Хроники Легиона

Первая звезда второго звездного десятка.

Никто не подаст тебе, жаждущему и обезвоженному, руки, не нальет вина, не пустит укрыться от ветра и песчаных бурь, никто не заметит на шумном празднестве твоего ухода и твоей беды.

Ты беги, заметай следы, не желай судьбы, не зови других. Только темный Лес, где под сенью бес, где в ветвях светло от его любви. Одинокий враг, одинокий ты, с Лесом соедини, будет целых три. Небо охвати, звезды успокой, пусть не дремлет высь под твоей рукой, пусть развеян сон, даже наяву, Лес тебя зовет, я на зов бегу. Я на зов бегу, а в груди твой плач, перекрыл пути вечный твой палач.

Колыбельная Воя.

Изначально была пустота.

Всеобъемлющая и одинокая, не имеющая власти созидать.

А после было небо. Бескрайнее, широкое, столько же равнодушное, сколько и мудрое. За небом пришли звезды, Тибрис и море. Они всегда вместе. Тибрис не видит мира без звезд, они - осколки душ, отринувших земное бытие, и его глаза. А море не может жить без Тибриса, потому что именно от него зависят приливы и отливы его вод.

Следом был Лес. Дремучий, с путающимся в ветвях деревьев временем и танцующей в его потоках вальс листвой. И казалось, что нет места надежнее и спокойнее, и казалось, что ничего, кроме безмерной любви к новорожденному Миру нет среди переплетения корней.

А потом на мокрые от росы травы ступили они. Порожденные огнем и самой природой, взрощенные в самом ядре Матери-Земли, вскормленные ее водами. Их обличье было ужасающим. Их кожа была красным огнем и пеплом, их глаза были чистым золотом, небом и Лесом. Их волосы были девственно-белым снегом, кружащим под облаками зимой. Их когти были остры, как бритвы, а в груди билось четыре сердца. Великаны, призванные защищать, оберегать и любить.

Многие тысячелетия позже люди назовут этих существ демонами.

Но Мир целует их и дает им иное имя - Древние.

Они стали счастливейшими из живущих, потому как наделены даром слышать песни Леса и понимать звериное и птичье наречие. Существуя в гармонии с Миром и с самими собой, Древние не возводили крепостей и не воевали, не объединялись и не знались с соседями. Каждый из них - творец, бессмертный и светлый, но безмерно одинокий в своем пути.

Четыре столетия спустя появились Водцы - народ моря, и воды вспенились от их легкой поступи, а солнце поклялось не жечь их мертвенно-бледную кожу, привычную к ледяной хватке океана. С Заоблачной Выси спустились Крыланы, дети неба, и загуляли вольные ветры по степям и равнинам, зашелестели летним бризом, запели в флейтах сухих деревьев. Эльфы вышли из южных и западных лесов, и никто не знал, какая сила породила этих прекрасных существ с дивными голосами и печальными песнями, тревожащими ночь. Пустоши стали охотничьими угодьями для Оборотней, детей земли, дрогнувшей от их шага. Дом их - вересковые степи, потрескавшиеся от зноя пустыни и тропические джунгли на юге.

Последними пришли люди. Нетерпимые и грубые, они обосновались на западе материка, но испокон веков взгляд их был обращён в сторону восточных соседей - Древних. Именно люди начали создавать оружие из стали и серебра, воевать, сначала между собой за право первенства, а потом и с иными народами Мира. Живущие в приграничных лесах вестиры ушли навсегда - трусливые по природе, они возненавидели шумную расу, вырубающую деревья заради наживы и мест под жуткие города, пожирающие воздух и само небо. После в глубинах чащоб скрылись кентавры - и никто боле не слышал о них до сих пор, но поговаривают, что если забраться в Аль’Маир поглубже, можно увидеть заброшенные просеки с забытыми топорами дровосеков, полусгнившими телегами и повозьями, с куцыми пнями, оставшимися от прекрасных старых сосен. Люди остановились лишь потому, что на эти самые вырубки совершал налеты ночной дозор кентавров, воюющих за право жить. Даже сатиры перестали жечь ночами высокие костры в долинах и плясать годами напролет, потому как убоялись явить себя людям и прогневать их. Ушли в земли Древних дикие лошади Хейр - не желали они носить людей на спинах. Истаяли дивные духи, покровительствующие плодородию и погоде, нашли убежище в дымоходах хальфских домов многие тысячелетия позже.

И Древние, сердца коих бились едино с сердцем Мира, не могли терпеть кощунства и тьмы, разливающейся отравой с угасающих земель. Примерно после двухсот лет существования человеческого государства был выстроен первый их город - гордый Йорн’Хон’Саксилл с дворцом, парящим в небе, до которого приходилось добираться по расписанному огнем каменному мосту. Над столицей парили воздушные змеи с пестрыми хвостами, а цветы коврами устилали землю и стены. И ни единое дерево не пало на тех холмах, потому и растут дубы-великаны вдоль узких улиц, а дома с плетеными крышами располагаются прямо в ветвях.

И провозгласили Древние себя защитниками покоя и мира, и заключила мудрая раса союз с Водцами, Крыланами и Оборотнями. Но гордые люди отвергли дружественную поддержку детей Огня, отстранив протянутую длань Королевы. Ведомые алчностью, они развязали немало войн, проливая реки крови, и отреклись от них трое из четырех божеств мира: отрекся от них светлый Лакс, вдохнувший жизнь в создания возлюбленной своей Матери-Природы, отреклась и сама Мать-Природа, давшая всему в этом мире форму. Отрекся повелитель снов, иллюзий и духа, одноглазый Яруто. Лишь только Кэйтан, божество смерти, остался с людьми, ибо преподносили они ему щедрые дары на поле брани. За то и получила человеческая раса новое прозвание от Древних – Quemerte, что означало в переводе «Мертвецы».

Беда не приходит одна – и разгорелось пламя раздора в рядах эльфов. Спустя почти три тысячи лет Эпохи Детства грянул Небесный Раскол, и разошлись два племени на веки веков, и поныне существуя раздельно – южные эльфы прозвали себя Хальфами, северные, уединившиеся на Архипелаге Моршена’Хресс, именуются Тальфами. И много слез было пролито в Ночь Падающих Звезд, ибо Эпоха Детства унесла с собой то количество жизней, сколько могло родиться четырежды за десяток лет. Наступала новая Эпоха – Эпоха Юности Мира.

Мир продолжался.

Часть 1: Вторая звезда второго звездного десятка: Птенец кукушки, выпавший из гнезда.

***

Часы с кукушкой звучно пробили полдень.

Тусклая, стертая десятилетиями, медная вязь острых стрелок. Облупившаяся птица за дверцей со следами былой позолоты.

Почти год уже эти часы не показывают верного времени, отсчитывают собственный, никому не ведомый поток мгновений и чисел. Занимают почетное место семейной реликвии рядом с дедушкиным телевизором на тяжелой подставке. Не хватает половины деталей, корпус издает глухой пустой звук, если постучать, но он – словно тонкая ниточка связи прошлого с настоящим. У меня в голове с раннего детства вертится вопрос: нельзя ли на память брать вещи поменьше? Они прочно оседают в крошечных комнатах, терзая нервы темными силуэтами по ночам, приковывая взгляды днем и собирая пыль.

Мечтая о пустоте, я одновременно схожу с ума от нее.

В кухне звонко свистит чайник с коричневой ручкой. Ему невдомек, что центр Вселенной расположен совершенно в иной широте. Но в пределах его, чайника, жизни, мир вертится вокруг высвеченной синим конфорки и собственных раскаленных боков.

Разбавляю ароматный горький кофе молоком, отстраненно оглядываюсь на окно, за которым правит бал осень с золотым дождем из резных листьев, запахом близкой грозы и влажной от бесконечных ливней земли. Разросшаяся сирень у стен дома давно сбросила одежды, чернея изогнутыми ветвями на фоне серого неба. Детская площадка пуста, замерев в многоцветии дешевой краски. На ободранной зеленой скамейке, свернувшись клубком, спит старый и потрепанный жизнью дворовый кот. Ветер с шелестом кружит вальс сорванными порывом самолетиками клёна.

Здесь прохладно и светло. В пустой квартире никого, лишь полосатое и совершенно ручное чудовище лежит на диване, вытянув пушистые лапы, сонно щурится узким глазом на тусклый луч сентябрьского солнца из-под шторы. Сегодняшний день мерещится мне в неброских желтых и серебряных, немного унылых, но все равно неизменно уютных тонах. Время выдалось теплым, ароматным и сонным. Я всегда остро чувствую рассеянность осенью из-за чудной атмосферы, витающей среди опадающей листвы деревьев. Не замечаю знакомых лиц, не вижу знакомых окон. Есть только я, растворившаяся в огне городских улиц и отблесках на поверхности луж.

Странности, как часто водится, начались с обыкновенного чуда – тетрадного листа, мягко-сероватого, исписанного не моим косым почерком. Он выпал из учебника и, плавно кружа, опустился на пол, дрогнув неровным краем. Наклоняюсь поднять его, касаюсь, и мир мгновенно опрокидывается, темнеет и двоится, чуть качнувшись перед глазами. Тихо опускаюсь на ковер, скользнув свободной рукой по стене. Позволяю себе замереть в красном сумраке под опущенными веками еще на миг.

Иногда так бывает. Прихожу в себя.

Чужой твердой рукой на шероховатой бумаге с сильным наклоном выведены угловатые слова на неизвестном языке.

" Quicunque, libertatem et chaos

initium

Unitatem, dedicationem et glossarium "

Это шелест шепотков мерещится мне по углам или кот спросонок завозился на теплом покрывале?.. Даже часы притихли, умолкнув перед неизвестностью.

Тянусь за телефоном, печатаю почти вслепую, часто моргаю на ослепительную белизну маленького прямоугольного экрана, сидя на ковре. Слежу за быстро бегущей строкой слов.

Я – человек своего времени?..

Замираю от неожиданности, зажав кончик косы между мелко дрожащими пальцами, когда получаю результат после секундного раздумья техники.

Латынь. Мертвый, зловещий язык исчезнувших древней империи, великой, но оставшейся в историях и легендах о прежнем времени. Язык, о котором слухов больше, чем знаний, живущий сам по себе веками в глубине хрупких фолиантов.

Родители не знают латыни. Я не знаю латыни. Возможно, экзотичное хобби появилось у какого-то знакомого из школы, а плод чужих трудов случайно оказался на столе, перекочевав в сумку с моей легкой руки вместе с другими бумагами и тетрадями. Стоит спросить на неделе.

***

Часы с кукушкой гулко пробили час.

Я вздрагиваю и оглядываюсь на ехидный домик на бежевой стене, не сразу вспомнив, что механизм не знает времени.

Она опаздывает. Она всегда опаздывает, потому что слишком далеко ехать, слишком долго ждать. Слишком долго… Я мечтаю о том, чтобы любое расстояние стало преодолимым вмиг .

Есть ли кому-то вообще дело до моих желаний?..

Согнанный с нагретого места кот, обиженно мяукнув, спрыгивает со скрипучего дивана и отправляется на кухню, на прощание махнув длинным хвостом. Забытый на столе листок с посланием в никуда остаётся лежать за полупустой сахарницей, то невидимый сквозь призму хрустальных граней, то гротескно искаженный их непостоянством.

Робкий стук в дверь в замершей тишине звучит набатом, тысячей солдатских барабанов прокатившись по квартире и замерев где-то под потолком коридора с одинокой лампочкой в центре.

Крепко обнимаем друг друга. Улыбаюсь. Не смотрю в глаза, куда угодно, кроме них. Веду в прогретую комнату, словно не веря, что наконец-то дождалась встречи.

Вновь поставленный на плиту чайник свистит пронзительно, из последних сил, заставляя нас обеих подпрыгнуть от неожиданности. Завариваю в кружке чай, терпкий аромат распространяется повсюду, смешиваясь с другими, такими родными запахами, представляющими в тандеме то, что именуется для краткости домом.

Пока М. устраивается на старом продавленном диване, я почти не смотрю, безошибочно угадывая: вот она прячет под кофту подмерзшие на улице руки с тонкими запястьями, вот потирает нос и смотрит в мою сторону, вот откидывает назад длинные, тяжелые косы. Мы вместе росли, жили в одном многоэтажном доме, только она в соседнем подъезде, гуляли в одном дворе, том самом, который так печально дремлет в заоконной тишине, и учились в одной школе. Разница в год нам никогда не мешала, как вообще годы могут помешать кому-то быть почти сестрами?.. Потом она переехала далеко-далеко, на край света, хотя на самом деле лишь на окраину не очень большого города. Я осталась тут. Я всегда остаюсь. Мы бережно храним связь, живущую благодаря белесой паутине Интернета. Это важно - не потеряться, когда все как будто и потеряно.

М. любит слушать. И умеет. Редкий дар. Я умею сочинять, почти врать. Но она ни разу не останавливала, не отводила глаз, лишь тихонько улыбалась собственным мыслям. Ни капли недовольства, ни капли насмешки – хоть порою я это заслуживаю.

Так будет и сейчас – я, подвинув ближе к ней исходящую паром горячую кружку, начну опять говорить быстро, пока поселившийся в голове ветер не украл окончательно слова фантазии. Подруга будет слушать и молчать, забывая про чай. М. – тихий человек.

- Сегодня чудесная погода, ты заметила? – я возвожу глаза к потолку, словно надеясь увидеть что-то новое, кроме белой плитки и немного пыльной люстры с плафонами-ландышами. Говорю первое, пришедшее в голову - лишь бы не молчать.

- Чудесная? – М. фыркнула, поднимая взгляд, но не пытаясь поймать мой. – Тебя просто не было на той остановке.

- Нет, - соглашаюсь. – Но все-таки чудесная. Я совсем недавно прочитала в одной книге, знаешь, что чудеса есть вокруг нас каждую минуту, просто настроение у них не всегда хорошее, да погода иногда неподходящая.

- Для чего? – она выглядит заинтересованной, и мои губы невольно складываются в торжествующую улыбку.

- Для того, чтобы случиться, - просто отвечаю, и в голосе звучит помимо воли удивление, дескать, это же известно всему миру, без исключений и пауз.

- О, ну, тогда пусть они будут для нас чем-нибудь хорошим, - с легким оттенком иронии она чуть улыбается, уютно грея руки о медленно остывающую кружку - понимает ведь, что меланхолия моя навеяна очередной книгой и быстро пройдет, вернув прежние темы разговоров, более… приземленные. – Договоришься?

- А то! – смеюсь. – Чем выше, тем меньше забот о земле – так у них принято.

Она серьезно кивает и тянется к сахарнице за обещанной книгой. Полузабытый листок бабочкой летит на пол. Мы потянулись к нему вместе. Моя рука легла поверх ее, показавшейся неожиданно холодной, как первая льдинка. Мир вокруг нас, вспыхнув в глазах калейдоскопом пестрых пятен, проваливается за мгновение в бездну, выцветает и пропадает в безумном мареве.

Или пропадаем мы?

Стремительно начинает темнеть, будто все тучи города созваны в тесную квартиру на парад. Они погружают землю в беспробудную ночь, очертания предметов тают, и вскоре не остается ничего, кроме наших собственных зыбких силуэтов, съежившихся в иррациональном страхе перед мраком – так маленькие дети боятся оставаться одни с выключенным светом. Рядом тихо вскрикнула М., вцепившись в мою руку, после все звуки напрочь отрезало, поглотило. Запахи растворились в пустоте, обратившись в ничто. А после я, кажется, исчезла вместе с ними, теряя память, чувства и собственное тело.

Часы с кукушкой торжественно пробили два.

***

Я сплю и вижу сны, где над головой разверзлась бездна, но из раскола вместо потоков ватных облаков льется свет, ослепительный, белоснежный, чистый, как признание. В нем растворяются серые прямоугольники домов, узкие конусы деревьев, зонтики одиноких прохожих, бегущих по стеклянным лужам. Городской силуэт тает в дымке, погружается во мрак и тишину. Но тьма длится недолго, будто я лишь на мгновение смежила веки, поддаваясь странному сновидению. Пространство вокруг внезапно наполняется небом, таким голубым и ярким, что невозможно смотреть. Я становлюсь легкой птицей, проносящейся над белесыми нитями тумана. Падение уже не страшит, оно – часть неотъемлемой реальности.

Под правым крылом у меня осень, под левым – еще не отступившее лето, и лес далеко внизу перешептывается листвой, передавая весть о смене сезона. Я понимаю его речь, ведь нет того, что неведомо крылатым. Они – гонцы, несущие за собой ворох перемен.

На глаза наворачиваются слезы. Я вновь человек, и руки мои прозрачны. Мне кажется, я становлюсь зеркалом, отражающим искаженный сверкающий мир. Может статься, я всегда им была, просто сейчас осознаю это ярче и трепетнее. Лес тянется тяжелыми ветвями ко мне, касается, и в его объятиях так спокойно, что я готова отдать все, лишь бы снова оказаться в этой тени.

«Не бойся меня.»

Я просыпаюсь.

Страшно больше не будет – единственная осознанная мысль, вспыхнувшая огнем на задворках сознания. Я резко открываю глаза, чувствую соленые капли на щеках и пересохших губах, вырываюсь из цепких лап ночного небытия, которое сродни кошмару, но - самому прекрасному из кошмаров. Я всегда делала так. Пусть в полумраке ничего не видно, меня будет успокаивать лишь воспоминание о далеком ночнике совсем близко, за шторой, - маленьком фонарике, исцеляющем все страхи и горести. Однажды, когда я болела, и ночью поднялась температура, влекущая следом полубред, ночник оставался единственным знаком, что я все еще тут, что свет все еще существует.

Здесь тоже он есть. Зеленоватый ореол, ровный, мягкий. Он сопровождается тихим жужжанием и мерно покачивается.

Я одна - это обостряет чувство уверенности. Как всегда. Одиночество означает вседозволенность, свободу и гарантию, что, даже если ты оступишься, никто не заметит твоей ошибки и не высмеет за нее. О чём угодно можно говорить с другом, но что угодно - только наедине с собой. Хоть комната, окружившая меня, незнакома, я не чувствую совершенно ничего, между мной и эмоциями вырастает нерушимая преграда, за ней вихрится рой сомнений, печалей и надежд, но подобраться ему на шаг ближе и коснуться моей груди не позволяю, упрямым осликом сопротивляясь натиску и ощущая нечто чуждое - одобрение.

Здесь непривычно пахнет – хвоей, дымом и деревом. Влажной землей. Дома так не бывает даже после затяжных осенних ливней. Дома всегда есть иное, неуловимое. Тишина, прячущаяся по углам, там кажется родной, и даже чудовища, таящиеся под кроватью, свои, одомашненные.

Вслепую нахожу очки под боком на скользком покрывале из плюша. Стекло холодит пальцы - привычно. Сколько раз я засыпала прямо в них?.. Размытые пятна превращаются в зеленых светляков, парящих в метре над полом. Они равнодушно и ровно гудят, отлетают подальше. Медленно спускаю босые ноги с кровати, чувствуя кончиками пальцев сквозняк. Это простое движение порождает внутри меня странное ощущение затаенной радости, волной окатывающей с ног до головы. Она схожа с дежавю, с приятным возвращением сущего на круги своя, когда совершенно точно знаешь, насколько правилен каждый из твоих жестов, потому что так уже когда-то случилось. Осторожно поднимаюсь, с более внятным удовольствием осязая, что деревянный пол теплый, почти горячий. На мне другая одежда – свободная, со сколотым булавкой вырезом на груди. Свежая и жестковатая, как будто только что из-под утюга – словно я не спала в ней. Одергиваю жесткий рукав – по-прежнему не страшно. Преграда стоит, не дрогнув.

Я знаю, есть люди, испытывающие эмоции не по зову души, а по приказу разума. Они точно понимают, что сейчас надо плакать, а после - в ужасе кричать. Потому что это нормально, потому, что так ощущают все.

Я должна бояться. Мне должно быть одиноко. Я беззащитна. Но вялая команда мозга паниковать сталкивается все с тем же ощущением правильности происходящего. Затаенная радость – единственное, что прорывается наружу, горьким комом в горле, слезами на глазах. Просыпающееся и поднимающееся к груди ощущение восполненной потери. Как будто я – больше не я.

Когда мне надоедает бродить кругами, я выглядываю в коридор. Стены – переплетение тончайших и гибких ветвей, на некоторых из которых распускаются живые, юные и еще немного липкие листья. Срываю один, растирая в ладони – это действие разрядом проходит сквозь кончики пальцев, заставляя дрогнуть. На мгновение кажется, будто все вокруг шелестит в негодовании, что я посмела причинить вред. Я поспешно отступаю – не хватало только испортить отношения со стенами.

Впереди – винтовая лестница, изящная и легкая - творение гения или безумного садовода. Ее перила – густой терновник, усыпанный черными ягодами и длинными иглами. Словно венец, они обвивают ступени, ведущие на верхний ярус. Стоит подойти – и он щетинится, не желая пропускать меня вперед.

Бабушка говорила когда-то, что природа слышит и чувствует наши помыслы. Она щедро одарит проявившего внимание и обходительность, но жестоко накажет причинившего вред. Как ни странно, эти слова стали в итоге первым, во что я поверила по-настоящему. Аккуратно и неловко глажу торчащую веточку, мысленно озвучивая просьбу. Нехотя плети расползаются, переплетаясь, я совершаю медленное восхождение и замираю на верхней ступеньке, потрясенная увиденным.

Никогда не встречала ничего подобного. В груди бешено колотится сердце, грозясь вырваться наружу.

Здесь будто вовсе нет стен, на деле же они прозрачны и усеяны россыпью дождевых капель. А выше под потолком витражи, витражи... Отдельными яркими фрагментами цветных пятен они льются сверху вниз, и витражные подтеки иссякают на середине пути. Зал дышит осенью, укрывшей дорогой королевской мантией пейзаж снаружи. Листва пестрым ковром усыпает ароматную землю. Это место окружено плотным кольцом деревьев, хвойных и лиственных, юных и вековых. Они, как строгие стражи, стоят на охране чудесного леса, и давешний сон снова шевельнулся в памяти, вызывая непреодолимое желание вырваться прочь и бежать туда, где нет ни единой тропы, где травы покачивают тяжелыми бутонами диких цветов, и где почва дышит жизнью и ливнями. На целую секунду я теряю себя, став чем-то бесплотным под навесом еловых лап, и это мгновение - счастливейшее в моем существовании.

- Никогда не знаешь, чего он на самом деле хочет.

- Что? – прозвучавший сверху голос ошарашил меня, перепугав до смерти, и я вовсе не горжусь тем, как прозвучал этот вопрос.

- Лес, - слово «лес» звучит так, словно говорящий называет чье-то имя. – Вы даже не догадываетесь, что он такое.

- И что же? – нервно спрашиваю, ища собеседника глазами. И нахожу. Высокий мужчина с темными, убранными назад, волосами сидит прямо на ступеньках второй лестницы, широкой и сложенной из светлого, выбеленного камня. Он снисходительно улыбается, перехватив мой взгляд.

- Может быть, он хочет спать. Может быть, ему нужен кто-то из нас. Это демон. Я бы посоветовал Вам держаться от него много дальше, чем вы держитесь. Однако я уже вижу, что опоздал со своими предостережениями. Он уже Вас поцеловал.

- Поцеловал? – может быть, от Леса и правда нужно держаться подальше, но я, стоя между ним и незнакомым мужчиной, выберу скорее тень деревьев. Нервно выдаю: - Хорошо бы, если только он.

- Не в прямом смысле поцеловал, конечно, - спокойно заверил собеседник, сделав вид, что не услышал последней реплики. - Все же, Лес не настолько материален. Но Ваши сны больше не принадлежат Вам. Вот оно – Ваше отличие от второй. Поцелованные Лесом не боятся. Нечего.

- Про какую вторую Вы говорите? И почему так уверены, что я не боюсь? – мои мысли начали путаться и лихорадочным роем сбрендивших пчел кружить в голове.

- Я чувствую страх так же явно, как Вы можете чувствовать запах дождя или дыма, - он проигнорировал мой первый вопрос. – Не удивляйтесь – Ваши чувства больше не тайна, пока Вы не научитесь прятать их должным образом. Вам, людям, нужно многому учиться, чтобы получить то, что таким, как я, дано от рождения.

- А Вы – не человек. Как я и думала, - часть сознания приходит к общему знаменателю – и почему-то эти выводы не пугают, а даже напротив – успокаивают. Последние пару часов я не в силах объяснить ни одно из моих чувств, настолько каждое из них алогично. Быть может, я уже сошла с ума, и происходящее - это бред угасающего разума?

Мужчина медленно встает, и я делаю резкий шаг назад, почти упираясь спиной в витражный водопад.

Он настолько высок, что даже если я встану на стул, он будет выше на голову, а то и на две. Устрашающе гибкая фигура приблизилась, и паника зашевелилась где-то в животе, парализуя и приковывая к месту невидимой цепью.

- Вам нужно бояться не меня, - у него алые глаза. Как вишни. Вертикальный зрачок так узок, его почти не видно. – Скажите, кто Вы и где. Я должен знать, что Вы осознаете происходящее не сном.

Медленно поднимаю голову, сжимаю руки в кулаки до боли, до побеления костяшек. Мне кажется, деревья шепчутся за спиной, дрожат в предвкушении, и сам Лес ожидает моего ответа. Очевидного ответа.

- Я – человек. И я - в другом мире, - мне становится много легче, стоит фразе сорваться с языка. Не бред и не сон. Так просто - словно отметила нечто обыденное, не выдающееся, привычное.

- Saare lambei velotee, - с облегчением выдыхает он, но выражение его взгляда совершенно не меняется. - Хорошо. Мне не придется уговаривать Вас поверить, - он покачал головой. – Возвращайтесь в Вашу комнату. Вам больше нечего делать здесь. Не стоит разгуливать по Цальсвейну в одиночку. Никто здесь не любит людей.

Спорить не вижу смысла. Ветер снаружи поднял ворох сухой листвы и бросил ее вглубь чащи. Вечереет.

Я послушно отступаю от стены и под пристальным взглядом мужчины возвращаюсь к винтовой лестнице.

Верить ему или нет – предрешено заранее. Странная уверенность, сны: все мое окружение кричит о его правоте и верности догадки. Я еще не вышла из того возраста, в котором верят во все, кроме реальности. Множество жилых миров, населенных самыми чудесными существами, было так детально расписано в книгах, что невозможно не проникнуться истовой верой их создателей. А если они существуют - если хотя бы предположить подобное! – то почему невозможно путешествие? Ведь мы, по сути, уже и без того блуждаем во снах по странным землям. Это, на мой взгляд, значит только одно - прогулка вживую – вопрос времени, а не возможности.

