Хроники Излома. Книга 4. Стоимость свободы

Пролог. Цена защиты

Новый Гелиос. За шесть лет до возвращения «Искателя».

Первый удар Новый Гелиос принял не стеной.

Его приняли люди.

Северная линия успела поднять аварийный экран за две секунды до того, как марканианский дробящий блок вошёл в атмосферу. Экран не остановил заряд. Он лишь заставил его раскрыться раньше и рассыпаться над каменным уступом, на котором стояли три оборонительных поста.

Если бы блок сохранил форму ещё на шесть километров, он достиг бы центра города.

Вместо города под ударом оказались сто девять человек.

Когда система оповещения бесстрастно сообщила о потере северного рубежа, Михаил Арсеньевич Воронцов уже слышал тех, кто там находился.

— Третий пост не отвечает.

— Нужен транспорт, у нас восемь лежачих.

— Не поднимайте серую метку, он ещё дышит.

— Медпункт два переполнен. Везите в четвёртый жилой.

— Там нет хирургии.

— Здесь через пять минут не будет крыши.

Голоса накладывались друг на друга. Поверх них автоматика продолжала перечислять повреждения: разрушение внешнего экрана, потеря двух орудий, разрыв северной энергетической линии, пожар на складе боеприпасов, нарушение связи с третьим постом.

Слова были сухими и точными. За каждым кто-то истекал кровью.

— Разведите каналы, — приказал Воронцов. — Оборону мне. Эвакуацию — Рахманову. Медицинские запросы выводите прямо на Белову. Ни одного общего вызова.

Левин поднял голову от терминала. За десять месяцев, прошедших после исчезновения «Искателя», он поседел сильнее, чем за все годы на «Гелиосе». Седина начиналась у висков и теперь уходила назад двумя широкими полосами, слишком светлыми на усталом лице.

Левин задержал на нём взгляд, затем выполнил приказ.

Общий канал рассыпался на отдельные линии. Крики исчезли.

Стало хуже.

Подземный командный зал снова наполнился гулом вентиляции и мерцанием тактической карты. На ней Новый Гелиос выглядел почти целым: шесть жилых районов между рекой и восточным склоном, промышленная зона у северных уступов, теплицы на западе. В окнах горел свет, по улицам двигались отметки жителей, домовые передатчики сообщали о воде, кухнях и обогреве.

Только людей там почти не было. В каждом районе оставались дежурные, добровольцы и жители, отказавшиеся бросить дома; их присутствие делало обман убедительнее и означало, что даже удар по ложной цели убьёт настоящих людей. Остальной город жил для чужих наблюдателей: открывал пустые подъезды, нагревал воду и отправлял в сеть ложные бытовые сигналы.

Красным горел весь север.

Первый рубеж исчез под серым полем помех. Две дороги были завалены. У подножия склона раскрылись три мобильных медицинских пункта, собранные из грузовых модулей «Гелиоса». Их переставляли после каждой тревоги, чтобы противник не успел закрепить координаты. Сегодня это не помогло: раненых оказалось слишком много, транспортные платформы шли непрерывно, и пункты пришлось оставить там, где они принимали первых бойцов.

В центральный госпиталь уже везли тех, кого можно было оперировать. Остальные лежали под полевыми экранами, рассчитанными на пыль и осколки, но не на прямой удар с орбиты.

— Подтверждённые потери? — спросил Воронцов.

Рахманов стоял у оборонного контура. Под расстёгнутым воротником темнела полоса старого ожога, полученного ещё во время гибели конвоя.

— Восемь погибших. Шестьдесят четыре раненых. Двенадцать пока не нашли. Третий пост держится на аварийной опоре, под ним ещё могут быть люди.

— Кто закрыл экран?

— Все три расчёта. Они знали, что накопители не выдержат.

— Почему не ушли после запуска?

Рахманов увеличил запись. На ней защитная плоскость вставала над рубежом, а маленькие человеческие отметки оставались у излучателей, вручную удерживая синхронизацию.

— Потому что автоматика сбросила бы поле на четверть секунды раньше.

Четверти секунды хватило, чтобы блок раскрылся над склоном, а не над городом.

Рахманов вывел орбитальную карту. Над Долиной Эссари висели три марканианских корабля. Они держались за пределами атмосферы, формально не пересекая человеческую границу. От каждого к планете тянулись тонкие оранжевые линии расчётных траекторий.

— Повторный залп через двадцать одну минуту, — сказал он. — Заряжают два блока. Возможно, три. После первого они увидели предел экрана.

— Цели?

— Северный генератор, центральная энергетика, госпиталь. Жилые сектора тоже подходят по тепловой картине. Выбрать можно что угодно.

— Медицинские пункты?

— Первый успеем передвинуть. Из второго нельзя вывезти одиннадцать тяжёлых. Третий принимает людей с завала. Если свернём его сейчас, потеряем тех, кого ещё не достали.

— Наши перехватчики?

— Один исправен. У него осталось сорок процентов накопителя. Второй поднимется, если техники закончат замену контура охлаждения за семь минут.

— Закончат?

Рахманов посмотрел на данные.

— Они говорят, что да.

— Я спрашиваю тебя.

— Нет.

Воронцов кивнул и убрал неисправный аппарат из расчёта. На его месте осталась пустая строка.

— Поднять исправный. Второй не запускать до окончания проверки. Орудия южного и западного рубежей перевести на ручное сопровождение. Первый медицинский пункт сместить к реке. Из второго никого не везти через открытый центр.

— Если они ударят двумя блоками, мы пропустим один.

— Знаю.

— Если поднимем неисправный аппарат, появится хотя бы второй выстрел.

— И если охлаждение сорвётся над городом, мы сами получим падающий реактор. На выбор — госпиталь, жилой сектор или один из ваших медпунктов.

Рахманов сжал челюсть. Он не спорил с расчётом. Ему просто некуда было деть желание сделать хоть что-нибудь ещё.

— Выполняю.

На дальней стене вспыхнул новый доклад. Спасатели добрались до третьего поста. Четырёх человек извлекли живыми. Под центральной плитой находились ещё пятеро; двое отвечали на стук. Над всей площадкой висел перекошенный излучатель, и остаточное поле удерживало несколько десятков тонн камня.

Рядом возникла медицинская сводка: тридцать семь раненых уже в центральном госпитале, три операционные заняты, резерв энергии — сорок семь минут. В мобильных пунктах оставались ещё двадцать семь человек; одиннадцать нельзя было перевозить.

В отдельной строке без пояснений стояло: «Нулевой контур — стабилен».

Воронцов скользнул взглядом по зелёной отметке. Рядом горела красная цифра обратного отсчёта.

Дверь командного зала открылась. Тарновская вошла быстро, прижимая к груди планшет. На её рукаве темнела пыль, волосы были собраны небрежно, а на щеке осталась полоска крови. Воронцов шагнул навстречу, но женщина отрицательно покачала головой.

— Не моя. Оператор у входа рассёк виски. С ним всё нормально.

— Что с сетью?

— Северный накопитель потерян. Поле держится на трёх секторах вместо четырёх. Можем перераспределить энергию с производства, теплиц, насосов и жилого контура.

— Жилой не трогать.

Тарновская посмотрела на него. Остальные могли принять приказ за попытку сохранить свет в пустующих домах. Она знала, что именно питалось от той же линии.

— Тогда сорок минут полной защиты не получим. Двадцать шесть, максимум двадцать восемь. Потом придётся выбирать: поле, госпиталь или Нулевой контур.

— До выбора не дойдёт.

— Михаил Арсеньевич, эти корабли никуда не исчезнут от того, что мы откажемся считать время.

— Знаю.

Тарновская положила на стол обновлённые условия Конкордата Возвращения. Над документом вращался серебристый знак: замкнутая линия вокруг раскрытой Грани.

— Доступ к медицинским архивам убрали. Квоту специалистов сократили. Добавили совместный контроль орбитальной обороны с решающим голосом Конкордата.

