Сергей Орлов, Чичерин Ярослав

Хроники Менталиста - 4

Глава 1. Тепло среди метели

Кофе в моей чашке был почти чёрным — крепким, горьким, с лёгким ореховым послевкусием, которое оставалось на языке даже после глотка. Я медленно вращал фарфоровую чашку в руках, наблюдая, как на поверхности напитка дрожат блики от настольной лампы.

И всё-таки странная штука этот кофе. Раньше, в столичных трущобах, я его никогда не пил. Там мы баловались другими напитками: к примеру, дешёвым чаем из пакетиков, иногда горячей водой с сахаром, если совсем туго. Кофе был роскошью, недоступной для таких, как мы.

Теперь же, когда финансы позволяли, я по-настоящему распробовал этот напиток. Понял, почему богачи готовы платить бешеные деньги за правильно обжаренные зёрна и профессионально приготовленный эспрессо. В кофе была своя магия — не та, что течёт по венам Одарённых, а другая, более простая и понятная. Магия бодрости, концентрации и того короткого момента передышки, когда можно просто сидеть, пить и думать.

Правда, я старался не злоупотреблять. Боялся привыкнуть. Это была одна из тех истин, что выучиваешь с возрастом — всё, к чему ты привыкаешь, перестаёт приносить удовольствие. Сначала кофе кажется чудом, потом — необходимостью, а потом ты уже не можешь без него проснуться. И магия исчезает, оставляя только зависимость.

Я сидел в углу небольшого кафе «У Софьи» — одного из тех мест, что балансировали на грани между приличием и доступностью. Не настолько дорогого, чтобы туда ходила исключительно знать, но и не настолько дешёвого, чтобы там кормились портовые грузчики. Золотая середина, идеальная для того, чтобы не привлекать лишнего внимания.

Кафе было уютным — деревянные панели на стенах, мягкий свет ламп под бронзовыми абажурами, запах свежей выпечки, смешанный с ароматом кофе. За стойкой работала пожилая женщина с добрым, усталым лицом — наверное, та самая Софья, чьим именем названо заведение. Несколько столиков были заняты — пара студентов, склонившихся над учебниками, одинокий мужчина средних лет с газетой, молодая пара, тихо переговаривающаяся в дальнем углу.

Вечер подкрадывался незаметно. За окнами уже сгущались сумерки, превращая улицу в размытое пятно жёлтых фонарей и тёмных силуэтов. Снег, начавшийся утром, к вечеру превратился в мелкую морось — такую противную, что промокаешь насквозь, даже толком не заметив. Прохожие спешили по своим делам, кутаясь в воротники и зонты, их фигуры мелькали за запотевшим стеклом как призраки.

Я сделал ещё глоток, чувствуя, как горечь кофе растекается по языку. Мысли снова и снова возвращались к сегодняшней встрече в зимнем саду «Золотого льва». Никонов и Корсаков, сидящие рядом, будто лучшие друзья. Их договор. Их ставка. И я посередине, словно разменная монета в игре, правил которой до конца не понимал.

Бой насмерть. Даже сейчас, несколько часов спустя, эти слова звучали нереально. Словно я услышал их не наяву, а в каком-то кошмарном сне. Но это была реальность — через два дня я должен был выйти на ринг против Вихря, и один из нас не должен был с него сойти.

Я потёр переносицу, отгоняя наплывающую усталость. Нужен был план. Чёткий, продуманный план, который позволит вытащить Кристи и выбраться из этого дерьма живым. Шакал мог стать тем самым фактором, который изменит расклад. Если, конечно, Мышонок его нашёл…

Лёгкий стук в стекло вырвал меня из размышлений.

Я поднял глаза и увидел за окном знакомую рожицу — щербатая улыбка, взлохмаченные волосы, торчащие из-под потрёпанной кепки, и глаза, сияющие от восторга. Мышонок. Судя по довольной физиономии пацана, дело было сделано.

Я улыбнулся и помахал ему рукой, жестом приглашая зайти внутрь. Лучше обсудить всё в тепле, чем стоять на морозе. К тому же, пацан явно промёрз — его щёки были красными от холода, а нос походил на маленькую морковку.

Мышонок кивнул и исчез из поля зрения. Через несколько секунд дверь кафе открылась с мелодичным звоном колокольчика, и внутрь ворвался холодный воздух вместе с маленькой фигуркой в изношенной куртке и рваных кедах.

Эффект был мгновенным.

Один из сотрудников, молодой парень лет двадцати пяти, в белой рубашке и чёрном жилете, резко обернулся и уставился на Мышонка с таким выражением лица, будто в заведение зашла крыса. Причём не метафорическая, а самая настоящая, с хвостом.

— Эй! — рявкнул он. — Ты куда прёшься?!

Мышонок остановился на пороге, его улыбка померкла. Он инстинктивно съёжился, готовый в любой момент рвануть обратно на улицу.

— Я… к другу, — пробормотал он, указывая в мою сторону.

— К другу? — сотрудник презрительно хмыкнул, окидывая мальчишку взглядом с головы до ног. — У нас приличное заведение, а не ночлежка для оборванцев. Вон отсюда, пока я полицию не позвал!

Он сделал шаг к Мышонку, явно намереваясь вытолкать его за дверь. Пацан отступил, его глаза метнулись ко мне — в них читались извинение и готовность убежать, лишь бы не создавать проблем.

Но я не собирался этого допускать.

— Стой, — произнёс я негромко, но достаточно чётко, чтобы мой голос долетел до стойки.

Сотрудник обернулся, наши взгляды встретились, и я увидел, как на его лице отразились удивление и раздражение.

— Извините, господин, но мы не можем позволить…

— Он со мной, — перебил я, не повышая голоса.

В этих трёх словах было столько холодной уверенности, что сотрудник осёкся на полуслове. Я не угрожал, не кричал — просто констатировал факт. Но в моём тоне явно читалось, что любые возражения будут восприняты крайне негативно.

Сотрудник замялся, явно прикидывая, стоит ли спорить. Его взгляд метнулся к старушке за стойкой, ищу поддержки, но пожилая женщина лишь неопределённо пожала плечами, давая понять, что это его проблема.

— Но, господин, — он попытался взять другим тоном, более уважительным, — у нас правила заведения…

Я достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, демонстративно медленно открыл его и выложил на стол несколько хрустящих купюр. Они легли веером, и даже при тусклом свете ламп было видно их номинал.

Эффект превзошёл все ожидания.

Сотрудник замер, глядя на деньги так, будто увидел святое причастие. Его лицо прошло через несколько стадий — от возмущения к изумлению, от изумления к жадности, от жадности к подобострастию. И это всего за пару секунд. Потрясающая метаморфоза.

— Я… — начал он, но голос предательски дрогнул.

— Мальчик голоден, — сказал я ровным тоном, указывая на Мышонка, который всё ещё стоял у двери, не веря происходящему. — Принесите ему завтрак. Яичницу с беконом. И яблочный сок.

Я сделал паузу, глядя сотруднику прямо в глаза:

— И, возможно, вам стоит извиниться перед моим гостем. Он пришёл по моему приглашению.

Последняя фраза прозвучала как приговор. Сотрудник побледнел, понимая, что перегнул палку. Он резко кивнул, развернулся к Мышонку и выдавил из себя нечто вроде извинения:

— Прошу прощения… молодой человек. Я не знал, что вы… в общем, добро пожаловать.

Слова прозвучали натянуто, но искренне. По крайней мере, настолько искренне, насколько может звучать извинение, выбитое деньгами и страхом.

Мышонок стоял, моргая в изумлении. Его рот слегка приоткрылся, а глаза округлились. Наверное, впервые в жизни кто-то извинялся перед ним, а не гнал прочь как надоедливую муху.

— Ну, проходи же, — я указал на свободный стул напротив. — Замёрз небось.

Мышонок медленно, будто боясь, что всё это иллюзия, подошёл к столику и осторожно опустился на стул. Он сидел на самом краешке, готовый в любой момент спрыгнуть и убежать. Его взгляд метался между мной, сотрудником и дверью — инстинкты уличного волчонка не давали расслабиться даже здесь, в тепле и безопасности.

Сотрудник быстро исчез за стойкой, и вскоре оттуда донеслось шипение масла на сковородке и аппетитный запах жарящегося бекона. Софья сама взялась за приготовление, явно решив, что лучше не доверять такое важное дело своему нерадивому помощнику.

— Спасибо, — тихо пробормотал Мышонок, всё ещё не веря в происходящее. — Мне никогда ещё… то есть, обычно меня просто…

— Гонят, — закончил я за него. — Знаю. Сам через это не раз проходил.

Он с удивлением на меня посмотрел, будто внезапно понял, что перед ним сидел не просто богатый человек в дорогом пиджаке, а кто-то, кто когда-то был таким же, как он. Кто знал, что значит стоять на пороге тёплого заведения, вдыхая запах еды и понимая, что тебе там не место.

Пауза затянулась, но она была комфортной. Я допивал остатки кофе, наблюдая, как Мышонок постепенно расслабляется. Его взгляд всё ещё метался по кафе, отмечая выходы, оценивая других посетителей, но плечи уже не были так напряжены.

Старушка лично принесла тарелку — огромную порцию яичницы с хрустящим беконом, золотистыми тостами и свежими помидорами. Рядом она поставила высокий стакан яблочного сока, в котором плавала трубочка.

— Приятного аппетита, милый, — сказала она мальчишке с доброй улыбкой, и в её голосе не было ни капли того презрения, что звучал в словах сотрудника.

Мышонок неловко поблагодарил и уставился на тарелку с таким выражением, будто увидел сокровище. Его пальцы задрожали, когда он взял вилку. На секунду он замер, словно не зная, с чего начать, а потом набросился на еду с голодной жадностью уличного пса.

Я отвернулся, давая ему возможность есть, не чувствуя на себе взгляда. По себе знаю, каково это — есть на глазах у того, кто никогда не знал настоящего голода.

Через окно я наблюдал за улицей. Снег усилился, превращаясь в настоящую метель. Редкие прохожие спешили укрыться от непогоды, согнувшись под порывами ветра. Город погружался в зимнюю ночь, и в этой ночи я был всего лишь одной из тысяч фигур, пытающихся согреться в свете тёплых окон.

Звук ножа и вилки, царапающих по тарелке, постепенно стих. Я поднял глаза и увидел, что Мышонок доел. Его тарелка была идеально чистой — он вытер последние крошки и капли желтка кусочком тоста. Пацан откинулся на спинку стула, довольно вздохнул и впервые за всё время по-настоящему расслабился.

— Вкусно было? — спросил я с лёгкой улыбкой.

— Лучшая еда в моей жизни, — искренне ответил Мышонок.

Я кивнул, понимая это чувство. Помнил свой первый нормальный ужин после недель голодания в трущобах — казалось, что вкуснее ничего на свете не бывает.

— Ну что, — я наклонился вперёд, понизив голос, — выполнил задание?

Мышонок мгновенно преобразился. Довольная сытость сменилась деловитостью. Он оглянулся по сторонам, убеждаясь, что никто не подслушивает, затем полез во внутренний карман своей потрёпанной куртки.

Его движения были быстрыми, отточенными — именно так воры достают краденое, чтобы никто не заметил. Я почувствовал, как под столом его рука коснулась моей, и в моих пальцах оказался сложенный листок бумаги.

Я незаметно спрятал записку в ладони, продолжая улыбаться Мышонку, будто мы просто болтали о чём-то несущественном. Только когда был уверен, что никто не смотрит в нашу сторону, я развернул листок под столом и быстро пробежал глазами по содержимому.

Почерк был корявым, буквы — неровными, но смысл читался чётко:

«Завтра. Полночь. Старый причал № 7. Приходи один. Шакал.»

Коротко, ясно и без лишних слов. Я сложил записку и спрятал её во внутренний карман пиджака.

— Хорошая работа, — сказал я Мышонку, встречаясь с ним взглядом. — Очень хорошая.

Пацан расплылся в довольной улыбке, обнажив щербатые зубы.

— Я же говорил, что найду, — он гордо выпятил тощую грудь. — Было непросто, пришлось поспрашивать в разных местах. Но я нашёл одного типа, который знает, как связаться с твоим Шакалом. Передал послание, и он… ну, ты видишь.

Я кивнул, испытывая смесь облегчения и нового напряжения. Шакал нашёлся — уже хорошо. Правда в прошлом встречи на причалах не заканчивались для меня ничем хорошим. Впрочем, у меня не было выбора. Если Шакал — единственный, кто может помочь, придётся рискнуть.

— Кстати, — я откинулся на спинку стула, изображая праздное любопытство, — сколько вас в банде? Детей, я имею в виду.

Мышонок на секунду задумался, явно прикидывая, стоит ли раскрывать такую информацию. Но деньги, тёплое кафе и сытный желудок явно сделали своё дело.

— Десять, — ответил он. — Ну, точнее девять плюс я. Мы держимся вместе, помогаем друг другу. Так легче выживать.

Десять. Десять голодных пацанят, снующих по улицам в поисках еды, тепла и хоть какого-то шанса дожить до следующего дня. Я вспомнил себя в их возрасте и почувствовал что-то тяжёлое в груди — не жалость, нет. Скорее узнавание. Эти дети были мной, только без везения встретить на своём пути Гаррета и не получить шанс вырваться.

Я махнул рукой Софье, подзывая её к столику.

— Да, молодой человек? — она подошла с улыбкой, вытирая руки о фартук.

— Хочу сделать заказ на вынос, — сказал я. — Всё, что есть в меню. По одной порции каждого блюда.

Старушка удивлённо приподняла бровь:

— Всё меню, говорите? Это… довольно много еды, молодой человек.

— Знаю, — кивнул я. — Соберите в коробки, чтобы удобно было нести. И упакуйте как следует — не хочу, чтобы всё растряслось по дороге.

Я достал бумажник и выложил на стол пачку купюр — больше, чем стоила вся еда в меню. Софья посмотрела на деньги, потом на меня, потом на Мышонка, который сидел с открытым ртом.

— Вы… серьёзно? — только и смог выдавить пацан.

— Серьёзнее некуда, — я улыбнулся. — Угостишь своих друзей. Пусть хоть один вечер поедят нормально.

Мышонок молчал, глядя на меня так, будто я был каким-то святым, спустившимся с небес. В его глазах блестели слёзы, которые он отчаянно пытался сдержать. Дети с улицы учатся не плакать — слёзы воспринимаются как слабость, а слабость на улице равна смерти.

— Я… я не знаю, что сказать, — пробормотал он, голос дрогнул.

— Тогда ничего не говори, — я положил руку ему на плечо. — Просто иди и накорми своих друзей.

Старушка уже скрылась на кухне, и оттуда доносились звуки активной готовки. Сотрудник, который раньше пытался выгнать Мышонка, теперь суетился, доставая коробки и пакеты. Его лицо выражало смесь стыда и угодливости — явно понял, какую ошибку чуть не совершил.

Мы же с Мышонком сидели в молчании, но оно не было неловким. Я допивал уже остывший кофе, а пацан разглядывал свои руки, явно переваривая случившееся. За окном продолжала бушевать метель, но здесь, в тёплом кафе, было уютно и спокойно.

Минут через пятнадцать Софья вернулась с несколькими огромными пакетами, набитыми коробками. Она расставила их на столе один за другим — целых пять пакетов, каждый размером с небольшой чемодан. Запах шёл такой, что слюнки текли даже у меня, хотя я не был голоден.

— Всё готово, — сказала она, отирая руки о фартук. — Положила туда супы, вторые блюда, десерты и выпечку. И ещё термос с горячим чаем добавила от себя. Пусть детишки согреются.

Её глаза блестели, когда она смотрела на Мышонка. Похоже, она догадалась, для кого всё это предназначалось, и одобряла мой поступок.

— Спасибо, — искренне сказал я ей.

Мышонок уставился на гору пакетов с нескрываемым восторгом, но затем его лицо вытянулось. Он явно прикидывал, как унести всё это богатство, и понимал, что задача невыполнимая. Даже два пакета были бы для его тощих рук тяжеловаты, а тут целых пять.

— Эй, парень, — окликнул я сотрудника, который всё это время старательно делал вид, что занят своими делами. — Подойди-ка.

Парень нервно сглотнул и приблизился к нашему столику, держась настороженно.

— Да, господин?

— Видишь эти пакеты? — я указал на гору еды. — Мальчик один не унесёт. Проводишь его до места, поможешь донести. За это получишь… — я достал бумажник и отсчитал несколько купюр, — сто рублей. Согласен?

Сто рублей за каких-то полчаса работы были большими деньгами. Я видел, как в его глазах вспыхнула жадность, борющаяся с нежеланием тащиться на мороз с кучей пакетов в компании оборванца.

— Я… ну… — он замялся, переминаясь с ноги на ногу.

— Сто пятьдесят, — добавил я ещё несколько купюр. — И не бойся, там тебя никто не тронет. Даю слово.

Жадность победила.

— Хорошо, господин, — кивнул он со вздохом. — Только дайте мне сбегать за курткой. Я быстро.

Он поспешил к служебному помещению за стойкой, и я перевёл взгляд на Мышонка. Пацан смотрел вслед сотруднику, и в его глазах плясал нездоровый блеск — тот самый, что я видел сотни раз на улицах трущоб. Блеск хищника, увидевшего лёгкую добычу.

Я сразу понял, о чём он думал. Тёмный переулок, несколько ловких движений — и сотрудник вернётся без куртки, без денег, а может, ещё и с парой синяков для полноты картины. Он явно собирался отыграться за своё унижение.

— Даже не думай, — негромко, но твёрдо произнёс я.

Мышонок вздрогнул и виноватым взглядом уставился на меня.

— О чём ты… ?

— Ты отлично знаешь, о чём, — перебил я, наклонившись ближе. — Вижу по твоим глазам. Думаешь отыграться на нём за то, что, а главное КАК, он тебя выгонял?

Пацан упрямо поджал губы, не отрицая.

— Он козёл. Заслужил.

— Может быть, — согласился я. — Но я дал ему слово, что с ним ничего не случится. А своё слово я всегда держу. Понял?

Мышонок нахмурился, явно не понимая логики. Зачем защищать того, кто вёл себя как последний мудак?

— Если ты или твои ребята его тронете, — продолжил я, не повышая голоса, но вкладывая в слова сталь, — мне придётся вас проучить. И это вам совсем не понравится. Как и мне.

В моём тоне не было ни злости, ни раздражения. Только холодная уверенность человека, который не бросает слов на ветер.

Мышонок несколько секунд буравил меня взглядом, пытаясь понять, блефую ли я. Но что-то в моих глазах убедило его, что нет. Он тяжело вздохнул и кивнул:

— Ладно. Мы его не тронем.

— Вот и славно, — я распрямился, доставая обещанную тысячу рублей. — За работу. Честно заработано.

Пацан взял деньги дрожащими руками и быстро спрятал их в потайной карман. В его глазах всё ещё читалось недовольство от упущенной возможности отомстить, но постепенно оно таяло.

Мышонок снова посмотрел на пакеты с едой, глубоко вдохнул их аромат — запах жареного мяса, свежего хлеба, сладкой выпечки. И несмотря на всё, его лицо снова осветилось детской, искренней улыбкой. Еда для друзей оказалась важнее мести.

— Ладно, — пробормотал он, уже веселее. — Может, ты и прав. Зачем портить такой классный вечер?

В этот момент вернулся сотрудник, натягивая потрёпанную куртку и явно готовясь к испытанию холодом. Он недовольно покосился на Мышонка, но промолчал — деньги есть деньги.

— Готов? — спросил я его.

— Готов, господин.

— Тогда помоги парню с пакетами. И проводи до места, куда он скажет.

Сотрудник кивнул, подхватил три пакета, оставив два поменьше Мышонку и они направились к выходу.

У самой двери пацан обернулся, посмотрел на меня и тихо произнес:

— Спасибо, Сокол, — произнёс он тихо. — Мы этого никогда не забудем.

И вышел в метель, прижимая к груди пакет с едой как величайшее сокровище.

Глава 2. Ювелирная работа

Седьмой причал встретил меня запахом гниющих водорослей, машинного масла и той особой портовой вони, которую не спутаешь ни с чем. Здесь, на самой окраине гавани, где причалы давно превратились в скелеты из ржавого металла и прогнивших досок, время словно остановилось лет тридцать назад. Фонари не работали — их давно разбили или украли. Единственным источником света была луна, пробивающаяся сквозь рваные облака и отражающаяся в чёрной маслянистой воде.

Я шёл по скрипучим доскам причала, чувствуя, как они прогибаются под ногами. Каждый шаг отдавался гулким эхом в пустоте ночного порта. Ветер с моря был холодным, колючим, он забивался под воротник куртки и пробирал до костей. Где-то вдали покачивались силуэты заброшенных судов — ржавые остовы, брошенные хозяевами и оставленные умирать в этой части гавани.

Идеальное место для встречи. Никаких свидетелей, никаких случайных прохожих. Только ты, твои собеседники и существенная вероятность, что из темноты внезапно появится кто-то третий с ножом или пистолетом. Последнее меня немного напрягало.

Я коснулся амулета под рубашкой, проверяя, что он на месте. Металл был тёплым — не раскалённым, как при активном использовании дара, но и не холодным. Словно тлеющий уголёк, готовый вспыхнуть в любой момент. Хорошо. Значит, мой внутренний радар работал нормально и пока не чуял особой опасности.

Хотя кому я вру? Опасность была повсюду. Я шёл на встречу с человеком, который в прошлом помогал мне, но сейчас наверняка жалел об этом. Шакал не был альтруистом. Он был контрабандистом, авантюристом и прагматиком до мозга костей. Всё, что он делал, имело свою цену. И я понятия не имел, какую цену он собирается назвать сегодня.

В конце причала, прислонившись к покосившемуся столбу, стоял человек. Даже в тусклом лунном свете я узнал его силуэт — широкие плечи, уверенная поза, характерный наклон головы. Шакал. Только теперь он выглядел иначе.

Я приблизился, рассматривая изменения. Густая шевелюра рыжих волос с проседью — явно парик, и довольно качественный. Лицо изуродовано татуировками — не какие-то там изящные узоры, а грубые чёрные линии, пересекающие щеки и лоб, словно шрамы. Одна тянулась от виска до подбородка, другая обрамляла левый глаз, превращая его в подобие мишени. Третья змеилась по шее, исчезая под воротником потёртой куртки.

