Хроники Излома. Книга 2. Путь, которого нет

Пролог

— Ты ведь понимаешь, Андрей, что дороги домой больше нет?

— Нет известной дороги, Сергей Павлович. Это не одно и то же.

Из разговора Сергея Левина и Андрея Вельского

За месяц, прошедший после Совета, «Гелиос» пытались взять штурмом трижды.

Первый раз марканианцы назвали это недоразумением. Вооруженный отряд из двенадцати бойцов потребовал пропустить его на корабль для «подтверждения права людей владеть уцелевшей техникой». Подтверждать право они явились в тяжелой броне, с абордажными щитами и резаками, способными вскрыть герметичную переборку. У внешнего шлюза их встретили шестеро земных морпехов, два техника с монтажными карабинами и сержант внутренней охраны, все еще носивший повязку после предыдущего нападения. Разговор продолжался сорок три секунды. Затем один из марканианцев попытался отодвинуть сержанта с дороги. Сержант ушел с линии толчка, и нападавший, не успевший погасить движение в тесном шлюзе, врезался в двух товарищей; все трое вылетели обратно в переход.

Официальный представитель Доминиона сообщил, что произошедшее являлось частной инициативой воинов, неправильно понявших решение Совета. Воронцов ответил, что земные солдаты тоже могли неправильно понять намерения гостей, и попросил впредь предупреждать о недоразумениях заранее, чтобы у медицинской службы станции было время подготовить койки.

Во второй раз, через девять дней, марканианцы не стали разговаривать. Они спрятались внутри двух грузовых платформ, шедших к ремонтным докам, подменили сигнатуры допуска и попытались попасть на нижнюю техническую палубу через сервисный шлюз. План был значительно лучше первого. Подвела его единственная деталь: земные ремонтники еще не научились доверять станционным документам и проверяли любой груз вручную. Когда обе платформы оказались на карантинной площадке, а створки дока закрылись с обеих сторон, внутри обнаружились девять тяжеловооруженных нарушителей. Снаружи их ждали трое техников «Гелиоса» и очень удивленный сварщик, который до последнего считал, что датчик массы снова показывает лишние четыре тонны из-за неправильной калибровки.

На этот раз драка продолжалась почти шесть минут. Закончилась она после появления стражей Саа. Серебристые фигуры молча перекрыли выход из дока, и марканианцы, способные без особого труда сломать человеку позвоночник, впервые за время знакомства с людьми обнаружили, что чужая физическая сила тоже может оказаться неприятным аргументом. Четверых пришлось унести. Остальные покинули док сами, сохраняя такое выражение достоинства, какое вообще могла передать окровавленная морда существа с выбитым клыком.

Третья попытка произошла на двадцать седьмой день. К этому времени никто уже не называл происходящее недоразумением.

Поврежденный «Гелиос» висел внутри одного из старейших доков Сиар'Ваала, окруженный лесом ремонтных конструкций, грузовыми путями и десятками чужих аппаратов. Рабочие платформы ползали по его изуродованной броне, словно маленькие светящиеся насекомые по телу раненого зверя. В пробоинах появлялись временные пластины. Вдоль разорванных магистралей тянулись новые кабели, не похожие ни цветом, ни материалом на земные. Часть внешних орудий удалось вернуть в дежурный режим, но маршевые двигатели молчали, а собственные генераторы едва обеспечивали жилые палубы, госпиталь и сохранившиеся системы обороны. Покинуть док корабль не мог. Именно поэтому нападавшие решили, что отступать людям тоже будет некуда.

Они вошли сразу через два перехода. В атаку пошел сорок один марканианец в боевой броне, без опознавательных знаков Доминиона и официальных приказов, которые можно было бы предъявить Совету. Один отряд ударил по основному шлюзу. Второй попытался перерезать внешнюю магистраль и открыть технический проход прямо в корпус. Позже Варх-Толл заявил, что не знал об атаке. Возможно, даже не солгал. Доминион состоял из слишком многих родов, военных домов и отдельных вождей, чтобы каждый вооруженный марканианец обязательно ждал разрешения сверху. Но кто-то снабдил их схемами дока. Кто-то знал, какие системы «Гелиоса» еще не восстановлены. И кто-то очень рассчитывал, что обещание Союза Тихих Вод защищать людей окажется красивой формулировкой, не пережившей встречи с абордажным резаком. Расчет не оправдался.

Возле главного перехода марканианцев встретили люди и стражи Саа. Они стояли вперемешку: черная земная форма рядом с серебристой чешуей, человеческие бронежилеты между высокими фигурами, которым броня была почти не нужна. Саа удерживали первый удар. Люди стреляли из-за их спин короткими очередями, целясь не в тела, а в сочленения доспехов и открытые элементы оружия. Приказы шли по общему каналу. Переводчик не всегда успевал подобрать правильные слова, поэтому к середине боя стражи Саа уже знали русские команды «левее», «держать» и «пригнись», а сержант охраны научился различать два коротких ментальных сигнала: предупреждение об ударе и требование немедленно убрать голову.

У технического прохода марканианцам повезло меньше. Там их ждали люди Магократии. За неделю до этого верховный маг Эрне привел на «Гелиос» два десятка добровольцев из общин, живших в землях Союза. Вместе с ними прибыли полевые накопители энергии, медицинское оборудование, несколько защитных узлов и четыре грузовые платформы с материалами, назначение половины которых земные инженеры пока могли определить лишь по сопровождавшим их схемам. Эрне снова предупредил, что одинаковая форма тела не делает народы родственниками и помощь не означает признания общего прошлого. Воронцов ответил, что родословную у прибывших никто не спрашивал. После этого Тарновская предложила им переодеться.

На складах «Гелиоса» еще оставалась корабельная форма. Не парадная и не офицерская: обычные темно-серые комбинезоны технических служб, куртки внутренней охраны и рабочие бронежилеты. С них сняли знаки различия, оставив только название корабля на груди и эмблемы служб. Люди Магократии надели чужую одежду без торжественных клятв и церемоний. Высоким пришлось удлинять рукава. Худым — затягивать ремни почти до предела. Один пожилой маг долго изучал застежку на воротнике, а затем заявил, что цивилизация, сумевшая покинуть родную Вселенную, могла придумать менее мучительный способ удерживать ткань возле шеи. Через час по внешним галереям станции начали ходить новые люди в форме «Гелиоса».

Они сопровождали грузы. Стояли возле шлюзов. Помогали ремонтникам. Намеренно появлялись там, где их могли увидеть камеры торговых домов, наблюдатели Доминиона и незаметные аппараты Конкордата. Никто за пределами корабля не знал, сколько именно землян пережило Излом, какие изменения они получили и почему некоторые из них теперь могли поднимать силовые щиты без единого видимого генератора. Для Доминиона все люди в форме «Гелиоса» превращались в возможных бойцов. Для Конкордата — в возможные результаты неизвестных изменений. Отличить уроженцев Земли от магов, веками живших на Тарисе, по внешности было невозможно. К концу дня на станционных рынках говорили, что на «Гелиосе» скрывается не меньше пяти тысяч людей. К утру — уже восемь тысяч. Тарновская узнала о слухах, проверила, не требуют ли они официального опровержения, и решила не мешать чужой арифметике.

Когда начался третий штурм, замысел перестал быть одним лишь обманом. Люди Магократии вышли к техническому переходу в форме земного экипажа. Перед ними поднялась прозрачная стена, едва заметная до тех пор, пока в нее не врезался первый марканианец. Воздух вспыхнул фиолетовыми линиями. Тяжелую фигуру отбросило назад, следующие налетели на нее, и узкий проход на несколько секунд превратился в нагромождение брони, оружия и очень громких проклятий. Земные техники опустили аварийную переборку. Маги удерживали поле. Подоспевшие стражи Саа закрыли отступление. Через восемь минут все закончилось.

Никто из защитников не погиб. Трое землян получили переломы, у одного стража Саа оказался поврежден чешуйчатый покров на предплечье, а молодой маг по имени Лиан обжег обе ладони, когда попытался удержать поле дольше, чем позволяли его собственные силы. Потери нападавших оказались тяжелее, хотя Воронцов отдельно приказал не добивать тех, кто уже не мог сражаться. Пленных передали станционной службе безопасности. Доминион потребовал вернуть оружие. Союз Тихих Вод пообещал рассмотреть требование после завершения расследования. Четвертой попытки пока не последовало. Марканианцы уважали силу. Еще сильнее они уважали неизвестную силу, размеры которой нельзя было определить заранее.

За то, что эта неизвестность появилась вокруг людей, Саар-Эн заплатил больше, чем кто-либо на «Гелиосе» понял сразу.

У Саа опала не начиналась с громких обвинений. Она начиналась с двери. На третий день после Совета личная сигнатура Саар-Эна перестала открывать вход во внутренние сектора Союза без дополнительного подтверждения. На четвертый ему сообщили, что все распоряжения о выделении ресурсов людям должны проходить предварительное согласование. На пятый отменили право самостоятельно привлекать станционных специалистов. Затем исчез личный транспорт, сократилось число сопровождавших его стражей, а два представителя Саа, прежде склонявшие головы при встрече, сделали вид, что слишком заняты разговором. Никто не лишил Саар-Эна должности.

Его продолжали приглашать на заседания. Выслушивали. Благодарили за проделанную работу и напоминали о необходимости сохранять равновесие интересов. Просто ответы на его запросы стали приходить тогда, когда в них уже не было смысла, а решения, которые раньше исполнялись немедленно, теперь возвращались с уточнениями, расчетами и предложениями подождать. Саа умели ждать столетиями. И потому прекрасно знали, как превратить ожидание в наказание.

Формальной причиной называли превышение полномочий. Саар-Эн добился выделения людям земли, защиты, ремонта и ресурсов, не закрепив за Союзом исключительного права на их знания. Он помог превратить компенсацию Доминиона и Конкордата в основу будущей независимости, хотя мог потребовать долю для своей фракции. Он разрешил общинам Магократии передать оборудование напрямую «Гелиосу», минуя торговые дома Союза. Наконец, именно по его настоянию стражи Саа охраняли человеческий корабль за счет станции, тогда как договор об оплате еще не был подписан. С точки зрения людей, Саар-Эн вел себя как союзник. С точки зрения тех, кто привык измерять любое спасение будущей прибылью, он слишком часто ставил интересы новой расы выше интересов собственной.

Воронцов узнал об этом случайно. После очередного совещания Саар-Эн отказался от предложенной транспортной кабины и направился к докам пешком. Капитан, все еще ходивший с жестким каркасом на груди и подчинявшийся медицинским требованиям лишь тогда, когда Белова находилась достаточно близко, прошел рядом с ним несколько десятков шагов, прежде чем спросить:

— С транспортом что-то случилось?

— Нет.

— Тогда почему идем пешком?

— Мое право использовать служебные маршруты временно приостановлено.

Воронцов остановился. Саар-Эн сделал еще два шага, заметил отсутствие человека рядом и повернул голову.

— За что? — спросил капитан.

— Полная формулировка состоит из семнадцати пунктов.

— Короткая.

— Излишняя лояльность к людям Земли. Недостаточная защита первичной прибыли Союза. Создание обязательств до определения способа их возмещения.

— Это три пункта.

— Остальные уточняют первые.

Воронцов посмотрел на длинную галерею, по которой двигались грузовые платформы. До дока оставалось почти два километра.

— И насколько все плохо?

Отростки на затылке Саар-Эна медленно качнулись.

— Раньше мои решения проверяли после исполнения. Теперь — до.

— Надолго?

— Пока старшие моего народа не убедятся, что люди приносят Союзу больше пользы, чем затрат.

— То есть пока мы не начнем приносить прибыль.

— Да.

Капитан снова пошел.

— Ничего нового. У нас Тарновская так на любой отдел смотрит.

Саар-Эн некоторое время молчал.

— Ольга Тарновская не ограничивает доступ к дверям.

— Вы просто не видели, как она закрывает склады.

На этот раз кольца на отростках Саа едва слышно соприкоснулись. Воронцов уже научился понимать, что так Саар-Эн иногда заменяет улыбку.

Своего решения он не изменил. Саар-Эн больше не мог выделять людям технику, обещать кредиты или вызывать ремонтные группы одним приказом. Поэтому он делал то, для чего не требовалось разрешения: приходил лично. Присутствовал на человеческих совещаниях, сопровождал специалистов по станции, переводил понятия, с которыми не справлялась автоматическая система, и предупреждал о правилах, нарушение которых могло стоить дороже, чем казалось. Чем меньше у него оставалось власти внутри Союза, тем чаще его видели на «Гелиосе». Люди быстро привыкли. К концу второй недели серебристый Саа, сидевший возле стены человеческой столовой и молча слушавший спор о распределении строительных генераторов, уже удивлял меньше, чем отсутствие свободного кофе.

Пока две другие фракции пытались понять, сколько воинов появилось у «Гелиоса», а старшие Саа решали, не слишком ли дорого их представитель покупает расположение новой расы, люди занимались тем, ради чего когда-то покинули Землю. Они готовились строить поселение.

Переселить на Тарис сразу всех было невозможно. Чуть больше двух тысяч выживших нуждались в воде, пище, тепле, медицинской помощи и месте, защищенном хотя бы от первого дождя. Долина Эссари могла стать домом через месяцы или годы. Сейчас она оставалась огромным участком чужой земли, где не было ни города, ни дорог, ни работающей электросети, ни единого здания, в котором человек мог закрыть за собой дверь и почувствовать, что снаружи находится мир, а внутри — его собственная жизнь.

Союз предлагал временные модули и транспорт. Люди Магократии обещали помочь с водой, местной пищей и защитными контурами. Саар-Эн в пределах своих представительских полномочий включил охрану внешнего периметра в обязательства Союза до тех пор, пока поселение не сможет обороняться самостоятельно. Но даже при всей чужой помощи высадка двух тысяч человек одним рейсом превратила бы несуществующий город в лагерь беженцев, зависимый от каждой задержавшейся платформы. Этого Воронцов допустить не хотел.

Совет обсуждал временный перевод людей в гостевые сектора Сиар'Ваала. Там работали системы жизнеобеспечения, имелись койки, санитарные блоки и пищевые автоматы, а станционная охрана находилась ближе, чем на поврежденном корабле. Предложение отклонили. Медики согласились отправлять на станцию только тех раненых, которым требовалось отсутствующее на корабле оборудование; как только состояние позволяло, их возвращали на «Гелиос».

Решение далось не сразу и не единогласно. Медики требовали разгрузить госпиталь, инженеры напоминали об энергии, которую потребляли жилые палубы, а родители не хотели ни оставлять детей на поврежденном корабле, ни разделять семьи. В конце концов люди остались на «Гелиосе». Они спали в общих отсеках, грели воду в ремонтных емкостях, часами ждали очереди к работающим душевым и просыпались от ударов по внешней обшивке, когда чужие машины устанавливали очередную пластину. Станция была безопаснее. «Гелиос» был своим. После первых двух нападений никто больше не пытался объяснять эту разницу логикой.

Временный Совет людей Земли заседал почти каждый день. Военные требовали сначала восстановить оборону корабля. Инженеры — прекратить расходовать энергию на жилые сектора, которые можно эвакуировать. Медики настаивали на разгрузке госпиталя. Представители семей спрашивали, сколько еще дети будут жить рядом с пробоинами, через которые месяц назад был виден открытый космос. Тарновская отвечала цифрами. Белова — диагнозами. Левин время от времени предлагал остановиться, прежде чем участники начнут решать вопросы управления новой цивилизацией при помощи стульев.

К концу месяца они пришли к решению. На Тарис отправится первая группа высадки численностью не более сорока человек. Она примет временные модули, проверит воду, грунт и местные организмы, развернет связь, подготовит площадку для следующих партий и проживет в долине достаточно долго, чтобы обнаружить опасности раньше, чем там окажутся дети. Только после ее доклада начнется поэтапное переселение остальных.

Военная часть Совета потребовала включить в группу отдельное подразделение охраны. Саар-Эн возразил: безопасность первого поселения уже входила в обязательства, которые он мог принимать от имени Союза в пределах действовавших полномочий. Отдельного решения старейшин тогда не требовалось, и никто еще не оспаривал его право говорить за фракцию. Появление же земных солдат с тяжелым оружием могло быть истолковано соседями как создание военной базы. Кроме того, после трех попыток штурма «Гелиос» сам нуждался в каждом человеке, способном держать оружие. Отправить лучших бойцов на планету означало оставить корабль, архивы Земли и две тысячи выживших под защитой одних лишь чужаков. Спор продолжался четыре часа. Компромисс предложила Тарновская.

В первую группу решили не включать бойцов, не имевших другой полезной специальности. Каждый кандидат должен был обладать двумя профилями: военной подготовкой и профессией, необходимой поселению. В проекте штатной структуры появились двойные обозначения. Сапер и энергетик. Стрелок и геодезист. Военный медик и микробиолог. Пилот десантного катера и специалист по строительным машинам. Связист и инженер защитных систем. На Тарис должны были высадиться не солдаты, которых в свободное время заставят строить, и не строители, которым на всякий случай выдадут оружие, а люди, умеющие одинаково серьезно относиться к обеим задачам. Простые пехотинцы оставались на корабле. Военные были недовольны. Гражданские тоже. Это стало первым решением Совета, которое не понравилось почти никому и потому показалось Воронцову достаточно разумным.

Первый вылет назначили через три дня. К этому моменту требовалось подобрать людей, распределить груз, проверить оборудование, согласовать маршруты со стражами Саа и решить еще несколько сотен вопросов, о существовании которых месяц назад никто даже не подозревал.

Андрей Вельский узнал о принятом решении из короткой сводки, которую прочитал по дороге на очередную работу.

Транспортная кабина неслась вдоль внешнего кольца станции. За прозрачной стеной проплывали доки, торговые уровни и огромные фермы, в которых среди переплетения труб росли растения сразу нескольких миров. Некоторые тянулись к искусственному свету широкими темными листьями. Другие прятались под водой и выдавали присутствие лишь цепочками пузырьков. Третьи медленно поворачивали цветы вслед за пассажирами, будто пытались рассмотреть их получше. Андрей ничего этого не замечал.

На экране личного терминала стояло уведомление Совета: «Предварительная структура первой группы высадки утверждена. Руководителям служб до окончания текущего цикла представить предложения по оборудованию и персоналу». Ниже находился список ответственных. Его имя встречалось трижды. Как действующий специалист связи он должен был оценить развертывание передатчиков в долине Эссари. Как человек, переживший ментальное воздействие, — присутствовать при проверке систем защиты будущего лагеря. Как командир группы космической разведки — выделить специалистов, которые затем смогут участвовать в изучении орбиты, дальних маршрутов и возможных следов Излома. Последний пункт Андрей прочитал два раза. Затем свернул сообщение.

— Вы не ответили, — заметил Саар-Эн.

Саа стоял рядом, слегка пригнув голову под слишком низким для него потолком кабины. После утраты служебного транспорта он сопровождал Андрея пешком и на общих линиях, чем неизменно вызывал неудовольствие пассажиров, вынужденных освобождать сразу несколько мест. Сейчас возле противоположной стены теснились трое существ в длинных дыхательных масках. Они старались не смотреть на человека. На Саар-Эна тоже старались, но получалось хуже.

— Там не было вопроса.

— От вас требуют предложения.

— До окончания цикла еще шесть часов.

— Предыдущие два требования вы прочитали так же.

— И до окончания тех циклов тоже оставалось время.

— Оно закончилось.

Андрей убрал терминал в карман.

— Вы решили заменить мне Левина?

— Нет.

— Хорошо.

— Я не способен заменить Сергея Павловича Левина. Для этого требуется значительно чаще указывать на ваши ошибки и значительно реже объяснять причины.

Один из пассажиров в маске повернул голову. Андрей посмотрел на Саар-Эна. Черные глаза оставались неподвижными. Если Саа шутил, человеческая интонация ему по-прежнему не требовалась.

— Вы слишком много времени проводите на нашем корабле.

— Да.

Кабина замедлилась. За стеной возник широкий технический уровень, залитый синим светом. Внизу двигались сотни грузовых платформ. Они расходились по разным путям, меняли высоту, исчезали в тоннелях и снова появлялись на соседних линиях. Над ними висела полупрозрачная схема, по которой с невероятной скоростью бежали символы нескольких письменностей. Двери открылись. Андрей вышел первым.

Новую должность он получил двадцать девять дней назад. «Командир группы космической разведки» звучало так, словно под началом Вельского уже находились корабли, экипажи, аналитики, навигаторы и отдельный отдел, который каждое утро приносил командиру доклады. Первые две недели ушли на определение задач группы, требований к будущему экипажу и границ полномочий, о которых не смогли договориться даже люди, назначившие Андрея. Официальный набор открыли лишь в середине месяца. С тех пор у него появились шестьдесят четыре заявления, выделенная каюта, новый уровень допуска и все меньше причин делать вид, будто полноценная работа группы еще не началась. Не было только самой группы. И корабля.

От прежних обязанностей его тоже никто не освободил. После боя в службе связи осталось слишком мало опытных специалистов, а необходимость соединить земные системы с оборудованием Сиар'Ваала создавала больше работы, чем до Излома выполнял весь узел. Андрей проводил несколько часов на «Гелиосе», принимал вахту, разбирался с очередным несовместимым протоколом, а затем уходил на станцию. Там за человеческое умение решать чужие проблемы платили.

Первое предложение поступило почти случайно. Один из ремонтных домов Саа пытался подключить земной диагностический комплекс к собственной сети и потратил на это половину цикла. Андрей посмотрел на схему, обнаружил, что обе системы по-разному отсчитывают порядок служебных сообщений, написал простую таблицу соответствий и через двадцать минут получил сумму, равную месячному довольствию младшего связиста. На следующий день его пригласили снова. Потом о человеке узнали другие.

Станция обладала технологиями, рядом с которыми земные разработки казались изделиями из проволоки, изоляционной ленты и чрезмерной уверенности в собственных силах. Саа умели передавать мысли, корлианцы существовали без биологических тел, а на верфях собирали корабли для рас, чью систему восприятия люди пока не могли нормально описать. Но каждая цивилизация развивалась своим путем. Решения, ставшие очевидными для одной, могли никогда не понадобиться другой. Иногда тысячелетний производственный процесс останавливался из-за ошибки, которую на Земле давно научились искать студенты второго курса. Именно это стало первым товаром людей.

Они не продавали оружие. Не передавали полный доступ к архивам. Не позволяли копировать системы «Гелиоса» без отдельного договора. Вместо этого специалисты приходили на чужое производство, изучали задачу и предлагали способ, до которого местные просто не додумались. Инженеры меняли порядок сборки. Медики сравнивали протоколы лечения. Логисты находили лишние этапы в движении грузов. Программисты писали переходные модули для систем, созданных существами, которые даже понятие числа воспринимали иначе.

Часть оплаты поступала в общий фонд «Гелиоса». Если использовались данные из корабельных архивов или опыт целой службы, Тарновская забирала почти все и без малейшего сожаления вписывала ресурсы в одну из сотен строк будущего поселения. Если решение основывалось на личном опыте специалиста, договор предусматривал отдельное вознаграждение. Так у Андрея появился собственный счет. Личным он оставался лишь по документам: Андрей с первого дня считал эти деньги фондом будущей группы.

Расчетная система Союза Тихих Вод потребовала определить вид, происхождение, гражданскую принадлежность и предполагаемую продолжительность жизни владельца. На первом вопросе переводчик предложил одиннадцать вариантов слова «человек». На втором система не нашла в своих каталогах Землю, на третьем — подходящего государства. На четвертый Андрей отказался отвечать, после чего система присвоила ему временный статус представителя новой разумной расы и предупредила, что условия обслуживания могут измениться после уточнения правового положения. В первый день на счете было пусто. На третий — две тысячи восемьсот кредитов. За месяц сумма успела стать пятизначной. Андрей проверял ее чаще, чем хотел признавать.

Технический уровень, куда они прибыли, обслуживал внутренний транспорт северной части станции. Последние два цикла грузовые платформы опаздывали к докам. Не настолько, чтобы остановить работу, но достаточно для потери времени, энергии и денег. Система управления исправно прокладывала маршруты. Диспетчеры подтверждали команды. Платформы двигались с расчетной скоростью. И все же каждая шестая проводила несколько минут в ожидании свободного пути, хотя соседние линии оставались пустыми. Местные специалисты проверили двигатели, датчики и управляющие узлы. Причину не нашли. Андрей обнаружил ее через сорок минут.

— Здесь, — сказал он, указав на участок схемы. — Вы запрашиваете подтверждение маршрута после каждого перехода между секторами.

Напротив стояло существо с полупрозрачной кожей, внутри которой медленно пульсировали темные органы. Переводчик определял его должность как «хранитель последовательности движения». Существо наклонило вытянутую голову.

— Это исключает столкновение.

— Но новый сектор подтверждает маршрут только после того, как получает полный отчет от предыдущего.

— Это исключает потерю груза.

— Отчет идет через центральный узел. Потом возвращается сюда. Потом снова уходит в следующий сектор.

— Таков безопасный порядок.

— Он был безопасным, когда на станции существовало четыре транспортных линии. Сейчас их сто девяносто три.

Хранитель последовательности долго смотрел на человека. Сквозь прозрачную кожу было видно, как один из внутренних мешков сжался быстрее остальных.

— Порядок установлен основателями комплекса.

— Основатели комплекса не возили столько грузов.

— Вы предлагаете отменить подтверждение?

— Нет. Я предлагаю передавать его напрямую следующему сектору, а центральному узлу отправлять копию. Если сведения не совпадут, он остановит платформу уже на следующей точке. Вы сохраните контроль, но уберете ожидание.

Существо перевело взгляд на Саар-Эна.

— Это допустимо?

— Решение не нарушает станционных соглашений, — ответил Саа.

— Оно безопасно?

— Для ответа требуется проверка.

— Значит, вы не знаете.

— Поэтому вы пригласили специалиста.

Хранитель снова посмотрел на Андрея.

Проверка заняла еще два часа. Сначала новую схему запустили на пустой линии. Затем по ней отправили одну платформу с балластом. После десятой успешной передачи добавили вторую. Через полчаса система управляла двадцатью грузами одновременно, не допустив ни одного сбоя. Средняя задержка сократилась на восемнадцать процентов. Хранитель последовательности изучал результат молча.

— Примитивно, — произнес он наконец.

— Мне уже говорили, — ответил Андрей.

Саар-Эн не изменился в лице. Только кольца на его отростках тихо звякнули.

Оплата поступила сразу. Часть ушла в общий фонд людей. На личном счете Андрея появилась новая строка. Баланс: 37 430 кредитов. Он задержал взгляд на цифрах. Тридцать семь тысяч четыреста тридцать.

Месяц назад у него не было ни одного местного кредита. Сейчас он мог оплачивать транспорт, питание на станции, услуги переводчика и даже снять небольшое помещение на торговом уровне, если бы зачем-то решил покинуть выделенную каюту. Для человека, потерявшего собственную Вселенную, сумма выглядела почти неприлично большой. Для командира космической разведки она не означала почти ничего.

— Вы довольны, — заметил Саар-Эн.

— Я заработал еще две тысячи.

— До требуемой суммы остается сто двенадцать тысяч пятьсот семьдесят.

— Спасибо.

— За что?

— За умение испортить любое достижение точным расчетом.

Они покинули технический уровень и направились к транспортным кабинам. Андрей еще раз открыл счет, будто за несколько секунд сумма могла измениться сама. Не изменилась.

Разговор о корабле состоялся в середине месяца, вскоре после официального открытия набора.

Тогда они возвращались с верфей после осмотра малого аппарата Саа, построенного для дальней разведки. Корабль имел вытянутый корпус, два боковых крыла и кормовую часть, очертаниями напоминавшую сложенный птичий хвост. Он был в десятки раз меньше «Гелиоса», но мог самостоятельно входить в Варп, неделями поддерживать жизнь экипажа и нести оборудование, необходимое для изучения неизвестных маршрутов. Андрей смотрел на него дольше, чем требовал осмотр. Саар-Эн заметил.

— Этот аппарат подходит вашей группе.

— У моей группы пока нет даже списка.

— Заявления поданы.

— Заявление не делает человека членом экипажа.

— Но делает возможным выбор.

Андрей тогда промолчал. Они прошли почти половину галереи, прежде чем он сказал:

— Я не знаю, как этим руководить.

Саар-Эн повернул голову.

— Кораблем?

— Людьми.

— Вы руководили работой узла связи во время нападения.

— Я восстанавливал каналы и раздавал задачи тем, кто и без меня знал свою работу. Теперь я должен решать, кто полетит, куда мы полетим и что делать, если не вернемся. Это другое.

— Да.

Андрей ждал продолжения. Его не последовало.

— И все?

— Вы сообщили, что задачи различаются. Я согласился.

— Очень полезный разговор.

— Вы ожидали, что я устраню ваш страх?

— Хотя бы скажете, что капитан не назначил бы меня просто так.

— Михаил Арсеньевич Воронцов назначил вас без предварительного согласия, сразу после вашего самовольного ухода с корабля, употребления вещества, изменяющего сознание, драки с марканианцем и применения неизвестной способности внутри медицинского сектора.

Андрей остановился.

— Когда вы перечисляете это подряд, решение капитана выглядит еще хуже.

— Да.

Саар-Эн тоже остановился.

— Но вы хотите вернуться на Землю.

— Этого недостаточно, чтобы командовать.

— Недостаточно. Поэтому вам следует найти тех, кто умеет то, чего не умеете вы.

Андрей посмотрел через прозрачную стену на малый корабль. Он понимал простоту ответа. И именно поэтому не мог его принять.

Найти людей означало выбрать. Взять на себя ответственность. Посмотреть каждому в лицо и решить, чья жизнь будет зависеть от его приказов. Гораздо проще было думать о двигателях, запасе воздуха, дальности перехода и цене. У чисел имелись границы. У технической задачи существовало решение, пусть дорогое и далекое.

— Союз может передать нам такой корабль? — спросил Андрей.

Саар-Эн едва заметно повел плечами. За месяц люди выяснили, что этот жест у Саа означал примерно то же, что человеческое пожатие плечами, только выполнялся реже и обычно предшествовал неприятному ответу.

— Нет.

— Временно?

— Мое положение не позволяет требовать выделения техники. Старшие Союза не одобрят передачу корабля расе, не заключившей окончательный договор.

— А ваши общины?

— Способны помочь ресурсами. Не разведывательным аппаратом.

— Значит, придется покупать.

— Да.

— Сколько?

Саар-Эн назвал сумму. Андрей решил, что переводчик ошибся. Потом попросил повторить.

Самый простой корабль Саа в минимальной комплектации стоил около ста пятидесяти тысяч кредитов. Без вооружения. Без исследовательских модулей. Без расширенного запаса для дальних переходов. Он мог подняться со станции, войти в Варп и вернуть небольшой экипаж обратно, если маршрут не окажется слишком сложным. Все остальное предстояло покупать отдельно.

— Вы сказали, что задача решаема, — напомнил Андрей.

— Корабль существует и имеет цену.

— У меня было девять тысяч.

— Теперь больше.

— До ста пятидесяти еще очень далеко.

— Значит, требуется продолжать.

С тех пор Андрей продолжал. Он брал любые задачи, за которые платили. Проверял системы связи. Сравнивал схемы. Искал задержки в производственных цепочках. Объяснял местным инженерам, почему земные специалисты иногда намеренно оставляли человеку возможность отменить решение автоматики, даже если машина считала его оптимальным. Возвращался на «Гелиос» ближе к ночному сегменту, падал на койку, спал несколько часов и снова уходил.

Левин знал. Он видел договоры, потому что служба связи подтверждала каждый выход специалиста на станцию. Знал о личном счете. Знал даже примерную сумму. Несколько раз люди жаловались ему, что не могут найти нового командира разведки в выделенной каюте, и Левин отвечал, что Вельский работает. До определенного момента это было правдой.

Людям действительно требовались кредиты. Тарновская уже распределила компенсации, доходы от первых контрактов и еще не полученные ресурсы на месяцы вперед. В ее расчетах существовали жилые модули, генераторы, очистные установки, лекарства, транспорт, оборудование для полей и бесконечная колонка непредвиденных расходов, которая росла быстрее остальных. Забрать из общего фонда сто пятьдесят тысяч на корабль, предназначенный для поисков пути в другую Вселенную, Совет сейчас не мог. Андрей решил найти деньги сам. Левин это понимал. Он понимал и другое.

За две недели, прошедшие с официального начала набора, Вельский не провел ни одного полноценного собеседования.

Каюта руководителя группы находилась на жилой палубе рядом с помещениями старших специалистов. До Излома там жил начальник одной из инженерных служб. Он погиб во время перехода, и личные вещи уже передали его семье. Остались широкий стол, два шкафа, четыре стула и отдельный терминал, на который теперь приходили заявления. Андрей появлялся там только ночью. Иногда.

К концу первой недели набора возле двери начали оставлять сообщения. Сначала электронные. Потом бумажные, потому что кто-то решил, что так командир хотя бы заметит. На первое сообщение Андрей ответил, что свяжется позже. Второе добавил в список. Третье прочитал во время вахты и забыл открыть снова. После двадцатого перестал считать. Люди роптали.

Одни хотели знать требования к группе. Другие предлагали себя, знакомых или оборудование. Третьи приходили просто спросить, действительно ли поиски Земли начнутся, или речь Воронцова была нужна лишь для того, чтобы пережить первый вечер. Среди заявителей находились пилоты, навигаторы, инженеры, военные и несколько человек, не имевших ни одной полезной для полета специальности, но убежденных, что желание вернуться должно заменить подготовку. Все они искали Андрея. Андрей искал еще один заказ.

На четырнадцатый день набора терпение Левина закончилось.

Это произошло примерно за час до того, как Андрей вернулся с транспортного уровня.

У входа на «Гелиос» его встретили двое земных солдат, страж Саа и женщина Магократии в куртке внутренней охраны. На груди женщины белела надпись «ГЕЛИОС». Знаков различия не было. Из-под рукавов иногда проступали тонкие линии синего света, но она прятала руки за спиной всякий раз, когда мимо проходили чужие.

— Товарищ командир, — поздоровался старший солдат.

Андрей не сразу понял, что обращаются к нему. Потом кивнул.

— Спокойная смена?

— Две подозрительные грузовые платформы. Обе пустые. Один наблюдатель Конкордата возле внешней галереи. Ушел после предупреждения.

— Хорошо.

— Вас Сергей Павлович искал.

Андрей остановился.

— Давно?

— С начала вечернего сегмента.

— Сказал зачем?

Солдат посмотрел на товарища.

— Сказал, что хочет устранить неисправность.

Андрей медленно повернулся к Саар-Эну.

— Вы знали?

— Нет.

— Почему тогда выглядите так, будто знали?

— Мое лицо не изменилось.

— Вот именно.

Они прошли шлюз. Внутри «Гелиоса» пахло нагретым металлом, герметиком и едой из ближайшей столовой. По коридорам тянулись временные кабели. На переборках стояли отметки ремонтных бригад: красные возле опасных участков, желтые там, где оборудование еще проходило проверку, зеленые рядом с восстановленными секциями. Люди Магократии попадались все чаще. Одни помогали переносить материалы. Другие сидели возле открытых панелей вместе с земными инженерами и терпеливо объясняли принципы работы устройств, для которых в русском языке пока не существовало названий. Корабль менялся. Еще месяц назад любой чужак на его палубах выглядел захватчиком. Теперь чужие носили земную форму, дежурили у шлюзов и спорили с техниками о том, где проходит граница между магией и неправильно понятой физикой.

Андрей добрался до жилой палубы в двадцать три семнадцать по корабельному времени. Свет уже перешел в ночной режим. Большинство коридоров опустело, только возле распределительного пункта двое рабочих делили контейнер с инструментами, а из открытой двери общей каюты доносился тихий детский смех. Перед помещением группы разведки никого не было. Это показалось подозрительным. Андрей приложил ладонь к панели. Дверь открылась.

За его столом сидел Левин. Старший оператор успел принести металлический чайник, две кружки и стопку распечатанных заявлений. Еще несколько десятков документов висели над терминалом. На свободных стульях лежали личные дела, медицинские допуски и результаты профессиональных проверок. Сам Левин листал анкету молодого пилота с выражением человека, который уже нашел три ошибки и теперь решал, в каком порядке сообщить о них владельцу.

— Доброе утро, товарищ командир, — произнес он.

Андрей посмотрел на ночное освещение.

— Сейчас двадцать три семнадцать.

— Для тебя рабочий день только начинается.

— Что вы делаете в моей каюте?

— Наконец-то ты признал ее своей. Уже прогресс.

Саар-Эн вошел следом. Остановился возле стены, потому что свободных стульев не осталось. Андрей закрыл дверь.

— Сергей Павлович, я устал.

— Я тоже. Поэтому постараемся поругаться быстро.

— Обязательно сегодня?

— Нет. Можно было вчера. Или позавчера. Я приходил.

Левин положил анкету на стол.

— Шестьдесят четыре заявления.

— Я знаю.

— Нет, Андрей. Ты знаешь число. А кто эти люди — не знаешь. Пятеро пилотов. Девять инженеров. Четыре навигатора. Медики, специалисты по Варпу, трое десантников, два историка, один повар и человек, который написал в графе навыков «быстро учусь и не боюсь смерти».

— Последнего сразу отказать.

— Уже лучше. Первое кадровое решение.

— У меня не было времени.

— Было. Ты продал его за тридцать семь тысяч четыреста тридцать кредитов.

Андрей замолчал.

— Следите за моим счетом?

— Нет. Тарновская следит. Я спросил.

— Эти деньги нужны группе.

— Нужны.

— Самый дешевый корабль стоит сто пятьдесят тысяч. Без него вся космическая разведка существует только в документах.

— А без людей кому ты собираешься покупать корабль?

— Когда будет корабль, тогда и выберу экипаж.

Левин откинулся на спинку кресла.

— Вельский, последние две недели ты пытаешься накопить на железо, потому что с железом проще. Оно не спросит, почему ты выбрал одного человека и отказал другому. Не будет смотреть на тебя так, будто ты знаешь дорогу. И не оставит на твоей совести семью того, кто не вернется.

Андрей отвел взгляд. Саар-Эн молчал. Это раздражало сильнее, чем если бы он согласился.

— Я не просил назначать меня командиром.

— Я тоже не просил становиться старшим оператором. Мне просто однажды сказали, что предыдущий уходит, а я дольше всех умею делать вид, будто понимаю происходящее.

— Вы всегда знали, что делать.

— Конечно. Особенно после того, как все уже закончилось.

Левин придвинул к Андрею верхнее заявление.

— Бояться можно. Тянуть время тоже иногда можно. Но эти люди пришли к тебе не потому, что считают тебя опытным командиром. Они видели твое лицо, когда Воронцов объявил назначение. После такого никто не мог заподозрить в тебе опытного командира.

— Очень поддерживает.

— Они пришли, потому что хотят искать Землю. Твоя задача — не изображать человека, у которого есть все ответы. Твоя задача — собрать тех, кто сможет найти их вместе с тобой.

Андрей посмотрел на заявление. С фотографии на него смотрел тот самый молодой техник, который подошел после речи капитана. Повязку с руки уже сняли. В графе основной специальности стояло: «ремонт систем дальней связи». Ниже — допуски к работе в открытом космосе, подготовка по аварийному восстановлению корпусов и короткая отметка врача: «годен с ограничением нагрузки до полного сращения».

— Он приходил четыре раза, — сказал Левин. — На пятый пошел ко мне.

— Почему к вам?

— Потому что меня найти проще.

Андрей открыл следующие документы. Девушка из навигационной службы. Пилот спасательного катера. Инженер, потерявший брата на «Северном ветре». Молодой морпех с гражданской квалификацией геолога. Женщина сорока двух лет, служившая на «Гелиосе» специалистом по архивным системам и свободно читавшая на трех мертвых земных языках. За каждым именем находилась жизнь, которую Андрей не имел права превращать в строку списка. И все же именно список ему предстояло составить.

— Я не смогу взять всех.

— Поэтому ты здесь.

— Половина меня возненавидит.

— Значит, к вечеру станешь настоящим руководителем.

Андрей поднял голову.

— К вечеру?

Левин посмотрел на время.

— К следующему.

В дверь постучали. Андрей замер.

— Кто там?

— Первый кандидат, — ответил Левин.

— В двадцать три двадцать?

— Ты раньше не возвращаешься.

— Вы назначили собеседования ночью?

— Только тем, кто согласился. Сорок один человек согласился.

Андрей медленно выдохнул. Потом посмотрел на Саар-Эна.

— Хотите что-нибудь добавить?

Саа чуть повел плечами.

— Стоимость корабля не изменилась.

— Спасибо.

— Но число существ, способных помочь вам его приобрести, увеличилось.

Левин поднял большой палец.

— Вот поэтому он мне нравится. Редко говорит, но иногда сразу по делу.

В дверь постучали снова. Андрей обошел стол. Левин не поднялся.

— Это мое место.

— Уже заметил. Проверял, подойдет ли.

— И?

— Кресло неудобное. Для руководителя в самый раз.

Он пересел на стул возле стены. Саар-Эн немного сдвинулся, освобождая место. Андрей опустился в кресло, положил перед собой первое заявление и несколько секунд смотрел на закрытую дверь. Корабля у него по-прежнему не было. Дороги домой — тоже. Но впервые за месяц Андрей перестал делать вид, что обе проблемы можно решить в одиночку.

— Войдите, — сказал он.

Глава 1. Двое из десяти.

К полуночи Андрей успел понять, что командование начинается не с права отдавать приказы и даже не с ответственности за тех, кто согласился их выполнять. Оно начинается гораздо раньше — с человека, который садится напротив, кладет на стол собственную жизнь и ждет, что ты сумеешь объяснить, ради чего ею стоит рискнуть.

Первое собеседование началось в двадцать три часа двадцать одну минуту. Последнего кандидата следовало выслушать к началу дневного цикла, и еще до появления первого из них расписание выглядело сомнительно: сорок один человек из шестидесяти четырех заявителей, четыре стула, один чайник и командир группы космической разведки, который за две недели набора так и не нашел времени подумать, что спрашивать у людей, готовых отправиться за пределы известных маршрутов. В официальном сообщении говорилось о поиске Земли, изучении Излома и будущих экспедициях; там не упоминалось, что корабля у группы нет, направление поиска неизвестно, а единственным доказательством того, что Грань вообще можно пересечь, остается сам факт существования «Гелиоса» по эту сторону.

Левин устроился возле чайника и с самого начала принял вид человека, приглашенного исключительно для наблюдения за чужими ошибками, хотя именно он отобрал анкеты, вызвал кандидатов и принес из узла связи два терминала, на которых заранее разложил профессиональные данные по специальностям. Саар-Эн занял место у стены. Саа почти не двигался, лишь время от времени чуть поворачивал голову вслед за говорившим, и его присутствие одновременно успокаивало Андрея и заставляло каждого входившего помнить, что собеседование проходит уже не в привычном человеческом мире.

Первые кандидаты отличались именами, должностями и возрастом, но причины повторялись. Все хотели домой. Одни произносили это твердо, словно пароль, который должен был открыть дверь в группу; другие говорили тише и после нескольких вопросов признавались, что на Земле остались родители, дети, братья или человек, перед которым они не успели извиниться. Молодой техник, еще не снятый с ограничений после перелома руки, поначалу уверял, что готов выйти в космос хоть завтра, однако постепенно утратил уверенность, когда Андрей превратил слово «поиск» в поврежденный двигатель, оборванную связь и неизвестную систему, из которой, возможно, не существовало обратной дороги. Уже у двери техник спросил, успел ли сам командир решить, что будет делать в подобной ситуации, и Андрей, чувствуя на себе спокойный взгляд Левина, честно ответил, что нет. Молодой человек ушел сердитым, но заявление не забрал; Сергей Павлович перевернул документ и написал на обороте: «Вернется».

К часу ночи очередь растянулась вдоль коридора и начала мешать ремонтной смене. Люди сидели на ящиках, подпирали переборки, передавали друг другу кофе и пересказывали вопросы так, словно за дверью проходило испытание, к которому можно было подготовиться, выучив правильные ответы. После шестого собеседования возник слух, что Андрей намеренно ставит кандидатов в безвыходные обстоятельства, после восьмого к этому добавилось утверждение, будто Саар-Эн способен замечать ложь, а еще через двадцать минут кто-то объявил, что Левин записывает психологические реакции и заранее помечает неуравновешенных. Последнее было неправдой лишь наполовину: старший оператор действительно делал пометки, но чаще записывал рядом с именами короткие и понятные только ему определения вроде «слишком смелый», «не отпустит жена» или «сперва выспаться».

Профессиональные сведения помещались в анкетах. Причины — нет. За одинаковыми словами о Земле скрывались вина, страх, одиночество, желание отомстить Излому и надежда снова стать тем человеком, которым кандидат считал себя месяц назад. Двое ушли сами, когда поняли, что ближайшие месяцы группе придется изучать чужие архивы и зарабатывать на собственное существование, а не немедленно прорываться через Грань. Одному Андрей отказал из-за явного желания командовать всеми, кроме себя. Еще троих попросил вернуться после восстановления «Гелиоса»: каждый из них подходил группе, но без их работы корабль, остававшийся единственным настоящим домом для двух тысяч выживших, мог так и не покинуть док.

К тому времени, когда дверь в очередной раз открылась без стука, они отставали от расписания почти на час.

— У вас два кандидата собираются выяснить разницу между трусостью и здравым смыслом при помощи гаечного ключа, пилот спасательного катера уйдет через восемь минут на смену, а очередь перекрыла аварийный проход, — сообщила вошедшая девушка, придерживая локтем сразу два терминала. Она говорила быстро, но не сбивчиво, словно перечисляла уже устраненные неполадки, и даже извинение за вторжение прозвучало лишь после того, как она убедилась, что Андрей ее услышал. — Извините. Я отправила инженера Нестерова за кофе, геолога Сомова пересадила к другому концу коридора, пилота поставила следующим, а еще четверых перенесла ближе к утру. Если вы продолжите в прежнем темпе, последний человек войдет сюда к полудню.

Светлые волосы были стянуты в тугой хвост, несколько выбившихся прядей прилипли ко лбу, на запястье мигал служебный браслет навигационного отдела. Девушка не выглядела смущенной, но смотрела на Андрея слишком внимательно, будто понимала, что позволила себе больше, чем принято, и теперь заранее оценивала, придется ли отстаивать каждое действие.

— Анастасия Крылова, координатор полевых групп и картограф, — представилась она, положив перед ним один терминал. — Мое собеседование было назначено на ноль пятьдесят. Сейчас час двенадцать.

Андрей не сразу взял устройство. Его раздражало не опоздание и даже не самовольство девушки, а то, насколько очевидно лучше стало за дверью: голоса стихли, шаги перестали метаться по коридору, а пилот, которого они действительно рисковали упустить, уже занял место возле входа.

— Кто разрешил вам менять порядок? — спросил Андрей, стараясь говорить ровно.

— Никто, — ответила Анастасия. Она на мгновение крепче сжала второй терминал, однако взгляда не отвела. — Но порядка не было, а разрешение, полученное после того, как люди подерутся и разойдутся по сменам, вряд ли сделает вас лучшим командиром. Если хотите, после собеседования я верну очередь в исходное состояние. Правда, для этого придется снова поссорить Нестерова с Сомовым.

Левин прикрыл рот кружкой, но спрятать улыбку не сумел. Саар-Эн, до этого неподвижно наблюдавший за человеческой очередью, чуть приподнял крайние отростки и сухо заметил, что кандидат изменила решения руководителя без его согласия. Анастасия перевела взгляд на серебристое лицо и столь же спокойно пояснила, что изменила только время, потому что решений в расписании не обнаружила. После короткой паузы Саа признал формулировку верной, а когда девушка поблагодарила, добавил, что это не являлось одобрением.

— Тогда можете забрать благодарность обратно, — сказала Анастасия и только после этого позволила себе едва заметно улыбнуться.

На экране находилось новое расписание. Кандидаты были разбиты по специальностям, медицинским ограничениям, времени до начала смены и предполагаемой продолжительности разговора; рядом с каждым именем стояли пометки: кого следовало отпустить раньше, кто прибыл после тяжелой работы и кому лучше не пересекаться с соседом по очереди. За двадцать две минуты ожидания Крылова успела сделать то, на что Андрей и Левин при помощи двух служебных терминалов потратили несколько часов подготовки, поэтому продолжать изображать недовольство означало спорить уже не с ее характером, а с очевидным результатом.

Андрей предложил ей сесть. Анастасия сперва уточнила, действительно ли начинается собеседование или командир еще решает, обидеться ли на самоуправство, и лишь после повторного приглашения опустилась в кресло, положив второй терминал рядом с анкетой.

Четыре года официальной практики в навигационном отделе колониальной экспедиции она без колебаний дополнила тремя годами работы помощником до получения допуска, а на вопрос Андрея, почему считает опыт, не подтвержденный документами, ответила, что правильно составленная карта не интересуется полномочиями картографа, а из-за неправильной погибают люди с безупречно оформленными удостоверениями. Последняя фраза прозвучала резче остальных. Девушка тут же вернула голосу деловую ровность, однако Андрей успел заметить, как на мгновение напряглись пальцы, лежавшие на краю терминала.

Крылова пришла не только с исправленным расписанием. Над столом развернулась карта Сиар'Ваала, на которую она перенесла предварительный план Андрея: архив Союза Тихих Вод, закрытое хранилище Конкордата, мастерские Магократии и торговые площадки, где можно было приобрести навигационные записи погибших кораблей. План, составлявшийся по ночам и казавшийся Вельскому первым настоящим шагом к Земле, оказался выложен в открытый раздел корабельной сети, содержал переход между двумя уровнями, которого в действительности не существовало, не учитывал смену грузовых потоков после дневного цикла и вел к архиву, демонтированному сто девять лет назад.

— Источник указывал действующий адрес, — произнес Андрей, уже понимая, насколько слабо звучит оправдание.

— Источник устарел, — ответила Анастасия. Она увеличила нужный сектор и провела пальцем по исчезнувшему маршруту. — Вы ищете дорогу в другую Вселенную по данным, которые не проверили даже внутри одной станции. Это не упрек, Андрей. У вас не хватает времени, знаний и людей, поэтому вы стараетесь удержать все сразу и неизбежно что-то роняете. Координатор нужен не для того, чтобы красиво раскрашивать ваши схемы, а для того, чтобы замечать упавшее раньше, чем на него наступит весь экипаж.

Левин, продолжавший наблюдать за разговором поверх кружки, негромко предложил сначала принять человека, а уже потом выяснять, куда именно Андрей успел выложить служебные документы. Саар-Эн подтвердил, что старый архив действительно демонтирован, и на возмущенный вопрос Вельского, почему он не предупредил, ответил с обычной буквальностью:

— Вы не спрашивали о его существовании.

Анастасия коротко взглянула на Андрея, но победного выражения на ее лице не появилось. Она лишь закрыла неверный маршрут и дождалась следующего вопроса.

Андрей предложил ей представить, что через несколько месяцев группа получает корабль и обнаруживает сигнал в системе, откуда никто не возвращался; запасов хватает на двадцать дней, сведения неполны, а командование требует немедленно проверить источник. Раньше этот вопрос распадался на короткие уточнения, заставляя кандидатов угадывать очередную ловушку. Крылова отказалась играть по таким правилам.

— В этой задаче нет маршрута, характеристик корабля, продолжительности перехода и причины, по которой сигнал нужно проверять именно сейчас, — сказала она, слегка подавшись вперед. В голосе впервые появилась не только деловая уверенность, но и раздражение человека, слишком часто видевшего, как чужая неподготовленность объявляется смелостью. — Если вы прикажете лететь немедленно, я выполню приказ, потому что в полете спорить поздно. До вылета я потребую данные, обратный коридор, точки связи и план поиска. Если подготовиться невозможно, риск все равно может оказаться оправданным, но тогда его нужно честно назвать отчаянием, а не героизмом. Я не готова погибнуть ради красивого жеста и не позволю вам принимать такой жест за план.

— А если времени на доказательства не останется? — спросил Андрей.

— Тогда решение примете вы, а я сделаю все, чтобы мы вернулись и смогли договорить, — ответила Анастасия уже спокойнее. — Преимущество вашей должности не в том, что вы всегда правы. Оно в том, что последнее слово придется произносить вам.

Затем Андрей спросил о Земле. Впервые за весь разговор Крылова замолчала надолго. Семь лет она составляла карты будущей колонии в системе Эридан-Шесть, знала высоты еще не освоенных гор, сезонные ветра и площадки для первых модулей лучше района, где выросла, и должна была превратить чужой мир в место, по которому остальные смогут ходить без страха заблудиться. Родители летели на «Гелиосе» вместе с ней. Девятнадцатилетняя сестра осталась на Земле заканчивать первый курс и перед вылетом пообещала присоединиться к семье следующим транспортом.

— В последний вечер я сказала, что она заблудится даже между космопортом и посадочным терминалом, — произнесла Анастасия, глядя на светящиеся линии станции. На губах появилась короткая улыбка, но удержать ее девушка не смогла. — Она ответила, что именно для этого у нее есть старшая сестра-картограф. Я не знаю, можно ли ее найти. Но дорогу, если она существует, можно построить. Для начала мне достаточно этого.

Андрей посмотрел на исправленное расписание, на перечеркнутый маршрут и на девушку, которая за неполный час успела упорядочить чужую очередь, обнаружить три его ошибки, поспорить с командиром и объяснить Саар-Эну, почему буквальность иногда нуждается в сопровождении. Решение оказалось проще многих предыдущих.

Крылова была принята координатором и картографом группы. Узнав об этом, она не обрадовалась вслух, а сразу потребовала назначить время первого рабочего совещания, получила обещание встретиться после сна, внесла в календарь десять часов и перед уходом забрала один из терминалов, потому что, по ее словам, оставлять оба человеку, открывшему служебный план для всей корабельной сети, было бы проявлением недопустимого оптимизма.

После ее ухода очередь начала двигаться быстрее. Пилот спасательного катера уложился в восемь минут и на седьмой честно признался, что не сможет покинуть жену и двух детей, пока «Гелиос» остается неподвижной мишенью в чужом доке; Андрей перевел его в резерв и впервые за ночь не почувствовал, будто отказывает человеку в дороге домой. Один инженер оказался незаменим для восстановления маршевых систем, два навигатора прекрасно знали человеческие суда, но терялись перед чужими интерфейсами, а молодой геолог соглашался лететь куда угодно и немедленно, хотя за пределами учебного полигона никогда не работал. Левин внес его в резерв, заметив, что через год парень либо приобретет опыт, либо научится бояться, и оба результата сделают его полезнее.

К двум сорока трем очередь сократилась почти вдвое. Усталость притупила голоса, чай перестал помогать, и даже Саар-Эн, казалось, стал еще неподвижнее, когда из коридора донесся крик человека, которому только что отказали. Крепкий мужчина в форме инженерной службы распахнул дверь, сминая в руке анкету, и потребовал объяснить, почему двенадцать лет работы с маршевыми двигателями оказались недостаточным основанием для приема, тогда как выбирать людей поставили «мальчишку, не командовавшего даже вахтой».

Андрей поднялся, но не успел ничего сказать. За плечом инженера появился широкоплечий десантник с коротко остриженными темными волосами и белым шрамом на правой брови. Он вежливо попросил мужчину выйти, получил требование убрать руку, еще раз предложил закончить разговор, а затем, когда инженер попытался прорваться внутрь, развернул его и прижал предплечьем к переборке. Все произошло почти без замаха, с пугающей точностью человека, для которого чужое сопротивление давно стало привычной задачей; только глухой удар металла и мгновенно побелевшие костяшки выдавали силу, оставшуюся в движении.

— Арес! — окликнул его кто-то из очереди, но десантник не отреагировал.

— Арес, отпустить, — приказал Андрей.

На этот раз реакция последовала сразу. Арес замер, повернул голову, и Андрей увидел в его глазах настоящий горячий гнев, который еще требовал продолжения и обещал облегчение, если позволить рукам закончить начатое. Несколько секунд десантник боролся уже не с инженером, а с собой; затем пальцы разжались, он отступил на шаг и, тяжело дыша через нос, извинился перед командиром за вмешательство без приказа.

Инженер ушел после того, как Левин посоветовал обжаловать решение лично Воронцову и непременно начать рапорт со слова «мальчишка», чтобы капитан сразу понял серьезность вопроса. В коридоре стало так тихо, что слышался шорох вентиляции. Арес остался возле двери, будто заранее принял отказ и теперь лишь ждал, когда ему позволят забрать собственное заявление.

Он был десантником, инструктором по рукопашному бою, имел допуски к легкому и тяжелому оружию и два взыскания, к которым без тени улыбки предложил добавить третье за произошедшее в коридоре. В кресло сел только после повторного приказа, положил руки на колени и сразу признал, что не должен был хватать инженера, даже если тот оскорбил командира. В этом признании не было ни попытки понравиться, ни желания уменьшить вину. Саркисян говорил прямо, немного напряженно и с едва заметным южным акцентом, а когда волновался, сильнее сжимал правую руку, словно удерживал ею собственный характер.

Первое взыскание Арес получил за то, что во время атаки на «Гелиос» слишком жестко остановил человека, пытавшегося вскрыть аварийный склад с оружием и дыхательными масками. Второе — уже после Излома, когда ударил техника, заявившего, что ради сохранения энергии следовало отключить школьный сектор. В первом случае Арес защищал корабль, во втором не защищал никого и честно сказал, что просто захотел ударить. Второй поступок он считал неправильным, знал, что при повторении тех же слов снова почувствует гнев, и все же был уверен, что сможет остановиться, если получит приказ.

Саар-Эн, внимательно наблюдавший за десантником, заметил, что приказ не устраняет эмоцию. Арес впервые повернулся к Саа и ответил, что приказ не должен менять чувства — достаточно, если он изменит то, что человек сделает руками. Формулировка заинтересовала Саар-Эна; крайние отростки слегка поднялись, кольца тихо коснулись друг друга, и он сухо признал разделение понятным.

— Не нужно верить, что я перестану злиться, — продолжил Арес, снова обращаясь к Андрею. Голос оставался ровным, но под этой ровностью ощущалось усилие. — Прикажите остановиться — и я остановлюсь. Если не остановлюсь, отвечу за это. Мне проще пообещать, что больше никогда не сорвусь, но тогда первое, что я сделаю в вашей группе, будет ложью.

Во время перехода через Излом его отделение помогало аварийной службе возле школьного сектора. Когда серебряные нити прошли через корпус и начали вытаскивать из человеческой памяти самое желанное, Арес увидел мать, умершую шесть лет назад: она стояла на кухне старой квартиры, ругалась из-за обуви в прихожей и звала его ужинать. Он знал, что кухни больше нет, слышал плач детей за спиной, держал на руках раненого товарища и все равно каждую секунду хотел развернуться, потому что голос мертвой женщины звучал реальнее гибнущего корабля. Трое бойцов его отделения умерли до перехода, двое не очнулись после, а он выжил и теперь не хотел однажды обнаружить, что люди привыкли к закрытой дороге, даже не попытавшись проверить, можно ли ее открыть.

— Вы готовы погибнуть ради поисков? — спросил Андрей.

— Нет, — ответил Арес так резко, что сам поморщился от громкости, а затем, уже тише, но с прежней убежденностью, продолжил: — Я не хочу погибать и не хочу, чтобы погибали вы или Крылова. Люди, которые заранее готовы красиво умереть, слишком легко начинают распоряжаться чужими жизнями. Я готов бояться, работать и идти туда, куда страшно. Если понадобится, встану между группой и тем, что захочет ее убить. Но обещать вам смерть не стану.

Андрей спросил, выполнит ли он приказ, который сочтет неправильным. Саркисян ответил, что сначала скажет об этом, вероятно, громче, чем следует, а затем подчинится, если приказ требует рискнуть человеческой жизнью ради задачи. Граница проходила там, где человека требовалось погубить ради самолюбия командира; такой приказ Арес исполнять не собирался и, если времени на спор не останется, был готов решить сам, а потом ответить перед теми, кто вернется.

В словах не было вызова. Арес не пытался заранее ограничить власть Андрея и не торговался за право на неповиновение — он просто показывал ту границу, которую уже провел внутри себя и не собирался прятать ради места в группе. Вельский посмотрел на Левина. Старший оператор едва заметно кивнул.

— Вы приняты, Саркисян, — сказал Андрей. — Но кандидатов больше руками не трогать, даже если они оскорбляют меня.

Напряжение покинуло лицо десантника так быстро, что перед ними словно оказался другой человек — молодой, искренне обрадованный и немного растерянный тем, что ему больше не нужно доказывать право находиться в комнате. Он широко улыбнулся, поблагодарил командира и у двери попросил разрешения остаться до конца отбора: инженер мог вернуться, а охрана, по его мнению, пока не относилась к сильным сторонам новой группы.

Оставшаяся часть ночи прошла без происшествий и почти без прямых разговоров. Усталые люди входили, садились перед столом, отвечали на несколько вопросов и уходили, унося с собой надежду, обиду или облегчение; некоторые действительно подходили для будущих экспедиций, но были слишком нужны «Гелиосу» сейчас, другие обладали прекрасной подготовкой и опасной уверенностью, что желание вернуться оправдывает любой риск. Несколько кандидатов сами просили перенести их в резерв, когда понимали, что поиск Земли не станет торжественным походом и может годами состоять из архивной пыли, чужих маршрутов и полетов, после которых никто не встретит группу в доке.

Андрей не считал отказавшихся трусами. После гибели конвоя, Излома и трех попыток штурма право не идти навстречу следующей катастрофе тоже требовало мужества.

К началу дневного цикла перед ним лежали четыре стопки. Два заявления были помечены словом «принять», девять отправлены в резерв, одиннадцати людям предложили вернуться после восстановления корабля, остальные получили отказ. По штатной структуре в группе могло быть десять человек.

Андрей набрал двоих.

Анастасию Крылову — координатора и картографа, способную составить расписание даже для конца света, а затем потребовать, чтобы тот явился вовремя.

Ареса Саркисяна — десантника, который честно предупредил командира, где заканчивается его подчинение, и еще до вступления в должность назначил себя охраной.

У группы по-прежнему не было пилота, специалиста по чужим двигателям, корабля и хотя бы приблизительного маршрута, по которому этот корабль однажды отправится. Но еще вчера не было и двух человек, готовых помочь Андрею искать дорогу.

За переборкой прозвучал сигнал начала дневного цикла. Андрей закрыл последнюю папку и впервые за всю ночь позволил себе откинуться на спинку кресла. Отбор закончился вместе с ночью. Впереди оставалось найти пилота, корабль и путь домой, но первый шаг уже был сделан.

Глава 2. Гонки на выживание.

Новый день начался раньше, чем Андрей успел закончить предыдущий. Дневное освещение уже заливало каюту, вытесняя синеву ночного режима; за переборкой ожила вентиляция, а в коридоре появились люди, успевшие поспать и потому вызывавшие у всех оставшихся почти физическую неприязнь.

Крылова ушла готовить первое совещание, назначенное на десять. Левин занял один стул, Саар-Эн — второй, Андрей продолжал сидеть за столом, а Арес, отказавшийся от свободного места, устроился на полу возле двери и уверял, что не спит, хотя его голова медленно опускалась на грудь.

— Он охраняет, — пояснил Левин, когда Андрей спросил, зачем новый подчиненный продолжает караулить уже пустой коридор. Старший оператор снял крышку с чайника, обнаружил на дне несколько капель и посмотрел на них с выражением человека, потерявшего последнего союзника. — От кого именно, выяснить не удалось. Возможно, от здравого смысла.

Арес, не открывая глаз, сообщил, что за всю ночь никто не сумел напасть на командира, следовательно, охрана справилась. Когда Андрей возразил, что пока не является капитаном и не имеет даже корабля, десантник лениво заметил, что проблемы разумнее решать по очереди: сперва обеспечить, чтобы будущий капитан дожил до корабля, а потом уже искать сам корабль. Левин признал довод убедительным, Саар-Эн назвал причинную связь неполной, и короткий спор закончился тем, что Арес все-таки открыл глаза.

За дверью ждали люди, не согласившиеся с решениями. Следующие сорок минут Андрей потратил на объяснения: не прятался за Левиным, не ссылался на документы и не обещал вернуться к вопросу позже. Пилоту рассказал, почему тот нужнее семье и поврежденному «Гелиосу», двух инженеров оставил в резерве до окончания ремонта, а молодому технику с незажившей рукой предложил прийти снова после выздоровления. Один кандидат ушел, хлопнув дверью, двое поблагодарили, остальные разошлись молча. К началу восьмого часа коридор наконец опустел.

Левин потребовал закончить ночь и отправиться спать. Андрей выслушал его, закрыл папку и сообщил, что через час должен быть на техническом уровне: заказчик уже дважды переносил настройку навигационной системы и в третий раз просто найдет другого специалиста. Сергей Павлович сперва решил, что ослышался, затем подробно объяснил, насколько плохой идеей считает работу после бессонной ночи, но все возражения разбились об одну цифру. Самый дешевый разведывательный корабль Саа стоил около ста пятидесяти тысяч кредитов. На личном счете Андрея было тридцать семь тысяч четыреста тридцать.

Общий фонд человечества не мог оплатить поисковую группу, пока каждую единицу ресурсов Тарновская уже распределила между ремонтом «Гелиоса», подготовкой высадки и будущим поселением. Если Андрей хотел однажды командовать кораблем, сначала требовалось заработать хотя бы на корпус.

Арес поднялся с пола и объявил, что идет вместе с командиром. В навигации и чужих технологиях он не разбирался, зато успел принести из столовой два брикета корабельного пайка и намеревался проследить, чтобы Андрей съел хотя бы один. Саар-Эн также решил присоединиться, объяснив свое участие необходимостью наблюдать, как Вельский игнорирует советы всех существ, выбранных ему в помощь.

— Еще месяц среди людей, и вы станете совершенно невыносимы, — сказал Левин, с неожиданным уважением посмотрев на Саа.

— Я уже вызывал у вас сходные реакции, — сухо напомнил Саар-Эн.

— Но теперь делаете это намеренно.

Саа не ответил. Это могло означать что угодно.

До мастерской они добирались почти час. Сиар'Ваал переходил к дневному циклу постепенно, словно огромная станция не включала утро, а медленно вспоминала о нем: вдоль транспортных линий гасли синие ночные указатели, раскрывались створки торговых помещений, из технических шахт поднимались грузовые платформы, и искусственный свет, лишенный единого источника, менял оттенок, изображая рассвет для существ, привыкших искать его в небе. Потоки обитателей становились плотнее. Высокие Саа бесшумно двигались вдоль стен, шумные группы марканианцев занимали середину переходов, представители неизвестных Андрею видов открывали лавки, меняли атмосферу внутри помещений и готовились торговать вещами, назначения которых человеческий переводчик не мог даже назвать.

На «Гелиосе» в это время завтракали. Андрей вспомнил об этом, когда Арес молча протянул ему запечатанный брикет пайка, принесенный еще до окончания отбора, а затем достал второй для себя. Для Саар-Эна еды не нашлось: десантник признался, что не знает, чем питаются Саа и питаются ли вообще. Саар-Эн сообщил, что пища ему сейчас не требуется; на осторожный вопрос Ареса, когда он спит и умеет ли шутить, ответил, что спит при необходимости, а шутит иногда, но люди обычно этого не понимают. Саркисян долго смотрел на него, затем спросил у Андрея, была ли последняя фраза шуткой. Вельский признался, что пытается выяснить это уже месяц.

Мастерская находилась ниже основных торговых площадок, там, где широкие галереи сменялись тесными техническими переходами, потолки становились ниже, а вместо названий над дверями появлялись номера секторов, допустимая масса груза и предупреждения, смысл которых часто был понятен даже без перевода. Возле нужного помещения висел красный знак, запрещавший включать гравитационные двигатели. Ниже кто-то приписал на четырех языках: «Особенно тебе».

За створкой скрывался длинный зал, заполненный разобранными машинами. Одни напоминали земные аэромобили, у которых забыли установить колеса; другие состояли из кресла, двигателя и нескольких изогнутых пластин, удерживавшихся рядом без видимых креплений. Под потолком висели корпуса гоночных аппаратов — узкие, легкие, лишенные всего, что не помогало набирать скорость. Воздух пах озоном, горячим металлом и сладкой жидкостью, медленно ползущей из соседнего помещения к вентиляционной решетке.

Хозяин ждал возле дальней платформы. Невысокое тело скрывала многослойная рабочая одежда, четыре тонкие руки заканчивались длинными пальцами, а вместо лица над воротником находилась гладкая темная поверхность, на которой во время разговора появлялись условные изображения глаз и рта. Сейчас рот был перекошен, над ним мигали три красных знака, а верхняя пара рук уже демонстрировала отношение владельца к людям, времени и опозданию на девять стандартных долей.

Андрей позволил ему высказать все, что накопилось, коротко напомнил, что заранее предупредил о задержке, и положил инструменты возле открытой машины. Хозяин мастерской умолк лишь после того, как понял, что специалист все-таки пришел, но последнее слово оставил за собой, приказав работать сразу четырьмя руками.

Спортивный гравитационный аппарат был не больше земного легкового автомобиля. Два посадочных места располагались одно за другим под общим прозрачным колпаком, короткий корпус расширялся возле двигателя и сужался к хвосту, разделенному на четыре подвижных стабилизатора, а вместо сопел по нижней поверхности проходили темные пластины гравитационных излучателей. Правая часть обшивки была снята. За ней открывались блоки, соединенные линиями света, и навигационный модуль размером с человеческую ладонь.

При виде системы усталость отступила. Здесь не требовалось оценивать чужую готовность к смерти и решать, кому позволено надеяться. Устройство либо работало, либо нет; ошибку можно было найти, исправить и проверить.

С железом по-прежнему было проще.

Неисправность проявлялась после резкого поворота: аппарат выходил на прямую, но еще три сотых стандартной доли продолжал корректировать направление, словно не замечал, что маневр закончился. На небольшой скорости задержка оставалась почти незаметной, во время гонки ее хватило бы, чтобы машина встретилась с ближайшей стеной раньше, чем пилот успеет понять причину. Хозяин несколько раз повторил, что все узлы прошли диагностику и работают правильно, а затем с такой выразительностью изобразил на темном лице оскаленный рот, будто исправность оборудования являлась личным оскорблением.

Андрей подключил земной терминал через переходник, собранный из трех чужих разъемов и части кабеля дальней связи. Навигационный блок ответил россыпью символов. Переводчик распознавал меньше половины, но за последний месяц Вельский привык к системам, которые не желали объяснять собственное устройство; он научился искать не знакомые обозначения, а взаимосвязи, задержки, повторяющиеся сигналы и тот едва уловимый момент, когда правильные по отдельности процессы начинали мешать друг другу.

Первые проверки подтвердили слова хозяина. Датчики отвечали вовремя, вычислитель строил траекторию без ошибок, каналы между ними не теряли ни одного импульса. Андрей прогнал систему еще раз, изменил скорость, нагрузку и угол поворота, но всякий раз получал безупречный результат до самого выхода из дуги — и лишь затем машина продолжала маневр. Арес наблюдал из-за плеча, стараясь не мешать и все же непроизвольно отступая от аппарата каждый раз, когда на испытательной схеме появлялась стена.

Саар-Эн подошел ближе, долго смотрел на открытую обшивку, а затем сообщил, что передний излучатель отличается от остальных. Хозяин нехотя признал: узел заменили двадцать два дня назад, задержка появилась через шесть дней, но новый излучатель обладал теми же характеристиками, что и прежний, поэтому связь между событиями он счел недоказанной.

Разница действительно не превышала долей процента. Новый модуль опрашивал пространство с чуть иной частотой, и навигационная система постепенно подстраивала под нее внутренний ритм, пока два независимых цикла не начали расходиться. Каждый элемент продолжал работать правильно.

Вместе они ошибались.

Андрей отключил автоматическую синхронизацию, перенес опорный сигнал на передний излучатель и изменил последовательность обработки трех потоков. На испытательной схеме возникла траектория. Машина вошла в дугу, вышла из нее и прекратила коррекцию точно в тот момент, когда линия выпрямилась.

Чужая технология больше не казалась чужой. Она просто ошибалась на другом языке.

Хозяин потребовал повторить проверку, затем еще одну, после чего долго смотрел на чистую траекторию двумя появившимися на темной поверхности белыми глазами. Он сообщил, что Андрей нарушил рекомендованную архитектуру и производитель наверняка проклянет подобное решение; Вельский предложил вернуть прежнюю конфигурацию. Верхняя пара рук мгновенно прикрыла доступ к модулю, а на условном лице появилось выражение, которое переводчик не распознал, но человек без труда назвал бы возмущением.

Перед отключением терминал потребовал подтвердить очистку временных данных. Обычно это было простой формальностью, однако среди технических строк мелькнуло число, заставившее усталость отступить окончательно.

Сто девяносто тысяч кредитов.

Рядом находились время начала, короткое обозначение маршрута и знак, который переводчик после нескольких попыток определил как «частное состязание с ограниченным уведомлением контролирующих органов». Формулировка звучала достаточно осторожно, чтобы за ней угадывалось нарушение сразу нескольких станционных правил.

Хозяин попытался закрыть окно всеми четырьмя руками, но Андрей отодвинул терминал и потребовал объяснений. Саа смотрел на сообщение спокойно, Арес — с быстро просыпавшимся интересом, а владелец мастерской, поняв, что скрывать уже поздно, сообщил: через четыре часа закроется регистрация на нелегальную гонку по техническим уровням станции. Маршрут участники получат перед самым стартом, охрана о событии официально не знает, а победителю выплатят указанную сумму, если тот останется жив и сумеет добраться до финиша.

Тридцать семь тысяч четыреста тридцать кредитов на личном счете Андрея внезапно перестали выглядеть результатом месяца тяжелой работы. Самый простой разведывательный корабль Саа стоил около ста пятидесяти тысяч без вооружения, припасов и оборудования; одна победа могла дать больше, чем Вельский заработал, проверяя чужие процессы, исправляя чужие ошибки и позволяя представителям трех фракций покупать человеческий опыт по частям.

Нужно было всего лишь выиграть незаконную гонку на неизвестной трассе, не имея машины, допуска и пилота.

Разум перечислил причины, по которым это невозможно.

Надежда появилась раньше.

— Даже не думайте, — раздраженно произнес хозяин мастерской, сложив верхнюю пару рук на груди. На его лице поочередно возникли символы машины, закрытого допуска и человеческой фигуры, перечеркнутой красной линией. — У вас нет ничего, кроме желания погибнуть дорого.

Андрей ответил, что машину можно найти, допуск — получить, а желания погибать у него как раз нет. Последнее препятствие оказалось сложнее. Арес вспомнил, что однажды управлял десантной платформой, однако после нескольких уточнений выяснилось: поездка закончилась разрушенным погрузчиком, поврежденной стеной и рапортом, в котором слово «успешно» не встречалось ни разу.

Саар-Эн все это время продолжал смотреть на погасшее окно. Наконец он сообщил, что видел на «Гелиосе» человека, способного управлять подобной машиной: во время третьей попытки штурма Мансур Юсупов провел перегруженную маневровую платформу через технический переход на скорости, которую станционная система сочла ошибкой датчиков, а затем закрыл ею проход перед шестью преследовавшими его марканианцами. Платформа уцелела. Переход — не полностью. Марканианцы остановиться не успели.

— И вы молчали об этом с самого штурма? — спросил Андрей, не скрывая возмущения.

— До этой ночи вы избегали поиска экипажа, — напомнил Саар-Эн. Он произнес это без упрека, но Арес отвернулся, пряча улыбку. — Мансур Юсупов не подавал заявления. Я не утверждал, что он согласится.

Вельский попросил найти пилота. Слово «приказ» он намеренно не использовал: после опалы, закрытых для Саар-Эна секторов Союза и решений, которые тот больше не мог принимать от имени собственной расы, требовать от него очередной услуги было бы слишком похоже на неблагодарность. Саа назвал просьбу менее эффективной формой распоряжения, но согласился и направился к выходу.

— Ничего ему не обещайте, — сказал Андрей вслед.

Саар-Эн остановился у двери и, не оборачиваясь, ответил:

— Вы сами не знаете, что способны предложить.

Когда створка закрылась, хозяин мастерской напомнил, что у людей по-прежнему нет машины. Андрей спросил, где ее можно найти. На темном лице возникла широкая светлая дуга.

В обмен на адрес спонсора Андрей согласился снизить цену ремонта.

Слово, которым хозяин мастерской назвал владельца подходящего аппарата, переводчик сперва передал как «держатель права на риск», затем как «владелец вероятности» и лишь с третьей попытки предложил знакомое определение — спонсор. Им оказался Наар-Кел, представитель Саа, чье имя последние три года связывали на технических уровнях с таким количеством неудач, что даже раса, не склонная верить в судьбу, предпочитала держать от него подальше деньги, машины и собственные планы.

Они нашли его двумя уровнями ниже, в небольшом заведении между складом списанных гравитационных пластин и мастерской станционных оболочек. В центре помещения находился неглубокий бассейн, по черной воде плыли круглые светильники, а под прозрачным дном перемещались цветные тени. Наар-Кел сидел в дальнем углу перед пятью пустыми сосудами и шестым, наполовину заполненным густой темной жидкостью. Серебристая чешуя потускнела, отростки неподвижно лежали вдоль спины, кольца были сняты и аккуратно сложены возле края платформы — единственная деталь, в которой даже опьяневший Саа сохранил безупречный порядок.

Арес тихо спросил, умеют ли Саа пьянеть. Наар-Кел поднял голову и прямо в сознании десантника сообщил, что умеют и прекрасно слышат людей с противоположной стороны помещения. Саркисян извинился, на что Саа сухо заметил: извинение не уменьшило степень его интоксикации. Даже под действием чужой жидкости Наар-Кел не говорил громче, не терял слов и не превращал раздражение в жесты; лишь паузы между мыслями стали длиннее, словно переводчику приходилось вылавливать их из медленного течения.

Андрей вывел над платформой объявление о гонке и предложил сделку: Наар-Кел предоставляет аппарат, люди участвуют, а в случае победы владелец получает долю. Саа внимательно изучил условия, напомнил, что при поражении может потерять последнюю машину, и назвал умение Вельского убеждать недостаточным. Андрей не стал спорить. Историю спонсора он уже услышал по дороге.

Три года назад Наар-Кел владел двумя спортивными аппаратами и частью гоночной команды. Первый разбился во время квалификации, хотя последующая диагностика не нашла ни одной неисправности. Второй конфисковали за долг партнера, о существовании которого Наар-Кел узнал лишь после решения торгового суда. Оставшиеся средства он вложил в новую машину, но пилот исчез за день до старта вместе с навигационным модулем. Следующую гонку закрыла служба безопасности, в другой записи финиша случайно пропали, затем случились отказ двигателя, ошибочный допуск, столкновение на старте и участник, перепутавший маршрут. Последний аппарат оставался у Наар-Кела только потому, что никто больше не хотел связывать собственную ставку с его именем.

— Вам три года не везет, — произнес Андрей, выдерживая тяжелый черный взгляд. — Машина стоит в боксе, не разбивается и не приносит ничего, кроме расходов. Я предлагаю шанс это изменить. Можете считать слова о невезении оскорблением, но тогда объясните, как назвать происходящее точнее.

Отростки Наар-Кела медленно поднялись. Он сообщил, что события действительно подтверждают неспособность владельца получить выгодный исход, однако из этого не следует отсутствие потерь: машина все еще принадлежит ему и продолжает существовать именно потому, что не участвует в гонках. Андрей согласился — в боксе аппарат не разобьется. Не выиграет он там тоже.

Холодное внимание коснулось сознания Вельского прежде, чем Наар-Кел пошевелился. Оно пришло не голосом и не сформулированной мыслью, а тяжелым присутствием чужого разума, от которого воздух в зале на мгновение показался плотнее, звуки отдалились, а собственные мысли начали двигаться с неприятной медлительностью, словно им приходилось пробираться сквозь толщу холодной воды. В этом прикосновении не было ни приказа, ни попытки подчинить, однако Андрей все равно невольно напрягся: даже после месяца, проведенного рядом с Саар-Эном, он так и не научился воспринимать чужое сознание как нечто обыденное.

— Вы называете себя удачливыми, — произнес Наар-Кел.

Узкий рот Саа при этом почти не шевельнулся. Слова возникли непосредственно в сознании Андрея, уже переведенные в понятия, для которых человеческому языку требовались звук, интонация и выражение лица. Вместе с ними пришло несколько холодных образов: охваченный огнем конвой, распоротый корпус «Гелиоса», бесформенная тьма Излома и вооруженные марканианские отряды, трижды приближавшиеся к шлюзам. Наар-Кел не мог видеть все это собственными глазами, но успел изучить историю людей, уже известную станции, и теперь выкладывал ее перед Вельским с беспощадной последовательностью бухгалтера, обнаружившего ошибку в расчетах.

— Вы прошли через область пространства, из которой не возвращаются. Потеряли остальные корабли. Утратили возможность продолжать полет. За один местный месяц вас трижды пытались захватить. Значительная часть вашего имущества уничтожена, будущее поселение еще не построено, а ваш вид не располагает собственным исправным средством межзвездного перемещения. Из всех разумных существ на Сиар'Ваале вы меньше всех подходите для рассуждений о везении.

Андрей дождался, пока последнее слово перестанет давить на сознание, и только после этого ответил:

— Поэтому мы и подходим. Нам везет еще меньше, чем вам.

Наар-Кел замер. Его вытянутое лицо осталось неподвижным, но ментальное присутствие отступило, словно Саа действительно пришлось выделить часть внимания на проверку услышанного. Андрей не знал, пытался ли тот найти в его словах скрытый смысл или просто определить, можно ли считать сказанное доводом.

— Это не подтверждает вашу удачу, — наконец заключил Наар-Кел.