— Значит, не совместный. Уберите договор на боковой экран и откройте устав Совета: нейтральное пресечение, защита медицинских объектов, чрезвычайный арбитраж.

— Вы не будете смотреть условия?

— Буду, когда заставлю их отказать во всех остальных вариантах.

За семь месяцев Воронцов отверг три версии протектората. Четвёртую прислали вместе с первым выстрелом. Четыре корабля Конкордата могли остановить атаку, но не двигались.

— Лиара на связи?

— Ждёт с момента первого удара.

— Левин, весь разговор — в независимый архив. Копии Аар-Таалу и в секретариат Совета без задержки перевода.

— Уже.

Тарновская раскрыла статьи. Нейтральное пресечение допускалось для стороны, не способной покинуть спорную зону; медицинская защита требовала признания объекта обеими сторонами; чрезвычайный арбитраж — угрозы массовой гибели.

— Вот на этих трёх дверях и будем ломать замки.

Левин передал вызов. Над столом возникла фигура Лиары.

Тёмная лицевая пластина оболочки оставалась неподвижной; пять сфер у плеч двигались по непонятным людям траекториям. Читать Лиару Воронцов так и не научился. Зато её законы изучил.

— Капитан Воронцов, — произнесла она. — Конкордат выражает сожаление в связи с гибелью людей.

— Дождитесь подтверждения, прежде чем выражать сожаление тем, кто ещё может быть жив.

Сферы вокруг её плеч замедлились.

— Формулировка принята.

— Ваши корабли фиксируют подготовку второго удара?

— Да.

— Способны его остановить?

— Да.

— Тогда вводите нейтральное пресечение по статье семнадцать.

— Статья не применяется.

В зале никто не пошевелился. Даже операторы, занятые обороной, будто начали говорить тише.

Воронцов не позволил ей выбрать удобный довод.

— Потому что род Карг-Тор объявил происходящее имущественным спором, а людей — стороной, способной отступить.

— Совет не признал действия рода Карг-Тор незаконными. Спор о северных месторождениях не завершён. Вмешательство Конкордата будет расценено Доминионом как военная поддержка одной стороны.

— Отступить куда? За пределы Долины, которую тот же Совет выделил людям? В космос на корабле, который не может уйти с орбиты? Или в госпиталь, уже внесённый в расчёт следующего залпа?

Одна из сфер возле плеч Лиары изменила траекторию.

— Предполагаемая траектория не устанавливает намерение.

— Поэтому остановите блок, не атакуя корабли. Чистый перехват над нейтральным слоем атмосферы. Ни одна сторона не получит военного преимущества.

— Утрата боеприпаса одной стороной и сохранение спорного объекта другой уже являются преимуществом.

— Тогда пусть Совет устанавливает намерение по полной записи. Левин, передайте первый удар, координаты медпунктов, списки раненых и ответ Лиары всем постоянным представителям. Отметьте: Конкордат признаёт возможность перехвата и отказывается её применить.

— Передаю, — ответил связист.

— Вы возражаете против формулировки? — спросил он.

— Нет. Добавьте: вмешательство без решения Совета нарушит полномочия Конкордата и может привести к столкновению с Доминионом.

— Тогда защита медицинских объектов. Три мобильных пункта передают открытые медицинские коды. Дайте им коридор и накройте собственными полями.

— Их расположение совпадает с зоной действия человеческих оборонительных излучателей. Защитный коридор ограничит Карг-Тор в применении силы к спорной инфраструктуре.

— Там хирурги, носилки и люди, уже принявшие ваш нейтральный код. Какая ещё проверка вам нужна?

— Признание медицинского статуса второй стороной либо решение арбитража.

— Карг-Тор достаточно назвать операционную частью шахты — и ваши правила разрешат стрелять по ней?

— Нет. Но Конкордат не может единолично изменить статус объекта в спорной зоне.

— Созывайте чрезвычайный арбитраж.

— Запрос уже зарегистрирован. Минимальный срок сбора представителей — тридцать четыре минуты.

— Следующий залп будет раньше.

— Да.

— Передайте председательствующему моё требование начать слушание без кворума и вынести временный запрет.

— Временный запрет без кворума не имеет силы для рода, признанного стороной Доминиона.

— Пусть вынесет. Карг-Тор придётся либо подчиниться, либо открыто отвергнуть Совет.

— Председательствующий не создаёт решений, которые не может обеспечить.

— Это он решил или вы за него?

— Я передам требование.

— Теперь последнее. Одноразовый оборонный мандат. Только перехват двух блоков, без передачи территории, оружия и внешней политики.

— Устав не предусматривает временной ответственности за чужую территорию.

— Я предлагаю не ответственность. Два перехвата.

— Военная сила Конкордата не предоставляется в частное пользование.

— Мы не частные лица. Новый Гелиос признан Советом.

— Как автономное поселение наблюдателей, не входящее ни в одну систему коллективной безопасности.

— Значит, ваше признание даёт нам право жить на Тарисе, но не пережить спор о земле.

— Оно даёт право передать внешнюю безопасность стороне, способной за неё отвечать.

— К вам.

— Да.

— На условиях протектората.

— Другого законного механизма нет.

— Сколько времени потребуется Конкордату после вступления протектората в силу?

— Для начала перехвата — не более двадцати секунд с момента подтверждения вашей подписи. Для подавления кораблей Карг-Тор — девять минут. Для развёртывания наземной защиты — один час сорок три минуты.

— Цели уже распределены.

— Мы обязаны быть готовы к любому решению.

— Зафиксировано. Я пока проверяю, можно ли принудить вас защитить людей без права ими управлять.

— Нельзя.

— Посмотрим.

— До расчётного запуска осталось восемнадцать минут сорок две секунды.

— Я вижу время.

— Тогда ожидаю решения.

— Не тратьте его на ожидание. Передайте требование председательствующему.

Проекция погасла.

На её месте сразу возникло сообщение без запроса связи.

Марканианский знак Карг-Тор перекрыл карту. Под ним развернулся разрез Долины, и оранжевая линия опустилась на сто девяносто метров — туда, где на всех внешних планах была сплошная порода. Рядом возникли точные координаты.

Тарновская перестала дышать.

— Закройте внешний вывод, — сказала она.

Левин уже отсекал операторские места одно за другим. Карта погасла у связистов, диспетчеров и дежурных расчётов. В центре зала остались только Воронцов, Рахманов и Тарновская. Красная отметка продолжала пульсировать под их ногами.

— Они знают, — произнёс Рахманов.

Воронцов открыл закрытый слой.

Пустая порода стала убежищем.

Нулевой контур расширяли с первых недель поселения. Сначала это была естественная полость под старым руслом, которую люди расширяли для хранения воды и аварийного топлива. После первого марканианского нападения назначение изменили. В стенах появились герметичные отсеки, независимые фильтры, запасы пищи, медицинский блок и четыре выхода, о которых не сообщали ни Совету, ни союзникам.

Туда перевели город за девять часов до первого выстрела.

Всех детей. Всех пожилых. Всех женщин, кроме тех, кто оставался в расчётах обороны, госпиталях, на связи и в аварийных службах. Вместе с ними спустили лежачих больных, архив семян, резерв медицинских культур и копию человеческой базы знаний. Тысяча триста семнадцать человек находились теперь в одном подземном объёме.

Шесть жилых секторов продолжали изображать их присутствие и служили приманкой, вынуждавшей противника делить боезапас между десятками ложных целей.

На присланной схеме марканианцы перечеркнули все шесть районов одной серой линией. Обман не сработал.

— Откуда? — спросил Воронцов.

Тарновская увеличила подпись у нижнего края.

— Геологическая съёмка. Сто семьдесят два обращения назад их разведчики отмечали эту полость как часть северной жилы. Именно на старую съёмку Карг-Тор ссылается в споре о шахте.

— Они знали о полости. Не о перестройке.

— Теперь знают и о ней. Смотрите энергетику.

Вражеская модель повторяла все четыре кабельных канала, вентиляционные шахты и скрытый водовод. Напротив каждого стоял процент совпадения. Самый низкий — восемьдесят семь.

