Хроники Нордвуда. Молчаливая луна.

Пролог.

«Тем, кто остался в тумане. Чтобы мы увидели свет.»

...

Добро пожаловать в Нордвуд. Думаю, тебе здесь обязательно понравится. Правда, уйти ты вряд ли сможешь.

Это город на севере Англии, окутанный объятиями луны, тумана и столетних лесов, скрывающих многое от человеческих глаз. Люди редко вспоминают о нём. Нордвуд не прячется — он просто есть. Тень на карте, которую не замечаешь, пока не окажешься внутри.

Даже днём здесь царит полумрак. Говорят, луна никогда не уходит с небосвода, а в полдень солнце светит вполсилы, разделяя с ней небо.

Город знает наизусть каждого, кто в нём родился. Нордвуд не держит. Он знает: они вернутся. Всегда.

Чужаки же, попавшие в туман, редко находят дорогу назад, а если находят, то ничего не помнят.

Проклятье ли это? Или может, луна не умеет прощать?

Глава 1. Ты — моё чудо.

Джулиан захлопнул книгу и опечаленно вздохнул.

«Хроники Нордвуда». Старый гримуар в кожаном переплёте, с потрёпанными углами и пожелтевшими страницами. Мать велела беречь его как святыню, хотя никогда не объясняла почему. Парень не знал, откуда книга взялась в их доме. Она просто была. Всегда. Сколько он себя помнил — стояла на верхней полке в подвале, рядом с кроватью. Иногда ему казалось, что она светится в темноте. Но это, наверное, просто игра его фантазии.

Книга рассказывала о трёх кланах — порождениях луны, в чьих жилах текла не кровь, а вампирская плазма. Первые два — Сальваторе и Ноктэльвены — были описаны достаточно подробно: их традиции, кровавая история. А вот третий… Страница обрывалась на полуслове, будто кто-то специально вырвал кусок. Только название клана и короткая фраза: «Самый молодой, самый разбросанный и самый забытый клан…» И всё.

Иногда, когда ночью на улице луна светила особенно ярко, Джулиану казалось, что на недостающем куске страницы проступают буквы. Он выходил на крыльцо, подносил книгу к лицу, щурился, водил пальцем по отрывку — ничего. Только белизна, которая словно смеялась над ним.

Один из кланов точно существовал. Он видел Сальваторе своими глазами. Но были ли они на самом деле такими, как описано в «Хрониках»? Или это просто глупые сказки? Джулиан не знал. Но очень хотел узнать. Изредка ему снилось, что он идёт по коридорам их особняка, а стены шепчут его имя. Он просыпался в холодном поту и долго не мог уснуть.

Парень рос в небольшом домике в центре Нордвуда. С младшими братом и сестрой, которые вечно шумели и не давали матери покоя. С отцом, который приходил поздно и никогда не интересовался старшим сыном. Джул считал это нормой. Таких семей в Нордвуде было много. Люди жили, работали, растили детей.

Почти. Ведь у него была своя территория — подвал.

Но не сырой и тёмный, как в страшных историях, не подумайте. Мать постаралась сделать его другим: две комнаты, размером не уступающие дому наверху, с высокими потолками, мягким светом ламп, кондиционером и старыми коврами на полу. Одна — спальня и маленькая библиотека, вторая — для всего остального: тренажёры, гитара, рисование, всякий прочий хлам. Женщина говорила, что так безопаснее, и Джулиан не задавал вопросов. Это был его личный мир. Отдельный, тихий, спокойный. Семья была наверху. А он — внизу.

Иногда ему казалось, что он живёт в келье. Две комнаты, набитые разными вещами — но ни души рядом. Мать ставила еду на стол по расписанию и уходила. Иногда задерживалась на пороге, грустно смотря на сына.

Она не спрашивала, как дела в школе. Никогда не приходила на родительские собрания. Но если он задерживался — злилась. Не потому что была строгой. Просто очень переживала. Джулиан слышал это в её голосе, когда она бросала короткое «ты должен был быть дома раньше». Видел в глазах, когда встречала его на пороге. Страх. Настоящий, живой страх, который она прятала за усталостью.

А потом она просто смотрела. Долго, пристально. И иногда шептала:

— Ты моё чудо.

Джулиан верил ей. Потому что больше верить было не во что.

Мама работала в лазарете Сальваторе — том самом, из книги. Иногда она брала Джулиана с собой, говоря, что:«там ты будешь в безопасности», — хотя он не понимал, от чего именно нужно прятаться здоровому парню под два метра ростом. Ему разрешали сидеть в углу приёмной и наблюдать.

Джулиан видел, как доктор Корвин Сальваторе возвращает к жизни тех, кто практически перестал дышать. Видел белую плазму — светящуюся жидкость в стеклянных флаконах, похожую на заварной крем. Заменитель крови, если верить книге. Вместо того чтобы убивать людей, вампиры из клана Сальваторе питались обычной пищей и этой плазмой, а ещё использовали её в лечении.

В такие моменты юноша забывал, что живёт в подвале. Он был частью чего-то большего. Города, который скрывался в тумане. Тайны, которую он пока не мог разгадать.

А потом мама уводила его домой, и тишина возвращалась. Такая же противная и надоедливая, как вечный туман за окном.

Он не любил просыпаться. Каждый день проходил одинаково: будильник, завтрак в одиночестве, тренажёры, школа, дом, гитара, книга. Иногда он брал перо и записывал в тетрадь свои мысли. Что же было на той странице? Кто вырвал её? Зачем? И почему третий клан — «забытый»?

По ночам приходили кошмары. Мужчина с лицом, скрытым тенью, передаёт его, младенца, в руки матери. Крик. Слёзы. А следом — длинное копьё, которое пронзает мужчину насквозь. Мать бежит, прижимая ребёнка к груди. И каждый раз сон обрывается фразой, которая звучит как приговор:

«Время придёт. Три клана. Последний…»

Он просыпался в холодном поту и смотрел в потолок до утра.

В школе было легче. Там он чувствовал себя нормальным парнем. Учился средне, не блистал умом, хотя был достаточно начитанным. Одноклассники иногда звали потусить, но Джулиан почти всегда отказывался. Не потому что не хотел — просто не понимал, как вести себя с людьми в большой компании.

А ещё была Мишель.

Соседская девочка с зелёными глазами, от которых у него перехватывало дыхание. Не просто красивая — в ней было что-то тёплое, настоящее. Она улыбалась искренне, и от этой улыбки хотелось делать что-то хорошее.

Она любила писать книги. Про вампиров. Джулиан как-то взял прочитать её рассказ и не смог оторваться. Слишком много совпадений. Будто она догадывалась о том, что скрывает этот город. Будто видела то же самое, но не знала правды.

Мишель любила читать в дальнем углу библиотеки, а после уроков помогала в детском саду, где работала её мать. Джулиан однажды зашёл туда, чтобы передать книгу, которую она дала ему, и увидел, как девушка сидит на полу среди цветных кубиков, а двое малышей слушают её сказку — про то, как добро побеждает зло. В тот момент он понял, что пропал.

Она была красавицей и умницей без капли высокомерия. С людьми говорила как с равными. Не важничала, не выделывалась. Просто была собой.

Джулиан не знал, когда именно влюбился. Может, в тот день с кубиками. Или когда та помогла ему дойти до медпункта, единственная заметив, что парню очень плохо. А может, всегда был влюблён, просто не понимал.

Сначала он думал, что это пройдёт. Мол, подростковое, бывает. Но когда твоя идеальная девушка каждый день ходит перед носом, помогает с уроками, смеётся с твоих шуток и начинает всё чаще кидать взгляды в твою сторону — время останавливается.

Она стала его единственной. Как раз ради неё Джул иногда соглашался посидеть в компании, хотя знал, что потом дома придётся выслушивать от матери. Но оно того стоило. Ради неё он начал следить за одеждой и каждое утро надеяться, что сегодня случится что-то, что навсегда изменит их жизнь.

Глава 2. Не бойся своих страхов.

Ночью Джулиану приснился очередной кошмар. Наутро, вместо уроков, он пошёл в школьную библиотеку спрятаться. Но не от людей, а от собственных мыслей, которые последние дни всё чаще возвращались к гримуару. Он чувствовал, что должно произойти что-то важное, но не понимал, почему.

Джул взял с полки первую попавшуюся книгу, сел за стол и открыл её на середине. Глаза пытались скользить по строчкам, но мозг отказывался их замечать. Через минуту он уставился в одну точку на стене, так и не прочитав ни слова. В библиотеке было спокойно, только часы на стене суетясь отсчитывали секунды. Тишина вокруг сгущалась, но он этого не замечал.

За окном медленно падали жёлтые листья. Крупные, мокрые, они бесшумно ложились на подоконник, и Джул вдруг поймал себя на мысли, что смотрит не на стену, а на этот листопад.

И тут за спиной раздался голос:

— Ты тоже веришь, что в лесу есть кто-то опаснее зверей?

Джулиан вздрогнул и резко обернулся. Мишель стояла у стеллажа, опираясь плечом на полку. На ней был тёплый розовый свитер, немного великоватый, а волосы были собраны в небрежный пучок. В руках она держала книгу о призраках Нордвуда — ту, что он видел у неё в школе, с розовой закладкой, торчащей из середины.

— Прости, не хотела пугать, — сказала девушка, садясь напротив без приглашения. Она положила свою книгу на стол и сложила руки поверх. — Просто я заметила, как ты смотришь на лес через окно в школе. Всегда замечала, когда проходила мимо. Как будто ждёшь, что он вот-вот позовёт. Думала спросить, но стеснялась. А сегодня всё так совпало…

Она улыбнулась уголками губ и отвела взгляд на секунду.

Юноша сглотнул. В горле пересохло. Она подошла близко к правде.

— Ты никому не расскажешь? — спросил он тихо.

— Никогда, — ответила Мишель, даже не думая.

Он промолчал. Пальцы сами потянулись к рюкзаку и достали книгу.

— Это «Хроники Нордвуда», — начал Джулиан. — Мама велела беречь её. Здесь написано про три вампирских клана. Порождения луны, в чьих жилах течёт не кровь, а плазма.

Девушка восторженно подалась вперёд.

— Первый — Сальваторе, — продолжил он. — Сердце нашего города, все их знают. Доктор Корвин, белая плазма, лазарет. Моя мама там работает. Типа они лечат людей, не берут платы, пытаясь этим искупить грех. Отказались от убийств, питаются заменителем крови.

— Ого. А второй?

— Ноктэльвены, — Джулиан понизил голос. — Как раз таки они живут в лесу и убивают любого, кто ступит на их землю. От их традиций мурашки по коже. Ребёнок создавался из плазмы матери — грубо говоря, она оставалась почти обескровлена и медленно, мучительно, насколько это возможно для вампира, умирала.

— Жуть какая… У них есть имена?

— В книге написано только про первого — Дракула. Остальных не упоминали, но у каждого наследника было второе имя в честь основателя.

— А что насчёт третьего клана? — Мишель была в таком восторге, что почти не дышала.

Джулиан перевернул страницу и показал ей. Бумага, оборванная на самом интересном месте.

— Ничего, — сказал он. — Осталось только: «Самый молодой, самый разбросанный и самый забытый клан» — и всё.

Мишель посмотрела на край страницы, но саму книгу трогать не стала. Только провела взглядом по неровному краю.

— И ты думаешь, это не просто легенды? — спросила она, прикусив ноготь.

— Сальваторе реальны. А значит… — он запнулся, — а значит, теоретически это всё может быть правдой. Мне так кажется.

Девушка подняла глаза.

— Интересно, правда ли они такие, как описано в «Хрониках»? Или это просто устрашения, которыми их окружил писатель?

— Вот этого я и не знаю, — ответил Джулиан. — Но так хочется узнать…

Мишель посмотрела на книгу, потом на него.

— Я тоже кое-что чувствую, — сказала она тихо. — Иногда, когда луна поднимается высоко, мне кажется, что город дышит. Живой. И ждёт. Чего-то, а может, кого-то… Кто сможет разгадать все тайны этого города, бросит ей вызов.

— Твои рассказы про вампиров… — начал Джулиан.

— Я не знала. Честно. Просто писала то, что чувствовала. А теперь думаю, может, всегда догадывалась… Конечно, легенд про наш город ходит много, но я впервые слышу прямое утверждение, что в лесу опасно не из-за зверей. Мои догадки имеют смысл быть… Хе-хе.

Они замолчали.

— Можно мне как-нибудь почитать? — спросила Мишель, кивнув на книгу. — Я верну её в целости и сохранности.

Джулиан кивнул.

— Только никому не говори.

— Никому.

Мишель встала и направилась к выходу, но на полпути обернулась.

— Давай на следующих выходных сходим к лесу. Вместе.

Джулиан посмотрел на неё.

— Хорошо, — сказал он. — Вместе.

Она улыбнулась, достала из кармана маленький брелок с летучей мышью и бросила ему.

— Держи. Тебе нужнее. Увидимся.

И вышла.

Джулиан поймал брелок и поднёс к глазам. На серебристой пластинке было высечено: «Не бойся своих страхов». Он провёл пальцем по буквам и невольно улыбнулся. Мишель. Она всегда знала, что сказать. Или просто чувствовала.

Парень прижал брелок к груди и пошёл домой медленно, длинной дорогой.

Дверь, приглушённый свет в прихожей, мать, которая бросила: «Сынок, ты должен был быть дома раньше». Усталый взгляд, одинокий ужин.

Лёжа в темноте, он всё ещё сжимал брелок в руке. Если бы она знала, какие страхи ему снятся по ночам. Если бы она знала, что его страх — это не монстры из леса, а правда, которая возможно прячется в старой книге.

Он уснул с этой мыслью, а брелок так и остался зажатым в кулаке.

Глава 3. Джулиан Грэйвальд.

Джулиан резко распахнул глаза.

Ночь. На улицах мёртвая тишина, они были слишком спокойны. Часы на стене показывали начало третьего, вроде бы. Перед глазами всё плыло. Стены, потолок, собственная рука — всё казалось чужим, холодным и таким далёким.

Очередной кошмар. Но не такой, как раньше. В этот раз не было мужчины с копьём, не было крика матери. Только глаза. Красные, тяжёлые, они смотрели на него со всех сторон. Белая изящная рука сжимала его сердце — не больно, но достаточно плотно, чтобы ощущать физически. Каждый раз, когда тело пыталось сопротивляться пробуждению, пальцы сжимались сильнее. А голос — тихий, страшно ласковый — звал в лес. Немедленно. Сейчас.

Парень сел на кровать, включил ночник и перевёл дыхание. Взгляд упал на календарь. Конец октября. Сегодня его день рождения.

— Чёрт возьми, — вскрикнул он, бросив подушку в стену. — Вы серьёзно?

Он вскочил, натянул пальто поверх пижамы, сунул ноги в ботинки. Книга, точно, сначала книга. Взял с полки, сунул в рюкзак. Не думал, не рассуждал. Просто делал.

Лес ждал.

Луна светила так ярко, что можно было читать газеты. Туман расступался перед ним, будто показывая дорогу. Джулиан бежал быстро, почти не чувствуя ног. Только ветер в ушах и тяжёлое дыхание.

Тропинка спряталась в деревьях, и он оказался в гуще леса.

Здесь было по-другому. Тишина — не та, что в городе. Плотная, живая, не такая подозрительная.

Юноша сделал несколько шагов и замер.

Воздух стал тяжёлым. Тело остановилось, будто наткнулось на невидимую стену. Сердце колотилось, но он не мог вдохнуть.

Из тишины раздался голос.

— Я тебя ждал.

— Ты кто? — крикнул Джулиан.

Голос не слушался. Он хотел верить, что в лесу кроме него и диких животных сейчас никого нет. Но даже звери боялись подходить. А он кричал. Потому что молчать было страшнее.

Перед ним появился мужчина. Высокий, бледный, в мрачном пальто. Длинные чёрные волосы падали на плечи. И глаза. Кирпично-красные. Те самые.

— Не бойся. Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже истёк кровью и молил меня о смерти.

— Кто ты? — повторил Джулиан. Тише.

— Владислаус Дракула Ноктэльвен. Четвёртый в своём роде.

Всё начало вставать на свои места. Почти.

— Ты из тех, кто в книге? Из проклятых? Которым можно убивать любого в лесу?

— Можно, — спокойно ответил он. — Но сейчас совсем не хочется.

— И как, прости, я должен тебе поверить?

— Ну, — вампир покачал головой. — Пока не должен.

Джулиан сделал шаг назад, упёрся спиной в дерево и был готовым бежать. Но ноги не слушались. Воздух всё ещё давил.

— Тогда зачем ты меня позвал? Зачем следил, пугал во сне, давил на сердце?

— Я не следил. Луна следила. А сердце… — мужчина помолчал, — это не я. Зачем мне это? Это твоя сущность зовёт тебя домой. Успокойся, малец.

— Моя что? Что за бред ты несёшь?

— Ты не человек, Джулиан. И никогда им не был.

Юноша рассмеялся. Коротко, зло.

— Я живу в подвале, хожу в школу, ем обычную еду. Моё сердце бьётся. И тут вдруг на тебе, я не человек? Ты издеваешься? Или перед тем как убить, решил поиграться со мной?

— У Сальваторе тоже бьются сердца. Но это не делает их людьми.

— Сальваторе — вампиры. Если, конечно, верить книге. Им нужна кровь. А я пью чай, и мне этого достаточно.

— Плазма, — поправил Дракула. — И у тебя в жилах течёт плазма. Как у всех трёх кланов. Просто ты не знал. И никто не учил тебя ждать её пробуждения.

— Не делай из меня идиота, — Джулиан повысил голос. — Я обычный парень. С кошмарами и стрёмной старой книгой, которая оказывается знает больше, чем любой житель нашего города. Причём тут вообще кланы? Даже если про вампиров правда, то почему я должен верить, что я один из них? Ты явно обознался, Дракула.

Нет. Не чушь. И он был в этом уверен. Но не хотел принимать.

— Ты читал страницу про третий клан, — перебил вампир. — Она ведь оборвана. Хочешь узнать, что там было?

Парень замолчал.

— Держись, — сказал он, схватив парня за плечо. — Обычный человек такую скорость не выдержит. Сейчас мы это и проверим. По хорошему с тобой не получится.

Мир дёрнулся.

Джул не зажмурился — не успел. Всё смазалось в одну полосу: деревья, луна, туман, свет, тьма. Даже боль от сильной хватки не почувствовалась. В ушах засвистело, воздух превратился в ледяную стену, которая била по лицу.

Он видел. Каждое дерево, каждый поворот тропы, каждый сантиметр пути. Это длилось секунду, а может и вечность — он так и не понял.

А потом тишина.

Джулиан стоял на каменном полу. Тяжело дышал, но не шатался. Ноги держали. Голова не кружилась. И только сейчас он понял, ЧТО, мать вашу, произошло.

Обычного человека разорвало бы на такой скорости. Глаза бы вытекли, лёгкие схлопнулись, мозг отключился. А он… он был в порядке. Сердце колотилось как бешеное, но не выскакивало из груди. Дыхание сбилось, но он дышал. Он был жив.

— Видишь? — сказал Дракула, убирая руку. — Ты выдержал. Потому что ты не человек.

Джулиан посмотрел на свои руки. Они дрожали, но не от слабости. От осознания.

— Я… Не человек, — выдохнул он. Не вопрос. Утверждение. И истерично рассмеялся.

— Правда, — подтвердил вампир. — Добро пожаловать в твою жизнь, Грэйвальд.

Джулиан медленно огляделся. Старый особняк, кроваво-красные обои с узорами, каменный пол, высокие потолки. В углу комнаты — маленький гроб, над которым мрачно пошатывалась мобиль, словно над детской кроваткой. Рядом — два кресла и маленький столик. На столике — два стакана с тёмно-красной жидкостью.

— Где мы?

— В моём доме. Особняк Ноктэльвенов. Не волнуйся, здесь безопасно. Настолько, насколько может быть безопасно в жилище такого, как я.

Юноша нахмурился.

— Почему ты делаешь такой акцент на моей фамилии? И вообще, откуда ты её знаешь.

— А ты не догадываешься? — тот усмехнулся. — Ты читал эту книгу сотни раз. Третий клан, самый забытый, тайна, которую ты не мог разгадать. Это клан Грэйвальдов. Твой клан.

— Ты хочешь сказать, что я… принадлежу к нему?

— Ты — его последний наследник, — Дракула посмотрел ему прямо в глаза. — Поэтому я и привёл тебя сюда.

— Я… последний? — голос Джулиана сел. — А остальные? Что с ними случилось?

— Они погибли, — Дракула не стал смягчать. — Луна уничтожила их. Это всё, что я знаю. Грэйвальды взяли своё начало через пару лет после того, как я ушёл в спячку.

— Тогда откуда ты знаешь про них? Про меня?

— Не глупи, юнец. — голос вампира стал жёстче. — Я спал, но не спали другие. Нас всех связывает луна, поэтому, как-никак, базовой информацией мы обмениваемся.

Джул перевёл дыхание и заставил себя отвлечься, чтобы не разреветься. То ли от страха, то ли от резкого отвращения, вызванного к самому себе. Взгляд упал на гроб в углу.

— Что это? — Джулиан кивнул на детский гроб.

— Мой сын Кайлен. Ему два года. Спит. И, пожалуйста, не буди его, будь тише. С ним будет сложнее, чем с тобой. Он очень непоседлив.

Парень перевёл взгляд на стаканы.

— Это кровь?

— Человеческая. Смешанная с красным вином, — ответил Дракула. — Чтобы легче пилась. Не переживай, я не предлагаю тебе. Пока. Твоя плазма ещё не пробудилась.

Он сел в одно из кресел и указал на другое.

— Присаживайся, Грэйвальд.

Джулиан помедлил, но сел. Достал книгу, положил на колени, сжимая переплёт.

— Рассказывай, — сказал он. — Что ты от меня хочешь? Допустим, я тебе поверил.

— Убежать от правды нельзя, — спокойно ответил Дракула. — Только отложить. Но я не буду врать. Тебе нужно многое узнать и многому обучиться, пока ты не потерял себя.

Он откинулся в кресле, сделал глоток из стакана и поморщился — то ли от вкуса, то ли от воспоминаний.

— Начну, пожалуй, с правды о себе. Мои предки, первые Ноктэльвены, пришли в деревню не совсем за убийствами. Они искали кров, еду и тишину. Но её жители испугались и началась стычка. В той суматохе убили девушку, которая была близка луне как родная дочь. Ту, что потом стала основательницей клана Сальваторе.

— Луна оживила её, — тихо сказал Джулиан. — Я читал.

— Да. И прокляла нас. Но не за одно убийство. Запомни, Грэйвальд. Каждый клан проклят за свои грехи.

Дракула отпил из стакана.

— Ноктэльвены убивали каждого, кто ступал на их землю. Не жалели ни женщин, ни детей. Лес стал кладбищем. За это луна наказала нас. Мы не помним тепла и не можем любить.

— А Сальваторе? Вы с ними враждовали?

— Мы друг другу козни строили столетиями. Они подсылали охотников в наш лес. Мы травили пациентов и перекрывали им поставки белой плазмы. Это была война, которая не объявлялась. Так продолжалось, пока мы не поняли: луне это выгодно. Чем больше мы ненавидим друг друга, тем сильнее её проклятие.

— И что изменилось?

— Ничего, — Ноктэльвен покачал головой. — Мы просто устали. Я ушёл в спячку, а Сальваторе заперлись в своём особняке, сосредоточившись на лазарете.

Он замолчал. Посмотрел на свои руки, сжатые на подлокотниках кресла.

— А теперь расскажу, почему я ненавижу традиции своего рода больше, чем врагов. Я любил свою мать, — с горечью сказал он. — пытался любить. Это единственное тёплое чувство, которое я помню. Она была не просто сосудом для создания наследника. Она читала мне сказки, когда я был маленьким, учила меня различать звёзды, смеялась, когда я путал созвездия. А потом перестала вставать. Сначала на неделю, потом на месяц. Её кожа стала серой, глаза потухли. Она говорила всё тише, а потом замолчала навсегда. Я сидел рядом с ней каждый день. Держал за руку. И чувствовал, как она уходит. Медленно. Капля за каплей. Даже когда она уже не узнавала меня, я оставался. Потому что она была моей матерью, а я не хотел, чтобы она умирала одна. Это длилось почти десять лет.

Джулиан сжал гримуар, опустив свой взгляд на пол.

— Я поклялся, что мой ребёнок не будет платить за грехи предков своей жизнью, — сказал Дракула. — Поэтому после смерти матери я убил отца. Не хотел становиться таким, как он. Не хотел создавать из женщины инкубатор. И впал в спячку. На триста лет.

— А Кайлен? — Джулиан кивнул на малыша.

— Я проснулся от плача. Вышел на порог особняка и увидел его. Младенец, худощавый, голодный, кричал до покраснения. Один. В лесу, где любой другой погиб бы за час. Я хотел убить его, закон велел. Но посмотрел в глаза и понял: он тот, кто сможет изменить судьбу. Я нарушил традицию и назвал его своим сыном. Не стал создавать наследника из плазмы. Просто взял и полюбил. Насколько это вообще возможно для того, кто не умеет любить. Сальваторе помогли мне обратить его, и теперь Кайлен прямой наследник клана Ноктэльвенов.

Они посмотрели на спящего ребёнка. Тот чмокнул во сне и перевернулся на другой бок.

— В книге написано, что ты нашёл его после спячки. Это было очень давно. Почему он до сих пор маленький?

— Он вырос до двух лет, — ответил Владислаус. — А потом застрял. Не стареет, не растёт, не меняется. Уже тридцать лет ему два года. Я не знаю, почему так. Может, проклятие. Может, плата за то, что я нарушил традицию.

— Тридцать лет? — Джулиан не поверил.

— Тридцать. Он был младенцем, когда я его нашёл. Потом начал расти. А на двух годах всё остановилось. Я ждал. Десять лет, двадцать, тридцать. Бесполезно.

Дракула замолчал. Посмотрел на свои руки, сжатые на подлокотниках, потом перевёл взгляд на Джулиана.

— А остальное ты узнаешь в доме Сальваторе. Я рассказал тебе то, что должен был. О своём прошлом, о проклятии, о Кайлене. Остальное спроси у них. Они ждут тебя. Правда приходит постепенно.

— А ты? — спросил Джулиан. — Ты пойдёшь со мной?

— Нет. Я не переступаю порог их особняка с момента обращения Кайлена. Не подумай, я не боюсь. Просто не вижу смысла. Моя роль — рассказать. Их роль — подготовить. А твоя роль — выбирать.

Дракула встал, подошёл к гробу, поправил одеяло на своём отпрыске.

— Я провожу тебя до границы леса. Дальше сам.

Они вышли из особняка. Туман немного рассеялся, но воздух всё ещё был тяжёлым. Мужчина молчал всю дорогу. Джулиан не спрашивал ни о чём.

У границы леса вампир остановился.

— Здесь иди домой. Выспись. А как проснёшься — отправляйся к Сальваторе. Увидимся, Грэйвальд. С днём рождения ещё раз.

Джулиан хотел сказать что-то ещё, но вампир уже исчез в темноте.

Остаток пути он шёл один. Луна светила ему в спину, будто подталкивала домой. В подвал он вернулся уже под утро. Мать спала. Он спустился в свой мир, скинул пальто, сел на кровать и достал брелок.

«Не бойся своих страхов».

Легко сказать. Летучая мышь тускло блеснула в лунном свете, который сочился сквозь узкое окно под потолком.

Он лёг, но не мог уснуть. Смотрел в потолок. Перебирал в голове всё, что узнал за эту ночь. Дракула. Кайлен. Их проклятие. Грэйвальды.

С трудом Джул всё же провалился в сон, и ему ничего не снилось. Просто тьма, в которой он не боялся.

Глава 4. Мишель.

В то же время Мишель вернулась домой, когда за окнами уже давно стемнело. В прихожей горел тусклый свет. Видимо, отец опять забыл погасить лампу после работы. Из кухни доносились голоса. Не крики — так, обычная бытовая ругань. Как всегда.

Она привыкла к этому. В их доме каждый выживает как может, и только старая мебель, возможно, помнит, когда тут вообще было тепло.

— Где ты была? — спросила мать, вытирая тарелку. Даже не обернулась.

— В библиотеке.

— До одиннадцати?

— Ну, вот так получилось.

Женщина поставила тарелку в шкаф, сняла фартук и повесила его на стул, после чего соизволила повернуться.

— В смысле «так получилось»? Ты с кем шлялась в такой час?

— С одноклассником. Мы готовили доклад.

— С кем? С этим… как его… из твоего класса?

— С Джулианом. Ты его знаешь.

Мать нахмурилась, и, промолчав, покачала головой.

— Ладно. Но в следующий раз предупреждай, что появишься дома поздно.

Отец сидел за столом, уткнувшись в газету, даже не подняв головы. Не спросил ни «с кем ты», ни «почему так долго». Мать посмотрела на него, но он только отмахнулся:

— В библиотеке и в библиотеке. Чего ты привязалась? Сказала же — готовились. Не мешай дочери учиться.

— Ты бы хоть спросил, с кем она ходит. Тоже мне, отец.

— А что спрашивать? Она взрослая. Ей уже восемнадцать.

— И что? Я в её возрасте вовсю работала.

— Ну и молодец.

Мать вздохнула, махнула рукой и отвернулась к раковине. Мужчина снова уткнулся лицом в бумагу.

Мишель замерла в дверях. Никто не смотрел на неё. Никто не собирался дальше спорить и выяснять. Просто всё равно. Эта пустота всегда бесила больше, чем любые крики.

— Я спать, — сказала она, не ожидая ответа.

Мишель прошла в свою комнату, закрыла дверь и прислонилась лбом к косяку. В комнате было холодно. Сквозь окно тянуло сыростью — той самой, от которой в Нордвуде не спрятаться даже дома.

Девушка подошла к окну — в доме напротив уже погас свет.

«Интересно, ему тоже здесь тесно?»

Она задёрнула шторы и проскользнула в коридор. Замок в ванной щёлкнул. Вода зашумела — сначала тихо, потом громче. Пар пополз по стенам и затянул зеркало.

Мишель медленно разделась, кинула вещи на стиралку, постояла секунду, обхватив себя за плечи, и шагнула под воду. Горячие струи ударили по спине, растеклись по плечам, по ногам, по роскошным чёрным волосам, которыми девушка так гордилась. Она закрыла глаза. Тишина… Только шум воды и её дыхание.

Она не думала о родителях. Не думала о школе. Она думала о нём. О книге. О том, как его голос дрожал, когда он говорил про эти кланы. Как смотрел на неё — будто боялся, что она встанет и уйдёт, не станет слушать, сочтёт за безумца.

Мишель провела ладонью по лицу, смывая воду, обхватила себя за плечи и замерла.

