Хроники Кровавых линий

Глава 1 "Пробуждения"

Пробуждение было резкое, словно кто-то щёлкнул рубильником в голове. Никакого постепенного всплытия из сна никакой сладкой истомы просто тьма, а в следующую секунду уже свет и боль в висках и полная, абсолютная растерянность.

Я лежал на спине и смотрел в незнакомый потолок. Он был низким с трещинами, похожими на высохшие русла рек и пятнами сырости которые в тусклом освещении казались картами неведомых материков. Я моргал глазами, пытаясь собрать рассыпающиеся мысли в кучу, но они не слушались. Где я? Как я здесь оказался? Почему пахнет старой пылью, перегаром и ещё чем-то сладковато-приторным как от засохших цветов которые слишком долго стояли в вазе?

В голове проскальзывали туманные рваные воспоминания как обрывки плёнки, которую кто-то злобно перемотал. Вот я на танцполе клуба. Стробоскопы режут глаза, бас колотит по рёбрам, и передо мной танцует девушка: длинные чёрные волосы, ожерелье, вспыхивающее в ультрафиолете, улыбка от которой в животе теплеет. Следующий кадр — мы уже в её машине. Запах натуральной кожи и дорогих женских духов. За окнами — ночной Лос-Анджелес: бесконечная лента огней, пальмы, проносящиеся мимо вывески. Она что-то говорит, смеётся, кладёт руку мне на колено.

Стоп.

Какого мать вашу Лос-Анджелес?

Я даже из области не выезжал последние полгода. Максимум нашёл тур в Турцию на пару дней да и то из-за работы перенёс. А тут целая "Америка". Ночные клубы, незнакомые девушки… Вспоминай дальше. Вечер. Я на объекте принимаю седьмой этаж. Звонок на телефон от девушки. Я отхожу к незастеклённому окну поговорить. Строительная пыль, запах бетона, далёкий гул города. И… тьма. Как будто кто-то выключил проектор. Пустота. Тишина. И вот я здесь.

С усилием похожим на подъём многотонной плиты, я принял сидячую позу на кровати. Всё тело ломило, словно меня несколько часов подряд колотили дубиной. Шея затекла во рту было сухо, как в пустыне Сахара. Я медленно боясь сделать резкое движение, осмотрел комнату.

Я лежал на кровати с панцирной сеткой, которая жалобно скрипела при каждом движении. Матрас напоминал поле боя: в пятнах непонятного происхождения, с торчащими пружинами и запахом, будто на нём ночевал бомж после недельного запоя. Подушка была сплющена в лепёшку, простыня мятая и влажная. Обои когда-то возможно, розовые, а теперь буро-жёлтые, местами отклеились от стен, вздулись пузырями и свисали жалкими лохмотьями. По углам расползалась чёрная плесень а штукатурка осыпалась, обнажая дыры в бетоне.

На полу прямо у кровати лежала настольная лампа. Она валялась на боку но упрямо горела хиленьким жёлтым светом выхватывая из темноты груды одежды, ботиков, какие-то журналы, пустые бутылки и ещё десяток предметов, чьё назначение я не мог угадать. Комната больше походила на камеру хранения забытых вещей чем на жильё.

— С пробуждением, птенчик — раздался вдруг бархатный, обволакивающий голос. Он не был громким но заполнил собой всё пространство, заставив воздух завибрировать.

Я резко повернул голову (шея противно хрустнула) и обратил внимание на угол комнаты. Там в тени, стояло кресло. Потрёпанное, ободранное, с продавленным сиденьем, которое помнило, наверное, ещё семидесятые. И в этом кресле, как музейный экспонат, сидела женщина.

Она была недвижима. Абсолютно. Как статуя. Как мебель. Даже грудная клетка не вздымалась в такт дыханию. Но я чувствовал её взгляд даже не видя глаз. Всей кожей каждой клеточкой. Это было как стоять под прицелом снайперской винтовки.

