулкое эхо – словно кто-то ударил по микрофону наотмашь – и прокатилось-пролилось по широкому проспекту.

Войско вздрогнуло, словно боясь, что дирижабль обрушится на него, но тот всего лишь вновь заговорил, но уже иным голосом – литым, стальным, очень красивым баритоном.

– Народ Вавилона! – голос говорил без усилий, не быстро и не медленно, а именно так как нужно. – Претор Джейсон МакКлелан мертв. Вам не за кого и незачем больше воевать…

Смятение в войске переросло в панику. От волнения и напора – пока слепых – качнулся вездеход, стукнул колесами о мостовую. Алая звезда догорела, но позади нее уже занималась, загоралась новая. Кое-кто из воинов срывал с одежды серебристые ленты и кокарды и исчезал в переулках.

– Ложь! Претор во дворце! – провозгласили динамики вездехода (менее мощные, но зато близкие). – Продолжайте путь. Мы сметем предателей и растопчем змеиное гнездо!

– Претор во дворце! – подхватили некоторые из толпы. Особенно отчего-то старались те, кто влился в шествие войска позже. – Претор жив, и он во дворце! Во дворец! Во дворец! Претор там!

Волнение нарастало. Толпу, как амебу перед делением, тянуло во все стороны.

Вездеход вынужден был ощетиниться в обоих боков неострыми, но тяжелыми шипами. Из закрепленной на носу небольшой пушки был дан холостой залп в воздух.

Сидя во чреве вездехода, первый генерал Нового Вавилона не знал, что ему предпринять. Как оказался захвачен дирижабль, и что с претором на самом деле? Как успокоить сошедшее с ума войско? Не так командовали армиями Земли, не так! Солдаты должны слушаться своего генерала. Надо попытаться вновь обратиться к ним с речью, заставить опомниться. И не через громкоговорители – теперь это всего лишь железо. Надо открыть верхний люк, встать в полный рост и отдать приказ. Надо…

Мэйсон Морган не мог. Хрупкой скорлупой казалась ему броня вездехода. О, как она содрогалась и гудела от толчков толпы!..

– Поворачивай! – приказал Морган машинисту. – На что ты вытаращился? Поворачивай обратно ко Дворцу.

Как ни странно, обезглавленное и безумное войско пришло к тому же выводу, что и их генерал – надо идти ко Дворцу.

– Ко Дворцу! – кричали все, но многие уверенно звали: – На Дворец! На Дворец!

Тугое, болезненно желтое брюхо дирижабля с железным наростом развернулось в вышине, также поворачивая обратно.

– На Дворец!

Джейсон МакКлелан, разумеется, был жив и здоров в ту минуту, когда над Нувель Монтень прозвучала весть о его смерти. Претор находился у себя во дворце, под надежной охраной стражей. Испивая кофе по-восточному, он сидел у панорамного окна, вооружившись подзорной трубой, и время от времени поглядывал то на площадь, то на окрестности дворца – насколько позволяло совершенство оптики и плотность смога.

Претор ждал.

Когда огни дирижабля замерли вдали, он насторожился, стал вглядываться пристальнее и внимательнее. А огни, словно заметив это, стали приближаться.

Джейсон отвел подзорную трубу от лица, посмотрел своими глазами. Все верно – «Титаник» возвращался. Вскоре появились люди: лезли, казалось, изо всех щелей и стекались ко дворцу. Показалось ли претору, или людей сейчас и здесь было больше, чем насчитывало его выступившее в поход войско? Конечно, не показалось – больше, гораздо больше.

Дирижабль замедлил ход и, наконец, замер над площадью, словно таращась в панорамные окна, наблюдая за Джейсоном.

Человеческая масса набухала на площади, подходила все ближе – стремительно, неотвратимо. Зачем они шли ко дворцу?

Вездехода Моргана нигде не было видно.

Что происходит?

– Вызвать Сорза ко мне! – приказал Джейсон. – Мы уходим.

Стражи, охранявшие дворец, продержались недолго. Несмотря на все их верность и отвагу, стражи не отличались умом, а теперь и вовсе растерялись. Они видели, что в ворота дворца бьются те, кто только недавно шел в бой по приказу их претора, и даже те, кто в последние дни бывал во дворце лично. Несмотря на умственную неполноценность, у стражей была хорошая память.

Ворота долго не выдержали, рухнули, и толпа пролилась внутрь. Далее произошел не бой, а короткая схватка, в ходе которой полегли все стражи и несколько площадных.

Десяток-другой аристократов, допущенных во дворец с семьями и охраной, забились так далеко в жилые комнаты, как только могли.

Толпа рвалась дальше и дальше, заполняла собою и крушила комнату за комнатой, залу за залой. Толпа уже не осознавала, зачем ей так отчаянно нужно идти дальше – она слепо верила тем, кто ее вел. Как если бы у нее вместо одной отросло несколько голов…

И эти «головы», связанные единой целью и мыслью, вели толпу вперед, а где надо – отступали в сторону.

Одним из таких «голов» был и Никита Петров, хотя и не по своей воле. Идти в бой на Дворец он желал всем сердцем, но вести других – да и не просто вести, а уводить, заморачивая – вот этого Никита боялся.

«Я не могу их вести», – сказал Никита.

«Чушь! – ответил Вальтер. – Можешь. Простой парень, такой как они все. Молодой, сильный, с красивым мощным голосом. Они пойдут за тобой! Только не сомневайся, ни в коем случае не сомневайся».

Никита еще не до конца доверял Вальтеру, но понимал, что другого лидера, как и плана действий, у них нет. Значит, придется не сомневаться.

Когда он, влившись в толпу солдат, впервые выкрикнул: «Во Дворец!», то думал, что его сейчас же растерзают. Но в первый раз его не услышали. Когда он во второй раз выкрикнул «На Дворец! Претор во Дворце!», его услышали – многие оглянулись, замешкались, стали смотреть на него. Остановились и задумались многие – те, кто слышал других «голов».

«На Дворец!» – приказал Никита в третий раз. И те, кто был рядом, повернули.

Шагая дальше вместе с солдатами – и своими, и чужими – Никита сначала соображал, что же делать дальше. Но потом вспомнил обещание Вальтера: дальше люди сделают все сами.

«Работает! – с восторгом думал Никита. – Работает!»

Еще мелькнула счастливая мысль о том, что он с легкостью умер бы этой ночью, если бы потребовалось.

Но Никита выжил.

Претора долго не могли найти – блуждали по дому без хозяина.

Наступила ночь, пыл унялся сам собою. Дворцовые двери болтались на петлях, народ с площади либо обустраивался надолго, либо разбредался – никто более не охранял выходы. Отряд Правопорядка самораспустился. Отрубленные головы с кольев стали снимать и сжигать в братских погребальных кострах.

Дирижабль исчез очень тихо – никто даже не заметил, как и когда. Молча ускользнул он во тьму и отправился, наконец, отдыхать на стоянку.

Зато перед рассветом грядущего дня на дворцовую крышу опустился «Оберон».

17. Триумвират

У Дворца было сердце: холодное, пустое, с толстыми стальными стенками. Это сердце хранило многие секреты, включая потайные покои Джейсона и Софии, камеру пыток и каземат на несколько персон, а также гробницу с останками предыдущих преторов. Этот сектор дворца и в самом деле называли «сердцевиной», и знали о нем, кроме МакКлеланов, лишь несколько доверенных людей.

В глубине этого холодного, пустого сердца заговорщики, сошедшие с «Оберона», и нашли его последнюю тайну.

В покоях Джейсона была накрыта прощальная трапеза. Кроме Джейсона присутствовали лишь стражи и Джеральд Сорз. Последние были уже мертвы, когда в сердцевину пришли София и Вальтер Корф. У Джеральда Сорза, не пожелавшего добровольно расстаться с жизнью, оказалась сломана шея. Стражи умерли, выпив отравленное вино.

Кроме черной бутылки с вином и серебряных чаш, на столе лежали изрезанные – уничтоженные – звуковые валики. Голос Эдварда МакКлелана…

Джейсон сидел за столом при свечах и смотрел на опустевшую чашу с вином. С чересчур густым вином, с тяжелым осадком, размазавшимся по стенками чаши. Да, Джейсон был еще жив, из уголка его рта текла кровь.

Джейсон сидел неподвижно, с трудом вынося чудовищную боль, разрывающую всю его нутро. Он не произнес ни слова, лишь поднял на вошедших полный ненависти взор.

– Что такое, Джейсон? – спокойно, почти приветливо произнес Вальтер. – Как давно мы не виделись. Выглядишь прескверно…

Они подошли ближе, Джейсон оскалился. Зубы его потемнели от крови, даже малейшее движение причиняло ему страдания.

– Сожалею, ваше высочество, ваш отец пытается умереть от яда.

– Ему будет нелегко это сделать. Он накачан ядом. Принимал малыми дозами. И заставлял меня.

Вальтер взял в руки чашу, перевернул и вылил остатки осевшей на дне гущи на скатерть.

– Стекло?.. Ох, Джейсон! Понимаю, что повеситься – это не для претора. Но надо было хотя бы вскрыть себе вены. Обычное кровотечение убило бы тебя быстрее внутреннего. Теперь дело может затянуться… Принцесса, не желаете ли вы проститься с отцом?

– Нет, не желаю.

Вальтер понимающе кивнул. Он склонился и, взяв Джейсона за подбородок, долго глядел тому в глаза.

– Вот и все, – прошептал он наконец. – Теперь – умри, Джейсон МакКлелан.

Судорога прошла по телу претора, и он умер. Когда Вальтер разжал руку, Джейсон согнулся, голова глухо стукнулась о поверхность стола.

Вальтер оглянулся на Софию. Ее лицо – фарфоровое ли? мраморное? – было безмятежно.

– Идемте, господин Корф. У нас много дел, позже решим, что делать с телами.

***

В следующий свой рейс «Титаник» вышел ранним утром. День кружил он над городом, сея новые листовки.

Листовки были напечатаны минувшей ночью, краска еще хранила острый химический запах и размазывалась от настойчивых прикосновений. Среди сотен простых белых листков, сыплющихся на городские улицы, вдруг да находилась гербовая бумага претора с водяным знаком.

И неизменно на каждой в углу красовался герб Альфа-Вавилона (две шестеренки с Луной и Солнцем), а рядом – густо закрашенная пятиконечная звезда. Правда, и герб, и звезда оказались серыми: все листовки были фотокопиями с одной-единственной.

Вот что было в листовках:

«Граждане Альфа-Вавилона!

Четверть века назад в Нижнем городе, а также в некоторых районах Верхнего было проведено то, что назвали «вакцинацией». Рабочим и слугам тогда действительно ввели вакцину, но она не спасала от болезней, а останавливала развитие интеллекта и превращала их в покорных животных.

Несколько недель назад мы – Вальтер Корф, София МакКлелан, доктор Август Шольц, Кристиан Эйл и Феликс Дурново – распылили в вентиляции города антидот, нейтрализующий последствия предыдущей вакцинации.

Внезапное пробуждение ясного разума у многих сотен людей стало причиной социального взрыва, едва не переросшего в гражданскую войну.

Теперь претор Джейсон МакКлелан мертв, а мы не хотим войны с собственным народом.

В Альфа-Вавилоне объявляется власть Триумвирата. Нынешний его состав таков:

София МакКлелан – наследница основателей города;

Никита Петров – бывший рабочий с завода Гагариных–Дурново;

Вальтер Корф.

Дворец претора объявляется не личной резиденцией, а административнымзданием.

Мы призываем каждого сложить оружие и употребить все свои силы на то, чтобы восстановить родной город.

Новый Вавилон был создан для того, чтобы сохранить жизнь. И мы, последние люди Земли, не должны дать ему погибнуть».

Конечно, прочесть листовки могли далеко не все, поэтому ближе к вечеру «Титаник» совершил повторный рейд, уже транслируя через громкоговоритель запись: Вальтер и София по очереди зачитывали текст листовки.

И вот на голоса уже охотнее потянулись люди – осмеливались выглянуть из убежищ, даже выйти и отправиться ко Дворцу. Кое-кому даже казалось, что дышать стало легче… Или же просто кое-кто уже привык?

Также была сброшена свежая партия листовок – об объявлении генерала Моргана военным преступником. Тому, кто доставит его во Дворец живым, обещали вознаграждение, а самому Моргану предлагали сдаться добровольно.

Добровольно он так и не сдался: его, уже поселившегося в вездеходе на одной из улочек, приволокла компания рабочих. Они просто соединили тросом вездеход и механический экипаж и протащили его по рельсам до начала Нувель Монтень, а оттуда уже – бурлачным способом к самым ступеням Дворца.

Обросшего, злого, пытающегося скрыть свой испуг Моргана извлекли из вездехода и передали в руки дворцовой гвардии – боевого отряда, вставшего на стражу власти Триумвирата.

В награду каждый из рабочих получил по золотой вещице, по алой кокарде, а также заверенное подписями Триумвирата и печатью разрешение всей команде из десяти человек заселиться в любой незанятый дом. Чтобы проконтролировать, на самом ли деле выбранный дом будет незанят, и не останется ли после заселения кого-нибудь обиженного, с рабочими отправился в город начальник дворцовой гвардии Матвей Рогожин.

Было это на третий день после свержения Джейсона МакКлелана, взятия Дворца и воцарения Триумвирата.

18. Один новый день

Полторы недели спустя после своего воцарения Триумвират с союзниками наконец-то смог не только одновременно выспаться, но и собраться на общий завтрак.

Приглашены были Николай Дурново, лорд Джереми Блейк и, по настоянию обоих Дурново, Антуан Грево.

Завтракали в той же готической столовой, где некогда Джейсон провел обряд сочетания своей дочери с Феликсом.

Как тогда, так и теперь София держалась невозмутимо и вежливо. Также абсолютно спокоен был и Вальтер. Кристиан рассказывал о донесениях из Нижнего города (то и дело поправляясь: «…из промышленных районов»), о том, что такой-то сектор зачищен от банд, а один завод и несколько ферм аграрного сектора вновь работают. Работают по новому графику, останавливаясь на ночь. На заводе трудятся как желающие честно зарабатывать свой хлеб рабочие, так и сосланные преступники и неблагонадежные гражданские элементы – такие, как генерал Морган и Джордж Дейл. И да – успешно и полным ходом продолжается муштра дворцовой гвардии под присмотром старых опытных полицейских.

Август Шольц, Николай и лорд Блейк время от времени тихо переговаривались, обсуждая, какие исправления в будущем можно внести в конструкцию города, чтобы улучшить сообщение между Верхним и Нижним.

Никита все еще помалкивал, но, по крайней мере, уже смотрел без ненависти. До сих пор не мог простить соратникам, что вписали его в Триумвират.

Произошло это в последний момент, когда текст обращения уже набирали на печатной машинке набело. «Что-то не то, – озвучила тогда София мысль, тревожащую всех остальных. – Чего-то явно не хватает…»

После короткого совещания вычеркнули доктора Шольца и вписали Никиту Петрова, как представителя рабочих – основной массы населения, чьей поддержкой следовало заручиться.

Вскоре, от сдерживаемой злости, у Никиты вдруг изменились посадка и поворот головы – приобрели почти львиный аристократизм. В особенности он проявлялся за общим столом, где Никиту то и дело одергивали, веля наблюдать за действиями остальных и учиться вести себя на людях.

И он внимательно наблюдал за всеми действиями Феликса, но и не думал беспокоиться из-за каждой неудавшейся мелочи. В концеконцов, вчерашний рабочий и не обязан уметь управляться с несколькими видами вилочек – свои же засмеют.

Завтрак прошел мирно – никто не ввязался в спор.

Далее Триумвират удалился в отдельный кабинет, выслушал доклад начальника дворцовой Гвардии и принял нескольких полицейских. Это было все, что осталось от одного из отделений – в своем участке они держали оборону после Пробуждения, а теперь решились присягнуть на верность новой власти.

Как и многие посетители и просители до них, полицейские говорили в основном с Вальтером и Софией, на Никиту поглядывали, но из вежливости и с опаской.

Единственным, кто обратился непосредственно к нему, оказался Джейк Грей – его единственного Триумвират вызвал сам и вызвал потому, что действительно хотел увидеть.

После взятия дворца первым делом был вскрыт отсек сердцевины, исполняющий роль темницы. Городская тюрьма Вавилона никогда не была переполнена, а после Вакцинации так и вовсе почти пустовала, но недовольные существующим порядком находились. Их Джейсон не доверял полицейским, а держал под боком, в руках верных тюремщиков. Многие сгинули в этом стальном каземате: переступив однажды порог, были почти разделаны заживо, а затем растворились в чане с кислотой.

Когда двери темницы, наконец, оказались сняты с петель, а тюремщики убиты, в камерах и карцерах нашлись несколько измученных, изуродованных существ, а в пыточном кабинете – относительно целый Джейк Грей, когда-то ушедший в дозор вместе с Рогожиным.

Вероятно, его пытали медленно, надеясь, что он все-таки расскажет что-то важное. А может быть, в свете надвигавшейся битвы, стало просто не до него.