— Сальваторе, — прошептала она едва слышно. — Ноктэльвены.

А третий — молчание. Страница, оборванная на полуслове. Пар клубился над головой, капли стекали по ресницам, по губам.

«Грэйвальд», — повторила она про себя.

Грэйвальд.

Оно пришло само — дрожью в пальцах, будто ледяной иглой по костям. Горьким привкусом на языке, как если б лизнула ржавую монету. Коротким, едким звоном в ушах.

Мишель распахнула глаза.

Слово было холодным. Тяжёлым. Почти грешным. Оно звучало не как фамилия — как клан. Забытый. Пыльный. Словно его веками никто не трогал. В нём чувствовалась какая-то древняя тяжесть — неправильная, запретная.

Она выключила воду.

Капли падали с волос — раз, два, три, четыре — на холодный кафель. Мишель стояла, глядя в запотевшее зеркало. Подняла руку, провела пальцем по стеклу. Осталась полоса — чистая, прозрачная. В этой полосе она увидела свои глаза. Она улыбнулась. Одними губами, без голоса.

«Было бы круто написать такой рассказ».

Не потому что знала правду. Просто показалось интересным. И возможно — это сблизило бы её с Джулианом.

Она вытерлась, накинула халат, вышла из ванной. В коридоре темно и тихо. Родители уже спали — ну, или притворялись.

Мишель зашла в комнату, села за стол, включила лампу. Открыла тетрадь. Провела пальцем по чистой странице — шершавой, пахнущей новой бумагой. Перо скрипнуло.

Она написала: «Последний Грэйвальд».

И замерла. Слово смотрело на неё с листа — чужое, тяжёлое, но уже не страшное. Она не знала, зачем написала это. Но что-то внутри — то самое, что толкнуло её под душем, — чуть успокоилось.

Будто она сделала первый шаг.

Мишель отложила перо, выключила лампу и легла в кровать. Лунный свет отражался в потолке. Закрыла глаза — сон не шёл. В темноте проступило его лицо. То, которое она уже знала наизусть, но каждый раз боялась разглядывать слишком долго.

Она влюбилась в него ещё в старшей школе. Не поняла тогда — просто смотрела. Искала глазами в столовой, на переменах. Думала — пройдёт.

Не прошло.

Он высокий. Очень. Девушке приходится запрокидывать голову, когда он подходит близко. Это её одновременно пугает и заставляет чувствовать себя… защищённой? Или наоборот — уязвимой? От этого бросает в дрожь.

Плечи широкие, но он их сутулит — будто извиняется за то, что занимает много места в пространстве. Она видела, как он перелистывает книгу в библиотеке — осторожно, будто боится повредить страницы. Этими же руками он мог бы сжать что-то с огромной силой. Но он выбирает нежность.

Волосы тёмно-каштановые, почти чёрные, падают на лоб, закрывают глаза. Ей хочется убрать их — просто подойти и откинуть рукой. Чтобы увидеть их. Его глаза — янтарные, с золотыми искрами. Когда он смотрит на неё, внутри всё переворачивается, ноги становятся ватными.

Мишель боится, что заметит, как краснеют её щёки. Но он не замечает — или делает вид. От этого она злится. И хочет ещё.

В библиотеке она увидела его по-настоящему. Не одноклассника, на которого тянет смотреть — человека. Отдельного, непохожего. Он сидел, уставившись в одну точку, и не читал. Смотрел в никуда. Как она сама — дома, в своей комнате, когда никто не видит. И тогда поняла: он тоже выживает. В своей тишине. Не притворяется, не ломается. Просто есть.

Рядом с ним не нужно быть кем-то другим. Можно молчать — и он поймёт. Потому что он на самом деле такой же. Потерянный. Одинокий. Ищущий.

Но всё-таки она влюбилась не в глаза и плечи, а в то, как он смотрит. Будто видит. Как держит книгу — бережно, будто та — единственное, что у него есть. Она тоже держится за свои тетради.

Два одиночества, которые случайно оказались в одной школе и теперь не могут друг без друга.

Ей хотелось бы знать, что он смотрит на неё так же. Не как на соседскую девочку, а как на ту, кто понимает без слов. Но она не решается спросить. Страшно услышать «нет» — и страшно услышать «да». Потому что тогда придётся быть настоящей. А она не уверена, что достойна этого.

Когда он рядом, ей не страшно быть собой. Впервые за долгое время.

Мишель открыла глаза. Потолок, лунный свет, тетрадь на столе. Слово на бумаге: «Последний Грэйвальд».

Она написала его. Оно есть. И он есть.

Лес сблизит их. Она в этом уверена.

Глава 5. Сальваторе, или те — кто знают больше.

Мама уже ушла в лазарет — как всегда, задолго до пробуждения других членов семьи. Джул привык. Она уходила, когда он ещё спал, возвращалась, когда он уже ложился. Иногда ему казалось, что они живут в разных временах.

На столе его ждал маленький сюрприз — пирог с одной свечой и два свёртка.

Он зажёг свечу. Не загадал желание. Просто задул.

Развернул первый подарок — он был от мамы. Кулон с их совместной фотографией. На обратной стороне женщина выцарапала: «С днём рождения, сын! Ты стал таким взрослым! Люблю тебя». Улыбнувшись, он надел его поверх рубашки.

Второй — открытка от брата и сестры, нарисованная фломастерами. Брат изобразил их всех: маму, отчима, себя, сестру. И Джулиана — отдельно, внизу, с книгой в руках. Сестра добавила блёсток и вывела корявыми буквами: «С днём рождения, Джул. Ты самый лучший брат».

Парень ухмыльнулся. Спрятал открытку в рюкзак, к книге. Пирог не тронул — не хотелось. Положил в карман брелок и вышел из дома.

Восемнадцать лет. Другие в его возрасте празднуют с друзьями, пьют, танцуют. А он идёт к вампирам. Забавно.

Внутри было пусто. И страшно.

Джулиан вышел из дома и направился к Сальваторе. Теперь не как пациент. Как Грэйвальд. Как тот, кто должен узнать правду и решить, что с ней делать.

В кармане он сжимал брелок. Маленькую летучую мышь, которая шептала: «Не бойся своих страхов».

Их особняк стоял в центре главной площади Нордвуда. Не прятался в тени, как дом Ноктэльвенов. Он был действительно сердцем города. Большой, светлый, с высокими колоннами и широкими окнами, за которыми всегда горел тёплый свет. Люди ходили сюда часто. Не только за лечением — за советом, за помощью, за тишиной, которой не хватало в их собственных домах.

Двери особняка не запирались никогда. Люди приходили сюда даже чаще, чем в сам лазарет. Это место было скорее храмом, чем жилищем вампиров. И никто из горожан не боялся переступать его порог.

Дверь открылась так, будто его ждали.

На пороге стояла девушка. Маленького роста, хрупкая, с кукольным личиком. Волосы цвета топлёного молока, светлые-светлые, почти прозрачные. Кожа белая, как неглазурованный фарфор. Глаза цвета утреннего неба — голубые, с холодными льдинками внутри. Бежевое платье с рукавами-фонариками делало её похожей на дорогую игрушку. Два высоких хвоста завершали образ.

Она смотрела на него с неживой отстранённостью.

— Здравствуй, юный Грэйвальд, — сказала она. — Меня зовут Элиссабет Сальваторе. Думаю, ты ожидал увидеть Корвина, но, к сожалению, он занят. Сегодня осмотр смертельно больных. Им осталось совсем чуть-чуть. Проходи, не стесняйся.

Джулиан перешагнул порог. В нос ударил запах трав, ладана и белой плазмы — знакомый с детства. Он вдруг подумал: мать приводила его сюда много раз, но он никогда не поднимался выше первого этажа. Никогда не видел той части особняка, где жили сами Сальваторе. Лишь лазарет.

— Госпожа Сальваторе, — начал он, стараясь говорить вежливо, чтобы немного разрядить обстановку. — Вы, наверное, младшая сестра господина Корвина? Он никогда не рассказывал, что живёт с такой красавицей.

Элиссабет покачала головой. Кукольное лицо оставалось невозмутимым, но в уголках губ появилась лёгкая усмешка.

— Я его жена.

Джулиан оцепенел.

— Прошу прощения, я просто подумал…

Она рассмеялась. Легко, почти по-детски, совсем не под стать её аристократичной внешности.

— Не извиняйся. Я уже привыкла. Корвин вообще не умеет знакомить людей с женой, вот все и думают, что я его дочь или младшая сестра.

Девушка махнула рукой.

— Проходи, чувствуй себя как дома. Нам с тобой нужно многое обсудить.

«Дом». Джулиан переступил порог гостиной и вдруг почувствовал странную теплоту от этого слова. Оно прозвучало мягко, почти по-матерински.

Он не знал, почему оно отозвалось внутри. Может, потому что его собственный дом был подвалом, хоть и роскошным. А здесь пахло имбирным печеньем, только что из печи, и травяным чаем.

Видимо, к его приходу подготовились заранее. Кто-то замесил тесто, кто-то заварил чай, кто-то протёр пыль с книжных корешков. Всё дышало заботой.

Джулиану стало немного не по себе. Он не привык, чтобы его ждали.

Элиссабет провела его в гостиную. На низком столике уже дожидались два стакана с травяным чаем и тарелка имбирного печенья, только что из печи. Джулиан взял свой стакан, но пить не стал. Смотрел на хозяйку дома.

— Вы знали, что я приду именно сегодня? — спросил он. — Вы ждали меня у двери.

— Не совсем, — Элиссабет улыбнулась краешками губ. — Я слышу то, чего не слышат другие. Не подумай, это не магия. Просто генетика.

Она медленно откинула один из своих хвостов. Из-под светлых прядей показалось ухо. Заострённое, почти прозрачное на конце, с тонкой сеткой голубоватых вен. Оно чуть заметно двигалось, ловя звуки, которые юноша не мог различить.

— Сальваторе всегда были ближе к ночным созданиям — грубо говоря, питомцам луны. К мышам, к совам. Мы слышим то, что другие не замечают. Шаги за квартал. Сердцебиение за два.

— И моё? — тихо спросил Джулиан.

— Твоё колотилось всю дорогу сюда. Громко — как барабан. Я услышала, как ты вышел из дома, как повернул на площадь, как замедлил шаг перед дверью. Поэтому я здесь.

Она вернула хвост на место. Ухо снова скрылось под волосами, и Элиссабет снова стала похожа на обычную девушку — почти.

— А Корвин? У него разве такие?

— Корвин — человек. Я обратила его почти полтора века назад, во время чумы. Он лежал при смерти в нашем лазарете, и я не смогла смотреть, как он умирает. Поэтому его уши обычные.

Джулиан задумался. Вспомнил доктора. Спокойный голос, мягкие руки, никакой суеты. Иногда Джулиану казалось, что Корвин — самый обычный врач, который просто любит свою работу. Теперь он знал правду.

— Он лечит не ушами, — продолжила Элиссабет. — Он лечит тем, что просто находится рядом. Может часами сидеть у постели умирающего, держать за руку, молчать. Больные чувствуют это — им становится легче от одного его присутствия. Это не физика — это душа. Он не потерял её, когда стал вампиром. В отличие от многих.

— А вы? Вы тоже так умеете?

— Нет, — вампирша покачала головой. — Я не умею сидеть с умирающими — начинаю злиться на луну, на проклятие, на собственную беспомощность. Поэтому я обучила всему нужному Корвина и передала ему управление больничной частью. Он справляется лучше меня. А я больше люблю домашние дела — детей, травы, печенье. Чтобы те, кто приходит за помощью, чувствовали себя как дома. Сегодня он нужен тем, кто умирает. А тебе нужна была я.

— Расскажите о проклятии. Дракула рассказал о грехах Ноктэльвенов. А вы расскажите о своих.

Девушка посмотрела на него долго, пристально. Потом отвела взгляд к окну.

— Сальваторе, — начала она. Голос её стал тише, почти задумчивым. — Мои Сальваторе…

Она замолчала, будто собиралась с мыслями. Джулиан не торопил. Он понимал. Ждал.

— Нашу прародительницу убил самый первый Дракула. При жизни она была благочестивой. Каждую ночь молилась луне, просила защиты и покоя для деревни. Люди тянулись к ней. Она была юной, но уже тогда утешала больных, сидела с сиротами, помогала старикам. В ней видели свет. А когда её убили, луна оживила её. Но люди не приняли. Шарахались, шептали «ведьма», «нежить». Для них она стала чудовищем. Хотя даже после смерти осталась той же, кто молилась за них по ночам.

— И она решила мстить...

— Да. Она решила, что виноваты все. Женщины, которые шарахались. Мужики, которые крестились. Дети, которые кидали камни. Все, кто дышал. Все, кто не умер вместе с ней. Деревня потеряла половину жителей. И никто не мог её остановить.

Элиссабет сделала глоток чая.

— Но потом она встретила альбиноса. Мальчика с белыми волосами и красными глазами, очень похожего на неё. Изгоя, которого люди сторонились с рождения. Он не боялся её. Сказал, что они одной крови.

Она улыбнулась краешками губ.

— Он не убеждал её словами. Он просто остался рядом. Сначала она хотела убить его — как всех. Но он смотрел на неё без страха. И в его глазах не было ненависти. Только тихая грусть и понимание. Она спросила: «Ты не боишься?» А он ответил: «Чего бояться? Я уже мёртв для этого мира. Как и ты».

— Он научил её выбирать не месть, а искупление, — тихо сказал Джулиан.

— Да. Не потому что уговаривал. Он просто жил рядом. Показывал, что даже израненное сердце может помнить добро. Что быть проклятым — не значит быть чудовищем. Что можно не убивать, даже если очень хочется.

— И она обратила его?

— Да. Она поделилась с ним своей плазмой. И он стал таким же, как она. Бессмертным. Проклятым. Но свободным. Они ушли глубоко в лес, поклялись луне, что их род проложит дорогу к вере и спасению. Построили особняк. Она научила его, что даже мёртвое сердце может излучать тепло. Что любовь не умирает вместе с телом. Что можно согреть друг друга, даже если внутри давно всё остыло.

Вампирша провела пальцем по краю стакана.

— Со временем они перестали быть изгоями. Проложили дорогу к деревне, начали лечить людей. Когда пришла эпидемия, открыли двери для умирающих, не брали платы. Когда обрушились шахты, спустились во тьму, вытаскивали раненых, рискуя собой. Потом изобрели белую плазму. Заменитель крови. Поклялись питаться только ею. Передавали рецепт через поколения.

— Неужели проклятие было из-за её ошибки? — тихо спросил Джулиан.

Элиссабет покачала головой.

— Нет. Проклятие всегда было с ней. С самого первого вздоха после оживления. Но она научилась с ним жить. Превратила тьму в свет. А ошибка пришла позже. Спустя почти двести лет. Они с альбиносом состарились. Не телом — душой. Решили, что их дети должны продолжить дело. Они сказали: «Когда будет полнолуние, сожгите наши спящие тела. Передайте эту традицию дальше. Жертва во имя луны-матушки. Чтобы деревня и дальше была под защитой. Чтобы никто не забыл, какой ценой даётся покой».

— И они сгорели? — спросил Джулиан.

— Да, — голос Элиссабет дрогнул. — В обнимку. Она прижалась к нему, он обнял её за плечи. И они смотрели на луну, пока огонь не забрал их. Говорят, в последний момент она улыбнулась. Впервые за двести лет. По-настоящему. Не как проклятая. Как та девушка, которая молилась луне по ночам.

— А альбинос?

— Он поцеловал её в лоб и закрыл глаза. Первым перестал дышать. Она ушла следом. Так закончилась их история. И началась наша. Традиция жертвоприношений, которая выродилась в убийство старейшин. Пока я не сказала «хватит». Вот такая правда, Грэйвальд. История крови, которая началась с боли и пока не знает, чем закончится.

Джулиан отставил стакан.

— Скажите, как наш город не вымер? Ноктэльвены ведь убивали каждого, кто заходил в лес..

— Луна не даёт городу умереть. Людям с разных уголков мира снятся сны. Женский голос, ласковый, почти как мамин, зовёт их. Обещает, что здесь исполнятся их мечты. Они просыпаются и идут. Не знают дороги, не знают, зачем. Но идут. А когда приходят — оказываются в клетке. Потому что обратно дороги нет.

— А как же торговля, ремёсла, всё это? — не унимался Джулиан.

— Ты забываешь, что Дракула спал почти триста лет, — ответила Элиссабет. — В его отсутствие лес почти никто не охранял. Люди ходили свободнее, торговцы находили лазейки, строили дороги в обход. Город рос. А когда он проснулся, ему уже было не до того — он был занят ребёнком. Те, кого луна привела сюда, не обязательно оставались бездельниками. Среди них были кузнецы, строители, врачи. Они учили других, возводили здания, спасали жизни. Так Нордвуд и стал тем, что ты видишь сейчас. Не благодаря проклятию, а вопреки.

— Например, Корвин. — продолжила она. — Он приехал сюда под чарами луны. Молодой врач из Лондона, талантливый, с репутацией и будущим. Но ему снился Нордвуд. Каждую ночь. Женский голос звал его, обещал, что здесь он сможет спасать тех, кого уже не спасти. Он не верил, думал, что это просто сны. А потом не выдержал. Собрал чемодан, бросил всё и поехал. До Корвина наш лазарет был скорее местом для экспериментов — белая плазма, старые методы, молитвы и надежда. Мы лечили как умели, но настоящей медицины не было. Корвин привёз с собой науку: анатомию, протоколы, понимание того, что пациент — не просто тело. Он перестроил всё. Лазарет зажил новой жизнью.

— А вас? — тихо спросил Джулиан. — Он ведь спас и вас?

Элиссабет долго молчала.

— Да. От одиночества. Никто не видел во мне женщину — только главу клана. А он увидел. И ещё — возможно, от смерти. За несколько лет до его приезда со мной случилось отторжение плазмы. Никто из Сальваторе не знал, что делать. Корвин спас меня. Нашёл способ стабилизировать состояние. Мы тогда ещё не были близки. Он просто делал свою работу. А я не могла позволить ему умереть. Поэтому обратила. Благодаря нему статус главы перешёл мне.

Она отпила чай.

— Такие, как мы, редко находят свой дом. А Корвин нашёл. Может, это и есть настоящее чудо — не то, что обещает луна, а то, что мы создаём сами.

Джулиан молчал. Задумался. Про Корвина, про Лондон, про то, как луна заманивает людей, а они уже не могут уйти. Про лазарет, который зажил новой жизнью, и про Элиссабет, которую спасли не плазмой, а присутствием.

— Выходит, некоторые сны сбываются. Даже если ты не знал, что загадывал.

— Иногда, — ответила Элиссабет. — Но не всегда.

Она поставила стакан.

— А теперь о Грэйвальдах.

Джулиан сжал пальцы на подлокотниках.

— Да. Расскажите пожалуйста. Всё, что знаете.

— Что ж, — Элиссабет откинулась в кресле. — Даже я не могу уверенно сказать, что знаю всю правду. Они были едва отличимы от обычных людей.

— Но мне сказали, что я найду ответы…

— Их историю стёрли, и остались лишь легенды. Но всё же, кое что я знаю. Есть одно место у границы. Старое, забытое. Там, где заканчивается лес и начинается пустошь. Говорят, там могильник Грэйвальдов. И если верить им, именно там спрятана летопись клана. Кто-то успел записать всё перед смертью. В том числе, и как снять проклятье. Из-за него наш город стал клеткой, а я… Не хочу такой жизни своим детям, как и горожанам.

— И вы знаете, где это место? — спросил Джулиан.

— Знаю. Но не скажу. Не сейчас. Потому что ты не готов. Сначала научись контролировать плазму, справляться с жаждой. А потом приходи. Я скажу, где искать. Но мой тебе совет: не ходи туда один. Грэйвальды не прощают живых. Был один смельчак, и если бы не Корвин — тот вряд ли дожил бы до наших дней.

— Прошу вас, расскажите ещё что-нибудь. Это ведь не всё.

— Ты очень настойчив, но правда о твоих предках может показаться тебе жестокой. Слушай внимательно. Один из нас — Сальваторовец — влил свою плазму человеческому младенцу, что был при смерти. Думал, что луна увидит — мы не чудовища. И простит. Мальчик вырос. В восемнадцать его плазма проснулась. Он убил свою приёмную семью. Не хотел — не смог справиться с жаждой. Потом появилась традиция: отдавать детей в человеческие семьи, а в восемнадцать приходить к ним, рассказывать, кто он на самом деле и давать выбор, которого на самом деле не было: вернуться к настоящей родне, либо мучительно погибнуть. Четверо подчинялись и возвращались в свой клан, отказывались от человеческой жизни и своей семьи, обучались контролю и становились такими же. Один отказывался — и сходил с ума, разбиваясь насмерть у невидимой границы. Вокруг Нордвуда есть невидимая стена, что чувствуем лишь мы — порождённые луной. И у тебя есть большой риск повторить судьбу одного отказавшегося, если ты не начнёшь обучаться у нас.

— Получается, моя мать знала… — голос парня дрогнул.

— Твой отец познакомил меня с ней до твоего рождения, попросил её защитить. Я устроила её работать в лазарет, поэтому видела всё своими глазами. Твоя мать смогла защитить тебя от этой традиции. Она убила твоего отца осиновым копьём, пока он спал. И спрятала тебя в подвале. За это она жестоко расплатилась. Луна уничтожила весь клан. Остался только ты.

— Все эти годы, как же ей было тяжело… Если бы я знал…

— Она живёт с этим. Каждую ночь ей снится его лицо, его плазма на её руках. Каждое утро она просыпается с мыслью, что убила человека, которого любила. Это её личное проклятие. И ни одна луна не сможет его снять. Только она сама. Если когда-нибудь простит себя.

— Что теперь будет со мной? — спросил Джулиан. Голос дрогнул. — Никто не придёт, не начнёт угрожать. Я сойду с ума?

— Возможно, — согласилась Элиссабет. — Но сейчас ты и твои близкие под нашей защитой. Мы обучим тебя. И когда научишься контролировать себя — будешь жить как раньше.

— А кровь? — он посмотрел на свои руки. — Я теперь буду её хотеть?

— Уже хочешь, — спокойно ответила она. — Просто пока не замечаешь. Это не пройдёт. Ты научишься с этим жить. Как мы все.

— Я бессмертен?

— Твоё тело — да. Но разум может не выдержать. Бессмертие без контроля — пытка. Поэтому ты здесь.

— Спасибо за правду, — тихо сказал Джулиан. — Мне нужно всё переварить.

— Не благодари. Правда — не подарок. Тем более чужая.

Она взяла стакан, сделала глоток, не глядя на него. Джулиан понял: разговор окончен. Он поднялся и вышел.

Время в особняке пролетело незаметно — город окутывал туман, а лунный свет светил так ярко, будто издевался. Джулиан шёл медленно, не чувствуя холода.

В голове перемешалось всё: Дракула и Кайлен, первый Грэйвальд, убивший свою приёмную семью, отец, которого мать проткнула осиновым копьём, традиция, страх, кровь, любовь, ставшая оружием. Он не хотел такого для своих. Не хотел, чтобы Мишель смотрела на него с ужасом. Чтобы мать плакала по ночам ещё сильнее. Чтобы его дети когда-нибудь выбирали между кланом и семьёй.

Теперь он хотел учиться. Контролировать плазму. Справляться с жаждой.

В подвал он вернулся поздно. Лёг, но не мог уснуть. Смотрел в потолок, вспоминал мамин силуэт в дверях — она часто стояла там, молча, долго. Теперь он знал, что она видела в те моменты. Не сына. Свою вину. Свою любовь, которая стала ножом.

Под утро он провалился в сон. Во сне к нему пришёл Дракула. Не сказал ни слова. Просто стоял на границе леса. Когда парень сделал шаг вперёд — тот кивнул и исчез в тумане.

Это был знак. Джулиан его принял.

Глава 6. Пикник.

После всего, что навалилось на Джулиана, он просто не смог пойти в школу. Не было сил — никаких, ни моральных, ни физических. Он лежал на кровати в подвале, смотрел в потолок и перебирал в голове слова Элиссабет.

Каждое утро его мать просыпается с мыслью, что убила человека, которого любила.

«Ты моё чудо», — шептала она. Сколько раз? Сотни. Тысячи.

Он не знал, что она видела в эти моменты. Теперь знал. Не сына. Свою вину. Своё чудо, которого мог ждать тяжёлый выбор. Своего любимого.

Когда мать с утра зашла в подвал, он посмотрел на неё по-новому. Не как на того, кто прятал его. Как на того, кто выживал. Ради него.

— Я не пойду сегодня.

Она не спросила «почему». Не стала уговаривать. Просто кивнула, присела на край кровати и посмотрела на него тем взглядом, от которого у Джулиана всегда сжималось сердце.

В её глазах была тихая благодарность. И боль. И надежда, которую она боялась показывать.

— Тогда собирайся. Пойдём всей семьёй на озеро.

— Что?

— Ты слышал. Надоело сидеть в четырёх стенах. Осень, листопад, воздух. И детям полезно, и нам.

Она сказала «нам», но Джулиан понял: она говорит о нём. Она чувствовала. Она всегда чувствовала.

«Я всё знаю», — хотел прямо сейчас сказать он. «Ты не одна. Я не злюсь».

Но не сказал. Не смог. Слова застряли в горле, и он просто молча смотрел на неё.

Отчим Джулиана, которого парень привык видеть за газетой или с книгой в руках, удивился, но спорить не стал. Только спросил:

— А школа?

— Пропустит один день, — ответила мать.

Брат и сестра обрадовались — выбежали из дома быстрее, чем успели надеть куртку, зато схватили плед, термос и корзину с едой.

Дорога до озера заняла около часа.

Природа Нордвуда встретила их туманом и запахом мокрых листьев. Деревья стояли жёлто-красные, будто горели изнутри. Воздух был холодным, но не противным — бодрящим.

Мама выбрала место на северном берегу. Там, где всегда было меньше людей. Расстелила плед, достала термос с чаем и домашнее печенье. Достала бутерброды, яблоки, маленький кусок пирога — того самого, который Джулиан любил с детства.

— Ты чего так на него смотришь? — спросила сестра, подбегая к нему.

— Вкусный.

— Мам, он хочет весь пирог! — закричал брат.

Мать улыбнулась, разрезала пирог на четыре части.

Брат и сестра побежали собирать красивые листья — кленовые, дубовые, рябиновые. Их голоса звенели над озером, разгоняя тишину. Отчим ушёл собирать хворост — на проверенный участок леса, где они бывали уже много раз. Никто не боялся забрести туда. Ни Дракулы, ни его теней. Просто тишина, валежник и жёлтые листья под ногами.

Джулиан сел на плед, обхватил колени руками и уставился на воду.

Она была серой, спокойной, почти неподвижной. В ней отражались облака и жёлтые листья, которые падали с клёна на противоположном берегу. Иногда поднималась рыба — круги расходились по воде, рассеивая отражения.

— Ты какой-то отстранённый, — женщина села рядом, протянула стакан с чаем. — Думаешь о будущем?

— Думаю.

— И что?

— Не знаю. Страшно.

Она не стала говорить «не бойся» или «всё будет хорошо». Просто молча сжала его руку.

И этого оказалось достаточно.

— Мам, — сказал Джулиан после паузы. — Я хочу тебя кое с кем познакомить.

— С кем?

— С Мишель.

Женщина подняла бровь.

— С Мишель… Это та девочка из школы? Соседка?

— Да. Мы вместе в библиотеку ходили. Она… она мне нравится.

— Нравится? — мать чуть заметно улыбнулась. — Или больше?

— Больше, — признался Джулиан. Он не смотрел на неё, только на воду. — Она понимает. Не перебивает. Молчит, когда нужно. Смотрит так, будто видит меня всего. Даже то, что я сам не вижу.

— Она знает о… тебе?

— Нет, — он покачал головой. — Пока нет. Но я хочу. Когда-нибудь. Когда я сам пойму, кто я. Уверен, она будет даже в восторге. Она пишет замечательные рассказы про вампиров, будто зная всё-всё-всё.

Мать долго молчала. Смотрела на брата, который пытался поймать лягушку, и на сестру, которая нанизывала листья на веточку.

— Ты на него похож, — сказала она тихо.

— На кого?

— На отца. Твоего настоящего. Он тоже боялся. Тоже никому не доверял. А потом встретил меня…

Джулиан повернул голову.

— Ты познакомишь меня с ней, — сказала мать. — Я хочу увидеть ту, что смогла растопить твоё сердечко.

— Обязательно, — пообещал Джулиан. — Скоро. Когда всё устаканится.

— Не затягивай, — мама улыбнулась и отпила чай. — А то я сама к ней приду. Представлюсь: «Здравствуйте, я мать того странного парня, который вечно пялит на вас в столовой».

Джулиан рассмеялся. Впервые за несколько дней — по-настоящему, без надрыва.

— Она не испугается.

— Конечно, не испугается, если любит.

Они помолчали. Смотрели, как солнце проступает сквозь тучи особенно сильно — там, где вода была самой гладкой, будто кто-то пролил жидкое золото на поверхность озера. Листья падали на воду, застывали, кружились.

Младшие играли в пятнашки, не замечая холода. Отчим вернулся с охапкой веток. Начал возиться с костром. Ничего не получалось.

— Дай я попробую, — сказал Джулиан.

Он подошёл, присел на корточки, сложил ветки шалашиком и чиркнул спичкой.

Пламя вспыхнуло ровно и спокойно.

— У тебя талант, — сказал отчим.

— А у тебя — нет, — ответил Джулиан, и они оба засмеялись.

Пекли картошку в углях. Ели прямо с кожурой, обжигая пальцы. Брат измазался сажей, сестра пыталась сделать из листьев букет и сердилась, что они вянут. Мать сидела, смотрела на них и улыбалась.

На её лице не было страха. Хотя бы на несколько часов.

На обратном пути Джулиан смотрел в окно. Лес мелькал за стеклом — чёрные стволы, жёлтые пятна листвы, серое небо.

Он думал о Мишель. О том, как она улыбается. Как смотрит. Как сказала: «Не бойся своих страхов».

Мать дремала на заднем сиденье, прижавшись плечом к сестре. Отчим вёл машину молча, иногда поглядывая в зеркало заднего вида. Брат что-то рисовал пальцем на запотевшем стекле.

Никто не говорил о будущем. Никто не спрашивал, что будет завтра.

Был только этот день. И Джулиан, который в этот момент был почти счастлив.

Глава 7. Не сойти с ума.

Спустя три дня Джулиан почувствовал, что его плазма начала просыпаться.

Мир стал другим. Острее. Громче. Ближе.

Он слышал, как мать с отцом ходят по кухне наверху. Как брат с сестрой ругаются из-за игрушек в гостиной. Свет резал глаза даже сквозь шторы. А запахи… От матери пахло не просто духами, а чем-то горьковатым, усталым. От младших — молоком и детским потом.