На ней был дорогой явно не с рынка, костюм-двойка. Тёмно-синий, почти чёрный, сшитый из плотной ткани, которая не мялась. Под пиджаком тонкая белая блуза с высоким воротником, застёгнутым на старинную брошь. Я не мог разглядеть детали, но металл тускло блеснул в свете лампы. Волосы пепельно-блондовые, тугие собранные в пучок на затылке. Ни одного выбившегося локона, ни одной неровности. Словно их не просто причесали, а вылепили из воска. Кожа белая, как несвежий снег в городском дворе: без единой морщины, без пор, без малейшего румянца. Чересчур белая, неестественная, будто натянутая на кости слишком туго готовая лопнуть по швам.

Она не сидела в полной темноте она была соткана из неё. Лампа на полу отбрасывала длинные, колдовские тени и те сторонились женщины, не касаясь её лица. Свет упрямо облизывал её плечо у края подлокотника, но лицо оставлял в глубокой тени. Я видел только острый подбородок и блеск глаз два холодных, неподвижных огонька, похожих не на живые глаза, а на капли ртути, застывшие в воздухе.

— Ты не должен был выжить… Но ты жив. Значит, ошибки нет, — сказала она после долгой, тягучей паузы. Я услышал как тикают её часы на запястье механические, с тонким, ледяным звоном. Секундная стрелка отмеряла удары моего собственного сердца. — Но ты проснулся. Значит ошибки нет. Ты — тот кого я выбрала.

Она даже пальцем не пошевелила. Но я ощутил, как давление в комнате возрастает. Воздух стал густым как свежий кисель. Уши заложило захотелось сглотнуть — но в горле пересохло. Мне показалось что стены начали потихоньку трескаться, а стёкла в окнах вибрировать с едва слышным звоном. Она продолжила и каждое слово падало в тишину, как гиря на бетонный пол:

— Я — Изабель Ренар. Вентру. — Пауза. — Твоя сир. Твоё проклятие. Твоё единственное спасение, если ты доживёшь до рассвета.

И тогда она чуть повернула голову. Всего на несколько градусов. И полоска света из-за грязной шторы первого за долгое время лучи ночного города, пробившегося сквозь щель упали на её лицо.

Я увидел: она молода. На вид не старше тридцати пяти. Но в её глазах которые наконец открылись мне во всей своей полноте была не старость. Там была пустота. Не злоба, не безумие, не усталость. А та самая пустота, которая живёт в человеке, видевшем, как рушатся империи одна за другой. Как умирали все, кого она когда-то любила, в муках, в огне, от болезней и от старости. Как ползли века медленно, неумолимо, а она оставалась сидеть вот в таких креслах и ждать. И останется. Навсегда.

Острые скулы как лезвия. Губы накрашены вишнёвой помадой, но сжаты в тонкую, почти бескровную нитку, почти бескровную. Левая рука неподвижно лежит на подлокотнике кресла, пальцы чуть скрючены. Правая на колене пальцы полусогнуты, словно она только что выронила невидимый бокал. На безымянном пальце кольцо. И часы. Золотые, мужские, с тяжёлым браслетом. Те самые, которые тикают слишком громко для такой маленькой комнаты.

— Ты спросишь, зачем я создала тебя? — Её голос стал ещё тише. Тише шороха моли. Тише шелеста осыпающейся штукатурки. — Не спрашивай. Ты всё равно не поймёшь. Просто знай: я нарушила традиции, чтобы ты дышал этой отравой.

Она замолчала. Часы продолжали тикать. Луч ночного города медленно полз по её лицу, высвечивая то, что не должно было существовать при дневном свете. А я сидел на продавленном матрасе вонючей комнаты и не мог пошевелиться не от страха, а от чудовищной, всепоглощающей ясности: моя старая жизнь кончилась в ту секунду, когда я отошёл к окну на седьмом этаже.