— Зато подтверждает опыт. Вы три года проигрывали гонки, сделки и все остальное, о чем успели нам рассказать. Мы за один день потеряли целый мир, а за следующий месяц пережили еще три штурма. Если здесь и есть кто-то, способный понять ваше положение, то он сейчас сидит напротив.

— Вы не понимаете моего положения.

— Тогда объясните.

Ответ пришел не сразу. В сознании Андрея мелькнули образы машин, разобранных на части, стартовых платформ, долговых записей и стремительно сокращавшихся чисел на электронном счете. Через несколько мгновений они исчезли, оставив после себя ощущение медленного падения, которое продолжалось так давно, что превратилось для Наар-Кела в привычное состояние.

— Три года назад вероятность моего успеха оценивалась выше средней, — сообщил Саа. — Я располагал средствами, связями и доступом к технологиям. Сейчас у меня остался один исправный аппарат, ограниченный доступ к стартовым площадкам и обязательства, превышающие стоимость большей части имущества. Ваше положение отличается.

— Конечно, отличается, — согласился Андрей. — У нас нет даже одного исправного аппарата.

Стоявший у стены Арес коротко фыркнул, но вмешиваться не стал. Он наблюдал за Наар-Келом с тем настороженным вниманием, с каким привык оценивать противника перед дракой, хотя сейчас перед ним находился не противник, а последнее существо на станции, которое еще могло добровольно предоставить людям гоночную машину.

Наар-Кел снова коснулся сознания Вельского. На этот раз давление оказалось сильнее, и вместе с ним пришло сухое, почти лишенное эмоций недоумение.

— Отсутствие имущества также не является признаком везения.

— Я начинаю замечать, что вы очень требовательны к доказательствам.

— Требования к доказательствам не могут быть чрезмерными.

— Могут, если из-за них мы оба останемся без денег.

Холодное присутствие дрогнуло. Возможно, Наар-Кел пытался распознать шутку, однако так и не пришел к однозначному выводу.

Арес, до этого молчавший, оттолкнулся плечом от стены и подался вперед. Веселье исчезло с его лица, а в голосе впервые после прихода не осталось ничего легкого:

— Нас пытались убить чужой флот, Излом и три абордажных отряда, — сказал он, глядя прямо на Саа. — Многие не пережили даже первое, и я не стану называть это удачей. Но две тысячи человек все еще живы. Если невезение действительно ходит за нами по пятам, у него очень плохой прицел.

Наар-Кел медленно перевел взгляд с десантника на Андрея.

— Погибшие люди не могут подтвердить этот вывод.

Лицо Ареса окаменело, и Вельский успел поднять ладонь раньше, чем тот ответил. В словах Саа не было ни издевки, ни желания задеть; Наар-Кел лишь указал на ошибку в рассуждении, совершенно не понимая, почему подобная точность могла прозвучать оскорбительно.

— Не могут, — признал Андрей. — Поэтому подтверждать будем мы.

Он указал на прозрачные сосуды, стоявшие перед Наар-Келом. На дне одного из пустых сосудов еще оставалось несколько капель прозрачной жидкости, от которых по внутренней поверхности медленно поднимались серебристые пузырьки.

— Посмотрите на нас. Мое невезение привело меня на эту станцию, ваше — в этот зал. Вы остались с машиной, которая не приносит денег. Я остался с командой, которой не на чем летать. Через несколько часов состоится гонка с призом в сто девяносто тысяч кредитов. По отдельности ни один из нас туда не попадет, а вместе у нас хотя бы появляется шанс.

— Низкий.

— Другого у нас все равно нет.

— Отсутствие альтернативы не повышает вероятность успеха.

— Нет, — Андрей откинулся на спинку кресла и устало потер переносицу. — Но иногда помогает перестать выбирать и наконец что-нибудь сделать.

Молчание затянулось. Под прозрачным полом прошла длинная цветная тень, напоминавшая огромное морское животное, хотя Андрей уже знал, что в расположенных ниже резервуарах обитали лишь декоративные организмы, выведенные Саа для освещения. Светильники на воде качнулись, по стенам пробежали бледные отражения, а в сознании Вельского возникло ощущение медленного потока, огибающего неподвижный камень. Наар-Кел думал не словами; перевод лишь придавал его решению форму, удобную человеческому разуму, и Андрей не мог понять, приближается ли тот к согласию или ищет наиболее короткий способ выставить незваных гостей за дверь.

Наконец Саа поставил опустевший сосуд на стол.

— Восемьдесят процентов награды принадлежат мне.

Андрей несколько секунд смотрел на него, ожидая продолжения, но Наар-Кел счел предложение исчерпывающим.

— Пятьдесят, — ответил Вельский.

— Это несоразмерно.

— Половина приза за машину, которая сейчас стоит без дела, вполне соразмерна.

— Аппарат принадлежит мне. Разрешение на участие оформлено на меня. Ответственность перед Союзом Тихих Вод несу я. Вы и ваш пилот рискуете добровольно.

— Мы рискуем не только добровольно, но еще и целиком, — заметил Андрей. — Если аппарат разобьется, вы потеряете имущество. Если разобьемся мы, то потеряем несколько больше.

— Стоимость человеческой жизни не определена в общей валюте.

— Вот поэтому не пытайтесь включить ее в расчеты. Пятьдесят процентов.

— Восемьдесят.

Андрей посмотрел на Ареса. Тот беззвучно повторил последнее число, после чего выразительно покрутил пальцем у виска. Наар-Кел проследил за движением и повернулся к Вельскому.

— Ваш спутник считает меня умственно неполноценным?

— Он считает, что восемьдесят процентов — слишком много, — невозмутимо объяснил Андрей.

— Для выражения этой мысли не требовалось движение пальца.

— У людей множество избыточных способов выражать мысли. Это один из самых понятных.

Наар-Кел принял объяснение, хотя Аресу от этого легче не стало.

— Семьдесят пять процентов, — произнес Саа.

— Пятьдесят пять, — ответил Андрей. — И вы получаете не только деньги. Если мы победим на аппарате, который вы три года не решались вывести на трассу, его репутация изменится. Возможно, вы сможете продать машину дороже или снова найти спонсоров.

— Если вы проиграете, ее репутация ухудшится.

— Судя по вашим словам, дальше ухудшаться уже почти некуда.

Наар-Кел посмотрел на стоявшие перед ним сосуды, словно впервые задумался, насколько подробно успел описать свое положение.

— Семьдесят.

— Пятьдесят пять.

— Вы не изменили предложение.

— Я надеялся, что вы не заметите.

— Я заметил.

— Тогда шестьдесят процентов вам, сорок нам. Последнее предложение.

— Предыдущие предложения вы также называли последними.

— Нет, предыдущие я просто называл. Последним будет это.

Наар-Кел коснулся края стола длинными пальцами. По сознанию Андрея прошла еще одна волна чужого внимания, но теперь в ней не ощущалось давления — только холодный расчет, перебирающий вероятности, стоимость аппарата, возможный выигрыш и последствия передачи технологии представителям расы, чье появление уже вызвало разногласия внутри Союза Тихих Вод.

— Шестьдесят процентов мне, — повторил Саа. — Сорок — вам.

Из ста девяноста тысяч кредитов группа могла получить семьдесят шесть. Вместе с личными накоплениями Андрея этого все равно не хватало на самый дешевый разведывательный корабль, однако расстояние до него сокращалось больше чем вдвое, а возможность переставала выглядеть совершенно недостижимой.

— Согласен, — сказал Вельский.

— Условия не изложены полностью.

Андрей прикрыл глаза. Конечно. Было бы слишком просто, если бы существо, три года терпевшее неудачи, вдруг согласилось доверить единственное оставшееся имущество двум незнакомым людям без списка ограничений длиной в половину станции.

— Излагайте.

— Все повреждения аппарата оплачиваются до раздела награды.

— Только те, которые появятся во время гонки, — сразу уточнил Андрей. — Состояние машины фиксируем до старта. Мы не станем оплачивать то, что вы сломали за последние три года.

— Я не ломал аппарат.

— Тогда вам нечего опасаться.

Наар-Кел выдержал короткую паузу.

— Состояние будет зафиксировано совместной диагностикой.

— Принимается.

— Союз Тихих Вод ограничивает передачу технологий другим расам. В отношении людей ограничения усилены после действий Саар-Эна.

Имя прозвучало без эмоций, но вместе с ним Андрей ощутил глухое раздражение, слишком слабое и непривычное, чтобы Наар-Кел успел его скрыть. Решения Саар-Эна, его открытая поддержка «Гелиоса» и готовность защищать интересы пришельцев уже превратили людей из любопытной находки в предмет внутреннего спора. Для самого Саар-Эна этот спор обернулся опалой, а для остальных Саа — необходимостью всякий раз объяснять, почему очередной контакт с человечеством не угрожает первичной прибыли их народа.

— Если власти Союза потребуют вернуть аппарат, соглашение прекращается, — продолжил Наар-Кел. — Если на меня будет наложено взыскание, его сумма вычитается из вашей доли.

— Нет.

— Причиной взыскания станете вы.

— Причиной станет ваше решение передать нам машину, — возразил Андрей, положив ладонь на стол рядом с пустыми сосудами. — Вы знаете законы своей фракции лучше нас, понимаете политический риск и все равно соглашаетесь, потому что хотите получить сто четырнадцать тысяч кредитов. Не нужно делать вид, будто мы заставляем вас участвовать.

— Без людей участие невозможно.

— Без вашей машины — тоже. Значит, взыскание делим пополам.

— Это уменьшит мою прибыль.

— Оно уменьшит и нашу. В этом смысл общей ответственности.

— Вы получите меньше средств на приобретение корабля.

— А вы — на выплату долгов. Теперь мы оба понимаем последствия.

Ментальное прикосновение вернулось, на этот раз почти незаметное. Наар-Кел словно осторожно проверял каждую мысль Вельского, пытаясь найти за словами скрытый расчет, но Андрей не лгал. Он действительно нуждался в этой машине, действительно был готов рискнуть и столь же искренне не собирался оплачивать чужую жадность только потому, что находился в безвыходном положении.

— Взыскание делится поровну, — наконец согласился Саа. — При условии, что нарушение не будет вызвано действиями людей, о которых мне не сообщили.

— Если Манс решит угнать аппарат и основать на нем собственное государство, отвечать будете не вы, — пообещал Андрей. — А все взыскания, связанные с самой гонкой, делим пополам.

— Кто такой Манс?

Вельский на мгновение замялся.

— Надеюсь, наш пилот.

— Вы еще не располагаете пилотом?

— Он уже найден. Просто пока об этом не знает.

Наар-Кел долго смотрел на него. Даже Арес отвернулся, скрывая улыбку.

— Вероятность успеха снизилась, — сообщил Саа.

— Зато теперь вы лучше понимаете, почему нам так нужна удача.

Наар-Кел принял и этот довод, после чего протянул через стол руку. Его пальцы были длиннее человеческих, суставы сгибались немного иначе, а мелкая чешуя на ладони оставалась прохладной даже в теплом воздухе зала. Андрей ответил на жест, и пальцы Саа осторожно сомкнулись вокруг его ладони. Несмотря на осторожность, человеческие суставы сразу напомнили о разнице в физической силе.

— У людей рукопожатие означает, что договор заключен, — пояснил Вельский.

— У Саа — также.

Наар-Кел продолжал держать его руку.

Андрей подождал несколько секунд, затем осторожно попытался высвободить ладонь, но пальцы только сомкнулись плотнее.

— Тогда почему вы не отпускаете?

— Проверяю.

— Что именно?

— Насколько быстро изменится моя удача после заключения договора с людьми.

— И как?

Наар-Кел наконец разжал пальцы.

— Боль в ваших суставах появилась раньше моей прибыли. Наблюдение пока не завершено.

Машина находилась в закрытом боксе за заведением. Когда створки разошлись, помещение показалось пустым; затем по полу пробежала серебряная линия, за ней возникла вторая, маскирующее поле погасло, и на низких опорах проявился аппарат, похожий одновременно на наконечник копья и хищную птицу со сложенными крыльями.

Он был длиннее машины в мастерской, но почти вдвое уже. Две вытянутые половины корпуса соединялись центральной кабиной, из бортов выступали изогнутые гравитационные плоскости, прижатые к серебристой обшивке и готовые разойтись после запуска. Поверхность покрывали царапины, одна из передних пластин отличалась оттенком, но даже неподвижный аппарат выглядел быстрым, словно остановка являлась для него временной и противоестественной.

Наар-Кел открыл кабину. Внутри находились два кресла: переднее почти лежало в узкой нише, второе стояло выше и было окружено полукольцом управляющих поверхностей. Саа объяснил, что пилот задает движение и принимает непосредственные решения, тогда как навигатор распределяет нагрузку, выбирает гравитационные потоки и открывает траектории, постоянно меняющиеся под влиянием станции, других аппаратов и крупных движущихся масс. Оба участника были обязательны; ошибка любого из них заканчивалась одним столкновением на двоих. Арес назвал устройство справедливым. Наар-Кел уточнил, что справедливость при проектировании не учитывалась.

Андрей забрался во второе кресло. Воздух вокруг наполнился тонкими линиями: одни обозначали положение машины, другие уходили за стены бокса и изгибались под воздействием невидимых масс станции, между ними вспыхивали точки возможного входа. Вельский узнал принцип — система, которую он только что ремонтировал, была упрощенной версией этой, — однако спортивная навигация не строила дорогу заранее. Она показывала направление падения в искусственно созданном поле, и выбирать его требовалось быстрее, чем разум успевал полностью осмыслить карту.

Наар-Кел продемонстрировал аварийное отключение, распределение нагрузки и последовательность сброса перегрузки. Андрей повторил действия дважды. На третий раз Саа убрал часть подсказок, Вельский нажал неверный символ, и полукольцо погасло.

— Вы отключили навигацию, — сообщил Наар-Кел и, когда Андрей раздраженно ответил, что заметил, добавил: — В полете не успели бы.

Арес, стоявший у стены, предложил отказаться, пока они не зарегистрировались. Андрей ответил, что отсутствие регистрации делает происходящее не поздним, а ранним этапом ошибки, и десантник после короткого размышления признал: бессонная ночь многое объясняет.

Из коридора донеслись быстрые шаги. Незнакомый мужской голос заговорил еще до того, как дверь открылась:

— Сразу уточню: платформу перегрузил я, но виноваты марканианцы. Стена тоже была повреждена раньше. Наверное. Проверить не успел.

В бокс вошел молодой мужчина в расстегнутой куртке летного комбинезона. На плече висела сумка, темные волосы растрепались, словно он собирался на ходу, улыбка появилась раньше, чем взгляд успел найти собеседников. Он двигался быстро и легко, с постоянной готовностью изменить направление, будто окружающий мир немного запаздывал и ему приходилось ждать, пока тот догонит.

Следом появился Саар-Эн.

Саар-Эн представил людей. Мансур Юсупов немедленно потребовал называть себя Мансом, пояснив, что полную форму имени родители выбрали из лучших побуждений, а он из таких же побуждений старается ею не пользоваться. За следующую минуту пилот успел пожать руки Андрею и Аресу, поинтересоваться, является ли имя десантника должностью, и сообщить, что уже месяц знает о новом командире группы, потому что половина «Гелиоса» пытается найти Вельского, а вторая ищет только в выделенной каюте и потому никогда не находит.

Наар-Кел, наблюдавший за человеком неподвижными черными глазами, спросил у Саар-Эна, всегда ли тот говорит. Саа сообщил, что за время пути самая длинная пауза составила двадцать три секунды. Манс удивленно уточнил, зачем собеседник считал молчание и почему ничего не сказал.

— Я ждал повторения, — ответил Саар-Эн.

Андрей рассмеялся. Смех вышел хриплым после бессонной ночи, но напряжение, державшее плечи с первого собеседования, впервые ослабло.

Затем Манс увидел машину и замолчал.

Пауза продлилась дольше двадцати трех секунд. Пилот медленно обошел аппарат, не касаясь корпуса, заглянул под переднюю плоскость, оценил крепления стабилизаторов и только после этого легонько постучал ногтем по замененной пластине. Затем заглянул в кабину. Улыбка исчезла, движения стали осторожнее, а в глазах появилось то сосредоточенное уважение, с которым человек смотрит на незнакомый механизм, способный исполнить давнюю мечту или убить при первой ошибке.

— Она вообще летает? — спросил он, обернувшись к Наар-Келу. — Только честно. Не «теоретически способна сохранять устойчивость», а поднимается над полом и не пытается убить экипаж в первые десять секунд?

— Аппарат исправен, — сухо ответил Саа.

— Это я уже слышал. Когда он в последний раз покидал бокс?

— Три года назад.

Улыбка медленно исчезла с лица Манса. Он снова посмотрел на машину, затем сочувственно погладил ее по корпусу, будто перед ним стоял забытый хозяином зверь.

— Три года… Да она, наверное, летать соскучилась.

— Неживой механизм не способен испытывать тоску, — возразил Наар-Кел.

Манс покосился на него и вновь повернулся к аппарату.

— Вот поэтому она у тебя три года и не летала. С машиной иногда разговаривать надо.

— Разговор не влияет на работу исправных систем.

— Значит, сначала поговорю с ней, а потом проверю системы. Посмотрим, что поможет быстрее.

Наар-Кел замолчал, вероятно пытаясь определить, действительно ли человек намеревался вести беседу с транспортным средством. Манс тем временем ласково похлопал аппарат по обшивке и негромко добавил:

— Не переживай, красавица. Сегодня мы отсюда выберемся. Вопрос только в том, вернемся ли обратно.

Андрей показал объявление о гонке и коротко объяснил условия. Сто девяносто тысяч требовались не ему и не пилоту, а группе космической разведки, которая должна была искать Землю; кроме самого Андрея, в группе пока состояли два человека, корабля не было, гонка считалась незаконной, а вероятность благополучно добраться до финиша владелец машины определял словом «достаточная», не уточняя, к какому исходу оно относится.

Манс выслушал не перебивая. Веселье постепенно ушло с лица, и Андрей впервые увидел за быстрыми движениями и привычкой превращать любую неловкость в шутку человека, который прекрасно понимал, почему не стоял ночью среди кандидатов.

— Я не пилот дальнего космоса, — сказал он, проведя ладонью над краем аппарата. — Атмосферные машины, челноки, маневровые платформы, все, что плохо закрепили перед запуском, — это ко мне. На разведчиках летал только пассажиром, а среди ваших заявлений наверняка были люди с сотнями часов настоящей практики. Если Саар-Эн привел меня потому, что я один раз удачно уронил платформу поперек прохода, то это не рекомендация. Это хороший анекдот.

Андрей объяснил, что часть опытных пилотов нельзя было забрать с поврежденного «Гелиоса», а остальные оказались не готовы лететь без понятной цели и гарантированного возвращения. Это не делало Манса лучшим кандидатом автоматически, но давало ему возможность доказать, что Саар-Эн заметил в нем не только способность быстро удирать от марканианцев.

Пилот долго смотрел в кабину, засунув руки в карманы. Когда заговорил снова, голос остался живым, но шутливая легкость исчезла.

— Во время гибели конвоя мой катер стоял в транспортном отсеке исправным и заправленным, — произнес Манс, не отрывая взгляда от переднего кресла. — Я мог поднять его за три минуты, слышал, как гибнут корабли, видел отметки и все равно ждал приказа, потому что самостоятельный запуск открыл бы шлюз и убил людей рядом. Приказ не пришел. Потом появился Излом. На Земле остался младший брат; перед вылетом он сказал, что я умею разгоняться быстрее, чем думать, и обычно был прав. Поэтому заявления от меня не было. Вам требуются люди, способные вести корабль через неизвестность, а не парень, однажды удачно избежавший стены.

— Сегодня мне не нужен пилот на годы, — сказал Андрей. — Нужен человек, который проведет эту машину по одной трассе. Если выиграем, у группы появится шанс купить корабль. После гонки сами решите, хотите ли иметь к нему отношение.

Манс перевел взгляд на аппарат, затем на Саар-Эна, который не обещал ему ни безопасности, ни места в группе, и наконец на Ареса. Десантник ничего не сказал; впервые с начала разговора он понимал, что лишняя реплика только помешает.

— Хорошо. Я поведу. Если откажусь сейчас, брат никогда мне этого не простит, даже если мы не найдем дорогу и он об этом не узнает.

Облегчение Андрея продлилось несколько секунд.

Пилот спросил, кто займет второе кресло. Ответом стала тишина. Андрей посмотрел на место навигатора, затем на Саар-Эна; тот напомнил, что его просили найти именно пилота, а вопрос о втором участнике не задавался. Логика была безупречной и именно поэтому особенно раздражала.

Наар-Кел указал на Вельского: по словам хозяина мастерской, человек только что восстановил сходную систему, понял ее быстрее большинства начинающих и уже сумел один раз отключить управление, следовательно, до старта ему требовалась тренировка. Манс последовательно уточнил, участвовал ли Андрей в гонках, управлял ли гравитационной машиной и работал ли спортивным навигатором. Получив три отрицательных ответа и пояснение, что его будущий напарник является связистом, пилот медленно кивнул.

— Вы специально оставляете плохие новости на конец? — спросил он. Андрей ответил, что только учится командовать. — Получается убедительно, — признал Манс и забросил сумку к стене.

Он уже собирался занять переднее кресло, когда Наар-Кел напомнил о договоре: шестьдесят процентов награды получает владелец машины. Пилот медленно выбрался обратно, посмотрел сначала на Саа, затем на Андрея и с искренним возмущением сообщил, что командир успел продать большую часть его победы еще до знакомства.

Андрей объяснил, что речь идет о победе группы, а первоначальное требование составляло восемьдесят процентов. Это не успокоило Манса. Он попытался возобновить торг, получил от Наар-Кела сухое сообщение о заключенном договоре и несколько минут доказывал, что соглашение без пилота напоминает продажу машины без двигателя. Времени оставалось слишком мало. Вельский остановил спор, пообещав после победы обсудить распределение человеческой доли, и указал на кабину.

— Вы будете ужасным руководителем, — сказал Манс, все-таки занимая место. Андрей заметил, что новый координатор сформулировала ту же мысль вежливее, и коротко объяснил, как Крылова попала в группу. Пилот посмотрел на Ареса и спросил о его собеседовании. — Прижал кандидата к стене, — честно признался десантник.

Манс несколько секунд переводил взгляд с Андрея на Ареса, затем посмотрел на невозмутимого Наар-Кела и, видимо придя к окончательному выводу, уселся в кресло. Обивка жалобно скрипнула, когда он откинулся на спинку и принялся устраиваться с таким видом, будто уже находился в собственной машине.

— Знаешь, командир, я беру свои слова обратно, — объявил он, затягивая ремни и с трудом сдерживая улыбку. — Эта команда тебе подходит идеально. Один собирается участвовать в гонке, ни разу не видев трассы, второй охраняет нас от владельца машины, а сам владелец, похоже, заранее подсчитывает убытки. На вашем фоне даже я начинаю выглядеть ответственным человеком.

Первые минуты тренировки подтвердили: незнакомую машину Манс понимал почти инстинктивно, но чужие инструкции считал помехой, а не условием выживания. Он разобрался в назначении основных элементов управления быстрее, чем Наар-Кел успел закончить объяснение, и уже потянулся к панели тяги, когда Саа остановил его коротким ментальным импульсом.

— Я не завершил инструктаж, — сухо сообщил Наар-Кел.

— А я уже все понял, — отозвался Манс, не сводя горящих глаз с приборов.

— Это невозможно.

— Вот сейчас и проверим.

На первой попытке пилот провел аппарат по заданной траектории почти без ошибок, на второй — добавил к учебному маневру совершенно необязательный разворот вокруг продольной оси и вышел к контрольной точке с таким довольным видом, будто только что выиграл настоящую гонку. Наар-Кел изучил показатели и сообщил, что лишнее движение ухудшило результат на две сотых доли времени.

— Зато теперь на него было приятно смотреть, — возразил Манс, погладив край панели.

— Зрелищность не входила в условия упражнения.

— Значит, условия составлял человек без воображения.

— Их составлял я.

Манс покосился на неподвижного Саа и широко улыбнулся:

— Я догадался.

Наар-Кел ничего не ответил, однако расположенные у его висков отростки слегка приподнялись. За месяц Андрей успел научиться считать это признаком раздражения, хотя у Саар-Эна подобное движение обычно выглядело гораздо сдержаннее. Манс же, не знакомый с особенностями чужой мимики, воспринял молчание как признание собственной правоты и приготовился повторить маневр еще раз, но теперь уже в другом направлении.

— Не надо, — предупредил Андрей.

— Я еще ничего не сделал.

— Именно поэтому и предупреждаю заранее.

Когда Вельский занял второе кресло, выяснилось, что умение управлять машиной и способность действовать вместе с навигатором являлись двумя совершенно разными видами таланта, причем наличие первого вовсе не гарантировало даже зачатков второго. Прозрачная обшивка кабины исчезла за линиями гравитационной карты, и окружающий бокс словно растворился, уступив место структуре, которую человеческое зрение не должно было воспринимать без предварительной подготовки. Станция предстала перед Андреем не набором уровней, стен, переходов и металлических конструкций, а огромным искривлением пространства, разделенным на сотни непрерывно движущихся потоков. Каждый двигатель, грузовой модуль, подъемная платформа и проходивший поблизости аппарат оставляли в поле собственный след; безопасные коридоры раскрывались на несколько секунд, изгибались вслед за чужой массой и схлопывались, едва рядом проходил достаточно крупный объект.

В привычной навигации дорога существовала независимо от того, двигался по ней корабль или нет. Здесь же она рождалась только на мгновение, и любое промедление превращало открытый путь в стену.

Нужно было выбирать не дорогу. Нужно было выбирать, куда падать.

Андрей несколько раз моргнул, пытаясь отделить важные линии от десятков второстепенных, но карта продолжала меняться быстрее, чем он успевал ее осмыслить. Где-то на границе зрения вспыхивали предупреждения, перед глазами накладывались друг на друга расчетные траектории, а каждое движение Манса меняло всю картину раньше, чем Вельский успевал принять решение.

— Договоримся сразу, — произнес пилот, повернув к нему голову. — Если впереди появится что-нибудь большое, тяжелое и способное размазать нас по стене, не надо рассказывать мне его размеры, скорость и историю постройки. Просто скажи, куда поворачивать.

— Хорошо. А ты не входишь в поток, пока я не дам команду.

Улыбка Манса слегка померкла.

— Я могу не успеть, если буду ждать.

— А если не будешь, успеешь столкнуться раньше.

— Быстрый пилот не может ждать медленного навигатора.

— Тогда быстрому пилоту придется научиться выживать без навигатора.

— Я думал, между нами уже возникло доверие.

— У нас возник договор. Доверие появится после первого раза, когда ты послушаешься.

— То есть никогда, — негромко заключил Арес, стоявший у перегородки.

Манс бросил на него оскорбленный взгляд.

— Я умею слушаться.

— Пока не заметно.

— Потому что мне еще не отдавали хороших приказов.

Андрей уже открыл рот, собираясь объяснить разницу между приказом и попыткой удержать пилота от самоубийства, но Наар-Кел без всякого предупреждения включил учебную схему. Перед кабиной мгновенно развернулся гравитационный коридор, приборы ожили, а аппарат, оставаясь неподвижным, создал настолько убедительное ощущение ускорения, что Вельского вдавило в кресло.

— Началось, — сообщил Саа.

— Предупреждать не пробовал? — возмутился Манс, одновременно выводя тягу на рабочий уровень.

— Попробовал. Сейчас.

Первую условную стену они встретили через девять секунд. Андрей увидел схлопывающийся поток, начал объяснять, что справа приближается крупная грузовая платформа, а слева формируется свободный участок, но успел дойти лишь до размеров препятствия, прежде чем изображение вспыхнуло красным.

— Я же просил просто назвать направление! — воскликнул Манс, когда карта погасла.

— Налево.

— Теперь уже поздно!

— Зато коротко.

Вторая попытка продлилась почти вдвое дольше. Андрей еще только оценивал два возможных коридора, когда Манс заметил изменение линий, самостоятельно заложил вираж и вошел в поток, который через мгновение закрылся перед самым носом аппарата. Учебная схема снова погасла.

— Ты повернул без команды, — напомнил Вельский.

— Потому что ты молчал.

— Я думал.

— Во время гонки попробуй делать это быстрее.

— Во время гонки попробуй не убивать нас, пока я думаю.

— Постараюсь совместить, но ничего не обещаю.

Третья попытка закончилась после того, как Андрей приказал сбросить тягу, Манс решил, что успеет проскочить, а затем оба одновременно попытались исправить ошибку в разные стороны. Аппарат ударился об условную стену с такой скоростью, что защитная система не стала показывать последствия столкновения и просто погасила изображение.

На несколько мгновений в кабине воцарилась темнота.

— Это ты виноват, — одновременно произнесли Андрей и Манс.

Свет вернулся. Они повернулись друг к другу.

— Я приказал сбросить тягу, — отчеканил Вельский.

— После того как разрешил войти в поток.

— Я не разрешал.

— Ты сказал: «Вправо».

— Я сказал: «Справа закрывается».

— Слишком много слов! Я услышал главное.

— Ты услышал единственное слово, которое хотел услышать!

У перегородки рассмеялся Арес. Сперва он пытался сдержаться, но, когда Манс начал руками изображать ширину открывшегося коридора, а Андрей с таким же жаром доказывать, что этого коридора вообще не существовало, десантник отвернулся и прикрыл рот кулаком.

— Может, сам сядешь? — предложил ему Вельский.

— Нет, командир. Я доверяю профессионалам.

— Пять секунд назад ты назвал нас двумя идиотами, — напомнил Манс.

— Одно другому не мешает.

После этого Арес продолжал веселиться значительно тише.

На четвертой попытке они снова столкнулись, хотя на этот раз успели пройти большую часть учебного маршрута. Андрей слишком широко раскрыл траекторию, пытаясь оставить пилоту пространство для маневра, Манс воспринял это как приглашение увеличить скорость, и последние секунды оба потратили на громкие, но совершенно бесполезные объяснения того, почему другой немедленно должен был поступить иначе.

Перед пятой попыткой Вельский закрыл глаза и заставил себя перестать думать о станции как о целом. Он не мог удержать в сознании все уровни, потоки и движущиеся объекты, но от него этого и не требовалось. Навигатору не нужно было видеть все. Ему требовалось найти единственный путь, по которому пилот мог провести машину в следующую секунду.

Когда карта развернулась снова, Андрей оставил только ближайшие линии, выбрал три возможные траектории и закрыл две прежде, чем Манс успел в них войти.

— Тягу вниз, — приказал Вельский.

— Там открывается проход.

— Вижу. Сбрось тягу и жди.

— Ненавижу это слово.

— Привыкай.

Манс все же подчинился. Судя по тому, как напряглись его пальцы на рукоятях управления, это далось ему тяжелее самого маневра. Поток впереди сузился, почти исчез, а затем соседняя линия дрогнула и начала изгибаться в сторону свободного пространства.

— Сейчас? — нетерпеливо спросил пилот.

— Нет.

— А теперь?

— Жди.

— Андрей!

— Теперь. Правее на три градуса, полная тяга!

Манс бросил аппарат вперед. Кабину качнуло, линии гравитационной карты рванулись навстречу, и на одно страшное мгновение Вельскому показалось, что он снова ошибся. Машина вошла в поворот слишком близко к границе коридора, дрогнула, словно собираясь сорваться, но пилот удержал ее и вывел на прямую.

Красное предупреждение не появилось.

Они не столкнулись.

Несколько секунд Андрей и Манс молча смотрели на приближающуюся контрольную точку, словно не могли поверить, что учебная система действительно позволила им добраться до конца.

— Еще раз, — одновременно потребовали оба.

Манс повернул голову. Андрей посмотрел на него через прозрачную перегородку, и в наступившей тишине Арес негромко произнес:

— Вот теперь мне действительно страшно. Они начали говорить хором.

Манс рассмеялся — впервые не для того, чтобы скрыть напряжение или отвести разговор от собственного страха, а с чистым азартом человека, который наконец нащупал границу возможного и сразу решил проверить, насколько далеко ее можно отодвинуть.

Следующий проход они завершили быстрее. Потом еще один. Их команды становились короче, споры — содержательнее, а взаимные обвинения все чаще откладывались до окончания попытки. Андрей учился не описывать Мансу всю карту, а оставлять ровно столько вариантов, сколько тот способен был превратить в движение. Пилот по-прежнему входил в поворот раньше разрешения, но Вельский начал учитывать его нетерпение и открывать поток на долю быстрее.

— Левее. Тягу не добавлять.

— Там свободно.

— Через секунду закроется.

— За секунду я успею.

— Мы — нет.

Манс недовольно выдохнул, но удержал машину. Мимо прошел условный грузовой модуль, гравитационный след качнул аппарат, а через мгновение справа раскрылся узкий коридор.

— Теперь!

Пилот рванул в него без лишних вопросов.

Они все еще ошибались, перебивали друг друга и несколько раз чудом избегали новых столкновений, однако постепенно между ними возникал странный ритм, в котором осторожность одного больше не тормозила смелость другого, а удерживала ее от превращения в самоубийство. Андрей начинал чувствовать момент, когда Манс уже принял решение, но еще мог его изменить; Манс учился различать в голосе навигатора сомнение и уверенность, хотя иногда делал вид, что не слышит ни того ни другого.

Через сорок минут Наар-Кел выключил систему.

— Еще один проход, — одновременно потребовали Андрей и Манс.

Они посмотрели друг на друга и замолчали.

— Совпадение повторилось, — заметил Арес. — Положение ухудшается.

— Тренировка завершена, — сообщил Наар-Кел.

— Мы только начали понимать машину, — возразил Андрей.

— Именно поэтому нужен еще один круг, — поддержал его Манс. — Для закрепления результата. Наука требует повторяемости.

— Регистрация закроется через тридцать две доли.

Человеческий юмор мгновенно уступил место спешке. Манс сорвал с себя крепления и едва не застрял в кресле, когда попытался одновременно подняться, отключить панель и продолжить спор о необходимости дополнительной попытки. Андрей выбирался медленнее: стоило ему выпрямиться, как пол под ногами качнулся, хотя аппарат за все время тренировки не сдвинулся ни на сантиметр.

Арес успел подхватить командира под локоть.

— Все нормально, — пробормотал Андрей. — Непривычная гравитация.

— Мы никуда не летали.

— Организм об этом не знает.

— Тогда объясните ему по-командирски.

В этот момент личный терминал завибрировал. Крылова требовала объяснить, почему руководитель группы не явился на совещание, назначенное на десять, и почему его терминал находится в закрытом секторе нижних уровней. Андрей прочитал сообщения, решил ответить чуть позже и убрал устройство, однако через несколько секунд пришло третье:

«Я вижу, что вы прочитали».

— Она пугает меня все сильнее, — признался Вельский.

— Кто? — заинтересовался Манс.

— Мой координатор.

— А, — понимающе протянул пилот. — Значит, единственный человек в группе, который знает, что происходит.

Андрей проигнорировал замечание и написал, что задержится, потому что нашел пилота. Ответ пришел почти сразу:

«Это объясняет появление пилота. Но не закрытый сектор, пропущенные сообщения и остальную часть происходящего».

— Лучше ответить подробно, — посоветовал Арес, заглянув ему через плечо.

— Вы знакомы с ней несколько часов, — напомнил Андрей.

— Именно поэтому я еще способен оценивать опасность непредвзято.

— Напишите, что мы готовимся к гонке, — предложил Манс.

Андрей поднял на него взгляд.

— Я рассчитывал сообщить об этом после регистрации.

— Правильно. Тогда она не успеет запретить.

Терминал снова завибрировал.

«И что именно вы сейчас от меня скрываете?»

Арес молча посмотрел на Андрея.

— Ни слова, — предупредил тот.

— Я ничего не сказал, командир.

— У тебя все на лице написано.

— Это потому, что я эмоциональный человек.

Наар-Кел активировал транспортную платформу под машиной. Опоры втянулись, серебристый корпус опустился на несколько сантиметров и бесшумно поплыл к выходу. Саа шел рядом, не сводя с аппарата внимательного взгляда, и Андрей впервые задумался о том, что для Наар-Кела этот выезд значил гораздо больше, чем возможность заработать. Машина покидала бокс впервые за три года, и даже если неживой механизм не был способен испытывать тоску, его владелец наверняка помнил все причины, по которым так долго не решался снова вывести его на старт.

Манс шагал с другой стороны платформы, то и дело касаясь ладонью корпуса, будто проверял, не исчезнет ли аппарат, если оставить его без присмотра. Прежняя легкость постепенно ушла из его голоса, и, когда он заговорил, в словах впервые прозвучал неподдельный интерес к новой группе:

— После гонки познакомишь меня с остальными?

— С остальными участниками группы? — уточнил Андрей.

— С ними. Я пока ничего не обещаю, — поспешно добавил Манс. — Просто хочу посмотреть на людей, которые добровольно согласились работать под началом командира, собирающего экипаж по ночам, ремонтирующего чужую технику по утрам и впервые садящегося в кресло навигатора за несколько часов до нелегальной гонки.

— Одного участника ты уже видишь, — сообщил Арес.

Манс посмотрел на него.

— Именно поэтому мне и стало интересно. Ты всегда говоришь так серьезно?

— Нет. Иногда я ем.

— А шутить умеешь?

— Сейчас шутил.

Манс на мгновение задумался, после чего повернулся к Андрею:

— Беру свои слова обратно. Команда подобрана идеально.

Саар-Эн, все это время шедший впереди процессии, не вмешивался в разговор. Его молчание настолько естественно оттеняло непрерывную речь Манса, что Арес не удержался:

— А ведь вы двое создаете почти идеальное равновесие. Один говорит за всех, второй — только тогда, когда без этого уже совсем нельзя.

Саар-Эн не обернулся.

— Равновесие отсутствует.

— Вот видите, — удовлетворенно заключил Арес. — Уже спорит.

Глава 3. На старт. Внимание! Драйв!

Регистрационный терминал находился в грузовом ангаре, официально закрытом на замену вентиляции. Вентиляция работала. Не работали камеры администрации.

Обман не пытались сделать убедительным. На внешней створке сохранилась служебная пломба, однако ее уже третий раз аккуратно разрезали и соединяли прозрачным составом; предупреждающая надпись о технических работах мигала только через слово, а за дверью вместо запаха нагретого металла и голосов ремонтной смены слышался низкий гул десятков гравитационных установок. Два вооруженных охранника у входа проверили сигнатуру Наар-Кела, задержали взгляд на людях и особенно долго рассматривали Саар-Эна, после чего решили, что задавать вопросы существу, из-за которого половина местного подполья предпочла бы покинуть ангар через аварийный шлюз, не входит в их обязанности.

Возле стен стояли спортивные аппараты разных конструкций. Одни почти лежали на полу, прижимаясь к покрытию широкими плоскими корпусами, другие удерживались на гравитационных опорах выше человеческого роста и напоминали хищников, застывших перед прыжком. Механики закрывали знаки владельцев временными пластинами, проверяли обшивку, меняли излучатели и переносили из ящиков детали, назначение которых переводчик Андрея определять отказывался. Участники разговаривали тихо и держали оружие заметно ближе, чем инструменты. Несколько бесед прекратились, когда в ангар вошли первые люди Земли; вслед за Андреем повернулись вытянутые лица Саа, головы марканианцев и несколько почти человеческих лиц, чья неподвижность выдавала корлианцев лучше любой формы.

Когда следом появился Саар-Эн, замолчала почти половина ангара.

Саа встретил чужое внимание с обычным равнодушием. За последний месяц его положение в Союзе Тихих Вод успело пошатнуться настолько, что представители собственной расы теперь либо демонстративно его не замечали, либо смотрели слишком долго, надеясь, что опала уже превратила прежнего советника в удобную цель. Саар-Эн не давал им ни подтверждения, ни повода. Он шел рядом с людьми так, словно именно это и являлось единственным разумным местом для представителя его народа.

— Кажется, нас здесь ждали, — негромко заметил Манс, улыбнувшись ближайшему марканианцу.

Тот обнажил зубы.

— Или собирались съесть, — уточнил Арес.

— Одно другому не мешает. Главное, что заметили.

Наар-Кел не обращал внимания ни на взгляды, ни на разговор. Его машина плыла следом на транспортной платформе, старая серебристая обшивка отражала рабочие огни и выглядела почти неприлично чистой среди аппаратов, исполосованных следами ударов, ожогами и плохо скрытыми заплатами. Возле терминала владелец приложил ладонь к считывателю, подтвердил право на участие и без колебаний принял предупреждение из девяти пунктов.

Переводчик Андрея уверенно распознал только отсутствие официальной защиты, полный отказ организаторов от ответственности и согласие участника с возможностью необратимого прекращения биологических функций. Остальные пункты состояли из местных юридических понятий и последовательно уточняли, что организаторы не отвечают за утрату имущества, частей тела, памяти, репутации и способности продолжать род.

Арес перечитал предпоследнюю строку.

— «Необратимое прекращение биологических функций» — это смерть?

— Да, — ответил Саар-Эн.

Манс наклонился к экрану, словно надеялся обнаружить сноску, способную изменить смысл.

— А написать прямо было нельзя?

— Было возможно.

— Тогда почему не написали?

— Прямая формулировка снижает количество участников.

Пилот медленно выпрямился.

— Вот теперь я понимаю, что такое грамотная реклама.

Терминал потребовал указать экипаж. Манс ввел полное имя, поморщился, вернулся на предыдущий экран и после недолгих поисков обнаружил скрытое меню для дополнительных данных.

— Что ты там делаешь? — спросил Андрей.

— Исправляю чужую ошибку.

— В имени?

— В жизни. Никто не зовет меня Мансуром, кроме матери, когда она сердится, и людей, которым я должен деньги.

— Ты должен деньги?

— Уже нет. Поэтому оставлять полное имя особенно опасно.

Он создал отсутствующее поле для позывного и вписал привычное сокращение, поскольку участвовать без него считал плохой приметой. Терминал несколько мгновений сопротивлялся не предусмотренному формой дополнению, затем уступил. Рядом с именем появилась отметка «пилот», ниже открылась вторая строка.

Андрей смотрел на нее несколько секунд.

Вчера у него не было ни одного подчиненного. Теперь Крылова уже управляла его расписанием, Арес назначил себя охраной, а пилот, формально не состоявший в группе, собирался обсуждать условия командования после победы в подпольной гонке, о которой Андрей узнал несколько часов назад. Возможно, Левин был прав: командование действительно начиналось не с приказов, а с людей, каждый из которых приносил с собой характер, прошлое и собственные условия, после чего каким-то образом ожидал, что руководитель найдет для всего этого место.

Вельский приложил ладонь к терминалу. Пальцы едва заметно дрогнули. Страх никуда не исчез; он просто стоял рядом с надеждой, и Андрей уже не понимал, что из них толкало вперед сильнее.

— Андрей Вельский, — произнес он. — Навигатор.

Система считала данные и вывела те же предупреждения. Арес дождался, пока перевод завершится, и сложил руки на груди.

— Официально возражаю против участия командира группы в мероприятии, где смерть называют прекращением функций, чтобы она не отпугивала клиентов.

— Возражение принято, — ответил Андрей.

— И?

— Ты охрана, а не мой заместитель.

— Пока.

Манс внимательно посмотрел на десантника, затем перевел взгляд на Вельского.

— Для человека без должности он звучит подозрительно убедительно.

— Именно поэтому должности у него пока нет.

— Разумно. Дайте ему власть, и к вечеру мы все будем ходить строем.

— К вечеру вы можете не дожить, — сухо напомнил Саар-Эн.

Манс вздохнул.

— А вот поэтому вас редко приглашают поддерживать боевой дух.

Андрей подтвердил участие. На экране вспыхнули два человеческих имени, сигнатура Наар-Кела, номер машины и сумма награды.

Сто девяносто тысяч кредитов.

Регистрация завершилась.

Запустился обратный отсчет.

До старта оставался один час пятьдесят восемь минут. До собственного корабля — одна победа и еще тридцать шесть тысяч пятьсот семьдесят кредитов. До Земли — расстояние, которое никто не умел измерять.

Первые полтора часа исчезли в подготовке, не оставив после себя ни ощущения времени, ни уверенности, что сделано хотя бы самое необходимое. Наар-Кел прогнал диагностику силовой установки, Андрей загрузил в навигационную систему схему трассы, состоявшую преимущественно из пустых участков и предупреждений о возможных изменениях, а Манс трижды потребовал дать ему совершить пробный вылет и трижды получил отказ. Организаторы разрешали запуск двигателей, но запрещали покидать стартовый сектор до сигнала, поскольку преждевременное знакомство с маршрутом считалось преимуществом, а подпольная гонка, по словам распорядителя, дорожила равными условиями.

Андрей услышал эту формулировку, посмотрел на вооруженную охрану и решил не уточнять, какие еще принципы честного соревнования соблюдались в ангаре с отключенными камерами.

Крылова продолжала присылать сообщения. После ответа о найденном пилоте она потребовала координаты, сведения о машине и название организации, проводившей гонку. Андрей честно сообщил, что официального названия у организаторов, вероятно, не существовало. Анастасия некоторое время молчала, затем прислала короткое: «Возвращайтесь». Он прочитал, не ответил и убрал терминал. Через минуту появилось новое сообщение: «Оба».

— Нравится мне эта девушка, — признался Манс, успевший заглянуть на экран.

— Ты ее не видел.

— Уже вижу главное. Она заранее понимает, что одного тебя возвращать бесполезно.

Арес одобрительно кивнул. Андрей решил, что два будущих подчиненных слишком быстро обнаружили общие интересы.

За двенадцать минут до старта в ангар вошли камеры.

Они появились из служебного шлюза десятком небольших сфер, поднялись к потолку и разлетелись между машинами, выбирая выгодные углы. Вслед за ними ожили стены: на сером металле развернулись голографические экраны, показали стартовые коэффициенты и изображения пяти экипажей. Лицо Андрея возникло сразу на трех поверхностях. На одной под именем стояла пометка «неизвестный вид», на второй — «люди Излома», а третья успела назвать его представителем Магократии, прежде чем организаторы исправили ошибку.

Гул в ангаре изменился. Механики отступили от машин, временные панели начали сниматься, и только тогда Андрей понял, что все это время участники скрывали не знаки владельцев.

Под пластинами находилось оружие.

У тяжелого марканианского аппарата раскрылись боковые створки, обнажив два коротких импульсных излучателя и усиленные таранные ребра на носовой части. Вторая машина той же фракции, узкая и медно-красная, поднялась выше над полом; из-под корпуса выдвинулись кассеты с режущими дисками, а на корме механик закрепил катушку тонкого черного троса. Темно-синий аппарат Саа принял последние контейнеры с гравитационными минами, почти невидимыми даже на расстоянии нескольких шагов. Корлианская машина не изменилась, но вдоль ее бортов зажглись линии игольчатых ускорителей, прежде скрытых под рисунком родовых знаков.

Серебристый аппарат Наар-Кела остался прежним.

Манс первым нарушил молчание:

— Скажите, что это украшения.

— Это функциональные устройства, — ответил Саар-Эн.

— Иногда полезно соврать.

Наар-Кел медленно приблизился к ближайшему экрану. Его отростки поднялись, затем прижались к голове так резко, что Андрей впервые увидел в движении Саа не просто раздражение, а настоящее потрясение.

— Эти системы запрещены правилами, — произнес владелец машины.

Распорядитель, невысокий Саа с тремя металлическими кольцами на шее, даже не повернулся.

— Запрет отменен семьсот сорок одну долю назад.

— В моей версии условий активное повреждение аппаратов запрещено.

— Ваша версия устарела.

— Три года назад подобное приводило к немедленной дисквалификации.

— Три года назад зрительская доля снизилась на двадцать два процента.

Наар-Кел замолчал. Объяснение было настолько бесспорным с точки зрения прибыли, что возражать ему представитель Союза Тихих Вод не мог, однако выражение его лица не изменилось к лучшему.

Андрей подошел к распорядителю.

— Нас не предупредили.

— Правила доступны каждому зарегистрированному участнику.

— На терминале было девять пунктов.

— Полная версия содержит четыреста восемьдесят два.

— И где она?

Саа указал на едва заметный знак в нижнем углу регистрационного экрана. Андрей вспомнил скрытое меню, в котором Манс создавал поле для позывного, и почувствовал внезапное желание оторвать терминал от стойки.

— Вы специально спрятали правила?

— Они доступны.

— Это не одно и то же.

— Для системы — одно.

Арес уже не слушал. Он обошел человеческую машину, заглянул под корпус, простучал ладонью тонкую обшивку и коротко спросил, чем они располагают. Наар-Кел перечислил двигатель, два управляющих контура, аварийную защиту и навигационную систему; оружие отсутствовало, а стандартное поле спасало только от случайных столкновений и могло выдержать таран лишь на такой скорости, на которой никто из соперников не собирался их таранить.

Десантник выпрямился и посмотрел на Андрея. Ни раздражения, ни прежней иронии в его лице уже не осталось.

— Снимаемся.

До старта оставалось девять минут сорок секунд.

Над ангаром раздался голос ведущего. Переводчик не сумел определить его расу: в речь были добавлены искусственные обертоны, превращавшие каждое слово в торжественное объявление. Он приветствовал зрителей Сиар'Ваала, станции Керр и еще четырех ретрансляционных узлов, поблагодарил владельцев закрытых каналов за распространение сигнала и сообщил, что ставки превысили прошлый заезд на одиннадцать процентов. После этого на экранах появились пять машин.

Первым представили темно-синий аппарат Саа «Седьмая глубина», чьи гравитационные ловушки за последние два цикла вывели из строя девять соперников. Следом возник тяжелый марканианский «Крушитель», построенный вокруг двигателя грузового тягача и защищенный так, будто его владелец собирался штурмовать военную станцию. Медно-красный «Шрам» принадлежал братьям-марканианцам, прославившимся использованием режущего троса в коридорах, где уклоняться было некуда.

Четвертой показали черную, почти лишенную отражений машину корлианской семьи Хаар. За штурвалом сидел Краат-Хаар, рядом с ним — его сестра Сейра. Ведущий отдельно напомнил, что любая форма телекинетического, ментального или иного воздействия экипажа на трассу, соперников и собственный аппарат запрещена; корлианцы приняли условие без видимой реакции.

Последним на экранах появился серебристый аппарат Наар-Кела. Камера задержалась на чистом корпусе, на двух людях возле открытой кабины и на полном отсутствии оружия. Коэффициент их победы изменился прямо во время представления с тридцати двух к одному до сорока семи.

— А зрители наблюдательные, — пробормотал Манс.

Ведущий назвал их первым человеческим экипажем в истории гонок Сиар'Ваала и предположил, что новые разумные либо принесут соревнованию неожиданность, либо очень быстро продемонстрируют особенности собственной анатомии. По ангару прокатился смех.

— Снимаемся, — повторил Арес. — Сейчас.

— Регистрационный взнос не возвращается, — предупредил Наар-Кел.

Десантник шагнул к нему.

— Если они погибнут, тебе тоже ничего не достанется.

— Это верно.

— Тогда убирай машину.

Наар-Кел перевел внимание на Андрея. Решение принадлежало ему, и это оказалось хуже любой попытки приказать. Вельский посмотрел на четыре вооруженных аппарата, на обратный отсчет и на Манса, который больше не улыбался, но и от кабины не отходил.

— Мы можем отказаться, — сказал Андрей.

— Можем, — согласился пилот.

— Потеряем только взнос.

— И машину нам после этого никто не подарит.

— Если выйдем на трассу, нас попытаются убить.

— Уже пытались, — Манс пожал плечами, но движение получилось слишком напряженным. — Ты сам рассказывал.

— Не тебя.

— Меня тоже. Просто в другом месте.

Он провел ладонью по серебристой обшивке и на несколько секунд опустил голову. Когда Манс снова посмотрел на Андрея, в его лице не осталось ни показной беспечности, ни желания понравиться новым знакомым.

— Я не хочу умирать за деньги, командир. И за должность, которой у меня пока нет, тоже не хочу. Но если сейчас уйду, то завтра снова сяду за грузовой пульт и буду ждать, пока кто-нибудь другой найдет корабль, дорогу и все остальное. Я слишком долго уже ждал. Решай.

Ответственность снова оказалась не правом отдавать приказы, а чужой жизнью, положенной перед ним на стол.

Андрей повернулся к Аресу и объявил решение: они выходят на старт. Десантник стиснул челюсти, заявил, что летит с ними, и даже предложил найти третье место и стрелять через обшивку во всех, кто приблизится, однако Вельский не позволил спору разгореться.

— Ты останешься здесь, — твердо сказал он. — Следи за связью и не дай никому добраться до Наар-Кела. Если мы вернемся, машина все еще должна принадлежать ему.

— А если не вернетесь?

Вельский не нашел ответа. За него заговорил Манс, заметивший, что в таком случае Арес сможет занять освободившееся место пилота; взгляд десантника заставил его поднять обе руки, замолчать и без дальнейших напоминаний полезть в кабину.

До старта оставалось четыре минуты.

Саар-Эн подошел к Андрею, и холодное прикосновение его сознания на мгновение отсекло гул ангара.

— Вероятность победы мала.

— Спасибо. Этого мне не хватало.

— Я не завершил.

— Тогда продолжай.

— Вероятность выживания выше вероятности победы. Сохраняйте первое, если второе станет недостижимо.

Андрей посмотрел на серебристое лицо.

— Это приказ?

— Совет.

— От Саа, который месяц назад предлагал пожертвовать кораблем ради станции?

— Мои расчеты изменились.

— Из-за чего?

Саар-Эн едва заметно повернул голову к собравшимся у машины людям.

— Увеличилось количество учитываемых переменных.

Для представителя его расы это, вероятно, было почти признанием в привязанности. Андрей кивнул и забрался в кабину.

Манс уже сидел впереди, проверяя управление. Прозрачный фонарь сомкнулся над ними, отрезал шум ангара и оставил снаружи Ареса, двух Саа и всех, кто еще мог остановить происходящее. Андрей подключил навигационный контур. Гравитационная карта вспыхнула вокруг кресла, развернула стартовый сектор и тут же отметила четыре источника оружия красными знаками.

— Хорошая новость, — произнес Манс, выводя двигатель на рабочий режим.

— Какая?

— После тренировочных столкновений я боялся, что настоящая гонка покажется скучной.

— А плохая?

— Я больше не боюсь.

Транспортное поле подхватило аппарат и понесло к стартовым воротам.

Пять машин выстроились над раскрытым грузовым колодцем.

Стартовая площадка представляла собой узкий металлический выступ, разделенный световыми линиями на пять позиций. За его краем не было ни дороги, ни направляющего тоннеля — только вертикальная шахта, уходившая вниз через десятки уровней станции. По стенам двигались грузовые платформы, пересекались технические мосты, вращались створки автоматических шлюзов, а далеко в глубине мерцал круг внешнего выхода, за которым вместо следующего уровня начинался космос.

Организаторы не строили трассу. Они брали уже существующие магистрали Сиар'Ваала, на короткое время вмешивались в работу нескольких систем и объявляли дорогой все, через что достаточно безрассудный пилот мог провести машину. Маршрут появлялся на гравитационной карте отдельными контрольными точками и менялся прямо во время гонки в зависимости от движения грузов, ремонтных платформ и самих участников. Любой коридор мог закрыться. Любая безопасная линия через несколько секунд становилась смертельной. Зрителям именно это и нравилось.

Андрей увидел общую схему только после фиксации аппарата на стартовом поле. Из шахты предстояло выйти на внешнюю поверхность станции, пройти вдоль грузового венца, нырнуть в недостроенный кольцевой сектор и вернуться внутрь через старую транспортную иглу. Финиш находился в трех уровнях от стартового ангара, хотя длина маршрута превышала половину окружности Сиар'Ваала.

— Ты говорил, что гонка проходит на станции, — заметил Манс, изучая раскрывшийся впереди космос.

— Большая часть конструкции станции находится снаружи, — ответил Андрей.

— В следующий раз уточняй такие мелочи до того, как фонарь закроется.

— В следующий раз я сначала прочитаю правила.

— А вот это уже паника. Не теряй голову.

Слева загудел «Крушитель». Тяжелый марканианский аппарат висел в поле так низко, что усиленные ребра почти касались стартовой платформы. Его пилот повернул массивную голову к людям и провел когтем поперек горла. Манс приветливо помахал ему.

— Думаешь, он понял? — спросил Андрей.

— Судя по лицу, да.

— Что именно ты хотел сказать?

— Что мы настроены дружелюбно.

— Ты показал ему большой палец.

— У нас это дружелюбно.

— У марканианцев, кажется, тоже. Только палец обычно оторванный.

Манс перестал махать.

Справа от людей застыла «Седьмая глубина». Темно-синий корпус казался цельным, однако Андрей видел на карте шесть малых объектов, удерживаемых под машиной общим полем. Еще дальше висел медный «Шрам», чьи пилоты не смотрели ни на соперников, ни на камеры; братья-марканианцы проверяли катушку режущего троса и переговаривались отрывисто, слаженно, как люди, проделывавшие одно и то же много раз. Черный корлианский аппарат занял крайнюю позицию. Краат-Хаар держал руки на управлении, Сейра сидела рядом неподвижно, и только слишком внимательный взгляд ее светлых глаз выдавал, что навигатор уже изучает не трассу, а остальных участников.

В общем канале появился ведущий:

— Пять машин. Три участка. Семнадцать контрольных ворот. Победителем становится экипаж, первым пересекший финишную плоскость вместе с зарегистрированным аппаратом. Потеря отдельных частей машины не препятствует завершению гонки. Потеря отдельных частей экипажа рассматривается комиссией после финиша.

— Обнадеживает, — пробормотал Манс.

— Запрещено покидать границы трассы, привлекать внешнюю помощь, воздействовать на систему контрольных ворот и использовать личные ментальные, телекинетические либо иные способности, не являющиеся частью зарегистрированного оборудования. Активное противодействие между машинами разрешено после прохождения первого контрольного знака. Атака до сигнала означает немедленное удаление с трассы.

— Каким образом? — спросил Андрей, не рассчитывая на ответ.

Ведущий ответил:

— Средствами организаторов.

На карте вспыхнули орудийные установки вокруг стартовой площадки.

— Все продумано, — признал Манс.

Оставалась одна минута. Зрительские каналы соединились с трансляцией, и тишину кабины заполнил далекий гул тысяч существ, наблюдавших за стартом из торговых залов, мастерских, жилых уровней и закрытых помещений, где ставки заключались быстрее, чем организаторы успевали обновлять коэффициенты. Ведущий называл машины, толпа отвечала всплесками звука. «Седьмую глубину» встретили сдержанно, «Шрам» — одобрительным ревом, а появление «Крушителя» заставило стены шахты задрожать от усиленного марканианского крика.

Корлианцев приветствовали свистом. Они не отреагировали.

Когда назвали людей, сначала послышался смех, затем кто-то выкрикнул незнакомое слово, переводчик определил его как пожелание быстрой смерти, и остальные зрители поддержали.

— У нас появились поклонники, — сказал Манс.

— Они желают нам умереть.

— Значит, переживают за результат.

Тридцать секунд.

Андрей положил ладони на навигационные пластины. Карта ответила легкой вибрацией, линии потоков потянулись к пальцам и словно продолжились внутри рук. Он видел пять возможных выходов из стартовой шахты, но только два оставались открытыми достаточно долго. «Крушитель» наверняка выберет широкий. «Шрам» сможет пройти через узкий. «Седьмая глубина» будет ждать, пока остальные войдут впереди и освободят место для мин.

Корлианцев Андрей просчитать не мог.

— Манс.

— Слышу.

— Первые ворота через четыреста метров. После них начнут стрелять.

— Тогда постараемся оказаться впереди до того, как они вспомнят как.

— Машина три года не выходила из бокса.

Пилот обхватил рукояти и чуть подался вперед.

— Она соскучилась.

— Неживой аппарат не испытывает тоску, — вмешался Наар-Кел по внешнему каналу.

Манс на мгновение прикрыл глаза.

— Вы все это время слушали?

— Да.

— Тогда запомните: если мы вернемся, с машиной нужно разговаривать.

— Это не влияет на исправные системы.

— Поэтому вы и проигрывали.

— Десять секунд! — проревел ведущий.

Стартовые поля изменили направление. Машины качнулись над пропастью, двигатели взвыли, а гравитационная карта перед Андреем превратилась в клубок падающих линий.

Пять.

«Крушитель» поднял нос, готовясь обрушить всю массу вниз.

Четыре.

Под «Седьмой глубиной» раскрылись крепления мин.

Три.

Сейра-Хаар повернула голову к Андрею. На одно мгновение ему показалось, что корлианка смотрит не через два корпуса и защитные поля, а прямо в его сознание.

Два.

Манс отключил ограничитель тяги.

— Ты что сделал?

— Улучшил нашу вероятность.

Один.

— На старт! — голос ведущего ударил по всем каналам. — Внимание!

Стартовое поле исчезло.

— ДРАЙВ!

Пять машин рухнули в шахту.

Не полетели — именно рухнули, сразу отдав себя гравитации станции, а затем включили двигатели и превратили падение в управляемое безумие. «Крушитель» ушел вниз первым, тяжелый корпус раздвинул воздух и оставил за собой широкий возмущенный след. «Шрам» нырнул почти одновременно с ним, повернулся на ребро и проскользнул между двумя грузовыми платформами. Корлианцы держались рядом. «Седьмая глубина» на мгновение задержалась, пропуская остальных.

Люди стартовали последними.

Манс выжал тягу до предела.

Старая машина Наар-Кела задрожала. Где-то за спиной взвыл двигатель, по корпусу прошла такая вибрация, что Андрей услышал собственные зубы, а затем аппарат сорвался вниз быстрее, чем предсказывала загруженная модель. Серебристый нос опустился, стены шахты рванулись вверх, и человеческая кабина догнала «Седьмую глубину» прежде, чем Саа успели выпустить первую мину.

— Правее! — приказал Андрей.

— Там платформа!

— Через две секунды уйдет. Правее!

Манс довернул. Огромная грузовая плита закрыла половину обзора, приблизилась настолько, что на ее днище стали видны номера контейнеров, и начала уходить в сторону мучительно медленно.

— Андрей?

— Держи.

— Андрей!

— Держи!

Платформа освободила проход. Манс бросил машину в образовавшуюся щель, серебристый борт прошел в нескольких ладонях от металла, и аппарат вырвался перед «Седьмой глубиной».

Первый контрольный знак вспыхнул зеленым.

Ограничение на оружие исчезло.

Саа выпустили мину.

Андрей увидел ее не глазами. На карте позади возникла крошечная впадина, почти не отличимая от следа обычного двигателя, затем начала расти и потянула к себе соседние линии. Мина не взрывалась: она на несколько мгновений создавала собственное направление падения, заставляя все вокруг забыть, где находился настоящий центр тяжести.

— Вверх! — крикнул он.

Манс потянул управление. Аппарат задрал нос и пошел поперек шахты. Внутреннее поле не успело полностью компенсировать перегрузку; Андрея вдавило в бок кресла, карта дрогнула, а следом из-под машины вырвался темно-синий корпус «Седьмой глубины». Саа прошли через собственную ловушку по заранее рассчитанной линии и вышли вперед.

Мина развернулась позади них.

«Шрам» успел уклониться. Корлианская машина прошла рядом с краем возмущения и даже не качнулась. «Крушитель» не стал поворачивать.

Тяжелый марканианский аппарат пробил гравитационную яму массой. Его швырнуло к стене, но пилот включил боковые излучатели и удержал корпус, срезав крепления двух технических мостов. Металлические фермы сорвались в шахту, вращаясь вокруг собственной оси.

— Они снесли дорогу! — выдохнул Манс.

— Это не дорога. Вниз и влево!

— Там ферма!

— Она уйдет вправо.

— А если нет?

— Тогда Арес получит должность.

— Убедил.

Манс перевернул машину. Пол и потолок поменялись местами, хотя в вертикальной шахте оба понятия давно потеряли смысл. Одна ферма прошла над кабиной, вторая пронеслась под двигателем. Конец третьей ударил по защитному полю, выбил белую вспышку и закрутил аппарат.

Манс не стал бороться с вращением. Он добавил тягу, использовал чужой удар для разворота и вывел машину носом к следующему контрольному знаку.

— Две сотых потеряли? — спросил он сквозь стиснутые зубы.

— Больше.

— Зато красиво.

Импульсный заряд «Крушителя» прошел там, где они находились мгновение назад, и расплавил край падающей фермы.

— Меньше разговоров! — потребовал Андрей.

— Это помогает мне думать.

— Мне мешает!

— Значит, говори тоже.

Шахта сужалась. Впереди вращались три грузовые створки, каждая открывалась по собственному циклу и оставляла проход не дольше чем на секунду. «Седьмая глубина» уже миновала первую. «Крушитель» шел следом, не пытаясь искать отверстия: усиленный нос раздвигал края створок, сминая металл и замедляясь после каждого удара. Корлианцы держались выше и ждали совпадения циклов.

Братья на «Шраме» выбрали людей.

Медная машина появилась справа, почти касаясь стены. Из ее кормы вылетел черный трос, на конце которого раскрылся четырехлепестковый захват. Манс дернул управление, но захват изменил направление вслед за ними. Он не летел свободно — брат-навигатор вел его малыми импульсами.

— Можешь сбросить? — спросил пилот.

— Нет. Он быстрее.

— Тогда куда?

Андрей увидел створки, поврежденный «Крушителем» край и гравитационный след «Седьмой глубины», в котором оставалась еще одна мина.

— К марканианцам.

— Они и есть марканианцы.

— К большим!

Манс понял. Серебристый аппарат нырнул к корме «Крушителя». Тяжелая машина занимала почти весь проход, ее двигатели били раскаленным потоком, а пилот, заметив людей, начал разворачивать боковой излучатель.

— Ближе, — приказал Андрей.

— Нас сожгут.

— Ближе!

Захват «Шрама» почти коснулся их поля.

Манс провел машину над самым корпусом «Крушителя». Импульсный излучатель не успел подняться, зато марканианский пилот резко дернул аппарат вверх, пытаясь раздавить людей о стену. Андрей увидел движение раньше, чем оно началось.

— Влево!

Серебристая машина сорвалась с траектории. «Крушитель» подался вверх, и захват, летевший следом за людьми, вцепился в его броню.

Трос натянулся.

Медный «Шрам» рвануло вперед. Один из братьев закричал в открытом канале, второй попытался освободить захват, но катушка уже заблокировалась. «Крушитель» вошел в первую створку, продавил ее массой и потащил привязанного соперника следом.

— Отцепись! — ревел пилот «Шрама». — Отцепись, безмозглый кусок груза!

Ответ марканианца утонул в помехах.

Вторая створка закрылась между машинами.

Трос выдержал.

Медный аппарат ударился о металл боком. Его развернуло, с корпуса сорвало кассету режущих дисков, а натянутый трос перерезал поврежденную створку и хлестнул поперек шахты. Манс успел увести машину ниже. Корлианцы поднялись выше. «Седьмая глубина» прошла через собственный гравитационный след.

Один из режущих дисков ударил в стену, второй ушел в темноту, третий рассек трос.

«Шрам» освободился слишком поздно.

Третья створка встретила его на полной скорости. Защитное поле вспыхнуло, выдержало первое мгновение и лопнуло. Медный корпус сложился вокруг центральной опоры, кабину сорвало с креплений, и она исчезла среди обломков прежде, чем аварийный маяк успел подать сигнал.

На карте осталось четыре машины.

Число выглядело почти успокаивающе. Четыре машины оставляли на карте больше свободного пространства, меньше пересекающихся линий и всего три источника чужого оружия. Затем Андрей заметил, как быстро каждый из оставшихся экипажей перестроил движение, и понял, что проще не стало. Случайные участники закончились. Дальше летели те, кто успевал использовать чужую ошибку раньше, чем она становилась очевидной.

Гул зрителей превратился в рев.

Андрей не сразу понял, что задержал дыхание. Где-то внизу продолжали падать обломки, на одном из экранов еще мигали две биологические сигнатуры, но связь со «Шрамом» молчала.

— Они живы? — спросил Манс.

— Не знаю.

— Андрей.

— Не знаю! Ворота прямо. Три секунды.

Манс больше не спрашивал. Он провел машину сквозь последнюю створку, и шахта закончилась.

Исчезновение «Шрама» изменило и саму трассу. Пока медный аппарат преследовал людей, Вельский смотрел назад и искал только спасение; теперь приходилось одновременно видеть мины впереди, тяжелую отметку «Крушителя», спокойную линию корлианцев и последствия собственного решения. Он не направлял братьев в створку и не тянул за трос, но именно его команда свела две машины на одной траектории. Навигация впервые оказалась не поиском безопасной дороги, а способом заставить противников выбрать опасный путь.

Перед ними открылся космос.

Сиар'Ваал занимал половину неба. Изнутри станция казалась бесконечной последовательностью уровней, однако снаружи превращалась в сооружение, для которого у Андрея не находилось привычного масштаба: центральное ядро терялось среди колец, доков, антенн и выступающих городов, а грузовой венец тянулся вдоль корпуса широкой полосой движущихся огней. Между конструкциями проходили корабли, каждый больше «Гелиоса», вдали мерцали сборочные верфи, и над всем этим висела звезда, освещавшая металл холодным белым светом.

Любоваться было некогда.

Гравитационная трасса изгибалась вдоль внешней обшивки, проходила под тремя грузовыми мостами и уходила к недостроенному кольцу. Здесь не существовало воздуха, способного гасить движение, не было стен, о которые можно было ориентироваться, и любое неверное ускорение грозило выбросить аппарат из поля станции навстречу открытому пространству.

— Я все-таки предпочитал стены, — признался Манс.

— Пять градусов вниз. Держи корпус вдоль синей линии.

— Какой именно? Их здесь сотня.

— Единственной, которая не заканчивается нашей смертью.

— Очень помог.

Из шлюза следом вылетел «Крушитель». На его броне оставался обрывок черного троса, один из боковых излучателей погас, но тяжелая машина продолжала разгоняться. «Седьмая глубина» шла первой, оставляя за собой россыпь почти невидимых мин. Корлианцы держались между ней и людьми, не вступая в бой и позволяя остальным уничтожать друг друга.

Андрей выбрал внешний поток, проходивший ближе к краю грузового венца. Он был длиннее, зато мины не успевали закрепиться в слабом поле. Манс послушался без спора. Серебристая машина легла на бок, скользнула над освещенной обшивкой и начала догонять корлианцев.

Манс больше не комментировал крики зрителей. Он коротко проверил отклик управления, выровнял тягу и дождался следующего направления, хотя еще несколько минут назад непременно попытался бы доказать, что способен увидеть путь сам. Утрата одного экипажа не сделала его осторожным — осторожность плохо уживалась с Мансом, — однако заставила относиться к командам Андрея как к решениям, от которых могла зависеть не только их собственная жизнь.

Вельский убрал с карты дальние потоки и оставил только те, которых четыре машины могли достичь в ближайшие десять секунд. Пространство сразу стало понятнее. «Седьмая глубина» управляла дорогой минами, «Крушитель» прокладывал ее массой и огнем, корлианцы позволяли остальным открывать проходы за себя. У людей не было оружия, брони и опыта. Зато они уже однажды заставили чужое преимущество ударить по его владельцу.

Внешние камеры показали их крупным планом. Зрительский гул снова усилился, коэффициент победы людей упал до девятнадцати к одному.

— Мы стали популярнее, — сообщил Манс.

— На нас все еще ставят против.

— Но уже с уважением.

Краат-Хаар заметил приближение. Черный аппарат сместился к внешней линии, перекрывая людям путь, а игольчатые ускорители вдоль борта повернулись назад.

— Оружие! — предупредил Андрей.

— Вижу.

Первая очередь выглядела как серебристая пыль. Сотни тонких игл разошлись веером, и каждая несла достаточно энергии, чтобы пробить обшивку кабины. Манс бросил машину вниз. Иглы прошли над фонарем, несколько ударили в кормовое поле, заставив защиту вспыхнуть.

Вторая очередь перекрыла нижний коридор.

Андрей видел ее на карте не отдельными объектами, а расширяющейся областью смерти. Слева лежала обшивка станции, справа начиналось открытое пространство, впереди корлианцы готовили третий залп.

— Тягу до нуля, — приказал он.

— Нас догонят.

— До нуля!

Манс отключил двигатель. Серебристая машина продолжила движение по инерции, ее гравитационный след исчез среди сотен линий станции. Сейра-Хаар повернула ускорители туда, где люди должны были оказаться при прежней скорости.

— Теперь вверх и полный!

Двигатель ударил. Аппарат почти вертикально ушел от обшивки, иглы пересеклись под ним, а затем Манс развернул машину и провел ее над черным корпусом так близко, что Андрей увидел лицо корлианской женщины через прозрачный фонарь.

Сейра смотрела прямо на него.

Прямого ментального контакта между машинами быть не должно было. Защитные поля обеих кабин отсекали чужое воздействие, а расстояние даже в момент сближения превышало несколько метров. И все же виски Андрея сдавило, гравитационная карта на мгновение потемнела, а серебристый аппарат неожиданно потянуло вниз, будто на корму легла невидимая тяжесть.

— Что происходит? — Манс дернул управление. — Я теряю высоту.

Андрей проверил потоки. Ни мины, ни внешнего двигателя, ни изменения поля станции рядом не было.

Тяжесть исчезла.

— Не знаю. Выравнивай.

Корлианцы не стали продолжать атаку. Их машина вернулась к центру трассы, словно короткого прикосновения оказалось достаточно.

Впереди «Седьмая глубина» вошла под первый грузовой мост.

«Крушитель» открыл огонь.

Два импульса ушли вдоль трассы, растянулись белыми полосами и ударили по внешней обшивке моста. Металл вскипел. Облако раскаленных капель разлетелось перед машинами, а следом тяжелый аппарат выпустил третий заряд прямо в темно-синюю корму.

«Седьмая глубина» уклонилась. На ее месте осталась мина.

Пилот «Крушителя» увидел ловушку слишком поздно. Гравитационная яма раскрылась перед носом, схватила тяжелый корпус и потянула в сторону несущей опоры. Марканианец взревел, включил все излучатели одновременно и буквально прострелил себе выход: импульсные заряды разорвали ферму моста, часть конструкции ушла вниз, изменив распределение массы, и поле мины дрогнуло.

«Крушитель» вырвался.

Разрушенный мост начал складываться.

Сотни грузовых контейнеров, закрепленных на внешней стороне, сорвались с направляющих и медленно поплыли над трассой. В невесомости они не падали, однако сохраняли скорость станции и пересекали маршрут огромной стеной, в промежутках которой едва мог пройти спортивный аппарат.

— Ворота меняются, — сказал Андрей, увеличивая карту.

— В лучшую сторону?

— Если бы мы были контейнером.

«Седьмая глубина» вошла в облако первой. Саа выпустили еще две мины, закрепив их между грузами, и на экране карта превратилась в мешанину ложных направлений. Каждый контейнер тянуло сразу к нескольким центрам. Одни сближались, другие расходились, третьи начинали вращаться, закрывая проходы.

Корлианцы замедлились.

«Крушитель» снова выбрал прямую.

— За большими? — спросил Манс.

Андрей увидел, как тяжелый аппарат протаранил первый контейнер, отбросил второй и скрылся внутри металлического облака. За ним оставался широкий, но нестабильный коридор.

— Нет. Они соберут на себя все мины.

— Звучит полезно.

— А потом взорвутся прямо перед нами.

— Уже менее полезно.

На внешнем краю карты оставалась тонкая линия, проходившая между последним рядом контейнеров и границей разрешенной трассы. Справа от нее не было ничего, кроме космоса; слева вращалась металлическая масса, способная раздавить аппарат раньше, чем защита успеет сообщить о столкновении.

— Уходим наружу, — решил Андрей. — Скорость сорок. Не больше.

— На сорока нас обойдут.

— На восьмидесяти нас размажет.

— Пятьдесят пять.

— Сорок пять.

— Пятьдесят.

— Это не торг!

— Уже сорок девять.

Серебристая машина вышла к границе. Слева проплыл контейнер размером с жилой модуль «Гелиоса», его ребро заслонило станцию и на несколько секунд оставило кабину перед одной только чернотой космоса. Поле трассы стало слабее. Андрея охватило неприятное ощущение, будто под креслом исчезла последняя опора, хотя гравитация внутри кабины не изменилась.

Манс держал скорость сорок девять.

— На единицу меньше, — потребовал Андрей.

— Она нужна для морального равновесия.

— Нам нужно физическое.

Впереди два контейнера начали сходиться. Между ними оставалась щель, но одна из мин тянула верхний блок вниз, и расстояние сокращалось быстрее расчета.

— Не успеваем, — сказал Андрей.

— Успеваем.

— Нет.

— Тогда открывай другой путь.

Другого не было. Слева пространство перекрывала мина, справа проходила граница трассы. Выход за нее означал дисквалификацию, если аппарату вообще удалось бы вернуться.

Андрей увидел вращение нижнего контейнера, выступающий узел крепления и слабый след от маневрового двигателя, который все еще пытался вернуть груз на направляющую.

— Под него. Потом на ребро.

— Там нет места.

— Появится.

— Когда?

— Когда мы окажемся внутри.

Манс рассмеялся коротко и зло:

— Наконец-то ты начал давать хорошие приказы.

Аппарат нырнул под контейнер. Металлическая поверхность приблизилась, заполнила весь обзор, и в последний момент маневровый двигатель груза сработал. Огромный блок повернулся. Узел крепления прошел над фонарем, серебристая машина легла на бок и протиснулась в раскрывающуюся щель.

Защитное поле задело оба контейнера.

Кабину ослепило белым. По корпусу прокатился удар, правый стабилизатор выдал ошибку, но машина выскочила с другой стороны прежде, чем металлические стены сомкнулись.

Сзади раздался грохот. Контейнеры столкнулись и перекрыли проход.

Манс выровнял аппарат.

— Сорок девять, — напомнил он.

Андрей обнаружил, что все это время сжимал навигационные пластины так сильно, что пальцы побелели.

— В следующий раз будет сорок восемь.

— Посмотрим.

Они вышли из облака третьими.

«Седьмая глубина» сохраняла лидерство. Корлианцы прошли за ней по центральному маршруту, каким-то образом не задев ни одной мины. «Крушитель» задержался среди контейнеров, и на карте его след метался между ловушками. Через несколько секунд тяжелая машина пробила последний грузовой блок и вырвалась наружу, потеряв часть носовой брони.

До следующего контрольного знака оставалось меньше километра. За ним трасса ныряла под второй мост, где ряды несущих опор образовывали длинный прямой коридор.

«Крушитель» снова выстрелил.

На этот раз марканианец бил не по «Седьмой глубине», а по минам вокруг нее. Первый импульс прошел мимо, второй задел край гравитационной ямы. Поле ловушки дернулось, переместилось и столкнулось с соседним.

Два искусственных центра тяжести начали притягивать друг друга.

Андрей увидел последствия раньше остальных. Линии между минами стянулись, пространство вокруг «Седьмой глубины» пошло складками, и темно-синий аппарат внезапно оказался внутри собственного оружия.

— Тормози! — крикнул он.

Манс сбросил тягу. Корлианцы сделали то же самое почти одновременно.

«Седьмая глубина» попыталась уйти вверх. Первая мина потянула нос, вторая схватила корму, и машину развернуло поперек трассы. Саа сбросили все оставшиеся ловушки, надеясь множеством новых центров притяжения разорвать сомкнувшееся поле, но добились обратного: гравитационные ямы окружили аппарат и начали рвать его в разные стороны.

Защитная оболочка выдержала.

Корпус — нет.

Темно-синюю машину переломило за кабиной. Двигательный отсек ушел к одной мине, носовая часть — к другой. Аварийная капсула отделилась, вспыхнула собственным полем и осталась висеть между опорами моста.

Биологические сигнатуры обоих Саа продолжали гореть.

Зрители встретили их спасение разочарованным гулом.

— Двое живы, — выдохнул Андрей.

— И больше не участвуют, — Манс вернул тягу. — Трое осталось.

Темно-синие обломки остались позади, но рисунок аварии продолжал жить на карте Андрея. Саа проиграли не потому, что поставили недостаточно ловушек. Они окружили себя таким количеством управляемых опасностей, что после вмешательства «Крушителя» перестали различать собственную защиту и угрозу. Их оружие не отказало — оно выполнило слишком много приказов одновременно.

Эта мысль изменила то, как Вельский видел оставшихся соперников. До сих пор он искал свободные коридоры, будто трасса существовала отдельно от гонщиков и лишь время от времени пыталась их убить. На самом деле каждый экипаж строил свою трассу поверх общей: минами, выстрелами, массой корпуса, ложными смещениями. Побеждал не тот, кто быстрее проходил предложенную дорогу, а тот, кто вынуждал остальных двигаться по созданной им.

— Корлианцы будут ждать, — произнес Андрей, расширяя схему участка под мостом. — А большой снова полезет напролом. Если просто обгоним его, он сядет нам на корму и начнет стрелять.

Манс бросил взгляд на приближавшуюся отметку «Крушителя». После гибели «Шрама» прежняя улыбка возвращалась к пилоту неохотно, но голос уже обрел знакомую живость: — Тогда нам нужен поворот, на котором мы пройдем, он не пройдет, а корлианцы решат не вмешиваться. Желательно именно в таком порядке, потому что обратный мне нравится значительно меньше.

Готового участка на карте не было. Андрей начал искать не место, а сочетание условий: узкий коридор для преимущества легкой машины, меняющееся поле, которое не позволит тяжелому аппарату вовремя затормозить, и достаточно открытого пространства перед входом, чтобы марканианец успел разогнаться. Впервые он выбирал маршрут не только для людей. Он выбирал его и для того, кто собирался их убить.

От осознания стало холодно, хотя температура в кабине продолжала расти. Андрей мог назвать это защитой, расчетом или единственным доступным оружием, но итог оставался прежним: если план сработает, чужая машина разобьется там, куда он сознательно ее приведет. Отказаться означало дождаться следующего тарана. Вельский оставил сомнения на потом и отметил на карте опору у внешнего кольца.