Джейк был одурманен наркотическими веществами, его ноги были сломаны, а кожный покров на правой руке почти отсутствовал. Как и правый глаз.

Благо запасы «киселя» у бывших заговорщиков еще оставались, а в свежих трупах недостатка не было, Шольц полностью восстановил облик раненого бойца, и тот скоро пошел на поправку.

На прием к Триумвирату Джейк пришел, еще сильно хромая, с тростью, но весь так и сиял, не в силах перестать улыбаться. Он благодарил Триумвират за Пробуждение, за возможность новой жизни и заявлял о своем горячем желании как можно быстрее выздороветь и вступить в ряды дворцовой гвардии.

После обеда Никиту отправили на единственный пока действующий завод общаться с рабочими. Феликс поехал с ним в качестве секретаря.

Оставшиеся две трети Триумвирата приняли еще нескольких докладчиков, перенаправили действия нескольких отрядов, наводящих в городе порядок и распространяющих информацию среди населения.

Затем настало время знакомства с письменными донесениями, а также работы с некоторыми документами прошлой власти. Последними больше занималась София, поскольку быстро подмечала, что важно и может повлиять на ход событий, а что можно смело отправлять в корзину.

Вальтер посвящал себя, как он говорил, «свежей прессе». В этот вечер улов был особенно велик: их людей в городе становилось все больше, да и принесшие новую присягу полисмены пришли не с пустыми руками – все минувшие дни они исправно фиксировали и документировали все, происходящее с ними и поблизости от их участка.

В какой-то момент, в самый разгар рабочей тишины, Вальтер вдруг рассмеялся. София подняла взор от письменного стола.

– Чем так насмешила вас обстановка в городе, господин Корф?

– Обстановка в городе меня весьма обрадовала, ваше высочество!

Он поднялся из-за своего стола и подал ей листок желтой газетной бумаги. Там чернела аляповатая и грубая карикатура. На трех тронах сидели: тощая надменная девица в нижнем белье и с короной на высокой прическе, людоед, грызущий человеческую кость и поставивший одну ногу на череп, как на подставку, и, наконец, горилла, задумчиво чешущая макушку.

– Мерзость, – молвила София. – Что же вас обрадовало, господин Корф?

– Если над нами пытаются смеяться, значит, нас признали.

Вальтер подошел к окну, фонарем выступающему из стены. Перед ним, как всегда скрытый облаками и туманом, лежал Вавилон.

– Не знаете ли вы, что стало с «голосом Эдварда МакКлелана», ваше высочество?

– Не имею ни малейшего представления. Эту тайну отец унес с собой в могилу. Зачем вам вдруг понадобился «голос», господин Корф?

– Мне незачем. Он нужен для истории.

– Пока мы его не нашли, займитесь чем-то более будничным и насущным.

– Охотно, – ухмыльнулся Вальтер, оборачиваясь. – Думаю, настало время посетить Промышленный отрог. Узнать, какая там обстановка, сколько выживших. И заявить там нашу власть, разумеется.

– Соглашусь с вами, господин Корф, – кивнула София. – Каким образом вы намерены туда попасть?

– Основная часть Транссибирского тоннеля еще стоит – надо только добраться до нее. По воздуху, разумеется. Думаю предложить лорду Джереми Блейку усовершенствовать «Оберон».

– Логичное решение, – вновь согласилась София.

– Вы, надеюсь, справитесь с Вавилоном в мое отсутствие.

– Со мной будут наши друзья. Да и опыта в политике у меня побольше вашего. Справлюсь, – София, наконец, отложила документы и карандаш. – Но я действительно хочу, чтобы вы вернулись, если вы об этом. Вы нравитесь народу. Вы – почти половина Триумвирата. И потом – Промышленный отрог нам действительно нужен.

– А разрешите задать откровенный вопрос? Раз уж на то пошло…

– Я что-то не заметила особой откровенности до сего момента, но задавайте.

– Мне интересно – кто я в ваших глазах? И в глазах остальных наших… друзей. Если вам это известно.

София сдержанно и вежливо улыбнулась, собираясь с мыслями, но было заметно, что вопрос ее заинтересовал.

– Кто вы? Думаю, мнение Кристиана вам известно. Феликс, мне кажется, вами восхищен. Заворожен, как ходячим артефактом. Никита вначале не доверял, но теперь проникся уважением. Для Августа вы – джинн, выпущенный им из лампы.

– А для вас?

– А я, пожалуй, соглашусь с Августом.

– Джинн?

– Почему нет? Чрезвычайно опасный и я бы не сказала, что дружелюбный. Но разумный и полезный.

– Но ведь вы понимаете, что я не раб лампы?

– Конечно. Если верить нашим воззваниям, времена рабства закончились.

– Действительно. Что ж, благодарю за ответ, принцесса.

– Я больше не принцесса. Не называйте меня так.

Вальтер усмехнулся.

– Как скажете… Ваше величество. Не кажется ли вам, что воздух стал прозрачнее в последнее время?

– Теперь вы желаете поговорить о погоде? – Но все же София поднялась из-за своего стола и, подойдя к Вальтеру, взглянула на город. – Не знаю, что вам сказать – я плохо помню, каким он был раньше. Только мне отчего-то кажется, что прозрачность воздуха мало связана со сменой режима правления.

Под пеленой из облаков проступило вкрадчивое розовое мерцание: лучи закатного солнца пронизали Новый Вавилон.

Мост на Вавилон

«Альфа-Вавилон – это убежище, это тихая гавань и спасательная шлюпка.

Кто захочет жить всю жизнь в шлюпке и завещать ее однажды своим детям? Вероятно, тот, кто до смерти боится того, что ждет его на берегу.

Все страны были уничтожены, оставшиеся государства превратились в чудовищные военные машины. Иногда мне попадалось изображение Войны в виде дракона, пожирающего Землю. Но дракон этот уже давно был мертв, и его вели как гальваническую марионетку, не давая упасть и разложиться, те, кто наживался на войне.

Они и сами начали понимать, что больше не из кого выжимать деньги, что кончается даже пушечное мясо. Они осознали, что остался последний шанс на прежний образ жизни – мой Вавилон.

<шум, пауза>

Я говорил с учеными – те, что не куплены, утверждали, что если дать Земле отдых в несколько десятилетий, ее раны начнут заживать. Концентрация ядов в земле, воде и воздухе будет убывать и сходить на нет, и рано или поздно природа исцелится.

Для того, чтобы это стало возможным, надо было прекратить Войну.

Официально перемирие заключили.

Глупец, я понадеялся, что власть имущие наконец-то прозрели.

У меня на руках были проекты нескольких городов-ковчегов. Я планировал разместить по одному, по два на каждом континенте и присвоить каждому имя какого-либо древнего города и букву греческого алфавита, которая говорила бы о том, в какой очередности они возводились. Официально возвели один, хотя было заложено два – Альфа-Вавилон в Европе и Бета-Византий на Урале. Но второй превратили в Промышленный отрог…

Богатеи Северной Америки решили не создавать ковчег на своей территории, а присоединиться к альянсу европейских элит. Началось обратное переселение в Старый Свет.

И я понял, каким будет население моего города: нувориши, аристократы и слуги, без которых они не могут существовать.

Вавилон возводили, а Война продолжалась – уже неофициально.

Были и те, кто не желал сложить оружие, они бились на окраинах умирающего мира. Но были и такие, кто надеялся найти прибежище на Вавилоне вопреки воле господ.

Ныне и те, и другие уже мертвы…»

Из откровения Эдварда МакКлелана, создателя Нового Вавилона

(Записано фонографически. Валик 1; дорожка 1.

Уничтожено Джейсоном МакКлеланом во время штурма Дворца толпой бунтовщиков.)

1. За поворотом

Полет продлился около семи часов. Была лишь одна небольшая остановка у первого разрыва тоннеля: «Оберон» легко проскользнул в его зев, сел в полукилометре от края и выпустил своих пассажиров осмотреться. Только пустота, эхо и горы пыли, наметенной ветрами с земли. Из материалов допросов людей Джейсона было известно, что Транссибирский тоннель разорван в двух местах – у Вавилона и у отрога, уже у самого Урала.

– Летим дальше, – сказал Вальтер. – Здесь все, как мы и предполагали. Ни к чему терять время.

Лорд Джереми Блейк, лишь ненадолго присевший на пороге «Оберона», вернулся в кабину. Следом за ним вошли и остальные – Антуан Грево, Кристиан Эйл и Джейк Грей, уже окончательно поправившийся и вызвавшийся добровольцем в полет на Промышленный отрог.

А сам Вальтер вдруг задержался, обернувшись на светлое пятно разрыва. Там виднелась в утренней дымке поникшая, треснувшая спина соседнего сектора тоннеля.

Вальтер сделал несколько шагов вперед. Стал виден край Вавилона – несколько террас, налипшие на них еще в годы стройки времянки, вентиляторы и распорки уловителей, край паутины из проводов и монорельсов, расходящейся из Транспортного узла. Старый механизм…

– Господин Корф! Так вы все же намерены терять тут время? – поинтересовался Кристиан, выглядывая из люка «Оберона».

Вальтер молча выждал секунду и все же поспешил к аппарату.

– Не удержался, – признался он, закручивая за собой вентиль люка. – Всегда восхищали плоды человеческого гения. Альфа-Вавилон не исключение.

До места следующего взрыва больше остановок не делали, ели в полете – шоколад, галеты и сушеные яблоки.

Второй разрыв тоннеля встретил их сразу несколькими метками человеческого присутствия. На торчащих наружу кусках каркаса были развешаны полотнища алой ткани, на жестяных листах покрытия у самого края кто-то в страстном порыве начертал аршинными буквами «Liberte». А стоило лорду Джереми чуть сбавить скорость и высоту, меж алых полотнищ стал заметен несвежий труп, болтающийся в петле.

– Думаю, не стоит влетать туда на всех парах, – отметил Вальтер. – Сядем на крыше, возле одного из люков и заглянем одним глазком. Сможем, ваша светлость?

– Сможем, – кивнул лорд Джереми. – Центральная часть достаточно плоская.

«Оберон» с тихим стрекотом опустился на широкий, пологий свод тоннеля. Затих.

Джереми Блейк остался стеречь свое детище от людей и от сильного ветра. Остальные, взяв оружие и рюкзаки с едой и вещами, пошли вперед.

Заплатка люка, ведущего внутрь тоннеля, обнаружилась довольно скоро. Вначале Антуан Грево прослушал люк как мог с помощью несколько усовершенствованного стетоскопа. Когда же он сообщил, что внизу, похоже, спокойно и безлюдно, Вальтер и Джейк повернули проржавевший вентиль. За открывшимся люком ждали сумрак и тишина. Этот сегмент тоннеля был направлен на юго-запад, так что закатное солнце едва-едва заглядывало внутрь.

Первым пошел Джейк. Спустившись по скобам в стене тоннеля, прислушавшись и осмотревшись, он снял респиратор и быстро, вполголоса отрапортовал:

– Все спокойно.

За ним последовали остальные.

Тоннель уходил вперед плавной дугой, и где-то вдали, за невидимым им поворотом брезжил слабый электрический свет. Насколько можно было различить в закатных отблесках, проникающих в открытый люк, сам тоннель был перегорожен баррикадами.

– Сдается мне, гостям с Вавилона тут действительно не рады, – хмуро пробормотал Грево.

– Странно, с чего бы? – поинтересовался Кристиан. – Они ведь еще не слышали о нашем Триумвирате, его душе и сердце…

Вальтер усмехнулся в ответ.

– Отдаю должное вашему чувству юмора, господин Эйл, но здешние и вправду ничего не знают о Триумвирате и ждут с Вавилона совсем иных гостей.

– Это не значит, что будут рады нам. Каков будет план, господин Корф? Глупо рисковать жизнью вот так, на пороге новой эры…

2. Цезарь

После Пробуждения у коменданта Промышленного отрога не осталось даже мнимой власти. Первые сутки он еще ждал повелений из Вавилона, затем решился бежать, но опоздал – полотно Транссибирского тоннеля оказалось уже взорвано. Толпа вынула коменданта из механического экипажа, как из консервной банки, и он окончил свой земной путь на перекладинах сводов разорванного тоннеля – в назидание тем, кто мог прийти с Вавилона, чтобы вновь отнять у простого народа свободу.

А потом появился Цезарь. Кто он был такой и почему так звался? Никто толком не знал. Простым рабочим было невдомек, чем так примечательно имя «Цезарь». Те же, кто был образован и выжил, очень скоро согласились – да, это наш Цезарь.

Промышленный отрог – не Вавилон, там все несколько иначе. Так сказал четверть века назад на своем суде Вальтер Корф и был абсолютно прав. Жизнь и люди отрога отличались от вавилонских.

Кое-кто слышал о Цезаре уже давно.

То и дело ходили слухи о чудаках, пытающихся спуститься на Землю. Эти слухи пересказывали друг другу, и порой в них мелькало имя – Цезарь.

Ходили слухи и о дураках, пытающихся хоть чему-то научить почти беспризорных детей рабочих. Или просто ничьих. И тогда звучало имя Цезаря.

А иногда кому-то требовалось тайком перебраться с отрога на Вавилон – и тогда мог помочь Цезарь.

Но полиция его не искала. Да, пару раз он досадил администрации города, но ни в одном преступлении уличен не был. К тому же, дело происходило на Промышленном отроге.

После Пробуждения Цезарь и вовсе оказался у всех на слуху.

Он знал город как никто.

Час от Пробуждения проходил за часом, день за днем – и ни одно важное дело уже не решалось без участия Цезаря.

– Веди нас! – прозвучало, наконец.

Нет, люди не собирались идти пешком на Вавилон или на Землю. Они хотели идти вперед во времени.

Цезарю поверили и присягнули почти все.

А он не произносил громких и красивых речей, просто старался делать то же, что и прежде – помогать людям. Рад ли он был обретенному бремени власти или тяготился им, так никто и не узнал.

Беспорядки перегорели и стихли за несколько дней. Господ на отроге в большом количестве не водилось, многие управляющие и полицейские перешли на сторону народа, а надзиратели и прочая сволочь быстро кончились.

Сложнее дело обстояло с Вавилоном. Разрыв Транссибирского тоннеля сделал головной полис недостижимым.

В метрополию стремились те, у кого там остались семьи и имущество. Впрочем, про имущество не особо распространялись.

А в основной своей массе народ отрога задумался – зачем ему нужен Альфа-Вавилон? Зачем им этот спрут с черным сердцем?

Возможно, люди не нуждались в Вавилоне и раньше, но до этого момента не задумывались.

Цезарь разумно уходил от прямого ответа – будет ли новая местная власть выходить на связь с метрополией? Будет ли воевать в случае вторжения?

На всякий случай отряды обороны сформировали, но вторжение так и не начиналось...

***

Едва волнения на отроге затихли, тут же пронеслась тревожная весть – гости из Вавилона действительно явились и, похоже, не с добрыми намерениями.

Кого-то поймали.

Разные слухи за день расползлись по отрогу. Поднявшаяся было паника – «Вавилонская полиция явилась подавлять мятеж на отроге!» – быстро улеглась. Вооруженных людей на улицах не появилось. Более устойчивым и живучим оказался слух о том, что усмирять мятеж явился сам претор. Но его, разумеется, уже поймали и ведут на суд к Цезарю.

Слух пронесся рано утром, а после завтрака вокруг резиденции коменданта на всякий случай собралась толпа. Вдруг и вправду поймали претора? Но ни претора, ни кого бы то ни было еще собравшиеся так и не увидели.

А пленник давно был внутри – явился сам среди ночи и спокойно изложил свои намерения, как охране показалось, по захвату отрога. Также одному старому бойцу этот субъект показался подозрительно похожим на претора, которого он видел своими глазами четверть века назад.

На рассвете в кабинете коменданта пленника ожидали Цезарь и пожилой капитан полиции Саммерс. Он был одним из тех стражей порядка, что перешли на сторону восставших в первые часы после Пробуждения. Цезаря Саммерс знал давно, пару раз пользовался его услугами как проводника и закрывал глаза на то, что ими пользовались и другие. Теперь же капитан был рад, что помогает наводить настоящий порядок в обществе.

Узнав о необычном пленнике, Цезарь и Саммерс хотели перво-наперво сами разобраться, кто и зачем на самом деле прибыл с Вавилона.

Пленника ввели в кабинет с мешком на голове. Судя по одежде – он был из бывших благородных.

Цезарь кивнул: рабочие усадили пленника в кресло, сняли с его головы мешок, но рук не развязали. Сами вышли.

Цезарь и Саммерс поглядели на пленника, переглянулись с ухмылкой… и вновь обернулись на пленника.

– Мне кажется или… ? – пробормотал Цезарь.

– Не претор, – уверенно качнул головой старый капитан. – Но похож. Очень похож. Ты кто такой? Зачем прибыл к нам?

Пленник улыбнулся очень любезно. Улыбка застыла, глаза чуть прищурились, уголок рта дернулся.