Но кем была вторая, о которой он говорил? Выходит, М. могла переместиться со мной? В тот миг рядом больше и не было никого. Должна ли я искать с ней встречи? Это значило нарушить приказ незнакомца (как же я ненавижу приказы). Испытать на себе пресловутую «нелюбовь к людям».

Коридор показался жутко коротким, и я постояла напротив двери в комнату подольше. Мне кажется, если я зайду, это только укрепит мое желание последовать совету не высовываться. Сейчас у меня есть шанс передумать, развернуться и идти восвояси, наплевав на последствия.

Мои раздумья были прерваны тихим вскриком. В нем послышалась радость, обрушившаяся на меня в ту же секунду дружескими объятиями М.

- Я думала, что потеряла тебя!

***

Если бы вам довелось проснуться в месте, столь далеком от родного дома, что одна мысль о расстоянии навеивает слепой ужас – что бы вы чувствовали?

Она ощущала дикий страх, ощущала, что стоит не просто над пропастью – уже одной ногой провалилась в темноту и неизвестность. Кровать слишком жесткая, от нее болит спина, одежда слишком просторная, и запахи, далекие от знакомых, заставляют пробудиться ужас от собственной беззащитности. Паника порождает панику, и девочка со светлой косой вырывается весенним ветром в коридор (это было настоящим подвигом и самым необдуманным шагом, почти как сбежать без надзора родителей со двора), растрепанная и босая, с кружащейся после давешнего кошмара головой. Парящие вокруг зеленые светильники-жуки неодобрительно зажужжали, и она уставилась на них так, будто эти безобидные существа вот-вот нападут всем своим мерцающим скопом. Сердце молотом бьется в груди, и дышать тяжело. Терновые ветви перил цепляются за рубашку и царапают ладони, оставляют ягодные разводы на ткани, не желая пустить выше, но она едва вырывается и замирает в неверии посреди просторного холла. Вид осеннего леса за стеной заставляет вздрогнуть и передернуть нервно плечами – есть что-то жуткое во тьме за деревьями, такое, от чего мурашки бегут по спине и неприятный холодок расползается по затылку. В уголках глаз собираются непроизвольно слезы.

Где она? И где Катерина? Где… все, такое привычное и знакомое?

Девочка устремляется вверх по каменной лестнице с неровными ступенями, петляет широким лабиринтом коридоров, пока не утыкается в неприметную дверцу с изогнутой латунной ручкой. Она приоткрыта, и, затаив дыхание, М. заглядывает в узкую светлую щель, то ли надеясь увидеть подругу и успокоиться хотя бы отчасти, то ли отчаянно веря, что это все – фарс, и за створками будет родной город, вид на мрачную детскую площадку и… остальное, прилагающееся к этой картине. Но видит совершенно иное, не предназначенное для ее глаз.

Сначала ее слуха касается чужая речь, звучащая напевом. Голос принадлежит высокому мужчине со светлыми убранными назад волосами, и говорит он на чудном языке, непохожим ни на один другой. Он стоит к ней спиной, сложив руки на груди, не отрывая взгляда от своего собеседника – старика с белой длинной бородой, как у священнослужителя. Тот едва ему отвечает, заметно напрягаясь перед каждой фразой – не хватает слов. Его глаза, едва заметные за кустистыми завидными бровями, блестят, как два черных жука, но он едва смотрит на своего собеседника.

Он смотрит на нее, он ее заметил.

М. отшатывается назад ровно в секунду, когда дверь широко распахивается, и на пороге вырастает поджарая и худая фигура первого. У него страшные глаза: синие, как самый прочный лед зимой на реках, со зрачками разного диаметра. Один из них так широк, что почти закрывал собой радужку, а второй сужен до едва заметной точки. Мужчина бросает на нее короткий взгляд, оборачивается к старику и негромко роняет:

- Время покажет.

А тот, хитро улыбаясь, отвечает:

- Время – слишком изменчивая вещь, чтобы предсказать его ход, - и, обратив взгляд на М., ласково говорит: - Мнится мне, я должен напоить вас чаем, юная леди.

Я так и не решусь ни о чем спрашивать М.. Страшно, если вдруг ее чувства окажутся на поверхности, сорваться следом. Боюсь, что еще чуть-чуть – и мои нервы, справляющиеся последнее время неожиданно хорошо, не выдержат, и я запрошусь домой.

Я хорошо знаю ее. Она из тех людей, которые держат все печали взаперти, под надежным замком, код от которого никому не известен. Но даже полуслепые глаза не обмануть: она плакала. Ее волосы растрепаны и убраны назад не так гладко и аккуратно, как прежде. Ее руки до побеления костяшек сжимают подушку. Она боится. Но М., которую знаю я, никогда открыто не станет жаловаться, и лишь наедине с собой даст волю. События настолько неординарны, что любая выдержка летит к чертям, любая привычка остается позади. Я слишком подвержена влиянию чужих эмоций, и я не желаю рисковать трезвым рассудком в угоду страхам и сомнениям, мне не принадлежащим.

Мы просто говорили тем днем, словно не произошло ничего, хотя на душе каждой был камень, тяжелый и мазутно черный, а голоса наши дрожали и иногда срывались - ее - от горя, а мой - от волнения. Даже нашлись силы смеяться. На самом деле нам было страшно представить, что произойдет, когда родители обнаружат нашу пропажу.

Я оставалась единственным и горячо любимым ребенком в семье и не хотела, чтобы стало больно моим любимым. И лишь только начав осознавать это, я чувствовала, что сердце начинает тревожно биться, практически физически переживала дикую пустоту в душе. И уверена, что М. ощущала тоже самое в такие моменты. Любой бы ощущал.

Стоит ли тогда вообще вспоминать о доме?.. Так ли мне нужна эта боль?

Я засыпала, свернувшись калачиком под одеялом, с тяжелыми мыслями. Не видела никаких снов, просто забылась до рассвета, согревшись и наконец вновь успокоившись. Подушка была влажной и соленой от слез.

Я совру, если не скажу, что мечтала открыть глаза дома.

***

Рассвет встречаю в полнейшей тишине. Трогаю пальцем зеленые светильники, торопливо отлетевшие в сторону подальше от греха, выхожу на цыпочках в коридор. Не хочу будить М., только заглядываю в соседнюю комнату и удостовериваюсь, что она крепко спит, завернувшись по самую макушку в одеяло.

Небо за прозрачными стенами серое, затянутое свинцовыми тучами. Накрапывает мелкий грибной дождик, шуршащий по опавшей листве и оседающий сияющими брызгами на прозрачном куполе выше. Двери приоткрыты, и витражи уже не вспыхивают огоньками, как вчера, став мрачными и темными. Старый знакомый – сквозняк обвивает лодыжки прозрачными лентами холода. Я бесшумно прошлась и села на жесткий диван, украшенный вышитым узором из цветов и длиннохвостых ящериц, подтянув к груди колени и обхватив их руками. В нижних комнатах нет окон, и я чувствую там себя узницей странного места, где живые стены наблюдают за тобой с внимательностью опытного разведчика, а пол иногда чувствительно кусает за пятки неожиданной колючкой.

Мне почти удается задремать, пристроив голову на деревянном подлокотнике, как вдруг на мягких подушках кресла напротив кто-то шумно заворочался и громко чихнул.

От неожиданности я резко дергаюсь, стукнувшись ногой о собственный локоть. Потирая ушибленное место, настороженно прислушиваюсь к возне напротив, готовясь увидеть все, что угодно – от живых кактусов до поющего лемура. Но следующая картина немало меня забавит: медленно из-за шероховатой поверхности стоящего рядом стола появляются черные кончики белых острых ушек, а после - сонная и помятая мордочка зверька с любопытными темными глазами. Наши взгляды на мгновение встречаются, после чего весь вид лисенка выражает полнейшее недоумение. Он смешно фыркает, спрыгивает с дивана на пол и подползает со всей звериной осторожностью ближе. Я замираю, боясь спугнуть его слишком громким вдохом или неаккуратным движением. От ветерка тонкие, стоящие дыбом шерстинки на его загривке шевелятся. Черный влажный нос касается моей руки, лис останавливается, задумавшись, а после стремительно несется в дождливый лес. Я разочарованно гляжу ему вслед. Жалко, конечно, что убежал. Теперь тут действительно пусто.

Шум усиливается. Мелкий дождик превращается в полноценный ливень, а капли на стенах стали целыми ручьями, и теперь я с трудом могу рассмотреть происходящее снаружи. Все становится размытым пятном, смешавшим все оттенки красного и золотого. Холодает, и я уже думаю спуститься обратно в комнату, как внезапно слышу шаги, словно кто-то целенаправленно бежит по лужам, поднимая тучу брызг. В холл влетает насквозь промокший человек. Он торопливо оттряхивается от воды, стекающей со светлых волос, с пальто и с сапог. Я в каком-то шоке наблюдаю за ним, не в силах вымолвить ни слова – он как частичка беспокойной жизни в бескрайней тишине. Суетливый человечек, закончив свое нелегкое занятие, наконец замечает меня. На его губах расцветает широкая улыбка, в серых глазах пляшут искры.

- О, так ты Гость! – он радостно подскочил ко мне и начал кружить рядом, чуть приседая и оглядывая меня со всех сторон. Я неловко переступаю с ноги на ногу, не успевая уследить за ним. – Я много о тебе слышал! Это вчера ты сюда пришла? А Кей сразу пошел к Главе! А нам так ничего и не сказали! А ты ведь расскажешь, правда? Все-все расскажешь! Я могу тебе весь Цальсвейн тебе показать! Хочешь, да? Хочешь? А ты одна?

Я растерянно моргаю, не справляясь с потоком вопросов, обрушившихся на мою несчастную голову. Наверное, мы были примерно одного возраста, а может, я даже и младше. Он нетерпеливо заглядывает мне в глаза и даже немного подпрыгивает от избытка энергии.

- Меня, к слову, зовут Корин! Я тут живу! А где жила ты? Расскажи мне о людях! - он тараторит столь быстро, что даже иногда глотает окончания некоторых слов, делая свою речь еще более непонятной и эмоциональной. Масштабы его запросов все растут, и я уже не удивлюсь, если он поинтересуется, знаю ли я каждого представителя своей расы в лицо и по имени.

- О людях?... Ты… Да что ты там не видел? – нашлась наконец я, решив свести неловкий диалог к еще более неловкой шутке. – Их слишком много, чтобы не замечать так просто.

- Почти не видел! – жизнерадостно подтвердил Корин. – А ты всех видела?

- Как такое возможно? – искренне удивилась я, с недоверием глядя на него. – Разве у вас тут нет людей? Я думала, они есть везде.

- Есть, но они далеко, - легкомысленно ответил мне парень, забираясь на диван с видом абсолютного хозяина этого места. Жалко вышитую обивку. Замарает мокрой одеждой. - Очень далеко, на другом конце света, в Соно!

Я даже дар речи на мгновение потеряла. То, что людей здесь немного, настораживает.

- Но кто же тогда ты? – осторожно задаю вопрос.

- Я? Я Лис! – со странной гордостью отвечает Корин. А после, мгновенно соскочив на пол и измяв подушки, снова с любопытством уставился на меня, плюхнувшись на пол и скрестив ноги. – А разве у вас не бывает оборотней? А кто же тогда в вашем мире живет? Одни люди? Неужели! Но ведь это же очень скучно!

Суетливый, подвижный, он и правда похож на лисенка, который сует свой нос везде, где только можно и нельзя. Я всегда теряюсь в обществе таких. Вряд ли он всерьез задумывается, болтая без умолку. И выдаст любой чужой секрет едва ли с малейшими угрызениями совести, даже не заметив, что ляпнул лишнее.

Пока я пытаюсь разобраться в своем отношении к Корину, он, не догадываясь об этом мучительном процессе, о чем-то безудержно трещит, поглядывая на притихшую окончательно меня своими хитрющими глазами.

- Я… - обрываю очередную тираду, не сумев найти выхода. – Мне лучше вернуться к себе, - пячусь спиной к лестнице и, развернувшись, бегу со всех ног вниз, оставив не понимающего ничего Лиса одного сидеть посреди комнаты.

Чего я испугалась в тот момент? Не могу сказать. Возможно, этот парень, представившийся Корином, просто чересчур удивил меня. А может, я и правда слишком труслива, чтобы хотя бы попытаться освоиться в незнакомой среде. Мне кажется, каждый новый разговор рождает чувство, будто если я слишком сближусь с местными, то уже никогда не вернусь туда, откуда пришла, а это... Неприятно. Я хочу иметь альтернативу, быть твердо уверенной в том, что могу выбирать свой путь, а не идти единственным возможным. Пожалуй, это лучший вариант выживания – быть ни с кем и ни с чем до той поры, пока не заставят решать.

- Ты тут? – раздается за моей спиной сонный и одновременно встревоженный голос М., и я понимаю, что меня ошибочно или, напротив, верно, занесло к ней. - Это ты? - быстро переспрашивает.

- Да, уже ухожу, - моя ладонь ложится на резную ручку, но подруга останавливает меня, спешно выпутавшись из одеяла и подбежав ближе.

- Побудь, пожалуйста, здесь. Если честно, мне не по себе в этом месте. Особенно, когда я одна.

- Ясное дело, - немного грустно усмехаюсь, понимая ее. – Это не наш мир, и мы тут никто. Меня… тянет сюда, и одновременно я совершенно не желаю тут находиться.

- Знаешь, я хочу домой. Хватит с меня приключений, - решительно вздернула она подбородок. – Давай… Давай пообещаем, что вместе вернемся домой сразу, как только сможем выбраться, хорошо? И я прочитаю ту книгу!

- Еще бы… - я невольно улыбнулась. – Ты же и так полгода ждала.

Несколько минут мы молча сидим на широкой кровати. Первой снова заговорила она:

- Есть хочется… Может, они нас накормят?

- Пойдем, спросим, - я сама уже чувствую нарастающий голод, который честно игнорирую последний час. – Может, и покормят, кто их знает… Они странные, но, вроде, не злые. По крайней мере, я на это надеюсь. Только давай аккуратнее. Некоторые… особо оригинальные ребята кажутся мне почти что опасными.

Подруга глянула на меня удивленно, но от комментариев удержалась.

Стоит нам приблизиться к лестнице, как с этажа мы слышим голоса, громко спорящие о чем-то. Или о ком-то.

- … А потом она просто убежала! Что я сделал не так!? – обиженно тараторит Лис, чей тон я легко узнаю.

- Родился, – презрительно заметил второй, очень тихий и чуть-чуть хриплый.

- Если такой умный, сам будешь все узнавать, - обижается Корин. – Я, между прочим, лучший разведчик здесь!

- Цены тебе нет.

- Угомонитесь оба, - присоединилась к перепалке девочка.

- Начни с себя.

- Только разборок между оборотнями нам не хватало! Эти Гости того не стоят!

- Хочешь быть на их месте?

Я осторожно выглянула с лестницы, стараясь не слишком высовываться. Вокруг тусклой желтой лампы устроились ребята примерно моего возраста. Корин, на этот раз сбросивший несколько подушек на пол и крутящийся на них бешеным волчком, девочка, сидящая ко мне спиной так, что я вижу только светлые волосы, убранные наверх, и торчащие острые уши. Обладатель второго голоса сидит боком к лестнице, и я четко различаю только профиль и длинные черные волосы. Он даже не смотрит на своих собеседников, предпочитая созерцать стену напротив.

- Да оба вы невыносимы, - четвертая из них, маленькая ростом и пухлая девочка, совершенно незаметна. - А Гостья и выйти боится, поелику вы ругаетесь.

И, прежде, чем я успела спрятаться окончательно, второй флегматично заметил:

- Две Гостьи...

Его практически на полуслове перебил Лис:

- Ну же, идите сюда! Вот я вас не боюсь, и вы не бойтесь!

- Еще бы их ты боялся, - язвительно вставил второй.

М., высунувшись у меня из-за плеча и не обращая внимания на мое протестующее шипение, тихонько встает в полный рост, выходит к ним, щурясь на лампу, вокруг которой летает заблудившийся мотылек.

- О, так значит, я имел дело с самой осторожной из вас? - Корин в восторге подскочил к М. Она, смутившись от пристального внимания, опустила голову, нервно следя за ним – привычки Лиса пугали.

- Если не сказать, более трусливой.

Это тихое замечание задевает меня и я, выпрямившись, поднимаюсь к подруге, стараясь выглядеть более-менее храбро. Лис, похоже, абсолютно счастлив. Еще бы, столько людей на квадратный метр! К такому его явно не готовили.

- Я Лис, - еще раз представился он, явно забыв, что мы уже знакомы. - Это Акира, Мао и Сэй, они мои друзья! Мы давно здесь живем, хотя я дольше всех, правда!

- Я тебе не друг, - холодно отрезал темноволосый Акира.

Он оказался желтоглазым, хрупким на вид мальчиком с тонкими чертами лица. Хотя, судя по их беседе, характер у него еще тот.

Девочки смотрят на нас с открытой враждебностью. Я, переступив с ноги на ногу, едва удерживаюсь, чтобы не попятиться, а М. напряжена до предела. Они не только не хотят с нами говорить. Они предпочли бы наше отсутствие.

Если бы рядом со мной не стояла М., я бы развернулась и ушла, несмотря на то, что выглядеть это может повторным бегством. Однако нет резона стоять сейчас друг напротив друга до посинения, лишь бы не потерять какое-то мнимое достоинство. С самого первого слова очевидно, что беседе не быть, как и тепла в обращении. И кто знает, как закончилось бы это неудачное знакомство, да только с верхнего этажа по белым каменным ступеням спустился мой давешний знакомец - Кей. Перехватив мой взгляд, он коротко бросил:

- Идите за мной. С вами поговорят.

Мы торопимся уйти, неловко отворачиваясь от подростков. Как же хочется избавиться от чужого любопытства, ощутимого спиной почти физически, жгущего меж лопаток... Где-то на середине широкой лестницы я украдкой оглядываюсь.

Акира все так же бесстрастно созерцает мерцающую лампу. Мотылек сел на его острое плечо, то расправляя, то складывая крылышки. Девочки хмурятся. Сэй не отрывает взгляда от раскладного ножа, ни на секунду не прекращая вращать его меж пальцев, Мао отворачивается, случайно встретив мой взгляд. Лис рассеянно молчит, сидя на подлокотнике дивана и болтая в воздухе ногой.

- Это Семья, - первым нарушает молчание Кей, стоит нам догнать его. - Личная команда Главы. Не злитесь за холодный прием. До этого внимание их учителя было приковано лишь к ним. А теперь его взгляд обращен еще и на вас.

Ревность. Самое заметное из печальных чувств. В глазах каждого она выглядит одинаково - один и тот же спектакль в разных декорациях не изменит своего сердца.

Коридоры пусты, словно кроме нас ни души вокруг. Мы идем, не говоря ни слова, пока узкая ковровая дорожка не приводит нас к широкой тяжелой двери с резным узором и металлической ручкой. Она закрыта наглухо, но наш провожатый решительно стучит, и стук этот эхом разносится по всему этажу. Потом, прислушавшись, он поворачивается к нам со словами:

- Заходите. Я останусь здесь. Он звал не меня.

Мы испуганно переглядываемся и дружно делаем шаг вперед, в ногу, оловянными солдатиками останавливаясь на пороге. Дверь бесшумно приоткрылась, обдавая нас теплым, почти горячим воздухом.

Помещение оказывается очень темным, залитым тусклым рыжеватым светом горящего камина. Здесь тесно и душно - всего одно небольшое окно, да и то задернуто плотными шторами. У самой дальней стены стол, заваленный множеством исписанных бумаг, набитых папок, раскрытых книг. Слабый свет из-под фестона тускло озаряет этот хаос, бликами играя на чернильнице. Недалеко от очага круглый журнальный столик на хрупкой ножке, на котором разложена шахматная доска с несколькими деревянными фигурами, расставленными в странном порядке. В углу стоит крошечное плетеное кресло, но его почти не видно из-за большого потертого знамени, прислоненного к стене. Ткань аккуратно обмотана вокруг древка, но просматривается часть рисунка на красном фоне.

Я не сразу замечаю хозяина этого кабинета. Он словно теряется, оставаясь в то же время самим собой. Мгновение после я удивляюсь собственной слепоте.

Глава оказывается вовсе не таким пугающим, не таким… величественным, что ли. В общем, в корне отличается от моего представления о возможном лидере подобного места. Но черты аристократизма просматриваются даже сквозь некую небрежность, присутствующую в его облике. Сильные руки, пронзительный взгляд, гордая осанка: все в нем демонстрирует уверенность.

- Присаживайтесь, - заполнил тишину, нарушаемую треском огня в камине, негромкий глубокий голос. – Можно сказать, что я рад вас видеть.

Мы, не смея противиться, усаживаемся в кресло у журнального столика, прижавшись друг к другу, благо, места достаточно. Он смотрит на меня, задерживает взор на М., и во взгляде его мелькнуло нечто, похожее на теплоту. Глаза у Главы странные: зрачки разного размера – левый расширен настолько, что почти не видно радужки, правый же напротив, сужен так, что практически незаметен на фоне льдисто-голубого цвета.

- Буду краток - фразу “Добро пожаловать” вы обе уже слышали из уст жителей Цальсвейна. Перейдем к делу. Меня зовут Винсент из рода Златолист. Как зовут вас?

“Вы обе”?.. М. бродила по Цальсвейну? Почему она не рассказала мне? Что она скрывает?

- Марина.

- Катерина.

Мы выпаливаем это почти одновременно, подавшись вперед. После я, устыдившись этого порыва, опускаю голову и вжимаюсь в спинку кресла. Подруга же сидит прямо, нервно вцепившись в собственные колени побелевшими пальцами и сверля взглядом дощатый пол. Конечно, мы не знаем, как говорить с лидерами. Тем более, с лидерами из других миров.

- Приятно познакомиться, - серьезно кивнул он, хотя в лице не изменился. От наших имен ему ни холодно, ни жарко, как ни крути. – Я проясню цель вашего пребывания тут и планы на ближайшее будущее. Вам придется оставаться с нами до тех пор, пока вашим жизням не перестанет угрожать Легион. Это военная организация, созданная властью этих земель. Они препятствуют нам и вы – их цель.

- Но почему!? – я потерянно сжимаю ладони в кулаки. – Откуда они о нас вообще знают!?

- Трудно сказать. Пока о том, как вы попали сюда, только они и могут поведать. Потому как вы - единственные Гости, оказавшиеся здесь за все время существования Мира. Вы связаны с чем-то очень важным для них. А может, и не вы. Может, вы обе всего лишь жертвы. В любом случае, я намерен оставить вас обеих под строгим присмотром, пока не завершится война.

- Но… Это же очень долго! Как же наши родители? – Марина отчаянно вцепилась в резной подлокотник.

- Родители… Ну да. А что, будет лучше, если Легионеры, явившись за вами двумя, уничтожат ваши семьи так, между делом, чтобы обратно не хотелось?

Мы ошарашенно замерли. Получается, мы спасли своих родителей и прочую родню только тем, что оказались здесь, а не там?

- Легионеры не любят ошибаться. Они уничтожают следы своих ошибок, и им не важно, насколько масштабна будет бойня. В вашем мире не узнают никогда о том, кто все это устроил. Если будете держаться моей стороны, я пообещаю защиту вам и вашим семьям. Вы не являетесь ни героями, ни пророками. Вы просто дети. Которые оказались впутаны в противоречия междумирового масштаба. Вы не должны участвовать в войне, не должны рисковать собой. Просто слушайте меня и делайте, что я говорю. Вреда я вам не причиню, как не причинил никому из Семьи.

- И Вы отправите нас домой, когда все… закончится? – спрашиваю, надеясь на положительный ответ.

- Смотря, кем вы окажетесь в итоге.

Большее, чем я могу оказаться - ничто.

То есть… Мы просто так оказались между двумя грызущимися сторонами, не зная ничего о существовании конкретно этого мира. И теперь нашим родным угрожает опасность, причем от какого-то таинственного врага, способного преодолеть расстояние между двумя вселенными. Внезапно появляется добрый мудрый полководец, готовый защитить нас просто за то, чтобы мы отсиделись за его спиной в крепости.

- Извините, - слышу собственный тихий голос, будто со стороны. – Я Вам не верю. Слишком складно.

- Это твое право, - он кивнул. – Но остаться придется. Если, конечно, вам есть, кого терять в случае правдивости моих слов. А сейчас вы можете идти. Если мне будет необходимо сказать что-то, я либо передам это с Кеем, либо приглашу вас через него.

Я тяжело встаю. Ослабшие ноги, как ватные, подгибаются при движении. Каждый шаг дается с трудом, словно к ступням привязаны внушительные булыжники.

- Катя, что с тобой? – слышу до смерти перепуганный голосок Марины будто издалека. Цепляюсь за спинку кресла, голова кружится настолько сильно, что мне кажется, пол подо мной качается, как в поезде. А потом меня подхватывают чьи-то руки, и совсем рядом раздается отчетливый негромкий приказ: - Позови Кея. Он за дверью. Скажи, чтобы привел целителя.

Дальше я его не слышала, чувствуя, что мне дурнеет то ли от духоты, то ли от немыслимой правды, враз обрушившейся на мою голову.

***

Когда я открываю глаза, осознание, что я очнулась, появляется далеко не сразу. Я тупо созерцаю потолок, ощущая себя ничтожно слабой и маленькой.

- Винсент, дурной ты мальчишка! Разве можно так пугать! Это же дитё совсем! – похоже, кто-то громко выговаривает Главе все, что о нем думает.

Осторожно шевелю рукой, чувствуя, что постепенно начинаю видеть, слышать и осязать лучше, нежели минуту назад. Чуть поворачиваю голову и замечаю у окна Винсента и его собеседника, глубокого старика в длинной темной мантии, который сердито ругает Главу, отчитывая, как родители отчитывают своих детей. Но стоит мне только попытаться перевернуться на бок, как его внимание тут же переключается на меня. Похоже, что Лидер вздохнул с облегчением, когда его начали прогонять.

Осторожно шевелю рукой, чувствуя, что постепенно начинаю видеть, слышать и осязать лучше, нежели минуту назад. Чуть поворачиваю голову и замечаю у окна Винсента и его собеседника, глубокого старика в длинной темной мантии, который сердито ругает Главу, отчитывая, как родители отчитывают своих детей. Но стоит мне только попытаться перевернуться на бок, как его внимание тут же переключается на меня. Похоже, что Винсент вздохнул с облегчением, когда его начали прогонять.