«Крушитель» прошел мимо аварийной капсулы, задел ее краем поля и заставил вращаться. Марканианский пилот выкрикнул что-то победное. Переводчик отказался воспроизводить большую часть выражения.

— Мне он определенно не нравится, — сказал Манс.

— Сосредоточься на трассе.

— Одно другому не мешает.

Люди вошли под мост следом за корлианцами. Прямой коридор позволял разогнаться, и отсутствие оружия впервые стало преимуществом. Машина Наар-Кела весила меньше каждого соперника; ее двигатель не расходовал энергию на излучатели, стабилизатор не компенсировал отдачу, а чистый гравитационный след не скрывал дополнительных систем. Манс увеличил тягу, и серебристый аппарат начал сокращать расстояние.

Наар-Кел появился в канале:

— Температура центрального контура превышает рекомендуемую на девять процентов.

— Она три года не летала, — ответил Манс. — Пусть разомнется.

— Перегрев не является разминкой.

— У людей является.

— Это объясняет малую продолжительность вашей жизни.

— Не отвлекайте пилота, — вмешался Андрей.

— Я передаю значимую информацию.

— Передавайте мне.

— Вы также заняты.

— Тогда Аресу.

В канал немедленно включился десантник:

— Не надо.

Манс улыбнулся. Напряжение на несколько секунд отступило, и именно в этот момент «Крушитель» догнал их.

Красное предупреждение заполнило правую часть карты. Андрей повернулся и увидел тяжелый аппарат всего в нескольких десятках метров. Марканианец больше не стрелял. Он опустил усиленный нос и разгонялся, намереваясь ударить людей в корму.

— Он идет на таран.

— Вижу.

— Впереди опора. Уйти вправо нельзя.

— А влево?

— Корлианцы.

Черная машина держалась рядом и не уступала проход. Краат-Хаар даже не смотрел в сторону людей, однако Сейра повернула голову и наблюдала.

«Крушитель» приближался.

— Манс, тормози.

— Он нас раздавит.

— Резко тормози по команде. Потом вниз.

— Внизу обшивка.

— Между опорами есть техническая ниша.

— Нас туда не пропустит поле трассы.

— На две секунды пропустит.

Расстояние сократилось до двадцати метров. Таранные ребра заполнили задние камеры.

— Сейчас!

Манс ударил по обратной тяге. Серебристую машину дернуло, ремни врезались в грудь Андрея. «Крушитель» не успел погасить скорость и пронесся над ними, едва не задев фонарь. Люди нырнули в техническую нишу между обшивкой и нижней фермой моста.

Поле трассы вспыхнуло желтым. Одна секунда до выхода за границу.

Манс провел аппарат вдоль узкого пространства, где не хватило бы места тяжелому сопернику. Над ними «Крушитель» попытался развернуться. Корлианцы сместились в сторону, пропуская его, и Сейра подняла ладонь.

Движение было почти незаметным.

Оторванная часть мостовой фермы, до этого медленно вращавшаяся далеко от трассы, изменила направление.

Андрей увидел это на карте. На обломке не работали двигатели, рядом отсутствовали гравитационные ловушки, однако металлическая балка развернулась и пошла навстречу «Крушителю» так, словно ее толкнула невидимая рука.

Марканианец заметил препятствие и открыл огонь. Первый импульс расплавил край балки, второй разбил ее на несколько частей, но одна из них ударила по поврежденному носу. Тяжелую машину качнуло.

— Они это сделали, — сказал Андрей.

— Кто?

— Корлианцы. Обломок двигался сам.

— Потом. У нас граница!

Предупреждение стало красным.

— Вверх! Полная тяга!

Серебристая машина вырвалась из ниши за мгновение до дисквалификации. «Крушитель» находился впереди, корлианцы — слева. Андрей уже видел следующий поток, когда марканианский пилот снова развернул тяжелый аппарат к людям.

Его машина была повреждена, один излучатель не работал, носовая броня держалась на нескольких креплениях, но желание уничтожить безоружный человеческий экипаж оказалось сильнее здравого смысла.

— Он опять идет на нас, — Манс не скрывал удивления.

— Марканианцы последовательны.

— Это называется не так.

Новый разворот «Крушителя» уже не был неожиданностью. Марканианец потерял двух соперников, часть брони и возможность мыслить о победе отдельно от мести, зато сохранил главное преимущество — машину, способную пережить прямое столкновение. Он видел перед собой безоружных людей и принимал их отступление за страх. Андрей смотрел на ту же разницу в массе и видел инерцию, которой пилот больше не управлял.

Отмеченная опора находилась впереди. Поле вокруг нее двигалось по замкнутому контуру: захватывало легкие грузы у нижней фермы, поднимало вдоль колонны и отпускало к строящемуся кольцу. Для серебристого аппарата поток мог стать поворотом. Для «Крушителя» — только силой, которая добавит к уже набранной скорости еще одно направление. Все зависело от того, поверит ли марканианец, что люди снова пытаются бежать.

— Он должен войти следом и не сбросить тягу, — сказал Андрей. Теперь команда предназначалась не только Мансу: проговаривая план, Вельский проверял, не пропустил ли условие, способное превратить ловушку для врага в общую могилу. — Держим его близко до опоры. Перед входом показываешь торможение, но скорость не снимаешь. Если он начнет обходить, уходим и ищем другой участок.

Пилот несколько секунд изучал разметку, затем уточнил: — А если не начнет обходить, я отключаю левый стабилизатор, позволяю полю развернуть нас вокруг колонны и включаю его уже наверху. Ты это сейчас собирался предложить человеку, который впервые сел в такую машину меньше часа назад?

— Я собирался спросить, сможешь ли ты.

— Это значительно хуже, — признал Манс, после чего передвинул руки на управлении и выставил предельную чувствительность контура. — Потому что теперь придется отвечать честно. Смогу, если ты не ошибешься с моментом. И если эта древняя посудина не решит, что с нее достаточно человеческих идей.

Наар-Кел услышал реплику и сообщил, что аппарат не принимает решений. Манс попросил владельца пока не рассказывать об этом машине, а Андрей сократил карту до опоры, двух вращающихся секций и тяжелого сигнала за кормой. Все остальное исчезло. У них оставались один поворот, одна попытка и противник, которого можно было победить только убедив его не останавливаться.

В общем канале раздался рев пилота «Крушителя»:

— Не уйдете второй раз!

— Он хотя бы предупреждает, — заметил Манс.

— Впереди поворот вокруг опоры. Вход узкий.

— Насколько?

— Для нас хватит.

— А для него?

Андрей оценил ширину тяжелой машины, скорость вращения внешней фермы и меняющийся угол коридора.

— Если сбросит скорость.

Манс понял раньше, чем Вельский закончил.

— Тогда не дадим.

Он направил машину к опоре. Трасса огибала огромную колонну, соединявшую грузовой мост с внешним кольцом станции. Коридор сужался, прижимаясь к металлу, затем резко уходил вверх между двумя вращающимися секциями.

Люди вошли первыми. «Крушитель» держался за ними, продолжая разгоняться.

— Правее два, — командовал Андрей. — Еще. Держи. Через секунду вверх.

— Вижу.

— Не видишь.

— Уже вижу.

— Манс!

— Доверие, командир.

Перед самым поворотом пилот не стал тормозить. Он отключил левый стабилизатор, позволил полю опоры схватить машину и использовал его как ось. Серебристый аппарат развернуло вокруг колонны; корпус прошел в нескольких сантиметрах от металла, двигатель описал дугу, и трасса раскрылась прямо перед носом.

Манс включил стабилизатор и ушел вверх.

«Крушитель» попытался повторить.

Тяжелая машина не успела повернуться. Ее нос задел колонну, броня разлетелась, левый излучатель оторвало и бросило в собственный двигатель. Раздалась вспышка. Аппарат отбросило к вращающейся секции кольца.

Марканианский пилот включил аварийное поле.

На долю секунды оно удержало машину.

Затем секция сомкнулась.

«Крушитель» исчез между двумя массивными плитами. Металл встретился с металлом, по конструкции станции прошел удар, и из зазора вырвалось облако обломков. Одна биологическая сигнатура погасла сразу. Вторая продолжала мигать внутри неподвижной части кабины.

Гул зрителей стал оглушительным.

Манс не обернулся. Его пальцы оставались на управлении, лицо застыло, и только слишком частое дыхание выдавало, что он видел тот же сигнал.

— Он сам пошел за нами, — произнес пилот.

Андрей смотрел на погасшую отметку.

— Да.

— Мы его не толкали.

— Нет.

— Тогда почему кажется, что это сделали мы?

У Вельского не было ответа. Гонка не оставила времени его искать.

Навигационная карта очистилась от погасших и неподвижных отметок. На ней остались только два живых сигнала: серебристая машина людей и черный аппарат рода Хаар.

Все остальные уже проиграли. «Шрам» остался в грузовой шахте, «Седьмая глубина» распалась среди собственных мин, «Крушитель» исчез между секциями кольца. Оружие, броня и ярость, еще недавно заполнявшие трассу, больше не имели значения.

Впереди двигались корлианцы. Их корпус не дымился, двигатель сохранял ровный ритм, а Краат и Сейра не сделали ни одного лишнего движения, пока остальные экипажи уничтожали друг друга. Они не пережили хаос гонки. Они использовали его.

— Остались только они, — произнес Манс. Веселье не вернулось в его голос; пилот по-прежнему смотрел на погасшую биологическую сигнатуру внутри обломков «Крушителя».

— Только они, — подтвердил Андрей. — И теперь отвлекаться больше не на кого.

До недостроенного кольца оставалось три контрольных знака. До финиша — семь. Разрыв с корлианцами составлял меньше четырех секунд.

Гонка на выживание закончилась. Две уцелевшие машины продолжали разгон, и теперь им предстояло выяснить, кто из них действительно достоин добраться до финиша первым.

Глава 4. Последний соперник

Несколько секунд Андрей смотрел на две отметки, оставшиеся на гравитационной карте, и ждал облегчения. Оно не пришло.

Пока вокруг находились пять машин, опасность не имела единственного лица. Она появлялась то в виде мин «Седьмой глубины», то в тяжелом корпусе «Крушителя», то в режущем тросе «Шрама»; трасса менялась, выстрелы пересекались, а каждый новый маневр мог случайно спасти одного участника и погубить другого. В этом хаосе достаточно было видеть ближайшую угрозу и прожить еще несколько секунд.

Теперь карта стала почти пустой, и от этого происходящее не упростилось. Все возможные решения сходились к одному черному аппарату, который летел впереди без дыма, сорванной брони и заметных повреждений. Корлианцы не выиграли ни одной из прежних схваток. Они просто не вступали в них до тех пор, пока чужая победа не начинала угрожать их собственному месту на трассе.

Краат-Хаар ни разу не позволил машине сделать лишнее движение. Он не пытался впечатлить зрителей, не отвечал на угрозы марканианцев и не расходовал оружие ради возможности вывести из строя соперника, который все равно мог погибнуть через минуту. Сейра наблюдала за трассой и остальными экипажами с одинаковым вниманием, заранее замечая не только открывающиеся коридоры, но и то, кто первым попробует ими воспользоваться. Их слаженность не требовала слов. Один выбирал движение, вторая устраняла все, что могло ему помешать.

Андрей не испытывал к ним симпатии. После столкновения в кабинете Беловой и едва заметных движений фермы возле «Крушителя» для этого не оставалось причин. Но неприязнь не мешала признать очевидное: впереди находился сильнейший экипаж гонки. Предыдущие машины были препятствиями. Корлианцы являлись противником.

Манс тоже это понял. Он больше не шутил и не пытался выжать из старого аппарата красивый разворот ради зрительского шума. Пальцы лежали на управлении спокойно, движения стали короткими и точными, а каждую команду Андрей успевал произнести лишь наполовину. За время гонки они научились спорить быстрее, чем другие принимали решения; теперь исчезла и эта необходимость. Между голосом навигатора и движением пилота осталось только доверие.

— Четыре секунды, — сказал Андрей. — На кольце сможем снять половину, если они не заставят нас повторить их вход.

— Не заставят, — отозвался Манс, не отрывая взгляда от черной кормы. — Для этого им пришлось бы подпустить нас ближе, а они слишком хорошо понимают, кого оставили за спиной.

В словах не было хвастовства. Только признание того, что корлианцы тоже изучили людей и уже успели сделать собственные выводы.

Наар-Кел сообщил о задержке правого стабилизатора. Саа назвал величину отклонения, подтвердил рост температуры двигателя и после короткого анализа признал состояние аппарата недостаточным лишь для одного — прекращения гонки. Манс счел это хорошей новостью. Наар-Кел отказался давать оценку.

Недостроенное кольцо приближалось. Оно должно было стать еще одним уровнем станции, но строительство остановили задолго до прибытия людей, оставив в пространстве огромный разорванный обруч. Завершенные секции чередовались с пустотами, из металла выступали фермы, кабели и направляющие, а незакрепленные элементы будущих платформ медленно вращались внутри. Масса готовых участков тянула аппараты к себе, пустые промежутки отпускали, строительные излучатели создавали короткие восходящие потоки, и вся конструкция словно дышала, по очереди втягивая и выталкивая оказавшиеся рядом машины.

До финиша оставалось семь контрольных ворот. Корлианская машина по-прежнему шла впереди.

Контрольные ворота вели внутрь кольца.

Корлианцы вошли первыми. Черный аппарат исчез между двумя незавершенными секциями и появился на внутренней стороне обруча, перевернутый относительно станции.

— Повторим? — спросил Манс.

Андрей увидел их траекторию и отрицательно качнул головой.

— Они оставили нам ловушку.

Перед входом дрейфовали несколько тонких металлических пластин. На карте они выглядели безобидно, однако линии игольчатых ускорителей на корме корлианской машины были направлены назад.

— Что предлагаешь?

— Внешний край. Пройдем между секциями.

— Там трасса уже.

— Зато в нас не стреляют.

— Пока.

Манс увел машину выше. Корлианцы выпустили очередь. Иглы ударили по пластинам, раздробили их и превратили пространство перед основным входом в облако режущих осколков. Если бы люди пошли следом, защитное поле могло остановить крупные части, но не сотни мелких.

— Начинаю ценить твою подозрительность, — признал пилот.

— Это не подозрительность.

— А что?

— Опыт общения с тобой.

Серебристая машина вошла между незавершенными секциями. Слева проплыла бетоноподобная плита с торчащими креплениями, справа медленно вращалась ферма, а впереди проход сужался до нескольких метров. Андрей вел аппарат через изгибы, ориентируясь по кратким вспышкам строительных полей. Манс больше не спрашивал, существует ли дорога. Если Вельский называл направление, пилот находил способ туда попасть.

Они вышли на внутреннюю сторону кольца почти рядом с корлианцами.

Зрительский канал взорвался криками. На экранах люди шли бок о бок с фаворитами, безоружная старая машина догоняла аппарат рода Хаар, и коэффициенты менялись после каждого маневра. Андрей слышал ведущего, пытавшегося одновременно описывать гонку, принимать новые ставки и напоминать, что организаторы не несут ответственности за вызванные зрелищем повреждения нервной системы.

Впервые за всю гонку между двумя машинами не осталось третьего участника, чью атаку можно было использовать или чьими обломками — закрыться. Краат не стал стрелять сразу. Он смещался от внутреннего края к внешнему, проверяя, последует ли Манс за ложным открытием, затем возвращался на выгодную линию прежде, чем люди успевали занять ее. Сейра почти не двигалась, однако после каждого короткого поворота ее головы черный аппарат менял траекторию так, словно пилот уже знал, какой поток через секунду выберет Андрей.

Вельский ответил тем же. Он дважды открывал перед Мансом прямой коридор и закрывал его прежде, чем тот успевал войти, заставляя корлианцев решать, видят ли люди ошибку или готовят ловушку. На третьей попытке Краат не поверил и сохранил внутреннюю линию. Манс провел машину через слабый строительный поток снаружи, позволил незавершенной секции вытолкнуть корпус обратно и сократил отставание еще на половину секунды.

— Они не нервничают, — произнес пилот, когда черная корма оказалась всего в нескольких корпусах впереди. — Я начинаю воспринимать это как личное оскорбление.

— Поэтому они и остались последними. Краат не станет рисковать ради красивого маневра, а Сейра не откроет нам дорогу случайной ошибкой. Придется вынудить их выбрать между двумя плохими решениями.

Корлианский экипаж словно понял, что люди уже изучают его так же внимательно. Разрыв перестал сокращаться.

Краат-Хаар повернул голову.

Черный аппарат сместился вправо и ударил бортом.

Манс успел подставить поле. Две защитные оболочки столкнулись, по кабине прошел глухой толчок, машины разошлись, но корлианцы тут же прижали людей к внутренней поверхности кольца. Впереди из обшивки выступал ряд незавершенных опор.

— Он загоняет нас в стену, — сказал Андрей.

— Я заметил.

— Тормози и уходи под него.

— Стабилизатор не вытянет.

— Тогда толкни в ответ.

— Вот теперь ты мыслишь как гонщик.

Манс дал боковую тягу. Серебристый корпус ударил по черному, защитные поля вспыхнули, и на мгновение обе машины потеряли устойчивость. Люди оторвались от обшивки. Первая опора пронеслась между аппаратами, вторая задела поле корлианцев, третья осталась позади.

Сейра подняла ладонь.

Серебристую машину снова потянуло к кольцу.

Теперь Андрей не сомневался. На карте не было ни поля, ни работающего двигателя, ни массы, способной изменить траекторию. Невидимая сила легла на корпус и медленно, почти осторожно начала вдавливать его в металл.

— Влево, — приказал Андрей.

Манс отклонил управление до упора.

Машина не повернула.

— Не слушается!

— Полная боковая.

— Уже!

До следующей опоры оставалось меньше трех секунд.

Андрей расширил карту, пытаясь найти причину, хотя уже знал ее. Линии поля оставались правильными. Неправильно двигалась сама машина.

— Две секунды! — крикнул Манс.

Вельский закрыл ближайшие траектории, оставил единственную и включил аварийный импульс правого стабилизатора. Излучатель ударил сильнее расчетного, кабину дернуло, серебристая машина сорвалась с невидимого захвата и прошла над опорой.

Металл скользнул под фонарем так близко, что на нем успела отразиться белая вспышка поля.

Правый стабилизатор погас.

Аппарат начал вращаться.

Манс выругался и перешел на ручное распределение тяги. Основной двигатель толкал машину вперед, левый стабилизатор пытался компенсировать вращение, а поврежденный контур отвечал короткими беспорядочными импульсами.

Корлианцы ушли вперед.

Манс остановил вращение не одним движением, а цепочкой коротких импульсов. Он гасил тягу в тот миг, когда корму начинало уводить наружу, снова включал двигатель на долю позже и заставлял исправный стабилизатор выполнять работу двух. Серебристый аппарат двигался неровно, терял скорость, но оставался на трассе.

Краат не обернулся и не попытался добить поврежденного соперника. Впереди кольцо поворачивало вправо. Корлианцу не требовалось тратить боеприпасы: достаточно было дождаться участка, который люди физически не могли пройти без отказавшего контура. Спокойствие противника пугало сильнее новой очереди.

Андрей восстановил в памяти момент удара. Сейра прижимала машину к опоре, он перегрузил стабилизатор, освобождаясь от захвата, и только после этого контур погас. Формально устройство убила аварийная команда Вельского. На самом деле к ней принудила чужая сила. Корлианцы не просто оттеснили соперника к стене — они заранее отняли у него следующий поворот.

— Наар-Кел! — вызвал Андрей.

— Диагностика выполняется.

— У нас нет правого контура.

— Контур существует.

— Он не работает!

— Это также определяется.

Манс коротко рассмеялся, хотя сейчас в смехе не было ничего веселого:

— Мне начинает нравиться его спокойствие.

— На следующем участке потребуется поворачивать вправо, — продолжил Наар-Кел. — С текущим состоянием системы это невозможно.

— Уже не нравится.

— Варианты? — спросил Андрей.

— Прекратить участие.

— Другие.

— Отсутствуют.

На карте вспыхнул аварийный маршрут, ведущий к ближайшей спасательной платформе. Достаточно было свернуть, погасить скорость и позволить автоматике принять машину. Они выжили бы. Семьдесят шесть тысяч кредитов исчезли бы вместе с шансом на корабль, но Андрей, Манс и даже аппарат Наар-Кела вернулись бы в ангар.

Впереди корлианцы проходили очередной знак.

До финиша оставалось пять ворот.

— Решай, командир, — сказал Манс.

Он не требовал продолжать и не уговаривал остановиться. В его голосе слышалась усталость, страх и готовность принять оба ответа, хотя руки продолжали удерживать машину на трассе.

Андрей посмотрел на аварийный маршрут.

После гибели марканианца слова Саар-Эна обрели другой вес: сохраняйте первое, если второе станет недостижимо. Победа не стоила жизни. Ни его собственной, ни жизни человека, согласившегося сесть рядом несколько часов назад.

— Уходим, — произнес Вельский.

Манс не ответил. Он только перевел управление к аварийному коридору.

В этот момент связь разорвал холодный голос Саар-Эна:

— Не уходите.

Андрей замер.

— Ты сам сказал выбирать жизнь.

— Условия изменились.

— У нас отказал стабилизатор.

— Я слышал.

— Тогда что изменилось?

— Подтверждено нарушение.

На боковом экране появилось изображение с внешней камеры. Саар-Эн передавал замедленную запись момента у грузового моста: Сейра-Хаар поднимала ладонь, оторванная ферма меняла направление без работающих двигателей и уходила навстречу «Крушителю». Следующий фрагмент показывал их столкновение внутри кольца. Серебристый аппарат тянуло к обшивке, хотя схема полей вокруг оставалась неизменной.

— Корлианцы используют телекинез, — сказал Саар-Эн. — Я нашел среди зрителей знакомого оператора. Он ведет отдельную запись их машины в режиме инерционного контраста. Доказательств достаточно для оспаривания результата.

— Прекрасно, — ответил Андрей. — Мы оспорим его с аварийной платформы.

— Если доберетесь.

— Обязательно было уточнять?

— Да.

Манс удерживал машину у края развилки. Аварийный коридор начинал закрываться.

— Командир, нам нужно выбрать.

— Уходите с трассы, — повторил Саар-Эн. — Если не способны продолжать.

В последней фразе появилось едва заметное давление. Саа не произносил ее случайно.

Андрей понял.

— Нет.

— Что «нет»? — спросил Манс.

— Он предлагает мне использовать силу.

Пилот повернул голову настолько резко, что едва не потерял управление.

— Какую еще силу?

— Ту, о которой я собирался рассказать позже.

— Почему все плохие новости в этой команде оставляют на потом?

— Это может быть хорошей.

— Тогда она первая.

Аварийный коридор погас. Возможность выйти без риска исчезла.

— Использование личных способностей запрещено правилами, — сказал Андрей в канал Саар-Эна.

— Противник уже нарушил правило.

— Это не делает нарушение честным.

— Вы участвуете в гонке, где разрешено убивать, — сухо напомнил Саа. — Ваше понимание честности выбрало неподходящее место.

— Комиссия дисквалифицирует и нас.

— Если установит воздействие.

— А если не установит?

— Вы останетесь живы.

Впереди корлианская машина развернула игольчатые ускорители.

Первая очередь прошла далеко, предупреждая. Вторая легла ближе и заставила Манса уйти к внешнему краю трассы. Краат-Хаар не торопился добивать людей. Он видел поврежденный стабилизатор и понимал, что следующего правого поворота они не пройдут.

— Андрей, — позвал Манс. — Я не знаю, о чем вы говорите, но через минуту это станет неважно.

Вельский смотрел на собственные руки. Месяц назад эти пальцы держали оружие в чужом городе, а затем сила, которой не должно было существовать, отбросила корлианку через комнату. Он не понимал ее природы, не умел вызывать по желанию и не знал, где заканчивается движение предметов и начинается то, что однажды сможет разорвать человека. После первого проявления Андрей боялся не только потерять контроль. Гораздо страшнее было однажды привыкнуть, что любой спор можно решить невидимым ударом.

Использовать собственную способность означало принять тот же способ борьбы, за который Андрей уже осуждал Сейру. Разница существовала — он собирался удержать поврежденную машину, а не разбить чужую, — но провести эту границу внутри страха было проще, чем доказать ее после финиша. Еще вчера Вельский отвечал только за свои поступки. Теперь рядом сидел человек, доверивший ему жизнь, а за пределами трассы ждала группа, для которой первое решение командира могло однажды стать правилом.

Он не имел права победить любой ценой. Не имел права и отказаться от возможности спасти обоих только ради того, чтобы остаться безупречно честным перед противником, первым превратившим обман в оружие. Значит, оставалось определить предел и не переступать его: компенсировать повреждение, защищаться от чужого воздействия, не касаться живого существа и не использовать силу там, где машина еще могла справиться сама.

Но сейчас никто не спорил.

Их убивали.

— Используйте силу только для компенсации повреждения, — произнес Саар-Эн. — Не воздействуйте на экипаж противника.

— А на машину?

— Решение примите самостоятельно.

Связь оборвалась.

— Очень помог, — пробормотал Андрей.

— Командир, — Манс повысил голос. — У нас поворот!

Трасса изгибалась вправо, огибая разорванный участок кольца. За ней начинался последний внешний разгон перед входом в транспортную иглу. Корлианцы уже прошли половину дуги.

Серебристая машина продолжала лететь прямо.

— Сейчас начнется чертовщина, — предупредил Андрей.

— Насколько плохая?

— Не знаю.

— А управлять машиной мне продолжать?

— Обязательно.

— Тогда делай что собирался. Только по возможности не отрывай ничего важного.

Андрей положил ладонь на погасшую пластину правого контура.

Сначала ничего не произошло.

Под пальцами оставался холодный материал, перед глазами дрожала аварийная схема, впереди росла граница трассы. Манс пытался повернуть на одном стабилизаторе, но корму сносило наружу. До контрольного знака оставалось четыре секунды.

Вельский закрыл глаза.

Он перестал искать выключенный механизм и потянулся к ощущению, возникшему во время столкновения с корлианкой: к давлению внутри головы, к тонкой границе между собственной рукой и предметом, которого она не касалась. Тогда сила родилась из страха и ярости. Сейчас страх уже был рядом. Оставалось позволить ему двигаться не внутрь, а наружу.

Мир изменился.

Гравитационная карта перестала быть изображением. Андрей почувствовал ее как множество натянутых нитей, проходивших сквозь корпус, кресла и собственное тело. Одни вели к станции, другие тянулись за двигателями, третьи рвались и возникали снова. Среди них находилась правая сторона машины — тяжелая, непослушная, падающая не туда.

Он схватил ее.

Не ладонью. Не мыслью. Всем собой.

Боль ударила в виски. Погасшая пластина под рукой вспыхнула белым, хотя питание на нее не поступало. Серебристый аппарат дернулся, словно столкнулся с боковым потоком, и начал поворачивать.

— Работает! — крикнул Манс.

— Тягу... вправо.

— Правой нет.

— Теперь есть!

Пилот не стал уточнять. Основной двигатель изменил направление, левый стабилизатор погас, а невидимая сила удержала корму на дуге. Машина прошла контрольный знак в последний допустимый момент.

Манс почувствовал невозможный поворот раньше, чем увидел ожившую пластину. На мгновение пилот замер, затем отбросил удивление с той же решительностью, с какой раньше отключал ограничители, и начал подстраивать тягу под силу, которой не было в схеме аппарата.

— Мне нужны команды, — сказал он. — Я не понимаю, насколько сильно ты держишь борт и когда собираешься его отпустить.

— Я тоже не понимаю. Считай, что появился второй правый стабилизатор без шкалы и ограничителя.

— Прекрасно. Тогда говори «держу», «слабее» и «отпускаю». Если почувствуешь, что теряешь сознание, желательно сообщить до того, как это произойдет.

Андрей подтвердил. Простые слова превратили невозможную способность в еще один элемент управления, пусть пока и самый ненадежный. Манс перестал бороться с невидимой силой и начал работать вместе с ней.

Зрительский канал взорвался.

Андрей открыл глаза. Из носа текла кровь, пальцы на пластине дрожали, но правую сторону аппарата он продолжал чувствовать так ясно, словно держал ее собственной рукой.

Манс бросил на него быстрый взгляд.

— Ты маг?

— Похоже.

— И собирал команду без пилота?

— Какая связь?

— Никакой. Просто пытаюсь понять, какая часть происходящего самая безумная.

— Смотри на трассу!

— Уже смотрю. Но после гонки разговор будет долгим.

Корлианцы заметили, что люди продолжают движение. Черная машина перестала экономить оружие. Игольчатые ускорители открыли непрерывный огонь, заполняя последний внешний участок серебристыми облаками. Краат-Хаар перекрывал очевидные траектории, Сейра двигала те иглы, которые должны были пройти мимо, и безопасные коридоры закрывались один за другим.

Андрей видел ее воздействие.

После пробуждения силы чужой телекинез больше не оставался невидимым. От корлианской машины тянулись тугие темные линии, они цеплялись за иглы, обломки и сам серебристый аппарат, меняя их движение. Сейра не просто стреляла — она собирала вокруг людей сжимающуюся клетку.

— Вниз, — сказал Андрей.

— Закрыто.

— Я открою.

Он потянул ближайшую нить. Одна группа игл дрогнула и прошла выше, вторая столкнулась с ней, несколько снарядов рассыпались безвредными вспышками. Боль в висках усилилась.

— Еще ниже!

Манс направил аппарат в образовавшийся промежуток. Иглы ударили по полю с обеих сторон, одна пробила внешний слой обшивки и застряла в силовом наборе над плечом Андрея, другая рассекла часть левого стабилизатора. Машину качнуло, но теперь Вельский держал оба борта.

— Ты можешь так долго? — спросил пилот.

— Нет.

— Насколько?

— Пока не знаю.

— В этой команде кто-нибудь вообще что-нибудь знает?

— Настя.

— Вот с ней и нужно было лететь!

Транспортная игла приближалась. Узкая конструкция уходила от кольца к центральным уровням станции, внутри нее двигались автоматические створки, а вдоль стен работали ускоряющие поля. Последние три контрольных ворот находились там. Тот, кто входил первым, получал преимущество прямой линии; тот, кто шел следом, мог использовать гравитационный след лидера и сэкономить тягу.

Корлианцы вошли первыми.

Люди отставали меньше чем на секунду.

— Садись им на корму, — приказал Андрей.

— Они стреляют назад.

— В игле не смогут. Слишком узко.

— А если могут?

— Тогда правила безопасности проектировщиков окончательно нас разочаруют.

Манс выжал остаток тяги. Перегретый двигатель завыл, температура ушла в красную область, но легкая машина продолжила ускоряться. Серебристый нос вошел в иглу прежде, чем первая створка начала закрываться.

Внутри исчезли звезды. Стены превратились в непрерывные полосы света, ускоряющие поля подхватили оба аппарата, и скорость выросла настолько, что навигационная система перестала показывать расстояние в привычных единицах. Контрольные ворота вспыхивали и оставались позади раньше, чем Андрей успевал их увидеть.

Черная корма находилась в десяти метрах.

В восьми.

В шести.

Краат-Хаар не мог развернуть ускорители, но начал смещать машину поперек коридора, перекрывая путь. Манс уходил в противоположную сторону. Два аппарата метались между стенами, каждый раз оказываясь на расстоянии одного движения от столкновения.

— Вторая створка через три секунды, — сказал Андрей. — Откроется снизу.

Корлианцы пошли вниз еще до его команды.

— Они знают.

— У них тоже есть навигатор.

Андрей следил не только за воротами, но и за Сейрой. Корлианка получила правильную траекторию раньше, чем нижняя плита закончила цикл. Она не угадывала и не читала ту же карту быстрее: тонкие линии ее силы уже лежали на механизме створки, ощущая движение огромной массы через металл. Краат доверился навигатору без проверки и ушел вниз в тот миг, когда для любого другого экипажа проход еще оставался закрытым.

Именно это отличало их от прежних соперников. Манс и Андрей только учились превращать две отдельные реакции в одно решение. Корлианцы делали это годами, дополняя опыт пилота способностью оператора вмешиваться в саму трассу. Победить их, просто выбрав более удачный коридор, было невозможно. Требовалось заставить их преимущество работать против них.

— Мне не нравится ее способ навигации.

Сейра снова подняла ладонь.

Створка изменила цикл.

Вместо нижнего прохода начал открываться верхний.

— Она двигает ворота! — крикнул Андрей.

Черная машина рванулась вверх. Люди оставались внизу, прямо перед закрывающейся плитой.

До удара — две секунды.

Андрей потянулся к створке. Масса оказалась огромной. Сила не сдвинула металл, только отозвалась ослепительной болью, и мир перед глазами потемнел.

— Не могу!

— Тогда держи нас!

Манс направил аппарат в узкий промежуток между половинами ворот. В обычном состоянии машина не могла изменить траекторию достаточно быстро. Андрей отпустил створку, схватил обе стороны корпуса и потянул вверх.

Серебристый аппарат сорвался с линии.

Нижняя плита прошла под двигателем. Верхняя ударила по фонарю защитным полем, кабину ослепило, но машина протиснулась в зазор и вылетела вслед за корлианцами.

На экране погасло несколько систем.

Правый край зрения Андрея залило красным. Он не сразу понял, что кровь идет уже не только из носа.

— Живой? — спросил Манс.

— Да.

— Уверен?

— Веди!

Манс больше не спрашивал о крови. Он видел ее краем глаза, слышал изменившееся дыхание навигатора и понимал, что любой новый приказ может оказаться последним. Но впереди оставались ворота, сзади закрывались створки, а остановка внутри транспортной иглы означала удар на скорости, которую автоматика уже перестала переводить в понятные человеку числа. Пилот мог только удерживать машину и доверять Андрею право самому определить, сколько еще тот способен выдержать.

До последних ворот оставалось меньше километра. За ними трасса расширялась и заканчивалась финишной плоскостью в старом транспортном зале.

Корлианцы шли впереди на четыре корпуса.

Сейра повернулась. Даже через расстояние Андрей почувствовал ее внимание — холодное, сухое и наполненное не яростью, а сосредоточенным желанием закончить начатое. Невидимые линии потянулись от черного аппарата, обвились вокруг серебристой машины и сдавили.

Корпус застонал.

Манс дернул управление.

— Нас тормозит!

Андрей попытался разорвать захват. Сила корлианки оказалась больше. Она росла не вспышкой, как у него, а давлением, отточенным годами практики. Серебристая машина начала терять скорость. Расстояние увеличилось.

— Андрей!

— Пытаюсь.

— Попробуй сильнее!

— Очень полезный совет!

— Мне его ваш Саа дал!

Вельский стиснул зубы и потянул нити на себя. Боль прошла от висков к затылку, дыхание сбилось, а чужая сила даже не дрогнула. Сейра удерживала их и одновременно направляла собственную машину.

Тогда Андрей перестал тянуть нити на себя.

Вместо того чтобы рвать созданный Сейрой захват, он перехватил его у самой машины и сместил точку опоры. Чужая сила все еще держала серебристый корпус, но теперь связь замыкалась не на пространство позади него, а на черный аппарат впереди.

Давление, еще мгновение назад гасившее скорость, превратилось в тягу. Серебристая машина рванулась вперед, словно ее действительно связали с корлианцами невидимым тросом. Расстояние начало сокращаться.

— Что ты сделал? — спросил Манс.

— Она хотела нас остановить. Теперь пусть тащит.

— Это надолго?

— Пока не поймет.

Сейра поняла через секунду. Темные линии ослабли.

Андрей схватил их прежде, чем они исчезли.

Он не толкнул корлианскую машину и не ударил по экипажу. Только удержал связь, которую создала сама Сейра, и направил по ней короткий боковой импульс. Две силы встретились. Черный корпус качнуло влево, серебристый — вправо, а между машинами раскрылся свободный коридор.

— Сейчас! — крикнул Андрей.

Манс включил все, что еще работало.

Двигатель Наар-Кела перешел за пределы красной зоны. В кабине погас свет, остались только аварийные линии и белое сияние перегретого контура. Серебристая машина рванулась вперед.

Они поравнялись.

Краат-Хаар ударил бортом. Поля столкнулись, аппараты разошлись и снова сошлись. Сейра пыталась восстановить телекинетический захват, Андрей удерживал его, чувствуя, как с каждой секундой сила выжигает способность думать.

Последние ворота раскрылись.

За ними сияла финишная плоскость.

— Манс, — выдохнул Андрей.

— Вижу.

Краат-Хаар направил машину к центру прохода, вытесняя людей к стене. Манс не отступил. Серебристый аппарат шел рядом, защитные поля соприкасались непрерывной белой полосой, обшивка трещала, расстояние до металла сокращалось.

— Он нас прижмет! — сказал Андрей.

— Тогда сдвинь его!

— Я не собираюсь бить по экипажу!

— Я говорил про машину!

Сейра снова потянула их к стене.

Андрей не стал сопротивляться движению. Он схватил правый борт собственной машины и удержал его, превращая невидимый толчок корлианки во вращение. Серебристый аппарат повернулся вокруг черного, скользнул под ним и вышел с внутренней стороны трассы.

Краат попытался перекрыть новый путь.

Не успел.

Манс дал короткий импульс левым стабилизатором, Андрей удержал правый, и старая машина Наар-Кела проскользнула в промежуток между корлианским корпусом и краем ворот.

Черная обшивка прошла над фонарем.

Впереди не осталось ничего, кроме света.

Краат-Хаар выпустил последнюю очередь. Игольчатые ускорители били почти в упор, серебристая пыль заполнила задние камеры и начала догонять людей.

— Андрей!

Он разжал пальцы.

Правый борт больше не нуждался в поддержке: до финиша оставалась одна прямая. Всю силу, которая еще сохранялась, Вельский направил назад.

Он не остановил иглы.

Только заставил их потерять долю скорости.

Этого хватило.

Манс прижал управление к панели. Машина дрожала, перегретый двигатель выл, аварийные сигналы слились в один непрерывный звук. Финишная плоскость неслась навстречу. Рядом снова появился черный нос.

Два аппарата пересекли свет почти одновременно.

На одно растянувшееся мгновение Андрей увидел оба носа в белом свете финиша. Черный находился ближе к центру, серебристый — ближе к краю; одна машина сохраняла тягу, другую несли перегретый двигатель, воля пилота и сила навигатора, который уже не чувствовал собственных пальцев. Определить победителя из кабины было невозможно.

Вельский отпустил корпус только после того, как свет прошел сквозь него. Невидимые линии исчезли разом. Вместе с ними ушло ощущение машины, а боль, до этого оттесненная задачей, вернулась сразу во все тело.

Связь погасла.

Гравитационная карта исчезла.

Двигатель отключился.

Несколько мгновений кабина летела в полной темноте, и Андрей не понимал, закончилась ли гонка или жизнь. Затем сработало принимающее поле. Ремни рванули тело назад, машина начала гасить скорость, вокруг вспыхнули огни старого транспортного зала.

На центральном экране появилось изображение финиша.

Серебристый нос пересекал плоскость.

Черный отставал на треть корпуса.

Ведущий молчал.

Наверное, впервые за всю гонку ему не хватило слов.

Затем зрительский канал обрушился на кабину таким ревом, что даже аварийная система автоматически снизила громкость.

— Мы первые, — прошептал Манс, словно громкий голос мог заставить результат на экране измениться.

Андрей попытался ответить, но не смог. Руки больше не слушались, перед глазами плыло, а кресло казалось единственным предметом во Вселенной, который еще удерживал его от падения.

Пилот повернулся, увидел кровь и перестал улыбаться.

— Командир, только не отключайся. Скажи что-нибудь — выругайся, отдай приказ, объясни, что все шло по плану.

— Живой, — с трудом выговорил Андрей. — И пока это не изменилось.

— Ты уже говорил. В первый раз прозвучало убедительнее.

Манс отстегнул один ремень, попытался перебраться к нему и лишь тогда вспомнил, что машина все еще движется.

— Сиди на месте, — приказал Андрей. — Нас еще не остановили.

— Это мне говорит человек, который последние минуты держал машину собственной головой и теперь собирается потерять сознание из принципа?

— Не всю машину. Только правый борт.

Манс несколько секунд смотрел на него, пытаясь определить, шутит командир или уже не вполне понимает происходящее.

— Вот поэтому ты сейчас не должен ни спорить, ни уточнять.

Принимающее поле окончательно остановило аппарат. Фонарь не открылся: деформированный замок застрял. Снаружи появились Арес и два механика, кто-то начал срезать крепления, по обшивке застучали инструменты.

В общем канале наконец раздался голос ведущего:

— Предварительный результат: первым финишную плоскость пересек аппарат номер тридцать семь, владелец Наар-Кел, экипаж — люди Андрей Вельский и Мансур Юсупов. Разница — ноль целых триста восемьдесят две тысячных доли.

Манс медленно откинулся на кресло.

— Я же говорил. Машина соскучилась.

Связь включилась сама.

— Причинная связь не установлена, — сообщил Наар-Кел.

— Но вы это обдумаете?

— Нет.

— Уже достаточно.

Фонарь открыли снаружи. В кабину ворвался шум транспортного зала, запах перегретого металла и Арес, который сперва схватил Андрея за плечи, убедился, что тот действительно жив, а затем, судя по лицу, всерьез задумался, не закончить ли начатое гонкой собственными руками.

— Официально возражаю, — сказал десантник.

— Поздно.

— Тогда официально запрещаю повторять.

— У тебя нет такой должности.

— Пока.

Манс рассмеялся. Андрей тоже попытался, но боль в голове немедленно напомнила, что на ближайшее время эмоции лучше выражать спокойнее.

К машине приближались корлианцы.

Они не выглядели проигравшими. Краат-Хаар шел первым, высокий, неподвижный и собранный, словно результат на экране являлся досадной ошибкой, которую сейчас исправят. Сейра двигалась рядом. Ее взгляд остановился на Андрее, и давление в его висках вернулось, хотя на этот раз, возможно, было лишь памятью.

— Результат оспорен, — произнес Краат.

Ведущий появился на одном из экранов уже без искусственного восторга:

— Основание?

— Человеческий аппарат использовал незарегистрированное воздействие. Его траектория после отказа правого стабилизатора невозможна.

В транспортном зале стало тише.

Манс посмотрел на Андрея.

— А вот и длинный разговор.

— Разговор будет коротким, — раздался голос Саар-Эна.

Толпа расступилась прежде, чем он подошел. Рядом с ним двигался Наар-Кел, а следом плыл небольшой операторский модуль, окруженный шестью камерами. Его владелец, пожилой Саа по имени Орр-Ваан, держался чуть в стороне и выглядел существом, которое пришло не участвовать в споре, а получить оплату за материал, способный сделать следующий цикл трансляций значительно дороже.

Саар-Эн остановился между людьми и корлианцами.

— Я заявляю встречное оспаривание результата экипажа рода Хаар и требую сохранить предварительное первое место за аппаратом номер тридцать семь до завершения проверки.

Гонка не закончилась. Она лишь переместилась с трассы в транспортный зал, где вместо двигателей и оружия действовали записи, формулировки и чужое право толковать правила. Андрей больше не мог помочь силой или навигацией. Теперь первое место, сто девяносто тысяч кредитов и сама возможность назвать человеческую победу честной зависели от Саар-Эна.

Саа не повышал голос и не пытался перекричать зрителей. Он стоял между экипажами так же неподвижно, как прежде стоял перед представителями фракций, и ждал появления комиссии. Для него спор уже являлся еще одной трассой: с заранее известными воротами, опасными поворотами и противником, который пока не понимал, что выбранная им дорога закрыта.

На экранах возникли три судьи. Двое принадлежали к Саа, третий был марканианцем с обломанным левым клыком. Во время гонки комиссия оставалась невидимой, однако именно она подтверждала результаты, разрешала споры и следила за тем, чтобы нарушение правил не уменьшало доход организаторов. Подполье могло игнорировать администрацию станции, но не собственные ставки.

— Основание? — спросил центральный судья.

— Многократное применение телекинетических способностей навигатором Сейрой-Хаар.

Корлианка не изменилась в лице.

— Доказательства отсутствуют.

— Теперь присутствуют.

Орр-Ваан активировал модуль. Над транспортным залом развернулась запись внешнего участка трассы, очищенная от зрительских отметок и рекламных слоев. Изображение разделилось на шесть ракурсов. На одном «Крушитель» выходил из технической ниши, на другом Сейра поднимала ладонь, на третьем оторванная ферма начинала двигаться поперек действующего гравитационного потока.

Оператор замедлил фрагмент.

Вокруг балки не было ни тяги, ни импульсного следа. Инерционный контраст показывал исходное направление движения и новый вектор, появившийся одновременно с жестом корлианки.

— Совпадение, — произнес Краат-Хаар.

Саар-Эн не стал спорить. Он показал следующий фрагмент.

Серебристая машина шла по внутренней стороне кольца. Ее исправные излучатели работали в одну сторону, но корпус начинал смещаться к обшивке под углом, не соответствующим ни одному полю. Камера приблизила Сейру. Корлианка снова держала ладонь поднятой.

Появился третий эпизод: последние ворота транспортной иглы меняли цикл после того, как черный аппарат уже выбрал верхний проход. Служебные метки подтверждали, что команда на изменение не поступала, привод створки отработал против собственного алгоритма, а источник внешнего давления находился впереди и слева — там, где летел экипаж Хаар.

— Три совпадения, — подвел итог Саар-Эн. — Вероятность их случайного возникновения ниже допустимой погрешности.

— Запись могла быть изменена, — сказала Сейра.

Орр-Ваан впервые вступил в разговор:

— Исходный поток подписан аппаратным ключом в момент получения. Изменение невозможно без разрушения сигнатуры. Сигнатура сохранена.

Один из судей запросил данные. Оператор передал запись. Несколько секунд над залом двигались строки проверки, затем все три экрана подтвердили подлинность.

Гул зрителей изменился. Те, кто еще недавно приветствовал корлианцев свистом, теперь требовали дисквалификации с такой яростью, словно честность гонки всегда являлась для них высшей ценностью. На самом деле тысячи существ просто пересчитывали выигранные и потерянные ставки.

Краат указал на серебристую машину:

— Это не отменяет нарушения людей. После отказа стабилизатора аппарат выполнял маневры, невозможные для его оборудования. На финишном участке зафиксировано внешнее воздействие на наши системы.

Комиссия перевела внимание на Андрея.

Он все еще сидел на краю кабины, поскольку при первой попытке встать пол снова начал уходить из-под ног. Можно было солгать. Сказать, что старый аппарат обладал неизвестным резервным контуром, сослаться на ошибку датчиков или дождаться, пока Саар-Эн найдет лазейку в правилах. Но рядом находились Манс, Арес и два Саа, видевшие достаточно, чтобы ложь стала не защитой, а первым приказом нового командира, которого его люди научились бы стыдиться.

— Воздействие было, — признал Андрей.

Манс закрыл глаза.

— Иногда честность нужно включать после совещания, — пробормотал он.

— Подтверждение принято, — произнес судья. — Оба экипажа применили запрещенные способности. Результаты подлежат аннулированию.

Манс резко подался вперед, но Арес удержал его за плечо. Андрей почувствовал не сожаление о признании, а тяжелую пустоту: несколько секунд назад честность казалась единственным решением, после которого он сможет смотреть на собственных людей без стыда, а теперь именно она отнимала победу. Корлианцы остались невредимы, комиссия получила удобный повод закрыть спор, зрители требовали результата, не заботясь о том, кто первым нарушил правила.

Только Саар-Эн не изменился. Он даже не посмотрел на Андрея, словно признание человека не разрушило защиту, а открыло предусмотренный заранее путь.

Зрители ответили недовольным ревом. Организатор возле терминала заметно напрягся: аннулирование означало возврат значительной части ставок, а возвращать деньги подполье не любило сильнее, чем соблюдать правила.

— Вывод неверен, — сказал Саар-Эн.

Марканианский судья подался вперед.

— Человек подтвердил нарушение.

— Подтвердил воздействие. Его квалификация не завершена.

— Запрет распространяется на любое личное воздействие экипажа.

— Пункт сто сорок восемь, — произнес Саар-Эн, и судья замолчал.

Пока люди готовились, спорили и пытались не погибнуть, Саа успел прочитать все четыреста восемьдесят два пункта. Теперь он без паузы назвал три положения. Первое разрешало действия, необходимые для компенсации нештатного внешнего воздействия при непосредственной угрозе жизни. Второе переносило ответственность на источник первоначального нарушения, если причинная связь подтверждена записью. Третье запрещало пользоваться исключением после прекращения опасности.

— Люди пересекли финиш первыми, — возразил Краат. — Преимущество получено.

— Угроза не прекращалась.

На записи появился последний участок. Корлианская машина создавала поле, тормозившее людей, затем Сейра меняла цикл ворот и снова захватывала серебристый аппарат перед финишем. Внешнее воздействие Андрея начиналось позже и каждый раз совпадало с попыткой избежать столкновения либо освободиться от телекинетического захвата.

Саар-Эн остановил изображение за мгновение до финиша.

— Последняя атака корлианцев продолжалась до пересечения контрольной плоскости. Компенсация не вышла за пределы периода угрозы.

— Человек воздействовал на наш аппарат, — сказала Сейра.

— После того как вы создали связь между машинами. Он использовал сформированный вами канал. Без первоначального воздействия действие было бы невозможно.

Андрей посмотрел на Саар-Эна. Сам он не сумел бы объяснить произошедшее с такой уверенностью даже под угрозой повторной гонки, но Саа превратил испуганную попытку выжить в последовательность причин, следствий и пунктов правил.

Судьи совещались недолго. Затягивать решение означало удерживать выплаты, а в зрительских секторах уже начинались споры между теми, кто поставил на людей, и теми, кто рассчитывал на аннулирование.

Центральный экран изменил цвет.

— Установлено: экипаж рода Хаар первым применил запрещенное телекинетическое воздействие, повторил нарушение не менее четырех раз и создал непосредственную угрозу жизни другого экипажа. Воздействие навигатора аппарата номер тридцать семь признается вынужденной компенсацией. Результат корлианской машины аннулируется. Первое место сохраняется за экипажем людей.

Транспортный зал взорвался шумом.

Манс поднял обе руки, Арес схватил его за плечо прежде, чем пилот свалился с края кабины, а Наар-Кел молча смотрел на экран с суммой награды. Андрей позволил себе закрыть глаза. Победа ощущалась не торжеством, а внезапным отсутствием необходимости продолжать бороться.

Судья поднял ладонь, требуя тишины, и объявил, что за применение запрещенной способности на род Хаар налагается взыскание, повреждения трассы оплачивает нарушитель, а личная ответственность человеческого навигатора исключается. Формальное взыскание за само незарегистрированное воздействие комиссия оставила для отдельного распределения.

Саар-Эн не сдвинулся с места.

— Решение неполно.

Даже представители его расы посмотрели на него с легким недоумением. Судья напомнил, что нарушитель уже определен, однако Саар-Эн открыл еще три пункта правил и потребовал распределить сопутствующие расходы. Формальное взыскание за воздействие Андрея уже было рассчитано автоматически, однако возлагать его на людей комиссия не могла: примененный ею пункт сто пятьдесят один переносил ответственность за вынужденную компенсацию на источник первоначального нарушения.

Краат впервые утратил неподвижность.

— Это абсурд.

— Это правила, которые вы подтвердили при регистрации.

— Люди нарушили их самостоятельно.

— Их действие вызвано вашим мошенничеством. Причинная связь установлена комиссией.

Саар-Эн продолжил прежде, чем судьи успели ответить. Правый стабилизатор аппарата номер тридцать семь окончательно отказал во время незаконного телекинетического смещения к опоре, левый контур разрушила игольчатая атака, траекторию которой корректировала та же способность, а после первого отказа экипаж был вынужден перегрузить оставшиеся системы. Повреждения образовали единую аварийную цепь, поэтому правила относили необходимое восстановление аппарата к последствиям первоначального нарушения. Запись Орр-Ваана являлась расходом на доказательство нарушения, а пункт триста девять возлагал такие расходы на проигравшую сторону оспаривания.

Орр-Ваан едва заметно приподнял отростки. Из всех присутствующих он, вероятно, первым оценил безупречность последнего довода.

— Вы требуете, чтобы корлианцы оплатили штраф людей, ремонт их машины и запись, использованную против корлианцев? — уточнил марканианский судья.

— Да.

— А также собственное взыскание?

— Разумеется.

Манс наклонился к Андрею, не сводя глаз с Саар-Эна и появлявшихся над комиссией пунктов правил.

— Если мы выберемся отсюда без нового штрафа, напомни мне никогда не спорить с ним о деньгах. Даже если я заранее уверен, что прав.

— Поздно. Наар-Кел уже спорил, когда мы делили награду.

— И чем закончилась эта ошибка?

— Шестьюдесятью процентами владельцу машины.

Манс проследил за тем, как Саар-Эн открыл перед судьями очередной пункт, и уважительно покачал головой.

— Тогда правило будет шире: никогда не спорить о деньгах ни с одним Саа. Особенно если он успел прочитать договор раньше тебя.

Комиссия снова закрыла связь для обсуждения. На этот раз разговор продолжался дольше. На экранах появлялись расчеты, организатор передавал стоимость поврежденных ворот, Наар-Кел отправил предварительную оценку ремонта, а Орр-Ваан выставил счет за запись с такой скоростью, будто подготовил его еще до финиша.

Сумма росла.

Краат-Хаар смотрел на цифры без выражения. Сейра не отводила глаз от Андрея.

Наконец центральный судья вернулся в канал:

— Требование признано соответствующим правилам. Все взыскания, включая штраф за вынужденное воздействие человеческого навигатора, расходы на восстановление аппарата номер тридцать семь, повреждение трассы и получение доказательств, возлагаются на род Хаар как на сторону, первой применившую запрещенный способ и вынудившую соперника к ответному нарушению.

На экране появилась итоговая сумма.

Даже Манс перестал улыбаться.

— Это больше нашего приза.

— Мошенничество оказалось экономически неэффективным, — заключил Саар-Эн.

Для Саа это прозвучало почти как окончательный приговор.

Краат-Хаар ничего не ответил. Он развернулся и направился к выходу. Сейра задержалась на несколько секунд, и Андрей вновь почувствовал прикосновение чужого внимания, однако теперь в нем не было силы — только обещание, что эта встреча не станет последней.

— Я запомнила тебя, человек, — сказала корлианка.

— Взаимно.

— Это создаст последствия.

— Они уже включены в счет, — сообщил Саар-Эн.

Сейра посмотрела на него, затем молча ушла вслед за братом.

Когда корлианцы скрылись за выходом, шум зала не стал тише, но впервые перестал иметь значение. Победа сохранилась за людьми, штрафы больше не угрожали их и без того пустому счету, а ремонт старой машины Наар-Кела теперь должен был оплатить род Хаар. Формально спор завершился лучше, чем Андрей мог представить. И все же вслед за Сейрой из зала уходило обещание будущей расплаты, которое невозможно было внести в решение комиссии отдельной строкой.

За несколько часов Вельский успел стать участником подпольной гонки, показать перед тысячами зрителей способность, которой сам еще не понимал, и приобрести личного врага среди корлианцев. Ни один пункт первоначального плана не предусматривал даже первого. Теперь каждое последствие придется объяснять Воронцову, Левину и людям, чьим командиром его назначили раньше, чем он научился отвечать хотя бы за себя.

— Если она собиралась напугать нас обещанием последствий, то выбрала неудачный момент, — произнес Манс, держась за край поврежденной машины осторожнее, чем позволяла его улыбка. — После транспортной иглы, отказавших стабилизаторов и попытки размазать нас о ворота обычная месть звучит почти как спокойный вечер.

— Спокойный вечер не знает, где мы живем, и не умеет двигать металл силой мысли, — возразил Андрей. Он хотел, чтобы ответ прозвучал легко, однако усталость оставила в голосе только серьезность. — Сейра не угрожала ради впечатления. Она сообщила решение. Нам придется считать ее противником и за пределами трассы.

Манс посмотрел на пустой выход, затем на кровь под носом навигатора и впервые не стал превращать тревогу в шутку. Когда он заговорил, голос звучал непривычно серьезно: — Тогда хорошо, что к следующей встрече у тебя будет команда. Возможно, даже корабль. А у нее уже не останется преимущества внезапности.

Слово «команда» прозвучало так, словно вопрос о вступлении пилота был решен без отдельного разговора. Андрей заметил это, но спорить не стал. После общей кабины, общего страха и финиша, который они пересекли почти вслепую, формальности действительно выглядели менее убедительно, чем несколько минут назад.

— Он умеет шутить?

— Нет, — ответили Андрей и Арес одновременно.

Саар-Эн повернул голову.

— Я сообщил факт.

— Вот поэтому и смешно, — пояснил Арес.

Распорядитель подтвердил перевод награды. Сто четырнадцать тысяч кредитов ушли Наар-Келу. Семьдесят шесть тысяч поступили на счет группы космической разведки, который еще утром не существовал. Расходы на ремонт не вычитались: их должен был покрыть род Хаар.

Наар-Кел изучал новые цифры дольше, чем потребовалось терминалу для перевода.

— Вероятность положительного результата была оценена неверно, — произнес он.

Манс спрыгнул с кабины, пошатнулся, но удержался.

— Можно сказать проще: нам повезло.

— Нет.

— Машина соскучилась.

— Нет.

— Разговор помог.

— Нет.

— Но снова дадите ее нам?

Наар-Кел посмотрел на пробитую обшивку, погасшие стабилизаторы и дым, поднимавшийся над двигателем.

— После ремонта.

— Значит, помог.

Саа не ответил.

Арес наконец позволил медикам подойти к Андрею. Те усадили Вельского на переносную платформу, остановили кровь и начали задавать вопросы о боли, тошноте, провалах памяти и необычных ощущениях. На последнем Андрей посмотрел на Саар-Эна. Саа сообщил врачу, что необычные ощущения являются ожидаемыми, но объяснять причину отказался.

Терминал снова завибрировал.

Анастасия Крылова больше не писала. Она требовала видеосвязь.

Андрей принял вызов. Над ладонью появилось лицо координатора. Несколько секунд девушка молча рассматривала кровь на его форме, аварийную платформу, дымящуюся машину и счастливого Манса, который пытался объяснить механику, что вмятина на корпусе повышает ее привлекательность.

— Вы нашли пилота, — наконец произнесла Анастасия.

— Нашел.

— Совещание должно было начаться двадцать три минуты назад.

— Мы немного задержались.

— Я вижу.

Крылова закрыла глаза, медленно вдохнула и вернула голосу деловую ровность:

— Через сколько вы сможете вернуться?

Андрей посмотрел на врача.

— Он сможет ответить после обследования, — сообщил тот.

— Кто это?

— Врач.

— Почему рядом с вами врач?

— Это длинная история.

— Тогда в девять пятнадцать вы расскажете короткую версию.

Связь оборвалась.

Манс подошел к платформе и проводил погасшее изображение уважительным взглядом.

— Теперь я точно хочу познакомиться с остальной командой. Если координатор умеет одним сообщением строить людей лучше, чем ты приказом, мне уже интересно, кого еще вы успели набрать.

— Ты еще не принят, — напомнил Андрей. — Пока ты только пилот, который без разрешения отключил ограничитель на чужой машине и едва не угробил своего будущего командира.

— А еще выиграл для его группы семьдесят шесть тысяч кредитов и вернул машину владельцу. Она дымится, но это уже вопрос толкования. По-моему, для испытательного срока достаточно.

— Деньги выиграла группа. И половину гонки тебя вел навигатор.

— Вот поэтому я предлагаю обсудить условия, а не требую сразу выдать мне форму.

— После обследования, — Андрей кивнул на врача. — Твоего и моего.

— Обоих, — подтвердил Арес с таким выражением, будто собирался лично проследить, чтобы ни один из них не сбежал.

Манс изобразил недолгое раздумье, затем протянул Андрею руку.

— Тогда предварительно: пилот Мансур Юсупов, позывной Манс. Готов вступить в группу космической разведки, если командир заранее предупреждает об оружии соперников, смертельных правилах и прочих обстоятельствах, которые нормальные люди считают важными. Если у него обнаружится еще одна невозможная способность, сообщить о ней желательно до старта.

Андрей пожал протянутую ладонь. После пережитого официальность жеста выглядела почти нелепо, но именно поэтому оказалась важна обоим.

— Андрей Вельский. Командир. Готов принять кандидата, если пилот слушает навигатора, не торгуется во время маневров и перестает называть любую непонятную силу магией.

— Первые два условия разумные. С последним будет сложно: если человек держит машину мыслями, у этого явления уже есть короткое и всем понятное название.

— Тогда продолжим собеседование завтра.

— Он принят, — решил за них Арес. — Просто еще не понял, что испытательный срок начался сегодня.

До собственного корабля оставалось тридцать шесть тысяч пятьсот семьдесят кредитов. До Земли по-прежнему лежало расстояние, которое никто не умел измерять, и одна победа не сделала его короче.

Но теперь у Андрея были первые люди, первый заработанный капитал и пилот, способный провести машину по дороге, возникавшей только на несколько секунд.

Для поиска пути, которого не существовало, это было неплохим началом.

Глава 5. Цена покоя

К кабинету Андрея они вернулись значительно позже назначенного времени. Медики в подпольном ангаре отпустили Вельского только после того, как дважды проверили реакцию зрачков, залили рассечение на виске регенерирующим составом и заставили несколько минут просидеть неподвижно, наблюдая, не начнет ли его снова тошнить от перенапряжения. Затем пришлось дождаться решения комиссии, перевода награды, регистрации всех повреждений и короткого разговора с представителем службы безопасности станции, который одинаково старательно не замечал ни незаконного характера гонки, ни оружия, еще недавно применявшегося в закрытом грузовом секторе. К тому времени, когда люди выбрались на уровни, соединенные с доками «Гелиоса», азарт начал отступать, оставляя после себя дрожь в пальцах, гулкую пустоту в желудке и усталость, которую уже невозможно было принять за приятное возбуждение.

Андрей шел впереди, стараясь не касаться повязки на виске, однако мысли то и дело возвращались к последнему взгляду Сейры-Хаар. В нем не было ни ярости марканианцев, ни холодного любопытства Саа; корлианка смотрела так, словно уже внесла его имя в длинный перечень обязательств, которые ее семья когда-нибудь предъявит к оплате. Обещание не нуждалось в переводе. За один день Вельский успел заработать семьдесят шесть тысяч кредитов для еще толком не существовавшей группы, найти пилота, впервые сознательно применить способность, природы которой не понимал, и приобрести личного врага среди расы, способной двигать предметы одной мыслью. Если это и называлось удачным началом командной работы, Андрей начинал опасаться, что будет считаться неудачей.

Саар-Эн довел их до перехода на человеческий корабль, после чего сообщил, что должен присутствовать при обсуждении последствий гонки, и исчез в одном из боковых коридоров прежде, чем Андрей успел спросить, о каких именно последствиях идет речь. Арес проводил его тяжелым взглядом, хотел что-то сказать, но передумал и только сильнее потер ладонью лицо. Десантник держался прямо скорее из упрямства, чем благодаря оставшимся силам: за прошедший ночной цикл он успел просидеть несколько часов на собеседованиях, назначить себя охраной нового командира, спуститься в закрытые сектора станции, пережить гонку, в которой не участвовал лишь формально, и несколько раз поспорить с медиками о состоянии Андрея. Теперь каждое движение давалось ему с заметным запозданием, словно тело уже легло спать, а сознание все еще пыталось завершить смену.

Манс, напротив, продолжал говорить. Он успел объяснить встречным техникам, что кровь на форме навигатора не имеет отношения к качеству пилотирования, пообещать Аресу однажды научить его отличать управляемое падение от катастрофы и трижды вернуться к вопросу о том, насколько серьезно следует воспринимать слово «предварительно» при его зачислении. Замолчал он лишь у двери кабинета, увидев прикрепленную к стене табличку с должностью Андрея.

— «Руководитель группы космической разведки», — прочитал Мансур вслух, отступил на полшага и с уважением посмотрел на Вельского. — Звучит так, будто у тебя есть отдельный корабль, десяток опытных экипажей и привычка отправлять людей туда, откуда они потом присылают научные отчеты. Если бы я увидел эту надпись утром, то заранее потребовал бы форму, повышенный паек и право не называть тебя командиром до окончания испытательного срока.

— Утром у меня не было ни пилота, ни денег на корабль, ни врагов среди корлианцев, — ответил Андрей, прикладывая ладонь к замку. — Табличка появилась раньше всего остального и пока справляется с обязанностями лучше меня: по крайней мере, всегда находится на рабочем месте.

Дверь открылась.

Анастасия Крылова сидела за единственным свободным столом и работала сразу на трех развернутых экранах. На одном медленно вращалась схема станции, на другом тянулся перечень кандидатов, а третий был разделен на несколько окон, в которых размещались графики снабжения, расписание ближайших циклов и карта Долины Эссари. Рядом стояли четыре кружки с давно остывшим напитком, контейнер с едой и пятый стул, каким-то образом принесенный из соседнего помещения. За время отсутствия Андрея его кабинет успел приобрести признаки настоящего штаба, причем сам руководитель не принимал в этом преображении никакого участия.

Крылова подняла голову. Сначала посмотрела на повязку Андрея, затем на покрасневшие глаза Ареса и только после этого задержала взгляд на Мансе, который расправил плечи и постарался придать себе вид человека, регулярно являющегося на первое знакомство в испачканном гоночном комбинезоне.

— Двадцать три минуты превратились в час сорок семь, — сказала Анастасия, медленно свернув окно с расписанием. Раздражение в ее голосе еще сохранялось, однако теперь к нему примешивалось облегчение, которое девушка явно не собиралась признавать. — За это время я успела получить запись гонки, узнать о применении оружия, увидеть, как вы пробили чужой аппарат куском ограждения, и трижды услышать от совершенно незнакомых существ, что человеческий навигатор оказался либо гением, либо опасной биологической аномалией. Поэтому предлагаю начать с самого простого вопроса: вы все действительно живы или мне следует подготовиться к какому-нибудь новому сюрпризу?

— Живы, — заверил ее Андрей, снимая куртку и осторожно опускаясь в кресло. — Более того, мы нашли пилота и заработали большую часть суммы, которой не хватало на корабль. Все остальное я бы предпочел считать побочными обстоятельствами.

— Побочные обстоятельства обычно не стреляют в людей на скорости, которую человеческие приборы даже не умеют нормально измерять, — возразила Крылова, но спорить дальше не стала. Она перевела внимание на Манса и протянула руку. — Анастасия Крылова. Координатор и картограф. Если вы действительно собираетесь работать с нами, мне нужны сведения о вашей квалификации, допусках, медицинских ограничениях и обо всем, что вы привыкли скрывать от начальства до первого происшествия.

Манс пожал ее ладонь с неожиданной для него серьезностью, хотя улыбка продержалась на лице не больше нескольких секунд.

— Мансур Юсупов, но на «Мансура» я отзываюсь только в официальных документах и когда мама очень недовольна. Летал на атмосферных челноках, транспортных ботах и всем, что удавалось убедить подняться над палубой; ограничений нет, допуски частично утратили смысл вместе с Землей, а от начальства я обычно скрываю исключительно достоинства, потому что недостатки оно находит само. Сегодняшнее происшествие можно не учитывать: там командир знал почти столько же, сколько я, а значит, ответственность распределяется честно.

Слово снова прозвучало слишком легко, будто принадлежало Андрею уже давно. Вельский невольно повел плечом и поймал внимательный взгляд Ареса, но десантник пока ничего не сказал. Он добрался до принесенного стула, сел и вытянул ноги с осторожностью человека, который опасался, что, если позволит мышцам расслабиться слишком резко, подняться уже не сможет.

Знакомство, которое Андрей собирался провести по составленному еще ночью плану, почти сразу перестало напоминать совещание. Анастасия попыталась выяснить, почему опытный пилот до сих пор служил на «Гелиосе» в транспортном подразделении и не оказался среди тех, кого отобрали раньше; Манс в ответ подробно рассказал о конфликте с начальником летной службы, возникшем после спора о допустимой высоте прохождения грузового челнока над учебным полигоном. По его версии, высота была безопасной, полигон — пустым, а башня связи оказалась построена в крайне неудачном месте. Крылова выслушала историю до конца, сделала пометку и сообщила, что при первом же полете установит на пульте отдельный канал записи команд. Манс обрадовался, потому что запись, по его мнению, позволяла впоследствии доказать художественную ценность принятых решений.

Арес до этого молчал, но на последних словах открыл глаза и посмотрел на пилота.

— Я не знаю, как у вас было в транспортном подразделении, однако в разведке каждое особенно художественное решение может закончиться тем, что мне придется вытаскивать тебя из горящего корпуса, — произнес он без угрозы, хотя спокойствие в его голосе звучало убедительнее любого предупреждения. — Поэтому договоримся заранее: если командир или координатор говорят, что маршрут закрыт, ты не проверяешь их чувство прекрасного. Ты разворачиваешь машину, а уже после посадки объясняешь, почему мог пролететь.

— А если разворачиваться поздно? — с живым интересом спросил Манс.

— Тогда летишь вперед и стараешься не превращать мою работу в невозможную. Я не против смелых людей, Мансур. Я против тех, кто путает смелость с уверенностью в собственном бессмертии.

— Манс, — автоматически поправил пилот, но усмешка на его лице стала мягче. — И это справедливо. Я, если честно, тоже предпочитаю рисковать там, где риск что-нибудь меняет. Сегодня он менял семьдесят шесть тысяч кредитов и шанс получить собственный корабль. Ради красивого разворота я бы в вооруженную гонку не полез. Ради возможности однажды найти Землю — полез и еще раз полезу, только желательно после нормальной подготовки.

Анастасия перестала делать пометки. Короткое признание, произнесенное почти небрежно, оказалось первым моментом, когда за непрерывными шутками Манса проступило что-то более серьезное. Андрей и сам почувствовал это во время гонки: пилот смеялся не потому, что не понимал опасности, а потому, что иначе позволил бы ей управлять собой. За весельем скрывался человек, который слишком долго жил в неподвижном корабле и соглашался на безумную скорость хотя бы ради ощущения, что расстояние до дома еще можно сокращать.

— Тогда вы понимаете, во что вступаете, — сказала Крылова уже спокойнее. — У нас нет маршрута, нет корабля и пока только половина состава. Вероятность добраться до Земли никто не берется даже оценивать, а любое серьезное решение придется согласовывать с людьми, которые отдадут нам последние ресурсы и будут иметь полное право спросить, зачем мы их потратили. Я пришла сюда не за приключениями. Мне нужна карта, на которой появится направление домой, даже если для первой линии придется обойти половину известного пространства.

— Карты не любят пустых мест? — спросил Манс.

— Я не люблю, когда пустые места выдают за конец дороги, — ответила Анастасия после недолгой паузы. — Если пути нет, это означает только то, что его еще никто не нанес.

Арес одобрительно кивнул, а Андрей внезапно понял, почему Анастасия и десантник запомнились среди нескольких десятков кандидатов и почему случайно найденный утром Манс так быстро оказался рядом с ними. Каждый из троих по-своему отказывался признавать окончательным то, что другие уже приняли: Крылова не доверяла пустоте на карте, Арес не соглашался считать выживших беззащитными, Манс видел маршрут там, где машина успевала пройти лишь несколько секунд. Рядом с ними собственное решение Вельского переставало казаться одиночным упрямством.

— А вы зачем согласились? — спросила Анастасия у Саркисяна. — В вашем деле работы хватит и на Тарисе. Поселению понадобится охрана, а на «Гелиосе» людей с настоящей подготовкой осталось меньше, чем хотелось бы командованию.

Арес медленно выпрямился, потер затекшую шею и некоторое время смотрел на карту Долины Эссари, занимавшую половину экрана. Усталость сделала его лицо старше, обозначив под глазами темные круги и резче очертив скулы, но голос оставался твердым.

— Потому что охранять поселение — значит защищать людей там, где они оказались. Это нужно, и я буду делать это столько, сколько потребуется. Но кто-то еще должен помочь им перестать быть пленниками этого места. Я пережил атаку, Излом и все, что случилось после. Видел, как люди вытаскивали друг друга из отсеков, которые уже считались потерянными, а потом слушал, как нам объясняют, что Земли для нас больше нет, потому что никто не знает обратной дороги. Мне такой ответ не подходит. Если мы не вернемся сами, пусть вернутся наши дети. Если не они — значит, те, кого они вырастят. Но первый человек все равно должен выйти и начать искать. Я умею защищать тех, кто идет впереди. Вот этим и собираюсь быть полезен.

В кабинете стало тихо. Даже Манс не попытался разрядить паузу шуткой, а Крылова только закрыла список кандидатов и отодвинула экран, словно все необходимое для решения уже услышала. Андрей поймал себя на странном ощущении: еще вчера он боялся, что не сумеет найти людей, готовых идти за ним, а теперь больше всего опасался не оправдать их причин.

— Тогда у нас есть координатор, пилот и человек, который будет следить, чтобы пилот не превратил любой вылет в художественное произведение, — подвел итог Андрей. — Для полноценной группы этого мало, но уже достаточно, чтобы начать готовиться. Я не стану обещать, что знаю, куда нас поведу. Не знаю. Пока у меня нет даже уверенности, что мы сможем купить корабль раньше, чем станция придумает новый способ забрать заработанное. Но я обещаю другое: ни один риск не будет скрыт от вас ради красивой цели, а любое решение, от которого зависят ваши жизни, мы станем обсуждать до вылета, а не после него.

— Хорошее начало, командир, — сказала Анастасия и вернула на главный экран перечень задач. — Теперь желательно перейти от обещаний к расписанию, потому что у нас накопилось двенадцать организационных вопросов, четыре запроса от добровольцев и одно требование Тарновской объяснить происхождение денег на новом счете.

Слово снова резануло слух. Андрей поморщился заметнее, чем в первый раз, и Арес тихо усмехнулся.

— Тебя так каждый раз передергивать будет? — спросил он, опираясь локтями на колени. — Потому что тогда советую привыкать быстрее. Людям нужно как-то обращаться к человеку, который отвечает за их решения, а «младший связист Вельский» уже не соответствует происходящему.

— Я месяц назад сидел на смене у Левина и переживал, что неправильно оформил журнал дальней связи. Теперь вы называете меня командиром, хотя один из вас знает меня несколько часов, второй успел увидеть, как я добровольно полез в вооруженную гонку, а третья большую часть дня безуспешно пыталась заставить меня прийти на собственное совещание. По-моему, у этого слова должны быть какие-то более серьезные основания.

Арес некоторое время разглядывал его, а затем устало провел ладонью по коротким волосам.

— Основание простое: Воронцов назначил тебя отвечать за группу, а мы согласились в нее войти. Командир — это не награда за безупречность и не доказательство того, что ты умнее всех в комнате. Это человек, которому придется принимать последнее решение, когда наши мнения разойдутся, а потом первым отвечать, если оно окажется плохим. Тебе слово не нравится именно поэтому, и это нормально. Хуже было бы, если бы ты с утра заказал табличку крупнее и начал проверять, достаточно ли почтительно мы встаем при твоем появлении.

Манс посмотрел на табличку за дверью и задумчиво заметил, что шрифт действительно можно было сделать заметнее. Крылова бросила в него свернутой салфеткой, однако Арес даже не улыбнулся, продолжая смотреть на Андрея.

— Лучшие командиры получаются не из тех, кто мечтает о власти, — добавил он уже тише. — Люди, слишком сильно желающие командовать, часто хотят не ответственности, а права решать за других. Хороший лидер может не любить власть и все равно взять ее, если понимает, что иначе ответственность достанется кому-то менее подходящему. Так что не торопись привыкать. Просто не убегай каждый раз, когда тебя называют тем, кем ты уже стал.

Андрей хотел возразить, но личный терминал ожил раньше, чем он успел подобрать слова. На экране появилась служебная отметка капитана, а следом раздался голос Воронцова, не оставлявший возможности принять вызов позже.

— Вельский, зайдите ко мне. Сейчас.

Связь прервалась.

Манс негромко присвистнул. Анастасия посмотрела на часы, затем на запись гонки, все еще открытую в одном из боковых окон, и без всякого сочувствия сообщила, что слово «сейчас» в исполнении капитана едва ли допускает медицинские оправдания. Арес поднялся так резко, словно команда относилась и к нему, но уже через мгновение был вынужден ухватиться за край стола. Стул отъехал назад, лицо десантника побледнело, а уверенное движение завершилось коротким ругательством, которое он попытался выдать за оценку качества корабельной мебели.

— Ты никуда не идешь, — сказал Андрей, придерживая его за плечо. — Воронцов вызывает меня к себе, а не на переговоры с корлианцами. Если капитан решит меня расстрелять за самодеятельность, твое присутствие все равно нарушит субординацию, но не изменит результат.

— Я не собирался тебя спасать от капитана, — проворчал Арес, осторожно возвращаясь на стул. — Я сопровождаю командира в незнакомой обстановке, особенно после того, как одна корлианка пообещала ему последствия.

— Мы на «Гелиосе». До сегодняшнего дня я как-то обходился без постоянного сопровождения и все-таки остался жив. Посиди с остальными, съешь что-нибудь и хотя бы полчаса не охраняй никого. Это приказ, раз вы так настойчиво называете меня командиром.

Арес прищурился, проверяя, не издевается ли Вельский, затем кивнул с таким достоинством, будто сознательно позволил подчиненному выиграть спор.

— Уже лучше. Только приказ следовало отдать до того, как я сел.

— В следующий раз учту.

— Иди, — вмешалась Анастасия, пододвигая к десантнику контейнер с едой. — Мы закончим знакомство, проверим список снаряжения и постараемся выяснить, способен ли ваш новый пилот молчать дольше одной минуты. Если капитан захочет знать, почему вы опоздали, не говорите, что совещание затянулось. На фоне гонки это будет выглядеть неправдоподобно.

Манс пообещал, что отсутствие Андрея использует исключительно для укрепления дисциплины. Судя по выражению Крыловой, дисциплине предстояло пережить тяжелое испытание.

Андрей вышел в коридор, и дверь закрылась за спиной, оставив внутри голоса людей, еще утром не знавших друг друга. Через переборку Манс уже пытался выяснить, существует ли официальный порядок присвоения позывных координаторам, Анастасия объясняла, почему подобного порядка не будет, а Арес смеялся неожиданно тихо и тепло. Звук сопровождал Вельского до поворота, постепенно растворяясь в привычном гуле корабля.

Капитанский кабинет находился на два уровня выше, рядом с временным командным центром. За прошедший месяц этот участок «Гелиоса» изменился сильнее других: поврежденные панели заменили, аварийные кабели убрали под обшивку, на стенах снова появились схемы отсеков, однако следы катастрофы все равно проступали в мелочах. Одна из дверей закрывалась с короткой задержкой, светильники возле лестничного пролета отличались оттенком, а там, где удар расколол внутреннюю переборку, по металлу тянулся широкий шов. Корабль выглядел выздоравливающим человеком, который уже научился ходить без посторонней помощи, но еще невольно берег поврежденную сторону.

По дороге Андрей успел придумать несколько вариантов предстоящего разговора. В одном Воронцов объявлял взыскание за участие в незаконной гонке, в другом требовал передать выигрыш в общий фонд, в третьем спокойно спрашивал, каким образом младший связист за один день стал участником подпольного развлечения, магом и причиной дипломатического скандала. Последний вариант казался наиболее вероятным и почему-то пугал сильнее первых двух.

Перед дверью Андрей поправил воротник, вспомнил о засохшей крови на форме и понял, что улучшить внешний вид уже невозможно. Замок распознал его и открылся без запроса.

В кабинете Воронцова находилось больше людей, чем ожидал Вельский. Тарновская сидела у края длинного стола, окруженная расчетами, и быстро перелистывала таблицы грузов. Рахманов стоял у настенной карты Тариса, опираясь на трость и время от времени увеличивая отдельные участки Долины Эссари. Белова, заметив вошедшего Андрея, сразу оценила повязку на виске тем особым взглядом, после которого даже здоровый человек начинал подозревать у себя скрытые повреждения. Левин расположился ближе к двери и единственный позволил себе короткую ободряющую улыбку. Сам Воронцов сидел во главе стола, держа перед собой выключенный терминал, а справа от него неподвижно стоял Саар-Эн.

Присутствие Саа делало происходящее официальнее любого караула. Андрей остановился у свободного кресла, но садиться без приглашения не стал.

— Прибыл по вашему вызову, товарищ капитан.

— Вижу, — произнес Воронцов и медленно осмотрел его от ботинок до повязки. В голосе капитана не было гнева, и от этого Вельскому стало еще неуютнее. — Я, признаться, думал, что за сорок два года службы успел столкнуться со всеми возможными разновидностями самодеятельности. Люди покидали корабль без допуска, устраивали драки, проводили неучтенные испытания, однажды разобрали аварийный катер ради деталей и две недели убеждали меня, что он таким и был. Но младший связист, назначенный руководителем космической разведки, который вместо первого рабочего совещания отправляется на подпольную гонку, выигрывает ее на чужом аппарате и попутно открывает перед половиной станции неизвестную человеческую способность, — это новый случай. Не хотите ничего добавить к докладу, Вельский?

Андрей почувствовал, как под взглядами старших офицеров снова начинает болеть височная рана.

— Могу добавить, что на момент регистрации мы не знали об оружии. И что без гонки нам не хватало больше ста тысяч кредитов на самый простой корабль. Наар-Кел согласился дать машину только при условии участия, а другого способа получить такую сумму за один день у нас не было.

— За один день, — повторила Тарновская, не поднимая головы от расчетов. — Вот эта часть объяснения особенно интересна. Вам кто-то сообщил, что корабль необходимо купить до вечера, или вы решили установить собственный норматив по скорости расходования человеческих жизней?

— Ольга, — негромко остановил ее Воронцов.

— Я понимаю причину, Михаил Арсеньевич. И даже вижу результат: семьдесят шесть тысяч на счете группы, отсутствие расходов на ремонт и предварительная договоренность о повторном доступе к аппарату. Но если бы они погибли, мы обсуждали бы сейчас не удачную финансовую операцию. Мы объясняли бы двум тысячам людей, зачем отправили руководителя новой программы добывать средства способом, который никто не согласовал.