Он чувствовал всё это одновременно, и голова шла кругом.

Голод становилось тяжелее утолить обычной едой. Обед, ужин, перекусы — всё это теперь казалось таким пустым. Насыщение не приходило. Только тяжесть в желудке и пустота внутри. Он пил больше, чем обычно, но вода не помогала. Ничто не помогало.

Но самое страшное было не в этом.

Внутри просыпался тот самый Грэйвальд, о котором говорила Элиссабет. Не голос — зов. Не мысль — одержимость. Ему хотелось не просто выйти из дома, а бежать. Куда-нибудь далеко, за пределы леса. Туда, где заканчивается привычный мир. Без оглядки, без остановки.

Он не знал, что ждёт его там. Но тело звало. Джулиан сжимал кулаки и оставался на месте.

Это ощущалось сильнее, чем зуд при ветрянке, когда всё тело просит, умоляет, чтобы ты его почесал. Вот и с этим чувством так же. Только чесаться было нечем — и негде.

Парню стало тесно в подвале. Две комнаты, которые раньше казались целым миром, теперь давили. Стены будто сдвигались, потолок опускался, воздух заканчивался.

Но мать, после совершеннолетия сына, разрешала ему всё чаще оставаться наверху. Смотреть телевизор с братом. Ужинать с ними за одним столом. Слушать, как сестра рассказывает о школе.

Она не говорила об этом прямо — просто перестала запирать дверь из подвала в коридор. Иногда оставляла ему место на диване в гостиной. Молча. Наблюдая. Проверяя.

Вечером, когда женщина должна была вернуться с лазарета, Джулиан встретил её в прихожей. Он знал — даже нет, он слышал — что она скоро придёт. Её шаги за два квартала. Её дыхание.

— Мам, передай Корвину, что мне нужна их помощь.

Она замерла на пороге дома. Долго смотрела — не мигая, не дыша.

А потом слёзы просто потекли. Не всхлипы, не истерика — просто тихие, тяжёлые капли, которые она не могла остановить.

— Прости меня, — прошептала она. — Прости, что не уберегла. Что не нашла другого выхода.

Джулиан подошёл и обнял её. Впервые за долгое время — по-настоящему, крепко.

— Ты спасла меня.

— Но какой ценой? — она подняла заплаканное лицо. — Я убила твоего отца. Я прятала тебя в подвале, потому что слишком боялась, что за тобой придут. Я врала тебе всю жизнь. А теперь… теперь ты просишь помощи у них.

— У Сальваторе, — поправил Джулиан. — У тех, кто может научить меня не сходить с ума. Я не хочу причинить вред тем, кого люблю.

Она всхлипнула, но улыбнулась.

— Ты так похож на него, — вновь прошептала она. — На твоего отца. Такой же упрямый. Такой же… любящий.

— Расскажешь о нём?

— Обязательно, — она вытерла щёки. — Когда ты будешь готов.

— Я готов сейчас.

— Нет, — мать покачала головой. — Сначала ты должен научиться заново жить среди нас. А потом… потом я расскажу тебе всё. Если тебе это ещё будет нужно.

Она взяла его за руку и подняла ладонь, касаясь его щеки — осторожно, будто боялась, что он рассыплется.

И замерла.

Кожа стала холоднее, чем тогда, когда она трогала его в последний раз. Не ледяная — просто не такая живая. Чужая. Его тело начало меняться.

Она отдёрнула руку. Слишком быстро. Испуганно.

— Что бы ни случилось, Джулиан. Запомни. Даже если твоё сердце когда-нибудь замолчит. Даже если ты перестанешь чувствовать холод и голод. Ты всегда будешь моим сыном. А я — твоей мамой. Это не меняется. Никогда. Я всегда буду любить тебя сильнее, чем может казаться.

Он молча кивнул.

— Всё будет хорошо. Ты увидишь.

Она не ответила. Только вытерла слёзы и прошла вглубь дома.

А утром на столе лежала записка, пропахшая имбирём и чем-то ужасно аппетитным, вызывающим зависимость с одного лишь запаха.

«Сегодня. В полночь. Э.Сальваторе.»

Джулиан сжал бумажку в кулаке, сунул в карман джинсов и пошёл на уроки. Думать мог только об одном — что уже сегодня ему покажут, как не сойти с ума.

Теперь в груди было гораздо теплее. Но не от плазмы.

***

Мишель сегодня не было в школе. Он заметил это сразу — пустая парта, тишина там, где обычно был её смех. И впервые за долгое время он был этому рад. Потому что боялся. Боялся, что не сдержался бы. Что его организм выбрал бы её в качестве обеда.

День тянулся медленно. Он пытался думать о чём угодно, только не о вечере. Слушал учителей, кивал, делал вид, что пишет. Бесполезно. Мысли возвращались к одному и тому же.

На большой перемене он случайно засмотрелся на мальчика с параллельного класса. Тот стоял в коридоре у окна, запрокинув голову, и с кем-то разговаривал. Тусклый свет падал ему на шею.

Джулиан увидел артерию. Синеватую, тонкую, бьющуюся под бледной кожей. Рот наполнился слюной. В животе заурчало — не от голода, от чего-то другого, более низкого, более древнего.

Он представил свою маму. Её пирог. Самый вкусный в мире.

Но артерия на шее того парня выглядела вкуснее.

Джулиан зажмурился, отошёл и вжался спиной в стену. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты как? — спросил одноклассник, проходя мимо.

— Тебе какая разница, — выдавил Джулиан. — Не выспался. Ещё вопросы?

— Эй, полегче. Я просто спросил.

Он не ответил. Просто отошёл и стал ждать конца перемены.

Джул продержался до вечера.

Вернулся домой, перекусил — всё та же пустота. Отжался до боли в мышцах. Принял холодный душ. Смотрел в потолок, считая удары сердца.

И вот наконец заветный час наступил.

Парень выскочил из дома, даже не взглянув на окна родителей. Луна висела низко — полная, тяжёлая, почти неприличная в своей близости. Свет лился как вода, заливая улицы, дома, деревья.

Джулиан бежал. Он не чувствовал ног. Не чувствовал усталости. Только странную лёгкость в груди и напряжение в кончиках пальцев.

Особняк показался из темноты быстрее, чем обычно.

Джулиан замер у входа, поднял руку, чтобы постучать — и замер. Его кисть переливалась при свете луны. Бледная, с едва заметным голубоватым отливом. Кожа казалась почти прозрачной — под ней что-то текло, двигалось, жило своей жизнью.

Не кровь.

Плазма.

Он сжал кулак, и переливы исчезли. Спрятались обратно под кожу.

Дверь открылась прежде, чем он успел постучать. На пороге стоял Корвин, в привычной для него одежде — белый халат, под ним тёмная водолазка. Спокойный и улыбчивый, как всегда. Только в глазах — напряжение, которое он пытался не показывать.

— Ты вовремя, — сказал Корвин. — Иди за мной. Тебя кое-кто ждёт.

Мужчина посторонился, пропуская Джулиана внутрь. Особняк пах иначе, чем обычно. Не печеньем и травами. Чем-то острым. Лекарствами. И ещё — железом.

Джулиан провёл рукой под носом. Пальцы остались сухими.

Значит, не кровь. Он сходит с ума.

Глава 8. Настоящий «Я».

В этот раз гостиная Сальваторе встречала Джулиана тишиной.

Пройдя вглубь, он увидел Элиссу. Она сидела в кресле, запрокинув ногу на ногу. Корвин уже стоял у двери, опираясь о стену.

— Здравствуй. Присаживайся, — она указала на кресло.

Парень сел, стараясь прикрыть дрожащие руки.

— Что ж, твои близкие всё ещё живы, из школы не поступало звонков о подозрительно раненых учениках, да и сам ты, вроде, вполне ничего, — вампирша отпила чай. — Очень хорошо. Особенно для Грэйвальда, чья плазма начала активно просыпаться.

— Спасибо, — выдавил Джулиан с лёгким недовольством.

Из темноты донёсся звонкий, как удар колокольчиков, детский смех. Джулиан подскочил.

Из тёмного коридора показалась красная пара глаз. Дракула вышел из тени, держа на руках Кайлена. Малыш хохотал, дрыгая ножками.

— Ты вовремя. Ещё чуть-чуть, и могло произойти неисправимое, — бросил мужчина, плюхаясь на диван. — О, я тоже безумно рад тебя видеть. Особенно в сознании.

— Я рада, что мы сегодня собрались, — с каплей иронии сказала Элиссабет.

— А я думал, ты крикнешь «наконец-то», — усмехнулся Дракула.

— Не дождёшься, старый.

— Спорим на одного из ваших пациентов?

— Детишки, — прокашлялся Корвин, спрятав улыбку. — У нас гость.

— Кто здесь ещё ребёнок? — Дракула приподнял бровь. — Ты, подслушивающий за дверью, или я с младенцем на руках?

Элиссабет вздохнула.

— Твой сегодняшний урок очень важен. Его придумал наш дорогой Дракула. Расскажешь сам?

— Моя идея жестока, но сможет многое показать тебе за раз, — Владислаус повернулся к Джулиану. — Сальваторе будут следить, я — на подстраховке.

— Э-э… Заманчиво, — заметил Корвин.

— Ты бы помолчал.

— Молчу.

Дракула потянулся к тарелке, взял печенье, надкусил.

— Опять имбирное? Вечно у вас тут едят. Ладно. Для первого урока нужен человек. Без памяти, без имени, без прошлого.

— Звучит как начало анекдота, — вставил Корвин.

— Я сказал — помолчи.

— Молчу.

Дракула вздохнул, поправил пижаму на Кайлене.

— Его нашли в лесу. В крови. Сальваторе помогли провезти в особняк. Лечить не стали — рано.

— И надолго его хватит? — спросил Джулиан.

— Судя по всему, нет, — мужчина усмехнулся. — Интересно, как так вышло. Вопросы не ко мне.

— Вы хотите, чтобы я напал на него? — спросил Джулиан.

— Нет, — Элисса покачала головой. — Чтобы ты не нападал. Стоял рядом. Дышал. И не трогал.

— Легко сказать.

— Легче сделать, — отрезала она.

Корвин положил руку на плечо парня.

— Не парься. Мы рядом. Я буду следить за давлением, пульсом.

— А я буду наблюдать, — добавил Дракула. — Если что — вмешаюсь. Ты и моргнуть не успеешь.

— Ободряюще, — выдавил Джулиан.

— Это страховка. Запомни.

— А если я сорвусь?

— Не сорвёшься, — твёрдо сказала Элисса. — Ты сильнее, чем думаешь. Иначе бы не дошёл.

— Но если?

— Если сорвёшься — значит, я ошибся, — вампир посмотрел ему в глаза. — А я ошибаюсь редко.

Кайлен икнул. Он пробормотал что-то вроде: «Дя. Бу. Тём.»

— Говорит, ты страшный, — перевела Элисса. — И темно.

— Не страшный, — возразил Дракула, прижимая ребёнка. — Нервный. Это разные вещи.

Кайлен снова ляпнул и уткнулся носом в плечо отца.

— Теперь «давай», — сказала Элисса. — Или «устал». С детей сложно переводить. Надо будет научить его обычным словам.

— Я готов, — сказал Джулиан. Выдохнул. Разжал кулаки. — Честно, не знаю, готов ли на самом деле. Но давайте.

Корвин подвинул к нему тарелку с печеньем.

— На. Имбирное.

— Вы им скоро всех закормите, — закатил глаза Дракула.

— А ты не бери.

— Уже взял.

Джулиан усмехнулся. Элисса встала.

— Через десять минут внизу.

***

Корвин провёл его в подвал.

Не тот, где Джулиан вырос. Холодный, белый, с кафельным полом и металлическими стенами. Пахло дезинфекцией и чем-то сладковатым, тошнотворным.

В центре комнаты стояла кушетка. На ней лежал человек. Мужчина. Лет тридцати. Грязные волосы, впалые щёки, запавшие глаза. Один бок бинтованный — жёлто-коричневые пятна проступали сквозь марлю. Он дышал тяжело, с хрипом, будто каждым вздохом выплёвывал остатки жизни.

Рядом — капельница с белой плазмой. Корвин проверил трубки, поправил иглу в вене. Человек не шевельнулся.

Пахло не просто кровью. Пахло чем-то запретным, от чего кружилась голова и немели пальцы. Сладким. Тёплым. Живым. Как печёное яблоко в детстве. Как мамин пирог.

Джулиан сглотнул. В горле пересохло.

— Он в сознании? — спросил он.

— Нет, — ответил Корвин. — Но чувствует.

— Что значит «чувствует»?

— Боль. Страх. Прикосновения.

Дракула встал у стены, скрестив руки на груди. Элиссабет стояла у двери, наблюдала.

— Твоя задача, — сказала она, — просто стоять рядом. Слушать его сердце. Чувствовать. И не трогать.

— Легко сказать, — выдавил Джулиан.

— Никто не говорил, что будет легко, — ответил Дракула.

Джулиан сделал шаг вперёд.

Сердце человека стучало — глухо, неровно, как сломанный метроном. Кровь пульсировала под тонкой кожей шеи. Джулиан смотрел на эту шею и не мог отвести взгляд.

Рука потянулась сама. Не спросила разрешения. Пальцы коснулись щеки человека — холодной, влажной, чужой. Джулиан провёл по коже, спустился ниже. К шее. К тому месту, где билась артерия.

Кожа была мягкой. Горячей. Под пальцами — живая, густая, сладкая жизнь.

Голова пошла кругом.

Он представил, как вонзается зубами. Как прорывает кожу. Как горячая жидкость заполняет рот — густая, тёплая, сладкая, как сироп. Как она течёт по горлу, согревая изнутри, успокаивая тот голод, который терзал его последние дни.

Он хотел этого. Боже, как он хотел.

И ненавидел себя за это желание сильнее, чем когда-либо.

Рот наполнился слюной. В ушах зашумело. Всё тело напряглось в предвкушении.

Он схватил человека за волосы. Дёрнул. Голова откинулась назад, открывая шею. Артерия билась — синеватая, тонкая, дрожащая. Она звала его. Пальцы сжались сильнее. Ещё секунда — и он вцепится.

Дракула напрягся. Подался вперёд, но не вмешался. Ждал.

Человек под ним застонал. Открыл глаза. Мутные, ничего не понимающие. Он посмотрел на Джулиана — не испуганно, не удивлённо. Просто устало. Будто видел его всегда. Будто ждал.

— Мамочка… — прошептал он. — Я хочу домой… Отведи меня домой…

Джулиан смотрел в его глаза. Смотрел на своё отражение в них.

Монстр.

Пальцы разжались. Волосы выскользнули. Человек уронил голову на подушку и снова закрыл глаза.

Джулиан отшатнулся. Сел на пол, прижался спиной к холодной стене. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту всё ещё было сладко.

— Я… — начал он. — Я хотел…

— Ты хотел, — закончила Элиссабет. — Но не сделал.

Она подошла к кушетке, проверила пульс.

— Корвин, увеличь количество плазмы.

— Он всё равно не жилец, — тихо сказал Корвин, но сделал.

— Он умрёт? — тихо спросил Джул.

— Да, — ответила девушка. — Но не от твоих рук. Это единственное, что ты можешь для него сделать.

Джулиан смотрел на свои руки. Они дрожали. Пальцы помнили холод чужой кожи. Они помнили, как хотели разорвать.

— Что со мной не так?

— Всё так, — ответила Элиссабет. — Ты увидел себя настоящего. Не того, кем хочешь быть. А того, кто ты есть.

— Я чудовище.

— Нет. Чудовище не остановилось бы. Чудовище бы не подумало о маме. — пробормотал Дракула.

Джулиан закрыл лицо руками.

— Я хочу домой.

— Ты жив. Человек жив. Этого достаточно на сегодня, — сказал он. — Остальное — завтра. А сейчас — пошёл отсюда.

Джулиан кивнул и направился к двери. Дракула, немного подумал, закатил глаза и пошёл следом.

Они вышли из особняка. Луна висела низко, почти касаясь крыш. Владислаус закурил. Джулиан не знал, что вампиры курят. Спросить не решился.

— Ты думаешь, что такое же чудовище как я, — утвердил Дракула без издёвки.

— Нет, — ответил Джулиан. — Не знаю.

— Я убивал людей. Много. Не потому что хотел. Потому что был голоден. Потому что не умел иначе. Потому что в нашем клане не принято пить плазму. Не принято искать другой путь. Традиции. Законы. Проклятие.

Дракула затянулся, выпустил дым.

— Ты — не я. У тебя есть выбор. У тебя есть мама, которая убила любовь своей жизни, чтобы ты жил. У тебя есть Элиссабет, которая открыла двери и протянула руку. У тебя есть Мишель, которая освещала твои дни заточения ярче любого солнца. Я видел её у тебя в голове, когда звал тебя в лес во сне. Извиняюсь, но мыслей о ней так много, что я не мог не заметить. У тебя есть я, который… не хочет, чтобы стало одним зависимым кровососом больше.

Джулиан смотрел на него. Впервые Дракула не казался ни страшным, ни насмешливым. Он выглядел уставшим. Очень уставшим и одиноким.

— Ты справился сегодня, — сказал Дракула. — Не с заданием. С собой. Это важнее любых уроков.

— Спасибо, — тихо сказал Джулиан.

— Не благодари, Грэйвальд. Я не добрый. И не собираюсь таким становиться.

— А если я…

— Не если. Иди домой. Завтра в это же время. Я буду здесь.

Он посмотрел на Джулиана долго, пристально и добавил тише:

— Ты не один. Запомни это.

И исчез в темноте.

Джулиан остался стоять один. Смотрел ему вслед. Потом пошёл домой.

В подвал он вновь вернулся под утро. Мать спала. Он лёг, уставился в потолок и не мог уснуть.

Перед глазами стояло лицо человека. Его шея. Её артерия. Её запах — сладкий, как пирог. Как смерть.

«Мамочка… я хочу домой».

Джулиан закрыл глаза и прошептал в темноту:

— Я хочу домой.

Но он уже понял — дома больше нет. Есть только Нордвуд. И луна, которая наблюдает.

Глава 9. Лунный свет перемен.

Они так и не дошли до леса.

Мишель ждала. Неделю. Другую. Сначала злилась — на него, на себя, на то, что вообще решилась на это. Думала: «Ну и ладно. Сама схожу». Не пошла.

А потом перестала.

Потому что заметила — он изменился.

Не в словах. Он всё так же молчал. Но взгляд стал твёрже, глубже. Джулиан перестал сжиматься, когда она проходила мимо. Теперь просто смотрел. Открыто, уверенно, будто знал о ней то, чего не знала она сама.

И Мишель вдруг поняла — его не нужно догонять. Не надо спрашивать. Что-то происходит. Что-то значимое. И когда придёт время — он расскажет сам. А пока можно просто быть рядом, смотреть в ответ, чувствовать, как сердце пропускает удар, когда их взгляды встречаются.

Она перестала ждать леса. Потому что лес был внутри него. А она хотела быть внутри его жизни.

Иногда их руки соприкасались в коридоре — когда она протягивала ему тетрадь или он передавал забытую ручку. В эти секунды время замирало. Мишель не поднимала глаз. Боялась, что он увидит в них то, что она сама ещё не готова назвать.

А он и так видел.

Он видел, как она краснеет, когда он случайно касался её плеча. Видел, как она улыбается, когда он шутит. Видел, как она смотрит на него, когда думает, что он не замечает. И молчал. Потому что не знал, что сказать. Потому что боялся спугнуть. Потому что внутри него просыпалось что-то, чему он ещё не научился доверять.

Ночью она лежала в темноте, смотрела в потолок и снова прокручивала эти мгновения. Тёплые пальцы. Быстрый взгляд. Лёгкая улыбка, которую он прятал, отворачиваясь к окну.

Она ждала. И знала — он придёт. Не сегодня. Не завтра. Но скоро.

А Джул тем временем жил.

Время потеряло счёт. Дни шли, но он перестал их замечать. Утро, школа, подвал Сальваторе, тишина в комнате, луч луны на потолке перед сном. И снова утро.

Уроки с Дракулой стали почти привычными. Раз за разом — подвал, кушетка, запах плазмы, железный привкус страха. Джулиан учился слушать чужую кровь и не набрасываться. Пить белую плазму, не морщась. Не бояться себя.

Сначала было тяжело. Потом легче. Потом почти нормально.

Дракула никогда не хвалил, как Сальваторе. Не говорил «молодец» или «так держать». Просто кивал. Однажды бросил: «Ты стал сильнее». Джулиан запомнил это на всю жизнь.

Он не называл его «сыном». Звал «Грэйвальд». Но в том, как он это произносил, появилось что-то новое. Не насмешка. Не холод. Привычка. Тёплая привычка, которую Дракула стеснялся признать.

Они могли часами сидеть молча. Дракула читал старые книги. Джулиан смотрел на луну. Этого хватало.

Как-то раз на очередном уроке он дрожал в старом, дырявом свитере. В подвале Сальваторе всегда было безумно холодно, но он молчал — не хотел выглядеть слабаком.

Вампир ничего не сказал.

На следующий день на спинке стула висел новый свитер. Красный, толстый, с высоким воротом. Без записки. Без слов.

Джулиан надел. Стало тепло.

Вампир взглянул, усмехнулся и буркнул:

— Хоть не будешь похож на пугало.

Больше ни слова. Но Джулиан запомнил. И этот свитер стал его любимым.

Однажды после урока он спросил:

— А ты жалеешь, что не убил меня в первый день?

Дракула долго молчал.

— Нет. Вопросов не задавай.

Джулиан услышал, и больше не спрашивал.

Мысли не отпускали. О Грэйвальдах, о традиции, о том, как легко сломать человека, если забрать у него любовь. О матери, которая убила, чтобы спасти. Об отце, который не смог выбрать. О тех, кто возвращался в клан и отказывался от человеческой жизни. О тех, кто не возвращался — и сходил с ума у границы.

Он не хотел для своих детей ни того, ни другого.

— А что потом? — спросил он однажды. — Что мне делать дальше? Просто жить? Прятаться?

Мужчина закурил, выпустил дым в небо.

— Можешь продолжить род Грэйвальдов.

— Восстановить клан?

— Создать заново. По-своему. Свободных от традиций. Которые будут расти в любви, а не в страхе.

— Ты говоришь о детях?

— О будущем. Выбирать тебе.

Джулиан сжал брелок в кармане.

«Не бойся своих страхов».

Он не боялся. Не знал, с чего начать. Но теперь знал.

Он хотел. Не сейчас. Не завтра. Но когда-нибудь. Хотел дом, где не надо прятаться. Где дети будут знать правду, но не бояться её. Где не будет подвалов и могильников. Только шум, смех, споры из-за игрушек.

Их не будут забирать в восемнадцать. Не будут пугать старшими собратьями. Не придётся убивать, чтобы защитить своих.

Они будут просто жить.

А он будет рядом. И Сальваторе. И Дракула — если ещё не закроется в особняке.

Джулиан уснул с этой мыслью.

Лес ждал. Но теперь он не боялся.

Глава 10. Долгожданная ночь.

Сон Мишель становился тревожнее. Тени, обрывки лиц, голоса, которые она не могла разобрать. Какая-то неразбериха, от которой хотелось проснуться, но не получалось.

А потом — резкий стук.

Она подскочила. Сердце колотилось где-то в горле, пульс ощущался даже на кончиках пальцев. Луна светила сквозь неплотно задёрнутые шторы. И снова — стук. Громче, настойчивее.

Мишель осторожно подошла к окну и отодвинула штору.

За стеклом стоял Джулиан. Бледный, взъерошенный, в красном свитере и чёрных брюках. Он явно не из дома. Парень смотрел на неё снизу вверх — и в его глазах было что-то, чего она никогда не видела.

Тоска. Решимость. Любовь, которую он боялся показать.

Она открыла окно. Ночной холод ворвался в комнату, но Мишель не почувствовала.

— Половина третьего, — выдохнула она шёпотом. — Ты чего пришёл?

— Мне нужно тебе кое-что рассказать, — ответил он. — Не могу больше ждать.

Он посмотрел на лес — чёрную стену, уходящую в небо.

— Ты хотела пойти в лес. Помнишь?

— Помню.

— Пошли. Сейчас.

Она быстро оделась. Выскользнула из дома так тихо, что ни одна половица не скрипнула. Джулиан ждал у дверей, прислонившись к стене. Лунный свет падал на его лицо, и он казался ей самым красивым из всего, что она видела.

— Ты уверен, что это безопасно? — спросила она, когда они пошли к лесу. — Ты же сам говорил про лес…

— Рядом со мной никто тебя не тронет, — ответил он.

Она шла за ним, смотрела на его спину, на красный свитер, который горел в лунном свете. Каждый его шаг отдавался в её сердце. Она чувствовала, как земля под ногами становится мягче, как воздух — гуще. Они шли к чему-то важному.

Остановились у кромки.

— Я не человек, Мишель.

Она не ответила. Смотрела на него, не мигая.

— Ты всегда знала, что я странный. Что я не такой. Но дело не в том, что я замкнутый или нелюдимый. Дело в том…

Он замолчал. Не мог подобрать слова.

— Скажи, — прошептала она.

Он достал из рюкзака книгу. Тот самый потрёпанный переплёт, пожелтевшие страницы.

— Помнишь? «Хроники Нордвуда». Ты хотела почитать. Я обещал.

Протянул ей.

— Там всё написано. Почти всё. Кланы. Проклятие. Вампиры. Плазма вместо крови. Сальваторе, Ноктэльвены — это не легенды. Они существуют. Я видел их. Я один из них. Третий клан. Грэйвальды.

Мишель не взяла книгу. Стояла, прижав руки к груди. Плечи дрожали.

— Ты врёшь? — голос сорвался.

— Я никогда не стал бы врать тебе.

Она взяла книгу. Пальцы не слушались. Страницы пахли старым деревом и тайной. Она сжимала переплёт так сильно, что побелели костяшки.

— Почему не пришёл раньше? Я ждала. Долго. Одна. Ночью. На холоде. Думала, может, я тебе мерещусь. Или ты решил, что я того не стою. А потом смотрел на меня, словно ничего не произошло…

— Я боялся. Не того, что ты отвергнешь. А того, что испугаешься по-настоящему. Испугаешься меня.

— А сейчас я не боюсь? — она усмехнулась. — Трясусь, как осиновый лист. Но почему-то здесь, с тобой. Ты этого не видишь?

— Вижу.

— И что ты видишь?

Он шагнул к ней.

— Что ты дрожишь. Что ты сжимаешь книгу так, будто она может тебя защитить. Что ты смотришь на меня так, будто я — единственное, что тебе нужно.

— А это не так?

Джул не ответил. Просто взял её на руки.

Мишель вскрикнула, ударила его кулаком в грудь — не больно, скорее от неожиданности.

— С ума сошёл?! Поставь...

Не договорила. Потому что он не поставил. И потому что она вдруг поняла — не хочет,

— Дурак, — сказала девушка тише. — Ненормальный. Я тебя ненавижу.

И сама прижалась щекой к его плечу.

— Ненавидишь? — спросил он.

— Ужасно. Сильнее, чем кого-либо.

Мишель уткнулась носом в его свитер. Красный, шершавый, пахнущий дымом и чем-то ещё — тем самым, нордвудским, от чего кружило голову. Она чувствовала, как бьётся его сердце. Сильно, часто. Он боялся. Но шёл.

Кроны сомкнулись за ними, отрезая путь назад.

Книга в её ладонях впивалась в кожу, но Мишель не разжимала пальцев. Где-то над головой шумели ветки. Пахло мхом, сырой землёй и чем-то сладким, от чего кружилась голова.

Девушка смотрела на его лицо снизу вверх. На острые скулы, на янтарные глаза — сейчас почти чёрные, тяжёлые. На губы, которые он сжимал так, будто боролся с собой. Хотелось коснуться, провести пальцами по щеке, но руки были заняты. Она прижала книгу крепче и просто смотрела.

Ветер трепал его волосы. Лес дышал.

Он нёс её долго — или всего минуту? Мишель потеряла счёт. Только луна плыла над ними, перетекая между ветками, и где-то далеко кричала ночная птица.

Она чувствовала тепло его тела. Слышала его дыхание. И понимала, что этот момент она запомнит навсегда.

А потом лес начал редеть.

Джулиан замедлил шаг. Мишель почувствовала, как напряглись его руки — не от усталости, от предвкушения.

Они вышли на поляну.

Луна висела прямо над ними — огромная, жёлтая, почти живая. Её свет заливал всё вокруг серебром: траву, листья, сплетённые в кронах ветки. Мотыльки кружили в воздухе, сверчки стрекотали в траве, где-то на дальних деревьях пели птицы.

Здесь было тихо. Спокойно. Будто весь мир замер, оставив только их двоих.

Джулиан опустил Мишель на землю, но не отпустил. Его пальцы всё ещё лежали на её талии — горячие, тяжёлые, уверенные.

Она подняла взгляд. Лунный свет струился по его плечам, и красный свитер горел в этой серебряной тьме, как живое пламя.

— Красиво, — прошептала она.

— Ты красивее, — ответил он.

Она смотрела на его губы. На то, как лунный свет играет на его скулах. На его глаза — янтарные, почти чёрные, обжигающие. На его ресницы — длинные, тёмные, с лёгкой дрожью.

— Почему ты так смотришь? — спросила она.

— Потому что я могу. Потому что ты рядом. Потому что я боялся, что никогда больше не увижу тебя такой.

— Какой?

— Живой. Настоящей. Моей.

Они не сговаривались. Просто шагнули навстречу.

Поцелуй вышел медленным, сначала осторожным — будто пробовали на вкус, боялись спугнуть. А потом глубже. Горячее.

Его пальцы сжали её талию сильнее. Её руки обвили его шею. Они не думали. Не анализировали. Просто были.

И в какой-то момент Мишель почувствовала укол. Острый, короткий — губу кольнуло чем-то холодным. Клыки.

Она не отстранилась. Только сжала пальцы в его волосах сильнее.

Джулиан замер. Его дыхание стало рваным, тяжёлым. Он ждал. Боялся, что сорвётся.

— Мишель, — выдохнул он. — Я…

— Всё хорошо, — прошептала она ему в губы. — Я в порядке.

Он выдохнул — судорожно, облегчённо. Снова поцеловал. Теперь осторожнее. Нежнее.

— Ты не боишься? — спросил он, когда они отстранились.

— Нет. А должна?

— Я мог бы причинить тебе боль.

— Но не причинил.

— Пока.

— Я верю, что и не причинишь.

Он посмотрел на неё долго. В её глазах отражалась луна.

— Ты невероятная.

— Знаю. А ты ненормальный.

Его пальцы сжали её талию, но не больно. Крепко. Надёжно.

Она чувствовала, как бьётся его сердце — часто, тяжело. И своё — в такт.