– Мы прибыли к вам? Вы на отроге действительно с гонором. Считаете, что вы не Вавилон?

– Отвечай на вопрос, – посоветовал Цезарь.

– Я и мои спутники прибыли, чтобы сообщить об установлении на территории Альфа-Вавилона и всех его отрогов власти Триумвирата.

– Чьей власти?

– Триумвирата. София МакКлелан, Вальтер Корф и Никита Петров, как представитель рабочего класса… Меня зовут Кристиан Эйл. А кто же вы, господа? С кем имею честь беседовать?

– Капитан полиции Шон Саммерс, – представился старый капитан.

– Цезарь, – просто склонил голову Цезарь.

– Интересный титул вы себе выбрали. Вот так сразу?

– Это имя. У меня была очень амбициозная матушка. Получается, у вас на Вавилоне тоже произошла революция.

– У нас все и началось. Мы распылили по всем системам вентиляции газ, вправивший мозги всему рабочему классу. Нейтрализующий действие введенной когда-то вакцины… У меня в нагрудном кармане листовка, там есть вся интересующая вас информация. Можете ознакомиться.

Цезарь, оглянувшись на капитана, подошел к пленнику, вытащил листовку и, отступив чуть ближе к окну, стал читать.

– А вы, позвольте узнать, – продолжил Кристиан, – считали, что все дело в праведном гневе народа?

– Да, все произошло и вправду чересчур внезапно, – согласился Саммерс. – Но почему мы теперь должны вам верить? Тем более, что в вашем Триумвирате сидят люди с именами Корф и МакКлелан.

– Положим, от Корфа я сам не в восторге. Но благодаря человеку по имени МакКлелан был воздвигнут наш город. София не похожа на своего отца, именно она и возглавила заговор. А если вы думаете, что у нас есть какие-то коварные планы относительно захвата и порабощения вас, то вы ошибаетесь.

– А как Вавилон будет существовать без того сырья, без руды и минералов, которые добывал для него отрог? Большая часть шла отсюда, господин Эйл.

– Вы, признаться, ставите меня в тупик. Зачем вам самим столько сырья? – У Кристиана мелькнула мысль, что Никита тут спросил бы прямо: «Харя-то не треснет?» – И там, на Вавилоне, остались такие же люди, как и вы…

– Да, занятно, – подал голос Цезарь, отвлекаясь от листовки.

– Что будем с ним делать?

– Надо подумать. Пока пускай посидит в комнате на чердаке. Охрана!

Мигом появились два молодца.

– Уведите пленника, стерегите как следует, принесите поесть. И пока никому ни слова.

Кристиана увели.

Комната на чердаке была вполне пристойной, по крайней мере, тюремную камеру не напоминала.

Как и велел Цезарь, пленнику принесли еды: галеты, четверть банки мясных консервов и чахлое яблоко. Не успел Кристиан управиться со своим скромным обедом, как появился сам Цезарь.

– Прошу прощения, что помешал. С вами хорошо обращаются?

– Вполне. Прошу, присаживайтесь. Не желаете ли галету или половину яблока?

– Благодарю, я уже отобедал. И, признаюсь, едва дождался возможности незамеченным улизнуть от подчиненных, чтобы побеседовать с вами. Господин Эйл… Ваша фамилия, ваше сходство с претором. Таких совпадений не бывает.

– Да, все верно, – согласился Кристиан. – Строго говоря, я мог бы носить фамилию МакКлелан – мои родители обвенчались незадолго до смерти отца. Но у меня и в мыслях нет на что-либо претендовать. Мне и фамилия Эйл, и это лицо уже принесли достаточно неприятностей

– И вы – в одной обойме с Корфом?

– Да. Поверьте, радости от этого я не испытываю. Но ради общего дела можно на какое-то время забыть даже такие личные счеты. А что думаете вы, Цезарь?

– Об общем деле? Я думаю, что отрог не должен быть отделен от Вавилона. К сожалению, так здесь думают не все.

– За что же они нас так?

– То, что власть идет с Вавилона, люди накрепко запомнили.

– Но теперь власть не несет для них угрозы.

– Сначала я сам хочу убедиться. Кто вместе с вами прибыл на отрог? И как вы добрались – неужели по земле?

– Мы добрались на летательном аппарате лорда Джереми Блейка. Кроме нас с ним, были гвардеец, еще один наш соратник и сам Вальтер Корф.

– Сам Вальтер Корф? Где же он теперь? Ведь не вернулся на Вавилон?

– Вальтер? Разумеется, нет. Меня, собственно говоря, отправили вам на растерзание в качестве связного и парламентера. Он хочет поговорить с вами.

– Где он теперь?

– Дома. Он ведь так давно не был дома.

3. Дом Корфов

«Оберон» приземлялся трижды: два раза у разрывов Транссибирского тоннеля и один – на закрытом заводе, вырастающем из отрога на Восток. Там на открытом участке пришвартовали «Оберон» на длительную стоянку и разбили небольшой лагерь.

После привала Антуан Грево и Джейк Грей отправились на разведку в город.

Вернулись почти сутки спустя целые, сытые, но не сказать, что довольные добытой информацией.

Кажется, у жителей отрога все было хорошо. Они радовались избавлению от власти претора, но, не имея представления, откуда пришло избавление на самом деле, не желали воссоединения с Вавилоном. Во всяком случае, самые разговорчивые и крикливые.

Печалило то, что самостоятельность была отрогу вполне по силам.

Промышленный отрог со всеми его заводами, ресурсами, с его количеством паровых генераторов, с тем сырьем, на котором он стоял, на котором и был выстроен – мог существовать сам неограниченно долго. Его предприятия продолжали работать даже сейчас, обеспечиваянаселение необходимым количеством еды, электричества, газа и сырья для ремонтных работ.

Правил же на отроге некто, кого люди называли Цезарем. Даже сомневающиеся в целесообразности самостоятельной жизни, признавали, что он человек мудрый и справедливый.

Вечер ушел на совещание.

Кристиан стоял на том, чтобы вернуться на Вавилон и уже там разрабатывать план действий.

Но Кристиан оказался в одиночестве. Остальные решили, что стоит хотя бы попытаться подобраться к этому великому Цезарю и поговорить с ним напрямую. Предложив, что парламентер вполне может идти как пленный, первым вызвался сдаться сам Вальтер. Но взбунтовался Джейк Грей, а за ним и остальные были вынуждены согласиться, что рисковать считай что половиной Триумвирата не стоит.

Решили тянуть жребий. Короткую спичку вытянул Кристиан.

Когда стемнело, законсервировали «Оберон» в одном из цехов и отправились в путь через отрог.

К полуночи достигли особняка Корфов.

Особняк стоял посреди квадратного двора, вымощенного обтесанными под булыжник кусками темного дерева. От сбитых с петель ажурных черных ворот к крыльцу вела дорожка из каленого стекла янтарного цвета. Нескольких кусков не хватало. Похоже, после Пробуждения толпа пыталась вломиться в дом. Но дом устоял. И вновь замер, храня невозмутимый вид задраенных железными ставнями окон и сейфовой входной двери. Храня опечатанный покой своих комнат.

Убедившись, что улица безлюдна, и за ними никто не следит, лазутчики последовали за Корфом во двор. У входной двери пришлось немного понервничать – старый замок поддавался хозяину очень неохотно.

Наконец, раздался покорный скрежет, щелчок, и дверь отворилась.

В прихожую прошли, почти полностью прикрыв за собой дверь. Грево зажег спичку, освещая Вальтеру замок следующей двери.

– У вас так все отсеки задраены? – поинтересовался Кристиан.

– Полагаю, да. Запирал их не я, а наш управляющий. Но вы будете избавлены от участи ожидать у каждой следующей двери – как только мы убедимся, что дом функционирует, вы отправитесь со своей благородной миссией.

Когда дверь в холл оказалась открыта, входную поспешили вновь закрыть.

– Она нам сегодня больше не понадобится, – заверил Вальтер.

Воздух в доме за прошедшие годы пропитался металлом, состарился. От царящих здесь духоты и мрака в первые мгновения делалось жутко.

Пока Вальтер на ощупь возился с пультом управления системами дома, остальные ждали, и глаза их привыкали к темноте. Звук шагов отдавался эхом в просторном помещении, а наверху, над их головами, тьма словно истончалась, переходя в сизый прямоугольник. По краям его сизый цвет мерцал, даже чуть отливал серебром: центральной частью потолка в холле служило окно, а после прошедших бурь и дождей на стекле скопилась вода.

Как только Вальтер включил свет, окно превратилось из светлого пятна в почти ониксово черную гладь.

Холл оказался на удивление пустынным. Кроме пульта, оформленного как бюро, тут имелись два массивных изогнутых дивана, накрытых белым сукном и низкий каменный столик между ними. Холодом и чернотой зияла пасть выложенного мраморной плиткой камина, а над ним висела на стене картина, также сокрытая тканью. Освещение было довольно скудным – четыре люстры по периметру потолка так и не зажглись, тускло светились лишь настенные лампы, да и то не все.

Стены тяжелого бурого цвета с отливом в темно-красный огибали холл и сходились у лестницы, ведущей на второй этаж. Наверху лестницы вновь ждали запертые двери.

– Что ж, – вздохнул Корф. – Будем обживаться. Кристиан, можете с чистой совестью приглашать гостей. Если не появитесь через сутки, будем думать как вас вытащить.

Кристиан кивнул, водя взглядом по стенам.

– Я тронут, господин Корф. Тронут. Проводите меня?

– Разумеется. Господа, – обратился Вальтер к остальным, – устраивайтесь поудобнее, я скоро вернусь.

Затем он отворил дверцу в стене – не потайную, но неприметную в полумраке – и позвал Кристиана за собой.

Миновав короткий коридор с единственной дежурной лампой, стали спускаться по винтовой лестнице.

– Разрешите спросить, господин Эйл, о чем вы думаете сейчас, именно в эту секунду?

– О том, что если я удачно вас столкну, вы упадете и наверняка свернете себе шею. Даже если нет – я могу довершить дело вручную, а остальным сказать, что вы оступились. Тут темно, ступени металлические и довольно скользкие.

Вальтер захохотал.

– Я подозревал что-то подобное. Вернее сказать, в точности такое.

Лестница кончилась.

Они оказались в низком сводчатом помещении, напоминающем средневековый погреб. Из одной стены выдавались гладкие бока бойлеров, а вдоль другой были составлены ящики со старьем, укрытые отчасти полотном, отчасти – пылью и паутиной. Обычный вавилонский подвал.

Воздух тут немного горчил – похоже, своим тяжелым брюхом особняк Корфов нависал над пустотой, и кое-где оболочкапрохудилась.

Вальтер принялся возиться с замком двери, ведущей наружу. А Кристиан, не удержавшись, полюбопытствовал, что же лежит в старых ящиках. Приподняв уголок полотнища, он заглянул в верхний.

В дежурной вавилонской полутьме блеснули золотистой каймой тарелки, носатый соусник, а меж них – блеклая фарфоровая головка в кружевном капоре. Кристиан потянул за головку и со скрежетом извлек из тисков посуды статуэтку – девочку, барышню в зеленом платьице.

– Осторожно – голова держится на промышленном клее, – предупредил Вальтер. Он уже открыл дверь и теперь стоял спиной к темному проему, хмуро глядя на Кристиана со статуэткой.

А Кристиан подумал, что недовольным он Вальтера еще не видел – разозленным, яростным, но не недовольным.

– Ваша? – поинтересовался он, вертя статуэтку. Держал по-прежнему за голову.

– Моей матери, – сообщил Корф уже спокойно. – Она любила такие пустые вещицы. Не знаю, за каким чертом эта попала сюда.

– Та самая «тургеневская девушка»?

– А я смотрю, ваша матушка рассказывала вам обо мне.

– Конечно. Как страшную сказку на ночь. – Кристиан любезно оскалился и протянул статуэтку Вальтеру.

– Мне она не нужна. Положите, откуда взяли.

Кристиан опустил статуэтку в щель между тарелками.

– По лестнице поднимитесь в переулок, – стал объяснять Вальтер. – Повернете направо и вновь окажетесь на центральной улице. Пойдете по ней наверх до конца – и придете к дому коменданта. Обратно вернетесь тем же путем, дверь откроете этим ключом. Удачи!

Внимательно выслушав и убрав врученный ему ключ в карман жилета, Кристиан молча кивнул и отправился в путь. Вальтер захлопнул за ним дверь и поспешил покинуть подвал.

Система вентиляции старого дома потихоньку разгоняла воздух, но в холле все еще было довольно душно. Вдобавок резче запахло пылью – от пологов, скинутых с диванов. Грево и Блейк расположились на одном из них и наблюдали за Джейком Греем. Тот вначале прохаживался возле камина, а потом все-таки решился и сдернул ткань с картины.

Грево и Блейк не попытались его остановить: во-первых, хозяин не просил их не прикасаться к вещам в его доме, а во-вторых, им самим было невероятно любопытно узнать, что там…

А там оказался портрет супружеской четы.

Высокий худой мужчина на портрете был значительно старше своей жены: смоляные волосы с проседью, серые глаза уже устало глядят из-под густых нависших бровей. Морщины и тени на лице художник отметил очень деликатно. Нежность теплилась в образе Корфа-старшего лишь в правой руке – ей он придерживал пальчики молодой жены. А та вся была словно из янтаря, светящегося изнутри: кожа – из молочно-белого, волосы – из золотого, глаза – из темного, почти бурого.

– Это его родители? – шепотом спросил Грево.

Джейк Грей даже наклонил голову.

– Его матушка была такой красавицей…

– Не припомните, как ее звали, мсье Грево? – спросил Джереми Блейк. – Я читал опубликованные материалы дела и досье, но позабыл…

– Наталья Розанова, – ответил вместо Грево Вальтер.

Никто не расслышал, как он, вернувшись, подошел к ним.

– Простите, что мы позволили себе… – начал было Грево.

Вальтер усмехнулся.

– Ничего страшного, господа. Я сам предложил вам устроиться поудобнее. Пойдемте дальше – нам нужно приготовиться к приходу гостей.

– А вы уверены, что они будут? Уж слишком все просто должно произойти, согласно вашему плану.

– Гости будут в любом случае. И в любом случае, нам не стоит встречать их в этом холле. За мной.

Вальтер направился к лестнице, остальные – за ним. Только Джейк Грей на секунду задержался, бросив последний взгляд на Наташу Розанову.

4. Договор

Гости пришли после полуночи следующей ночью…

Вальтер единственный не ложился спать за минувшие сутки – он дежурил, сидя в отцовском кабинете. Хотя, пожалуй, теперь можно было сказать, что это его собственный кабинет, коль скоро он остался единственным Корфом.

Солнце совершало свой круг по небу, а Вальтер, почти не шевелясь, сидел в огромном кресле, обтянутом черной старой кожей.

Единственный раз он вышел из кабинета в смежную комнату – отцовскую спальню. Постояв с минуту, подумал о том, что здесь, вероятно, все так же, как было на следующий день после смерти Генриха Корфа. Телеграфной строкой простучала в памяти последняя телеграмма отца: «Нам нужно поговорить. Пожалуйста, приезжай».

Затем Вальтер вернулся в кабинет.

С наступлением темноты окончательно проснулись остальные и сели не то ужинать, не то завтракать.

После полуночи сигнализация в кабинете электрическим дребезжанием оповестила хозяина, что была открыта дверь черного хода.

Дальше, по команде Вальтера все заняли свои места: Грей – встал с винтовкой на лестнице в холле, лорд Джереми – устроился в комнате Генриха Корфа, а Грево – и вовсе в кабинете, но за широким боком книжного шкафа.

Гость был всего один и шел вровень с Кристианом. Гость был высок ростом, седина вкрадчиво блестела в его светло-русых волосах, прозрачно-голубые глаза глядели без страха, но настороженно и внимательно.

Миновав молчаливого, чрезвычайно серьезного Грея, они поднялись в кабинет и предстали перед Вальтером.

– Здравствуйте, господин Корф.

Вальтер встал, приветствуя гостя.

– Здравствуйте, господин… Цезарь, как я понимаю?

– Да, верно. Можете звать меня так. Это мое имя, а от фамилии я отказался уже давно.

– Ваше право. Присаживайтесь. Господин Эйл, вы тоже оставайтесь.

Вальтер вновь опустился в кресло, Кристиан и Цезарь устроились в двух других, поменьше, по другую сторону стола.

Цезарь положил свою широкополую шляпу на колени и осмотрелся. Он был немного насторожен, но, вероятно, в силу привычки.

Тихо играл патефон старой модели – игла выцарапывала из пластинки мелодию Вагнера.

– Итак, господин Цезарь. Насколько я понял, вы теперь правитель Промышленного отрога.

– Выходит, что так.

– Не нужно ложной скромности. Глас народа – глас божий. Кто мы такие, чтобы с ним спорить?

– Но теперь народ не хочет соединения с Вавилоном…

– А вы?

– Я люблю людей, но стараюсь судить объективно.

– И что же вы объективно хотите от меня?