— Мы его не отправляли, — заметил Левин. — В этом и состоит самая неприятная часть.

В его голосе не было насмешки. Андрей ожидал от старшего связиста хотя бы привычной шутки, однако Левин смотрел серьезно и немного устало, словно пытался одновременно понять поступок бывшего подчиненного и решить, в какой момент перестал иметь право вмешаться.

— Я не хотел рисковать людьми «Гелиоса», — сказал Андрей. — Общие ресурсы уже распределены на ремонт и высадку. Мне дали группу, велели искать Землю и сразу объяснили, что отдельного корабля для этого нет. Поэтому я зарабатывал сам. Решение оказалось плохим, но перекладывать его на командование я не собираюсь.

— Решение оказалось рискованным, — поправил Рахманов, не отходя от карты. — Плохим оно стало бы, если бы вы проиграли. История иногда проявляет удивительную снисходительность к глупостям, которые закончились удачно.

Белова повернулась к нему.

— Сергей Павлович, вы сейчас оправдываете участие человека с неустановленной нейрофизиологической аномалией в гонке, способной убить его за несколько секунд?

— Ни в коем случае. Я лишь предлагаю точную терминологию. Оправдывать его я начну после того, как узнаю, каким образом он удержал аппарат телекинезом.

— Не начнете, — отрезала врач и снова посмотрела на Андрея. — А вы после разговора явитесь ко мне. Чужие медики могли остановить кровь, но они понятия не имеют, что именно происходит с вашим мозгом. Судя по записи, вы использовали способность дольше и сильнее, чем в прошлый раз.

— Ему пришлось, — сухо сообщил Саар-Эн. — Корлианцы применили воздействие первыми.

Белова перевела на него взгляд.

— Я знаю, почему он это сделал. Мне нужно понять, чем он за это заплатил.

Саа не ответил, и на несколько секунд в кабинете воцарилась тишина, заполненная едва слышным гудением вентиляции. Воронцов позволил ей продлиться, затем указал Андрею на кресло.

— Садитесь. Дисциплинарного взыскания не будет. По крайней мере, не за сам факт участия в гонке.

Вельский сел, не почувствовав облегчения. Последнее уточнение прозвучало слишком аккуратно.

— Вы уклонялись от новых обязанностей, Андрей, — продолжил капитан уже без официальной жесткости. — Вместо того чтобы собирать людей, составляли расписание и готовили программу, вы почти месяц ремонтировали чужое оборудование и искали способы заработать. Это очевидно всем присутствующим. Но столь же очевидно другое: вы делали то, чем «Гелиос» сейчас помочь вам не способен. Каждый исправный модуль, каждый запас энергии и каждый кредит уже распределены между ремонтом корабля и будущим поселением. Мы назначили вас руководителем направления, важность которого трудно переоценить, а затем предложили самостоятельно найти транспорт, оборудование и средства. Если ради этого вам пришлось сесть в гоночный аппарат, значит, необходимость существовала и мы сами помогли ее создать.

Андрей посмотрел на Левина. Тот едва заметно кивнул, подтверждая, что слова капитана не были попыткой смягчить предстоящее наказание.

— Однако, — произнес Воронцов, и в единственном слове появилось все то, чего Вельский ожидал с момента вызова, — вы продолжаете думать о себе как о младшем связисте. Младший связист может нарушить приказ, получить взыскание и отвечать только за собственный поступок. Руководитель группы не имеет такой роскоши. Любое ваше действие теперь совершается не просто Андреем Вельским. Его совершает человек, которого капитан «Гелиоса» публично назначил одним из представителей будущего человечества. Сегодня вы вошли в закрытый ангар как частное лицо, а вышли оттуда как первый человек, победивший в местной гонке, применивший неизвестную силу и унизивший влиятельную корлианскую семью перед тысячами зрителей. Вам могло казаться, что вы рискуете только собой и Мансуром Юсуповым. Корлианцы увидели иначе.

Воронцов коснулся терминала. Над столом развернулась запись заседания: длинный полукруг чужих фигур, перевод символов и итоговая схема голосования. Два сектора горели цветом принятого решения, третий оставался нейтрально-серым.

— Еще до окончания гонки корлианская делегация передала подготовленное заранее требование пересмотреть условия нашего пребывания на Сиар'Ваале, — сказал капитан. — Сегодняшнюю запись они успели добавить последним приложением, а экстренное заседание провели сразу после финиша. Официальная формулировка занимает шесть страниц. Если коротко, люди Земли названы не принадлежащей ни к одной фракции расой, чье вооруженное присутствие нарушает равновесие станции. В доказательство привели три абордажных конфликта, применение нами оружия во внутренних секторах, гонку и наличие у человека способности, которая до сих пор считалась исключительной особенностью корлианцев. О том, что первые три конфликта начали марканианцы, а в гонке запрещенный прием первыми использовали сами Хаар, в заявлении говорится значительно тише.

— Они требуют, чтобы мы покинули станцию? — спросил Андрей, хотя уже понимал ответ.

— Не требуют. Потребовали, — поправила Тарновская. — И добились решения.

На схеме увеличился сектор голосования. Корлианская отметка соседствовала с марканианской; знак Союза Тихих Вод оставался серым.

— Марканианцы поддержали их, — продолжил Воронцов. — Ничего удивительного. После трех неудачных попыток взять «Гелиос» штурмом им выгоднее удалить нас со станции чужими руками. Союз Тихих Вод воздержался.

Андрей повернулся к Саар-Эну. За месяц он научился замечать незначительные изменения в положении лицевых отростков Саа, различать любопытство, раздражение и иногда едва заметное одобрение, однако сейчас чужое лицо оставалось совершенно неподвижным.

— Почему? — спросил Вельский. — Вы же обещали обеспечить высадку и безопасность поселения. Если нас выгонят раньше ремонта, это поставит под угрозу все.

— Обязательства перед поселением сохраняются, — ответил Саар-Эн. — Мой статус представителя Союза оспорен. Право голоса приостановлено до решения внутреннего совета. Новый представитель не назначен. Участие Союза в голосовании позволило бы корлианцам оспорить итог и потребовать более жестких ограничений. Воздержание сочли меньшим ущербом.

Сухое объяснение не содержало ни оправдания, ни жалобы. Именно поэтому Андрей острее почувствовал скрытую за ним цену. Саар-Эн лишался влияния не из-за ошибки или проваленной сделки, а из-за того, что слишком часто выбирал людей там, где его собственная раса ожидала прежде всего выгоды. Теперь, когда помощь была нужнее всего, Союз Тихих Вод не мог или не хотел использовать его голос.

— Это из-за того, что вы помогали нам? — спросил Андрей.

— В том числе.

— И из-за гонки?

— Гонка ускорила обсуждение.

Саар-Эн произнес это без упрека, но Вельский все равно почувствовал себя хуже, чем после прямого обвинения. Воронцов сложил руки на столе и наклонился вперед.

— Не берите на себя больше, чем действительно сделали. Корлианцы не придумали намерение удалить нас сегодня утром. Они искали повод с момента, когда мы отказались перейти в гостевые сектора и остались вооруженной общиной на собственном корабле. Вы этот повод предоставили, причем достаточно яркий, чтобы запись невозможно было спрятать в отчетах. Это ваша ошибка. Но само решение готовилось без вас.

— Какие условия? — спросил Андрей, заставляя себя смотреть на схему, а не на Саар-Эна.

Тарновская развернула перед ним другой документ. Список требований оказался короче корлианского обоснования и оттого выглядел опаснее.

— Эвакуация должна начаться в следующем утреннем цикле, — сказала она. — Первая группа отправляется на Тарис как подтверждение выполнения решения. Через четырнадцать суток «Гелиос» обязан покинуть доки Сиар'Ваала независимо от степени готовности. К этому времени все гражданские, не занятые на корабле, должны быть либо перевезены в Долину Эссари, либо размещены на поверхности под ответственность людей Земли. Доступ к складам и ремонтным мощностям станции будет поэтапно ограничиваться. Нам оставили две недели, но большую часть того, что нужно сделать, придется завершить раньше.

— Корабль не готов, — произнес Андрей. — Мы восстановили основные системы, но маршевые двигатели все еще работают с ограничениями. Если его заставят выйти из доков…

— Он выйдет, — спокойно ответил Воронцов. — Насколько далеко сможет отойти после этого, зависит от инженеров и от того, сколько оборудования удастся приобрести за оставшееся время. Именно поэтому Тарновская с утра выглядит так, словно собирается лично задушить всю корлианскую делегацию ведомостью расходов.

— Я собираюсь предъявить им расчет, — холодно уточнила Ольга. — Это значительно дольше и неприятнее.

Левин все же усмехнулся, но выражение почти сразу исчезло с его лица.

— Мы ожидали, что рано или поздно нас попросят уйти, — сказал он Андрею. — Слишком много людей, слишком большой корабль и слишком мало желания становиться чьими-то подчиненными. Просто рассчитывали, что у нас будет еще хотя бы неделя. Теперь ее нет.

Рахманов провел пальцами по карте, и над столом вырос участок Долины Эссари: широкая река, темные линии лесов, каменные возвышенности и несколько отмеченных Саа площадок для высадки.

— План первого эшелона был готов заранее, — сообщил он. — Сорок с небольшим человек: строительные специалисты, связисты, геологи, инженеры, медики и несколько человек с военной подготовкой и гражданскими квалификациями. Саа обеспечат транспорт, разведку ближайшей территории и защиту до развертывания наших систем. Мы собирались отправить их через несколько дней после дополнительного сканирования. Теперь сканирование проведем одновременно с высадкой, потому что политика в очередной раз решила, что способна исправлять географию.

— Ваша группа включена в первый эшелон, — сказал Воронцов.

Андрей не сразу понял, что обращаются к нему. Слова дошли до сознания по отдельности, не желая складываться в единую мысль.

— Вся группа? Завтра?

— Все, кого вы успели принять. Крылова будет координировать развертывание и уточнять карту на месте. Саркисян войдет в охранение. Юсупов понадобится для работы с транспортом Саа и последующих атмосферных вылетов. Вы отвечаете за связь между десантной группой, «Гелиосом» и сопровождающими кораблями, а также за своих людей. Формально это не начало поиска Земли, однако ваша будущая экспедиция должна где-то жить, хранить оборудование и готовить вылеты. Долина станет первой базой, если мы сумеем превратить ее в поселение.

— Манс еще проходит испытательный срок.

— С этой минуты он проходит его на Тарисе, — решил Воронцов. — Если после сегодняшнего он не сбежал, дополнительное собеседование вряд ли обнаружит более серьезную проблему.

Левин кашлянул, скрывая улыбку. Андрей перевел взгляд на часы. До начала следующего утреннего цикла оставалось меньше времени, чем требовалось на нормальную подготовку одного вылета, не говоря уже о первой высадке на чужую планету.

— Товарищ капитан, у нас нет снаряжения, распределенных обязанностей и окончательного состава. Мы только что впервые собрались в одном помещении. Арес не спал весь ночной цикл, Манс едва держится после гонки, у меня медицинский осмотр, который Белова, судя по выражению лица, не позволит отменить. Если мы отправимся утром, половину подготовки придется делать на ходу.

— Придется, — согласился Воронцов. — Именно поэтому я не трачу время на внушение по поводу дисциплины. Через пятнадцать минут вы возвращаетесь к группе и начинаете готовиться. Крыловой передадут общий список первого эшелона. Снаряжение получите на складе Тарновской, медицинский допуск — у Беловой. Саркисян обязан поспать не меньше четырех часов, даже если для этого его придется запереть в каюте. Юсупову найдут комплект формы и временный летный допуск. Вы после осмотра свяжетесь с Рахмановым и получите данные по району высадки.

— А если мы не готовы? — спросил Андрей.

Капитан посмотрел на него без раздражения. В серых глазах была усталость человека, которому за последний месяц слишком часто приходилось выбирать не между хорошим и плохим, а между опасным и неизбежным.

— Тогда отправитесь неготовыми и станете готовы в процессе. Мне это нравится не больше, чем вам, Андрей, но Совет фракций не оставил нам выбора, который можно было бы назвать безопасным. На станции нас больше не считают гостями. На Тарисе пока нет города, способного принять две тысячи человек. «Гелиос» не может долго оставаться в доках и еще не может уйти далеко. Мы получили четырнадцать суток, чтобы одновременно решить все три задачи. Поэтому мне нужны люди, которые умеют действовать до того, как условия станут удобными.

Белова отодвинула терминал и, немного смягчившись, добавила:

— Это не означает, что вам разрешено снова доводить себя до потери сознания. После совещания — ко мне. Я проведу сокращенное обследование и дам препараты на несколько часов сна. Если утром показатели окажутся плохими, на поверхность вы не полетите, сколько бы новых должностей вам ни придумали.

— Понял, Елена Сергеевна.

— Я еще не закончила. Способность без контроля вы не применяете, особенно рядом с людьми и техникой. Сегодня вам повезло отделаться кровотечением и истощением. В следующий раз последствия могут оказаться необратимыми, а у нас пока нет даже прибора, способного их предсказать.

— Понял.

— Теперь закончила.

Саар-Эн, все это время сохранявший неподвижность, повернул голову к Андрею.

— Я буду сопровождать первый эшелон.

— В качестве представителя Союза? — спросил Вельский.

— Нет.

Ответ прозвучал ожидаемо сухо, но за ним скрывалось больше, чем Саар-Эн пожелал объяснить. Воронцов посмотрел на Саа, словно этот вопрос уже обсуждался до прихода Андрея.

— Официальное сопровождение выделит Союз Тихих Вод, — сообщил капитан. — Саар-Эн присоединится как консультант. Совет фракций не смог запретить частному лицу лететь на планету, однако я подозреваю, что его внутренний совет еще попытается объяснить ему нежелательность подобного решения.

— Уже объяснил, — сказал Саар-Эн.

— И?

— Объяснение принято к сведению.

Рахманов негромко хмыкнул. Левин посмотрел на Андрея и едва заметно развел руками: в переводе с языка Саа это, вероятно, означало начало серьезного внутреннего конфликта.

Воронцов выключил документы. Карта и схема голосования исчезли, оставив над столом пустой воздух.

— Приказ понятен, Вельский?

— Так точно. Подготовить группу к высадке в начале следующего утреннего цикла, получить снаряжение, распределить обязанности и пройти медицинский допуск.

— И еще одно. Когда вернетесь к своим людям, не пытайтесь представить решение Совета фракций как последствие одной гонки. Им нужна правда: вы дали корлианцам повод, но конфликт существовал раньше и никуда бы не исчез, даже если бы сегодня вы провели образцовое совещание. Командир обязан признавать собственную ошибку, однако не имеет права превращать чувство вины в центр любой катастрофы. От этого никому не становится легче, а времени у нас мало.

Слово прозвучало в третий раз за последний час. Теперь оно не столько резануло слух, сколько легло на плечи дополнительным весом.

— Понял, товарищ капитан.

— Тогда идите. И передайте Юсупову, что, если он решит устроить гонку на поверхности Тариса до окончания строительства посадочной площадки, я лично верну его в транспортную службу.

— Передам.

— Можете добавить, что это не угроза, — произнес Левин, впервые позволив себе прежнюю улыбку. — Это описание наказания.

Андрей вышел из кабинета с ощущением, что прошедшая гонка все-таки продолжается, только трасса теперь стала невидимой, а столкновение грозило не двум людям в серебристой машине, а всему «Гелиосу». Коридор перед ним оставался тем же, но за несколько минут привычные стены потеряли прежнюю надежность. Две недели. Четырнадцать суток на то, чтобы вывести из доков поврежденный колониальный корабль, начать переселение двух тысяч выживших и развернуть первое поселение в долине, где пока существовали лишь метки на чужой карте.

Он задержался возле обзорного окна перехода. За прозрачной броней висела Сиар'Ваал — огромная, многослойная, наполненная светом станция, которая за месяц успела стать одновременно спасением, рынком, угрозой и временным домом. Где-то в ее глубине продолжались торги, перемещались грузовые платформы, заключались сделки и обсуждалась новая человеческая раса, слишком бедная, слишком вооруженная и слишком упрямая, чтобы спокойно занять отведенное ей место. Люди цеплялись за «Гелиос» не потому, что любили тесные каюты и поврежденные отсеки. Корабль оставался последним куском Земли, который они могли защищать, последним пространством, где чужие правила останавливались у внешнего шлюза.

Теперь им предстояло вынести этот дом на поверхность чужой планеты.

Мысль пугала и одновременно возвращала ясность. Андрей уже не мог изменить решение Совета фракций, восстановить влияние Саар-Эна или за одну ночь купить разведывательный корабль. Зато мог сообщить своим людям правду, распределить работу и встретить утро не в попытке спрятаться от новых обязанностей, а рядом с теми, кто добровольно согласился разделить их.

Он все же дошел до медицинского отсека, выдержал недовольство Беловой, позволил подключить датчики и почти двадцать минут отвечал на вопросы о боли, зрительных искажениях и ощущении чужих предметов в момент применения силы. Врач не обнаружила непосредственной угрозы, но предупредила, что организм истощен, выдала несколько препаратов и потребовала поспать хотя бы три часа. Андрей пообещал, прекрасно понимая, что обещание почти наверняка окажется невыполнимым, после чего забрал у дежурного техника новый коммуникатор и вернулся к кабинету.

За дверью было подозрительно тихо.

Андрей вошел и обнаружил Ареса спящим на прежнем стуле, скрестив руки на груди и уронив голову на стену. Пустой контейнер стоял у его ног. Манс сидел за столом рядом с Анастасией и изучал карту Долины Эссари; судя по множеству новых отметок, за время отсутствия командира пилот успел предложить несколько маршрутов атмосферного облета, два места для временной площадки и как минимум одну идею, которую Крылова перечеркнула настолько решительно, что линия прорвала верхний слой изображения. При появлении Андрея оба подняли головы. Арес проснулся мгновенно, словно не спал, а только ждал условного сигнала, однако помятый воротник и отпечаток шва на щеке выдавали его.

— Ну что? — спросил Манс, откладывая указатель. Он попытался улыбнуться, но тревога оказалась сильнее привычного веселья. — Судя по тому, что ты вернулся без конвоя и охраны, капитан решил не считать гонку покушением на человеческую дипломатию. Это уже хорошая новость. Плохая, полагаю, занимает больше времени.

Андрей закрыл дверь и остался стоять возле нее. Он собирался начать с объяснения голосования, рассказать о корлианском требовании, статусе Саар-Эна и двух неделях, оставленных «Гелиосу», однако все это внезапно показалось лишним вступлением.

— Завтра утром мы высаживаемся на Тарис, — сказал он. — Все четверо. Нас включили в первый эшелон.

Несколько секунд никто не отвечал. Анастасия медленно повернулась к карте, словно проверяя, не изменилось ли что-нибудь в изображенной долине после этих слов. Арес окончательно выпрямился, прогоняя остатки сна, а Манс посмотрел сначала на Андрея, потом на собственный гоночный комбинезон.

— У нас даже корабля нет, — произнес пилот наконец. — Я не возражаю против быстрых решений, вы могли заметить, но обычно между знакомством с командой и первой высадкой оставляют хотя бы время на получение формы.

— Форму тебе выдадут сегодня. Доставят нас Саа, — ответил Андрей и пересказал остальное: экстренное заседание, голоса корлианцев и марканианцев, воздержание Союза Тихих Вод, обязательное начало переселения и срок, после которого «Гелиос» должен покинуть доки независимо от состояния. Он не скрывал собственной роли и не пытался сделать гонку единственной причиной, повторив слова Воронцова почти дословно: повод принадлежал ему, решение — тем, кто искал этот повод задолго до сегодняшнего утра.

Пока Андрей говорил, выражение Анастасии становилось все собраннее. Девушка открыла новый список, разделила его на несколько частей и начала заносить задачи еще до того, как рассказ закончился. Манс больше не шутил. Арес слушал, не перебивая, лишь однажды сжал кулак при упоминании марканианцев и их поддержки корлианского требования.

— Значит, нас выгоняют, — подвел итог он, когда Андрей замолчал. — Не завтра целиком, но достаточно быстро, чтобы ремонтники работали без сна, а поселенцы строили город одновременно с разгрузкой.

— Да. Воронцов считает, что они все равно сделали бы это позже. Я только помог им выбрать день.

— Тогда прекрати повторять последнюю часть так, будто лично проголосовал за выселение, — сказал Арес. Усталость никуда не исчезла, но в его голосе появилась та спокойная уверенность, с которой он несколько часов назад объяснял Мансу разницу между смелостью и бессмертием. — Ты полез в гонку за кораблем для группы, а не ради ставок и чужих аплодисментов. Риск был безумным, последствия ты не рассчитал, и за это тебя еще можно долго воспитывать. Но корлианцы отвечают за собственное решение, марканианцы — за свое, а Саа — за то, что не смогли проголосовать. Не отбирай у них ответственность. У тебя теперь своей достаточно.

Андрей посмотрел на него и вспомнил почти такие же слова Воронцова. Вероятно, командиры действительно существовали для того, чтобы повторять неприятную правду разными голосами, пока она не начинала доходить до человека.

— Хорошо. Тогда о нашей ответственности. К началу утреннего цикла мы должны получить снаряжение, изучить район высадки, распределить задачи и пройти медицинский допуск. Настя работает с картой и общим списком первого эшелона. Арес входит в охранение, но следующие четыре часа спит. Это прямой приказ Воронцова и Беловой, поэтому обсуждению не подлежит. Манс получает форму, временный допуск и знакомится с управлением транспортов Саа. Я забираю данные у Рахманова и настраиваю каналы связи.

— А потом тоже спишь, — заметила Анастасия, не отрываясь от списка. — Врач уже прислала ограничение по вашей нагрузке. Не спрашивайте, почему медицинское заключение оказалось у меня раньше, чем вы вошли. Вероятно, Елена Сергеевна лучше меня понимает, как устроена дисциплина на этом корабле.

— У меня три часа.

— У вас два часа сорок минут после получения данных. Я внесла дорогу и время, которое вы потратите на попытку сделать еще что-нибудь по пути.

Манс посмотрел на Андрея с искренним сочувствием.

— Теперь понимаю, почему ты называешь ее координатором. Я всю жизнь думал, что координатор помогает людям успевать больше, а оказывается, он еще заранее знает, где именно человек попытается нарушить расписание.

— Манс, — произнесла Крылова, поворачиваясь к нему вместе с экраном, — у вас до получения формы сорок минут. За это время вы должны передать мне личные данные, историю допусков и список аппаратов, которыми действительно управляли, а не просто однажды трогали органы управления. Если останется время, можете придумать мне позывной, но использовать его начнете только после письменного согласования.

— Это уничтожает саму природу позывного, Настя.

— А обращение без разрешения уничтожает возможность получить форму подходящего размера, Мансур.

Пилот приложил ладонь к груди, признавая поражение, и впервые за весь день произнес ее полное имя с подчеркнутым уважением. Арес тихо рассмеялся, затем попытался подняться, чтобы немедленно приступить к подготовке охранения, но три человеческих взгляда одновременно заставили его остаться на месте.

— Четыре часа, — напомнил Андрей. — После этого получишь список высаживающихся и сам решишь, как распределить тех, у кого есть военная подготовка. До сна тебе разрешается только дойти до каюты.

— Я могу поспать здесь. Так будет быстрее.

— Не можешь, — возразила Анастасия. — Через пять минут этот кабинет превратится в пункт подготовки, сюда начнут приходить люди, и Манс будет разговаривать.

— Последнее прозвучало как отдельная категория угрозы, — заметил пилот.

— Потому что так и есть.

Арес поднял руки, признавая справедливость большинства, и все же задержался у двери. На лице десантника появилась улыбка — усталая, но совершенно искренняя.

— Знаете, я ожидал, что первый вылет группы будет выглядеть иначе. Думал, мы месяцами станем готовиться, спорить о составе, проверять корабль и в конце концов отправимся к какой-нибудь Грани под торжественную речь Воронцова. А получается, утром нас посадят в чужой транспорт и высадят строить лагерь, потому что три расы не смогли спокойно решить, что с нами делать.

— Это не поиск Земли, — тихо сказал Андрей.

— Пока нет, — согласилась Анастасия. Она увеличила карту, и Долина Эссари заполнила весь главный экран. — Но экспедиции не начинают путь из пустоты. Им нужны мастерские, склады, связь, люди, которые будут ждать возвращения, и место, куда можно принести найденные карты. Если мы построим все это на Тарисе, то завтра окажется не задержкой, а первым этапом.

Манс подошел к экрану и провел пальцем над линией реки, не касаясь изображения.

— Кроме того, — сказал он, и прежнее оживление постепенно вернулось в голос, — если Саа действительно дадут мне управление атмосферным транспортом, я не собираюсь жаловаться на отсутствие деятельности. Месяц мы сидели в доках, слушали, как вокруг нас решают судьбу человечества, и ждали, когда кто-нибудь позволит сделать следующий шаг. Пусть выгоняют. По крайней мере, теперь у нас появится направление движения.

— Направление вниз, — уточнил Андрей.

— Любой хороший взлет начинается с поверхности. Считай, что мы заранее выбираем место.

Фраза была сказана с улыбкой, но никто не стал над ней смеяться. За прозрачной перегородкой кабинета проходили люди, в коридоре звенели инструменты, гудела вентиляция и продолжал жить поврежденный корабль. Совсем скоро новость о решении Совета фракций разойдется по всем отсекам, вызовет страх, злость, споры и неизбежный вопрос, успеют ли они подготовить чужую долину к прибытию двух тысяч человек. Пока же о ней знали лишь командование и несколько людей, собравшихся вокруг карты.

Андрей посмотрел на них и впервые увидел не случайных людей, собравшихся рядом за один бессонный цикл. Анастасия уже превращала невозможный срок в перечень выполнимых задач. Манс рассматривал рельеф так, словно мысленно прокладывал над ним первые маршруты. Арес стоял у двери, готовый спорить с собственным телом ради безопасности остальных. Они еще не успели стать друзьями, не знали привычек друг друга и наверняка не раз поссорятся раньше, чем научатся работать без лишних слов, однако начало уважения уже существовало — в серьезности, с которой каждый принял общую новость, и в отсутствии даже намека на желание отказаться.

Месяц люди Земли покупали покой уступками, ожиданием и молчаливым согласием жить на поврежденном корабле, пока другие расы решали, насколько опасным окажется их присутствие. Теперь станция назвала новую цену: уйти раньше, чем они будут готовы. Цена была несправедливой, но в ней имелось одно преимущество — она наконец заставляла двигаться.

Анастасия отправила первый пакет задач, закрыла лишние окна и повернулась к Андрею.

— Командир, нам пора начинать.

Слово все еще не стало привычным. Оно по-прежнему не подходило младшему связисту, который месяц назад ждал указаний Левина и не представлял, как отвечать за чужое будущее. Но сейчас Андрей услышал за ним не власть, которой никогда не хотел, а троих людей, ожидавших от него первого решения.

— Начинаем, — сказал он.

На этот раз слово не резануло слух.

Глава 6. Долина Эссари

Транспорт вошел в атмосферу.

Корпус едва заметно задрожал. За небольшими иллюминаторами вспыхнул огонь, охвативший грузовой челнок со всех сторон, и на несколько мгновений людям показалось, что неизвестная планета встречает их тем же способом, каким встретил Излом: жаром, тревогой и невозможностью повернуть назад. Затем пламя истончилось, распалось на отдельные языки и исчезло, уступив место голубому небу. Облака приближались, расходились вокруг корабля, оставляли на прозрачных панелях капли влаги, и впервые после долгих недель металла, аварийного освещения и космической черноты люди увидели настоящий солнечный свет.

Кто-то заплакал.

Никто не смеялся над ним. В тесном грузовом отсеке находилось больше тридцати человек, закрепленных в креслах между контейнерами с оборудованием, свернутыми жилыми модулями и ящиками, на которых Тарновская собственноручно оставила предупреждения о недопустимости разгрузки без ее представителя. Специалисты с военной подготовкой сидели рядом с инженерами, картографами и медиками; несколько человек прижимали ладони к иллюминаторам, другие смотрели прямо перед собой, боясь, что одно неосторожное движение разрушит происходящее и вернет им привычные стены «Гелиоса». Даже гул двигателей изменился. На орбите он передавался через корпус ровной вибрацией, здесь же к нему добавились сопротивление воздуха, свист за обшивкой и слабые удары, сопровождавшие транспорт при прохождении плотных слоев атмосферы.

Манс сидел через проход от Андрея и с момента отстыковки успел изучить все, до чего мог дотянуться, не покидая кресла. Настоящего пульта управления в грузовом отсеке не было. Челнок являлся лишь одним из четырех транспортов Саа, спускавшихся к Долине Эссари; людей нес только он, тогда как в остальных разместили основную часть оборудования и охранение Саа. Управлялся аппарат существами, находившимися за герметичной перегородкой. Пилота «Гелиоса» это обстоятельство оскорбляло почти физически.

— Мы совершаем первую высадку людей Земли на чужой обитаемый мир, — произнес он, в очередной раз безуспешно пытаясь вызвать на боковой панели схему полета, — а единственный человек в отсеке, который действительно умеет управлять атмосферным транспортом, сидит между биологическим анализатором и ящиком с крепежом. Историки потом обязательно спросят, кто принял такое решение.

— Если посадка пройдет нормально, историки не спросят, — ответила Анастасия Крылова, державшая на коленях планшет с картой района. — А если ненормально, у них появятся вопросы важнее.

— Я не прошу отдать мне корабль. Я хочу хотя бы посмотреть на приборы и убедиться, что они знают, где находится поверхность.

Саар-Эн, занимавший крайнее кресло у внутренней перегородки, повернул голову. Его отростки оставались опущенными, а голос прозвучал с обычным спокойствием:

— Пилоты знают.

— Вы с ними разговаривали?

— Да.

— И они сказали, что знают?

— Нет. Подобный вопрос не требовался.

Манс посмотрел на Андрея, словно надеялся найти у командира поддержку, но Вельский был слишком занят видом за иллюминатором. Под облаками открылся материк. Зеленые равнины чередовались с темными лесами, широкие реки блестели на солнце, а вдали поднимались горы с почти черными вершинами. Растительность выглядела знакомой лишь издалека. Деревья имели необычно широкие кроны и серебристые листья, трава местами отливала синевой, а вдоль рек тянулись полосы ярко-красных растений, напоминавших кровь, пролитую по берегам длинными неровными лентами.

Где-то там находилась Долина Эссари — территория, которую Союз Тихих Вод передал людям так легко, будто речь шла о пустом участке карты, а не о земле, способной однажды стать домом для двух тысяч выживших. Пока Андрей видел только огромный мир, продолжавшийся во все стороны дальше, чем позволял разглядеть иллюминатор. После месяца на станции и долгого полета в железном корпусе «Гелиоса» сама возможность существования такого пространства казалась неправильной. Здесь не было переборок, за которыми начинался следующий отсек, герметичных створок и цифр, указывавших оставшийся запас воздуха. Небо не принадлежало никому и не заканчивалось над головой.

Транспорт накренился. Несколько человек одновременно вцепились в крепления, Манс перестал жаловаться и внимательно прислушался к работе двигателей. За окном выросли лесные массивы, отдельные деревья слились в серебристо-зеленое море, затем челнок прошел над рекой и начал снижаться к широкой равнине, окруженной невысокими холмами. В центре уже горели четыре посадочных обозначения, установленные разведчиками Саа, а вдоль внешнего круга темнели фигуры стражей Союза Тихих Вод.

— Заход хороший, — признал Манс после продолжительного молчания. — Немного осторожный, но для первого раза простительно.

— Пилоты выполняли этот маршрут ранее, — сообщил Саар-Эн.

— Я говорил о нашем первом разе.

— Пилоты не нуждаются в вашем прощении.

— Однажды мы с вами все-таки научимся понимать друг друга.

— Вероятность существует.

Опоры коснулись земли почти без удара. Гул изменился, стал ниже, а затем окончательно стих. Несколько секунд никто не двигался. Люди смотрели друг на друга, прислушивались к потрескиванию остывающей обшивки и словно ожидали дополнительного сигнала, который подтвердил бы, что перелет действительно закончился и пол под ногами больше не отделен от пустоты несколькими слоями металла.

С внешней стороны раздался тяжелый щелчок. Герметичная створка медленно поднялась, трап начал выдвигаться, и внутрь ворвался ветер.

Он пах влажной землей, травой и чем-то сладким, напоминавшим цветущие яблони. После переработанного корабельного воздуха запах оказался настолько сильным, что Андрей на мгновение зажмурился. Ветер коснулся лица, шевельнул волосы и принес откуда-то далекий крик неизвестного животного. Вместе с ним в отсек вошли солнечный свет, шелест растений и та особенная тишина открытого пространства, в которой не было ни мерного гула вентиляции, ни вибрации реакторов.

Ремни освободили людей. Арес поднялся первым, проверил оружие и почти сразу оказался у трапа, однако наружу не вышел. Десантник остановился сбоку, пропуская Рахманова и двоих специалистов с приборами, которым предстояло подтвердить безопасность воздуха и почвы. Старший навигатор спускался медленно, опираясь на трость и раздраженно отвергая протянутые руки. По негласному решению право первого шага отдали самому старшему из прибывших, хотя сам Михаил Сергеевич относился к подобным церемониям с глубоким недоверием.

— Показатели атмосферы в пределах нормы, — сообщил один из исследователей, сверившись с анализатором. — Биологических угроз в непосредственной близости не обнаружено. Можно выходить.

— Хорошо, — произнес Рахманов и поставил ногу на синеватую траву. — Тогда официально объявляю, что почва здесь достаточно твердая и совершенно не уважает поврежденные колени.

Он перенес вес на трость, сделал еще один шаг и отошел в сторону, освобождая трап. Никакой речи не последовало. Не было флага, оркестра или заранее приготовленных слов, которые люди Земли могли бы оставить чужой планете. За первым человеком на поверхность вышел второй, затем третий, и через несколько минут по траве уже расходились инженеры, медики, картографы и бойцы охранения, слишком занятые приборами и контейнерами, чтобы чувствовать себя участниками события, которое когда-нибудь окажется в учебниках.

Андрей спустился одним из последних. Он прошел несколько шагов и остановился, чувствуя под ботинками мягкую почву. Она слегка пружинила, в ней росла тонкая синеватая трава, а между стеблями виднелись крошечные белые цветы. Над головой простиралось яркое высокое небо с двумя бледными лунами, различимыми даже днем. Вельский видел их на записях Саа и с орбиты, однако только сейчас по-настоящему понял, что эти небесные тела будут подниматься над людьми каждый вечер, а привычной Луны здесь не увидит никто.

Он наклонился и коснулся земли ладонью.

Она была теплой.

Андрей не знал, чего ожидал. Возможно, холода, чужой дрожи или хотя бы ощущения неправильности, которое подтвердило бы существование непреодолимой границы между ним и этим миром. Но под пальцами находились влажные травинки, рыхлая почва и едва ощутимое тепло солнца. Земля Тариса ничем не пыталась доказать свою чуждость. Она принимала вес его ладони с тем же безразличным терпением, с каким миллиарды лет принимала дождь, корни и шаги тех, кто жил здесь до людей.

Манс спустился следом, встал рядом и несколько раз глубоко вдохнул.

— Пахнет хорошо, — сказал он, уже без привычной улыбки. — Я успел забыть, что воздух вообще может чем-то пахнуть.

— Анализаторы не обнаружили опасных примесей, — напомнил Андрей.

— Вот сейчас ты звучишь как Саа. Я не про состав. Я про то, что он настоящий. Его не прогнали через фильтры пять тысяч раз до того, как разрешили нам вдохнуть.

С другой стороны трапа Анастасия уже развернула карту, сопоставляя данные орбитального сканирования с рельефом. Ветер постоянно пытался вырвать планшет из рук, волосы падали ей на лицо, а обозначения на экране смещались вслед за уточняющими сигналами. Крылова не плакала и не пыталась коснуться почвы, однако несколько раз останавливалась, поднимала голову и смотрела вдаль дольше, чем требовалось для работы. Затем словно вспоминала о десятках ожидающих задач и снова принималась прокладывать будущие дороги между посадочной площадкой, рекой и первой линией жилых модулей.

Позади продолжалась выгрузка. Люди вскрывали контейнеры, специалисты брали образцы почвы, медики проверяли состояние прибывших, а стражи Саа расширяли охраняемый периметр. Кто-то смеялся, кто-то плакал, несколько человек просто легли на траву и смотрели в небо, наслаждаясь ощущением поверхности под спиной. Один из инженеров снял ботинки, прошел несколько шагов босиком и почти сразу получил приказ Беловой вернуться в обувь. Врач наблюдала за высадкой по каналу связи, и ее голос раздался сразу из трех коммуникаторов, напомнив всем, что отсутствие обнаруженной угрозы не означает разрешения проверять местную флору собственными ногами.

Ветер усилился. Серебряные листья деревьев зашелестели и почти одновременно повернулись к солнцу, словно огромный лес являлся единым существом, следившим за движением света. Над равниной пролетела стая созданий с широкими прозрачными крыльями. Их вытянутые тела на мгновение блеснули синим, тени закрыли людей, и десятки рук одновременно потянулись к оружию. Существа не изменили направления и исчезли за рекой, оставив после себя высокий мелодичный крик.

Мир был красив.

Именно это оказалось труднее всего принять.

Легче было бы ненавидеть его, будь он мертвым, темным или враждебным. Но планета дышала, цвела и жила, не имея отношения к трагедии прибывших. Она не просила становиться их тюрьмой и не обещала заменить дом. Она просто существовала, предлагая воздух тем, кто мог дышать, землю тем, кто мог идти, и будущее тем, кто решался его принять.

На орбите, в капитанском кабинете, Воронцов смотрел трансляцию высадки. Канал несколько раз прерывался, изображение рассыпалось на помехи, однако капитан не отводил глаз от экрана, на котором люди расходились по чужой равнине и начинали разгружать первые модули. Рядом с ним Тарновская отмечала вскрытые контейнеры, Белова следила за медицинскими показателями, а дежурный связист передавал доклады с поверхности. Воронцов ничего не говорил. Только когда Андрей наклонился и коснулся земли, капитан медленно отступил от стола и позволил себе опереться на спинку кресла.

Для людей началась работа.

Первые часы не оставили времени на осознание. Разметку будущего лагеря пришлось менять дважды: под тонким слоем почвы обнаружилась система заполненных водой пустот, способных не выдержать тяжести жилых модулей, а выбранная для генераторов площадка находилась на пути крошечных существ, которые тысячами перемещались от реки к лесу и выделяли вещество, разъедавшее изоляцию кабелей. Крылова перенесла энергетический сектор ближе к холмам, Рахманов потребовал провести дополнительное сканирование, инженеры спорили с геологами, а геологи — с разведчиками Саа, считавшими затопленные пустоты не опасностью, а естественным элементом долины.

Арес почти сразу исчез на внешней границе периметра. Он ходил вместе со стражами Саа, отмечал удобные огневые позиции, проверял подходы со стороны леса и раздражался из-за того, что охрана Союза Тихих Вод не видела необходимости в постоянных наблюдательных постах. Саа отвечали, что крупных хищников в этой части долины не встречали несколько сотен циклов. Десантник соглашался с полученной информацией и все равно ставил посты, потому что несколько сотен циклов спокойствия казались ему особенно веской причиной проверить, не решит ли какой-нибудь хищник вернуться именно сегодня.

Манс, не получивший доступа ни к одному из транспортов, помогал разгружать оборудование и старательно выбирал контейнеры, находившиеся ближе к посадочным площадкам. Он успел познакомиться с обоими пилотами Саа, сообщил каждому, что прекрасно понимает принципы атмосферного полета, и получил два одинаковых ответа: человеческий опыт будет изучен позднее. После третьей попытки Саар-Эн посоветовал ему сосредоточиться на переноске грузов. Манс заявил, что пилот без корабля остается пилотом, но выглядит грузчиком, и отправился закреплять стену медицинского модуля.

Андрею досталась связь. Он развернул временную антенну, настроил канал с «Гелиосом», связал человеческие терминалы с сетью Саа и несколько часов устранял задержку, из-за которой каждая реплика с орбиты повторялась дважды. Рядом работала Анастасия, постоянно требовавшая новые частоты для геологов, строителей, охраны и транспортной службы. К середине дня у лагеря имелось восемь отдельных каналов, три конфликтующих списка приоритетов и ни одного помещения, которое можно было бы назвать штабом.

К вечеру первые жилые модули все-таки поднялись над травой. Они стояли неровной линией у основания холма, соединенные временными переходами и силовыми кабелями, и больше напоминали выгруженные контейнеры, чем начало человеческого города. Генераторы работали с перебоями, один санитарный блок пришлось отключить из-за загрязнения фильтров местной пыльцой, а защитный периметр существовал преимущественно на карте Ареса. И все же внутри уже горел свет, медики раскладывали оборудование, повара спорили о пригодности привезенных продуктов, а у центрального модуля кто-то поставил складное кресло и объявил пространство вокруг административной площадью.

Ночь на чужой планете оказалась слишком светлой.

Первая луна поднялась над горами еще до того, как солнечный край окончательно исчез за дальними вершинами, а вскоре вслед за ней взошла вторая — меньшая, голубоватая, окруженная тонким сияющим кольцом. Их свет смешивался над равниной, серебрил широкие листья деревьев и превращал реку в полосу тусклого металла. Небо было ясным, глубоким, полным незнакомых звезд, и люди «Гелиоса» долго смотрели вверх, тщетно отыскивая хотя бы одно созвездие, которое могли бы назвать по имени.

Звезды всегда казались человечеству воплощением постоянства. Менялись границы государств, рушились империи, рождались и умирали поколения, а Большая Медведица оставалась на своем месте, позволяя морякам находить север и напоминая каждому заблудившемуся человеку, что мир вокруг все еще подчиняется известному порядку. Здесь не существовало ни Большой Медведицы, ни Ориона, ни Полярной звезды. Даже Млечного Пути не было видно. Над планетой тянулась чужая небесная река — широкая полоса бледно-золотого свечения, пересеченная темными провалами, где будто отсутствовали целые участки космоса.

Андрей лежал на траве возле временного лагеря, подложив руки под голову, и смотрел в небо до боли в глазах. Рабочая смена закончилась только формально. За спиной продолжали гудеть генераторы, инженеры проверяли крепления модулей, а по периметру двигались огни человеческих и чужих патрулей. Но впервые за весь день от Вельского ничего не требовали, и он позволил себе несколько минут просто лежать на поверхности планеты, не решая, куда направить следующий кабель и кому отдать свободную частоту.

На краю площадки горели несколько обогревателей, хотя воздух оставался теплым. Люди все равно тянулись к их свету, как некогда их предки тянулись к кострам, защищаясь не столько от холода, сколько от окружающей темноты. Кто-то грел воду, кто-то молча ел из металлической упаковки, несколько человек разговаривали с родственниками на орбите и поворачивали камеры так, чтобы показать им луны.

Левин расположился рядом, используя свернутую куртку вместо подушки. Он прибыл на последнем транспортном рейсе вместе с дополнительным оборудованием связи и с тех пор успел проверить работу Андрея, переделать одно соединение, ничего не объяснив, и объявить установленную антенну удовлетворительной. Теперь старший связист тоже смотрел вверх, но делал это с недовольным выражением человека, которому небесная механика доставила личное неудобство.

— Некрасиво, — наконец заключил он.

Андрей повернул голову.

— Что именно вам не нравится? Планета, две луны или тот факт, что мы до сих пор не нашли ни одного местного буфета?

— Со всем перечисленным можно работать. Планету обустроим, к лунам привыкнем, а буфет Тарновская рано или поздно включит в план, если объяснить ей влияние нормального кофе на производительность. Я про звезды. Их слишком много, и расположены они без всякого порядка.

— А у нас они были расположены по порядку?

— Конечно. В детстве я знал двенадцать созвездий и всегда мог найти три из них. Остальные существовали без необходимости, но по крайней мере не мешали.

Андрей улыбнулся и снова посмотрел в небо. Широкая золотистая полоса тянулась от горизонта к горизонту, а темные провалы внутри нее действительно казались пустыми местами, вырезанными из пространства. Где-то за ними могла находиться Земля — или не находиться вообще.

— Интересно, которое из них наше Солнце, — произнес он.

Левин молчал дольше обычного. Шутливое раздражение ушло с его лица, оставив усталость, которую старший связист обычно скрывал от подчиненных.

— Никакое, Андрей.

— Почему вы так уверены?

— Не уверен. Но если мы действительно оказались внутри отдельной области пространства, здесь может не быть прямого направления на Землю. Может, наше Солнце вообще находится не за какой-то из этих звезд. Может, оно снаружи.

Последнее слово прозвучало так, будто они находились не в другой системе, а на дне закрытого сосуда. Андрей вытянул руку к небу и медленно сжал пальцы, словно пытался удержать между ними крошечную точку света.

— Значит, будем искать выход, — сказал он.

— Будем, — согласился Левин. — Только сначала построим место, из которого можно выйти, не оставив две тысячи человек спать под дождем.

Долина встретила людей дождем уже следующим утром.

Он начался на рассвете, теплый и медленный, и не прекращался несколько часов. Крупные капли падали на синеватую траву, стучали по корпусам посадочных модулей и собирались на серебряных листьях, прежде чем срываться вниз маленькими прозрачными потоками. Большинство людей спряталось под навесами, однако работа не остановилась. Инженеры натянули защитные покрытия над генераторами, геологи продолжили бурение, а Арес заставил патрули надеть герметичные плащи, хотя стражи Саа сообщили об отсутствии вредных веществ в осадках.

Андрей стоял под дождем, запрокинув голову. Вода стекала по лицу, промачивала одежду и казалась удивительно настоящей. На корабле ее выдавали по нормам, воздух перерабатывали, температуру поддерживали машины. Здесь небо без всякого разрешения проливало на землю целое море.

Мимо пробежала Анастасия, прижимая к груди планшет и свернутые схемы. Она потребовала, чтобы Андрей либо помог перенести аппаратуру под навес, либо прекратил изображать человека, впервые увидевшего воду. Вельский проводил ее взглядом, еще несколько секунд постоял под дождем и отправился следом.

На краю строительной площадки уже поднимались следующие жилые модули. В центре долины установили дополнительные генераторы, неподалеку работали разведочные машины, а люди с военной подготовкой прокладывали защитный периметр. Пока это не было городом. Даже поселением его можно было назвать лишь из вежливости: несколько десятков металлических коробок среди огромной чужой равнины, соединенных кабелями и человеческим упрямством.

И все же кто-то уже прикрепил к центральному модулю табличку.

НОВЫЙ ГЕЛИОС

Название выбрали без голосования. Утром его просто обнаружили на стене, вырезанное из части старой корабельной обшивки. Буквы получились неровными, на металле сохранились следы огня и несколько глубоких вмятин, а крепление справа заметно выступало. Тарновская, увидев табличку по видеосвязи, потребовала выяснить, кто распорядился ценным конструкционным материалом без согласования. Воронцов посмотрел на название, приказал укрепить левый край и больше к вопросу не возвращался.

К вечеру люди уже называли площадку Новым Гелиосом так, словно другого имени у нее никогда не существовало.

* * *

За следующие дни поселение перестало умещаться в одном взгляде. До истечения срока, отведенного «Гелиосу» на покидание станции, оставалось все меньше времени, потому транспортные челноки поднимались к орбите и возвращались с новыми людьми, оборудованием, пищевыми запасами и частями модулей без длинных перерывов. Каждый рейс изменял долину. Там, где утром оставалась нетронутая трава, к вечеру возникали фундаменты; временные дорожки превращались в уплотненные полосы; возле реки появились водозаборные установки, а у основания холма вырос ряд энергетических накопителей. Над центральной площадкой развернули человеческую антенну, защитный периметр обзавелся датчиками, и даже табличку на административном модуле выпрямили, хотя вмятины оставили.

Строительство поглотило всех без остатка. Люди просыпались под звуки техники, ели там, где заставала короткая пауза, и засыпали в помещениях, назначение которых могло измениться несколько раз за день. Медицинский блок делил стену со складом электроники, штаб размещался в бывшем грузовом модуле, а кухня некоторое время работала под навесом, потому что предназначенную для нее секцию Тарновская отдала мастерской. Никто не спорил с приоритетами. За первым городом человечества в Изломе пока не стояли ни дороги, ни заводы, ни защищенные склады. Любая сломанная деталь могла остановить работу целого участка, каждый потерянный час увеличивал вероятность того, что следующие прибывшие окажутся без места для сна.

Андрей разрывался между обязанностями связиста и руководителя группы, которая еще не совершила ни одного настоящего разведывательного вылета. Утром он настраивал каналы с орбитой, днем вместе с Крыловой проверял новые участки карты, вечером разбирал заявки добровольцев и пытался понять, какие специалисты понадобятся группе, когда у нее наконец появится корабль. Деньги, заработанные на гонке, лежали на счете и казались одновременно огромной суммой и почти ничем. Их хватало на значительную часть задатка, но не на готовое судно, оборудование, топливо и право пользоваться доками. Чем подробнее Андрей изучал местные цены, тем сильнее подозревал, что свой первый корабль ему придется не купить, а собирать по частям из договоренностей, услуг и долгов.

Манс тоже работал там, где был полезен поселению, но при каждом звуке посадочных двигателей поднимал голову. Саа по-прежнему не допускали людей к управлению транспортами. Их пилоты вежливо принимали помощь при разгрузке, отвечали на технические вопросы и позволяли изучать внешние узлы, однако внутренняя кабина оставалась закрытой. На четвертый день Манс заявил, что начинает понимать чувства человека, которого привели на праздничный стол и разрешили только мыть посуду. Анастасия посоветовала ему использовать свободное время для изучения атмосферных карт, после чего получила к вечеру три возможных маршрута облета долины, два проекта посадочной площадки и расчет, доказывающий, что один из челноков Саа способен выполнять разворот внутри речного каньона. Последний файл она вернула без комментариев.

Сильнее всех изменился Арес. В первый день остальные десантники относились к нему как к одному из бойцов, получившему непонятную должность в будущей группе космической разведки. Через несколько суток к Саркисяну начали обращаться за советом командиры патрулей, инженеры защитного периметра и даже стражи Саа, обнаружившие, что горячий человек замечает угрозы, которые они считали слишком маловероятными. Арес помогал расставлять наблюдательные посты, проводил короткие тренировки для специалистов с военной подготовкой и спорил о расположении укрытий с таким увлечением, будто Долина Эссари уже находилась в осаде.

Повышенное внимание ему нравилось. Андрей видел это по тому, как десантник расправлял плечи, когда к нему подходили с очередным вопросом, как старательно скрывал удовольствие за суровым выражением лица и как все чаще говорил «мы решили», хотя формального права принимать решения за охранение не имел. Впрочем, советы Ареса оказывались разумными, люди ему доверяли, а новый статус не сделал его ни грубее, ни самоувереннее. Он просто впервые почувствовал, что пережитое и приобретенные навыки нужны не только для очередного боя.

Саар-Эн появился у Андрея в конце шестого дня.

Вельский находился возле недостроенного узла связи и по локоть испачкался в темной местной глине, пытаясь вместе с двумя техниками закрепить опору антенны. Дождь размыл верхний слой почвы, одна из растяжек просела, и вся конструкция медленно наклонялась к энергетическому модулю. Саар-Эн некоторое время наблюдал за работой, после чего без предупреждения взялся за металлическую стойку и вернул ее в вертикальное положение. Оба техника одновременно замолчали, снова столкнувшись с силой, совершенно не соответствовавшей тонким рукам Саа.

— Благодарю, — сказал Андрей, затягивая крепление. — Если пришли предложить еще один способ заработать, предупреждаю заранее: в гонках я больше не участвую.

— Это снизит доход, — ответил Саар-Эн.

— Зато повысит продолжительность жизни. Белова считает обмен выгодным.

— Ее оценка предсказуема.

Саа дождался, пока опору закрепят, и отступил на край площадки. В его неподвижности было что-то непривычное. За последние дни Андрей научился замечать моменты, когда Саар-Эн приходил не ради разговора, а потому, что решение уже принято и человеку оставалось только узнать о нем.

— Я отправляюсь в Зи'Рану, — произнес он.

Переводчик задержался на названии и добавил пояснение, которое успел получить из базы Союза Тихих Вод.

Пристань.

Так звучало бы имя столицы Саа на человеческом языке. Город находился далеко за пределами Долины Эссари, у системы внутренних морей, соединенных сетью рек и искусственных каналов. По записям он являлся старейшим из непрерывно населенных городов Тариса, главным торговым узлом Союза Тихих Вод и местом, где решения измерялись не только влиянием, но и прибылью.

— Когда? — спросил Андрей.

— Завтра после рассвета.

— Это меньше чем через сутки. Почему вы говорите об этом так, будто мне тоже нужно собираться?

— Потому что вам следует отправиться со мной.

Андрей вытер руки о рабочую ткань, однако глина только размазалась по пальцам. За спиной техники продолжали укреплять антенну, по дороге прошла платформа с частями жилого модуля, а у дальнего периметра кто-то проверял звуковую систему тревоги. Новый Гелиос гудел, стучал и требовал внимания сразу во всех направлениях. Предложение покинуть поселение сейчас выглядело столь же разумным, как просьба оставить поврежденный корабль во время ремонта.

— Здесь работы на несколько недель, Саар-Эн. У нас не закончена связь, не хватает оборудования, Анастасия каждое утро приносит новый список, а моя группа пока существует преимущественно на бумаге. Зачем мне лететь в столицу Саа именно сейчас?

— Для этого имеются три причины, — сообщил Саар-Эн. — Первая: ресурсы, переданные людям в качестве виры, а также первичная помощь Союза Тихих Вод находятся на складах Зи'Раны. Право собственности подтверждено. Доставка не включена.

— Вы выделили нам оборудование, но оставили его в другом городе?

— Да.

— И насколько далеко этот город?

— Достаточно, чтобы перенос вручную был неэффективен.

Андрей несколько секунд смотрел на него, пытаясь определить, существует ли в ответе скрытая насмешка. Саар-Эн оставался совершенно серьезен.

— Значит, нужно найти перевозчиков.

— Да. Большая часть грузовых аппаратов принадлежит торговым семьям. Они потребуют оплаты либо долю в будущих соглашениях с людьми.

— Это была первая причина. Какая вторая?

— Строительство вашего корабля.

Все звуки площадки на мгновение отступили. Андрей невольно посмотрел на личный терминал, словно сумма на счете могла измениться от одного упоминания.

— Денег все еще недостаточно.

— Для покупки готового судна — недостаточно. Для задатка — возможно. Несколько влиятельных торговых семей контролируют доли в верфях Сиар'Ваала, производство гравитационных систем и распределение заказов. Они могут согласиться принять имеющиеся средства, если сочтут будущие услуги вашей группы прибыльными.

— А могут забрать задаток и объяснить, что мы неправильно поняли условия.

— Могут.

— Умеете вы внушить уверенность перед переговорами.

— Ложная уверенность снижает качество договора.

Андрей оглянулся на поселение. Собственный корабль оставался не прихотью и не наградой за победу. Без него группа космической разведки была названием на двери и несколькими людьми, способными искать путь домой только по чужим картам. Если в Пристани действительно существовал шанс договориться с теми, кто строил корабли, отказываться из-за нескольких незакрепленных антенн было бы так же безответственно, как бросать город ради каждой сомнительной возможности.

— Третья причина относится к вам, — сказал он.

Саар-Эн посмотрел на людей, переносивших секцию стены. Один из гибких отростков на его затылке медленно опустился.

— Совет Саа требует моего присутствия.

— Из-за помощи людям?

— Из-за решений, принятых вопреки интересам нескольких семей Союза Тихих Вод. Помощь людям входит в перечень.

— В каком качестве вас вызывают?

— В качестве лица, обязанного принять определенную ему судьбу.

Переводчик произнес последнюю фразу ровно, но Андрей почувствовал, как внутри поднимается холод. За сухими словами могло скрываться что угодно: лишение статуса, собственности, права покидать столицу или наказание, о котором Саа не считали необходимым рассказывать людям.

— И вы собирались лететь один?

— Первоначально.

— А теперь решили взять меня, потому что я смогу убедить ваш Совет смягчить решение?

— Нет. Ваше присутствие не улучшит мое положение. Возможно, ухудшит.

— Тогда почему?

— Людям нужны ресурсы и корабль. Мне необходимо прибыть в Зи'Рану. Объединение целей сокращает расходы времени.

Ответ был настолько похож на Саар-Эна, что Андрей почти успокоился. Саа мог говорить о собственной судьбе тем же тоном, каким обсуждал маршрут транспорта, но за месяц знакомства Вельский усвоил главное: если тот не считал опасность основанием отказываться от помощи, значит, опасность не исчезала. Она просто занимала место среди прочих условий.

Поселение жило обычной работой. Датчики не сообщали о движении возле периметра, стражи Саа сохраняли присутствие, а ближайшие представители других фракций находились далеко за пределами долины. После давления станции и поспешной высадки это были первые дни, когда никто не пытался взять «Гелиос» штурмом, проникнуть в человеческие отсеки или убить людей ради демонстрации силы. Здесь оставались Анастасия, Левин, Рахманов, военные специалисты и несколько десятков охранников Союза Тихих Вод. Андрей мог отсутствовать один или два дня, не превращая поездку в бегство от обязанностей.

— Хорошо, — решил он. — Я полечу. Но возьмем Манса. Он должен знакомиться с техникой Саа, если собирается стать пилотом разведывательной группы.

— Транспорт допускает человеческое управление после настройки интерфейса.

— Вы сейчас совершили ошибку.

— Какую?

— Произнесли это там, где он может услышать.

— Уже услышал! — раздался голос за спиной.

Манс появился из-за энергетического модуля, держа на плече бухту кабеля. Судя по выражению лица, последние слова он действительно услышал, а все остальное собирался выяснить немедленно.

— Я правильно понял, что существует транспорт Саа, который можно доверить человеку, и до сегодняшнего дня эту информацию от меня скрывали? — спросил он, опуская кабель на землю. — Потому что это серьезно меняет мое отношение к нашему союзу.

— Мы летим в Зи'Рану, — сообщил Андрей. — Если Саар-Эн разрешит, управлять будешь ты. Но полет не учебный: нам нужно найти перевозчиков, встретиться с торговыми семьями и попытаться договориться о строительстве корабля.

Манс слушал, однако с каждым новым условием улыбался только шире.

— То есть мне предлагают впервые сесть за управление настоящего гравитационного судна, долететь до столицы Саа и вернуться с заказом на наш собственный корабль. Андрей, если ты сейчас добавишь, что по дороге разрешат выполнить хотя бы один нормальный маневр, я готов считать тебя лучшим командиром на «Гелиосе».

— Я единственный командир группы космической разведки на «Гелиосе».

— Поэтому сравнение пока полностью в твою пользу.

Саар-Эн посмотрел на пилота.

— Управление будет передано после проверки навыков.

— Проверяйте сейчас.

— Транспорт находится на другой площадке.

— Тогда идемте туда.

— Вылет завтра.

Манс на мгновение замер, словно столкнулся с препятствием, которое невозможно было облететь.

— Хорошо. Значит, до завтра я изучу все, что у нас есть по системам Саа, подготовлю маршрут и посплю. Последнее обещать сложнее, но я постараюсь.

Он подхватил кабель и почти бегом направился к штабу. Андрей проводил его взглядом.

— Если он сломает ваш транспорт, я заранее прошу не считать это объявлением войны.

— Решение будет зависеть от стоимости повреждений, — ответил Саар-Эн.

* * *

Арес узнал о поездке через семь минут.

Андрей находился в выделенном ему жилом модуле и пытался собрать вещи, одновременно отвечая на сообщения Крыловой, когда дверь распахнулась без предупреждения. Саркисян вошел, осмотрел лежавшую на койке сумку, оружие, запасной коммуникатор и комплект одежды, после чего молча снял сумку, вытряхнул содержимое обратно и начал собирать заново.

— Ты мог хотя бы спросить, — заметил Андрей.

— Мог, — согласился Арес, проверяя заряд оружия. — Тогда ты бы сказал, что уже все собрал, а мне пришлось бы объяснять, почему две упаковки пищи, терминал и запасные носки не считаются подготовкой к выезду в город расы, чей Совет собирается судить твоего проводника.

— Саар-Эн не сказал, что его будут судить.

— Он сказал, что должен явиться и принять судьбу. Нормальные люди так не приглашают на дружеский ужин. Я лечу с вами.

Десантник добавил в сумку медицинский комплект, второй энергетический блок и небольшую сигнальную метку, затем вытащил одну упаковку одежды, освобождая место. Андрей вернул одежду. Арес снова ее убрал.

— Поездка займет два дня, — сказал Вельский. — Мне понадобится сменный комплект.

— Если все пройдет спокойно, обойдешься одним. Если не спокойно, одежда будет последним, о чем ты вспомнишь.

— Арес, это мои вещи.

— Именно поэтому ты не способен оценивать их объективно.

Он затянул боковой ремень, поднял сумку, проверил вес и снова поставил на койку. Затем прошелся по модулю, заглянул под стол, осмотрел крепления на куртке Андрея и потребовал показать резервный канал связи. Со стороны казалось, что десантник не собирает командира в дорогу, а готовит оборудование к выброске во вражеский тыл.

— В Пристани действует охрана Союза Тихих Вод, — напомнил Андрей. — Мы летим не в Пепельные Пустоши и не к корлианцам. Саар-Эн считает маршрут безопасным.

— Саар-Эн считает угрозу приемлемой, если она не мешает основной цели. Это не то же самое. Я лечу.

В коммуникаторе Ареса раздался сигнал. Десантник раздраженно принял вызов, и над его ладонью появилось лицо молодого бойца с внешнего периметра.

— Товарищ Саркисян, у нас спор по третьему западному посту. Саа требуют убрать наблюдателя с возвышенности, потому что он перекрывает сектор их датчикам. Лейтенант сказал уточнить у вас, можно ли перенести человека ближе к реке.

Арес посмотрел на Андрея, затем на изображение.

— Не ближе к реке. В двадцати метрах к югу есть каменная площадка, ставьте пост туда и поднимите датчик Саа на две секции. Я подойду через десять минут.

— Понял. И еще инженеры спрашивают, оставлять ли ручное дежурство возле северного накопителя после установки автоматики.

— Оставлять до второй проверки. Скажите им, что автоматика не устает, зато ломается без предупреждения.

Связь прекратилась. Арес некоторое время держал коммуникатор в руке, а потом положил его рядом с сумкой Андрея.

— Они могут спросить лейтенанта, — произнес он, но уверенности в голосе стало меньше.

— Могут. Однако спрашивают тебя.

— Потому что я занимался этим сектором.

— И потому что доверяют твоему мнению. Ты сам говорил, что защищать людей здесь не менее важно, чем искать дорогу домой. Сейчас у тебя есть возможность сделать именно это.

Арес недовольно прошелся по модулю. Новый статус явно кружил ему голову, но дело было не только в удовольствии от чужого внимания. За шесть дней он успел запомнить расположение постов, слабые участки периметра, людей и даже особенности стражей Саа. Если десантник улетит, охрана не перестанет существовать, однако потеряет человека, который связывал между собой человеческие привычки и чужие системы безопасности.

— Мне не нравится отпускать тебя без сопровождения, — признался он наконец. — Особенно туда, где Саар-Эна могут лишить статуса, а тебя — использовать как доказательство его вины.

— Со мной будет Манс.

— Я сказал «сопровождение», а не «дополнительная причина для происшествия».

— И Саар-Эн. В городе его народа.

— Это звучало бы убедительнее, если бы его народ сейчас не вызывал его принимать судьбу.

Андрей сел на край койки и закрыл сумку.

— Я не приказываю тебе оставаться, Арес. Если считаешь поездку опаснее положения в долине, полетишь с нами. Но здесь тебя уже ждут люди, которым нужен твой опыт, а в Пристани нам предстоят переговоры, не штурм. Решение твое.

Саркисян помолчал. Снаружи снова раздался сигнал, на этот раз общий канал охранения сообщал о смене постов. Арес подошел к двери, остановился и вернулся, чтобы еще раз проверить застежку сумки.

— Возьми хотя бы второй медицинский комплект. Первый после вашей гонки почти закончился.

— Ты уже положил второй.

— Тогда не вытаскивай. И держи коммуникатор включенным. Если Саар-Эн скажет, что все под контролем, уточни, чьим именно.

— Это означает, что ты остаешься?

— Это означает, что я временно доверяю вам добраться до города без человека, способного принимать разумные решения. Здесь сейчас действительно больше работы. К тому же, если я исчезну сразу после того, как люди начали спрашивать моего совета, они решат, что я только делал важный вид.

Арес попытался произнести последнюю фразу шутливо, но Андрей услышал в ней честное признание. Десантнику нравилось быть нужным. Возможно, это было тщеславием, однако не тем, которое заставляло человека требовать власть. Арес получал удовольствие от ответственности и теперь впервые сам выбирал ее вместо приключения.

— Хорошо, — сказал Андрей. — Остаешься отвечать за безопасность группы в Новом Гелиосе. Помогаешь Крыловой и не превращаешь поселение в казарму.

— Второй пункт сложнее первого.

— Поэтому это приказ.

Арес кивнул, уже у двери обернулся и указал на сумку.

— Одежду я все-таки убрал. Возьми легкий комплект из шкафа, он займет меньше места.

После его ухода Андрей открыл сумку. Под медицинским набором обнаружились дополнительный нож, аварийный маяк, два силовых элемента и свернутая записка с частотами охранения. Запасной комплект одежды лежал на самом дне. Арес все-таки оставил его, только сложил плотнее.

* * *

Гравитационный корабль Саа ждал на отдельной площадке за восточным периметром. Он оказался меньше транспортов, доставлявших людей с орбиты, но значительно крупнее гоночной машины Наар-Кела. Гладкий корпус напоминал вытянутую каплю темно-зеленого металла, сплюснутую по бокам и лишенную привычных крыльев, сопел или выступающих двигательных блоков. Вдоль нижней части проходили три серебристые линии гравитационных излучателей, а прозрачная кабина занимала почти треть носовой секции.

Манс пришел раньше всех.

Он уже успел обойти аппарат несколько раз, изучить открытый технический контур и познакомиться с Саа, доставившим корабль. Тот стоял в стороне и наблюдал за человеком с выражением, которое у его расы могло означать как терпение, так и глубокое сожаление о принятом решении.

— Я ничего не трогал, — сообщил Манс при появлении Андрея. — Только осмотрел внешние излучатели, проверил геометрию корпуса и попросил открыть кабину. Последнее не считается, потому что мне отказали.

Анастасия, пришедшая проводить их, передала Андрею маршрут, перечень предназначенных людям грузов и список условий, которые нельзя было принимать без согласования с Тарновской. Перечень занимал пять экранов. На шестом находилось отдельное предупреждение не обещать торговым семьям долю в будущей добыче, исключительные права на человеческие технологии или доступ к военным системам «Гелиоса».

— Если договор покажется слишком выгодным, ничего не подписывайте, — сказала Крылова, проверяя, загрузились ли файлы в терминал. — Если непонятным — тем более. Саар-Эн может считать условия очевидными для Саа, но у нас пока другое представление об очевидности.

— Я буду осторожен.

— После истории с гонкой эта фраза потеряла часть убедительности. Поэтому я продублировала все ограничения Мансу.

Пилот поднял собственный терминал.

— Подтверждаю. Мне запрещено продавать корабль, группу, права на Землю и самого командира без его письменного согласия.

— Последнего пункта не было, — заметил Андрей.

— Значит, остается возможность для переговоров.

Анастасия посмотрела на Саар-Эна.

— Верните обоих.

— Это является целью, — ответил Саа.

— Желательно в том же состоянии.

— Состояние изменится вследствие расхода энергии и времени.

Крылова закрыла глаза, коротко вдохнула и решила не уточнять формулировку. За ее спиной стоял Арес. Десантник все же пришел к площадке, хотя заявил, что не собирается провожать их, а лишь проверяет восточный сектор. Он еще раз осмотрел оружие Андрея, заставил Манса подтвердить знание аварийных процедур и отошел только после того, как кабина открылась.

Внутри находились четыре кресла, расположенные в два ряда: передняя пара располагалась у прозрачной панели и органов управления, задняя была немного приподнята, обеспечивая обзор поверх пилотов. Человеческих ремней безопасности не было. Вместо них по краям кресел тянулись гибкие светлые полосы, которые должны были создавать удерживающее поле при опасном ускорении. Перед левым местом развернулся полупрозрачный пульт, состоявший из нескольких подвижных колец и карты гравитационных потоков. Одно кресло во втором ряду осталось свободным. Арес действительно мог полететь с ними, и пустое место напоминало, что остаться в долине он решил сам.

Манс остановился у входа.

Несколько секунд он ничего не говорил. Веселье исчезло с лица, уступив почти детскому восхищению человека, впервые получившего именно то, о чем просил весь прошедший месяц.

— Можно? — спросил он у Саар-Эна.

— После настройки интерфейса.

— Я готов.

— Вы не знаете последовательность.

— Тогда объясняйте. Я буду готов в процессе.

Саар-Эн занял правое кресло второго ряда, Андрей устроился впереди справа, а Манс опустился к пульту. Настройка потребовала больше времени, чем ожидал пилот. Система измерила длину рук, скорость реакции, направление взгляда и особенности движений пальцев, после чего несколько раз перестроила элементы управления. Переводчик добавил человеческие обозначения к чужим символам. Центральное кольцо отвечало за направление гравитационного вектора, внешнее — за мощность, а отдельные сенсоры управляли ориентацией корпуса и защитным полем.

— Здесь нет тяги в привычном смысле, — произнес Манс, проводя пальцами над кольцом. — Корабль не толкает себя вперед. Он создает направление падения и постоянно переносит точку, к которой падает.

— Да, — подтвердил Саар-Эн.

— Значит, он может разгоняться в любую сторону без разворота корпуса.

— Да.

— И менять вертикаль прямо в полете.

— Да.

— Почему вы до сих пор не захватили все небо Тариса?

— Подобная цель отсутствует.

Манс посмотрел на Андрея.

— Иногда мне кажется, что их раса получила лучшие игрушки и совершенно не понимает, как ими наслаждаться.

Андрей активировал удерживающее поле кресла. Светлые полосы поднялись и сомкнулись вокруг груди и бедер мягким сопротивлением.

— Сначала подними нас над площадкой. Наслаждаться начнешь после того, как Саар-Эн подтвердит, что ты не перепутал направление падения с настоящей поверхностью.

Снаружи Крылова отошла за сигнальную линию. Арес остался ближе, скрестив руки на груди и всем видом показывая, что не беспокоится. Манс положил ладони на элементы управления, медленно свел два кольца и направил гравитационный вектор вверх.

Корабль поднялся без звука.

Не было толчка, рева двигателей или дрожи корпуса. Земля просто начала удаляться. Трава опустилась ниже кабины, затем под кораблем открылась вся площадка, люди стали меньше, а модули Нового Гелиоса сложились в неровный металлический рисунок посреди равнины. Манс удерживал аппарат неподвижно, хотя пальцы заметно дрожали от желания сделать больше.

— Высота пятьдесят единиц, — сообщил Саар-Эн. — Отклонение минимально.

— Я же говорил, что умею летать.

— Вы говорили часто. Подтверждение получено впервые.

Манс улыбнулся и осторожно перевел кольцо вперед. Точка падения переместилась за пределы площадки, корабль начал набирать скорость. Внизу Арес поднял руку, Крылова стояла рядом, прикрывая глаза от ветра, а вокруг них рос первый человеческий город этого мира — маленький, незаконченный и уже достаточно настоящий, чтобы от него было трудно улетать.

Аппарат прошел над рекой и взял курс на Пристань.

Первые десять минут Манс вел корабль с образцовой осторожностью. Он не поднимался выше заданного коридора, заранее сообщал о каждом изменении курса и несколько раз просил Саар-Эна подтвердить показания чужих приборов. Андрей начал подозревать, что пилота подменили во время настройки интерфейса. Даже Саа перестал следить за его руками и переключил внимание на канал связи.

Затем маршрут вышел за пределы долины.

Равнина оборвалась у невысокого горного хребта, за которым лежала широкая лесистая низменность. Гравитационная карта показала свободное пространство на сотни единиц во всех направлениях, ближайшие транспортные потоки проходили значительно выше, а под кораблем не было ни поселений, ни охраняемых территорий. Манс несколько секунд изучал данные, после чего слегка повернул внутреннее кольцо.

Горизонт опрокинулся.

Корабль не накренился в человеческом понимании. Он изменил собственную вертикаль, одновременно направив гравитационный вектор вниз и в сторону, поэтому лес внезапно оказался над головой, небо ушло под правый борт, а аппарат описал широкую спираль вокруг невидимого центра. Удерживающее поле прижало Андрея к креслу, внутренние компенсаторы сохранили большую часть привычного веса, однако организм все равно попытался решить, в каком направлении ему следует падать.

— Манс!

— Проверяю боковую устойчивость! — отозвался пилот, не скрывая восторга. — Она великолепна. Корабль вообще не понимает, что такое неправильное положение!

— Я понимаю!

— Это пройдет!

Саар-Эн наблюдал за картой.

— Маневр не требовался.

— Теперь требовался. Нам необходимо знать возможности аппарата до возникновения опасности.

— Опасность была создана вами.

— Значит, проверка получилась реалистичной.

Манс вернул горизонт на место, позволил Андрею сделать несколько вдохов и почти сразу направил корабль вниз. Лес приблизился с пугающей скоростью. Серебристые кроны разошлись в стороны, открывая узкую реку, и аппарат понесся над водой так низко, что его тень скользила по течению прямо под кабиной. Создания, гревшиеся на прибрежных камнях, бросились в воду, стая крылатых животных поднялась из зарослей и рассыпалась перед носом корабля.

— Высота ниже рекомендованной, — сообщил Саар-Эн.

— Зато маршрут короче.

— На одну целую четыре сотых доли.

— Вот видите. Мы уже экономим время.

Андрей собирался потребовать подняться, но заметил, насколько точно Манс удерживает судно. После первых безумных движений в его действиях не осталось суеты. Пилот чувствовал чужую машину, угадывал задержку гравитационных излучателей, заранее компенсировал изменение ветра и постепенно превращал незнакомый интерфейс в продолжение собственных рук. Он не боролся с аппаратом и не пытался заставить его лететь по-человечески. Наоборот, Манс принимал логику Саа и использовал возможности, для которых у человеческих пилотов еще не существовало привычных движений.

Река повернула между двумя каменными уступами. Проход был достаточно широким, однако Манс поднял нос, изменил вертикаль и провел корабль по дуге вдоль одной стены, так что несколько секунд они летели почти боком. Солнечный свет вспыхнул на прозрачной кабине, камень пронесся в нескольких десятках метров, а затем аппарат выскочил над равниной и начал набирать высоту.

— Это тоже было необходимо? — спросил Андрей, когда дыхание вернулось.

— Нет, — честно признался Манс. — Но если однажды за нами будут гнаться, ты будешь рад, что я тренировался заранее.

— Если продолжишь, за нами действительно начнут гнаться. Как минимум местная служба контроля полетов.

— Саар-Эн, мы нарушили какие-нибудь правила?

— Семь.

Манс помолчал.

— Серьезные?

— Два предусматривают штраф.

— Андрей, считай это расходами на обучение.

— Считай это вычетом из твоей будущей доли.

— Тогда полетим спокойнее.

Обещания хватило примерно на четверть часа. Затем Манс обнаружил восходящий поток над нагретыми скалами и позволил ему подбросить корабль выше установленного коридора, после чего развернул вектор и скользнул вниз по невидимому склону гравитационного поля. Он выполнял развороты, от которых человеческий аппарат потерял бы управление, останавливал судно почти на месте и снова бросал вперед, каждый раз оставляя достаточный запас до земли. Андрей несколько раз напоминал, что они направляются на переговоры, а не участвуют в новой гонке. Манс отвечал, что прибытие опытного пилота повысит уважение торговых семей к молодой расе.

Саар-Эн не поддерживал ни одну сторону. Он отмечал нарушения, сообщал отклонения от маршрута и однажды предупредил, что следующий маневр приведет их в зону движения грузовых платформ. Манс немедленно изменил курс. Как бы ни увлекался пилот, он слушал сухие указания Саа и не спорил там, где предупреждение относилось к реальной угрозе.

Постепенно Долина Эссари осталась далеко позади. Под кораблем проходили леса, широкие водные пространства и цепи невысоких гор. Несколько раз Андрей видел вдалеке поселения Саа: светлые структуры у берегов, круглые площадки среди воды и длинные мосты, соединявшие острова. Возле одного из озер двигалась колонна грузовых судов, каждое из которых несло под корпусом контейнеры размером с жилой модуль. Именно такие перевозчики были нужны людям. Их груз мог превратить Новый Гелиос из временного лагеря в город с мастерскими, энергетикой и запасами на месяцы.

До Пристани оставалось меньше трети пути, когда Саар-Эн внезапно поднял голову.

Движение было настолько резким, что Андрей сначала решил: Саа заметил препятствие на карте. Отростки на его затылке прижались к коже, пальцы сомкнулись на краях кресла, а неподвижное лицо впервые за весь полет изменилось. В темных глазах появилось выражение, которое переводчик не мог объяснить, но человеческий разум распознал без слов.

Угроза.

Холодное внимание коснулось сознания Андрея. Не вторжение и не попытка передать мысль — только всплеск чужой тревоги, слишком сильной, чтобы Саар-Эн успел удержать ее внутри.

— Что случилось? — спросил Вельский.

— Опасность, — произнес Саа.

В ту же секунду корабль умер.

Свет погас. Гравитационная карта исчезла, кольца управления провалились в пульт, а ровный низкий гул излучателей оборвался так внезапно, что наступившая тишина ударила сильнее любого взрыва. На мгновение аппарат продолжил двигаться по инерции. Затем собственная масса вернулась разом.

Корабль начал падать.

Манс вцепился в пульт, хотя органов управления перед ним больше не существовало. Лес впереди поднимался стеной. Еще несколько секунд судно сохраняло горизонтальную скорость, но нос уже опускался, а высота на аварийном индикаторе сокращалась быстрее, чем Андрей успевал различать цифры.

— Основной контур отключен! — крикнул Манс, ударяя ладонью по резервной панели. — Питание отсутствует, связь отсутствует, гравитационные излучатели не отвечают!

— Причина? — спросил Андрей.

— Если бы знал, уже исправлял бы!

Пилот сорвал защитную крышку и замкнул два механических контакта. В глубине корпуса что-то тяжело щелкнуло. На панели вспыхнула одна красная линия, затем вторая. Аварийная система питалась от отдельного накопителя, рассчитанного не на полет, а на сохранение атмосферы и защиту экипажа.

Манс направил всю доступную энергию в кормовые стабилизаторы. Корабль содрогнулся. Нос поднялся всего на несколько градусов, но скорость снижения почти не изменилась.

— Высоты не хватит, — сказал он. Веселье исчезло из голоса. Перед Андреем снова находился пилот из последних секунд гонки — сосредоточенный, быстрый и страшно спокойный. — Попробую развернуть корпус боком и погасить скорость сопротивлением воздуха. Когда войдем в кроны, держите головы у кресел.

— Удерживающее поле не работает, — сообщил Саар-Эн.

Манс коротко выругался и потянулся к нижней части пульта. Корабль накренился, потеряв остатки автоматической стабилизации. Земля и небо несколько раз поменялись местами, деревья приблизились, а отдельные серебристые кроны превратились из общего лесного покрова в огромные живые препятствия.

Пилот нашел механический аварийный рычаг.

Из кресел выстрелили ремни.

Они затянулись на груди и бедрах так резко, что Андрей потерял дыхание. Саар-Эн дернулся в заднем кресле, Манс почти не заметил удара и продолжил работать. Он включил защитное поле напрямую от аварийного накопителя. По кабине прошла полупрозрачная волна, воздух загустел, очертания предметов дрогнули.

— Поле продержится несколько секунд! — сообщил Манс. — Больше энергии нет!

— Связь с Новым Гелиосом? — спросил Андрей, пытаясь активировать терминал.

Экран не зажегся.

— Заглушена вместе со всем остальным. Передать ничего не успеем.

Впереди выросло дерево. Его ствол был шире корпуса небольшого челнока, серебристые ветви тянулись навстречу, заполняя всю кабину. Манс направил остаточный импульс в правый стабилизатор. Корабль ушел в сторону, зацепил крону, и первый удар развернул его вокруг оси.

Ветви хлестнули по защитному полю. Несколько из них раскололись, другие отбросили аппарат ниже. Кабина наполнилась треском, грохотом и ослепительными вспышками. Корабль пробил вторую крону, лишился части внешней обшивки и продолжил падение, превращая верхушки деревьев в хаотическую полосу серебристых листьев и обломков.

Манс держал руки на мертвом пульте, словно еще мог заставить машину слушаться.

— Сейчас! — крикнул он.

Андрей успел прижать голову к креслу.

Корабль ударился о землю.

Защитное поле вспыхнуло белым, приняло на себя первую волну перегрузки и погасло. Корпус подбросило, протащило между деревьями и снова швырнуло вниз. Ремни врезались в тело, воздух исчез из легких, перед глазами возникло лицо Лены, державшей Алису на руках, хотя Андрей не успел понять, откуда пришло воспоминание.

Второй удар оказался сильнее первого. Манс обмяк на ремнях, голова Саар-Эна бессильно откинулась к спинке кресла, и Андрей успел увидеть их неподвижные фигуры прежде, чем темнота сомкнулась вокруг него самого.

Никто из троих не остался в сознании.

Глава 7. Изгои нового мира

Сознание возвращалось медленно и неохотно.