Я не успел раскрыть рта — только воздух со свистом втянул в лёгкие готовясь к словам. В следующую долю секунды мир превратился в адский фейерверк щепок и каменной крошки. Входная дверь… её больше не было. Вместе с доброй половиной стены она разлетелась веером острых обломков, и время вдруг растеклось, как смола.

Я видел всё с противоестественной чёткостью. В облаке пыли озарённом тусклым светом лампы, на бешеной скорости быстрее любой твари что может родиться в кошмаре влетело нечто. Помесь летучей мыши и человека: перекошенное лицо с длимыми заострёнными ушами, кожа серо-синюшная, как у мертвеца, и глаза, горящие маслянистой желтизной. В костлявой лапе зажат деревянный кол тёмный, заточенный под старину. Монстр не просто ворвался он стал тараном. С хрустом который я услышал позже, тварь врезалась прямо в Изабель и с размаху всадила кол ей в грудь прямо под левую ключицу.

Но Изабель была спокойна, как лёд Арктики. Не успел уродец выдохнуть победную вонь из пасти как её рука, бледная до синевы сложилась в кулак и ушла ему в солнечное сплетение. Удар был такой силы, что я физически ощутил воздушную волну. Тварь переломилась пополам в полёте и снесла собой противоположную стену гипсокартон, проводка, трубы всё перемешалось в грохочущем комке. В проломе замерцала темнота соседней комнаты.

Тишина длилась не дольше вдоха.

В дверном проёме перешагивая через гору мусора возник здоровяк. Кожаная байкерская куртка с медвежьей нашивкой на спине, бандана в черепах, бритоголовый. В руках американский пулемёт М60 с широким ремнём лент. Его глаза скользнули по сцене: союзник в дыре, Изабель с торчащим из груди колом. Ему хватило одного мгновения. Он нажал на спуск.

Рокот разорвал помещение. Не стрельба даже а механический кашель гиганта гулкий, долбящий по ушам, от которого зубы заныли а на языке появился привкус меди. Пули десятками впивались в Изабель. Но они не пробивали кожу она стала вдруг белее мрамора, и свинец отскакивал от неё, как град от базальтовой плиты. Каскад гильз веером летело на пол, и воздух наполнился горелым порохом.

Изабель медленно, с ледяной грацией танцовщицы, двинулась к пулемётчику. С каждым её шагом здоровяк нервничал я видел, как дёрнулся кадык на его шее, как пальцы побелели на цевье. Он уже поливал её в упор орал что-то нечленораздельное, но она всё шла.

И тут из пролома снова эта тварь. Вылетела как пробка из шампанского и с размаху впечатала Изабель в стену справа от меня. Штукатурка брызнула трещинами. Я услышал как хрустнуло что-то в её плече но она даже не вскрикнула, только глаза полыхнули яростью.

Досмотреть чем кончится эта мясорубка мне не дали.

Третий которого я даже не заметил откуда он взялся. Чёрный парень в байкерском прикиде: безрукавка, напульсники, с блестящей цепочкой. Он подкрался под грохот пулемёта — бесшумно. Я успел только повернуть голову и встретиться с ним глазами. Короткий замах и кол входит мне в сердце. Я не почувствовал боли, только холод, мгновенный и всеобъемлющий, как будто внутрь залили жидкий азот.

Я поднял голову удивлённо и хотел спросить «За что?» но вместо слов получил мощнейший апперкот в челюсть. Мигнуло белым, затем красным, и я провалился в глубокую, тягучую темноту, где уже не было ни пуль, ни вонючих тварей, ни даже хриплого дыхания Изабель.

Глава 2 "Пролог"

Первый удар — это не боль. Это вторжение. Ледяная спица, которую вогнали в грудную клетку и провернули на девяносто градусов. Я не чувствовал, как дерево входит в плоть — только абсолютный, полярный холод, разлившийся по венам. А когда кол вырвали обратно — с мокрым, чавкающим хрустом, — мир перевернулся. Дискомфорт оказался слишком мягким словом. Это был сбой системы. Остановка и перезагрузка всего, что составляло «меня».