– От всего вашего Триумвирата и лично от вас, господин Корф, я хочу гарантии того, что не будет установлена новая тирания. Тогда я приложу все усилия для того, чтобы убедить народ, что на Вавилоне их ждут друзья.

– На Вавилоне их и вправду ждут друзья. Кое-кого, вероятно, родственники, – заметил Вальтер. Усмехнулся. – Вы красиво говорите, господин Цезарь. Но позвольте ответный вопрос: вы можете гарантировать, что ваше правление всем по душе? Да и что вы называете тиранией? Нашими силами был освобожден народ Земли. И в ближайшее время мы точно не собираемся превращать его в рабов. Но и анархии мы не допустим.

– Вы тоже красиво говорите, господин Корф. А что же в вашем понимании анархия?

– Послушайте! – вмешался Кристиан. – Цезарь, я привел вас, потому что вы сказали, что хотите воссоединения отрога с Вавилоном.

– И я хочу! Всей душой, поверьте. Но я не могу рисковать доверием и, возможно, жизнями людей.

– Недовольства, конфликты и даже столкновения могут быть и будут. Это часть нормальной жизни общества. Поверьте, этот человек, – Кристиан кивнул на Вальтера, – мне нравится еще меньше, чем вам. Но сейчас он прав.

Цезарь, нахмурившись, глядел перед собой. Кровь прилила к лицу, как перед дракой. Теперь, когда настал момент принять решение, его терзала кошмарная мысль – что если он ошибется? И что будет, если он откажет – дойдет ли дело до войны? Уж точно, это будет последняя война в истории. Можно ли будет надеяться на тот призрачный шанс на жизнь, о котором вавилоняне пока не знают?..

– Вижу, наших слов вам недостаточно… – заговорил Вальтер, видя сомнения Цезаря.

Однако он так и не закончил.

– Может, будет достаточно моего?

Цезарь после секундного замешательства в изумлении поднялся с кресла, едва успев подхватить заскользившую на пол шляпу.

– Мсье Грево?..

– Мсье Грево! – насмешливо подхватил Вальтер. – Может, вы и нас посвятите? Воссоединение еще не произошло, а уже зреет новый заговор.

– Клянусь, я не знал, что знаком с этим человеком. Имя Цезарь встречается нечасто, но убедился я только когда услышал его голос…

– Почему не вышли сразу? Ждали драматичного момента?

– Желал окончательно убедиться. Согласитесь, неловко было бы потом извиниться и уйти обратно.

Наконец, Грево с улыбкой обратился к Цезарю.

– Здравствуйте. Я очень рад вас видеть.

– И я вас, мсье Грево. Так значит, вы с ними?

– С ними. Как и вы, пришел я к ним не сразу.

Цезарь в смятении сел обратно.

– По другую сторону тоннеля такие же люди, как и здесь, – сказал Вальтер, выдержав необходимую паузу. – А на меня не обращайте внимания. Я – лишь необходимое зло.

– И что же мы будем делать? – спросил Цезарь. – Как объяснить все народу на отроге?

– Так значит, вы согласны?

– Значит, согласен.

– Прекрасно! Грево, присаживайтесь. Господин Блейк, появитесь и вы, наконец!

Дождавшись, пока Цезарь, внимательно оглядев Блейка, пожмет ему руку, и тот вместе с Грево устроится на кушетке у секретера, Вальтер продолжил:

– Что нам теперь делать? Прежде всего, не спешить. Мы со своей стороны начнем восстанавливать тоннель. А вы здесь будете готовить народ к воссоединению.

– Каким образом?

– Очень нежно. Вначале сами обмолвитесь, как тоскуете по Вавилону. Потом поручите тем, кто тоже хочет возвращения – а я уверен, таких много – не стесняться в словах и не сдерживать чувств. Будем вести переговоры. Если понадобится, запустим к вам своих. Тех, у кого хорошо подвешен язык. В конце концов, кто-то может прийти и по земле, на вездеходах, со счастливой вестью о победе революции!

– А если кто-то все равно будет не согласен?

– Ну разумеется, кто-то будет не согласен! Нам нужно, чтобы таковых было подавляющее меньшинство. Думаете, все были согласны со свержением Джейсона?

– Не придется ли нам применить силу?

– Будем надеяться, что нет.

– А если да – то чем мы будем отличаться от Джейсона?

– Джейсон брезговал применением силы, равно как и разговором с людьми. Он предпочитал иметь дело с биологическими деталями, а с ними не надо договариваться, их не надо ни в чем убеждать, против них не надо применять силу. Вы боитесь обмануть доверие людей, но раз они вам доверились, значит считают достойным и способным принимать решения от их имени. Новой тирании не будет, а вы станете официальным комендантом отрога.

– Люди вряд ли будут рады новому коменданту.

– Так выдумайте себе должность! Какая разница, как вы будете называться? Мы не сможем выстроить будущее друг без друга. Вы же сами это сказали. Ну же! Вы ведь Цезарь.

Цезарь усмехнулся.

– Наградила же меня матушка… Да, видно, уже ни к чему тянуть. Другого выхода все равно нет.

– По рукам?

– По рукам!

Встав, Вальтер и Цезарь пожали друг другу руки.

Быстро составили договор, подтверждающий вечный и нерушимый союз Альфа-Вавилона и Промышленного отрога. Не для публики, для истории, как пояснил Вальтер.

Начинался он словами: «Мы, нижеподписавшиеся представители народа, от его имени и по его воле…»

Секретарем выступил Кристиан. Первым подпись поставил Вальтер, затем передал перьевую ручку Цезарю. Тот неожиданно замер, отведя ручку чуть в сторону, чтобы не поставить кляксу.

– В чем дело? Вы вновь сомневаетесь?

– В предмете договора сомневаться уже поздно и довольно глупо. Просто с тех пор, как я отказался от фамилии, мне не приходилось подписывать документов. И, признаться, теперь я в замешательстве.

– Люди не знают вас под другим именем. История начинается заново, и вы имеете полное право выбора. Какое имя вы желали бы сохранить для потомков? Кто представляет народ и его волю?

Цезарь еще секунду подумал, глядя на пустое место на документе, и, наконец, размашисто, но красиво вывел: “Caesar”.

– Вот и все. Когда вы возвращаетесь на Вавилон?

– В общем-то, планировали уже отбыть. А через неделю думали заглянуть еще разок – узнать, как идут дела.

– Где сейчас находится ваш летательный аппарат?

Вальтер любезно улыбнулся.

– Зачем вам, господин комендант?

– Просто я хочу, чтобы вы кое-что увидели до отлета. Вам это будет интересно, уверяю. Но нужно спуститься на Землю…

5. Земля

Джереми Блейк заверил, что короткий перелет с шестью пассажирами «Оберону» вполне по силам, и Цезарь с радостью согласился ступить на борт. Тем более что полет здорово экономил их время теперь, перед рассветом.

Сорвавшись с края известного мира, «Оберон» скользил над морем тумана, из которого тут и там выглядывали черные скелеты деревьев. В предрассветном ознобе иллюминаторы покрылись испариной, и промелькнувшие раз-другой зеленые сосны вполне можно было принять за мираж.

Но Цезарь все подмечал и все прекрасно помнил.

– Еще немного на северо-восток – и можно будет плавно снижаться, – подсказал он лорду Блейку.

Когда «Оберон» стал сбавлять высоту, поначалу его единственный иллюминатор заволокла белая мгла. Но затем его вместе со всеми пассажирами словно окунули в прозрачную воду: слой облаков кончился и под ним открылось свободное пространство, полное чистого воздуха. Призрачный свет пробивался сквозь облака, и становились видны деревья, по большей части ели и сосны.

Каким-то странным – слишком светлым? – был здешний лес…

Наконец, впереди показалась песчаная прогалина, и Джереми Блейк поспешил сбавить скорость и посадить аппарат.

– Хорошо, – выдохнул Цезарь, когда шум основного мотора стих.

– И что теперь? – поинтересовался Вальтер.

– Теперь мы выходим.

Не пускаясь в дальнейшие объяснения, Цезарь снял очки и маску.

– Господин Цезарь, аппарат не герметичен! – предупредил лорд Блейк. – И мы находимся на Земле. Кто знает, чем пропитана почва в этом регионе?

– Я знаю, – заверил Цезарь. – Ничем. Здесь чисто. Идемте, я все покажу.

Оставить маски и очки в «Обероне» никто, кроме Цезаря, не решился – все вышли в них и снимали один за другим уже на улице, украдкой озираясь кругом. Первыми решились Грево и Вальтер, а за ними – все остальные.

– Эта горная долина окружена скалистыми холмами, – стал объяснять Цезарь. – Сюда никогда не падали снаряды – ни взрывные, ни с газами. Конечно, яды приносило сюда ветрами, но в последние десятилетия, когда климат Земли стал меняться, долина начала очищать сама себя. Здесь свой микроклимат. Смотрите – эти деревья живые!

В рассветном тумане, в пробуждающемся свете и правда проступала зелень: трава на земле, ветви и побеги на, казалось бы, мертвых стволах и пнях, гибкие молодые деревья. Единственным живым старым деревом была огромная кедровая сосна. Кое-где ее хвойная крона была выедена ожогами, на стволе виднелись темные пятна, но она жила. Она выжила.

Странно и непривычно было видеть деревья такими большими, такими свободными, вне аквариумов оранжерей.

– Да здесь жить можно! – признался Джейк Грей, с наслаждением поглощая воздух.

– Можно! – подтвердил Цезарь. – Я здесь и жил, когда нужно было исчезнуть с отрога на несколько недель. На юго-западе долины есть перевал, а за ним горная тропа – по ней несколько часов пути до одной из шахт-столбов. Когда-то мне пришлось скрываться в горах, и по этой тропе я вышел сюда. Первые дни жил в маске, даже спал. А потом рискнул…

Цезарь умолк, переводя дух, и обвел взором своих спутников. Антуан Грево пытливо рассматривал, разминал в пальцах хвоинки старого кедра, Джереми Блейк присел на сухой пенек, держа в сложенных чашей ладонях маску и очки, и просто смотрел на лес. Молча глядел на ряды искалеченных деревьев Кристиан. Во все свои разноцветные глаза озирался кругом Грей.

Даже Вальтер выглядел удивленным.

– Кто-нибудь еще знает об этой долине? – спросил он.

– Нет. Раньше большинство рабочих было верно своим хозяевам. Хотя мысли увести сюда нескольких человек с семьями на поселение у меня были…

– Это ничего бы не дало. Вы бы спрятали их от Пробуждения.

– Сейчас я это понимаю.

– Теперь тоже никто не знает?

– Капитан Саммерс. Больше никто. Я хотел дождаться, пока все прояснится, успокоится. Чтобы знать, чего ждать.

– Все верно. Первыми сюда должны прийти ученые. И надо будет двигаться дальше. Наверняка, это не единственный такой оазис на всю Сибирь.

– И на весь мир, надеюсь, тоже! А в некоторых из них мы можем повстречать людей.

Лорд Блейк чуть не рассмеялся, но спохватился, видя, что остальные прислушались.

– Интересная гипотеза, – отметил Вальтер. – Что натолкнуло вас на мысль, будто кто-то остался в живых?

– Люди продолжали жить и воевать уже после воздвижения Альфа-Вавилона. Это упоминается в личных дневниках, в письмах, но ни разу – в официальных источниках. Конечно, размах был уже не тот, местами больше напоминало драки дикарей. Потом все сошло на нет, но остались выжившие. Я уверен – я видел следы недавнего пребывания людей в окрестностях отрога и Вавилона.

– А их самих?

– Нет. Если кто-то и жив до сих пор, боюсь, они не стремятся показываться на глаза другим людям.

– Любопытно. Наш славный полис и вправду – шлюпка для крыс, бежавших с тонущего корабля…

– Это невозможно, – пробормотал лорд Блейк.

А Грево покачал головой.

– Возможно.

– Но мы с Николасом там были…

К Блейку обратился Цезарь.

– Я слышал о вашем путешествии и был восхищен – и вашей храбростью, и вашим инженерным гением. Но вы дошли до берега Ла-Манша и обратно через мертвую Европу. Она все еще слишком ядовита даже для тех человеческих существ, что сумели выжить и приспособиться. И потом – они не желают обнаруживать себя. Думаю, власти втайне ставили кордоны, устраивали облавы, не давая никому добраться до города…

– Но смог, окутывающий город!..

– Изрядную его часть порождает сам город. Как старый добрый Лондон.

В долине вдруг стало очень тихо. Все невольно затаили дыхание, пораженные таким, казалось бы, простым и логичным положением дел.

Джейк Грей еще крепче сжал свою драгоценную гвардейскую винтовку, озираясь кругом, словно из тающей пелены холодного тумана вот-вот должна была появиться толпа прокаженных.

Но лес хранил молчание, растерзанный мир не спешил открывать блудным детям свои тайны.

– Пожалуй, нам пора возвращаться, – сказал Цезарь.

Все случилось, как сказал Вальтер – как по нотам под стук ученического метронома. Большинство людей на отроге было радо грядущему воссоединению, а сомневающиеся поверили Цезарю.

Но, конечно, нашлись недовольные. Оставшись в подавляющем меньшинстве и понимая, что реальных сил у них ни на что не хватит, они стали подбивать на мятеж других.

Против них задействовали полицию и городскую гвардию, набранную из верных людей по примеру дворцовой. Бунтовщики, погрозив на прощанье кулаком, скрылись в подполье.

Транссибирский тоннель срастался – уже обе стороны обрыва стремились одна к другой.

Уже не раз Триумвират в полном составе или частично наведался на отрог.

На отроге Вальтера неожиданно встретили как героя. Полюбился ли он им потому, что был родом из их рабочей окраины, пусть и из не простой семьи? Или пришелся по душе народу по иной, лишь народу ведомой причине? У каждой частички народа на это нашелся бы свой ответ.

Все шло как по нотам – легко и, быть может, слишком скоро.

Минула зима. Зима чересчур мягкая и теплая по меркам старой Сибири – просто обычным делом стали дожди, холоднее и свежее сделался горький ветер.

Впервые вавилоняне отметили свободное Рождество без балов. Вальтер рождественскую ночь встретил на отроге, оставив хозяйкой метрополии Софию.

Наступил новый 2067 год от Рождества Христова.

К маю тоннель сросся. Не везде еще провели свет и закончили подсобные строения, но рельсы протянулись на всю его длину. Да, тоннель вновь был цел.

Решено было отметить в истории этот знаменательный день визитом уже Цезаря на Альфа-Вавилон.

На отроге давно было тихо. Рельсы, казалось, пролегли не от отрога к Вавилону и даже не обратно, а прямиком в светлое будущее.

6. Плеяда

В ночь перед отъездом на Вавилон Цезарь раз за разом проверял отчеты полицейских и соглядатаев со всего отрога и долго не отпускал старика Саммерса, которому передавал дела на время своего отсутствия. Наконец, Саммерс воспользовался своим правом старшего.

– Успокойся, – сказал он, – у нас уже давно все тихо. Отправляйся спать.

Выехал Цезарь с рассветом. Предстоял путь более суток – в Вавилоне его ждали следующим вечером. При Цезаре, разумеется, была некоторая свита: охрана, два помощника – Эжен Дюран и Кеннет Гловер, и секретарша Рози, недавно ставшая женой Гловера.

Ей в общем-то необязательно было ехать, но лишний человек погоды не делал, собственный секретарь мог пригодиться, да и Гловер всеми правдами и неправдами хлопотал за супругу, не желая с ней разлучаться.

Несмотря на ранний час и на то, что гражданское сообщение через тоннель еще не было восстановлено, на вокзале толпился народ. Многие пришли проводить Цезаря, но имелись тут и недовольные.

Цезарь удивился и даже обрадовался, увидав, как мало их число, и как невнушительно они выглядят: несколько довольно небрежно одетых человек с намалеванными плакатами. Особенно неопрятно выглядели женщины, а одна, стоящая не в общей толпе, но рядом с нею, была то ли нетрезва, то ли слегка не в себе. Род ее занятий вызывал большие сомнения.

Когда Цезарь и его люди подходили к дверям вагона, именно эта женщина метнулась сквозь негустую толпу и с криком: «Вавилонская шлюха!» – не целясь ни в кого конкретного, плеснула вперед красной краской. Судя по запаху, это была разведенная гуашь.

Все содержимое небольшой банки пришлось на Рози Гловер.

Сумасшедшую скрутила и увела охрана вокзала. Группа недовольных пустилась наутек.

Цезарь посмеялся бы над этим происшествием, если бы не удручающий вид Рози. Бедняжка, не издав ни звука, только глядела на свои погубленные платье и пальто.

– Ничего, – шепотом утешал ее супруг, – смена есть. А в Вавилоне пошьем новое.

Цезарь положил ладонь на хрупкое плечо Рози.

– Эти слова и краска предназначались мне.

Рози смущенно и благодарно ему улыбнулась.

Паровоз издал призывный гудок.

Комендант отрога со свитой сели в вагон, и состав полетел в Новый Вавилон.