Сначала Андрей почувствовал боль. Она жила сразу в нескольких местах, не складываясь в единое ощущение: тупо пульсировала в затылке, тянулась вдоль ребер, горела на груди под ремнями и острыми короткими вспышками отзывалась в левом колене. Затем появился вкус крови, густой и металлический, будто он слишком долго держал во рту старую монету. После него пришел холод. Воздух в кабине еще сохранял тепло, однако по лицу Вельского медленно ползла прохладная струйка, добравшаяся от виска до щеки и остановившаяся у края губ.

Он попытался открыть глаза.

Правый подчинился сразу. Левый не увидел ничего.

Страх оказался сильнее боли. Андрей дернулся, пытаясь поднять руку к лицу, и только тогда понял, что рука не лежит рядом с телом, а свободно свисает куда-то вниз. Ремни удерживали его за грудь, пояс и бедра; все остальное подчинялось гравитации, направление которой не имело никакого отношения к креслу. Ноги висели в пустоте, голова была прижата к подголовнику, а внизу находилась поверхность, которую разум сначала отказался признавать потолком.

Корабль лежал вверх дном.

В кабине царил сумрак. Аварийное питание не работало, и свет проникал только через длинную трещину в прозрачной обшивке, где между обломками ветвей виднелась узкая полоска голубого неба. Пульт управления вырвало из креплений и вдавило в переднюю перегородку, часть внутренней облицовки сорвалась, открыв переплетение кабелей и деформированных силовых ребер, а мелкие предметы, прежде закрепленные в нишах, теперь лежали на потолке вместе с листьями, землей и осколками серебристой коры.

Андрей снова коснулся лица. Пальцы наткнулись не на пустую глазницу, которую уже успело нарисовать воображение, а на липкую корку, стянувшую ресницы. Над бровью обнаружилась рассеченная кожа; кровь залила глаз, стекла по щеке и начала засыхать, пока он находился без сознания.

Облегчение оказалось настолько сильным, что Вельский несколько секунд просто висел, прижимая ладонь к лицу и стараясь не думать о том, насколько быстро человек способен проститься с частью собственного тела, даже не убедившись, что действительно ее потерял.

— Живой, — хрипло произнес он.

Голос прозвучал чужим и слишком громким. Ответа не последовало.

Андрей повернул голову, насколько позволяли ремни. Кресло Манса находилось впереди, ниже по искореженной линии кабины. Пилот висел неподвижно, запрокинув голову, а его руки свободно качались при каждом слабом движении корпуса. В боковом кресле виднелся Саар-Эн. Отростки Саа свисали к потолку длинными серебристыми прядями, металлические кольца на них едва слышно соприкасались, однако сам он тоже не двигался.

Желание немедленно добраться до них столкнулось с простой необходимостью сперва не сломать шею самому. До перевернутого потолка оставалось немного больше метра. Андрей подтянул колени к животу, нащупал носком выступ в обшивке и несколько раз проверил, выдержит ли тот вес. Затем уперся обеими ногами, одной рукой ухватился за край кресла, а второй нашел механическую скобу замка.

Ремни освободились одновременно.

Как бы тщательно Вельский ни готовился, гравитация все равно оказалась быстрее. Ноги соскользнули с выступа, плечо ударилось о край кресла, и он рухнул на потолок, успев выставить локоть и чудом не встретившись лицом с обломком панели. Удар отозвался в голове яркой вспышкой. Мир покачнулся, кабина медленно повернулась вокруг него, затем вернулась на место.

Андрей остался лежать, прислушиваясь к собственному дыханию.

— Отлично, — пробормотал он. — Спасательная операция началась успешно.

Никто не оценил.

Он сел, подтянул край форменной футболки к лицу и, морщась от каждого прикосновения, начал оттирать кровь. Ткань быстро потемнела. Засохшая корка поддавалась плохо, ресницы слиплись, и несколько раз Андрей всерьез опасался, что вместе с ней выдернет их все, однако постепенно в левый глаз проник свет. Сначала он видел только красноватое пятно, потом различил контуры собственных пальцев и, наконец, смог рассмотреть кабину обоими глазами.

Слева раздалось шипение.

Вельский резко обернулся, схватив с потолка первый попавшийся обломок. Звук повторился — тихий, прерывистый, похожий на выход воздуха из поврежденной магистрали, — но источник находился не в стене. Саар-Эн медленно приходил в себя. Его грудь поднималась неровно, темные глаза уже были открыты, а тонкие пластины чешуи на лице поблескивали при каждом судорожном вдохе.

— Саар-Эн? — Андрей отбросил кусок панели и приблизился. — Вы меня слышите?

Холодное прикосновение возникло в сознании не сразу. Обычно мысли Саа появлялись готовыми, точными и лишенными всего, что человеческая речь добавляла к смыслу голосом, интонацией и паузами. Теперь связь дрожала, отдельные образы распадались прежде, чем Андрей успевал их понять, а вместе со словами внутрь проникала боль — глубокая, вязкая и настолько чужая, что тело не могло определить, в каком месте должно от нее защищаться.

— Слышу, — наконец сообщил Саар-Эн.

— Сейчас отстегну. До потолка чуть больше метра. Постарайтесь сгруппироваться.

— Не освобождайте правую руку.

Андрей посмотрел внимательнее и только теперь увидел, почему рука Саа казалась короче левой. Узкий аварийный ремень прижал предплечье к телу и пока не позволял конечности двигаться свободно. Рукав многослойной одежды был разорван от плеча почти до запястья, жесткие пластины защиты раскололись, а серебристая рука под ними изгибалась в двух местах под углами, которых в живом теле быть не должно. Чешуя вокруг повреждений потемнела, между пластинками выступила почти черная кровь.

— У вас перелом.

— Да.

— В двух местах?

— Вероятно, в трех.

Сухой ответ прозвучал настолько привычно, что Андрей на мгновение едва не улыбнулся. Затем Саар-Эн попытался изменить положение тела, поврежденная рука качнулась, и его отростки резко прижались к затылку. Чужая боль снова прошла через мысленную связь, теперь настолько сильная, что Вельский сам стиснул зубы.

— Сначала зафиксируем, — сказал он. — И только потом будем выяснять, сколько именно костей вы решили сломать за один раз.

— Я не принимал подобного решения.

— Рад, что хотя бы это произошло без вашего согласия.

Андрей сорвал с кресла узкую облицовочную планку, проверил края и обмотал ее полосами внутренней обшивки сиденья. Получившаяся шина выглядела хуже всего, что Белова позволила бы принести в госпиталь, однако выбора не оставалось. Вельский добрался до кресла, одной рукой придержал предплечье Саар-Эна, другой затянул ткань поверх поврежденного рукава и только после этого начал освобождать ремни.

Саа оказался тяжелее человека и почти на голову выше. Удержать его при падении Андрей не смог бы, поэтому пришлось медленно стравливать ремень, опуская тело вниз по нескольку сантиметров. Саар-Эн помогал здоровой рукой и ногами, но даже так последние полметра они преодолели вместе, рухнув на потолок среди листьев и обломков. Андрей ударился спиной, Саа замер рядом, прижимая сломанную руку к груди, и некоторое время оба молчали.

— Помощь была полезна, — произнес Саар-Эн.

— У вас это считается благодарностью?

— Да.

— Тогда не за что.

Отростки на затылке Саа едва заметно шевельнулись. Возможно, он пытался понять, почему человек ответил отрицанием на благодарность. Возможно, просто проверял повреждения. Андрей не стал уточнять и пополз к Мансу.

Пилот оставался без сознания. На его виске темнел кровоподтек, нижняя губа была рассечена, но дышал он ровно. Андрей коснулся шеи, нащупал пульс и только после этого позволил себе выдохнуть.

— Манс. Просыпайся.

Реакции не последовало.

— Мансур.

Веки пилота дрогнули.

— Если не откроешь глаза, — продолжил Андрей, — управление новым кораблем отдам Аресу.

Манс шумно вдохнул и попытался поднять голову.

— Это злоупотребление властью, — пробормотал он, не открывая глаз. — И нарушение всех договоренностей.

— Зато действует.

— Я не говорил, что полностью проснулся. Я выразил официальный протест.

Глаза все-таки открылись. Несколько секунд Манс смотрел прямо перед собой, пытаясь понять, почему потолок находится внизу, затем перевел взгляд на Андрея, на окровавленный край его футболки и самодельную повязку на руке Саар-Эна.

— Я многое пропустил?

— Только падение, два удара и наше общее решение больше никогда не давать тебе корабль.

— Последнее вы придумали без меня.

— Поэтому решение приняли единогласно.

Манс попробовал улыбнуться, но рассеченная губа не позволила. Выражение лица изменилось, когда он увидел разрушенный пульт и вспомнил последние секунды перед столкновением. Веселье исчезло. Пилот повернул голову к трещине в обшивке, затем посмотрел на собственные руки, словно ожидал найти на них причину произошедшего.

— Я не удержал ее, — тихо сказал он.

— Без двигателей удерживать было нечего.

— Можно было раньше развернуть корпус. Если бы я не потратил остаток импульса на первый стабилизатор…

— Ты успел включить ремни и поле, — перебил Андрей. — Без них мы бы сейчас не разговаривали. Разбор полета устроим после того, как выберемся. И желательно там, где Белова сможет объяснить каждому из нас, насколько мы были неправы.

Манс несколько секунд смотрел на него, затем коротко кивнул.

Освободить пилота оказалось проще. Андрей и Саар-Эн натянули один из ремней между креслом и выступом в стене, создав подобие страховочной петли, а Манс, морщась и ругаясь каждый раз, когда тело напоминало о новых ушибах, медленно спустился на потолок. На ногах он удержался не сразу, но после короткой проверки заявил, что ничего важного не сломано и организм просто пытается убедить его больше не летать.

— Убедил? — спросил Андрей.

— Нет. Аргументов недостаточно.

Выход из кабины заклинило. Внешняя створка оказалась прижата к земле, аварийный люк на верхней части корпуса теперь находился под ними, а трещина в прозрачной обшивке была слишком узкой. Манс добрался до технической ниши, снял крышку вручную и несколько минут возился с механическим приводом, пока деформированная секция рядом с грузовым отсеком не отозвалась протяжным скрежетом.

В корпусе открылась щель.

Внутрь хлынули солнечный свет, запах влажной земли и лесной воздух. После дыма, крови и раскаленной изоляции он показался почти болезненно чистым. Андрей помог Саар-Эну выбраться первым, затем протиснулся сам и вместе с Саа принял Манса, который покинул корабль последним, продолжая оглядываться на разрушенную машину так, будто оставлял внутри раненого товарища.

Снаружи стало понятно, насколько невероятным было их спасение. Корабль протащило по земле почти сотню метров. За ним тянулась широкая полоса вырванных корней, сломанных стволов и взрыхленной почвы. Носовая часть глубоко вошла в склон, правый борт смяло, хвостовой стабилизатор исчез, а прозрачная кабина покрылась сетью трещин, но удержалась благодаря внутреннему силовому слою. Аппарат лежал на спине между двумя огромными деревьями. Одно было переломлено у основания, второе наклонилось над корпусом и медленно осыпало его серебристыми листьями.

Манс обошел машину, провел ладонью по вдавленной обшивке и остановился возле открытой технической панели.

— Полное обесточивание, — произнес он. — Не отказ одного контура. Все умерло одновременно: основные накопители, резерв, связь, управление. Даже аварийная система заработала только после механического замыкания.

— Внешнее воздействие? — спросил Андрей.

— На корпусе нет следа попадания. Во всяком случае, такого, которое я понимаю. Если бы нас чем-то ударили, осталась бы пробоина, оплавление или хотя бы точка приложения силы.

Саар-Эн стоял неподалеку, придерживая поврежденную руку. В лесу его высокая фигура выглядела неестественно заметной: серебристая чешуя отражала солнце, темная одежда была покрыта пылью и кровью, отростки лежали вдоль спины неподвижно.

— Я ощутил разум, — сообщил он. — До отключения систем.

Андрей повернулся.

— Чей?

— Не знаю. Мысль была направлена на корабль. Затем возник страх.

— Ваш?

— Чужой. Мой появился позднее.

Манс присел возле вдавленной панели и вытащил из нее оплавленный соединитель.

— Значит, кто-то испугался нас, посмотрел в нашу сторону — и машина решила упасть?

— Последовательность событий установлена верно. Причинная связь не доказана.

— Я начинаю скучать по технике, которая ломается понятно.

Андрей поднял личный терминал. Экран оставался темным. Устройство не реагировало ни на прикосновение, ни на аварийную комбинацию, однако корпус был цел, а значит, надежда восстановить связь еще существовала. Он собирался спросить Манса, можно ли добраться до резервного накопителя корабля, когда из глубины леса донесся крик.

Это был не голос животного.

Первому ответил второй, затем третий. Звуки возникли с разных сторон — резкие, гортанные, перемежавшиеся свистом и металлическим стуком. Галдеж быстро приближался, отражаясь от стволов и не позволяя определить расстояние. В кронах что-то двигалось. Кусты вдоль полосы падения дрогнули сразу в нескольких местах.

— К кораблю! — приказал Андрей.

Манс уже бежал к пролому. Саар-Эн сделал шаг следом, но поврежденная рука качнулась, заставив его остановиться. Андрей подхватил Саа под здоровое плечо и почти дотащил до корпуса, когда из зарослей вылетела первая фигура.

Вельский успел увидеть только бесформенный серо-зеленый силуэт. Существо скрывал старый маскировочный покров, грубо сшитый из нескольких кусков ткани и настолько плотно забитый хвоей, листьями, корой и пучками сухой травы, что оно походило на ожившую часть лесной подстилки. Из-под капюшона блеснули четыре маленьких глаза. В руках нападавший держал оружие, когда-то бывшее энергетическим карабином, но лишившееся половины корпуса и теперь дополненное каменным лезвием у ствола.

За ним появились остальные.

Они поднимались из ложбин, спрыгивали с нижних ветвей, выскакивали из-за стволов и все это время кричали, будто шум сам по себе являлся частью атаки. Андрей различал существ разных форм и размеров: двуногих, четырехруких, низких широких созданий с костяными пластинами на спинах и почти человеческие фигуры в обрывках чужой одежды. Их объединяли грязь, примитивные маскировочные накидки и оружие, собранное из деталей разных эпох. У одного в руках потрескивала исправная шоковая сеть, другой размахивал металлической трубой, третий нес на плече древний излучатель, обмотанный веревками и укрепленный на деревянной ложе.

Нападавших было не меньше трех десятков.

Боя не получилось.

Манс встретил первого у пролома, перехватил древко копья и ударил противника лбом в лицо. Существо отшатнулось, но его место сразу заняли двое других. Андрей почувствовал знакомое давление за глазами, вытянул руку и попытался отбросить ближайших телекинезом. Сила откликнулась слабым болезненным толчком. Листья поднялись с земли, карабин в руках одного из нападавших дернулся в сторону, однако сам он устоял.

В голове вспыхнула боль.

Кто-то ударил Андрея в ребра. Он согнулся, успел перехватить занесенную трубу и почти вырвал ее из чужих рук, но сзади на плечи обрушилась тяжелая сеть. Разряд прошел через тело, мышцы свело, ноги отказались держать. Вельский упал на колени, все еще пытаясь добраться до ножа, которого не было: оружие осталось в разрушенной кабине или потерялось во время падения.

Саар-Эн поднял здоровую руку. Холодная волна разошлась от него во все стороны. Несколько существ остановились, одно уронило оружие и прижало ладони к голове, однако Саа не выдержал напряжения. Его тело качнулось. Нападавший в маскировочном плаще ударил прикладом по сломанной руке.

Саар-Эн упал без звука.

Андрей увидел это сквозь красную пелену. Он рванулся вперед, разрывая один из узлов сети, поднялся на одно колено и успел ударить нападавшего в живот. Потом тяжелый предмет опустился ему на затылок.

Мир погас не сразу. Вельский еще слышал крики, видел, как Манса прижали к земле четыре существа, чувствовал грубые руки, затягивавшие на запястьях шершавый жгут. Затем последовал второй удар, и лес исчез.

* * *

Во второй раз Андрей пришел в себя от запаха.

Он не был похож ни на один отдельный запах, который можно было узнать и назвать. В нем смешались мокрая древесина, давно не менявшаяся вода, гарь, испорченное мясо, едкий дым и та особая кислая тяжесть множества немытых тел, постоянно живущих в замкнутом пространстве. Воздух не просто входил в легкие — он оседал на языке, впитывался в одежду и заставлял организм сомневаться, действительно ли дыхание остается необходимым условием жизни.

Андрей открыл глаза и несколько секунд смотрел на стену перед собой.

Она состояла из всего, что когда-либо могло сойти за преграду. Между двумя кривыми стволами были зажаты листы корабельной обшивки, куски прозрачного пластика, переплетенные ветви и старая ткань с выцветшими знаками грузовой службы. Щели залепили глиной, мхом и чем-то темным, происхождение чего Вельский предпочел не выяснять. Одна панель все еще сохраняла ровную полосу синего света. Она мерцала с одинаковым интервалом, пытаясь сообщить ошибку системе, которой рядом уже не существовало.

Потолок находился так низко, что высокий человек не смог бы выпрямиться. Крыша провисала под тяжестью земли и ветвей, с нее падали холодные капли. Пол представлял собой утрамбованную почву, покрытую старыми тряпками, листьями и обрывками кабелей. В углу лежал разобранный медицинский контейнер, превращенный в кормушку или таз. Над дверным проемом висел круглый навигационный датчик; его поверхность была расколота, однако внутри все еще медленно вращался светящийся указатель, раз за разом показывая направление на давно исчезнувший корабль.

Запястья Андрея были стянуты за спиной тонким синтетическим шнуром. Лодыжки связали отдельно, затем соединили короткой петлей, позволявшей сделать шаг не длиннее полуметра. Терминал, сумка и поясное снаряжение исчезли. Форменная футболка была мокрой, разорванной у ворота и покрытой землей.

Напротив сидел Манс.

Пилота привязали к металлической раме, когда-то являвшейся частью грузового стеллажа. Один глаз заплыл, на скуле темнела ссадина, но он находился в сознании и внимательно изучал узел на собственных руках. Заметив, что Андрей смотрит, Манс не улыбнулся, лишь едва заметно качнул головой в сторону правого угла.

Саар-Эн лежал там на боку.

Поврежденная рука больше не была зафиксирована. Самодельную шину сорвали, ткань исчезла, конечность снова согнулась под неестественным углом. Чешуя на правой стороне тела потемнела, дыхание стало редким и поверхностным. Отростки лежали в грязи, несколько металлических колец с них сняли, оставив светлые полосы.

Андрей подполз ближе настолько, насколько позволяла петля на ногах.

— Саар-Эн.

Саа не отреагировал.

— Он приходил в себя, — тихо произнес Манс. Голос звучал хрипло. — Один раз. Они потащили его за руку, и он попытался залезть им в головы. После этого били долго. Я уже думал, что убили.

— Сколько мы здесь?

— Не знаю. Когда очнулся, свет шел с другой стороны. Может, несколько часов. Может, до нас дошла очередь умереть и солнце успело сделать круг.

Андрей прислонился спиной к стене и попытался восстановить события. Падение, лес, крики, сеть. Дальше оставались лишь отдельные ощущения: тело волокли по земле; несколько раз он приходил в сознание и видел над собой серебристые кроны; кто-то спорил рядом на языке, который переводчик не успевал распознавать; затем лицо прижали к холодной металлической поверхности, после чего память снова исчезла.

За стеной находилось поселение.

Оно жило шумно, беспорядочно и словно сразу в нескольких эпохах. Раздавались удары металла, хриплые голоса, визг животных или существ, которых здесь использовали вместо животных, треск открытого огня и редкое гудение работающих механизмов. Иногда над общим гвалтом поднимался чистый электронный сигнал. Он повторялся несколько раз, не получал ответа и замолкал, пока неизвестная машина снова не пыталась выполнить давно утратившую смысл функцию.

У входа мелькнула тень. Внутрь протиснулось низкое существо с тремя согнутыми ногами и длинным туловищем, покрытым жесткими бурыми пластинами. Две верхние конечности заканчивались тонкими пальцами, остальные опирались на землю. В одной руке оно держало старый фонарь, в другой — короткий нож из осколка прозрачного металла. На шее висела связка деталей: разъемы, гильзы накопителей, костяные пластинки и маленький экран, все еще показывавший зеленую линию исправного заряда.

Существо остановилось перед Андреем.

Переводчика у Вельского не было, но слова, вероятно, и не предназначались для разговора. Незнакомец издал серию щелкающих звуков, ткнул пальцем в рассеченную бровь, а затем поднес палец ко рту. Между пластинами головы выдвинулся узкий серый язык.

Андрей отшатнулся.

Существо схватило его за волосы и потянуло ближе. Пальцы оказались неожиданно сильными. Нож коснулся щеки, не разрезая кожу, словно пленника собирались не убивать, а проверить; влажная пасть клацнула возле шеи и зацепила зубами ворот футболки. Вельский дождался, пока трехногий наклонится, резко подался вперед и ударил его лбом в центральную пластину лица.

Боль вспыхнула в собственной голове, однако нападавший тоже отлетел. Фонарь упал, нож исчез в грязи. Манс засмеялся — коротко, почти беззвучно, — и тут же замолчал, когда существо поднялось.

Оно бросилось на Андрея, несколько раз ударило его рукоятью фонаря по плечам и груди, затем попыталось снова добраться до лица. Вельский перевернулся на спину и связанной ногой пнул противника в нижнее сочленение. Трехногий потерял равновесие. Снаружи раздался раздраженный крик, в помещение вошел второй страж и силой выволок первого, продолжавшего щелкать челюстями и тянуться к пленнику.

Дверь закрылась куском решетки.

— Не хочу тебя расстраивать, — сказал Манс, когда шаги удалились, — но, по-моему, ты ему понравился.

— В следующий раз поменяемся местами.

— Не получится. У меня лицо менее аппетитное.

— Сейчас исправим.

Манс осторожно улыбнулся разбитой губой.

— Вот теперь узнаю командира.

Слово прозвучало почти неуместно. В кабинете на «Гелиосе» Андрей все еще чувствовал неловкость всякий раз, когда новые подчиненные называли его командиром. Здесь, связанный в грязной хижине и только что отбивавшийся головой от существа, решившего попробовать его кровь, он не чувствовал ничего, кроме усталости. Если должность действительно определялась способностью привести людей к цели, первый самостоятельный вылет Вельского пока выглядел исчерпывающим доказательством кадровой ошибки Воронцова.

В углу шевельнулся Саар-Эн.

Андрей и Манс одновременно замолчали. Саа медленно поднял голову. Его глаза оставались открытыми, но несколько секунд не задерживались ни на одном предмете, словно сознание возвращалось к телу по частям. Затем темный взгляд остановился на Вельском.

Мысленный голос возник едва ощутимым прикосновением.

— Вы живы.

— Как видите.

— Это наблюдение.

— А я уже решил, что вы рады.

— Радость присутствует.

Слова не сопровождались эмоцией, однако Андрей почувствовал слабое тепло, промелькнувшее на границе чужого сознания. Саар-Эн попытался сесть. Манс подался вперед, насколько позволяли путы, Вельский подставил плечо, и вместе им удалось прислонить Саа к стене, не задев поврежденную руку.

— Где мы? — спросил Андрей.

— В поселении лишенных.

— Лишенных чего?

— Всего, что они не смогли сохранить.

Саар-Эн закрыл глаза. Мысленная связь не оборвалась, но стала еще слабее. Каждая фраза словно преодолевала большое расстояние.

— Союз наблюдает за подобными поселениями, — продолжил он. — Их немного. Число меняется. Некоторые исчезают после голода, болезней или внутренних столкновений. Другие существуют поколениями.

Манс повернул голову к решетке. Через щели было видно часть поселения: узкий проход между строениями, сложенными из обломков корпусов, древесины и натянутых шкур. Над крышами поднимался дым. По земле тянулся силовой кабель, подключенный к старому корабельному накопителю. Кабель разветвлялся на десятки тонких проводов, питавших несколько ламп, нагреватель и ярко светящуюся вывеску, на которой продолжал меняться давно не существующий маршрут грузового транспорта.

— Они всегда так жили? — спросил Андрей.

— Нет.

Ответ пришел слишком быстро.

Саар-Эн рассказал, что Излом переносил в этот мир не только сильные государства и большие флоты. Иногда на Тарис попадали одиночные корабли, беглецы или остатки цивилизаций, утратившие часть знаний еще до перехода. Им предлагали защиту и место внутри существовавшего порядка. Одни соглашались, другие видели в помощи начало подчинения и выбирали самостоятельность.

Сам по себе отказ не превращал народ в изгоев. На Тарисе существовали независимые города и торговые дома, не приносившие клятв ни одной из фракций. Они заключали договоры, создавали собственные законы и отвечали за принятые решения. Изгоями становились те, кто хотел получить преимущества союза, не принимая ни его обязанностей, ни цены.

Первые годы такие общины жили за счет запасов, привезенных через Излом. Затем заканчивались детали и умирали специалисты. Дети еще умели включать устройства, но уже не понимали, почему те работают, а следующее поколение запоминало лишь порядок движений: коснуться панели, повернуть регулятор, ударить по корпусу, дождаться света. Сломанные машины разбирали, чтобы ненадолго продлить жизнь другим.

Когда запасы истощались, начинались набеги — сперва за необходимыми ресурсами, потом за всем, что можно было унести. Поселения принимали беглецов, преступников, проигравшие семейные группы и тех, кто не сумел жить по законам ни одной фракции. Языки смешивались, общая история исчезала, знания превращались в суеверия, а название народа переставало значить больше, чем форма тела.

— Изгои всегда пополняются, — сообщил Саар-Эн. — Каждая фракция производит тех, кто не принимает ее порядок. Каждая независимая община иногда теряет тех, кто не принимает ответственность. Большинство исчезает. Некоторые приходят сюда.

За решеткой прошли двое существ. Одного Андрей узнал как Саа только по длинным отросткам на затылке. Серебристая чешуя потускнела и покрылась серыми пятнами, тело высохло, а сами отростки были обрезаны на разной длине и лишены металлических колец. Бывший представитель народа Саар-Эна тащил за собой грузовую платформу с неработающими гравитационными опорами, превратив высокотехнологичное устройство в обычные сани. Рядом шел коренастый четырехрукий чужак, толкавший платформу сзади и громко ругавшийся на смеси нескольких языков.

Саар-Эн проводил сородича взглядом.

— Он понимает вас? — спросил Андрей.

— Возможно.

— Вы можете обратиться к нему мысленно?

— Уже обратился.

— И?

— Он предложил отделить мою голову и обменять ее в Пристани.

Манс перестал возиться с узлом.

— Зато деловой подход они сохранили.

— Предложение невыгодно, — спокойно сообщил Саар-Эн. — Живой я стою дороже.

Андрей посмотрел на него.

— Очень успокаивает.

Поселение за стеной постепенно становилось различимым. Чем дольше Вельский наблюдал, тем меньше оно напоминало первобытное племя и тем страшнее выглядело. У этих существ были технологии. На центральной площадке работал атмосферный очиститель, некогда рассчитанный на целый корабельный отсек; теперь из него вынули фильтры, а горячий поток использовали для копчения мяса. Возле одной хижины ребенок неизвестной расы играл с медицинским сканером, заставляя голографическое изображение собственной кисти появляться и исчезать. Исправный анализатор воды висел на груди вождя как знак власти и каждую минуту предупреждал, что жидкость в ближайшей канаве непригодна для питья.

Самым большим устройством являлась конструкция на краю поселения. Над деревьями поднимались три изогнутые дуги, соединенные кабелями с накопителями разных форм. Металл покрылся копотью и наростами, часть узлов заменили грубыми проводниками, однако в основании все еще мерцал фиолетовый свет. Несколько изгоев ходили вокруг, касаясь панелей в строго определенной последовательности. Каждый повторял движения предыдущего, словно участвовал в обряде.

Саар-Эн заметил направление взгляда Андрея.

— Устройство подавления.

— Оно сбило наш корабль?

— Вероятно. Основой была старая система, созданная для нарушения связи между энергетическими контурами и управляющими полями. Однако изгои соединили ее как минимум с двумя другими установками: часть излучателей не соответствовала корпусу, а накопители работали на частотах, которых исходная модель не поддерживала. В штатном состоянии такое устройство не должно было воздействовать на современные аппараты Союза.

— Но воздействовала.

— Корабль, выделенный для поездки, относился к старой серии, — пояснил Саар-Эн. — Его управляющие контуры не проходили полной модернизации. Но даже для него отмеченный в патрульных записях радиус подавления не достигал разрешенного коридора.

Манс прикрыл глаза и тихо выдохнул.

— Значит, я разбил его не потому, что плохо управлял, а потому, что нам выдали машину, которую кто-то забыл обновить.

— Вы разбили его потому, что он упал.

— Саар-Эн, иногда достаточно просто согласиться.

— Это исказило бы причину.

Устройство у края площадки вспыхнуло ярче. Изгои отступили, некоторые опустились на колени. Один поднял над головой обломок пульта и издал протяжный крик, который подхватили остальные.

Свечение удерживалось всего несколько секунд. Затем дуги погасли, гул оборвался, а изгои снова приблизились к панелям. По сохранившимся патрульным сведениям Саар-Эн восстановил вероятную причину: после последнего обследования установку передвинули ближе к склону, заменили часть излучателей и связали накопители в общий контур, почти вдвое расширивший поле. Современный аппарат, скорее всего, пережил бы такой импульс потерей связи и коротким сбоем автоматики; старая машина лишилась согласования сразу между несколькими управляющими системами. Разрешенный маршрут проходил за пределами прежней опасной зоны, но внутри новой, о существовании которой Союз не знал.

Они не знали, как работает машина. Возможно, не знали даже, для чего ее создали. Они лишь помнили, что после определенных прикосновений с неба иногда падали корабли, внутри которых находились еда, металл, накопители и живые существа. Этого знания оказалось достаточно, чтобы превратить сложнейший генератор помех в охотничью яму.

Андрей снова посмотрел на поселение.

Новый Гелиос возник перед ним настолько ясно, что на мгновение лесная хижина исчезла. Он увидел неровные ряды жилых модулей, временные линии питания, навесы из транспортной упаковки и людей, разбиравших чужое оборудование по схемам, которые еще неделю назад не умели читать. У них тоже имелись технологии, смысл которых понимали только единицы. Они тоже жили за счет остатков погибшего корабля и помощи расы, чьи условия пока казались приемлемыми. Они отказались перебраться в гостевые сектора станции, не пожелали растворяться среди чужих фракций и объявили, что будут строить собственное будущее.

Разница существовала.

На «Гелиосе» оставались инженеры, врачи, учителя и архивы. В долине работала Тарновская, Крылова составляла карты, Воронцов удерживал людей вместе, а Левин умел заставить их смеяться в те моменты, когда смех казался невозможным. Люди не забыли, как устроены их машины, и еще не начали превращать инструкции в молитвы.

Но изгои за стеной тоже когда-то находились в начале пути.

У них тоже был первый лагерь, первый сломанный генератор и первый ребенок, которому взрослый пообещал, что однажды поселение станет городом. Никто не просыпался утром с решением деградировать. Каждый отдельный шаг наверняка казался временным: снять деталь с одной машины, чтобы спасти другую; не тратить силы на школу во время голода; ограбить чужой транспорт только один раз; принять в поселение тех, кто согласился защищать его за долю добычи. Пропасть не возникла сразу. Она складывалась из решений, каждое из которых помогало пережить следующий день.

Андрей почувствовал холод, не имевший отношения к сырому воздуху.

— Мы похожи на них, — произнес он.

Манс перестал шевелить пальцами у узла.

— Даже не начинай, — резко сказал он, и впервые за все время плена в его голосе прозвучало раздражение. — Я вижу те же обломки и временные провода, но похожие стены еще не делают нас одинаковыми.

— Один поврежденный корабль. Чуть больше двух тысяч человек. Земля, которую нам дали другие. Оборона, которую обеспечивают другие. Даже за ресурсами мы летели просить чужую расу.

— Мы летели не просить, а покупать, — возразил Манс. — За деньги, которые сами заработали. Возможно, для местных торговых семей разница небольшая, но для меня она сейчас важнее половины их законов.

— Если не справимся, через несколько поколений наши дети тоже будут включать реактор ударами по корпусу и рассказывать, что предки умели летать между звездами.

— Тогда наша задача — не дать этому случиться, — ответил Манс. Связанные руки он держал за спиной, лицо было разбито, вокруг ходили существа, уже забывшие собственные имена, однако в голосе оставалась та же уверенность, с которой пилот направлял гоночную машину в закрывающийся коридор. — Не смотри на них как на наше будущее. Смотри как на предупреждение. Будущее пока ничего нам не должно, а значит, и решать за нас оно не будет.

Саар-Эн медленно поднял голову.

— Люди Земли не являются фракцией.

— Спасибо, — сказал Андрей. — Стало легче.

— Но вы уже выполняете функцию, с которой начинается фракция.

Вельский посмотрел на Саа.

— Какую?

— Вы отвечаете друг за друга.

Мысленный голос ослаб, и Саар-Эн снова прикрыл глаза. Андрей хотел спросить, достаточно ли этого, но понял, что ответ ему уже известен. Недостаточно. Ответственность не гарантировала победы и не заменяла ресурсов, знаний или силы. Она лишь не позволяла объяснить поражение тем, что каждый спасал только себя.

День медленно уходил. Солнечная полоса на стене поднялась к потолку и исчезла. Поселение не становилось тише. Изгои разводили новые костры, возвращались с места падения, приносили детали корабля и раскладывали их на центральной площадке. Андрей увидел собственный терминал в руках долговязого существа с прозрачной кожей. Оно несколько раз ударило устройством о камень, пытаясь включить, затем отдало ребенку.

Охрана менялась дважды. Первый страж сидел у решетки и почти не обращал внимания на пленников. Второй вошел внутрь, долго рассматривал Саар-Эна, после чего попытался снять оставшиеся кольца с его отростков. Андрей бросился вперед, насколько позволяли путы. Манс одновременно дернул металлическую раму, заставив ту опрокинуться. Шум привлек других изгоев, и страж отступил, не желая делиться добычей или отвечать за повреждение ценного пленника.

Трехногое существо вернулось еще один раз, теперь вместе с высокой тощей самкой неизвестного вида, державшей чашу и режущий стержень. Когда красная линия вспыхнула перед лицом Андрея, пленники одновременно опрокинули металлическую раму, Вельский снова вцепился зубами в державшую его руку, а Манс повалил второго изгоя под ноги первому. Попытка закончилась короткой дракой и новыми ударами, однако взять образец без риска для себя стражи не сумели и ушли. После этого сил у людей стало еще меньше: голова Андрея болела, рассеченная бровь снова кровоточила, связанные запястья потеряли чувствительность, а Саар-Эн почти не реагировал на обращения.

Темнота за стенами сгущалась. В поселении зажглись десятки разномастных источников света: корабельные лампы, открытые огни, химические стержни и сияющие кристаллы, назначение которых Вельский не знал. Крики становились громче. На центральной площадке готовили пир или обмен добычи. Среди голосов несколько раз прозвучало слово, которое переводчик Андрея когда-то распознавал как «мясо».

Коммуникатора не было. Аварийный маяк, найденный перед вылетом под медицинским набором, исчез вместе с сумкой, и Андрей не знал, включился ли он вообще, пережил ли падение и сумел ли передать хотя бы один сигнал между импульсами подавляющего поля. Подтверждения не существовало. Корабль сошел с маршрута за сотни километров от долины, связь исчезла еще до падения, а лес скрывал поселение от обычного наблюдения. В лучшем случае их начнут искать утром. В худшем решат, что аппарат разрушился при ударе и искать больше некого.

Андрей вспомнил, как Арес перебирал его вещи перед вылетом, проверял застежки сумки, требовал взять дополнительный накопитель и долго стоял рядом с кораблем, пытаясь убедить самого себя остаться. Тогда это раздражало. Сейчас Вельский готов был отдать многое, чтобы десантник снова появился рядом и начал объяснять, почему командир не имеет права выходить даже за пределы собственного модуля без охраны.

Он сам заставил Ареса остаться.

Сам решил, что короткая поездка по территории Саа безопасна.

Сам повез Манса и Саар-Эна в столицу, не взяв ни медика, ни бойца и не предусмотрев канала связи, способного пережить полный отказ систем.

Командование действительно начиналось не с приказов. Оно начиналось с людей, которых последствия твоих решений связывали и бросали на грязный пол рядом.

— Андрей, — тихо позвал Манс.

Вельский поднял голову.

— Если они войдут за кем-то одним, цепляемся все вместе, — сказал Манс. — Пусть ломают раму, режут веревки или тащат всю эту хижину, но поодиночке больше никого не отдадим.

— Понял. Держимся вместе, что бы они ни придумали. Только без геройства по очереди: если появится возможность уйти, вытаскиваем Саар-Эна и не пытаемся задержаться ради корабля, вещей или желания кому-нибудь отомстить.

— Договорились, — после короткой паузы ответил Манс. — А кусаться первым все равно не советую. Теперь у них к тебе личный интерес.

Слабое холодное прикосновение возникло в сознании обоих людей и почти сразу исчезло. Саар-Эн не открыл глаз, однако перевод все же сложился в мысль: возможность покинуть поселение без внешнего вмешательства он оценивал как пренебрежимо малую.

Андрей подался ближе, стараясь не натянуть связанные руки.

— Почему? Из-за охраны?

Ответ приходил частями. Поселение строилось не хаотично, как показалось пленникам в первые минуты, а кольцами вокруг центральной площадки. Между ними оставили узкие проходы, позволявшие нескольким группам быстро перекрыть любое направление. За внешними хижинами начиналась полоса примитивных датчиков, собранных из корабельных сенсоров и натянутых проводников; дальше находились наблюдатели в маскировочных накидках. Даже если пленники разорвут путы, выберутся из клетки и сумеют пройти через внутреннее кольцо, до леса придется пересечь открытый склон, простреливаемый с трех сторон. Поврежденный Саар-Эн не сможет двигаться самостоятельно, Манс едва удерживается на ногах, а Андрей не знает ни местности, ни языка тех, кто окружает лагерь.

— Подавитель? — спросил Вельский.

— Продолжает работу.

— Значит, связи не будет.

— Между импульсами возможна. Средств связи у нас нет.

Саар-Эн не пытался обнадежить их и не смягчал вывод человеческими словами. В его ослабевшем сознании существовала задача, набор условий и результат: самостоятельного пути наружу не было. Оставалась вероятность, что исчезновение корабля заметили, что маяк пережил падение, что кто-то догадался искать их не вдоль маршрута, а в лесах, которых даже патрули Саа старались избегать. Ни одну из этих надежд невозможно было проверить. Надежда, лишенная возможности превратиться в действие, почти не отличалась от ожидания.

Манс еще несколько минут исследовал узел на запястьях, выворачивая пальцы под невозможным углом, затем оставил попытку. Андрей попробовал сдвинуть металлическую раму, к которой их привязали. Та отозвалась коротким скрежетом, однако крепления ушли в землю, а у входа сразу остановился страж. За тонкой стеной раздалось раздраженное щелканье. Вельский замер, пока шаги не удалились.

Это была вся их борьба за свободу: несколько сдвинутых волокон в путах и звук металла, который едва не привлек новую охрану.

Ночь окончательно закрыла щели в стенах. Свет с центральной площадки проникал внутрь неровными полосами, и всякий раз, когда перед хижиной проходила очередная фигура, тень на мгновение накрывала пленников целиком. Саар-Эн снова потерял сознание. Манс сидел рядом, прижавшись плечом к его здоровой руке, чтобы Саа не завалился на бок. Андрей смотрел на дверь и пытался придумать приказ, способный изменить хоть что-нибудь за ее пределами.

Такого приказа не существовало.

Они могли только оставаться вместе, ждать следующего визита изгоев и надеяться, что, когда дверь откроется, у троих избитых пленников хватит сил не позволить увести одного.

Впервые с момента Излома Андрей не потерял управление кораблем, связью или чужими решениями.

У него просто больше не осталось ничего, чем можно было управлять.

Глава 8. Те, кому нечего терять

Сколько времени прошло после разговора, Андрей не смог бы сказать. В хижине не осталось ни одного работающего прибора, полосы чужого света на полу не двигались, а боль делила ночь на короткие отрезки, в каждом из которых приходилось заново проверять дыхание Саар-Эна, чувствительность связанных пальцев и наличие стража за дверью. Иногда с центральной площадки доносился общий гул сотен голосов. Потом он отступал, уступая место скрежету металла, треску костров и тяжелым шагам существ, переносивших добычу с разбитого корабля.

Первый взрыв вернул ему расстояние.

Он прогремел где-то за пределами поселения, низко и глухо, будто под лесом треснула каменная плита. Земля под рамой едва заметно дрогнула. С крыши посыпалась сухая пыль, светящаяся панель в стене погасла и через мгновение включилась снова.

— Если это снова начинает работать подавитель, то у него появились крайне убедительные побочные эффекты, — произнес Андрей, вслушиваясь в наступившую за стенами тишину.

Общий гвалт не стих постепенно. Он оборвался целиком, словно сотни существ одновременно получили один и тот же приказ. Несколько мгновений в поселении не происходило ничего. Затем по проходу пробежали первые изгои. Они не кричали и не сталкивались; шаги расходились в разные стороны с пугающей согласованностью, заскрежетали открывающиеся оружейные ящики, а над крышами раздался протяжный механический вой.

Второй взрыв прозвучал ближе. На этот раз дрогнули стены. Снаружи вспыхнул белый свет, выхватил из темноты опоры соседней постройки и погас, оставив после себя треск падающих ветвей. Кто-то отдал короткую команду на незнакомом языке. Ему ответили сразу из нескольких частей лагеря.

Андрей повернулся к Саар-Эну. Саа по-прежнему не открывал глаз, однако его отростки медленно поднялись с плеч и замерли, улавливая колебания, недоступные людям. В сознании Вельского возникло слабое прикосновение, больше похожее на вопрос, чем на готовую мысль.

— Не знаю, — сказал Андрей. — Но нападать на них могут либо те, кто решил вернуть свой корабль, либо те, кто еще хуже.

— Я выбираю первых, — произнес Манс. — И предлагаю считать выбор обязательным для реальности.

Третий удар пришелся по северной границе поселения. За ним почти без промежутка прогремели еще два, уже различавшиеся по звуку: один разорвал воздух сухим хлопком направленного заряда, второй прокатился над крышами низким рокотом боевой магии. Тьму прорезали красные линии древних излучателей. Ответные вспышки возникли сразу с трех сторон.

Поселение проснулось для войны.

Первую метку аварийного маяка Арес увидел еще до того, как гравитационная машина окончательно исчезла с карты. Она шла к Пристани по разрешенному коридору, затем за несколько секунд потеряла почти две тысячи метров и погасла. Диспетчерская система предложила дождаться восстановления связи, но Арес поднял тревогу прежде, чем автоматика закончила сообщение.

Через несколько минут маяк появился снова — уже почти в километре от места падения — и начал короткими импульсами отмечать путь на север. Крылова наложила координаты на старые патрульные сведения Саа и обнаружила район прежних исчезновений. Территориальная служба зарегистрировала аварийный вызов, но обещала вылететь только после проверки причины падения. Запрета на немедленную спасательную операцию не последовало: поселение не входило ни в одну признанную юрисдикцию, а его обитатели, захватившие чужих людей и технику, сами перевели спор в область Права Сильного — того самого обычая, которым марканианцы оправдывали силовые решения за пределами защищенных территорий. Закон не обещал спасателям помощи, но и не требовал ждать разрешения Совета. На площадке Нового Гелиоса к Аресу присоединился Лиан, старший группы Магократии, доставлявшей людям оборудование. Узнав, что под лесом действует подавитель, маг предложил своих бойцов: слепой штурм был опасен, однако процедура Союза оставляла пленникам слишком мало времени.

К посадочной площадке вышли двадцать бойцов «Гелиоса». Большинство не являлись десантниками по основной специальности: среди них были строительные техники, энергетик, водитель тяжелой платформы, двое связистов и инженер атмосферных систем. Однако каждый прошел военную подготовку еще до вылета с Земли, а за последний месяц трижды отбивал абордажные группы на собственном корабле. Они собирались не захватывать чужую территорию. В лесу находились их люди, и этого оказалось достаточно.

Магократия добавила шестнадцать бойцов. Двое остались при транспортных аппаратах вместе с медиками, остальные разделились между тремя штурмовыми направлениями и северным резервом. Их боевой опыт был несравнимо больше человеческого: они не задавали вопросов о сигналах, не проверяли по второму разу чужое оружие и не пытались скрыть тревогу разговорами. Они изучали карту, распределяли типы защиты и запоминали тех, чью жизнь должны будут удержать, если построение распадется.

В воздух поднялись четыре машины.

До района падения добрались за сорок минут. Подойти ближе пяти километров не удалось: на высоте двухсот метров приборы начали показывать несколько взаимоисключающих направлений силы, связь между аппаратами задрожала, а один из двигателей потерял синхронизацию. Пилоты посадили машины на каменной поляне. Дальше пошли пешком.

Разбитый корабль нашли по следу в лесу. Кабина была пуста, кровь на внутренней обшивке еще не высохла, а от пролома тянулись следы множества ног. Рядом обнаружились две маскировочные накидки, обломок приклада и борозда, оставленная телом или тяжелым грузом. Арес увидел кровь на краю люка и впервые за всю дорогу перестал торопить остальных. Несколько секунд он стоял, прижав пальцы к засохшему пятну, потом поднялся и потребовал продолжать.

К сумеркам разведчики Магократии нашли котловину.

Поселение оказалось больше, чем предполагалось. Между деревьями и склонами скрывались около семидесяти построек, соединенных узкими проходами; в центре возвышалась старая система подавления, а по внешнему кольцу двигались наблюдатели в накидках, собранных из ветвей, игл и пропитанной землей ткани. Живых существ насчитали не меньше двух сотен. Сколько среди них было бойцов, определить не удалось: оружие носили почти все взрослые, а некоторые подростки выполняли обязанности связных и подносчиков.

Пленников обнаружили по остаточному следу защитного поля, сработавшего во время падения. Он привел к постройке возле внутреннего кольца. Лиан коснулся земли, провел через нее тонкую нить силы и через несколько минут подтвердил четыре живых источника. Один почти не двигался и дышал слишком редко. Трое остальных находились рядом.

План составили за одиннадцать минут.

Восточная группа Магократии должна была нанести первый удар, разрушить наблюдательные позиции и заставить защитников повернуться к склону. Южная смешанная группа брала на себя генератор подавления: пока он работал, транспорт не мог приблизиться, а штурмующие оставались без устойчивой связи. Западная группа во главе с Аресом проходила к пленникам. Северный резерв перекрывал дорогу к лесу, удерживал путь эвакуации и при необходимости усиливал любой из трех участков.

Лиан предупредил, что огненный удар вскроет стену рядом с камерой, но меньшая мощность может не пройти через неизвестный металл. Арес потребовал уменьшить заряд, однако маг ответил спокойно: если стена устоит, связанных и раненых придется выводить через закрытую дверь под огнем всего поселения. Выбирать следовало не между хорошим и плохим решением. Хорошего у них не было.

Арес смотрел на схему камеры, пока не погас последний свет над лесом.

Потом подтвердил удар.

Первый взрыв уничтожил два внешних наблюдательных поста, второй разорвал накопитель на восточном склоне, третий поднял людей «Гелиоса» и Магократии из мокрой травы.

Операция освобождения началась.

Первые заряды обрушили две вышки, разорвали внешнюю линию наблюдения и подожгли строение у восточной границы. Обычный лагерь ответил бы криками, бегством и попытками понять, откуда пришла угроза. Здесь же защитники начали двигаться прежде, чем на землю упали последние обломки. Одни исчезли в заранее вырытых проходах между хижинами, другие вытащили из-под настилов оружие, третьи развернули тяжелые излучатели к склонам. Не прозвучало ни сигнала тревоги, ни общего приказа. Каждый словно давно знал, какое место должен занять, если однажды лес вокруг заговорит огнем.

Восточная группа Лиана вошла первой. Шестеро магов растянули перед собой наклонную стену уплотненного воздуха, трое землян двигались позади, отмечая позиции противника и не позволяя одиночным стрелкам обойти построение через лес. По щиту ударили красные импульсы, металлические стрелы и обломки, разогнанные примитивными гравитационными катапультами. Защита выдержала. Лиан поднял руку, и земля перед крайними хижинами разошлась длинной трещиной, отрезав два огневых расчета от центра.

Маги перестроились. Двое удерживали купол, трое ударили по проходу потоками белого пламени, остальные закрепили защиту у земли. Изгои вошли в огонь без колебаний. Первые погибли. Следующие бросили вперед металлические шары, которые раскрылись под щитом и выпустили облако проводящей пыли. Воздушная стена вспыхнула, сила ушла в землю, а один из магов закричал и упал на колено, прижимая обожженные ладони к груди.

Землянин по фамилии Горин встретил ближайшего прикладом, получил удар коротким клинком под броневую пластину и выстрелил почти в упор. Второй изгой не стал нападать на него. Он шагнул мимо, увидел раненого мага и направился к нему, понимая, что проживет еще несколько секунд. Лиан успел перехватить чужака огненной петлей. Тело остановилось, но рука все равно метнула клинок. Горин закрыл лежащего собой. Лезвие ударило в спину, застряло в броне, и только после этого изгой упал.

— Они даже не пытались выбраться, — выдохнул молодой связист «Гелиоса», глядя на дымящийся проход.

— Они пытались убить того, кто удерживал щит, — ответил Лиан, помогая раненому подняться. — И почти добились этого. Не путайте отсутствие желания выжить с отсутствием цели.

На западной стороне Арес услышал ее слова по хрипящему каналу. Связь работала рывками: генератор включался короткими импульсами, и тогда голоса распадались на шум, метки исчезали, а визоры начинали показывать ложные расстояния. В промежутках карта возвращалась, всякий раз обнаруживая противника ближе, чем ожидалось.

Западная группа прошла внешнее кольцо почти без боя. Первые защитники пропустили ее между хижинами, не выдав себя ни движением, ни выстрелом. Арес понял ловушку, когда проход впереди закрылся тяжелой грузовой платформой, опустившейся поперек улицы, а с крыш одновременно поднялись четыре стрелка.

Люди прижались к стенам. Над головами прошла перекрестная очередь. Один из бойцов Магократии вскинул ладони и заставил деревянно-металлическую крышу выгнуться навстречу зарядам, второй ударил в землю, поднимая вокруг группы низкий каменный вал. Защитники продолжали стрелять, не меняя позиций, хотя ответный огонь уже разрывал их укрытия.

Двое погибли на крышах. Третий, потеряв ногу, подтянулся к краю, закрепил оружие ремнем на уцелевшей руке и снова выстрелил. Четвертый дождался, пока внимание штурмующих переключится на него, после чего сдернул предохранитель с накопителя под собственным настилом.

Крыша превратилась в облако щепы, металла и огня. Каменный вал раскололся. Ударная волна подняла Ареса над землей, швырнула в стену и на несколько мгновений лишила слуха. Он увидел, как один из землян упал лицом вниз, а рядом катится оторванная броневая пластина. Мир вокруг двигался без звука: маги поднимали защиту, кто-то тащил раненого к укрытию, из дыма появлялись новые фигуры.

Первый изгой вышел из пролома с длинным копьем. За ним двигались еще шестеро. Они заранее знали, что стрелки на крыше не переживут подрыв, и все равно стояли под защитой стены, ожидая именно этого момента. Взрыв не был последней попыткой окруженных. Он открывал дорогу следующей группе.

Справа работал инженер Сухов, прежде отвечавший в Новом Гелиосе за сборку силового каркаса первых жилых модулей. Он стрелял короткими очередями, после каждой менял положение и ни разу не оставил напарника без прикрытия. Слева двое магов сомкнули перед собой светящиеся пластины, приняли на них удар копий и одновременно выбросили вперед волну силы. Изгоев отбросило, но ни один не остался лежать добровольно. Те, кому переломало конечности, тянулись к оружию. Один, не способный подняться, ухватил Сухова за ногу и попытался удержать на месте для следующего удара.

Один из магов, освобождая ногу Сухова от мертвой руки, заметил, что изгою не требовалось победить. Достаточно было задержать противника для следующего удара.

Слух вернулся рывком. Сначала Арес услышал собственное дыхание, затем треск пожара, выстрелы и крики раненых. Коммуникатор ожил вместе с очередным ослаблением помех.

Южная группа добралась до системы подавления позже расчетного времени на три минуты.

Старая конструкция поднималась над центральной площадкой тремя изогнутыми дугами. Кабели уходили от нее в землю, к накопителям, спрятанным между хижинами, а вокруг основания располагались четыре огневые точки. Защитники не пытались удерживать дальний периметр. Они позволили штурмующим войти в узкий проход, затем закрыли его сзади тяжелой решеткой и открыли огонь сверху.

Четверо магов приняли первый удар. Их общая защита вспыхнула фиолетовым, стала почти непрозрачной и начала медленно сжиматься. Пять землян ответили по верхним позициям, однако изгои заранее закрыли тела толстыми листами корабельной брони. Сами листы удерживались на тросах. После каждой очереди защитники опускали их, пережидали ответ и снова поднимали на несколько секунд.

Энергия защитного купола стекала в металлическую сетку, уходила по кабелям к генератору и заставляла его дуги разгораться ярче. Изгои не просто защищали подавитель. Они использовали силу нападавших для следующего импульса.

Купол распался на пять щитов. Накопление замедлилось, но не прекратилось. Один из землян достал направленный заряд, прижал к решетке и подал знак остальным. Взрыв вырвал из земли две опоры. Через пролом прошел первый человек.

По ту сторону пролома изгой ждал, сидя на собственном накопителе. Старший группы заметил оголенные провода в его руках и успел вытолкнуть землянина обратно. Вспышка заполнила проход; решетка, стены и тело защитника исчезли в белом свете. Один маг потерял сознание, двое землян получили ожоги, но дорога наружу открылась.

Поступок был слишком хорошо рассчитан. Один изгой погиб, чтобы ранить пятерых, задержать всю южную группу и дать генератору время накопить следующий импульс. Без страха смерти эта арифметика становилась допустимой. Именно поэтому она работала.

Над котловиной поднялся фиолетовый свет.

Связь оборвалась во всех каналах.

На западной стороне Арес увидел, как карта гаснет перед глазами, а отметка камеры Андрея исчезает в сотне метров впереди.

Между ним и командиром оставалось внутреннее кольцо поселения.

И слишком много тех, кто был готов умереть, лишь бы не позволить пройти дальше.

По проходу пробежали несколько изгоев. Один остановился возле двери и выкрикнул приказ. Страж внутри постройки поднялся, подхватил оружие и направился к пленникам. Он не выглядел испуганным и не торопился. В движениях чувствовалась та же определенность, с которой остальные занимали позиции: если защита внешнего кольца не удержит нападавших, пленники не должны достаться живыми.

Андрей понял это раньше переводчика.

— Раму на него, — сказал он.

Манс уже упирался ногами в металл. Они толкнули одновременно. Тяжелая конструкция сдвинулась всего на несколько сантиметров, но заставила изгоя изменить шаг. Оружие поднялось. Ствол остановился напротив груди Вельского.

Стена справа стала белой.

Воздух вспыхнул, однако пламя не разлетелось по помещению. Огромная сфера вошла в металл, удерживая жар внутри себя, расплавила листы, ветви и внутренние опоры, а затем прошла дальше, в соседний проход. Страж успел повернуться. Край огненного шара накрыл его, отбросил через дверь и оставил на земле неподвижное обугленное тело.

Ударная волна пришла следом. Андрея прижало к раме, в легких не осталось воздуха, слух снова заполнил звон. Оплавленная часть стены прогнулась наружу и рухнула. В хижине появился проход, достаточно широкий, чтобы через него вынесли Саар-Эна.

Путы на руках оставались целы. Андрей перевернулся, прижал синтетический шнур к раскаленному краю стены и едва не закричал, когда жар добрался до кожи. Волокна плавились медленно. Манс толкал раму к пролому, пытаясь одновременно закрыть товарища от прохода. За дверью уже слышались новые шаги.

Шнур лопнул.

Андрей освободил ноги, схватил обломок прозрачной панели и подполз к Мансу. Руки дрожали, острый край несколько раз соскользнул, оставив на коже новые порезы. В проходе появилась высокая фигура с коротким излучателем. Пилот увидел ее раньше.

Вельский повалился на Саар-Эна. Заряд прошел над рамой и выбил из стены фонтан искр. Второго выстрела не последовало: снаружи раздалась очередь, изгой дернулся и исчез из прохода.

Андрей перерезал последние волокна. Пилот вырвал руки из петли, сразу добрался до Саар-Эна и коснулся шеи. Под серебристой чешуей сохранялась слабая пульсация.

— Живой. Но сам не пойдет.

Саа открыл глаза, когда они освобождали его здоровую руку. Мысленный голос не возник; только боль тяжелой волной коснулась человеческого сознания и ушла, оставив после себя обрывок направления. Саар-Эн указывал не к пробитой стене, а в противоположную сторону.

Ответом стал слабый образ еще одного живого существа за внутренней перегородкой.

Четвертый источник.

Они нашли пленника в узкой клетке, скрытой за грудой снятых панелей. Существо принадлежало неизвестной расе: невысокое, шестирукое, покрытое короткими серыми пластинами. На шее темнел металлический обруч, от которого тянулась цепь. Оно смотрело на людей четырьмя неподвижными глазами и не пыталось просить о помощи.

— Мы не сможем нести двоих, — произнес Манс, и ненависть к собственным словам прозвучала раньше, чем смысл.

Андрей ударил обломком по замку. Металл не поддался. Второй удар оставил царапину. За стенами снова вспыхнула стрельба, уже совсем рядом.

— Тогда пусть идет само.

Манс обхватил цепь обеими руками, уперся ногой в перегородку и потянул. Замок удержался. Андрей сосредоточился на внутреннем механизме. После гонки он научился чувствовать чужую силу как давление и направление, однако простая железная деталь не имела собственного поля. Приходилось создавать движение самому.

Боль возникла за глазами.

Замок щелкнул, но не открылся.

Андрей потянул сильнее. Перед взглядом поплыли темные пятна. Механизм вырвало из гнезда вместе с куском клетки. Шестирукое существо отшатнулось, затем само сняло цепь, подняло оброненный стражем инструмент и одним точным движением разрезало путы на ногах.

— Очень надеюсь, что это означает благодарность, — сказал Манс.

Существо ничего не ответило. Оно подставило две руки под здоровый бок Саар-Эна, помогая людям поднять его.

Снаружи ночь превратилась в переплетение огня и движущихся теней. Северный склон горел отдельными полосами. Над восточной частью поселения держалась полупрозрачная стена воздуха, покрытая трещинами света. В центре возвышались дуги подавителя, теперь сиявшие густым фиолетовым цветом. Между хижинами шли бои, но по вспышкам невозможно было понять, где находились свои.

Первый изгой спрыгнул перед ними. Это был высокий Саа с обрезанными отростками и терминалом Андрея, привязанным к поясу. В руках он держал длинное копье. Второй приземлился позади и перекрыл дорогу назад. Третий остался наверху, подняв излучатель.

Они не бросились одновременно. Стрелок заставил людей прижаться к стене, передний боец направился к Саар-Эну, а задний отсекал Андрея. Схема была простой и грамотной: вернуть самого ценного пленника, остальных уничтожить.

Вельский встретил удар древком. Копье скользнуло по его оружию, рассекло плечо и ударилось в стену. Андрей дернул противника на себя, попытался достать коленом, но чужой Саа оказался сильнее и тяжелее. Он развернул человека, повалил на землю и прижал предплечьем к груди.

Знакомое давление возникло за глазами. Андрей не пытался сдвинуть всего противника — сосредоточился на наконечнике и толкнул. Копье дернулось в сторону, удар вошел в землю возле головы. Вельский подался вперед, врезал Саа кулаком под узкий подбородок и снова потянул оружие. Телекинез отозвался болью, будто внутри черепа натянули раскаленную проволоку, но древко вырвалось из чужих пальцев.

Заряд пробил спину Саа и швырнул его на стену. Андрей перекатился, поднял копье и увидел в дыму человека с карабином.

Арес остановился так резко, словно сам получил удар.

На десантнике был боевой жилет, покрытый грязью и золой; левый рукав обгорел, край каски оказался рассечен осколком, а по щеке текла кровь. За его спиной двигались еще пятеро землян и маг с полупрозрачным щитом. Увидев Андрея, Саркисян на мгновение перестал замечать бой.

— Командир?.. — произнес он тише окружающего грохота.

— Ты все-таки положил маяк.

Десантник оказался рядом за два шага. Он схватил Вельского за плечи, быстро осмотрел рассеченную бровь, следы пут, кровь на одежде и только после этого позволил себе вдохнуть. Облегчение продержалось одно мгновение. Затем Арес увидел Саар-Эна, Манса и неизвестного пленника на коленях, а возле стены — убитого Саа с личным терминалом Андрея на поясе. Саркисян сорвал устройство с крепления и сунул командиру; разбитый корпус на миг отозвался меткой владельца, после чего Вельский убрал терминал под одежду, не тратя времени на проверку.

— Уходим! — приказал Арес. — Сухов, берешь Саар-Эна. Двое прикрывают тыл. Остальные со мной.

— Через запад не пройти, — сказал Андрей. — Они перекрыли улицу и заходят сверху.

— Тогда пройдем там, где еще не успели перекрыть.

Арес показал на центральную площадку.

Над ней сиял генератор подавления, вокруг которого шел самый тяжелый бой.

Это был кратчайший путь наружу.

И единственный, который противник защищал так, будто от него зависело не поселение, а само право изгоев продолжать существовать.

У основания подавителя инженер «Гелиоса» понял схему. Если все три ячейки войдут в резонанс, взрыв не только уничтожит площадку. Кратковременное гравитационное возмущение ударит по аппаратам на расстоянии нескольких километров и может обрушить склон вместе с поселением.

— Они не защищают генератор, — передал он в канал, когда помехи на мгновение ослабли. — Они превращают его в заряд. Повторяю: система готовится к перегрузке. До критического состояния не больше шести минут.

Теперь им требовалось вывести всех живых до того, как противник уничтожит собственный дом вместе с собой.

Командир операции отдал приказ отходить к северо-западной границе, однако южной группе предстояло остаться у генератора. Без ее работы транспорт не подойдет к котловине, а перегрузка настигнет отступающих в лесу. Пятеро способных сражаться бойцов должны были остановить машину, которую десятки изгоев готовы были защищать собственными телами.

Лиан услышал расчет, сообщил, что восточный склон уже открыт, и немедленно изменил направление наступления: изгои не пытались покинуть поселение, а стягивали все силы к генератору.

Это было правдой. Защитники оставляли дальние огневые точки не для бегства, а чтобы сократить расстояние до места, где собирались умереть. Ни одна группа не уходила к лесу. Они двигались внутрь поселения, забирали по дороге оружие павших и формировали новые цепи между постройками.

Лиан приказал двум магам поднять над восточным проходом огненную завесу, троих оставил удерживать фланг, а сам повел остальных к центральной площадке. Люди «Гелиоса» не пошли за ним сразу. Горин и связист подхватили раненого мага, третий землянин закрыл их сзади. Для Магократии уход нескольких бойцов ослаблял удар. Для людей он сохранял товарища. Оба решения замедляли продвижение, но никто не предложил другого.

Арес вывел пленников к краю центральной улицы.

Дальше начиналось открытое пространство. До первой дуги подавителя оставалось около шестидесяти метров; между ними горели две хижины, лежала перевернутая грузовая платформа и двигались сразу несколько групп изгоев. Южные штурмующие удерживали основание генератора, восточные пробивались к ним с противоположной стороны. По площадке пересекались энергетические заряды, потоки магии и металлические стрелы.

— До наших меньше минуты, — сказал Арес. — Сухов, держите Саар-Эна ниже. Командир идет за мной. Остальные прикрывают пленника.

Шестирукий пленник коснулся обруча на шее, указал на сияющие дуги и резко сомкнул ладони, показывая, что понимает угрозу взрыва. Арес ответил жестом: указал на внешний склон, дважды ударил ладонью по груди и произнес: — Идем вместе. Никого не оставляем.

Пленник посмотрел четырьмя глазами, подхватил Саар-Эна еще одной рукой и приготовился бежать.

Они вышли на площадку.

Первые десять метров прошли под прикрытием перевернутой платформы. Потом металл закончился. Изгои заметили группу сразу. Двое стрелков перенесли огонь с магов на пленников, еще пятеро развернулись навстречу, освобождая проход для существа с тяжелым цилиндром на груди.

Изгой не пытался метнуть устройство. Он бежал вместе с ним, одной рукой удерживая регулятор, другой прикрывая корпус. Стрелки занимали внимание людей, понимая, что погибнут вместе с носителем, если тот доберется до цели.

Арес выстрелил. Заряд попал в плечо, развернул противника, но тот удержался на ногах. Сухов ударил следом, пробил бедро. Изгой упал, перекатился и пополз, продолжая сокращать расстояние. Свет цилиндра стал белым.

Маг, шедший рядом с группой, выставил щит, но Саар-Эн, пленники и люди находились слишком близко. Защита могла удержать осколки, не сам выброс энергии.

Внутри цилиндра вращались два поля, стягиваясь к точке, которая еще не существовала. Он почувствовал их так же, как во время гонки чувствовал гравитационные коридоры: невидимые линии уже решили, куда должна упасть энергия. Требовалось изменить совсем немного — не остановить взрыв, а заставить его произойти в другом месте.

Накопитель дернулся на ремнях. Изгой прижал его к груди. Андрей толкнул сильнее. Боль ударила в висок, кровь снова потекла из рассеченной брови. Цилиндр вырвало из креплений, подняло над землей и швырнуло к горящей хижине.

Он взорвался в воздухе.

Огненная полусфера накрыла строение, сорвала крышу и на мгновение превратила ночь в день. Ударная волна сбила пленников с ног. Магический щит выгнулся, треснул, но удержал большую часть осколков. Андрей упал на колени, не чувствуя левой половины лица.

Манс поднял его за ворот.

— Предупреждать нужно заранее! — прокричал пилот, перекрывая грохот. — Хотя бы словами: «Сейчас начну творить чертовщину, не пугайтесь!»

— В следующий раз подготовлю инструкцию.

— Следующего раза не будет, если ты сейчас отключишься. Иди!

Носителю накопителя взрывом оторвало нижнюю часть тела, однако он все еще полз к пленникам, волоча обломок кабеля. Арес считал, что видел людей, не боявшихся смерти: на Земле солдаты прикрывали отход и шли туда, откуда могли не вернуться, но каждый понимал цену собственной жизни. Смелость рождалась из решения поставить что-то выше. Изгой же не приносил жизнь в жертву — он просто не включал ее в расчет. Саркисян выстрелил и прекратил движение.

С востока к площадке прорвалась группа Лиана, и маг предупредил, что открытый им коридор продержится недолго.

Люди «Гелиоса» пошли первыми.

Они двигались не так безупречно, как бойцы Магократии. Построение растягивалось из-за Саар-Эна, шестирукий пленник несколько раз спотыкался, Андрей едва удерживал равновесие. Но каждый знал, кого закрывает. Сухов и Манс несли Саа, Арес шел впереди, двое бойцов держали фланги, маг сохранял щит над всей группой. Вокруг падали заряды. Земля под ногами горела. Никто не ускорялся настолько, чтобы оторваться от остальных.

Они пересекли огненный коридор.

За дугой их встретил северный резерв. Медики приняли Саар-Эна и неизвестного пленника, уложили на две складные платформы и направились к внешнему кольцу. Арес уже собирался идти следом, когда Манс остановился и посмотрел на центральную платформу.

— Если генератор взорвется, мы все равно не успеем уйти.

Арес посмотрел на бой у центральной платформы: южная группа все еще не могла добраться до управления.

Пилот повернулся к Андрею. На разбитом лице не осталось ни привычной улыбки, ни страха после падения. Он видел машину. Старую, неправильно используемую, опасную, но все еще подчиненную инженерной логике.

— Я могу показать, куда ударить, — сказал он. — У гоночного аппарата Наар-Кела контуры строились по тому же принципу. Здесь все больше и древнее, но распределитель должен находиться под платформой. Если оборвать его в момент импульса, управление потеряет синхронизацию.

— Я туда не дойду, — сказал Андрей, поняв замысел пилота.

Андрей посмотрел на платформу. До нее оставалось больше тридцати метров. Между дугами шел бой. Внутри черепа все еще жила боль после накопителя, а левая рука дрожала так сильно, что пальцы не складывались в кулак.

— До самой платформы и не нужно, — возразил Манс. — Я найду аварийный сброс, а ты сдвинешь фиксатор. На машине он был размером с ладонь.

Они вернулись к дуге.

Лиан увидел их и не стал тратить время на спор. По указанию Манса два мага направили силу под центральную платформу. Земля и металл на мгновение стали прозрачными для магического зрения. На визоре Андрея возникли пересекающиеся линии, но пилот смотрел не на них. Он следил за частотой импульсов, за тем, как вспыхивают три ячейки, и за короткой задержкой перед каждой новой волной.

— Там! — Манс указал на узкий цилиндр между двумя кабелями. — Видишь темную скобу? Она удерживает сброс. Во время следующего импульса поверни ее к третьей дуге.

Андрей не видел скобу глазами. Он чувствовал слабое сопротивление в точке, на которой сошлись линии.

При первом импульсе Андрей потянул слишком рано. Фиксатор не сдвинулся, зато боль заставила его опуститься на колено.

— Не сейчас, — сказал Манс, положив ладонь ему на затылок. — Слушай меня. Я скажу.

Свет в дугах стал белым. Генератор набрал воздух низким механическим гулом.

— Сейчас!

Андрей повернул скобу. Фиксатор сопротивлялся, словно вся конструкция обрела собственную волю, но затем металл поддался. Аварийный сброс открылся в момент импульса.

Первая дуга погасла. Вторая выбросила вверх столб фиолетового света. Третья приняла на себя энергию остальных, задрожала и начала медленно наклоняться к центральной платформе. Изгои внутри не покинули управление. Они пытались вернуть синхронизацию до последней секунды, передавали силу вручную, замыкали оборванные кабели и не обращали внимания на падающую конструкцию.

Дуга рухнула.

Платформа исчезла под металлом и вспышкой. Волна подавления прошла по поселению в последний раз, заставила все приборы погаснуть и оборвалась.

Через мгновение каналы связи ожили.

На карте появились группы, раненые, транспорт и десятки красных отметок, продолжавших двигаться к центру.

— Поле снято! — передал командир операции. — Всем группам отход. Транспорт идет к северной площадке. До посадки четыре минуты.

Лиан опустил руки. Воздушная защита вокруг него исчезла, но бой не закончился.

Изгои больше не могли сбить корабли, удержать пленников или уничтожить нападавших вместе с собой. Задача, ради которой погибла половина защитников центральной площадки, стала невыполнимой. Обычная армия после этого начала бы отходить, сохранять силы, искать новый рубеж.

Лишенные подняли оружие павших и пошли на тех, кто еще оставался в поселении.

Отступление началось не по дорогам, а через все, что еще оставалось между группами и северным склоном.

— Северный резерв, держать площадку. Запад и восток выводят раненых. Юг замыкает колонну. Не втягиваться в зачистку и не преследовать одиночные цели.

Последний приказ пришлось повторить дважды. Люди видели тех, кто стрелял им в спину, и инстинктивно хотели закончить бой. Маги понимали, что оставленный противник продолжит убивать, пока способен двигаться. Но всякий поворот за одиночной целью открывал новый проход, а изгои охотно обменивали одну жизнь на задержку всей группы.

У западного прохода колонна встретилась с группой, освобождавшей клетки. Шесть пленников выглядели хуже тех, кого нашли первыми: двоих несли, третий шел только благодаря поддержке мага, остальные при каждом выстреле пригибались до земли. Среди них находились два торговца Саа, трое существ неизвестных рас и высокая женщина с темно-синей кожей, на которой еще оставались следы старой формы Конкордата.

Колонна стала длиннее и медленнее. Изгои ударили именно тогда: две группы вышли к флангам, третья отсекла путь к склону, а за их спинами разворачивался тяжелый излучатель. Командир потребовал от северного резерва уничтожить орудие, остальным приказал пробивать переднюю линию и не останавливаться.

Маги встали на колено. Перед ними сложились три концентрических щита. Земляне заняли промежутки и открыли огонь. Передняя группа изгоев ответила, не пытаясь сохранить боеприпасы. Щиты вспыхивали от попаданий. Защитники падали, но линия не разрывалась: те, кто шел следом, занимали освобожденные места и продолжали стрелять поверх тел.

Один из них добрался до центра прохода с поврежденным накопителем. Он уже не мог приблизиться к колонне, поэтому прижал устройство к земле и активировал. Взрыв поднял стену пыли, обрушил две хижины и закрыл дорогу обломками.

Они изменили местность, заставив колонну повернуть под тяжелое орудие.

Андрей посмотрел на рухнувшие строения. Между двумя стенами оставалась щель, слишком узкая для медицинских платформ. За ней начинался склон.

— Разберите проход.

— Мы строители или кто? Маги держат защиту. Все, у кого свободны руки, убирают верхние балки. Платформы протащим по земле.

Люди не стали ждать повторения. Те, кто еще минуту назад стрелял, повесили оружие на ремни и взялись за обломки. Магократия сомкнула над ними щиты. Пленники, способные стоять, присоединились без просьб. Шестирукое существо подхватило сразу две балки и отбросило в сторону.

Тонкий синий луч пересек поселение, попал в основание орудия и расплавил поворотный механизм. Изгои у установки не бросили позицию. Двое начали разворачивать ствол вручную, третий полез к открытому контуру, пытаясь вернуть питание. Второй луч накрыл расчет целиком.

— Север держит, — сообщил коммуникатор. — Но к площадке идут еще две группы. Транспорт будет через девяносто секунд.

Проход открылся.

Медицинские платформы отключили гравитацию, положили на землю и протащили под балкой. Броня царапала камни, Саар-Эн пришел в сознание от каждого удара, однако не издал ни звука. За ним прошли остальные пленники. Андрей оказался последним из раненых.

В узком проходе особенно ясно проявилось различие между тремя сторонами боя. Маги Магократии сохраняли безупречный порядок: один щит сменял другой, раненые уходили внутрь построения, а свежие бойцы принимали нагрузку прежде, чем напарник успевал попросить. Люди «Гелиоса» двигались менее стройно, возвращались за упавшими, отдавали товарищам последние заряды и порой ломали собственный порядок ради одного человека, но каждый раз находился тот, кто закрывал возникший разрыв. Изгои же удерживали не строй и не друг друга, а поставленную задачу; даже когда поражение стало неизбежным, они продолжали обменивать собственные жизни на несколько секунд задержки, словно самой жизни в их расчетах никогда не существовало.

Сверху пришел гул двигателей.

Первый транспорт появился над деревьями, прошел над северным склоном и опустился на каменную площадку. Следом показались еще два. Их защитные поля раздвигали ветви, посадочные огни метались по дыму, боковые створки открылись прежде, чем опоры коснулись земли.

— Погрузка! — приказал командир. — Раненые и пленники первыми. Север держит край. Остальные выходят по группам.

Медицинские платформы подняли. Андрей попытался остаться у прохода, но Арес толкнул его к ближайшему кораблю.

— Там наши, — возразил Андрей. — Именно поэтому они должны видеть, что нашли вас не для того, чтобы снова потерять у трапа, — ответил Арес. — Идите, командир. Считайте это приказом человека, которого вы назначили собственной охраной.

Манс оказался рядом и помог затянуть платформу Саар-Эна внутрь. Шестирукий пленник вошел следом, но у самой створки развернулся и протянул две руки тем, кто оставался снаружи. Он вытаскивал раненых одного за другим, не спрашивая, к какой расе те принадлежали.

На краю площадки появился изгой с длинным металлическим жгутом вокруг тела. Он прошел через огонь северной группы, потерял одну руку, получил два попадания в грудь и все равно продолжил идти к транспорту. На жгуте последовательно загорались белые секции.

— Заряд у корабля!

Ближайшие бойцы перенесли огонь. Изгой упал в нескольких метрах от посадочной опоры. Секции продолжали вспыхивать. Он не мог подняться, поэтому перекатился на бок и последним движением попытался дотянуться до корпуса.

Лиан вышел из дыма, сомкнул ладони и заключил тело вместе с зарядом в прозрачную сферу. Взрыв произошел внутри. Сфера стала белой, расширилась до размеров жилого модуля и лопнула. Маг отлетел на землю. Транспорт качнулся, но поле выдержало.

Второй транспорт поднял последних пленников. Третий ждал южную группу и арьергард. Изгои уже вышли из прохода на площадку. Их оставалось меньше трех десятков, многие были ранены, часть несла оружие, для которого не хватало зарядов. Они видели готовые к взлету корабли и понимали, что вернуть пленников не успеют.

И все равно продолжали наступать.

Они шли в огонь, выбирая цели и прикрывая тех, кто еще мог нанести удар.

Командир операции приказал арьергарду не отходить до полной погрузки. Маги подняли последнюю общую защиту. Земляне встали перед ней, потому что щит не пропускал их выстрелы наружу. По команде защита открывалась на несколько секунд, люди стреляли, затем свет снова смыкался.

Последний раненый оказался внутри. Южная группа поднялась по трапу. Командир вошел следом, продолжая считать бойцов. Не хватало одного.

Сухов стоял у края площадки. Изгой, которого он считал мертвым, вцепился в броню на его ноге и удерживал обеими руками. Инженер бил прикладом, но чужие пальцы не разжимались. Передняя линия приближалась.

Арес вернулся.

Он выстрелил в лежащего, схватил Сухова за разгрузку и потащил к кораблю. Магический щит раскрылся в последний раз. Заряды прошли над площадкой. Один ударил Саркисяна в спину, броня вспыхнула предупреждением. Арес упал на колено, не отпустил инженера и поднялся снова.

Маги встретили залп общей стеной. Свет закрыл площадку. Сухов первым пересек створку, развернулся и вместе с Мансом втянул Ареса внутрь. Командир операции ударил по закрытию.

В образовавшуюся щель полетело короткое копье. Оно пробило внутреннюю облицовку и остановилось возле медицинской платформы Саар-Эна. Следом в броню ударили заряды. Один изгоев добежал до трапа и обеими руками ухватился за край створки. Механизм продолжал закрываться, ломая пальцы. Он не отпустил.

Арес ударил прикладом по вцепившимся пальцам. Хватка исчезла, и створка сомкнулась.

— Все на борту! — передал командир.

Три транспорта поднялись одновременно.

Изгои стреляли вслед до тех пор, пока корабли не вышли за дальность оружия. Несколько зарядов попали в поля, один повредил нижнюю броневую пластину, но ни один аппарат не потерял высоту. На земле оставались горящие строения, разрушенный генератор и фигуры, продолжавшие следить за удаляющимися машинами.

Андрей сидел на полу возле Саар-Эна. Манс держал руку на краю медицинской платформы. Арес, несмотря на предупреждение брони, стоял у створки и смотрел на вмятины от последних попаданий.

Транспорт вышел из зоны бывшего подавления. Связь с остальными кораблями стала чистой. Командир сообщил итог: все обнаруженные пленники освобождены; пятеро штурмующих погибли, одиннадцать получили ранения, четверо оставались в тяжелом состоянии. Из поселения вышли не все, кто вошел в него.

Люди «Гелиоса» знали каждого погибшего по имени. Один помогал ставить первую энергетическую мачту Нового Гелиоса, другой вчера спорил о размещении склада, третья должна была после возвращения сменить Крылову на картографической вахте. Маги Магократии потеряли двоих, и их товарищи приняли известие без внешней реакции, но светящиеся линии на запястьях погасли одновременно, обозначая общий траурный знак.

Иногда правильное решение не уменьшало цену.

Оно лишь определяло, за что эту цену заплатят.

Транспорты сели за каменной грядой в трех километрах от поселения. После снятия поля туда прибыла территориальная служба Саа с медиками и техниками. Она проверила освобожденных пленников, следы захвата и разбитую машину, после чего зарегистрировала штурм как ответ на силовое удержание в рамках Права Сильного. Изгои не пользовались защитой фракционных договоров, первыми присвоили людей и имущество и не сумели удержать их собственной силой; уголовного или имущественного разбирательства против спасателей не открыли. Когда створка транспорта разошлась, Андрей увидел холодный свет полевых ламп, людей в форме «Гелиоса» и белые медицинские платформы.

Только тогда он окончательно поверил, что плен закончился.

Саар-Эн лежал в восстановительном аппарате. Поврежденная рука находилась внутри голубоватой фиксирующей оболочки, влажное поле удерживало дыхание и не позволяло чешуе пересыхать. Три костных сегмента были сломаны, два сочленения повреждены, однако непосредственной угрозы жизни больше не существовало. Саа пришел в сознание, но берег силы даже для мысленной речи.

Арес не отходил от Андрея.

— Маяк я положил вам в сумку, — произнес он наконец. — Связал с картой Крыловой, включил скрытый режим и не сказал, потому что вы заставили бы его отключить. После падения сигнал начал появляться между импульсами подавителя. Если бы не он, мы нашли бы корабль, но не вас.

— Я должен был лететь с вами. В лагере были другие специалисты по безопасности, но мне понравилось, что люди начали спрашивать моего мнения. Понравилось чувствовать себя нужным не одному командиру, а сразу всему поселению. Я убедил себя, что остаюсь из-за долга, хотя на самом деле просто выбрал место, где мою полезность видели все.

— Ты поднял поиски, привел людей и сам вошел за нами, — ответил Андрей. — Я не стану убеждать тебя, что чувство вины неправильное: после сегодняшнего у каждого найдется то, за что он будет себя судить. Но не превращай его в приговор. Мы выбрались не потому, что кто-то один все сделал правильно. Мы выбрались потому, что слишком много людей отказались бросить друг друга.