Эффектная, а главное эффективная маскировка.

— Пунктуален, как всегда, — произнёс Шакал, когда я остановился в нескольких шагах от него. Его голос звучал так же, как я помнил — низкий, с лёгкой хрипотцой курильщика. Но в интонациях появилось что-то новое. Холодность. Отстранённость. Словно между нами выросла невидимая стена.

— А ты изменился, — ответил я, кивая на его новую внешность.

— Есть такое… — Он пожал плечами, доставая из кармана мятую пачку сигарет. — Пришлось пожертвовать лицом ради свободы.

Он затянулся, выпуская дым в холодный ночной воздух. В красноватом свете тлеющей сигареты его татуированное лицо выглядело ещё более зловещим.

— Слушай, Шакал, — начал я, пытаясь найти правильные слова. — Я понимаю, что ты наверняка уже пожалел, что вообще связался со мной. Но мне нужна твоя помощь. Снова.

Он хмыкнул, но не ответил. Просто продолжал курить, глядя куда-то поверх моей головы, в темноту гавани. Молчание затягивалось, становясь неловким.

— Кристи в беде, — продолжил я, чувствуя, как внутри закипает отчаяние. — Её держит Корсаков. И если я не…

— Знаю, — перебил меня Шакал тоном человека, обсуждающего погоду. — Слышал об этом.

Я замер.

— Откуда?

— У меня есть уши по всему городу, — он смахнул пепел с сигареты. — Корсаков не из тех, кто умеет держать язык за зубами. Слишком самоуверен. Его люди болтают в кабаках, шлюхи пересказывают слухи, слуги передают сплетни. — Он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде я прочёл что-то вроде жалости. — Ты влип, парень. По-крупному.

— Знаю, — выдохнул я. — И именно поэтому я здесь. Мне нужна твоя помощь, чтобы вытащить её.

Шакал покачал головой, бросая недокуренную сигарету в воду. Огонёк погас с тихим шипением.

— Парень, я контрабандист, а не спасатель. Моя работа — перевозить грузы незаметно, а не штурмовать особняки криминальных боссов.

— Ты же помог мне раньше, — возразил я. — Помог сбежать из столицы.

— И посмотри, чем это кончилось, — он развёл руками, указывая на своё изуродованное лицо. — Теперь я беглец с ордером на арест. Не могу вернуться домой, не могу нормально работать. Живу как крыса в подполье, меняя лица и боясь каждой патрульной тройки.

Его голос оставался ровным, но я уловил в нём затаённую горечь. Шакал действительно пожалел о своём выборе. И, похоже, винил в этом меня.

— Прости, — сказал я, и это было искренне. — Я не хотел…

— Не надо, — он снова достал сигареты, но не стал закуривать, просто вертел пачку в пальцах. — Я сам принял решение. Сам просчитался. Думал, что ставка на тебя сыграет. Что ты окажешься тем самым козырем, который принесёт мне богатство и влияние. — Он усмехнулся без юмора. — Ну и где теперь твой трон, наследник? Где титулы и власть?

Я сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает смесь стыда и злости.

— Если ты считаешь, что я тебе должен…

— Успокойся, — он поднял руку, останавливая мой порыв. — Я не виню тебя. Точнее, виню, но понимаю, что это бессмысленно. Ты не виноват в том, что твой род уничтожили. Не виноват в том, что Империя превратилась в это. — Он снова посмотрел в темноту. — Мы все жертвы обстоятельств, парень. Просто у некоторых обстоятельства хуже.

Я молчал, не зная, что ответить. А Шакал продолжил:

— Но ты прав в одном. Я тебе помог. И я не жалею об этом. — Он посмотрел мне в глаза. — Но теперь я действую только исходя из своих интересов. Понял? Никакого альтруизма. Никаких ставок на будущее. Только холодный расчёт и конкретная выгода.

Я кивнул.

— Понял.

— Вот и хорошо, — Шакал наконец закурил вторую сигарету. — Тогда давай сразу определимся. Ты пришёл просить о помощи. А я готов её оказать. Но не бесплатно.

— Назови цену.

— Я ещё не…

Он осёкся на полуслове, посмотрев мне за спину.

— Выходи уже, — бросил он в темноту. — Я один этот разговор должен вытягивать?

Несколько секунд ничего не происходило. Только ветер гулял между досок причала, свистя и посвистывая. Потом я услышал шаги — неторопливые, уверенные. И из темноты, словно материализуясь из самого воздуха, вышел мужчина.

Первое, что я отметил — он был молодым. Лет двадцать пять, не больше. Высокий, с гибкой, почти кошачьей походкой. Тёмные волосы аккуратно зачёсаны назад, острые скулы, прямой нос, твёрдый подбородок. Одет во всё чёрное — не дешёвая уличная одежда, а качественный костюм, сшитый на заказ. На руке поблёскивали дорогие часы, на шее — тонкая цепочка, скрывающаяся под воротником рубашки.

Но больше всего меня поразили его глаза. Тёмные, почти чёрные в лунном свете, они смотрели на меня с такой уверенностью и даже лёгким превосходством, что я сразу понял — этот человек привык получать то, что хочет. И привык к тому, что другие подчиняются.

Имперский агент. Сука, Шакал меня сдал.

Я почувствовал, как амулет начал нагреваться, откликаясь на выброс адреналина. Дар зашевелился внутри, готовый к бою. Я уже прикидывал варианты — ментальный удар в незнакомца, затем рывок в темноту, пока Шакал оправится от неожиданности. Причал знал плохо, но шанс был. Главное — действовать быстро.

Я сделал шаг назад, готовясь бежать или атаковать. Но незнакомец вдруг остановился в трёх шагах от меня. И совершил нечто совершенно неожиданное.

Он опустился на одно колено.

Просто так, посреди причала, в своём дорогом костюме, на грязные гниющие доски. Он склонил голову, положив правую руку на сердце.

— Ваше высочество, — произнёс он, и в его голосе не было ни капли иронии или насмешки. Только искренняя почтительность. — Позвольте представиться. Голышев Антон Сергеевич, агент Ростовского княжества, личный представитель князя Михайлова.

Я стоял, не веря своим глазам и ушам. Ростовское княжество? Один из осколков старой Империи, отколовшийся после переворота? Как они меня нашли?

Голышев продолжил, всё ещё стоя на колене:

— Я прибыл, чтобы заверить вас — ни я, ни кто-либо из Ростовского княжества не является для вас угрозой. Напротив, мы считаем своим долгом обеспечить вам защиту и безопасность. — Он поднял голову, встречаясь со мной взглядом. — Наш князь желает предложить вам убежище и поддержку в эти трудные времена.

Я перевёл взгляд на Шакала. Тот стоял, прислонившись к столбу, и наблюдал за этой сценой с выражением человека, смотрящего не особо удачный спектакль.

— Ты сдал меня? — спросил я его.

— Конечно, — Шакал пожал плечами. — Как только узнал, что люди из сопротивления ищут выжившего наследника, сразу навел контакты и предложил информацию за определенную сумму. — Он затянулся сигаретой. — Князь согласился.

Голышев поднялся на ноги, отряхивая колени от грязи.

— Ваше высочество, — обратился он ко мне снова, — у нас мало времени. Рано или поздно имперские агенты выйдут на вас. Мы должны действовать быстро. — Он сделал шаг вперёд. — Прошу вас, позвольте нам обеспечить ваш безопасный переезд в Ростов. Там вы будете под защитой князя и никакая Демидовская шваль до вас не доберется.

Я покачал головой.

— С какой стати мне вам доверять?

Впервые на лице Голышева появилась эмоция — лёгкое разочарование.

— Ваша осторожность похвальна, ваше высочество. Но я…

— Перестань называть меня так, — оборвал я его. — У меня нет никакого титула. Я просто парень, пытающийся выжить.

Голышев на мгновение замешкался, затем кивнул:

— Как пожелаете… господин. — Он полез во внутренний карман пиджака, и я инстинктивно напрягся, готовый к атаке. Но он достал только сложенный листок бумаги. — Возможно, это поможет вам принять решение.

Он протянул мне записку. Я взял её, не спуская с него глаз, и только потом посмотрел на бумагу.

Даже в тусклом свете луны я узнал этот почерк. Характерные завитушки в букве «а», слегка наклонённые строчки, твёрдый нажим. Гаррет. Это был почерк Гаррета.

Внутри что-то болезненно сжалось. Пальцы задрожали, когда я разворачивал записку полностью.

«Ну здравствуй, пацан.

Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Прости, что не смог досмотреть за тобой до конца. Прости, что ушёл слишком рано. Но знай — я не жалею ни о чём. Ты был лучшим учеником, которого я когда-либо имел. И, смею надеяться, чем-то большим.

Человек, передавший тебе эту записку — Антон Голышев. Высокий, тёмные волосы, острые черты лица, всегда ходит в чёрном. Узнал? Он мой ученик. Один из немногих, кого я учил ещё до того, как встретил тебя. Он знает о твоём происхождении. Знает о твоём даре. И, что важнее всего — ему можно доверять.

Я знаю, ты скептик. Знаю, ты не веришь никому на слово. Правильно делаешь. Но Антон — исключение. Он не предаст. Никогда. Это не просто слова старого дурака — это моё завещание. Мой последний совет.

Доверься ему так же, как доверял мне.

И живи, пацан. Любой ценой. Живи.

Г.»

Я читал и перечитывал эти строки, чувствуя, как внутри поднимается волна противоречивых эмоций. Облегчение — я получил хоть какое-то подтверждение. Сомнения — это могла быть подделка. И злость — на себя, на Гаррета, на весь этот проклятый мир, который продолжал отбирать у меня всё важное.

Молчание растянулось. Ветер гулял по причалу, поднимая брызги солёной воды. Где-то вдали скрипнула ржавая цепь, качающаяся на волнах.

Я разжал кулак, разглаживая измятую бумагу. Снова и снова перечитывал строчки. Почерк был точно Гарретов — это невозможно подделать так идеально. Слог, обороты речи, даже эта характерная смесь суровости и тепла — всё было его.

Но всё равно… доверие не приходит просто так. Даже если это записка от человека, которому ты верил безоговорочно.

— Хорошо, — произнёс я наконец, пряча записку в карман. — Допустим, ты действительно ученик Гаррета. Допустим, ты здесь, чтобы помочь. — Я посмотрел ему в глаза. — Но у меня проблема.

— Девушка, — кивнул Голышев. — Кристина, если не ошибаюсь. Контрабандист уже рассказал мне о вашей ситуации.

— Тогда ты понимаешь, что я никуда без неё не поеду, — я скрестил руки на груди. — Ни в какое Ростовское княжество, ни в какое другое место.

Голышев нахмурился, явно прокручивая варианты в голове.

— Особняк Корсакова хорошо охраняется, — произнёс он медленно. — У меня в городе всего трое агентов. Этого недостаточно для полномасштабного штурма.

— Тогда придумай что-нибудь другое, — отрезал я.

— Понимаю вашу привязанность, но… — Голышев сделал паузу, подбирая слова. — Нужно смотреть правде в глаза. Девушка, скорее всего, обречена. Корсаков не из тех, кто отпускает заложников. Даже если мы попытаемся…

— Заткнись, — я сделал шаг к нему, и он инстинктивно отступил. — Я не брошу её. Понял? Не брошу.

В моём голосе прозвучала такая ярость, что даже Шакал отлепился от столба, готовый вмешаться, если что.

Голышев поднял руки в примирительном жесте:

— Я не предлагал бросить. Просто пытался донести, насколько это опасно. — Он выдержал мой взгляд. — Но если таково ваше решение… я готов рискнуть жизнью, чтобы его выполнить.

— Что? — я не ожидал такого поворота.

— Вы наследник Белозёрских, — просто ответил он. — Последний представитель одного из величайших родов старой Империи. Моя жизнь ничего не стоит по сравнению с вашей. — Его взгляд стал жёстче. — Если вы отдадите приказ, я возьму своих людей и пойду на штурм особняка. Мы, вероятно, не выживем. Но у нас будет шанс вытащить девушку.

Я уставился на него, не веря услышанному. Этот человек, которого я знал всего несколько минут, готов был пожертвовать собой ради… чего? Моего титула? Памяти Гаррета? Или просто потому, что таков был его долг?

— Ты с ума сошёл, — пробормотал я.

— Возможно, — Голышев пожал плечами. — Но я даю вам своё слово как ученик Гаррета и как агент Ростовского княжества. Ваше слово — закон для меня.

Шакал тем временем закурил очередную сигарету и наблюдал за нашим разговором с выражением человека, смотрящего на идиотов. Наконец, не выдержав, он вмешался:

— Вы оба дебилы.

Мы синхронно обернулись к нему.

— Что? — спросил Голышев с лёгким раздражением.

— Я сказал, что вы оба дебилы, — повторил Шакал, стряхивая пепел. — Ты, — он ткнул сигаретой в Голышева, — готов кинуться на пулемёты ради какого-то оборванца с титулом. А ты, — он повернулся ко мне, — готов похоронить единственный шанс на спасение ради девчонки. — Он покачал головой. — Романтики, блядь.

— У тебя есть план получше? — огрызнулся я.

— Да, — Шакал сделал затяжку. — И он не включает самоубийственные штурмы и героические жертвы.

Голышев скептически приподнял бровь:

— И что же это за план?

— Ты идёшь на бой, — Шакал указал на меня сигаретой. — Как и планировалось. Корсаков будет там. Никонов будет там. Вся элита города будет там. А значит, большая часть охраны тоже будет там. — Он ухмыльнулся. — Пока все будут пялиться на ринг, мы с ребятами Антона проберёмся в особняк и вытащим девчонку. Тихо, чисто, без лишнего шума.

Я задумался. План имел смысл. Отвлечь внимание, создать суматоху… Но была проблема.

— Есть одна маленькая деталь, про которую никто пока не знает… — произнёс я тихо. — Бой будет насмерть.

— Что? — Шакал нахмурился.

— Бой будет насмерть, — повторил я громче. — Корсаков и Никонов договорились. Никаких правил, никаких ограничений. Один из нас должен умереть на ринге.

Тишина.

Даже ветер, казалось, затих, давая этим словам повиснуть в воздухе. Шакал медленно выдохнул дым, его лицо стало жёстким. Голышев сжал кулаки, на его скулах заиграли желваки.

— Насмерть, — повторил Шакал, словно проверяя, правильно ли он услышал. — Ты серьёзно?

— Вполне.

— И ты собираешься… что? Дать себя убить? — В его голосе звучало недоверие.

— А у меня есть выбор? — я развёл руками. — Если я не выйду на ринг, Кристи убьют. Если я выйду и выиграю — Корсаков всё равно её убьёт, потому что я нарушу договорённость. Единственный шанс — проиграть.

— Но тогда вы умрёте, — Голышев покачал головой. — Это неприемлемо. Вы слишком важны для…

— Заткнись со своим «важны», — оборвал я его. — Я не какая-то историческая реликвия. Я живой человек. И этот живой человек не бросит Кристи.

Шакал бросил окурок в воду и достал новую сигарету. Он долго молчал, глядя на огонёк зажигалки. Потом медленно поднял глаза:

— Значит, нам придётся сделать всё ювелирно.

Я посмотрел на ночное небо, на луну, едва пробивающуюся сквозь облака. Продержаться против улучшенного Вихря, не используя полную силу дара, потому что иначе я слишком быстро выиграю. А потом надеяться, что эти двое успеют вытащить Кристи до того, как Корсаков поймёт, что его обманули.

План был безумным. Рискованным. С кучей переменных, которые могли пойти не так.

Но это был единственный план, который у нас был.

— Хорошо, — произнёс я, чувствуя, как внутри поднимается странная смесь страха и решимости. — Давайте сделаем это ювелирно.

Шакал усмехнулся:

— Вот это мне нравится. — Он повернулся к Голышеву, прищурившись. — Тебе понадобится помощь. Мои люди знают город. Каждую подворотню, каждый лаз. — Он сделал паузу, затянувшись. — Но я не благотворительная организация, парень. У меня есть условия.

— Слушаю, — Голышев скрестил руки на груди, изучая контрабандиста внимательным взглядом.

— Когда всё закончится, — Шакал выпустил дым, — мне и моему двоюродному брату нужны новые документы в Ростовском княжестве. Полный пакет — паспорта, биографии, всё как положено. Плюс закрытие всех уголовных дел о контрабанде. — Он постучал пальцем по груди. — Полная амнистия и защита князя.

Голышев несколько секунд молчал, явно прикидывая, насколько реально выполнить такой запрос.

— Это… серьёзные условия, — медленно произнёс он.

— Серьёзная помощь требует серьёзной оплаты, — Шакал пожал плечами. — Без моих людей вы там даже до первого этажа не доберётесь. Охрана может быть минимальной, но она профессиональная. А я знаю, как обходить профессионалов.

Голышев перевёл взгляд на меня, словно ища поддержки или совета. Я промолчал. Это была их сделка, их переговоры. Моя роль была проще и страшнее — выжить на ринге достаточно долго.

Агент тяжело вздохнул и кивнул:

— Хорошо. Я дам своё слово, что князь выполнит эти условия. — Он достал из внутреннего кармана тонкую кожаную папку и протянул Шакалу. — Здесь предварительное соглашение. Подписано князем лично. Гарантия того, что Ростовское княжество сдержит своё обещание.

Шакал взял папку, открыл её и начал изучать содержимое. Даже в тусклом свете луны я видел, как его глаза скользят по строчкам, впитывая каждое слово. Его брови медленно поползли вверх.

— Печать князя… подпись… всё как надо, — пробормотал он, явно впечатлённый. — Ты что, заранее это подготовил?

— Князь предполагал, что мне могут понадобиться твои услуги, — Голышев пожал плечами. — И что за них придётся заплатить.

Контрабандист захлопнул папку и спрятал её во внутренний карман куртки. На его изуродованном татуировками лице впервые за весь вечер появилась настоящая, искренняя улыбка.

— Знаешь что, парень? — он протянул Голышеву руку. — Ты мне начинаешь нравиться. Сделка.

Они пожали руки — крепко, по-мужски, скрепляя договор. Шакал держал руку агента дольше обычного, глядя ему прямо в глаза, словно проверяя на честность. Голышев выдержал этот взгляд без тени дискомфорта.

Затем они оба повернулись ко мне, и я почувствовал себя как на экзамене перед двумя строгими преподавателями.

— Ну что, наследник, готов умирать на ринге ради любви? — спросил Шакал с усмешкой, в которой читалось и уважение, и лёгкая насмешка.

Я посмотрел на них обоих — контрабандиста с изуродованным лицом, который наконец-то увидел путь к новой жизни, и агента Ростовского княжества, который рассчитывал на повышение за доставку наследника. Странная команда для спасательной операции. Но моя команда. Единственная, которая у меня была.

— Готов, — ответил я, и в моём голосе не было ни тени сомнения. — А вы готовы вытащить её, пока я буду там истекать кровью?

— Мы её вытащим, — твёрдо произнёс Голышев с серьёзностью солдата, получившего боевой приказ. — Даю слово.

— А я не даю слов, — добавил Шакал с кривой усмешкой. — Но за такую цену сделаю всё возможное и невозможное. Девчонка будет в безопасности к тому моменту, как ты закончишь свой танец на ринге.

— Тогда по рукам, — я протянул каждому из них руку, и мы по очереди обменялись рукопожатиями.

Сначала с Голышевым — его ладонь была сухой, пожатие крепким и уверенным. Потом с Шакалом — его пальцы были грубыми, мозолистыми, а хватка железной.

Сделка была заключена. План… безумный, опасный, с минимальными шансами на успех… был запущен. И через два дня я узнаю, закончится ли всё это триумфом или катастрофой.

И честно говоря, ставки были примерно равны.

Глава 3. Альянс в снежном тупике.

Я возвращался домой через центральные кварталы — те самые, где фонари горели всю ночь, а мостовая была вымощена настоящим камнем, а не битым кирпичом и надеждой на лучшее. После встречи на причале в голове крутилась каша из планов, сомнений и смутной надежды, что всё это как-то выгорит. Шакал с Голышевым обещали вытащить Кристи, пока я буду играть в умирающего лебедя на ринге. Звучало просто. Почти красиво.

Только вот я уже давно знал: всё, что звучит слишком просто, обычно заканчивается кровью и разочарованием.

Снова пошёл снег — мелкий, колючий, словно небо решило поиздеваться над теми, кто ещё не успел замёрзнуть за день. Я поднял воротник куртки, засунул руки в карманы и ускорил шаг. До дома оставалось не так далеко. Пройти мимо особняка Корсакова, свернуть налево у старой часовни с выбитыми витражами, потом ещё раз налево — и всё, я дома. В тёплой квартире, где меня ждёт пустота, молчание и бутылка виски, которую я планировал допить сегодня, потому что завтра может и не быть.

Но планы, как известно, имеют свойство рушиться в самый неподходящий момент.

Я как раз проходил мимо особняка Корсакова — того самого, где держали Кристи, — когда краем глаза заметил движение у служебного входа. Инстинктивно притормозил, шагнул в тень фонарного столба и прищурился, всматриваясь в полумрак.

Из дверей выходил человек.

Высокий. Худой. Характерная походка — чуть пружинящая, как у профессионального бойца, который даже в обычной жизни готов в любой момент среагировать на угрозу. Я узнал бы этот силуэт из тысячи.

Вихрь.

Я замер, прижавшись к холодному металлу фонаря. Что, чёрт возьми, Вихрь делал у Корсакова? Насколько я знал, он работал на Никонова. Был его любимой игрушкой, чемпионом, которого тот выставлял на показ перед гостями как породистого пса. Так какого хрена он шлялся по особняку заклятого врага своего босса?

Если только…

В голове начала складываться мозаика. Похоже, Корсаков даже в этом случае решил перестраховаться. Только вот что у него есть на моего противника…

Вихрь остановился на ступеньках, поправил воротник пальто и огляделся. Я успел нырнуть глубже в тень, прижавшись спиной к стене соседнего здания. Сердце застучало чаще. Не от страха — от адреналина охотника, выслеживающего добычу.