Поздним вечером, примерно на середине пути, состав остановился на несколько минут. По телефонному аппарату, примостившемуся в рабочем закутке в тоннеле, Цезарь связался с Дворцом и сообщил, что прибудет точно в срок.

***

София непрестанно просыпалась и, как ни старалась вести себя потише, будила Августа, ворочаясь с боку на бок. В конце концов, он зажег свет и откровенно предложил жене укол успокоительного. Та от укола отказалась, попросила капель.

Когда он протянул ей рюмку с довольно резко, но приятно пахнущим мутным раствором, София замешкалась и вдруг спросила, давно ли он проверял аппарат жизнеобеспечения ее матери. Август, хмурый со сна, немного растерялся, но припомнил, что, кажется, позавчера.

– А ты заметила что-то странное в последнее посещение?

– Нет, все было в порядке. Как всегда. Ты ведь гений. Прости…

– Ложись, – велел Шольц. – Тебе нужно отдохнуть.

София послушно укрылась одеялом. Август лег рядом и погасил свет.

Никита Петров спал плохо. Как и все предыдущие дни и месяцы, он отчаянно хотел вновь стать простым рабочим. Но теперь, наконец, отчаяние этого желания остыло, переросло в обреченность и понимание, что пути назад нет. Никита хотел уже по привычке прийти в комнату Феликса, разбудить его – выпить чаю или преторского коньяку. Или просто поговорить. Ему нравилось говорить с Феликсом. Феликс очень интересно все объяснял.

Но затем Никита трезво рассудил, что сегодня стоит не будить Феликса, а самому попытаться уснуть.

Пройдясь по комнате, поглядев в окно и представив, что даже это часть его новой работы – засыпать в огромной спальне, он лег и через какое-то время действительно задремал.

Кристиан не был членом Триумвирата и спал очень крепко, и ему снился хороший сон.

Он сидел на скамье в уютной маленькой церкви. Он только не мог понять, к какой конфессии она принадлежит: тут имелись скамьи, как в католической или протестантской, но убранство, обилие позолоты и небесно-голубая роспись где-то в вышине напоминали православный храм.

Пахло ладаном и свечами, старым деревом и немного цветами. Вначале Кристиан просто сидел, и его клонило в сон, как бывает от сильного холода. Потом он услышал шепот и понял, что больше тут не один. Открыв глаза, он увидел, что на первой скамье, у самого алтаря сидит женщина.

Под темно-вишневой кружевной вуалью угадывались очертания прически и высокого воротника, облегавшего стройную шею. Кристиан узнал и эту вуаль, и силуэт, и голос женщины…

В последние годы Хэзер Эйл одевалась очень строго и подчеркнуто скромно. Позволяла себе лишь дорогие духи и вишневую кружевную вуаль. Она считала, что стареть нужно красиво и с достоинством. И она была красива до конца и до конца оставалась прежней.

До тринадцати лет Кристиан жил в приюте для мальчиков – в единственном в своем роде дорогом приюте для очень непростых мальчиков, для бастардов лучших семей города. Там он был не единственным сыном куртизанки, не смеющим назвать имени своего отца.

Свою мать Кристиан знал и не раз виделся с ней – она часто приезжала в приют и привозила ему подарки. С отцом же, старым претором, ему познакомиться было не суждено.

Кристофер МакКлелан скончался скоропостижно, в одночасье, когда Кристиану исполнилось тринадцать. Тогда же мать поспешно забрала его из приюта, и они стали жить под одной крышей – в небольшом домике на южной окраине.

Окружающие в большинстве своем полагали, что легендарная куртизанка, оставив свое ремесло, просто завела себе юного любовника. Слухи подогревало и то, что перестав однажды называть мать «мадам», Кристиан всегда обращался к ней по имени.

Они не пытались пресечь эти слухи. А то, что Хэзер носила траур по претору – так его в то время носили почти все вавилонянки…

От их дома до Новой Падуи было меньше часа пути по малой железной дороге.

В пятнадцать лет, сдав необходимые экзамены, Кристиан поступил в новый университет вольнослушателем.

Мать тогда стала часто болеть – жаловаться на легкие, как почти все вавилоняне ее возраста. Но, как и у всех вавилонян, болезнь текла неявно, очень медленно. Кристиану казалось, что жизнь как-то определилась в своих планах на его счет, и будущее виделось относительно ясно. До одного рокового вечера…

Кристиан и Хэзер старательно избегали любых разговоров о политике, о чересчур внезапной смерти старого претора, о том, что некоторые рабочие и слуги не слишком хорошо себя чувствуют после странной вакцинации. Хэзер как женщина определенного вида занятий делала вид, что все это ей глубоко безразлично, а Кристиан и вправду не желал вмешиваться ни во что и жестоко одергивал тех, кто лез к нему с разговорами. Особенно – тех, кто смел намекать на его сходство с МакКлеланами. Ни к каким шайкам недовольных существующим положением он никакого отношения не имел. Поэтому, вероятно, он не встревожился, когда однажды поздним вечером в вагоне поезда, идущего из Новой Падуи, он остался один. С двумя крепкими молодчиками.

Молодчики спрыгнули потом, на самом подъезде к станции, а поезд едва успел принести в депо истекающего кровью Кристиана.

Как он понял позже из разговоров санитарок в больнице, у матери случилась истерика – она отказывалась поверить в то, что с ее сыном произошло подобное. А потом – что ее сын теперь другой.

Хэзер слегла, и если Кристиану становилось пусть относительно, но лучше, то ей – все хуже. Она любила его всем сердцем, но не могла видеть его лица. И он ее понимал, просто сам никуда не мог от него деться. Из дома исчезли зеркала. А со смертью Хэзер дом опустел.

Кристиан перебрался в Новую Падую.

Сколько же раз во сне лицо возвращалось к Кристиану! Его, живое. Фантомное лицо.

Так было и теперь, в этой церкви. Он снова стал прежним. Его лицо чувствовало прикосновение сквозняка, а в мимике угадывалась Хэзер. Шольц – почти художник, великий творец, но такие чудеса даже ему не под силу…

От ощущения прежнего здорового себя, от атмосферы тихой, уютной церкви, от явственного присутствия матери, Кристиан не смог сдержать слез.

Так хотелось остаться в этом сне, таком простом и светлом, каким ему виделось будущее в годы его юности.

Отчего-то на мгновение поверилось, что всё – и церковь, и мать – существуют здесь и сейчас, на самом деле.

– Хэзер, – позвал Кристиан шепотом, затем другой раз, громче: – Хэзер!

Голос не слушался его, как бывает во сне – из горла не доносилось ни звука.

Хэзер продолжала взволнованно молиться.

Кристиан поднялся и двинулся вперед по проходу меж скамей. Ему хорошо стал виден странный алтарь: за резной оградой, под навесом с собранием величественных статуй находилась прорезь, в которой вращалась огромная сфера, похожая на глобус звездного неба. Кристиан просто знал, что она там, за стеной, эта сфера – колоссальная и прекрасная. Она была ультрамариново черная с редкими-редкими огоньками – но тем драгоценнее становились эти огоньки. В какой-то момент прорезь заняла сплошь чернота, но затем из-за края выплыла целая россыпь огоньков – тревожных, мерцающих, живых.

Казалось, Хэзер ждала именно этого момента. Она вся подалась вперед, внимательно следя за игрой огоньков, и ахнула, и протянула руку, когда показалась плеяда в центре этой россыпи.

Семь огоньков мерцали ярче прочих, а пара перемигивалась так часто, словно должна была вот-вот погаснуть.

Хэзер вновь страстно зашептала молитву. Кристиан слышал лишь обрывки этого шепота – привычные и знакомые имена святых и Богоматери, просьбы «спаси» и «защити».

Молитва смолкла как только яркая плеяда исчезла за краем прорези. Россыпь продолжалась какое-то время, но затем закончилась и она – наступила чернота, лишь кое-где нарушаемая бриллиантами огоньков.

Хэзер перевела дух и только теперь заметила Кристиана. Тот улыбнулся и шагнул к ней, но вдруг увидел, как глаза матери под вуалью расширились от изумления и испуга. Она огляделась, будто боясь, что их заметят, и приложила палец к губам поверх вуали.

Ни звука!

А затем указала на выход – чуть приоткрытую дверь.

Иди, жди меня там!

Кристиан послушно пошел прочь, но выйдя из церкви, вышел и из своего сна.

Вальтер Корф большую часть ночи просидел в рабочем кабинете Триумвирата. В половине четвертого часа утра он удалился к себе, ровно в четыре лег и проспал до семи часов сорока пяти минут.

7. Вечер

В Транспортный узел Вавилона прибыли поздним вечером.

Многоуровневый вокзал был отремонтирован, отмыт до блеска и озарен, кажется, сотнями фонарей.

Не все линии поездов были запущены – лишь три основные и линии фуникулеров. Но в Транспортном узле вновь кипела обычная суетливая жизнь. Людей было полно и помимо тех, кто собрался на платформевстречать визитеров с отрога.

В сердце толпы, в окружении гвардейцев ждала София.

С просто убранными волосами, в пастельного цвета платье, она в свете фонаря напоминала статую.

Когда приблизился Цезарь, статуя вдруг ожила – София тепло улыбнулась ему, а затем даже ласково приобняла. Хозяйка Вавилона была рада своему гостю.

– Добро пожаловать!

Вместе с нею Цезарь помахал толпе и украдкой обернулся на своих. Большинство из них, если не все, никогда прежде не были в Новом Вавилоне. Охранники еще старались держать лицо, а Дюран и Гловер с любопытством глазели вокруг. Рози, казалось, была просто напугана. Цезарь улыбнулся ей, и она поспешно опустила глаза.

У самого вокзала ждало два экипажа. В первом, поменьше, разместились Цезарь, София и двое гвардейцев, в другом – все остальные.

– Доехали без происшествий? – спросила София, когда экипаж тронулся.

– Да, благодарю… Разве что на самом отроге, перед отбытием какая-то сумасшедшая бросилась к нам и окатила несчастную секретаршу красной краской.

– Это не смертельно. Если ей будет недоставать платьев, могу отдать что-нибудь из своего гардероба.

– Она будет вне себя от счастья. Программа мероприятий не менялась?

– Нет.

Дорогой Цезарь видел Вавилон и даже против воли чувствовал тоску по дому. По странному, даже немного жутковатому дому, где люди привыкли пробовать жизнь на вкус.

А сам Вавилон уже привык к новому статусу и теперь прихорашивался, менялся.

Несколько раз по дороге Цезарь заметил довольно большие, в несколько метров, отверстия в мостовой. То были не бреши, а намеренно открытые проемы, освещенные изнутри. Некоторые были украшены перилами, коваными и стеклянными навесами.

Видя как Цезарь внимательно всматривается в очередной проплывающий мимо проем, София улыбнулась и пояснила:

– Это спуски в рабочие районы. Они же – подъемники наверх. Стараемся стирать границы по мере сил.

– А как жизнь города в целом? Спокойно?

– Вполне. Бунтов нет, народ готов работать ради лучшего будущего. Правда, боюсь, несколько секторов придется отсоединить от системы.

– Почему? Они повреждены?

– Нет. Просто город, как он есть, целиком, рассчитан на безостановочную работу полных смен. Теперь мы это обеспечить не в состоянии.

– Я слышу сожаление в вашем голосе, ледяная принцесса?

– Лишь тревогу за детище моего предка и за судьбу подвластных мне людей. И пожалуйста, не зовите меня «ледяной принцессой». Как вы успели перенять у Вальтера эту дрянную привычку?

На площади перед Дворцом также было достаточно народа, и экипажи опасливо замедлили ход.

Внимание Цезаря привлекли чаши, похожие на греческие треножники, стоящие по обеим сторонам дворцового крыльца. В каждой трепетал язык пламени.

– В честь чего жертвенники? – вполголоса поинтересовался Цезарь у Софии, с улыбкой приветствуя толпу.

– В честь погребальных костров, когда-то горевших на площади. Люди просили.

Наконец, вошли во дворец. Наконец, множество внимательных глаз остались там, за закрывшимися дверьми.

Из просторной передней двинулись вперед, в большую парадную залу первого этажа. Первыми шли София и Цезарь, по сторонам от них, один за другим, полицейские и гвардейцы, позади – Дюран, Гловер и Рози. Рози, отметил про себя Цезарь, была чересчур смущена и шла как будто рывками. В какой-то момент она ускорила шаг, словно желая пойти рядом с мужем, но затем опомнилась. А еще она так вцепилась в свой потрепанный сиреневый ридикюль, словно тот был полон золота.

Не нужно было брать ее с собой.

На них глядели собравшиеся в зале люди – еще гвардейцы и, видимо, чиновники и секретари нового правительства.

А по главной лестнице, навстречу Цезарю и Софии, спускались Вальтер и Никита, за ними – Кристиан и Феликс. Замыкал процессию доктор Шольц.

Кристиана злило и это навязанное участие в официальной встрече, и то, что на лестницах Вальтер Корф загораживал ему весь обзор, а обогнать его на людях он, разумеется, не мог. Время от времени ему становилось видны София и Цезарь и их охрана, и их свита.

Сейчас перекинутся парой дежурных официальных фраз, потом будет обращение с парадного балкона, а затем, наконец, работа. А потом ужин.

Вдруг Вальтер остановился, причем так резко, что Кристиан почти уткнулся носом в его спину. Никита и Феликс, шедшие справа, сделали еще полшага и замерли.

В эту долю мгновения Кристиан не видел никого и ничего, но мог поклясться, что замерли все, и такая тишина настала, словно все одновременно затаили дыхание…

Доля мгновения, которой оказалось слишком мало, чтобы понять, что происходит…

Последний шаг, мгновение – и выстрел.

Раздались крики. Чернота навалилась на Кристиана.

Никита и Феликс кинулись на помощь, и втроем они подхватили Вальтера, не дав ему упасть. Его белоснежная рубашка в вырезе жилета стремительно алела.

Шольц сдернул и швырнул в сторону свой пиджак, как опостылевшую шкуру, срывая пуговицы с манжет, стал закатывать рукава.

– Сюда, идиоты! – скомандовал он гвардейцам у подножия лестницы. – С ней и без вас управятся.

В тот момент, когда Шольц произнес это, с Рози Гловер и вправду управились: и полицейские, и гвардейцы швырнули на пол и скрутили Гловера и Дюрана, а Рози и вовсе едва не размазали по полу. Сделали они это с такой силой и жестокостью, от которой взвыл бы и крепкий мужчина, но Рози сама еще была в шоке и, кажется, не осознавала, не чувствовала происходящего. Ее ридикюль и маленький револьвер остались лежать рядом на красном ковре.

Их подобрали позже, когда Рози была уже в каземате, в «сердце» Дворца, а Вальтер – в операционной. Вернее, он был не совсем в операционной – лазарет находился в противоположном крыле, так что Вальтера под присмотром Шольца отнесли в пыточный кабинет – оборудование и препараты там практически не отличались от врачебных.

Так Рози и Вальтер оказались неподалеку друг от друга.

8. Ночь

Каземат дворца пребывал пустым и стерильно чистым со времени свержения Джейсона. Для недовольных и просто бандитов вполне хватало городской тюрьмы и камер при полицейских участках.

И вот, в каземате вновь появился узник.

В холодной, сплошь отделанной белым кафелем камере, не было ничего, кроме единственной койки-полки почти в метре от пола.

Рози сидела на полке, словно сломанная кукла. Ей было холодно, больно и страшно, и она старалась найти в себе силы. Она шла на смерть, теперь осталась в живых и чувствовала себя отвратительно.

Ее охранял один гвардеец – Джейк Грей. Учитывая состояние заключенной и крепость замков и решеток, большего и не требовалось. К тому же, София побоялась, что несколько разъяренных гвардейцев могут устроить самосуд.

А один Джейк, сжимая верную винтовку, просто стоял и охранял, как и было велено. Джейк почти жалел, что ему дали винтовку с боевым зарядом – так велико было искушение снести этой девке голову. Но он пообещал Софии, что не причинит пленнице вреда без необходимости или соответствующего приказа. Поэтому он просто уставился на нее, наблюдал, напрягаясь каждый раз, когда она пыталась устроиться поудобнее.

Рози чувствовала, что правая рука начинает болеть все сильнее, отекать и перестает слушаться. Она хотела попросить позвать врача, но понимала, что тогда гвардеец может просто ее застрелить. Он и так держался из последних сил.

«А может, – подумала она, когда очередная волна боли хлынула от руки по измятому телу, – может это не так уж и плохо?»

Но она вновь не решилась.

Дюран и Гловер также были под арестом, но не в каземате. Каждый – в отдельной комнате для прислуги, с каждым – по охраннику с винтовкой.

Дюран сидел тихо, едва смея дышать, совершенно раздавленный ужасом произошедшего. Гловер со своим охранником подрался, но лишь за право сорвать занавеску, разделяющую две комнаты, и повеситься на решетке лампы. Но вместо петли получил прикладом по голове и сладостное забвение.

Цезарь, София и Никита, а вместе с ними и оба Дурново, Кристиан и Грево находились в кабинете Триумвирата. Именно находились – каким-то одним словом нельзя было описать ни их состояние, ни происходящее в кабинете.