Рядом вращался глубинный разрушитель, которым вскрывали рудные пласты. Первый блок создавал в камне направленную трещину, второй превращал несущую толщу в движущийся слой. Если городское поле пропустит их, стены бункера не помогут: расчёт показывал обрушение двух залов, потерю вентиляции и запирание трёх выходов.

Вероятность гибели находившихся внутри: девяносто четыре процента.

Под схемой появилась короткая фраза:

«Следующее применение силы завершит спор».

— Это ультиматум? — спросил Левин.

— Нет, — ответил Воронцов. — Демонстрация, что у нас больше нет ложных целей.

В закрытом слое зелёные точки почти не двигались. Семьи сидели рядами между контейнерами, пожилых уложили у медицинского блока, детей распределили по учебным группам.

Ни один из них не знал, что тайна уже перестала быть тайной.

— Можно вывести их через южный ход? — спросил Рахманов.

Тарновская покачала головой.

— Полная эвакуация займёт четыре часа. Первые люди появятся на открытом склоне через одиннадцать минут и сразу покажут, что сообщение принято. Тогда Карг-Тор просто сменит точку удара. Перевести их в жилые сектора мы тоже не успеем.

— Разделить хотя бы по выходам.

— В переходах возникнет давка. Если удар придёт во время подъёма, погибнут и внизу, и на поверхности.

— Усилить контур?

— Чтобы выдержать обрушение, нужно снять энергию со всего города. Госпиталь, медицинские пункты и поле погаснут. И даже тогда расчёт даёт меньше половины.

Рахманов ударил ладонью по краю терминала.

— Значит, мы собрали их в одну могилу.

— Мы вывели их из-под первого удара, — сказала Тарновская. — Если бы они оставались в кварталах, сейчас у нас было бы не восемь погибших.

— Какая разница, сколько было бы сейчас, если через двадцать минут не останется никого?

— Разница в двадцати минутах.

Воронцов закрыл схему бункера на внешних экранах, но оставил её перед собой.

— Нулевому контуру ничего не сообщать. Подготовить выходы, не открывать. Подать резерв на вентиляцию и медицинский отсек. Жилую имитацию продолжать.

— Они уже поняли, — сказал Рахманов.

— Поняли они. Остальной флот над Тарисом — нет. Координаты убежища Карг-Тор уже передал. Сохраняйте запись и жилую имитацию: потом он не скажет, что мы вывели гражданских и оставили ему пустую военную площадку.

— Их это остановит?

— Нет. Но потом никто не назовёт удар случайным.

Красная цифра в углу карты сменилась.

Семнадцать минут сорок восемь секунд.

Рахманов не отводил взгляда от подземной отметки.

— Разрешите поднять все аппараты.

— Нет.

— Михаил Арсеньевич, если мы всё равно собираемся подписывать, нужно продержаться до их вмешательства. Если не собираемся — тем более.

— Неисправный перехватчик останется на земле.

— Там сидит Кондратьев. Он знает риск.

— Кондратьеву двадцать два.

— Он пилот.

— Одно другого не отменяет.

Рахманов шагнул ближе.

— Когда Вельский увёл «Искатель», ему было двадцать три. Вы позволили.

Слова ударили точнее марканианского блока.

Воронцов не изменился в лице, однако Левин опустил взгляд, а Тарновская закрыла глаза. Имя Андрея по-прежнему существовало в командном зале как открытая дверь в помещение, куда никто не хотел заходить первым.

Десять месяцев назад «Искатель» ушёл на обычное задание и исчез у сектора, который считался сложным, но не смертельным. Трое суток люди ждали сигнал, потом искали обломки, след двигателя, капсулу — любую физическую причину продолжать поиски. Через полгода Воронцов перевёл семерых пропавших в список погибших при исполнении.

Он подписал документ в 03:17, когда город спал, а затем сидел до рассвета, думая о родственниках экипажа здесь и о семье Андрея на Земле, которая никогда не узнает даже о существовании этого списка.

— Я позволил «Искателю» уйти на исправном корабле после проверки и по маршруту, который соответствовал задаче, — сказал Воронцов. — Если бы знал, что они не вернутся, тоже запретил бы.

Рахманов отступил, будто капитан повысил голос. На самом деле тот говорил тише обычного.

— Кондратьев останется на земле, — продолжил Воронцов. — Поднимайте один аппарат. Остальные расчёты строить без героизма.

— У нас всё без героизма не складывается.

— Тогда пусть не сходится расчёт. Люди должны остаться живыми.

Рахманов отвернулся к карте.

Левин поднял руку к наушнику.

— Третий пост снова на связи. Нашли ещё троих. Двое живы, один погиб. Под центральной плитой остаются пятеро.

Воздух вышел из лёгких Воронцова медленно, почти незаметно.

— Кто там командует?

— Саар-Эн. Он прибыл с третьим медицинским пунктом и полез в завал раньше спасателей.

— Передайте им всю доступную технику.

— Уже передал.

Красная цифра в углу карты сменилась.

Шестнадцать минут.

Закрытый канал спасателей подал сигнал.

На экране появился Саар-Эн.

Переводчик не сразу узнал Саар-Эна под серой пылью. Один дыхательный контур был порван, по водной оболочке тянулась трещина. За ним спасатели укрепляли плиту и протягивали кабель в узкий пролом, а медики разрезали броню на раненых. После исчезновения сына вместе с «Искателем» Саа почти не покидал Новый Гелиос.

— Под плитой пятеро живых, — произнёс он. — Двое в сознании. Остальных различаю только в общем поле. Если остаточное питание исчезнет, перекрытие опустится ещё на девятнадцать сантиметров и зажмёт их.

Воронцов посмотрел на Тарновскую. Та уже увеличивала северный сектор.

— Подайте отдельную линию, — приказал Воронцов.

— Придётся погасить часть жилой имитации и снять резерв Нулевого, — предупредила Тарновская.

— Люди на посту купили нам эти минуты. Не потратим их на то, чтобы смотреть, как они умирают под собственной плитой.

Тарновская передала команду. На карте тонкая зелёная линия протянулась к разрушенному рубежу. В четвёртом жилом секторе одновременно погасли тридцать два окна. Несуществующие жители перестали двигаться по двум улицам.

Саар-Эн замер, прислушиваясь не к голосам, а к тому, что люди рядом с ним не могли услышать.

— Поле укрепилось, — сказал Саар-Эн. — Один слышит спасателей. Другой думает о жене и матери в Нулевом контуре. Он обещал вернуться быстро и теперь боится, что они погибнут, считая его уже спасённым.

На рубеже люди верили, что прикрыли тех, кто был под землёй. В бункере семьи верили, что укрылись ради оставшихся наверху. Ни одна сторона пока не знала, насколько близка к потере другой.

— Мы их вытащим? — спросил Воронцов.

— До следующего удара — троих. Возможно, четырёх. Последний находится глубже и теряет кровь.

— Можете провести их сознания к выходу?

— Люди не Саа. Я могу передать спокойствие и направление, но не заставить человеческое тело пройти сквозь камень.

— Тогда удерживайте контакт.

— Удерживаю.

Саар-Эн посмотрел куда-то в сторону. На заднем плане спасатель поднял руку, требуя тишины. Из пролома донёсся слабый стук: три удара, пауза, ещё три.

Левин непроизвольно ответил пальцами по краю терминала.

— Саар-Эн, — сказал Воронцов. — Мне нужен путь, по которому Союз может войти без общего решения Совета. Не совет. Статья, обычай, долг Дома — всё, что заставит корабли двигаться.

Когда-то Саар-Эн представлял Союз. За защиту людей вопреки решению старших он лишился полномочий; теперь его голос не принадлежал ни одной фракции.

— Один Дом может начать спасательную операцию, — ответил он. — Военную — только если опасность касается его существ либо второй Дом подтверждает общую угрозу.

— Вы находитесь под обломками человеческого рубежа. Этого недостаточно?