- Иди, иди, чего стоишь-то? Тебе тут делать нечего больше. И скажи своему мальчишке, чтобы больше не смел таскать у меня обезболивающую микстуру. Коли болит, так пусть ко мне идет, а не занимается самолечением. Ишь, что удумал! – старик гневно скрестил руки на груди, а после развернулся ко мне. – Ну что, голуба моя, очнулась? –ласково спрашивает он. – Перенервничала, довел тебя этот изверг окаянный! – на пороге споткнулся Винсент, но ему удалось умело замаскировать свою оплошность, сделав вид, что дверную ручку заклинило. А лекарь продолжал, не обращая на него ровно никакого внимания.

– Ты не волнуйся так, они не со зла ведь. А если и начнут творить что, так ты ко мне сразу. Уж я-то на них управу найду!

Мне стало смешно, причем настолько, что нервный хохот так и рвется наружу, а я не могу с ним бороться. Надо же, как их этот дедушка построил! Даже грозного Главу. Ай да молодец, старик!

- Я Нестор, а как тебя звать, я знаю, можешь не говорить. Сейчас чайку попьешь, составишь мне компанию, а то скучно мне живется тут. Никто не заходит, заразы этакие! А там и в комнату пойдешь, отлежишься, коли захочешь!

- Спасибо Вам! – от души благодарю я этого доброго человека. Он, лукаво сверкнув глазами, кивнул.

- Ты не беспокойся. Винсенту-то как бы все да преувеличивать А смысла в этом нет, только настроение всем портит. Не бойся, девочка. Чего бы тебе он не наговорил, все ровно в два раза меньше будет! – он суетится, наливая ароматный чай в фарфоровые чашки с цветами.

- А можно вопрос? – я уже чувствую, что могу прямо сидеть, поэтому спускаю ноги с кровати. – О ком вы говорили? Кто таскает у Вас лекарства? Нет, это, не мое дело, но…

- Жутко интересно, да? – он протягивает мне чашку. Его глаза смеются. – Волчонок и таскает, кто ж еще. Мало того, что лечиться он у меня пытается, сидя на противоположном конце комнаты, так еще и не приходит, когда надо бы!

- Как это – на другом конце комнаты? – чай оказывается очень вкусным, горячим, а главное, придает сил.

- Так это, - вздыхает Нестор. – Не от хорошей жизни они здесь, скажу я тебе. Впрочем, и Легионы-то не от хорошей жизни. Все несчастны. А этому больше всех досталось. Не могу сказать тебе все, не моя это тайна. Но с той самой поры, как он, Волчонок, здесь, он не терпит ничьих прикосновений. Ни моих, ни Винсента, хотя ему-то верит больше всех, как отцу родному. Ты пей, пей, а то остынет!

Я делаю еще глоток. Да, теперь я понимаю. Они смотрели на меня со злостью не потому, что я сделала что-то очень плохое лично им, нет. Просто… У них был только Глава. И тот переключился на нас с Мариной. Им одиноко. И я не имею ни малейшего права их осуждать. Ни единым словом.

- Я… Даже не знаю, как вас благодарить, - ставлю пустую чашку на тумбу рядом с кроватью.

- А не надо никак, - он покачал головой. – Мне и простого спасибо хватит. А остальное… Остальное придет само. Добро ли, зло совершу – все меня найдет. И все вернется.

Я встаю и, чуть покачиваясь, бреду в сторону дверей, чувствуя на себе задумчивый взгляд Нестора. Голова кружится, но не очень сильно. По крайней мере, я в силах спуститься по лестнице и найти свою комнату.

***

Психика любого человека уникальна. Ощущения, возникающие в данный момент, неповторимы в собственных оттенках.

Что чувствует тот, кого вырвали из родного дома, как вырывают цветок с корнем из земли? Может быть, страх, может, грусть, а может, даже и свободу. Все существа разные, с присущими им недостатками и достоинствами. Потому нельзя точно понять, что на душе Игрока, одинокого, как небеса, в целом мире.

Тонкая рука переставляет оловянную фигуру по крупным клеткам, ровно на шаг вперед. Игра, аналогичная человеческим шахматам. Огонь бликами танцует на тусклом тяжелом камне перстня, лежащего рядом с развернутым полем. Обладатель его не любит украшения. Они кажутся тяжелыми для него, тянущими вниз руки. Руки, привыкшие к оружию больше, чем к перу. В синих глазах с разной величины зрачками пляшут золотистые отблески, отражаясь на радужке искрами.

Стратегия, сложная для непривыкшего ума, выстраивается перед этим Древним. Солдаты, все разные, каждый на своем месте, создают ощущение хаотичности.

Но лишь на первый взгляд. Бывалый воин знает о способностях своих учеников, умеет использовать любую мелочь на благо победы. Которая, как он надеется, свершится скоро. Потому что в руках его сосредоточены главные козыри. За исключением одного. Не самого важного, но весомого.

В дверь постучали, нарушая блаженную тишину. На пороге возник один из тех самых козырей. В красноватом тусклом свете он кажется порождением пламени, идеально вливаясь в алую гамму комнаты. Безукоризненно аккуратный, с зачесанными назад волосами, он становится еще одним точным штрихом нерушимого порядка этого уголка.

Глава любит чистоту. Но забывает проветривать. Обладателям выдающихся навыков иногда, наверное, разрешается быть рассеянными.

Мужчина в плетеном кресле даже не поворачивает головы в сторону прошедшего дракона. Тот отдергивает шторы, открывая окно. Свежий ветер врывается в помещение, а полуденное солнце заполняет его живым светом, ярким и чистым, прогоняя духоту.

- Ваши фигуры выстроены, как при битве за Дворец Единства?

Глава качает отрицательно головой.

- Это просто положение, удобное для раскрытия этих солдат. Каждый из них должен находиться в своей стихии, что позволит продемонстрировать навыки на полную. Посмотри, - воин легонько качнул одну из фигур. - Если это - Маовеллес, то ей проще атаковать в лесу, где вокруг для нее все - сплошное преимущество.

Кей (а это был именно он) задумчиво кивает. А потом медленно, словно подбирая слова, спрашивает:

- А куда можно поставить Игрока?

Глава долго смотрит на фигуры. Настолько долго, что Кею кажется, о его вопросе забыли, и ответа на него не последует. Однако мужчина, чуть сощурившись, все так же не глядя на него, заговорил:

- Не думаю, что моя схема подходит для Игрока. Если это и правда та девочка, то бесполезно и даже опасно давать ей в руки оружие. Ей ни к чему сражаться сейчас. Люди... Они беспомощны, слабы и беззащитны. Одним лишь движением можно сломать их тела. - Глава глухо вздыхает, словно вспомнив что-то печальное, а потом продолжает. - Вот ты дракон. Что ты можешь сказать по первому впечатлению? Я знаю, что внимательности тебе не занимать, ты наблюдатель.

Кей чуть нахмурился. Он не ожидал такого вопроса, потому как был уверен, что за те минуты его разговора с потенциальным Игроком узнать достаточно точной информации нельзя.

- Я могу сказать только одно. Возможно, она приняла наше появление, как должное. Или очень хорошо владеет собой. Она выглядела удивленной, но я не заметил какого-то особо сильного чувства.

Его собеседник хмыкнул, уголки его губ чуть приподнялись, обозначая слабую улыбку.

- Игрок изначально отличается от остальных. Потому что он чувствует свое предназначение и следует ему бессознательно, - предводитель медленно встает, оказываясь ненамного ниже самого Кея.

- Проверь Каралелелос Ламбэй. Эта долина нужна нам в качестве источника ценных растений. Выясни, возможно ли попасть туда свободно. Не думаю, что рационально терять людей сейчас. Если тебе нужна помощь, возьми Маовеллес с собой. Я отправляюсь на встречу. Ни к чему заставлять столь важную персону ждать, - он неторопливо выходит, оставляя застывшего дракона стоять возле столика с расставленными фигурами бойцов. Кей хмурится. Он ни слова не проронил про Лес и теперь сомневался в верности подобного решения. Дракон мельком глянул на доску. Резная миниатюрная копия башенки опрокинута. И обозначает она Легион.

***

Четвертый день пребывания в чужом мире. Разговор с Винсентом оставил неприятный осадок, на душе противно скребутся кошки. Я ясно осознала, что все теперь во власти решения Винсента или кого-то, равного ему по статусу. Моя судьба никогда и не зависела от меня, что бы я ни говорила. Завидую я тем, кто решителен и имеет право жить так, как хочется. Я не в силах противиться течению, будучи слабым звеном любой цепи. Я думаю, никто бы не заметил, если бы я исчезла. Отовсюду разом. Навсегда. А дома... Когда я была там, я практически не думала о своем будущем. Мне казалось, что вся моя жизнь еще впереди и что думать о работе, о профессии, о том, кем я хочу стать, делать что-то ради этого, рано. Однажды мне сказали, что у меня есть талант к одному из предметов, и я, подчинившись, безразлично согласилась учиться, ни на минуту не задумываясь, буду ли я любить то, чем занимаюсь. Главное - не разочаровать других, да? И сейчас, оказавшись не по своей воле и, наверное, совершенно случайно, в Цальсвейне, я вновь вынуждена признать, что на этот раз вместо строгих родственников рядом не менее строгий Винсент, внезапно решивший за меня, что я должна быть тут и прятаться от целого Мира вокруг. Собственная слабость обидна до слез, до дрожи в руках, но я снова не могу противиться.

Вчера М., прекрасно понимая меня, ничего не сказала, когда я молча прошла в свою комнату, даже не попрощавшись. Закрыв за собой дверь поплотнее, я безвольно упала на покрывало, уткнувшись в подушку. Было тоскливо и противно, словно водой окатили. Беседа с Нестором оказалась чем-то вроде одной ложки меда в бочке дегтя. Зародившийся было оптимизм иссяк окончательно, но плакать не хотелось. Было попросту все равно. А может быть, я осознавала, что буду выглядеть еще более жалко, если заплачу.

В дверь галантно постучали. Я нехотя приподнимаюсь на локтях, хмуро сверля ее взглядом из-под занавесивших лицо прядей. Но стук не прекращается, наоборот, становится настойчивее. Пришлось встать и открыть, готовясь прогнать назойливого гостя. Но, как видно, судьба окончательно повернулась ко мне задом в этот день, потому что на пороге стоит тот, кого я прогнать ну никак не могу. Это было бы попросту невежливо.

- Что Вам нужно? – мрачно спрашиваю я Кея, глядя на него снизу вверх.

- Я могу войти? – спокойно интересуется он, подпирая косяк, чтобы я, в случае чего, не захлопнула дверь прямо перед его носом. - На сегодняшний вечер у Главы запланированы переговоры. От вас не требуется ничего. Просто не показывайтесь ни на этаже, ни, тем более, наверху. Я уже предупредил Вашего друга, и надеюсь на ваше общее понимание.

Я краем уха слушаю, пропуская мимо половину слов. Конечно, он видит это, потому и хмурится, как будто я умудрилась за короткую минуту нашего диалога довести его до головной боли.

- Глава попросил меня запереть Вас. Но я думаю, что мы вполне можем договориться на этот счет, верно ведь? – он строго глянул мне в глаза, выискивая хоть какую-нибудь каплю понимания происходящего.

- Конечно… - рассеянно откликнулась я, думая о совершенно другом. – Нет проблем. Все будет, как надо. Как скажете. Да, будет выполнено...

- Вот и хорошо, - Кей перебил меня на половине моих синонимичных предложений.

Дверь тихо закрылась за ним, а я устало опустилась прямо на теплый пол, чувствуя неприятный сквознячок.

- А что я… Я, может быть, тоже не глупое чучело? Не безвольная кукла... Я тоже должна хоть что-то изменить... – бормочу я вполголоса, чувствуя, что вот-вот приму решение, о котором, скорее всего, пожалею, но буду вспоминать о мгновениях, отведенных на его исполнение, с превеликим удовольствием.

В конце-концов, Винсент дал понять, что сейчас обстоятельства складываются вокруг нас с М., как сложный паззл, в котором не хватало все это время двух деталей. Может, они будут решать мою... нашу судьбу? Что делать с моей... нашими жизнями? Это значит, что я должна хотя бы краем глаза увидеть их, услышать часть их беседы. Хватит с меня послушания, в конце-концов.

Перво-наперво нужно предупредить М., чтобы она и носа не казала из комнаты. Не стоит ее подставлять. Если накажут, то только меня одну. И я буду точно уверена, что заслужила любой гнев в свой адрес. А ее пусть не трогают.

Я торопливо выхожу в коридор и стучусь к подруге. Она открывает сразу же, как будто только того и ждала.

- С тобой все хорошо? Я видела, что тебе было грустно, но не стала мешать! - на одном дыхании выпаливает М., торопливо пропуская меня внутрь.

- Мешать грустить?.. - теряюсь. - Ладно не об этом сейчас речь. К тебе заходил Кей? – перебиваю ее на полуслове. Она, по-детски надувшись, немного обиженно отвечает:

- Заходил. Говорил не показываться до вечера. А что?

- Вот и не выходи. Я хочу слазить и посмотреть. Одним глазком, ненадолго.

Она смотрит на меня, как на героя. Окончательно свихнувшегося героя. Которому надоело жить и он решился на оригинальный способ убиться.

- Ты в курсе, что их лучше не злить? – она ласково улыбнулась, изображая доброго психиатра.

- Они меня не заметят, - твердо обещаю я, не глядя ей в глаза.

- Они заметят. Они воины, а ты не обучена ничему... ну, из их штучек.

- Просто я должна попытаться.

- Да кто тебе сказал!? - ее возмущение было невероятно ярким и искренним.

- Я сама.

М. замерла. Как будто я сказала то, что она совершенно не ожидала услышать.

- Ну... Ладно. Это твое решение, - она делает шаг назад. – Иди, если хочешь. Но не говори, что я тебе не предупреждала.

Я понимаю, что обидела ее, не желая ни на миг прислушаться, но мне совершенно не до того. Время позднее, а значит, совсем скоро придет тот, о ком говорил Кей. Я быстро выхожу в коридор, а там уже на цыпочках крадусь к лестнице и ползу по ступенькам, медленно, осторожно, боясь, что, как бывает в таких случаях, сорвется нога или рука, и я буду услышана. Но, выбравшись наружу и встав в полный рост, понимаю, что просчиталась. Меня раскрыли еще задолго до того, как я решила схитрить.

Я понимаю, что обидела ее, не желая ни на миг прислушаться, но мне совершенно не до того. Время позднее, а значит, совсем скоро придет тот, о ком говорил Кей. Я быстро выхожу в коридор, а там уже на цыпочках крадусь к лестнице и ползу по ступенькам, медленно, осторожно, боясь, что, как бывает в таких случаях, сорвется нога или рука, и я буду услышана. Но, выбравшись наружу и встав в полный рост, понимаю, что просчиталась. Меня раскрыли еще задолго до того, как я решила схитрить.

На верхней ступеньке, ведущей на второй этаж, стоит невысокая женщина с гордой осанкой. Она негромко говорит с Главой на красивом языке, непонятном, но мелодичном и переливчатом. Винсент молчит, холодно глядя на нее. Она тихо смеется. А после, подумав мгновение, вдруг стремительным шагом, почти бегом, спускается птицей вниз и оказывается возле меня. Это происходит столь быстро, буквально за долю секунды, что я не успеваю отреагировать. Сердце часто забилось, как будто после долгого бега, ладони судорожно сжались на тонкой терновой ветви перил. Женщина низко склонилась, пряди ее волнистых волос коснулись пола, и я испуганно уставилась на нее. Порывистая, она видится полной противоположностью Главы. Она уже сейчас на поле боя. Каждое ее движение не угрожающее, просто очень торопливое и полное силы. Внимательные серые глаза с вертикальными зрачками видят меня насквозь, и от это не по себе. Как будто лишь с одного взгляда она прочитала меня всю. На ее губах играет насмешливая улыбка, отражающаяся в серебре радужки.

- Так вот, кого ты прятал от меня. Вернее, ты прятал меня от нее. В гостевой комнате, рядом с кабинетом, - она намеренно говорит на языке, который я понимаю. Говорит с сильным резким акцентом, но вполне различимо даже для непривычного уха. Сначала с Главой, насмешливо и резко в своем обращении на “ты”, а потом и со мной: - Ну здравствуй, птичка. Вот и свиделись. А сердце-то как бьется, только послушайте! Нет, не обижу я тебя, не бойся. Еще встретимся!

А потом, усмехнувшись, развернулась и поклонилась Главе. Не в пояс, а так, просто кивок головой, выражение уважения, как равному по силе. И спокойно, как будто и не случилось ничего, пошла к выходу. Она чувствует себя наравне с хозяином этого места. Как будто и не чужая вовсе. Как будто и не враг.

И я, словно очнувшись от какого-то странного наваждения, пячусь. Но не успеваю сбежать окончательно, хоть и надеюсь. Это бесполезно. Я ловлю взгляд Главы, направленный на меня. Ледяной, яростный взгляд. Но... Злится он не на меня. Струсив, я со всех ног мчусь к себе и захлопываю дверь, навалившись на нее всем телом и пытаясь отдышаться. В замке громко щелкнул ключ. Этот звук напугал меня, но мне удалось быстро успокоиться и с бешено бьющимся сердцем дернуть за ручку.

Меня все-таки заперли.

***

Лес окружает меня непроходимой стеной, кутает в одеяло хвои и листьев, укладывает бережно, словно дитя свое, на перину теплой, прогретой лучами солнца и небесным сиянием земли. Это сон, но он является частицей реальности столь яркой, что не верить - кощунство. Вновь я чувствую, что все так, как задумано задолго до меня, задолго до всего.

Деревья уходят вверх могучими кряжистыми стволами, поддерживая небосвод узловатыми пальцами, и я кажусь себе такой крошечной у их подножий, словно мышонок, впервые выбравшийся из норки и увидевший мир. Чувствую на щеках слезы, впервые так отчетливо и реалистично, а сил поднять руку, размазывая ладонью горячие капли по лицу, нет.

Я лежу в корнях дуба, свернувшись калачиком и обхватив колени, чувствую бешеное биение сердца, вмиг сошедшего с ума, и понимаю, что больше я отсюда не уйду – единственное безраздельное желание живет во мне, царапая изнутри ребра и отдаваясь тяжестью во всем теле. Под моей щекой сухая листва, пахнущая осенью, землей и солнцем, листья крошатся, путаясь в волосах и забираясь за ворот рубашки. Ветер касается кожи невесомой прохладной ладонью, гладит, а после вновь взмывает ввысь, срывая сухие желуди с веток и бросая их вниз широким каскадом. Я вскрикиваю от неожиданности и вскидываю руку, но они, словно пустые скорлупки, опадают вокруг, и ни единых из них не задевает меня. Сонливость пропадает, и я сажусь, прислоняясь спиной к шершавой, теплой коре, и ощущаю, как где-то там, глубоко под ведущими счет годам кольцами, бьется медленно тяжелое, живое сердце, и ритм его ударов проникает под землю и в небо, в воду, текущую глубоко, и в меня, сидящую так близко. Я задираю голову и щурюсь на холодное солнце, лучи которого древним золотом растекаются по белоснежным гладким березам, замершим вдалеке в полусне.

Это сон, я знаю, даже не спрашивая. Даже с закрытыми глазами я не перестану видеть Лес, веки мои прозрачны и легки, как кружащие в воздухе самолетики клена.

Лес слышит меня, мягко откликаясь птичьими голосами на прикосновения и успокаивая объятиями, невидимыми и едва ощутимыми.

- Кто ты? - я не слышу собственных слов, но Лес меня понимает, а большего и не нужно.

«Не бойся меня,» - отвечает стозвоном родников, поскрипыванием веток в вышине и отдаленными шорохами. И ни слова больше, словно я резко потеряла слух. Умолк щебет, шелест, ветер свернулся клубком у меня на коленях.

«Проснись!»

***

Как ужаленная, я подскакиваю на разобранной и смятой постели. Но тяжесть в ногах не делась никуда, словно ветер из сна перебрался в реальность и не спешит отпускать меня. Не привыкшие к темноте глаза с трудом распознают фигуру женщины, сидящей поверх покрывала.

Я тихо вскрикиваю, дернувшись, но она даже ухом не ведет – знает, что я уже здесь, а не в Лесу, просто не спешит заговорить. Ее взгляд изучающе скользит по мне, и ночь совершенно не мешает гостье видеть мельчайшие детали. Нечеловеческие серебряные глаза слабо фосфоресцируют в полумраке, я чувствую их парализующую силу, в немом страхе уставившись на нее.

- Ты слышишь Лес, - она не спрашивает, она утверждает, и кровь стынет в жилах от ее тона. – Ты слышишь его и понимаешь.

- Кто вы? – в панике спрашиваю, чувствуя себя полной дурой. Словно есть в этом мире что-то, чего только я одна и не знаю, а для остальных оно – прописная истина. Все твердят мне про Лес, но что дурного во снах?

- А ты как думаешь? – губы изогнуты в полуулыбке, но глаза остаются ледяными, не выражая ничего. – Ты же знаешь отлично, но вот что делать с этим знанием – понятия не имеешь. И в молчании своем неправа.

Я, не проронив ни слова, продолжаю напряженно всматриваться в ее лицо. Температура в комнате падает еще на несколько градусов, и я зябко ежусь и кутаюсь в покрывало. Она права. Я боюсь давать ответ.

- Вы приходили в Цальсвейн. Несколько дней назад. Я помню Вас. Я Вас никогда не забуду, - наконец тихо выдавила я.

- Приятно производить благоприятное впечатление на юные умы, - ее взгляд чуть теплеет. – Но я здесь не про лесть.

Воительница поднимается стремительно, и приятная тяжесть в ногах пропадает. Я вздрагиваю, отвыкнув от легкой пустоты. Щеки горят – я и не думала льстить.

- Ты слышишь Лес, - снова настойчиво говорит она. – Лес поселился в твоих снах – я права?

Шаг у нее тяжелый, но бесшумный – коварный, сильный хищник, прекрасно осознающий свое превосходство перед загнанной в угол жертвой. Я медленно киваю – что скрывать, ведь только что я вынырнула из своего сновидения, реалистичного до последнего касания – до сих пор мне вместо комнаты и живой, тускло-зеленой лиственной стены видится причудливый узор ветвей далеко-далеко, слышится близкий скрип сверчков и чувствуется мягкая хвоя под налитой свинцом ладонью.

- Лес – это живое существо со своими мечтами и желаниями. Он – старейшина всего сущего – голос ее меняется, теперь в нем отчетливо слышатся иные нотки - почтение и преклонение перед чем-то большим, чем она сама. – И до сих пор у него не было любимчиков.

Воцаряется молчание. Ни шороха не слышно, лишь собственное дыхание, словно чужое, теплое и прерывистое.

- Ты не обладаешь ничем, не имеешь ни единого важного нам качества – можно не быть великим Чтецом Душ, чтобы это понять, - роняет воительница, и теперь в ее тоне слышится эхо презрения. – Почему ты нужна ему?

Даже не «зачем», а «почему».

- Разве нужна? – спрашиваю с надеждой. На что – сама не знаю. Какая-то часть меня хочет немедленно отказаться от любых убеждений, забиться в угол и больше не подавать признаков жизни, но другая, темнее и неизведаннее, глаголит бросить все и сорваться а неизвестность, туда, где мерно отбивающее ритм сердце даст забыться и стать мгновением его перестука.

- Мой союз с Лесом длится два года. Я не в силах объяснить многих происходящих там явлений, однако ни одна из летописей о Лесе не освещает тему его интереса к смертным, – тусклый отблеск дремлющего светляка высветил узкий белесый шрам, пересекающий ее левый глаз, щеку и расчерчивающий лоб надвое. – Знаю одно – он тебя не оставит.

- Он будет сниться мне всегда? – упавшим голосом спрашиваю я.

- Ты будешь чувствовать на своей шкуре его зов, он будет мерещиться тебе повсюду, маячить в тенях и видеться в отражениях глаз любого, с кем ты заговоришь, - странное удовлетворение звучит в ее словах. – Прелесть.

Я спускаю ноги с дивана, босыми ступнями касаясь пола и невидяще глядя на них.

- Ему грустно?

Она снова усмехается, но смотрит так, словно одобряет.

- Ему одиноко. Он слишком долго существовал сам по себе. Так давно, что его начали бояться.

Я встаю, медленно разгибаясь и разминая затекшие конечности. Вокруг нас лишь сонные светильники. Вся комната погружена во мрак, но больше всего ему нравятся углы – он собирается там, обвивая стены хвостом из темноты.

- Что я должна сделать?

- Неверный вопрос. Что ты хочешь сделать? Выбор всегда только за тобой. Как и твоя жизнь.

Вот и все. Меня приперли к стенке и заставили наконец решить собственную судьбу.

- Я не могу бросить подругу.

Она, коротко хмыкнув, поднимается и делает шаг ко мне.

- И не надо. Мне нужны вы обе.

Ей - обе, а Лесу - только я?..

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох. А после медленно, но твердо пожимаю протянутую мне руку.

Часть 1: Третья звезда второго звездного десятка: Воробьи и соколы.

31099 год.

"Падение Шинеро".

Историки обожают звучные имена, складно смотрящиеся на страницах учебников. Чертовы лицемеры бесстрастно расскажут в будущем об этой трагедии, сухо, оперируя только фактами и обозначив потери бездушными цифрами. Со временем значение этой битвы сотрется, уничтожится, рассыплется в песок, как и тела ее павших участников.

Глина под солдатскими сапогами алая, как кровь. Быть может, сражение за столицу окрасило ее в новый цвет. Даже слезам не под силу оказалось смыть въевшийся в живую землю багрянец. Чужая боль разъедает Багиру изнутри, подобно хвойному яду сочится золотом из открытой раны.

В том, что зеленая равнина тысячи ручьев и перелесков, раскинувшаяся перед ней и давшая многие тысячелетия назад укрытие городу, теперь стала руинами, виновата самая любящая из ее дочерей.

Битва должна была пройти иначе и стать решающей во всей Мятежной войне. Женщина лично чертила уверенной рукой линии обороны на карте, показывая командирам их позиции. Лично приказала эвакуировать население в подземелья Йорн'Хон'Саксилля, тянущиеся узкими ходами под поля Шинеро. Никто не знал, чего ожидать от мятежников - Златолист непредсказуем, опытен и умен. Опаснейший враг. Предполагал ли он? Вряд ли. Никто не знал. Не мог предугадать.

Когда кровь воителей и воительниц затопила Шинеро, реками стекая с разящих мечей, земля дрогнула, не в силах терпеть подобное надругательство над самой природой. Дрогнула и обрушилась бедой на головы Древних. Под дикие крики, ржание, гром и плач, подземелья, прятавшие в своих недрах неспособных выйти на бой, рухнули, погребли все живое. Часть стены гетто пала, но до Платиновых Врат разрушения не добрались, остановившись на подступах к человеческой ратуше.

Сражение закончилось вничью. Обе стороны пали. Командиры обыграли сами себя.