Кто-то сидел, кто-то вскакивал и метался из угла в угол, курил, орал на других и на заглянувших чтобы сообщить о происходящем на площади гвардейцев. И в следующее мгновение – все по новой.

Пока успокаивало лишь то, что на площади было чуть спокойнее, чем в кабинете. Однако такого столпотворения не вершилось там со времени штурма Дворца. Весть о том, что произошло, разнеслась по городу мигом: все-таки нынешняя прислуга и охрана была значительно разговорчивее стражей.

Находящиеся в кабинете понимали, что надо срочно обратиться к людям, но для этого следовало было решить, что именно им сказать.

Что сказать? Как? Кто именно должен сообщить о случившемся?

В творящемся бедламе родилось несколько черновых обращений. Самыми удачными в итоге оказались признаны два – те, что извлекались обратно из корзины для бумаг. Но в обоих было несколько пометок с именем Цезаря и знаком вопроса – никто не знал, как и в какой тональности озвучить имя коменданта отрога. Даже он сам.

Едва обретенный хрупкий мир грозил вот-вот обрушиться, словно проржавевшая опора. Вавилоняне ждали воссоединения больше, чем отрожцы – не потому что помнили про необходимость добычи сырья, а, скорее, потому, что просто не представляли, что может быть как-то иначе. Слухи о недовольных, доносившиеся с первыми радостными вестями, никто не воспринял всерьез.

Теперь первым делом София настрого запретила любое телеграфное или телефонное сообщение с отрогом, чтобы избежать открытого бунта.

Оставалось обратиться к людям Вавилона.

Не знали, как решиться, да и надеялись на хорошие новости из операционной. Два часа спустя после рокового выстрела, Софии передали записку, продиктованную Шольцем медсестре: «Делаем все возможное. Надежда еще есть, но стоит готовиться к худшему».

О времени возможного окончания операции он не сообщал.

Это осторожное предупреждение стало приговором. Если им предстоит готовиться к худшему, то нужно подготовить и людей. Если же все-таки свершится чудо… что ж, народ любит чудеса.

Выйти решили втроем: София, Никита и Цезарь. София – по центру вместо Вальтера.

– Не стоит ли велеть гвардейцам собраться в холле первого этажа? – спросил Феликс, сопровождая троих к парадному балкону, выходящему на площадь. – Не показываться наружу, просто ждать. На всякий случай…

– Вы что, собрались стрелять по людям?! – вырвалось у Цезаря.

София оказалась с ним согласна.

– Никакого оружия, даже не вздумайте! Если будут признаки серьезной опасности, заблокируйте двери и окна, опустите решетки балкона.

– Что вы нас хороните? – зло поинтересовался Никита. – Думаете, люди такие дураки?

– Хватит и одного дурака, чтобы от него сдурели остальные, – заметила София.

Подошли к балкону. За стеклянными вставками дверей переливалась вавилонская ночь – синие клочки темноты, огни фонарей и, кажется, живое пламя. Что там – факелы, костры, свечи?

Сейчас они трое переступят порог, и балкон озарится светом. Что сделает тогда толпа? Затихнет, прислушается – или придет в ярость, не увидев Вальтера и заподозрив подмену?

«Что угодно, лишь бы быстрей, – мелькнуло в голове у Софии. – Надо куда-то свернуть с этой развилки».

– Открывайте! – скомандовала она.

Распахнулись створки дверей, ночь ополоснула холодом с привкусом гари. Люди на площади затихли сами.

Однако когда трое на балконе выступили вперед и стали видны достаточно хорошо, тревожный – недовольный шепоток пронесся над площадью.

«Господи! – подумала София, чувствуя, как отчаяние давит на сердце. – Неужели не надо было выводить Цезаря? Что если им это не понравится? Что если они решат, что мы предали Вальтера? Это будет конец!»

Но Цезарь уже стоял в свете ярких ламп балкона на виду у всех и отступать было некуда.

– Народ Вавилона, – заговорила София. Усиленный микрофонами и репродукторами голос ледяной принцессы зазвучал над площадью. Не репродукторы ли были виноваты в том, что голос этот дрогнул? – Уже несколько часов по городу ходят слухи о смерти Вальтера Корфа. Это ложь, Вальтер жив. Но он ранен. Теперь его жизнь в руках Бога и доктора Августа Шольца. О любых изменениях мы немедленно будем сообщать в информационных листках. Этой ночью мы, как и вы, можем лишь ждать и надеяться.

Вступил Цезарь:

– Случившееся целиком лежит на совести тех, кто не хотел мира в Вавилоне. Мы все были разделены когда-то: Верхний город, Нижний, отрог… Чтобы выжить, чтобы человечество могло существовать и дальше, мы должны быть теперь едины.

Словно недовольный зверь, заурчала, заворчала внизу толпа. Отдельные крики прогремели далекими взрывами. Люди были недовольны. Ужасом отозвалась в душе Софии мысль о том, что внизу, в холле у парадных дверей не дежурит отряд вооруженных гвардейцев.

Цезарь сделал попытку продолжить:

– Все мы – народ Нового Вавилона. У нас нет внешних врагов…

Толпа снова взбрыкнула. Она пока не заглушала динамики, но Цезарь побоялся продолжать, чтобы еще больше не разозлить ее.

– Люди отрога нам не враги! – вступила София. – У нас с ними общий враг – те, кто не хочет восстановления нашего города…

– Восстановления чего? – раздался первый отчетливый и очень громкий крик из толпы.

– Чтобы стало как при Джейсоне? – вторили ему другие. – Ты чья дочь?

– Молчать! – вдруг проревел в микрофоны Никита. Его мощный голос, усиленный динамиками, пророкотал над площадью раскатом грома. Петров действительно был в ярости. – У вас память короткая, или вы Вальтера дураком считаете? А совесть у вас есть? С чего бы ей было ради вас всем рисковать, отца гробить? Могла бы сидеть спокойно и рыбу каждый день жрать! Нет, она ради вас черт знает во что ввязалась. Она стояла тут по правую руку от Вальтера и вы их обоих, открыв рот, слушали. А теперь что? Вам райские кущи кто-то обещал? Все знали, что надо будет пахать, а если надо – и жизнь свою класть. Вот и получите! Я только теперь понимаю, что произошло. Мне кажется, я проснулся сейчас, а не год назад. Вы представьте себе – год прошел! Не знаю, как у всех вас, а у меня этот год стоил всех прежних лет. И этого года не было бы, если б не Вальтер. Но один он бы всего этого не проделал. Рядом с ним были другие – те же, что потом все это время помогали Триумвирату. Мы все… – Никита умолк. Пауза затягивалась, но народ молчал, ждал. Никита повернулся к Софии – ничто в ее лице не выражало желания ни отвесить Петрову пощечину, ни уйти из Дворца навсегда и затеряться в Нижнем городе. О чем именно думал в этот момент Никита, также неизвестно, но в следующее мгновение он чуть склонился и поцеловал Софии руку. – Всех не перестреляют!

Никита взглянул на Цезаря. Неизвестно, хотел ли он продолжить или передавал слово, но Цезарь заговорил:

– У нас нет внешних врагов, только внутренние. С ними мы покончим! Покончим! Если же случится, что Вальтер не выживет, мы все жить и править станем так, чтобы ему не было за нас стыдно. Но об этом еще рано. Он вернулся с того света один раз, думаю, сможет и второй. Теперь его здесь ждут…

Толпа загудела уже одобрительно – вначале осторожно, затем громче, но в рев ее голос так уже и не перерос.

В людском море, кроме костров, зажглись огоньки свечей.

«Облегчение сейчас пройдет, – думала София, глядя на людей. – И каждый осознает его гибель, как личную потерю. Тогда может случиться все, что угодно. Но почему же я думаю о Вальтере, как об умершем… О, если бы он только выжил! Тогда эта ночь будет казаться просто дурным сном».

– Назад, – быстро шепнула София Цезарю и Никите, отключив микрофоны.

Трое отступили, створки дверей сомкнулись.

На секунду все замерли, смолкли – трое, Феликс, гвардейцы. Никита выдохнул. Он остыл – как раскаленный камень, который окатили ледяной водой. Кажется, больше слов у него не осталось.

– Вальтеру бы понравилось, – отметила София. – Спасибо, господин Петров.

Феликс не осмелился ничего сказать – только с восхищением и гордостью посмотрел на товарища.

– Новостей нет? – спросила София.

– Нет! – опомнился Феликс – Никто пока ничего не сообщал. Сейчас узнаем, если что-то случилось.

То, что новости есть, они поняли, едва подойдя к кабинету.

В коридоре у лестницы топтались несколько гвардейцев и кое-кто из прислуги. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносились негромкие усталые голоса.

На стене у двери остались пять алых мазков – словно кто-то, чьи руки испачканы в крови, борясь с головокружением или усталостью, оперся, прежде чем войти в кабинет.

Первой переступила порог София, за ней – Цезарь, Никита и Феликс.

В кабинете Дурново-старший, Антуан Грево и Кристиан стояли вокруг сидящего на стуле Шольца. Волосы доктора были всклокочены так, словно он пытался их вырвать, он курил, и руки его дрожали от усталости. Содранные с рук окровавленные резиновые перчатки лежали прямо на ковре.

– Ну же? Что?! – воскликнула София, едва он поднял на нее совершенно дикий взгляд.

– Пока жив.

– Пока?

– Да. Заштопанное сердце пока бьется. Не стану вам лгать, все очень плохо. Надо только ждать. Переживет эту ночь – вероятно, будет жить.

– И больше ничего нельзя сделать?

Шольц пожал плечами:

– Молиться.

– А если не веришь? – спросил Никита.

– Идти спать. Правда – в ближайшее время мы совершенно бессильны. А дальше он либо пойдет на поправку, либо… – Шольц в последний раз затянулся зачахшей сигаретой и растер окурок в протянутой Кристианом пепельнице. – Благодарю.

– А нельзя будет его сохранить? – вдруг робко спросил Феликс. Спросил шепотом, наклонившись к Софии, но в наступившей тишине его расслышали все.

– Сохранить? – переспросил Никита.

– Положить обратно в саркофаг? – уточнил Шольц.

– Нет. Подключить к аппарату, чтобы не дать ему окончательно умереть. Как… – он покосился на Софию. – Как ее.

– Зачем? – резко спросила София.

– Формально он будет жив. Живой Вальтер Корф все же лучше… чем мертвый.

– Формально живой Вальтер? – отчеканил Цезарь. Он был в курсе того, как продолжала существовать мать Софии, и пришел в ужас от идеи Феликса. – Лучше окончательно мертвый, чем формально живой. Нельзя оставлять его в таком состоянии! Сохранить его можно только в памяти и в наших поступках.

Шольц поднял указательный палец.

– Прекрасно! Запишите, чтобы не забыть. А ваше предложение, Феликс, как и все остальные, мы обсудим завтра. Сейчас лучше всем отправиться отдохнуть. Утром в любом случае будет полно дел. Говорю, как врач.

Все разошлись, передав дежурным врачам разрешение беспокоить в любое время и при любых обстоятельствах.

Поначалу никто не мог и помыслить о том, чтобы лечь спать.

Прежде чем свернуть к себе, Кристиан быстро спросил у Никиты:

– Ты шел рядом с Вальтером. Как тебе кажется, он успел заметить Рози?

– Не знаю, – нахмурился Никита. – Мне показалось, что что-то не так. Возможно, и ему тоже. Какая теперь разница?

– Никакой, – махнул рукой Кристиан.

Подойдя к своим покоям, он замер у дверей, прислушиваясь к наступившей тишине. Ему казалось, что он оглох.

Не давала покоя мысль о том, что пуля могла пройти по другой траектории. Или Вальтер мог заметить Рози раньше и уклониться от пули.

Кристиан положил руку за пазуху, слушая свое сердце, будто желая удостовериться в том, что оно бьется, и он все еще здесь.

Не следует ли ему испытывать радость? Он жив, хотя все могло сложиться иначе. А Вальтер Корф – нет… Не пришлось давать ему цианистый калий или сталкивать с лестницы. Он ведь действительно не видел, не успел понять, что происходит? Разумеется! Даже Вальтер Корф не настолько всесилен и безупречен. Он, в конце концов, всего лишь человек.

Прежде чем лечь и попытаться уснуть, Кристиан открыл медальон с портретами родителей – Кристофера МакКлелана и Хэзер Эйл. Ему казалось, что в эту ночь они и вправду смотрят на них.

Кристиан понял, что не испытывает радости от произошедшего.

Наверное, он слишком устал.

Никита и Феликс устроились в комнате Никиты и достали припасенный преторский коньяк, пребывая в полной уверенности, что после пережитого не сомкнут глаз.

Заглянувший проведать их час спустя Николай, обнаружил почти полную бутылку и два почти безжизненных тела поперек кровати. Он оставил их и со спокойной душой отправился к себе.

Не сразу лег и Грево. Проводив вместе с гвардейцами Цезаря до его покоев, он позволил себе задержаться у порога.

– Разрешите перемолвиться с вами парой слов?

Цезарь кивнул, отослал гвардейцев (мельком подумав, что они, наверняка, встали на посту за углом), а затем вместе с детективом впервые переступил порог отведенных ему покоев. Одно большое помещение представляло из себя и гостиную, и спальню, разделенные аркой из металла. Пол устилал мягкий ковер, мебель – от стула в углу и до высокой кровати – словно шептала об отдыхе и покое. Нищим гостем стоял на пороге спальни поношенный, залатанный саквояж.

– Надо же, не забыли доставить…

– Вещи ехали сразу за вами и, вероятно, оказались во Дворце еще до того, как миссис Гловер достала револьвер.

– Интересно, не подсунули мне туда бомбу задним числом? – горько усмехнулся Цезарь и поддел саквояж носком сапога. Замер под аркой.

Странно смотрелся он в вавилонском интерьере – он напоминал бы рабочего, надевшего старые господские вещи, если бы не взгляд, не манера держаться. Антуан Грево поймал себя на мысли, что ему очень нравится этот человек.

– Присаживайтесь, мсье Грево. О чем вы хотели поговорить?

– Благодарю. Прошу, поймите меня правильно. Я целиком на вашей стороне…

– Мсье Грево! Неужели, я снова подозреваемый?

– Повторяю, я целиком на вашей стороне. Если вы действительно непричастны к произошедшему, это лишь говорит в вашу пользу.

– Если?!

– В любом случае, вы нужны Вавилону. Вы, а не он. Промышленным отрогом может управлять любой. Вы должны будете встать во главе Триумвирата. Я постараюсь воздействовать на Николая Дурново, тот – на сына и Никиту Петрова…

– Опомнитесь, мсье Грево! Вальтер жив.

– Надолго ли? Даже если он переживет ночь, он может уже никогда не оправиться. И я не могу сказать, что мне его жаль. На всю жизнь я запомнил, как мы с Лефроем арестовывали его. Вы ведь в курсе той истории? Наш нынешний правитель, так горячо любимый народом, готов был совершить насилие и убийство на глазах нескольких десятков людей. Пусть даже своих приспешников. Он навсегда остался запечатленным на первых полосах газет в штанах из красного шелка и халате нараспашку. Некоторые не цветные издания даже раскрасили его штаны красными чернилами – красиво вышло. А когда на него надевали наручники, он ухмылялся. Должен заметить, сегодня он подошел к достойному финалу своей жизни…

– Прекратите немедленно! В Вавилоне творилось достаточно мерзости. Теперь, по мере сил, мы пытаемся это исправить. И нам нужен Вальтер Корф…

– Был нужен, как катализатор, как локомотив. В мирное время нужны такие как вы.

– Я никуда не денусь и буду на своем месте.

– Ваше место – в Триумвирате.

– Нет.

– Цезарь, я не толкаю вас на преступление. Ни в коем случае! Я прошу вас не оставаться в стороне, когда произойдет неизбежное.

– Я буду на своем месте – там, где нужно Вавилону.

– Я позволю себе считать это ответом.

– А я позволю себе считать, что я всего этого не слышал. Оставьте меня, пожалуйста.

Антуан Грево смиренно удалился.

Август Шольц уснул, не раздеваясь, не разуваясь, едва растянувшись на покрывале.

А София так и не легла. Некоторое время она стояла, рассматривая спящего мужа, удивляясь, как он может спать. Ей казалось, что она сама уже никогда не уснет.

Что ж, раз так, то к чему стоять здесь?

Почти машинально вышла она из покоев и пошла знакомой дорогой вглубь лабиринта Дворца. В палату матери. В самом деле, можно ли назвать это помещение комнатой, спальней? Палата. Могила… Могила, в которой качественно мумифицированный труп, накачанный медицинскими препаратами, уже двадцать лет не может разложиться.

«А нельзя будет его сохранить? Подключить к аппарату, чтобы не дать ему окончательно умереть, – стучали у нее в мозгу слова Феликса. – Как ее».

«Формально живой Вальтер? – отвечал ему Цезарь. – Лучше окончательно мертвый, чем формально живой».