— Для живого поля — достаточно. Для Союза я не представитель и не основание начинать войну.

— Тогда дайте им живое поле.

Саар-Эн посмотрел прямо в камеру.

— Объясните.

— Передайте Домам не сводку, а то, что слышите здесь: страх раненых, стук из-под плиты, мысль бойца о семье в Нулевом контуре. Пусть каждый отказавший закроется от вас сам и назовёт имя.

— Совет сочтёт это давлением на решение.

— Именно. Законы позволяют им не видеть наших погибающих. Ваше поле — нет.

— Даже если второй Дом ответит, кораблям потребуется разрешение на пересечение пространства Конкордата.

— Пусть сначала появится кому требовать это разрешение. С корлианцами я разберусь.

— Мой сын находился на «Искателе». Десять месяцев я проверяю общее поле. Я знаю, что делает ожидание чужого решения.

— Поэтому не ждите.

Саар-Эн закрыл глаза. На краю изображения проступила слабая серебристая рябь — след поля Саа, который человеческая аппаратура не могла прочитать, но умела фиксировать.

— Передаю всем Домам. Без сокращений.

— После передачи удерживайте раненых и не отключайте дыхательный контур. Белова этого не простит.

— Это угроза?

— Медицинский прогноз.

Связь закрылась.

Воронцов не открыл договор. Поверх него появилась таблица: нейтральный перехват — отказ; медицинский коридор — спорная зона; арбитраж — позже удара; Союз — нужен второй Дом; Карг-Тор — не проверено; собственная оборона — один перехватчик против двух целей.

Последнюю строку — «протекторат» — он оставил без отметки.

— Тарновская, разбирайте договор как аварийную систему. Отмечайте всё, что отдаёт им людей, медицину, внутренние службы или право говорить о сегодняшнем дне.

Только после этого условия Конкордата заняли центральный экран.

Четыреста восемьдесят две страницы определений, приложений и старых решений Совета скрывали короткие фразы, способные через десять лет лишить людей права спорить.

На чтение оставалось меньше четырнадцати минут.

Тарновская вывела подготовленную сводку.

— Внутреннее управление остаётся у нас. Гражданские суды, распределение ресурсов, образование, медицина — без прямого вмешательства. Конкордат получает внешнюю безопасность, орбиту и контроль тяжёлого вооружения. Любые договоры с другими фракциями проходят их проверку. Они могут запрещать сделки, если считают их угрозой протекторату.

— Принудительное переселение запрещено, — продолжила Тарновская. — Военная служба и исследования названы добровольными.

— «Добровольными» по чьему определению? — вмешалась Белова.

Изображение Беловой появилось у края стола. За ней двигались медики. Халат потемнел от крови.

Тарновская быстро просмотрела приложение. Отказ в специальном лечении не считался принуждением, как и зависимость от чужих лекарств.

— Потребуйте, чтобы помощь не зависела от участия в исследованиях, — сказала Белова. — И чтобы корлианский врач не мог забрать пациента, объявив наше лечение недостаточным.

— Елена Сергеевна, сколько у вас раненых?

Белова перестала смотреть в камеру.

— Тридцать семь доставили. Четырнадцать тяжёлых. Три операции идут одновременно, ещё двое не доживут до своей очереди, если мы не подключим второй регенератор. А он без внешнего питания не работает.

— Погибшие?

Пауза длилась меньше секунды, но Воронцов успел увидеть, как врач снова становится главным врачом «Гелиоса»: убирает из голоса всё, что может помешать другим работать.

— Двое умерли после доставки. Дмитрий Колесников, командир второго поста. Екатерина Лемешко, фельдшер первого мобильного. Она получила осколок, когда закрывала собой раненого, и никому не сказала, пока не закончила ему переливание.

В командном зале продолжали двигаться отметки. Операторы передавали команды. Где-то над ними запускался единственный перехватчик. На орбите вращались корабли. Мир не остановился из уважения к людям, для которых уже не существовало ни следующего залпа, ни договора, ни будущего Нового Гелиоса.

— Повторите фамилию командира, — сказал Воронцов.

— Колесников. Дмитрий Ильич.

Левин открыл карточку Колесникова. Сорок один год. Бывший механик «Гелиоса», затем строитель, затем командир поста. Жена, дочь и пожилая мать находились в Нулевом контуре и ещё считали его живым.

— Внести в общий список, — сказал Воронцов.

Левин внёс оба имени в общий список.

— Михаил Арсеньевич, — позвала Белова.

— Слушаю.

— Я знаю, какой документ у вас на экране.

— Тогда возвращайтесь к пациентам.

— Через десять секунд. Если дойдёт до договора, не позволяйте назвать его добровольным. Здесь согласятся на что угодно ради ещё десяти минут работы регенератора. Под прицелом свободного согласия нет.

— Не назову.

Белова кивнула и отключилась.

— Временный Совет, — сказал Воронцов. — Мне нужна не позиция. Мне нужна правовая возможность принять внешнее решение до удара.

Левин вывел список.

— Семь человек на связи. Двое в медицинских пунктах, один на северной станции, связь с ним нестабильна. Четверо членов Совета находятся в Нулевом контуре на режиме молчания. Для правомочного решения нужно девять.

— Гражданское голосование?

— Даже если откроем канал сейчас, получим не решение, а панику. Большая часть жителей заперта в одном бункере, координаты которого только что показал противник. Часть сети отключена. Мы не успеем объяснить условия и не сможем назвать такое голосование свободным.

— Зафиксируйте невозможность собрать кворум и причины. Моя подпись достаточна?

— По аварийным полномочиям командира обороны, — ответила Тарновская. — Конкордат признает вашу подпись достаточной, потому что до сих пор считает управление Нового Гелиоса продолжением командной структуры «Гелиоса».

— Им — да, — сказал Воронцов.

Воронцов задержал руку над панелью.

— Соедините с Домом Дальних Течений, — приказал он.

Закрытая частота Аар-Таала находилась среди приоритетных каналов с того дня, когда древний Саа согласился построить людям разведывательный корабль. Дом отвечал не всегда и никогда — быстро. Сейчас вызов приняли через девятнадцать секунд.

За привычной водной сферой Аар-Таала виднелся командный зал одной из верфей. По прозрачным стенам скользили тени кораблей, в глубине двигались Саа, а вокруг головы старого правителя мерцало несколько независимых потоков данных. Он уже знал о нападении.

— Михаил Арсеньевич, — произнёс Аар-Таал. — Я направил к Долине три медицинских транспорта и два грузовых аппарата. Саар-Эн передал живое свидетельство всем Домам. Второго подтверждения общей угрозы мы не получили.

— Кто отказал?

— Два Дома закрыли поле. Третий потребовал независимой проверки. Остальные молчат.

— Внесите молчание в запись. У вас одиннадцать боевых кораблей в пределах часа. Ведите их к Долине.

Древний Саа не отвёл взгляда.

— Не могу. Дом Дальних Течений входит в Союз. Карг-Тор связан с Доминионом. Конкордат уже сосредоточил силы над Долиной. Если мои корабли откроют огонь без решения Совета, локальный спор станет столкновением трёх фракций.

— Не открывайте огонь. Поставьте поля между блоками и городом.

— Поле, лишающее одну сторону возможности применить силу, считается участием в бою.

— Передайте нам корабли либо расчёты наведения.

— Корабли связаны с живым контуром Дома. А военные данные, использованные против стороны Доминиона, признаются участием в бою.

— Тогда объявите Нулевой контур объектом спасения Союза.

— Для этого нужно подтверждение второго Дома.

— Который требует доказать намерение после того, как Карг-Тор прислал нам координаты убежища и схему глубинного разрушителя.

— Да.

— Дмитрий Колесников и Екатерина Лемешко уже погибли, — сказал Воронцов. — Назовите их перед Домами, когда будете объяснять, почему проверка оказалась важнее времени.

Аар-Таал закрыл глаза.

— Вы намеренно лишаете меня безопасной формулировки.