Деревья шелестели. Луна смотрела. Мотыльки кружили.

Мишель отстранилась первой. Губы горели.

— Спасибо, — выдохнула она.

— За что?

— Что пришёл.

Джулиан не ответил. Только улыбнулся — впервые за эту ночь. Мягко, почти несмело.

И Мишель знала — этот момент она запомнит навсегда.

— Покажешь? — спросила девушка. — Всё, что хотел?

Джулиан молчал. Потом взял её за руку и повёл.

Лес снова сомкнулся за ними, но теперь он не нёс — вёл. Пальцы были холодными, но она не отнимала ладони.

Они шли медленно. Не спешили. Мишель смотрела на его спину, на его плечи, на то, как уверенно он движется в темноте. И думала: «С ним не страшно. Ничего не страшно».

Впереди показались огни. Особняк Ноктэльвенов возник из темноты — тяжёлый, чёрный, с узкими окнами, за которыми не горел свет. Кованые ворота, старая табличка с именем, которое Мишель не смогла разобрать.

— Что это? — спросила она шёпотом.

— Мой учитель живёт здесь. Он помог мне.

— Он… вампир?

— Да.

Мишель сжала его руку, но не отступила.

— Он опасен? Это ведь тот самый Дракула?

— Для других — да. Для нас — нет.

— Почему ты так уверен?

Он повернулся к ней.

— Потому что я видел его глаза. Когда он смотрит на Кайлена. Когда он смотрит на меня. Там нет зла. Только усталость. И надежда.

Ребята не зашли внутрь. Только стояли у ворот, и луна светила им в спины.

— Почему именно сюда? — спросила Мишель.

— Чтобы ты знала. Это не сказки. Я не вру.

Он повернулся к ней и взял её лицо в ладони.

— Я расскажу всё. Кто я, что со мной происходит, почему молчал. Всю правду о нашем городе. Но не сегодня. Ты устала.

— Я в порядке.

— Нет, — он покачал головой. — Не в порядке. И это нормально.

Она не стала спорить.

— Завтра. После уроков. Я приду.

Юноша поцеловал её в лоб — легко, почти невесомо.

Они пошли обратно. Лес шумел. Луна смотрела.

Мишель больше не дрожала. «Последний Грэйвальд» оказался правдой. Здесь. Рядом с ней.

Она шла и улыбалась. Впервые за долгое время — спокойно. Потому что знала: он рядом. Он никуда не денется. И она тоже.

Глава 11. Материнская исповедь.

Спустя какое-то время Джулиан сказал, что хочет познакомить её с матерью. Мишель кивнула: «Я приду завтра утром».

И вот она стояла у его двери. Он ждал на пороге — в красном свитере, бледный, спокойный. Молча кивнул и повёл внутрь.

В подвале оказалось светло и чисто — книги, гитара в углу, мягкий свет. Не сыро, не темно. Мишель стало не по себе: он вырос здесь. Один.

— Ты здесь жил? — спросила она. Голос дрогнул.

— Да. Всю жизнь.

Она сжала его руку. Он не улыбнулся, но ответил на пожатие.

Сверху раздались шаги. Мать спустилась, остановилась на нижней ступеньке. Посмотрела на Мишель долго, пристально.

— Ты Мишель? Я о тебе слышала.

— Здравствуйте, — ответила Мишель. Сердце колотилось где-то в горле.

— Ты ему веришь?

— Да.

Женщина помолчала.

— Ты его не боишься?

— Нет, — ответила Мишель. — Я…Я его люблю.

Сказала это и сама испугалась собственной смелости. Но мать не улыбнулась, не заплакала. Просто выдохнула — тяжело, облегчённо. Подошла и обняла Мишель. Крепко, по-настоящему. Отстранилась.

— Чай будете?

Они пили чай на кухне. Мать рассказывала — тихо, спокойно, как о чужой жизни. Как встретила отца Джулиана. Как полюбила. Как решилась на убийство, когда поняла, что выбора нет. Как прятала сына в подвале, врала, боялась, ждала. Мишель слушала, не перебивая. Кружка дрожала в её руках.

— Я не героиня, — сказала мать под конец. — Я просто хотела, чтобы он выжил. Даже если за это я сгнию в аду.

— Вы правда спасли его, — ответила Мишель. В горле стоял ком. — Но почему именно подвал? Он ведь ходил в школу, жил почти как самый обычный человек.

— После того, как я... совершила тот самый поступок, мне стало очень страшно. Луна в Нордвуде всё видит. Она смотрит в окна, заглядывает в щели. Я подумала: если спрятать его под землёй — она не найдёт. Не заметит. Не вспомнит о нём. Я решила, что так ему будет безопаснее. Первое время занималась с ним сама, чтобы он не отставал в развитии от других детей. Когда пришло время пойти в школу, врачи из дома Сальваторе сказал мне, что для социализации моему мальчику необходимо пойти в школу, чтобы не вызывать вопросов у соседей. Обдумав всё, я поняла, что они правы. С годами я стала как будто сходить с ума от страха. От того, что каждую ночь мне снился один и тот же сон: что луна всё-таки нашла его. Что он стоит у окна и смотрит на меня красными, чужими глазами, а я не узнаю в нём своего сына. Я просыпалась в холодном поту и бежала в подвал. Тихо подкрадывалась к кровати и до боли в глазах всматривалась — дышит ли он. Тёплый ли. Бьётся ли его сердце. А потом тихо уходила. Потому что боялась, что он проснётся и увидит меня такой.

Женщина горько вздохнула, отведя взгляд на стену, чтобы не показывать выступивших слёз.

— Я надеялась, что подвал сможет... сдержать пробуждение плазмы. Надеялась, что человеческая природа окажется сильнее. Мне очень жаль... Вину за это всё я буду нести даже в гробу.

Она замолчала. Провела ладонями по лицу, закрыла глаза. Горло сдавило. Восемнадцать лет. Восемнадцать лет она держала эту правду в себе. А потом слёзы просто потекли. Не всхлипы, не истерика — они полились сами, как вода из прорванной плотины.

— Я любила его, — выдохнула она. — Его отца. Я так любила его, что была готова сгореть за него! Я любила так сильно, что когда он умер от моей руки… я умерла вместе с ним.

— Но почему вы решили именно убить? Разве не было другого выхода?

— Джулиану было несколько месяцев… — голос её дрогнул. — Я кормила, качала, целовала его маленькие пальчики, смотрела, как он улыбается во сне… и вдруг… — она сжала пальцы, — увидела. Не его. Чужого. Мёртвого. Или живого, но уже не моего. Я прогнала это видение… но оно вернулось. На следующий день. Потом каждую ночь. Я совсем перестала спать. А он рос. И с каждым днём страх становился всё сильнее. Сильнее… пока не перерос в животный ужас. Я боялась теней. Тишины. Собственного дыхания. Мне казалось, что если я моргну — его заберут. Если усну — убьют. Я сидела у его кроватки часами… смотрела, как он дышит, боялась отойти даже на минуту. А потом пришла к выводу, что пока его отец жив… этот кошмар не кончится. Я не знала, правда ли это. Но я так испугалась, что рассудок помутился. — она замолчала, вытерла щёки. — А теперь я просыпаюсь и вижу его лицо. Каждую ночь. И он улыбается. Так же, как улыбался Джулиан во сне.

Голос сорвался. Мать заговорила, задыхаясь, глотая слёзы:

— Он… он не был чудовищем. Просто мужчина… который не умел просить о помощи. Который боялся, но не показывал. Который смотрел на меня и улыбался… даже когда внутри всё горело. Которому рано или поздно придётся принять свою судьбу. — она всхлипнула. — Но я всё равно пошла. Потому что без него я уже не могла. Я так хотела спасти тебя… — она повернулась к Джулиану, голос её сорвался до шёпота. — Чтобы ты жил. Чтобы у тебя был шанс. Я не знала, правильно ли это. Не знала, простишь ли ты меня когда-нибудь. Но я выбрала тебя. Всегда выбирала тебя.

Джулиан встал. Подошёл к ней и крепко обнял.

— Я не злюсь, — сказал глухо, через слёзы, уткнувшись в её плечо. — Я никогда не злился, мам. Я просто... не понимал. А теперь понимаю. И от этого люблю тебя ещё сильней. Мам, спасибо тебе за всё. За то, что я жив. Я не виню тебя, всё хорошо. Тебе ужасно пришлось.

Она разрыдалась у него на груди. Вцепилась в свитер, будто боялась, что сын исчезнет.

— Я так боялась, что ты возненавидишь меня, — выдохнула она. — Что ты никогда не простишь, не сможешь и не попробуешь понять. Что ты станешь таким же, как он, и я потеряю тебя тоже.

— Не стану, — сказал он. — И не потеряешь. Никогда!

Он гладил её по спине, как когда-то она гладила его, убаюкивая по ночам.

Женщина подняла голову. Посмотрела на Мишель поверх плеча сына.

Её лицо изменилось. Исчезла боль, въевшаяся в каждую морщину. Исчез страх, который она носила годами. Исчезло напряжение — будто кто-то снял тяжёлый груз. На Мишель смотрел совсем другой человек. Она будто увидела её в первый раз. Сердце сжималось от сочувствия и боли. Мишель увидела в ней себя — такую же обычную, юную девушку, что сильно полюбила.

Мать опустилась на стул рядом с ней. Взяла за руку. Джулиан сел с другой стороны.

Они сидели втроём. Молча. В маленькой кухне, пахнущей пирогами и старыми обоями.

Мама Джулиана всё ещё дрожала, постепенно успокаиваясь. Сын сжимал её пальцы.

А потом она выдохнула. Тяжело. Долго. Будто выдыхала все восемнадцать лет разом.

— Я так долго боялась будущего, — сказала она. — Что его не будет. Что оно будет хуже, чем смерть. Что я не выдержу.

Она посмотрела на сына. Потом на Мишель.

— А теперь... теперь я хочу жить, чтобы его увидеть. Ваше будущее. Хочу знать, что у вас всё получится.

Мишель почувствовала, как у неё сжалось сердце, и слёзы потекли по щекам. Она кивнула.

— Получится. Обязательно получится.

Джулиан кивнул.

Мать улыбнулась. Не сквозь слёзы. Не через силу. Просто улыбнулась — впервые за этот вечер.

— Тогда я буду ждать.

Глава 12. Последняя ночь.

После того вечера дни тянулись один за другим.

Туман над Нордвудом то сгущался, то редел, но никогда не уходил полностью. По ночам, когда они сидели на скамейке у озера или бродили по пустынным улицам, Джулиан начал рассказывать. Не всё сразу — по чуть-чуть, будто боялся, что она не выдержит.

Сначала — про ту ночь, когда он проснулся от зова и пошёл в лес. Про Дракулу, который ждал его у кромки. Про их первый разговор — холодный, почти враждебный.

Потом — про уроки. Про подвал Сальваторе, куда приводили умирающих. Про то, как он учился слышать чужую кровь и не набрасываться. Про белую плазму, от которой тошнило поначалу.

Мишель слушала, не перебивая. Иногда задавала вопросы. Иногда просто сжимала его руку.

А однажды он достал из кармана старую серебряную монету — потёртую, с неразборчивой надписью.

— Дракула дал, — сказал Джулиан. — На счастье. Сказал: «Мне уже не пригодится».

Мишель взяла монету, повертела в пальцах. Вернула.

— Какой он на самом деле?

— Настоящий, — ответил Джулиан после паузы. — Не добрый, не злой. Он просто делает то, что считает нужным, и очень много вредничает.

В тот вечер они долго сидели молча. Мишель впервые почувствовала не страх перед этим городом, а что-то другое. Благодарность. За то, что он есть. За то, что они здесь. За то, что Джулиан рядом и больше ничего не прячет.

Через три недели после всех разговоров он подошёл к ней на перемене.

— Сегодня, — сказал он. — Встречаемся у входа в семь.

— У входа во что?

Джулиан посмотрел на неё. В его глазах не было прежней тяжести — только спокойная решимость.

— В особняк Сальваторе. Ты же не забыла?

Мишель улыбнулась. Кивнула.

— Не забыла.

***

Особняк встретил их запахом имбирного печенья. В гостиной было тепло, хотя за окнами давно стемнело.

Элиссабет подняла глаза от книги.

— Здравствуй. Значит, ты и есть Мишель.

— Здравствуйте. — ответила Мишель. Голос не дрожал — она заставила его не дрожать.

Кайлен сидел на руках у Дракулы. Ребёнок повернул голову, посмотрел на Мишель мутными глазами и ляпнул «агу». Мужчина буркнул:

— Опять гости. Не выгоню, но имей в виду.

Однако подвинулся, освобождая место на диване.

Корвин появился из глубины дома с подносом — чай, печенье, пирог.

— Добро пожаловать, — сказал он. — Чувствуй себя как дома.

Мишель села рядом с Джулианом.

Они проговорили несколько часов.

Мишель задавала вопросы — один за другим. Про Элиссабет, её уши, её возраст. Про Корвина, его прошлое, его обращение. Про Дракулу, про Кайлена, про проклятие. Элиссабет рассказывала про своих детишек — старшую умницу Алиссию, девятилетнюю искательницу приключений Шарлотту и самого младшего — сорванца Элиана. Корвин добавлял детали, улыбался, подливал чай. Дракула ворчал, но не уходил.

— А я пишу рассказы, — сказала девушка. — Про вампиров. Начала ещё до того, как узнала правду. Забавно вышло, ха-ха...

Элиссабет подняла бровь.

— И о чём они?

— О тех, кто не хочет убивать. О тех, кто ищет свой путь. Иногда у них получается. Иногда нет. Но они не сдаются.

— Звучит знакомо, — усмехнулся Владислаус.

— А ты не пробовал писать? — спросила Мишель.

— Я предпочитаю действовать.

— Жаль. У тебя мог бы получиться хороший роман.

Вампир фыркнул, но, кажется, не обиделся.

Мишель рассказала про свою любимую рукопись — про девушку, которая влюбилась в вампира и не испугалась. Про то, как они вместе искали способ снять проклятие. Про то, что в конце она сама стала вампиром.

— Это про нас? — спросил Джулиан. Он смотрел на неё и улыбался — мягко, спокойно.

— Не знаю. Я написала это за год до того, как ты пришёл в библиотеку.

Элиссабет и Корвин переглянулись.

— Любопытно, — сказала вампирша. — Может, луна подсказывала.

— Или просто совпадение.

— Я не верю в совпадения, — сказал Джулиан. Он сжал её руку.

Когда за окнами окончательно стемнело, разговор иссяк.

Элиссабет отставила чашку и посмотрела на них обоих.

— Вы хотите знать, что будет дальше?

Джулиан кивнул. Мишель замерла.

— Я думаю, что проклятие не снять магией и не смыть кровью. Его можно разорвать только через выбор. Через боль. Через любовь.

Она помолчала.

— Ваш прародитель, первый Грэйвальд, убил свою приёмную семью, потому что не мог справиться с жаждой. Но он не стал чудовищем до конца. Он остановился. Выбрал смерть, а не убийство. Его создатель — тот Сальваторе, который влил ему плазму, — погиб от его рук. Но он не проклял его. Он понял.

Джулиан сжал кулаки.

— Что нам делать?

— Идти к могильнику. Летопись Грэйвальдов хранит тайну снятия проклятия. Никто не знает, что там написано. Но без неё ничего не получится.

Мишель почувствовала, как в груди похолодело. Могильник. Летопись. Она слышала эти слова раньше, но сейчас они звучали иначе. Весомо. Окончательно.

— А если не получится? — спросила она. Голос дрогнул.

— Тогда Нордвуд останется клеткой. Вы будете жить в страхе. Ваши дети вырастут в подвалах. И луна продолжит смеяться.

Элиссабет перевела взгляд на Мишель.

— Любовь — это единственное, что делает человека человеком. Даже когда сердце уже не бьётся. Даже когда кровь заменили плазмой. Без любви ты просто мертвец, который умеет двигаться. А с любовью — даже мёртвый может спасти живущего.

Она повернулась к Джулиану.

— Поэтому береги её. И себя. Не ради традиций, не ради клана. Ради того, чтобы остаться собой.

— Берегу, — сказал Джулиан. Но голос сел.

— Знаю, — Элиссабет чуть заметно улыбнулась. — Поэтому ты готов.

Мишель посмотрела на него. Он был бледным, даже бледнее обычного. Глаза — тяжёлые, почти чёрные. Она сжала его руку.

— Мы готовы, — поправила она.

Элиссабет кивнула.

— Тогда завтра — в путь. Я покажу дорогу к могильнику. Дракула пойдёт с нами, а Корвин останется здесь.

— А я? — спросила Мишель. Голос дрогнул.

— Ты — его сердце. Без тебя он не справится. Ты тоже пойдёшь.

Мишель сглотнула. В горле пересохло. Она кивнула, не в силах говорить.

Элиссабет встала.

— Отдыхайте. Ночь будет долгой.

Она вышла из гостиной. Корвин собрал чашки, бросил на Джулиана короткий взгляд — не то одобрительный, не то тревожный — и ушёл следом.

В комнате стало тихо. Только луна светила в окно.

Мишель отпустила руку Джулиана и посмотрела на свою ладонь. Она всё ещё дрожала.

— Как думаешь, — спросила она, — мы ещё те же, кем были в школе? Ну, в прошлом году?

— Нет, — ответил он. — Не те.

— А помнишь, как я боялась подойти к тебе в библиотеке? А ты — как сжимал книгу, будто она могла спасти?

Он усмехнулся.

— Помню.

— Мы были обычными подростками. Готовили доклады, списывали, боялись контрольных. А теперь…

Она не закончила.

— А теперь, возможно от нас зависит останется ли город клеткой, — закончил Джулиан. — Или мы выберемся.

Мишель посмотрела на свои руки.

— Страшно.

— Знаю.

— Но ты же не отступишь?

— Нет.

Она повернулась к нему.

— И я нет.

Он взял её за руку. Нежно, почти несмело.

— Мы были обычными, — сказал Джулиан. — Но выбрали не быть. Это уже что-то.

Она не ответила. Только прижалась щекой к его плечу.

Они сидели так долго — в тишине, прижавшись друг к другу, пока за окном не рассвело.

Глава 13. Кладбище воспоминаний.

Утро встретило их серым, тяжёлым небом.

Элиссабет ждала у ворот особняка — в тёмном плаще, с рюкзаком за плечами. Дракула стоял рядом, без привычного ворчания, слишком серьёзный. Корвин молча смотрел с порога.

— Готовы? — спросила Элиссабет.

Джулиан кивнул. Мишель взяла его за руку. Пальцы дрожали.

Они пошли.

Лес встретил их мёртвой тишиной. Птицы молчали. Ветер не шевелил ветки. Шаги тонули в мягком мху, не оставляя следа. Чем дальше, тем тяжелее становилось дышать — не от усталости, от предчувствия.

Элиссабет шла впереди, не оглядываясь, но её плечи были напряжены.

— Сюда, — сказала она на границе леса.

Впереди расстилалась пустошь. Серая, выжженная земля, ни травинки, ни следа жизни. Вдалеке темнели холмы, похожие на могилы.

Из ниоткуда начал ползти сильный туман. Сначала редкие клочья, потом гуще, белее, будто живой. Он не поднимался от земли — он словно выдыхался кем-то из самой пустоты.

— Не дышите глубоко, — сказала Элиссабет.

Мишель прижалась к Джулиану.

— Страшно? — спросил он шёпотом.

— Да, а тебе?

— Тоже.

Джулиан почувствовал это первым. Лёгкое головокружение. Шёпот на грани слышимости — слов не разобрать, но интонации знакомые, до боли родные. Фигура в тумане — высокая, сгорбленная. Стоит и смотрит.

— Грэйвальд… — прошелестел голос. — Ты пришёл…

— Ты слышала? — спросил он Мишель.

— Ничего. А ты?

— Голос. Родной. Чужой. Страшный.

— Это туман, — сказал Дракула. — Не слушай. Он врёт. Всегда врёт.

Он помолчал.

— Я был здесь раньше. Один. Думал, что сильнее проклятия. Прошёл через туман, нашёл хижину. А найти дорогу обратно не смог. Бродил туда-сюда, пока сознание не начало плыть. Меня нашёл Корвин. Вытащил. Можно сказать, мне очень сильно повезло.

— Зачем ты пошёл сюда снова? — спросила Мишель.

— Сейчас я не один. И вытаскивать буду я.

Они пошли дальше. Туман сгущался. Джулиан едва различал спину Элиссабет. Мишель почти висела на его руке.

— Я не могу больше, — вырвалось у неё.

Она упала на колени, вцепилась в землю.

— Я не могу. Оставьте меня здесь. Идите. Я догоню. Или нет. Не знаю.

Джулиан присел рядом.

— Встань.

— Я не могу.

— Встань, — повторил он. — Я тебя держу.

Она посмотрела на него. Сквозь слёзы, сквозь туман, сквозь страх.

— Ты не отпустишь?

— Никогда.

Дракула зажёг факел. Хлопья тумана кружились в свете — белые, липкие, тёплые. Живые.

— Это ненормально, — сказала Мишель.

— Здесь может быть всё, — ответила Элиссабет.

Она остановилась.

— Вот.

Хижина. Маленькая, покосившаяся, с провалившейся крышей. Дверь сорвана с петель, стены покрыты мхом и чёрными разводами. Внутри пахло сыростью, старым деревом и чем-то сладким — тем самым, от чего у Джулиана кружилась голова.

Они вошли.

В углу хижины, под грудой тряпья, Элиссабет нашла сундук. Внутри лежали пожелтевшие свитки.

Вампирша развернула первый, нахмурилась. Поднесла к факелу.

— Это дневник А. Грэйвальда.

— Кого? — спросил Джулиан.

— Одного из ваших.

Она читала медленно, щурясь.

— Почерк старый. Некоторые слова стёрты. Плохо видно. Здесь написано…Луна говорила с ним во снах. Кажется, что-то типа… «каждый наследник поколения». Дальше обрывок. Может, «должен совершить поступок». Или «принести жертву». Придётся восстанавливать дома.

— Что ты можешь прочитать точно? — спросил Джулиан.

— Что проклятие можно снять. Что Сальваторе, Ноктэльвены и Грэйвальды связаны. И что без всех троих ничего не выйдет.

— Звучит как приговор, как же мне быть с вами — едко вставил Дракула.

— Возможно, — ответила Элиссабет, не поднимая глаз. — Но приговор можно обжаловать.

— А любовь? — спросила Мишель. — Там ничего про любовь?

— Только намёки. Слово не встречается. Но, может, это она и есть. Не знаю.

— Сальваторе уже сделали, — сказал Джулиан. — Ты не сжигала старейшин. Отказалась от убийств.

— Да, — кивнула Элиссабет.

— Грэйвальд, — сказал Джулиан. — Я принял свою сущность. Не сошёл с ума.

Он посмотрел на Мишель. Не добавил «я полюбил». Это было и так понятно.

— А что должен сделать Ноктэльвен? — спросила Мишель.

— То, что противоречит его природе, — ответила Элиссабет. — Он не умеет любить. Проклятие лишило его этого.

— Но он любит Кайлена, — сказал Джулиан. — Взял его, спас, растит.

— Если бы проклятие снялось, то я бы почувствовала, — сказала Элиссабет. — Город бы изменился.

— Значит, мы что-то поняли не так, — сказал Дракула.

— Видения луны не прямые, — ответила Элиссабет. — Они как сны. Обрывки, символы. А. Грэйвальд писал, что видел, но не всегда понимал. Может, здесь не хватает ещё одного шага. Может, мы не всё сделали.

— То есть мы не знаем, что делать? — спросила Мишель.

— Знаем. Искать дальше. Расшифровывать. Пробовать.

Она свернула свитки и сунула их в рюкзак.

— Идём.

Они вышли из хижины. Туман стал ещё гуще. Мишель сжимала руку Джулиана так сильно, что пальцы онемели.

— Что теперь? — спросила она.

— Идём обратно. Быстро. — ответил мужчина.

Туман клубился вокруг, принимая очертания фигур. Джулиан чувствовал их взгляды — холодные, требовательные, голодные.

— Готов? — спросил Дракула.

Джулиан не ответил. Он смотрел в туман. Там уже бродили новые фигуры — знакомые, незнакомые, мёртвые, живые. Они звали его. Они ждали.

— Да, готов.

Он взял Мишель за руку и они шагнули в белую мглу.

Туман сомкнулся за ними. На секунду Джулиан перестал слышать даже собственное дыхание. Только голоса. Много голосов. Они звали его. И он почти ответил. Туман стирал хижину, следы, голоса. Остались только они — и бесконечная, холодная, живая пустота.

Глава 14. Цена свободы.

The gods may throw a dice Their minds as cold as ice And someone way down here Loses someone dear The winner takes it all The loser has to fall It’s simple and it’s plain Why should I complain.

ABBA, «The Winner Takes It All», 1980

...

Туман расступался неохотно, он не хотел отпускать. Элиссабет шла первой, почти бежала, не оглядываясь.

— Я доберусь до особняка быстрее, — бросила она через плечо. — Подготовлю всё необходимое. Лекарства, плазму, перевязки. Но надеюсь, оно нам не понадобится.

— Мы скоро придём, — ответил вампир.

— Не задерживайтесь.

Она ускорила шаг и скрылась в серой мгле, оставив их втроём — Джулиана, Мишель и Дракулу.

Туман сгущался. Он поднимался от земли нехотя, будто крался, выжидал. Облизывал ботинки, тянулся к щиколоткам, выше, к коленям. И шептал. Всегда шептал.

— Не слушай, — сказал Дракула, даже не оборачиваясь. — Он говорит только то, чего ты боишься услышать от себя.

— А ты слушаешь? — спросил Джулиан.

— Я уже всё слышал. Много лет назад.

Они пошли дальше. Мишель сжимала руку Джулиана. Она старалась не смотреть по сторонам, но тени в тумане шевелились, принимали знакомые очертания. Вот мать — нет, не мать, просто сгусток света. Вот отец с газетой — складка белого марева. Вот классная доска, вот библиотека, вот лес, каким он был когда-то.

— У него нет лица, — прошептала девушка.

— У чего?

— У страха. У моего страха нет лица. Но он есть.

Владислаус усмехнулся — сухо, без тепла.

— Умная девочка. Ты справишься. А вот он…

Мужчина кивнул на Джулиана.

— Он сейчас на грани.

Джулиан действительно почти не вернулся. Он шёл, но не различал дороги. Глядел сквозь Мишель, сквозь деревья, сквозь саму тьму, которая держала его за горло. Мишель вела его, вцепившись в руку. Он не отвечал на прикосновения, не оборачивался на голоса из белой мглы. Только дышал.

— Джул? — позвала она. — Ты меня слышишь?

Тишина. Только её сердце. Только шаги по мокрой земле.

— Джулиан!

Он остановился. Резко, будто наткнулся на стену. Дёрнул руку — не пускает. Пальцы сжались на её запястье. Сначала просто крепко. Потом — до хруста, до боли, до слёз, которые выступили на глазах.

— Больно, — прошептала она. Голос дрожал.

Он не отпустил.

Она почувствовала его дыхание на своей шее — горячее, рваное, нечеловеческое. А потом — холод. Острый, короткий укол. Клыки уже коснулись кожи. Не прокусили ещё, но были там. У самой артерии.

Она замерла. Не дышала.

— Джулиан, — сказал Дракула. — Остановись.

Мишель всхлипнула. Слёзы потекли по щекам.

— Пожалуйста, очнись. Я не хочу умирать от твоей руки.

Он не слышал. Глаза были чёрными — бездонными, пустыми, чужими. Там, за этой чернотой, уже не было Джулиана. Только Грэйвальд. Только тот самый зов, который он сдерживал месяцами. Только голод, который наконец почувствовал добычу так близко.

Она стояла не дыша. Чувствовала, как его пальцы сжимают её плечи. Как клыки чуть сильнее надавили на кожу — ещё мгновение, и они войдут.

Дракула шагнул вперёд, схватил Джулиана за плечо.

— Я сказал — отпусти.

Джулиан обернулся. Рыкнул — по-звериному, глухо, будто из самой земли. Бросился на Дракулу, сбил с ног. Мишель упала на колени, схватилась за шею. Кожа была цела. Он не прокусил. Ещё нет.

Они покатились по мху — два вампира, два проклятия, два одиночества. Туман сомкнулся над ними, словно приветствуя своего.

— Не лезь.

— Ты на неё напал, — Ноктэльвен отбил удар, перекатился. — Я должен.

— Должен? — Джулиан ударил снова. Кулак пришёлся в плечо, и Дракула зашипел, но не вскрикнул. — Ты никто. Ты чудовище. Такое же, как я.

— Я не чудовище, — Дракула пропустил ещё один удар в грудь, даже не попытался уклониться. Из разбитой губы потекла тёмная, густая плазма, но он не вытер. — Я тот, кто учил тебя не быть им.

— Мало получилось, — Джулиан вцепился ему в руку, рванул.

Послышался треск. Хруст. Дракула замер на секунду — побелел, стиснул зубы, но не закричал. Только выдохнул сквозь сжатые челюсти:

— Бей дальше.

Джулиан ударил ещё раз. В лицо. В скулу. В плечо. Мужчина не защищался — просто падал и поднимался, падал и поднимался, каждый раз оказываясь на пути следующего удара.

По его щеке текла плазма. Из носа — тоже. Но он не остановился.

— Бей, — повторил он, сплёвывая. — Если тебе станет легче.

— Легче не станет, — Джулиан замер над ним, тяжело дыша. Кулаки дрожали. На пальцах — тёмная, густая, переливающаяся плазма. Не его. Дракулы.

— Тогда остановись сам.

Джулиан смотрел на свои руки. Они дрожали. Пальцы помнили, как сжимали чужое запястье. Как сжимали чужую жизнь. Губы помнили холод кожи у шеи — Мишель. Её шеи.

Он перевёл взгляд на неё — бледную, живую, стоящую на коленях в нескольких шагах. Она сжимала руками шею. Смотрела на него. В её глазах был страх. Но не отвращение. Не ненависть. Страх за него.

Она дышала. Она была жива. Он не прокусил.

— Я чуть не убил её, — прошептал он.

— Чуть. Но не убил.

Он держался за сломанную руку, но голос был ровным. Спокойным. Таким же, как в первый день их встречи.

— Клыки были у её шеи. Я чувствовал их. Я чувствовал её. Её страх. Её пульс. Я хотел…

— Ты хотел, — перебил Дракула. — Но не сделал. Знаешь, почему?

Джулиан молчал.

— Потому что ты услышал её. Не меня. Не туман. Не голоса. Её. «Я не хочу умирать от твоей руки». Ты услышал и остановился.

Джулиан упал на колени. Уткнулся лицом в ладони. Плечи дрожали, но он не издал ни звука.

— Что со мной?