Арес выслушал, но решения не изменил. Он пообещал, что больше не оставит командира одного ни на переговорах, ни в разведке, ни в другом городе; если приказ потребует остаться, Андрей должен будет произнести его прямо и принять ответственность за последствия. Вельский попытался напомнить, что руководителю космической разведки придется бывать там, куда невозможно взять одного и того же охранника, однако Саркисян потребовал обсуждать исключения тогда, когда появится корабль и настоящая разведка.

— Хорошо, — согласился Андрей. — Но возле уборной будешь ждать на расстоянии.

— Это единственное исключение, которое готов принять заранее.

Только после этого напряжение в лице Ареса немного ослабло.

Саар-Эн пошевелил здоровой рукой. Его мысль коснулась сразу троих людей и сухо сообщила, что вопрос охраны командира теперь решен. Андрей попросил не подливать, на что Саа после короткой паузы напомнил об отсутствии жидкости. Манс закрыл лицо ладонью и уточнил, действительно ли Саар-Эн только что пошутил. Никто не сумел ответить уверенно.

* * *

Возвращаться в Новый Гелиос Саар-Эн отказался.

Медик требовал доставить его в ближайший водный центр, Арес поддерживал это требование, а Андрей уже собирался связаться с Крыловой и отменить поездку. Саа выслушал всех, дождался, пока переводчик закончит человеческие доводы, и сообщил, что ближайший подходящий центр находится в Зи'Ране, куда они и направлялись до нападения. В столицу он передал запрос и получил подтверждение, что медицинская группа встретит их на посадочной площадке.

— Совет вызвал меня к началу следующего дневного цикла, — добавил он. — Опоздание изменит решение не в мою пользу.

— Вас едва не убили, — возразил Андрей. — Это достаточная причина.

— Для изменения времени заседания — нет.

— У вашего Совета странные представления об уважительных причинах, — не выдержал Андрей. — Представления Совета являются одной из причин моего положения, — сухо ответил Саар-Эн.

Продолжать путь заставляло не только упрямство Саар-Эна. В Пристани их ждали грузы, перевозчики и торговые семьи, с которыми нужно было договориться прежде, чем «Гелиос» заставят покинуть станцию. Потерянный день означал еще один день без энергетических систем, защитных модулей и строительных машин. Новый город не мог позволить себе откладывать работу всякий раз, когда его представители сталкивались с опасностью. Особенно если опасность уже находилась позади.

Группе передали другой, исправный гравитационный аппарат Саа, чтобы они могли продолжить путь. Он был меньше прежней машины, рассчитан на шестерых и предназначен не для спорта, а для обычных межгородских перелетов. Корпус напоминал вытянутую каплю, кабина почти не имела прозрачных участков, а система управления не допускала большей части резких маневров.

Манс осмотрел новый корабль и впервые не высказал ни одного замечания.

— Полетит ваш пилот, — сообщил старший страж Саа. — Системы проверены. Маршрут автоматический. Ручное управление потребуется только при отклонении.

Арес предложил передать управление кому-нибудь из стражей Саа. После короткой паузы Манс признал, что после падения ему самому недостает уверенности для спора, и оставил решение за командиром: если Андрей велит отойти от пульта, он отойдет.

— Поведет Манс, — сказал Вельский. — Падение произошло не по его вине, к тому же на этом маршруте управление почти полностью возьмет автоматика. Без маневров, без рекордов и строго по указаниям системы.

— Понял. На этот раз доставлю всех настолько спокойно, что Арес успеет заскучать.

В новый аппарат поднялись четверо. Саар-Эна разместили в медицинском кресле, Андрей сел рядом, Арес занял место позади командира и демонстративно проверил крепления ремней. Манс устроился за пультом, дождался подтверждения всех систем и только после этого поднял корабль.

На этот раз земля удалялась медленно.

Никто не шутил, когда лес опустился под корпусом. Манс держал аппарат в центре разрешенного коридора, не менял высоту без необходимости и обходил даже слабые гравитационные возмущения. Арес следил за картой и одновременно за пилотом. Андрей смотрел на обоих и думал, что первая экспедиция его группы еще не началась, а люди уже успели спасти друг другу жизни, обидеться, простить и принять решения, которые однажды придется проверять настоящим космосом.

Позади остались огни временной площадки. Спасательная группа повернула к Долине Эссари, увозя раненых и освобожденных пленников. Один небольшой корабль отделился от строя и продолжил путь на северо-восток.

К Пристани.

Полет занял почти три часа.

За это время ночь начала отступать. Сначала на востоке появилась тонкая серая полоса, затем небо над лесами посветлело, звезды одна за другой исчезли, а серебристые кроны внизу обрели цвет. Тарис просыпался постепенно. Над реками поднимался туман, в низинах мерцали озера, стаи крылатых существ покидали верхушки деревьев и тянулись к побережью длинными темными линиями.

Саар-Эн большую часть пути молчал. Медицинская оболочка удерживала руку и часть плеча, влажное поле постепенно возвращало чешуе обычный серебристый блеск, но боль никуда не исчезла. Андрей чувствовал ее всякий раз, когда Саа обращался мысленно. Даже лишенная человеческой интонации речь становилась медленнее, словно каждую мысль приходилось осторожно переносить мимо поврежденной части тела.

— Совет знает о нападении? — спросил Вельский.

— Да.

— Они хотя бы отправили помощь?

— Помощь отправили стражи территории. Совет не занимается отдельными нападениями.

Андрей посмотрел на него внимательнее.

— Вы боитесь того, что произойдет в Пристани?

Саар-Эн не ответил сразу. Внутри прозрачного медицинского поля медленно двигались его отростки, металлические кольца на уцелевших участках едва слышно соприкасались.

— Да, — наконец сообщил он.

Признание оказалось неожиданнее любого объяснения. За все время знакомства Андрей видел Саар-Эна раненым, раздраженным, заинтересованным и даже растерянным перед человеческими привычками. Страх Саа почти всегда существовал где-то глубже, проявляясь лишь коротким прикосновением к сознанию. Теперь он назвал его прямо.

— Что Совет может с вами сделать?

— Лишить права представлять Союз. Исключить из семейных договоров. Закрыть доступ к родовым архивам и внутренним каналам. Потребовать возмещения убытков, возникших из-за моих решений.

— А самое худшее?

— Признать лишенным.

Андрей снова увидел поселение в лесной котловине, высохшего Саа с обрезанными отростками и грузовую платформу, которую тот тащил по земле. Слово, использованное Саар-Эном для жителей, внезапно обрело другой смысл.

— Таким же, как они?

— Не сразу. Лишение означает отсутствие места в структуре Союза. Дальнейшая судьба зависит от того, что сохранит изгнанный.

— Вы помогли нашей расе, и за это вас могут выбросить из собственной?

— Я изменил распределение ресурсов без одобрения семей, допустил передачу технологий, поставил интересы людей выше выгоды Союза и использовал право голоса так, как не ожидали те, кто это право предоставил.

— Вы спасли две тысячи человек.

— Для людей это главный результат. Для Совета — один из результатов.

Андрей почувствовал, как внутри поднимается знакомое раздражение. На станции Саар-Эн казался представителем самой влиятельной силы этого мира. Он говорил от имени Союза, спорил с правителями других фракций, добивался виры и направлял стражей Саа. Только теперь стало ясно, что за каждым решением стояли семьи, договоры и право, которое могли отнять так же легко, как когда-то предоставили.

— Мы пойдем с вами на Совет, — сказал Вельский.

— Вас не вызывали.

— Тем лучше. Значит, наше появление будет неожиданным.

— Вы больше не будете объяснять все один.

Саар-Эн повернул голову. Холодное присутствие задержалось у сознания Андрея дольше обычного, но чужак ничего не произнес.

— Командир, — вмешался Арес, — на этот раз я полностью поддерживаю. Особенно часть, где мы идем вместе.

Леса закончились внезапно. Еще мгновение под кораблем тянулись зеленые холмы, а затем земля оборвалась каменной грядой, и впереди открылось море. Оно занимало весь горизонт, меняя цвет от почти черного в глубине до густо-зеленого у берега и бирюзового там, где воду пронизывал солнечный свет. Волны разбивались о темные скалы, белые стаи крылатых существ касались гребней, а под поверхностью проходили огромные плавные тени, не поднимавшиеся наверх. Над заливом висел тонкий туман, пахнувший солью даже внутри кабины: система корабля уже начала подмешивать наружный воздух.

Зи'Рана появилась не сразу.

Сначала Андрей увидел светлые башни с широкими чашами наверху, длинные дуги мостов, круглые посадочные площадки и острова, соединенные прозрачными переходами. Затем из тумана проступили сотни платформ, арок и конструкций, похожих на плавники гигантских морских существ, и Вельский понял, что смотрит не на несколько прибрежных поселений. Перед ним находился один город, занявший весь залив, окружающие скалы и морское дно до самого горизонта.

Светлые здания вырастали из камня, спускались к воде широкими ступенями и продолжались под поверхностью. Их плавные стены напоминали раковины и волны; вода стекала с верхних террас обратно в залив. Одни улицы заканчивались бассейнами, другие превращались в каналы, а сухие галереи пересекали прозрачные башни, заполненные водой до самой вершины.

Когда корабль снизился, пол кабины стал прозрачным, и Андрей увидел тысячи огней на глубине. Они расходились по морскому дну широкими кругами, обозначая дороги, площади и купола, между которыми двигались аппараты, похожие на стаи быстрых рыб. Башни поднимались со дна, пронзали поверхность и продолжались над водой, связывая обе части столицы; рядом в открытом море проходили существа размером с грузовой транспорт.

Саар-Эн назвал город Зи'Раной и пояснил, что ближайшим человеческим значением будет «Пристань». Первое поселение его народа находилось далеко на юге и давно исчезло; уцелевшие шли вдоль рек и моря, пока не достигли этого залива, где впервые решили не продолжать путь. Андрей подумал, что эта история слишком похожа на то, что люди говорили о Долине Эссари.

Система назначила дальнюю ячейку. Корабль развернулся, погасил скорость и начал снижаться между двумя светящимися направляющими.

Андрей первым заметил, что площадка пуста.

На соседних ячейках работали механики, перемещались пассажиры и разгружались аппараты. Здесь не было ни обслуживающей платформы, ни медицинской группы, которая должна была их встретить. Только ровная темная поверхность и закрытый переход впереди.

Затем створки терминала разошлись.

На площадку вышли вооруженные Саа.

Их было двенадцать. Закрытые костюмы из перекрывающихся пластин скрывали тела, гладкие шлемы отражали утреннее небо, а в руках находилось оружие, намного тяжелее обычных карабинов стражи. Бойцы двигались двумя рядами, без суеты занимая позиции вокруг посадочной ячейки. Следом появился высокий Саа без шлема. На его темной одежде сиял знак Совета Саа.

Арес расстегнул крепление карабина и тихо сообщил, что корабль окружают. Андрей попросил не торопиться: противников было двенадцать, сами люди оставались ранеными и находились в центре чужой столицы, где даже успешная перестрелка ничего не могла изменить.

Манс закончил посадку. Опоры коснулись площадки, двигатели перешли в режим ожидания. В ту же секунду управление заблокировалось, а на панели вспыхнуло сообщение о внешнем ограничении систем.

— Это уже начинает входить в привычку, — пробормотал пилот.

Внешняя створка открылась по команде терминала. Вооруженные Саа подняли оружие на несколько градусов, но внутрь не вошли. Командир конвоя остановился возле развернувшегося трапа и потребовал, чтобы прибывшие покинули аппарат.

Первым вышел Арес. Он спустился на площадку, проверил позиции стражей и только потом отступил в сторону. Следом появился Манс, уже не пытавшийся скрыть взглядом интерес к чужому оружию. Андрей помог Саар-Эну пройти по узкому проходу и вместе с ним покинул машину последним.

Утренний воздух Пристани пах солью и водой. После дыма лесного поселения он должен был показаться чистым, однако Андрей почти сразу почувствовал запах нагретого металла от стволов, окружавших посадочную ячейку. За спинами конвоя сияли прозрачные башни, над городом двигались корабли, а глубоко под площадкой в зеленой воде продолжала жить подводная половина Зи'Раны, совершенно равнодушная к судьбе одного опального представителя Союза и трех людей Земли.

Командир приблизился к Саар-Эну и сообщил, что Совет требует его немедленного присутствия. До отдельного решения полномочия представителя прекращались, сам он переходил под стражу, а прибывшие с ним люди должны были проследовать вместе с конвоем.

— То есть это все-таки встреча, но не медицинская, — произнес Манс, оглядывая пустую посадочную ячейку. — И приглашением ее тоже лучше не называть?

— Нет, — ответил командир.

Арес встал рядом с Андреем. Его ладонь оставалась возле оружия, не касаясь рукояти. После боя с противником, не признававшим цену собственной жизни, двенадцать вооруженных Саа не казались непреодолимой силой. Но вокруг находилась столица Союза, Саар-Эн едва держался на ногах, а любое сопротивление превращало гостей в нападавших раньше, чем они успели произнести хотя бы одно слово перед Советом.

Андрей поддержал Саа за здоровое плечо и сделал первый шаг вслед за конвоем. Манс пошел слева, Арес — сзади, сохраняя обещанное место охранника даже внутри чужого строя.

До Пристани они добирались как гости, покупатели и союзники.

Войти в нее им предстояло под стражей.

Глава 9. Ожидаемые, но обескураживающие трудности

Зал Совета находился под водой.

К нему вел широкий прозрачный переход, уходивший от надводной части Пристани сначала в толщу одной из центральных башен, а затем под основание города, туда, где солнечный свет уже не проникал сквозь поверхность и зеленая глубина начинала светиться собственными огнями. По обе стороны медленно двигалась вода. За изогнутыми стенами проходили Саа, скользили вытянутые аппараты, раскрывались и вновь закрывались похожие на огромные цветы створки транспортных узлов, однако внутри перехода не было слышно ничего, кроме шагов людей и едва различимого гула систем, удерживавших вокруг них пригодный для дыхания воздух.

Оружие у Ареса забрали еще на посадочной площадке. Карабин, пистолет, нож и даже складной клинок из аварийного набора стражи сложили в отдельный контейнер, опечатали знаком Совета и отправили по другому маршруту, после чего Саркисян окончательно перестал изображать спокойствие. Он шел справа от Андрея, все время оглядывался на сопровождавших их Саа и при каждом приближении одного из стражей немного смещался, закрывая командира плечом. У Андрея и Манса забрали только личные терминалы, однако отсутствие оружия не сделало пилота менее настороженным: привычная улыбка исчезла, движения стали скупыми, а взгляд постоянно возвращался к Саар-Эну, которого вели впереди.

Перед входом в подводную часть столицы сломанную руку Саа заключили в новую медицинскую оболочку, плотную и почти непрозрачную. Процедура заняла несколько минут. Специалисты не задавали вопросов, не сообщили результата и даже не дождались, пока действие обезболивающего полностью проявится. Они зафиксировали плечо, восстановили влажный слой на поврежденной чешуе и передали Саар-Эна страже так же безучастно, как передают груз, состояние которого достаточно стабильно для дальнейшей перевозки.

Саар-Эн не жаловался. С момента посадки он произнес не больше десятка слов, но по пути успел объяснить людям правила предстоящего заседания. Водные камеры со знаками голосующих семей являлись местами старейшин; замкнувшиеся линии света обозначали начало рассмотрения; открытый протокол над центральным кругом фиксировал предъявленные события, статьи и изменения статуса. Люди считались свидетелями без права голоса, а отсутствие у них развитой псионики требовало отдельного представления: прежде Совет получал сведения о новой расе из докладов, записей и памяти самого Саар-Эна, однако ни Андрей, ни Манс, ни Арес никогда не стояли перед ним лично.

— Нас попросят говорить? — спросил Андрей, когда прозрачный переход начал уходить под воду.

— Нет.

— Тогда зачем представлять нас вслух?

— Совет не станет считывать ваш разум без установленного основания. Вы не способны принять общее течение. Имена, функции и цель присутствия должен сообщить тот, кто вас привел.

Манс заметил, что формулировка прозвучала так, будто они являлись не гостями, а тремя неопознанными предметами, ошибочно попавшими в протокол. Саар-Эн не стал спорить. Он лишь попросил людей не вмешиваться, пока к ним не обратятся напрямую, и в коротком прикосновении его сознания Андрей почувствовал не обычную сухую уверенность, а усталое предостережение. Представитель не знал, каким окажется приговор, однако слишком хорошо знал тех, кто собирался его вынести.

В конце перехода их встретила стена из темного стекла. По поверхности пробежали серебристые знаки, воздух на несколько мгновений стал холоднее, а затем преграда разделилась на шесть узких лепестков, втянувшихся в пол и потолок. За ней открылось пространство, размеры которого Андрей сперва не смог оценить. Человеческий взгляд привык искать стены, опоры и хотя бы отдаленный потолок, но здесь их скрывала вода. Зал представлял собой огромную полусферу, вырезанную внутри основания города и окруженную толщей моря. Прозрачный купол начинался у самого пола, поднимался над людьми и терялся в темно-зеленой высоте; снаружи проплывали редкие огни, а далеко внизу, под центральной площадкой, мерцали улицы еще более глубокого уровня Пристани.

Вдоль стен полукругом возвышались водные камеры.

Они были похожи на гигантские аквариумы, и Андрей сразу рассердился на собственное сравнение, потому что ни одно другое слово не приходило в голову. Высокие прозрачные сосуды, каждый размером с небольшую комнату, стояли на широких каменных основаниях и были соединены с городскими системами десятками тонких каналов. Вода внутри отличалась оттенком и плотностью. В одних камерах она оставалась почти бесцветной, в других казалась зеленоватой или молочно-серой, а внутри некоторых медленно поднимались цепочки пузырьков. Между сосудами проходили линии холодного света, сходившиеся к круглой площадке в центре зала.

На основаниях камер горели те же знаки голосующих семей, которые Саар-Эн показал им по дороге. Только теперь Андрей понял, что в воде находились члены Совета.

Все они были стары. Не просто пожилы по меркам собственного народа, а настолько древни, что возраст успел изменить их тела сильнее, чем среда, в которой они прожили последние столетия. Чешуя утратила серебристый блеск, стала тонкой и почти прозрачной; длинные отростки побелели, местами срослись в широкие ленты и колебались вокруг голов при малейшем движении воды. Одни Саа сохраняли привычные человеческому взгляду очертания, другие вытянулись, потеряли часть мышц и теперь удерживались в толще жидкости с помощью мягких опор, обхватывавших грудь и бедра. У нескольких руки казались слишком длинными, пальцы соединяли полупрозрачные перепонки, а на шеях постоянно двигались дополнительные дыхательные складки. Одежды на старейших не было. Их статус обозначали кольца, пластины и сложные цепочки знаков, закрепленные прямо на отростках и чешуе.

Ни один не посмотрел на людей.

Стражи остановили Андрея, Манса и Ареса у края центральной площадки, за тонкой полосой света, после чего отвели Саар-Эна вперед. Он остался один посреди круга — высокий, раненый, слишком заметный в своей темной дорожной одежде, покрытой засохшей грязью и следами крови. Медицинская оболочка утяжеляла правую сторону тела. Левая рука свободно висела вдоль корпуса, однако пальцы были напряжены так сильно, что между ними проступили тонкие складки кожи.

Линии света между камерами сошлись у центральной площадки и замкнулись. Это был сигнал, о котором предупреждал Саар-Эн. Заседание началось без единого звука.

Замкнувшийся круг удерживал тишину всего несколько мгновений. Затем на дальней стороне площадки зажегся узкий вертикальный экран, совершенно прозрачный, пока по нему не прошла первая серебряная волна. Изображение не имело видимого источника. Оно возникало прямо в воздухе, разрасталось от пола почти до вершины купола и состояло из слоев, каждый из которых реагировал на чужое внимание: один собирал речь, второй переводил мысленные понятия в доступные людям образы, третий оставлял рядом с ними письменные пояснения.

Совет по-прежнему не смотрел на людей.

Саар-Эн стоял в центре один, ожидая разрешения заговорить. От него не потребовали приветствия, не предложили назвать себя и не подтвердили, что заметили состояние поврежденной руки. Только одна из световых линий изменила цвет, и представитель воспринял это как приказ.

Он начал говорить вслух.

Звук дался ему непривычно тяжело. Саа предпочитал общаться мысленно даже с людьми и пользовался голосом лишь тогда, когда расстояние, помехи или правила чужой культуры не оставляли выбора. Теперь каждое слово должно было пройти через зал, наполненный существами, способными получить тот же смысл быстрее, чище и без человеческой грубости звука. Однако Саар-Эн не стал оправдываться за избранный способ общения.

— Представленные принадлежат к людям Земли, — произнес он. — Их вид не обладает подтвержденной врожденной псионической связью. Общий поток для них закрыт. Используется звуковая речь и внешний перевод.

На экране появились три человеческие фигуры. Они были собраны не из света, а из воспоминаний Саар-Эна: Андрей увидел себя на борту поврежденного «Гелиоса», Манса — смеющимся в кресле гоночной машины, Ареса — у входа в лагерь Изгоев с карабином в руках. Изображения сменились условными схемами человеческого мозга. Вокруг них не возникло ни одной из линий, которыми Совет обозначал псионические каналы Саа.

Это должно было подтвердить сказанное.

Андрей почувствовал, как что-то холодное скользнуло вдоль его сознания и задержалось возле мыслей на долю секунды дольше, чем возле Манса и Ареса. Прикосновение не нашло понятного пути, отступило и растворилось в общем фоне зала. Вельский не пошевелился. Он уже знал, насколько дорого здесь обходится всякое отличие от нормы, а объяснять Совету, почему человек без псионических особенностей слышит чужие эмоции и иногда заставляет предметы двигаться, сейчас было последним, чего хотелось.

Саар-Эн указал на него здоровой рукой.

— Андрей Вельский. Человек Земли. Связист колониального корабля «Гелиос». Руководитель группы космической разведки.

В нескольких камерах древние тела впервые повернулись. Свет прошел по потускневшей чешуе, белые отростки дрогнули в воде, и к Андрею потянулось осторожное внимание, лишенное враждебности. Экран показал мостик «Гелиоса», восстановленные линии связи, первый контакт со станцией, чужие интерфейсы, в которых Вельский находил ошибки, и гоночный аппарат, прошедший сквозь закрывающийся гравитационный поток. Совет увидел не только имя, но и причину, по которой Саар-Эн считал человека достойным упоминания.

Интерес оказался тяжелым, почти физическим. Андрей ощутил себя существом, помещенным под увеличительное стекло, однако выдержал и не отвел взгляда. Рядом Арес едва заметно выпрямился, словно представление командира относилось и к нему; Манс, напротив, проследил за собственной фигурой на экране и явно попытался вспомнить, не совершил ли в присутствии Саар-Эна чего-нибудь особенно глупого.

— Он принял задачу, от которой отказались другие, — продолжил Саар-Эн. — Должен сформировать экипаж, получить корабль, исследовать неизвестные области и искать дорогу, утраченную после перехода через Излом.

Первое изменение эмоционального фона Андрей уловил еще до того, как экран успел построить изображение. Интерес старейшин собрался плотнее. В нем появились ожидание, расчет и осторожная готовность услышать предложение, ради которого представитель привел новую расу в священный зал.

Затем Саар-Эн закончил:

— Цель группы — найти путь из Излома и вернуться в мир происхождения людей Земли.

На экране возникла планета.

Не та Земля, которую видели телескопы или хранили навигационные карты «Гелиоса», а Земля из человеческих воспоминаний, собранная разумом Саар-Эна из сотен случайных образов: голубой шар под белыми облаками, ночные города, моря, леса, детская комната с рассыпанными игрушками, женщина у окна и маленькая девочка, которую Андрей видел лишь на записи перед самым Изломом. От планеты через черноту протянулась тонкая линия. Она дошла до ослепительного разрыва пространства, вошла в него и оборвалась.

Интерес исчез.

Ему на смену пришло то, что Андрей сперва принял за шум воды. Эмоция прошла по краю сознания множеством мелких колебаний, собралась в одно ощущение и оказалась смехом — не человеческим, открытым и заразительным, а холодным движением десятков древних разумов, одновременно обнаруживших в серьезном докладе нелепость. Вместе с ним пришли образы: детеныш, пытающийся ладонями раздвинуть море; ученик, заявивший, что построит дорогу до погасшей звезды; маленькие существа у края бездны, уверенные, что глубина обязана уступить их упрямству.

Ни Манс, ни Арес не отреагировали. Для них зал оставался безмолвным, экран — неподвижным, а древние Саа — почти неразличимыми за стенками наполненных водой камер. Только Андрей слышал отголосок общего потока и чувствовал, как ирония сменяется раздражением. Совет не просто считал задачу невозможной. Его оскорбляло, что Саар-Эн отводил невозможности место в официальном докладе, тратил время старейших на мечту существ, проживших возле Излома меньше одного местного месяца.

Вельский сжал пальцы.

Он мог бы рассказать им, сколько невозможного уже осталось за спиной. О конвое, погибшем там, где враг не должен был появиться. О переходе, который корабль не должен был пережить. О двух тысячах с лишним человек, сохранивших разум после потери дома. О гонке, о лагере Изгоев, о строящемся городе и о том, как быстро люди научились жить в мире, существования которого еще недавно не могли представить. Все это не делало дорогу на Землю ближе, но давало право хотя бы искать ее.

Андрей промолчал, хотя молчание потребовало больше усилий, чем любой ответ. Чужая насмешка цеплялась за самое больное: за голос дочери на старой записи, за обещание вернуться, которое он так и не успел дать вслух, за страх однажды признать, что дорога действительно потеряна. Хотелось шагнуть вперед, заставить экран показать Землю не детской мечтой, а домом двух тысяч живых людей, однако рядом стоял Саар-Эн. Одно движение Андрея немедленно превратилось бы в новое доказательство против него. Вельский стиснул зубы до боли и позволил унижению остаться внутри, где оно постепенно становилось не слабостью, а долгой холодной злостью.

Саар-Эн предупредил его. Любое слово сейчас ударило бы не по говорившему, а по тому, кто привел людей в зал. Поэтому Вельский позволил чужому смеху пройти сквозь себя и запомнил его вместе с лицами, которых не мог различить в зеленой глубине. Однажды, если группа действительно найдет путь, он хотел вспомнить это ощущение полностью.

Саар-Эн повернулся к Мансу.

— Мансур Юсупов. Использует сокращенное имя Манс. Пилот. Управляет аппаратами, созданными по неизвестным ему принципам, с опасной скоростью освоения.

На экране гоночная машина вошла в поворот раньше рассчитанного момента, проскользнула между двумя гравитационными линиями и едва не коснулась стены. Манс тихо выдохнул через нос. Формулировка могла считаться похвалой, предупреждением или аккуратной попыткой сообщить Совету, что пилот представляет угрозу в первую очередь для техники. Судя по едва заметному движению отростков Саар-Эна, сам представитель не видел между вариантами существенной разницы.

Эмоциональный фон старейшин изменился слабее. В нем мелькнуло признание навыка, затем его немедленно уравновесил расчет возможных потерь. Манс этого не почувствовал, но, заметив несколько повернувшихся к нему огромных глаз, расправил плечи и сумел выглядеть человеком, которого нисколько не тревожит присутствие десятков древних существ в аквариумах.

Последним Саар-Эн представил Ареса.

— Арес Саркисян. Десантник. Специалист ближнего боя и наземной безопасности. Обеспечивает защиту руководителя группы. Обнаружил пропажу людей, организовал поиск и участвовал в освобождении пленников из лагеря Изгоев.

Экран показал лес, сигнал маяка и штурм лагеря короткой цепью образов. Арес не улыбнулся и не попытался приукрасить собственную роль. Он смотрел на Саар-Эна, стоявшего в центре, и будто оценивал расстояние, которое придется преодолеть, если Совет решит превратить допрос в нечто большее.

На этот раз в общем фоне возникло одобрение. Оно оставалось сдержанным, но было понятнее прежнего интереса: Саа уважали функцию, выполненную точно. Арес нашел тех, кого обязан был охранять, привел помощь и вернул живыми. Его задача не требовала веры в недостижимое и не претендовала на изменение устройства мира.

— Представление завершено, — сказал Саар-Эн.

Экран повторил слова, превратив звук в серебристую строку. Затем фигуры людей уменьшились и отошли к краю изображения, а место в центре заняла схема самого представителя: его полномочия, заключенные договоры, расходы Союза за последний месяц и десятки связей, соединявших каждое решение с появлением «Гелиоса».

Один из старейшин впервые издал слышимый звук. Низкое «о» поднялось из глубины камеры, перешло в короткое журчание и оборвалось. Для людей оно ничего не значило, но мыслеэкран раскрылся новым слоем. Над площадкой возник вопрос, собранный сразу в трех формах: письменной строкой, спокойным голосом переводчика и объемным образом доков «Сиар'Ваала», где поврежденный человеческий корабль впервые оказался перед Саар-Эном.

Совет начинал допрос.

В глубине погасли последние огни проходивших за куполом аппаратов. Зеленая вода стала почти черной, и водные камеры отделились от нее бледными прямоугольниками, внутри которых медленно двигались древние тела. Андрей вдруг перестал воспринимать зал как помещение, построенное для собраний. Он оказался на дне огромного водоема, окруженный существами, которым не требовалось приближаться, чтобы коснуться чужого разума. Даже прозрачный переход за спиной исчез из поля зрения. Остались замкнутый круг, безоружные люди у его края и Саар-Эн в центре, поставленный так, чтобы любое движение было видно сразу всем.

Тишина больше не казалась отсутствием звука. Она работала вместе с Советом. Не позволяла отвлечься на посторонний разговор, спрятать неловкость в кашле или сделать вид, что особенно тяжелый вопрос не был услышан. Каждый шорох человеческой одежды принадлежал людям; все остальное пространство принадлежало Саа. Чем дольше Андрей стоял под куполом, тем яснее чувствовал: устройство зала заранее объясняло обвиняемому его положение. Совет мог ждать столетиями. Одинокое существо в круге уставало с каждой минутой.

Система существовала не для удобства людей. Она позволяла существам, не включенным в общее течение, наблюдать за официальным разбирательством и подтверждать, что содержание вопроса не было изменено после вынесения решения. Однако перевод мыслей в образы делал происходящее почти болезненно ясным. Слова еще можно было смягчить интонацией, изображения — нет.

Первый вопрос касался встречи у «Гелиоса». Почему представитель, обнаружив неизвестный вооруженный корабль, не потребовал полного разоружения, передачи навигационных архивов и признания временной зависимости от Союза Тихих Вод до установления происхождения людей?

Саар-Эн ответил честно. Корабль находился в критическом состоянии, люди ожидали нападения и воспринимали любое требование как начало захвата. Попытка немедленно подчинить их привела бы к бою, разрушению доков и потере сведений, которые можно было получить через добровольный контакт. Он выбрал путь с большей вероятностью долгосрочной выгоды.

Экран показал оба варианта. В одном стражи Саа входили в поврежденные отсеки, люди открывали огонь, а «Гелиос», лишенный возможности отступить, перегружал уцелевшие реакторы. В другом Саар-Эн оставался перед шлюзом один, позволял Воронцову сохранить оружие и начинал разговор.

Затем изображения сместились. Первый вариант погас, будто не имел расчетной ценности. Во втором возле Саар-Эна появились отметки упущенных требований: архивы не изъяты, корабль не закреплен за Союзом, командование людей не связано обязательством, право первой сделки разделено с другими фракциями.

Совет принял ответ и немедленно превратил его в подтверждение обвинения.

Следующий вопрос касался ресурсов, переданных людям после первого контакта. Почему представитель не установил цену до оказания помощи?

— Цена существовала, — произнес Саар-Эн. — Доступ к человеческому опыту. Право первичного обмена. Вероятность будущего союза.

На экране возникли инженерные схемы, медицинские методы, земная логистика и сотни простых решений, которые люди считали недостаточно важными для продажи. Рядом появились приобретенные Союзом знания, уже принесшие выгоду нескольким производствам. Андрей ожидал, что хотя бы это заставит старейшин признать расчет Саар-Эна верным.

Но вопрос изменился. Почему полученная выгода не была исключительной? Почему доступ к человеческому опыту получили другие Дома и представители иных фракций? Почему люди сохранили право самостоятельно определять, кому продавать собственные знания?

— Потому что они не принадлежали Союзу, — ответил Саар-Эн.

Вода в камерах пришла в движение.

Мыслеэкран повторил его слова крупнее, чем предыдущие. Вокруг короткой фразы возникли торговые маршруты, склады, корабельные доки и пустые места, где Совет ожидал увидеть знаки права собственности. Ничего не появилось. Для старейшин ответ не закрывал вопрос, а делал его опаснее: представитель обладал возможностью закрепить зависимость новой расы и сознательно отказался.

Андрей почувствовал первую настоящую трещину в защите Саар-Эна. Не мысль и не страх, а едва заметную усталость существа, заранее знавшего, что его будут судить не за провал, а за отсутствие желания превратить спасение в повод для владения. Представитель стоял ровно, говорил сухо и не пытался вызвать сочувствие. От этого происходящее становилось тяжелее.

Совет перешел к первому нападению марканианцев на «Гелиос». На экране появились абордажные шлюзы, погибшие люди, стражи Саа и приказ Саар-Эна применить силу против представителей другой фракции. Почему он не ограничился защитой собственности Союза и позволил своим бойцам войти в человеческие отсеки?

— Потому что защита корабля без защиты находящихся внутри существ не имеет смысла.

Переводчик произнес ответ ровным голосом. Старейшины восприняли его иначе. В мысленном фоне возникло раздражение, и экран сразу показал причину: Саар-Эн говорил о жизни как о цели, тогда как Совет спрашивал о пределах полномочий.

Ему предложили исправить формулировку.

Саар-Эн отказался.

Медицинская оболочка на сломанной руке коротко вспыхнула, фиксируя скачок напряжения. Представитель перенес вес на другую ногу и продолжил стоять. Ни один член Совета не поинтересовался его состоянием.

Вопросы сменяли друг друга, сохраняя внешнюю точность и внутреннее направление. Почему Саар-Эн допустил людей Магократии на человеческий корабль под видом членов экипажа? Почему позволил использовать форму «Гелиоса», затруднив распознавание сторон? Почему после второй попытки штурма не отозвал стражей, хотя расходы превысили первоначальный расчет? Почему после третьей не потребовал от людей передать управление собственной безопасностью Союзу?

Переводчик не повышал голос, но с каждым новым вопросом паузы становились короче. Совет уже не ждал полного объяснения. Едва Саар-Эн начинал отвечать, мыслеэкран выхватывал из его мысли главное, превращал в строку и открывал следующий эпизод, словно не беседовал с живым существом, а проверял длинный перечень заранее установленных нарушений. Представитель успевал произнести два или три предложения; старейшины оставляли одно. Остальное растворялось в воде, не попадая в протокол.

От этого Саар-Эн начал экономить слова. Первые ответы содержали причины, варианты и расчет последствий. Позднее остались короткие подтверждения. Он понял, что всякое пояснение лишь давало Совету новую поверхность, за которую можно зацепиться следующим вопросом. Снаружи это напоминало покорность, и именно ее, кажется, добивался зал: не опровергнуть доводы представителя, а постепенно приучить его отвечать в форме, удобной для обвинения.

На каждый вопрос он отвечал отдельно. Маги вошли добровольно. Маскировка снижала вероятность нового нападения. Стражи исполняли данную гарантию. Передача управления противоречила условиям, на которых люди приняли помощь.

Экран добросовестно показывал ответы, а затем расставлял рядом с ними знаки, выбранные Советом: сторонние вооруженные силы допущены в зону интересов Союза; принадлежность участников конфликта намеренно скрыта; расходы продолжены без обеспечения исключительной выгоды; возможность установить контроль не использована.

Андрей видел, как строится обвинение. Не одна большая ложь, которую можно было опровергнуть, а десятки верных фактов, поставленных в таком порядке, что между ними оставался единственный вывод. Саар-Эн защищал людей. Защищал последовательно, осознанно и даже тогда, когда мог получить больше для собственной расы, позволив им стать слабее.

Совет не спрашивал, спас ли он жизни.

Совет выяснял, почему спасенные не стали должниками.

Затем на экране появилась Долина Эссари. Еще пустая земля лежала между лесами и водой, над ней возникали будущие жилые модули, энергетические линии и защитные сооружения. Рядом вспыхнула гарантия безопасности, которую Саар-Эн дал от имени Союза, пользуясь полномочиями представителя.

Почему обещание было предоставлено до утверждения условий постоянного присутствия людей на Тарисе?

— Без гарантии они не покинули бы корабль.

Почему Совет должен был считать их отказ проблемой Союза?

— «Гелиос» не мог оставаться в доках. Перемещение людей в зависимые сектора увеличивало вероятность конфликта. Самостоятельное поселение снижало ее.

Почему поселение осталось самостоятельным?

— Потому что именно это было обещано.

Последний ответ вызвал движение сразу в нескольких камерах. Для человека обещание могло объяснять поступок. Для Совета оно являлось лишь обязательством, которое представитель добровольно создал, не обеспечив механизма последующего пересмотра. Экран показал линию договора, уходившую от Саар-Эна к Новому Гелиосу, и множество нитей расходов, тянувшихся от нее к другим семьям Саа.

К изображению добавились три попытки захвата «Гелиоса». Каждая завершалась поражением марканианцев, но Совет видел не только спасенный корабль. Он видел поврежденные аппараты Саа, расход боевых систем, приостановленные торговые линии и ухудшение отношений с Доминионом Пепельных Солнц. Люди оставались живы. Союз продолжал платить.

— Полученная польза превысит затраты, — сказал Саар-Эн.

На экране появились возможные дороги будущего: человеческие поселения, совместные производства, новые корабли, технологии Земли и маршруты в области, куда Саа не решались входить без причины. Среди них мелькнул построенный людьми город, еще не имевший стен, но уже посылавший собственные аппараты к звездам. Образ оказался настолько ясным, что Андрей понял: Саар-Эн показывал не абстрактный расчет. Он действительно видел это будущее и ставил на него собственное имя.

Совет ответил формулой: вероятность не является прибылью.

Будущее погасло.

Чем дольше продолжалось заседание, тем явственнее менялся Саар-Эн.

Сначала исчезла уверенность, с которой он вошел в круг. Затем чуть опустилась голова. Его отростки, обычно выдававшие раздражение, интерес или настороженность раньше, чем переводчик успевал передать слова, теперь прижались к спине и затихли. Когда одна из мысленных волн заставила медицинскую оболочку коротко вспыхнуть, он переступил с ноги на ногу, однако даже это движение показалось не попыткой найти более удобное положение, а желанием уменьшиться, занять в центре зала меньше места и не давать Совету еще одного повода обратить внимание на собственную слабость.

Андрей никогда не видел его таким.

На станции Саар-Эн один выходил навстречу вооруженным людям, входил в поврежденные отсеки, выдерживал угрозы Воронцова и спокойно сообщал правителям трех фракций решения, которые никому из них не нравились. Он не повышал голос, потому что почти не пользовался им, не пытался казаться крупнее и не нуждался в охране, чтобы напомнить окружающим о своем положении. Даже в клетке изгоев, обезвоженный, избитый и со сломанной рукой, он сохранял внутри что-то твердое, не позволявшее боли определить, кем он является.

Здесь это исчезало.

Не сразу и не под действием одного особенно жестокого обвинения. Совет отнимал у него опору медленно, с терпением существ, привыкших измерять решения десятилетиями. Каждую заслугу отделяли от Саар-Эна и присваивали обстоятельствам, каждый успех уменьшали до случайности, а каждый риск, на который он пошел ради людей, помещали в раздел неспособности различать интересы собственного народа и чужого. Когда в протоколе возникли поврежденные корабли марканианцев и стражи Саа рядом с людьми, эпизод оказался помечен как потеря возможной прибыли из-за отказа от нейтралитета.

Мыслеэкран начал возвращаться к одним и тем же событиям, только теперь вопросы касались не решений, а причин, по которым Саар-Эн их принимал. Сначала Совет показал первое появление Андрея в доках. Затем разговор возле заложенного пистолета, кабинет Беловой, гоночный ангар, плен у Изгоев и спасение. Человеческие лица возникали рядом с представителем слишком часто, чтобы старейшины считали это совпадением.

Когда начались вопросы о личной привязанности, Саар-Эн впервые попытался изменить порядок допроса. Он напомнил, что оценке подлежат полномочия, расходы и результат, а не эмоциональные состояния, которые не влияли на исполнение обязанностей.

Совет отверг возражение. Если эмоциональное состояние изменило способ оценки выгоды, оно являлось частью дела.

Экран показал момент, когда Саар-Эн назвал людей союзниками еще до заключения равноправного договора. Затем — его решение не раскрывать Совету все подробности первых проявлений силы Андрея. Потом — предложение людям самостоятельно распоряжаться знаниями, помощь в гонке и отказ потребовать долю Союза из личного выигрыша Вельского.

Каждое изображение сопровождал один и тот же вопрос: кому предназначался результат?

— Союзу, — отвечал Саар-Эн, когда речь шла о снижении угрозы, новых знаниях и будущем партнерстве.

— Людям, — отвечал он, когда результатом была их безопасность, свобода или возможность развиваться самостоятельно.

Чем чаще звучало второе слово, тем тяжелее становилась тишина.

Экран не позволял Саар-Эну спрятаться за сложностью решений. Он вытаскивал из ответа главную связь, обрезал объяснения и оставлял перед старейшинами имя стороны, получившей непосредственную пользу. Союз возникал в будущем времени. Люди — в настоящем.

В одной из камер древний Саа медленно раскрыл длинные пальцы. Вопрос, переданный им, оказался прост: признавал ли представитель, что неоднократно выбирал сохранение человеческой самостоятельности вместо немедленной выгоды собственной расы?

— Признаю.

Слово отразилось от купола и вернулось слабым эхом.

Следующий вопрос: понимал ли он, что сильные независимые люди в будущем смогут отказаться от союза с Саа, заключить договор с другой фракцией или выступить против тех, кто помог им сейчас?

— Да.

Почему тогда он не обеспечил зависимость, пока люди были слабы?

Саар-Эн ответил не сразу. Экран успел показать «Гелиос» после перехода: разрушенные отсеки, носилки в коридорах, детей, сидевших на полу школьного сектора, и вооруженных людей, готовых погибнуть, но не допустить нового захвата. Затем картина сменилась Новым Гелиосом, где те же существа устанавливали опоры первых домов и распределяли последние запасы так, чтобы никто не остался без воды.

— Зависимость сохранила бы их слабость, — произнес он. — Слабый союзник не имеет ценности.

В общем фоне появилось недоверие. Совет предложил другой термин: не союзник, а подчиненный ресурс.

— Люди не согласились бы.

Тогда их следовало лишить возможности отказаться.

Андрей не услышал эту фразу голосом. Она возникла на экране рядом с изображением закрытых гостевых секторов «Сиар'Ваала», куда Совет мог поместить выживших после изгнания корабля из доков. Люди жили бы под защитой Саа, получали пищу и воздух, отдавали знания, работали на производствах и постепенно утрачивали возможность существовать без тех, кто их содержал. Картина была спокойной, чистой и пугающе бескровной. В ней никто не носил цепей. Они оказались не нужны.

Арес увидел изображение и тихо выругался. На его лице появилось то выражение, с которым он смотрел на противника за секунду до удара: челюсть подалась вперед, плечи напряглись, пальцы сами собой сжались в кулаки. Для десантника чистые комнаты и гарантированная пища не скрывали клетки. Он слишком хорошо знал цену безопасности, если право открыть дверь оставалось у другого.

Манс впервые за все заседание перестал следить за отдельными камерами и посмотрел прямо на Саар-Эна. Обычная подвижность исчезла из его лица. Пилот вспомнил тесные отсеки «Гелиоса», людей, месяцами живших по аварийному распорядку, и понял, что Совет предлагал им тот же корабль без права когда-либо выбрать курс. Теперь оба человека видели хотя бы часть того, против чего выступал Саар-Эн, и прежняя настороженность сменилась горьким стыдом: пока представитель спорил со своей расой за их свободу, они даже не знали, что свободу уже пытались включить в расчет.

— Это было бы рабством, — сказал представитель.

Вода вокруг старейшин вздрогнула.

Совет не принял термин. Экран заменил его на «защищенную зависимость», затем вывел перечень рас и поселений, уже существовавших в подобных отношениях с фракциями Тариса. Их жители не голодали, не подвергались внешним нападениям и выполняли определенные функции в обмен на содержание. С точки зрения старейшин система работала.

— Для них, — ответил Саар-Эн. — Не для людей Земли.

Почему?

Экран наполнился человеческими воспоминаниями. Войны, восстания, города, разрушенные ради права решать собственную судьбу, корабли, уходившие через океаны и космос, люди, которые предпочитали риск неизвестности безопасной покорности. Образы принадлежали не самому Саар-Эну. Он получил их от землян во время обмена знаниями и теперь возвращал Совету как объяснение, которое нельзя было сократить до одного числа.

Старейшины увидели историю и нашли в ней не достоинство, а подтверждение опасности. На экране рядом с человеческими войнами возникли расчеты будущих потерь. Народ, неспособный принимать зависимость, требовал постоянного контроля или достаточной силы сдерживания. Союз не получил ни того, ни другого.

Саар-Эн попытался снова показать партнерство. Совет потребовал отвечать на вопрос.

Допрос сузился до одной точки.

Вельский почувствовал это раньше, чем мыслеэкран вывел итоговую формулировку. Все предыдущие вопросы прокладывали к ней дорогу. Расходы, защита, отказ от подчинения, право людей выбирать договоры и гарантия поселению в Долине — каждое решение отделяли от обстоятельств и складывали в одну линию, пока у Саар-Эна не осталось возможности ответить сложно.

Даже вода словно готовилась к последнему вопросу. Цепочки пузырьков в камерах остановились, поддерживающие поля замерли, белые отростки древних Саа легли вдоль тел. Андрей почувствовал, как десятки отдельных вниманий сходятся на Саар-Эне и перестают быть множеством. До этого его спрашивали старейшины, семьи и течения. Теперь на представителя смотрела сама фракция — огромная, безличная и уверенная, что принадлежность одного существа не может весить столько же, сколько ее общее решение.

Саар-Эн тоже ощутил перемену. Он медленно выпрямился, хотя медицинская оболочка сразу отозвалась вспышкой, поднял голову и впервые за долгое время перестал смотреть на открытый протокол. В этой короткой попытке вернуть прежнюю осанку было больше сопротивления, чем во всех объяснениях: представитель заранее знал, каким окажется вопрос, и хотел хотя бы встретить его стоя.

Экран потемнел. В центре появилась фигура представителя, по одну сторону от нее — знаки Союза Тихих Вод, по другую — люди Земли. Между ними вспыхивали ситуации, в которых интересы расходились.

Вопрос прозвучал голосом переводчика:

— Признает ли Саар-Эн, что в известных случаях намеренно ставил непосредственные интересы людей Земли выше непосредственной выгоды Союза Тихих Вод?

Саар-Эн не ответил сразу.

Он мог отвергнуть формулировку. Мог напомнить, что непосредственная выгода не равна интересам расы, что сохранение людей создавало долгосрочную пользу, а отказ от рабства снижал вероятность будущей войны. Все эти доводы уже звучали и были отвергнуты. Совет не спрашивал, был ли выбор правильным. Он требовал признать сам факт выбора.

На экране мелькнуло лицо Лиар-Са, которого Андрей еще не знал, затем молодой серо-зеленый Саа, семейный дом под водой и знак течения, соединявший их имена. Видение появилось на долю секунды и сразу погасло. Саар-Эн понимал цену ответа лучше людей.

— Да, — сказал он.

Экран принял только это слово.

Все объяснения, которыми представитель сопровождал его в общем потоке, остались за пределами перевода. Перед Советом сохранилось признание: Саар-Эн намеренно ставил людей выше Союза.

Экран развернул последствия еще до того, как старейшины перешли к официальному пересмотру статуса. Вокруг фигуры Саар-Эна вспыхнули символы прожитой жизни: кольца представителя, доступ к внутренним каналам, право говорить от имени семьи, маршруты, которыми он управлял, и дом в Пристани. Один за другим они отделялись от него и отходили к общему знаку Союза, словно все достигнутое никогда не принадлежало самому Саа, а лишь выдавалось во временное пользование, пока его решения совпадали с волей старших.

Среди знаков появились две фигуры, которых Андрей не узнал: ярко-желтая взрослая Саа и молодой серо-зеленый. Экран не назвал их, но связал с Саар-Эном линиями ближайшего родства. От линии к сыну пошла отметка возможного ограничения статуса, от линии к супруге — пересмотр права на семейный дом. Совет еще не объявлял наказание. Он только показывал, что цена признания не закончится на обвиняемом.

Саар-Эн увидел их и впервые потерял ритм дыхания. Жаберные складки на шее раскрылись слишком широко, медицинская оболочка зафиксировала новый скачок, а здоровая рука едва заметно потянулась к семейным знакам, остававшимся недостижимыми внутри изображения. Он пришел отвечать за собственные решения. Совет напомнил, что у принадлежности не бывает личных последствий.

Именно в этот момент стыд в его взгляде сменился чем-то хуже. Не страхом за себя — с ним Саар-Эн умел справляться. Страхом существа, внезапно понявшего, что честность сделала уязвимыми тех, кого он не приводил в зал и кто не участвовал ни в одном из принятых решений.

В закрытом потоке на мгновение проступило личное воспоминание: темная вода родового дома, чужие руки, закреплявшие первое кольцо на еще коротких отростках, ощущение множества знакомых разумов, среди которых Саар-Эн когда-то учился различать собственный. Вместе с образом наружу прорвались стыд и боль — не догадка Андрея, а эмоции, которые измученный Саа уже не сумел удержать внутри. Те, кого он с рождения считал своим народом, превращали прожитую им жизнь в ошибку расчета, а все возникшее между ним и людьми — в повреждение, которое следовало найти и удалить.

Саар-Эн поднял голову.

Впервые с начала заседания он посмотрел не на древних в водных камерах, а на людей.

В больших темных глазах не было просьбы о помощи. Только стыд от того, что они видели происходящее.

Именно это Андрей выдержать не смог.

— Хватит, — сказал Андрей.

Одно человеческое слово ударилось о прозрачный купол, вернулось слабым эхом и разорвало тишину, которую до этого казалось невозможным нарушить.

Мир наполнился звуками.

Они возникли сразу со всех сторон — десятки, сотни, а через мгновение, как показалось Андрею, тысячи отдельных голосов, хотя в зале находилось не больше нескольких десятков старейшин. Саа шипели. Низко ворчали, растягивали гласные в глубокое утробное «о», издавали влажные журчащие звуки и короткие трели, заставлявшие прозрачные стенки камер отвечать тонкой дрожью. Одни голоса принадлежали древним телам в воде, другие приходили из скрытых каналов, связывавших зал со старейшинами, наблюдавшими за заседанием из других частей Пристани. Шум рос, наслаивался сам на себя и превращал священный зал в морскую пещеру, где одновременно проснулись сотни существ.

Если бы Андрей услышал это месяц назад, он решил бы, что вокруг кричат животные.

Теперь за каждым звуком чувствовалась мысль.

Возмущение прорвалось через границу, которой Совет до этого отгородил людей. Ментальные позывы били по сознанию неровными вспышками, не складываясь в обычную речь, но смысл каждого был понятен без переводчика. Человек открыл рот в месте, где ему не дали права голоса. Чужой голос прозвучал во время, принадлежавшее только Совету. Существо, не входившее ни в одну признанную структуру, вмешалось в решение старших. Люди не умели ждать. Люди не понимали порядка. Люди подтверждали именно ту опасность, о которой предупреждали противники Саар-Эна.

Давление обрушилось без предупреждения.

Оно не походило на удар и не имело направления. В одну секунду собственное тело стало для каждого человека слишком тяжелым, воздух загустел, а пространство над площадкой будто опустилось на несколько метров и легло на плечи. Арес успел шагнуть к Андрею, но нога подломилась. Десантник ударился коленом о пол, выставил ладонь и удержался, не позволив второму колену последовать за первым.

Манс продержался на мгновение дольше. Он вцепился пальцами в край прозрачной перегородки, попытался превратить падение в обычное движение, какое мог бы выполнить в тесной кабине при перегрузке, однако чужая воля не оставила телу выбора. Пилот опустился рядом с Аресом и замер на одном колене, тяжело втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.

— Только одно, — выговорил он. — Второе… пусть заслужат.

Арес коротко, болезненно усмехнулся. На виске вздулась жила, пальцы скребли по гладкому полу, и каждое слово приходилось вытаскивать из груди отдельно.

— Не дождутся.

Оба пытались подняться. Не потому, что это могло помочь Саар-Эну, и не ради впечатления на Совет. Давление требовало покорной позы, а горячая человеческая гордость воспринимала требование как противника. Для Ареса колено на полу было почти личным оскорблением: его можно было сбить, связать, лишить оружия, но заставить поклониться существу, которое мучило друга, означало отнять у него право самому определить, перед кем склонять голову. Десантник напрягал мышцы до дрожи и отрывал ладонь от пола на несколько сантиметров.

Манс сопротивлялся иначе. В нем не было военной выучки Ареса, зато жило упрямство пилота, привыкшего спорить с машиной, скоростью и самой вероятностью катастрофы. Он переносил вес на ступню, срывался, болезненно ударялся коленом и начинал снова, уже не скрывая страха. Ему было страшно — до тошноты, до ледяной пустоты под ребрами, — но еще страшнее казалась мысль, что Совет увидит в людях именно беспомощных детей, над которыми смеялся несколько минут назад. Совет мог заставить тела согнуться. Согласия он не получал.

Андрей тоже почувствовал тяжесть.

Она проникла глубже, чем у остальных. Десятки чужих разумов навалились не только на плечи, но и на мысли, пытаясь разомкнуть их, заставить замолчать и вернуть существо без права голоса к положенному месту. Перед глазами потемнело. Сердце ударило слишком быстро, затем словно пропустило движение. Вельский пошатнулся, но колени остались прямыми.

Он сделал то, чему научился не на тренировке и не под руководством Саар-Эна. Вспомнил закрытый контур связи, сигнал, который возвращался к собственному источнику и не отдавал внешней системе ничего, кроме повторения. Мысль зацепилась за простую последовательность: вход, проверка, возврат; вход, проверка, возврат. Андрей пустил ее по кругу, отделил от памяти, затем добавил второй слой — свое имя, «Гелиос», Земля — и замкнул его поверх первого.

Чужое давление встретило не стену. Оно встретило движение, не имевшее конца и начала. Каждый раз, когда Совет пытался проникнуть глубже, разум возвращал его к той же точке, а Андрей сохранял за петлей небольшой участок тишины, достаточный, чтобы дышать и говорить.

Боль никуда не исчезла. Она разошлась от висков к затылку, наполнила глаза горячим светом и заставила мир дрожать по краям. Но Вельский остался стоять.

Несколько голосов в воде оборвались.

Мыслеэкран, до этого показывавший возмущение Совета, внезапно исказился. Серебристые линии свернулись вокруг человеческой фигуры, попытались обозначить псионические каналы и не нашли привычной структуры. Система снова вывела заключение об отсутствии врожденной связи, затем перечеркнула его знаком неопределенности.

Андрей увидел реакцию старейшин и понял, что молчать поздно.

— Вы не допрашиваете Саар-Эна, — произнес он, удерживая каждое слово внутри замкнутого контура, пока голос с трудом проталкивался сквозь давление. — Вы строите обвинение, в котором ответ известен заранее, а все сделанное им либо ничего не стоит, либо становится доказательством предательства. Он спас наш корабль — вы считаете расходы. Не дал превратить нас в рабов — называете упущенной выгодой. Привел вам знания, договоры и народ, который готов был помнить оказанную помощь, — и вы спрашиваете, почему этот народ до сих пор вам не принадлежит.

Давление усилилось. По губам потекло что-то теплое. Андрей не стал проверять, кровь это или вода из рассеченной брови, снова открывшейся после падения корабля.

— Вы заставили его выбрать между двумя словами, — продолжил он. — Между Союзом и людьми. А теперь делаете вид, будто в мире не существует решения, полезного обоим. Но именно такое решение он принимал каждый раз. Слабые, зависимые и ненавидящие вас люди дали бы краткую прибыль. Свободные и сильные способны стать союзником, который однажды встанет рядом по собственной воле. Саар-Эн понял это раньше вас. И за это вы называете его предателем.

Саар-Эн повернулся к нему. В темных глазах появилось предупреждение, но Андрей уже не мог остановиться. Не после признания, обрезанного до одного слова. Не после того, как существо, прошедшее через плен и перелом, заставляли стыдиться спасенных жизней.

— Если ваша фракция умеет видеть только то, что можно присвоить сегодня, проблема не в его расчете. Проблема в том, что самый дальновидный Саа в этом зале стоит перед вами обвиняемым, а те, кто смеялся над попыткой найти дорогу домой, называют себя хранителями будущего.

Последняя фраза изменила зал.

Шум не стал громче. Напротив, десятки голосов оборвались одновременно. Вода в камерах успокоилась, старейшины повернули головы в одну сторону, а линии открытого протокола отступили от центра, словно освобождая пространство для чего-то, что до этого не считало нужным показываться людям.

В темно-зеленой глубине над дальним рядом камер зажглись три пары глаз.

Они находились выше остальных, там, где купол терялся в воде и человеческий взгляд не различал ничего, кроме редких отсветов. Сначала Андрей решил, что приблизились крупные морские существа, случайно проплывавшие за внешней стеной. Затем первая фигура двинулась вниз, и старейшины в камерах одновременно отступили от прозрачных границ.

Совет не был вершиной власти.

Вершина все это время наблюдала из глубины.

Три Саа подплыли к свету без аппаратов и поддерживающих полей. Центральная двигалась медленно, но вода расходилась перед ней так, будто подчинялась не форме тела, а воле. Две другие держались немного позади, справа и слева, не охраняя ее и не сопровождая в человеческом смысле. Они являлись продолжением одной власти — младшими ветвями, через которые старшая могла действовать, не приближаясь сама.

Мыслеэкран вспыхнул и вывел титулы. Перевод не сумел подобрать точные земные соответствия, несколько раз изменил слова и остановился на понятиях «Первая Мать Союза» и «Матери Глубинных Течений». Вокруг знаков возникли линии родства, соединявшие большинство голосующих семей. Старейшины, которых Андрей принимал за самостоятельных правителей, оказались представителями материнских ветвей. Их возраст давал право говорить. Окончательный вес словам придавали те, кто стоял у истоков этих ветвей.

Саа жили в матриархате, настолько древнем и привычном, что до этой минуты никто из них не считал нужным объяснять очевидное пришельцам.

Первая Мать приблизилась к прозрачной границе.

Человеческие сравнения отказывались складываться в одно. В ней еще сохранялось вертикальное положение тела, но гуманоидной центральная Саа казалась лишь до тех пор, пока оставалась в темноте. Голова была вытянутой и гладкой, совершенно лишенной носа; дыхательные щели проходили по бокам шеи несколькими рядами и раскрывались при каждом движении воды. Огромные круглые глаза занимали почти половину лица. Черные зрачки не оставляли места белкам и отражали людей так ясно, будто три маленькие фигуры уже находились внутри.

Рот сначала выглядел тонкой неподвижной линией. Когда древняя Саа заговорила, он раскрылся шире человеческих возможностей и показал несколько рядов мелких острых зубов, наклоненных внутрь, как у акулы. Они не предназначались для пережевывания пищи. Такая пасть хватала добычу и не позволяла ей освободиться.

Рук было четыре. Верхняя пара оставалась сложенной у груди, нижняя расходилась в стороны, удерживая тело возле границы. Между плечами, локтями и запястьями тянулась тонкая полупрозрачная кожа, образуя широкие перепонки, которые раскрывались при движении подобно крыльям, созданным для воды. Такие же перепонки соединяли длинные пальцы, доходя почти до когтей. Нижняя часть тела вытягивалась в мощный гибкий хвост с высоким плавником; вдоль него проходили старые белые рубцы, а чешуя местами срослась в твердые пластины.

Она напоминала русалку лишь общим силуэтом. Не прекрасное существо из поздних сказок, а то, каким морской народ представлял чудовище до того, как легенды научились делать опасность красивой: древняя хищница из глубины, способная наблюдать за берегом столетиями и одинаково ненавидеть каждого, кто решил, будто море принадлежит не ей.

Слева от Первой Матери остановилась более молодая Саа, хотя слово «молодая» рядом с существами Совета означало лишь меньшую степень древности. Верхняя часть ее тела сохраняла две руки и вытянутую рыбью голову, зато ниже пояса расходились восемь толстых щупалец. Они цеплялись за внутренние опоры, сворачивались кольцами и били по защитной границе каждый раз, когда гнев общего потока усиливался. От ударов по залу расходилась глухая вибрация, а вода вспыхивала бледно-синими разрядами.

Справа плавала третья. Ее тело завершалось раздвоенным хвостом, обе половины которого расходились подобно мощным лопастям и заканчивались широкими плавниками. Лицо выступало вперед, рот открывался и закрывался в постоянном беззвучном движении, жаберные складки раздувались от ярости. Она не била по преграде и не пыталась приблизиться, но течение вокруг нее вращалось все быстрее, превращаясь в тугую воронку.

Обе молчали.

Их ярость не нуждалась в переводе. Одна вкладывала ее в удары, другая — в воду, готовую сорваться с места. Говорила центральная.

Ее мысль вошла в мыслеэкран с такой силой, что прозрачная поверхность потемнела. Переводчик попытался выровнять громкость, не справился, и первые слова прозвучали одновременно голосом системы и прямым смыслом внутри головы Андрея.

— Ты не принадлежишь Союзу Тихих Вод.

Вельский удержал замкнутый контур.

— И не утверждал обратного.

— Ты не принадлежишь ни одной признанной фракции Тариса. Не связан обязательством перед Советом. Не несешь расходов, созданных решениями обвиняемого. Не имеешь статуса, позволяющего оценивать его верность.

Каждая фраза сопровождалась образом. Андрей увидел себя существом без знака, договора и места в общей системе; случайным человеком, появившимся из разрыва пространства и уже требующим права судить тех, чья власть существовала задолго до рождения его государства. Совет не пытался унизить его. Для него это было точным описанием положения.

— Я оцениваю не его верность, — ответил Андрей. — Я говорю о ваших вопросах. Вы называете предательством любое решение, после которого рядом с вами остается кто-то свободный.

Щупальца левой Матери ударили по границе. Арес снова попытался встать, отвлекая на себя часть внимания, однако давление вдавило ступню в пол. Десантник выдохнул сквозь зубы и все же поднялся на несколько сантиметров.

— Командир, — произнес он с усилием, — не смягчайте. Они… все равно… не оценят.

Манс хрипло рассмеялся, тут же закашлялся и крепче ухватился за перегородку.

— Зато дипломатично.

Первая Мать даже не посмотрела на них. Ее огромные глаза оставались обращены к Андрею.

— Твой вид существует в доступном нам мире один местный месяц. Ты говоришь о силе, которой нет. О союзе, которого нет. О дороге, которой нет. Представитель расходовал существующие ресурсы ради трех отсутствующих величин.

На экране появились весы. На одной стороне лежали корабли, энергия, стражи и политические потери Союза. Другая оставалась пустой. Даже люди, стоявшие в зале, не считались результатом: они принадлежали себе.

— А что должно лежать на второй стороне, чтобы вы признали его правоту? — спросил Андрей. — Наш корабль? Наш город? Наши дети? Или достаточно было бы передать вам право решать, кто из нас имеет ценность?

— Достаточно результата, принадлежащего Союзу.

— Тогда вы не ищете союзников. Вы ищете имущество.

Воронка вокруг третьей Матери расширилась. Световые линии на полу задрожали. Совет ответил всплеском общего негодования, и Андрей почувствовал, как замкнутый контур в сознании начинает трескаться. Чужая воля искала не содержание мыслей, а сам принцип сопротивления, давила на повторяющиеся звенья и пыталась остановить их одно за другим.

Он добавил новый слой. Вспомнил лицо дочери с записи, голос Лены, последний кадр Земли. Не открыл воспоминание Совету, а пустил его по кругу внутри себя: то, ради чего он стоял; то, ради чего искал дорогу; то, что не могло стать собственностью чужой фракции. Синий свет залил поле зрения так ярко, что древние фигуры на мгновение превратились в темные силуэты.

Мыслеэкран снова исказился. По его краям прошли тонкие трещины света, хотя материальная поверхность отсутствовала. Несколько старейшин отпрянули в камерах. Первая Мать приблизилась еще сильнее, пока четыре перепончатые ладони не легли на границу.

— Представитель изменен вашим воздействием.

— Он изменился, потому что увидел в нас разумных существ, а не источник прибыли.

— Он допустил чужие интересы внутрь собственного течения.

— Он понял, что интересы разных народов могут совпадать.

— Он признал их приоритет.

— В нескольких ситуациях, где ваш приоритет означал бы нашу смерть или рабство. Если это единственный способ доказать верность Союзу, вы не оставили ему честного выбора.

Первая Мать раскрыла пасть. Ряды зубов блеснули в зеленом свете, но звук пришел не из нее. Заговорил сам зал, усиливая мысль через сотни скрытых каналов.

— Честность не отменяет принадлежности.

— А принадлежность не отменяет совести.

Это слово переводчик не смог передать сразу. На экране сменилось несколько понятий: внутренний запрет, личная мера допустимого, обязанность перед самим собой. Ни одно не совпало с тем, что имел в виду Андрей. Для Саа, мысли которых с детства существовали внутри семейного течения, человеческое право противопоставить собственную нравственную границу решению старших выглядело не достоинством, а неисправностью связи.

Вельский увидел непонимание и впервые осознал, насколько глубоко разошлись их представления. Совет не считал себя жестоким. Он возвращал отдельную часть в систему, исправлял ошибку, восстанавливал течение. Боль Саар-Эна была неприятным, но допустимым следствием лечения.

Именно поэтому остановить их словами было почти невозможно.

— Вы смеетесь над нашей дорогой домой, — произнес Андрей уже тише, хотя давление заставляло голос дрожать. — Возможно, ее действительно нет. Возможно, мы потратим годы и ничего не найдем. Но попытка пройти невозможный путь не делает нас детьми. Она делает нас народом, который еще помнит, откуда пришел. Саар-Эн не обязан был верить, что мы доберемся до Земли. Ему хватило ума не запрещать нам искать.

Эмоциональный ответ Совета оказался настолько цельным, что Вельский на мгновение увидел себя его глазами: короткоживущее существо, измеряющее будущее десятилетиями, спорило с теми, кто прожил века; раса без корабля обещала стать сильной; человек, едва научившийся удерживать собственный разум, объяснял древнейшим псионикам устройство свободы.

И все же за раздражением впервые мелькнуло другое.

Не уважение. Не сомнение. Осторожность.

Совет ожидал, что давление заставит людей замолчать. Двое стояли на одном колене и превращали каждую попытку подняться в отказ подчиниться. Третий сохранял речь, закрыв сознание способом, которого не должно было существовать у его вида. Детская нелепость не сопротивлялась так долго.

Первая Мать почувствовала перемену и уничтожила ее прежде, чем она успела распространиться.

— Удалить людей.

Приказ не нуждался в голосовании. Линии под ногами стражей вспыхнули, и шесть фигур одновременно двинулись к границе круга. Арес развернулся навстречу ближайшему Саа, оставаясь на одном колене, но готовый драться даже из этого положения. Манс выпустил перегородку и поднял руки, не изображая сдачу, а пытаясь удержать равновесие.

Андрей посмотрел на Саар-Эна.

Тот изменился сильнее, чем Вельский успел заметить во время спора. Голова была опущена, плечи сведены, здоровая рука прижата к груди, словно представитель пытался занять как можно меньше места под вниманием Матерей. От прежней внутренней неподвижности не осталось ничего. Перед Советом стоял не дипломат, встречавший «Гелиос», не псионик, способный одним прикосновением остановить человека, и даже не пленник, сохранивший достоинство в лагере Изгоев. Саар-Эн выглядел существом, которого с рождения учили: сопротивление старшим не бывает правотой, каким бы убедительным ни казался довод.

— Андрей, — произнес он.

Голос оказался едва слышным.

— Мы не уйдем, пока они продолжают делать из вас…

— Уйдите.

Короткое слово прозвучало не как приказ. В нем не осталось силы для приказа.

Андрей сделал шаг к центру, но двое стражей перекрыли дорогу. Давление Совета сразу нашло движение и ударило сильнее. Замкнутый контур дрогнул, перед глазами возникла темнота, однако Вельский удержался.

— Саар-Эн, вы не обязаны оставаться здесь один.

Представитель поднял голову лишь настолько, чтобы встретиться с ним взглядом.

— Обязан. Это мой Совет. Моя ответственность. Дайте мне закончить доклад.

В последних словах появилось слабое прикосновение мысли, предназначенное только Андрею. Не просьба о спасении и не согласие с обвинением. Предупреждение: если люди продолжат сопротивляться, их поступок станет новым доказательством того, что влияние чужой расы разрушило верность представителя. Каждая попытка защитить его увеличивала цену защиты.

— Не делайте мои решения причиной вашего задержания, — добавил Саар-Эн. — Уходите.

Стражи взяли людей одновременно. Один обхватил Ареса за плечи и рывком поднял с колена, второй зафиксировал руки Манса, еще двое сомкнулись возле Андрея. Их движения оставались точными и внешне спокойными, но после приказа Первой Матери в них исчезла прежняя осторожность. Людей больше не сопровождали. Их удаляли.

Арес дернулся, освободил одну руку и почти развернулся к ближайшему стражу.

— Не здесь, — выговорил Андрей.

Десантник замер. Ярость не ушла, только получила направление и осталась ждать. Манс переставил ноги, пытаясь идти самостоятельно, чтобы Саа не получили удовольствия тащить его, хотя каждый шаг отзывался дрожью в коленях.

Людей повели к створкам.

Андрей обернулся.

До этого псионическое давление существовало для него ощущением: тяжестью в голове, чужой волей, болью и невозможностью заставить тело двигаться. Теперь оно обрело форму. Над центральной площадкой возникали прозрачные плоскости, одна над другой, похожие на слои идеально чистого стекла. Они не падали и не имели веса в обычном смысле, однако пространство под каждой сжималось. Воздух дрожал. Свет ломался. Медицинская оболочка на руке Саар-Эна трещала короткими белыми вспышками.

Первый слой заставил его опустить голову.

Второй согнул спину.

Третий опустил на колено.

Саар-Эн попытался сохранить вторую ногу прямой, как несколько мгновений назад Арес и Манс, но давление Матерей не оставило ему даже этой малой формы сопротивления. Четвертый слой лег ниже, и представитель оказался на обоих коленях перед водными камерами. Здоровая ладонь коснулась пола. Сломанная рука повисла в оболочке, слишком тяжелая для измученного тела.

Первая Мать продолжала говорить. Экран больше не переводил вопросы людям, но каждая фраза обретала новый слой пресса. Саар-Эна заставляли не только отвечать. Его вынуждали принять положение, которое Совет уже определил ему внутри собственной расы.

Андрей рванулся назад.

Первого стража он застал врасплох. Человеческое плечо выскользнуло из захвата, ладонь ударила в скользкую чешую, и Вельский успел сделать два шага к кругу. На третьем Саа перехватил его поперек корпуса. Другой заломил руку за спину так быстро, что сустав прострелило болью.

— Отпустите! — Андрей попытался развернуться, чувствуя, как синий свет снова наполняет глаза. — Вы его убьете!

Мыслеэкран на мгновение показал ответ Первой Матери: смерть не являлась целью процедуры.

Это не означало, что она была невозможна.

Страж толкнул Андрея в проход. Вельский ударился плечом о край створки, потерял равновесие и оказался снаружи. Следом вывели Манса и Ареса. Десантник еще пытался обернуться, пилот тяжело дышал и держался за ребра, но двери уже начали сходиться.

Последним Андрей увидел Саар-Эна на коленях под прозрачными слоями чужой воли. Ни один старейшина не отвел взгляда. Три Матери оставались у границы воды, и древняя хищная фигура в центре продолжала давить четырьмя раскрытыми ладонями, будто весь огромный зал был не местом суда, а продолжением ее тела.

Створки сомкнулись.

Давление исчезло так резко, что люди едва удержались на ногах.

Несколько секунд никто не говорил. Манс оперся спиной о стену и медленно сполз бы на пол, если бы Арес не подхватил его за локоть. Сам десантник стоял широко расставив ноги, приводил в порядок смятую форму и смотрел на закрытую дверь с выражением человека, которому только присутствие командира мешало немедленно проверить, насколько прочна местная стража.

— Если это у них называется докладом, — произнес Манс, когда дыхание стало ровнее, — я больше никогда не стану жаловаться на человеческие совещания. У нас хотя бы унижают словами.

Арес застегнул разорванный ворот, не сводя глаз со створок.

— Мы его там оставили, командир, — произнес он с глухой яростью, направленной уже не на стражу, а на самого себя. — Стояли рядом, видели, как его ломают, и ушли. Я понимаю почему. Понимаю, что он сам попросил. Но от понимания внутри не становится ни тише, ни легче.

— Он сам заставил нас уйти, — ответил Андрей, и собственный голос показался чужим. — Потому что иначе они сделали бы нас еще одним пунктом обвинения.

Саркисян повернулся к нему, собираясь возразить, но замер. Ярость на лице сменилась настороженностью.

— Командир… у вас глаза светятся.

Манс оттолкнулся от стены и посмотрел внимательнее.

— Не кажется. Глубокий синий. Очень заметный глубокий синий, если вы собирались сделать вид, что все нормально.

Андрей поднял ладонь к лицу. В прозрачной стене отражались три измятые человеческие фигуры, зеленая вода и два глаза, действительно горевшие изнутри холодным синим светом. Он не ощущал жара, боли или знакомого движения силы — только остаток замкнутого контура, который продолжал вращаться в сознании, хотя давление Совета уже исчезло.

Он открыл рот, но ответить не успел.

У боковой стены появился маленький Саа.

Сначала Андрей принял его за ребенка, потерявшего сопровождающего: незнакомец был ниже Саар-Эна почти на две головы, носил мягкую темно-серую чешую, а короткие отростки на затылке не имели ни колец, ни семейных пластин. Он старательно сохранял неподвижность взрослого, однако плечи поднимались при каждом человеческом взгляде, а отростки реагировали на звуки раньше, чем юный посыльный успевал заставить их замереть.

Ребенок остановился на безопасном расстоянии от Ареса, приложил ладонь к груди и обратился к людям через собственный переводчик. Голос системы оказался значительно взрослее владельца и от этого звучал почти комично.

— Вам надлежит последовать со мной. Назначена встреча с главой Дома Дальних Течений.

Андрей посмотрел на закрытые двери.

— Мы дождемся Саар-Эна.

— Ожидание не предусмотрено. Глава Дома является старшим древнейшего торгового рода. Заставлять его ждать невежливо. Для представителей новой расы, только начинающей путь в мире Тариса, это будет особенно некультурно и экономически неразумно.

Манс медленно перевел взгляд с ребенка на Андрея.

— Даже местные дети умеют угрожать нашей кредитной истории.

Юный Саа не понял шутки. Он уже собирался повернуться к транспортному переходу, но вспомнил еще что-то, остановился и неловко прокашлялся — звуком слишком человеческим для существа с жаберными складками.

— Последнюю формулировку просил передать Саар-Эн, когда назначал встречу неделю назад.

Глава 10. Званые и незваные гости

Молодой Саа уже повернулся к транспортному переходу, когда Андрей окликнул его. Проводник остановился с той мгновенной покорностью, которая после Совета начала казаться Вельскому не воспитанием, а признаком порядка, в котором слишком многие привыкли заранее знать свое место.

— Как вас зовут? — спросил Андрей. — И куда именно вы нас ведете? Мы только что оставили друга в зале, где его пытаются выдать за предателя. Нам понадобится чуть больше, чем просьба последовать за вами.

— Иар-Тен. Помощник Дома Дальних Течений, — ответил молодой Саа после короткой паузы. — Саар-Эн договорился о вашей встрече с главой нашего рода еще неделю назад. Он знал, что после Совета может не смочь сопровождать вас лично, поэтому передал мне указания. Вы должны пройти на встречу, а затем вернуться к нему, когда изучение закончится.

— «Изучение», — повторил Арес, и одно слово получилось у него тяжелее любого обвинения. — Хорошо вы тут формулируете. Оставили живое существо на коленях, залезли ему в голову и назвали это изучением. Может, все-таки подождем здесь?

Манс перевел взгляд с закрытых створок на двух стражей, занявших места по сторонам, и негромко вздохнул. Его обычная улыбка вернулась лишь на мгновение, но даже ее хватило, чтобы напряжение перестало сжимать горло.

— Здесь нам вернут терминалы, оружие и саму иллюзию того, что наше мнение кого-то интересует, — сказал он. — У торговца хотя бы есть причина не давать нам умереть до того, как мы заплатим. А если честно, мне очень хочется узнать, как выглядит Саа, который заставляет Саар-Эна заранее договариваться о нашем возврате.

— Идем вместе, не разделяемся и возвращаемся сразу после встречи, — решил Андрей, дождавшись неохотного кивка Ареса. — Иар-Тен, если в зале с Саар-Эном что-то изменится, вы сообщите нам немедленно. Не после встречи и не тогда, когда ваши старейшины выберут удобную формулировку. Сразу.

— Сообщу, — пообещал молодой Саа. Лишь после этого он повернулся к переходу, и трое людей последовали за ним, оставив за спиной закрытые створки и тишину, в которой судьба их друга продолжала решаться без единого доступного им слова.

Дом Дальних Течений занимал нижние уровни башни, соединенной с Советом отдельной транспортной линией. Кабина сперва прошла между опорами города, затем поднялась в огромный подводный квартал, где грузовые платформы входили прямо из моря, оставляли контейнеры в заполненных водой ячейках и после шлюзов передавали их сухим галереям. Над маршрутами повторялся один знак: три серебристые линии расходились от общей точки и снова сходились в кольцо.

Внутри Дома сухие площадки соседствовали с бассейнами, прозрачные каналы пересекали коридоры над головами людей, а стены становились проницаемыми для воды, пропуская служащих, и вновь твердели за их спинами. Работа не прекращалась ни на мгновение. Некоторые Саа задерживали взгляд на гостях, однако никто не останавливался: в отличие от Совета, здесь людей не игнорировали, а оценивали.

Иар-Тен остановился перед круглой дверью. На поверхности вспыхнул знак трех течений, створка раскрылась, и люди вошли в помещение, которое одновременно напоминало кабинет, переговорный зал и часть глубоководного храма.

Половину пространства занимала вода. Она поднималась от пола широкой полусферой, удерживаемая прозрачным полем без стен и видимых опор. Внутри плавали медленные светящиеся существа, похожие на длинные ленты; между ними тянулись нити информационных знаков, исчезавшие при каждом движении жидкости. Сухая часть была отделана темным материалом с серебристыми прожилками. В центре стоял низкий стол, вокруг него располагались кресла разных размеров, рассчитанные на посетителей нескольких рас.

Иар-Тен остановился у границы воды, приложил ладонь к груди и назвал неподвижного Саа не торговцем и даже не главой Дома, а главой рода Дальних Течений. Переводчик потратил несколько секунд на то, чтобы отделить владельца от хранителя общего имени, и только тогда люди поняли: перед ними стоял не представитель богатой семьи, а существо, к которому сходились ее верфи, корабли, торговые пути и несколько сотен жизней.

Его звали Аар-Таал.

Зеленоватая жидкость внутри полусферы медленно обтекала его тело, оставляя на прозрачной границе тонкие светящиеся следы. Темные волокна всплывали из глубины, распадались и втягивались в жабры на шее, между ребрами и по бокам торса. Водная сфера не была ни украшением, ни знаком власти; она поддерживала жизнь организма, которому обычной воды уже не хватало.

И все же Аар-Таал был почти человеком. Две руки, две ноги, прямой торс, лицо с выступающим носом и рядом обычных зубов вместо акульей пасти. Серо-бежевая чешуя лежала так плотно, что издали напоминала кожу, и только у висков переходила в серебро. Убери зеленую воду, скрой жабры одеждой, и ему можно было дать лет пятьдесят.

Оставалось подобрать ему строгий костюм и галстук, подумал Андрей. А еще попросить не дышать ребрами на переговорах.

Мысль вырвалась громче, чем он хотел. После Совета разум устал удерживать замкнутый контур, и образ человека в деловом костюме беспрепятственно ушел в общий канал. Древний Саа вздрогнул, запрокинул голову и рассмеялся вслух — громко, низко и настолько по-человечески, что Арес наконец разжал кулаки.

— Командир, только не говорите, что успели мысленно переодеть хозяина Дома, — произнес Манс с осторожным удовольствием. — Нас и так возле Совета не любят.

— Галстук помешает жабрам, — ответил Аар-Таал через переводчик, и сухость системного голоса не смогла скрыть его веселья. — Но попытку следует признать лучшим приветствием за последние сорок лет.

Аар-Таал не поспешил начинать с цифр, договоров или схем корабля. Он дождался, пока смех утихнет, и поднял ладонь. Из пола перед людьми поднялись три кресла, подстроились под человеческие тела, а вслед за ними появились темные пластины с едой и высокие сосуды с прозрачной жидкостью.

— Прежде чем мы займемся делом, вам следует сесть, — произнес он. — Саар-Эн предупредил, что вы прибудете после падения, плена и дороги, но не упомянул, что вам хватит неразумия явиться на Совет в таком состоянии. Это не осуждение. В вашем случае неразумие оказалось полезным. Но даже полезным существам иногда требуется еда.

— После последних суток меня можно купить куском жареного мяса, — признался Манс, опускаясь в кресло и со стоном вытягивая ноги. — Но сразу предупреждаю: если оно попытается уползти, сделка срывается.

Иар-Тен расставил перед гостями белое мясо шестиногого прибрежного существа, зеленые стебли глубинного растения и прозрачные шарики, внутри которых серебристые волокна продолжали медленно сжиматься от перепада температур. Манс немедленно отодвинул последнее блюдо к Аресу.