— Да. Я не могу заставить ваши корабли лететь. Могу заставить каждого, кто оставит их на верфи, знать цену своего решения.

По лицу Аар-Таала прошла боль старого правителя, уже назвавшего себе те же имена.

— Мои транспорты могут принять триста двадцать существ вашего размера. Если убрать часть медицинского оборудования — триста семьдесят. Они войдут к южному и западному выходам под спасательными кодами и укроют вывезенных в Пристани.

— Нет.

— Это не требует военного решения.

— Это требует выбрать триста семьдесят человек из двух тысяч. Открытые выходы выдадут эвакуацию, и Карг-Тор сменит цель.

— Тогда начните с тяжелораненых.

— Они в госпитале и медпунктах по другую сторону города. Забрать их и Нулевой контур вы не успеете.

— Конкордат остановит атаку, — сказал Аар-Таал. — Но однажды человеческий корабль будет ждать разрешения корлианского офицера, а самостоятельность назовут неблагодарностью спасённых.

— Я знаю цену их защиты. Сейчас я спрашиваю, можете ли вы дать другую.

За Аар-Таалом один из кораблей покинул верфь и ушёл к поверхности.

— Не всей Долине, — ответил глава Дома.

Воронцов выпрямился.

— Тогда держите транспорты у границы. Если поле упадёт, входите за ранеными без ожидания Совета. Не триста семьдесят отобранных заранее — столько, сколько успеете поднять после удара.

— Это будет нарушением полномочий Дома.

— Я добивался от вас именно этого.

Два старых командира смотрели друг на друга. Один требовал корабли; второй решал, какую часть закона готов нарушить.

— Транспорты войдут, — произнёс Аар-Таал.

Связь закрылась.

На тактической карте появились три синие отметки. Они остановились у внешней границы Долины, рядом с корлианскими аппаратами, но не пересекли линию.

Красная цифра показывала девять минут.

Северный канал ожил.

— Командный, это второй перехватчик. Контур установлен. Разрешите запуск.

Голос Кондратьева звучал слишком спокойно. На вспомогательном экране появился пилот: молодой, коротко остриженный, с ремнями аварийной системы поверх серого комбинезона. За его плечом мерцали предупреждения. Температура охлаждения превышала норму на девять процентов и продолжала расти.

— Разрешения нет, — ответил Воронцов. — Покинуть аппарат.

— До залпа меньше девяти минут. Первый не перекроет две траектории.

— Я вижу расчёт.

— Тогда видите, что я нужен в воздухе. Если температура выйдет за предел, катапультируюсь и уведу аппарат на восток.

— А если реактор разрушится раньше, он упадёт на тех, кого вы собираетесь спасать.

— Лейтенант, покинуть кабину. Это приказ.

Кондратьев уже убедил себя умереть правильно и теперь не знал, что делать с запрещённой смертью.

— Есть покинуть кабину, — сказал Кондратьев.

Связь оборвалась.

Рахманов не повернулся от карты.

— Он бы поднялся.

— Знаю.

— Возможно, сбил бы.

— Возможно.

— А если сейчас они пробьют Нулевой контур или накроют медицинские пункты?

Воронцов посмотрел на него.

— Тогда я отвечу за то, что не отправил к ним ещё одного.

Рахманов хотел возразить, но в этот момент на орбите изменилось построение марканианских кораблей. Центральный аппарат развернул боковой контур. Оранжевые линии на карте стали ярче.

— Зарядка началась, — доложил оператор. — Два блока. Разделение целей подтверждено. Северный генератор и подземная точка под центральным жилым сектором.

— Время?

— Семь минут двадцать до запуска. Две минуты одиннадцать полёта после входа в атмосферу.

Рахманов вывел единственный перехватчик на расчётную высоту. Маленькая человеческая отметка поднялась навстречу двум будущим траекториям и замерла между ними. Пилот первого аппарата не мог знать, какую цель придётся выбрать. Решение должно было быть принято после запуска, когда система увидит точные углы.

Если он пойдёт к генератору, глубинный блок войдёт в породу над Нулевым контуром.

Если защитит бункер, поле рухнет, и следующий залп получит открытыми госпиталь, медицинские пункты и тех, кто всё ещё вытаскивал раненых с северного рубежа.

— Открыть канал Карг-Тор, — приказал Воронцов.

Марканианцы ответили сразу. Над столом возник Варх из рода, имя которого переводчик упорно превращал в «Держащий расплавленный край». Он был моложе Варх-Толла, меньше и носил на нижней челюсти три металлические пластины — знаки торговых побед. В человеческом понимании это выглядело так, будто право вести переговоры подтверждалось количеством разорённых противников.

— Капитан людей, — произнёс он. — Вы готовы прекратить незаконную добычу?

— Она прекращена четыре дня назад. Сейчас вы будете отвечать на вопросы. Запись одновременно получают Совет, Доминион и все Дома Союза.

— Род Карг-Тор не скрывает требований.

— Тогда подтвердите: действующей разработки на северной жиле у вас нет.

— Она была приостановлена сто семьдесят два обращения назад.

— Ни знаков, ни оборудования. За сто семьдесят два обращения вы не предъявляли Совету права на эту точку.

— Геологическая запись заверена Доминионом. Глубина принадлежит открывшему жилу, даже если поверхность передана другой стороне.

— Значит, спор не о продолжающейся краже. Вы требуете признать, что старая запись важнее решения Совета и жизни тех, кто пришёл сюда позже.

— Мы требуем вернуть извлечённое и подтвердить право рода.

— Вся руда будет помещена под печатью Совета. Шахта останется остановленной до арбитража. Если право признают за вами, получите добытое без потерь. Отводите корабли.

Варх ударил кулаком в ладонь.

— После применения силы временное хранение означает, что Карг-Тор согласился ждать разрешения на собственное имущество. Другие роды используют это как отказ от старшинства.

— Тогда лишу вас добычи. При запуске блоков северные стволы будут обрушены, оборудование и извлечённая руда погребены в выработках.

Приказ на разрушение пустых выработок уже ждал кода Воронцова.

— Уничтожение собственности рода увеличит долг, — ответил Варх.

— А убийство людей его уменьшит?

— Люди у излучателей выбрали защищать нарушителей. Их гибель относится к вашей ответственности.

Воронцов вывел рядом с изображением марканианца присланную схему бункера.

— Там нет шахты, излучателей и вооружённых расчётов. Там тысяча триста семнадцать человек. Вы знаете это?

— Там находится население, ради которого продолжается сопротивление.

— Выберите точный ответ. Ваш глубинный блок рассчитан на убежище с безоружными людьми?

— Блок рассчитан на прекращение сопротивления.

— Путём обрушения убежища.

— Путём устранения причины, по которой ваши воины считают сопротивление возможным.

Левин поднял руку, показывая: признание записано и уже ушло внешним адресатам.

— Теперь Доминион должен либо отозвать вас, либо признать, что право на жилу включает право похоронить город.

— Доминион подтвердил нашу запись до начала операции.

— Не эту цель.

— Если старшие откажутся от нас после предъявленного вызова, их слово потеряет вес вместе с нашим.

Варх боялся вернуться к родам без победы сильнее, чем угроз Воронцова. Давление перестало работать.

— Тогда слушайте предложение. Переводите орудия в безопасный режим и входите в арбитраж. Руда остаётся под печатью Совета. Я публично подтверждаю: отвод не означает отказа Карг-Тор от притязаний.

— Вы просите нас обменять уже показанную силу на обещание слабейшей стороны.

— Получите руду без мёртвого города, разрушенной шахты и позора этой записи.

— Наши потомки будут объяснять, что Карг-Тор доводит начатое до конца.

— Тогда переговоров больше нет.

Варх потребовал всю руду, шахту, треть будущей добычи и выдачу человеческого ответственного суду рода.

— Нет, — сказал Воронцов.

— После следующего залпа условий станет больше.

— После следующего залпа вам достанутся камень и запись этого разговора.

— До запуска шесть минут.

— Канал закрыть.

Изображение исчезло.