А потом — удар. Второй. Горячий, плотный, пульсирующий. Сердце. Оно дёрнулось в грудной клетке, как загнанный зверь, и принялось качать что-то тягучее и обжигающее по сосудам. Кровь. Моя кровь. Я чувствовал каждый миллиметр её продвижения: как она разгоняет ледяные сгустки в конечностях, как с шипением заполняет капилляры, как моя кожа начинает зудеть, возвращаясь к жизни.

Я открыл глаза.

Тьма театра встретила меня липкой, бархатной тяжестью. Она давила на зрачки, но зрение, чёрт возьми, сработало иначе. Я видел всё с неестественной, режущей чёткостью, словно глаза промыли кислотой и настроили на ночной режим. Никаких цветов — только градации серого, от угольной черноты до пепельного свечения. Каждая морщина на бархате кресел, каждая соринка на сценическом полу, каждая пылинка в воздухе — я мог сосчитать их, если бы захотел.

Я стоял на коленях. Сцена подо мной была холодной, как могильная плита. Руки заведены за спину и стянуты цепями. Металл впивался в запястья, холодный и грубый, оставляя на коже противный маслянистый след. Я дёрнулся — цепи жалобно звякнули, но не поддались. С каждой стороны от меня застыли по человеку. Нет. Не люди. Сородичи. Это слово пришло само собой, всплыло из вязкого тумана сознания, и я удивился, как легко оно легло на язык.

Я чувствовал их, не глядя. Тяжёлое, давящее присутствие, как от двух разогретых над сонлце камней. Сила исходила от них волнами — чуждая, но пульсирующая в одном ритме с моим новым сердцем. Где-то глубоко внутри, на самой границе инстинкта, шевельнулось: «Я бы мог уйти. Они меня не удержат». Но тело не слушалось. Оно ждало.

Впереди — зрительный зал. Ряды кресел, утопающие в тенях, и в этих тенях — фигуры. Поодиночке, маленькими группами, парами. Они сидели вяло, расслабленно, словно пришли на скучную премьеру. Но я знал. Каждый из них был оружием в человеческом обличье. Они переговаривались, смеялись, кто-то ковырялся в ногтях, но общее поле силы, исходившее из зала, было единым. Как свет, пропущенный через гранёную призму: один источник, но сотни оттенков, от холодно-синего до обжигающе-алого.

Я повернул голову — медленно, боясь, что шея хрустнет, — и увидел Изабель.

Она стояла в нескольких метрах справа от меня. Вся, от тонких щиколоток до основания шеи, была опутана странными цепями. Они не блестели, не сверкали — они пульсировали. Тёмный металл испещряли багровые письмена, и они жили своей жизнью, то затухая, то вспыхивая в такт невидимому сердцебиению. Её правая сторона лица превратилась в месиво. Кожа была разодрана до кости, скука вдавлена внутрь, глаз заплыл чёрным, а из разорванной щеки торчал край скуловой дуги. Будто по её голове прошлись гидравлическим прессом, не торопясь, с расстановкой.

Меня вывернуло наизнанку. Не физически — душой. В груди вспыхнуло острое, болезненное чувство, от которого перехватило дыхание. Скорбь. Оглушительная, беспомощная скорбь за её боль. И следом — ярость. Такая, что воздух в лёгких превратился в осколки. Каждая клетка моего нового тела кричала: «Почему?! Кто посмел?!»

Я смотрел на неё, и разум бился в истерике: «Я знаю её всего пять минут. Пять грёбаных минут». Но сердце, раскачивающее кровь, вопило иначе. Она была ближе, чем кто-либо на этой земле. Ближе матери, ближе самого моего нутра. Тонкая нить связала нас в тот миг, когда кол коснулся сердца, и я чувствовал её сейчас — натянутую до предела, дрожащую, болезненно-родную. Она требовала одного: действовать. Рвать цепи. Ломать кости. Убивать.