Когда твоя тактика - лишь отметка на карте - она не значит ничего. Как только дело доходит до живых существ, нужно быть всегда готовым к импровизации прямо посреди хаоса. В конце концов, всадники - не шахматные фигуры. Ты не можешь держать все поле одновременно в своих руках, не можешь милостиво ждать ответного хода - в идеале его не последует.

Багира медленно идет между каменных обломков, вгрызшихся в землю. Ее ноги проваливаются в мягкое месиво по щиколотки, но дела воительнице до этого нет. Она высматривает тела, не надеясь найти выживших — это попросту глупо. Вчера утром, на рассвете после страшной ночи, солдаты сложили несколько курганов, чтобы трупы не начинали разлагаться и гнить. Их сжигали и отдавали последние почести, многие плакали. Все, кто оказался в подземельях под Шинеро, погибли. Воевавшие сверху уцелели. Их мало. Но будет, кому помнить.

Женщина выделяется четкой фигуркой на фоне светлого неба с умиротворенно проплывающими облаками и чернотой на далеком горизонте. Голова ее опущена. На лице - ни одной эмоции. Они недопустимы. Командир должен сохранять разум в то время, как его теряют другие.

Там, где провалилась стена, практически не пройти, но Древняя достаточно ловка, чтобы легко взобраться по осколкам колонн и оказаться на вершине, откуда хорошо просматриваются руины. С каменной глыбы открывается вид на гетто, теперь эта его часть пустует. Наверное, люди до сих пор боятся дальнейшего обвала, и правильно. Следующая стена упадет уже на них. Багира бегло оглядывается, пробираясь через прореху в город. То тут, то там по кладке бегут черной сеткой трещины. В некоторых местах обрушились значительные куски породы, наружу пробиты крупные бреши.

Вдалеке ударил гром. Женщина хмуро глянула вверх, прикинув, сколько у нее остается времени до ливня. Совсем недолго.

Спускается ниже, скользя по насыпи и огибает расколовшийся надвое камень. Ветер раскачивает уцелевшую вывеску с надписью «Fatum», зловещую на фоне мертвого дерева с иссохшими ветвями, все еще пытающимися достать до солнца.

Багира устало прикрывает глаза, пытаясь избавиться от невеселых мыслей. Как тактик, она упрямо перебирает у себя в голове потерянные пути минимизации потерь, главным образом среди солдат, чтобы была возможность воспользоваться замешательством врага и снова ударить. Как никто другой, она помнила, как мятежники – грозная в последнее время сила! – бросились резко врассыпную, заслышав грохот и увидев первые разрушения. И как их полководец крикнул что-то неразборчиво, заставляя каждого вновь развернуться, невзирая на опасность, спешиться и броситься к тем, кто нуждался в помощи – к тем, на чьи головы обвалились подземелья. Поздно, конечно. Всегда поздно. И, если бы войска Багиры, оказавшиеся в эпицентре, не пытались отчаянно спастись, она бы направила их в наступление – но упустила шанс. Шанс, когда Златолист был открыт, как никогда, шанс, когда можно было раз и навсегда задушить мятеж и покончить с войной.

Зоркий глаз воительницы выхватил в полумраке чернеющий распахнутый зев прохода под землю – неширокий, взрослый мужчина едва протиснется, но достаточный для того, чтобы невысокая женщина вроде нее сумела туда пробраться.

Пахнет сыростью, землей, изорванной в клочья травой. Темно, и даже падающий через дыру свет нисколько не помогаtn видеть каменный пол. Стены раздроблены несколькими особенно сильными корнями – они вполне могли дотянуться с окраин города. Вернее, их части города – приходилось достаточно часто напоминать себе, что внешний, человеческий круг – тоже Йорн’Хон’Саксилл. Сама Багира помнила времена, когда их земли не были домом quemerte – мертвецам, как звали их Древние. И презирала тот миг, когда стали.

Тишину, прерываемую только поднимающимся снаружи ветром, внезапно нарушает шорох, и воительница насторожилась. Светлая серебряная радужка глаз слабо фосфоресцирует в полумраке. Движение повторилось – не принадлежащее дикому зверю, неловкое.

«Чертовы ублюдки! Они нашли не всех выживших!» - в невозмутимом прежде взгляде мелькнула тень гнева, не сулящая ничего хорошего поисковым отрядам солдат. Багира опускается на колени, практически на ощупь пробираясь вперед и проводя перед собой рукой – Древние видели в темноте лучше иных, но смешавшаяся в жилах воительницы кровь значительно ослабила преимущества расы.

Ладонь натыкается на мягкую ткань, и сверток отзывается на прикосновение звуком, который не перепутать ни с чем – тихим плачем, становящимся все громче и громче.

Женщина поморщилась и, ухватившись за покрывало, придвинула сверток к себе, проволочив по земле. А потом, медленно поднявшись, склонилась, подбирая его и вынося на свет из промозглой пещеры. Ветер порывом растрепал темные волосы, выбившиеся из узла на затылке, и Багира раздраженно сдувает несколько лезущих в рот прядей – они пропахли дымом, как им вся она. Насквозь, так, что отмоешься нескоро. Наконец, прислонившись спиной к одной из колонн, упирающихся теперь уже в голое небо, она убрала лоскут покрывала, прикрывающий лицо неожиданной находки. Ледяные серые глаза встретились с яркими, зелеными, как трава, напуганными и полными недавних слез – оказавшись на руках, ребенок притих. Наверное, мать часто брала его так, успокаивая. Погибшая мать. Надо найти ее тело – оно осталось там, под обвалом. Скорее всего, в эту дыру даже никто и не пытался залезть. Сколько еще подобных брешей оставили доблестные солдаты Королевы? Багира оглянулась на проход – лезть туда самостоятельно во второй раз она не горит желанием, ребенка на поверхности не оставить, а таскать его следом – не то развлечение, за которым хочется провести остаток дня. Непонятно, насколько цело и невредимо это пищащее существо у нее на руках.

Первые капли дождя темными разводами и кляксами расцвели на камне.

Судьбе присуще чувство юмора – кто мог бы подумать, что из ушедших под землю стариков, женщин, детей, из всех конников и пеших, сражающихся на поверхности, самым удачливым окажется младенец, даже не осознающий благосклонности к нему Мира? Что спасло его – последний рывок матери или чистая случайность? Багира твердо решила, что прикажет разобрать завал - этот и множество других. Дитя обладает всеми чертами чистокровного Древнего, значит – принадлежит к какому-то роду, возможно – исчезнувшему после падения Шинеро.

Удивительная сволочь, эта леди Судьба.

***

Цальсвейн дремлет, устроившись на окраине Леса неприступной башней сияющего стекла. Лунный свет отражается на поверхностях, превращая теплые тона в холодные. Звезды смотрят с поднебесья ледяными пронзительными глазами, их так много, будто кто-то изрешетил черный бархат ночи в стремлении осветить каждый склонившийся к земле спящий цветок.

Неужто и в самом деле мы будем столь легко упущены? Ведь не может статься, чтобы Винсента оказалось так просто обмануть, лишь пробравшись ночью мимо Кея и Семьи. Глава дал понять - пока мы нужны ему, он не отдаст нас.

На мой вопрос, заданный напрямую, женщина, назвавшаяся Багирой, с откровенной издевкой говорит:

- Есть такие события, при свершении которых обязательно должен присутствовать лидер балагана. Зная это, единственное, что останется - спровоцировать такие события.

Вот почему он так злился.

- А что будет, если лидер откажется приходить, сославшись на более важные дела? - я стараюсь идти за ней след в след, искренне надеясь, что трясущиеся руки не будут замечены в отблесках тусклого света.

- Потеря авторитета - для непосвященных солдат отказ равен бегству, а важнее происходящего здесь и сейчас нет ничего. В крайнем случае его ждет поражение в бою. Но лишь в крайнем. Он же не может допустить ни того, ни другого исхода.

- А Кей?

- Бывает, что одна видимость нетронутого и не оберегаемого более сильным хищником трупа привлекает падальщиков со всех сторон света, - неопределенно отзывается она и дает нам знак укрыться в тени высокого старого тополя.

- Но разве можно оставить без охраны нечто ценное?

- Винсент преувеличил на словах вашу ценность, потому не возгордись собственной важностью… - Багира внимательно прислушивается к нарастающему постепенно шуму на заднем дворе башни.

- Я про Цальсвейн!

- А. Цальсвейн охраняется.

- И… Разве это не проблема?

- Так я же тоже охраняюсь.

Меня уже раздражает ее загадочная улыбка.

***

Недалеко от нашего укрытия противно заскрежетал металл. С печальным звоном на землю падает меч, выбитый из чьей-то руки, я вижу, как он пролетает, описав в воздухе ровную дугу.

- Хорошо дерешься, зараза, - шипит незнакомый низкий голос. – Но это тебя не спасет.

Ответом становится сдавленная ругань. Я узнаю по манере речи Акиру и решаюсь выглянуть из-за плеча Багиры.

На легионере чудная форма – черная с красным и серебром. Лицо полностью закрыто маской. Он заметил нас сразу и, не говоря ни слова, махнул рукой в перчатке.

Буквально в полуметре от тополя в землю вонзается копье с черным древком. Акира, тяжело опираясь на него и утирая рукавом заливающую лицо кровь, с горящими глазами бросается на легионера, но сбоку на него нападает вторая фигура.

Мы переходим на бег.

Внезапно Багира останавливается.

Он стоит посреди тропы, держась за сухое дерево, и сверлит безразличным взглядом нашу спутницу.

- Что, так и будешь смотреть? Даже не нападешь? Где же ваша хваленая гордость? – подает голос легионер, держащийся в отдалении.

Эти двое в масках поразительно быстро двигаются, как ветер.

- Забирайте, - спокойно отвечает Лис. Его голос ровен и уверен.

Лис… Так рвался, всем видом своим демонстрировал желание помочь при первой встрече. Он так просто уйдет? Так запросто, из-за одной только ревности, предаст Винсента?

Парень совершенно равнодушно сошел с дороги, освобождая путь. Меня наполняют смешанные чувства. Трясущуюся, как осиновый лист, М. - тоже. Она выглядит помятой и невыспавшейся, не проронив ни единого слова за весь путь и только ойкая, стоило кому-нибудь или ей самой споткнуться о торчащий из земли корень.

- И все?... – с насмешкой спрашивает второй воин - я помню его голос. Он сражался с Акирой минуты назад. – Может, нам стоило просто прийти и взять, что хотели? T’err Багира так носилась с тактикой, когда все настолько просто.

- Просто хотел убедиться, что их больше нет в Цальсвейне, - Корин, сгорбившись, побрел в сторону башни. – И слава Звездам.

***

Этот Лес не закончится никогда, Цальсвейн сокрыт от взгляда бесконечно высокими тополями и елями, пронзающими вышину пиками собственных вершин. Давно не виден четкий силуэт иглы шпиля, лишенного знамени, уже не бликует луна на сияющей крыше, и на смену тишине и равнодушию приходит шелест ветра, сплетающегося с шорохом едва уловимых напевов, звучащих повсюду. В земле, в воде бегущего и окропляющего ледяными брызгами ноги ручья, под небосводом и среди листвы да хвои - я слышу песнь так явственно, но не внемлю слов. Они сливаются в один протяжный хор, звучащий со всех сторон.

Под сенью Леса светлее, чем за его пределами, и белые призраки берез переплетены с золотом кленов. Он светится изнутри и бережет этот свет, как зеницу ока.

Легионеры не проронили ни слова за весь путь, их шаг не слышен, и, если бы не три тени, маячащие за спиной, можно подумать, будто мы одни несемся сквозь осеннюю ночь. Багира выбирает мрачные тропы, и крики, преследующие нас первые минуты бегства, утихают вдалеке.

- Что это было? - задыхаясь, М. вслепую опирается на широкий, чернеющий книзу ствол.

- Люди, - Багира останавливается рядом. Ее дыхание ничуть не сбилось. - Предполагаю, из Лимвы.

- Лимвы? - удивительно, что я так долго держу эту планку и не сбавляю хода даже когда не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. Так себе из меня спортсмен.

- Западный город-пост, - вместо Багиры отвечает один из легионеров. Он не такой высокий, как второй, и голос его звучит доброжелательно. - Он оказывает поддержку проходящим через него военным и торговцам.

- Идем дальше, - резко оборвала нас Багира. - Иначе наемникам лимвского гетто хватит ума сунуться за нами в Лес.

- И что тогда?

- Тогда у людей будет на повод больше обвинить нас в убийстве невинных.

Мы снова бежим.

***

Мне в голову закрадывается мысль, что бегство продолжится вечно. Мы будем следовать невидимым тропам, а мимо пронесутся черные стволы древних деревьев. Я вижу их вблизи, как мечтала в Цальсвейне. Правда, теперь уже все равно. Голова кружится, и я ощущаю себя потерянной под стопами уснувших великанов, тянущихся даже во сне к небу своими гигантскими скрюченными старческими пальцами.

Но я ошиблась. Мы останавливаемся перед широкими запертыми вратами буквально за мгновение до метаморфозы опустошенности в исступление. Следующую секунду Легионеры переводят дух, и воин повыше, отдышавшись и помолчав, с нескрываемым раздражением говорит:

- Открывай уже. Да ты узнал нас!

А в ответ звучит весело:

- А вы - это точно вы? Вот возьму, и не пущу вас внутрь, во имя вежливости и терпимости Кэроса, – впрочем, в прозвучавшей фразе ни капли злости, только невыразимая словом радость. Бывает такое, человек улыбается просто потому, что хорошо себя чувствует, и все вокруг здоровы и целы. Людей с таким характером слышно за версту, и иногда я думаю, будто к ним, как к мощным магнитам, стягивается все живое. Даже если они не смеются, в их голосе остаются частички прошлого счастья, отражающие любовь к целому миру.

- Помилуй, ты хочешь, чтобы мы тут жить остались? С Кэросом? - второго нашего спутника повергла в вящий ужас одна мысль о совместном перевоспитании товарища. Он закатывает широкий рукав и демонстрирует в темноту левую кисть, изрисованную тонкими линиями татуировки.

Кэрос сердито фыркает, очевидно, сдерживаясь от очередной резкой реплики. После повторяет действия напарника, показывая тыльную сторону ладони невидимому часовому. Раздается приказ, и щелкает высоко над головой рычаг, приводящий в действие механизм.

Сначала медленно раскрываются внешние деревянные створки врат, тяжелые и широкие. Далее медленно ползет вверх железная решетка, потемневшая от времени. Мне страшно идти вперед, но и позади ничего нет. Мы делаем шаг во внутренний двор, взявшись за руки с М., как дети. Парни-легионеры, не сговариваясь, встают по обе стороны от нас.

- И куда их теперь? - Кэрос в нетерпении крутит головой, но понять, куда он смотрит нельзя из-за маски. - T'err куда-то свалила.

Запоздало до меня доходит, что так нелестно он отозвался о Багире. Думаю, пока что мне не под силу понять все тонкости субординации в этих краях. Судя по озадаченному взгляду М., она ровно того же мнения.

- В холл Саксили Дюра, пусть ждут t'err. Найди itel' Ясноглазую, что ли, пусть глянет, пока я провожаю, - отозвался второй.

Я не поняла большую часть его речи, перемежающей слова чужого языка со всеобщим, но страх перед некой женщиной, прозванной Ясноглазой, мгновенно вцепился хваткими ледяными лапками в мое горло.

- Что вы от нас хотите? - зря я это спрашиваю, чует мое сердце, зря.

Сердце не подводит.

- Пытать вас будем, - язвительно отвечает Кэрос, и мне хочется его ударить.

- Я тебя самого пытать буду, еще раз такую глупость сморозишь, - невозмутимо отвечает его товарищ. - Дети напуганы и устали, и ты не делаешь ситуацию проще.

- Потому что это не моя работа, - Кэрос пожимает плечами. - Веди уже свой гребаный трофей, куда вел.

С этими словами он поправляет капюшон, надвинув его до самого носа, и широким шагом направляется к крепостной стене. Оставшийся с нами легионер покачал головой и снял маску. Внешне он, называвший нас секунды назад "детьми", выглядит ненамного старше.

- Пойдемте со мной. Здесь, в Саксили Дюра, вам ничего не грозит.

- Что стало с людьми, которые гнались за нами? - немного напряженно спросила М. - Их убили, да?

- Зачем их убивать? - удивляется парень. - T'err Багира выведет их из Леса безопасной тропой так, что они вернутся туда, откуда пришли. Убивать их слишком хлопотно, и Лес не любит, когда под деревьями много трупов валяется.

- Так это же удобрение, - это именно то, что я была просто обязана сказать, спасибо за внимание.

- Катерина! - возмущенно повернулась ко мне М. Но было уже поздно.

На секунду в зеленоватых глазах нашего собеседника мелькнула растерянность напополам с удивлением, но он мгновенно взял себя в руки и искренне рассмеялся.

- Но не в таком же количестве, - он глянул на меня весело и как будто по-новому. - А ты тот еще прагматик. С чем тебя и поздравляю.

- Была бы от этого польза, - флегматично отзываюсь я. - А прагматизм всегда найдется.

По выразительному взгляду подруги понимаю, что мне желательно заткнуться. Но я не хочу.

- Верный подход к жизни, t'err одобрит, - легионер коротко хмыкнул и махнул нам рукой, призывая следовать за собой вверх по каменным ступеням алой крепости.

***

В холле оказалось просторно и темно. С потолка свисают узкие полотна разноцветных знамен, настолько разных, что, наверное, они носят скорее декоративный, нежели действительно значимый характер. Напротив входа, на противоположном конце зала, темнеет широкая лестница, а над ней, слева и справа, две узких, ведущих в разные крылья. Сбоку у дальней стены втиснулся небольшой разожженный камин с двумя креслами и столиком перед ним и, в остальном, холл оказался пуст. Эхо наших шагов глушит тонкая лента ковровой дорожки, но стоит сойти с нее, как гулкий стук разносится по всему этажу.

- Мы должны будем пройти какой-то тест? - М. старается говорить ровно, но ее эмоции выдают себя.

- Вы должны будете смирно посидеть следующий луч. Вас это затруднит?.. - вздохнул он с видом родителя, объясняющего вроде и истину, но уже поднадоевшую за частотой повторений.

- Да, - с готовностью отозвалась я. - Потому что мы не знаем, что такое луч.

- Это час. Но нам потребуется меньше, - прозвучал новый мелодичный голос от дверей, и мы, уже дошедшие до кресел и устроившиеся в них, подскакиваем вновь, оглядываясь на вошедшую.

Высокая и тонкая женщина со светлыми волосами, одета в подобие формы легионеров, явно вольно интерпретирующее их черные мундиры. Двигается незнакомка легко и плавно, но очевидно, что верить глазам нельзя - скорее всего, перед нами предстала еще одна воительница.

- Здравствуй, Мартин, - она мягко кивнула нашему сопровождающему, и каждая черта, каждая секунда ее движения исполнена тепла и ласки, словно женщина приветствует собственных детей. - Здравствуйте, Катарина и Мари.

- Здравствуйте, - первой демонстрирует вежливость М. Но тут же портит впечатление: - А вы кто?

Но женщину прямой вопрос ничуть не смущает, она только терпеливо поясняет:

- Меня зовут Локсана Т'ар, - она коротким взглядом оценивает наше расположение и добавляет - Сядьте так, чтобы центральное кресло осталось свободным.

Я нехотя перебираюсь на соседнее место. Уходить от М. даже на расстояние, равное паре метров, не хочется. Локсана тем временем устраивается между нами и задает вопрос:

- Как вам Саксили Дюра?

Вежливое поддержание беседы или нечто большее? На всякий случай отвечаю честно:

- Я ничего не успела увидеть.

- Жутковато, - почти одновременно со мной подает голос М. - Красное здание посреди темного леса...

- Как обнаженная мышца на нетронутом теле, - трудно понять поддерживает ее Локсана или просто уже слышала от кого-то подобную метафору.

- Почти, - нехотя кивнула подруга.

- А Цальсвейн? Намного гармоничнее, не так ли?

Куда она клонит вообще?

- Там было как в поле, - признаюсь я. - Поднимаешься на этаж, и стен не видно. Красиво. Но слишком открыто.

- Сначала удивляет и потрясает, а потом передергивает, - Локсана понимающе улыбнулась. - А жители?

- Везде одинаковые, - отрезала М. - Слишком зацикленные на том, что мы люди, а они - нет.

- Может быть, это действительно так, - легионер поднимается со своего места и поворачивается к Мартину, неподвижной статуей замершего за нашими спинами и не участвующего в диалоге. - Sherr, я закончила. Было... Познавательно.

- Благодарю, itel' - тот едва поклонился. - Я передам t'err Багире.

- Нет, я, пожалуй, поговорю ней сама, - покачала головой Локсана. - Как только она вернется.

Мартин коротко кивнул.

***

Стоило шагам Локсаны стихнуть за тяжелой дверью, М. сразу же подскочила.

- И все? Я думала, нас ждет нечто... Другое, что ли.

- Только не говори, что разочарована, - подкалываю я. - Иначе это мазохизм какой-то.

- Всегда знала, что ты отличный знаток душ, - фыркает она.

Мартин вздохнул.

- Не знаю, что насчет вас, а вот Локсана - действительно знаток душ. Хотите точнее - Чтец Душ. Благодаря ей вы можете вздохнуть спокойно. Никто не обвинит вас в шпионстве и никто не свалит на вас все грязные дела мятежников, если itel' поручится за вас лично перед Легатом Аугуста.

- А что, на нас планировалось что-то спихнуть? - осторожно интересуюсь я.

- Если бы планировалось, itel' Локсану не позвали бы, - Мартин пожимает плечами. - Для всеобщего спокойствия и существуют Чтецы Душ. Вам лучше оставаться тут до прихода t'err.

- А можно где-нибудь поесть? - интересуюсь я. - Не то, чтобы мы в голоде представляли какую-то угрозу, но и пользы от нас будет маловато.

В Цальсвейне хотя бы не приходилось задавать таких вопросов: скудные завтрак, обед и ужин периодически появлялись в наших комнатах в краткое время пребывания в том замечательном месте.

- Можно, - хмыкнул Мартин. - Пойдемте, отведу вас в обеденную.

***

- Нам нужно живо выбираться отсюда, - безапелляционно заявляет М., оставшись один на один со мной и с большой тарелкой еды. - Мне кажется, нас не планируют отпускать домой никогда.

- Куда? - философски спрашиваю, разбирая свою часть порции на отдельные ингредиенты. - До ворот еще добраться надо, за ними - непроходимый Лес, за ним - непроходимый Мир. Единственный шанс вернуться - это следовать за теми, кто якобы знает дорогу. А там как сложится.

Мы говорим достаточно тихо, но в пустой обеденной наши слова звучат отчетливо. Поварята не обращают особенного внимания на наше присутствие, снуют себе между круглыми изрезанными столами да переговариваются между собой.

- Мне кажется, - немного сердито заметила М. - Что ты и не хочешь отсюда уходить.

- Ты думаешь, я чего-то по-настоящему могу хотеть? - иронично спрашиваю. - На данный момент мне абсолютно все равно.

- Тебе не может быть все равно хотя бы потому, что дома осталась твоя семья. И моя тоже, - парирует М. - Ты готова бросить все и забыть о тех, кто тебя любит только потому, что тебе, видите ли, Лес за окном красивым показался?

Но ведь показался же. Показался и позвал, как зовут самых родных людей на свете, пригрел в колыбели у самого сердца, пусть даже и во снах, обнял могучими ветвями, укрыл шуршащей листвой и убаюкал тихими напевами. Я чувствую, что если покину его, буду жалеть всю оставшуюся жизнь о такой ошибке. М. долго смотрит на меня, странно и серьезно.

- Нам надо выбираться отсюда, - снова говорит она с отчаянием в голосе. - Иначе ты насовсем забудешь, что где-то там, далеко, у тебя есть дом, куда нужно возвращаться.

***

С Катериной творится что-то страшное. М. точно знает это. Еще в Цальсвейне она заметила долгие взгляды в сторону леса, еще тогда в память ей врезалась подслушанная фраза Высокого Человека В Красном, как она прозвала Кея, впервые увидев. "Это демон. Я бы советовал Вам держаться от него дальше, чем вы держитесь."

Когда та женщина, представившаяся Багирой, пришла в Цальсвейн, М. не смогла отделаться от чувства, будто последнее, что та хочет - помочь им. Когда они мчались через Лес, все, о чем она могла думать - они несутся к самому сердцу чего-то страшного, старого и могущественного. Цальсвейн, та башня, был на краю пропасти, в которую они обе провалились с головой. И теперь Катерина настолько ослеплена, что не хочет замечать ничего, кроме окружающего ее чудовища. Что, если она и правда забудет, где ее дом? Что, если она никогда не сможет вернуться? Что М. скажет ее матери, вернувшись из самого жуткого в своей жизни приключения одна? Что сама Катерина почувствует, осознав, от чего отказалась?

В Легионе даже небо другое. Светлее, чем в Цальсвейне. Ледяное и равнодушное, как и весь этот дикий Мир. Ночью М. не может найти места, оставаясь одна в комнате. Она ходит из угла в угол до самого рассвета, пока усталость не берет верх над страхом и волнением. Девушка засыпает на неразобранной постели, застеленной жестким вязаным покрывалом, но сон ее прерывист и краток. Уже задолго до полудня М. вновь распахивает глаза, влекомая страхом, что за эти часы случилось непоправимое. Двор крепости полон, и девушка отстраненно отмечает, что не все существа там одеты в форму Легиона. Были и другие, преимущественно женщины, в длинных кольчугах и коже. Высокие, выше любого мужчины, как показалось М., они создавали впечатление неприступных великанов, надевших маски, похожие на человеческие лица.

В дверь комнаты громко ударили трижды, и М. сжимается от страха.

- Жду вас на лестничном пролете, - голос Мартина звучит приглушенно. - T'err Багира вернулась.

***

Часовой Чарли, сидевший у механизма подъема врат, привычно раскуривает трубку, выпуская сизыми кольцами дым. Облачка плавно поднимаются к небу, стремясь к более старшим собратьям. Лют, поднявшийся к нему с поста, поморщился – он не переносит запаха табака, каким бы качественным тот ни был, вот только брат к его просьбам не курить хотя бы в его присутствии относится абсолютно равнодушно. Сейчас лишь усилившийся за последний час ветер становится спасителем вечного и несменного стража Легиона Штормов.

Солнце, по-осеннему холодное и неприветливое, неподвижно висит над верхушками вековых сосен и дубов. Уже почти год Древний наблюдает эти деревья и это солнце. А может, и не год. Когда Багира заключила договор с Лесом, она, можно сказать, подписала приговор многим будущим поколениям. Старому, могущественному и, несомненно, живому Лесу скучно влачить свое существование в полном одиночестве. Демон он или кто – не ясно, но ему, как существу высшему, интересно наблюдать за копошением забавных маленьких чудиков у себя в корнях. И теперь все Легионеры намертво повязаны с этим мудрым старцем.