Он не заметил меня. Спустился по ступенькам, развернулся и зашагал в сторону портовых районов — туда, где кончались приличные улицы и начиналось настоящее дно.

Я подождал несколько секунд, потом выскользнул из укрытия и двинулся следом.

Следить за кем-то в городе — это искусство. Нельзя идти слишком близко, иначе спугнёшь. Нельзя отставать слишком сильно, иначе потеряешь. Нужно чувствовать ритм улиц, знать, где можно ускориться, где притормозить, где нырнуть за угол, чтобы не попасться на глаза.

В трущобах меня этому учили с семи лет. Сначала следил за мелкими торговцами, запоминая их маршруты. Потом за полицейскими патрулями — чтобы знать, когда они появятся и где. Потом уже за теми, кто мог быть опасен. Или полезен.

Вихрь шёл уверенно, не оглядываясь. Либо он не ждал слежки, либо просто не боялся её. Я держался на безопасной дистанции, используя снег как естественную маскировку — в метель все силуэты размываются, теряют чёткость. Один чёрный плащ среди десятков таких же.

Мы прошли мимо закрытых лавок, мимо кабака, из которого доносились пьяные вопли, мимо ночлежки, где на крыльце дремал охранник с дубинкой. Вихрь не сворачивал, не останавливался. Просто шёл вперёд, словно знал, куда направляется.

А потом он свернул.

Резко, без предупреждения — в узкий переулок между двумя складами. Я притормозил у входа в переулок, инстинктивно почувствовав подвох. Слишком резкий манёвр. Слишком удобное место для засады.

Но любопытство оказалось сильнее осторожности.

Я шагнул в переулок, прижимаясь к стене. Здесь было темнее — фонари не доставали сюда своим светом, только отблески от соседних улиц да луна, пробивающаяся сквозь облака. Снег хрустел под ногами громче, чем мне хотелось бы.

Вихря нигде не было.

Переулок тянулся метров на пятьдесят, упираясь в глухую кирпичную стену. Слева и справа — покосившиеся двери складов, заколоченные окна, кучи мусора. Никаких боковых ответвлений, никаких лазеек. Тупик.

Я остановился посреди переулка, чувствуя, что всё-таки попался в западню. Паршиво.

— Долго же ты шёл за мной, — раздался голос за спиной.

Я резко обернулся, инстинктивно принимая боевую стойку. Вихрь стоял у входа в переулок, прислонившись плечом к стене. Он, должно быть, обогнул меня, пока я разглядывал тупик. Классический манёвр — заманить преследователя в ловушку, а самому зайти с тыла. Сам такое проворачивал несколько раз.

Не хорошо…

— Заметил меня ещё у особняка? — спросил я, медленно разворачиваясь к нему лицом.

— Чуть позже, — Вихрь оттолкнулся от стены и сделал шаг вперёд. В тусклом свете я разглядел его лицо — жёсткое, напряжённое, но не злое. Скорее… усталое. — Когда ты думал, что прячешься за тем толстяком в убогой дубленке.

Я невольно усмехнулся. Действительно, тот толстяк казался идеальным прикрытием.

— Ну что ж. Раз уж мы оба здесь, — я не расслабил стойку, чувствуя, как амулет под рубашкой начинает нагреваться, — может, объяснишь, что ты делал у Корсакова?

Парень посмотрел на меня исподлобья, и что-то в его взгляде изменилось. Усталость никуда не делась, но к ней добавилось что-то ещё — напряжение, готовность. Как у пружины, которую сжимают всё сильнее.

— А вот это тебя точно не касается… — произнёс он тихо, почти на выдохе.

Я заметил, как дрогнули пальцы на его правой руке. Едва уловимое движение, но после тренировок с Григорием я научился считывать такие мелочи. Вес тела сместился на носок. Плечо слегка подалось вперёд. Взгляд сфокусировался на моей груди — видимо туда он и собирается атаковать.

Всё это заняло долю секунды.

Я начал напрягаться, готовясь поднять руки в блок, но опоздал. Вихрь был быстрее, чем я ожидал — намного быстрее. Три месяца назад он был хорош, но сейчас… сейчас он двигался на совершенно другом уровне.

Его фигура размылась в прыжке — одно мгновение он стоял в трёх шагах, в следующее уже летел на меня, сократив дистанцию с такой скоростью, что в воздухе остался только след падающего снега. Правый кулак шёл прямо в моё лицо — быстро, жёстко, без намёка на предупреждение.

Инстинкт сработал раньше сознания. Моя голова дёрнулась вправо, уклоняясь от удара. Кулак Вихря просвистел так близко, что я почувствовал движение воздуха на щеке — тёплое, резкое, словно кто-то махнул веером в миллиметре от кожи. Время словно замедлилось: я видел костяшки его пальцев, царапину на среднем суставе, даже отдельные снежинки, застрявшие в складках его перчатки.

Потом время вернулось к нормальному течению, и мой организм включил режим выживания.

Не думая, рефлекторно, я пошёл в контратаку — левая рука выбросилась вперёд, целясь в незащищённый корпус. Боковой удар в рёбра, жёсткий, с вложением всего веса… Но Вихрь уже отпрыгнул назад.

Его тело изогнулось в прыжке с грацией, которой позавидовала бы кошка — спина выгнулась, ноги оторвались от земли, и в следующее мгновение он уже приземлился в трёх шагах от меня. Легко, почти бесшумно. Мой кулак рассёк воздух там, где секунду назад был его корпус, не встретив сопротивления.

Снег продолжал падать между нами, безразличный к нашей маленькой войне.

— Серьёзно? — выдохнул я, поднимая руки в защитную позицию. — Мы прямо здесь будем драться?

— Я просто хотел тебя проверить, — усмехнулся Вихрь. — Слухи говорят, что ты стал быстрее. Мне нужно было убедиться в этом.

Он пошёл в атаку снова, и на этот раз я был готов. Серия быстрых ударов — левый, правый, ложный замах, настоящий удар снизу. Я блокировал первые два, уклонился от третьего и поймал его запястье на четвёртом. На долю секунды наши лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга.

— Слухи не врут, — процедил он сквозь зубы.

Я дёрнул его руку на себя, одновременно подставляя подножку. Один из уличных приемчиков. Вихрь покачнулся, но не упал — вместо этого использовал инерцию, развернулся и его свободная рука полетела в ответку. Я отпустил его запястье и отпрыгнул, но не успел полностью — его кулак скользнул по рёбрам, выбивая воздух из лёгких.

Больно. Но не критично.

Мы разошлись по разным концам переулка, тяжело дыша. Пар от нашего дыхания смешивался со снежной пылью.

— Ты тренировался, — констатировал я, растирая бок. Там уже начинал наливаться синяк.

— Каждый день, — Вихрь покачал головой, разминая плечо. — Три месяца готовился, чтобы тебя порвать.

— И как успехи?

Он усмехнулся:

— Пока ничья.

Я оттолкнулся от стены и пошёл вперёд. На этот раз атаковал я — связка из четырёх быстрых ударов, которым меня учил Григорий. Левый джеб, правый кросс, хук слева, апперкот. Вихрь блокировал первые три, но четвёртый прошёл — мой кулак впечатался ему в подбородок с глухим хрустом.

Его голова откинулась назад, но он не упал. Вместо этого инстинктивно контратаковал — я увидел его руку только краем глаза и попытался увернуться, но он оказался быстрее. Удар в солнечное сплетение согнул меня пополам, и следующая секунда превратилась в хаос.

Мы сцепились в ближнем бою, больше похожем на уличную драку, чем на боксёрский поединок. Короткие, жёсткие удары в корпус, попытки захватов, болевых, подсечек. Я чувствовал, как амулет раскаляется на груди, готовый высвободить силу, но сдерживал себя. Это будет переход на другой уровень боя. А мне это не нужно.

Судя по напряжению в воздухе, Вихрь думал так же. Я чувствовал, как вокруг него вибрирует невидимая энергия — его телекинез, готовый сорваться с цепи. Но он тоже держался. Берёг силы.

Мы оба понимали: настоящий бой будет на ринге.

Наконец, после очередной серии ударов, мы одновременно отпрыгнули друг от друга, тяжело дыша. Мой рот был полон металлического привкуса крови — видимо, прикусил язык. У Вихря над бровью набухала шишка, а из разбитой губы сочилась красная струйка.

Мы стояли, согнувшись, опираясь руками о колени, и пытались отдышаться. Снег продолжал падать, оседая на наших плечах белыми хлопьями.

— Достаточно, — выдохнул наконец Вихрь, выпрямляясь. Он провёл рукой по губе, размазывая кровь. — Это глупо.

— Что именно? — я тоже распрямился, массируя рёбра. Каждый вдох отдавался болью.

— Драться здесь. Сейчас. — Он покачал головой. — Мы оба знаем, что всё решится на ринге. Так зачем устраивать репетицию в грязном переулке?

Он был прав. Эта стычка ничего не решала. Мы оба проверили друг друга, убедились, что противник силён, и теперь продолжать было бессмысленно.

— Тогда зачем заманил меня сюда? — спросил я, прислоняясь к стене. Ноги всё ещё подрагивали от адреналина.

— Потому что хотел поговорить, — Вихрь тоже отступил к противоположной стене, держась на безопасной дистанции. — Поговорить по-человечески. Без боссов, без ставок, без этого цирка. — Он провёл рукой по лицу, и я заметил тёмные круги под его глазами. — И проверить тебя. Узнать, стоит ли вообще пытаться.

— Пытаться что?

— Остаться живым, — просто ответил он.

Воздух между нами изменился. Агрессия ушла, сменившись чем-то другим. Усталостью. Пониманием. Мы оба знали, что значит быть загнанным в угол. Оба знали, каково это — драться не за славу или деньги, а за право жить дальше.

Я медленно сполз по холодной кирпичной стене, опускаясь на заснеженную землю. Ноги подогнулись сами — адреналин уходил, оставляя после себя свинцовую усталость. Рёбра ныли с каждым вдохом, подбородок пульсировал от его удара, а в правом плече что-то неприятно тянуло. Но боль была почти приятной — она напоминала, что я всё ещё жив. Всё ещё могу чувствовать.

Холод от земли моментально пробрался через ткань штанов, но я не обратил на это внимания. Откинул голову назад, прислонившись затылком к шершавому кирпичу, и посмотрел на Вихря.

— Ладно, — сказал я, чувствуя металлический привкус крови во рту. — Говори. Я слушаю.

Вихрь несколько секунд стоял молча, изучая меня. В его глазах читалось что-то вроде оценки — словно он принимал решение, стоит ли вообще продолжать. Потом он коротко выдохнул, и его плечи опустились.

Он прошёл к противоположной стене и так же устало осел на землю, вытянув ноги и прислонившись спиной к кирпичу. Между нами оказалось метра три грязного, засыпанного снегом асфальта — достаточно, чтобы среагировать на внезапную атаку, но достаточно близко для разговора.

Мы сидели друг напротив друга, как два уличных пса после драки — измотанные, избитые, но пока ещё живые.

Он достал из кармана мятую пачку сигарет, закурил, затянулся глубоко. Выдохнул дым в холодный воздух.

— Ты думаешь, что знаешь меня, — произнёс он наконец, глядя не на меня, а куда-то в пустоту переулка. — Думаешь, что я просто очередной мудак-чемпион, избалованный вниманием и деньгами. — Он покачал головой. — Но если так, то выходит, что ты не знаешь ничего.

— Тогда расскажи, — я прислонился затылком к стене, чувствуя, как адреналин постепенно уходит из крови.

И он рассказал.

Голос Вихря звучал ровно, почти безэмоционально — так говорят люди, которые пересказывают чужую историю, а не свою. Но я слышал напряжение в каждом слове, видел, как сжимаются его кулаки, когда он доходил до особенно болезненных моментов.

Он родился не в трущобах. Не на окраине. Его семья жила в столице, в приличном районе. Отец был торговцем — не богачом, но и не бедняком. Средний класс, как его называли. Те, кто мог позволить себе не голодать, одевать детей в чистую одежду и даже иногда откладывать на будущее.

— Отец был… — Вихрь запнулся, подбирая слово, — принципиальным. Знаешь таких? Которые верят в правила, в справедливость, в то, что если ты честно работаешь, то всё будет хорошо.

Я кивнул. Я встречал таких. И, обычно, они очень плохо заканчивали.

— Когда случился переворот, — продолжил Вихрь, — все торговцы в нашем районе собрались на сход. Решали, что делать. Новая власть требовала присяги. Кто откажется — враг революции. Кто согласится — предатель короны. — Он усмехнулся без юмора. — Красиво придумали, да? Любой выбор — неправильный.

— И твой отец выбрал неправильно.

— Он выбрал то, во что верил, — жёстко ответил Вихрь. — Отказался присягать новой власти. Сказал, что давал клятву Императору и не собирается её нарушать. Даже когда остальные торговцы пытались его отговорить. Даже когда мать умоляла. — Его голос дрогнул. — Мне было семь лет. Я не понимал, что происходит. Просто знал, что папа — герой. Что он самый смелый, самый честный и самый… правильный.

Я молчал, давая ему продолжить.

— Его арестовали через три дня. Прямо из дома, на глазах у всей семьи. Мать кричала, сестра плакала, а я… я просто стоял и смотрел. — Вихрь сжал кулаки так сильно, что костяшки побелели. — Последнее, что он мне сказал: «Береги мать и сестру. Теперь ты — главный мужчина в доме».

— И вы больше не встречались?

— Ну, почти. Его отправили в тюрьму, — Вихрь горько усмехнулся. — Не расстреляли, не казнили публично. Просто заперли. Для острастки других, понимаешь? Чтобы все видели: вот что бывает с теми, кто не хочет присягать.

Он замолчал, глядя куда-то сквозь меня, в прошлое. Потом встряхнулся и продолжил:

— Мать пыталась его вытащить. Писала письма, ходила по инстанциям, даже деньги собирала на взятки. Ничего не помогало. Годы шли, я рос, а он так и сидел. Мать состарилась за пять лет больше, чем за всю жизнь до этого. Сестра вообще перестала его вспоминать — слишком маленькой была, когда его забрали.

— А ты помнил, — тихо сказал я.

— Каждый чёртов день, — Вихрь посмотрел мне в глаза. — И когда проявился дар, я понял, что у меня появился шанс. Не просто выжить — изменить всё. Вытащить отца. Вернуть семью.

Он сделал паузу, делая еще одну глубокую затяжку.

— Никонов сам нашёл меня. Предложил работу, деньги, известность и… обещание. — Вихрь выдохнул дым. — Сказал, что у него есть связи в столице. Что он может договориться с нужными людьми, вытащить моего отца. Просто нужно время.

— И ты поверил.

— А у меня был выбор? — огрызнулся он. — Мать уже отчаялась. Сестра росла без отца. А тут появляется человек с реальной властью и говорит: «Работай на меня, и я всё решу». Конечно, я поверил. Я хотел верить.

Я понимал его. Слишком хорошо понимал. Когда ты в отчаянии, ты готов хвататься за любую соломинку. Даже если эта соломинка может оказаться удавкой.

— Сколько ты на него работал?

— Три года, — Вихрь стряхнул пепел. — Три года я бился на его подпольных рингах, выигрывал бои, выполнял его поручения. А он каждый раз говорил: «Ещё немного, парень. Ещё пара месяцев, и я договорюсь». Потом: «Возникли сложности, но я работаю над этим». Потом: «Просто нужно больше денег для взятки».

— Он тянул время.

— Он издевался, — жёстко сказал Вихрь. — Держал меня на крючке, зная, что я никуда не денусь. Потому что отец — это единственное, что для меня важно. И Никонов это знал.

Он замолчал, докуривая сигарету. Я ждал продолжения, чувствуя, что самое важное ещё впереди.

— А потом появился Корсаков, — произнёс Вихрь наконец. — Подошёл после одного из боёв. Сказал, что знает мою историю. Знает, что Никонов обманывает меня. И предложил помощь.

— За что?

— За то же самое, — Вихрь усмехнулся. — Драться на его рингах, работать на него. Но с одной разницей. — Он посмотрел мне в глаза. — У Корсакова реально есть связи в столице. Серьёзные связи, а не дешёвый блеф Никонова. И ему хватило трёх месяцев, чтобы договориться с нужными людьми.

На несколько мгновений повисла тишина.

— Твой отец…

— Он уже свободен, — кивнул Вихрь, и в его глазах впервые блеснула настоящая, живая эмоция — радость, смешанная с болью. — Корсаков вытащил его две недели назад. Отец сейчас дома, с матерью и сестрой. Впервые за долгие годы они снова вместе.

— Но есть условие, — догадался я.

— Всегда есть условие, — Вихрь бросил окурок в снег. — Я должен выиграть бой против тебя. Тогда Корсаков обеспечит нам безопасный выезд из города. Новые документы, новая жизнь где-нибудь на юге, где никто не знает нашу фамилию. Где отец сможет спокойно доживать свои годы, а сестра — выйти замуж и родить детей.

— А если проиграешь?

Вихрь пожал плечами, и в этом жесте было столько горечи, что мне стало не по себе.

— Если проиграю… ну, отец всё равно с семьёй. Это главное. А я… — он усмехнулся, — я столько натворил в своей жизни, Сокол. Столько костей переломал, столько людей покалечил ради денег Никонова. Я не хороший человек. Может, смерть на ринге — это как раз то, что я заслужил.

Мы сидели, глядя друг на друга сквозь падающий снег. Два бойца, две судьбы, оба загнанные в угол разными боссами, но по одной схеме. Я хотел спасти Кристи. Он хотел спасти отца. И оба должны были убить друг друга ради этого.

— Знаешь, что самое смешное? — произнёс я, прислоняясь затылком к холодной стене. — Корсаков держит в плену мою подругу. Сказал, что отпустит её, только если я проиграю тебе.

Вихрь резко поднял голову, его глаза расширились.

— Что?

— Ага, — я усмехнулся без юмора. — Тебе велели убить меня, чтобы спасти отца. Мне велели дать себя убить, чтобы спасти Кристи. — Я покачал головой. — Красиво придумано, правда? Кто бы ни выиграл, Корсаков получает то, что хочет. А мы оба — просто пешки в его игре.

Вихрь стоял, переваривая эту информацию. По его лицу пробежали эмоции — шок, злость, потом медленное, горькое понимание.

— Сукин сын, — прошипел он. — Он использует нас обоих.

— Оба используют, — поправил я. — Никонов и Корсаков. Это их ставка. Их игра. А мы — всего лишь развлечение для публики.

Вихрь достал новую сигарету, но не стал закуривать. Просто крутил её в пальцах, глядя в пустоту.

— И что теперь? — спросил он наконец. — Мы должны убить друг друга на ринге, потому что так сказали эти мудаки?

— Не обязательно, — я оттолкнулся от стены и сделал шаг к нему. — Есть другой вариант.

Он посмотрел на меня, и в его взгляде я прочёл осторожную надежду.

— Какой?

— Альянс, — просто сказал я. — Мы оба узники системы. Оба хотим вырваться. Так почему бы не помочь друг другу?

Вихрь несколько секунд молчал, изучая моё лицо. Я видел, как в его глазах борются эмоции — надежда, сомнение, отчаянная готовность ухватиться за любую соломинку.

— Продолжай, — произнёс он наконец. — Я слушаю.

Я замялся, чувствуя, как внутри поднимается волна сомнений. Стоило ли рассказывать ему всё? Доверять человеку, который ещё пять минут назад пытался врезать мне по лицу? Который работал и на Никонова, и на Корсакова одновременно? Который был частью той самой системы, что загнала меня в угол?

Но…

За три месяца работы с даром я научился кое-чему полезному. Ментальные способности — это не только про то, чтобы заставлять людей делать то, что тебе нужно. Это ещё и про то, чтобы чувствовать их. Их эмоции, их намерения, правду и ложь в их словах. Не идеально, конечно — я не читал мысли. Но подсознательно улавливал фальшь, когда она была.

Сейчас же, глядя на Вихря, я не чувствовал ни капли обмана. Его усталость была настоящей. Его отчаяние — реальным. Его история про отца — правдой, от которой саднило внутри, потому что я слишком хорошо понимал эту боль.

Он не врал. И это меняло всё.

К тому же, если я хотел, чтобы план с Шакалом и Голышевым сработал, мне нужно было тянуть бой как можно дольше. Каждая дополнительная минута на ринге — это ещё одна минута для спасательной операции. А в одиночку растягивать поединок с таким противником, как Вихрь… это была задача не из лёгких. Особенно учитывая, что я должен был выглядеть проигрывающим.

Но если мы с ним договоримся… если он будет в курсе плана и станет помогать, а не мешать… тогда шансы резко возрастут.

Я глубоко вдохнул холодный воздух, чувствуя, как принимаю решение. Может, это была ошибка. Может, я пожалею об этом. Но сидеть и ничего не делать было не в моих правилах.

— Хорошо, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Слушай внимательно, потому что повторять не буду.

И я рассказал ему о плане. О Шакале — контрабандисте, который когда-то вытащил меня из столицы. О Голышеве — агенте Ростовского княжества, который обещал обеспечить нам всем безопасность. О том, что пока мы будем драться на ринге, создавая отвлекающий манёвр, его люди проникнут в особняк Корсакова и вытащат Кристи.

— Вся элита города будет там, — объяснил я. — Никонов, Корсаков, все их подручные. Охрана тоже будет в зале или рядом с ним — всем же хочется посмотреть на бой насмерть. Это идеальное время для операции.

— Но для этого нужно, чтобы бой длился как можно дольше, — медленно произнёс Вихрь, начиная понимать. — Чем больше времени мы им даём, тем выше шансы на успех.

— Именно, — кивнул я. — В одиночку я бы попытался растянуть поединок, но… — я поморщился, массируя рёбра, — честно говоря, после того, как ты меня только что отделал, я не уверен, что смогу это провернуть. Ты стал слишком хорош.

Вихрь криво усмехнулся:

— Льстишь.

— Констатирую факт, — я пожал плечами. — Но если мы договоримся… если ты будешь в курсе и станешь помогать контролировать темп боя… тогда у нас реальный шанс. У всех нас. — Я сделал паузу. — Ты получишь безопасный выезд для семьи. Я вытащу Кристи. И мы оба выживем, вместо того чтобы убивать друг друга ради удовольствия этих мудаков.