— Не надо, — десантник вернул пластину обратно одним пальцем. — Я охраняю командира, а не проверяю за него, какие местные блюда решили еще не умирать.

Аар-Таал снова рассмеялся и приблизил одну из пластин к прозрачной границе своей сферы.

— Волокна внутри не являются живыми существами, — заверил он. — Это глубинное растение продолжает реагировать на тепло даже после приготовления. Оно не смотрит на вас, Мансур Юсупов, не выбирает место для укуса и не строит план побега. Впрочем, способность опасаться незнакомой пищи после всего, что вы пережили, я тоже считаю разумной.

Спор о признаках жизни занял еще несколько минут, и за это время Андрей впервые после Совета почувствовал, что ледяная тяжесть в груди начинает ослабевать. Саар-Эн все еще оставался за закрытыми створками, но прямо сейчас они не могли помочь ему, и потому передышка перестала казаться предательством.

— Я назвал вас зваными гостями не из вежливости, — продолжил глава рода, когда люди наконец начали есть. — Я ждал вас давно. Сначала получал от Саар-Эна сухие отчеты о неизвестном корабле. Потом в них появились упоминания решений, которые не укладывались в наши расчеты. А после он впервые за долгие годы попросил меня не о товаре и не о маршруте. Он попросил меня увидеть в вас то, что увидел сам.

— И ради этого он положил под удар все, что у него было, — произнес Андрей, поставив сосуд на стол чуть резче, чем следовало. — Должность, имя, право говорить от лица своей расы. И, если я правильно понял вашу реакцию, еще и право называть Пристань родиной.

— Вы поняли правильно. Совет еще не произнес окончательные слова, но выбор был сделан в тот момент, когда Саар-Эна поставили в центральный круг. Все остальное — лишь способ записать приговор так, чтобы он выглядел следствием закона, а не страха.

Арес даже не притронулся к еде. Он сидел вполоборота к входу, держал спину прямо и смотрел на древнего Саа без той осторожности, с которой обычно оценивал чужую силу.

— Тогда объясните мне одну вещь, — попросил он, и голос зазвучал тихо, отчего вопрос получился еще опаснее. — Почему вы сидите здесь и угощаете нас, пока вашего старого друга ломают за закрытой дверью? Не говорите, что так устроены ваши законы. Законы не мешают помогать, когда хочется помогать.

— Если я войду в зал, приговор не станет мягче, — ответил Аар-Таал, и тепло из его голоса исчезло. — Матери увидят еще один старый Дом, пытающийся заслонить людей, и накажут Саар-Эна еще и за мой выбор. Я мог бы потерять часть маршрутов, несколько кораблей и голос в двух торговых соглашениях. Наказание вашего друга от этого не изменилось бы ни на один знак.

Он слегка подался вперед, и темные волокна в зеленоватой жидкости потянулись к жабрам, поддерживая изменившееся дыхание.

— Зато если я приму вас там, где Саар-Эн заранее проложил путь, его решение не останется просто поводом для наказания. Оно станет сделкой, кораблем, маршрутом и, возможно, союзом, который переживет вынесенный ему приговор. Вы можете считать мой выбор трусостью. Но я живу достаточно долго, чтобы отличать бессильный жест от действия.

Арес не ответил сразу. Злость никуда не исчезла, но в ней появилось направление. Он опустил взгляд к еде, отрезал кусок мяса и все-таки начал есть. Для Андрея это стало более убедительным признанием правоты хозяина Дома, чем любые слова.

— Вы сказали, что живете долго, — напомнил Манс, разглядывая лицо Саа через зеленоватую границу сферы. — На вид вам лет пятьдесят, если забыть про жабры и воду. Сколько из этого вежливость, а сколько — точная оценка?

— Нисколько, — ответил Аар-Таал. — Мне восемьсот семьдесят четыре ваших земных года.

Манс перестал жевать. Арес медленно положил прибор на пластину. Андрей попытался пересчитать услышанное на человеческие поколения, но бросил после десятого. Древний Саа был старше большинства земных государств и при этом иногда смеялся так, словно только начал считать свою жизнь.

— Восемьсот... — Манс потер ладонью лицо. — А на Совете вы не хотели сказать тем трём чудовищно злым бабушкам, чтобы они уважали старших?

— Когда я покинул Совет, нынешняя Первая Мать еще не имела права говорить за собственную ветвь, — ответил Аар-Таал, и в его голосе на мгновение появилась добрая насмешка. — Для моего возраста она была ребенком. Теперь считает меня существом, которое потратило старость на торговлю. Я же считаю, что она потратила свою на власть. Мы давно обменялись этими оценками и сумели не согласиться.

Манс все-таки попробовал прозрачный шарик, несколько секунд прислушивался к ощущениям и с видимым сожалением признал, что блюдо съедобно. Когда с ним не случилось ничего смертельного, Арес забрал один себе, а Андрей понял, что тоже улыбается. На несколько минут Дом древнего торговца перестал быть продолжением зала Совета. Он стал местом, где трое уставших людей могли просто есть, слушать и задавать вопросы, не ожидая очередного удара.

— Почему у вас вообще матриархат? — спросил Андрей. — После того, что мы увидели, легко решить, будто ваши самки просто сильнее. Но это не похоже на полный ответ.

Аар-Таал откинулся на спину, позволив воде наполнить жабры. Когда он заговорил, переводчик еще некоторое время пытался уложить цельную мысль в земные слова, но глава рода не стал ждать, пока система обрежет его рассказ до набора сухих фраз.

— Мы не всегда были Союзом Тихих Вод, Андрей. Когда наши предки вышли из Излома, у них не было ни старейшин, ни торговых родов, ни права решать, кому можно жить рядом с ними. Были только корабли, потерявшие дом, и дети, которых требовалось спасти. Наши дети еще до рождения слышат общее течение рода, и первой связью делится мать. Именно она открывает ребенку память, дает ему первые образы и удерживает его разум, пока тот еще не умеет защищаться сам.

Голос Аар-Таала не торопил слушателей. Он говорил медленно, не пытаясь сократить историю до справки, и в какой-то момент Андрей поймал себя на том, что уже не ждет в каждой паузе новой угрозы. Он ел, слушал и позволял усталости постепенно переставать быть оружием, которое требовалось все время держать наготове.

— С каждым поколением в сознании Матерей сходилось все больше памяти. Они знали, какие воды убивают, где искать пищу, как не позволить псионике ребенка разорвать собственный разум. Сначала их слушали потому, что они спасали жизни. Потом — потому, что они помнили больше остальных. А потом память перестала быть доводом и стала правом. Матерям начало казаться, что если они помнят больше жизней, то лучше знают будущее. Это было ложью уже тогда, а сейчас стало законом.

— Но вы были в Совете, — заметил Андрей. — Значит, какое-то время сами поддерживали этот порядок.

— Поддерживал. И не буду делать вид, будто всегда был мудрее остальных, — спокойно признал древний Саа. — Когда я был молод, общая память казалась мне лучшим ответом на любую неизвестность. Мы видели чужой народ, сразу искали ему место в известной нам схеме и называли это осторожностью. Мы предлагали защиту, пока защищаемый не разучивался решать без нас. Отказывались от союза, если выгода не помещалась в пределы одного цикла. И однажды я понял, что столетние существа стали принимать решения так, словно будущее заканчивается после ближайшей торговой сессии.

— И вы ушли, — догадался Манс.

— Сначала я попытался их изменить. Пятьдесят три года спорил, убеждал, приносил расчеты и списки потерянных возможностей. На пятьдесят четвертый понял, что стал для них еще одним звуком, который можно переждать. Тогда я вышел из Совета и занялся тем, что они считали менее достойным: путями, кораблями, торговлей и договорами. Пять сотен лет спустя Матери все еще могут назвать мой уход поражением. А я могу закрыть половину их маршрутов одним решением. Мне достаточно.

— Вы сейчас хвастаетесь? — спросил Арес, и в его голосе впервые после входа появилось что-то кроме злости.

— Да. В моем возрасте следует иногда напоминать окружающим, что ты еще не умер.

Этот ответ заставил Манса рассмеяться, а Ареса — качнуть головой и наконец откинуться на спинку кресла. Не походило на примирение с положением. Просто тревога перестала быть единственным, чем можно было дышать в этом зале.

— Вы говорили о том, чего изменить не смогли, — напомнил Андрей. — А ваш отец? Вы сказали, что он был среди первых Саа, оказавшихся в Изломе.

Улыбка Аар-Таала исчезла. Светящиеся ленты в его сфере опустились глубже, а серебристые прожилки на висках потемнели. Он заговорил не сразу, но люди уже не торопили его. В том и заключалась неожиданная сила этой передышки: когда вокруг постоянно не взрывалось и не пыталось подчинить их волю, молчание переставало казаться угрозой.

— Он был моложе меня, когда их корабль вышвырнуло к Тарису, — произнес древний Саа. — Они не знали, где находятся, и не были уверены, что новая вода не убьет их до конца первого цикла. Первые убежища строили на дне из частей кораблей. Некоторые из этих корпусов до сих пор лежат под старыми кварталами Пристани. Вы ходили над ними и не знали, что под вашими ногами лежат первые могилы нашего народа.

В сфере за его спиной возникло изображение: не образ, переданный напрямую в разум, а настоящая запись, потемневшая от времени. На ней несколько Саа опускали в океан куски обшивки, связывали их полями и пытались построить первую герметичную камеру. Они не создавали великий Союз. Они пытались пережить следующую ночь.

— И ваш отец искал дорогу назад? — спросил Андрей.

— Всю жизнь, — ответил Аар-Таал. — Он собирал данные об Изломе, искал следы тех, кого разбросало по этому миру, и даже снова входил в те области, где пространство вело себя неправильно. Он умер, так и не найдя пути. Когда я был моложе, меня злила его неспособность признать поражение. Позже я понял: он искал не потому, что был уверен в успехе, а потому, что неудача не доказывала невозможности дороги.

— Значит, вы хотите сказать, что мы тоже можем искать до конца жизни и ничего не найти, — тихо произнес Андрей.

— Да. Я не буду лгать вам ради надежды. Вы можете потратить всю жизнь, каждый кредит и каждого добровольца, не найти ни одного следа и умереть дальше от Земли, чем сейчас. Но неудача моего отца не делает вашу задачу глупостью. Она лишь показывает цену, которую платили до вас. Сегодня в зале Совета над вами смеялись потому, что вы назвали свой путь вслух. Не позволяйте их смеху решать, куда вам идти.

Он замолчал, а Андрей еще некоторое время смотрел на запись первых убежищ. Потом изображение погасло. Мир не стал безопаснее, Саар-Эн не вернулся, а дорога домой не стала короче. Но после ледяного презрения Совета слова древнего торговца вернули поиску значение работы, которую можно было делать даже без обещания победы.

— Мой отец прожил еще три сотни лет после прибытия на Тарис, и даже в последние годы не называл поиск бессмысленным, — продолжил Аар-Таал, когда древняя запись погасла. — Поэтому мне было легко понять Саар-Эна, когда он написал о вашем намерении вернуться домой. Мне было куда труднее понять смех Совета. За восемьсот лет я успел увидеть много тех, кто объявлял невозможным все, чего не сумел сделать сам. Обычно такие существа называют свою усталость мудростью.

— А вы не считаете нас глупцами? — спросил Андрей. — Мы потеряли координаты, карты и даже понимание того, где находится наш мир. Может, искать дорогу при таких исходных — и есть глупость.

— Нет. Глупостью было бы ждать, пока кто-то другой найдет дорогу для вас, — возразил глава рода. — Вы провели в нашем мире меньше месяца, но уже успели понять одну вещь, на которую некоторым народам не хватает столетий: помощь, которая делает вас беспомощными, не является спасением. Вы просите технологии, покупаете корабль, обучаете людей и устраиваете гонки там, где разумнее было бы не появляться. Последнее мне не нравится. Все остальное — нравится весьма.

— Спасибо, — ответил Манс. — А я-то думал, что гонка была нашим лучшим переговорным ходом.

— Гонка была безрассудством. Но вы остались разумны внутри него, и это тоже следует ценить. Вы быстро учитесь, Мансур Юсупов, и смеетесь тогда, когда другие позволили бы страху забрать у них волю. Это не делает вас бесстрашным. Зато делает опасным для тех, кто рассчитывает вас напугать.

Манс на мгновение замолчал, как будто не ожидал услышать от древнего торговца не любезность, а точное наблюдение. Он ответил не шуткой, а коротким кивком, после чего Аар-Таал перевел взгляд на Ареса.

— Вы, Арес Саркисян, еще не решили, доверяете ли мне. И все же сели за мой стол, потому что ваш командир принял решение. Вы спорите с ним, злитесь, ставите под сомнение его право рисковать, но в тот момент, когда выбор сделан, закрываете его своим телом. За мою жизнь я видел много верности, которая требовала платы или приказа. Ваша не требует ни того, ни другого. Не разучитесь этому. Такая верность встречается реже, чем вам кажется.

Арес медленно разжал пальцы, все это время сжимавшие край кресла. Похвала смутила его сильнее, чем любой спор, и потому десантник всего лишь кивнул. Аар-Таал не стал требовать ответа. Он повернулся к Андрею.

— А вы сделали то, чего Первая Мать не видела ни разу за свою долгую жизнь. Вы не победили ее силой. Вы сообразили, как превратить ее собственное давление в часть своей защиты. Вот это напугало ее куда сильнее, чем ваша способность остаться на ногах. Матери привыкли быть хищниками, которые знают любую добычу. Вы показали ей существо, для которого у нее нет готовой меры.

Аар-Таал поднял ладонь, и над столом развернулся прозрачный экран. На нем появился темный зал Совета, три водяные емкости и собственная фигура Андрея, оставшаяся на ногах под многослойным давлением. Запись была сделана с такой точки, с какой никто из людей не помнил ни одного наблюдателя.

— Это вы сейчас так длинно подводили нас к тому, что у вас есть тайная запись закрытого заседания? — Манс перевел взгляд с экрана на древнего торговца. — Похоже, у вас всюду есть свои люди. То есть Саа.

— Старые Дома имеют много течений. Некоторые проходят через неожиданные места, — ответил Аар-Таал, не подтвердив и не опровергнув догадку. — А длинно я говорил потому, что короткие слова вы уже слышали от Совета. В моем возрасте не следует экономить фразы там, где они помогают собеседнику понять мир, а не просто подчиниться ему.

Запись шла без звука, но общий канал Дома воссоздавал ее эмоциональный след. Люди снова почувствовали волю Матери, приказывавшую замереть, замолчать и признать себя ниже. Арес невольно вдавил ладонь в кресло, а Манс перестал улыбаться. Даже копия псионического удара заставляла тело вспомнить подчинение.

Андрей на экране замкнул сознание. Направленная воля не смогла заставить его нервную систему согласоваться с приказом: замкнутый контур каждый раз возвращал полю его же давление, не позволяя сломать внутренний ритм. И в этот момент лицо Первой Матери изменилось.

Это не была ярость. Ярость пришла позже, когда человек заговорил. Первым в огромных рыбьих глазах мелькнул короткий и почти незаметный испуг, а затем глаза Андрея вспыхнули глубоким синим светом. Не отражением экрана и не ответом переводчика: свет родился под кожей, залил радужку и на мгновение сделал знакомое лицо чужим. Словно перед Советом стоял уже не человек.

Аар-Таал остановил запись на этом кадре. Синий свет застыл в глазах экранного Андрея, а сам Вельский невольно отвел взгляд, точно смотрелся в зеркало, показавшее не его самого, а кого-то, кто жил глубже и лишь изредка поднимался к поверхности.

— Мать испугалась не того, что один молодой человек остался стоять, — заговорил Аар-Таал. — Совет знает расы, способные сопротивляться псионике, и знает, какое давление следует применить к каждой. Вы не обладаете ни одним известным признаком псионика. Вы были обязаны подчиниться. Но вместо этого заставили поле возвращаться к источнику и сделали волю древней матриарха частью своей защиты. Для существа, сотни лет управлявшего предсказуемыми разумами, страшной оказалась не ваша сила. Страшной оказалась невозможность вас рассчитать.

— А глаза? — после недолгой паузы спросил Манс. Теперь он не улыбался. — Вы давно живете и много чего видели. Скажите честно: у людей так бывает?

— Нет. По крайней мере, я не видел подобного у тех людей, чьи разумы изучали Саа. Синий свет доказал Матери, что ваше сопротивление не было только упрямством. В вас ответило нечто, чему нет имени в наших каталогах. И да, на одно мгновение Первая Мать решила, что перед ней стоит не то существо, которое вы называете человеком. Потом она подавила испуг и заменила его гневом. Но запись сохранила первую реакцию.

Андрей смотрел на собственные глаза на остановленном изображении и не чувствовал ничего, кроме усталости и злости. От этого стало еще неуютнее. Арес смотрел на запись так, словно только сейчас понял, как близко командир подошел к границе, за которой он уже не сможет его защитить. Манс потер ладонью лицо и негромко произнес, что теперь вопрос о том, кем именно является их командир, перестал быть шуткой.

— Почему вы показываете это нам? — спросил Андрей. — Хотите предупредить, что Совет теперь будет бояться и меня?

— Бояться — слишком человеческое слово. Матери постараются изучить, классифицировать и поставить вас в ряд известных явлений. Если не смогут, то попытаются ограничить. Я показываю запись потому, что вы должны знать: в вас есть нечто, чего не понимаете ни вы, ни они. И то, что вы сумели использовать его в защите друга, говорит о вас лучше любого доклада Саар-Эна. Вы не знали, чем рискуете, но все равно вмешались. Храбрость без разума бывает бесполезна. Ваша пока еще сохраняет разум, и я советую не терять этого равновесия.

Запись погасла, но за синим пятном еще некоторое время следили все трое. Аар-Таал дал им досмотреть пустое место, не пытаясь заполнить паузу. Лишь когда Андрей отвел взгляд, древний Саа снова заговорил.

— Есть и другая причина, по которой я показал вам запись. Замкнутый контур уже перегрел часть вашей нервной ткани. Если вы продолжите замыкать разум каждый раз, когда вам не нравится чужая мысль, однажды можете не суметь разомкнуть его. Ваша сообразительность спасла вас сегодня. Не позвольте успеху убедить вас, что такой способ защиты безопасен.

— Даже не думайте делать так еще раз без предупреждения, — вмешался Арес. Он подался к Андрею и сказал уже не древнему торговцу, а командиру: — Я не псионик и не умею залезать вам в голову. Но если вы снова начнете сворачивать сознание в узел, хотя бы скажите мне, чтобы я успел испугаться заранее, а не после того, как все закончится.

В общем канале вместе с раздражением десантника прорвался почти физический страх за человека, которого он снова мог не успеть защитить. Арес тут же попытался закрыть эмоцию, но было поздно. Андрей не стал прятаться за шуткой и ответил без привычной попытки смягчить неудобное.

— Скажу. И постараюсь больше не лезть туда, откуда можно не вернуться. Большего обещать не буду.

— Достаточно, — ответил Арес, после чего откинулся на спинку кресла. Напряжение не исчезло окончательно, но больше не давило на каждый вдох. Люди поели, услышали ответы и впервые за долгое время перестали себя чувствовать пленниками чужого мира.

Аар-Таал дал людям еще несколько минут. Иар-Тен убрал опустевшие пластины, наполнил сосуды и бесшумно отступил к стене. Лишь когда Манс прекратил разглядывать прозрачный шарик в надежде обнаружить в нем глаза, глава рода поднял обе ладони.

— Теперь мы можем перейти к причине, по которой Саар-Эн назначил эту встречу, — произнес он. — Вы ищете путь, которого нет на наших картах. Для начала вам понадобится то, что иногда может подняться выше атмосферы и не рассыпаться после первой неприятности.

Над столом развернулась объемная схема небольшого корабля с широкими боковыми плоскостями и вытянутой носовой частью. Сверху он напоминал птицу, расправившую короткие крылья перед взлетом. Манс мгновенно подался вперед; усталость исчезла с его лица, а взгляд задвигался по линиям двигателей, силовых контуров и внутренних отсеков.

— Базовый разведывательный аппарат серии «Аэл», — начал Аар-Таал. — В первоначальной компоновке рассчитан на шестерых Саа. После замены жилого блока он сможет принять десять людей, получит два пилотских и четыре рабочих места. Автономность — двадцать семь земных суток. После установки дополнительного силового модуля корабль сможет покидать систему, однако слово «может» здесь означает техническую способность, а не разумность решения.

— В Излом он войдет? — спросил Андрей.

— Войти можно куда угодно, если двигатели толкают достаточно сильно, — ответил глава рода. — Выйти обратно — другая задача. Ни один известный малый корабль не способен самостоятельно и безопасно пересечь Излом. Если я продам вам обещание обратного, то стану не торговцем, а убийцей. Мой отец уже заплатил за это знание, и я не буду брать с вас вторую плату.

— Мне не обещали безопасности, — ответил Вельский. — Стройте с расчетом на то, что угроза окажется хуже расчетной. За последний месяц это правило не ошиблось ни разу.

Аар-Таал не стал спорить. Он увеличил схему, разделил корпус на силовые секторы и спокойно произнес, что ему нравится не само недоверие Андрея к миру, а то, что человек пытался превратить его в конкретное техническое требование. По его словам, так следовало обращаться с неизвестностью: не делать вид, будто она понятна, и не поклоняться ей, а искать место, которое можно усилить.

— Второй энергетический контур нужен здесь, — вмешался Манс, коснувшись кормовой части. — На противоположном борту, чтобы одно хорошее попадание не выключило нам все сразу. И мне нужен настоящий ручной обход автоматики. Не кнопка, которая вежливо просит ту же сломанную систему спасти нас, а механика, которую я смогу включить, когда все остальное умрет.

— Вы не умеете говорить о технике нейтрально, — заметил Аар-Таал.

— Техника тоже не нейтральна. Она либо привозит тебя домой, либо оставляет в лесу вниз головой. У меня к ней личные претензии.

Аар-Таал принял довод, и на схеме появился второй энергетический контур. Сумма выросла на двадцать восемь тысяч, но Манс даже не посмотрел на цену. Затем к схеме подошел Арес.

— Если вот сюда придется удар, кабина и жилой отсек перестанут быть одним кораблем, — он указал на узкий проход между секторами. — Мне нужна внутренняя переборка, запасной маршрут через технический канал и место под оружие. Сейчас оно может быть пустым. Меня устроит, если когда-нибудь мы сможем поставить туда что-то кроме ящика с ремкомплектом.

— Дом не может продать оружие людям без разрешения Союза. Но пустые крепления, неподключенные узлы и непроложенные линии питания оружием не являются. Вы нашли нужную границу закона быстрее, чем некоторые мои сотрудники, Арес Саркисян. Мне нравится, что ваше военное мышление не сводится к желанию поставить больше оружия. Вы сперва ищете способ сохранить людей живыми. Для воина это более редкое качество, чем вам кажется.

— Я не воин, — возразил Арес. — Я десантник.

— Если у вас есть разница, она еще сильнее подтверждает мои слова.

Базовый аппарат постепенно превращался в корабль дальней разведки. На схеме появились усиленные посадочные опоры, дополнительные запасы воды и воздуха, медицинская ниша, модуль дальней связи, резервный навигационный блок для человеческих интерфейсов, аварийные гермодвери, наружные датчики, расширенный сканер и сменные грузовые модули. Центральный отсек Андрей потребовал оставить свободным для оборудования, которое однажды сможет изучать Излом.

Цена росла быстрее корабля. Когда она превысила двести семьдесят тысяч, Андрей поднял обе руки и остановил следующее предложение Манса уже на полпути к новому узлу.

— Все. Мы начали с аппарата, который мне уже был не по карману, а сейчас строим судно для войны с неизвестной Вселенной. Мне нравится ход вашей мысли, но денег он не добавляет. Давайте оставим то, без чего мы не вернемся, а все остальное пока запишем в список мечтаний.

Они спорили еще долго. Жилую отделку Саа убрали полностью, согласившись получить пустой отсек и переделать его самим. Два сменных грузовых модуля сократили до одного, экранирование оставили только вокруг кабины и двух энергетических контуров, а внешние крепления подготовили без прокладки линий питания. Аар-Таал назвал двести пятьдесят восемь тысяч. Андрей предложил двести сорок и напомнил, что первый человеческий корабль будет носить знак Дальних Течений на каждой станции, куда сумеет долететь.

— Двести пятьдесят тысяч, — определил Аар-Таал, прекращая торг. — Жилой отсек передается без отделки. Один сменный модуль. Экранирование кабины и двух контуров. Подготовленные внешние узлы без линий питания. Обучение шести членов экипажа. И знак Дома, который будет достаточно заметен, чтобы его разглядели мои конкуренты. Дальнейшее снижение цены прекращает договор.

— Срок? — спросил Андрей, еще раз проверяя пункты, на которых проиграл и выиграл. — Мне нужен готовый к испытаниям корабль, а не корпус, который можно считать почти законченным, если еще сорок лет смотреть на него издалека.

— Тридцать суток Тариса после подтверждения договора. Тридцать девять целых и восемь десятых земного дня. К концу срока корабль будет готов к испытаниям. Если дом не выполнит условие, остаток платежа сокращается за каждые сутки задержки.

— Вот теперь я вижу торговца, — произнес Манс. — А то я уже начал думать, что вы только рассказываете истории и хвалите потенциальных покупателей.

— Я могу делать две вещи одновременно. Для вашей расы это, кажется, не является редким даром.

Над столом появился итоговый договор на десятках страниц. Крылова наверняка нашла бы в нем скрытые противоречия, Тарновская потребовала бы расчета каждого кредита, а Левин прежде всего спросил бы, когда младший связист успел получить право подписывать личное обязательство на четверть миллиона. Никого из них рядом не было.

Андрей медленно проверил сроки, гарантии и порядок передачи, после чего попросил открыть платежный канал. На личном счете находилось тридцать семь тысяч четыреста тридцать кредитов — месяц работы на станции. На групповом лежали семьдесят шесть тысяч, выигранные в гонке. Система свела обе суммы в одну: сто тринадцать тысяч четыреста тридцать кредитов. Деньги, которые утром казались почти достаточными для самого простого аппарата, рядом с итоговой ценой снова стали небольшим числом.

— Это все, чем располагаем я и группа, — сказал Вельский. — Перевожу всю сумму как задаток. Остаток — сто тридцать шесть тысяч пятьсот семьдесят кредитов — выплачу в течение одного месяца Тариса. Деньгами или ресурсами на ту же сумму, которыми буду вправе распоряжаться.

Аар-Таал не подтвердил перевод. За его спиной возникла карта складского района Пристани и перечень контейнеров, закрепленных за людьми Земли: энергетические накопители, строительные системы, медицинское оборудование, питательные смеси, очистные модули и материалы из виры и первичной помощи Союза.

— Ваш долг можно закрыть сегодня, — произнес он. — Один энергетический накопитель покроет значительную долю, несколько медицинских комплектов и система очистки воды закроют остаток. Корабль будет принадлежать вам без долгового ограничения. Я не настаиваю. Просто предлагаю короткий путь, который вам принадлежит по праву руководителя группы.

На одно мгновение решение показалось почти допустимым. Корабль тоже должен был служить людям, а поиски Земли когда-нибудь могли принести пользу всему Новому Гелиосу. Затем Андрей вспомнил размеченные улицы еще не построенного города, Белову, ждавшую оборудование для наземного медицинского пункта, и две тысячи человек на «Гелиосе», которому оставалось меньше двух недель в доках. У каждого контейнера уже было назначение, и ни один не принадлежал ему.

— Нет, — произнес Вельский. — Эти грузы нужны поселению. Руководство группой не дает мне права покупать собственный корабль за счет чужой воды, энергии и лекарств. Если Воронцов и Тарновская решат вложить общие ресурсы в разведку, они сделают это открыто. Сейчас я плачу тем, что заработали я и моя группа. Долг будет моим, а не людей, которые даже не знают, что я сейчас собираюсь его взять.

Аар-Таал не сразу убрал карту складов. Он смотрел на Андрея с той неподвижностью, в которой теперь не чувствовалось ни холода, ни свысока данной оценки. Восемь сотен лет давали ему право не спешить с выводами, а интерес к людям заставлял проверять каждую оценку тщательнее, чем обычный торговый расчет.

— Я предложил вам короткий путь не потому, что считал вас способным предать своих, — наконец произнес он. — Мне было важно узнать, сумеете ли вы провести границу между тем, что вам поручили, и тем, что вам принадлежит. Вы увидели способ получить нужное без борьбы, поняли, что это чужая собственность, и отказались. Это умение не путать цель с правом на любой способ ее достичь мне нравится в людях больше многих других качеств. Расы, не умеющие останавливать себя перед чужой границей, обычно очень быстро начинают называть своей волей все вокруг.

Манс подался к Андрею и понизил голос, хотя в общем канале жест не имел никакого смысла.

— Командир, вас сейчас уже третий раз хвалит существо старше большинства наших государств. Подозрительно. Проверьте, не добавили ли нам в еду чего-нибудь, чтобы мы себя лучше чувствовали.

— Вы сами недавно предложили купить вас едой, — напомнил Аар-Таал. — Но я похвалил вас не ради сделки. Вы мне интересны. Все вы. Ваш народ потерял конвой, половину людей, дом, звездные карты и почти всю техническую самостоятельность. За один месяц вы отбили три нападения, договорились о земле, начали строить город, нашли способ приносить пользу чужим Домам и зарабатывать на собственный корабль. Большинство рас в вашем положении еще долго обсуждало бы, кто виноват. Вы уже ищете выход. Мне нравится эта черта людей. И я не вижу причины скрывать от вас свою оценку.

На мгновение в зале стало очень тихо. Андрей почувствовал неловкость, которую не испытывал даже под давлением Совета. С осуждением было легче: его можно было отодвинуть, оспорить или превратить в злость. Открытое уважение древнего существа не давало ни одной из этих защит.

— Нам тоже нравится, что вы говорите длинными предложениями, — пришел ему на помощь Манс. — После Совета я уже начал думать, что все Саа экономят слова на случай, если им когда-нибудь придется платить за них поштучно.

— Слова стоят дешевле молчания, когда молчание не позволяет понять друг друга, — ответил Аар-Таал. — Мне понадобилось восемь сотен лет, чтобы это понять. Вам — меньше месяца, чтобы заставить меня снова говорить. Еще одна причина, по которой вы мне нравитесь.

Андрей еще раз посмотрел на корабль. Потом — на договор, опустевшие счета и строку, отделявшую обещание от вещи, которая однажды сможет подняться над Новым Гелиосом. Долг не сокращал расстояние до Земли ни на один километр, но впервые превращал его намерение искать дорогу в то, что можно было построить, коснуться рукой и однажды поднять в небо.

Он приложил ладонь к полю договора.

Платеж ушел.

— Сделка заключена, — сообщил глава Дома. — Вы стали нуждающимся с установленным сроком.

— У нас это называется должником, — ответил Андрей.

— Ваше слово короче. Состояние остается тем же.

Манс поднялся и еще раз обошел схему корабля, прежде чем та погасла. Потом он заявил, что теперь Андрею придется принять его в группу: позволить человеку, купившему совместно спроектированный аппарат и оставившему себя без единого кредита, уйти без пилота было бы безответственно.

— Я еще не сказал, что беру вас в группу, — напомнил Андрей.

— Вы можете сказать это сейчас. Я даже не стану перебивать.

— Отказ повысит вероятность вашего участия в новой гонке, — заметил Аар-Таал. — Саар-Эн назвал это одним из доводов в пользу сделки.

— Да он меня знает хуже, чем я думал, — пробормотал Андрей.

Ответить ему не успели. Круглая створка у входа разошлась, и в помещение вошли двое служащих Дома в медицинских оболочках. Между ними находился Саар-Эн.

В первое мгновение Андрей не узнал друга. Саар-Эн двигался только потому, что служащие Дома поддерживали его под обе руки; обычно ровная серебристо-синяя чешуя потускнела, отростки на голове безвольно лежали вдоль шеи, а взгляд скользил мимо людей, словно разум все еще не успел вернуться из места, куда его загнал Совет. Ни крови, ни ожогов, ни следов ударов на нем не было, и именно поэтому случившееся выглядело еще хуже: тело оставалось целым, но существо внутри него словно заставили прожить слишком много жизней подряд.

Арес оказался рядом раньше, чем Андрей успел подняться. Он подхватил Саар-Эна за плечо, помог перенести вес и только после этого повернул голову к сопровождавшим его Саа.

— Что вы с ним сделали? — спросил десантник негромко, однако в общем канале его ярость прошла такой плотной волной, что Иар-Тен отступил от стены. — Он вошел туда на своих ногах. Если вы решили вернуть нам только то, что от него осталось, я хочу услышать объяснение прежде, чем кто-нибудь снова попытается его куда-то увести.

— Арес, — с трудом произнес Саар-Эн.

Голос прозвучал сухо и почти привычно, но на имени не хватило воздуха. Служащие Дома уложили его в поднявшееся из пола кресло, закрепили на груди тонкие медицинские ленты и подключили к жабрам прозрачные трубки. По ним сразу пошла вода с зеленоватым оттенком. Саар-Эн сделал несколько глубоких вдохов всем телом, дождался, пока перестанут дрожать пальцы, и только тогда посмотрел на людей.

— Меня не пытали.

— Я почему-то не почувствовал облегчения, — ответил Арес. Он остался рядом с креслом и не убрал ладонь с плеча друга. — Попробуйте еще раз. Желательно длиннее одного предложения, потому что сегодня это явно не доказательство хорошего самочувствия.

— Совет изучил мои воспоминания.

— Все? — спросил Андрей.

Саар-Эн прикрыл глаза. Вместе с ответом в общий канал прорвались обрывки того, что он пытался удержать внутри: доки Сиар'Ваала, впервые показавшийся из темноты «Гелиос», незнакомый человеческий голос, три попытки штурма, запах дыма в поврежденных коридорах, спор с представителями собственного народа, падение гравитационной машины, плен, а затем — темный зал и чужое внимание, раз за разом заставлявшее его возвращаться к каждому решению.

— С момента встречи с вами, — произнес Саар-Эн. — Они искали точку, в которой интересы Союза перестали быть для меня первыми. Заставляли повторять разговоры, решения и сомнения. Проверяли не только то, что я сделал, но и то, почему не выбрал другой путь.

Манс, до этого непривычно молчавший, медленно опустился на край стола.

— И нашли?

— Да.

— Где?

Саар-Эн посмотрел на него, затем на Ареса и последним — на Андрея.

— Такой точки не было. Совет ожидал единичного предательства. Я снова показал им последовательность решений, каждое из которых считал полезным Союзу. Они сочли отсутствие нужного ответа доказательством того, что я больше не способен верно определять пользу.

Аар-Таал протянул ладонь к медицинскому полю, проверил показатели и на несколько секунд закрыл глаза. Когда древний Саа заговорил, мягкость из его голоса исчезла, уступив место усталому гневу существа, которое видело один и тот же приговор под десятками разных названий.

— Совет умеет задавать вопрос так, чтобы любой честный ответ стал признанием вины, — сказал он. — Если Саар-Эн ставил людей выше Союза, значит, он предатель. Если считал помощь людям выгодной Союзу, значит, его суждение повреждено привязанностью. Если признает ошибку, подтверждает обвинение. Если не признает, доказывает неспособность раскаяться. Это не поиск истины, а выбор удобной дороги к заранее определенному решению. Я предупреждал Матерей об этой привычке пять веков назад. С тех пор они лишь сделали формулировки изящнее.

— Тогда почему вы все это терпите? — резко спросил Арес. — Вы старше их, у вас есть корабли, люди... Саа, деньги и влияние. Если понимаете, что они делают, почему позволяете им ломать вашего друга?

Аар-Таал не отвернулся от его злости.

— Потому что возраст не дает мне права начать гражданскую войну ради каждого решения, которое я считаю несправедливым. Потому что мои корабли кормят города, мои маршруты связывают семьи, а служащие Дома не являются личным оружием старика, которому не понравился приговор. И потому, Арес Саркисян, что, напав на Совет сегодня, я не освободил бы Саар-Эна. Я сделал бы его причиной гибели тех, кого он пытался спасти. Иногда сила заключается в ударе. Иногда — в способности не нанести его раньше времени. Не думайте, будто второй выбор обходится дешевле.

Арес выдержал взгляд древнего и первым отвел глаза. Согласия в нем не появилось, но ярость обрела границы и перестала искать ближайшую цель.

— Каково решение? — спросил Андрей.

Саар-Эн ответил не сразу. Каждое слово требовало усилия, словно Совет оставил внутри него невидимые тяжести, которые теперь приходилось поднимать вместе с мыслью.

— Я лишен права говорить от имени Союза Тихих Вод, доступа к внутренним каналам и доли ресурсов, положенной представителю. Мои служебные маршруты закрыты. Все заключенные мной договоры будут пересмотрены. Дом, в котором живет моя семья, возвращен материнской ветви. Защита рода прекращается после окончания текущего цикла.

Андрей услышал знакомые слова, но некоторое время не мог собрать их в смысл.

— У вас есть семья?

— Супруга и сын.

— И вы ни разу о них не сказали? — Манс поднялся так резко, что задел коленом край стола. Боль даже не заставила его остановиться. — Мы месяц ходим рядом, падаем, деремся, лезем в чужие головы, а вы все это время молчите, что дома вас кто-то ждет?

— Их безопасность зависела от моего статуса. Чем меньше чужих разумов связывало их с моими решениями, тем ниже был риск давления на них.

— Теперь риск исчез? — спросил Андрей, уже зная ответ.

— Теперь скрывать связь бесполезно.

Саар-Эн попытался выпрямиться, но медицинские ленты мягко вернули его к спинке. В общем канале на мгновение возник дом у воды, ярко-желтая фигура у прозрачной стены и молодой Саа, чешуя которого переливалась от серого к зеленому. Образ исчез так быстро, будто сам факт, что его увидели другие, причинял боль.

— Совет оставил им выбор, — продолжил он. — Публично отказаться от моих решений, вернуться под защиту материнской ветви и сохранить положение. Либо последовать за мной и лишиться прав вместе со мной.

— То есть они наказали не только вас, — произнес Андрей. — Они поставили семью перед выбором: отказаться от мужа и отца или потерять дом.

— Формулировка Совета иная.

— Мне уже не нравится их любовь к формулировкам.

— Это взаимно, — заметил Манс.

Аар-Таал позволил короткой реплике снять лишь самый верхний слой напряжения, после чего заговорил снова — обстоятельно, не пряча тяжелую правду за спокойствием переводчика.

— Для людей потеря дома измеряется годами, иногда поколениями. Для Саа она может длиться столетиями. Матери не обязаны запрещать Саар-Эну вернуться навечно; им достаточно не отменять решение, пока он жив. Они назовут это ожиданием восстановления доверия, а через две сотни лет молодые члены Совета будут повторять формулировку, уже не помня, кто и почему ее произнес. Если ваш друг останется в Пристани, его семья будет жить под наблюдением, каждый договор станет зависеть от чужого расположения, а сын получит отцовское наказание раньше, чем собственную взрослую жизнь. Уехать — не поражение. В данном случае это единственный способ не позволить приговору стать наследственным.

— Вы предлагаете им бежать? — спросил Арес.

— Я предлагаю уйти туда, где решение Матерей не определяет стоимость каждого вдоха. Слова различаются. Направление остается тем же.

— Новый Гелиос, — произнес Андрей.

Саар-Эн повернул к нему голову. Впервые с момента возвращения в его взгляде появилось не воспоминание о Совете, а осторожная надежда, которой он словно не позволял стать просьбой.

— Я намеревался попросить об этом. Воронцов не связан моими прежними полномочиями. Он может отказать. Мне требуется человек, который объяснит ему, почему бывший представитель Союза, его супруга Лиар-Са и сын Таар-Ил не являются угрозой поселению.

Андрей вспомнил, сколько раз Саар-Эн рисковал положением еще тогда, когда люди не могли предложить ему почти ничего, кроме вопросов и неприятностей. Саа обеспечивал охрану «Гелиоса», спорил со своей фракцией, вытаскивал чужой вид из ловушек правил, а теперь сидел перед ними без дома и просил не награду, а место, где его семье позволят остаться вместе.

— Я не стану объяснять Воронцову, почему вы не угроза, — сказал Андрей.

Саар-Эн едва заметно напрягся.

— Я скажу ему правду. Что без вас марканианцы могли взять «Гелиос» еще в доках. Что вы защищали наших детей, когда Совет предпочитал считать выгоду. Что вы потеряли родину не потому, что предали свой народ, а потому, что слишком рано увидели в нас союзников. Если после этого капитану понадобится мое поручительство, я дам его за всех троих. Но убеждать его, что вам можно доверять, мне не придется. Он умеет считать долги не хуже торгового Дома.

— А если не умеет, я объясню проще, — добавил Арес, вновь положив ладонь на плечо Саар-Эна. — Вы едете с нами. Семья тоже. Место найдем, работу найдем, с теми, кому не понравится, поговорим. Желательно словами. Первое время.

— Я могу взяться за часть, где нужно показать городу, что новые соседи не скучные, — вмешался Манс. — Это важная общественная функция. Почти государственная.

Саар-Эн несколько секунд смотрел на людей. Потом отростки у его висков приподнялись, а через общий канал прошла слабая, но чистая эмоция — облегчение, которое он уже не успел спрятать.

— Вы еще не получили согласия Воронцова.

— Вот поэтому мы не обещаем вам отдельный дом с видом на море, — ответил Андрей. — Только то, что не оставим вашу семью здесь одну.

Аар-Таал наблюдал за ними с открытым интересом. В его взгляде не было удивления; скорее удовлетворение существа, чье давнее предположение только что подтвердили без подсказки.

— Совет потратил несколько часов, решая, какие права отнять у одного Саа и как заставить его близких отделиться от последствий, — произнес глава рода. — Вам понадобилось меньше минуты, чтобы включить трех незнакомых существ в понятие «свои». Именно это я пытался объяснить Матерям. Люди не всегда разумно выбирают, кого защищать, и нередко берут на себя больше, чем способны вынести. Но вы создаете принадлежность быстрее, чем мы создаем договор. Для молодой расы, потерявшей собственный мир, это необыкновенно сильное качество.

— Нас опять хвалят, — пробормотал Манс. — Начинаю привыкать.

— Не начинайте. Похвала полезна лишь пока заставляет соответствовать услышанному.

Аар-Таал перевел взгляд на Иар-Тена и отдал короткое распоряжение. Молодой Саа приложил ладонь к груди, получил доступ к закрытому жилому маршруту и немедленно направился к выходу.

— Он заберет Лиар-Са и Таар-Ила до того, как Совет успеет передать ограничения всем службам города, — пояснил глава Дома. — Иар-Тен принадлежит Дальним Течениям, а не ветви Саар-Эна. Его верность защищена и законом, и выбором. Семья прибудет сюда вместе с вещами, которые возможно вынести без спора о собственности.

— Вы планировали это до приговора? — спросил Андрей.

— Я прожил достаточно долго, чтобы готовиться не только к исходу, который считаю справедливым. Саар-Эн тоже. Именно поэтому он заранее сообщил мне имена семьи и разрешил действовать, если Совет подтвердит худшее.

Саар-Эн закрыл глаза. В общем канале возникла бессловесная благодарность, на которую Аар-Таал ответил таким же коротким прикосновением мысли. Двум старым друзьям не потребовалось ни оправдывать прошлое, ни обещать невозможное; один уже сделал все, что мог, а второй наконец позволил себе принять помощь.

Несколько минут они обсуждали путь до Нового Гелиоса. Андрей обещал связаться с Воронцовым еще до вылета, Арес перечислял помещения, которые можно было временно подготовить для семьи, а Манс предлагал поселить Таар-Ила рядом с техническим сектором, потому что молодой Саа, по его мнению, либо быстро научится полезному, либо хотя бы перестанет считать людей скучными.

— Вы еще не видели моего сына, — напомнил Саар-Эн.

— Я не видел и вас до того, как вы залезли мне в голову. В нашей дружбе вообще многое делается не в том порядке.

Впервые после Совета Саар-Эн позволил себе едва заметное движение отростков, которое Андрей давно научился принимать за улыбку. Ответить он не успел.

Личный терминал Вельского завибрировал на столе.

Звук был тихим, почти обычным, однако схема маршрута над поверхностью мгновенно исчезла. На экране появилась точка исходящего вызова, и Андрей некоторое время смотрел на нее, не понимая, почему знакомые координаты вызывают страх раньше, чем разум успевает назвать их.

Новый Гелиос.

Не «Гелиос» на орбите. Не Воронцов. Не Левин.

Поселение в Долине Эссари.

— Это Рахманов, — произнес Андрей и открыл канал.

Вместо приветствия в зал ворвалась стрельба. Несколько частых ударов слились с низким грохотом, следом раздался крик, а затем такой близкий взрыв, что изображение рассыпалось на цветные полосы. По стене кабинета метнулась фигура человека, пригнулась, выбросила руку, и за ее спиной вспыхнуло пламя боевой магии.

— Андрей! — голос Рахманова пробился сквозь помехи. Обычно ровный, почти преподавательский, теперь он срывался от дыма и необходимости перекрикивать бой. — Если слышите, не перебивайте. На Новый Гелиос напали марканианцы. Три посадочных корабля мы видели, четвертый мог сесть за западным склоном. У них тяжелое оружие и подавители связи. Западный периметр потерян, строительный сектор горит. Люди Магократии держат проход к жилым модулям, но их слишком мало.

Андрей встал, хотя вставать было незачем. Все присутствующие уже слышали каждое слово.

— Где охрана Саа? — спросил он. — При высадке нам обещали защиту. Патруль должен быть рядом с долиной.

— Нет патруля. Не пришел или не отвечает, не знаю. — В кадре за спиной Рахманова ударило что-то тяжелое; экран качнулся, на мгновение показав перевернутую стену и лежавшего возле нее человека. Рахманов схватил терминал и снова приблизил его к лицу. На виске у него темнела кровь. — Саар-Эн с вами? Найдите Совет, Дом, кого угодно, кто может поднять корабли. Нам нужна помощь не после заседания, Андрей. Сейчас.

— Мы в Пристани, — быстро ответил Вельский. — Саар-Эн здесь. Сколько у вас людей? Где Тарновская? Где Белова? Где моя группа?

— Тарновская на «Гелиосе», Белова в медицинском модуле. Крылова координирует эвакуацию из восточного сектора. Анастасия жива, на последнем докладе была жива. — Рахманов отвернулся от экрана и кому-то крикнул, чтобы держали нижний проход. Голос снова вернулся в канал уже тише: — Они не просто бьют по периметру. Они берут людей. Выводят тех, кого успевают отрезать от групп. Если продавят центр, поселение разделят надвое.

Манс перестал дышать на полуслове. Арес медленно поднялся, и все то спокойствие, которое он заставил себя вернуть после Совета, исчезло с его лица. Он не задал ни одного вопроса, только посмотрел на Андрея, ожидая решения, которое пока невозможно было принять.

— Михаил Сергеевич, держитесь, — сказал Вельский, ненавидя собственные слова за бесполезность. — Мы найдем помощь. Передайте Насте, что мы уже идем.

— Не обещайте того, чего еще не можете выполнить, — хрипло ответил Рахманов, и на мгновение в его голос вернулась знакомая жесткость. — Просто выполните.

За его спиной вспыхнул белый свет. Магический щит выгнулся внутрь, выдержал один удар, второй и рассыпался огненными осколками. Кто-то закричал имя Рахманова.

— Андрей, они в центре. Они...

Связь оборвалась.

Вместо голоса остался пустой экран с красной отметкой потерянного канала. Андрей попытался вызвать Рахманова снова. Потом Крылову. Медицинский модуль, строительный сектор, общий канал поселения. Терминал отправлял сигналы один за другим и каждый раз возвращал одно и то же сообщение: адресат недоступен.

Тишина Дома уже не успокаивала. Она лишь делала отчетливее звуки, которых здесь не было: стрельбу между недостроенными стенами, грохот возле жилых модулей, чужие шаги по улицам, которым люди едва успели дать названия. Несколько минут назад они говорили о будущем корабле, долгах, семье и новом доме. Теперь этот дом горел, а расстояние до него внезапно стало не числом на карте, а временем, за которое могли погибнуть знакомые лица.

Аар-Таал медленно выпрямился в водяной сфере. Разговорчивость древнего Саа исчезла не потому, что ему нечего было сказать, а потому, что сейчас любое слово до решения стало бы потерей времени. Саар-Эн уже пытался подняться из медицинского кресла. Арес застегивал крепления пустой кобуры, словно оружие могло появиться в ней от одного движения. Манс смотрел на погасший экран, и в его глазах впервые не осталось ни шутки, ни страха за себя.

Андрей положил ладонь на терминал.

В Доме Дальних Течений еще пахло незнакомой едой, а в Новом Гелиосе незваные гости уже шли по улицам, которые люди едва успели построить.

Глава 11. На помощь

Андрей повторно вызвал Новый Гелиос прежде, чем красная отметка оборванного соединения успела погаснуть. Терминал несколько секунд искал адресата, перебирал основные частоты, переходил на резервные, пытался закрепиться за аварийным каналом и наконец вернул короткое сообщение, смысл которого Вельский понял еще до появления слов.

Связь отсутствовала.

Он вызвал Рахманова напрямую. Потом Крылову. Медицинский модуль, восточный сектор, строительный штаб, общий канал поселения и узел связи, который сам настраивал перед вылетом в Пристань. Ни один вызов не дошел даже до подтверждения приема. Система исправно предлагала повторить попытку, словно проблема заключалась в недостаточном упорстве человека, а не в подавителе, отрезавшем целый город от остального мира.

— Еще раз, — потребовал Андрей.

Терминал подчинился. Результат не изменился.

Манс стоял по другую сторону стола, упираясь ладонями в его край, и следил за каждой новой строкой так, будто мог заставить сигнал пройти одним взглядом. Арес уже вернул карабин, отнятый перед входом в Совет, проверил магазин и теперь снова проверял его, хотя за последние несколько секунд оружие не могло ни разрядиться, ни сломаться. Саар-Эн пытался подняться из восстановительного кресла, но медицинские ленты удерживали его мягче и надежнее любых рук. Только Аар-Таал не двигался. Древний Саа смотрел на погасший экран с той неподвижностью, за которой Андрей уже научился замечать не безразличие, а работу разума.

— Запись вызова сохранилась? — спросил глава Дома.

Андрей не сразу понял вопрос.

— Рахманов там под обстрелом, а не на совещании. Что именно вы предлагаете переслушивать?

— Все, что он успел передать. Сейчас у нас нет другого источника сведений. Ваш офицер говорил быстро, но вокруг него происходило значительно больше, чем вы успели услышать. Если хотите помочь, перестаньте воспринимать запись только как последние слова знакомого человека.

Предложение прозвучало жестоко. Именно поэтому Андрей понял, что оно верно. Он открыл сохраненный фрагмент и запустил воспроизведение с начала.

В спокойный зал Дальних Течений снова ворвалась стрельба. Изображение Рахманова возникло над столом, рассыпалось от помех, собрало знакомое лицо и тут же дернулось от близкого взрыва. Андрей уже знал каждую произнесенную фразу, однако второй раз слушать оказалось тяжелее. При первом вызове разум цеплялся за сам факт нападения, пытался задавать вопросы и не успевал представлять ответы. Теперь за словами появилось место для того, что Рахманов не сказал.

Для тех, кто мог уже не дождаться помощи.

— Остановите, — произнес Арес.

Запись замерла в тот момент, когда за плечом Рахманова пробежал человек. Десантник увеличил изображение, убрал часть помех и указал на край кадра. Фигура удерживала винтовку Магократии, но поверх темной формы тянулась светлая полоса с меткой строительного сектора.

— Это не маг, — сказал Арес. — Один из наших взял чужое оружие. Значит, людей Магократии уже не хватает на весь проход и они раздают запасные стволы гражданским. Посмотрите на стену. Здесь след от тяжелого импульса, а здесь уже обычные попадания. Марканианцы работают двумя группами: одна ломает укрытия, вторая входит следом.

— Откуда вы это поняли по одной стене? — спросил Манс.

— Потому что я не только ем и хожу за командиром. Запускайте дальше.

На следующем отрезке Рахманов сообщил о трех посадочных кораблях и возможном четвертом за западным склоном. Манс несколько раз прокрутил две секунды перед взрывом, усилил нижний диапазон и заставил систему отделить грохот оружия от протяжного гула, почти терявшегося в помехах.

— Вот, — он поднял палец. — Слышите? Не выстрел. Двигатели на удержании. Корабль либо висит совсем рядом, либо сел так неудачно, что продолжает поддерживать себя полем. Если это один из тех трех, он стоит с западной стороны. Если нет, четвертый Рахманов не придумал.

Аар-Таал попросил повторить участок, после чего вокруг записи возникли тонкие светящиеся линии. Система Дома еще не давала вывода, только сохраняла частоты, длительность и направление звука.

— Слишком мало данных для подтверждения, — произнес древний Саа.

— Для подтверждения — мало, — согласился Манс. — Для того чтобы не лететь туда с закрытыми глазами, достаточно.

Третий просмотр оказался хуже первых двух. Они остановили запись на словах о потерянном западном периметре, отдельно прослушали приказ удерживать нижний проход и несколько раз вернулись к тому мгновению, когда за Рахмановым вспыхнул щит. Саар-Эн определил структуру заклинания людей Магократии: защита была не стационарной, ее удерживал один маг, причем настолько близко, что остаточный свет попал в объектив. Арес насчитал два выдержанных попадания и третье, разрушившее поле. Если маг остался жив, следующий удар ему пришлось бы принимать уже телом.

На четвертом повторе Андрей перестал слышать бой.

Он ждал одну фразу.

«Крылова координирует эвакуацию из восточного сектора. Анастасия жива, на последнем докладе была жива».

Жива.

На последнем докладе.

Разница между двумя частями предложения росла с каждой минутой. Утром Настя прислала ему список работ, потребовала согласовать новую разметку складов и в конце добавила, что командир разведки обязан хотя бы иногда находиться в пределах поселения, иначе подчиненные начнут считать его мифическим существом. Андрей прочитал сообщение уже по дороге к Пристани и ответил одной строкой: «Вернусь — разберемся». Теперь эта строка висела в памяти последним разговором, а воображение с мучительной точностью подсовывало Крылову возле горящего строительного сектора, за перевернутым контейнером, сжимающую оружие, которое она брала в руки только на обязательных тренировках.

— Командир, — тихо позвал Арес.

Андрей понял, что запись давно остановилась. Его ладонь все еще лежала на поле управления, а пальцы с такой силой вжимались в поверхность, что кожа побелела.

— Еще раз последнюю часть.

— Мы уже услышали, что они берут людей.

— Не это. Момент перед разрывом.

Терминал вернул последние секунды. Белый щит выгнулся, рассыпался, кто-то крикнул имя Рахманова, и голос офицера прорвался сквозь шум: «Андрей, они в центре. Они...»

Дальше оставалась только помеха.

Аар-Таал замедлил фрагмент и отделил несколько звуков. За криком Рахманова проступил металлический удар, затем короткая серия из оружия людей и еще один голос, почти полностью уничтоженный подавителем. Слов разобрать не удалось. Арес попросил поднять низкие частоты, Манс — убрать повторяющийся треск, Саар-Эн добавил к фильтру структуру марканианского глушения. Они прослушали обрывок еще пять раз и каждый раз слышали новый звук, но не получали ответа на единственный важный вопрос.

Что произошло после того, как связь оборвалась.

— Достаточно, — наконец сказал Аар-Таал. — Дальнейшее повторение уже не даст сведений. Оно только заставит вас снова переживать один и тот же момент, пока вы не начнете путать страх с анализом.

— Тогда дайте другой источник, — потребовал Андрей. — Спутники, патрульные маяки, ваши корабли, что угодно. Вы контролируете половину воды на этой планете. Не говорите, что целая долина может исчезнуть для вас из-за одного подавителя.

— Не может. Но получение данных потребует времени. Я уже направил запросы на внешние узлы и предложил системам Дома разобрать запись. Пока они работают, вам следует решить, каким способом вы собираетесь добраться до поселения, если сведения подтвердят худшее.

Манс резко выпрямился. До этой секунды он участвовал в разборе записи, потому что это было единственным доступным действием. Теперь ему предложили движение, и бессилие мгновенно превратилось в ярость, которой наконец нашлось направление.

— Дай координаты, — потребовал Манс, и от обычной улыбки не осталось ничего. — Машина стоит на площадке. Если вылетим сейчас, я проведу ее низко над лесом и выжму все, что у нее есть. До долины доберемся раньше, чем они успеют понять, откуда пришли.

Андрей снова вызвал Новый Гелиос, одновременно напомнив пилоту, что на площадке их ждет гражданский гравитационный аппарат без брони, оружия и защиты от подавителя. Рахманов не случайно запретил лететь на нем: даже мастерство Манса не превращало тонкую обшивку в боевой корпус, а еще четыре тела, упавшие рядом с поселением, никого бы не спасли. Пилот уже открыл рот, готовый возразить, что офицер просто не знал, кто окажется за управлением, но посмотрел на серую точку оборвавшегося канала и не произнес этого вслух.

— Тогда найдите мне военный корабль, — потребовал он, остановившись перед Андреем. — Любой: старый, чужой, рассчитанный на пилота с шестью руками. Я разберусь в воздухе, только не заставляйте меня стоять здесь и ждать, пока кто-нибудь закончит оформлять разрешение на спасение наших людей.

Арес не присоединился к требованиям Манса. Он стоял возле опустевшего прохода, где недавно исчез Иар-Тен, и медленно проверял возвращенный карабин. Магазин был заряжен. Индикатор показывал полный ресурс. Прицел работал. Десантник снова и снова проводил по ним пальцами, потому что неисправное оружие можно было починить, а расстояние до людей, которых он обещал защищать, — нет.

— Я должен был остаться с ними, — произнес он наконец. — Здесь вы были с Саар-Эном и Мансом. Там Настя, строители и половина десанта, который спрашивал моего мнения перед каждым выходом. Я решил, что важнее сопровождать командира, а теперь не могу защитить ни тех, ни другого.

— Если бы вы остались, я не добрался бы до Пристани, — ответил Андрей. — Мы бы до сих пор сидели у Изгоев или лежали рядом с разбитой машиной. Сейчас не время выбирать, в каком месте вам следовало погибнуть. Найдите способ доставить нас туда живыми.

— Тогда сперва нужен корабль. Потом оружие. Потом я найду тех, кто решил, что Новый Гелиос можно брать без спроса.

— Высадка проходила при условии, что Союз обеспечит безопасность поселения на первое время, — произнес Андрей. Пока он говорил, голос становился жестче, а решение — проще. — Без этой гарантии Воронцов не отправил бы людей в Долину. Значит, возвращаемся в зал, кладем перед Матерями запись Рахманова и требуем выполнить обещание. Если понадобится, я снова открою рот в их священном месте. На этот раз выйду только после того, как над Пристанью начнут поднимать корабли.

Саар-Эн остановил его прикосновением сознания. Даже ослабленный, он сумел передать короткое и совершенно ясное отрицание.

— Не ходите.

— Наш город штурмуют, а ваши патрули исчезли. Если у вас существует более подходящее время напомнить Совету о его словах, назовите.

— Слова были моими.

Андрей повернулся к нему. Саар-Эн заставил медицинское кресло поднять спинку и продолжил, выдерживая каждую паузу не ради привычной сухости, а потому, что дыхание еще не восстановилось после допроса.

— Я обещал безопасность, пользуясь полномочиями представителя. Пока сохранял статус, мое решение считалось решением Союза. Отдельного постановления Совета нет.

— Очень удобно, — выдохнул Арес. — Пока вы нужны, ваше слово принадлежит всей фракции. Как только за него приходится отвечать, оказывается, что говорили лично вы.

— Да.

Одно согласие прозвучало хуже оправдания. Саар-Эн не пытался защитить Совет и не оставлял людям надежды на случайную ошибку в чужой системе.

— Они хотя бы выслушают? — спросил Андрей.

— Обязаны, — ответил Саар-Эн. — Примут запись. Проверят источник. Запросят подтверждение нападения. Установят, распространяются ли мои утраченные полномочия на прежние обязательства. Определят, является ли нападение спором фракций, внутренним испытанием непризнанной расы или нарушением нейтральных соглашений. Затем передадут вопрос Конкордату.

— Сколько?

— Первое решение — несколько часов. Реальное действие — позже.

Манс коротко рассмеялся, но веселья в звуке не было.

— Прекрасно. Если наши продержатся достаточно долго, Совет успеет официально установить, что им все это время было трудно.

Аар-Таал не присоединился к раздражению людей. Он развернул над столом схему полномочий, и тусклые круги начали вкладываться друг в друга, показывая, сколько ступеней мог пройти простой запрос, не встретив ни одного прямого отказа.

— Совет не нарушит обещание, — произнес глава Дома. — Он сделает нечто более надежное: превратит его в предмет толкования. Ни одна Мать не скажет, что людям следует погибнуть. Они лишь потребуют убедиться, что помощь не создаст опасного прецедента, не втянет Союз в войну и не усилит вид, чья независимость уже вызывает сомнения. Каждая такая причина звучит разумно. Вместе они дадут марканианцам время закончить начатое.

— Почему? — Андрей ударил ладонью по столу. — Они вложили в нас ресурсы, выделили землю, обеспечили высадку. Даже если забыть про обещание, уничтожение Нового Гелиоса им невыгодно.

— Уничтожение — нет, — ответил Аар-Таал. — Поражение может оказаться выгодным.

Саар-Эн передал образ раньше, чем древний торговец успел продолжить: не мертвый город, а уцелевшие люди среди обгоревших модулей; потерянное оружие, уничтоженная техника, исчезнувшая уверенность в собственных силах и корабли Союза, появившиеся достаточно поздно, чтобы спасение уже невозможно было отделить от подчинения.

— Пока у вас есть «Гелиос», вооруженные люди и город, вы способны отказаться от предложенной защиты, — пояснил Аар-Таал. — После поражения условия определяет спаситель. Совет не назовет ожидание предательством. Он назовет его осторожностью, позволившей вмешаться в наиболее благоприятный момент. Ваши люди останутся живы, но перестанут быть самостоятельной силой. Для Матерей это не худший исход.

По открытому каналу прошла эмоция Саар-Эна — горечь существа, которое слишком хорошо знало родной народ, чтобы спорить с обвинением.

— К Совету мы не пойдем, — решил Андрей. — Я не отдам им несколько часов на то, чтобы законно дождаться нашего поражения. Но вы сами говорили, что внутри Пристани существует власть, которую Матери не могут убрать без ущерба.

Он посмотрел на Аар-Таала.

Древний Саа не отвел взгляда. Дом уже был связан с Андреем договором на строительство «Аэла»; гибель заказчика, падение поселения и превращение людей в зависимый ресурс Совета уничтожали не только будущую прибыль, но и тот союз, ради которого глава рода согласился рискнуть положением. У Дальних Течений имелись собственная гвардия, боевые корабли и право защищать участников заключенных сделок. Однако вмешательство против Доминиона Пепельных Солнц стоило дорого, а одного человеческого отчаяния было недостаточно, чтобы отправить три сотни существ на чужую войну.

Марканианцы принесли в Долину транспорт, оружие, энергетические системы и ресурсы.

Все это могло стать ценой.

— Что вам нужно, чтобы поднять корабли? — спросил Андрей.

Аар-Таал изучал развернувшуюся карту дольше, чем людям хотелось позволить. Вокруг серой точки Нового Гелиоса уже появились три подтвержденные сигнатуры посадочных кораблей, четвертая оставалась вероятной; система отметила тяжелое оружие, марканианский подавитель и всплески боевой магии, после чего остановила расчет количества нападавших между ста восемьюдесятью и двумястами шестьюдесятью.

— Дом способен отправить один командный боевой корабль, шесть легких аппаратов сопровождения и два транспорта, — наконец произнес древний Саа. — На борту будет три сотни гвардейцев, медицинское отделение и снаряжение, совместимое с вашими телами. Семья Саар-Эна получит защищенный отсек. Подготовка займет тридцать человеческих минут.

— Двадцать, — немедленно возразил Манс.

— Тридцать.

— За десять лишних минут марканианцы успеют пройти от западного периметра до центра. Мы уже слышали, что они там. Соберите людей по дороге, загрузите оружие отдельно, пусть транспорт догоняет, но корабль должен выйти раньше.

— За десять недостающих минут командный аппарат получит неполный экипаж, часть гвардии останется без тяжелых модулей, а медицинское отделение — без расходных систем. Дом не отправляет помощь, которой самой потребуется спасение. Вы торгуетесь со временем так, будто оно обязано уступить, Мансур Юсупов.

Пилот стиснул зубы. Через общий канал прорвалось желание схватиться за управление самому, сорвать первый доступный аппарат с причала и разбираться с недостающим уже в воздухе. Аар-Таал не осудил порыв, но и не позволил ему выдать нетерпение за расчет.

— Я хотя бы предлагаю лететь, — ответил Манс. — Ваши пилоты проложат самый безопасный маршрут, десять раз проверят погоду и будут беречь корпус так, словно корабль должен пережить еще восемьсот лет. Мне не нужен целый корпус через час. Мне нужны живые люди через полчаса.

— Вы утверждаете, что проведете мой корабль быстрее пилотов Дома и не уничтожите его по дороге.

— Я не утверждаю. Я предупреждаю, что не отдам им управление, если они собираются лететь так же осторожно, как ваши старейшины принимают решения. Дайте схему машины и маршрут. Если не найду способ выиграть время, сам сяду сзади и буду молчать. Недолго, но постараюсь.

В обычной обстановке Андрей остановил бы его. Сейчас каждое резкое слово Манса выражало то, что остальные удерживали внутри, и древний торговец, похоже, это понимал. Он повел ладонью, и мысленная модель боевого аппарата раскрылась вокруг пилота без предупреждения.

Манс оказался внутри управления, рассчитанного на нервную связь Саа. Перед ним одновременно возникли масса корпуса, предел атмосферной тяги, реакция защитных полей, нагрузка на несущие плоскости, маршрут над морем и горным хребтом, десятки ограничений, помеченных символами, которых он никогда не видел. Большинство обозначений пилот не понимал. Машину — понимал.

Первые секунды он только смотрел. Затем убрал рекомендованный подъем к безопасному эшелону, провел траекторию ниже над водой, срезал дугу вокруг прибрежного массива и заставил аппарат пройти между двумя горными потоками, где автоматика оставляла почти тридцать процентов ненужного запаса. Модель предупредила о перегрузке. Манс перенес ее с корпуса на поле, изменил угол входа и выиграл четыре минуты.

— Здесь вы потеряете скорость, — сообщил Аар-Таал.

— Если пойду по вашей высоте — да. Но над западным склоном сейчас поднимается теплый поток. Он даст тягу на выходе.

— Погода может измениться.

— Тогда изменимся вместе с ней.

Глава Дома изменил погоду сам. В модель ударил боковой ветер, один из стабилизаторов отказал, а теплый поток сместился к северу. Манс выругался, сбросил высоту почти до верхушек деревьев, перенес управление на тягу кормовых секций и снова сократил путь, правда, всего на полторы минуты.

— Этого мало, — произнес Аар-Таал.

— Тогда добавьте еще проблему. В настоящем полете они не закончатся после первой.

На второй проверке с маршрута исчез один из навигационных маяков. На третьей перед боевым кораблем возник гражданский аппарат, слишком поздно вышедший из транспортного коридора. Манс мог сохранить выигранное время, если бы заставил маленькую машину принять удар полем и отбросил в сторону. Вместо этого он увел тяжелый корпус вниз, позволил автоматике погасить скорость и потерял почти все преимущество.

— Вы могли пройти, — заметил Аар-Таал.

— Мог. А потом объяснять чьей-нибудь семье, что очень спешил спасать других. Мне нужен быстрый маршрут, а не разрешение убивать всех, кто случайно оказался впереди.

В общем канале мелькнуло одобрение древнего Саа. Не красивый маневр и не выигранные минуты убедили его окончательно, а выбор пилота отказаться от преимущества там, где цена переставала принадлежать ему.

— Управление командным кораблем будет передано вам, — решил Аар-Таал. — Пилот Дома останется вторым, сохранит контроль над системами, которые ваш костюм не сумеет перевести, и получит право вмешаться при угрозе аппарату или окружающим.

— При реальной угрозе, — уточнил Манс. — Не при первом случае, когда машина наклонится сильнее, чем ему нравится.

— Определять угрозу будет он.

— Значит, познакомьте нас заранее. Хочу успеть объяснить, что крик не всегда означает панику, а иногда помогает двигателям работать лучше.

— Двигатели не реагируют на громкость голоса.

— Вот познакомимся — проверим.

Аар-Таал не позволил Мансу превратить полученное согласие в победу. Модель корабля погасла, а вместо нее перед людьми возникли условия, без принятия которых ни один аппарат Дома не покинул бы причала.

Дом отдавал не только силу. Он принимал на себя конфликт с Доминионом Пепельных Солнц, возможные потери гвардии, повреждения кораблей и последствия вмешательства в спор, который Конкордат еще мог объявить внутренним испытанием непризнанного народа по праву Сильного. Чтобы выступить немедленно, Дальним Течениям требовалось основание, существующее до первого выстрела: защита участника договора и получение заранее определенной собственности.

Платой становилось все, что марканианцы ввели на территорию Нового Гелиоса ради нападения.

Оружие. Броня. Десантные аппараты. Энергетические системы. Грузы. Ресурсы. Оборудование. Тела погибших и право удерживать оставшихся в живых до решения об их дальнейшей судьбе.

Из стоимости трофеев Дом покрывал расходы на операцию. Остаток уменьшал долг Андрея за «Аэл».

Арес принял первые пункты без сомнений, но на последнем его лицо изменилось.

— Пленные не трофеи.

— Доминион считает иначе, — ответил Аар-Таал. — Он пришел за вашими людьми.

— Мы не Доминион.

Андрей вспомнил оборванную фразу Рахманова: «Они берут людей». Представил марканианские трюмы, клетки, Настю среди пленных и собственное желание сделать с нападавшими то же, что они приготовили другим. Отвращение к условиям договора смешалось с ненавистью, и в открытой связи древний торговец увидел обе эмоции полностью.

— Раненым окажут помощь, — потребовал Вельский. — Сдавшихся не казнят. Мы зафиксируем личности, число и состояние каждого. Тела погибших передадим после осмотра и сохранения доказательств нападения. Что ваш Дом станет делать дальше по законам Тариса, решим после спасения наших людей.

Аар-Таал принял изменения. Для Дома живые пленники все равно являлись более ценным рычагом, чем мертвые, а медицинские расходы входили в стоимость сохранения собственности. Нравственный смысл, важный для людей, не уменьшал торговой выгоды.

Андрей не имел права заключать такой договор.

Трофеи будущего боя принадлежали не группе космической разведки. Защиту поселения организовывали Воронцов, Рахманов и командование высадки. Оружие марканианцев могло потребоваться Новому Гелиосу, транспорт — строителям, энергетические системы — всему городу. Вельский распоряжался тем, чего еще не захватил и что после победы не стало бы его собственностью.

Перед Андреем возникло лицо Воронцова. Не больничная койка и не усталый капитан после Излома, а командир, способный одним взглядом объяснить младшему связисту разницу между необходимой инициативой и самоуправством. Вельский почти услышал будущий вопрос: на каком основании он отдал имущество людей чужому Дому?

Ответа, который понравился бы Воронцову, не существовало.

На орбите оставался «Гелиос». Капитан находился там — далеко от оборванного вызова, серой точки на карте и решения, которое требовалось принять сейчас. Рахманов позвонил не на корабль и не в общий штаб. Он нашел личный терминал Андрея, потому что помощь могла прийти только с этой стороны.

В Новом Гелиосе оставалась Настя.

Андрей вспомнил ее привычку поджимать губы, когда кто-то нарушал расписание, уверенные движения над картой и раздраженную заботу, с которой Крылова заставляла людей отдыхать по очереди. Представил, как она смотрит на небо, ожидая обещанную защиту, а вместо кораблей видит новый марканианский десант. Мысль о том, что через несколько часов Воронцов может одобрить его осторожность над телом погибшей Насти, уничтожила последнее сомнение.

— Я подпишу от своего имени, — произнес Вельский. — Все марканианское имущество, захваченное при освобождении Нового Гелиоса, перейдет Дому Дальних Течений. Если Воронцов, Совет людей или кто-либо еще потребует объяснений, отвечать буду я. Но ваши корабли взлетают через тридцать минут, не после решения Конкордата и не после нового заседания.

Манс перестал двигаться. Арес посмотрел на командира внимательно и тяжело, понимая цену не хуже него. Никто не предложил спрятать ответственность за общей необходимостью.

— Подтверждаю, что решение принято добровольно, — передал Андрей.

Вельский приложил ладонь. Система считала биологическую сигнатуру, коснулась сознания и на мгновение заставила ощутить соглашение целиком: помощь в обмен на право, спасение в обмен на добычу, жизнь своих людей в обмен на последствия, которых он еще не мог представить. Ни одно условие не казалось чистым. Чистого решения время не оставило.

Андрей подтвердил договор.

Знак Дома сомкнулся вокруг человеческого отпечатка.

Стена за водяной полусферой Аар-Таала ожила.

Сначала Андрей решил, что Аар-Таал просто открыл новые линии связи. По светлой поверхности разошлись три знакомых течения, каждое разделилось на десятки тонких ответвлений, и через мгновение весь зал оказался окружен сетью. Потом сеть вышла за пределы комнаты. Сигналы побежали по стенам, ушли в воду, поднялись к надводным башням и одновременно достигли скрытых уровней Дома, существование которых люди до сих пор даже не замечали.

Не вся столица — только владения Дальних Течений, несколько кварталов, причалов и подводных сооружений, разбросанных среди чужих домов. Но этого хватило. На карте один за другим вспыхнули склады, казармы, медицинские узлы, оружейные камеры и транспортные шахты. Спящие аппараты включились. Закрытые шлюзы начали освобождать маршруты. Сотни Саа одновременно получили одну и ту же мысль и, не задавая вопросов, оставили прежние занятия.

Через прозрачную стену Андрей увидел, как по нижней улице проплыли первые бойцы. Еще минуту назад там двигались грузовые платформы и гражданские аппараты; теперь течение освободили, свет маршрута сменился с белого на темно-синий, и из боковых каналов начали выходить отряды. Доспехи надевались на ходу. Жидкие пластины разворачивались вокруг тел, затвердевали на груди и плечах, оружейные модули самостоятельно находили владельцев, а длинные винтовки закреплялись вдоль рук. Каждый Саа занимал место в строю без видимого указания. Группы по десять соединялись в звенья, звенья — в широкие колонны, и те уходили вверх, к транспортным шахтам.

Андрею одновременно вспомнились рой, покинувший улей, и муравейник, в который упала первая капля дождя. Сравнение было неточным: ни пчелы, ни муравьи не проверяли броню товарища, не обменивались оружием в зависимости от силы и не перестраивали весь порядок после одного взгляда на раненого бойца. Однако та же общая воля присутствовала в каждом движении. Саа не кричали, не торопили друг друга и не создавали видимого хаоса. Они просто начали готовиться к войне все сразу.

Расчет Аар-Таала отводил на подготовку тридцать человеческих минут. Андрей потребовал сократить срок, напомнив, что за полчаса от Нового Гелиоса может ничего не остаться, но древний Саа не уступил: неподготовленный корабль не изменит исход боя, а лишь добавит к нему новую потерю. Вельский хотел продолжить спор и осекся. Глава Дома уже сделал то, чего не сделал Совет: за несколько минут принял решение и поднял частную армию. Требовать, чтобы три сотни бойцов мгновенно оказались в небе, означало спорить не с осторожностью, а с расстоянием и устройством корабля. От людей требовалось только добраться до него как можно быстрее.

Первые минуты после заключения договора оказались самыми тяжелыми. Решение уже было принято, приказы разошлись по Дому, сотни Саа двигались к оружейным и причалам, но люди все еще оставались в том же зале и ничем не могли ускорить происходящее. На стене появился обратный отсчет. Двадцать девять минут сорок две секунды. Двадцать девять минут сорок одна. Двадцать девять минут сорок.

Каждая новая цифра выглядела как украденное у Нового Гелиоса время.

Андрей снова вызвал поселение. Потом — «Гелиос», находившийся на орбите. Внешний канал принял запрос, передал его через станционный узел и вернул неопределенное ожидание без подтверждения адресата. Марканианский подавитель бил не только по отдельным частотам: он засорял человеческие сигнатуры ложными маршрутами, заставляя системы искать приемник там, где его не существовало. Аар-Таал мог провести сигнал через сеть Дома, однако для этого требовалось найти хотя бы один работающий человеческий маяк на другом конце.

Ни один не отвечал.

— Капитан узнает, — сказал Арес, заметив, как Андрей в четвертый раз набирает адрес корабля. — Если не сейчас, то позже. Мы уже сделали то, что могли.

— Я отдал имущество поселения, не спросив капитана. «Позже» в этом разговоре будет неприятной частью.

— Если доберемся вовремя, он сможет на вас накричать. Если будем ждать разрешения, возможно, кричать станет некому. Мне первый вариант нравится больше.

Андрей закрыл канал. Утешение получилось сомнительным, но именно таким Арес и умел поддерживать: не обещая, что решение верно, а напоминая, ради чего придется отвечать за ошибку.

Сам десантник уже развернул карту Нового Гелиоса и отмечал возможные места высадки. Он не знал, какая часть города удерживается людьми, поэтому готовил сразу три варианта: западный склон для удара по тылу марканианцев, южную строительную площадку для прямого входа и восточную границу, если основной задачей окажется эвакуация. Каждые несколько секунд Арес возвращался к отметке центра, где оборвался вызов Рахманова, и сдвигал предполагаемую линию противника еще на несколько метров.

— Прекратите хоронить улицы заранее, — сказал Андрей.

— Я не хороню. Я оставляю место для худшего варианта, чтобы он не удивил нас на посадке. Вы сами потребовали строить корабль по тому же правилу.

Возразить было нечем.

Манс тем временем разбирал управление боевого аппарата. Мысленная модель уже исчезла, но пилот успел сохранить часть структуры в костюме-переводчике и теперь снова и снова прогонял маршрут, добавляя к нему массу трехсот гвардейцев, транспортное сопровождение и возможный огонь с земли. Его пальцы двигались над пустой поверхностью, будто штурвал уже находился перед ним. На каждом опасном участке Манс находил еще несколько секунд, а затем сам возвращал часть запаса, если выигрыш требовал риска для всего строя.

— Вы обещали молчать, если не найдете способ сократить путь, — напомнил Аар-Таал.

— Я нашел. Поэтому обещание утратило силу.

— Предсказуемо.

Саар-Эн оставался в кресле, но бездействующим не был. Он пытался вызвать патруль, назначенный Долине Эссари, искал последние служебные отметки и проверял, не передавал ли отряд сообщение перед исчезновением. Доступ представителя уже закрыли; привычные каналы отвечали отказом, и каждый новый запрет будто заново объявлял вынесенный приговор. Тогда Аар-Таал открыл ему систему Дома.

Последняя подтвержденная отметка патруля находилась в двухстах километрах к югу от поселения. За двадцать три минуты до нападения отряд получил приказ проверить ложный сигнал бедствия возле побережья. Источник распоряжения скрывался за внутренним кодом Союза, и определить, являлся ли приказ частью марканианской диверсии или удобным решением кого-то из Пристани, система не могла.

— Их отвели заранее, — произнес Андрей.

— Возможно, — ответил Саар-Эн. — Доказательств нет.

— Зато есть город без обещанной защиты.

— Да.

Саа не стал искать оправдание. Он смотрел на отметку патруля так, словно расстояние между ней и Долиной измерялось не километрами, а остатками его прежней веры в собственную фракцию.

Обратный отсчет прошел отметку восемнадцати минут. В этот момент круглая дверь раскрылась, и в зал вернулся Иар-Тен.

Первой в зал вошла высокая женщина Саа с ярко-желтой чешуей. Цвет не был ровным: возле глаз и жаберных складок он переходил в золото, на ладонях становился почти белым, а по спине уходил в темный янтарь. За ней двигался молодой серо-зеленый Саа, похожий на Саар-Эна очертаниями лица, посадкой головы и привычкой внимательно оценивать помещение прежде, чем сделать следующий шаг. Он уже перерос возраст, который Андрей назвал бы подростковым, но в сравнении со взрослыми представителями оставался слишком тонким, резким и не до конца уверенным в собственных движениях.

Лиар-Са увидела мужа.

Вся сдержанность ее народа исчезла за одно мгновение. Желтая фигура пересекла зал быстрым скользящим движением, опустилась возле кресла и обхватила лицо Саар-Эна ладонями. Семейная связь раскрылась так широко, что находившиеся рядом люди ощутили ее даже через общий канал Дома: страх, накопившийся с момента вызова Совета; ярость на тех, кто не сообщил супруге о ходе разбирательства; облегчение оттого, что муж жив; боль при виде серой чешуи и спутанных отростков.

Он коснулся запястья супруги и передал простую мысль: помощь уже оказана, рядом друзья, непосредственной угрозы больше нет. Слово «друзья» выделилось отчетливее остальных. Лиар-Са повернула голову к людям, задержала взгляд на Андрее, Мансе и Аресе и ответила короткой волной благодарности, в которой не было ни унижения, ни ощущения долга. Только признание тех, кто остался рядом, когда собственный народ отступил.

Саар-Эн представил семью людям. Затем без попытки смягчить случившееся открыл супруге и сыну решение Совета, собственное согласие покинуть Пристань и просьбу о месте среди людей.

— Я знала, за кого заключала семейный договор, — передала она. Вместе со словами возник молодой Саар-Эн, стоявший перед ней несколько столетий назад с той же неподвижной уверенностью, с какой позже защищал «Гелиос». — Ты предупреждал, что не станешь считать неправильное решение верным только потому, что его приняла старшая мать. Я согласилась тогда. Согласна сейчас.