— Туман, — ответил Дракула, садясь рядом. — Он почти забрал тебя. Но ты выбрался. Сам.

— Я не выбирался. Ты меня остановил.

— Нет. Я просто стоял рядом. Остановил себя ты.

Мишель поднялась. Подошла. Села с другой стороны. Взяла его руку — ту, что была в плазме. Сжала.

— Джул. Я здесь. Я жива.

Он не ответил. Смотрел в землю.

— Я не хочу быть таким. Мишель... Прости меня, господи!

— Знаю, успокойся. И она знает. Поэтому я остаюсь.

Джулиан поднял голову и посмотрел в глаза Дракулы — красные, усталые, но спокойные.

— Что?

— Туман не отпустит, — сказал Дракула. — Кто-то должен остаться, чтобы вы ушли. Я останусь.

Джул вскочил.

— Нет!

— Да.

— Я не позволю.

— Ты не решаешь.

Дракула тяжело поднялся, опираясь на здоровую руку. Посмотрел на Мишель, на Джулиана. На туман, который уже начинал сгущаться вокруг.

— Я был вампиром дольше, чем ты живёшь на свете. Я убивал. Я терял. Я ненавидел. А потом я встретил тебя, Грэйвальд. И подумал: может, не всё ещё потеряно.

— Дракула…

— Не перебивай. Я редко говорю правду. Дай хоть раз.

Он сделал шаг к туману.

— Кайлену скажи, что я его люблю. И что не надо меня искать. Я сам приду, когда придёт время. А если не придёт — значит, не надо.

— Скажи сам, — голос Джулиана сорвался. — Вернёшься и скажешь.

Дракула усмехнулся. Криво, невесело.

— Ты же знаешь, я не люблю возвращаться.

Вампир шагнул в туман. Белые клочья сомкнулись за его спиной, но он не исчез сразу — стоял, полускрытый, и смотрел на них.

— Не смей, — крикнул Джулиан.

— Не учи, — ответил Дракула, не оборачиваясь. — Я сам решаю, когда уходить.

Последнее, что они увидели — его силуэт. Высокий, прямой, в чёрном пальто, которое давно пора было сменить. Он поднял здоровую руку. Не помахал. Просто замер на секунду.

А потом его не стало.

Туман сомкнулся окончательно. Густой, белый, живой.

— Дракула! — закричал Джулиан.

Никто не ответил.

Только шёпот. Только тени. Только холод, который пробирал до костей.

Мишель обняла его сзади. Прижалась щекой к спине.

— Он выбрал сам, — прошептала она. — Ты слышал? Сам.

— Дракула… — голос Джулиана сорвался. — Нет. Нет, нет… Дракула!

Никто не ответил. Только шёпот. Только тени. Только холод, который пробирал до костей. Больше никто не ответит.

***

Мишель не помнила, как дотащила Джулиана до особняка. Помнила только свои слёзы, его тяжесть на плече и тишину, которая наступила, когда они переступили порог. Джул упал на колени в прихожей.

Корвин выбежал из гостиной, остановился как вкопанный.

— Что случилось?!

— Джулиан чуть не укусил меня, — выдавила Мишель, не поднимая головы. — Клыки уже были на шее. Дракула спас. Он оттолкнул...Его больше нет. Дракулы больше нет...

Вампир замер. Очень медленно поднёс руку к лицу, прижал пальцы к губам. Потом опустил.

— Какой же ты старый идиот, — сказал он негромко. — Всегда лезешь туда, куда не просят. Всегда думаешь, что ты один можешь. А теперь? Теперь ты там, а я здесь.

Голос дрогнул.

— Мы же вместе шли. Мы же всё решили. А ты… ты опять один. Как всегда. Как в тот раз, когда я вытащил тебя из тумана. Ты тогда сказал: «Больше никогда не ходи туда один». И что? Сам пошёл. Один. Дурак.

Корвин замолчал. Провёл рукой по лицу, вытер слёзы.

— Я не прощу тебе этого. Ты слышишь? Не прощу.

Из глубины дома выбежала Элиссабет. Взволнованная, с красными глазами.

— Я не чувствую проклятия, — выдохнула она. — Оно… Будто ушло. За окном рассасывается туман.

Она перевела взгляд на Корвина. На Мишель. На Джулиана, который стоял на коленях.

— Где Дракула?

Все промолчали.

Элиссабет закрыла глаза. По её щеке скатилась слеза. Она всё поняла.

Джулиан поднял голову. Посмотрел на дверь. На туман за окном, который таял, редел, уходил.

— Он был… — голос Джулиана сорвался. — Он был мне как отец. Я не успел сказать ему спасибо. Не успел сказать, что…

Он не договорил.

— Он знал, — сказала Элиссабет. — Он всегда знал.

За окном таял туман. Впервые за столетия.

А где-то там, в белой мгле, высокий силуэт в чёрном пальто шёл вперёд, не оглядываясь. Одна рука висела сломанной плетью, но он не останавливался. Шёл, пока туман не скрыл его окончательно.

И, может быть — но только может быть — на его лице мелькнула улыбка, но точно не потому, что он добрый.

Глава 15. Рассвет.

Нордвуд проснулся без тумана.

Люди выходили на улицы, щурились от непривычно яркого света, оглядывались на лес. Он больше не выглядел угрожающе. Никто не понимал, что изменилось. Просто стало легко. Свободно. Будто с города сняли тяжёлое одеяло, под которым он задыхался столетиями.

Никто не знал цену этого утра.

Никто, кроме тех, кто остался в особняке Сальваторе.

В нём было тихо.

Не было той уютной тишиной с запахом имбирного печенья. Другая. Свинцовая, тяжёлая. Каждый шаг отдавался эхом в пустых коридорах. Даже дети Сальваторе притихли — чувствовали, что произошло что-то непоправимое.

Кайлен проснулся первым.

Он сел в кровати — той самой, где уснул прошлой ночью, — и посмотрел на дверь. Там, за ней, в гостиной, должен был быть его отец. Вчера вечером Дракула сидел в кресле, держал Кайлена на руках. Молчал. Не улыбался. Но смотрел так, будто хотел запомнить каждую чёрточку.

Кайлен слез с кровати. Босиком прошлёпал по холодному полу. Толкнул дверь.

Кресло у окна было пустым.

Плед — тёмный, шершавый, которым Дракула укрывался, — лежал на подлокотнике. Скомканный. Будто встал на минуту и сейчас вернётся. Будто вышел покурить и забыл, что больше некуда возвращаться.

Кайлен подошёл. Потрогал плед. Потом забрался в кресло с ногами, укутался и замер.

— Па? — позвал он.

Тишина.

— Па-а

Никто не ответил.

Кайлен сжал край пледа, подтянул к лицу. Вдохнул запах — дым, кожа, что-то горьковатое. Запах, который он знал всю свою долгую короткую жизнь.

И затих. Не плакал. Просто сидел, смотрел на дверь и ждал.

Элиссабет нашла его через час.

Она обошла спальни, заглянула в библиотеку, на кухню. Потом открыла дверь в гостиную.

Кайлен сидел в кресле Дракулы, укутанный в его плед. Маленький, почти невидимый в складках тёмной ткани. Смотрел на неё снизу вверх. Глаза красные, припухшие, но сухие. Он не плакал. Дракула никогда не плакал при нём. И он не будет.

Элиссабет присела на корточки перед креслом.

— Кайлен, — позвала она тихо.

Он моргнул.

— Па, — сказал он. Показал пальцем на окно. Там, за стеклом, уже поднималось солнце — впервые без тумана. Слишком яркое. Слишком чужое.

— Да, — ответила Элиссабет. — Папа ушёл.

Кайлен сжал плед крепче. Посмотрел на неё долго, изучающе. Потом протянул руки — вверх, к ней. Доверчиво. Как умеют только дети.

Элиссабет взяла малыша на руки. Прижала к себе. Крепко. По-настоящему.

— Будешь жить с нами, — сказала она. — С Корвином, детишками и со мной. Хочешь?

Кайлен уткнулся носом ей в плечо. Кивнул.

— Ма-ма? — спросил он. Ткнул пальцем в неё.

Элиссабет сглотнула. В горле стоял ком, который она не могла проглотить.

— Да, — сказала она. — Если хочешь.

Кайлен кивнул снова. Обхватил её за шею маленькими ручками и затих.

Она стояла так долго. Держала его, гладила по спине, смотрела в окно на чистое небо. Слёзы стекали по щекам сами.

Корвин не спал всю ночь.

Он сидел в кабинете, заваленном свитками из могильника. Расшифровывал, сверял, читал между строк. Пламя свечи догорало, он зажигал новую — даже не замечая. Пальцы дрожали. Не от усталости.

К утру он нашёл.

Текст был старым, написанным торопливым почерком. А. Грэйвальд — тот самый, кто первым записал историю проклятия.

«Каждый клан должен совершить поступок, противоречащий природе.

Сальваторе — отказаться от жертв.

Грэйвальды — принять себя.

Ноктэльвены — отдать жизнь, а не забрать.

Тогда луна примет плату.

И круг разомкнётся.»

Корвин перечитал три раза. Потом отодвинул свиток, снял очки и уставился в потолок.

— Мы это сделали, — сказал он в пустоту.

Голос дрогнул.

Он не плакал. Просто сидел, сжимая край стола, смотрел в одну точку и дышал. Глубоко. Ровно. Как учил Дракула: «Ты врач, дурак. Ты не имеешь права разваливаться. Пациенты смотрят на тебя даже с того света, даря силы на новый день».

Но пациентов не было. Только пустой кабинет и стопка свитков, которые уже ничего не меняли.

Элиссабет собрала всех в гостиной после завтрака.

Пришли Джулиан, Мишель, Корвин. Кайлен сидел на руках у Элиссабет — не отпускал её, вцепился маленькими пальцами в ворот её платья.

— Тела нет, — сказала она. Голос был ровным. Только глаза выдавали. — Туман забрал его. Но мы можем проводить.

— Как? — спросил Джулиан.

— Соберёмся здесь. Скажем то, что не успели. Зажжём свечи. И отпустим.

— Он не любил церемонии, — тихо сказал Корвин.

— Поэтому мы сделаем без них, — ответила Элиссабет. — Без речей. Без правил. Просто будем рядом.

Кайлен потянулся к столу.

— Рисовать, — сказал он.

— Что?

— Па.

Элиссабет кивнула. Принесла бумагу, карандаши.

***

Поминальная служба началась ближе к вечеру.

Стол в центре гостиной накрыли чёрной тканью. Не гроб — просто стол. На него поставили свечи. Много свечей. Их свет отражался в высоких окнах, и казалось, что в комнате стало теплее. Будто кто-то невидимый зажёг огонь памяти.

На стол положили книгу — ту, которую Дракула читал последними днями. Старый фолиант в кожаном переплётё с потрёпанными углами. Дракула читал её, когда Кайлен засыпал у него на руках. Иногда вслух. Иногда — просто шевелил губами.

Корвин положил зажигалку. Старую, потёртую. Дракула вечно забирал её у него. «Всё равно не куришь», — ворчал. Теперь зажигалка лежала на чёрной ткани. Никто не курил в особняке Сальваторе. Но она осталась.

Элиссабет положила прядь своих волос — светлых, почти белых. Жест. Для клана, который она ненавидела и которым гордилась. Для того, кто был и тем и другим.

Джулиан подошёл к столу. Достал из кармана маленькую серебристую летучую мышь — брелок, который Мишель подарила ему в библиотеке. «Не бойся своих страхов». Посмотрел на него. Потом положил на ткань рядом с книгой.

— От нас, — сказал он. — От меня и Мишель.

Кайлен подошёл последним. В руках — рисунок. Палка-палка-огурец. Две точки вместо глаз. Кривая линия — улыбка. И большая жёлтая луна над головой. Рядом — маленькая чёрная точка.

— Я, — сказал он. Ткнул в точку. — А это па.

Он положил рисунок на стол. Поправил, чтобы не слетело.

— Па, — сказал он и улыбнулся.

Никто не произнёс речей.

Они стояли вокруг стола, смотрели на свечи, на книгу, на зажигалку, на брелок, на детский рисунок. Молчали. Просто были рядом.

Элиссабет зажгла первую свечу.

Корвин — вторую. Рука дрожала.

Джулиан — третью. Он смотрел на огонь и не моргал.

Мишель помогла Кайлену. Он держал её руку, когда подносил огонь к фитилю. Маленький язычок пламени загорелся, и Кайлен выдохнул.

— Ты нас спас, — сказала Элиссабет в тишину. — Прости.

Голос сорвался.

Кайлен вдруг поднял голову и посмотрел в окно. Там, за стеклом, уже темнело. Первые звёзды зажигались на чистом небе — без тумана.

— Па, — сказал он снова. И улыбнулся шире.

Тогда Корвин шагнул к нему. Обнял. Не выпуская из рук зажигалку. Просто прижал к себе. Элиссабет подошла следом. Положила руки на плечи Корвину и Кайлену.

— Мы справимся, — сказала она. — Вместе.

Корвин кивнул. Не ответил. Не смог.

Джулиан смотрел на них. Чувствовал, как внутри что-то ломается. Не кости. Не плазма. Стена. Та, которую он строил годы. В подвале. В тишине. В одиночестве.

Она рухнула.

Слёзы потекли по щекам. Он не вытирал. Не прятал.

Мишель взяла его за руку, прижалась плечом. Сама плакала молча.

— Иди к ним, — шепнула она.

Джулиан шагнул. Сначала неуверенно. Потом быстрее. Потом просто рухнул в общий круг — туда, где уже были Корвин, Элиссабет, Кайлен.

Мишель подошла последней. Обняла всех сразу.

Они стояли так долго. Впятером. В гостиной Сальваторе. Прижавшись друг к другу, как утопающие к плоту. Не говорили ни слова. Плакали. Дышали.

Кайлен вдруг протянул маленькую руку и погладил Джулиана по мокрой щеке.

— Не пла-кать, — сказал он. — Па там. Там хорошо.

Джулиан разрыдался в голос. Не выдержал. Не смог.

Корвин прижал его сильнее. Элиссабет гладила по голове. Мишель целовала в плечо. Кайлен просто сидел в центре — маленький, тёплый, живой.

И улыбался.

За окном гас последний свет. Луна ещё не взошла. Все знали — она вернётся.

Вопрос только — зачем.

Глава 16. Легенда.

Нордвуд жил без тумана вторую неделю.

Люди привыкали к свету. Дети играли у кромки леса — туда, куда раньше никто не совался. Взрослые выходили на улицы по вечерам, смотрели на звёзды и не понимали, почему раньше небо казалось таким низким. Почему воздух был тяжелее. Почему по ночам хотелось запереться и не выходить.

Никто не знал, что что-то изменилось. Но все чувствовали — воздух стал чище, сны — светлее, страх — меньше. Город выдыхал после столетий заточения, и этот выдох был сладким, как первый глоток воды после долгой жажды.

Элиссабет приняла это решение утром.

Она стояла у окна в гостиной, смотрела на площадь, где уже собирались первые прохожие, и молчала. Её пальцы сжимали подоконник так сильно, что побелели костяшки. Корвин вошёл неслышно, встал рядом. Он не касался её — просто стоял, плечо к плечу. Этого хватило.

— Ты уверена? — спросил он.

— Нет. Но это правильно.

— Они не поймут.

— Поймут. Не все. Но те, кто должен, — поймут.

Корвин взял её за руку. Её пальцы были холодными — холоднее обычного. Он сжал их, передавая своё тепло, которого у него, вампира, почти не было.

— Я с тобой, — сказал он.

— Знаю.

***

В полдень на главной площади собрались почти все.

Люди выходили из домов, перешёптывались, оглядывались на особняк Сальваторе. Кто-то пришёл из любопытства, кто-то — из смутного беспокойства, кто-то просто потому, что почувствовал — сегодня случится что-то важное.

Элиссабет стояла на крыльце особняка. Рядом — Корвин, Джулиан, Мишель. Кайлен был на руках у женщины — не отпускал её, сжимал маленькими пальцами ворот платья. Он не понимал, что происходит, но чувствовал — важное. Таким серьёзным его не видел никто.

— Жители Нордвуда, — начала Элиссабет. Голос был ровным, но не холодным. Она говорила тихо, но каждое слово было слышно на площади — вампирский слух не обманешь. — Не все вы знаете меня. Большинство из вас видели только Корвина. Думали, что я его дочь или младшая сестра. Это сейчас не важно.

Она помолчала. Взглянула на толпу — на знакомые и незнакомые лица, на детей, которые вертелись под ногами, на стариков, которые опирались на палки.

— Важно другое. Тот, кто охранял наши леса столетиями, ушёл. И теперь город свободен.

Толпа зашепталась. Гул голосов нарастал, как морской прибой.

— Вы боялись леса, — продолжила Элиссабет. — Боялись тех, кто там живёт. И были частично правы. Они убивали. Они не подпускали чужаков. Но один из них… один из них выбрал не убивать.

— Кто? — крикнул кто-то из толпы. Молодой мужчина, лет двадцати пяти, с любопытными глазами.

— Его звали Владислаус Дракула Ноктэльвен, — ответила Элиссабет. — Тот, кто мог убить любого из вас, но не убил. Тот, кто тридцать лет растил приёмного сына. Тот, кто отдал жизнь, чтобы вы могли видеть солнце.

Тишина. Гулкая, тяжёлая, недоверчивая. Люди переглядывались, но никто не смел нарушить эту тишину.

— Это просто легенды, — сказал мужчина из первых рядов, скрестив руки на груди. Тот самый, что не верил с самого начала. — Вы хотите, чтобы мы поверили, что вампиры существуют? Что кто-то из них вдруг стал героем?

В его голосе было упрямство человека, который привык спорить и побеждать. Но сегодня победа не была на его стороне.

— Я не прошу вас верить, — ответила Элиссабет. — Я говорю вам правду. Это разные вещи.

— Правду не докажешь, — усмехнулся мужчина. — А легенды остаются легендами.

Элиссабет посмотрела на него долго, пристально. В её взгляде не было ни злости, ни презрения. Только усталость и что-то похожее на жалость. Потом перевела взгляд на толпу.

— Вы дышите чистым воздухом. Вы видите солнце. Вы не прячете детей по ночам. Этого достаточно, чтобы поверить, что что-то изменилось? Или вам нужны доказательства?

Никто не ответил. Даже тот мужчина замолчал.

— Доказательств у меня нет, — сказала она. — Но есть просьба. Лес был опасен столетиями. Проклятие снято, но земля помнит. Звери, ловушки, старая кровь — они никуда не делись. Поэтому не ходите в лес. Ни сегодня. Ни завтра. Подождите, пока разведка не проверит тропы и не принесёт благие вести.

— А вы пошлёте кого-то? — спросила женщина из толпы. Пожилая, в тёплом платке, с лицом, изрезанным морщинами.

— Пошлю, — ответила Элиссабет. — Тех, кто умеет выживать в темноте. Тех, кого лес знает. Мы не бросим вас. Мы всегда были рядом. Просто вы не знали.

Она замолчала.

Джулиан шагнул вперёд. Голос дрожал, но он не остановился. Парень вышел на край крыльца, и толпа уставилась на него — незнакомый парень, тот самый, что всегда прятался в подвале.

— Эта «легенда» спасла меня, — сказал он. — Эта «легенда» научила меня не быть чудовищем. Эта «легенда» подарила мне свитер, потому что я мёрз и не просил.

Юноша сглотнул. В горле пересохло, но он продолжил.

— Не смейте называть его легендой. Он был человеком. Нет — лучше. Он был настоящим отцом.

Мишель взяла его за руку. Пальцы девушки были тёплыми, и Джулиан вдруг понял, что не один. Никогда больше не будет один.

— Вы не обязаны верить мне, — сказала Элиссабет, возвращая внимание толпе. — Но проклятие снято. Лес открыт. И если вы когда-нибудь пойдёте туда… пожалуйста, помните, какой ценой.

Она повернулась и ушла в особняк. Корвин — за ней. Джулиан и Мишель остались на крыльце.

Толпа молчала.

А потом — одна женщина, старая, согнутая годами, положила на ступеньку цветок. Полевой, сорванный у леса. Может, у того самого, где когда-то бродил туман. Она не сказала ни слова — просто наклонилась, положила и выпрямилась.

— За того, кого мы не знали, — сказала она тихо. — Но кто нас спас.

— Вы верите в эти сказки? — крикнул тот же мужчина, но в его голосе уже не было прежней уверенности.

— Я верю в то, что сегодня мне не страшно, — ответила женщина. — А страшно было всю жизнь. Если это сказка — пусть она ей останется. А правда остаётся правдой. Уж поверьте старушке.

За ней положила цветок ещё одна. Потом ребёнок принёс камешек — гладкий, круглый, нагретый солнцем. Потом мужчина в потрёпанной куртке оставил монету. Потом девушка с косичками положила яблоко.

Скептик постоял, посмотрел, сплюнул и ушёл.

Но его уход никто не заметил.

***

К вечеру крыльцо утопало в цветах, камнях, игрушках, хлебе.

Джулиан вышел, сел на ступеньки. Смотрел на эту кучу — на разноцветные лепестки, на детские рисунки, прижатые камнями, на монеты и яблоки. Улыбался сквозь слёзы.

— Если бы ты увидел это, — прошептал он в темноту, — наверное, разворчался бы. Сказал, что не добрый и всё это формальности. И ушёл курить. А потом вернулся бы. И забрал самый красивый цветок. Для Кайлена.

Он сидел долго. Пока солнце не село за горизонт, окрасив небо в багрянец. Пока на небе не зажглись первые звёзды — без тумана, без пелены, просто свет.

Мишель вышла к нему через час. Сбросила туфельки — они стукнулись о деревянные ступеньки — села рядом, прижалась плечом. Долго молчала. Смотрела на крыльцо, усыпанное дарами. На цветы, которые уже начали вянуть. На детские рисунки, где луна была нарисована жёлтым карандашом.

— Не все поверили, — сказала она.

— Не важно, — ответил Джулиан. — Главное, что мы знаем правду.

— Ты скучаешь?

— Каждую минуту.

Она взяла его за руку. Посидела ещё немного, слушая, как лес шумит вдалеке.

Потом сказала тихо, но твёрдо — так, что в её голосе не осталось ни капли сомнения:

— Я хочу стать вампиром.

Джулиан повернулся к ней. Его глаза расширились.

— Что?

— Я хочу быть с тобой, — повторила девушка, глядя прямо в его лицо. — По-настоящему. Не как человек, который умрёт через семьдесят лет. А как равная.

— Ты уверена? — спросил он. В голосе парня звучали и страх, и надежда.

— Уверена, — она сжала его пальцы. — Я не хочу умирать. Не хочу оставлять тебя. Не хочу стареть, когда ты останешься молодым. Представь: мне шестьдесят, у меня седые волосы и морщины, а ты всё тот же — восемнадцатилетний. Люди будут думать, что ты мой внук. Или того хуже — что я твоя богатая тётушка.

— Глупости, — усмехнулся он, но в усмешке не было веселья.

— Вот именно, — она не улыбнулась. — Глупости. Я не хочу глупостей. Я хочу быть с тобой.

— Это больно, Мишель. И серьёзно. Не игрушка. Ты можешь не проснуться.

— Знаю, — её голос не дрогнул. — Но лучше больно один раз, чем жить в страхе, что потеряю тебя каждый день. Ты не забыл? Я всё ещё та самая девчонка, пишущая глупые рассказы про вампиров, которая верит, что в лесу кто-то живёт. Которая не побоялась пойти с тобой на поляну. Которая не отшатнулась, когда ты показал клыки.

Он долго смотрел на неё. На звёзды в её глазах. На упрямую линию губ. На руки, которые не дрожали.

— Ты боишься, — сказала она. Это был не вопрос.

— Да, — признался он. — Боюсь за тебя.

— А за себя?

— За себя — нет. Я уже прошёл через это.

— Тогда поговори с Корвином завтра, — она положила голову ему на плечо. — Не сегодня. Сегодня просто побудем здесь.

Он обнял её.

— Хорошо. Завтра.

— Завтра, — согласилась она. И улыбнулась.

Луна поднималась над крышами — чистая, без тумана. Впервые за столетия. Где-то в лесу заухала сова, и Мишель невольно вздрогнула, но не отстранилась.

— Знаешь, — сказала она тихо, — я раньше боялась темноты. В детстве. Мама оставляла ночник включённым до моего двенадцатилетия.

— А теперь? — спросил Джулиан.

— А теперь темнота — это просто отсутствие света, — она подняла голову, посмотрела на него. — Ничего страшного. Как и ты. Как и Дракула. Как и все вы.

— Мы — не отсутствие света, — возразил он.

— Я знаю, — она улыбнулась. — Вы — другой свет. Лунный. Не хуже и не лучше. Просто иной.

Джулиан сжал её руку. Пальцы были холодными, но она не убирала ладонь.

— Ты правда хочешь этого? — спросил он в последний раз. — Я должен быть уверен. Не завтра, не через час. Сейчас.

— Правда, — ответила она без паузы. — Я никогда не была так уверена ни в чём.

Он выдохнул — тяжело, будто держал этот воздух внутри целую вечность.

— Тогда завтра идём к Корвину.

— Завтра, — согласилась девушка. — А сегодня…

— Сегодня просто посидим здесь, — закончил он.

Она кивнула и снова прижалась к его плечу.

Луна поднималась всё выше. Тени от деревьев становились длиннее, звёзды — ярче. Где-то далеко, у кромки леса, ветер качнул верхушки сосен, и Мишель показалось, что она слышит тихий смех. Или просто ветер.

Джулиан ничего не сказал. Только обнял её крепче.

Глава 17. Выбор.

Корвин, выслушав их на следующее утро, покачал головой:

— Не сейчас. Сначала закончите школу. А потом — пожалуйста. Но не раньше.

Мишель хотела начать спорить, но Джулиан сжал её руку.

— Он прав. Мы ещё успеем.

Она не стала спорить. Кивнула.

***

Прошло несколько месяцев.

Выпускной отгремел в мае. Солнце светило так ярко, что Мишель щурилась, выходя на улицу. Джулиан стоял рядом, в новом костюме, который выбрала для него она.

Её родители сидели в третьем ряду — непривычно нарядные, непривычно тихие. Отец в старом пиджаке, который гладил весь вечер. Мама в платье, не надетом лет десять.

Мать Джулиана сидела рядом с ними. Они почти не разговаривали — но в этот день молчать было не страшно. Иногда они переглядывались и улыбались. Чужие люди, которых свела жизнь.

Когда объявили Мишель, отец встал. Крикнул — громко, на весь зал, так, что все обернулись:

— Мишель! Я горжусь тобой!

Голос сорвался. Он не плакал — не подумайте, мужчины не плачут. Но глаза блестели. Мать Джулиана взяла его за руку. Просто взяла. Он не убрал.

Мишель смотрела на них со сцены. Улыбалась сквозь слёзы.

Корвин и Элиссабет сидели в зрительном зале — тихо, незаметно. Элиссабет держала Кайлена на руках. Он хлопал в ладоши, когда называли их имена. Не понимал, что происходит, но чувствовал — праздник.

Домой возвращались уже вечером. Луна висела над городом чистая — без тумана, без пелены, просто свет.

Элиссабет шла впереди, держа Кайлена за руку. Мальчик спотыкался, но не отпускал её. Лунный свет падал на её кожу — и проходил сквозь неё, будто она была соткана из того же серебра, что и ночное небо. Она не светилась. Она была светом.

— Красиво, — шепнула Мишель.

— Это луна, — ответил Джулиан. — Она никогда не была злой. Видимо, просто ждала.

— Чего?

— Не знаю. Может, того, что мы сейчас сделаем.

Девушка шла босиком, держа туфли в руке. Джулиан нёс её сумочку.

— Я решила, — сказала она.

— Что?

— Я готова. Больше не хочу ждать.

Он остановился. Посмотрел долго, пристально.

— Уверена?

— Абсолютно. Я закончила школу. Попрощалась с детством. Теперь можно начинать новую жизнь.

Она взяла его за руку.

— С тобой.

Они не пошли сразу к Корвину.

Мишель попросила проводить её домой — к родителям, не в особняк, не в подвал, а туда, где прошло её детство. Джулиан кивнул.

В доме было тихо. Она пробежала в свою комнату и собрала все важные вещи. Мать что-то мыла на кухне, отец сидел в кресле с газетой — как всегда. Но Мишель заметила: газета не переворачивалась уже десять минут.

— Мам, пап, я пришла попрощаться, — сказала она с порога.

Мать выключила воду. Отец отложил газету.

— Надолго? — спросила мать.

— Навсегда.

Тишина. Такая, какой не было в этом доме никогда. Даже мытьё посуды звучало громче. Даже отец, который всегда молчал, поднял голову.

Отец встал. Подошёл. Посмотрел на неё — долго, внимательно, будто видел впервые.

— Ты уверена? Но куда ты… — спросил он. Голос не дрожал. Только глаза блестели.

— Да, пап. Я буду не одна, всё хорошо. Он сможет позаботиться обо мне.

Он кивнул. Не спросил «почему», не спросил «куда». Просто открыл руки. Мишель шагнула в его объятия. Потом подошла мать. Обняла их обоих.

— Ты всегда была особенной, — сказала мать. — Ещё маленькой. Всегда писала всякие рассказы и поступала так, как сама считала нужным... Прости, что уделяли тебе недостаточно времени и редко замечали.

Мишель не ответила. Только прижалась крепче.

Они стояли так долго. Втроём. В маленькой кухне, пахнущей пирожками и старыми обоями.

Потом Мишель отстранилась.

— Я люблю вас, — сказала она. — Очень.

— Мы тебя тоже, — ответил отец. — И всегда будем.

Она вышла. Джулиан ждал на крыльце. Взял её за руку.

— Больно? — спросил он.

— Очень. Но это правильно.

***

Элиссабет ждала их в своей маленькой гостиной — той, где пахло имбирным печеньем и сушёными травами.

Кайлен уже спал. Корвин уложил его, задержался в детской, поправил одеяло. Элиссабет осталась одна — сидела в кресле с вязанием, но руки лежали на коленях, не двигались. Она ждала.

— Заходите, — сказала она. — Чай ещё горячий.

Девушка села напротив. Джулиан остался у двери.

— Не бойся, — Элиссабет улыбнулась уголками губ. — Я ведь не кусаюсь. Только по праздникам.

Мишель невольно улыбнулась.

— Вы хотите меня отговорить?

— Нет. Я хочу тебя спросить. Ты любишь смотреть на луну?

— Что?

— Просто ответь. Любишь?

Мишель подумала.

— Да, — сказала она. — Всегда любила.

— Знаешь, почему? Не за красоту. Не за свет. А потому что она всегда на месте. Как бы ни было темно, какой бы туман ни стоял — она есть. Ты можешь не видеть её, но она не исчезает. Бессмертие — это то же самое. Ты будешь на месте. Всегда. Даже когда мир вокруг рушится. Даже когда люди, которых ты любишь, уходят. Ты останешься.