Вихрь слушал молча, не перебивая. Когда я закончил, он долго сидел неподвижно, глядя на падающий снег и переваривая информацию.

— Это безумие, — произнёс он наконец.

— Знаю.

— Шансы минимальны!

— Знаю.

— Если что-то пойдёт не так, мы оба умрём.

— Тоже знаю.

Вихрь посмотрел на меня, и на его губах появилась первая настоящая улыбка за весь разговор.

— Но это всё равно лучше, чем просто убивать друг друга ради удовольствия этих мудаков.

— Вот именно.

Он протянул мне руку.

— По рукам, Сокол. Давай покажем им, что бывает, когда пешки начинают играть сами.

Я пожал его руку — крепко, по-мужски. Его ладонь была тёплой, мозолистой от бесконечных тренировок. Рука бойца. Рука такого же узника, как я.

— Одно условие, — сказал я, не отпуская его руку. — На ринге мы дерёмся по-настоящему. Никакой самодеятельности, никакой видимой договорённости. Публика должна верить, что это настоящий бой насмерть.

— Согласен, — кивнул Вихрь. — Иначе боссы что-то заподозрят. — Он усмехнулся. — К тому же, мне всё ещё хочется врезать тебе за тот первый бой. Просто теперь не насмерть.

Я ответил ему усмешкой.

— Попробуй. Может, на этот раз продержишься дольше трёх раундов.

Мы отпустили руки, но напряжение между нами исчезло. Вместо врагов, готовящихся к смертельной схватке, мы стали союзниками. Временными, хрупкими, но союзниками.

— Когда твои люди пойдут за девушкой? — спросил Вихрь.

— Во время боя. Когда вся охрана будет внизу, в зале.

— Тогда нам нужно растянуть бой, — задумчиво произнёс он. — Чем дольше мы дерёмся, тем больше времени у них будет.

— Ты справишься?

Вихрь усмехнулся:

— Последние три месяца я мечтал о том, что вырублю тебя в первые секунды боя. Видимо придется немного повременить с этими фантазиями…

— Хорошо, — я кивнул. — Тогда увидимся на ринге.

— Увидимся, — он повернулся к выходу из переулка, но на пороге остановился. — Сокол?

— Да?

Вихрь остановился, не оборачиваясь. Его силуэт замер на границе света и тени, там, где переулок переходил в более широкую улицу.

— Хотел тебе сказать, — его голос звучал тихо, почти затерявшись в шелесте падающего снега. — Я не хочу тебя убивать. Ты достойный боец. Но если у меня не останется выбора… — он наконец обернулся, и в его взгляде я прочёл железную решимость, — этот день станет для тебя последним.

Это не было угрозой. Это было предупреждением. Обещанием. Я видел в его глазах ту же самую готовность, что чувствовал в себе — готовность пойти до конца, если придётся. Ради тех, кто важен.

Я выпрямился, отлепляясь от стены, и посмотрел на него с такой же серьёзностью.

— Или для тебя, — ответил я, и в моих словах не было вызова или бравады. Только простая, холодная констатация факта.

Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Два бойца, которые только что стали союзниками, но оба понимали — если что-то пойдёт не так, если план провалится, если кто-то из нас будет вынужден выбирать между своим человеком и чужим… выбор будет сделан без колебаний.

Вихрь медленно кивнул, принимая мои слова. Потом развернулся и зашагал прочь. Его фигура быстро растворилась в снежной мгле, становясь всё более размытой, пока не исчезла совсем, оставив после себя только цепочку следов, которые тут же начал засыпать снег.

Я остался стоять в переулке, не спеша возвращаться. Облокотился о стену, запрокинув голову и закрыв глаза. Снежинки оседали на лице, тая от тепла кожи, превращаясь в холодные капли.

Странное чувство. Ещё час назад у меня был враг, которого я должен был убить. Теперь — союзник, с которым мы, возможно, оба выживем. Или оба умрём, пытаясь перехитрить тех, кто играет в эту игру намного дольше нас.

Всё стало одновременно сложнее и проще.

Сложнее — потому что теперь переменных стало больше. План зависел не только от меня, но и от Вихря, от Шакала, от Голышева, от того, успеют ли они вытащить Кристи до того, как кто-нибудь из боссов что-то заподозрит. Слишком много точек отказа. Слишком много мест, где всё могло рухнуть.

Но и проще — потому что теперь я не один. Теперь у меня был кто-то, кто понимал ситуацию изнутри. Кто-то, кто мог помочь растянуть бой, контролировать темп, сделать представление достаточно убедительным для зрителей. Кто-то, у кого были те же самые ставки — жизнь близких людей.

Я открыл глаза, смахнул снег с лица и наконец оттолкнулся от стены. Пора было идти домой. До боя оставалось не так много времени, и мне нужно было восстановиться. Подготовиться к тому, что может стать либо величайшим триумфом моей жизни, либо её концом.

Снег продолжал падать, укрывая город белым покровом. Где-то там, в этой снежной тьме, были Кристи, Шакал, Голышев, Вихрь с его семьёй. Все эти люди, чьи судьбы сплелись в один тугой узел.

И завтра мы узнаем, сможем ли распутать его. Или только затянем петлю потуже.

Глава 4. Тяжесть надежды

Ночь перед боем я не спал. Совсем.

Лежал на кровати, уставившись в потолок, где тени от уличных фонарей рисовали странные узоры. Считал трещины в штукатурке. Слушал, как тикают швейцарские часы в гостиной — мерный, безжалостный отсчёт времени до того момента, когда всё либо изменится, либо закончится.

В голове крутилась бесконечная карусель мыслей. План. Вихрь. Шакал с Голышевым. Кристи в особняке Корсакова. Каждая переменная, каждый возможный провал, каждый сценарий, где что-то идёт не так. А их было слишком много.

Что если Вихрь передумает? Что если охрана в особняке окажется сильнее, чем мы думали? Что если Корсаков что-то заподозрит раньше времени? Что если я слягу от случайного удара?

Где-то около четырёх утра я сдался, поднялся с кровати и подошёл к окну. Город спал под снежным покрывалом. Редкие огни в окнах, пустые улицы, одинокая фигура ночного сторожа, бредущего вдоль набережной. Всё казалось таким мирным и обманчиво спокойным.

А я стоял здесь, зная, что сегодня либо вытащу Кристи из плена и мы сможем начать всё заново, либо умру на ринге под аплодисменты пьяных богачей, пришедших поглазеть на кровавое шоу.

Я попытался представить себе смерть. Как это будет — лежать на досках ринга, истекая кровью, слыша гул толпы где-то далеко-далеко? Будет ли больно? Или всё произойдёт так быстро, что я даже не успею понять?

Странное дело, но больше всего меня пугала не сама смерть, а то, что я не успею. Не успею сказать Кристи всё, что хотел. Не успею увидеть, что она в безопасности. Не успею просто… пожить. Семнадцать лет — это так мало. Столько всего не успел сделать, не узнал, не почувствовал.

Я провёл ладонью по лицу, отгоняя мрачные мысли. Сейчас нельзя об этом думать. Нужно сосредоточиться на том, что я могу контролировать. На бое. На плане. На том, чтобы продержаться достаточно долго.

Амулет на груди был тёплым — не горячим, просто тёплым, словно живым. За месяцы я привык к его присутствию, к этому постоянному ощущению связи с даром. Он стал частью меня, как сердце или лёгкие. И сегодня мне понадобится каждая капля силы, которую он может дать.

Часы в гостиной пробили пять.

Пора было готовиться.

Григорий встретил меня в тренажёрном зале с таким лицом, будто я уже умер и просто ещё не знаю об этом.

— Ты спал? — спросил он вместо приветствия, окидывая меня оценивающим взглядом.

— Нет, — ответил я честно.

Он тяжело вздохнул, покачал головой и прошёл к углу зала, где на стене висели боксёрские груши.

— Идиот, — буркнул он себе под нос, но достаточно громко, чтобы я услышал. — Перед самым важным боем в жизни не спать — это надо умудриться.

— У меня были… веские причины, — я скинул куртку на скамью и начал разминать плечи.

— Веские причины, — передразнил Григорий, доставая из шкафчика бинты. — У каждого идиота они есть. Подойди сюда.

Я подошёл. Он взял мою руку и начал наматывать бинт — медленно, тщательно, как делал это сотни раз за последние месяцы. Его пальцы двигались автоматически, с привычной точностью профессионала.

— Ты понимаешь, что выйдешь на ринг не в лучшей форме? — произнёс он, не поднимая глаз. — Без сна рефлексы замедляются. Концентрация падает. Ты будешь на полсекунды медленнее обычного.

— Знаю.

— А полсекунды в бою — это разница между жизнью и смертью.

— Знаю, — повторил я тише.

Григорий закончил с первой рукой и взялся за вторую. Мы молчали.

— Этот бой… — начал он, но осёкся.

Я поднял на него глаза. Григорий никогда не был болтливым. Если он хотел что-то сказать, значит, это было действительно важно.

— Что? — подтолкнул я его.

Он затянул последний узел на бинте и наконец посмотрел мне в глаза.

— Этот бой пахнет дерьмом, — сказал он прямо. — Я тренирую бойцов двадцать лет. Видел всякое. И когда бой пахнет дерьмом, обычно так оно и выходит.

Я промолчал, не зная, что ответить.

— Я не знаю, что там Никонов с Корсаковым затеяли, — продолжил Григорий, убирая остатки бинтов в шкафчик. — И знать не хочу. Но я вижу, что тебя поставили в угол. И ты идёшь на этот бой не потому, что хочешь, а потому что должен.

Он подошёл ближе, положил тяжёлую руку мне на плечо.

— Так вот что я тебе скажу, пацан. Ты хороший боец. Талантливый. За три месяца ты прогрессировал так, как другие за годы. — Его хватка усилилась. — Но талант — это не всё. Выживание — вот что важно. Понял?

Я кивнул, чувствуя комок в горле.

— Если на ринге станет совсем хреново, если поймёшь, что не тянешь, — Григорий наклонился ближе, — беги. Плюнь на честь, на публику, на этих мудаков в дорогих костюмах. Просто беги и не оглядывайся.

— Не могу, — прохрипел я. — У меня… есть причины остаться.

— Девчонка? — угадал он.

Я снова кивнул.

Григорий тяжело вздохнул, отпустил моё плечо и отступил.

— Ладно. Тогда будем готовиться так, чтобы ты хотя бы дожил до конца первого раунда.

Следующий час был адом.

Григорий гонял меня как проклятый — растяжка, разминка, работа на скорость, на реакцию, на выносливость. Он заставлял меня двигаться, пока мышцы не загорелись огнём, пока в лёгких не запылало от недостатка воздуха, пока усталость не стала физически ощутимой, как свинцовое одеяло на плечах.

— Быстрее! — рявкнул он, когда я отрабатывал связки на груше. — Ты думаешь, Вихрь будет ждать, пока ты раскачаешься?

Я ускорился, выбрасывая удары с такой скоростью, что воздух свистел.

— Ещё быстрее! Где твоя злость? Где твоё желание жить?!

И я нашёл её. Ту самую злость, что копилась месяцами. Злость на Никонова за то, что превратил меня в своего пса. На Корсакова за то, что держит Кристи. На весь этот проклятый город, где жизнь человека стоит меньше, чем цена билета на бой.

Груша затряслась под градом ударов. Кожа на костяшках лопнула даже сквозь бинты, но я не остановился. Продолжал бить, снова и снова, пока Григорий не схватил меня за плечи и не оттащил.

— Хватит! — рявкнул он. — Сбережёшь силы для ринга!

Я стоял, согнувшись, тяжело дыша. Пот заливал глаза, в горле пересохло, но внутри разлилось странное спокойствие. Усталость никуда не делась, но злость её перебила. Дала новую энергию.

— Вот теперь лучше, — констатировал Григорий, изучая моё лицо. — Гораздо лучше.

Он отошёл к скамье, достал оттуда термос и протянул мне.

— Пей. Это особый чай. Тонизирует лучше кофе, но без дрожи в руках.

Я жадно сделал несколько глотков. Горький, с привкусом каких-то трав, но почти сразу почувствовал, как внутри разливается тепло, а голова становится яснее.

— Что в нём?

— Не спрашивай, — усмехнулся Григорий. — Скажу только, что его рецепт передавался в моей семье из поколения в поколение. Мой дед пил его перед боями. Отец — тоже. Теперь ты.

Я допил чай, чувствуя, как усталость отступает. Не исчезает полностью, но становится терпимой. Управляемой.

— Спасибо, — сказал я, возвращая термос.

Григорий молча кивнул, убирая его обратно.

— Ещё одно, — он достал из кармана небольшой флакон с прозрачной жидкостью. — Понюхаешь перед самым боем. Это нашатырь с добавками. Взбодрит окончательно.

Я взял флакон и спрятал в карман.

Мы стояли в молчании, каждый погружённый в свои мысли. За окном уже начинало светать — серый, тусклый рассвет зимнего утра.

— Григорий, — позвал я, когда он уже собирался уходить.

Он обернулся.

— Если я не выйду с ринга… — начал я, но он резко оборвал меня:

— Заткнись. Не надо этой сентиментальной хрени. — Его лицо было каменным. — Ты выйдешь. Потому что я хорошо тебя тренировал. И потому что у тебя есть причина выжить.

Он развернулся и направился к выходу. Но у самой двери остановился, и, не оборачиваясь, произнес:

— Бей первым, — сказал он тихо. — Бей жёстко. И не давай ему опомниться. Это единственный способ выжить против такого, как Вихрь.

Дверь за ним закрылась с тихим щелчком.

Я остался один в зале, среди грушей и тренажёров, с забинтованными руками и странным спокойствием внутри.

Пора было возвращаться домой.

Квартира встретила меня привычной тишиной. Михаил, как всегда, бесшумно появился в прихожей, принял куртку и что-то сказал о завтраке, но я его почти не слушал. Вместо этого прошёл в кабинет, сел за письменный стол и достал чистый лист бумаги.

Что написать человеку, которого, возможно, больше никогда не увидишь?

Я сидел несколько минут, просто глядя на бумагу. Потом взял перо — настоящее, с чернилами, потому что такое письмо нельзя было писать шариковой ручкой, и начал писать.

« Кристи. Если ты читаешь это, значит, я не справился. Значит, бой закончился не так, как я надеялся. Прости.

Я знаю, ты, наверное, злишься на меня. За то, что втянул тебя в это дерьмо. За то, что сделал твою жизнь опасной. За то, что оказался не тем героем, которым хотел быть. И ты права. Во всём права.

Но я хочу, чтобы ты знала кое-что.

Я остановился, глядя на слова. Они казались такими банальными, такими недостаточными для всего, что я хотел сказать. Но других слов не находилось.

Ты была единственным человеком, который верил в меня, когда я сам в себя не верил. Единственным, кто видел во мне не уличного оборванца, не пешку в чужих играх, не наследника проклятого рода. Просто… меня.

И это значило больше, чем все деньги Никонова, все обещания Корсакова, вся эта мишура, которой меня пытались купить.

Ты спрашивала, кем я хочу быть. Я долго не знал ответа. Но теперь знаю.

Я хочу быть тем, кто достоин тебя.

Может, не успел. Может, так и остался тем уличным волчонком, который умеет только драться и обманывать. Но я пытался. Честное слово, пытался стать лучше.

Рука дрогнула, оставив на бумаге кляксу. Я выругался себе под нос, но продолжил писать.

У меня есть к тебе одна просьба. Единственная.

Не мсти.

Я знаю тебя, Кристи. Знаю, что первое, что ты захочешь сделать — это найти способ отомстить. Корсакову, Никонову, всем остальным мудакам, которые устроили этот цирк. Но не надо. Пожалуйста.

Просто уезжай. Шакал и Голышев сделают тебе новые документы. У тебя будет новое имя, новая жизнь, новый шанс. Используй его. Уезжай куда-нибудь на юг, где тепло и солнечно. Где нет этой вечной серости и холода. Где никто не знает твоё лицо.

Живи. Влюбляйся. Будь счастливой.

Забудь меня.

Нет, серьёзно. Забудь. Я не хочу быть тенью, которая преследует тебя всю жизнь. Не хочу, чтобы ты превратилась в одну из тех горьких женщин, которые живут прошлым и жаждой мести.

Ты заслуживаешь большего.

Если где-то существует загробная жизнь, я буду наблюдать оттуда и радоваться каждому твоему счастливому дню. А если нет… ну, тогда хотя бы эти слова останутся.

Спасибо тебе. За всё. За веру, за поддержку, за то, что была рядом, даже когда я становился невыносимым.

И прости. За то, что не смог защитить тебя лучше.

Твой, Макс»

Я отложил перо, посмотрел на исписанные страницы. Слишком много? Или слишком мало? Понятия не имею.

Сложил его втрое, запечатал в конверт и написал на нём одно слово: Кристи.

Всё. Пора завтракать, а затем двигаться навстречу своей судьбе.

Выйдя из подъезда, я сразу почувствовал, что за мной наблюдают. Не угрожающе — скорее… с ожиданием. Инстинкт, отточенный годами жизни на улицах, заставил меня оглядеться, прежде чем делать следующий шаг.

Мышонок стоял у противоположной стены дома, частично скрытый тенью от козырька подъезда. Заметив мой взгляд, он буквально выстрелил из своего укрытия, пересекая заснеженную улицу с такой скоростью, будто за ним гнались все полицейские Ржавого Порта.

— Сокол! — выдохнул он, останавливаясь передо мной и слегка подпрыгивая от нетерпения. Щёки парня горели от возбуждения или от мороза. — Ты готов? Сегодня же твой бой!

Я натянул перчатки, чувствуя, как мороз покусывает непокрытую кожу лица.

— Готов, — ответил я, и мой голос прозвучал глуше, чем я ожидал.

А действительно, готов ли я? Если честно, понятия не имею. Не спал всю ночь, в теле тяжесть, в голове туман, несмотря на чай Григория и нашатырь. Но разве у меня есть выбор? Сегодня либо я вытаскиваю Кристи и мы начинаем новую жизнь, либо…

Не думай об этом, Макс. Просто делай.

Мышонок явно хотел что-то сказать, но запнулся. Открыл рот, закрыл, затем быстро оглянулся через плечо, словно проверяя, что кто-то всё ещё там. Я проследил за его взглядом и увидел, как из-за угла соседнего дома начали появляться фигуры.

Одна. Две. Три.

Дети выходили медленно, неуверенно, будто боялись спугнуть меня. Девять фигурок разного роста — от совсем малышей лет семи до подростков постарше. Все закутаны в слои тряпья, которое в трущобах считается зимней одеждой — потрёпанные куртки с оторванными карманами, шапки с дырками, шарфы, сделанные из остатков ткани.

Они выстроились полукругом вокруг нас с Мышонком, держась на почтительном расстоянии, но достаточно близко, чтобы я видел их лица. И то, что я увидел в этих лицах, заставило что-то болезненно сжаться в груди.

Надежда.

Чистая, неподдельная, почти отчаянная надежда. Они смотрели на меня так, будто я был не просто человеком, который умеет драться. А кем-то большим. Символом. Доказательством, что улица — это не приговор на всю жизнь. Что можно вырваться из грязи наверх, если достаточно сильно захочешь.

Я стоял, глядя на них, и чувствовал тяжесть этой ответственности. Они не просто пришли пожелать удачи. Они пришли увидеть своё будущее. Убедиться, что оно существует.

Самый старший из них — парень лет тринадцати, со шрамом, рассекающим левую щёку от виска до подбородка — первым нарушил молчание. Он сделал шаг вперёд, и я увидел, как он выпрямил спину, словно готовясь к чему-то важному.

— Мы пришли пожелать тебе победы, Сокол, — его голос звучал серьёзно. Слишком серьёзно для мальчишки его лет. Но улица быстро учит говорить как взрослый. — Ты для нас…

Он запнулся, подбирая правильные слова. Я видел, как он сглотнул, как его пальцы сжались в кулаки от напряжения.

— Ты показал, что можно стать кем-то… если очень сильно этого захочешь.

В этих простых словах было столько веса, что я почувствовал, как перехватило дыхание. Он сказал вслух то, во что я сам отчаянно пытался верить последние месяцы. Что я — не просто уличная крыса, которой повезло. Что я действительно могу измениться, вырасти, стать кем-то.

Другой мальчуган, возможно из самых младших, подался вперёд, его глаза горели возбуждением пополам с тревогой.

— А ещё мы узнали, что это будет смертельный бой! — выпалил он одним духом, и его голос сорвался на верхней ноте. — Это правда? Ты действительно будешь драться насмерть?

Слова повисли в морозном воздухе. Остальные дети замерли, ожидая ответа. Некоторые затаили дыхание. Самые маленькие прижались к старшим.

Я медленно кивнул, не в силах соврать.

— Правда.

Молчание. Только снег шуршал, оседая на мостовую. Где-то вдали прозвучал заводской гудок — начало рабочего дня для тех, кому повезло иметь работу.

А потом из толпы детей шагнула вперёд девочка. Маленькая, лет восьми, с огромными карими глазами на худеньком лице. Её волосы были заплетены в две косички, но так неумело, что пряди торчали во все стороны. На носу — россыпь веснушек, которые делали её похожей на воробышка.

Она остановилась прямо передо мной, запрокинула голову, чтобы посмотреть мне в лицо, и протянула крошечную ладошку, в которой было зажато что-то разноцветное.

— Это… это талисман, — пробормотала она так тихо, что я едва расслышал. Её щёки покраснели не только от холода. — Я его сама сплела. Из ниток, что нашла на рынке. Он принесёт тебе удачу.

Я опустил взгляд на её подарок. Браслет. Самодельный, сплетённый из красных и синих нитей — кривой, с неровными узлами, местами перетянутый, местами слабоватый. Работа детских пальцев, которые ещё не знают ловкости взрослых рук. Примитивный. Наивный.

И одновременно очень ценный.

Потому что в каждом узелке этого браслета была надежда. Вера в то, что я вернусь. Что магия цветных ниток способна защитить человека от смерти.

Я присел на корточки, опускаясь до её уровня. Холод от снега мгновенно пробрался сквозь ткань штанов, но я не обратил на это внимания. Протянул руку, и она осторожно, почти благоговейно, надела браслет мне на запястье.