Чуткий слух Древнего уловил посторонний звук, похожий на треск сломавшейся ветки. Часовой привстает со своего места, и этого оказывается достаточно, чтобы увидеть знакомые еще со времен жизни во дворце фигуры. Отмахнувшись от очередного дымного кольца со стороны Чарли, Лют спускается с вниз по шаткой и скрипучей лесенке вдоль стены, к самым воротам. Багира молча показывает laisse - метку Леса на левой руке. Лют кивнул и бросил короткий взгляд на ее спутницу. Не было ни малейшей нужды спрашивать, кто идет, ведь при одном взгляде на целительницу по рукам пробегала дрожь, а ноги подкашивались от ощущения такой невероятной силы, какая могла быть лишь в руках у того, кто способен возвращать к жизни стоящих у самой грани.

Новоприбывшая Исцеляющая Легиона Штормов столь невелика, что часовой ни за что не поверил бы, коли не знал, какая сила кроется в этих тонких руках и как уверенно могут смотреть эти большие глаза. Когда-то они вместе сражались на полях Шинеро, но в тот же день потеряли все. Она - сестру, которую горячо любила, а он - целый отряд молодых и невероятно талантливых ребят. Битва проиграна, но война - нет. И оба они теперь будут держаться, сжимая до побеления кулаки, держаться, чтобы победить и доказать - нет, крепко еще стоят на земле Древние, неколебимы они и рвутся всем своим существом к победе.

Аринак чуть склонила голову, как и принято, приветствуя военного. И она узнала его. В ее взгляде мелькнула тень тоски, но она, умело скрыв это чувство, проходит мимо, в открывшиеся прямо перед нею ворота. Из-под плаща ее виден сиротливый кончик косы, волочившийся по земле, но она так и не удосуживается придержать его.

***

Ночью мне снилась бабушка. Она не проронила ни слова, только укоризненно смотрела. Меня злил этот взгляд. Я не хотела слышать слова, кроющиеся за ним. Я прекрасно знала, что она скажет. Обвинит в нелюбви, неуважении. В том, что я не оглядываюсь на оставшееся позади. В том, что я бросила их. Что уж говорить - свой приговор я уже услышала от М. Я - одержимая.

Но знакомый образ медленно рассеивался, таял в дымке, сменяясь знакомой лесной поляной. Гнетущее чувство тоски растаяло, стоило мне прижаться лбом к теплой коре и услышать такое привычное биение сердца. Я дома. И никакой другой мне не нужен.

Назойливый шум мешает сосредоточиться на тихих напевах, и я раздраженно отворачиваюсь лицом к шершавому стволу. Но шум не прекращается, и я резко сажусь, разочарованно чувствуя, как отступает Лес. И вот уже зелень крон сменяется темным потолком одной из комнат Саксили Дюра, а хвоя и корни под моей спиной - льняной простыней. Я нащупываю очки рядом с подушкой.

Вчера Багира так и не пришла; о непредвиденной задержке сообщил примчавшийся после тренировки во дворе крепости взмыленный Мартин. Он проводил нас до жилых комнат, которые гостям, вроде нас, были не положены хотя бы потому, что в Легионе никогда не бывало гостей. Скомканно объяснив, что t'err вернется завтра или, в крайнем случае, ночью, он вручил нам по простенькому ключу и поспешил уйти. После краткого обмена мнениями в обеденной уже никому из нас не хотелось разговаривать. Мы разошлись и заперли двери изнутри, закономерно опасаясь легионеров. Я тоскливо подумала о том, что было бы неплохо принять душ. Несмотря на навязчивые мысли о происходящем и о том, что может ждать впереди, я заснула, едва коснувшись головой подушки.

***

Источником разбудившего меня шума был Мартин, стучащий в дверь М. Я полежала несколько секунд, глядя в темный потолок, ровно до того момента, пока не услышала щелчок замка и голос подруги. Ничуть не сонный. Кому-то не уснуть на новом месте, верно?.. Не дожидаясь, пока он явится стучаться ко мне, встаю, нахожу очки, кое-как приглаживаю волосы и выглядываю в светлый коридор. Мартин коротко мне кивает и приказывает нам обеим следовать за ним. Тон его не терпит никаких возражений.

Легионеры кажутся странно оживленными, еще вчера они не стремились лишний раз попадаться в наше поле зрения, однако сейчас то тут, то там я видела черные мундиры и высоко поднятые воротники. Пару раз, готова поклясться, я замечаю светлые, выгоревшие в белизну волосы Локсаны, Чтеца Душ, - больно уж они выделяют ее из толпы. Надо бы найти ее, да порасспросить о Лесе и о странных ощущениях, связанных с ним. Мне показалось вчера, что она вполне охотно может ответить на вопросы, в отличие от остальных. К тому же, Мартин назвал ее "знатоком душ". Если она действительно та, за кого ее считают, может, она объяснит мне происходящее и мою... нашу роль в нем? Я оглядываюсь на М., понимая, что для нее ночь не стала облегчением - под глазами подруги залегли тени, и она безучастно следовала за нашим провожатым. Наверное, она и правда мечтает вернуться.

Я не уверена в том, чего теперь хочу.

Миновав шумный холл, мы поднимаемся в правое крыло, а оттуда - еще выше, в одну из башенок крепости. Она настолько тесна, что вмещает одну только комнату и узкий коридорчик, ведущий к ней. Дверь, к которой мы приходим, окована железными полосами. Она кажется наглухо запертой. Мартин приподнимает тяжелое кольцо, заменяющее ручку, и пару раз тяжело бьет им по металлический пластине-подложке. Приглушенный ответ из нас троих слышит только он. Приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы мы могли просочиться в комнату, Мартин ждет, а когда мы заходим, закрывает ее за нами, оставаясь в коридоре. Мы с М. одновременно вздрагиваем, услышав тяжелый удар железа об косяк.

Помещение перед нами - кабинет с огромным окном, широким письменным столом, размером походящим на двуспальную кровать, простым потертым диванчиком у стены и двумя креслами, явно оставленными для посетителей. Створки окна распахнуты настежь, и тонкие белые занавески парусом вздымаются, занимая чуть ли не половину пространства. Из-за них я не сразу замечаю Багиру; она сидит на подоконнике, сосредоточенно вглядываясь в толстую папку с вшитыми в нее плотными желтоватыми листами.

- Добрый день, - она не смотрит в нашу сторону. - Надеюсь, предоставленные вам спальни оказались достаточно комфортными, чтобы скоротать ночь.

- Спасибо, - откликнулась я, потому что М. отвечать явно не собирается. - Если бы где-нибудь за углом оказалась еще и ванна с горячей водой, я бы почувствовала себя дома.

Говорю это, чувствуя, что подруга сердится за мою остроту про дом.

Багира негромко хмыкнула, покачивая в воздухе ногой.

- Разбойники, присланные Златолистом из ливского гетто, крайне удивились тому невероятному факту, что след беглецов вывел их ровно в ту точку, из которой их путь начался несколько часов назад. Им не хватило ума понять, что мой след не равен вашему, более того, они так и не осознали, что я не была одна. Доверяй после этого людям.

- Зачем же тогда Глава послал их за нами? - я делаю шаг в сторону стола, немало озадаченная тем, что Багира решила поделиться произошедшим после нашего расставания.

- Потому что это был самый простой и быстрый способ заставить нас зачесаться. Мятежников в Цальсвейне было мало, большая часть направилось в осажденную Бимру, а люди гетто смотрят Златолисту в рот и верят, что он освободит их - обычное дело. Раз в Цикл обязательно находится некий реформатор, сулящий людям равноправие с Древними. Ни один не был удачлив.

- А вы? Вы не обещаете?

Багира смеется.

- Не обещаем даже для виду, как это делает Златолист. Люди - это неблагодарный материал. Сколько в него ни вкладывайся, на выходе хорошо, если что-то относительно приличное получишь. Самородки среди них - редкое явление. Мне нет смысла тратить впустую время и ресурсы на обещание несбыточного.

- Вы думаете, что он обещает для виду?

Багира тяжело вздыхает, опуская руки с папкой. Только сейчас осознаю, насколько она, должно быть, устала. Кто знает, как часто выпадает свободная от забот минута у легата Легиона.

- Как думаешь, много ли получат люди городских гетто, сумей они на пару с мятежниками выиграть войну? Ничего. Златолист - чистокровный Древний, его не волнует судьба этого народа. И менять уже сложившийся порядок ему тоже не выгодно. Лично я стараюсь хотя бы не раздавать обещаний, которые не пожелаю выполнить.

- Пожелаете ли Вы дать обещание вернуть нас домой? - хмуро интересуется Мари.

- Это зависит от обстоятельств, - Багира спрыгивает в кабинет с подоконника, наконец показываясь из-за опустившейся занавески. - Игрок должен передать Миру свою врожденную возможность менять Расклад Миров, чтобы двери между ними не захлопнулись, стоит вам уйти.

- И все? - с недоверием спрашивает М. - Просто передать некий дар, который то ли есть, то ли нет? В чем подвох?

- Подвох, - Багира снисходительно смотрит сверху вниз - В том, что мы не знаем, у кого из вас этот дар имеется. У одной из двух точно.

- А если Игрок откажется передавать дар этому Миру? - любопытствую я. - Ну, то есть, я ни на что не намекаю, конечно, но технически это вполне возможно, ведь так?

- Технически, Птица, может случиться абсолютно все, что угодно, и с вами, и со мной. Что же касается твоего вопроса, то ответ очевиден - мы всего лишь должны быть достаточно убедительны, чтобы Игрок именно захотел передать дар. Или уговорить его остаться в этом Мире навсегда. Но ведь последний способ не по душе никому из вас, верно?

- Верно, - быстро сказала М., не давая мне ответить. Но Багира смотрела прямо на меня, ее ледяной взгляд пробирал до мозга костей.

- А ты что скажешь?

Я растерянно перевела взгляд с М., весь вид которой кричал: “Не смей!” на Багиру.

- Я не знаю, - наконец выдавливаю я из себя. - Даже если Игроком я… Если вдруг станет ясно, что Мир не может без этого дара, я не стану отказывать.

- А если на секунду окажется, будто может? - от проницательности воительницы не укрыться ни за какими стенами.

Я беспомощно пожимаю плечами.

- Плохо, девочка, плохо, - Багира выглядит разочарованной, но ее голос звучит ровно и не меняется. - Перестань, наконец, ждать других и послушай собственное сердце.

Мне остается только промолчать. Непрошеные советы - из разряда вещей, которые я ненавижу больше всего на свете.

- Сегодня вечером мне нужно, чтобы вы пришли к лестнице, ведущей на чердак крепости, а через два дня мы совершим переход до Сердца Леса, чтобы провести ритуал. Двух дней будет достаточно, чтобы я успела привести в относительный порядок дела и оставить крепость под надежной защитой. А вам - чтобы освоиться. Привыкнуть к звучанию Леса вокруг вас и решить, чего же вам на самом деле, - короткий взгляд в мою сторону - Хочется.

- Что это за ритуал? - спрашивает М. - И как мы отдадим дар? Разве дар отделим от человека?

- От человека отделимо все, - я так и не поняла, пошутила Багира или нет.

Тишину, воцарившуюся после ее слов, нарушает звук удара дверного кольца о металл, и в кабинет легким шагом входит Локсана, безупречная и светлая, как и вчера.

- T’err, если не возражаешь, - она бросает короткий взгляд на нас.

- Разумеется, - Багира кивает, и вновь обращается к нам. - Ступайте, и не забудьте про вечер.

Когда я проходила мимо Локсаны, она вдруг быстрым движением дернула меня за рукав, едва ощутимо, и коротко шепнула:

- Если хочешь поговорить - подожди на лестнице.

И правда - Чтец Душ.

***

Я дожидаюсь ее, стоя в одиночестве на нижней ступеньке ведущей из башни лестницы.

Завидев меня, Локсана мягко улыбается:

- Катарина.

- Что, так трудно называть меня правильно? - ворчливо осведомляюсь я. Чувство опасности, преследовавшее меня рядом с Багирой, Мартином и остальными, отступило. Почему-то казалось, что она не станет злиться на мое настроение.

- Наши имена для вас тоже далеко не просты, - Локсана поравнялась со мной. - Асимметричные, странные, гротескные, рваные я же вижу, что людям трудно воспринимать их. И нам, в свою очередь, тяжело воспринимать имена людей, да и не только их. Полбеды, если обладатель имени рожден в этом Мире. Если он Гость - то хоть записывай их. Ладно. Ты хотела о чем-то поговорить, твоим желанием, как волной прибоя, еще с утра всех окатило. Почувствовать этого они, конечно, не могут. Зато я в любой точке крепости слышала, как страстно ты рвешься пообщаться. Ну, я здесь.

Я смущенно потерла нос, поправляя заодно очки.

- Мне просто показалось, что на ряд вопросов ответ можете...

- У нас на "вы" не принято, - коротко поправляет она.

- ...Можешь только ты дать.

- Если это попытка льстить, то она вполне удачная, - Локсана шла рядом, заложив за спину руки; она была почти на голову меня выше.

- Ты уже вторая, кто обвиняет меня в лести, - сердито буркнула я. - А я и не пытаюсь.

- Не бери в голову, - отмахнулась она. - Половина из нас просто шутит. Что касается твоих слов - я действительно могу ответить на твои вопросы. И, так уж сложилось, сейчас я абсолютно свободна, как ветер, как птица.

- Спасибо, - искренне благодарю я ее. - Что такое Лес?

- Великие звезды, ну ты загнула, - девушка изумленно качает головой. - Кто тот темный Лес, где под сенью бес, где в ветвях светло от его любви?..

- Это не ответ.

- Твой вопрос не вопрос, Катарина. Лес - существо, такое же древнее, как Мир. Сначала была пустота, потом пришло небо, потом - Тибрис, звезды и море. За ними - Он. Великий Лес, Старый Лес, Древний Лес. Никто не знает его истинного лица, но те из нас, удостоившиеся его любви, становятся чем-то больше, чем просто живыми душами.

Я припомнила кое-что.

- Там, в Цальсвейне, Кей сказал, что Лес поцеловал меня. Что это значит?

- Он так сказал? Правда? - в голосе Локсаны, впрочем, не прозвучало удивления. - Не знаю, кто такой этот Кей, и не знаю достаточно ли он мудр, чтобы увидеть поцелованного Лесом. Он мог сказать это для красного словца.

- А если нет?

- Тогда Лес и правда поцеловал тебя.

- Мне не стало легче, знаешь?..

- Знаю, - соглашается и смеется.

- А поет он для всех?

- Лес? Поет? - это застало ее врасплох. - Как именно?

- Я... Не знаю. Разными голосами, отовсюду, так печально и так пронзительно, что потом уже кажется, будто эта песня уже где-то внутри.

Локсана долго смотрит на меня с абсолютно нечитаемым выражением лица.

- Еще что-то было?

Я призадумалась.

- Все, что происходит вокруг меня, мне в новинку, но... Да. Было. Я практически перестала чувствовать эмоции. В смысле, такие, как страх.

- Негативные?

- Нет, не все негативные. Знаешь, ощущение, будто только те, которые могут навредить мне самой. Те, которые могут навредить другим, например, гнев, просто притупились, но я их испытываю достаточно явственно.

- Эйфория, ощущение, что вернулась домой, туда, где ждут...

- Откуда ты знаешь? - вскидываюсь я.

- Читаю твои, - хитро откликается она.

- Багира...

- T'err Багира.

- Да, t'err Багира - я осторожно выговариваю новое слово. - Тоже говорила, что я связана с Лесом. Он тогда снился мне. Он снится мне постоянно.

- Он неопасен, - мягко говорит Локсана. - Ты пробовала когда-нибудь открыться ему навстречу? Поговорить с ним?

- Зачем? - с сомнением протянула я. - Он же и так насквозь меня видит?

- Попробуй, и ты удивишься, - туманно отвечает она.

- Получается, что Он блокирует мои эмоции?

- Не совсем. Лес просто немного отдалил их от тебя, чтобы переход между мирами не убил твой разум. Это наталкивает меня на одну весьма определенную и точную мысль... Надо будет обсудить ее с t'err Багирой на досуге.

Локсана плавно разворачивается ко мне. Я и не заметила, как мы дошли до середины холла.

- Мне нужно идти, - спокойно говорит она. - Но если захочешь поговорит о чем-нибудь, я живу на том же этаже, что и ты, моя дверь - самая дальняя. Обшарпанная и старая, с явными следами бурного прошлого и... Неважно, - обрывает она сама себя. - И да, Катарина...

- Что?..

- Не ходите на чердак этим вечером. Вы не можете даже представить, во что впутываетесь, - серьезно проговорила она прежде, чем уйти. Я осталась в растерянности стоять посреди холла.

***

Вечером я, несмотря на предупреждения Чтеца душ, все-таки отправляюсь на чердак. Страшно, да и чувствовую я себя полной дурой. Но что, если Багира разозлится на мою неявку? Если откажется помогать? Локсана, очевидно, соглашается не с каждым действием воительницы, но не стала бы она так явно саботировать деятельность предводителя?

М., придя в комнату, отключилась - сказывался тяжелый день, полный переживаний. Я не решилась потревожить ее. Просто ушла, тихо прикрыв за собой дверь. Встреченный в коридоре Мартин согласился показать мне дорогу и теперь идет немного впереди, удерживая над головой светящуюся желтым лампу.

Лестница на чердак невзрачна, выглядит вся эта конструкция как минимум неустойчиво и устрашающе. Одна ее перекладина надломлена, несколько других – покрыты трещинами. Створки чердачной двери соединены цепью и скованы замком. Они не смотрятся чем-то особым, просто деревянные дверцы, окрашенные в блеклый цвет. Облупившаяся краска отваливается кусками.

- Это чердак? – наконец спрашиваю я у легионера, старательно сохраняющего серьезное лицо.

- Логично, что да, - он кивнул, но не выдержал и рассмеялся. – Великие звезды, у тебя на лице такое разочарование, будто ты поняла всю бренность существования.

- Ну… Да, если честно. Я думала, что он внушительнее, - признаюсь.

- А он и внушительный, - раздается за нашими спинами голос. – Только изнутри.

Багира уже ждет меня. Она стоит, прислонившись к стене спиной и выразительно позвякивая ключами.

- Все-таки пришла? – она насмешливо улыбается. - Спала хоть?

- Этими ночами я спать не могу совсем, - вздыхаю я, чем заслуживаю долгий и пронзительный взгляд. Но потом, кивнув, предводительница лезет наверх и легко открывает двери. Подтягивается и исчезает. Я осторожно начинаю карабкаться следом.

Зря опасалась. Ступеньки, несмотря на ужасный вид, прочны и с легкостью выдерживают мою тушку. Предводительница помогла мне забраться и закрыла створки, подняв облако пыли.

Здесь много всего. Мартин по пути обмолвился, что чердак - это, фактически, склад. Зеркала, картины, мебель, затянутая чехлами, даже карты. И пыль. Великое множество пыли плясашет в воздухе, она покрывает толстым слоем полки и пол. Пахнет тут так же, как и старых библиотеках. А еще краской. На стенах проглядывают старые фрески, изображающие битвы и еще… птиц. Много красных и желтых птиц с кривыми клювами и широкими крыльями.

Багира прошла мимо меня.

- Это не просто свалка. Это хранилище времени, Катарина. Смотри. Это – изображения времен первых Фениксов. Но самое важное здесь – это не все эти вещи. Иди сюда.

Прямо под витражным окном, сквозь которое струится свет луны, цветные тусклые пятна играют на металлической табличке, начищенной и блестящей. Серебро тускло поблескивает, а надпись, выгравированная на металле, гласит:

«Quicunque, Libertatem et Chaos

Initium

Unutatem, Dedicationem et Glossarium»

- Вот оно, - шепчу в благоговении я, не понимая толком, почему эти слова вызывают подобный трепет. - Записка с этими словами...

- Да, - тоже шепотом отвечает Багира. – Это – суть всего Легиона Штормов. Означает: «Анархия, Свобода и Хаос есть начало Единства, Преданности и Созидания».

Я коротко глянула на нее, пораженная чувствами, вложенными в ее фразу. Серебряные глаза наполнены какой-то тоской, как будто что-то случилось или вот-вот случится, а она не сумеет этому помешать.

Снизу постучали.

- T’err Багира. Вас зовут. – глухо раздается голос Кэроса, и предводительница, похлопав меня по плечу, торопливо уходит к спуску.

А я остаюсь и осторожно, будто боясь нарушить незримый покой, царящий здесь, провожу пальцами по гладкому металлу, задумчиво иду вдоль стен, рассматривая их, а потом и вовсе, смахнув пыль с чехла на диване, укладываюсь на него, поджав ноги и погружаюсь в сон, ощущая необыкновенное спокойствие, которого так не хватает в обыденной жизни. Лес мне в ту ночь не снился.

***

Кэрос раздраженно швырнул смятую рубашку на кровать и сам сел рядом, понуро опустив голову и запустив пальцы в длинные темные волосы. Никогда еще Багира так не унижала его. Она решила, что для него будет полезной практикой защищать эти людей. Глупых, бесполезных и выбешивающих одним своим наличием в количестве целых двух штук. Он злобно кинул взгляд на письменный стол, как будто тот был виновником всех неурядиц, происходивших с юношей в последнее время. Да кто они такие вообще!?

Кэрос вскочил, меряя нетерпеливыми шагами комнату, ему хочется сломать все, что попадется под руку, особенно хорошо, если это будет тонкая шея одной из человечек. Он шипит от боли, случайно налетев плечом на шкаф, да так сильно, что старые петли не выдерживают, и дверца, жалобно скрипнув, повисает только на одной из них.

- Сломайся мне тут еще! - рявкнул на нее Кэрос и тут же осознал, что с этим порывом ему стало немногим, но легче. Он яростно схватился за штору и задернул ее, да так, что чуть не оторвал вовсе. Однако от столь неосмотрительного поступка его остановило то, что вешать эту тряпку обратно заставят самого Кэроса.

А предводительница - истинный мастер подкладывать свинью таких размеров, что ее мясом могли бы кормиться год все легионеры. Что, ну вот скажите на милость, что остановило ее от назначения на роль шпиона и защитника девчонок придурка Мартина, который, похоже, тащится от общения с этими дурами!? Как, какой логикой она руководствовалась, назначая Кэроса? Чем она думала!?

Юноша злится. Да так, что если бы у него было больше силы, по стенам поползли бы трещины. Он бросил взгляд на узкую полоску света, пробивающуюся сквозь плотную ткань. Решительно встал и подошел ближе, чтобы пресечь попытки оборзевшего вконец солнца попасть в его комнату. И тут же видит любопытную картину - одна из Гостей выходит из здания вместе с Чтецом Душ, практически под руку.

- Слава Звездам, - с сарказмом процедил Кэрос, провожая их взглядом. - Эти двое спелись, значит, мне можно и не спешить выполнять этот дурацкий приказ.

Часть 1: Четвертая звезда второго звездного десятка: Птица, бьющаяся о стекло.

- ...Скажи, Катарина. Тебе есть, куда возвращаться? - яркий круг солнца светит нам в спины, и пригревшаяся Локсана вся сияет в его лучах.

- Родители, - лаконично отвечаю, разомлев от неожиданно теплой погоды. - Почему ты спрашиваешь?

- У тебя на сердце сомнения.

- Все так говорят, - вздыхаю и вытягиваю ноги. Мы сидим на вершине оврага, спускающегося к Саксили Дюра. Мягкая трава щекочет босые ступни. Сегодня - мой третий день в Легионе Штормов. Я чувствую так, будто первый.

- Я знаю, тебе дороги эти люди, и я знаю, ты не хочешь причинять никому боль.

Я молчу в ответ, с прищуром глядя на черные зубцы крепостной стены внизу. Темные подвижные легионеры напоминают отсюда муравьев.

- Твой друг переживает.

Ложусь на спину, закрывая глаза. Земля горячая и пахнет осенью. Опавшая листва шуршит под ладонями, рассыпаясь в крошку.

- Проблема в том, - наконец, выдыхаю я. - Что мы слишком разные. Они не могут услышать меня, а я не могу услышать их. Здесь так спокойно и легко. В Лесу я стала осознавать, что, может быть, мое рождение в том мире - это ужасная ошибка. И он жестоко наказал меня за инаковость, как наказывал любого другого.

Локсана устраивается рядом. Это создает ощущение странного единства, какое возникает, когда незнакомый человек оказывается гораздо ближе, чем позволяют любые приличия.

- Я не думаю, что это так, - меланхолично говорит она. - Мир не наказывает тебя за отличие от других. Это делают жители, его населяющие. Мир любит своих детей так, как не способно любить никакое другое живое существо. Помни это и живи, как велит тебе Мир и как нашептывает тебе Сердце. Они никогда не ошибаются, особенно, когда одно целое.

- Откуда ты знаешь? - поворачиваюсь к ней, но глаза ее закрыты, а на лице застыла легкая полуулыбка. - Ты можешь видеть душу мира? Так же, как видишь мою?

- Нет. Душу Мира не под силу узреть никому из ныне живущих, Катарина. Душа Мира - непостижимое неизвестное, даже мудрейшие из бессмертных не станут искать в ней ответы. Любовь Мира очевидна. Благословенная прохлада ночи сменяется теплом дня. Каждую осень Мир сбрасывает свои одежды, чтобы отдохнуть зимой и набраться новой силы к весне и лету. Он запускает цикл жизни снова и снова - и это тоже любовь. Мы, Древние, как и остальные Дети Мира, понимаем и принимаем ее, даря в ответ свою. А лю… некоторые - она поправляет сама себя. - Требуют большего. И когда они это большее не получают, они считают, что Мир их ненавидит.

- То есть, по-твоему, нужно жить тем, что есть, и не стремиться к большему?

- Не требовать ни от кого большего, - поправляет она и открывает наконец глаза. Ее зрачки сужены до тончайших ниточек, едва заметных на кошачьей золотой радужке. - Есть только одно существо, исполняющее желания. Это - Лес. Возлюбленным своим он дает всего по два и наделяет их дьявольской удачей. Ты слышишь Его голос и видишь во снах Его. Кто знает, может быть, ты тоже одна из любимцев? - Локсана поднимается, грациозная и сильная. Я смотрю на нее снизу вверх. Мы проговорили больше часа, но я не чувствую времени вокруг себя и удивляюсь, осознав, как высоко солнце успело подняться с того момента, как Локсана разбудила меня и привела сюда смотреть на его восход.