Но намерение захлебнулось. Потому что из темноты за спиной дохнуло могуществом. Таким тяжёлым, таким древним, что воздух стал как кисель.

Из-за кулис вышли двое.

Первый шагал легко, бесшумно, словно его ноги не касались пола. Молодой мужчина, на вид — двадцать пять. Слишком правильные черты. Будто не женщина родила, а скульптор вырезал из слоновой кости, пользуясь одной-единственной стамеской. Кожа — бледная до синевы, гладкая, как восковая маска, без единой поры, без жилки. Волосы — светлые, зализанные назад, прилегали к черепу, как черепица. Ни выбившегося локона, ни тени небрежности. Костюм сидел безупречно: тёмно-синий, почти чёрный, белая сорочка, строгий галстук. На пальце — массивный перстень с печаткой. Туфли блестели, но шагов не было слышно. Он двигался мягче тени, спокойнее воды.

Он не просто шёл. Он восседал на невидимом троне. В каждом жесте — в лёгком повороте головы, в том, как он чуть приподнял подбородок, — угадывалась привычка властвовать. От него веяло морозом. Не тем, что от зимнего окна, а тем, что из склепа, распечатанного в канун столетней стужи. Парфюм, дорогой и терпкий, не мог перебить сладковатого, тошнотворного духа, что витал вокруг него — как от засохших лилий в душном склепе.

Второй шёл иначе. Тяжело, мерно, как движется тектоническая плита. Он был огромен — не просто высок, а массивен, словно неуклюже обтёсанный валун, который заставили ходить. Кожаная байкерская куртка натягивалась на плечах, грозя лопнуть по швам — под ней угадывались неестественные горы мышц, будто вылепленных из мокрого бетона. Бритая голова с квадратной челюстью, как у грубо вырубленной статуи. Кожа лица — серая, землистая, как у покойника, которого неделю держали в сыром подвале. Ни эмоций, ни намёка на мысль — только пустота. Глубокая, непробиваемая, как скала. Глаза-буравчики, тёмные и маслянистые, не смотрели — они сверлили. В них не было даже злобы. Только тупая, железная решимость. Он не думает — он выполняет. Каждый шаг — как удар поршня, но пол под его ботинками не скрипел. Он плыл, нависая, как могильная плита над могилой. От него пахло машинным маслом, ржавым железом и кислым потом, в котором вываривалась старая, заскорузлая кровь.

За его плечом — меч. Не игрушка, а здоровенная полоса металла, от одного вида которой у меня свело живот.

Великан бесшумно занял место у Изабель. Блондин прошёл на край сцены.

— Добрый вечер, мои дорогие сородичи, — начал он. Голос — приятный, умело поставленный, скользкий, как шёлк по льду. — Приношу извинения, что мог расстроить ваши дела или нарушить планы на вечер. К сожалению, нас собрало здесь вместе неприятное событие.

Он начал расхаживать по сцене — плавно, размеренно, как хищник, обводящий стадо. Его слова падали в тишину, как гири на бетонный пол.

— Мы здесь, поскольку законы, связывающие наше общество... законы, являющиеся основой нашего существования... были нарушены. Как князь этого города, согласно закону Камарильи, я вправе даровать сородичам привилегию обращать — либо лишить их её. Многие из вас приходили ко мне за дозволением, и я удовлетворял некоторые просьбы. Однако обвиняемые, что стоят сегодня перед вами, не были отказаны в просьбе. Напротив, никакой просьбы не было высказано. Они были схвачены вскоре после ритуала обращения данного дитя.

Он сделал паузу. Посмотрел в зал, затем — коротко, но пронзительно — на меня.