— Это страшно...

— Очень, — согласилась Элиссабет. — Но в этом есть и своя красота. Ты увидишь, как дети твоих детей будут улыбаться. Ты увидишь, как весна возвращается после самых долгих зим. Ты услышишь песни, которые люди сочинят через сто лет.

Она наклонилась вперёд.

— Дракула не умел говорить об этом. Но я видела, как он смотрит на Кайлена. Как смотрит на луну. Он чувствовал всё то же, что и ты. Просто молчал. А ты не молчи. Говори. Люби. Плачь. Смейся. Это единственное, что отличает живого от мёртвого.

Мишель сжала кружку с чаем.

— Я буду скучать по родителям.

— Будешь. И это правильно. Скучать — значит помнить. А помнить — значит любить. Даже когда они уйдут, они останутся с тобой. Здесь.

Она коснулась своей груди.

— И здесь, — потом лба.

— Спасибо.

— Не за что, — вампирша улыбнулась. — Я просто рассказала тебе о свете. Тьмы ты и сама наберёшься. Не торопись.

Она встала, подошла и обняла Мишель. Крепко, по-матерински.

— Ты справишься. Я в тебя верю.

***

На следующий день они пришли к Корвину.

— Я хочу обратиться, — сказала Мишель без предисловий.

Корвин снял очки, положил на стол.

— Ты понимаешь, что это навсегда?

— Понимаю.

— Обратно дороги не будет.

— Я не хочу обратно.

Он помолчал, подбирая слова.

— Есть ещё одно. Ты должна знать. Ты переживёшь своих родителей. Своих друзей. Всех, кого любишь, кто останется человеком. Ты будешь жить, а они — стареть и уходить. Один за другим. Ты готова?

Мишель сжала подлокотники кресла. Посмотрела на Джулиана.

— Нет, — сказала она честно. — Не готова. Но я знаю, что это случится. И я не хочу, чтобы он проходил через это один.

Она кивнула в сторону Джулиана.

— Он похоронил того, кто заменил ему отца. Он не должен хоронить и меня.

Корвин перевёл взгляд.

— А ты? Если что-то пойдёт не так, ты будешь рядом. Выдержишь?

— Я выдержу всё, — ответил тот. — Лишь бы она была жива.

Мужчина кивнул.

— Тогда через три дня. Нужно подготовиться. Плазма, капельницы, комната. А тебе, Мишель, нужно отдохнуть. Последние дни человеческой жизни — они много значат.

— Я знаю, — ответила она. — Не буду их тратить.

И она не тратила.

Три дня они с Джулианом гуляли по Нордвуду. Сидели на крыльце особняка, смотрели на звёзды. Держались за руки. Молчали. Разговоры были ни о чём — и обо всём сразу.

Первый день — о прошлом.

Второй — о книгах.

Третий — о будущем.

В последнюю ночь Мишель не спала. Сидела на подоконнике в комнате, которую выделили ей в особняке. Смотрела на луну. Джулиан вошёл неслышно. Сел рядом.

— Боишься? — спросил он.

— Нет. Волнуюсь.

— Это разные вещи?

— Да. Страх парализует. Волнение — заставляет двигаться.

Она взяла его за руку.

— Ты будешь рядом?

— Целую вечность.

Она улыбнулась. Прислонилась головой к его плечу.

— Тогда всё будет хорошо.

Глава 18. Жизнь (или смерть) с чистого листа.

Комната была белой.

Не той уютной белизной спальней в особняке Сальваторе — стерильной, больничной, пахнущей дезинфекцией. Мишель лежала на кушетке. Поверх халата — простая белая простыня. Корвин проверял капельницы, поправлял трубки, не глядя на неё — боялся, что увидит страх и сам испугается.

Элиссабет стояла у двери, держа на руках Кайлена. Мальчик смотрел на Мишель широкими глазами, но не плакал. Чувствовал — нельзя.

Джулиан сидел рядом. Сжимал её ладонь. Молчал.

— Готовы? — спросил вампир.

Девушка кивнула.

— Я буду рядом, — сказал Джул. — Всё время. Не отпущу.

— Знаю.

Корвин ввёл иглу. Плазма потекла по прозрачной трубке — тёмная, густая, переливающаяся.

Сначала ничего не происходило.

Мишель смотрела в потолок, считала трещины на штукатурке. Джулиан гладил её руку большим пальцем. Тишину нарушал только мерный стук капельницы.

Потом она зашипела.

— Что? — Джулиан подался вперёд. — Мишель?

— Горячо, — выдавила она. — Очень горячо.

Плазма растекалась по венам — не холодом, как у Джулиана, а огнём. Светом. Будто в неё вливали расплавленную лаву. Мишель зажмурилась, но тьма не наступила — за веками полыхало белое пламя.

Она стиснула зубы так, что они заскрипели.

— Держись, — сказал Корвин. — Это только начало.

Тело ломало. Не в переносном смысле — реально. Кости ныли, будто их разминали в тисках, хрустели. Мышцы сводило судорогой, пальцы выгибались, ногти впивались в ладони. Мишель хотела закричать, но голос пропал — из горла вырвался только хрип.

— Она теряет сознание! — сказал Джулиан.

— Нет, — Корвин проверил пульс. — Она в себе. Просто не может говорить.

— Мишель, — Юноша наклонился, взял её лицо в ладони. — Мишель, ты слышишь меня?

Глаза открылись. Красно-вишнёвые, человеческие ещё, но уже чужие.

— Слышу. Не уходи.

— Я здесь. Я рядом.

— Больно…

— Знаю. Знаю, милая. Но ты сильная. Самая сильная из всех, кого я знаю.

Она попыталась улыбнуться. Не получилось.

Новый спазм скрутил её — грудную клетку, живот, позвоночник. Мишель выгнулась дугой, застонала — глухо, страшно, не так, как стонет человек. Корвин что-то поправил в капельнице, усилил поток.

— Ещё немного, — сказал он. — Она почти прошла точку невозврата.

— Что значит «почти»?

— Что либо её тело примет плазму, либо…

— Либо что?

— Либо она умрёт. На совсем.

Джулиан побелел. Элиссабет замерла, прижимая Кайлена к груди, чтобы тот не смотрел.

— Ты не говорил…

— Знала бы она — всё равно согласилась бы, — сказала она тихо. — Не мешай ей. Просто держи за руку.

Джулиан сжал её ладонь. Мишель сжала в ответ. Сильно. До хруста.

— Я… — выдохнула она, открыв глаза. — Я вижу…

— Что?

— Всё. Каждую пылинку. Каждый луч. Сердце… твоё сердце… оно громко бьётся. Джулиан, ты боишься.

— Боюсь.

— Не надо. Я здесь. Я не уйду.

Она говорила, но каждое слово давалось с боем. С каждым выдохом из неё выходило что-то прежнее — человеческое, тёплое, смертное. А на смену приходило другое. Холодное. Бесконечное. Лунное.

— Дыши, — сказал Корвин. — Глубже. Ещё.

Мишель дышала. Сквозь боль. Сквозь страх. Сквозь желание сдаться.

А потом — тишина.

Тело перестало выгибаться. Пальцы разжались. Глаза закрылись. Капельница пискнула — один раз, коротко.

— Нет, — Джулиан вскочил. — Нет, нет, нет…

— Сядь, — Корвин толкнул его обратно на стул. — Не мешай.

Он проверил пульс. Посмотрел на зрачки. Пощупал шею — там, где билась артерия.

— Она…

— Что? — голос Джулиана сорвался. — Что она?!

— Жива. Если так можно сказать. Её тело только что умерло.

— А…

— Но жива, — мужчина выдохнул, вытирая пот со лба. — Всё прошло хорошо.

Мишель открыла глаза.

— Всё? — спросила она. Голос был слабым, но в нём уже слышалась новая сила.

— Всё, — ответил Корвин. — Поздравляю. Ты вампир. Как же я хорош!

Она попыталась сесть. Джулиан поддержал.

— Как ты? — спросил он.

— Странно, — ответила она. — Мир пахнет тобой.

— Чем?

— Травой, дымом и чем-то горьковатым. Имбирным печеньем.

Она посмотрела на свои руки — бледные, с тонкой сеткой голубоватых вен. Потрогала лицо. Кожа была прохладной, гладкой, будто новой.

— Я умерла?

— На несколько секунд, — сказала Элисса. — Сердце останавливалось.

Джулиан сжал её ладонь.

— Но ты вернулась.

Мишель кивнула. Потом посмотрела на Корвина.

— Чья это была плазма?

Корвин переглянулся с Джулианом.

— Моя, — ответил парень.

— Твоя? Но как… ты же не отходил от меня. Когда ты успел?

— Я взял её, пока он спал, — усмехнулся Корвин, довольствуясь собой. — После чая со специальными травами.

Джулиан улыбнулся.

— Ты меня обманул, это не честно.

— Ты бы не согласился сам.

— А вот и согласился бы.

— Нет. Ты бы побоялся, что это ослабит тебя, и что ты не сможешь её защитить.

Он не спорил. Потому что Корвин был прав.

— Теперь вы связаны, — сказал Корвин. — Навсегда. Её плазма — твоя. Твоя — её. Вы можете чувствовать друг друга на расстоянии.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Плазма Джулиана — особенная. Грэйвальды — полукровки. Их кровь не подавляет чужую, а дополняет. Она быстро приживётся и полностью возьмёт твою ДНК. Не заменит — впитает. Ты останешься собой. Но кое-что изменится.

— Что именно? — спросила Мишель.

— Твоё тело не застынет. Оно не станет вечным памятником самой себе. Оно будет… жить. Медленнее, чем у людей, но не остановится полностью. Однако, ты не постареешь.

Он посмотрел на неё внимательно.

— Если вы оба захотите — однажды у вас может получиться ребёнок.

Мишель не дышала.

— Я не обещаю, — добавил Корвин, размахивая руками. — И не гарантирую. Но исключать нельзя.

Она медленно перевела взгляд на Джулиана. Он смотрел на неё — растерянно, испуганно, с надеждой. Потов на Элиссабет, у которой от услышанной новости восторженно зашевелились кончики ушей.

— Ты знал? — спросила она.

— Нет, — ответил Джул. — Я просто хотел, чтобы ты была со мной. Всё остальное… я не смел даже представить.

Она смотрела на него долго. Потом поцеловала — первый раз в своей новой жизни.

— Спасибо.

— За что?

— Что выбрал меня. Что отдал себя. Что не побоялся своих страхов. Никогда не боялся.

Он не ответил. Только прижал её к себе крепче.

Корвин украдкой вышел. Закрыл дверь. Им нужно было остаться наедине.

***

Первые дни после обращения были странными.

Мишель не спала — не могла. Тело требовало движения, адреналина, скорости. Она носилась по особняку, пока Корвин не просил её выйти на улицу.

— Ты разбудишь Кайлена, а ну-ка давай наружу!

Она вылетела в сад, потом в лес, потом к озеру. Джулиан едва поспевал за ней.

— Тормози! — крикнул он.

— Не могу! — крикнула она в ответ, смеясь. — Я слишком быстрая!

Она носилась кругами, пока не упала в траву — не от усталости, от переполнения. Слишком много света, слишком много звуков, слишком много себя.

— Помоги.

— Как? — рассмеявшись спросил парень.

— Не знаю. Хотя бы сядь рядом.

Он сел. Взял её за руку. Они лежали на траве, смотрели на луну, и Мишель постепенно успокаивалась.

— Это всегда так?

— Первое время — думаю да, — ответил он. — Я ещё не так быстро бегаю. Но потом учишься контролировать. Я тебе помогу.

— Обещаешь?

— Обещаю.

***

Они пробесились всё лето.

Плавали в озере ночью — вода была тёплой, лунная дорожка дрожала на волнах, и Мишель казалось, что они плывут прямо по свету. Мерились силой: кто дольше простоит на руках, кто дальше прыгнет, кто громче крикнет — эхо в лесу повторяло их голоса, и лес больше не шептал угрозы. Просто слушал.

Она училась пить плазму — не морщась, как когда-то учился Джулиан. Корвин давал лёгкие, почти безвкусные смеси. Элиссабет учила чувствовать пульс — свой и чужой.

— Главное, — сказала она, — не забывать, что ты была человеком. Это твой якорь. Держись за него.

Мишель держалась. Но иногда забывалась — когда бежала по лесу, когда смеялась, когда смотрела на Джулиана и чувствовала, как сердце пропускает удар.

Это случилось в конце августа.

Они сидели на берегу озера — там же, где когда-то Джулиан с его матерью, братом и сестрой. Луна висела низкая, жёлтая, почти живая. Мишель запрокинула голову, смотрела на звёзды.

— Джул, — сказала она.

— Хм?

— Я никогда не думала, что буду счастлива даже умерев.

— А теперь?

— Теперь даже не верится.

Он повернулся к ней. Взял за руку. Его пальцы были холодными — как и её. Теперь одинаковые.

— Мишель.

— Что?

Он помолчал. Сглотнул.

— Ты… ты выйдешь за меня?

Она смотрела на него долго. В глазах — луна, звёзды, отражение озера. В груди — сердце, которое билось ровно, но вдруг пропустило удар.

— Ты серьёзно?

— Серьёзнее не бывает.

— Нет кольца, — сказала она. Губы дрожали.

— А вот и есть. Не веришь мне?

Он достал из кармана маленькую коробочку. Открыл. Кольцо было простым — серебряным, с маленьким камнем, похожим на каплю лунного света.

— Но...Когда ты успел?

— Давно, — признался он. — Ещё до всего этого. Думал, что оно мне не пригодится. А потом понял — пригодится. Обязательно.

Она посмотрела на кольцо. Потом на него. Потом заплакала.

— Да, — сказала она. — Да, да, да.

Парень надел кольцо ей на палец. Оно подошло идеально.

Мишель обняла его. Он прижал её к себе. Луна смотрела сверху.

— Дракула бы сказал «не ной», — прошептал Джулиан.

— А ты? Что бы ты сказал сейчас?

— А я скажу «люблю».

Она поцеловала его в лоб, в щёку, в губы.

— И я тебя люблю. Очень-очень сильно.

На утро они вернулись в особняк.

Элиссабет заметила кольцо сразу, но ничего не сказала — только улыбнулась и отвернулась к окну, чтобы никто не увидел её глаз.

Корвин ставил чайник.

Кайлен сидел на полу, строил башню из кубиков. Посмотрел на Мишель, на её руку, на кольцо.

— Кра-си-во, — сказал он по слогам.

Она присела рядом, поцеловала его в макушку.

— Спа-си-бо.

Он улыбнулся. Поставил последний кубик.

И башенка впервые не упала.

Глава 19. Вечность.

Свадьбу играли в особняке Сальваторе.

Элиссабет носилась по гостиной как ураган — поправляла цветы, проверяла скатерти, спорила с Корвином о том, где должны стоять свечи. Белые, длинные, в высоких подсвечниках, которые она достала из кладовки, где они пролежали больше ста лет.

— Слева, — говорила она. — Слева, а не справа.

— Какая разница? — вздыхал Корвин.

— Вся разница мира.

Он махнул рукой и ушёл проверять капельницы. С Элиссабет в такие моменты спорить было бесполезно. Она уже переставила цветы три раза, и если бы Корвин остался, переставила бы ещё четыре.

Кайлен, разрушив очередную башню, самозабвенно строил следующую. Рядом стояла маленькая чашка с чаем, который ему заварила Элиссабет. Он пил его с печеньем и иногда поглядывал на дверь.

— Мишель? — спрашивал он.

— Скоро придёт, — отвечала Элиссабет. — Потерпи.

Он терпел.

Семья Джулиана пришла первой.

Мама долго стояла в дверях, смотрела на стол, накрытый белой скатертью, на цветы, на пустой стул у окна. Тот самый, на котором во время поминальной службы лежал брелок и зажигалка. Сейчас стул был пуст. И от этого становилось только тяжелее.

— Это для него? — спросила она, кивнув на стул.

— Для него, — ответил Корвин.

Она кивнула, не сказав ничего. Просто села рядом и положила руку на спинку. Пальцы дрожали, но она сжала их в кулак и убрала на колени.

Родители Мишель приехали следом.

Отец был в том самом пиджаке, который гладил всю ночь. Мать — в платье, которое достала с антресолей, где оно висело лет десять, дожидаясь своего часа. Долго не решались войти, переглядывались, будто искали друг у друга храбрости.

— Проходите, — сказала Элиссабет. — Чай ещё горячий.

Они вошли. Сели. Молчали. Потом отец Мишель спросил:

— А где жених?

***

Джулиан стоял в саду, смотрел на деревья, залитые лунным светом. Не волновался — нет. Просто думал.

Год назад он сидел в подвале и не знал, кто он. Боялся собственной тени. Сжимал старую книгу и верил, что тайна когда-нибудь откроется. А теперь стоял в саду особняка Сальваторе и ждал свою невесту.

Он надел пиджак — чёрный, новый, который Корвин привёз из города специально для этого дня. Пальцы дрожали, когда он застёгивал пуговицы. В кармане лежал маленький свёрток — подарок для Мишель, который он так и не решился вручить раньше.

«Дракула бы сказал, что я нюни вешаю», — подумал он. — «А потом буркнул бы что-то про галстук и ушёл курить. Но он бы гордился. Наверное.»

Мишель вышла к нему неслышно. Белое платье, волосы распущены, на губах улыбка, от которой у него до сих пор перехватывало дыхание.

— Ты готов?

Парень повернулся к ней. Кивнул. В его глазах было всё.

Она взяла его за руку.

— Тогда пойдём.

***

Церемония началась, когда луна поднялась высоко.

В гостиной горели свечи. Белые, длинные, в высоких подсвечниках. Их свет отражался в высоких окнах, и казалось, что внутри самого особняка зажглась вторая луна — рукотворная, тёплая, живая.

Джулиан стоял у алтаря — простого стола, накрытого белой тканью. Рядом, на отдельном стуле, лежала зажигалка Корвина и маленький серебряный брелок с летучей мышью.

Он смотрел на них и не мог отвести взгляд. Дракула не пришёл. Не мог. Но эти вещи были здесь. Будто он был.

Мишель шла к нему по длинному коридору. Без фаты, без пышного платья — просто в белом. Волосы распущены, слегка завиты на концах, падают на плечи. Элиссабет вела её под руку, и в глазах вампирши блестели слёзы, которые она не вытирала.

Кайлен сидел на руках у Корвина, хлопал в ладоши и кричал:

— Ми-шель!

Она улыбнулась ему на ходу. Подошла к Джулиану. Элиссабет отступила, встала рядом с Корвином, обняла его за плечи.

Гости расселись на стульях, которые Элиссабет расставила идеально ровно. Мать Джулиана — рядом с пустым стулом. Родители Мишель — чуть поодаль, но в первом ряду. Остальные сидели на отдельной скамейке, притихшие и нарядные.

Корвин вышел вперёд. Кивнул. Все затихли.

— Мы собрались здесь, — начал он, — не потому что должны. А потому что хотим.

Он помолчал. Поправил очки. Посмотрел на Джулиана, на Мишель, на пустой стул у окна.

— Я видел много смертей. И много рождений. Я видел, как проклятие убивает людей заживо. И как оно отпускает, когда кто-то оказывается сильнее. Я не священник. Не судья. Просто врач. Но я знаю одно: любовь — единственное, что лечит даже проклятия. Не магия. Не плазма. Не жертвы. А вот это.

Он коснулся своей груди.

— Здесь. И сегодня я вижу двух людей, которые выбрали любовь. Несмотря на страх. Несмотря на прошлое. Несмотря на то, что мир рушился вокруг.

Он посмотрел на Джулиана.

— Готов?

— Готов.

— А ты, Мишель?

— Готова.

— Тогда клянитесь.

Джулиан повернулся к ней. Взял её руки в свои. Пальцы были холодными — но её такие же. Теперь одинаковые.

— Клянусь быть рядом. В темноте и в свете. В тумане и без. Клянусь защищать тебя, даже если это будет стоить мне жизни.

— Не надо жизни, — прошептала Мишель.

— Не надо, — согласился он, и уголки его губ дрогнули в улыбке. — Но я клянусь.

Мишель сжала его пальцы.

— А я клянусь не бояться. Ни тебя. Ни тьмы. Ни вечности. Потому что с тобой даже смерть — не конец, а начало.

— Тогда обменяйтесь кольцами.

Джулиан надел ей на палец кольцо — тонкое, серебряное, то самое, которое выбрал ещё до свадьбы, тайком от неё. Мишель ему — такое же, но чуть шире. Пальцы дрожали, но кольца скользнули легко, будто ждали этого момента всю жизнь.

— Можешь поцеловать невесту, — сказал Корвин.

Джулиан поцеловал. Медленно, нежно, будто в первый раз. Мишель обвила руками его шею, и на секунду все забыли, где они.

Кайлен захлопал в ладоши.

— Па? — спросил он.

Корвин посмотрел на него. Мальчик показывал пальцем на пустой стул у окна.

— Там, — сказал он. — Па.

Корвин сглотнул. Элиссабет обняла Кайлена крепче.

— Да, — сказала она. — Там.

Гости захлопали. Мать Джулиана вытерла глаза краем платка. Отец Мишель сжимал руку жены так сильно, что побелели костяшки. Шарлотта захлопала громче всех, чуть не свалившись со скамейки.

— Горько! — крикнул кто-то из дальнего угла.

Все рассмеялись. Даже Корвин улыбнулся.

Кайлен сполз с его рук, подбежал к Мишель и Джулиану и обхватил их за ноги. Не отпускал, пока Элиссабет не оторвала его.

— Дайте хоть до дверей дойти, — усмехнулась она. — Успеете ещё.

***

Проводы затянулись до полуночи.

Мать Джулиана долго обнимала сына, шептала что-то на ухо — он кивал, сжимал её плечи.

— Всё, мам. Всё хорошо.

— Знаю, — она отстранилась, посмотрела на него, потом на Мишель. — Берегите друг друга.

— Обязательно.

Родители Мишель прощались молча. Отец пожал Джулиану руку — крепко, по-мужски, так, что костяшки хрустнули. Мать просто обняла дочь и долго не отпускала.

— Звони, — сказала она.

— Я теперь всегда буду на связи, — улыбнулась Мишель. — Буквально.

Мать не поняла, но кивнула.

Корвин и Элиссабет ушли последними. Вампирша увела Кайлена в детскую, долго укладывала, рассказывала сказку — про луну и про звёзды, которые когда-то были людьми. Он уснул, сжимая в руке игрушечную летучую мышь — Джулиан подарил ему за пару дней до свадьбы.

Корвин задержался в гостиной. Посмотрел на пустой стул, на брелок, на зажигалку.

— Ну, — сказал он в тишину. — Дождался. Они теперь муж и жена.

Ветер колыхнул шторы. А может, и не ветер.

Корвин постоял ещё минуту, молча, глядя на луну. Потом вышел.

***

Джулиан и Мишель ушли в выделенную для них комнату.

Луна светила в окно — чистая, без тумана. Комната была залита серебром, будто кто-то пролил жидкий свет на пол, на стены, на кровать, застеленную белым.

Мишель подошла к кровати, провела рукой по покрывалу. Вздохнула. Не от усталости — от полноты чувств.

— Я так долго этого ждала, — сказала она тихо.

— Я тоже, — ответил Джулиан. Он стоял у двери, смотрел на неё.

— Боялась, что не доживём.

— Дожили.

Она повернулась к нему. Глаза блестели — не от слёз, от счастья.

— И что теперь?

— А теперь — всё, — он подошёл, взял её за руку. — Теперь у нас есть время.

— Вечность? — улыбнулась она.

— Как минимум.

Она обвила руками его шею.

— Поцелуй меня.

Он поцеловал.

Долго, медленно, будто хотел запомнить каждый миг. Его пальцы скользнули по её спине, зарылись в волосы. Её руки легли ему на грудь — не отстраняя, притягивая ближе.

Мишель почувствовала, как его клыки коснулись её нижней губы — не больно, не страшно, просто холодно. И это тоже было правильно.

— Мишель, — выдохнул он ей в губы. — Твои глаза…

Она замерла.

— Что с ними?

— Они зелёные. Снова.

— Не может быть!

Он подвёл её к зеркалу. Старому, в тяжёлой деревянной раме, которое висело в спальне со времён первых Сальваторе. Из глубины серебряной глади на неё смотрела девушка в белом — бледная, с тёмными волосами и глазами цвета молодой листвы. Не красными. Не чёрными. Зелёными.

Её глаза. Те самые, которыми она смотрела на мир всю свою жизнь.

— Они правда вернулись, — прошептала она.

— Видимо, они никуда не уходили, — сказал Джулиан. — Просто ждали.

Он повернул её обратно к себе. Их губы встретились снова — жарко, жадно, будто в последний раз. Пальцы скользнули по застёжке платья, по пуговицам рубашки. Не спеша. Смакуя каждое движение.

— Я боюсь, — прошептала она.

— Чего?

— Что проснусь. Что это сон. Что тебя нет.

— Тогда не закрывай глаза, — он поцеловал её в лоб. — Смотри на меня. Всё время.

И она смотрела. На его лицо, освещённое луной. На плечи, на руки, на губы, которые шептали её имя. Он смотрел на неё — зелёную, живую, свою.

Луна светила в окно. Им не нужны были слова.

***

Утро пришло незаметно — сначала серой полосой на горизонте, потом розовым отсветом на шторах, потом золотом на простынях.

Они не спали почти всю ночь.

Мишель лежала на животе, подложив руки под подушку, и смотрела, как солнечный луч ползёт по стене. Джулиан сидел рядом, привалившись спиной к изголовью, и гладил её по волосам. Медленно, неспешно, будто перебирал драгоценности.

— Ты устала? — спросил он.

— Нет, — ответила она, не открывая глаз. — Я просто счастлива.

— Разве это одно и то же?

— Иногда.

Она перевернулась на спину, потянулась — кости хрустнули приятно, мышцы ныли, но не от боли. От того, что их использовали на полную катушку.

На шее остались следы. Его. Не глубокие, не страшные. Просто тёмные точки, которые уже затягивались — вампирская плазма работала быстро. Мишель провела пальцами по коже, вспомнила момент — его губы, холод, осторожный шёпот: «Можно?» И свой ответ: «Всё, что хочешь».

— Ты ещё не пожалела? — спросил он.

— Ни разу.

Мишель села, обхватила колени руками и посмотрела в окно.

— У нас всё утро впереди, — сказала она. — И ещё одна ночь. И ещё. И ещё тысяча.

— Бесконечности слишком мало, — усмехнулся он.

— Не забывай, у нас впереди вечность.

Они смотрели, как поднимается солнце. Золотое, тёплое, без тумана. Первый рассвет после свадьбы. Первый день их общей вечности.

— Я здесь, — прошептала она. — Мы здесь. И мы живы.

Она поцеловала его в плечо, и он прижал её к себе.

— Я люблю тебя, — сказал он просто.

Она улыбнулась в его плечо.

— Я знаю.

Глава 20. Новый дом.

После свадьбы они остались на время в особняке Сальваторе.

Не потому, что было некуда идти — хотя и поэтому тоже. Просто не хотелось уходить из дома, где пахло имбирным печеньем, обители, которая приняла Джулиана, когда он сам себя ещё не принял, и места, где Мишель впервые переступила порог с замиранием сердца, не зная, что этот шаг изменит всё.

Элиссабет не спрашивала, когда они съедут. Только иногда бросала короткие взгляды — не требующие ответа. Корвин молча выделил им самую светлую комнату — с окнами на восток, чтобы по утрам солнце падало прямо на кровать. Дни были тёплыми, свободными, наполненными счастьем и дыханием друг друга.

Но вечерами, когда дети затихали, а Корвин заканчивал возиться со свитками, они собирались в гостиной и говорили. О будущем. О том, что будет завтра, через год, через сто лет. Бессмертие располагает к долгим разговорам, особенно когда рядом есть те, кто готов слушать.

— Я хочу возродить клан, — сказал одной ночью Джулиан. Негромко, но твёрдо.

Элиссабет отложила вязание. Корвин снял очки и медленно протёр стёкла — жест, который означал, что он обдумывает каждое слово, взвешивает ответ.

— Грэйвальдов? — уточнил мужчина.

— Да, но новый. Не такой, как раньше.

Парень сжал руку Мишель — не от волнения, от необходимости чувствовать её рядом. Говорил медленно, подбирая слова, будто проверял каждое на прочность.

— Без традиций. Без жестокости. Без подвалов, где прячут детей. Хочу, чтобы мои дети росли в любви. И чтобы им не приходилось убивать ради обычной жизни.

— Больше человеческий, — тихо добавила девушка. — Но не совсем. Достаточно, чтобы оставаться собой и принимать это.

Элиссабет пристально посмотрела на них. Сначала на юношу — в его глазах она видела ту же упрямую решимость, что когда-то у Дракулы. Тот же огонь, который не сломало ни проклятие, ни годы одиночества. Потом на Мишель — в её глазах горел огонь, которого раньше не было. Трансформация завершилась не в тот момент, когда плазма вошла в вены, а сейчас. В этом разговоре. В этом решении.

Корвин молчал. Потом кивнул, надел очки обратно.

— Дракула говорил, — произнёс Джулиан, и голос чуть дрогнул. Слишком много боли и благодарности сплелось в этом имени. — Он сказал однажды: «Можешь продолжить род Грэйвальдов. Создать заново. По-своему. Свободных от традиций».

Юноша замолчал, глядя в окно. Луна висела низко, будто подслушивала их разговор, наклонившись к самой крыше. Белая, спокойная, без намёка на туман.

— К сожалению, он не дожил до этого.

— Это не важно, — возразила Элиссабет, и в её голосе прорезалась та самая твёрдость, с которой она когда-то остановила кровавые традиции своего клана. — Наверняка он увидел, каким ты стал. Уверена, он даже оттуда за нами приглядывает.

Женщина взяла вязание, но тут же положила обратно — пальцы не слушались.

— Мы поможем, чем сможем. Не переживайте.

— Но вам нужен свой дом, — добавил Корвин. Не спросил — утвердил. — Не особняк. Не подвал. Место, которое назовёте своим. И никто не отнимет.

Мишель и Джулиан переглянулись. Во взгляде было всё: согласие, надежда, страх перед новым, обещание. То, что не выговорить вслух.

— Мы подумаем, — ответил парень.

— Не спешите, — кивнула Элиссабет. — Дом сам найдёт вас.

***

Они искали две недели.

Две недели, полные разочарований и редких надежд. Осматривали особняки на окраине — слишком мрачные, с высокими потолками и сквозняками, где эхо разносило шаги, как в склепе. Не их место.