— Спасибо, — сказал я, и моё горло неожиданно сдавило. — Буду носить его, не снимая. Обещаю.

Её лицо преобразилось. Засияло такой радостью, такой искренней, детской радостью, что на мгновение мне показалось, будто солнце прорвалось сквозь серые тучи.

Я поднялся, и тут остальные дети словно прорвало. Они начали протягивать свои подарки — каждый хотел дать мне что-то на удачу.

Один мальчик, совсем малыш, протянул камень. Обычный речной камешек, но отполированный до блеска — наверное, он часами тер его о ткань, чтобы добиться такого результата. Гладкий, серый, размером с грецкий орех.

— Он волшебный, — прошептал малыш серьёзно. — Я его нашёл у реки. Там, где живут русалки.

Я взял камень, согрел его в ладони.

— Спасибо. Позабочусь о нём.

Девочка постарше — лет десяти, с острым подбородком и настороженными глазами — положила мне в руку монетку. Медную, затёртую до блеска.

— Это моя счастливая монета, — сказала она, и в её голосе прозвучала жертвенность. — Я её всегда ношу. Она два раза спасла меня от полиции. — Она сглотнула. — Но сегодня она нужна тебе больше.

Один за другим они подходили. Каждый оставлял что-то своё. Пуговицу, которую считали талисманом. Кусок ленты. Перо, найденное на улице. Маленькую фигурку, вырезанную из дерева. Кто-то просто сжимал мою руку и шептал: «Удачи».

Я принимал всё это молча, чувствуя, как внутри разрастается что-то тёплое и болезненное одновременно. В трущобах тебя с детства учат не показывать эмоций. Слёзы — это слабость. Привязанность — это уязвимость. Надежда — это роскошь, которую ты не можешь себе позволить.

Но сейчас, стоя посреди заснеженной улицы, окружённый детьми, которые отдавали мне свои самые ценные вещи, я чувствовал, как эти правила рушатся. Горло сдавило. Глаза предательски защипало.

Чёрт. Держись. Не сейчас.

Мышонок подошёл последним. Он стоял чуть поодаль, давая остальным завершить свой ритуал. Теперь, когда все отступили, он приблизился — медленно, с каким-то новым выражением лица. В его глазах читалось что-то большее, чем просто детское восхищение или волнение.

Понимание.

Он был слишком умным для своих лет, этот пацан. Видел то, что другие предпочитали не замечать. Понимал, что сегодняшний бой — это не просто очередная драка ради денег или славы. Это граница. Линия, за которой либо новая жизнь, либо конец.

— Ты вернёшься, — сказал он тихо, так тихо, что его слова предназначались только для меня. — Правда?

Это был не вопрос, а скорее утверждение, в которое он отчаянно пытался верить.

Я посмотрел на него — на этого десятилетнего пацана с щербатой улыбкой и слишком мудрыми глазами. На мальчишку, который уже знал, что такое предательство, голод, страх. Который видел смерть ближе, чем многие взрослые. И который сейчас стоял передо мной, ожидая ответа, который определит, во что ему верить дальше.

Я не мог соврать ему. Не после всего. Не после того, как он доверился мне настолько, чтобы привести сюда всю свою банду.

— Не знаю, — выдохнул я, и слова далась тяжело. — Но я постараюсь.

Мышонок прикусил губу. Я видел, как он борется с собой — часть его хотела услышать уверенное «да», а другая часть, более мудрая, ценила честность выше сладкой лжи.

Наконец, он кивнул. Резко, по-мужски.

— Тогда мы будем ждать, — произнёс он с такой решимостью, будто давал клятву. — Сколько понадобится.

Я коснулся внутреннего кармана куртки, нащупал там конверт. Белый, запечатанный, с именем Кристи, написанным моей рукой. Бумага была тёплой от тепла моего тела. Последнее письмо. Последние слова, которые она прочтёт, если я не вернусь.

Достал его медленно, будто каждое движение требовало усилий.

— У меня есть к тебе просьба, — сказал я, протягивая конверт Мышонку.

Он взял его обеими руками, осторожно, будто это было что-то хрупкое и бесценное. Повернул, изучая. Пальцем провёл по имени на конверте.

— Если… если я не вернусь, — продолжил я, и голос предательски сел, — отдай это Шакалу. Он знает, как найти мою подругу. Скажешь ему, что это от меня. Он поймёт.

Мышонок поднял на меня глаза. В них плескалась целая буря эмоций — протест, страх, отчаяние. Но он сдержался. Вместо детской истерики или отказа, он просто кивнул и бережно спрятал конверт во внутренний карман своей куртки.

— Сделаю, — пообещал он, и его голос дрогнул только на последнем слоге. — Но надеюсь, что не придётся.

— Я тоже надеюсь.

Я отступил на шаг, чувствуя необходимость создать дистанцию. Если я останусь здесь дольше, если буду продолжать смотреть в эти полные надежды лица, я не смогу уйти. Или сломаюсь прямо здесь, на заснеженной улице, и тогда всё пойдёт к чертям.

Окинул взглядом всю группу. Десять пар глаз. Десять детских душ, которые почему-то решили верить в меня.

Как же тяжело быть чьей-то надеждой…

— Спасибо, — выдавил я, и слова вырвались хрипло, словно через сжатое горло. — За то, что пришли. За поддержку. За…

Я не нашёл слов, чтобы закончить фразу. Как объяснить, что значат для меня эти кривые браслеты, затёртые монетки и речные камешки? Что в мире, где всё покупается и продаётся, эти подарки ценнее всех денег Никонова?

— …за всё, — закончил я просто.

Рыжий мальчуган первым нарушил тягостное молчание:

— Мы будем болеть за тебя! — выкрикнул он, и его голос прорезал утреннюю тишину. — Всей душой!

— Порви этого Вихря! — подхватил парень со шрамом, и в его словах слышался не детский азарт, а настоящая, взрослая злость на несправедливость мира.

— Покажи им, из чего сделаны уличные! — поддержала девочка с косичками, сжимая кулачки.

Остальные подхватили, и их голоса слились в какофонию поддержки — кто-то кричал, кто-то свистел, кто-то просто хлопал в ладоши. Улица наполнилась шумом, и на секунду показалось, что это не холодное зимнее утро умирающего портового города, а что-то живое, тёплое, полное надежды.

В их голосах звучала такая искренняя вера, что на мгновение — всего на мгновение — я почти поверил сам. Почти ощутил себя тем героем, которого они видели во мне.

Почти.

Но потом реальность вернулась. Холод. Усталость. Груз письма, которое Мышонок нёс в своём кармане. Знание того, что через уже вечером я буду стоять на ринге против человека, который тренировался три месяца, чтобы убить меня.

— Мне пора, — сказал я, когда шум немного поутих.

Слова упали тяжело, разом обрывая веселье. Дети замолчали, их лица снова стали серьёзными.

Мышонок шагнул вперёд и протянул руку для рукопожатия. Не по-детски — по-взрослому, как равный равному.

Я пожал её. Маленькая, холодная от мороза, с мозолями на ладони от воровской работы. Но хватка была крепкой. Твёрдой.

— Удачи, Сокол, — прошептал он, и в его глазах плясали огоньки. — Надери им всем задницы.

Я усмехнулся, несмотря на всё. На страх, на усталость, на осознание того, что могу не вернуться. Этот пацан умел разрядить обстановку.

— Постараюсь.

Отпустил его руку и развернулся. Сделал первый шаг прочь. Второй. Третий.

Не оглядывался. Не мог. Знал, что если обернусь, если увижу их лица в последний раз, то сломаюсь. Увижу надежду, которая светилась в их глазах. Увижу веру, что я — их билет в лучшую жизнь.

И если я не оправдаю эту веру… если не вернусь…

Нет. Не думай об этом. Просто иди.

Но даже не оборачиваясь, я чувствовал их взгляды на своей спине. Десять пар глаз, следящих за каждым моим шагом. Провожающих меня в бой, который может стать последним.

Браслет из красных и синих нитей болтался на запястье, стукаясь о кожу с каждым шагом. Лёгкий, почти невесомый. И одновременно — самый тяжёлый груз, что я когда-либо нёс.

Снег продолжал падать, укрывая улицы белым покрывалом. Город просыпался — открывались лавки, по мостовым начали ходить первые прохожие, из труб повалил дым. Обычный день в Ржавом Порту.

Только для меня он мог стать последним.

Глава 5. Лестница в Ад

Чёрный седан скользнул к служебному входу «Морского Дьявола» так тихо, будто его колёса не касались заснеженной мостовой. Водитель — молчаливый тип с каменным лицом, один из постоянных людей Никонова — притормозил у бокового входа и выключил двигатель. Тишина ударила в уши после монотонного гула мотора.

Я сидел на заднем сиденье, глядя сквозь тонированное стекло на здание, которое через час станет ареной моей смерти или триумфа. Снег валил плотной пеленой, превращая мир в размытое пятно света и тени. Ветер выл между зданиями, швыряя снежные вихри в тусклые фонари. Холод просачивался даже сквозь обогреваемый салон — злой, пронизывающий, как дурное предчувствие.

«Морской Дьявол» выглядел респектабельно — трёхэтажное здание из красного кирпича, с большими витражными окнами на первом этаже, за которыми виднелись белые скатерти и мерцание свечей. Элитный ресторан, где подавали устриц и шампанское для городской знати. Вывеска из кованого металла с изображением морского чудовища покачивалась на ветру. Но даже это она делала как-то изящно и… дорого. Снаружи всё выглядело цивилизованно, культурно, почти благородно.

Но я знал, что происходит на нижних этажах. Под паркетом и хрусталём, под звон бокалов и светскую болтовню, существовал другой мир — тёмный, жестокий, пропитанный потом и кровью. Там, где богатые спускались после ужина, чтобы поставить на жизнь человека и посмотреть, как она обрывается на ринге.

— Мы приехали, господин, — произнёс водитель, и его голос прозвучал странно громко в тишине салона.

Я кивнул, не глядя на него. Рука потянулась к ручке двери, но замерла на полпути. Всего одно движение отделяло меня от точки невозврата. Открыть дверь, выйти, войти в здание — и всё, выбора больше не будет. Только путь вперёд, через боль, кровь и неизвестность к тому, что ждёт на другом конце.

Самодельный талисман от девочки с косичками из красных и синих нитей обжигал запястье под рукавом. Детская наивность, верящая в магию цветных ниток. Но почему-то именно это ощущение, лёгкое давление на коже, успокаивало больше, чем все рациональные аргументы.

Я глубоко вдохнул, выдохнул, отпуская напряжение. Маска. Мне нужна была маска ледяного спокойствия. Никто не должен увидеть страх, сомнения, отчаяние, которые кипели внутри. Сегодня я был Соколом — бойцом Никонова, фаворитом букмекеров, холодным убийцей на ринге.

Даже если внутри я оставался просто Максом, семнадцатилетним парнем, который отчаянно пытался не обосраться от страха.

Открыл дверь. Ветер ударил в лицо, неся с собой снежную крошку и запахи города — сырость, дым, что-то металлическое. Я вышел, поправил воротник куртки и направился к входу. Водитель остался в машине, молча наблюдая. Наверняка потом доложит Никонову каждую деталь: как я шёл, как держался, не было ли признаков паники.

Служебный вход охраняли двое — оба знакомые лица, которых я видел на предыдущих боях. Высокий лысый с носом, похожим на картофелину, и приземистый качок, чья шея была толще моей головы. При моём появлении они распрямились, но останавливать не стали.

— Рады видеть тебя, Сокол, — кивнул лысый, отступая в сторону. В его голосе не было ни уважения, ни презрения — только профессиональная нейтральность охранника, пропускающего очередного гостя. — Тебя ждут.

Я промолчал и двинулся дальше. Как-то нехорошо сближаться с людьми, которых, возможно, потребуется убить, если дело дойдёт до бегства.

Внутри меня встретило тепло и свет. Главный зал ресторана был полон — столики с белоснежными скатертями, хрустальные люстры, отбрасывающие мягкое золотистое сияние на дорогой паркет. Запахи дорогой еды, вина и парфюма смешивались в густой коктейль благополучия. Официанты в безупречных смокингах скользили между столиками, балансируя подносами с устрицами и шампанским.

Разговоры затихли, когда я вошёл.

Не сразу, не резко. Сначала замолчал ближайший столик, затем волна тишины разошлась дальше, как круги по воде. Головы поворачивались. Взгляды прилипали. Кто-то шептался, прикрывая рот рукой. Женщины оценивающе скользили глазами по моей фигуре, мужчины хмурились или ухмылялись, в зависимости от того, кто на кого поставил.

— Это же Сокол, — донёсся чей-то молодой голос справа. — Чёрт, он выглядит даже лучше, чем на фотографиях.

— Думаешь, он правда убьёт Вихря? — отозвался другой, старше, с хрипотцой курильщика.

— Ставлю три к одному, что не продержится и раунда.

Я шёл через зал, не глядя по сторонам, держа спину прямо. Маска не должна была треснуть. Ни намёка на слабость, ни тени сомнения. Сокол не волнуется. Сокол не боится. Сокол идёт убивать.

У дальнего столика поднялся мужчина средних лет в дорогом костюме, с бокалом красного вина в руке.

— За нашего чемпиона! — выкрикнул он, поднимая бокал. — За Сокола!

Несколько голосов подхватили тост. Бокалы звякнули. Кто-то захлопал.

Я не остановился и просто продолжал идти к двери в дальнем конце зала, той, что вела вниз. К настоящему шоу.

— Боже, какой же он красавчик, — промурлыкала женщина за одним из столиков, и в её голосе звучал откровенный голод. Молодая, в изумрудном платье с глубоким декольте, она не скрывала взгляда, скользящего по моему телу. — Посмотри на эти плечи, милый. И эти руки… — Её язычок скользнул по губам. — Я хочу его.

— Дорогая, мы же договаривались, — ответил её спутник, пожилой толстяк с сигарой, чей живот натягивал дорогой жилет. В его голосе не было ревности, только снисходительное понимание. — Сначала пусть выживет. Если Никонов позволит, я куплю тебе эту игрушку на ночь. Или на несколько. — Он затянулся сигарой, выпуская дым. — Хотя, честно говоря, я бы и сам не прочь посмотреть, как ты его… объезжаешь. Давно не видел тебя такой возбуждённой.

Женщина хихикнула, явно довольная обещанием:

— Ты просто лучший! Обещаю устроить такое шоу, что ты не пожалеешь о потраченных деньгах.

— О, я не сомневаюсь, дорогая. Молодая кровь всегда заводит сильнее старого мяса.

Смех. Противный, сытый смех людей, для которых чужая смерть была развлечением между десертом и коньяком. А чужое тело — товаром, который можно купить, если хватит денег.

Я сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

Не реагируй. Дыши ровно. Не забывай про маску. Для них я не человек. Я экзотическое животное, которое сначала должно подраться на потеху публике, а потом, если повезёт выжить, послужить игрушкой для скучающей жены старого импотента.

Дверь была совсем близко.

— Эй, Сокол! — крикнул кто-то из толпы. — Сделай красиво! Хочу увидеть шоу за свои деньги!

Я толкнул дверь и шагнул за неё, отсекая себя от зала.

Тишина. Относительная. За спиной ещё доносились голоса, смех, звон бокалов. Но здесь, на лестнице, ведущей вниз, было тише. Холоднее. Словно я пересёк невидимую границу между двумя мирами.

Лестница спускалась в полумрак, освещённая редкими лампочками. Стены из голого бетона, без штукатурки и обоев. Здесь не было места красоте. Только функциональность. Ступени скрипели под ногами, эхо гулко отдавалось от стен.

С каждым шагом вниз воздух становился тяжелее, спёртее. Запах дорогой еды сменился чем-то более грубым, животным. Пот. Кровь. Тот терпкий, металлический привкус в воздухе, который остаётся в местах, где люди дерутся не на жизнь, а на смерть.

Внизу коридор тянулся в обе стороны. Справа вёл к залу, откуда доносился гул толпы, гораздо более громкий и хищный, чем наверху. Слева располагались раздевалки.

Я повернул налево.

Здесь уже не было никакой роскоши. Потрескавшаяся краска на стенах, тусклый свет, запах сырости. Это была изнанка «Морского Дьявола», его настоящее лицо. Наверху царили культура, манеры, цивилизация. Внизу процветал кровавый бизнес, замаскированный под развлечение.

Коридор петлял, сворачивая то налево, то направо. Я шёл медленно, давая себе время собраться. Каждый шаг приближал к началу. Стены словно сужались, воздух становился тяжелее. Или это просто моё воображение рисовало западню там, где её не было?

Впереди, сквозь толщу бетона и металла, гудела толпа. Сотни людей, собравшихся посмотреть на смерть. Звук был почти физическим, давящим, как надвигающаяся волна. Аристократы в ложах, попроще публика в партере, букмекеры с блокнотами, полицейские в штатском, бандиты всех мастей. Сегодня здесь собрался весь город.

И все они пришли посмотреть, как я умру.

Дверь в раздевалку оказалась полуоткрытой. Я вошёл внутрь.

Помещение было небольшим. Деревянная скамья вдоль стены, крючки для одежды, потрёпанное зеркало в углу, умывальник с ржавыми разводами. На скамье аккуратной стопкой лежали бинты, рядом термос, знакомый флакон нашатыря и полотенце. Всё разложено с педантичностью человека, для которого подготовка бойца была ритуалом.

Григорий стоял у стены, глядя на узкое окошко под самым потолком, через которое виднелся кусочек улицы и падающий снег. Услышав мой шаг, он обернулся. Лицо его было каменным, но глаза выдавали беспокойство, которое он старательно скрывал.

— Ты опоздал на десять минут, — произнёс он вместо приветствия, подходя к скамье. — Сколько раз говорил: перед боем нужен запас времени.

— Пробки, — соврал я, скидывая куртку.

Он хмыкнул, давая понять, что не верит, но спорить не стал. Вместо этого взял бинты и жестом указал на скамью.

— Садись. Будем наматывать.

Я опустился на холодное дерево, протянул руки. Григорий начал работать. Медленно, методично, обматывая каждый сустав, каждую косточку с аптечной точностью. Его пальцы двигались автоматически, выверенными движениями, повторёнными тысячи раз за его карьеру.

Молчание тянулось. Только шорох бинта, гул толпы за стенами и свист ветра в окне. Мне это молчание не нравилось. Оно было слишком тяжёлым, напряжённым, как перед грозой. Григорий что-то хотел сказать, но не решался. Я видел это по тому, как дёргались мускулы на его челюсти, как он время от времени поднимал глаза на моё лицо, затем снова опускал.

Наконец, закончив с первой рукой, он замер, держа мою ладонь в своих.

— Вихрь, — произнёс он тихо. — Он не тот, что был три месяца назад.

Я посмотрел на него, встречаясь взглядом. В его глазах читалось предупреждение.

— Знаю, — ответил я так же тихо.

— Нет, — Григорий покачал головой. — Ты не понимаешь. Я видел его вчера на тренировке. Специально зашёл посмотреть. Тот Вихрь, с которым ты дрался в прошлый раз, был талантливым мальчишкой, привыкшим к лёгким победам. Расточительным. Небрежным. Но этот…

Он замолчал, подбирая слова. Его хватка на моей руке усилилась.

— Этот голодный. Понимаешь? По-настоящему голодный. Как уличная собака, которую слишком долго не кормили. Он работает на пределе, выжимает из себя всё, не оставляет запаса. И что хуже всего…

Григорий наклонился ближе, понижая голос до шёпота:

— Его взгляд… Такой я видел только у бойцов, которые шли мстить. Не за деньги. Не за славу. А просто, чтобы убить.

Он отпустил мою руку и принялся бинтовать вторую. Я молчал, переваривая сказанное. Григорий не знал о нашем разговоре в переулке. Не знал о сделке, о том, что мы с Вихрем договорились растягивать бой. Для него это был обычный смертельный поединок, где один из нас не должен был выйти живым.

И в чём-то он был прав. Даже если мы договорились, даже если у нас есть план, Вихрь оставался смертельно опасным противником. Человеком, которого три месяца тренировали убивать. Человеком, у которого были свои причины драться до конца.

И если что-то пойдёт не так… если план рухнет, если придётся выбирать… Вихрь не будет колебаться. Я видел это в его глазах в том переулке. Он пойдёт до конца.

Вопрос только: смогу ли я остановить его, если до этого дойдет?

— Я справлюсь, — сказал я, и голос вышел увереннее, чем я ощущал себя внутри.

Григорий закончил с бинтами, затянул последний узел и отступил, изучая своё творение. Затем кивнул, удовлетворённый.

— Хорошо. Теперь чай.

Он налил в металлическую кружку горячую жидкость из термоса. Тот самый чай. Горький, травяной, тонизирующий. Семейный рецепт. Я взял кружку обеими руками, вдыхая пар. Запах был резким, почти лекарственным.

— Пей медленно, — велел Григорий. — Дай осесть в желудке. Потом нашатырь, и будешь готов.

Я пил маленькими глотками, чувствуя, как тепло растекается по телу, прогоняя остатки усталости. Эффект был почти мгновенным. Голова прояснилась, мышцы перестали ныть от бессонной ночи, сердце заработало ровнее. Что бы ни было в этом чае, оно работало.

Допив чай, я поставил кружку на скамью и поднялся. Зеркало в углу показало мне незнакомца. Бледное лицо с тёмными кругами под глазами, напряжённая челюсть, забинтованные руки. Амулет слегка выступал под футболкой, напоминая о том, кем я был на самом деле. Но сейчас я выглядел как боец. Как человек, готовый убивать.

Интересно, что бы подумал Большой Эд, увидев меня в таком состоянии?

Он пожертвовал собой, чтобы у меня был шанс. Шанс вернуть законный престол. Шанс восстановить справедливость. Шанс стать тем, кем я должен был быть по праву рождения.

И вот он, этот шанс. Я стою в подвальной раздевалке перед нелегальным боем насмерть, торгуюсь своей жизнью ради спасения одного человека, служу криминальному боссу и готовлюсь убить такого же отчаявшегося парня, как я сам.

Не думаю, что ему понравилось бы, как именно я распорядился его жертвой.

Прости, Эд. Я правда старался быть лучше.

За дверью раздались шаги. Тяжёлые, уверенные, множественные. Я узнал эту поступь. Охрана Никонова. Значит, идёт сам босс.