— Мне больно оглашать приговор, ведь до этой ночи я считал обвиняемую законопослушным и честным членом нашей организации. Но, как многие из вас знают, наказание за подобный проступок — смерть. Знайте, я ни столько судья, сколько слуга закона, которому мы все подчиняемся. Пусть сегодняшняя казнь станет напоминанием о том, что следует придерживаться правил, связывающих наше общество воедино, чтобы не подвергать опасности весь наш род.

Он приблизился к Изабель. Наклонился к её уху — почти нежно, почти по-отечески. И прошептал так, что слышал только я:

— Прости меня.

— Пусть наказание свершится, — произнёс он уже громко, отступая назад.

Великан не дрогнул. Ни мускул на его каменном лице. Просто короткий замах — и здоровенный меч описал смертную дугу в воздухе, рассекая тьму. Я услышал звук: противный, мокрый хруст, словно перебили толстую ветку. Голова Изабель отделилась от плеч, и время снова расплавилось, как смола. Я видел, как она покатилась по сцене, оставляя за собой тёмный маслянистый след. Скатилась вниз по ступенькам и замерла где-то в первом ряду, лицом вверх, с пустым оставшимся глазом, устремлённым в потолок.

В тот же миг что-то внутри меня оборвалось. Та самая нить, которая связала нас в момент обращения, лопнула с ментальным звоном, оставив после себя зияющую, холодную пустоту. Я захлебнулся воздухом, пытаясь вдохнуть, но в груди была только воронка. Я хотел закричать. Я хотел разрыдаться. Но вместо этого — странное, острое облегчение. Как будто с плеч сняли многотонный груз, который я нёс, сам того не замечая. Туман, застилавший разум, рассеялся.

Труп Изабель на моих глазах начал истлевать. Кожа пошла рябью, лопнула, как пересохшая глина, и превратилась в серый прах, рассыпавшийся искрами в тусклом свете. Через несколько секунд на том месте, где она стояла, осталось только пятно на полу да жалобно звякнувшие, опустевшие цепи.

Блондин повернулся ко мне. В его взгляде не было торжества, только усталая, вековая скука.

— А теперь, — произнёс он, снова повышая голос, обращаясь уже к залу, — о судьбе этого неудачно рождённого потомства. Без сира большинство детей обречены бродить по земле, не зная своего места, своей ответственности и, что самое важное, законов, которым должны подчиняться. И поэтому я решил...

— Всё это херня! — взорвался голос из зала.

Я перевёл взгляд. Какой-то мужик в кожаной куртке вскочил с места, его товарищи попытались его удержать, но он вырвался. По рядам пробежал гул. Кто-то тоже начал подниматься, кто-то зашёлся недовольным шипением.

Блондин поднял руку — и шум стих. Он произнес с лёд в голосе:

— Если мистер Родригез позволит мне закончить... Я решил позволить подобным сородичам жить. Им надо разъяснить наши законы. Гарантировать равные права. Пусть никто не говорит, что я не прислушиваюсь к просьбам и нуждам нашего сообщества.

Он обвёл взглядом зал, задержавшись на каждом заметном лице.

— Благодарю вас всех, что нашли время посетить это судебное разбирательство. Надеюсь, оно не пропадёт втуне.

Зал начал пустеть. Кто-то уходил сразу, вставая и направляясь к выходу, кто-то задерживался, бросая на меня любопытные взгляды, потом переводил их на блондина и, чуть склонив голову, исчезал в темноте.

Я всё ещё стоял на коленях. Цепи впивались в запястья, но сознание медленно, болезненно прояснялось.

И на самом краю, на самой периферии мыслей, где рождаются самые страшные догадки, билась одна-единственная, ледяная, ослепительная мысль.

Я видел это раньше.

Не во сне. Не в бреду. В игре. В чёртовой, до тошноты знакомой видеоигре.

Про вампиров.

Гребных, всратых, бессмертных вампиров.