Левин медленно снял наушник и положил рядом с терминалом.

— Председательствующий отказал без кворума. Доминион поддержал силовое взыскание. Второй Дом потребовал проверку, — доложил Левин.

— Что изменилось в расчёте? — спросил Воронцов.

— Ничего, — ответил Рахманов. — На оба заряда меньше одиннадцати процентов.

Воронцов снова открыл договор. Рахманов перестал смотреть на расчёт и повернулся к нему.

— Я против протектората, — сказал Рахманов.

— Знаю.

— Этот удар будут показывать нам при каждом запрете. И люди согласятся, потому что запомнят камень над семьями.

— Это цена. Назови другой способ сохранить обе цели.

Рахманов смотрел на две красные траектории.

— Могу только отправить пилота навстречу одной и надеяться, что второй расчёт ошибётся.

— Карг-Тор прислал точность до кабельного канала. Не ошибётся.

— Тогда другого способа у меня нет.

Воронцов кивнул. Он не просил Рахманова согласиться и не пытался облегчить собственное решение чужой поддержкой.

— Левин, в протокол: все остальные варианты исчерпаны.

— Записал.

— Тарновская, последняя редакция поправок.

— Готова.

Красная цифра показывала пять минут.

— Соедините с Лиарой, — приказал Воронцов. — Новый Гелиос примет защиту Конкордата. Но не тот договор, который они прислали.

Она появилась над столом раньше, чем завершился сигнал соединения.

— Я требую внести поправки, — сказал капитан. — Медицинская помощь не может зависеть от участия в исследованиях. Признание человека неспособным дать согласие требует решения человеческого врача. Принудительное перемещение граждан запрещается без исключений, включая чрезвычайное положение. Внутренние силовые структуры остаются под командованием людей.

— Последний пункт противоречит совместной безопасности.

— Тогда люди сохраняют командование своими подразделениями. Корлианские силы не могут отдавать им прямые приказы.

— Допустимо при создании общего координационного центра.

— Решения центра фиксируются и доступны человеческому Совету.

— Допустимо с исключением сведений, относящихся к внешней безопасности Конкордата.

— Это исключение позволяет скрыть всё.

— Тогда перечень закрытых категорий будет согласован отдельно.

— До согласования решения не считаются обязательными для людей.

Сферы вокруг Лиары перестроились. Восемь секунд корлианка молчала.

— Двести местных суток, — сказала она. — Далее применяется общий порядок протектората.

— Двести. Впишите срок в тот же пункт, не в отдельное пояснение.

Лиара повернулась к кому-то за краем изображения. Воронцов ждал, не убирая ладони с передатчика.

— Изменённый документ передан, — сообщила Лиара.

На экране появилась новая версия. Четыреста девяносто одна страница.

— Требуется подтверждение двух сторон. Ваше — как командующего силами людей и признанного внешнего представителя. Моё — от Конкордата.

— Срок действия?

— До восстановления способности протектората самостоятельно обеспечивать внешнюю безопасность, подтверждённой комиссией Совета.

— В которой у Конкордата решающий голос.

— Конкордат несёт ответственность за последствия прекращения защиты.

— Поэтому может защищать нас вечно.

— Если угроза сохранится — да.

— А определять угрозу будете вы.

— Совместная комиссия.

— С решающим голосом у вас.

— Да.

— До запуска две минуты сорок секунд, — сказала она.

Воронцов положил ладонь на панель подтверждения.

Терминал считал биологический рисунок, проверил командный код и открыл последнюю форму.

«Вы подтверждаете полномочия действовать от имени населения Нового Гелиоса?»

Под вопросом находились два варианта.

Да.

Нет.

Он мог отказаться.

Не от договора — от лжи, на которой тот держался. Никто не давал ему права действовать от имени двух тысяч с лишним людей. Ни должность капитана обездвиженного корабля, ни возраст, ни сорок с лишним лет службы. Воронцов сам объяснял эту границу чужим правителям и гордился тем, что остановился перед ней, когда мог переступить.

Теперь, чтобы спасти город, система требовала сначала заявить, будто границы никогда не существовало.

— Михаил Арсеньевич, — тихо позвал Левин.

Воронцов не посмотрел на него.

— Если хотите предложить подписать вместе, нет.

— Хотел.

— Не размажем ответственность по Совету. Решение принимаю я.

— А отвечать будем все.

— Нет. Жить будете все. Отвечать — я.

Он нажал «Да».

Система задала второй вопрос.

«Подтверждаете ли вы добровольное принятие условий?»

За стенами подземного зала завыла тревога. Марканианские корабли завершили зарядку.

Воронцов посмотрел на красные траектории.

— Нет, — произнёс он.

Тарновская вскинула голову.

— Что?

— Я не подтверждаю добровольность.

— Без этого договор не вступит в силу, — сказала Лиара.

— Тогда измените вопрос.

— Формулировка стандартна.

— Нас обстреливают. Подтверждение добровольности будет ложью. Я готов принять условия под внешним принуждением ради сохранения населения. Запишите именно так.

— Договор, принятый под принуждением другой стороны, может быть оспорен.

— Карг-Тор не является вашей стороной.

Лиара молчала.

До запуска оставалась минута двадцать.

— Вы хотите защитить людей или получить неоспоримый документ? — спросил Воронцов.

— Конкордат не организовывал нападение.

— Значит, вам нечего скрывать. Измените формулировку.

Сферы вокруг корлианки сорвались с прежних траекторий. Впервые за весь разговор Воронцов увидел нечто похожее на раздражение.

— Уточнение внесено. «Подтверждаете ли вы осознанное принятие условий в существующих обстоятельствах?»

— Подтверждаю.

Он прижал ладонь к панели.

Терминал принял подпись.

На документе возникло имя: «Михаил Арсеньевич Воронцов».

Рядом — знак Конкордата Возвращения.

Лиара подтвердила договор.

В ту же секунду тактическая карта изменилась.

Четыре корлианских корабля, до этого неподвижно висевшие над Долиной, разошлись идеальным построением. Два закрыли атмосферные коридоры. Третий направил поле на марканианский флагман. Четвёртый открыл огонь по ещё не запущенным блокам.

Вспышки появились на орбите прежде, чем человеческая система успела объявить протекторат действующим.

Марканианцы ответили. Пространство между кораблями наполнилось оранжевыми разрядами, однако корлианские аппараты уже знали частоты щитов, углы и пределы мощности противника. Они готовились к этому бою с момента первого удара.

За тридцать две секунды оба блока были уничтожены внутри пусковых контуров.

Через минуту флагман Карг-Тор потерял оружие.

Через три все три корабля начали отход.

Конкордат вытеснил марканианцев за границу Долины и остановился. Преследования не было.

На человеческом перехватчике пилот несколько раз запросил новую цель. Рахманов не ответил сразу. Маленький аппарат оставался в небе, окружённый чужим флотом, который за несколько минут сделал то, чего люди не смогли бы добиться ценой всех своих машин и жизней.

— Вернуть перехватчик, — сказал Воронцов.

Рахманов передал приказ.

Тревога над городом смолкла.

Никто в командном зале не обрадовался.

Зато город не видел документа.

По гражданским каналам разошлись кадры: серебристые корабли разбивают пусковые контуры, корлианское поле закрывает Новый Гелиос, марканианцы уходят.

В Нулевом контуре люди сначала не поверили.

Подземная сеть работала с задержкой. В Нулевом ещё горели две красные траектории, сходившиеся над городом. Потом отметки готовых к пуску зарядов погасли. По залам прошёл звук, не похожий ни на крик, ни на смех. Тысяча триста семнадцать человек одновременно позволили себе сделать вдох, который до этого удерживали порознь.

Кто-то обнимал ближайших, даже если не знал их имён. Кто-то садился прямо на пол. Пожилые люди снимали кислородные маски, чтобы сказать родным несколько слов без пластика между лицами. Женщины спрашивали дежурных о тех, кто остался наверху. Дети, которым взрослые до последнего повторяли, что идёт обычная тревога, наконец увидели их страх и заплакали уже после того, как опасность миновала.