Завтра t’err Багира поведет меня и М. совершать ритуал. А после, наверное, все закончится. Навсегда. От одной такой мысли холод сковывает внутренности.

Как вообще можно жить спокойно, зная, что именно потеряла?

Локсана говорит, что никак. Мы многое обсудили, сегодня и вчера. Все на свете - на этом и на том, что именуется “моим”. Мне кажется, она - единственная, кто поймет и примет любой ответ.

- Сегодня легионеры пройдут по вашему с Багирой пути к Сердцу Леса, и я дам добро на поход, если он покажется безопасным.

- Ты не пойдешь с нами? - спрашиваю я.

- Я не могу, - слышу негромкий ответ. - Я больше никуда не смогу пойти.

- Почему?.. - я хмурюсь, но Локсана поднимает ладонь, призывая к молчанию.

- Я не понимаю тебя, - я пытаюсь заглянуть в ее глаза, но солнце так слепит, что я не выдерживаю и опускаю голову.

- Ничего страшного, ты поймешь.

Мы спускаемся во двор Саксили Дюра. У раскрытых врат уже собрались несколько легионеров и других воинов, не похожих на них. Локсана пояснила вчера, что они из Королевской столичной армии.

- Прощай, Катарина, - Локсана смеется и делает шаг к отряду, где ей с почтительным поклоном передают плащ и маску. Часовые салютуют выходящим из крепости, и створки медленно закрываются за ними, позволяя сумраку Леса поглотить воителей с головой.

***

Громада Леса над головами легионеров смыкается безжалостной рукой, стоит выйти за пределы Саксили Дюра, и Локсана запрокидывает голову, глубоко вдыхая - лишь шаг за ворота, но палитра запахов сменяется до неузнаваемости, как будто крепость существует независимым измерением вне чащи. Воинам все равно, воины не чувствуют той глобальной перемены в воздухе. Локсана редко выходит за каменные стены. Так редко, что успевает заскучать по хвое вместо выметенной земли, по цепляющимся за одежду репьям, по налившимся за жаркое лето диким яблокам, никем не сорванным, по пьянящим ароматам цветов и по песне. Песне, уносящейся в поднебесье гимном жизни - Локсана воспринимает ее только так. Она слышит звучание Леса изнутри и извне постоянно, но в крепости лишь отзвук.

Кэрос молча оглядывается на нее, и женщина понимает, что стоит, как вкопанная, не в силах по первости сдвинуться с места, оглушенная и счастливая.

Нужно спешить. Нужно проложить маршрут для смешной одинокой девочки.

- Извини, - Локсана снимает маску и слабо улыбается. - Оказывается, я скучаю по Лесу.

Кэрос пожимает плечами, отворачиваясь. Невольно она радуется, что Багира не идет с ними. Багиру песнь раздражает.

Отряд идет молча - между легионерами нет близости, располагающей к непринужденной беседе, они напряжены и поглощены мыслями о том, удастся ли им добраться до Сердца Леса и удастся ли в будущем провести по тем же тропам двух маленьких Гостий.

- Предупреди, если что-то будет не так, - совсем юная Древняя заметно нервничает. Ее зовут Сайлира, и она в Легионе три месяца. Локсана не помнит ее aruwein, но точно знает, что девочка - одна из так называемых “трудных подростков”, на воспитании которых Багира специализируется. Локсана безмерно уважает легата за готовность обучить тех, от кого отказалось остальное общество - пожалуй, это было единственной точкой соприкосновения в мнениях обеих женщин.

- Конечно, - мягко отзывается Локсана, привычно раскрывая душу навстречу всему существу Леса и ощущая покалывание в кончиках пальцев - едва различимый отклик на ее выраженное чувство.

- Как думаете, лимвские разбойники могли остаться в Лесу? - задумчиво спрашивает один из солдат Королевской армии - Легион катастрофически нуждается в рекрутах, чтобы наконец сепарироваться от столицы.

- Ты сейчас так пошутил? - высокомерно обрывает его Кэрос. - Эти дармоеды гребанные и в собственных штанах…

- Кэрос, - предупреждающе хмурится Локсана. - Следи за речью. И за манерами.

Легионер стушевался, однако явно не собирался сдаваться: его недовольство выражалось по большей части в отвешенном пинке ближайшему грибу, притаившемуся под раскидистым боярышником.

- Смотрите-ка, - еще один солдат, чуть обогнав их, стоит на выдающемся вверх изогнутом корне и указывает на далекую трепещущую шапку кроны вдали. - Сердце Леса уже близко!

Локсана вздрагивает.

***

Лес кажется Волку… не враждебным, но настораживающим. Существом со сложным характером. Живший долгие годы на природе оборотень чувствует себя дезориентированным и отчасти обманутым. Здесь север - не север, и юг - не юг, сезоны произвольно перетекают друг за другом, а время то чарующе медленное, то чудовищно быстрое, то размеренное, как биение сердца.

За плечом Волка замер Ниннок - один из лучших бойцов и шпионов Златолиста. Он верой и правдой служит мятежникам почти три десятилетия и стоит в первых их рядах столько, сколько Волк его помнит. Ниннок взял на себя ответственность провести отряд вглубь Леса, чувствуя себя здесь свободно, как рыба в воде. Свободнее других, по крайней мере.

- Мне не нравится эта затея, - шепотом жалуется кто-то из мятежников, и Волк коротко оглядывается. - Почему бы нам просто не забрать Игрока себе, как это сделала Легат Легиона?

- Так и будем в перетягивание каната играть? - тихо огрызается второй голос.

- Умники, - Ниннок криво усмехается. - Вперед смотрите.

- Это та дорога? - уточняет Волк.

- Боги, парень, говори погромче, - Ниннок вздохнул. - Да, та самая. К Сердцу Леса.

Оборотень мрачно вглядывается в усыпанную листвой и хвоей тропу, петляющую между темных и гладких стволов деревьев. Чем ближе к Сердцу, тем разреженнее растительность и тем могущественнее дубы. Скоро за кронами не будет видно ни клочка неба. Станет невозможно понять, день сейчас или ночь, полдень или вечер. В Лесу всегда светло, и кажется, будто свечение исходит от самой земли. Так тихо, что дыхание звучит невообразимым громом.

В такой тиши невозможно пропустить приближающиеся шаги.

Мятежники напряженно замирают. Ниннок до побеления сжимает рукоять меча, но не выдает иным жестом волнения. Они смотрят на Волка.

Вдалеке появляются размытые в предсумеречном тумане фигуры, и видно только семерых. Быть может, больше никого и нет.

Они приближаются. Плавно, неторопливо, как лебеди по глади озера, и Волк медленно поднимает руку, давая знак своим воинам. В гробовой тишине лучники кладут на тетивы стрелы, готовясь в любой момент стрелять. Волк не отрывает взгляда от Легионеров.

В последний миг те вдруг останавливаются, и высокая женщина с белыми выгоревшими волосами смотрит прямо на него. Ее взгляд, прямой и строгий, пронизывает насквозь, и оборотень чувствует себя прикованным к месту незримыми цепями, внезапно осознавая, что собирается сделать. Его поднятая рука дрогнула, но Волк усилием воли сбрасывает оцепенение - медлить нельзя.

И резким движением отдает команду о начале атаки.

Мятежников гораздо больше - Винсент не пожалел наемников. И даже Королевские стражи - Волк узнает их по форме - отступают. Перехватив яри поудобнее, он уворачивается от широкого меча ретивого легионера - они уже встречались раньше, в Цальсвейне - и наносит удар наискось, понимая, что заденет врага вскользь. Тот действительно отшатывается, делает шаг назад. В секунду, когда он вновь переходит в наступление, вонзившаяся в плечо стрела отбрасывает его назад, и Волк, пользуясь этим, с силой бьет в грудь древком. Легионер коротко вскрикивает, оступаясь, и светловолосая женщина летит наперерез, закрывая товарища собой и принимая на меч удар Волка. Сталь скрежещет о сталь, и этот звук взлетает до пронзительного визга. Ниннок что-то кричит ему, но оборотень не слушает.

Женщина, Чтец Душ, легионер - она сражается прекрасно, как только умеют сражаться Древние, и она не боится его. Какофония битвы слышится отдаленно и не для них. Каждая атака становится безумнее и отчаяннее с каждой секундой, и Волк запоздало понимает, что не справится.

Внезапно лезвие яри скользит по лезвию ее клинка и ударяет в рукоять. Женщина вскидывает руку, чтобы сбросить его, но Волк, пользуясь моментом, бьет наотмашь, рассекая мундир и тело под ним. Женщина тихо вскрикивает, делает шаг назад, оступается и тяжело падает на одно колено. Кровь струится меж пальцев, зажимающих рану, но меч из левой руки она не выпускает. Тяжелое дыхание белесыми облачками пара срывается с ее губ, растворяясь выше. Волк опускает яри, медленно подходя. Кажется, что ноги налиты свинцом, и каждое движение дается с трудом. Чтец Душ поднимает медленно голову. Сильный порыв ветра отбрасывает назад занавесившие лицо пряди. Взгляд прикован к тонкому, взлетевшему вверх клинку яри.

Лес стонет голосом ветра, и небо обрушивается звенящим ливнем, смывающим черную кровь.

***

- Не то, чтобы это была моя обязанность, - именно с этими словами Мартин является в комнату М., превращенную в наблюдательный пункт в ожидании возвращения разведчиков. - Но у меня появилось пол-луча свободного времени, и я готов потратить его на вас.

- Какая честь, - фыркает М.

- Иронизируй сколько хочешь, но дел и правда по горло, особенно с учетом подготовки вылазки к Сердцу, - пожимает плечами легионер.

- Вы уже готовите вылазку? - удивляюсь я. - Но ведь отряд еще не вернулся!

Они не могут решить все так скоро, это просто невозможно! Что, если маршрут окажется опасным? Что, если возникнут непредвиденные обстоятельства? Что, если…

- Мы предполагаем, что вероятность удачи выше любой другой, - Мартин развел руками. - К возвращению itel’ Локсаны мы будем уже готовы выдвигаться, не тратя времени на сборы.

Я бросаю короткий взгляд на окно - Лес качает тяжелыми вершинами, и отчего-то я знаю, что он укоряет нас за поспешность.

- А если что-то пойдет не так? - спрашиваю наконец, не глядя на легионера.

Мартин долго молчит.

- Тогда мы найдем другой путь.

Киваю. Погода портится, и тучи, собирающиеся в небе, создавая угнетающее впечатление. Что-то станется.

- Я надеюсь, что все получится, - твердо говорит М. - Все должно получиться.

- Верный настрой, - Мартин слабо улыбается. - Тот, кто думает о хорошем, получает хорошее.

Слишком разные у нас категории “хорошего”, чтобы все всё получили.

Первый раскат грома прокатился над Лесом.

- Все всё равно не будут счастливы, - хмурюсь. - Счастье одного - чужое несчастье.

- А тут уже дело приоритетов, - серьезно отвечает Мартин. - Хочешь ли ты счастья другому, или только себе.

Я отворачиваюсь от окна. Тяжелые капли дождя барабанят по стеклу, сносимые порывами ветра, его гулкий вой перерастает в рев, и Мартин поспешно покидает нас, чтобы проверить, заперты ли окна в крепости.

***

Отряд не возвращается ни вечером, ни ночью. Ливень потоками обрушивается на черную вязкую землю, вспениваясь в грязных лужах и сбивая остатки листвы с деревьев. Я начинаю понимать, что ждать уже бессмысленно, и дурное предчувствие охватывает меня. Лес нашептывает мне слова на незнакомом языке, словно предупреждение, но я не различаю их.

- Выходим следом, - я стою на лестнице, когда слышу эти слова Багиры. - Сидеть сложа руки больше нельзя, они должны были вернуться давно. Аринак, будь готова принять нас по возвращении, неизвестно, что мы обнаружим.

Я успеваю увидеть маленькую женщину с невероятно длинной косой, скрывшуюся за дверью, когда Багира поднимает голову и видит спускающуюся меня.

- В обеденную? - я киваю. - Из Саксили Дюра носа не высовывать, пока не уляжется. По крепости особо не разбредаться. Чтобы я, вернувшись, не искала вас по всем чердакам и подвалам.

- Что-то случилось? - спрашиваю, нервно сжимая перила.

- Ничего, и в том и дело, - коротко отвечает Багира и набрасывает капюшон, давая понять, что разговор окончен.

***

Наверное, час поздний. Уснуть не получается: я просто лежу в темноте под одеялом. Интересно, сколько времени?..

Я - патологическая сова. В мире, посвященном жаворонкам, я выживала. Мой мозг рождал все лучшие идеи в лучшем случае часа в три, в худшем - просыпается к ночи. Дома я мечтала о том, чтобы хоть раз меня не трогали утром; со временем это переросло в настоящую фобию: организм “приходил в сознание” за десять-пятнадцать минут до попыток меня разбудить, и я лежала в полной темноте и тепле, парализованная нежеланием просыпаться. Во мне каждый раз теплилась надежда, что обо мне забудут, что в комнату не войдут. Вот-вот хлопнет входная дверь, квартира опустеет, и тогда страх отступит, а я снова усну.

Никогда такого не случалось. Каждый раз мне хотелось плакать. Я была слишком ответственной, чтобы прогуливать, но это всегда казалось мне выходом.

Здесь я не чувствовала времени, и пробуждалась словно от легкого толчка извне ровно за секунды до того, как в дверь постучатся или что-нибудь произойдет. Быть может, в том была своеобразная забота Леса, но думать так я пока не осмеливалась, не желая ошибаться.

Может, и сейчас моя бессонница объясняется грядущими событиями? Ворочаюсь с боку на бок и жду, лежа с закрытыми глазами.

В коридоре раздается возня и звучат взволнованные голоса. Хлопает дверь. Я не слышу Багиру, но прекрасно различаю Мартина. Он быстро спрашивает что-то на своем языке, и ответы явно ему не нравятся.

Спускаю ноги с кровати на ледяной пол, кутаюсь в теплое покрывало, но не решаюсь выглянуть наружу: мне точно не будут там рады. Прислушиваюсь, тщетно. Сижу на краю постели, пока мелкая дрожь не охватывает все тело, от напряженных ступней до плеч. От страха мутит, и голова как будто чужая.

Что обрывается и гулко ухает вниз внутри, когда дверь резко распахивается, ударяется о стену и вздрагивает. Багира появляется на пороге комнаты, ее темные волосы мокрыми прядями пересекают лоб.

- Завтра никуда не идем. Остаетесь в крепости, - отрывисто бросает она.

- Что случилось? - в горле комок, и голос звучит глухо.

- Мятежники напали на отряд, - Багира медлит, но после нехотя добавляет. - Локсана Т’ар Серебряная убита.

Ее слова эхом звучат в ушах, и я медленно клонюсь все ниже и ниже, будто от этого станет легче.

Я совсем не знала ее. Она поддержала меня. Единственная, кто поддержал.

Лес не дает мне плакать.

***

Сегодня на Локсане белое платье, волосы ее скреплены деревянной резной заколкой. Она не идет в патруль и не выходит в Лес, она остается в Саксили Дюра. Разговаривать с Локсаной не всегда просто - ее слова сплетаются в метафоры, смысл которых трудно уловить сразу.

Сейчас Древняя недвижна, ее взгляд прикован к окну, за которым видна лишь часть стены, несколько пестрых лоскутов леса и небо с проплывающими по нему вялыми ватными облаками.

- Лес - очень любопытное существо, - говорит она. - Он собирает диковинки со всех миров под свое крыло и любуется ими до тех пор, пока ему не понравится что-то новое. И тогда коллекция пополняется, увеличивается, разрастается и становится много богаче.

- Хочешь сказать, что я - такая же диковинка для него? - спрашиваю, уже отчасти зная ответ.

- Почему нет? Подарок судьбы, ожидаемый долгими веками сна, удачная находка, трофей. Лес ждал кого-то такого же, и дождался. В терпении ему не отказать.

- Не очень приятно быть чьим-то трофеем. Трофеи бесправны сами по себе, без триумфатора, - замечаю я, и Локсана смотрит вполоборота, глаза у нее смеются.

- Только не трофеи Леса. Становится ли бесправным оборотень, обуздавший инстинкты звериной формы и нашедший гармонию с ней? Становится ли бесправным второе его лицо?

- Хочешь сказать, что второе мое лицо - Лес?

Локсана пожимает плечами.

- Скорее, твоя суть - Лес. Твой разум, твоя душа - его образ.

- Трудно уложить в голове, что в итоге любая мысль или деяние так или иначе принадлежит Ему.

- Не пытайся понять это. Придет время, и гармония сама найдет тебя. Тогда ты будешь счастлива. Как и оборотень, обретающий взаимопонимание с ипостасью зверя. Они одно целое, не делимое ни при каких обстоятельствах. Как и ты с Лесом.

***

Ноги сами приносят меня на порог этой комнаты. Буря сменилась затишьем, и крепость погружена во мрак. Я не чувствую горя, скорее, опустошение. Равнодушное удивление тому, что жизнь существа, оказывается, ничего не стоит отнять. Во сколько будет оценена моя? Эмоции бьются о возведенную в моей душе стену, когда я останавливаюсь посреди спальни Локсаны. Легионеры не успели побывать здесь, и ощущение, что хозяйка вышла на пару минут, витает в воздухе.

Заправленная кровать, задернутая штора и неполитые цветы. Касаюсь сухой земли, машинально разминая ее меж пальцев. Холодная. Сажусь на постель.

… - Я родилась и жила в прекрасном городе - Мэтр’Саксилл’Де’Оро. Он так близок к границе человеческих земель, что наши культуры иногда не могут не смешаться, - голос Локсаны совсем близко. - И часто мы попросту не знаем, что окончание или хоть какая-то частичка наших имен пришла от западных соседей. Некоторые Древние из там живущих не знают даже Артакона.

- Но все же ты считаешь его прекрасным?

- Конечно! - она счастливо прикрывает глаза. - Это город, рассвет в котором в сотни раз ярче из-за сияющей реки Антара. Это город, в котором каждая стена разрисована лучшими из художников. На улицах которого так много Древних, что голова начинает кружиться от обилия красок. Женщины, мужчины носят традиционные аши с гордостью, а уличных музыкантов можно встретить на каждом углу. Даже Йорн’Хон’Саксилл уступает в культурном наследии моему городу, Птица.

- Почему тогда ты решилась переехать в столицу, а потом и в Лес?

- Потому что я была послом со стороны наших союзников. Мэтр’Саксилл’Де’Оро принадлежит роду Тэйтарлин, а род Т’ар - их вассалы. Я не жалею, что уехала так далеко от родного города, здесь я обрела покой. Но я бы не отказалась вновь пройтись по его аллеям и посидеть в тени местных кедров.

- Когда-нибудь, когда закончится эта война, ты сможешь вернуться туда, - обещаю я ей. - И возможно, что и я отправлюсь вместе с тобой, чтобы своими глазами увидеть те красоты, которые ты описала мне. Если меня не выгонят обратно.

Локсана смеется и ее образ тает, размывается и исчезает совсем.

Лес шепчет мне тревожно, и сейчас я четко слышу каждое его слово. Передо мной картина, как наяву, - женщина с некогда темными, но абсолютно седыми теперь волосами, несет черно-огненное знамя Легиона, и неведомые существа следуют за ней, след в след, составляя невиданную армию, могущественную и разномастную, как в нарнийских хрониках. И Лес таится в тени той воительницы, отброшенной на дорогу, в каждом жесте и в каждой черте ее. Она счастлива. В немом изумлении я узнаю свое лицо. Недетское. Суровое, живое, с пронзительным взглядом. Женщина не оборачивается, уверенная в союзниках, и слава шепотом стелется перед нею, как алый ковер перед королевой...

Я открываю глаза. Светлеет. Я дремала мгновение, свернувшись на гладком покрывале клубком.

Локсана больше не вернется в светлый Мэтр'Саксилл'Де'Оро. Я больше не вернусь на родину.

Вскакиваю. В ушах стучит. Сердце быстрое, как птица. Мне кажется, я вот-вот приму решение, отменить которое будет нельзя, но меня это не останавливает. Осматриваюсь, как впервые. На столе, придавленная чернильницей, лежит записка. Мое внимание привлекает надпись, нацарапанная в углу - Katarina. Достаю и разворачиваю лист бумаги - спираль неизвестного языка исчерчивает его весь.

Если эта записка для меня, то зачем Чтецу Душ было писать ее так, что не прочесть? Быть может, Локсана не знала другого письменного языка? Стоит ли просить кого-то о переводе?

Сворачиваю его в треугольник настолько маленький, насколько это возможно.

Если Локсана написала письмо действительно мне, то выходит, о своей смерти она догадывалась? И знала также, что я зайду сюда до того, как придет кто-то другой?

Насколько много вообще было известно этой Древней? Ни на один вопрос нет ответа, а странное видение, посланное Лесом, не идет из головы.

Если это моя судьба, то она лучше любой другой, уготованной мне.

Я покидаю комнату, плотно прикрыв дверь за собой. В последний раз оглядываюсь, и мне мерещится силуэт у окна, мерцающий и блеклый, но лишь мгновение - и он тает. Локсана ушла окончательно.

***

Сегодня мой рассказчик - Багира. Ее манера говорить не такая, как у Локсаны. Резкая, рваная, но красноречивая. Она говорит о смерти.

Древние не хоронят своих мертвецов, ибо верят, что перерождение в Ночь Падающих Звёзд возможно лишь для тех душ, которые не привязаны к миру. Тело - камень, привязанный к лапке птицы, взмывающей к небу. Истинное освобождение - это пламя. Павшего возносят на погребальный костер, а прах развеивают над Пепельной пустыней на юге страны. Так Древний воссоединяется с изначальными стихиями, его породившими - огнем и землей. А после из них же и возрождается.

Локсана кажется первым снегом на горной вершине, возложенная на черные ветви. Мы стоим кругом: стражи, легионеры, Гостьи… Никто не проронил ни слова, и глаза многих закрыты - все прощаются по-своему. Все, что могу сказать я - "Спасибо". Ночь темна в предвкушении пламени, оно вспыхнет и поглотит Локсану, вознося ее к вершинам деревьев...

Багира говорит, что Локсана хотела навсегда остаться в Лесу.

Ее накрывают плетеным ивовым колпаком, и первые отблески сверкают во мраке. Разошедшись, огонь выплевывает в небо фейерверки трескучих искр и черный дым. Становится нестерпимо жарко, мои щеки горят.

- Он зашел далеко, - я слышу этот голос впервые и с трудом отрываю взгляд от погребального костра.

Она меньше меня ростом, но ее коса достает до самой земли. Женщина, непохожая на остальных Древних, но чувствующая себя среди них равной. Заметив мою неловкость, она представляется:

- Я - Аринак, - и снова молчит. - Локсана была Неприкосновенной.

- Что значит - Неприкосновенной?

- Никто не имел права причинять ей вред. Есть множество законов выживания на войне, один из которых провозглашает возможность применения любых средств ради победы. Но Неприкосновенные стоят выше.

- Это означает, - вклинился Мартин. - Что даже при открытом столкновении враждебных сторон Неприкосновенный должен выжить. Вся его армия, весь его народ может пасть, но поднять на Неприкосновенного руку - значит, отвернуть от себя целый Мир.

Аринак медленно кивнула.

- Это повлечет за собой последствия, куда как более страшные, чем может ожидать Винсент.

Я вопросительно глянула на Мартина - он оказался неплохим источником информации.

- Скорее всего, весь род Златолист будет вычеркнут, - пожал тот плечами. - Самого t’err Винсента казнят, а любой, кто в родстве с ним, будет изгнан. Им не найдется боле места в землях Древних.

Я снова перевожу взгляд на пламя. Оно такое высокое, что вот-вот схватит с неба одну из самых ярких звезд. Едкий дым режет глаза, и мне кажется, что мои слезы абсолютно черные от пепла и гари.

- Кэрос расстроился, - вдруг снова подает голос Аринак, тихо, не желая быть услышанной никем, кроме нас. - Он был там, но не спас ее.

- На его месте мог быть каждый из нас, - коротко замечает Мартин. И, глянув на огонь, тихо добавляет: - И на её - тоже.

***

Она ушла.

Теперь уже навсегда.

Багира склонилась над документами из столицы, но не может прочесть ни слова. В кабинете тихо. За закрытым окном - глубокая ночь, совершенно далекое небо и темный Лес. Прогневила ли она Его? Изменит ли ей удача, ниспосланная Его волей? Или это все был замысел Его, непостижимый и мрачный?

Багира закрывает глаза. Как можно было надеяться на древние законы, как можно было надеяться на Лес и на Его Сердце, если ни то, ни другое, ни третье не защитили дитя свое, любимое и светлое? Женщина опускает взгляд на руку, обвитую тусклым золотым клеймом Laisse. Станет ли и она однажды уже разыгранной картой в стратегии Его, как становились для нее солдаты? Ответа нет. И Лес молчит. Он не дает ей знака, хотя раньше отзывался на зов. Обращен ли взор Его к новой цели? Цели, не подозревающей о роли жертвы? Цели, уже видящей во снах образ Его, а в бодрствовании слышащей шепот Его?..

Первые капли дождя вновь барабанят по окну.

Он оплакивает.

Он оплакивает?..

Багира слышит робкие шаги и знает, кому не спится этой ночью. Тонкая полоска света просачивается под неплотно прикрытой дверью. Шаги стихают. Легат Легиона смотрит задумчиво за мерцающее свечение и принимает решение. Принимает еще до того, как слышит стук и отзывается раздраженным: “Да заходи ты уже наконец!”

Маленькая Гостья мнется на пороге. В руках ее подсвечник с единственной тлеющей свечкой, истекающей воском. Багира отмечает пятнышко ожога на опущенной вниз ладони.

- Ночью дети должны спать, - женщина пытается вернуть в голос насмешливые нотки, но Гостья вздрагивает, как от удара, и, вздохнув, милостиво продолжает: - Что у тебя стряслось?

Девочка колеблется, смотрит исподлобья темными глазами, и Багира невольно думает о том, что видела слишком много таких детей. Не решающихся сказать самое важное матери, но приходящих к ней. Она не торопит. Отворачивается, ищет спички в ящике стола и медленно зажигает свечи в канделябре.

- Возможно, скажу сейчас глупость, - слышит она тихое. - Но Лес… Снова приходил ко мне.

- Смирись, - пожимает плечами Багира, по-прежнему не оборачиваясь. - Ты понравилась ему.

Она чувствует, как Гостью за спиной передергивает от ее слов.

- Этот раз не был обычным.

Багира коротко глянула через плечо, но ничего не сказала.

- Это было видение, - задумчиво продолжает девочка. - Быть может, о том, кем я должна стать, а может, и о том, кем стать я никогда не смогу.

- Ты хочешь, чтобы я предсказала, сбудется ли оно? - Багира скрестила руки на груди. - Боюсь, ты ошиблась адресом.