Григорий тоже услышал. Он быстро собрал свои вещи, кинул мне последний взгляд, в котором читалось что-то вроде «держись, пацан», и направился к выходу. У двери он остановился, обернулся:

— Бей первым. И ни в коем случае не останавливайся.

Дверь распахнулась как раз когда он произнёс последнее слово. В проёме возник силуэт, и Григорий молча прошмыгнул мимо, не глядя на вошедшего. Он знал правила. Когда приходит босс, тренеры испаряются.

Никонов вошёл медленно, с той неспешной уверенностью хищника, который знает, что добыча никуда не денется. Он был в чёрном костюме — безупречном, дорогом, сшитом на заказ. Белая рубашка, чёрный галстук, запонки с ониксом. Ни единого лишнего цвета, ни одной яркой детали. Он выглядел как воплощение смерти в человеческом обличье.

За ним вошли двое охранников — молчаливые тени в тёмных костюмах, с руками, опущенными к поясам, где прятались пистолеты. Они заняли позиции у двери и замерли, как статуи.

Никонов обошёл меня по кругу — медленно, изучающе. Я стоял неподвижно, глядя прямо перед собой. Не смотрел на него. Не реагировал. Маска. Мне нужна была маска.

— Готов? — спросил он, останавливаясь передо мной.

— Готов, — ответил я ровно.

— Хорошо, — улыбнулся он холодно. — Очень хорошо. Потому что сегодня — особенный день, Сокол. Сегодня ты докажешь свою лояльность.

Я молчал, ожидая продолжения. Никонов сделал паузу, явно наслаждаясь моментом, затем продолжил:

— Знаешь, что я недавно узнал? — он начал ходить по комнате, заложив руки за спину. — Оказывается, мой бывший чемпион, Вихрь, тот самый щенок, которого я вытащил из грязи, накормил, одел, сделал знаменитым… — голос его стал жёстче, — оказывается, он переметнулся на другую сторону.

Я напрягся, стараясь не показать этого. Никонов продолжал:

— Он работал на Корсакова. Все эти месяцы, пока я думал, что тренирую своего бойца, он уже договорился с этим мудаком. — Никонов резко обернулся ко мне, и в его глазах полыхнул холодный огонь. — Неблагодарная тварь. Я дал ему всё. ВСЁ! А он предал меня ради… чего? Обещаний? Пустых слов Корсакова?

Он подошёл вплотную, так близко, что я чувствовал запах его дорогого одеколона.

— Поэтому я хочу, чтобы ты убил его, Сокол. Быстро. Без грамма жалости. Без колебаний. — Его рука легла мне на плечо, и пальцы сжались, впиваясь в мышцы. — Хочу, чтобы он понял, что предательство имеет цену. Хочу, чтобы Корсаков увидел, как его инвестиция умирает на ринге.

Я смотрел ему в глаза, не моргая. Внутри всё кипело — злость, страх, отвращение. Но снаружи — ледяное спокойствие.

— Ты меня понял? — Никонов наклонился ещё ближе.

— Понял, — выдавил я сквозь сжатые зубы.

— Отлично, — он отпустил моё плечо и отступил, улыбка вернулась на его лицо. — Я знал, что могу на тебя рассчитывать. В отличие от того щенка, ты понимаешь, кто твой настоящий хозяин.

Он направился к выходу, охранники распахнули дверь. На пороге Никонов обернулся в последний раз:

— Не подведи меня, Сокол. Я слишком много на тебя поставил.

Он ушёл. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Я остался один в полутёмной раздевалке, с колотящимся сердцем и горечью во рту.

Убить Вихря быстро. Без жалости.

Но мы договорились растягивать бой. Дать время Шакалу и Голышеву.

Противоречие било в голову как молот. Если я быстро вырублю Вихря, план рухнет. Кристи не успеют вытащить. Но если я буду медлить, Никонов заподозрит неладное. И тогда…

Я провёл руками по лицу, пытаясь успокоиться. Думай, Макс. Думай.

Мне нужно было найти баланс. Драться яростно, убедительно, но не заканчивать слишком быстро. Создать видимость жестокого боя, где оба на пределе. Растянуть поединок, дать каждому раунду звучание драмы, заставить публику поверить, что мы действительно пытаемся убить друг друга. А потом надеяться. Надеяться, что план сработает. Что Голышев успеет. Что Вихрь не передумает в последний момент. Что всё это дерьмо каким-то чудом выгорит.

Слишком много «если». Слишком много точек, где всё могло рухнуть.

Но другого выхода не было.

Я достал флакон нашатыря, который дал мне Григорий, и открутил крышку. Резкий, едкий запах мгновенно ударил в нос, заставив глаза слезиться. Поднёс флакон ближе и вдохнул глубоко, до жжения в лёгких.

Эффект был почти мгновенным. Мир заострился, словно кто-то повернул невидимую линзу, наводя фокус. Туман в голове исчез, уступив место кристальной ясности. Сердце заколотилось сильнее, разгоняя кровь по венам. Мышцы напряглись, готовые к действию. Я знал, что эффект продлится недолго, но сейчас мне большего и не требовалось.

Убрал флакон в карман, поправил футболку, ещё раз проверил бинты на руках. Всё готово. Больше оттягивать было нечего.

Пора.

Коридор встретил меня пустотой и далёким гулом толпы.

Повернув за угол, я замер. В дальнем конце коридора, у противоположной раздевалки, стоял Вихрь.

Чёрные шорты, чёрная майка, забинтованные руки. Волосы зачёсаны назад, открывая жёсткое, сосредоточенное лицо. Он разминал плечи, медленно перекатывая их, разгоняя кровь перед боем. Когда я появился, его движения замерли. Он поднял голову и посмотрел в мою сторону.

Наши взгляды встретились через пустое пространство коридора.

Несколько бесконечных секунд мы просто смотрели друг на друга. Два бойца. Два заговорщика. Две пешки в чужой игре. Между нами висел вопрос, который ни один не мог задать вслух. «Ты со мной? Или мы всё-таки враги?»

Я стоял неподвижно, не подавая никаких знаков. Просто смотрел и ждал.

Вихрь медленно, едва заметно, кивнул. Один раз. Движение было настолько осторожным, что если бы я не искал его, не ждал, то наверняка пропустил бы.

Но я видел. И понял всё без слов. «Я в игре».

Облегчение прокатилось горячей волной от груди к кончикам пальцев. На секунду в глазах потемнело от внезапного выброса адреналина. Он не передумал. Несмотря на давление Корсакова, несмотря на всё, что поставлено на кон, он держал слово. Наша сделка всё ещё в силе.

Я кивнул в ответ. Коротко, по-мужски. Подтверждая. «Я тоже».

Мы разошлись по своим коридорам молча. Слова были не нужны. Мы понимали друг друга на каком-то более глубоком уровне, доступном только тем, кого загнали в угол и кто отчаянно ищет выход. Но при этом оба знали правду, которую не произносили вслух. Если что-то пойдёт не так, если план рухнет, если придётся выбирать между своими и чужими… каждый из нас пойдёт до конца. Без колебаний. Без жалости.

Таковы были правила игры, в которую нас втянули.

Вход в зал был совсем близко. Здесь шум становился оглушительным. Гул толпы превратился в рёв хищного зверя, требующего крови. Музыка гремела из динамиков, басы вибрировали в стенах. Свет пульсировал за дверью, просачиваясь в коридор цветными всполохами. За этой дверью начиналось настоящее шоу. Кровавый цирк для богатых и скучающих.

Я остановился перед дверью, положил руку на холодную металлическую ручку. Глубоко вдохнул, наполняя лёгкие спёртым воздухом подвала. Выдохнул медленно, считая до пяти.

Маска. Мне нужна была маска Сокола. Холодного, безжалостного, уверенного в себе бойца. Человека, который не боится смерти, потому что уже прошёл через неё и вернулся. Человека, который убивает без колебаний, если того требует ситуация.

Ещё один вдох. Ещё один выдох.

Маска встала на место. Я почувствовал, как черты лица твердеют, как взгляд становится холоднее, как в груди зажигается тот самый огонь, что превращал испуганного мальчишку в настоящего хищника.

Всё. Я готов.

Нажал на ручку. Дверь поддалась с тихим щелчком.

Открыл её широким движением.

И шагнул в ад.

Глава 6. Когда зал затаивает дыхание

Я шагнул в зал, и рёв толпы ударил в лицо физической волной, заставив на мгновение зажмуриться.

Огромное помещение, способное вместить несколько сотен человек, было забито до отказа. Люди стояли даже в проходах, у стен, везде, где только можно было втиснуться. Дым сигар и сигарет висел под потолком сизой пеленой, сквозь которую пробивались лучи прожекторов, направленные на центр зала.

Сам ринг располагался в самом центре. Квадратная платформа, приподнятая примерно на метр над полом, огороженная не только канатами, но и прозрачными защитными панелями по периметру. Настил был покрыт брезентом, уже потемневшим от старых пятен. Кровь, пот, может быть, ещё что похуже. В каждом углу торчали металлические стойки, между которыми натянуты три ряда канатов. Над рингом висели мощные прожектора, освещающие его ярким, почти хирургическим светом, отсекающим эту зону от окружающей полутьмы.

Толпа была разношёрстной, но объединённой одним — жаждой зрелища.

В первых рядах восседала элита: мужчины в дорогих костюмах, женщины в вечерних платьях, с бокалами шампанского в руках. Они сидели с выражением ленивого предвкушения на лицах, как зрители в театре перед началом спектакля.

Чуть дальше располагались те, кто побогаче, но не дотягивал до аристократии: успешные торговцы, владельцы мануфактур, чиновники среднего звена. Они были более шумными, более откровенными в своём возбуждении.

А на самых дальних местах я замечал лица, которые явно не принадлежали Ржавому Порту. Акценты других регионов, манеры столичных жителей, дорожная пыль на плащах. Слух о смертельном бое разнёсся далеко за пределы города, и желающие посмотреть на легендарное зрелище съехались со всей округи.

Вдоль стен располагались отдельные ложи — закрытые ниши с бархатными креслами и собственными столиками, где сидели самые важные гости. Туда приносили еду и выпивку, там можно было говорить, не перекрикивая толпу. Одна из таких лож, самая большая и роскошная, располагалась прямо напротив входа на ринг.

И там сидел Никонов.

Он был в центре ложи, в кресле, больше похожем на трон. По бокам от него размещались его люди — телохранители, советники, несколько богато одетых мужчин и женщин, которых я не знал. Но моё внимание приковал сам Никонов. Он сидел расслабленно, откинувшись на спинку кресла, с бокалом в руке, и его взгляд был прикован к рингу. К тому месту, где через несколько минут должны были столкнуться два человека, на которых он поставил всё.

Когда я вошёл, его взгляд скользнул по мне — быстро, оценивающе. Я не мог разобрать выражение его лица с такого расстояния, но что-то в том, как он слегка кивнул, давало понять: он доволен. Его боец вышел. Его инвестиция готова приносить дивиденды.

Откуда-то гремело музыка. Что-то тяжёлое, с мощными басами, которые вибрировали в груди. Прожектора метались по залу, выхватывая лица в толпе. Искажённые предвкушением, блестящие от пота и алкоголя, голодные до развлечения. Кто-то махал руками, кто-то кричал, хотя слов не было слышно за общим рёвом. Запахи смешивались в густой коктейль. Дорогой парфюм, выдержанный коньяк и вино, табачный дым от сигар, что-то жареное, принесённое из ресторана наверху.

Я двинулся по проходу к рингу, чувствуя, как сотни глаз прилипают к моей спине. Лица мелькали по бокам — размытые, неважные. Кто-то кричал моё имя, кто-то протягивал руку, пытаясь дотронуться, словно я был каким-то святым или, наоборот, жертвой перед закланием. Я не реагировал. Просто шёл вперёд, держа спину прямо, а взгляд направленным на ринг.

Маска держалась. Сокол шёл убивать.

Около ринга меня встретил пожилой мужчина в строгом чёрном костюме — распорядитель боёв. Лицо его было знакомым — я видел его на прошлом поединке против Вихря. Тогда он объявлял правила, следил за ходом боя, поднимал руку победителя.

— Сокол, — кивнул он, протягивая руку, чтобы помочь мне подняться на ринг. — Готов?

Я взял его руку и подтянулся, перебрасывая ногу через нижний канат. Брезент под ногами был жёстким, слегка пружинящим. Я прошёл к своему углу — красному, судя по ленте на стойке — и остановился, держась за канаты.

Отсюда, с ринга, зал выглядел ещё более огромным. Море лиц, поднимающееся вверх, теряющееся в дыму и полумраке под потолком. Прожектора слепили, превращая всё за пределами ринга в размытое пятно света и тени. Я чувствовал себя как на сцене, только вместо аплодисментов меня ждали удары, а вместо цветов — кровь.

Толпа ревела, скандируя что-то неразборчивое. Музыка всё ещё гремела, басы били по барабанным перепонкам. Жара от прожекторов и от сотен тел, плотно набитых в замкнутое пространство, была почти физически ощутимой. Воздух густел с каждой секундой, становясь тяжёлым, спёртым, пропитанным потом и ожиданием.

Я огляделся, ища взглядом Вихря. Его ещё не было. Напротив, у синего угла, стоял пустой стул и пустое пространство. Значит, меня вывели первым. Классический приём — дать публике время разглядеть бойца, покричать, поставить последние ставки. В общем, создать атмосферу.

Мой взгляд снова скользнул по ложам. Никонов всё ещё сидел на своём месте, теперь о чём-то разговаривая с человеком справа от него. Его лицо было спокойным, почти скучающим. Но я знал, что за этим фасадом скрывается напряжение. Сегодня он рисковал всем. Если я проиграю, он потеряет не только деньги и лицо — он потеряет власть. Корсаков съест его с потрохами, и все эти люди в ложах, все эти подхалимы и приспособленцы переметнутся на сторону победителя быстрее, чем моё безжизненное тело упадет на пол.

Но пока он выглядел уверенным.

А я? Я стоял под прожекторами, чувствуя, как пот начинает выступать на лбу и как сердце слишком быстро колотится в груди. Нашатырь и чай Григория делали своё дело — я был бодрым, сосредоточенным. Но под этим слоем искусственной энергии пряталась усталость, накопленная за бессонную ночь. И страх. Обыкновенный, животный страх перед болью, перед смертью, перед тем, что может пойти не так.

«Держись, Макс. Просто держись. Всё будет хорошо. Всё будет…»

Музыка резко оборвалась.

Тишина упала на зал как тяжёлое одеяло. Сотни людей замолчали разом, и в этой внезапной тишине было что-то жуткое, нечеловеческое. Словно хищник затаился перед прыжком.

Потом, из динамиков, прорезался голос — низкий, гулкий, усиленный до гротескных размеров:

— ЛЕДИ И ДЖЕНТЛЬМЕНЫ!

Прожектора метнулись к центру ринга, где появилась фигура в смокинге — ведущий вечера. Молодой мужчина с зачёсанными назад волосами и широкой улыбкой, которая не достигала глаз. Он держал в руке микрофон и медленно оборачивался, обводя взглядом весь зал.

— Добро пожаловать на событие, которого вы ждали целых три месяца! — его голос гремел, отражаясь от стен. — Сегодня, здесь, в «Морском Дьяволе», вы станете свидетелями поединка, которого не было в нашем городе уже много лет!

Толпа загудела, предвкушение росло как волна перед накатом на берег.

— Бой без правил! Без ограничений! Без пощады! — ведущий делал паузы между фразами, давая словам осесть. — Двое бойцов войдут на этот ринг. Только один сойдёт с него живым!

Рёв. Дикий, восторженный рёв сотен глоток. Кто-то свистел, кто-то стучал ногами по полу, создавая грохот, похожий на раскаты грома.

Ведущий поднял руку, призывая к тишине. Постепенно шум утих, хотя напряжение в воздухе стало ещё плотнее.

— Но прежде чем мы начнём, — продолжил он, и в его голосе появилась торжественность, — позвольте представить вам наших особых гостей этого вечера!

Прожектора метнулись к ложам. Сначала высветили Никонова. Он поднялся со своего кресла, застегнул пиджак и слегка поклонился. Рядом с ним поднялись остальные обитатели ложи. Аплодисменты прокатились по залу — не все хлопали с энтузиазмом, но никто не осмелился промолчать. Никонов принял овацию с видом человека, которому это полагается по праву, затем сел обратно.

— Господин Никонов! — объявил ведущий. — Один из столпов нашего города! Покровитель искусств, джентльмен и ценитель настоящего мужества!

Слова были пустыми, декоративными, но Никонов принимал их как должное. Я видел, как он поднял бокал в ответ на приветствие, как его губы тронула едва заметная улыбка.

И тут я заметил её.

Рядом с Никоновым, в кресле чуть в стороне, сидела Алиса.

Она была в тёмно-зелёном платье, облегающем фигуру, с глубоким вырезом и открытыми плечами. Волосы уложены в сложную причёску, шея украшена изумрудами, которые мерцали в свете прожекторов. Макияж безупречен, поза величественна. Она выглядела как королева, наблюдающая за гладиаторскими боями в древнем Риме.

Но когда наши взгляды встретились — а они встретились, потому что она смотрела прямо на меня — я увидел в её глазах не соблазн, не флирт, не игривость, которую она демонстрировала раньше, а холод.

Чистый, кристаллический холод.

Она смотрела на меня так, будто я был предметом, вещью, которая её разочаровала и больше не представляла интереса. Никакой теплоты, никакого кокетства. Только презрительное безразличие.

Я отказал ей. Отверг. А она не была из тех, кто прощает такое.

Рядом с ней, в следующем кресле, сидела ещё одна женщина — старше, с аристократичными чертами лица и прямой спиной. Я не знал её, но что-то в выражении лица, в том, как она держалась, напоминало Никонова.

Родственница? Сестра? Жена? Да какая, нахрен, разница. Не о том ты сейчас думаешь, Макс. Совсем не о том.

— А теперь, — голос ведущего понизился, став почти интимным, — позвольте представить ещё одного выдающегося гостя…

Прожектора развернулись, осветив противоположную ложу.

И зал взорвался.

Не аплодисментами — чем-то большим. Гул, похожий на рокот морского прибоя, прокатился по рядам. Люди вскакивали с мест, вытягивая шеи, чтобы увидеть. Кто-то кричал, кто-то молчал, но все смотрели туда, куда указывали лучи света.

Ложа Корсакова была ещё более роскошной, чем у Никонова. Бархатные кресла с золотыми подлокотниками, столик из тёмного дерева, на котором стояли хрустальные графины с напитками. И в центре этого великолепия, в кресле, больше похожем на королевский трон, сидел сам Корсаков.

Он был в белом. Полностью в белом — костюм, рубашка, даже галстук. На фоне тёмного зала и дыма он выглядел почти неземным, словно призрак или ангел смерти. Белое всегда было цветом похорон в некоторых культурах. Интересный выбор для человека, который пришёл посмотреть на чью-то смерть.

Корсаков поднялся медленно, с достоинством, которое не нуждалось в спешке. Он выпрямился во весь рост, и я заметил, как свет отражается от его волос, зачёсанных назад, как блестят его глаза, устремлённые прямо на Никонова. Затем он повернулся к залу и поклонился — один раз, кратко, почти небрежно.

Аплодисменты были громче, чем для Никонова. Заметно громче. Я видел, как губы Никонова сжались в тонкую линию, как его пальцы чуть крепче сжали бокал. Он тоже это слышал. И понимал, что значит.

Корсаков был любимцем публики. По крайней мере, сегодня.

— Господин Корсаков! — объявил ведущий, и в его голосе звучало нечто вроде благоговения. — Человек-легенда! Филантроп, меценат, защитник традиций!

Больше пустых слов. Больше лести. Но Корсаков принимал их с такой естественностью, будто ничего другого и не ожидал. Он медленно опустился обратно в кресло, и прожектора задержались на его ложе ещё на мгновение, прежде чем погаснуть.

Ведущий вернулся в центр ринга, его смокинг сиял в ярком свете.

— А теперь, леди и джентльмены, момент, которого вы все ждали! — он растянул паузу, наслаждаясь вниманием. — Наши бойцы!

Музыка грянула снова — тяжёлая, агрессивная, с барабанной дробью, похожей на военный марш. Басы вибрировали в груди, прожектора начали метаться по залу, создавая хаотичные вспышки света.

— В синем углу! — голос ведущего прорезался сквозь музыку. — Человек, который три месяца ждал этого момента! Телекинетик, чемпион прошлых сезонов, мастер своего дела! Встречайте — ВИХРЬ!

Прожектора метнулись к входу напротив меня. Дверь распахнулась, и в проёме появилась фигура.

Вихрь шёл медленно, уверенно, как хищник, выходящий на охоту. Чёрные шорты, чёрная майка, забинтованные руки. Волосы зачёсаны назад, открывая жёсткое, сосредоточенное лицо. Его глаза были устремлены прямо перед собой — на ринг, на меня. Никаких улыбок, никаких жестов для публики. Только холодная решимость.

Толпа взревела. Аплодисменты, крики, свист — всё слилось в единый рёв одобрения. Кто-то скандировал его имя: «Вихрь! Вихрь! Вихрь!» Ритмично, в такт музыке, создавая гипнотический эффект.

Он дошёл до ринга и легко запрыгнул на него, перемахнув через канаты одним плавным движением. Приземлился на носки, выпрямился, прошёл к своему углу. Там его встретил кто-то из его команды — мужчина средних лет в спортивной куртке, который что-то быстро говорил ему на ухо, проверял бинты, похлопывал по плечу. Вихрь слушал, не отрывая взгляда от меня.

— А в красном углу! — ведущий развернулся в мою сторону, и прожектора ослепили меня. — Восходящая звезда! Менталист, который три месяца назад совершил невозможное! Человек из ниоткуда, ставший легендой! Ваш фаворит, ваша надежда — СОКОЛ!

Рёв был ещё громче. Намного громче. Зал словно взорвался звуком — это было уже не аплодисменты, а что-то первобытное, дикое. Люди вскакивали с мест, размахивали руками, кричали что-то неразборчивое.