Теперь Софии показалось, что она впервые видит эту несчастную женщину.

Мама была совсем другой двадцать лет назад. Шесть лет, как прирос к ней этот аппарат. И все минувшие годы это существо не меняло позы, не шевелилось, не могло открыть глаза или издать хотя бы звук.

– Мама? – прошептала София. В этой комнате она никогда не повышала голоса, но теперь вдруг ей отчаянно захотелось закричать: – Мама!

На крик никто не прибежал – звукоизоляция помещения была прекрасная. Более того – существо на кровати не шевельнулось. Оно было еще более безжизненно, чем аппарат, его питающий.

София бросилась к кровати, схватила лежащее тело за плечи, всмотрелась в лицо, напоминающее высохшую кожаную маску.

Это не она! Всякое сходство с матерью, какой София ее запомнила, было утрачено. Осталась лишь прохудившаяся оболочка.

А что если – она? Что если она все еще там, внутри? Погребена в собственном теле, как в гробу, заживо, двадцать бесконечных лет. Это для Софии минуты их встреч были событиями – минутами. А мать продолжала существовать и после того, как закрывалась дверь. Каждую минуту – двадцать лет…

Никто не заслуживает такого.

София подошла к аппарату сбоку, отворила дверцу пульта управления и просто опустила ряд рубильников. Аппарат стал затихать.

София поцеловала мать в щеку, почувствовав холод и запах лекарств.

– Спокойной ночи!

Затем встала и вышла из палаты.

В спальне София легла на кровать и обвилась вокруг неподвижного, беспробудного Шольца.

День едва успел кончиться прежде ночи.

9. Камера пыток

Солнце горит за окном, горит, с треском выжигая газ, горькие облака, воздух. Погружается в темноту колоссальный, изумительно красивый город, словно со старинных гравюр…

Вальтер окидывает взглядом большое окно в кабинете – кажется, трещин нет. Время пока есть.

Почему он все еще в кабинете?

Он ждет. Кого-то ждет…

Он ходит по кабинету, касается книг, поправляет иглу патефона, уже бессмысленно скребущую бумажный диск – ставит ее на начало пластинки, – садится вновь за стол. И вновь слышит шорох иглы о бумагу.

И вновь встает, поправляет иглу, ходит по кабинету, касается книг, вновь поправляет иглу…

Садится за стол и слышит шорох иглы о бумагу…

Доносится стон из соседней комнаты. Вальтер ставит иглу на начало пластинки, но она тут же оказывается в конце. И из соседней комнаты доносится жалобный старческий стон.

«Пожалуйста, приезжай…»

Какого же черта он добавил «пожалуйста» в телеграмму? Он никогда не говорил «пожалуйста», только приказывал, как и должен отец, хозяин дома.

Только матери… Только с ней он был и вежлив, и нежен.

Но где же она теперь, когда он болен, когда, может быть, умирает?

Надо найти ее, позвать! Где она может быть?

Вальтер вырывается, наконец, из кабинета, идет по дому. Какие-то комнаты еще заброшены, какие-то оставлены, кажется, только что.

В комнате матери никого нет – только смятая постель, запах лекарств, болезни и смерти. И что-то еще – словно вирус в воздухе. Это его, Вальтера, потерянная мысль – детская мечта об ангелах и рае.

Взрослый Вальтер утирает лицо ладонью. Рая нет. Свет в комнате безвозвратно гаснет.

На ощупь он выбирается, идет дальше.

Слышит смех из малой гостиной – женский, детский смех.

Конечно же, она там!

Именно в малой гостиной Наталья Розанова всегда играла и занималась с сыном.

Вальтер медленно идет туда, и дом меняется вокруг него. Да, все и вправду было иным при жизни матери…

Дом был очень-очень уютным и теплым, благодаря молодой хозяйке – Наташе Корф, урожденной Розановой, жизнерадостной, любопытной и романтичной. Как и почему она полюбила немолодого уже, нелюдимого и бесстрастного Генриха Корфа, осталось ведомо одному Богу. Как и почему Генрих Корф полюбил Наташу, тоже оставалось загадкой, как и то, способен ли он любить вообще.

Однако семья Розановых была небедной, мнение Наташи при выборе зятя являлось для ее родителей решающим, так что никакого другого объяснения, кроме крепкой взаимной приязни, у этого странного союза не оставалось.

Она пришла в его дом, и дом ожил. Ковры стали пушистее и покрылись узором, стены потеплели, на них появилось несколько картин-окошек в открытую степь, в лесную чащу, в светлый яблоневый сад. В ящиках на «черной» лестнице выросла вдруг черника, которую так любила Наташа. Книги на полках пришли в некоторый беспорядок, потеснились и обзавелись сентиментальными, приключенческими и, как бы странно это ни звучало, бульварными соседями.

А два года спустя появился ребенок. От матери мальчик взял любопытство, живой ум и карие глаза, от отца – высокий рост, крепкое сложение и угольно черные волосы.

Рано утром Наташа провожала мужа и шла будить сына. Вместе они завтракали, потом читали и играли. Маленький Вальтер больше всего любил прятки – прятаться было очень интересно, а когда мама находила его, то щекотала и целовала.

Вместе они собирали чернику, лазали на чердак, придумывали, кто в каком доме в округе живет, рисовали карты пиратских островов… Все веселье прекращалось, когда отец возвращался домой. Тогда наступала тишина.

Мама говорила маленькому Вальтеру, что отец на самом деле очень-очень его любит, просто не привык показывать свои чувства. Он ведь мужчина!

Потом мама ушла, и остались двое мужчин Корфов.

Отправившись учиться в Альфа-Вавилон, Вальтер не возвращался больше на родной отрог. Когда отцу шел семьдесят седьмой год, тот прислал сыну телеграмму, где сообщал, что болен, просил его приехать. Вальтер ответил – также телеграммой – что у него неотложные дела, приехать он никак не может, но желает отцу скорейшего выздоровления. В самом разгаре было формирование Ложи Сераписа.

Вскоре Вальтера известили, что он вступил в права наследства. Не желая вникать в дела завода, он предоставил управляющему полную свободу действий.

Вальтер замирает у двери малой гостиной. Голоса внутри почему-то стихли. Там играют в прятки? Вальтер открывает дверь, заходит внутрь. Никого. Уютно, пусто, тихо.

С зеркалом в углу что-то не так. Старинное рябое зеркало в деревянной раме a la rus. В зеркале Вальтер видит себя, но другого – моложе, с короткими волосами, без седины. Комната другая. По ту сторону зеркала – комната в Нижнем городе, где ждали своей участи «вавилонские блудницы», Силк Смит и Хэзер Эйл.

Вальтер видит теперь Силк Смит – вот она болтается в петле под потолком, медленно поворачиваясь, как марионетка, игрушечное привидение в зеленом шелковом халате. Ее лицо отвратительно, похоже на злую карикатуру: сдавленное горло набухло зобом, язык просочился сквозь зубы серой массой, глаза закатились – из щелок таращились белки.

Вальтер в зеркале смотрит на покойницу и презрительно усмехается. Он не видит своего двойника, для него там нет зеркала, лишь фальшивое окно.

Нечего на него смотреть, полно.

Вальтер отворачивается… и видит перед собой Силк Смит, висящую на люстре в малой гостиной.

«Надо снять, – с отвращением думает он. – Ей тут не место».

Он придвигает стул, встает на него, начинает распутывать узел на люстре. Силк всячески ему мешает – пытается отбиваться, но вяло, безжизненными, ватными руками, да еще и вслепую.

Наконец, он стаскивает ее, роняет на пол. Обиженная, она уползает по-крокодильи в угол, скукоживается там, как перуанская мумия. Мычит. Вальтер оглядывается в поисках хоть чего-нибудь, чем можно ее прикрыть.

На кресле лежит черная тонкая шаль. Ее Вальтер и натягивает на Силк.

Вот. Так, кажется, не видно.

Силк шевелится под шалью, пытается подняться на ноги.

Вальтер не хочет ее больше видеть, он бежит из гостиной.

Он думает, не выйти ли прочь из дома? Потом вспоминает – мир кончается. Солнце снаружи уже выжгло почти весь воздух и само вот-вот погаснет.

Вальтер идет по дому и видит, как в комнатах, в одной за другой, гаснет свет.

В его комнате вдруг находится фамильный колумбарий Корфов. Вальтер открывает ячейку с именем матери, берет цепочку с крестом, которую снял и убрал туда в восемнадцать лет, машинально надевает. Недовольно смотрит на урну с прахом Натальи Розановой–Корф. Где же она сама? Может быть, она вместе с отцом?..

Вальтер возвращается в кабинет.

Солнце снаружи почти догорело, в кабинете темно. Горит настольная лампа, но ее свет стелется по самому столу, едва касаясь сидящих за ним людей.

Генрих Корф на своем месте. Его почти не видно – он слился с темнотой за окном и со своим громоздким креслом, Вальтер просто знает, что это он и что он здесь.

А напротив него сидит Силк Смит – все в тех же шелковом халате и черной шали. Сидит, запрокинув голову, подергиваясь, беспомощно хрипя.

– Жалкое зрелище, – раздается безликий голос отца. – Что это делает в нашем доме? Зачем ты приволок ее?

Вальтер не садится, не спрашивает разрешения сесть, просто стоит рядом со столом отца, как стоял уже множество раз.

– Она сама появилась – просто повисла на люстре в гостиной.

– Зачем она повисла?

– Она повесилась.

– Почему?

– Потому что я запер ее.

– Зачем ты ее запер?

– Хотел убить.

– Зачем тебе понадобилось ее убивать?

Вальтер растерялся.

– Видите ли, тут требуется объяснить.

– Объясняй. Время пока есть.

– Когда-то я основал секту. Ложу.

– Что за чепуха? Ты неверующий.

– Но я основал ее не ради веры, а чтобы создать сообщество людей, способных изменить жизнь в Новом Вавилоне.

– У тебя это получилось?

– Нет.

– Но я так и не понял, зачем тебе была нужна смерть этого создания.

– Я думал этой смертью объединить своих людей.

– Все, что ты говоришь, довольно скверно. Думаю, тебе стоит извиниться. Ну же, я жду…

Вальтер смутно припоминает, когда он в последний раз извинялся и что именно он делал.

Кажется, он довольно жестко подшутил над соседским мальчишкой…

– Мне очень жаль. Прошу прощения. Больше это не повторится.

Отец в темноте качает головой.

– Мы тебе не верим.

– Я же сказал – мне очень жаль.

– Мы тебе не верим.

– Мне очень жаль!

Вальтер оборачивается, смотрит на Силк. Та лежит уже без движения.

– К чему теперь извинения, отец? Она давно мертва.

Отец не отвечает. Его нет в кресле. За окном – темнота.

Свет настольной лампы дрожит так, словно она вот-вот перегорит, или откажет генератор.

Вальтер, наконец, входит в комнату отца. Кажется, она стала бесконечно длинной, словно коридор. А в конце него – кровать с немощным стариком. Или уже с мертвецом?

Слишком поздно.

Вальтер стоит, а видение ускользает все дальше и, наконец, исчезает.

Вальтер остается один в темноте…

Как слепой шарит он руками вокруг. Пол под ногами словно тает, становится тонким, зыбким. А под ним – пустота.

Вальтер отступает назад, боясь увязнуть, провалиться. И натыкается спиной на стену. Теплая, деревянная – очень старая часть города Вавилона. Вальтер идет по ней и оказывается у двери. Эта дверь, он помнит, открывается в сторону. Он упирается в нее ладонями, толкает вправо. Дверь поддается на удивление легко, и вскоре в кромешной тьме появляется щель, и из нее льется теплый свет.

Щель открывается ровно настолько, чтобы Вальтер мог протиснуться сквозь нее.

Вот он в круглой столовой, и стол накрыт к завтраку – омлет, жареные колбаски и зеленый чай от господина Вонга. Дверь напротив открыта – дверь в спальню-каземат для двух блудниц. Вальтер заходит внутрь. Сама спальня пуста. Пуст крюк для люстры.

Пусто. Но ведь с кем-то он должен встретиться здесь?

Стоя в комнате с фальшивым окном, Вальтер слышит, как сочится пустота в незакрытую дверь. Слышит он и шаги – тихие, неспешные… Кто-то и вправду пришел и приближается…

Из комнаты видна лишь тень – кто-то ждет, спокойно стоя у стола. Кто-то, окутанный ажурным пологом. Шалью? Вновь Силк Смит? Что ей нужно теперь?..

Вальтер выходит в столовую и видит, что его дожидается вовсе не Силк Смит.

Спиной к выпивающему последний воздух проему стоит женщина в черном платье, затянутая в тугой корсет. На холодном сквозняке колышется ее темно-вишневая вуаль.

– Кто же вы? – спрашивает Вальтер и уже без страха подходит к женщине. Он понимает, что она – последняя, кого ему суждено встретить здесь и сейчас.

Рядом с ней – слишком близко к черному провалу двери, здесь так не хватает воздуха. Воздух кончается, свет люстры начинает меркнуть.

Женщина откидывает вуаль со своего лица, и Вальтер видит, что перед ним – Хэзер Эйл. Молодая, какой он ее запомнил. И даже под глазом у нее все тот же оставленный им синяк. Она лукаво улыбается.

Вальтер протягивает руку и касается синяка пальцем.

– Я сделал вам больно.

– Не только мне, господин Корф.

– Но только вас я рад видеть. Что будет дальше?

– Дальше рассказать нельзя.

– Намекните.

Хэзер пожимает плечами.

– Ничего.

– Что происходит на самом деле?

– Ничего…

– Почему вы здесь? Вы не такая, как те, другие.

– Просто это я. Больше здесь никого не было. У вас есть, что сказать мне, господин Корф?

– Я на самом деле не хотел убивать вас, мисс Эйл. Просто…

– Так было надо?

– Так мне казалось.

– И вы бы совсем не пожалели о содеянном?

– Не важно, что я бы почувствовал. Совершенно не важно.

– И все таки – что бы вы почувствовали?

– Наверное, тоску. И, думаю, мне самому было бы больно.

– Почему?

– Это не важно.

– И вы не постеснялись бы до этого… при всех?

– Нет.

– Почему?

– А если я скажу, что желал этого?

– Сделайте милость, скажите.

– Я желал этого. А на то, что при всех – на это мне было наплевать…

– О, что я слышу, господин Корф! Неужели вы, вы…

Хэзер не успевает договорить – Вальтер падает перед нею на колени, обхватывает ее талию с такой силой, что кажется – сломает. Хэзер смеется. Вальтер прижимается щекой к ее животу.

В самом деле, почему бы не сойти с ума после всего увиденного?..

Но тут же клочки оставшегося мира разрывает боль – она рождается в его груди и расползается кругом, как паутина, как электрический разряд. Боль словно выхлестывает его прочь из происходящего.

Смеющаяся Хэзер выскальзывает из его рук, свет люстры мерцает, но теперь становится все ярче. Наконец, свет вспыхивает, ослепляя. Вспыхивает и боль, затем сходит на нет.

Воздуха вокруг становится слишком много – он потоком, сам по себе льется ему в глотку.

Здесь так много воздуха, так много света, и все так ясно и просто.

Приближается, склоняется над ним светлый силуэт.

Вальтер видит серые глаза Августа Шольца. Август Шольц улыбается.

– С возвращением!

10. Кто такая Рози Дэй?

За одни сутки Вальтера Корфа хоронили трижды. Два раза подбрасывали на самые оживленные улицы листовки с известием о его смерти. Листовки эти были отпечатаны на грубой и ветхой, в лучшем случае вторичной бумаге, но многие горожане, особенно из простых, верили им и искренне горевали, пока через час-другой не выходило официальное опровержение. Однако второй такой листовке поверила и частная, но вполне порядочная газетка.

Ровно сорок пять минут спустя после того, как ушел в народ ее тираж с некрологом, в редакцию наведался отряд гвардейцев, и под их чутким руководством сотрудниками редакции был отпечатан новый тираж с опровержением.

И наконец, поздно вечером, сутки спустя после покушения, в официальных информационных листках, и гвардейцами, взявшими на себя роль герольдов, и Софией с парадного балкона, было объявлено, что Вальтер Корф жив и пришел в себя.

Это представилось народу подлинным, правильным чудом. Люди никуда не ушли с площадей и улиц – все также жгли костры и свечи, поздравляли друг друга. Никто не задумывался о том, что «пришел в себя» значит – просто открыл глаза.

Произнести несколько слов Вальтер смог еще сутки спустя. Шольц выдохнул и почувствовал, что его волосы перестали седеть.

Первой к Вальтеру пустили Софию. Она без пустого сочувствия спросила, как он себя чувствует и может ли говорить.

– Могу, – ответил Вальтер. Говорил он пока непривычно тихо, но тем жестче сделались его глаза. Исхудавший и обросший бородой он напоминал идальго с картин эль Греко. – Что в городе?

– В городе праздник по поводу вашего воскрешения.

– Отрог?

– Им сообщили. То, что вы были ранены и теперь идете на поправку. До этого они сидели без связи.