На поверхности облегчение выглядело иначе.

В мобильных медицинских пунктах врачи не могли остановиться посреди перевязки. У третьего поста спасатели на несколько секунд подняли головы к чистому небу и снова полезли под плиту. На единственном человеческом перехватчике пилот запросил разрешение преследовать Карг-Тор, получил отказ и только тогда понял, что ладонь свело вокруг рукояти управления.

— Защита территории протектората установлена, — произнесла Лиара. — Наземные подразделения входят в Долину. Медицинские средства переданы вашим госпиталям. Энергетический контур будет усилен в течение тридцати минут.

— Подразделения направить к внешним рубежам, — сказал Воронцов. — В город без согласования не входить.

— Совместная служба должна принять контроль над узлами безопасности.

— Через координационный центр. У нас двести суток.

— Верно.

— Михаил Арсеньевич, — сказала Тарновская. — С третьего поста вывели четверых. Пятый умер до освобождения.

— Имя?

— Инженер связи Павел Сергеевич Зорин. Пятьдесят один год.

Левин добавил строку в список.

Двенадцать погибших.

Восемь умерли в момент удара. Девятого нашли при разборе первого завала. Дмитрий Колесников и Екатерина Лемешко умерли уже после доставки. Павел Зорин слышал спасателей, пока они разбирали последние полтора метра, но его сердце остановилось раньше, чем в проход смог протиснуться врач.

Воронцов закрыл договор.

— Подготовьте обращение к городу, — приказал он.

— Что скажем? — спросил Левин.

— Всё.

— Про условия?

— Про все условия, которые успели понять. Остальное опубликуем после разбора. Люди должны узнать о протекторате от нас, а не увидеть чужой знак на пропускном пункте.

— Они сейчас будут благодарить.

— Знаю.

— Это, вероятно, хуже обвинений.

Воронцов посмотрел на него.

— Значительно.

Обращение записывали без подготовки.

Воронцов отказался переходить в кабинет, менять форму и ждать, пока откроют Нулевой контур. Камеру поставили прямо в командном зале. За спиной осталась тактическая карта с корлианскими отметками над Долиной, тремя переполненными медицинскими пунктами, красным северным рубежом и схемой подземного бункера, которую больше не было смысла скрывать от собственного города.

Капитан проверил последнее имя в списке. Затем поднял глаза.

— Жители Нового Гелиоса. Атака на город прекращена. Корабли рода Карг-Тор покинули границы Долины. Защитное поле удерживается, к госпиталям направлена помощь. Повторного удара в ближайшее время не будет.

— Конкордат вмешался после того, как Новый Гелиос принял статус протектората. Договор подписан мной по аварийным полномочиям без общего голосования. С этого момента внешняя безопасность, орбитальное пространство и применение тяжёлого оружия переходят под совместный контроль. Наши внешние договоры подлежат согласованию с Конкордатом. Внутреннее управление, законы, образование, медицина и человеческие подразделения сохраняются за нами. Полный текст будет опубликован после завершения перевода и проверки.

В дальнем углу Левин следил за гражданской сетью. Первые сообщения уже появлялись на экране.

«Нас спасли».

«Воронцов сделал, что должен».

«Какое право он имел?»

«Мы всё ещё под землёй. Скажите, когда откроют выходы».

«Мой муж во втором медицинском. Пусть хоть Доминион командует, только дайте врачам энергию».

«Наши люди уже остановили один удар. Почему их смерть сразу стала доказательством, что мы не способны защищаться?»

«Теперь мы не самостоятельны».

«Мёртвые тоже самостоятельны».

Левин пытался разобрать входящие сообщения. Отделил запрос врача от споривших голосов, переспросил адрес. Человек на другом конце повторял, что нужно поднять завал: раненый ещё отвечает. Левин отправил координаты спасателям и вернул звук городского приёма.

— Я не назову это решение свободным. Следующий залп шёл по госпиталю, энергетике и Нулевому контуру. Карг-Тор знал, кого мы укрыли под землёй. Одного перехватчика не хватало, чтобы защитить всех. Я принял условия под огнём. За подпись отвечаю я.

— Сегодня мы выжили. Завтра начнём разбираться, кем стали ради этого. Я не прошу благодарности. Прошу не поднимать оружие друг на друга.

Он назвал имена погибших.

Виктор Агафонов.

Тимур Сабитов.

Олег Тюрин.

Нина Серова.

Григорий Федосеев.

Антон Рева.

Аркадий Вышин.

Лариса Никитина.

Сергей Нестеров.

Дмитрий Колесников.

Екатерина Лемешко.

Павел Зорин.

— Передача окончена.

Камера погасла.

Левин продолжал смотреть на сообщения.

— Большинство поддерживает.

— Сейчас.

— Да.

— Сохрани всю ленту. Без удаления угроз и оскорблений.

— Для истории?

— Для нас. Через несколько лет обязательно появятся люди, которые станут доказывать, что весь город хотел одного и того же. Пусть читают.

Левин сохранил архив.

Первый корлианский транспорт опустился у северного рубежа через сорок три минуты. Из него вышли инженеры, медики и подразделение в светлой броне. Они не направляли оружие на людей, не снимали человеческие знаки и не требовали присяги. Действовали быстро, точно и без унижения.

Один медицинский комплекс раскрылся между вторым и третьим полевыми пунктами. Второй встал у центрального госпиталя. Корлианские платформы сняли с завалов плиты, которые человеческие подъёмники могли только удерживать. Через двадцать минут всех раненых с северного рубежа перевели под полноценные регенераторы. Через час инженеры вернули питание Нулевому контуру по независимой линии. Через два восстановили северный накопитель, а над бункером развернули поле, способное отклонить глубинный блок ещё до входа в камень.

Два человека, которых Белова не рассчитывала довезти до следующей операции, дожили.

Белова отпустила одного из врачей спать. Тот не сразу понял, что она говорит всерьёз, ещё раз оглянулся на работавший регенератор. У грузового входа тем временем задержали ящики для оружейной мастерской: дежурный ждал новой подписи на разрешении. Носильщики поставили их на землю и пошли за следующим медицинским грузом.

К вечеру над центральным пунктом связи рядом с человеческим орлом закрепили серебристый контур Конкордата — немного выше, как требовали правила протектората. Рабочий из Нового Гелиоса закончил монтаж, посмотрел на два символа и перекрестился.

Воронцов увидел это по дороге к западному выходу Нулевого контура.

— Приказать переставить их знак ниже нашего? — спросил Рахманов.

— По договору обозначение должно быть таким.

— Сегодня уже выяснили, во что обходится невнимание к написанному.

Они шли без охраны. Город оставался человеческим, и Воронцов хотел пройти по нему до того, как привыкнет проверять разрешение.

Путь лежал через четвёртый жилой сектор — тот самый, с которого Тарновская сняла энергию ради людей под плитой.

В двух улицах не горело ни одного окна. Дальше обман всё ещё работал по старому расписанию. В пустой квартире раздвинулись шторы. На кухне включилась плита и нагрела кастрюлю с водой. Из настенного динамика донёсся смех, записанный месяц назад во время общего праздника. У подъезда остановилась служебная машина, открыла двери перед несуществующими пассажирами и поехала дальше.

Воронцов смотрел на дома, которые весь день изображали людей вместо того, чтобы укрывать их.

Марканианцы могли разбить всё это, не убив почти никого.

Но они нашли место, где одним ударом убивались сразу все, кого люди пытались сохранить.

— Мы должны перенести убежище, — сказал Рахманов.

— Разделим на несколько. Начнём завтра.

— Завтра проект уже будет утверждать Конкордат.

Воронцов посмотрел на серебристый знак над центром связи.

— Значит, начнём сегодня.

Рахманов не улыбнулся. Запомнил.

У западного выхода стояли два корлианских медицинских модуля и человеческий полевой госпиталь. Здесь пахло антисептиком, горячим металлом и пылью, въевшейся в мокрую ткань. Раненых уже не привозили. Теперь одних готовили к переносу в центральный комплекс, других оставляли под наблюдением до утра.