Осматривали землю у леса. Но чаща, даже сняв проклятие, всё ещё давила древней тяжестью. Мишель, проходя по тропам, невольно жала руку спутника сильнее обычного — не потому что боялась, а потому что деревья помнили то, что люди забыли. Помнили крики, кровь, страх.

Заглядывали на участки в центре — шумно, людно, совершенно не для них. Соседи, заборы, любопытные взгляды через дорогу. Джулиан молчал, но девушка видела, как он напрягается: плечи становятся жёстче, шаг короче, кулаки сжимаются в карманах.

Мишель хотела природу. Джул — тишину. Оказалось, это почти одно и то же.

— Мы ничего не найдём, — сказала она одним вечером, устало падая на кровать.

Волосы разметались по подушке, девушка прикрыла глаза рукой от усталости. Он сел рядом, провёл пальцами по её плечу, спустился к локтю, к запястью — медленно, успокаивающе.

— Найдём. Просто не там ищем.

Девушка повернулась к нему. В её взгляде — усталость и вера одновременно. Удивительная смесь, которая делала её прекрасной даже сейчас, даже в этом измотанном состоянии.

— А где?

Он молчал. Смотрел в потолок. Потом сказал:

— Ты помнишь озеро?

Мишель приподнялась на локте, сбив подушку на пол.

— Конечно, — усмехнулась она. — Мы же там почти всё лето провели. И потом… когда ты сделал предложение.

— Я там был с матерью, — добавил он тихо. — Ещё до всего.

Юноша не договорил, но она поняла. До того, как мир перевернулся. До того, как плазма проснулась. До того, как они узнали, кто они на самом деле. Там, на берегу, он был просто парнем с тяжёлой тайной. Не последним из проклятого клана.

Она села, обхватив колени руками.

— Ты предлагаешь…

— Посмотреть. Хотя бы.

***

Они пошли на рассвете.

Дорога заняла почти два часа. Сначала через город — пустые улицы, редкие фонари, собачий лай где-то вдалеке. На ступеньках особняка Сальваторе уже лежали свежие цветы — кто-то принёс их ночью, пока все спали. Жители Нордвуда привыкли. Не знали правды, но чувствовали — здесь кто-то есть. Кто-то, кто заслужил их тихую благодарность.

Потом через лес — уже не страшный, не тёмный, просто лес. Птицы пели, ветки шелестели, и где-то далеко стучал дятел, размеренно отбивая ритм их шагов. Деревья больше не шептали угроз. Они просто росли. Дышали. Жили.

Мишель шла босиком, держа туфли в руке. Белые, блестящие, в мелких капельках росы.

— Ты всегда так делаешь, — сказал Джулиан.

— Что?

— Туфли сбрасываешь. Ещё в школе часто замечал.

Девушка обернулась, улыбнулась.

— Ощущать землю — это важно. Особенно здесь, где умер туман.

Она не договорила. И не надо было. Лес сам говорил за неё — каждым листом, каждой травинкой, каждым лучом солнца, пробивающимся сквозь кроны.

Они вышли к озеру, когда солнце уже поднялось над горизонтом, разорвав облака золотыми пальцами.

Вода стояла прозрачная, спокойная, почти неподвижная — как зеркало, которое забыли протереть. На противоположном берегу клёны уже начали желтеть, и листья падали, застывали, кружились, будто танцевали в последний раз. Где-то в камышах плеснула рыба. Круги разошлись по глади, рассеивая отражения.

Мишель остановилась. Зажмурилась. Вдохнула полной грудью — глубоко, будто пыталась вобрать в себя весь этот воздух, всю эту тишину.

— Пахнет… домом.

— Здесь нет дома, — улыбнулся парень.

— Значит, будет.

Он посмотрел на озеро и подумал о Мишель. О том, как она верила в него, даже когда он сам в себя не верил. О том, как сказала: «Не бойся своих страхов». Сказала — и подарила брелок, который до сих пор лежит на поминальном столе. О том, как отказалась от жизни ради него.

Они обошли водоём по тропинке, едва заметной среди высокой травы — дорожке, которую никто не топтал годами, но которая всё ещё помнила шаги. На северном берегу, в небольшой бухте, стоял старый рыбацкий домик. Покосившийся, с провалившейся крышей, заросший мхом по самую дверь. Окна были тёмными — без стёкол, только пустые глазницы, в которых ветер играл сухими листьями.

— Он такой… уродливый, — сказала Мишель

— Ничего страшного, думаю.

— Тебе здесь правда нравится?

— Нравится место, — повторил парень. — Дом построим новый.

Они заглянули внутрь. Веяло сыростью, старым деревом и чем-то сладковатым — не опасным, не тяжёлым, просто временем, которое застыло здесь десятилетия назад. На полу валялась перевёрнутая лодка, в углу — груда ржавых банок из-под консервов.

— Здесь кто-то жил, — сказала Мишель, проведя пальцем по стене. От касания осталась светлая полоса на тёмном дереве. — Долго. Счастливо.

— Откуда знаешь?

— Чувствую, — она коснулась ладонью косяка, прикрыла глаза. — Дерево помнит тепло. Оно хранит его до сих пор.

Девушка вышла на крыльцо. Доски скрипнули под ногами — старые, но крепкие, будто специально дожидались. Посмотрела на озеро, на отражение облаков в воде, на солнечные лучи.

— Здесь, — голос не дрогнул. — Точно здесь. Джул, это оно.

Юноша подошёл, обнял её сзади, положил подбородок на плечо.

— Уверена?

— А ты?

— Впервые за долгое время — да.

Они стояли так несколько минут. Молча. Слушали воду, птиц, ветер. Лес шумел — спокойно, дружелюбно.

А потом Джулиан заговорил. Тихо, глядя на озеро, но обращаясь к ней.

— Знаешь, я уже представил, как здесь всё будет. Входная дверь выходит на восток — чтобы солнце будило нас по утрам. Кухню сделаем маленькую, но с большим столом. Чтобы помещались все — Корвин, Элиссабет с детьми, Кайлен, твои родители, моя мама.

Мишель молчала, слушая. Он говорил, и его голос становился теплее.

— Спальня будет на втором этаже, с окном на озеро. Чтобы ты могла смотреть на воду, когда не пишется. Или когда, наоборот, ищешь вдохновение.

— А твоя комната? — спросила она. — Где будешь хранить книги, гитару?

— На первом этаже, у камина. Поставлю кресло — как у Элиссабет. Старое, продавленное. Чтобы можно было сидеть и читать, пока ты печёшь печенье. — Он усмехнулся. — Или пытаешься испечь.

— Я научусь, — сказала она, ткнув его локтем.

— Я знаю, — он поцеловал её в висок. — Ещё я поставлю мастерскую в сарае. Чтобы не таскать инструменты в дом. И качели для Кайлена. Прямо у крыльца, чтобы он мог качаться и смотреть на уток.

— А книжный шкаф? — Мишель повернулась к нему. — Самый большой. Во всю стену.

— Будет, — пообещал он. — Я сколочу его сам. Неровный, косой, но свой.

Она рассмеялась — тихо, счастливо.

— Ты уже всё придумал.

— Я придумал наше будущее, — поправил он.

Они пошли назад, той же тропой. Мишель так и не надела туфли — несла их в руке, болтала в такт шагам, и туфли тихонько стукались друг о друга каблуками. Иногда они переглядывались, и тогда она смеялась — тихо, без причины, просто от того, что было хорошо.

Лес провожал их безмолвием. Лёгким, почти незаметным. Солнце уже поднялось выше, и первые лучи пробивались сквозь кроны, золотили листья, падали на тропу, делая её похожей на светящуюся реку.

Джулиан сунул руку в карман. Пусто.

Брелок остался там, где был — на поминальном столе в особняке Сальваторе, среди свечей, зажигалки и детского рисунка. Часть памяти, которую не носят с собой. Которая всегда ждёт, когда вернёшься.

— О чём задумался? — спросила девушка, заметив, что он отстал.

— О доме, — ответил парень. — О том, что дом — это не стены.

— А что?

— Люди, — он взял её за руку. — И память.

Она ничего не сказала. Только сжала его пальцы крепче. Этого хватило.

Глава 21. Фундамент.

Решение было принято, но дом сам себя не построит.

Джулиан проснулся с чётким, как лезвие, пониманием: чужих не будет. Не потому, что он кому-то не доверял. Просто хотел, чтобы каждая доска, каждый гвоздь, каждый камень в фундаменте знали — их клали его руки.

Мишель не спорила. Только усмехнулась в подушку:

— Ты хоть топор-то держать умеешь?

— Научусь, — ответил он, а потом взял её лицо в ладони, посмотрел в глаза — и добавил уже тише, почти хрипло: — Я должен. Ради нас.

Она не отвела взгляда. Секунду молчала, просто смотрела. Потом кивнула. Без вопросов. Без «почему». Она и так знала: когда всю жизнь только и делала, что писала чужие истории, своё хочется построить из брёвен и любви.

Корвин, узнав о затее, снял очки, долго их протирал, будто надеялся, что линзы дадут другой ответ. Не дали.

— Вы ненормальные, — вынес он вердикт.

— Конечно, — усмехнулась Мишель, и в её голосе вдруг блеснуло что-то острое, почти гордое.

— Я помогу с чертежами, — сдался Корвин. — И с материалами. Но строить будете сами. Ваш дом — вам и решать.

Джулиан хотел сказать «спасибо», но в горле застряло. Кивнул. Корвин хлопнул его по плечу, мол, без слов понял.

— Постройте такой, чтобы самим нравилось, — бросил уже на выходе.

— Построим, — ответила Мишель. Очень тихо. Так говорят клятвы.

Элиссабет вздохнула, но спорить не стала. Просто принесла корзинку с печеньем — ещё тёплым, имбирным — и термос чая.

— Хотя бы не голодные и не мёрзлые.

— Ты лучше скажи, как нам не сойти с ума, — попросила Мишель, принимая корзину.

Элиссабет улыбнулась — чуть печально, чуть лукаво.

— А вы уже сошли. Когда решили строить дом из старых досок… и любви.

Первые дни ушли на расчистку.

Старый рыбацкий домик стоял на участке лет сто — не меньше. Кустарник лез отовсюду, корни подползали к фундаменту, крыша превратилась в решето. Джулиан хотел снести всё подчистую — слишком ветхое, слишком чужое.

— Оставь, — сказала Мишель.

— Зачем?

— Пусть стоит. Как напоминание.

— О чём?

— О том, что даже самое старое может дать начало чему-то новому.

Она взяла его за руку и повела к озеру. Сели на берегу, где вода лениво лизала камни.

— Мы справимся, — сказала она. Не спросила — сказала.

— Откуда ты знаешь? — Джулиан смотрел на облака, не на неё. Боялся, что она увидит в его глазах тот самый страх.

— Потому что мы уже справились с худшим, — её пальцы накрыли его ладонь. — Дом — это легко. Правда.

Джулиан усмехнулся. Помолчал.

— Ты никогда не строила дом.

— А ты не верил в вампиров до восемнадцати. Всему своё время.

Он не нашёлся, что ответить. Просто сжал её руку — так крепко, будто она могла уплыть.

Первые дни вымотали до упаду.

Джулиан рубил кусты. Мишель выдирала корни. К вечеру они падали в траву и лежали, дыша так глубоко, будто учились заново.

— Мы спятили, — выдохнула Мишель в небо.

— Возможно, — согласился Джулиан, повернул голову, и вдруг замер.

Она лежала рядом — растрёпанная, в грязи, с прилипшими ко лбу волосами. И была самой красивой вещью в этом мире.

— Ты красивая.

— Я похожа на пугало.

— Самое красивое пугало в Нордвуде.

Она рассмеялась — звонко, устало, счастливо. Толкнула его в плечо, он поймал её руку, притянул к себе и поцеловал. Коротко, нежно, будто боялся, что она растворится вместе с туманом.

— Что это было? — спросила она, отстранившись.

— Спасибо, — просто сказал он. — За то, что ты здесь.

— А где мне ещё быть?

Мишель села, обхватила колени руками. Посмотрела на лес, на озеро, на небо — всё это вдруг стало своим.

— Знаешь, я раньше боялась, что заскучаю. Что жизнь станет пресной. А теперь…

— Теперь?

— А теперь я счастлива от того, что у меня болит спина, — она запнулась, сама удивляясь своим словам, — каждая чёртова мышца. Потому что это значит… это значит, что мы молодцы и стараемся. Сами строим свою жизнь.

Он сел рядом, обнял её за плечи. Лес шумел. Озеро дышало.

Корвин приехал через три дня. Не один — на чём-то, чего Джулиан никогда не видел. Из-за деревьев выехала металлическая повозка без лошадей, мягко шурша шинами по траве.

— Что это? — выдохнул Джулиан.

— Машина, — Корвин выбрался из водительской двери с видом человека, который привык к чудесам, но не перестал им удивляться. — У нас в Нордвуде появилась недавно. Элиссабет настояла.

— Зачем?

— Чтобы вы не таскали доски на себе, как каторжники, — Корвин обвёл рукой стройку. — И вообще, вы теперь не беглецы. Можете ездить, куда захотите.

Мишель обошла машину, провела пальцем по капоту — гладкий, холодный металл пах дорогой и ветром.

— Как она едет? — спросила она почти шёпотом.

— Сама. Нужно только крутить руль и нажимать педали.

— Страшно, — призналась Мишель, но глаза у неё горели.

— Удивительно, — поправил Джулиан.

— И то, и другое, — усмехнулся Корвин. — Такая уж эта жизнь.

Из машины вылез Кайлен — довольный, похожий на маленького воробья после удачного полёта.

— Би-би! — закричал он, тыча пальцем в машину.

— Би-би, — серьёзно подтвердил Джулиан.

Кайлен захлопал в ладоши и умчался к озеру — проверять, на месте ли их будущий дом. Вода была спокойной, тёплой, пахла тиной и свободой.

Корвин расстелил на траве чертежи.

— Это сделал один наш знакомый. Архитектор. Раньше работал в Лондоне. Потом приехал в Нордвуд — думал на месяц, но остался навсегда.

— Как ты, — заметила Мишель.

— Как я, — кивнул Корвин. — Но такой прекрасной жены, как у меня, у него никогда не будет.

Джулиан водил пальцем по аккуратным линиям, по цифрам на полях. Представлял, где будет кухня, где спальня, где веранда — туда, к озеру.

— Здесь, — сказал он, ткнув в угол листа. — Поставлю стол.

— Писательский? — уточнила Мишель.

— Твой.

Она посмотрела на него, на чертёж, на озеро за его спиной.

— Не сломаемся? — спросила она.

— Не сломаемся.

Через две недели фундамент был готов.

Джулиан стоял на краю траншеи — грязный, уставший, с мозолями, которые ныли даже во сне. Смотрел на линию камня, вмурованную в землю. На край их будущего дома.

— Ты плачешь? — спросила Мишель, подходя сзади.

— Ветер в глаз попал.

— Ветра нет, — она обошла его, заглянула в лицо. — Джулиан. Кого ты обманываешь?

— Я просто… — он запнулся, сглотнул ком, который стоял в горле чёрт знает сколько времени. — Я никогда не думал, что мы доживём до этого.

— До чего?

— До того, чтобы выбирать, где жить. А не прятаться.

Мишель взяла его лицо в ладони — грубые, потрескавшиеся, живые.

— Ты заслужил это.

— Мы заслужили.

— Да, — она улыбнулась, и у неё самой потекли слёзы. — Мы.

Она поцеловала его — нежно, долго, так, будто хотела передать ему все слова, для которых не нашлось голоса.

Когда отстранились, Мишель вытерла глаза тыльной стороной ладони и вдруг рассмеялась.

— Посмотри на нас. Два ненормальных вампира, которые только что построили фундамент для своего дома.

— Но дом ещё не достроили.

— Но начали, — она ткнула его в грудь. — Это уже много.

Вечером они сидели на крыльце — пока ещё просто досках, брошенных на землю. Луна поднималась над озером, и вода серебрилась, как зеркало, забытое кем-то на траве.

— Знаешь, — сказала Мишель, — я никогда не думала, что буду счастлива по-простому.

— А как ты думала?

— Не знаю. Книги читать. Истории писать. Путешествовать, может быть…

— А теперь?

— А теперь я здесь. С тобой. И мы проживём целую вечность.

Он взял её за руку. Молча. Этого хватило.

— Знаешь, что самое смешное? — спросила она.

— Что?

— Я боюсь, — её голос дрогнул, — что однажды проснусь, и ничего этого не будет. Ни дома. Ни тебя. Ни озера.

Он повернулся к ней. Взял её лицо в ладони.

— Не будет.

— Чего?

— Такого дня. — Он поцеловал её в висок, долго, почти не дыша. — Потому что я никуда не уйду. Слышишь? Никуда.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Мишель сжала его пальцы и выдохнула — так, будто держала этот воздух внутри много лет.

— Тогда я спокойна.

Луна поднималась всё выше. Мишель вдруг подняла голову, посмотрела в ту сторону, где за озером темнела пустошь.

— Ты видишь?

— Что?

— Там.

Джулиан посмотрел. Никого. Только деревья, луна и длинная тень от старой сосны.

— Тебе показалось.

— Может быть.

Но она улыбнулась. И он улыбнулся в ответ.

***

Фундамент застыл. Стены поднялись. Крыша накрыла дом — сначала временной плёнкой, потом настоящей, черепичной, под которой дождь барабанил, а не просачивался внутрь.

Но это была только коробка. Пустая. Без пола, без дверей, без жизни.

Джулиан и Мишель не спешили. Они были свободны. Не было подрядчиков, не было дедлайнов. Были доски, гвозди, старый «Форд», который Корвин оставил им насовсем, и терпение, которое они открыли в себе как новую стихию.

Кайлен приезжал «помогать». Сидел на крыльце, смотрел на озеро и иногда подавал Джулиану молоток. Иногда не подавал. Иногда прятал за спиной и смотрел невинными глазами.

— Дай, — вздыхал Джулиан.

— Не-а, — серьёзно отвечал Кайлен.

Мишель смеялась. Джулиан вздыхал громче. Кайлен победно улыбался и всё-таки отдавал молоток — через минуту, когда игра надоедала. Он просто хотел помочь. По-своему.

Элиссабет привозила еду, ворчала, что они слишком худые, оставляла корзинки с пирогами и уезжала, оставляя за собой запах имбиря.

Корвин приезжал реже — когда не было важной работы в лазарете. Проверял чертежи, хмурился, что стена «ушла на пару миллиметров», говорил «ладно, сойдёт» и уезжал. Но перед отъездом всегда подходил к Джулиану, осматривал его работу и ронял:

— Хорошо получается.

— Правда? — удивлялся Джулиан.

— Не сравнил бы с собой, но для любителя — вполне.

Высшая похвала от Корвина. Джулиан запоминал её на месяц.

Двери повесили не сразу.

Джулиан мучился дольше всего — никак не мог поймать уровень. Мишель звала Корвина. Корвин приезжал, хмурился, бормотал «ужас» — и через час всё поправлял.

— Ты специально его зовёшь? — спросил Джул.

— Нет, — Мишель виновато улыбнулась. — Просто он лучше умеет.

— Лучше не спорь, — вмешался Корвин, закручивая шуруп. — И вообще, платите печеньем. Имбирным.

Мишель испекла печенье. Джулиан съел половину. Корвин сказал, что так нечестно, но взял вторую половину. Элиссабет, узнав, только покачала головой: мужчины, мол. Все одинаковые.

Окна вставили раньше. Широкие, почти во всю стену. Мишель настояла — из комнаты должно быть видно озеро. Всегда. Даже зимой. Даже в самую глухую ночь.

— Мы будем смотреть на воду, — сказала она. — Это успокаивает.

Когда стёкла встали на место, дом наполнился светом. Не тем холодным, больничным, как в особняке Сальваторе, а своим — домашним, золотистым. Солнце падало на пол жёлтыми квадратами, и в этих квадратах любил сидеть Кайлен.

— Тепло, — говорил он, прижимаясь к стеклу носом.

— Тепло, — соглашалась Мишель.

Малыш смотрел на озеро, на уток, на лодку, которую Джулиан обещал построить «когда-нибудь», и улыбался.

Пол стелили долго.

Джулиан хотел деревянный, тёплый, чтобы босиком было не холодно. Мишель помогала — подавала доски, держала уровень, молчала, когда он ошибался. Не подсказывала, не критиковала. Просто ждала.

— Ты могла бы сказать, — буркнул он после третьей переделки.

— А ты бы послушал?

— Наверное, нет.

Она рассмеялась. Он улыбнулся.

Когда последняя доска легла на место, Джулиан прошёлся по комнате босиком. Доска не скрипела, не прогибалась, не холодила подошвы.

— Хорошо, — сказал он.

— Не скрипит?

— Нет.

— Не холодно?

— Нет.

Она подошла к нему, обняла. Уткнулась носом в его плечо.

— Мы почти закончили.

— Почти, — он поцеловал её в макушку.

Потолки побелили — не стали красить, пусть остаются светлыми, как облака. Стены покрасили в тёплый, кремовый. Мишель выбирала цвет, Джулиан не спорил.

— Тебе там писать, — сказал он. — Тебе и решать.

Она посмотрела на него — на кисть в его руке, на капли краски на щеке — и вдруг поняла, что хочет запомнить эту секунду навсегда.

— Я люблю тебя, — сказала она.

— Я знаю.

Он поцеловал её. Коротко, быстро, испачкав краской.

— Теперь я люблю тебя, — поправился он. — С краской.

— Я заметила, дуралей.

Последним поставили книжный шкаф.

Джулиан сколотил его сам — из старых досок, оставшихся от стройки. Неровный, чуть косой, но свой. Поставил у окна, чтобы свет падал прямо на книги, которые Мишель привезла из особняка и те, что уже успела купить в городе.

— Здесь будут «Хроники Нордвуда», — сказала Мишель.

— И всё остальное, что ты напишешь.

— Думаешь, я напишу ещё?

— Я знаю, — ответил он.

Она провела пальцем по полке, чуть шершавой, пахнущей деревом.

— Тогда надо место оставить. Много места.

Он обнял её сзади, положил подбородок на плечо.

— Оставим. А если не хватит — я сколочу ещё один.

И она знала — он не шутит.

В тот вечер они сидели на крыльце. Уже настоящем, с перилами и ступеньками, которые не скрипели.

Луна висела над озером — бледная, спокойная, без тумана.

— Знаешь, — сказала Мишель, — я вообще думала, что мы не справимся.

— Я тоже, — признался Джулиан.

— А теперь?

Он посмотрел на дом. На тёплый свет в окнах, на книжный шкаф у стены, на дверь, за которой ждала их спальня. На всё, что они построили — из досок, гвоздей, мозолей и любви.

— А теперь я не хочу никуда уходить.

Она взяла его за руку.

— Никуда и не надо.

— Мы построили дом, — сказала Мишель.

— Мы построили жизнь, — поправил он.

Она улыбнулась и прислонилась к его плечу.

В доме горел свет.

Впервые за долгое время — их собственный. Не чужой, не временный, не подвальный, не гостевой.

Глава 22. Новоселье.

Понимаешь, всё ещё будет В сто концов убегают рельсы Самолёты уходят в рейсы Корабли снимаются с якоря Если б помнили это люди Если б помнили это люди Чаще думали бы о чуде Реже бы люди плакали

А. Пугачёва, «Понимаешь, всё ещё будет», 1979

...

Дом впервые наполнился людьми.

Элиссабет приехала первой, разумеется. С пирогами, с домашним печеньем, с огромной кастрюлей, из которой пахло травами и чем-то очень старым, почти забытым, передававшимся в семье Сальваторе из поколения в поколение. Женщина поставила кастрюлю на плиту и с видом победителя оглядела кухню.

— Это наш семейный рецепт, — сказала она. — Корвин ворчит, что я слишком часто его готовлю. Но он же его и съедает.

Корвин же явился следом. Осматривал дом с видом строгого экзаменатора — постучал по стенам, проверил углы, прищурился. Потом заглянул под раковину и удовлетворённо хмыкнул.

— Не развалится? — спросила Мишель, пряча улыбку.

— Пока нет, — ответил он. — Но вы зря сэкономили на утеплителе! Зимой мёрзнуть будете.

— Зимой будем спать в обнимку, — сказал Джулиан.

Корвин поправил очки и посмотрел на него с многозначительным видом.

— Тогда ладно.

Кайлен выпрыгнул из машины третьим и сразу побежал в дом — проверять, на месте ли его рисунки. Он носился по комнатам, открывал шкафы, заглядывал под кровати. Нашёл ту стену, где Мишель повесила его старые рисунки — те самые, палка-палка-огурец, кривая луна и чёрная точка.

— Вот, — сказал он, показывая на стену. — Мои.

— Твои, — подтвердила Мишель.

Кайлен улыбнулся и побежал дальше — открывать все шкафы подряд. Ему нравилось, что здесь всё пахнет новым деревом и чем-то сладким, как тот чай, который пила Элиссабет по утрам.

Сальваторе захватили детей.

Алиссия вошла с книгой и тут же нашла уютное кресло у окна. Устроилась в нём, поджав ноги, и заявила:

— Здесь я буду читать.

— Хозяйка ещё не разрешала, наглеж, — заметил Корвин.

— Уже разрешила, — ответила Алиссия, взглянув на Мишель. — Взглядом.

Мишель рассмеялась.

— Ладно, так уж и быть, госпожа Сальваторе.

Алиссия важно кивнула и открыла книгу. Это были «Хроники Нордвуда» — те самые, переписанные Мишель. Она читала вслух отрывок про Дракулу:

Шарлотта носилась по дому, открывала все двери, заглядывала во все углы и громко комментировала:

— А здесь у вас что? А это зачем? А можно я на чердак?

— Чердака нет, — сказал Джулиан.

— Ну блин, — Шарлотта вздохнула с таким видом, будто ей сообщили о конце света, — самое крутое не сделали.

Элиан пришёл с букетом полевых цветов — сам собрал, сам перевязал ленточкой, сам смущался, когда вручал. Он протянул букет Мишель, покраснел до корней волос и пробормотал:

— Это тебе.

— Спасибо, — она поцеловала его в макушку.

Элиан покраснел ещё сильнее, буркнул что-то неразборчивое и убежал искать Кайлена.

Мама Джулиана приехала с опозданием.

Она долго стояла у ворот, смотрела на дом, на озеро, на крыльцо, на котором сидел её сын. Она не верила, что это происходит наяву. Её сын — в своём доме. Не в подвале. Не в гостях. В своём.

— Ну, мам, — сказал он. — Заходи.

Она не ответила. Обняла его. Крепко, как тогда, в подвале, когда он сказал ей «я всё знаю». И заплакала. Слёзы текли по её щекам, и она не вытирала. Пусть.

— Ты больше не в подвале, — прошептала она.

— Не в подвале.

— Ты в своём доме.

— В своём.

Она отпустила его, вытерла слёзы, улыбнулась. В её глазах всё ещё блестела влага, но голос уже не дрожал.

— Покажешь?

— Пойдём.

Они ушли внутрь, и Мишель смотрела им вслед с крыльца. Девушка думала о том, как странно чувствовать себя хозяйкой. Ещё год назад она была просто соседской девочкой, которая писала рассказы про вампиров. А теперь стояла в доме, который они построили сами, и встречала гостей.

Родители Мишель приехали последними.

Отец был в том же пиджаке, который надевал на выпускной и свадьбу. Мать — в платье, которое достала с антресолей, где оно висело лет десять, дожидаясь своего часа.

— Вы нарядные, — заметила Мишель.

— А ты? — спросила мать, оглядывая дочь — фартук, волосы собраны в пучок. — Ты в таком виде гостей встречаешь?

— Ой мам, это мои гости, — Мишель улыбнулась. — Они меня и такой любят, не волнуйся.

Отец прошёл в дом, огляделся. Долго молчал. Потом сказал:

— Хорошо. Надёжно.

— Ты про дом или про нас? — усмехнулась Мишель.

— И то, и другое.

Джулиан пожал ему руку. Парень волновался — это было видно по тому, как он сжимал пальцы.

— Спасибо, что приехали.

— Не пригласили бы — мы бы обиделись, — ответил отец.

— Мы не могли не пригласить, — сказала Мишель.

— Это хорошо.

Ужин готовили вместе.

Элиссабет командовала у плиты, Мишель резала салат, Шарлотта пыталась помогать, но больше мешала — то соль пересыпала, то лук не туда положила. Корвин накрывал на стол и ворчал, что салфетки не того оттенка.

— Какая разница? — спросила Мишель.

— Вся разница мира, — ответил Корвин любимой фразой жены.

Алиссия читала вслух отрывки из «Хроник» — для настроения. Кайлен и Элиан играли в догонялки, но быстро устали и сели на пол — смотреть, как взрослые суетятся.

Мама Джулиана и мать Мишель сидели на веранде, пили чай и говорили о своём. О детях. О том, как быстро они выросли. О том, как странно, что теперь их дом — вот он, стоит у озера, и в нём пахнет счастьем.

— Я боялась, — призналась мать Джулиана. — Всю жизнь боялась. А теперь смотрю на них — и страха нет.

— Я тоже боялась, — ответила мать Мишель. — Когда она сказала, что уходит. Что навсегда. Думала, сердце разорвётся. А теперь вижу — она счастлива. По-настоящему. Впервые за всю жизнь.

— Значит, мы сделали всё правильно.

— Значит, правильно.

Когда всё было готово, все сели за стол. Большой, деревянный, сколоченный Джулианом из старых досок. Неровный, чуть косой, но свой.

На столе стояли обычные блюда — для людей, для мамы Джулиана и родителей Мишель. А для вампиров — несколько бокалов с тёмно-красной жидкостью. Вино, разбавленное кровью. Редкое угощение, которое Элиссабет привезла из особняка.

— Можно иногда себя побаловать, — сказала она, ставя бокалы на стол. — Тем более в такой день.

Джулиан взял бокал, посмотрел на него. Вспомнил тот первый вечер в особняке Ноктэльвенов. Дракула любил это вино. Говорил, что «это единственное, что делает бессмертие сносным». Сидел в кресле, держал Кайлена на руках, и маленькая чашка с тёмно-красным стояла рядом.

Джулиан никогда не пробовал. До сегодняшнего дня.

Он поднял бокал. В комнате стало тихо.

— Я не умею говорить тосты, — начал он. — Но попробую.

Мишель улыбнулась — той улыбкой, от которой у него до сих пор перехватывало дыхание.

— За дом, — сказал парень. — Которого не было. За семью — ту, что мы выбрали. И за тех…

Он запнулся. Посмотрел в окно, на озеро, на луну, которая уже поднималась над водой.

— И за тех, кто остался в тумане. Чтобы мы могли сидеть здесь.

Все затихли.

— За Дракулу, — сказал Корвин.

— За Дракулу, — повторили остальные.