Они хотели, чтобы я выиграл. Точнее, хотели те, кто поставил на меня деньги. Остальным было плевать. Для большинства я был не больше чем бойцовый пёс, которого выпустили на арену для развлечения. Кто-то поставил на меня, кто-то на Вихря, но всем было всё равно, кто умрёт. Главное, чтобы зрелище было красивым, кровавым и стоило потраченных денег.

Я поднял руку, признавая их приветствие. Короткий жест, без улыбки, без лишней театральности. Просто поднял руку, дал им увидеть меня. Рёв стал ещё громче, если это вообще было возможно.

Ведущий дал толпе прокричаться ещё несколько секунд, затем поднял руку, призывая к тишине. Постепенно шум утих, хотя напряжение в воздухе стало почти осязаемым.

— Прежде чем мы начнём, — произнёс он, и его голос стал серьёзным, — позвольте напомнить правила. Точнее, их отсутствие.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Это бой насмерть. Разрешены любые удары. Использование способностей — разрешено. Оружие — запрещено, но всё остальное — на усмотрение бойцов. — Он медленно обвёл взглядом зал. — Бой продолжается до тех пор, пока один из участников не окажется мёртв или не сможет продолжать. В таком случае, второму бойцу придётся его добить. Сдача не принимается.

Тишина. Мёртвая, гнетущая тишина. Даже самые пьяные притихли, понимая серьёзность момента.

— Леди и джентльмены, — голос ведущего понизился почти до шёпота, но микрофон донёс его до каждого уголка зала, — вы пришли сюда за зрелищем. Сегодня вы его получите. Пусть победит сильнейший!

Он быстро покинул ринг, спрыгнув между канатами и исчезнув в полутьме. Музыка оборвалась. Прожектора сфокусировались только на ринге, оставляя зал в относительной темноте.

Теперь на ринге было только трое — я, Вихрь и судья.

Судья — тот самый пожилой мужчина в чёрном костюме — вышел в центр ринга. Он жестом подозвал нас обоих.

Я оттолкнулся от канатов и пошёл к центру. Вихрь зеркально повторил движение со своей стороны. Мы встретились в метре друг от друга, под ярким светом прожекторов.

Вблизи он выглядел ещё более опасным. Мышцы на руках и плечах были напряжены, готовые взорваться движением в любой момент. Дыхание ровное, спокойное. Глаза сфокусированы, без тени страха или сомнения. Это был человек, который знал, что ему нужно сделать, и был готов к этому.

Судья посмотрел на нас по очереди. Его лицо было строгим, профессиональным.

— Я хочу честного боя, — произнёс он, понимая абсурдность своих слов. — Но правила сегодня таковы, что разрешено всё. Бой продолжается до смерти одного из участников. Без вариантов. Понятно?

Мы оба кивнули.

— Поприветствуйте друг друга, — велел судья.

Я поднял забинтованные руки. Вихрь сделал то же самое. Мы коснулись кулаками — короткое, символическое прикосновение, традиция, которая ничего не значила в контексте того, что должно было произойти дальше.

И в этот момент, пока наши руки были близко, пока судья не видел наших лиц, Вихрь тихо, едва слышно, прошептал:

— Три раунда. Минимум.

Я едва заметно кивнул. Понял. Три раунда — это то время, которое нужно дать Шакалу и Голышеву для операции. Три раунда максимального напряжения, убедительной драмы, чтобы никто не заподозрил неладное.

Мы отступили на шаг. Судья обвёл нас последним взглядом, затем поднял руку вверх.

— Бойцы, приготовиться!

Я вернулся в свой угол, слегка присел, приняв боевую стойку. Руки подняты, защищая лицо и корпус. Вес распределён равномерно на обе ноги. Мышцы напряжены, готовые взорваться движением.

Вихрь зеркально отразил мою позицию в своём углу. Его взгляд не отрывался от меня, изучая, оценивая, вычисляя.

Зал замер. Сотни людей затаили дыхание, ожидая.

Я видел Никонова в его ложе. Он подался вперёд, оперевшись локтями о подлокотники, бокал забыт на столике. Его глаза горели предвкушением.

Я видел Корсакова. Он сидел неподвижно, как статуя, но его пальцы барабанили по подлокотнику.

Я видел Алису. Она смотрела на меня с тем же холодным безразличием, скрестив руки на груди.

Я видел лица в толпе — сотни лиц, слившихся в единую массу, алчущую крови.

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышат все в зале.

Судья поднял руку выше, приготовившись дать сигнал.

Секунда.

Две.

Три.

Рука судьи резко опустилась вниз.

ГОНГ!

Звук колокола прорезал тишину, и зал взорвался рёвом.

Бой начался.

Глава 7. На пределе

Гонг оглушительно ударил по ушам, и я рванул вперёд.

Не потому что хотел начать первым — нет, план требовал растянуть бой, а не закончить его в первые секунды. Просто тело само отреагировало на звук, на выброс адреналина, на рёв толпы, который обрушился на ринг волной звука и ненависти. Ноги оттолкнулись от пола, руки поднялись в защитную позицию, и я пошёл на сближение.

Вихрь двигался зеркально — быстро, уверенно, без лишних движений. За три месяца он изменился даже внешне. Раньше в его движениях читалась некоторая небрежность чемпиона, привыкшего побеждать без особых усилий. Теперь же каждый шаг был выверен, каждое движение было выверенным и экономным. Он превратился в машину для убийства, отточенную до совершенства.

Мы сошлись в центре ринга.

Первый обмен был осторожным — разведка боем, как называл это Григорий. Вихрь выбросил левый джеб, быстрый, резкий, проверяющий. Я отклонил голову вправо, уводя лицо с линии удара, и тут же ответил своим — правый прямой в корпус. Он блокировал локтем, и мой кулак встретил твёрдую мышцу, отозвавшуюся болью в суставах.

Мы разошлись, закружили по рингу.

Публика гудела, но шум был фоновым, размытым. Всё моё внимание сконцентрировалось на противнике. На том, как он держит руки. На том, куда направлен его взгляд. На микродвижениях плеч и бёдер, которые выдавали намерение ударить.

Вихрь пошёл в атаку — серия быстрых ударов, левый-правый-левый, загоняя меня в угол. Я блокировал первые два, но третий прошёл, скользнув по рёбрам. Не сильно, но достаточно, чтобы выбить воздух из лёгких. Я отступил, уклоняясь от следующей серии, затем нырнул под его правую руку и вышел из угла.

— Отлично! — донёсся чей-то восторженный вопль из толпы. — Вот это техника!

Техника. Да, у Вихря она была превосходной. Я видел плоды тренировок в каждом его движении — идеальная постановка ног, молниеносные переходы из атаки в защиту, удары, которые шли не просто быстро, а с правильным весом, правильным углом, правильной дистанцией. Григорий был прав. Этот Вихрь был совсем не тем, что три месяца назад.

Но у меня тоже было кое-что новенькое.

Я сосредоточился, нащупывая внутри себя знакомое тепло — эфир, текущий по венам вместе с кровью. Амулет на груди нагрелся, отзываясь на призыв. Раньше я использовал ментальный контроль прямолинейно — пытался подавить волю противника, заставить его остановиться, замедлиться, ошибиться. Грубо, топорно, с огромными затратами энергии.

Последние недели тренировок изменили подход.

Вихрь атаковал снова, и я не пытался остановить его физически. Вместо этого я выпустил тонкую нить ментального давления — не удар, а укол. Едва заметное прикосновение к его концентрации, словно кто-то щёлкнул пальцами рядом с ухом в самый ответственный момент.

Эффект был мгновенным.

Вихрь замахнулся на правый хук, но в последнюю миллисекунду его глаза дрогнули, фокус сместился, и удар прошёл мимо на добрых пять сантиметров от моего лица. Я ощутил движение воздуха, видел костяшки его пальцев, пролетающие в опасной близости, но кожи они не коснулись.

Я не стал контратаковать. Вместо этого отступил на шаг, давая ему время восстановиться.

Публика загудела — кто-то разочарованно, кто-то восхищённо. Им было всё равно, что я не добил момент. Они просто хотели видеть красивую драку.

Вихрь моргнул, будто стряхивая наваждение, и его взгляд стал жёстче. Он понял. Понял, что я сделал. Его губы сжались в тонкую линию, и я увидел, как напряглись мышцы на его шее.

Сейчас он попытается использовать телекинез.

Я знал это так же точно, как знал, что солнце завтра взойдёт на востоке. Телекинез был его козырем, его главным преимуществом. И если он решит применить его в полную силу… ну, тогда мне конец. Я не смогу противостоять невидимым рукам, которые могут задушить, швырнуть, переломать кости на расстоянии.

Но для телекинеза нужна концентрация. Полная, абсолютная концентрация. Телекинетики не могут размахивать предметами как попало — каждое движение требует точного ментального контроля, удержания формы воздействия, просчёта траектории. Это как жонглировать стеклянными шарами, пытаясь при этом не споткнуться.

А я собирался сделать ему подножку.

Вихрь атаковал снова, и в этот раз я почувствовал нечто новое — лёгкое давление в воздухе, словно невидимая рука потянулась к моей груди. Он пытался оттолкнуть меня, сбить с ног телекинетическим толчком. Но для этого ему нужно было сосредоточиться на мне, удержать ментальный захват хотя бы секунду.

Я не дал ему этой секунды.

Выпустил новый укол — резкий, точечный, целясь не в сознание, а в сам процесс концентрации. Словно ткнул пальцем в глаз человеку, который пытается прицелиться из винтовки.

Вихрь споткнулся — не физически, а ментально. Его захват сорвался, давление исчезло, и вместо телекинетического удара я получил обычный правый кросс, который легко заблокировал предплечьем.

Публика взревела.

— Что это было?!

— Он же должен был отлететь!

— Но не отлетел! Что за чертовщина?

Они видели начало, но не увидели, как оно оборвалось. Для них это выглядело как ложная атака, неудавшийся трюк. Но Вихрь и я знали правду. Я научился сбивать его концентрацию. Козырь, который я держал в тайне все эти недели, раскрылся в самый нужный момент.

Мы разошлись снова, кружа по рингу. Пот уже выступил на лбу — от жары прожекторов, от напряжения, от бешеного темпа боя. Вихрь тяжело дышал, его грудь вздымалась с каждым вдохом. Он злился. Я видел это по тому, как сжались его кулаки, как блеснули глаза.

Хорошо. Злость делает людей предсказуемыми.

Он пошёл в атаку яростно, размашисто. Серия ударов, один за другим, без пауз, без расчёта. Левый хук, правый апперкот, снова левый, круговой удар ногой. Я уходил, блокировал, отступал, давая ему выдохнуться. Григорий учил меня этому — пусть противник тратит силы, пусть выдыхается, а ты экономь энергию.

Но при этом надо выглядеть так, будто ты на пределе.

Я намеренно пропустил один удар — скользящий по рёбрам, не сильный, но достаточно, чтобы меня качнуло. Публика загудела. Я отступил, словно пошатнувшись, прижался спиной к канатам.

Вихрь рванул вперёд, видя слабость. Он был умён, но в данный момент слишком сосредоточен на победе, чтобы задуматься, не ловушка ли это.

Я встретил его контратакой — апперкот в челюсть, резкий, с вложением всего веса. Удар прошёл чисто, и я почувствовал, как его голова откинулась назад, как задрожали его ноги. На мгновение он потерял координацию, и я мог бы добить его. Мог бы пойти в серию, вырубить, закончить этот бой за минуту.

Но я не стал.

Вместо этого отступил, давая ему время восстановиться. Публика снова взревела — кто-то в восторге, кто-то в недоумении. Почему Сокол не добивает? Почему упускает момент?

Потому что мне нужно растянуть бой. Потому что где-то там, в особняке Корсакова, Шакал и Голышев отчаянно ищут Кристи. И каждая лишняя минута на ринге — это ещё один шанс для них.

Я бросил быстрый взгляд в сторону зала. Где-то там, среди толпы, должен был быть человек Шакала. Мы договорились, что он будет передавать сигналы — простые, незаметные жесты, которые скажут мне, как идут дела. Большой палец вверх — Кристи найдена. Палец вниз — проблемы. Кулак на груди — всё идёт по плану.

Я нашёл его взглядом — невысокий мужчина в сером плаще, стоящий у самой стены, почти скрытый в тени. Он смотрел на меня и, заметив мой взгляд, медленно, едва заметно, покачал головой.

Нет. Нет информации. Нет Кристи.

Холод прошёлся по спине. Что-то идёт не так. Где она? Они должны были уже найти её, проверить весь особняк, вытащить…

— Сокол!

Крик Григория вернул меня в реальность. Я дёрнулся, инстинктивно уклоняясь, и кулак Вихря просвистел в миллиметре от моего лица. Ещё немного, и он размазал бы мне нос по всему лицу.

Чёрт. Отвлёкся. Нельзя отвлекаться на ринге. Это смертельно.

Вихрь не дал передышки. Он пошёл в атаку снова, и на этот раз я видел холодную решимость в его глазах. Он понял, что я делаю. Понял, что даю ему шанс на время перехватить инициативу. Бой должен выглядеть честным.

Его техника была безупречной. Комбинация из пяти ударов — левый джеб, правый кросс, левый хук в печень, правый апперкот, завершающий круговой удар ногой. Боксерская техника плюс уличные приемчики. Я блокировал первые три, но четвёртый прошёл, впечатавшись мне в подбородок.

Мир качнулся.

Звуки притупились, картинка поплыла. Я почувствовал металлический привкус крови во рту — прикусил язык или губу, не разобрал. Ноги подкосились, и я рухнул на одно колено, упираясь рукой в пол.

Рёв толпы стал оглушительным.

— ВИХРЬ! ВИХРЬ! ВИХРЬ!

Они скандировали его имя ритмично, в такт ударам сердца. Я видел его ноги перед собой, видел, как он остановился, тяжело дыша, глядя на меня сверху вниз. Один удар. Один хороший удар ногой в голову — и я вырублен. Бой окончен. Он может добить меня, закончить всё это.

Но он не стал.

Вместо этого отступил на шаг, давая мне подняться. Наши взгляды встретились, и я прочёл в его глазах вопрос. «Ты в порядке? Можешь продолжать?»

Я кивнул, сплюнул кровь на настил и поднялся. Голова кружилась, но я заставил себя выпрямиться, поднять руки в защитную позицию. Показать, что я всё ещё в игре.

Мы снова начали кружить по рингу. Только теперь я был осторожнее. Больше никаких отвлечений. Сосредоточиться на бое, на противнике, на том, чтобы просто выжить следующие несколько минут.

Вихрь атаковал снова, и я встретил его. Обмен ударами, быстрый, жёсткий, без пощады. Мой кулак в его рёбра, его локоть в мою челюсть. Моя нога в его бедро, его кулак в мой корпус. Мы дрались в ближнем бою, почти вплотную, и каждый удар отдавался болью, которая накапливалась, наслаивалась, превращаясь в общий гул.

И всё это время я продолжал сбивать его концентрацию.

Каждый раз, когда чувствовал, что он собирается использовать телекинез, я выпускал ментальный укол. Не грубую атаку, а точечное воздействие, словно щёлкал выключателем в самый неподходящий момент. Вихрь злился, это было видно. Его лицо краснело от натуги, от попыток сосредоточиться, собрать энергию, нанести телекинетический удар.

Но я не давал.

Снова и снова, методично, безжалостно. Каждый раз, когда он пытался, я ломал процесс. И с каждым разом он становился злее, яростнее, а его удары — резче и опаснее.

Публика была в восторге.

— Это искусство! — кричал кто-то в первых рядах. — Смотрите, как они двигаются!

— Вихрь его размажет!

— Нет, Сокол держится! Боже, какая техника!

Для них это было шоу. Красивое, динамичное, драматичное. Они не понимали, что мы не просто дерёмся — мы играем в игру, растягивая время, давая возможность другим завершить свою часть плана.

Я бросил ещё один быстрый взгляд в сторону зала. Человек Шакала всё ещё стоял у стены. На этот раз он поднял руку к лицу, почесав бровь — сигнал, который означал «ситуация сложная».

Дерьмо.

Вихрь заметил моё замешательство и воспользовался им. Его кулак впечатался мне в живот, выбивая воздух из лёгких. Я согнулся, задыхаясь, и его второй удар прошёл по скуле, заставив голову дёрнуться в сторону. Мир снова поплыл, но я заставил себя держаться, не падать, продолжать двигаться.

Мы дрались ещё минуту. Яростно, беспощадно, на пределе возможностей. Каждый удар отзывался болью, каждое движение требовало усилий. Пот заливал глаза, кровь текла из разбитой брови, воздуха не хватало. Но я продолжал.

И тут, сквозь рёв толпы, я услышал звук, который ждал всё это время.

ГОНГ.

Первый раунд окончен.

Я отступил в свой угол, тяжело дыша. Ноги дрожали, руки налились свинцом. Григорий был рядом мгновенно, протягивая бутылку с водой и полотенце.

— Ты в порядке? — спросил он быстро, осматривая моё лицо. — Бровь рассечена, но не глубоко. Дыши. Медленно.

Я кивнул, делая глубокие вдохи. Вода, солёная от крови, обожгла губы. Выплюнул её в специальное ведро и сделал ещё глоток.

— Ты хорошо держишься, — Григорий вытирал пот с моего лица. — Но он становится быстрее. Видишь? Он адаптируется. Тебе нужно менять тактику.

Я не слушал. Мой взгляд был прикован к человеку Шакала. Тот стоял на том же месте, но теперь его лицо было напряжённым. Он смотрел на меня, и его глаза говорили то, что я не хотел слышать.

Медленно, так медленно, что я едва уловил движение, он поднял руку и сжал её в кулак. Затем покачал головой. Снова. И снова.

Нет. Нет. Нет.

Они не нашли её.

Понимание ударило сильнее, чем любой кулак Вихря. Что-то пошло не так. Корсаков переместил Кристи, или они не могут пробраться в нужное место, или… чёрт, я не знаю. Но план рушится. С каждой секундой, с каждой минутой он рушится, превращаясь в пыль.

А у меня всё ещё два раунда впереди.

Два раунда, в течение которых я должен держаться, продолжать драться, не показывать, что всё идёт к чертям.

Я закрыл глаза на долю секунды, позволяя этой мысли осесть. Кристи нет. План не работает. Я дерусь за время, которое может оказаться бессмысленным.

— Сокол, — голос Григория вернул меня. Он смотрел на меня с беспокойством. — Ты уверен, что всё в порядке?

— Да, — прохрипел я, открывая глаза. — Всё нормально. Продолжаем.

Он изучал моё лицо ещё секунду, затем кивнул.

— Хорошо. Тогда слушай. Во втором раунде он будет агрессивнее и попытается закончить быстро. Не дай ему это сделать. Работай на дистанции. Понял?

Я кивнул, но мысли были далеко. Где-то там, в особняке Корсакова, Шакал и Голышев метались по комнатам, отчаянно пытаясь найти то, что, возможно, уже невозможно найти.

А я здесь. На ринге. Под прожекторами. В окружении сотен людей, жаждущих моей крови.

И я должен продолжать драться.

***

Особняк Корсакова встретил их тишиной.

Голышев, Шакал и двое агентов Ростовского княжества подошли к служебному входу с тыла здания. Здесь не было прожекторов, камер или патрулей — только старая дубовая дверь с простым замком, который Шакал вскрыл за тридцать секунд.

— Слишком легко, — прошептал один из агентов, молодой парень с острыми чертами лица по имени Олег. — Мне это не нравится.

— Мне тоже, — согласился Голышев, вытаскивая из-за пояса пистолет. — Но выбора нет. Время идёт.

Они проскользнули внутрь, оказавшись в узком коридоре служебного крыла. Стены из голого камня, тусклые лампочки под потолком, запах пыли и старого дерева. Шакал двигался первым, так как лучше всех ориентировался в местной планировке.

— Комнаты для прислуги на первом этаже, — шептал он, ведя их вперёд. — Основные покои — второй и третий. Если он держит девчонку как почётную гостью, она будет наверху. Если как заложницу, тогда в подвале.

— Тогда начнём сверху и спустимся вниз, — решил Голышев. — Олег, ты с нами. Виктор, — он кивнул второму агенту, широкоплечему мужчине с короткой стрижкой, — останешься здесь. Прикрой отход.

Виктор кивнул, устраиваясь в тени около двери. Остальные двинулись дальше.

Лестница на второй этаж оказалась в конце коридора — узкая, витая, с потёртыми ступенями. Они поднимались быстро, но осторожно, каждый шаг выверен так, чтобы не скрипнуть. Голышев шёл впереди, пистолет наготове, глаза постоянно сканировали пространство. За ним Шакал, затем Олег.

Второй этаж встретил их роскошью. Широкий коридор с высокими потолками, ковёр под ногами, картины на стенах, хрустальные бра. Двери располагались по обе стороны, каждая массивная, из тёмного дерева с бронзовыми ручками.

— Проверяем по одной, — прошептал Голышев. — Быстро и тихо.

Первая дверь — библиотека. Стеллажи с книгами, кожаные кресла, камин. Пусто.

Вторая — спальня. Огромная кровать с балдахином, гардероб, туалетный столик. Тоже пусто.

Третья — кабинет. Письменный стол, сейф, карта на стене. Никого.

— Чёрт, — выдохнул Шакал. — Где она?

— Может, на третьем? — предположил Олег.

Они поднялись выше. Третий этаж был меньше — всего четыре двери. Проверили все. Гостевые комнаты, ванная, ещё одна спальня. Везде пусто, словно особняк был необитаем.

— Этого не может быть, — Голышев сжал пистолет крепче. — Корсаков сказал, что держит её здесь. Мы видели охрану снаружи. Значит, кто-то здесь должен быть.

— Может, в подвале, — предложил Шакал. — Надо проверить.

Они вернулись на первый этаж и нашли дверь, ведущую вниз. Тяжёлая, металлическая, с замком покрепче, чем у служебного входа. Шакал повозился с ним почти минуту, прежде чем механизм поддался с глухим щелчком.

Подвал был холодным и сырым. Низкие потолки, каменные стены, запах плесени. Несколько дверей по коридору, за каждой — неизвестность. Голышев открывал их одну за другой, и каждый раз — пустота.

Кладовая. Винный погреб. Котельная. Комната с какими-то ящиками.

Только вот девчонки здесь не было.