- Нет, - упрямо мотает головой та и неловко сгребает упавшие на лицо темные волосы. - Мне не нужно знать, сбудется ли это видение само. Я хочу заставить его сбыться.

И, видя удивленно приподнятую бровь воительницы, Гостья набирает в грудь воздух, а после, глядя прямо в серебряные глаза, говорит твердо, камнем роняя каждое слово:

- Научите меня убивать, t’err Багира.

Пути назад уже нет.

Часть 2: Пятая звезда второго звездного десятка: Выпущенная на волю птица.

31107 год.

Когда-то очень давно, когда деревьям было свойственно спать, а эльфам, не разбитым Небесным Расколом надвое - петь великанам колыбельные, Древние поклялись, что ни один человек не ступит на территории их священных городов. Бессмертные верили, что тяжелая поступь людей осквернит дороги и сделает воздух непригодным для их легкого дыхания. Они оставляли вокруг своих неприступных каменных стен тонкую полосу мертвой земли - гетто для тех, кто не имеет права входа. Эти районы не охраняются стражей, предоставленные сами себе, они пропитаны чуждым для Древних, презирающих все людское. Гетто сторонятся и избегают, но лишь таким путем можно попасть к Вратам города. Несмотря на общие настроения, свойственные скорее пришедшим в гости, нежели вернувшимся домой, всегда находятся недовольные, желающие пробиться к неизвестному. Люди бунтуют практически постоянно, однако есть те, кого устраивает тихая жизнь в черной, как уголь, хижине на обочине узкой грязной улочки. Они - смирившиеся со своей участью. Или бежавшие от нее - кому как повезло.

В последнее время гетто наводняли беженцы из других городов, разносящие, словно моровую болезнь, слух, что Легион Штормов всерьез взялся за мятежников - их солдаты уничтожают города, давшие приют врагу и ставшие его лагерем, целиком, перекрывая все входы и выходы, и единственный шанс спастись - оказаться не в кольце каменных стен, а за их пределами, видя гибель собственного дома издалека, как на пугающе живой картине неизвестного художника.

Все это будоражило умы обывателей, заставляло бояться схожей участи и пугливо выглядывать из замызганных окошек каждый раз, когда раздавался мерный цокот копыт по брусчатке. Какое странное и иррациональное чувство - страх. Оно убивает последний здравый смысл в тех, кто готов ему поддаться. К чему бояться жителям гетто при столице? Легион никогда не посягнет на святую святых, он ни за что не дерзнет уничтожить то, во что вложено столько чувств, как не посмеют солдаты и тронуть храмы четырех божеств, уязвимые, но нерушимые, как сталь клинка.

Тиму повезло оказаться за чертой города в момент зачистки, хотя сам бы он не назвал это везением. Он бежал в гетто Йорн'Хон'Саксилл из Йарн'Буудур, надеясь, что здесь ему не придется оглядываться каждый раз при звуке доставаемого из ножен меча. Его отец, Гарри, прежде зарабатывал на жизнь содержанием небольшой таверны - старик, к сожалению, не спасся из пожара, а Тим был слишком ошеломлен произошедшим, чтобы испытать всю тяжесть потери тогда, вернувшись из Чижо к пепелищу спустя два дня после набега. Да, ему повезло, но везение это было горьким. У него больше не было ни дома, ни семьи, единственный выход - бегство в другое гетто, а территории человеческого государства слишком далеко, чтобы в них поверить, лиги и лиги на Запад. Работы нет - и до того в гетто столицы жило немало жаждущих трудоустроиться, а теперь голодных ртов становится все больше, шеренги нищих с протянутой рукой каждый чертов день выстраиваются от самых Платиновых Врат и до Перекрестка со зданием ратуши и сломанным грозой мертвым деревом. Прознав о том, что главы их городов каким-либо образом содействуют или содействовали мятежу, люди сразу бегут, собрав пожитки - нет ничего, что можно сокрыть от Легиона сейчас, когда мощь этой военной организации растет а ряды полнятся сильными полукровками, которых до того никто в расчёт не брал.

Тим переступает порог набитого пьяницами кабака с качающейся на ветру вывеской, украшенной полустертой надписью "Fatum" - он живет в углу на чердаке в обмен на помощь хозяину. Денег ему не платят, владелец и так считает, что Тим купается в роскоши на его харчи - его кормят и позволяют спать под крышей, у иных нет и этого. Что же, и на том спасибо.

Сегодня тут как никогда людно - в каждом углу затесалось по завсегдатаю, у каждой стенки - по буйной компании, а в эпицентре - команда вооруженных наемников, которые занимаются черти чем. Вернее, сейчас-то они играют в карты, пьют и почти не лапают служанок, а вот их работа остается чем-то неведомым. Но одно ясно. Вряд ли эти оборванцы служат Королеве.

Тим скользнул за стойку, стараясь не привлекать к себе их внимания - мало ли за что зацепится взгляд огромного вооруженного бугая - и если девушек они отлавливали по вполне ясным причинам, то с особями своего пола они предпочитали выяснять отношения, медленно, как переполненный чайник, закипая и начиная размахивать руками. Тим драться умеет, но в такой схватке шансов у него, признаться честно, очень мало. Для хорошей драки нужно и настроение хорошее, веселое, азартное. Сегодня, увы, туго и с этим - Тим уже просто ненавидит этот город, эту зашуганную шушеру, этих пожранных гордыней Древних и эту пьянь, заливающую и горести, и радости, будто никакого иного развлечения нет. С тех пор, как пал Йарн'Буудур, прошло три месяца, и все это время не менялось ничего, словно вся столица вместе с гетто утонула в вакууме, в безвременье. Буквально неделю назад хозяин кабака Стефан в пьяном угаре поведал Тиму, что, дескать, столица на то и столица - тут даже время нечеловеческое. Да и к Лесу близко - при упоминании последнего здоровенный мужик вовсе разрыдался - так он боялся того, что в народе кличут демоном Древности. Тим лишь урывками слышал про Лес, но этих клочков знаний хватало, чтобы не стремиться туда попасть. Разум подсказывал, что там его не ждут, и человек привык слушаться именно его, а не глупое ненадежное сердце, которое постоянно ошибается.

Сегодня от парня отвернулось все возможное и невозможное везение, потому, стоит ему протянуть руку за полотенцем, как он тотчас слышит грубый окрик:

- Эй, пацан! А ну поди сюда.

Нехотя обернувшись, Тим уже готов объяснить позвавшему его недоумку, что для пацана он слишком бородат, но, наткнувшись на осоловелый взгляд, понимает, что все методы и доводы тут бесполезны.

Наемник оглядывает его с ног до головы довольно, и от этого взгляда Тиму хочется одеть ведро на его лысую бошку.

- Жрать будешь? - доверительно спрашивает мужик. Он выпил уже достаточно для того, чтобы подобреть, но еще слишком мало, чтобы стать бескорыстным. Тем не менее, от дармового куска Тим отказываться не захотел, резонно рассудив, что проблемы, коли появятся, решать нужно по мере их поступления.

- Буду, - мрачно буркнул человек, с опаской косясь на остальных. Те дружно делали вид, что не замечают его и не при делах, продолжая швырять засаленные карты на изрезанный стол. - С чего такая щедрость?

- Я с ребятами праздную сегодня победу, - гордо заявил странный собеседник. - Вчера мы снесли голову очередному ублюдку-легионеру и отомстили за порушенную Харань!

Тим припомнил, так называлось поселение на три сотни душ, южнее Ельны. Значит, эти наемники мстят за павшие города?.. Что же, хотя бы кто-то выступает против солдатского произвола, даром, что пьянчуги и развратники.

- Прекрасное было место - Харань! - тем временем вздыхает другой наемник, мечтательно закатывая глаза. - А какие бабы...

- Тебе лишь бы на сеновал кого затащить! - цыкнул на него третий. - Я вот что скажу - пиво там варили отменное, от бочки отходить не хотелось, коли присосешься!

- Тебя от любой бочки не оторвать... - второй оказывается настырен в своих убеждениях.

Тим вгрызается в дочерна зажаренный кусок мяса, жесткий, как камень, но кажущийся ему сейчас пределом мечтаний. Главарь же отвлекся на вновь наполненную кружку и будто позабыл про него. Тим почувствовал себя неловко, примазавшись к чужому пиру на чужих костях. Вдруг наемник с грохотом опускает пустую посудину на стол и вновь разворачивается к нему.

- Ты думаешь, зачем я тебя тут кормлю, пою, - он стер кулаком пиво с редких усов. - Я тебя тут давно вижу, ходишь, как неприкаянный. Ну, согласись же, не для мужика такая работа - в таверне корячиться, бабская!

Тим настороженно глянул и пожал плечами, дескать, работа, как работа, не жалуюсь.

- Мужик - он что должен? - продолжает главарь. - Воевать, пока воюется! Вот я и решил - парень ты, вроде, толковый, сильный - давай-ка к нам. Будешь помогать ставить на место этих выскочек, которые денно и нощно вытирают о нас свои грязные сапоги и считают, что так и должно.

- Проклятые Древние! - встрепенулся кто-то из банды. - Им всегда мало просто нас унизить. Теперь они лишают нас дома!

- Поэтому и нужно показать им, почем фунт лиха! - сосед Тима грузно поднялся, оказываясь кряжистым, тяжелым и похожим на орка, персонажа детских сказок о прежних временах. - И мы покажем им, что такое война!

Остальные поддержали своего лидера нестройным гулом, всполошившим всех - народ тревожно оглядывался на них, даже самые прожженные посетители побаивались стычки с пьяной сворой.

Тиму было неуютно - от него ждали ответа прямо сейчас. Ни времени подумать, ни шанса трезво оценить ситуацию - вечно прятаться в гетто или выйти в безнадежный изначально бой открыто, хотя и вряд ли надолго. Короткий поток его раздумий прерывается суетливо вывернувшимся откуда-то из-под локтя владельцем кабака.

- Конечно, он согласен, кто не согласится! Вас же сразу видно, ну, что ребята хорошие, за благо воюете, и вообще, патриоты. Да он только рад помочь вам будет! Только вот Тим у нас парень скромный, да молчаливый! Слова из него не вытянешь!

Тим протестующе открывает рот, но возразить не успевает - на его плечо опустилась тяжелая рука главаря.

- Мы знали, что ты не сможешь отказаться, - одобрительно прогудел он. - Пошли.

- Куда? - обреченно поинтересовался Тим, понимая, что его, кажется, только что вполне успешно подарили.

- Воевать! - оптимистично заявил мужик, который даже протрезвел от внезапных перспектив.

С грохотом, присущим человеческим особям, банда покидает кабак под облегченные вздохи обывателей и хозяина. Любой был бы рад избавиться от такой шумной, хоть и прибыльной компании, пусть даже и такой ценой - на место Тима найдется еще немало добровольцев, мечтающих обрести крышу над головой, так что владелец заведения был уверен а том, что заключил выгодную сделку. Да и мебель цела осталась - удивительное везение, не правда ли?

***

31112 год, осень.

- Этот глиф читается как “tael’”, но в слове используется для обозначения повторного слога.

- Как в слове “karalelelos”?

- Да, как в слове “karalelelos”. От кого услышала?

- От Кея.

Урок продолжается уже больше часа, но сдаваться я не намерена. С той самой ночи, когда я явилась к t’err Багире и напросилась в ученицы, прошло всего ничего. Воительница с неожиданным энтузиазмом восприняла мою просьбу, назначив первое занятие еще даже до рассвета, но мне безразлично: спать я все равно не планировала. Первым делом мы взялись за язык и речь: я не понимала ни слова из артакона, наречия Древних, и это надлежало исправить как можно скорее. Большая часть легионеров перебрасывалась фразами именно на нем, и до тех пор, пока я не смогу связно говорить, я буду находиться на отшибе, прозванная “Гостьей”.

М. ничего не знает… И хорошо, если бы незнание это длилось много дольше. У меня не возникало ни малейшего желания объясняться. По правде говоря, я слишком часто делала это раньше.

- Что это?

- aiou. Как в Laiousiorru.

- Это ребенок?

- Ребенок - s’iorre. А это - Лес.

Исправляю изломанный глиф на более аккуратный.

- Перфекционизм делает тебя медлительной, как черепаха.

- Зато все правильно.

- Брешешь.

Багира исправляет один слог на другой.

- Смотри не на то, как ты пишешь, а на то, что ты пишешь. Я тебя-таки не чистописанию учу, не каллиграфии и не прочим родственным им наукам.

В дверь библиотеки требовательно стучат, и я нервно подпрыгиваю на месте, испугавшись громкого звука, тут же чувствуя на плече тяжелую горячую руку Багиры.

Она коротко на меня глянула, прежде, чем перевести взгляд на вошедшего солдата. Не легионера, королевского. Минуту она слушает его сбивчивый доклад, а потом кивком отпускает. Ее ладонь становится невыносимо неприподъемной, как будто налившись свинцом. Мы долго молчим. Я сижу тихо, как мышь, боясь помешать ей думать, а Багира никуда не торопится. Наконец она спокойно встает с насиженного места и машинальным движением приподнимает воротник мундира.

- На сегодня достаточно. Мне нужно, чтобы ты нашла в крепости Мартина и задала ему вопросы о царящих здесь порядках. Он должен подробно расписать тебе все прелести жизни среди Древних в целом и в Легионе в частности, чтобы ты не попала впросак хотя бы в первые пару часов своего ученичества. Как только вы закончите, ты можешь отправляться в Обеденную на завтрак, а Мартина направишь ко мне.

Я киваю.

- А после завтрака?

- А после завтрака полчаса гуляешь и идешь в тренировочный зал. Там будет Кэрос. Ждёте меня оба, не деретесь и не убиваете друг друга. Приказ ясен?

- Вполне.

Я смотрю, как она уходит, и на секунду чувствую себя покинутой всеми. Быть может, зря я затеяла все это. В конце концов, видение - не значит правда. Я только вмешиваюсь в их дела, мешаюсь под ногами. Наверное, Я никогда не перестану быть лишней - грянет день, и мне напрямую об этом скажут.

В коридоре холодно, все окна распахнуты настежь, и дрожь пробирает до костей. Я выглядываю наружу, надеясь, что Мартина там нет. Мысль о собственной никчемности, возникающая каждый раз, стоит мне взяться за что-либо хоть сколько-нибудь серьезное, не покидает мою голову, навязчивым тараном ударяясь о возведенную Лесом стену, которая вот-вот пойдет трещинами под его напором. Хочется просто все бросить, уйти и ждать, когда все произойдет само по себе, без моего участия.

Мартин там. Он только что вышел из Леса, видимо, после патруля, и вид у него усталый - я вижу это по опущенным плечам. Несколько прибывших с ним воинов поднимаются на крепостную стену, готовясь к смене караула. Не позволив навязчивой идее бегства превалировать над разумом, я торопливо спускаюсь навстречу к Древнему, но замираю посреди лестницы.

Как обращаться к нему теперь, когда мой статус Гостьи отступает перед статусом ученицы? Он старше по возрасту и, очевидно, выше по званию, но Локсана упоминала, что на “Вы” обращаться у них не принято. Я не знаю, что означает “t’err” в полной мере, поскольку Багира обмолвилась, что это обращение к высшему военному, но является ли Мартин таковым?..

Остаток пути я преодолеваю настолько неспешно, что Древний уже успевает зайти в здание Саксили Дюра. Он замечает меня, машет и слабо, вымученно улыбается, хотя даже в полумраке холла очевидно, что он не спал.

Я подхожу ближе, но не знаю, что сказать ему и как начать диалог.

- Поздравляю тебя, что ли, - наконец тепло говорит он, чуть склонив голову набок. - С началом учебы.

- T’err Багира сказала? - удивляюсь. - Неужели уже весь Легион знает?

- Не говорила, - пожимает он плечами. - Это просто я проницательный. Ты же из библиотеки идешь. Что тебе там делать без Багиры?..

- Действительно, - я вздыхаю, чуть расслабившись. - Она отправила меня к тебе… к вам…

- К тебе, - он кивает. - Ну, пойдем тогда.

- Куда?

Он смеется.

- Предлагаешь тут общаться? Не то, чтобы я был против, но я бы предпочел все-таки присесть. Возможно, я чего-то не знаю о твоей расе, и вы даже спите, как лошади, стоя, но мы, Древние, все же немного… другие.

- Прости, - я невольно заражаюсь его легким настроением. - Мы не спим стоя.

Он ничего не говорит на это, направляясь явно в сторону обеденной, приветственным жестом встречая выходящую оттуда девушку-легионера примерно его возраста. Та коротко приобнимает его, подмигивает мне и устремляется на верхний этаж. Мартин тянет смутившуюся меня следом за собой, и мне ничего не остается, кроме как послушно идти.

- О жизни среди Древних? Она так и сказала? - Мартин выглядит сбитым с толку. Эмоции сменяются на его лице калейдоскопом, и я не успеваю уловить ни одну.

- А что не так в жизни среди Древних? - следом за ним теряюсь и я.

Легионер задумчиво покачивает пальцем ложку, опущенную в высокий бокал с кофе.

- Да ничего, в целом, - задумчиво говорит он. - Просто люди среди нас не живут.

- T’err Багира упоминала про гетто.

- Ну, да. Людям вход в наши города запрещен. Считается, что ваш народ - осквернители.

- Почему?

- Потому что слишком многое quemerte успели разрушить прежде, чем их остановили, - он скривился.

- Quemerte?

- Мертвецы.

- Почему ты называешь нас так?

- Потому что люди смертные.

- А вы - нет?

- Только пока не убьют, - Мартин вздыхает. - Слушай, я понимаю, что тебе это неприятно слушать. И мне не всегда приятно - моим отцом был человек. Но так сложилось исторически, что люди разрушают все, к чему прикоснутся, а Древние вынуждены препятствовать им в каждом шаге. Люди успели затеять три войны, прежде, чем Древние уничтожили подчистую их армии и остановили продвижение на чужие земли. И это не считая гражданских. Люди изобрели оружие. с человеческих земель расползается сеть работорговли и торговли телами. У нас есть причины их не любить, и у них есть ровно такие же причины ненавидеть нас.

- Я понимаю, - я медленно выдыхаю. - Что ж, по крайней мере, это ненависть не лично ко мне.

- Кто знает, может, люди вашего мира не похожи на живущих в этом, - неопределенно отзывается Мартин, и мне чудится сочувствие в его голосе. - У тебя есть все шансы изменить текущее положение вещей, раз уж ты стала ученицей Багиры.

- Вряд ли, - пробормотала я. - Люди везде одинаковые.

- Я склонен думать, что везде, но не все, - он усмехается. - Я думаю, что если однажды ты станешь полноправным Легионером, ты получишь право входа куда угодно.

Это немного смутило меня. До сих пор мне мало что удавалось довести до конца. Я не уверена в себе настолько же, насколько он в меня верит. Забавно.

- Можно вопрос?

- Пока у меня есть ответы - нужно.

- Чем отличается работорговля от торговли телами?..

Он чуть замялся, но ответил прямо.

- Работорговцы продают свой товар для тяжелых работ и прислуживания. Торговцы телами добывают рабов для борделей и в качестве личных игрушек богачам. Первые узаконены в некоторых человеческих графствах, вторые вне закона везде. T’err Багира говорила, что сразу после окончания войны она хочет бросить силы на уничтожение обоих явлений.

Некоторое время мы молчим. Мартин пьет свой кофе, а я думаю. Сортирую информацию по полочкам. Кое-что не дает мне покоя.

- Мартин?

- Да?

Я неловко запнулась. Не надо мне в это лезть. Каково было бы мне слышать подобное?..

- Нет, наверное не стоит. Не думаю, что тебе понравится этот вопрос.

- Я заинтригован, - в серо-зеленых глазах зажигается искрами любопытство. - Валяй.

Я сдаюсь.

- Ты говорил, что твой отец - человек. Получается, что к полукровкам Древние относятся лучше? Или ты - не полукровка?..

- Полукровка. Но у меня же и мать еще есть. Обладающая достаточной властью, чтобы на не совсем чистокровных детей закрывали глаза. Во всяком случае - пока. Да и в целом, что для человека - бастард, до для Древнего - обычное дело.

- Ясно.

Мы снова молчим.

- В Легионе почти все - полукровки, - вдруг мягко говорит Мартин, напугав меня. - Только Кэрос чистокровный и Локсана была. Ты вряд ли кого-то обидишь вопросом. Но со временем тебе не потребуется его задавать.

- Почему это? - нервно спрашиваю.

- Спроси об этом у itel’ Аринак. Я знаю, что есть ряд внешних признаков чистокровного Древнего, и по лицу полукровных можно узнать о родне чуть ли не до десятого колена. Я точно могу сказать, что первый признак того, что в роду не было тех же людей - это глаза. У Древних они яркие, даже неестественные. Но никогда не красные. Красная радужка - уже признак другой расы.

Я хмыкаю, вспоминая невольно Кэроса с его зелеными, как трава, глазами. Но тут же веселье угасает, стоит мне вспомнить о грядущей тренировке с Багирой и неприветливым Древним. Внутри зарождается досадное чувство, какое всегда появляется, стоит мне подумать о чем-то неприятном в будущем, превращаясь после в болезненные спазмы. Мартин, видимо, замечает перемену.

- Все в порядке?

- В порядке, - мрачно отзываюсь я. - Нет, правда, все хорошо. Просто неприятные мысли.

Древний задумчиво смотрит на меня.

- Кэрос?

- Ты меня пугаешь. Об этом-то ты как догадался?

Он смеется, так искренне, что несколько поварят выглядывают из кухни, силясь понять причину веселья.

- Я просто угадал, - отсмеявшись, поясняет он. - Просто Кэрос - единственное, что может испортить настроение кому угодно. Но ты не бойся его. Он, конечно, брюзга, но остывает так же быстро, как закипает. Он не вредитель. Почти не вредитель. По крайне мере, не мстительный вредитель.

Успокоил.

***

- Ты говоришь, план называется Малахитовое Кольцо? - Капитан Стражи Йорн’Хон’Саксилля Ирли Янтарь смотрит на яркую красную нить, пущенную по карте и замыкающую в круг Саксили Дюра. - Насколько он уже продвинулся?

- Южный отряд прошел Иршанк, попутно уничтожив клан Белого Волка, и Виинат’Дюра, разгромив Лунных Волков. Северный отряд отбил Бикору. У нас не хватает душ, чтобы удержать все крепости разом.

- Клан Лунного Волка? Я могу понять, почему он уничтожил Белых, но эти-то даже нам союзниками не были. Зачем ему так подставляться и уничтожать клан, объявивший нейтралитет в этой войне? - Ирли хмурится. - Это личный мотив?

- Лунного? Ты уверена? Но тогда это означает, что они поддержали его? Тогда еще глупее. Он напал на дружественный ему клан.

- Нет. Тот Лунный, очевидно, перебежчик. Скорее всего, его изгнали из клана. Или он сбежал сам. Просто сам факт того, что он открыто на стороне Златолиста доказывает, что уничтожение Лунных Волков - это скорее личный мотив. Скорее всего, месть. Они не отпускали никого просто так.

- Багира, они убили даже детей.

В отделе картографии столичного архива все светлое и чистое, на гладких столах ни царапины, а карты разложены по своим местам, их расположение занесено в формуляры, собранные в узкие ящики у входа. Багира любит бывать там не менее, чем в кабинете стратега Саксили Дюра. Несмотря на то, что здесь царит полнейший хаос, а столешница изрезана ножом. В столице за окном нет Леса, но есть воздушные змеи, парящие под облаками на хребте ветра, и есть море цветов водопадом от дворцовых стен до земли.

Ирли приехала из столицы месяц назад и не планировала задерживаться надолго. Но операция, начатая Златолистом, разрушила планы обеих женщин.

- Как ему удалось все это провернуть? - Ирли задумчиво прикусывает тонкую губу. - Если бы не выжившая Белая Волчица, мы узнали бы слишком поздно. Багира…

- Мы узнали поздно потому… - медленно говорит легат - Что потеряли Локсану. А разведывательный корпус не доносит известия с должной скоростью. Несколько их птиц прилетели уже после того, как я узнала от кланницы о Малахитовом Кольце.

- Мы должны разорвать кольцо еще до того, как оно сомкнется, потому что иначе мы не сумеем выбраться вовсе, - решительно заявляет Ирли.

- Да, и у меня уже есть мысли о том, как это можно сделать, - Багира кивнула. - Нам нужно выйти на нейтральную территорию, где мятежники не будут иметь права нас преследовать.

- Это слишком рискованно, мы скорее потеряем отряды в попытке добраться до земель других народов, - Ирли качает головой. - Я предлагаю собрать все силы и нанести удар по Иршанку, выбить оттуда мятежников и напрямую рвануть к столице.

- До Йорн‘Хон’Саксилля неделя пути, Ирли. Между столицей и Иршанком нет ни поселений, ни городов, ничего. Мы упадем от изнеможения раньше, чем доберемся до дворца, и все это время на нашем хвосте будут мятежники, которых гораздо больше. И если мы свернем в Шиморен, тогда, очевидно, мы приведем их за собой и в итоге не получим передышки даже там.

- А если отправить несколько одиночек, чтобы они пересекли границу в районе хижины Воя?

- Только в качестве отвлекающего маневра. Боюсь, что Златолист уже предсказал подобный план. Даже если и нет, то это все еще остается риском, позволить который мы себе не можем.

- Что предлагаешь ты? Каким конкретно маршрутом хочешь пройти?

- Мы вышлем два отряда во главе с деканами Легиона на север и на юг. Южный отряд должен выйти как можно раньше, потому что они будут должны пробраться через крепость Ашер’Хенро в Кестарене, а оттуда выйти на территорию Зерка́лов. Златолист может не бояться гнева Древних, но обратить против себя сразу два соседних государства он не пожелает. Отряд пройдет до Берзарена, оттуда - в крепость Шан’Шатриз. Дальше - в Шиморен и только оттуда в столицу. Таким образом получится долгий путь, но со множеством остановок. И без хвоста.

- А северный отряд?

- Крепость Сирден, территория Крыланов, Гамбара, Бимра, Хоиран’Аше, Чижо, Имара, Заврения’Тэл, Дэлин’Саксилл’Ашер, столица.

- Багира, это изнуряющий маршрут! Он гораздо длиннее южного! Бимра только-только отбита у мятежников, и неизвестно, сколько их шпионов могло остаться в ней!

- Легионеры, разошедшиеся в разные стороны, разделят мятежников.

- Ты хочешь отправить горстку душ зимой в горы. Насколько невозможно тебя переубедить? - Ирли устало потерла переносицу.

- Если перевал будет абсолютно непроходимым, они найдут другой путь. Или вернутся.

- А если они не успеют в столицу до того, как Златолист дойдет до Саксили Дюра?