Белова встретила Воронцова у входа.

Она уже сменила окровавленный халат, но не успела умыться. На лбу темнела серая полоса, под глазами залегли тени.

— Три операции закончены, — сказала она вместо приветствия. — Двенадцать тяжёлых стабильны. У двоих состояние пока не изменилось. Корлианский регенератор действительно лучше нашего. Одному бойцу восстановили сосуды в ноге, которую я собиралась ампутировать.

— Добровольное?

Белова устало посмотрела на него.

— Он был без сознания. Решение принимала я. Родные под землёй, связь с ними тогда ещё не открыли.

— По какому праву?

— По тому же, по которому вы подписали договор. Если дождаться человека и честно спросить было невозможно, кто-то решил за него, чтобы он вообще дожил до вопроса.

Воронцов ждал обвинения. Белова не щадила тех, кто пытался спрятаться за необходимостью.

— Скажите не как врач. Что я сделал?

Белова посмотрела на койки: мужчина с забинтованными глазами, связистка, одной рукой писавшая родным, корлианский врач у регенератора, к которому утром людей не подпускали.

— Я требовала энергии, лекарств и дороги для раненых. Знала, какой ответ вы можете за них отдать. Не ждите, что теперь оставлю вас одного отвечать за подпись. Эти люди живы, Михаил Арсеньевич. Мне тоже придётся с этим жить.

— Перед кем?

— Перед спасёнными, когда они увидят чужой знак. Перед семьями погибших, которые спросят, почему Конкордат ждал подписи. Перед теми, кто скажет, что свободу отдали ради этих коек.

— Не ищите у меня прощения, Михаил Арсеньевич. Я врач. Мы каждый день выбираем, какую часть человека отрезать, чтобы остальное выжило. Иногда пациент благодарит. Иногда ненавидит. Это не меняет того, что часть потеряна.

Белова коснулась его рукава.

— Идите домой.

— У меня нет дома.

— Тогда в кабинет. Для вас это одно и то же.

Она ушла к госпиталю.

Створки западного выхода начали открываться.

Аварийная служба проверила воздух и дала сигнал. Поток двигался медленно: пожилые на низких платформах, женщины с сумками и контейнерами, дети рядом со взрослыми. У самого выхода пожилой инженер попросил остановить платформу: хотел увидеть, цела ли его мастерская. Дежурный отвёл взгляд и повёз дальше.

У выхода семьи разделялись. Одни шли к транспортам, чтобы искать родных среди раненых. Другие останавливались у списков. Третьи просто стояли и смотрели на собственные кварталы, где весь день без них горел свет.

Первую платформу из полевого госпиталя подали навстречу выходящим.

Мужчина на ней лишился ноги ниже колена. Увидев жену, он попытался сесть, но медик удержал его. Женщина упала рядом на колени и засмеялась сквозь слёзы. Пожилой мужчина положил бойцу ладонь на плечо. Никто не посмотрел на корабли Конкордата.

Следом вывезли связистку с перевязанной рукой. Потом двух братьев с первого поста. Потом техника, который ещё не пришёл в сознание.

Каждого кто-то ждал.

Не дождались двенадцать семей.

Анна Колесникова вышла из тоннеля между девочкой-подростком и седой женщиной. Все трое смотрели на медицинские платформы. Девочка заметила Воронцова и потянула мать за рукав.

Анна подошла сама.

— Дмитрий где?

Уведомлять должен был не он. Для этого существовали служба, врач и место, где человека можно посадить прежде, чем назвать необратимое слово.

Но Колесников остался у излучателя на четверть секунды дольше по приказу, который Воронцов не отдавал лишь потому, что командир поста понял его без приказа.

— Он умер в госпитале, — сказал капитан. — После эвакуации. В сознание не пришёл.

Анна ничего не ответила.

Её дочь перестала искать отца среди носилок. Старая мать Колесникова медленно опустила голову, будто только теперь над ней действительно обрушилась вся толща, которой не достиг марканианский заряд.

— Он удержал второй пост, — продолжил Воронцов. — Благодаря ему первый блок раскрылся над рубежом.

Анна посмотрела на него.

— Не надо.

Воронцов замолчал.

Анна вернулась к семье. Они не плакали на виду у города. Просто встали втроём чуть в стороне от потока, не зная, куда теперь идти: в пустой дом, в госпиталь, где уже некого навещать, или обратно под землю, из которой так хотели выбраться.

Они стояли у открытого выхода, пока город возвращался из тайника, который едва не стал его общей могилой.

Над Долиной проходил корлианский патруль. Серебристое поле на несколько секунд осветило склон, людей, медицинские модули и пустые дома, продолжавшие изображать прежнюю жизнь.

Никто больше не прятался.

Никто ещё не чувствовал себя свободным.

Ночью город впервые за десять месяцев не выставил собственный перехватчик на постоянное дежурство. Корлианские корабли закрывали все подступы, а человеческим аппаратам приказали оставаться на земле до включения в общую систему. Пилоты разошлись по казармам. Техники продолжили ремонт по привычке, хотя теперь запуск требовал чужого разрешения.

В кабинете Воронцова ждали три документа.

Список погибших.

Договор о протекторате.

Акт передачи внешнего оборонного контура совместной службе безопасности.

Он подписал последний в 01:42.

Человеческий дежурный передал корлианскому офицеру коды. Тот проверил их, поблагодарил и предложил оставить рядом двух операторов Нового Гелиоса, чтобы переход управления не нарушил работу. Всё происходило вежливо. Никого не отстранили. Никого не вывели под оружием.

Просто с этого момента окончательное решение принималось не здесь.

После ухода офицера Левин положил на стол итоговую сводку. Двенадцать погибших. Шестьдесят четыре раненых. Северный рубеж небоеспособен. Все четыре выхода Нулевого контура открыты, но больше двухсот человек отказались возвращаться домой до утра.

— Кондратьев напился, — сказал он. — Тот самый, которого вы не пустили в воздух. Ругает вас, Конкордат, марканианцев и устройство охлаждения. В таком порядке.

— Значит, из кабины вышел.

— Его техники вынесли. После приказа он ещё семь минут пытался доказать, что это не считается нарушением.

— Значит, в порядке.

— Относительно.

Левин не уходил.

— Что ещё?

— Шестьдесят восемь процентов поддерживают договор. Пятнадцать против.

— Через неделю цифры изменятся. А когда всё это успеет стать историей, кто-нибудь будет клясться, что с самого начала понимал всё лучше нас.

Левин посмотрел на сводку.

— Возможно, будет прав.

— Возможно.

— Вы жалеете?

Воронцов открыл список погибших. Двенадцать фотографий возникли одна под другой. Дмитрий Колесников смотрел с одной из них, щурясь от света.

— Спроси у меня, когда перестанут доставать живых из-под обломков.

— Уже достали всех.

Капитан поднял глаза.

— Тогда да, — сказал Воронцов. — Жалею.

— Подписали бы снова?

В госпиталях работали привезённые корлианцами регенераторы. В жилые районы возвращались семьи. Под склоном дежурные закрывали створки бункера, который теперь не защищала тайна. У северной шахты больше не было марканианских кораблей.

На пункте связи чужой офицер уже держал коды человеческой обороны.

— Да, — ответил Воронцов.

Левин медленно кивнул.

— Тогда надо сделать так, чтобы однажды другой ответ стал возможен.

Он вышел.

Воронцов остался один.

На стене кабинета висела эмблема «Гелиоса», снятая с уцелевшей панели мостика. Под ней кто-то из первых строителей прикрепил небольшой лист металла с вырезанными словами:

«Наш путь. Наша земля. Наш дом».

Только слово «наш» отныне требовало согласования.

В 03:17 — в тот же час, когда четыре месяца назад он подписал признание экипажа «Искателя» погибшим, — Михаил Арсеньевич Воронцов завершил первый день протектората.