Бокалы звякнули. Джулиан сделал глоток. Вино оказалось тёплым, чуть сладким, с горьковатым послевкусием. Не кровь. Не плазма. Что-то другое, что можно пить, когда не нужно утолять голод, а хочется просто почувствовать вкус жизни. Вкус дома.

— Вкусно? — спросила Мишель.

— Да, — ответил он. — А он знал толк.

Ужин тянулся долго.

Говорили обо всём и ни о чём. Смеялись. Спорили, где лучше ставить качели для Кайлена.

— У озера, — говорила Мишель.

— У дома, — возражал Джулиан.

— А почему не на дереве? — вставил Элиан.

— На дереве опасно, — сказал Корвин.

— А я люблю опасно, — ответил Элиан.

— Вылитый ты, — заметила Элиссабет, глядя на мужа.

— Я был спокойнее.

— Нет, не был. И сейчас не являешься.

Корвин не спорил. Только усмехнулся в усы и подлил себе ещё вина.

Гости разошлись за полночь.

Элиссабет долго обнимала Мишель, шептала что-то на ухо. Девушка кивала, улыбалась, и в её глазах блестели слёзы.

Мама Джулиана уезжала последней, всё оглядывалась, будто боялась, что дом исчезнет, как туман.

— Не исчезнет, — сказал Джулиан.

— Ты обещаешь? — спросила она.

— Обещаю.

***

Дом затих.

Джулиан и Мишель остались вдвоём.

Они прошли по комнатам, выключая свет. В гостиной, на книжном шкафу, горела маленькая лампа — её оставили для Кайлена, когда он в следующий раз приедет.

— Посмотри, — сказала Мишель, останавливаясь у стены.

Там, между рисунков Кайлена, висела старая фотография. Дракула с ребёнком на руках. Он не улыбался, но глаза у него были тёплыми.

— Ты повесила её, — сказал Джулиан.

— Это наш дом. Он должен быть здесь.

Он обнял её сзади, положил подбородок на плечо.

— Он бы сказал, что это сентиментальщина.

— Сказал бы, — согласилась она. — И забрал самую красивую рамку.

— Для Кайлена, — добавил Джулиан.

— Для Кайлена, — кивнула Мишель.

Они вышли на крыльцо. Луна висела над озером — бледная, спокойная, без тумана.

— Устала? — спросил он.

— Нет, — ответила Мишель. — Я счастлива.

— Устала от счастья?

— Ой, и такое бывает.

Он обнял её. Она прижалась к нему.

— Спасибо, — сказала девушка.

— За что?

— За дом. За ужин. За то, что ты есть.

— Это мы вместе построили, — сказал он.

— Мы.

Луна поднималась всё выше, отражаясь в тёмной воде.

— Кажется, мы наконец-то дома, — сказала Мишель.

— Кажется, — согласился Джулиан.

Она поцеловала его в щёку.

— Даже не кажется. Мы дома.

Где-то за озером, у кромки леса, ветер качнул верхушки сосен. Или не ветер.

Джулиан улыбнулся и ничего не сказал. Просто обнял её крепче.

Глава 23. «Хроники Нордвуда»

Я хочу переписать «Хроники Нордвуда», — сказала Мишель за завтраком.

Джулиан поднял голову от чашки. Посмотрел на неё долго. В её глазах горело что-то новое — не тот спокойный свет, который он видел каждый день, а что-то острое, живое, почти опасное. Таким он её ещё не видел.

— Почему?

— Потому что та книга — ложь. Не нарочитая. Просто неполная, — она отодвинула тарелку и подалась вперёд. — Кто-то вырвал страницы, стёр имена, спрятал правду. А я хочу, чтобы всё было по-настоящему. Чтобы те, кто прочитают, знали. Не просто легенду. А то, как было на самом деле.

— Тогда пиши, — сказал он. — Я помогу.

Она начала в тот же день.

Села за свой стол у окна — тот самый, который Джулиан поставил для неё ещё во время стройки, — разложила чистые листы, обмакнула перо в чернильницу. Долго сидела, глядя на белизну бумаги. Боялась. Не того, что не получится. А того, что получится — и придётся вспомнить всё.

Джулиан не мешал. Приносил чай, бесшумно ставил на край стола, выходил. Знал: когда она вот так молчит, глядя в одну точку, — нельзя трогать. Она сама позовёт, когда будет готова.

Она писала о Сальваторе. О белой плазме, об отказе от убийств, о первой жертве, когда двое сгорели в обнимку, передавая традицию дальше. О том, как Элиссабет остановила этот круг и сказала «хватит». Пальцы летали по бумаге, перо скрипело, и Джулиан, сидя в кресле у камина, слушал этот скрип и улыбался.

Она писала о Ноктэльвенах. О лесе-кладбище, о матерях, которые умирали, чтобы родить сыновей. О Дракуле, который сказал «хватит». О Кайлене, которого он нашёл в лесу и не смог пройти мимо.

Когда Мишель дописала эту главу, она долго сидела молча. Потом встала, подошла к Джулиану, обняла.

— Тяжело? — спросил он, откладывая книгу.

— Терпимо, — ответила она в его плечо.

Он поцеловал её в макушку, и они так и остались стоять посреди комнаты, пока за окном не начало темнеть.

***

Остался Дракула. Самый трудный. Самый важный.

Мишель сидела за столом, глядя в пустой лист. Уже третий вечер подряд. Перо лежало рядом, чернильница высыхала. Она перебирала в голове слова, но каждое казалось чужим.

— Что случилось? — спросил Джулиан, садясь рядом.

— Я не знаю, как написать о нём, — она провела пальцем по перу, оставляя тёмный след. — Как описать того, кто стал для тебя больше, чем учителем? Для меня он… я даже не знаю.

— Напиши правду.

— Какую?

— Какую знаешь. Что он был старым, усталым, ворчливым. Что не умел говорить о любви. Что купил мне свитер, потому что я мёрз и не просил. Что он остался в тумане, чтобы мы могли жить.

Мишель смотрела на него долго, вглядываясь в его лицо, будто видела впервые.

— Этого мало. Потому что это не объясняет, почему я плачу, когда вспоминаю его. А я плачу. Даже сейчас, спустя столько времени.

— Тогда напиши так, как чувствуешь, — Джулиан взял её за руку, сжал пальцы. — Не объясняй. Просто расскажи. Как будто пишешь письмо тому, кто уже никогда не прочитает. Но должен был.

Она писала всю ночь.

О том, как он впервые появился перед Джулианом — высокий, бледный, в чёрном пальто, с красными глазами, в которых не было злобы. Только усталость. О том, как говорил сухо — но смотрел тепло. О том, как купил свитер и буркнул: «Хоть не будешь похож на пугало».

О том, как держал Кайлена на руках, и даже самые холодные слова становились мягче.

О том, как он сказал: «Не учи. Я сам решаю, когда уходить».

И о том, что ушёл.

Она описывала каждую морщинку на его лице, каждую паузу в его речи, каждый взгляд, который он бросал на луну. Она писала до тех пор, пока за окном не занялся рассвет, и только тогда откинулась на спинку стула.

Руки дрожали. Щёки были мокрыми.

Джулиан обнял её, не спрашивая. Просто держал, пока она не перестала вздрагивать.

— Ты не написала про его улыбку, — сказал он.

— Какую?

— Когда он смотрел на Кайлена. Едва заметную. Он думал, что никто не видит. А я видел.

Мишель взяла перо и дописала одним движением. Одна строка. Самая важная.

***

Через месяц рукопись была готова.

Мишель перечитала последнюю страницу — и вдруг поняла, что больше не плачет. Не потому что боль прошла. А потому что сделала всё, что могла. И теперь эта боль жила не внутри неё, а на бумаге.

— Всё? — спросил Джулиан, подходя к ней.

— Всё.

Он обнял её. Она уткнулась носом ему в плечо, и запах его свитера — того самого, красного — снова вернул её в тот день, когда Дракула впервые назвал её по имени.

— Я так боялась, — сказала она.

— Чего?

— Что не смогу. Что слова будут фальшивыми. Что я не заслуживаю писать о нём. Кто я такая, чтобы судить о его жизни?

— А теперь?

— А теперь я знаю, что он простил бы меня. Даже если бы я ошиблась. Он был таким.

Джулиан поцеловал её в макушку, и она почувствовала, как его губы дрожат.

— Ты не ошиблась. Ты написала лучшее, что могла.

***

Элиссабет прочитала рукопись за один вечер.

Сидела в гостиной, листала страницы, иногда останавливалась, проводила пальцем по строчкам. Не плакала. Смотрела в одну точку долго, очень долго.

— Это правильно, — сказала она, закрывая последнюю страницу. — Он заслужил, чтобы о нём знали. Не как о чудовище. А как об отце.

— Вы тоже там есть, — тихо сказала Мишель. — Много где.

— Я знаю, — Элиссабет улыбнулась. — И я не против. Пусть помнят. Пусть знают, что даже проклятые могут выбирать.

Она вернула рукопись и добавила, глядя на луну за окном:

— Он бы гордился. И сказал бы, что это сентиментальная чушь. И ушёл бы курить. А потом вернулся бы и перечитал ещё раз. Втайне от всех.

***

Корвин читал два дня.

Он не торопился. Садился в кабинете после работы, надевал очки — те самые, старые, с царапинами на стёклах — и углублялся в страницы. Мишель видела свет в его окне далеко за полночь.

На третий день он, вместе с Элиссой, пришёл к ним сам.

Держал рукопись в руках, будто святыню. Подошёл к Мишель, молча обнял. Отстранился. Губы его дрожали.

— Спасибо, — сказал он. Голос сел.

— Корвин… — начала Мишель.

— Ты вернула его нам, — перебил он. — На бумаге. Навсегда.

А потом случилось то, чего никто не ожидал.

Корвин — всегда сдержанный, всегда спокойный, всегда «врач, который не имеет права разваливаться» — повернулся к Элиссабет, уткнулся лицом в её плечо и заплакал.

Тихо. Беззвучно. Плечи его вздрагивали, пальцы вцепились в её кофту.

Элиссабет не сказала ни слова. Просто обняла его, прижала к себе, погладила по голове — так, как гладят испуганного ребёнка.

— Ну, — прошептала она. — Ну, мой хороший. Всё прошло. Он там, где ему хорошо. А мы здесь. И мы справимся.

— Я так скучаю по нему, — выдохнул Корвин. — По этому старому ворчуну. По его сигаретам. По тому, как он забирал мою зажигалку и делал вид, что не замечает, как я злюсь.

— Я знаю, — Элиссабет поцеловала его в висок. — Я тоже скучаю.

— Он называл меня «дурак» и часто просил молчать. А я… я даже не успел сказать ему, что он был прав. Всегда.

— Он знал, — тихо сказала Мишель. — Дракула всегда знал, кто чего стоит. Он просто не умел говорить об этом. Но он видел.

Корвин поднял голову. Глаза его были красными, но он уже не прятал слёз.

— Спасибо, — повторил он.

Элиссабет вытерла его щёки ладонью и улыбнулась той улыбкой, от которой даже спустя полтора века у Корвина всё ещё перехватывало дыхание.

— Пойдёмте, — сказала она. — Заварим чай. Имбирный. Он любил его, хоть и ворчал.

Корвин кивнул. Взял её за руку. И они пошли вперёд — двое, пережившие столько, что хватило бы на десять жизней.

***

Джулиан читал главу про Дракулу последним.

Он закрылся в спальне, сел на край кровати, поправил лампу. Мишель не мешала. Сидела на крыльце, смотрела на озеро и ждала.

Через час он вышел. Глаза его были красными, но сухими.

— Ну? — спросила Мишель.

— Он бы сказал, что это слишком сентиментально, — голос Джулиана дрогнул. — А потом спросил бы, почему я до сих пор не заказал десять экземпляров. Для всех.

Мишель рассмеялась — тихо, сквозь слёзы.

— Закажу.

— Я знаю.

Он сел рядом, взял её за руку. И они долго молчали, глядя на воду.

Вечером того же дня Мишель переписала посвящение на титульном листе.

Убрала то, что написала в начале. Долго смотрела на пустую строчку. Потом вывела:

«Тем, кто остался в тумане. Чтобы мы увидели свет.»

Джулиан прочитал, вернул ей. Молчал. Потом усмехнулся.

— Знаешь, что он бы сказал?

— Что?

— Сказал бы: «Не ной, Грэйвальд». А потом спросил бы, сколько экземпляров подарить Кайлену.

Мишель рассмеялась сквозь слёзы. Смех вышел хриплым, но настоящим.

— Три. Ему, тебе и себе.

— Мало. Элиссабет тоже захочет.

— И Корвин.

— И мама.

— И мои родители.

Они переглянулись. В глазах друг друга увидели одно и то же: надежду. И боль, которая уже не резала, а просто была — частью их, как шрам, который напоминает, что ты выжил.

— Ладно, — сказала Мишель. — Пусть будет много. Пусть весь Нордвуд прочитает. Пусть знают.

Ночью они сидели на крыльце.

Луна висела над озером — бледная, спокойная, без тумана. Вода была чёрной и гладкой, как зеркало, в котором отражались звёзды.

— Знаешь, — сказала Мишель, — я думала, что после этой книги у меня не останется слов. Что я высказала всё. До капли.

— А теперь?

Она помолчала, глядя на отражение луны. Ветер шевелил её волосы, и Джулиан подумал, что она похожа на ту девушку из библиотеки — ту, что сказала: «Не бойся своих страхов». Только теперь она не боялась ничего.

— А теперь я чувствую, что они только начинаются. Слова. История. Всё только начинается.

Джулиан сжал её руку. Не говорил ничего. Просто был рядом.

Она положила голову ему на плечо, закрыла глаза. Дом за их спинами светился тёплым жёлтым светом. Где-то внутри потрескивали дрова в камине.

Где-то там, на той стороне озера, подул ветер чуть теплее обычного. Или просто показалось.

Мишель улыбнулась, сжимая рукопись.

— Кажется, он нас слышит.

— Уверен, — согласился Джулиан.

Они сидели в тишине до самого утра.

Не говорили ни слова. Не нужно было.

Всё уже сказано.

Но где-то там, в темноте, на границе леса и пустоши, ветер качнул ветки старой сосны. Или не ветер.

Дракула бы усмехнулся. Сказал бы что-нибудь колкое про сентиментальность.

А потом забрал бы самый красивый цветок для Кайлена.

И исчез до следующего раза.

Эпилог. Там, где кончается туман.

Город менялся медленно, но необратимо.

Поначалу перемены были едва заметны — как первые проталины в снегу, как робкий луч, пробившийся сквозь тяжёлые шторы. Люди, которые всю жизнь боялись выглянуть за порог после заката, теперь задерживались на улицах до темноты. Сперва на минуту, потом на десять, потом на час. Они словно заново учились дышать вечерним воздухом — холодным, чистым, пахнущим хвоей и озером. В их глазах, когда-то затравленных и усталых, появилось что-то новое. Любопытство? Надежда? Пожалуй, и то и другое, смешанное с осторожной, ещё не до конца осознанной радостью.

На центральной площади открылась первая кофейня — с большими окнами и столиками прямо на улице. Её держала немолодая пара, переехавшая в Нордвуд откуда-то с юга. Они сами варили кофе, сами пекли булочки с корицей, и запах выпечки по утрам плыл через всю площадь, смешиваясь с туманом, который теперь уже не пугал, а казался просто частью пейзажа. Местные приходили сюда не столько ради кофе, сколько ради возможности посидеть на виду, на свету, не оглядываясь через плечо. Говорили о погоде, о книгах, о планах на будущее — и в этих разговорах не было больше страха.

В лазарете Сальваторе тоже стало спокойнее. Пациенты приходили днём, записывались заранее, ждали своей очереди в чистом светлом коридоре. Белая плазма больше не была тайной — Корвин обучил нескольких помощников, и теперь лечение получали все, кому оно требовалось, без лишних вопросов и без оглядки на прошлое. Сам Корвин наконец-то высыпался: ночные вызовы случались всё реже, а те, что ещё оставались, были скорее привычкой, чем необходимостью. Иногда он просыпался посреди ночи просто по инерции, лежал в темноте, прислушиваясь к дыханию спящей рядом Элиссабет, и думал, что тишина — это, оказывается, не пустота, а совсем наоборот.

А ещё в городе появилась книга.

«Хроники Нордвуда» — те самые, переписанные Мишель за долгие месяцы работы при свете лампы, с черновиками, разбросанными по всему столу, с перечёркнутыми строками и пятнами от чая на полях. Она издала их небольшим тиражом на деньги, которые удалось скопить, и книги разошлись по рукам за одну неделю. Их читали на улицах, в кофейне, дома при свете ламп, в лазарете, пока ждали приёма. Читали и перечитывали, загибали страницы, делились друг с другом зачитанными экземплярами.

— Это правда? — спрашивали иногда Мишель.

Она не отвечала. Только смотрела на них мягким, чуть усталым взглядом и улыбалась уголками губ.

— Читайте, — говорила она. — Каждый решит сам.

И они читали. О вампирах, которые не хотели убивать. О докторе, лечившем белой плазмой. О маленьком мальчике, который тридцать лет не взрослел, но сумел сохранить сердце чище, чем у многих взрослых. И особенно о том, кто остался в тумане, чтобы все остальные увидели свет.

Про то, как он купил свитер замёрзшему мальчишке, не сказав ни слова, — просто сунул свёрток в руки и ушёл, не дожидаясь благодарности. Про то, как держал на руках приёмного сына — неловко, неумело, но с такой осторожностью, будто держал хрустальный шар, внутри которого горел огонь. Про то, как сказал: «Не учи. Я сам решаю, когда уходить», — и в этих словах было не упрямство, а спокойная, глубокая уверенность человека, который прожил достаточно, чтобы знать цену решениям.

Люди плакали над этими страницами — не от жалости, а от того, что наконец-то узнали правду. Ту правду, которую город прятал от самого себя десятилетиями.

***

Со временем Мишель решилась открыть библиотеку.

Мысль эта зрела в ней долго. Она долго присматривалась к старому пустующему дому в центре Нордвуда — двухэтажному, с облупившейся краской на ставнях и заросшим палисадником. Заходила внутрь одна, когда никто не видел, стояла в тишине, трогала холодные стены, смотрела, как пылинки танцуют в полосах солнечного света, пробивающегося сквозь грязные окна. Полы скрипели под ногами, пахло старой древесиной и чем-то ещё — может быть, временем. Она закрывала глаза и представляла: вот здесь будут стеллажи, здесь — детский уголок, здесь — кресло у окна, где можно будет читать долгими зимними вечерами. «Здесь», — думала она, и сердце билось чаще.

А потом пошла к Корвину.

Тот сидел в своём кабинете, разбирал бумаги и, как всегда, выглядел так, будто работал уже третьи сутки без сна. Мишель остановилась на пороге, перевела дыхание, и он сразу всё понял по её лицу. Корвин вообще умел читать людей без слов — врачебная привычка.

— Мне нужна помощь, — сказала она. — Небольшая. На стеллажи и первые книги. Я верну, обещаю.

Он выслушал молча, не перебивая. Потом открыл ящик стола, достал конверт — не толстый, но и не пустой — и протянул ей.

— Ты уверена?

— Уверена, — она взяла конверт, чувствуя его тяжесть в ладони. — Лазарет лечит тело. А это… это будет лечить душу.

Корвин кивнул, и в его усталых глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. Он ничего не сказал, но Мишель знала: он понял. Как понимал всегда.

Так в Нордвуде появилась библиотека.

Белые стены, высокие окна, книжные шкафы от пола до потолка. В углу — кресло, как у Элиссабет: продавленное, с потёртой обивкой, пахнущее старым деревом и воском, бесконечно уютное. Мишель сама расставляла книги на полках, сама вытирала пыль, сама вешала табличку на дверь: «Открыто». Руки дрожали от волнения и радости.

На открытии собралось много народу — больше, чем она ожидала. Пришли те, кто уже прочитал «Хроники», и те, кто только слышал о них. Пришли дети, которым было просто любопытно. Мишель встала у дверей и сказала просто, без пафоса:

— Здесь будут не только «Хроники». Здесь будут все книги, которые помогут нам помнить.

— Помнить что? — спросил кто-то из толпы.

— Что даже в самой тёмной ночи можно найти свет.

Библиотека быстро стала местом, куда люди приходили не только за книгами. Сюда заходили посидеть в тишине, полистать страницы, послушать, как Мишель читает вслух. Она всегда любила возиться с детьми и теперь подолгу читала для Кайлена, для Шарлотты и Элиана, для всех, кто хотел слушать. Голос у неё был тихий, но ясный, и в нём было то спокойствие, которое приходит только после долгого пути через боль.

Кайлен часто засыпал прямо там — на маленьком диванчике в углу, свернувшись калачиком и прижимая к груди игрушечную летучую мышь. Мишель накрывала его пледом, поправляла подушку и продолжала читать уже тише, почти шёпотом, чтобы не разбудить. Иногда ей казалось, что во сне он улыбается — будто видит кого-то знакомого. Кого-то, кто когда-то давно купил ему свитер и ничего не сказал.

Джулиан тоже нашёл здесь дело.

— Зачем тебе куда-то ходить? — сказала Мишель однажды. — Библиотека большая. Места хватит на всех.

— Ты предлагаешь…

— Вести кружок. Для детей. Прямо здесь.

Он задумался — ненадолго, буквально на несколько секунд, — а потом кивнул. И в этом кивке было больше, чем согласие. В нём было принятие новой жизни.

Теперь по субботам в библиотеке собиралась детвора. Шарлотта и Элиан прибегали первыми, раскрасневшиеся от бега, с горящими глазами. Иногда приходили ребята из города — те, кому стало интересно, и те, кого родители отправляли «проветриться и почитать». Кайлен, если не спал, сидел на своём диванчике, поджав ноги, и внимательно слушал, прижимая к себе игрушечную мышь. Джулиан читал им не только «Хроники», но и старые сказки, легенды Севера, истории про дальние страны, про моря и горы. А когда дети просили — рассказывал про того, кто умел молчать так, что его молчание говорило громче любых слов.

— Он был страшный? — спросила однажды маленькая девочка с косичками.

— Нет, — ответил Джулиан, подумав. — Он был… сложный. Но добрый. По-настоящему добрый, хотя сам бы никогда в этом не признался.

Дети слушали, затаив дыхание.

Мишель смотрела на всё это из своего угла — с чашкой остывшего чая и рукописью новой книги на коленях — и думала, что счастье — это, наверное, когда в библиотеке по субботам шумят дети. Когда жизнь продолжается. Когда каждый новый день приносит что-то хорошее, пусть даже совсем маленькое.

***

Идея поставить памятник пришла не от Сальваторе.

Она родилась в городе сама собой, как рождаются самые важные вещи — из общего молчаливого согласия, из потребности, которую никто не высказывал вслух, но все ощущали одинаково остро.

Однажды на пороге особняка собрались жители. Те, кто когда-то не верил. Те, кто кричал на площади, что вампиров не существует. Те, кто плакал, читая «Хроники». Те, кто просто хотел сказать спасибо — хотя бы запоздалое, хотя бы в камне.

Молодой мужчина лет двадцати пяти — тот самый, что когда-то громче всех кричал на площади, требуя «прекратить эти сказки», — стоял в первых рядах. Лицо его, обычно насмешливое, сейчас было непривычно растерянным. В руках он держал книгу Мишель — зачитанную до дыр, с загнутыми уголками и выцветшим переплётом.

— Мы тут прочитали, — начал он глухо, откашлявшись. — Всю правду узнали. И решили. Нам нужно место, где можно… ну, вспомнить. Побыть. Помолчать. Понимаете?

Корвин, стоявший на крыльце, переглянулся с Элиссабет. Та молча смотрела на толпу, и в её глазах, обычно спокойных, сейчас блестели слёзы.

— И что вы предлагаете? — спросил Корвин, хотя уже догадывался.

— Камень, — ответила старушка из толпы. Голос у неё был тихий, но твёрдый. — Простой камень. У леса. Без лишнего пафоса. Он бы не хотел, чтобы из него делали героя. Он вообще не любил, когда на него смотрят.

— А кем он был для вас? — спросил кто-то из задних рядов.

Элиссабет помолчала. Обвела взглядом Корвина, Кайлена, прижавшегося к её юбке, Джулиана, стоявшего чуть поодаль с опущенной головой, Мишель, застывшую на ступеньках с рукописью в руках.

— Другом, — сказала она наконец. — Старым, лучшим, добрым другом. Хотя он бы и слова такого не выговорил вслух. Подавился бы.

В толпе кто-то усмехнулся сквозь слёзы. Кто-то вытер глаза рукавом.

И работа закипела.

Камень нашли у леса — серый, замшелый, огромный, вросший в землю, будто ждал этого много лет. Будто сама земля знала, что он здесь понадобится. Молодой мужчина — бывший скептик — обтесал его сам. Работал неделю, никого не подпуская, молча и сосредоточенно. Убрал лишнее, оставил только главное — простую, суровую форму, в которой читалась вечность. На камне не выбили имени — только луну. Полную, с едва намеченными тенями, такую, какой она светила над Нордвудом в самые тёмные ночи.

В день, когда камень установили на поляне у кромки леса, пришёл почти весь город. Стояли молча, слушали, как ветер шумит в кронах. Корвин сказал несколько слов — простых, без красивостей, про долг, про честь, про то, что настоящая тьма не в крови и не в прошлом, а в нежелании видеть правду. Элиссабет стояла рядом с ним и держала его за руку — крепко, до побелевших костяшек.

А потом, когда толпа начала расходиться, Корвин подошёл к камню последним.

Он остановился, глядя на вырезанную луну. Тени от ветвей скользили по серой поверхности, и на мгновение ему показалось, что луна на камне дрогнула, будто живая. Он сунул руку в карман и достал старую, потёртую зажигалку — ту самую, которую Дракула вечно у него забирал, ворча что-то про «сентиментальную ерунду». Корвин покрутил её в пальцах, чувствуя холод металла, и осторожно положил на плоскую вершину камня. Не сказал ни слова. Просто постоял, глядя, как заходящее солнце зажигает блики на потёртом корпусе.

Элиссабет подошла сзади, положила руку ему на плечо.

— Он бы усмехнулся, — тихо сказала она.

— Знаю.

— И сказал бы, что это чушь.

— Знаю.

— И убрал бы зажигалку в карман.

Корвин чуть улыбнулся — одними уголками губ.

— Пусть лежит. Ему нужнее.

Они постояли ещё немного, глядя на камень и на лес за ним — тёмный, тихий, но больше не пугающий. Потом развернулись и медленно пошли домой, держась за руки.

А зажигалка осталась лежать на камне. И никто её не тронул. Даже спустя годы она будет лежать там, покрываясь патиной, но не теряя своего молчаливого значения.

Однажды глубокой ночью Джулиан и Мишель сидели у этого камня.

Они пришли сюда не специально — просто гуляли по вечернему Нордвуду, разговаривали о будущем, о прошлом, о книгах, которые ещё не написаны, и ноги сами привели их на знакомую поляну.

Луна стояла высоко — полная, белая, заливая всё вокруг серебряным светом, чистым и холодным. Озеро замерло, превратившись в огромное зеркало, в котором отражалось небо со всеми его звёздами. Лес молчал, только где-то далеко ухал филин — размеренно, как маятник старых часов. Они сидели, привалившись спинами к холодному камню, и молчали. Руки переплетены. Дыхание одно на двоих. И в этом молчании было больше слов, чем можно высказать за целую жизнь.

— Люблю тебя, — тихо сказал Джулиан.

— Знаю, — ответила Мишель.

Он улыбнулся. Она улыбнулась в ответ.

И тут из темноты, от кромки леса, бесшумно вышли два кота.

Маленький — чёрный, с янтарными глазами, лёгкий, как комочек тьмы, как сгусток ночного воздуха, принявший форму зверя. Подбежал к Мишель, потёрся о её ногу, громко замурлыкал — звук низкий, вибрирующий, удивительно громкий для такого крошечного существа — и замер рядом, глядя на луну.

Следом, чуть поодаль, появился старый. Такой же чёрный, но с белыми пятнами на морде, словно припорошённый инеем. Одной лапы у него не было — только культя, затянувшаяся тёмной кожей. Он подошёл к Джулиану медленно, с достоинством, посмотрел долгим, внимательным взглядом, в котором читалось что-то древнее, почти человеческое — и лёг рядом, тяжело вздохнув и положив голову ему на колено.

Они не брали котов на руки. Не звали с собой. Просто сидели рядом — в тишине, под луной, у холодного камня. Четверо существ, соединённых чем-то большим, чем слова. Чем-то, что не нуждается в объяснениях.

Маленький кот вдруг перестал мурлыкать и посмотрел прямо на Мишель. В его янтарных глазах отражалась луна — и что-то ещё. Какое-то тепло, которое не объяснить словами. Какое-то обещание, которое не произносят вслух.

Мишель мягко, почти невесомо положила руку на живот.

— Знаешь, — прошептала она, и голос её дрогнул.

— Что?

— Мне кажется… что-то начинается.

Джулиан не спросил, что именно. Только сжал её руку крепче, и в этом пожатии было всё: страх, надежда, любовь, готовность. Готовность к тому, что грядёт.

А коты посидели ещё немного — и ушли в лес. Сначала старый, неторопливо, чуть прихрамывая, но с тем же королевским достоинством, с каким явился. Потом маленький — он оглянулся на Мишель, задержал взгляд на мгновение дольше, чем нужно, будто хотел запомнить, будто хотел что-то сказать — и скрылся в темноте. Ветки сомкнулись за ними, и поляна снова опустела.

— Как ты думаешь, они вернутся? — спросил Джулиан.

— Не знаю, — ответила Мишель. — Может быть. А может, они просто заглянули.

Она улыбнулась — тихо, светло, как улыбаются люди, которые поняли что-то важное.

И луна светила над ними — чистая, белая, без тумана.

Где-то глубоко внутри Мишель, там, где начинается новая жизнь, что-то едва уловимо дрогнуло. Ещё не удар сердца — пока только обещание. Но обещание тёплое, живое, настоящее. Как первый росток, пробившийся сквозь землю после долгой зимы. Как свет, который всегда приходит после самой тёмной ночи.

Тумана больше не было.

Ни над озером, ни над лесом, ни над городом. Только луна. Только звёзды. Только тишина — спокойная, умиротворённая, наполненная всем, что случилось, и всем, что ещё случится.

Где-то вдалеке, на центральной площади, погасли огни кофейни. В лазарете Сальваторе последний пациент поблагодарил доктора и вышел в ночь, не боясь теней. В библиотеке на столе осталась лежать раскрытая книга, и лунный свет падал на её страницы, высвечивая слова: «…и он ушёл в туман, чтобы остальные увидели свет».

А на поляне у леса, на холодном сером камне, лежала старая зажигалка — и тёплый ветер, прилетевший с озера, осторожно гладил вырезанную луну.