– Ваша идея?

– Да.

– Порода. Хорошо. А девка?

– Под стражей. Будут распоряжения?

– Пока нет.

На первое время этого разговора хватило – чтобы вселить окончательную уверенность в тех, кто был у власти, а вслед за ними и в народ Вавилона.

Двое суток спустя Вальтер заявил, что будет вести дела из больничной палаты. Ему передали бумаги, отобранные Софией.

Цезарь в это время был на Промышленном отроге, работал с народом на пару с Никитой Петровым. И с Феликсом Дурново, конечно.

Вдохновителей Рози Гловер и руководителей подпольной ячейки найти не удалось, зато вычислили и схватили некоторых ее товарищей по подполью. Потянулись цепочки арестов. Официальное военное положение на отроге не вводили – Цезарь не позволил.

Впрочем, народ не был возмущен серией арестов. Многие любили Вальтера, а наказание бунтовщиков считали совершенно заслуженным.

Так что, едва получив весть, что Вальтер идет на поправку, Цезарь вновь отправился в Вавилон, оставив за главных Саммерса и Петрова.

В Вавилоне в Транспортном узле Цезаря встречал Кристиан. Толпа зевак на вокзале присутствовала, но прежнего воодушевления, конечно, уже не было. Многие глядели настороженно, недоверчиво. «Придется с этим поработать», – тоскливо подумал Цезарь.

Дорогой до Дворца молчали – Цезарь не стал расспрашивать Кристиана о здоровье Вальтера.

Ко Дворцу подъехали просто и буднично. На крыльце стояла стража, в чашах все также теплились языки пламени. Народа на площади было мало – кто-то срезал путь, спеша на службу или домой, кто-то, будучи на службе, спешил из одного дворцового строения в другое. Но у дальнего края слонялись и выходные зеваки – быть может, ждали еще каких-то новостей из Дворца.

Вальтер ожидал гостя в своей палате, уже одетый в костюм, точь-в-точь такой же, как в день покушения. Над выздоравливающим больным возвышался Август Шольц.

– Ну вот, что вы наделали, доктор, – улыбнулся Вальтер, увидев на пороге Цезаря и Кристиана. – Если бы вы не мешали мне одеваться, я бы встретил гостя на парадной лестнице.

– Если бы я не мешал, вы бы уже двое суток назад взялись бы шататься по Дворцу. А сегодня уже стали его призраком.

Вальтер только улыбнулся и затем обратился к Цезарю:

– Приветствую, гражданин комендант. Вечером мы с тобой побеседуем о том, как подбирать людей.

Кристиан, маяча за спиной Цезаря, пробормотал:

– И учеников.

– Я готов ответить за произошедшее, – заявил Цезарь. – Если Триумвират решит, могу подать в отставку.

– Не мели ерунды. А по поводу «ответить» – сейчас пойдешь со мной.

Цезаря немного встревожило то, что Вальтер собрался куда-то идти с ним вдвоем без медицинского сопровождения. Оставалось только надеяться на здоровье Вальтера и на то, что он действительно пошел на поправку. Однако идти им пришлось недалеко – в сердцевину. Когда они подошли к бронированной двери, Цезарь понял, что дело связано с Рози.

– Она еще жива?

– Право решить ее судьбу оставили за мной. Только один я это делать не стану. Что ты о ней думаешь?

– Сейчас? Думаю, что я страшно в ней ошибся.

– А что думал раньше?

– Мне казалось, она верная, разумная девушка, преданная идеалам.

– И где же ты ошибся? Все правильно, просто верна она была не нашим идеалам.

Они миновали несколько страж гвардейцев и спустились в казематы.

Рози Гловер сидела все в той же камере с узкой полкой-койкой. Рози дали тонкий матрас и старое жесткое одеяло. Кое-как вправили вывихнутую руку, и теперь рука болела и все никак не поправлялась.

Рози сказали: Вальтер жив и скоро сам решит, что с ней делать. И вот, Рози уже не хотела, чтобы рука поправлялась, чтобы боль проходила – она хотела только, чтобы все закончилось.

Теперь Рози спала.

Подойдя к ее камере, Вальтер велел последней страже уйти. Гвардейцы были явно рады видеть Вальтера на ногах, но не осмелились ни сказать об этом вслух, ни ослушаться странного приказа.

Камеры открывались не ключом, а рычагами в нише на противоположной стене. Вальтер опустил один из них, и дверь камеры Рози отворилась.

Рози открыла глаза.

Она не поняла, что происходит – увидела как к ней из света, наполняющего коридор, приближается смутный силуэт. Войдя, этот силуэт распался надвое, и одна его часть осталась стоять у дверей.

Рози, затаив дыхание, сморгнула сонную слезу и поняла, что прямо к ней идет не кто иной как сам Вальтер Корф. Живой, во плоти, разве что бледный и с темными кругами под глазами.

Рози села на койке, поджав ноги, закутавшись в одеяло.

Одета она теперь была только в длинную серую робу – обычную тюремную форму казематов претора, запасы которой все еще хранились в подвалах.

Вальтер сел рядом с Рози, и ему высота койки вполне подошла.

Рози вся сжалась в своем ветхом коконе и бросила затравленный взгляд на Цезаря у двери.

– Что?.. – пробормотала она. Ей хотелось закричать, спросить: «Что со мной будет? Что вы решили? Зачем вы пришли?» – Зачем?..

– Лично я, – заговорил Цезарь, видя, что Вальтер не спешит с ответом, – хотел посмотреть тебе в глаза. Я думал, ты будешь держаться лучше. Достойнее, что ли? Такая гениальная актриса...

– Что ты, она не актриса! – возразил Вальтер. – Она искренне верила в то, что делает.

Он ласково улыбнулся Рози и, протянув руку, осторожно сжал пальцами ее подбородок. Чумазое личико Рози показалось в это мгновение кукольным, таким маленьким, хрупким и ненастоящим.

– Она так верила тем людям, что благословили ее на это священное дело.

– Ты ведь поступила ко мне на службу, уже будучи завербованной? – спросил Цезарь.

– Да, – ответила Рози.

Вальтер убрал руку.

– И поступила на службу, и вышла замуж, и каждую ночь ложилась с мужем в постель с одной-единственной целью – в конце концов всадить в меня пулю. Ну и как, миссис Гловер, не для протокола – довольны ли вы тем, как исполнили свое предназначение?

– Прекратите! Просто скажите, что вы решили, и сделайте это...

– А мы еще ничего не решили. Все решается прямо сейчас, в этот самый момент. Лично мне хотелось бы знать – почему ты думала, что меня так необходимо убить? Тосковала по Джейсону?

– А вы такой же, как он!

– А господин Цезарь? Другой?

– Другой. Он должен править Вавилоном, а не вы.

– Как же вы пришли к мысли о том, что, устранив меня, вы сделаете правителем Цезаря? И, осмелюсь спросить, – единоличным? Софию, дочь претора, вы списали со счетов? Или же она должна была последовать за мной?

Рози дернулась, спустила босые ноги с койки, будто хотела убежать. Но лишь подняла взор на Цезаря. Тот покачал головой.

– Ты понимаешь, что натворила? Чудо, что все удалось уладить хотя бы на время – что не вспыхнуло новой междоусобицы. И чудо, что никто не обвинил в произошедшем меня. Весь прикуп святости, которым вы меня наделили, сгорел в этой партии.

Вальтер тихо рассмеялся, и Рози изумленно и испуганно поглядела на него, а затем вновь – на Цезаря. Она все же соскользнула с койки и отошла в угол.

– Пожалуйста, просто покончите с этим…

– Назови нам имена тех, кто подослал тебя…

– Нет!

– Они использовали тебя.

– Я сама согласилась. Я была готова.

– Готова к чему? – поинтересовался Вальтер.

Он поднялся с койки и, подойдя к забившейся в угол Рози, расстегнул рубашку.

Ничего жуткого, одни бинты, перетянувшие мощную, покрытую черными волосами грудь. Виднелся только краешек голой прогалины и пятно зеленки.

– Ну-ну… – словно утешающее сказал Вальтер Рози, а затем выудил из складок покрывала и робы ее руку и положил себе на грудь. Рози дернулась и заскулила сквозь зубы.

– Слышишь? Ты не выполнила свое задание, Рози Дэй.

Рози оторвала свою руку от груди Вальтера (вероятно, лишь потому, что он ей позволил) и закрыла ею глаза. Одеяло соскользнуло на пол, и стала видна вторая ее рука, беспомощно скрюченная и прижатая к телу.

– Пожалуйста, хватит. Скажите просто, что будет дальше.

– Дальше будут судить, миссис Гловер. Что еще может быть, если вы взялись палить из своего дамского револьвера во все стороны? Мне очень хотелось бы начать новый мир с возможности прощать, но… Кто может стать следующим – Цезарь? Что если он кому-то придется не по душе?

Вальтер отступил, застегивая рубашку, Рози так и стояла, плача.

– Пойдем, – сказал Вальтер.

Они с Цезарем вышли из камеры. Рычаг был опущен, клетка Рози вновь закрылась, гвардейцы вновь встали на стражу.

Вальтер и Цезарь побрели прочь из «сердцевины».

– Как ты? – спросил Цезарь, когда они заскользили вверх в кабине подъемника.

– Неплохо.

– Ты ведь успел разузнать про нее. Кто она, откуда. Ты знал даже ее девичью фамилию.

– Разузнал, каюсь. Помнишь – я же злой гений! У меня везде глаза и уши.

– Ты действительно отдашь ее под суд?

– Конечно. А ты думал – просто велю повесить на площади?

Подъемник остановился, но выходить они не спешили.

– Ты мог бы…

– То есть?

– Никто не стал бы тебе перечить, и мало кто осудил бы за такое решение.

– А ты?

– Осудил бы. С глазу на глаз. Разумеется, не стал бы открыто с тобой спорить.

– Почему?

– Потому что спорить с тобой на людях – значит провоцировать междоусобицу. И потом ты, по большому счету, прав – такие действия должны быть наказуемы.

Вальтер вздохнул.

– Как скучно на вершине Олимпа…

– Ты просто устал, Громовержец. Пойдем обратно в палату. Асклепий, должно быть, уже извелся.

11. Coda

На следующий день Рози Гловер дала признательные показания, назвала имена своих лидеров и попросила официального развода с мужем. Умереть ли ей предстояло или каким-то образом жить, но она хотела вновь стать Рози Дэй.

До этого она была героиней и мученицей для тех, кто желал смерти Вальтеру как новому тирану, а теперь ее не любил уже никто. Зато вероятность смертной казни для Рози стремительно уменьшалась…

Вспыхивали политические споры, проходили какие-то митинги то в защиту Рози, то с требованием непременно ее казнить и как можно скорее. Жизнь шла своим чередом.

Механизм Нового Вавилона, казалось, был, наконец, отлажен, вновь работал – уже в новом ритме – отсчитывая минуты, часы, дни…

Кроме труда рабочих, не забывали и об учебе – была восстановлена работа университета в Новой Падуе. Открылся и новый факультет со своим жилым корпусом – для рабочих, желающих учиться. Многим в этот первый год пришлось отказать, записав на следующий. Среди желающих оказалась не только молодежь – почти половину из них составляли люди зрелого возраста, а по меркам Нижнего города – вовсе преклонного.

С программой обучения все оказалось чуть сложнее, чем с размещением. Престарелые профессора рвали на своих мудрых головах последние седины, в отчаянии понимая, что новые ученики не знают ничего. До сего момента в Новую Падую прибывали молодые люди и девушки, воспитанники элитных школ или получившие блестящее домашнее образование. А теперь предстояло учить кого-то читать не по слогам и делить в столбик. А разве мог пожилой профессор, привыкший иметь дело с точными оптическими приборами, с редчайшими химическими реагентами или шедеврами древнегреческой литературы, учить кого-то делению в столбик?

Профессор не мог. Зато могли студенты. Так выход оказался найден сам собой.

С инспекцией и с целью окончательного урегулирования учебного процесса в Новую Падую отправились Никита Петров и Феликс Дурново. Вместе с ними поехал Антуан Грево – как старший товарищ и как мудрый советник. И как детектив: он получил письмо от ректора университета, в котором тот просил помочь разобраться в одном странном происшествии…

На следующий день после их отъезда в Гранд Опера состоялся благотворительный концерт в помощь приютов для сирот. После минувших событий на Вавилоне появилось несколько новых приютов, ведь надо было пристроить детей, оставшихся без родителей.

В Оперу София отправила Вальтера – для него это был первый выход в свет после покушения. Отправился он в компании Кристиана и с Джейком Греем в качестве охраны.

– Устроим чете Шольцев семейный вечер, – усмехнулся Корф, когда их механический экипаж тронулся с места.

– Вы так говорите, господин Корф, будто хотите им его испортить, – заметил Кристиан.

– Что вы, господин Эйл! Я рад за наших голубков. Вы неверно меня поняли.

– Прошу прощения, господин Корф.

Когда вошли в здание Оперы, сияющее золотом и огнями, не утратившее своей торжественности языческого храма, Джейк Грей страшно нервничал. Он держался, как подобает гвардейцу, его выдавали чрезмерная выправка и судорожное дыхание. Чуть успокоился он только когда Кристиан вполголоса признался:

– Я впервые в Опере.

– Неужели? – Вальтер, кажется был удивлен совершенно искренне. – Мне казалось, здесь побывал хотя бы раз каждый житель Верхнего города.

– Слишком много великосветских персон. Слишком много внимательных глаз. Матушка запрещала.

– Я впервые побывал здесь в шестнадцать и нашел это здание замечательным воплощением человеческого гения. А вот на этой самой лестнице я впервые встретил вашу матушку.

– Напомните, где вы встретили ее в последний раз?

– В тюремной камере.

– Разве не в зале суда?

– Нет, вы что-то путаете в тех страшных сказках, что вызубрили в детстве, господин Эйл.

Дорогой люди почтительно расступались перед ними, верхнегородцы учтиво кивали, кое-кто из простых по старой памяти кланялся.

Когда они добрались до преторской ложи, Джейк Грей шел уже как автоматон – не отставая от охраняемых персон, но и не будучи в силах прекратить таращиться по сторонам на окружающее великолепие.

Зал был наполовину полон и, едва Вальтер появился, все разом поднялись со своих мест, раздались овации, радостные крики. Вальтер помахал людям вокруг.

Когда народ затих, отзвук радостной тревоги легким шепотком продолжал бродить по залу.

Кристиан, оглядевшись и приметив важных людей среди публики, стал, на пару с Джейком Греем, изучать плафон.

Плафон был механический: в местных горних высях обитали плоские, как марионетки театра теней, боги и богини, гении, ангелы, музы. Их окружали такие же плоские облака, звезды, Луна и Солнце. Небесный хоровод двигался вокруг основания многоярусной люстры, будто вокруг перевернутого светящегося мирового древа. Плафон менял свой цвет – с приближением начала спектакля там наступали сумерки.

– Смотрите на то облако, над маской трагедии, – подсказал Вальтер Кристиану. – Если будете внимательным, успеете заметить дьявола.

И вправду, скоро облако всколыхнулось, словно от порыва ветра, и из-за края плафона выглянул Мефистофель собственной персоной. Джейк, тоже слушавший внимательно, ахнул. Кристиан усмехнулся.

В зале еще немного стемнело, хоровод богов замедлял свой танец.

– Я хотел задать вам вопрос, господин Корф.

– Задавайте, буду рад ответить.

– Быть может, прозвучит довольно глупо, но это не дает мне покоя.

– Я весь – внимание.

– В день, когда Рози стреляла в вас, в тот самый момент, вы успели заметить – как она достает пистолет, как прицеливается?

– Она не слишком долго прицеливалась. Вильгельм Телль в цветочек…

– Вы успели заметить?

Небо на плафоне сделалось кобальтово синим, померк свет люстры.

– А чем вызван такой вопрос?

Кристиан молчал. Он уже и сам понял ответ.

Вальтер продолжил:

– Вы, быть может, думаете, что я не увернулся от пули, спасая вашу жизнь? Увы! Вы переоценили мои возможности. Я не успел просчитать вероятность того, что случится, если я успею рухнуть на пол. Хотя, учитывая, что в итоге все живы, вышло не так уж плохо, верно?

– Верно.

– А позвольте и мне спросить вас?

– Спрашивайте, конечно.

– Вы с кем-то уже делились этими своими соображениями?

– Нет! Я что, такой самонадеянный дурак?

– Нет, вы не дурак. Просто красивая вышла бы городская легенда. Какой был бы сюжетный ход, какое искупление для старого грешника!

– Про вас в народе и так ходит достаточно легенд.

– Про нас всех, господин Эйл. Про нас всех.

– Вы думаете, я им интересен?

– Сын претора и куртизанки, соратник Вальтера Корфа? Конечно, вы интересны! Это мифы новой эпохи. Новая история, состоящая из многих других, отдельных, покороче. Быть может, одна из них закончилась только что?

Боги замерли, свет погас и занавес поднялся.

Санкт-Петербург

2010–2017 гг.