— Её здесь нет, — Шакал ударил кулаком по стене. — Корсаков нас провёл!

— Или она вообще не была в особняке, — мрачно добавил Голышев. — Он мог держать её где угодно. В другом доме, в гостинице, у кого-то из союзников…

— У нас осталось две минуты до конца первого раунда, — напомнил Олег, глядя на часы. — Что делаем?

Голышев стоял молча, переваривая ситуацию. План рушился. Без Кристи весь смысл операции терялся. Макс там, на ринге, рискует жизнью, растягивает бой, даёт им время. А они не могут ничего сделать.

— Поднимаемся, — решил он наконец. — Проверим ещё раз основные комнаты. Может, пропустили что-то. Тайные комнаты, потайные двери…

Они вернулись наверх и начали осмотр заново. На этот раз тщательнее — простукивали стены, проверяли за картинами, искали скрытые механизмы. Время утекало, каждая секунда была на вес золота.

Но результат был тем же.

Пусто.

Голышев остановился посреди коридора второго этажа, чувствуя, как внутри поднимается безысходность. Они опоздали. Или Корсаков оказался умнее. Или…

— Нам пора уходить, — тихо сказал Шакал. — Первый раунд должен был закончиться. Если мы не уйдём сейчас, могут заметить.

— Но девчонка…

— Её здесь нет! — Шакал повысил голос, затем, спохватившись, понизил. — Слышишь? Её нет. Мы всё проверили дважды. Либо её переместили, либо она была в другом месте с самого начала.

Голышев сжал челюсти. Он знал, что Шакал прав. Но признать провал было невыносимо тяжело.

— Хорошо, — выдохнул он наконец. — Уходим. Но тихо. Никаких следов.

Они начали спускаться по лестнице, когда услышали звук.

Шаги.

Где-то внизу, в служебном крыле. Тяжёлые, уверенные шаги нескольких человек. Голышев замер, поднял руку, останавливая остальных. Прислушался.

Голоса. Мужские, низкие. Что-то обсуждали.

— Охрана, — прошептал Олег. — Они обходят дом.

— Чёрт, — Шакал оглянулся на коридор позади. — Мы в ловушке. Если спустимся, наткнёмся на них. Если останемся здесь, обнаружат.

Голышев быстро прикидывал варианты. Драка? Нет, слишком шумно, привлечёт внимание. Спрятаться? Где? Комнаты заперты, коридор открытый…

— Окно, — сказал он быстро. — Есть выступ снаружи?

Шакал подошёл к ближайшему окну, выглянул.

— Есть. Узкий, но можно пройти.

— Тогда выходим через окно. Быстро.

Они открыли створку, стараясь не шуметь. Холодный воздух ворвался в коридор, неся снег. Голышев первым перебрался на карниз, прижимаясь спиной к стене здания. Узкая полоска камня, шириной не больше ступни, тянулась вдоль стены. Внизу — три этажа до земли, голые кусты и каменная мостовая.

Один за другим они перебрались на карниз и начали медленно двигаться в сторону, где находился водосточная труба. Ветер рвал одежду, снег слепил глаза, но они продолжали.

Наконец добрались до трубы. Голышев проверил её на прочность, затем начал спускаться. Труба скрипела, но держалась. Шакал последовал за ним, затем Олег.

Когда они оказались на земле, должен был начаться второй раунд.

— Виктор, — Голышев достал рацию и тихо позвал. — Мы снаружи. Уходи тоже. Встречаемся в условленном месте.

Тишина. Потом треск помех.

— Принял. Ухожу.

Они быстро покинули территорию особняка, растворившись в ночи. Операция провалилась. Кристи не найдена.

А на ринге Макс только что закончил первый раунд, не зная, что всё, ради чего он терпел боль, оказалось напрасным.

Глава 8. Последний вздох перед бурей

— Сокол! — голос Григория вернул меня в реальность. Он схватил моё лицо обеими руками, заставляя посмотреть на него. — Ты здесь вообще? Слышишь меня?

— Слышу, — прохрипел я, хотя это была ложь.

Его глаза сузились, изучая моё лицо. Он был слишком опытным, чтобы не заметить перемену. Ещё минуту назад я был сосредоточен, контролировал ситуацию, действовал по плану. Сейчас же во мне что-то сломалось, и он это видел.

— Что случилось? — спросил он тихо, так, чтобы никто вокруг не услышал.

— Ничего, — я еще раз мотнул головой. — Просто устал.

Ложь. Мы оба это знали. Но Григорий не стал давить. Вместо этого продолжил вытирать кровь, проверять синяки, готовить меня ко второму раунду.

А я сидел, тупо глядя в пустоту, и чувствовал, как внутри растёт что-то тёмное и злое. Ярость? Отчаяние? Безысходность? Всё сразу, смешанное в один ядовитый коктейль.

Я старался. Честное слово, старался. Играл по их правилам, заключал сделки, верил, что могу перехитрить систему. Что могу спасти хоть одного человека из этого дерьма.

И снова — ничего.

Снова всё рушится. Снова я один против всего мира. Снова приходится платить за ошибки, которых не совершал.

Мой взгляд сам собой скользнул на противоположный угол ринга.

Вихрь сидел на своём стуле, его тренер суетился рядом, что-то быстро говоря и проверяя бинты. Но Вихрь его не слушал. Он смотрел прямо на меня.

И в его взгляде я увидел понимание.

Он знал. Без слов, без сигналов — просто знал, что что-то пошло не так. Может, заметил мою реакцию. Может, сам искал знак в толпе и понял по моему лицу. Неважно. Важно то, что сейчас, в этом взгляде, не было ни торжества, ни злорадства.

Только понимание, что мы оба ошиблись.

Вихрь медленно, едва заметно, кивнул. Один раз. Короткое движение подбородка, которое означало:

«Всё плохо?».

Я ответил таким же кивком.

«Может быть».

Секунда. Две. Мы смотрели друг на друга через пространство ринга, и в этом молчаливом диалоге было больше честности, чем во всех словах, которыми обменивались за последние дни.

Потом Вихрь медленно поднял правую руку. Сжал её в кулак, задержал на мгновение. Затем разжал. Снова сжал. Снова разжал.

Я понял.

Это было не прежнее соглашение о растяжке боя. Это было новое послание: «Я буду бить тебя по-настоящему. Без поддавков. Без театра. Если хочешь достойно умереть — дерись, как мужчина».

Что-то внутри меня откликнулось на этот вызов. Не радость — нет, какая к чёрту радость. Скорее облегчение. Мне надоело притворяться. Надоело играть в шахматы с боссами, которые всегда на десять ходов впереди. Надоело быть умным, расчётливым, стратегичным.

Я хотел просто драться.

Честно. Яростно. До последнего вздоха.

Я поднял свою руку и повторил его жест. Кулак. Разжать. Кулак. Это был ответ: «Принято. Давай закончим это».

Вихрь усмехнулся — криво, без радости, но с чем-то вроде уважения. Потом отвернулся, возвращаясь к своему тренеру.

А я закрыл глаза, делая глубокий вдох.

— Что это было? — спросил Григорий, наблюдавший за нашим молчаливым обменом.

— Послание, — ответил я, открывая глаза. В них больше не было той пустоты, что была минуту назад. Вместо неё зажёгся огонь — яростный, разрушительный, готовый сжечь всё на своём пути. — Это будет очень тяжелый раунд.

Григорий изучал моё лицо ещё секунду, затем медленно кивнул.

— Тогда будь готов, — сказал он, убирая бутылку и полотенце. — Потому что сейчас начнётся ад.

Где-то вдали зазвучал предупредительный звонок. Тридцать секунд до начала второго раунда.

Я поднялся со стула. Ноги дрожали — от усталости, от боли, от адреналина. Но я заставил себя выпрямиться, расправить плечи, поднять подбородок. Маска. Мне всё ещё нужна была маска.

Только теперь это была не маска холодного расчётливого бойца.

Это была маска зверя, загнанного в угол и готового сдохнуть, но унести с собой как можно больше врагов.

Григорий спрыгнул с ринга, оставляя меня одного. Судья вышел в центр, поднимая руку. Публика загудела, предвкушая продолжение. Прожектора слепили, превращая лица в размытые пятна.

Где-то там, в одной из лож, сидел Никонов. Ждал моей победы. Своих дивидендов от инвестиции в уличного оборванца.

Где-то там сидел Корсаков и наслаждался тем, как две его пешки убивают друг друга на потеху публике.

Где-то там, в толпе, были сотни людей, которые поставили деньги на мою жизнь или смерть.

И всем им было плевать, что на самом деле происходит на этом ринге.

Для них это было шоу.

Но для нас с Вихрем — это была война.

Судья опустил руку.

Звук колокола ударил как выстрол, и я рванул вперёд.

На этот раз без оглядки. Без расчётов. Без мыслей о том, сколько времени нужно тянуть.

Просто вперёд.

Мы встретились в центре ринга с такой силой, что воздух между нами, казалось, взорвался.

Первый удар был моим. Правый кросс в челюсть, вложенный от бедра, со всей злостью, что копилась последние минуты. Вихрь качнулся, но устоял и тут же ответил левым хуком в печень. Резким, жёстким, выбивающим воздух из лёгких.

Я согнулся, задыхаясь, и почувствовал, как воздух вокруг меня сгущается, превращаясь в нечто почти осязаемое. Невидимое давление легло на грудь, плечи, пыталось вдавить меня в настил. Телекинез. Вихрь сумел собраться, сфокусировать остатки эфира в одну точку и теперь пытался придавить меня к полу всей тяжестью своей воли.

Амулет на груди вспыхнул ответным жаром, и я выпустил ментальный укол прямо в центр его концентрации. Вихрь дёрнулся, его фокус рассыпался на осколки, и давление моментально исчезло. Я не дал ему времени восстановиться. Колено взлетело вверх, целясь прямо в его челюсть.

Но даже в полуоглушённом состоянии его инстинкты сработали. Голова качнулась в сторону, и удар прошёл по касательной, едва задев скулу. Его ответ последовал немедленно. Локоть с силой впечатался мне в лицо, и мир на мгновение поплыл и накренился.

Публика взревела так, что стены, казалось, задрожали от этого звука.

Мы разошлись на мгновение, тяжело дыша, изучая друг друга. Глаза Вихря были жёсткими, сосредоточенными. Ментальная энергия текла вокруг него, почти видимая в воздухе, искажающая пространство.

Он атаковал снова. Теперь не только физически.

Его кулак полетел в моё лицо. Одновременно невидимый толчок ударил мне в грудь. Двойная атака. Я не мог блокировать обе сразу.

Инстинкт сработал быстрее мысли, заставив меня нырнуть под его кулак. Удар просвистел над моей головой, но телекинетический толчок, сопровождавший его, всё равно зацепил меня, швырнув назад. Я пролетел добрых два метра и едва удержался на ногах, балансируя на грани падения.

Вихрь не дал мне ни секунды передышки. Он рванул следом, и я только успел поднять руки в защиту, когда на меня обрушилась его яростная серия. Левый джеб, правый кросс, снова левый, хук сбоку, апперкот снизу. Удары сыпались один за другим, а между ними я ощущал короткие телекинетические толчки, пытающиеся выбить меня из равновесия, заставить оступиться, открыться.

Я отступал шаг за шагом, блокируя что мог, пропуская остальное. Спина приближалась к канатам с каждым его броском вперёд. Ещё пара секунд, и я окажусь зажат в углу, без пространства для манёвра, превратившись в мишень для его кулаков.

Хватит. Хватит защищаться.

Эфир в моих венах вскипел ответной яростью, горячий и требовательный, готовый вырваться наружу. Амулет на груди раскалился так, что обжигал кожу даже через ткань. Я собрал всё это, сфокусировал и выпустил не точечный укол, как раньше, а широкую волну ментального давления. Грубую, неотточенную, но мощную. Это был не приказ и не внушение. Просто хаос, ментальный шум, врывающийся в его сознание и разрывающий концентрацию на куски.

Вихрь споткнулся посреди атаки, его движение сломалось. Глаза расширились, в них мелькнуло непонимание, фокус сорвался, и начатая серия ударов оборвалась, не завершившись.

Я не дал ему опомниться. Апперкот снизу вошёл в солнечное сплетение, согнув его пополам и заставив хватать ртом воздух. Не останавливаясь, я развернулся и пустил хук слева в висок. Его голова дёрнулась в сторону от удара, и я закончил комбинацию правым прямым в лицо. Кровь брызнула из рассечённой брови, заливая ему глаз.

Но Вихрь не рухнул. Вместо того чтобы отступить или попытаться восстановить дистанцию, он взорвался ответной яростью. Его руки схватили меня за плечи и рывком притянули вплотную, не давая развить атаку. В следующее мгновение его лоб с размаху врезался мне в переносицу. Классический уличный приём, грубый и эффективный. Мир вспыхнул белыми искрами перед глазами, а нос взорвался такой болью, что на секунду перестало что-либо существовать кроме неё.

Но это было ещё не всё.

Я почувствовал, как меня обхватывает нечто невидимое. Со всех сторон, одновременно. Невидимые руки сжали моё тело, оторвали от настила и швырнули в воздух. Полноценный телекинетический бросок. Несмотря на ментальную атаку, несмотря на нокдаун, Вихрь сумел собраться, сфокусировать остатки эфира и использовать свой дар в полную силу.

Я летел через весь ринг, абсолютно беспомощный, без контроля над собственным телом. Время странно растянулось, превращая секунды в вечность. Я видел размытые лица в толпе, открытые рты, вскинутые руки. Яркие вспышки прожекторов слепили глаза. Канаты приближались с ужасающей скоростью, но я до них не долетел.

Удар о настил пришёлся на спину и выбил из лёгких абсолютно весь воздух.

Мир погас. Просто выключился, как лампа, у которой перегорела нить.

Когда очнулся, уже лежал на спине. Настил под мной был твёрдым и холодным. Прожектора слепили, превращаясь в размытые пятна света. Где-то далеко ревела толпа, но звук доходил искажённо, словно через толщу воды.

В рёбрах что-то хрустнуло. Точно треснуло. Каждый вдох отдавался острой болью. Голова гудела. Из носа текла кровь, заливая рот металлическим привкусом.

Лежал и думал: а может, хватит? Может, просто остаться здесь? Закрыть глаза и не вставать?

Было бы так просто. Так легко. Просто сдаться.

Но потом вспомнил глаза Кристи в тот день, когда мы бежали из столицы. Полные страха, но доверяющие мне. Верящие, что я вытащу её из любого дерьма.

Вспомнил Гаррета, который отдал жизнь, чтобы у меня был шанс.

Вспомнил Мышонка и его друзей, которые пришли утром подарить свои талисманы и веру в то, что уличная крыса может стать чем-то большим.

Вспомнил самого себя. Того пацана из трущоб, который выжил, когда все должны были сдохнуть. Который дрался за каждый кусок хлеба, за каждый глоток воздуха, за право просто существовать в этом проклятом мире.

Я не умру здесь. Не сейчас. Не так.

С рыком, больше похожим на звериный вой, я перевернулся на живот и оттолкнулся. Мышцы горели, суставы трещали, в лёгких не хватало воздуха. Но я встал.

Публика взорвалась рёвом, который заглушил даже стук собственного сердца.

Вихрь стоял в нескольких шагах, согнувшись и держась за рёбра. Его лицо было красным от крови и пота, один глаз начинал опухать, губа рассечена. Тот телекинетический бросок вымотал его почти так же, как и меня. Его руки дрожали, дыхание сбивалось. Такие мощные проявления дара выжигали эфир с бешеной скоростью.

Наши взгляды встретились.

И мы оба усмехнулись. Криво, болезненно, но искренне.

Два идиота, которые не знали, когда сдаваться.

Я выплюнул кровь на настил и пошёл вперёд. Шатаясь, еле держась на ногах, но я шёл.

Вихрь двинулся навстречу.

Мы встретились в центре ринга и снова начали бить друг друга.

Медленнее теперь. Слабее. Уже не было той взрывной скорости первых минут. Каждый удар давался с трудом, каждое движение требовало воли. Но мы продолжали.

Его кулак в моё лицо. Я почти не почувствовал. Уже всё онемело.

Ответил ментальным уколом и хуком слева. Вихрь качнулся. Его попытка собрать телекинез сорвалась, не успев начаться.

Он контратаковал локтём в рёбра. Я согнулся от боли, но выпустил новую волну ментального давления. Не сильную, просто помеху. Постоянное жужжание в мозгу, не дающее сосредоточиться.

Вихрь рычал от злости. Каждый раз, когда он пытался собраться, использовать телекинез, я ломал процесс. Это выматывало нас обоих. Его попытки, мои срывы, постоянная ментальная война параллельно с физической.

Мы дрались вплотную, где каждое дыхание было слышно, где пот смешивался с кровью, где не было места для красоты или техники. Только воля. Только ярость. Только отказ сдаваться.

Его удар в корпус. Моё колено в бедро.

Моя попытка ментального давления. Его короткий телекинетический толчок, сбивающий меня с шага.

Его локоть в челюсть. Мой хук в печень.

Мы били друг друга на чистой воле. Тело уже отказывалось слушаться, эфир выгорал до последней капли, боль стала абстрактным понятием, лишённым смысла.

Толпа сходила с ума. Это был не просто бой. Это была война двух Одарённых, двух воль, двух существ, отказывающихся признать поражение.

Где-то вдали зазвучал предупредительный звонок. Десять секунд до конца раунда.

Вихрь услышал его. Я тоже. Мы посмотрели друг на друга. В этом взгляде был немой вопрос. Последний?

Последний, ответил я кивком.

Мы отступили на шаг. Собрали последние остатки сил. Последние капли эфира. Последнюю волю к действию.

Пять секунд.

Вихрь собирался. Весь его эфир, всё, что осталось, стекалось в одну точку. Телекинез. Последний, отчаянный бросок всех сил.

Я сделал то же самое. Амулет на груди горел так, что казалось, вот-вот прожжёт кожу. Весь оставшийся эфир, вся ментальная сила, всё, что я мог выжать из себя.

Четыре секунды.

Мы пошли навстречу друг другу.

Три секунды.

Вихрь атаковал первым. Его кулак полетел в моё лицо. Одновременно невидимая сила ударила в грудь, пытаясь остановить, придавить, сбросить с ног.

Две секунды.

Я пропустил его кулак мимо головы и выпустил всё. Всю ментальную силу, весь эфир, всю волю в один удар. Не в его сознание. В его концентрацию. Разрывая её, ломая, уничтожая способность собраться.

Телекинетическое давление исчезло, как лопнувший пузырь.

И мой кулак впечатался в его челюсть.

Одна секунда.

Его удар, пущенный вслепую, по инерции, достиг моего виска.

Мир взорвался болью и светом одновременно.

ГОНГ!

Звук колокола разорвал реальность, и мы оба рухнули.

Не на землю — друг на друга. Вихрь упал вперёд, я — навстречу ему. Мы встретились посередине и медленно сползли вниз, держась друг за друга просто чтобы не упасть окончательно.

Я опустился на колени, опираясь лбом о его плечо. Он держался за мои плечи, тяжело дыша мне в ухо. Мы замерли в этой странной позиции. Это были не объятия, не борьба, а что-то среднее. Два измотанных бойца, которые просто не могли больше стоять.

Публика орала так громко, что, казалось, здание вот-вот рухнет. Но я их не слышал. Слышал только своё дыхание, хриплое и неровное, и дыхание Вихря, такое же изломанное.

— Ты… псих, — выдохнул он в моё ухо.

— От психа… слышу, — прохрипел я в ответ.

Потом руки судьи разъединили нас. Он помог мне подняться, отвёл в угол. Там уже ждал Григорий, с такими глазами, будто увидел призрака.

Я рухнул на стул, и он тут же начал работать — вода, полотенце, нашатырь. Суетился, что-то говорил, но я его не слушал.

Мой взгляд был прикован к дальней стене.

К человеку Шакала.

Он всё ещё стоял там, в тени. Но теперь его поза изменилась. Напряжение ушло, сменившись чем-то другим.

Наши взгляды встретились через весь зал. Через сотни голов, через дым и огни, через весь этот безумный цирк.

Долгая секунда. Бесконечная секунда, в которой умещалась вся моя судьба и судьба Кристи.

Человек Шакала медленно, словно неохотно, поднял правую руку.

Мир остановился.

Мои лёгкие перестали работать. Время замерло между секундами, застывшее в ожидании.

Рука медленно двигалась вверх. Сантиметр за сантиметром. Мучительно медленно.

Я видел каждую деталь — как дрожат его пальцы, как напряжена его челюсть, как он смотрит мне прямо в глаза.

Рука поднялась до уровня груди.

Остановилась.

Пальцы начали сжиматься в кулак.

Или… раскрываться?

— Сокол! — голос Григория ворвался в мой туман. — Мне нужно, чтобы ты сосредоточился! У тебя сотрясение, чёрт возьми, ты меня слышишь?

Но я не отрывал взгляда от человека Шакала.

Его рука замерла в воздухе, пальцы начали складываться в жест, который должен был ответить на единственный важный вопрос.

Но в этот момент передо мной возникла фигура в чёрном. Судья шагнул прямо в мою линию обзора, наклонился ко мне, загораживая собой весь зал.

— Ты можешь продолжать? — его голос звучал приглушённо, словно доносился издалека. — Отвечай быстро. Последний раунд. Если не можешь встать, я останавливаю бой. И плевать мне на ваш «бой до смерти»!

Я попытался заглянуть ему за плечо, отчаянно пытаясь разглядеть человека Шакала сквозь широкую спину судьи. Там, у дальней стены, в тени. Рука медленно поднималась. Пальцы начали складываться в жест…

— Сокол! — судья схватил меня за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза, полностью перекрывая обзор.

Я дёрнулся, пытаясь увидеть. Пытаясь понять. Большой палец вверх? Вниз? Кулак?

Судья не отпускал.

За его спиной зазвенел предупредительный звонок третьего раунда.

— Можешь продолжать? — требовал он ответа.

Я рванулся в сторону, наконец освободившись от его хватки. Посмотрел туда, где стоял человек Шакала.

Он всё ещё был там. Смотрел прямо на меня. Рука замерла в воздухе.

И я увидел жест…

Спасибо за чтение

Вернуться к книге