- Я надеюсь к тому времени разведать обстановку в долине Ламбэй и отступить туда при необходимости.

В воздухе парят пылинки, видимые в лучах солнца и кажущиеся золотыми. На подоконнике - кипа ветхих бумаг, пустая чернильница и нож. Багира проводит рукой по карте, и ее пальцы чернеют. Ирли воздерживается от подобных жестов. Она привыкла к вылизанной до блеска столице.

- Мне нечего сказать. Я не согласна с твоим планом, но у меня нет лучших предложений, - наконец нарушает она тишину. - Кто возглавит северный и южный отряд?

В дверь громко стучат.

***

Багира задерживалась, и раздражение Кэроса обратно пропорционально количеству минут, проведенных рядом со мной. Оказывается, это очень просто - увидеть, как он закипает. Так же просто, как наблюдение за чайником на плите. Сначала он просто раскаляется, потом выплевывает клубы пара, а потом начинает истошно свистеть.

Кэрос, конечно, пока не свистел, но очевидно, что он к тому близок. А я не люблю обжигаться - не настолько мазохист.

Когда мне скучно, я наблюдаю за окружающими. Он ходит кругами по залу, нервно выстукивает дробь по жесткому кожаному налокотнику правой руки. У него длинные и нервные пальцы. На мгновение мне кажется, что его плечо опущено, как могло быть, виси на нем тяжелая сумка. Но секунда проходит, и Кэрос резко дергается, сбрасывая наваждение. Косится в мою сторону, но взгляд перехватить не смог. Я знаю, что дам ему повод вызвериться в мою сторону, если позволю себе открыто пялиться.

С тоской думаю, насколько проще было с Мартином.

- Какая польза может быть от такой, как ты, для Легиона? - высокомерно бросает Кэрос, и я вздрагиваю, привыкнув к молчанию и дробному перестуку.

- А какой тебе вред от моей учебы? - вяло огрызаюсь.

Я по-прежнему не хочу вступать в полемику и разводить конфликт на ровном месте.

- А ты не понимаешь? - он останавливается напротив. - Чем больше в гнезде птенцов, тем меньше достается им еды. Теперь вместо того, чтобы закончить мое обучение, Багира потратит время на бесполезные занятия с тобой. Ты никогда не станешь воином. А я уже почти стал. Война требует ресурс, частью которого тебе не бывать.

- Ресурс - это не только качество, но и количество. Два солдата выигрышнее одного.

- Только если оба они представляют из себя хоть что-то. В твоем случае - это даже не половина солдата.

- У тебя появится неплохой шанс самоутвердиться за мой счет, - пожимаю плечами. - Пользуйся, не стесняйся. Я бы пользовалась.

- Жалок тот, кто хочет выигрышно смотреться на фоне полного ничтожества.

- Жалок тот, кто стоит на пути ничтожества к шансу стать лучше.

- Ищи удачу в другом месте, среди себе подобных.

- Сейчас я уподобляюсь тебе.

- Гусь свинье не товарищ.

- Хлев-то один.

- Вы закончили?

Багира стоит, оперевшись плечом о косяк, и наблюдает за нами. В ее голосе звучит неприкрытая насмешка. Кажется, будто наша перепалка доставляет ей массу удовольствия. Невольно возникает вопрос: не было ли это провокацией с ее стороны. Кэрос демонстративно отворачивается, и мне не остается ничего другого, как вопросительно глянуть на легата, ожидая приказ.

- Хорошо, - выдержав паузу, начинает говорить она. - Тогда начнем. Птица, надеюсь, что ты понимаешь, что поблажек тебе не будет, и стоять ты будешь наравне с любым из начинающих?

Я, вздрогнув, нервно киваю, не сразу осознав, что обращается она ко мне. Почему, собственно, Птица?..

- Ты пришла ко мне с просьбой научить тебя убивать, и я думаю, что мы сделаем это первостепенной задачей. Времени на то, чтобы готовить из тебя полноценного воина у нас нет, поэтому забудем про честный бой лицом к лицу. Я обучу тебя основным движениям, шагам, позициям, но в основном ты не будешь выходить в атаку открыто. Это будет делать Кэрос.

- Что?!

- И, прежде, чем вы вцепитесь мне в горло, скажу вот что: в ваших интересах сработаться, - Багира перебила наш нестройный хор. - Кэрос, тебе не все равно? Ты и так должен присматривать за Гостьями. Разница будет только в том, что одна их них вполне сможет прикрыть твою спину, научившись.

- Почему я? Ты прекрасно видишь, что Мартину гораздо больше нравится возиться с… с этими quemerte!

- Мартин - декан Легиона, - жестко отрезала Багира. - И он загружен работой в той же мере, что и я. Более того, со временем он станет проводить еще больше времени в городе, а Гостий нельзя выводить из Леса. И Мартин, в отличие от тебя, терпим. Тебе предстоит научиться этому, и чем скорее - тем лучше.

Я чувствую себя абсолютно несчастной. Больше всего на свете ненавижу становиться причиной разногласий. Всегда кажется, что игра не стоит свеч. В голове мелькает мысль, что стоит напроситься на гордое одиночество, но я понимаю, что это все лишь усложнит происходящее. Я ничего не знаю о Мире, и я не обладаю властью достаточной для оспаривания решений Багиры. Даже Кэрос, очевидно стоящий гораздо выше, не может склонить в свою сторону чашу этих весов. Думаю, он знает это не хуже меня, сопротивляясь больше их упрямства.

Багира указывает на хорошо освещенный центр зала, и мы послушно бредем туда - Кэрос демонстративно встает как можно дальше, но Багира никак не комментирует. И вскоре я понимаю, почему.

Насколько бы подчеркнуто-презрительным не было поведение моего напарника, к концу первого часа выразительность эта поблекла, похороненная под сосредоточенностью и усталостью. Я пыталась заставить тело слушаться, но мышцы, словно одеревеневшие, отказывались подчиняться приказам легата. В конце концов они начали просто болеть от перенапряжения, хотя это не означало, что сдаюсь я сама. Кэрос, разумеется, несмотря на свою дерганность, был гибок, как кот, но в любом движении его, независимо от характера приема, заносило - за это его бранила Багира. Я же видела его ошибки только когда они были очевидны. Саму же меня заносило куда угодно, так что мне ли его судить.

Человек, мотающийся во все четыре стороны света, явно не судья кренящемуся лишь направо.

***

Рассветы здесь блеклые, безжизненные. Серые облака ползут тяжелыми пуховыми клочками по небу. М. сидит у окна, глядя вниз с высоты третьего этажа. Там, внизу, Катерина месит сапогами грязь, прыгая с коротким мечом вокруг Кэроса. Древний отражает ее удары - под строгим взглядом Багиры. Стоит женщине отвернуться - и он перестает двигаться, смещая тяжелый двуручник едва-едва - этого хватает, чтобы увести все удары Катерины в никуда. Она злится - это очевидно. Пытается не дать волю эмоциям, но скрыть их не удается.

Зато когда взгляд легата возвращается к тренировке, Кэрос всем своим видом демонстрирует активность. Он не просто отбивает сыплющиеся на него удары, он в полную силу отталкивает девушку, несколько раз выбив оружие из ее руки. Она фыркает, отступает, поднимает меч - и все начинается сначала.

М. отворачивается. Ей больно смотреть - внутри борются противоречивые чувства. Ей хочется спуститься, взять ее за руку и увести от этих существ, избавить от наваждения. Ей хочется, чтобы однажды подруга поняла, каково это - беспокоиться о единственной родной душе в чужой стране. Беспокоиться и не находить отклика. Заглядывать в глаза и видеть только отражение Леса.

Она спрыгивает с высокого подоконника, не в силах усидеть на месте. Выходит из комнаты и спускается по широкой лестнице холла. Зачем ей это? Она не выйдет и не скажет ни слова. Если и выйдет - будет стоять и молча смотреть, не зная, что сказать. Вызовет очередные насмешки в адрес человеческой природе. Кто знает, быть может, Катерина и сама начнет смеяться над людьми под влиянием Древних…

- Привет. Все в порядке? - участливый голос звучит совсем рядом, и М. нервно дергается от неожиданности.

- Да. Нет, - она теряется. - Это не важно.

Мартин скрещивает руки на груди.

- А что важно? Она? - он кивает в сторону дверей. М. молчит.

- Твоя подруга приняла решение, Мари. Ты не можешь вечно ходить за ней следом, - мягко продолжает Древний.

- Она ли? - горько усмехается девушка. - Решение за нее принял Лес.

Он мрачнеет.

- T’err Багира знает точно, что нет. Лес может мотивировать, но он не принимает решение за нас. И если Катарина следует за ним, это значит лишь, что нет ничего более существенного, чем его притяжение. Выбор - это чаши весов. Если одна из них пуста, она никогда не перевесит.

- Но ее-то чаша не пуста! - восклицает М.

- Значит, этого не достаточно. Отпусти и позволь ей делать то, что она считает важным, - спокойно отвечает Мартин.

- А если мы никогда не вернемся?

- Вернется каждый, кто пожелает вернуться. Не теряй надежды.

- Это очень легко сказать, когда ты дома.

- А какие у тебя варианты? - Мартин чуть приподнимает бровь, скептически рассматривая М. - Я посоветовал бы тебе приблизить развязку этой истории, изучив часть пророчества об Игроке, хранящуюся у нас. Но все тексты в нашей библиотеке на артаконе, на разбор глифов уйдут годы. Ты можешь попытаться, но помощи будет ждать неоткуда. Но даже если ты и найдешь нечто новое - это не изменит военной ситуации. В любом случае придется ждать момента, когда мы отбросим мятежников и пройдем к сердцу Леса.

- Разве вы не знаете сути пророчества? - недоверчиво интересуется М. - Зачем мне перечитывать его?

- У нас нет второй части. Хотя, одним лишь Звездам известно, сколько всего этих самых частей. Быть может, мы поняли что-то не так изначально, а ты расставишь все по местам. В конце концов, оно о тебе.

- Я посмотрю, - тихо обещает М. - Спасибо.

- Мари, - окликает он ее, когда девушка уже поднимается по лестнице. Она застывает на верхней ступеньке и вопросительно смотрит - впервые сверху вниз. - Я скоро уеду и вообще занят, но сегодня я смогу помочь тебе с глифами. Если нужно - найди меня в крепости.

М. кивает.

Она с тоской думает о том, что дома, в ее мире, наверняка уже выпал первый снег. Катерина однажды сказала, что он всегда появляется в конкретный день середины октября. И правда - вот уже много лет, как он приходил впервые строго одного числа. Белыми пушинками тихо и плавно опускался на землю и мгновенно таял, оставаясь воспоминанием. Следы ботинок оставались на нем черным, как уголь, узором, переплетаясь с ажуром тонких отпечатков птиц, дыхание срывалось с губ белым паром, а небо было занавешено снеговыми тяжелыми облаками…

“Я должна вернуться, чтобы вновь увидеть первый снег.”

***

- Ты знаешь, что твоя подруга внезапно крайне заинтересовалась артаконом? - Багира встречает меня на рассвете в обеденной, чтобы нагрузить работой на время, пока она занята своими делами.

- Артаконом? Нет, я не видела Мари со вчерашнего утра, - я удивленно гляжу на нее. - Это плохо - интересоваться?

- Это лучше некуда, - Багира выглядит довольной, как кошка, дорвавшаяся до сметаны. - Теперь обе вы при деле. Ее выбор - не быть воином, но, быть может, ее заинтересует наука.

Я киваю и чувствую, что помимо воли улыбаюсь.

- Поступим так: после обеда идешь к Кэросу, берешь его в охапку и тащишь в библиотеку. Занимаетесь языком втроем, заодно объяснишь Мари все то, что узнала от меня до. Потом спуститесь на тренировку - уже вдвоем. Принято?

- Принято, - рапортую я, легат усмехается и отпускает меня повелительным взмахом руки.

День обещает быть просто замечательным.

Если бы мне довелось знать о том, какие высшие силы покровительствуют этому Миру, я бы попросила у них терпения.

Я стою у закрытой наглухо двери уже пять минут, и ответа на мой стук нет. Я знаю, что дверь не заперта - значит, он внутри, просто не отвечает. И это дико, неимоверно раздражает. Но и вломиться в комнату к полунезнакомому парню я не могу. Да и вообще куда-либо вламываться не в моем стиле.

Не идти же в самом деле за кем-то, кто сможет выкурить его без вреда для здоровья обеих сторон?

“Если он не откроет, я загляну и сразу уйду,” - решаю, снова занося руку для стука.

Как и предполагалось, реакции не последовало, и я позволила себе чуть приотворить дверь, заглядывая внутрь в узкую щель.

В комнате Кэроса темно, плотные шторы задернуты. Везде царит художественный бардак, а сам хозяин бессовестно дрыхнет, закутавшись в шерстяное одеяло.

“Это уже даже не смешно!”

Я решительно делаю шаг внутрь, удивляясь духоте.

“И неловко даже как-то его будить. Что я ему скажу-то хоть?” - отчаянно пытаюсь продумать сценарий, по которому буду действовать, но мысли мои обрываются, стоит мне споткнуться обо что-то и чуть не упасть. Опускаю глаза - вокруг моей лодыжки обмоталась мокрая тряпка. Край ее белый, остаток - красный.

- Кэрос? - окликаю я его настороженно. А потом еще раз, громче: - Кэрос!

Мне кажется, я начинаю паниковать.

Он тяжело приподнимается, медленно переводит на меня взгляд, и я понимаю, что его глаза кажутся мне абсолютно черными из-за расширенных до предела зрачков. Мелкие капли пота, выступающие на висках, стекают по коже, которая выглядит в полумраке восковой.

И я так хочу уйти, развернуться, захлопнуть дверь и бежать по бесконечным алым аллеям коридоров, не глядя никому в глаза, спотыкаясь о ковры, глотая слезы страха и бессилия. Так хочу забиться в угол, пустить на самотек все, что только можно и нельзя, упасть на колени и закрыть лицо руками... Но я не могу. Это слабость? Не знаю.

У людей это принято называть жалостью.

Я пожалела самоуверенного, сильного и гордого Древнего, который, наверное, каждой клеточкой своего измученного тела ненавидит меня просто за то, что я, по несчастью, рождена человеком.

Именно жалость заставляет меня переставлять налитые свинцом ноги, спускаясь по лестнице, запинаться о них же, и изо всех сил спешить туда, где я найду спасение. Возможно, уже поздно. Но я не хочу. Просто не хочу ненавидеть себя за то, что ушла.

На счастье - и мое, и его, Аринак там. Она сидит за каменной столешницей и сосредоточенно перебирает душистые связки трав, рассеянные тут же повсюду, куда только можно дотянуться. Исцеляющая не видит меня, весь мир сосредоточен в ее сильных пальцах, обрывающих сухие лепестки с цветов шиповника. Здесь одурманивающе пахнет пихтой и календулой, и стоит мне вдохнуть, как ноги сами подгибаются,. Мысли путаются, свиваются в беспорядочные клубки, но с губ слетают неожиданно легко слова, которые я была должна была проронить уже тогда, когда перешагнула порог целительской.

- Itel’ Аринак, с Кэросом беда. Пожалуйста, нужна твоя помощь.

Мой голос звучит ровно и бесцветно. Буря внутри.

Она поднимает глаза, и секунда оказывается необходима ей чтобы понять - я не шучу.

- Мне нужно взглянуть. Веди.

Комната непростительно далеко, и лестница столь же непростительно длинна, будто ступени ведут до самых небес. И ряд похожих дверей: одна, другая, третья...

Он дышит, хрипло, с перерывами, и больше не приходит в себя. Край подушки в крови. Стойкий металлический запах не дает дышать, тяжелый и чудовищно тошнотворный. Я, плохо понимая, что делаю, распахиваю окно, негнущимися пальцами поворачивая ручку навстречу осени, кострам и небу, синему и безмятежному. Аринак облегченно и благодарно улыбается, склоняясь над Кэросом. На ее пальцах играет свет, трескучими искрами скользящий по запястьям и срывающийся с них не болью, но жизнью. Мне чудится тонкий расползающийся под кожей Исцеляющей узор, как жидкое солнечное золото.

Я с трепетом смотрю, и дрожь пробегает по моей спине. Не страх, а благоговение - одна лишь целительница знает цену такой силе. Замираю, а сердце бьется в груди внезапно ожившей птицей.

Сияние утихает долгое мгновение спустя, и Аринак качает головой. Во взгляде ее сосредоточенность.

- Что с ним? - спрашиваю шепотом, боясь потревожить замершую тишину.

- Это Хвойный яд, - сухо отвечает она. - Если рана снова откроется, мы увидим, что кровь изменила цвет - в этом я готова поклясться.

Аринак хмурится, и я съеживаюсь, не зная, чего ожидать от подобного заявления.

- Его бы ко мне перевести… - задумчиво бормочет она. - Но в таком состоянии это не представляется возможным.

- Я могу тебе чем-то помочь? - робко подаю голос, но женщина отмахивается.

- Иди. Ничем ты мне не поможешь. Сообщи Багире или хотя бы Марту о произошедшем, об остальном позабочусь я.

И, видя мое смятение, Древняя, смягчившись, негромко добавляет:

- Приходи вечером в Целительскую, если волнуешься за него.

- Я не волнуюсь, itel’.

- Как скажешь.

Она пожимает плечами.

Я не могу отделаться от ощущения ее взгляда в спину, когда ухожу.

Я же не волнуюсь?

***

- Ты в ответе за тех, кого даже не приручала? - М. смешливо фыркает. Ее настроение заметно улучшилось после того, как она нашла себе дело.

- Да не знаю я, почему мне так неспокойно, - ворчу я. - И так всегда - стоит мне кому-то помочь хоть раз, как во мне сразу же просыпается, чтоб его, альтруист, желающий помогать этому некто до конца жизни. И если бы его жизни, так нет же - моей.

Она сочувственно хмыкнула, возвращаясь к исписанному листу под своей рукой.

- Просто признай, что ты добрее, чем хочешь казаться.

- Я не добрее, просто погода такая, - отшучиваюсь я мрачно. Глифа, только что вышедшая из-под моего пера, расползается кляксой.

- Как хочешь, - М. отводит взгляд. - Лучше здесь ни к кому не привязываться.

- Ты все еще свято веришь, что я… что мы тут ненадолго? - я приподнимаю бровь. - Сияющие порталы пока что не таятся за каждым углом.

- Надежда умирает последней, а моя еще даже не ранена, - парирует подруга. - Ты можешь думать что угодно, но я сдаваться не хочу.

Мне нечем крыть. Да и стоит ли?..

- Как он? - спрашиваю у тихой тени, замершей в полумраке у окна.

- Плохо, - нехотя отвечает Аринак. - Я не могу его вылечить.

- Не можешь? - неверяще переспрашиваю и тут же ловлю жгучий взгляд.

- Знаешь, что такое Хвойный яд? - сухо интересуется она, уязвленная признанием бессилия.

- Понятия не имею, - честно сознаюсь.

- Согласно легенде, Лес превратил в яд смолу деревьев, срубленных дровосеками, наказав их за содеянное. Те сосны стали истинным проклятием, спасения от которого не было.

- Значит, вывести его невозможно?

- Вообще-то, да, - Аринак не отводит глаз. - Но Лес благоволит тебе, а Хвойный яд - это проявление Его воли.

- Хочешь, чтобы я попросила его о помощи?

- Вреда не будет. Но и я без дела не остаюсь. Я поищу обходные, самые невозможные пути. Терять все равно нечего - будем пробовать все и экспериментировать.

- Я еще не труп, чтобы на мне опыты ставить, - хриплый голос позади заставляет меня нервно подскочить.

Кэрос пытается приподняться, но сил не хватает даже на это, красивый волевой жест не выходит, так что Древний просто откидывается обратно на подушку. От безысходности он пытается вложить все оставшиеся силы в очень злой взгляд, который сейчас не способен напугать даже младенца.

- Ты очень к нему близок, - серьезно говорит Аринак. А я, не сдержавшись, добавляю:

- И очень на него похож.

- Катарина, - целительница одергивает меня, но Кэрос уже заводится:

- Подобие трупа Древнего всяко лучше, чем подобие живого человека.

- Заткнитесь, а, - устало огрызается Аринак. - Вы оба идиоты. И я от вас устала.

- Я не могу уступить тебе кровать, но Гостья может уступить тебе стул, - фыркает Кэрос, и я нехотя встаю в подтверждение его слов.

- Я лучше отправлюсь к себе и буду наслаждаться моими стульями и моими кроватями, - она сложила руки на груди в упрямом жесте. - Тем более, что у меня впереди долгая и нудная работа по поиску средств спасения. А если будешь возникать, - она ловко пресекает попытку Кэроса ответить. - То спасение превратится в добивание - это я тебе гарантирую.

- Ну, спасибо, я еще и виноват.

- Катарина, - Аринак задумалась, будто забыв, что хочет сказать, ее большой палец оглаживает ручку двери в рассеянном жесте. - Ты не можешь отправиться к Сердцу, но я уверена, ты поймешь, что делать.

Я коротко киваю. Тихо скрипнули петли, и целительница бесшумно растворилась в коридоре. Повисшее безмолвие нарушает только приглушенный шум из двора крепости. Кажется, мне пора идти…

- И на кой тебе все это надо? - неожиданно устало спрашивает Кэрос. - Ты напрасно ждешь моего “спасибо”. Ты его в любом случае не получишь.

- Мне даром не сдалось твое “спасибо”, - возмущаюсь. - Я помогаю потому, что мне так спокойнее - устраивает объяснение?

- Не устраивает, - он сердится. - Что ты пытаешься доказать?

- Я никому ничего не доказываю, я - это я, и этого не изменить. Я чувствую, что могу и хочу помочь, так что почему бы и нет?

- Потому что тебе не выгодно это.

- Пусть будет не выгодным. Ради разнообразия, - я развожу руками. - Слушай, я могу сказать, что делаю это ради, например, расположения Аринак или Багиры. Тебя такая версия, с выгодой для меня, устроит? Если да, то оставь ее себе в качестве подарка. А от меня отстань.

- Ты пришла ко мне в комнату, начала со мной разговор, а теперь просишь от тебя отстать?

- Да, - я едва могу сдержать истеричный смешок. - Так и есть. И очень надеюсь, что ты последуешь этому совету.

- Люди, - Кэрос прикрывает глаза, и мне становится спокойнее без пристального взгляда в мою сторону.

- Ты лучше скажи, когда тебя ранить успели? - решаюсь поинтересоваться, неожиданно получив ответ:

- Во время выхода по маршруту Локсаны.

- Так давно? - удивляюсь.

- Думал, пройдет.

- Аринак говорила, что от яда кровь меняет цвет.

Он притихает, а я вмиг понимаю, что он знал, что отравлен.

- Это из-за ее смерти, да? - тихо, севшим голосом уточняю. - Из-за того, что она погибла, а ты не успел?

- Не лезь, куда не просят, - неожиданно рявкнул он, резким движением вскидываясь, а я попятилась. - Убирайся отсюда! Никто не просит тебя о помощи и не просил, так что катись в Бездну!

Я выскочила из комнаты, захлопнув за собой дверь и чувствуя, как трясутся колени и горят щеки. В коридоре никого нет, и я благодарна Лесу за то, что никто не видел моего позора. И зачем я и вправду полезла?..

Наверное, мне лучше не приходить вечером… и завтра тоже. И послезавтра.

И хорошо. Будет лишний час на тренировки…

***

… Снисходительные, презрительные взгляды легионеров, вечные насмешки над очередной неловкостью не должны быть в порядке вещей. Но они есть.

Сегодня мне стало ясно - просто тренироваться с вечно занятой Багирой - мало. Нужно что-то делать самой, чтобы в следующем бою показать, что я больше не тот человек. Что я, пусть еще не воитель, но та, что приблизилась к этому званию хоть на шаг.

Аринак не удивилась, когда я попросила ее подлатать мое тело до боеспособного состояния. Так все делали - хотели как можно скорее вернуться на передовую. Но, в отличие от них, я стремилась не к этому. Не опасные, но не дающие свободно двигаться ссадины, синяки и царапины, сходили от одного ее касания, а я рассыпалась в благодарностях и снова бежала на занятия.

Первым этапом я задаю простую зарядку по утрам, попытки придать телу гибкость. Вот уже которое утро подряд я заставляю себя вставать по будильнику в три ночи ровно, то есть, за час до того, как Легион пробуждался. Далее, к простой зарядке, я добавляю ночные тренировки, где отрабатываю все приемы, показанные Багирой днем.

Естественно, что на рассвете я чуть ли не падаю. На теоретических уроках я буквально сплю, хотя честно стараюсь слушать или хотя бы читать. Каждое утро начинается с того, что я иду к Аринак, которая со вздохом подлечивает синяки и ссадины. Руки уже забинтованы до локтей, ладони заживать не успевают. Мало того, они чуть дрожат от вечного перенапряжения, не удерживают предметы и роняют их, вызывая приступы гнева у Кэроса, к которому я иногда заглядываю, но не задерживаюсь, и удивление у остальных. Но я не прекращаю свои мучения, и результат показывает себя через три первых дня, когда мне впервые удается красивым движением выбить меч из руки Мартина. Хотя, тот выронил его скорее от неожиданности, не ожидая от меня такого рывка. Больше такой удачи не было, но я воодушевилась. Багира стала подмечать мое никудышное состояние и посоветовала брать в столовой кофе "по особому рецепту". Когда я попробовала этот самый "рецепт" впервые, у меня, честное слово, чуть глаза на лоб не полезли. Зато теперь я чувствую себя немного поживее ставшего обычным состояния. Наверстать упущенное в теории сложновато, но я справлюсь, я теперь уверена.

На рассвете восьмого дня я замечаю Мартина и высокую светловолосую девушку Веизу, знакомую по паре спаррингов, в окружении нескольких солдат королевской армии. Они живо переговариваются с Лютом и Чарли, часовыми, и ворота распахнуты черным зевом в Лес.

- Уходите? - я останавливаюсь в паре метров от них. - Патруль еще даже не вернулся.

- Спецзадание от Багиры, - Мартин взъерошивает светлые волосы небрежным жестом. - Мы надолго.

- Далеко? - я удивленно перевожу взгляд на Веизу.

- Нам поручено восстановить связь со столицей, - коротко отвечает она, и я вижу, что развернутого ответа не получу.

- Тогда удачи? - я выдавливаю улыбку, и Март серьезно кивает.

- Она нам пригодится.

Он дает знак, и отряд, разделившись на две группы, покидает Саксили Дюра.

Я смотрю им вслед до тех пор, пока створки ворот не смыкаются, а после, чувствуя тяжелую сонливость после ночного бдения, бреду в крепость за кофе по особому рецепту.