Ни упрека, ни красивой жертвы в мысли не было. Лиар-Са не следовала за мужем из обязанности. Она выбирала тот же путь и одновременно позволяла ему почувствовать цену: дом, привычные течения, положение сына и уклад, складывавшийся столетиями. Поддержка не отменяла боли и потому звучала сильнее безусловного одобрения.

— Мое обучение не завершено, — передал Таар-Ил. — Совет запретит доступ к наставникам. Родовая школа закроет течение.

— Я не прошу оставить меня. Я сообщаю потерю. Различайте.

В мысль прорвалась накопленная злость: на старейшин, считавших возраст достаточной причиной для высокомерия; на наставников, требовавших повторять выводы вместо поиска собственных; на Совет, способный наказать ученика за решения отца и назвать это сохранением течения. Таар-Ил еще не обладал спокойной точностью Саар-Эна, и сила в нем действительно бурлила, вырываясь зелеными вспышками вдоль чешуи.

— Я разделяю решение отца, — продолжил он. — И больше не намерен терпеть чужое высокомерие ради свидетельства об обучении.

— Хорошее начало для самостоятельной жизни, — заметил Манс. — Обычно после такой фразы она становится значительно сложнее.

Андрей вмешался прежде, чем семейный спор получил новое направление. В группе требовался специалист по технологиям Саа и псионик, однако незавершенное обучение нельзя было заменить одним желанием. Вельский предложил молодому Саа место рядом с командой при трех условиях: до подготовки он не участвует в бою, выполняет приказы во время опасности и не использует людей как способ доказать Совету собственную взрослость.

Молодой Саа согласился.

Аар-Таал напомнил, что человеческой группе требуется экипировка.

Для Ареса из боковой стены выдвинули тяжелый бронированный скафандр Саа. Первоначальная форма рассчитывалась на более высокий торс и другую подвижность плеч, поэтому пластины выглядели переделанными на скорую руку: несколько сегментов перекрывали друг друга непривычно широко, суставные кольца заменили гибкими вставками, а за спиной остались пустые гнезда под отростки, которых у человека не было. Однако броня закрывала тело полностью, создавала индивидуальный щит и сохраняла герметичность.

Вместе с ней Арес получил компактный пистолет, выпускавший энергетические импульсы, и два коротких клинка. После активации вдоль их кромок возникали бледно-синие лезвия, способные проходить сквозь обычный металл. Саркисян проверил баланс, сделал одно пробное движение и впервые после вызова Рахманова улыбнулся — коротко и совсем нехорошо.

Манс получил костюм пилота. Тонкая темно-синяя оболочка казалась почти незащищенной, зато внутри нее проходили сотни серебристых нитей нейроинтерфейса. Они считывали двигательные намерения, направление взгляда и реакции вестибулярного аппарата, после чего переводили их в команды корабля. Природная псионика не требовалась: система создавалась для молодых Саа, еще неспособных удерживать сложное управление, и могла научиться человеческой нервной структуре за несколько минут.

Пилот натянул перчатку, серебристые линии вспыхнули, и над пальцами возникла уменьшенная схема боевого корабля. Манс повернул кисть. Модель легла в вираж.

Для Андрея принесли закрытый контейнер без знаков Дома.

Он был старше помещения, в котором находился. Темный металл покрылся сетью светлых потертостей, углы давно утратили четкость, а замок не реагировал ни на мысли Саа, ни на прикосновение Иар-Тена. Аар-Таал открыл его отдельным механическим ключом.

Внутри лежал костюм неизвестной расы.

По форме он действительно напоминал человеческий: две руки, две ноги, единый торс и шлем, рассчитанный на одну голову. Матовый серый материал казался одновременно металлом и плотной тканью; пластины не соединялись видимыми швами, а вдоль груди и позвоночника проходили темные каналы, похожие на застывшие руны.

Создатели брони находились на Тарисе до прихода Саа. От них не осталось имени, поселений или понятной истории — только несколько устройств, найденных в глубинных хранилищах. Костюм отказывался принимать генетический код Саа и большинства известных рас, поэтому веками лежал в запасниках Дома как дорогая бесполезная вещь.

Его назначение удалось понять лишь частично. Броня считывала импульсы биофизических аномалий носителя, накапливала рассеянную энергию окружающего пространства и возвращала ее в момент использования способности. Она не создавала силу и не учила управлять ею. Только усиливала то, что уже существовало, одновременно защищая тело от части нагрузки.

Андрей не сразу понял, почему объяснение обращено к нему.

Тогда Аар-Таал закрыл общий канал для остальных и коснулся сознания напрямую.

Он показал гоночную трассу, металлическую опору, сдвинутую невозможным усилием, свет в глазах человека и короткие сообщения Саар-Эна о силе, в которой сам Вельский еще не разобрался. Древний торговец не выдавал находку из щедрости. Он проверял совместимость и хотел увидеть, способна ли чужая технология проснуться рядом с человеком.

— Она может оказаться опасной, — предупредил Аар-Таал. — Не доверяйте неизвестной системе больше, чем собственному разуму.

— Вы говорите это перед боем, к которому выдаете мне неизвестную систему.

— Иначе вы пойдете без нее.

Андрей поблагодарил древнего и унес контейнер в соседнее помещение. Костюм раскрылся после первого прикосновения, растекся по телу холодными пластинами и самостоятельно подстроил длину конечностей, ширину плеч и положение суставов. Шлем сомкнулся последним.

Затем перед глазами вспыхнули знаки.

Они напоминали руны с древних земных камней — угловатые, соединенные короткими чертами и слишком правильные, чтобы совпадение казалось случайным. Переводчик не распознал ни одного. Андрей машинально попытался убрать надпись рукой, и интерфейс послушно смахнул ее в сторону.

Следующая мысль заставила шлем раскрыться. Пластины разошлись вдоль лица, сложились и ушли в нашейный модуль, оставив голову открытой. Воздух коснулся кожи. Андрей повторил команду — шлем вернулся и снова герметично защелкнулся.

Когда Вельский вернулся, до вылета оставалось восемь минут.

Дом Дальних Течений уже не напоминал место мирной торговли. Служащие исчезли, стены раскрыли скрытые транспортные линии, а по прозрачным переходам к причалам двигались вооруженные колонны. Три сотни Саа готовились вступить в чужой бой ради договора, заключенного несколько минут назад.

Семью Саар-Эна направили в защищенный отсек. Лиар-Са поддерживала мужа, Таар-Ил нес единственный контейнер с вещами, которые Иар-Тен успел забрать из дома до блокировки доступа. Несколько столетий жизни семьи уместились в одном небольшом объеме.

Люди двинулись к кораблю.

Смотровая кабина вышла из башни на глубине, и море раздвинулось перед людьми огромным темным пространством. Вначале Андрей увидел только огни — два ряда вдоль причального ложа и несколько синих точек, уходивших в глубину. Затем включилось внешнее освещение.

Боевой корабль Дома Дальних Течений лежал между опорами, похожий на хищное морское существо, слишком долго притворявшееся частью дна. Плоский корпус расширялся к середине, расходился по сторонам двумя мощными плоскостями и снова сужался у кормы. Броня не имела блеска гражданских аппаратов Саа; темные пластины поглощали свет, а между ними проходили три тонкие серебристые линии, сходившиеся на носу в знак Дома. Вдоль бортов раскрывались закрытые до этого оружейные ниши. Внутри них поворачивались длинные излучатели, компактные пусковые системы и устройства, назначение которых Андрей не понимал, но от одного вида которых гражданская машина Манса начинала казаться детской игрушкой.

Под кораблем открывались грузовые створки. Транспортные капсулы подходили снизу, соединялись с корпусом и одна за другой принимали гвардейцев. Сотни серебристых фигур исчезали внутри, каждая в полном доспехе, с оружием, индивидуальным щитом и запасом для продолжительного боя. На внешней схеме вспыхивали заполненные сектора: первый, второй, третий. Число бойцов росло так быстро, что Андрей перестал следить за отдельными отметками.

— Вот теперь мы летим помогать, — сказал Арес. — Не падать рядом. Не просить марканианцев подождать. Помогать.

Манс смотрел на боевой аппарат без прежнего восхищения. Костюм уже передавал ему основные сигналы машины, и пилот видел не красивый хищный силуэт, а массу, пределы тяги, реакцию полей и маршрут, который следовало сократить любой ценой. Возле шлюза его встретил второй пилот Саа. Они обменялись быстрым мысленным подтверждением полномочий и исчезли в направлении командного зала.

— Командир, — произнес Арес, глядя на костюм Андрея, — если эта штука начнет разговаривать, спорить с ней будете после боя.

— Пока она только пишет.

— Еще хуже.

Они вошли на корабль.

В защищенном отсеке Лиар-Са помогала медицинской системе закрепить Саар-Эна в восстановительном кресле. Таар-Ил остался рядом, но при появлении Андрея сразу поднялся, готовый идти за командой. Вельский остановил его.

— Первый приказ: остаетесь с семьей до посадки. Если корабль атакуют, защищаете этот отсек. В бой без подготовки не выходите.

Молодой Саа хотел напомнить о собственной силе. Потом посмотрел на отца, едва удерживавшего сознание, и принял приказ.

Саар-Эн коснулся разума Андрея уже у двери. За ним стояли боль, усталость, потерянный дом и одно спокойное понимание: Пристань осталась позади еще до взлета. Родина, отвергнувшая семью, не переставала быть родиной мгновенно, но место, куда они теперь направлялись, впервые имело шанс стать новым домом.

Андрей не стал обещать, что люди окажутся лучше Совета.

Он пообещал только, что решение будет принадлежать семье.

— Гвардия на борту, — сообщил по общему каналу командир корабля.

Не облегчение — до него было слишком далеко. Скорее первая раскаленная заготовка, которую наконец положили на наковальню после долгих попыток разжечь огонь. Теперь у них был корабль. Были три сотни вооруженных Саа. Был договор, маршрут и сила, способная изменить бой. Оставалось заставить все это двигаться быстрее времени.

— Закрыть внешние контуры, — приказал командир.

Вода за передней стеной пришла в движение. Сначала медленно, затем быстрее; огромные массы потянулись к открывающемуся выходу, внешние поля корабля уплотнились, отделяя корпус от течения, а по темной броне побежали три серебряные линии. Оружейные ниши закрылись защитными пластинами. Двигатели один за другим вышли на готовность.

Командный зал оказался меньше, чем ожидал Андрей. Саа не требовались отдельные панели для каждого оператора: стены, пол и даже вода в узких каналах служили частями единой системы, а информация передавалась непосредственно в нервные интерфейсы. В центре находились два кресла. Первое уже занял Манс, второе — темно-зеленый Саа с четырьмя короткими отростками вдоль затылка.

Между ними шел спор без единого звука.

Манс требовал снять ограничение на атмосферную тягу сразу после выхода из воды. Второй пилот отказывался, показывая нагрузку на не прогретые контуры. Пилот предлагал прогреть их еще в подводной шахте. Саа отвечал образом разрушенного выхода и волной, способной обрушиться на нижние причалы.

— Познакомились? — спросил Андрей.

— Его зовут Оар-Лет, — ответил Манс, не отрывая взгляда от маршрута. — Он считает, что я пытаюсь убить корабль.

— Человек пытается сократить срок его службы до одного полета, — сухо передал второй пилот.

— Видите? Уже понимаем друг друга.

Аар-Таал появился на общем экране из своего зала. Древний глава Дома не летел вместе с гвардией: управление операцией оставалось на командире корабля, а сам он должен был удержать политическую и транспортную поддержку в Пристани. Однако все каналы Дальних Течений сходились к нему, и перед его сферой уже двигались десятки отметок снабжения.

— Оар-Лет сохранит ограничения до выхода из прибрежной зоны, — определил он. — После этого Мансур Юсупов получит управление тягой и маршрутом. Если спор продолжится во время старта, корабль останется в причале, пока пилоты не договорятся.

— Мы договорились, — одновременно ответили оба.

Слова Манса прозвучали вслух, мысль Саа — в общем канале. Совпадение заставило Ареса коротко усмехнуться, но Андрей не сумел. Перед ним раскрылась тактическая схема. Три сотни гвардейцев разделили на шесть штурмовых групп. Две должны были высадиться к западу от города и отрезать марканианские корабли, еще две — пробить коридор к центру, пятая прикрывала медицинскую эвакуацию, шестая оставалась резервом командира. Люди входили вместе с центральной группой, но Арес потребовал возможность изменить точку посадки после получения связи с выжившими.

— Ваша задача — найти своих, а не руководить моей гвардией, — сообщил командир корабля, высокий Саа с темной полосой через лицо. — Не покидайте защиту группы без согласования.

— Если увидим наших за другой стеной, согласование займет столько времени, сколько мне понадобится, чтобы эту стену пройти, — ответил Арес. — Но маршрут передам.

Командир Саа несколько секунд изучал его, затем принял формулировку как наиболее близкую к обещанию, которое способен дать человек.

Последний гвардеец занял место. Грузовые створки закрылись. Восемь аппаратов сопровождения один за другим подтвердили готовность, медицинский отсек сообщил о полном комплекте, а система Дома перенесла обратный отсчет на переднюю стену.

Три минуты.

Андрей снова попытался вызвать Крылову. Терминал отправил короткий направленный импульс, затем второй, более мощный. Где-то между Пристанью и Долиной оба растворились в помехах.

Две минуты.

Манс опустил шлем. Темно-синяя оболочка сомкнулась вокруг головы, серебристые нити вспыхнули от шеи до пальцев, и корабль отозвался сразу всем корпусом. Пилот резко вдохнул, почувствовав массу, которая в тысячи раз превышала вес гоночной машины, и на мгновение замер. Потом растянул губы в улыбке.

— Большая, — произнес он. — Но характер понятный.

Оар-Лет передал предупреждение не путать реакцию интерфейса с характером. Манс пообещал обсудить терминологию после посадки.

Одна минута.

Андрей занял кресло у тактической панели. Арес закрепился рядом, положив карабин поперек коленей. Из защищенного отсека пришло подтверждение Лиар-Са: Саар-Эн подключен к восстановительной системе, Таар-Ил остается с родителями и приказ понял.

Десять секунд.

Вельский смотрел не на цифры. На краю карты серела точка Нового Гелиоса, от которой больше не приходило ничего.

Отсчет исчез.

Андрей снова вызвал Новый Гелиос.

Ничего.

— Командир, — произнес Арес.

Вельский не сразу понял, что обращаются к нему.

— Что?

— Мы успеем.

Саркисян не мог знать. Никто не мог. Но в отличие от Манса он не пытался превратить надежду в шутку и не убеждал себя. Он произнес это как обещание, которое собирался выполнить лично, даже если для этого придется заставить корабль лететь руками.

— Обязаны, — ответил Андрей.

Боевой аппарат оторвался от причального ложа.

Сначала на несколько сантиметров. Затем опоры остались внизу, темный корпус медленно поднялся в воде, развернул плоскости и направился к выходу. Идущие рядом буксиры дали последний импульс. Впереди открылась длинная подводная шахта, за которой мерцал дневной свет.

Двигатели включились.

Корабль рванулся вперед.

Андрея прижало к креслу. Вода превратилась в сплошной поток, темные стены шахты понеслись навстречу, свет впереди расширился, и через несколько секунд боевой аппарат вылетел из подводного выхода в море. Над корпусом сомкнулась зеленая глубина. Двигатели изменили направление, корабль поднял перед собой огромную массу воды и пошел вверх.

Поверхность ударила по защитному полю белой стеной.

Потом они оказались в воздухе.

Вокруг боевого аппарата Дома раскрылись сопровождающие машины.

Шесть легких истребителей поднялись из воды следом, заняли места по сторонам и впереди. Два транспортных корабля с дополнительным снаряжением пристроились сзади. Над каждым сияли три течения Аар-Таала. Связь наполнилась короткими докладами, маршруты соединились, защитные поля наложились друг на друга, превращая отдельные аппараты в единый боевой строй.

Люди больше не летели на помощь в одиночку.

Манс остался в пилотском кресле и положил ладонь на прозрачную панель перед собой. Внизу быстро уменьшались острова, впереди поднимались прибрежные горы, а линия маршрута уходила к Долине Эссари.

— Вот теперь, — произнес он, и голос впервые после вызова перестал дрожать от бессилия, — пусть марканианцы попробуют не дождаться.

Арес встал рядом. На его лице не было улыбки, но плечи наконец опустились, словно часть тяжести перешла к окружавшим корабль машинам.

— Они пришли в наш город без приглашения, — сказал он. — Значит, провожать будем по своим обычаям.

Саар-Эн понял чувство сына без вопроса. Он сам оглянулся на Пристань в последний раз — не в надежде увидеть отмененный приговор и не ради прощания, которого не сумел произнести у двери, а чтобы сохранить город таким, каким тот существовал до сегодняшнего дня. Решение Совета лишило семью права на родину, но не могло вместе со знаком на стене стереть столетия памяти. Саар-Эн позволил Таар-Илу увидеть это и передал единственное предостережение: прошлое следует помнить, но нельзя позволять ему удерживать себя там, где для семьи больше не оставили места. Молодой Саа еще несколько мгновений смотрел на уменьшающиеся острова, затем отвернулся к маршруту.

Андрей стоял среди своих людей, семьи изгнанного Саа и трех сотен гвардейцев Дальних Течений. Чуть больше получаса назад они били ладонями в закрытую дверь и предлагали чужое оружие, которого не имели. Теперь вокруг них гудела боевая машина, истребители держали строй, а на карте расстояние до Нового Гелиоса наконец начало уменьшаться быстрее, чем росло время без связи.

Облегчение пришло не сразу. Оно пробилось сквозь боль, страх и ярость узкой полосой воздуха, которой все еще не хватало, чтобы вдохнуть полной грудью, но уже хватало, чтобы перестать тонуть. Андрей закрыл глаза на одно мгновение и позволил себе поверить: они не опоздали.

После выхода из прибрежной зоны Оар-Лет снял ограничение.

Манс не увеличил тягу сразу. Он дождался, пока последний транспорт займет место, проверил наложение защитных полей и только затем повел рукой вперед. Двигатели командного корабля отозвались таким ударом, что горы на горизонте словно приблизились. Истребители вытянулись по сторонам, транспорты ушли в общий след, а весь строй опустился ниже рекомендованной высоты и понесся над водой.

Скорость росла. На внешнем изображении море превратилось в темную поверхность без отдельных волн, острова появлялись впереди и исчезали под корпусом прежде, чем Андрей успевал рассмотреть берег. Каждый раз, когда маршрут изгибался, Манс не заставлял тяжелый корабль поворачивать целиком, а заранее перераспределял тягу между плоскостями, позволяя строю как будто падать в нужную сторону. Оар-Лет несколько раз вмешивался в поля сопровождения, но ни разу не забрал управление.

— До долины двадцать шесть минут, — сообщил он.

— Будет двадцать две, — ответил Манс.

— Расчет не подтверждает.

— Он еще не знает, что мы очень торопимся.

Четыре минуты пилот нашел над первым горным хребтом. Вместо безопасного обхода строй вошел в узкое ущелье, где воздушный поток поднимался по каменным стенам и бил в нижние поля. Легкие аппараты прошли без труда. Командный корабль задрожал всем корпусом, транспорты начали отставать, и Оар-Лет уже потянулся к управлению, когда Манс развернул боковые плоскости, поймал восходящий поток и вытолкнул тяжелую машину над перевалом.

Андрея вдавило в ремни. Арес удержал карабин одной рукой, второй схватился за край кресла.

— Он всегда так летает? — спросил командир Саа.

— Мы знакомы чуть больше недели, — ответил Андрей. — Но, боюсь, да.

— Я все слышу, — сообщил Манс.

— Тогда не отвлекайтесь.

За перевалом связь на мгновение очистилась. На панели вспыхнули десятки чужих каналов, сигналы прибрежных станций и далекий маршрутный маяк. Андрей немедленно отправил вызов в Новый Гелиос. Первый импульс исчез. Второй вернул обрывок телеметрии: температуру, превышавшую предел работы строительного модуля, резкое падение энергии и координату восточного сектора. Людей в сообщении не было.

— Повторить, — приказал Вельский.

Система повторила. В ответ пришел только шум.

Арес перенес полученную координату на тактическую карту. Она находилась возле маршрута эвакуации, которым руководила Настя. Отметка могла принадлежать ее терминалу, общему маяку или умирающему оборудованию. Ни подтвердить надежду, ни отказаться от нее Андрей не мог.

Внутри корабля гвардия готовилась к высадке. Шесть групп проверяли оружие и распределяли общие щиты; медицинские Саа открывали приемные ячейки, рассчитанные на десятки раненых; командир снова менял порядок посадки с учетом сигнала восточного сектора. В открытом канале не было ни криков, ни обещаний мести. Только номера, расстояния, готовность и спокойная точность существ, для которых чужой город уже стал задачей, записанной в договоре.

Люди ощущали иначе.

Арес раз за разом проверял крепления клинков. Манс выжимал из двигателей еще доли мощности, хотя температура кормового контура уже приблизилась к предупреждению. Андрей смотрел на серую точку впереди и пытался не считать, сколько улиц могли пройти марканианцы за каждую минуту полета.

Они больше не стояли беспомощно в Пристани. Вокруг находились боевые корабли, три сотни гвардейцев и оружие, способное изменить исход нападения. Но вместе с силой пришло новое знание: даже самый быстрый ответ может оказаться поздним, если враг начал первым.

Новый Гелиос не ответил.

Андрей должен был думать о них, о договоре, о трехстах гвардейцах и о предстоящем бое.

Он думал о Насте.

Терминал поймал сигнал на аварийной частоте.

Все находившиеся в командном зале одновременно повернулись к экрану. Андрей открыл канал, ожидая голос, координаты или хотя бы телеметрию уцелевшего модуля.

Пришла одна короткая фраза.

Она была собрана автоматикой из поврежденного человеческого сообщения, повторялась снова и снова и с каждым разом становилась тише.

«На помощь».

Ни имен. Ни сведений о потерях. Ни подтверждения, что отправитель еще жив.

Только просьба, летевшая навстречу кораблям.

Андрей положил ладонь на край панели. Под пальцами ожили темные линии древнего костюма.

— Мы идем, — произнес он, хотя Новый Гелиос не мог услышать.

Манс увеличил тягу.

Корабль Дальних Течений рванулся к Долине Эссари.

Глава 12. Кто к нам с мечом придет, тот от меча и погибнет.

Долина Эссари возникла впереди почти без предупреждения.

Еще мгновение назад боевой строй Дома Дальних Течений шел над густым лесом, едва не касаясь защитными полями серебристых верхушек, а на тактической карте до Нового Гелиоса оставалось несколько десятков километров. Затем горные отроги разошлись, словно створки огромных ворот, и перед кораблями открылась вытянутая котловина, которую Андрей с трудом узнал.

Он помнил другое место.

Широкую равнину между двумя реками, ровные площадки будущих кварталов, первые улицы из утрамбованной земли и светлые купола палаток, казавшиеся слишком маленькими под чужим небом. Помнил строительные фермы, поднятые над фундаментами, штабной модуль с человеческим флагом и людей, которые спорили о расположении складов так горячо, будто город уже существовал и им предстояло жить в нем не один десяток лет. Месяц назад здесь не было ничего. За несколько дней люди заставили пустую долину обрести имя, границы и будущее.

Теперь над Новым Гелиосом стоял дым.

Он не поднимался отдельными столбами, а растекался над всей центральной частью поселения, закрывая небо грязной серой пеленой. Горели палатки, жилые модули и временные деревянные настилы. Огонь перебрасывался на деревья по восточному краю, полз по сухим ветвям и вспыхивал в кронах, превращая знакомую зеленую стену в длинный рваный факел. Несколько строительных машин лежали на улицах, опрокинутые или разломанные тяжелыми ударами; у одной продолжала вращаться гусеница, бессмысленно загребая землю. Там, где Андрей оставил недостроенную мастерскую, зияла черная воронка.

Улицы еще существовали. Именно это оказалось хуже всего. Они вели между руинами теми же маршрутами, которыми люди утром ходили к складам, медпункту и общей кухне, только теперь по ним двигались чужие.

Марканианцы казались сверху темными массивными фигурками. Одни перебегали от здания к зданию небольшими группами, другие занимали перекрестки, третьи тащили к западной окраине контейнеры и человеческое оборудование. Между полуразрушенными постройками стояли две тяжелые машины с широкими бронированными бортами; их орудийные башни медленно поворачивались вслед за приближающимися кораблями. Возле центральной площади Андрей заметил еще одну, наполовину скрытую обломками жилого модуля, а за ней — неподвижные тела.

Расстояние не позволяло понять, кому они принадлежали.

— Вижу город, — произнес Манс.

Голос пилота пришел через внутренний канал без обычной легкости. Темно-синий костюм соединял его с кораблем, и перед глазами Манса одновременно существовали скорость, высота, напряжение щитов, положение аппаратов сопровождения и сотни отметок на земле. Андрей смотрел на те же данные с тактической панели, но продолжал видеть только разрушенные улицы.

— Живых людей? — спросил он.

— Пока нет. Много помех, дым закрывает тепловую картину. Дайте мне несколько секунд, я зайду ниже и разверну носовые датчики.

Оар-Лет не успел возразить.

На западной окраине Нового Гелиоса вспыхнули четыре точки. Первый залп прошел ниже. Длинные белые полосы пересекли воздух под брюхом командного корабля и ударили в лес, взметнув землю и раскаленные обломки деревьев. Второй оказался пристрелочным лишь наполовину. Защитное поле вокруг корпуса вспыхнуло густым фиолетовым светом, внешнее изображение покрылось сетью трещин, которых на самом деле не существовало, и Андрея бросило вперед так резко, что ремни перехватили дыхание.

Тревога заполнила все каналы одновременно. Из-под развалин мастерской поднялась замаскированная установка. Еще две раскрылись между перевернутыми грузовыми платформами, сбрасывая с себя листы металла, ветви и куски человеческих палаток. Их стволы уже сопровождали корабль. Марканианцы не просто ожидали возможной помощи — они заранее превратили разрушенный город в огневую ловушку и позволили спасателям войти в нее на полной скорости.

— Почти как ПВО, — сказал Арес, вцепившись одной рукой в крепление кресла. — Только наше обычно не прячут под столовой.

Третий залп ударил прежде, чем кто-либо ответил. Показатель защиты рухнул сразу на восемь процентов. За ним исчезли еще три. На схеме внешнего поля одна из боковых секций стала оранжевой, затем красной, и корабль задрожал под непрерывным огнем так, словно по корпусу били огромными молотами. Шесть легких аппаратов сопровождения разошлись в стороны, два транспорта начали набирать высоту, уходя от линии обстрела, но командная машина оставалась самой крупной целью и получила почти все внимание противника.

Манс не стал поднимать корабль. Он бросил его вниз. Горизонт опрокинулся. Долина исчезла за боковой плоскостью, потолок превратился в стену, а защитные крепления кресел затянулись до боли. Командный корабль лег на бок, провалился между двумя огненными трассами и пронесся над лесом настолько низко, что верхние ветви вспыхнули на щите. Андрей успел увидеть землю в нескольких метрах от прозрачной панели, затем Манс перераспределил тягу, заставив тяжелую машину скользнуть вдоль склона, и очередной залп прошел там, где они находились секунду назад.

Оар-Лет молчал ровно столько, сколько потребовалось, чтобы вернуть под контроль сопровождающие аппараты.

— Вы покинули расчетный коридор, — сообщил он.

— Расчетный коридор простреливался, — отозвался Манс, не отрывая рук от поля управления. — Если хотите, я вернусь и дам им попробовать еще раз.

— Не хочу. Стабилизируйте левую плоскость. Ее поле перегружено.

— Уже.

Четвертая установка открыла огонь с противоположного края поселения. Выстрелы легли веером, перекрывая выход из виража. Манс увидел их раньше системы предупреждения, резко убрал тягу на носовых контурах и заставил корабль развернуться вокруг собственной середины. Внутренности Андрея продолжили движение вместе с прежним курсом. Воздух вышел из легких, перед глазами потемнело, а где-то позади по общему каналу раздался короткий гортанный звук, который переводчик не стал превращать в слова.

Гвардейцы Саа пришли в себя первыми. На тактической схеме шесть штурмовых групп перестроились еще до того, как корабль закончил разворот. Отдельные пятерки покидали прежние точки сбора, занимали места у бортовых ячеек и соединяли личные щиты в общие контуры. Их движения оставались точными, словно внезапный крен, многократная перегрузка и огонь с земли являлись обычной частью подготовки, которую они повторяли сотни раз. Командир наземной операции и центральной группы появился на внутреннем экране. Высокий Саа по имени Теар-Вей носил броню без украшений; только темно-зеленая полоса проходила от левого виска к краю нагрудной пластины и отличала его от остальных. За прозрачной маской три светящиеся прорези сузились, когда корабль снова ушел от залпа.

— Активирую десантные модули, — передал он. — При такой посадочной траектории путь через воздух безопаснее ожидания земли.

— Я еще не начал посадку, — возразил Манс.

— Именно это вызывает опасение.

Арес коротко рассмеялся. Смех получился хриплым и оборвался при следующем толчке, но на несколько мгновений вернул его лицу знакомое выражение.

— Кажется, вы ему понравились, — сказал он пилоту. — Саа уже шутят во время обстрела.

— Я занят, — отрезал Манс.

Короткий ответ лучше любых слов показал, насколько он напряжен. Серебристые линии костюма горели от затылка до запястий: Манс одновременно удерживал тяжелую машину вне перекрестного огня, вел строй и подключался к оружейным контурам.

— Оар-Лет, дайте мне носовые излучатели и левую батарею, — потребовал он. — Правую оставьте себе. Бьем только по активным установкам. Все, что не стреляет, пока считаем гражданским объектом.

— Подтверждаю разделение.

Через мгновение командный корабль ответил.

Фиолетовый луч ударил по установке у мастерской, пробил поднятое защитное поле и расколол землю под опорами. Орудие накренилось, успело выпустить последний снаряд в пустое небо и исчезло в ослепительной вспышке. Почти одновременно Оар-Лет накрыл вторую позицию серией коротких импульсов. Он не разрушил ее сразу, но заставил марканианцев прекратить огонь и развернуть щит к небу. Шесть легких кораблей вошли в долину с разных направлений. Два аппарата ушли к западному склону, еще два ударили по тяжелой технике, последняя пара прикрыла транспорты. Строй рассыпался над долиной, но остался единой системой: каждый пилот видел чужие цели, свободные коридоры и будущие точки высадки.

Теар-Вей вывел на экран три зоны высадки. Западная группа должна была отрезать марканианцам путь к кораблям. Восточная — пробиться к сигналу аварийного маяка. Центральная — войти в город вдоль главной улицы и разделить оставшиеся силы противника. Резерв уходил на север, чтобы закрыть дорогу к лесу. Медицинские транспорты оставались за склоном, пока наземные группы не создадут безопасный коридор.

Андрей нашел свою отметку рядом с Аресом в составе центральной группы.

— Мы идем к восточному сектору, — сказал он. — Последний сигнал пришел оттуда.

— После закрепления на главной улице, — ответил Теар-Вей. — До этого вы подчиняетесь моему маршруту.

— Там могла остаться Крылова и люди, которых она выводила.

— Именно поэтому вы не должны погибнуть в первой минуте. Маршрут изменим, когда получим наземные данные.

Андрей хотел возразить, но новый залп заставил поле вспыхнуть. Теар-Вей видел бой целиком и не позволял тревоге за одного человека разрушить операцию ради двух тысяч. Сейчас этого было достаточно.

Андрей отстегнул ремни.

Пол немедленно ушел в сторону. Арес поймал его за плечо и удерживал, пока компенсаторы не вернули внутреннюю тяжесть вниз.

— Если вы решили начать спасательную операцию с перелома шеи, командир, — произнес Саркисян, поднимаясь следом, — предупредите заранее. Я хотя бы не стану тратить время на капсулу.

— Я проверял, работает ли костюм.

— И как?

— Пока лучше ремней.

— Обнадеживает.

Они направились к десантному отсеку, пригибаясь под трубами и креплениями, хотя высоты прохода хватало обоим. Корабль снова вздрогнул. Где-то впереди заработало оружие, по броне прокатился низкий гул, а над дверью одна за другой зажглись зеленые метки готовности.

Новый Гелиос находился внизу.

Впервые с момента появления долины Андрей перестал смотреть на его руины.

Десантный отсек не походил ни на шлюз, ни на привычную людям аппарель. Вдоль обеих стен стояли узкие вертикальные ячейки, закрытые прозрачными створками. Каждая была лишь немного шире плеч Саа и напоминала то ли саркофаг, то ли медицинскую камеру, из которой заранее убрали все оборудование, оставив только крепления для рук и ног. За ними под полом шли толстые трубы. Внутри уже поднималась бледно-зеленая жидкость.

Андрей остановился перед своей ячейкой.

— Мы должны залезть туда?

— Да, — ответил Теар-Вей.

— А потом?

— Модуль отделится от корабля.

— Это я понял. Что удерживает его в воздухе?

— Ничего.

Ответ прозвучал настолько спокойно, что Андрей сначала решил: переводчик потерял часть объяснения. Рядом первый гвардеец шагнул в камеру, прижал спину к изогнутой опоре и позволил створке сомкнуться перед лицом. Жидкость быстро заполнила оставшееся пространство, скрыла грудь, плечи, голову. Саа даже не закрыл глаз. На внешней панели вспыхнул знак готовности, ячейка ушла вниз и исчезла вместе с ним.

Через корпус передался глухой удар.

— Он упал? — спросил Арес.

— Падает, — уточнил Теар-Вей. — Стабилизаторы удерживают направление. Внутренняя среда принимает движение тела и распределяет энергию при столкновении. Смертельное повреждение возможно при разрушении модуля до контакта с поверхностью.

— Спасибо, — сказал Андрей. — Последняя фраза очень помогла.

Теар-Вей склонил голову, не распознав человеческой благодарности как ложной.

— Ваши костюмы герметичны. Дышите через них. Не пытайтесь двигаться после заполнения. При открытии согните ноги и закройте лицо руками.

— А дальше капсула сама нас аккуратно поставит? — поинтересовался Арес.

— Выпустит.

— Это слово мне нравится меньше.

Новая серия ударов накренила корабль. Саа продолжали занимать места с прежней точностью; камеры наполнялись жидкостью и исчезали под полом, не оставляя механизму времени учитывать страх пассажиров.

Андрей опустил шлем.

Матовые пластины древнего костюма сомкнулись вокруг головы. По краям зрения появились давление, температура и незнакомый знак возле отметки ячейки. Возможно, броня предупреждала об опасности, но отказаться от высадки было уже поздно.

— Командир, — позвал Арес.

Андрей повернулся.

Саркисян стоял у соседней камеры. Тяжелый скафандр Саа делал его шире и выше, перекрывая броней плечи и грудь, но открытое лицо сохраняло слишком человеческое выражение. Арес хотел что-то сказать — возможно, напомнить держаться рядом или предложить поменяться местами, — затем посмотрел на гвардейцев и ограничился кивком.

— На земле не спешите вставать. Я вас найду.

— Я тоже постараюсь не потеряться среди трехсот одинаковых Саа.

— Ищите того, кто будет вытаскивать вас из стены.

Створка закрылась между ними.

В ячейку хлынул холод. Плотная жидкость поднялась до груди, затрудняя вдох даже при работающей подаче воздуха. Инстинкт требовал ударить по створке и не позволить ей закрыть лицо, но Андрей сжал крепления и заставил себя смотреть вперед.

Зеленоватая граница прошла через глаза.

Звуки исчезли. Остался только приглушенный стук сердца и голос системы, сообщившей о готовности модуля. Сквозь мутную стену Андрей видел Ареса в соседней камере. Тот поднял два пальца, потом его ячейка провалилась вниз.

Мир дернулся.

Пол исчез.

Капсула отделилась, и Андрей понял, что значит падать, не ощущая падения. Жидкость удерживала тело со всех сторон, пока за створкой вращались дым, небо и земля. Внизу приближались крыши Нового Гелиоса; одна огненная полоса прошла так близко, что оболочка ячейки окрасилась красным.

Стабилизаторы развернули модуль основанием вниз. Земля ударила. На одно короткое мгновение жидкость стала твердой, приняла движение тела и снова превратилась в текучую массу. Самого столкновения Андрей почти не почувствовал, но перед глазами все равно вспыхнул белый свет.

Передняя створка раскрылась. Капсула выплюнула его наружу.

Инструкция о согнутых ногах пришла на память слишком поздно. Андрей вылетел головой вперед, успел увидеть накренившуюся стену недостроенного дома и выставил руки, понимая, что до столкновения остается меньше метра. Что-то тяжелое ударило сбоку. Мир развернулся еще раз, стена прошла рядом, а сам Вельский оказался на земле, придавленный бронированным предплечьем.

— Не вставать, — произнес Арес прямо над ним.

По тому месту, где секунду назад находилась голова Андрея, прошла очередь. Энергетические импульсы вырвали из стены светлые куски композита и оставили длинную обугленную полосу. Саркисян ответил короткими выстрелами из карабина. Где-то за обломками вскрикнули. Арес поднялся на одно колено, продолжая закрывать командира собственным корпусом, осмотрел ближайшие окна и только потом позволил Андрею перевернуться.

— Я же сказал, что найду.

— Можно было поймать мягче.

— Можно было выйти ногами.

Андрей попытался подняться. Земля качнулась, хотя уже никуда не падала. Древний костюм удержал равновесие раньше мышц: пластины на ногах напряглись, темные линии вдоль позвоночника вспыхнули и погасли. В шлеме появилось сразу несколько предупреждений, смысл которых он не понял. Одно, вероятно, советовало больше никогда не пользоваться десантными системами Саа. Вокруг приземлялись остальные модули. Модули падали между зданиями, врезались в улицы и немногочисленные клумбы. Створки выбрасывали гвардейцев прямо в облака пыли; Саа занимали укрытия и соединялись в пятерки прежде, чем в опустевших капсулах гас свет.

Арес посмотрел на них, потом на Андрея.

— Никому не расскажем.

— О чем?

— Именно.

Его собственная посадка не прошла бесследно. На левой стороне шлема тянулась царапина, по нагрудной пластине стекала зеленая жижа, а движения первые несколько секунд оставались слишком осторожными. Но привычка к десантированию, падениям и резким перегрузкам позволила Саркисяну собрать тело быстрее. Он подал Андрею карабин.

— Берите. Предохранитель снят, заряд полный, прицел я выставил под ваш правый глаз. Не пытайтесь вести длинными очередями: плечо костюм удержит, а ствол все равно уводит.

— А вы?

Арес извлек из набедренного крепления оружие Дальних Течений. Компактный пистолет казался маленьким в тяжелой перчатке, но вдоль его корпуса уже разгорался синий индикатор. За спиной десантника оставались два коротких клинка.

— Аар-Таал обидится, если я даже не попробую его подарки. Кроме того, карабин у нас один, а командир пока не научился отбивать выстрелы взглядом.

— Пока?

— После Совета я уже ничему не удивлюсь.

Теар-Вей приземлился последним из центральной группы. Его капсула упала точно посреди перекрестка, на котором марканианцы оставили автоматическую турель. Створка раскрылась в тот момент, когда оружие повернулось к новой цели. Два гвардейца одновременно поставили щиты, третий выстрелом разбил узел наведения, а командир вышел из жидкости и закончил движение коротким импульсом в основание установки. Ни одного приказа Андрей не услышал.

Ментальная связь заменяла Саа и крики, и жесты. Пятерки расходились по городу, разделяя наблюдение за крышами, улицей, щитом и соседними группами. Возле препятствий они менялись местами без остановки; двери проверяли сенсором и лишь затем открывали или вырывали вместе с креплениями. Они действовали так, словно тренировались штурмовать именно этот город. Не похожий. Не условный. Этот — с широкими улицами, временными домами, строительными лесами и слишком большим количеством проходов между модулями.

— У них есть опыт, — произнес Арес, увидев, как две пятерки обменялись участками и без команды обошли простреливаемый перекресток через пробитый склад.

— Разведка, перехват и быстрые удары, — напомнил Андрей описание кораблей Саа. — Возможно, для гвардии это обычная работа.

— Обычная работа не учит отличать жилую дверь от ложной по тому, как на ней лежит пыль. И не учит входить в узкий двор сразу с трех сторон. Они воевали в городах, командир. Просто не считают нужным рассказывать.

Вельский вспомнил Совет, дома, превращенные в политические владения, и древнюю историю расы, измерявшуюся столетиями. Люди видели Союз Тихих Вод единым потому, что встретили его уже сложившимся. Что происходило до этого единства, сколько Домов спорили за побережья и кому принадлежали острова прежде, чем решения стали принимать в прозрачных залах, никто не спрашивал.

Теар-Вей повернул к ним маску.

— Двигайтесь.

Если он услышал человеческий разговор, то не посчитал вопрос достаточно важным для ответа.

Центральная группа вошла на главную улицу. Над городом снова прошел командный корабль. Манс провел его почти вертикально, используя дым как укрытие, и открыл огонь по третьей противовоздушной установке. Два импульса ударили в поднятый щит, третий продавил его, четвертый разорвал орудийную платформу. Обломки посыпались на соседние крыши. Корабль ушел за восточный склон прежде, чем оставшиеся установки успели довернуть стволы.

— Центральная, я вижу вас, — голос Манса вернулся в канал вместе с треском помех. — Впереди две тяжелые машины, одна за грузовым ангаром. Еще движение в боковых постройках. Тепловых отметок слишком много, своих от чужих не отличаю.

— Не стреляйте по улице без запроса, — приказал Теар-Вей.

— Я и не собирался. Просто сообщаю, что если большая бронированная штука повернет к вам пушку, у меня будет очень сильное желание нарушить приказ.

— Подавите желание.

— Постараюсь подавить вместе со штукой.

Андрей услышал, как Оар-Лет что-то сухо передал второму пилоту, но перевод утонул в выстрелах. Первое серьезное сопротивление встретило их у общей кухни. Марканианцы ударили с верхних окон, подняли спрятанную под строительной платформой турель и вывели на улицу тяжелую машину. Саа приняли гранату общим щитом и прошли ловушку, не останавливаясь, а Манс появился над крышами ровно в тот момент, когда орудийная башня довернулась к центральной группе. Фиолетовый луч сорвал ее с основания; тяжелый корпус врезался в остатки кухни, и корабль снова исчез в дыму прежде, чем Теар-Вей успел повторить запрет на огонь без запроса.

— Желание подавлено, — сообщил Манс.

— Нарушение признано полезным, — после короткой паузы ответил командир.

— Запишите. Я потом потребую копию.

Центральная группа двинулась дальше.

Первые двести метров заняли почти двадцать минут.

С воздуха Новый Гелиос казался небольшим поселением. На земле каждая постройка превращалась в задачу: марканианцы простреливали открытые проходы, минировали укрытия и соединяли здания проломами. Небольшие группы впускали гвардейцев в квартал, наносили короткий удар и отходили до замыкания окружения.

Их было меньше, но они находились внутри уже несколько часов. Человеческий город, состоявший из временных решений, стал их оружием. Легко разбираемые стены плохо держали тяжелые импульсы, строительные фермы обрушались одним зарядом, а незаконченные водоотводы превратились в траншеи.

Гвардия отвечала скоростью и связью.

Шесть групп действовали одновременно, разрезая поселение на сектора. На западной окраине первые пятерки вышли к посадочным аппаратам марканианцев и связали охрану боем. Одну из центральных групп Теар-Вей направил к аварийному маяку, где она нашла только расплавленный терминал и кровь возле разбитого контейнера. Северный резерв перехватил отряд, пытавшийся уйти в лес с человеческими накопителями, а бойцы эвакуационного направления расчищали путь медицинским транспортам. Доклады приходили один за другим — короткие, точные, лишенные имен. Число раненых обозначалось цифрами, потери противника — погасшими отметками, освобожденные участки — изменением цвета на карте.

Андрей слышал за этой точностью другое. В западной группе появился первый погибший. Система просто убрала его из боевого построения и сдвинула соседние пятерки, закрывая освободившееся место. Никто не произнес имени, но на мгновение ментальный канал наполнился холодной тяжестью, которая коснулась даже людей. Затем Саа продолжили наступать. Они сражались не за свой город. Андрей впервые почувствовал цену подписи, поставленной в Пристани: она измерялась не кредитами и трофеями, а жизнью разумного, которого Аар-Таал отправил на помощь по решению человека, еще недавно не привыкшего к слову «командир».

— Впереди движение, — предупредил Арес.

Они подошли к перекрестку возле склада продовольствия. Здание сохранилось почти целиком, только фасад почернел от огня, а на крыше зияла пробоина. Двери были распахнуты. Внутри между стеллажами мерцал аварийный свет. Теар-Вей поднял руку. Две пятерки остановились, третья ушла в соседний проход. Сенсорный диск коснулся стены и передал изображение внутренних помещений. На нем появились четыре крупные отметки возле заднего выхода и еще одна, неподвижная, в глубине.

— Обход справа, — приказал командир. — Центральная пятерка входит после подавления.

Арес коснулся плеча Андрея и указал на узкий промежуток между складом и мастерской.

— Они ждут входа. Когда Саа ударят спереди, попробуют уйти там.

— Откуда уверенность?

— Потому что я бы выбрал этот путь. И потому что возле двери слишком чисто. По улице весь день таскали грязь, а здесь следы затерли.

Андрей передал наблюдение Теар-Вею. Саа не спросил, почему человек решил изменить его схему. На карте появилась еще одна линия, и свободная пятерка сместилась к выходу.

Штурм начался без команды вслух. Саа пробили вход и вошли под прикрытием щитов, а четверо марканианцев, дав одну тяжелую очередь между стеллажами, бросили заряды и рванули к заднему выходу. Они увидели подготовленную там пятерку, взорвали стену мастерской и попытались уйти через заставленный контейнерами двор. Арес разгадал движение раньше остальных. Он выскочил из прохода, заставил носителя щита открыть бок и впервые извлек подаренные Аар-Таалом клинки. Бледно-голубые лезвия вспыхнули вдоль коротких рукоятей. Усилители скафандра подхватили первый шаг, затем второй; через мгновение Саркисян уже находился под защитой марканианца, перерезая крепление щита и уходя от захвата круговым движением двух рук. Андрей удержал огнем правый край двора, подошедшие Саа закрыли пролом, и короткая схватка закончилась прежде, чем противник успел перестроиться. Трое марканианцев погибли. Четвертый, раненный в руку и лишившийся щита, опустился на колено.

— Не двигайся, — предупредил Арес, направляя на него пистолет. — Положение у тебя подходящее, чтобы понять без перевода.

Теар-Вей вошел во двор вместе с гвардейцами, осмотрел пленного и людей.

— Вы покинули защиту группы без согласования.

— Но маршрут передал, — напомнил Саркисян.

Саа не ответил. Пленного обезоружили и накрыли поврежденную руку медицинским полем. Теар-Вей уже собирался вернуть группу на улицу, когда общий канал наполнился предупреждением.

Здание позади них взорвалось. Марканианцы в складе привели в действие оставленные заряды. Фасад выгнулся, крыша поднялась над стенами, и наружу вырвалась волна огня, обломков и металлических конструкций. Саа успели развернуть щиты к эпицентру. Никто не увидел другую угрозу.

С противоположной крыши ударила тяжелая пушка. Выстрел предназначался Теар-Вею. Андрей понял это по траектории, когда изменить уже ничего не мог: командир стоял в проходе между контейнерами, щит был направлен на взрыв, а белая полоса неслась ему в незащищенный бок.

Арес успел.

Он ударил Теар-Вея плечом, выбрасывая из прохода, и сам оказался на линии огня. Личное поле вспыхнуло синим, приняло первый слой энергии и лопнуло. Остаток заряда пришелся в левую часть нагрудной брони. Саркисяна развернуло, подняло над землей и швырнуло на опрокинутый контейнер. Металл под ним вмялся.

— Арес!

Андрей бросился к нему. Древний костюм снова среагировал раньше тела, усиливая ноги, но Теар-Вей перехватил Вельского за плечо и потянул за укрытие. Второй выстрел разорвал землю на прежнем месте.

— Стрелок остается активен, — сообщил Саа.

Андрей вскинул карабин, почти не видя цель. На крыше мелькнули четыре фигуры. Они спрыгнули во двор с другой стороны, рассчитывая закончить удар прежде, чем гвардейцы восстановят щиты.

Теар-Вей выставил оружие. Поврежденное поле на его предплечье не включилось. Двое Саа лежали после взрыва склада, остальные оказались отрезаны огнем. Четыре марканианца шли быстро, используя дым и собственный общий щит.

Контейнер за спиной Андрея заскрежетал. Арес поднялся. Левая нагрудная пластина треснула от плеча до середины груди, несколько сегментов отсутствовали, под ними темнел внутренний слой. Индикатор личного поля погас. Саркисян сделал вдох, поморщился и вытянул из креплений оба энергетических клинка.

— Я же просил не уходить без согласования, — произнес Теар-Вей.

— А я не уходил. Меня бросили.

Марканианцы атаковали согласованно. Носитель щита пошел прямо, превращая массивную пластину в таран, второй стрелял поверх его плеча, а двое остальных разошлись по краям двора, чтобы сомкнуться за спиной человека. Они видели поврежденную броню, погасшее поле и одного противника там, где секунду назад лежало тело. Для четверых опытных бойцов исход казался очевидным. Теар-Вей попытался поднять оружие, но поврежденный излучатель дал единственный слабый импульс и погас. Андрей поймал в прицел крайнего марканианца, однако Арес уже оказался между ними; любой выстрел теперь одинаково легко мог попасть в чужого или своего.

Саркисян не стал ждать окружения. Усилители ударили в ноги. Арес шагнул навстречу щиту, в последний момент сместился вбок и пропустил его край рядом с поврежденной грудью. Левый клинок разрезал нижнее крепление, правый вошел под поднятую руку. Носитель защиты взревел, попытался развернуться, но собственная масса продолжала тащить его вперед. Арес толкнул чужака плечом и поставил между собой и стрелком.

Выстрел предназначался человеку. Он ударил в спину марканианца. Щит рухнул. Арес вышел из-за падающего тела, перехватил направленный на него ствол двумя лезвиями и повел руки в разные стороны. Голубые кромки рассекли корпус оружия. Накопленная энергия вырвалась короткой вспышкой, обожгла обоих, но Саркисян уже находился слишком близко. Один клинок вошел в сочленение нагрудной брони, второй закончил движение возле горла. Двое, заходившие с боков, бросились одновременно.

Первый нес тяжелый нож и бил сверху, рассчитывая сломать человеческие руки вместе с оружием. Арес не принял силу. Он отвел клинок по дуге, повернулся вслед за ударом и оказался у марканианца за плечом. Тяжелая ладонь все-таки схватила его за левую руку, сжала броню и начала выворачивать сустав. Скафандр предупредил о перегрузке. Вместо попытки вырваться Саркисян шагнул еще ближе, позволил захвату притянуть себя и ударил свободным лезвием снизу, под край шлема.

Пальцы разжались. Четвертый марканианец оказался осторожнее. Он не полез в ближний бой сразу, отступил к контейнеру и выпустил два коротких импульса, вынуждая человека закрыться. Первый прошел рядом. Второй попал Аресу в плечо, сорвал пластину и развернул его. Чужак отбросил оружие только после этого, вытащил широкий тесак и ринулся вперед, прежде чем поврежденный костюм восстановил равновесие.

Андрей снова поднял карабин.

— Не надо! — выдохнул Арес, даже не повернув головы.

Он дождался последнего шага противника. Левый клинок встретил тесак и ушел вниз вместе с ним, правый скользнул по броне, не найдя щели. Марканианец использовал преимущество в силе, обхватил Саркисяна обеими руками и попытался раздавить вместе с оружием. Внутренние приводы скафандра взвыли. Трещина на нагрудной пластине стала шире. Арес уперся ногами, но не стал разрывать захват. Он опустил руки, позволяя чужаку стянуть их еще ближе, развернул клинки остриями внутрь и одновременно вогнал оба между пластинами.

Марканианец замер. Его руки разжались. Тело тяжело опустилось к ногам человека.

Только теперь бой закончился. Горящий склад осыпался позади, из поврежденного контейнера вытекала вода, а посреди двора Арес стоял между четырьмя марканианцами, которых остановил сам. Голубые клинки дрожали вместе с руками; скафандр отключил перегруженные усилители, и Саркисян медленно опустился на одно колено. Андрей оказался рядом раньше медиков. Он схватил Ареса за неповрежденное плечо и попытался увидеть лицо через раскрывшийся шлем.

— Где болит?

— Везде понемногу. Значит, ничего важного не пропустил.

— Не шутите. Поле разрушено, грудная пластина треснула, вы получили два прямых попадания.

— Первое было почти прямым. Второе — совсем немного сбоку.

— Это должно меня успокоить?

— Меня успокаивает.

Медицинский Саа отодвинул Андрея и провел над броней сканером. На внутреннем канале появились ушибы, перегрузка левого плеча, трещина в одном ребре и множественные повреждения внешних пластин. Ничего смертельного. Ничего, что Саркисян считал достаточной причиной покинуть бой. Теар-Вей стоял рядом. Его маска получила длинную царапину, оружие снова работало, но внимание было направлено только на человека.

— Вы приняли выстрел, предназначенный мне.

— Заметил.

— Без защитного поля вероятность гибели превышала допустимую.

— Поэтому хорошо, что поле было.

— Вы не знали, выдержит ли оно.

Арес поднял голову. Усталость делала лицо старше, однако в глазах уже возвращалось то спокойное упрямство, с которым он однажды назначил себя охраной командира.

— У вас поле было повернуто в другую сторону. У меня — нет. Дальше считать было нечего.

Ответ не соответствовал логике Саа. Именно поэтому Теар-Вей понял его. Темно-зеленая полоса на лице командира стала почти черной, и по ментальному каналу прошло короткое чувство, похожее на признание долга.

— Я сохраню это действие.

— Сохраните лучше нашего пленного, — сказал Арес, кивая на раненого марканианца. — Он может знать, где люди.

Пленный не ответил ни на один вопрос. Медицинское поле остановило кровотечение, стяжки удерживали руки, но чужак смотрел на людей с тяжелым презрением и молчал даже тогда, когда переводчик предложил ему защиту в обмен на сведения. В конце Теар-Вей распорядился отправить его к транспорту. Договор требовал лечить раненых и не убивать сдавшихся. Сотрудничать он не обязывал. Арес поднялся без разрешения медика. Скафандр перераспределил нагрузку, закрепил поврежденное плечо и отключил часть усилителей возле треснувшей пластины. Двигаться стало тяжелее, но возможно.

— Как вы выполняете движения двумя клинками? — спросил Теар-Вей, когда группа вернулась на улицу. — Ваше оружие иная конструкция, однако последовательность выглядит изученной.

— У нас в семье мальчиков с детства учили работать камами, — ответил Арес. Он спрятал энергетические клинки в крепления и проверил пистолет. — Это короткие серпы. Когда-то ими убирали траву и тростник, потом люди поняли, что инструмент неплохо объясняет чужаку, почему не следует заходить в дом без приглашения. Дед считал владение ими такой же обязательной частью воспитания, как уважение к старшим и умение отвечать за свои слова. Я много лет не держал настоящую каму, но руки некоторые вещи помнят лучше головы.

— Ваши родственные группы обучают детей бою?

— Моя обучала. Не вся Земля. Если расскажете остальным Саа, что каждый человеческий мальчик с рождения вооружен двумя серпами, Воронцов будет очень недоволен.

Теар-Вей принял уточнение.

— Навык оказался полезен.

От него это прозвучало почти как восхищение.

Арес посмотрел на Андрея.

— Вот теперь можно считать, что мы подружились.

— Он запомнил, что вы закрыли его собой, — ответил Вельский. — Не уверен, что у Саа это называется дружбой.

— Какая разница, если в следующий раз он закроет меня?

Теар-Вей услышал и не стал отрицать.

Они продолжили движение к центру.

К тому времени сопротивление изменилось. Разрозненные отряды марканианцев перестали задерживаться на отдельных улицах и начали отходить к северной части поселения. Они бросали поврежденную технику, но забирали боеспособных раненых и уничтожали то, что не могли унести. Несколько складов вспыхнули почти одновременно. Над западной площадкой поднялся столб черного дыма: группа, отрезанная от посадочных аппаратов, подорвала один из них вместе с грузом. Дом Дальних Течений терял будущую собственность, люди — возможные доказательства, а противник все равно не получал пути к отступлению.

Саа сжимали кольцо. Две западные группы соединились у посадочной площадки. Северный резерв закрыл дорогу в лес. Пятерки, ушедшие к восточному сектору, нашли под разрушенным медицинским модулем одиннадцать человек — раненых, оглушенных, но живых — и передали их прибывшим транспортам. Среди имен не оказалось ни Рахманова, ни Крыловой. Центральный штаб молчал. В жилом секторе обнаружили следы организованной эвакуации, затем — следы боя и множество пустых стяжек, которыми марканианцы связывали пленников.

Людей уводили. Куда именно, пока никто не знал. Андрей продолжал идти, потому что остановиться означало начать задавать вопросы, на которые поле боя еще не могло ответить. Он передавал найденные метки Мансу, сверял маршруты с картой Крыловой и ловил каждый доклад восточной группы. Древний костюм показывал усталость растущей красной полосой, но Вельский почти не ощущал ее. Страх за Настю, Рахманова и остальных вытеснил все, кроме следующего перекрестка.

Последние марканианцы собрались в здании у северной границы. Оно предназначалось для будущего учебного центра. Пока строители успели возвести только два этажа, усиленный каркас и широкий общий зал; вокруг оставалась пустая площадка, на которой позднее должны были появиться мастерские, спортивный двор и еще один жилой квартал. Теперь от ближайшего укрытия до входа тянулась почти стометровая улица — ровная, широкая и совершенно открытая.

Слишком удобная для обороны. Марканианцы перекрыли нижние окна броневыми листами, подняли над крышей щит и установили оружие в четырех огневых точках. На углах здания работали датчики движения. Пространство вокруг входа покрывали тонкие лучи минных сенсоров, едва заметные даже для приборов Саа. Подойти незамеченным не получилось бы ни с земли, ни с воздуха. Теар-Вей распределил пятерки по периметру. Снайперы заняли уцелевшие крыши, щитовые группы перекрыли боковые улицы, резерв приготовился войти через заднюю стену. Командный корабль Манса поднялся над южным склоном, сохраняя расстояние от здания и готовясь подавить огневые точки по первому сигналу.

Сигнал пришел от марканианцев. На общем канале появился тяжелый голос. Он не требовал переговоров и не предлагал условий. Просто сообщил: внутри находятся двадцать три заложника. Если хотя бы один Саа пересечет открытую улицу, если корабль наведет оружие на здание или защитное поле будет повреждено снаружи, пленники умрут. В подтверждение над тактической картой возникло изображение. Людей держали в недостроенном общем зале. Они сидели на полу, связанные по трое, окруженные марканианцами. Андрей узнал двух строителей, женщину из медицинской службы и пожилого техника, который еще утром перед вылетом спорил с Аресом о креплении генераторов. У дальней стены лежали трое в форме «Гелиоса». Один не двигался. Возле каждой группы пленников стояло небольшое устройство с красным индикатором.

— Заряды, — сказал Арес.

— Подтверждаю, — отозвался Теар-Вей. — Единый контур. Сигнал поступает от нескольких операторов. Одновременное подавление невозможно без доступа внутрь.

Андрей увеличил изображение, надеясь увидеть Настю. Лица сменяли друг друга, некоторые были закрыты кровью или повязками. Крыловой среди них не оказалось.

Это могло означать что угодно.

— Выведите связь с их командиром, — потребовал Вельский.

— Он не принимает вызов. Сообщение одностороннее.

— Тогда передайте, что мы готовы обсуждать сдачу и медицинскую помощь. Они окружены, корабли отрезаны. Пусть отпускают людей и складывают оружие.

Теар-Вей отправил предложение. Ответ пришел сразу.

Марканианцы не сдавались.

Они требовали свободного коридора к западной площадке, один уцелевший транспорт и право забрать часть заложников до выхода из долины. Только после подъема на безопасную высоту оставшихся обещали отпустить.

— Они не отпустят никого, — сказал Арес. — Возьмут людей на корабль и потребуют коридор дальше. Потом еще дальше. Пока не окажутся там, где мы уже не достанем.

— Это установлено как наиболее вероятный вариант, — согласился Теар-Вей.

Первая схема проникновения предполагала войти через нижние коммуникации. Строительная карта показывала канал для воды и энергии, проходивший под залом. Двое Саа добрались до люка в соседнем секторе и обнаружили, что марканианцы залили тоннель быстротвердеющей смесью. Пробиться можно было, но вибрация предупредила бы охрану.

Вторая схема использовала крышу. Легкий аппарат должен был зависнуть над зданием, скрытый общей маскировкой, и опустить пятерку прямо к техническому проему. Сенсоры противника контролировали воздух. Кроме того, щит не позволял пройти внутрь без заметного возмущения.

Третья строилась на одновременном выстреле по операторам зарядов. Изображение давало позиции лишь двоих. Остальные могли находиться за стенами, а контур был устроен так, что смерть любого владельца сигнала запускала короткий отсчет. Саа требовалось меньше секунды, чтобы поразить видимые цели, и слишком много времени, чтобы найти невидимые.

Манс предложил четвертую.

— Я могу снять крышу, — сказал он. — Не взорвать. Подцепить боковым полем и потянуть вверх. Если Оар-Лет удержит щит, мы откроем зал за две секунды. Ваши стрелки получат обзор.

— Вместе с крышей сместятся опоры, — ответил Теар-Вей. — Вероятность обрушения — сорок один процент.

— Я возьму только внешние панели.

— Под ними проходят силовые связи. Вероятность неконтролируемого разряда — двадцать три процента.

— Если ничего не делать, вероятность смерти заложников станет единицей, когда марканианцы поймут, что выхода нет.

— Поэтому мы ищем действие с меньшим риском.

Разговор вернулся к тоннелю. Потом к крыше. Потом к одновременному подавлению.

Андрей участвовал в каждом круге и чувствовал, как решения становятся не точнее, а привычнее. Они меняли число штурмовых пятерок, углы входа и время между ударами, однако в центре любой схемы оставались двадцать три человека рядом с зарядами. Саа могли пожертвовать частью гвардии. Люди могли рискнуть собой. Никто не имел права назначить допустимое количество погибших среди тех, кого пришли спасать. Сначала Арес стоял рядом, но поврежденный скафандр перестал полностью компенсировать боль в ребрах, и десантнику пришлось сесть на обломок стены. Медицинская система раз за разом предлагала вывести его из боя; он отклонял требование и слушал планы с таким выражением, будто каждый новый расчет оскорблял его сильнее предыдущего.

— Они выиграют время, — произнес он наконец.

— Мы не собираемся ждать бесконечно, — ответил Андрей.

— Не мы. Они. Пока мы считаем стены и заряды, те, кто увел остальных, уходят из долины. Эти сидят здесь не потому, что надеются выбраться. Они держат нас на месте.

Теар-Вей подтвердил, что такая задача возможна. Северная разведка уже обнаружила след тяжелой колонны, уходившей за лес. Преследовать ее резервом означало ослабить кольцо вокруг здания; отправить корабли — оставить наземные группы без поддержки.

— Значит, они прикрываются нашими людьми и еще считают себя воинами, — сказал Арес и поднялся.

Андрей заметил движение слишком поздно. Саркисян передал пистолет ближайшему гвардейцу, снял карабин со спины и положил рядом с обломком. Затем проверил крепления энергетических клинков и вышел из-за укрытия.

— Арес, назад, — приказал Вельский.

Десантник продолжал идти.

Он пересек линию общего щита, ступил на открытую улицу и остановился там, где его одинаково хорошо видели люди, Саа и марканианцы в здании. Поврежденные пластины брони темнели на груди и плече, личное поле не работало, оружия в руках не было. До входа оставалось больше семидесяти метров.

— Вы хотели штурмовать без предупреждения, — произнес Арес в общем канале. — Я предупреждаю.

— Вернитесь, — потребовал Теар-Вей. — Ваше действие не согласовано и создает новую цель.

— В том и смысл.

Саркисян отключил внутреннюю связь и включил внешние усилители.

— Эй, в здании! — его голос прокатился по улице, ударился о стены и вернулся эхом. — Я не знаю, как у вас принято называть тех, кто прячется за связанными гражданскими, но на Земле для этого хватает одного слова. Трусы!

Огневые точки повернулись к нему.

Андрей вышел следом до границы щита. Дальше Теар-Вей преградил путь рукой.

— Он провоцирует ответ, — сообщил Саа.

— Он провоцирует выстрел в себя.

— Оба утверждения верны.

Арес не дал марканианцам времени выбрать первое.

— Вы пришли в город, где строители возводили дома, врачи лечили детей, а солдаты еще не успели поставить нормальную стену. Жгли палатки, потому что они не стреляют в ответ. Связывали раненых, потому что с ними легче воевать. Теперь вас окружили настоящие бойцы, и вы внезапно вспомнили, что двадцать три безоружных человека могут заменить вам честь, которой никогда не было. Если так выглядит воин Доминиона, то ваши предки должны переворачиваться в могилах каждый раз, когда вы называете себя их потомками!

Последние слова переводчик передал не сразу. Он перебрал несколько вариантов понятий «честь», «предки» и «потомки», выбрал ближайшие и отправил их в здание вместе с человеческой яростью.

Марканианцы ответили не выстрелом. Главные двери разошлись. Из темноты вышел один боец.

Он был крупнее всех, кого Андрей видел в поселении. Даже среди собственной расы чужак казался чрезмерно массивным: широкая грудь скрывалась под пластинами темной брони, плечи почти касались краев дверного проема, а тяжелая голова сидела низко, словно шеи не существовало. На шлеме тянулись глубокие царапины, оставленные намеренно и залитые красным металлом. За спиной находился меч такой длины, что человеку потребовались бы обе руки только для того, чтобы поднять его с земли. Марканианец дошел до середины улицы и остановился напротив Ареса.

— Я Кхарр, — прогремел переводчик. Голос чужака был низким, наполненным гневом, который он не пытался скрыть. — Старший малой бригады. Это я взял ваш город. Это я приказал удерживать зал. Ты назвал меня трусом перед моими воинами.

— Значит, не пришлось долго искать ответственного.

— За слова отвечает тот, кто их произнес.

— Поэтому я стою здесь, а не кричу из-за связанных людей.

Кхарр дернул головой. Красные метки на шлеме вспыхнули. Ярость требовала немедленного удара, но вместе с ней в чужаке существовало правило, оказавшееся сильнее.

— Ты вызвал меня перед оружием и кровью, человек. По закону моих предков оружие выбирает тот, кого вызвали. Не поле. Не огонь. Не снаряд, который позволяет слабому убивать из укрытия. Сталь в руках. Клинок против клинка. Так было до кораблей, до Доминиона и до того, как наши воины поднялись к звездам.

Он снял меч со спины.

Оружие, рассчитанное на двуручный хват, Кхарр удерживал одной рукой. Широкое лезвие было темным, без энергетической кромки и светящихся линий. По металлу шли выбитые знаки, стертые у основания множеством прикосновений. Это был не лучший инструмент для современной войны. Именно поэтому марканианец принес его с собой.

Арес потянулся к своим клинкам.

— Нет, — резко произнес Кхарр. — На них поле. Это не сталь. Отключишь — останутся рукояти. Возьмешь оружие без энергии или признаешь, что человек умеет оскорблять, но не отвечать.

За общим щитом Теар-Вей медленно снял с пояса узкий плоский футляр. Андрей видел его раньше, но считал частью защитной системы. Командир раскрыл крепления. Внутри лежали два цельнометаллических клинка. Они напоминали укороченные ятаганы: тяжелая передняя часть плавно изгибалась вперед, лезвие расширялось к острию, рукояти были рассчитаны на более длинные пальцы Саа. Серый металл не отражал огонь и не выдавал присутствия ни одного активного поля. По обухам проходили тонкие волнистые насечки.

— Ритуальные клинки командования, — пояснил Теар-Вей. — Ими подтверждают долг, когда ментального свидетельства недостаточно. Они не предназначены для брони марканианцев.

— Моя броня тоже не предназначена для такого меча, — ответил Арес. — Условия почти равные.

Он вернулся к линии щита и принял футляр. Энергетические клинки остались у Саа. Саркисян взвесил новое оружие, медленно провел одним лезвием вокруг другого и изменил хват. Клинки были длиннее кам, иначе тянули кисти и требовали держать противника на непривычном расстоянии.

— Вы раньше пользовались такими? — тихо спросил Андрей.

— Такими — нет.

— Тогда мы не принимаем условие. Он выбирает оружие, которое знает всю жизнь, а вам дают два музейных клинка за минуту до боя.

— Командир, я держу холодное оружие с тех лет, когда мне еще запрещали точить его без взрослых. Кама тоже тянет руку вперед, только у нее вес собран иначе. Мне придется привыкнуть к форме, а не учиться двигаться заново.

— Вы ранены. Поле разрушено.

— А у него слишком много гордости и заложники за спиной. Мы весь этот бой искали проход в здание. Вот он.

Андрей посмотрел на открытую улицу, огромного марканианца и двадцать три отметки внутри учебного центра.

— Вы уверены, что он выполнит обещание?

— Пока он ничего не обещал. Поэтому заставьте его сказать условия при всех.

Вельский понял: Арес вышел не потому, что устал ждать. Вернее, не только поэтому. Он увидел единственную слабость противника, которую не показывали датчики. Марканианцы могли подорвать себя, убить заложников и погибнуть под штурмом, но не могли позволить человеку безнаказанно назвать их трусами перед собственной бригадой.

Андрей включил общий канал.

— Кхарр, если это поединок по правилам ваших предков, назовите цену победы обеих сторон.

Марканианец повернул к нему голову.

— Если мой противник падет, вы откроете коридор до западного корабля. Мы оставим заложников живыми и уйдем без преследования. Если паду я, мои воины сложат оружие. Вы возьмете их в плен и сохраните им жизнь.

— Заложники переходят под нашу защиту до того, как вы начнете отход, — уточнил Андрей. — Все двадцать три. Без зарядов, меток и скрытых условий. Если побеждает Арес, сдаются все бойцы в здании, передают управление взрывным контуром и оказывают помощь раненым пленникам. С нашей стороны — медицинская помощь вашим раненым, отсутствие казней и регистрация каждого пленного.

— Ты торгуешься о чести, человек?

— Я не оставляю места для разного понимания. На Земле это тоже считается полезным перед тем, как люди начинают убивать друг друга по правилам предков.

Манс подтвердил запись с воздуха. Оар-Лет передал ее на все корабли. Теар-Вей добавил ментальное свидетельство Дома Дальних Течений и сообщил, что принимает обязательства своей стороны. Теперь условия слышали триста гвардейцев, окруженные марканианцы и сами заложники.

Кхарр ударил мечом о землю.

— Принимаю.

Арес вышел за щит.

— Подождите, — сказал Андрей.

Саркисян обернулся. Вельский хотел приказать ему вернуться. Напомнить о треснувшем ребре, поврежденной броне и том, что ни одна должность в группе не предусматривала смерти в чужом ритуале. Хотел сказать, что Настя назвала бы происходящее безответственным идиотизмом, а Воронцов нашел бы формулировку короче и тяжелее. Вместо этого Андрей увидел спокойное лицо человека, который уже сделал выбор и теперь ждал не разрешения, а доверия.

— Изучите костюм, — произнес Арес. — Аар-Таал дал его не только для красоты. Я нашел усиление движений еще во дворе. У вашего наверняка тоже есть функции, о которых вы узнаете в самый неподходящий момент.

— Вернетесь — изучим оба. Под наблюдением техников.

— Вот это уже похоже на приказ.

Арес опустил шлем и пошел к середине улицы.

Кхарр ждал. Вокруг них продолжал гореть Новый Гелиос. Дым проходил между зданиями, над крышами держался боевой корабль, за защитными полями сотни вооруженных существ следили за двумя фигурами. Но пространство поединка сузилось до нескольких десятков метров разбитой дороги. Ни Саа, ни люди, ни марканианцы больше не двигались.

Первым атаковал Кхарр. Он не поднял меч над головой и не стал пугать человека размером. Просто шагнул вперед и нанес горизонтальный удар, быстрый настолько, что тяжелое лезвие превратилось в темную полосу. Арес ушел назад. Острие прошло перед грудью, задело выступающую пластину и сорвало ее вместе с креплениями.

Сила удара развернула марканианца почти боком. Человек использовал мгновение. Правый ритуальный клинок скользнул к сочленению под локтем, левый прикрыл возможный ответ. Кхарр успел изменить движение меча и встретил выпад плоскостью. Серый металл ударился о темный. Ареса отбросило на два шага, ладони едва не разжались.

Марканианец рассмеялся.

— Твои руки слишком малы для оружия тех, кто его дал.

— Зато тебе меч велик, — ответил Арес. — Приходится носить одной рукой, чтобы никто не заметил.

Кхарр взревел и атаковал снова. Теперь удары шли один за другим. Сверху, сбоку, коротким движением рукояти в шлем, затем обратной кромкой по ногам. Двуручный меч в одной руке позволял марканианцу менять направление там, где человек ожидал долгого замаха. Арес не пытался блокировать силу напрямую. Он отводил лезвие двумя клинками, отступал, пропускал над плечом и отвечал в короткие промежутки, когда тяжелый металл еще продолжал движение.

Первый его удар оставил царапину на нагрудной броне Кхарра.

Второй попал в боковую пластину.

Третий прошел по внутренней стороне бедра и нашел узкую щель между сегментами.

Марканианец дернулся. Из-под брони выступила темная кровь.Толпа в здании издала глухой рев. Кхарр услышал собственных бойцов, и сдерживаемая ярость вытеснила осторожность. Он перехватил меч обеими руками. Следующий удар расколол дорогу. Арес ушел в сторону за мгновение до того, как лезвие врезалось в землю. Осколки застучали по броне. Саркисян попытался войти ближе, но Кхарр развернул оружие вместе с корпусом и ударил плечом. Человека подняло над землей. Он пролетел несколько метров, упал на спину и перекатился, сохранив клинки.

— Арес! — Андрей забыл отключить внешний канал.

Саркисян поднялся не сразу. Система скафандра закрепила поврежденное ребро, перераспределила усиление на ноги и заставила правую руку разжаться, возвращая чувствительность пальцам.

— Все хорошо, командир, — ответил он тяжело. — Просто он очень убедительно объясняет свою точку зрения.

Кхарр не дал ему восстановиться. Меч опустился сверху. Арес скрестил клинки и впервые принял удар полностью.

Ритуальный металл выдержал.

Руки — почти нет.

Усилители костюма включились с запозданием, погасили часть нагрузки и выбросили красные предупреждения. Колени Саркисяна согнулись. Темное лезвие опускалось ближе к шлему, Кхарр давил обеими руками и рычал от усилия. Еще несколько секунд — и человеческий скафандр должен был либо потерять питание, либо сломать того, кого пытался защитить. Арес не стал ждать. Он отключил усиление правой ноги. Опора исчезла. Человек провалился вниз и в сторону, позволяя мечу пройти мимо. Кхарр потерял сопротивление, наклонился вперед. Арес ударил левым клинком в поврежденное бедро, правым — под нижний край нагрудной пластины. Оба лезвия вошли неглубоко, но впервые марканианец закричал от боли. Саркисян отступил, прежде чем огромная рука успела его схватить. Он начал понимать оружие.

Ятаганы Саа не позволяли перехватывать конечности так же, как камы, зато расширенная передняя часть добавляла каждому круговому движению силу. Арес изменил хват, перестал держать клинки симметрично и позволил одному постоянно идти впереди другого. Костюм подхватил знакомый ритм. Усиление больше не включалось отдельными рывками; оно следовало за телом, добавляя к шагу несколько сантиметров, к повороту — долю скорости, к удару — массу, которой у человека не было. Кхарр оставался сильнее, но впервые начал опаздывать. Арес прошел под очередным замахом, ударил по кисти, развернулся и оставил длинный порез на плече. Меч попытался догнать его с обратной стороны. Саркисян присел, скользнул почти у самой земли и полоснул по второй ноге. Кхарр ударил кулаком. Человек закрылся левой рукой, потерял часть наплечника, но правым клинком достал до шлема и срезал одну из красных металлических меток.

Она упала между ними. Марканианец посмотрел на нее. В гуле его бойцов возникла тишина. Андрей не знал значения знака, но увидел, как изменилось тело Кхарра. До этой секунды ярость двигала им, заставляла атаковать быстрее и грубее. Теперь она словно разорвала последнюю внутреннюю преграду.

Чужак отбросил меч.

— Он сдается? — спросил Манс по каналу.

— Нет, — ответил Теар-Вей.

Одно слово прозвучало впервые по-настоящему тревожно.

Броня Кхарра раскрылась. Не расстегнулась и не упала. Пластины разошлись по заранее заложенным линиям, освобождая грудь, спину и руки, а затем начали втягиваться в широкий пояс вокруг корпуса. Под ними двигалось тело. Кости выгнулись, плечи ушли вперед, позвоночник поднялся тяжелой дугой. Из кожи хлынула черная шерсть, мгновенно скрывая изменения. Пальцы укоротились и разошлись, ногти вытянулись в толстые когти. Голова подалась вперед; человеческому разуму хватило одного взгляда, чтобы найти знакомый образ, хотя существо перед Аресом никогда не жило на Земле.

Медведь. Огромный черный медведь, поднявшийся на задние лапы выше любого марканианца.

В нем оставались чужие черты: слишком широкая пасть, второй ряд коротких зубов за первым, темно-красные пластины вдоль шеи и глаза, сохранившие разум Кхарра. Но сходство было достаточно полным, чтобы Андрей на мгновение перестал воспринимать происходящее как бой в другом мире и вспомнил изображения земных хищников, рядом с которыми человек казался случайной и хрупкой ошибкой природы.

Арес тоже замер.

— Вот этого, — произнес он, отступая на шаг, — в условиях не было.

Кхарр опустился на четыре лапы и бросился вперед. Скорость оказалась страшнее размера. Черная масса пересекла расстояние одним прыжком. Арес успел уйти, но лапа задела его по боку. Когти прошли через внешние пластины, сорвали набедренный сегмент и вскрыли защитный слой до ткани. Человека закрутило. Один ритуальный клинок выпал и отлетел к краю улицы.

Медведь развернулся почти без остановки.

— Поединок изменен! — крикнул Андрей. — Он сменил форму и отказался от выбранного оружия.

— Форма является телом, — ответил Теар-Вей. — По их традиции тело не считается новым оружием.

— Очень удобная традиция.

Вельский поднял карабин. Прицел лег на голову Кхарра. Палец остановился на спуске. Один выстрел мог спасти Ареса и одновременно нарушить условия, от которых зависели двадцать три жизни. Марканианцы в здании ждали именно этого. Если человек вмешается, они получат право назвать договор нарушенным.

Арес поднялся с одним клинком.

— Не стрелять! — потребовал он. — Я еще не закончил.

Кхарр ударил снова. Саркисян встретил движение не лезвием, а всем костюмом. В последний момент он активировал усилители ног и ушел в сторону, позволяя медведю пронестись рядом. Серый клинок прошел по черному боку, оставил неглубокую полосу и почти вырвался из руки. Толстая шерсть скрывала под собой кожу и остатки марканианской защиты. Обычный выпад не мог достать достаточно глубоко.

Арес понял это одновременно с противником. Кхарр перестал бросаться прямо. Он начал теснить человека к стене, короткими рывками отрезая пространство. Хищная форма не лишила его разума. Медведь следил за положением клинка, заставлял Ареса переносить вес на поврежденную ногу и атаковал только тогда, когда скафандр замедлялся. Огромная лапа дважды прошла перед шлемом. Третий удар попал в грудь, сорвал треснувшую пластину и отбросил Саркисяна на колени. Внутренний слой брони раскрылся. Под ним появилась кровь.

Андрей сделал шаг за щит. Теар-Вей снова остановил его, но на этот раз Вельский оттолкнул руку.

— Если он не встанет, я стреляю. Мне плевать на их традицию.

— Тогда заложники погибнут.

— А если я буду смотреть, погибнет он.

— Арес Саркисян принял решение ради них. Не лишайте его решения до завершения.

Слова Саа были холодными. Именно поэтому Андрей услышал в них уважение, которого Теар-Вей не умел выразить иначе. На улице Арес поставил ногу и поднялся. Поврежденный костюм больше не мог поддерживать левую сторону. Один клинок остался в руке, второй лежал слишком далеко. Кхарр двигался между человеком и оружием, понимая его значение. Медведь раскрыл пасть. Из груди вышел низкий рев, от которого задрожали броневые листы на окнах. Арес посмотрел не на клинок. На меч. Оружие Кхарра лежало там, где марканианец отбросил его перед превращением. Слишком тяжелое для человека, бесполезное в одной руке и формально уже не принадлежавшее противнику, который выбрал собственное тело.

Саркисян бросил ритуальный клинок в медведя. Кхарр дернул головой. Серое лезвие прошло рядом, не причинив вреда, но на одно мгновение закрыло обзор. Арес включил все уцелевшие усилители.

Скафандр взвыл. Человек рванулся к мечу. Медведь понял обман и прыгнул следом. Арес упал возле рукояти, обхватил ее обеими руками и приказал костюму поднять вес, на который тот не был рассчитан. Внутренние приводы отозвались перегрузкой. На ногах погасли два сегмента, правый наплечник раскрылся, по спине прошла судорога. Меч оторвался от земли. Не высоко. На несколько десятков сантиметров. Этого хватило. Кхарр уже находился над ним. Арес не пытался замахнуться. Он поставил темное лезвие под углом, упер рукоять в землю и позволил противнику закончить прыжок собственной массой.

Меч вошел под нижнюю челюсть. Удар был таким тяжелым, что рукоять выбило из человеческих рук. Кхарр рухнул поверх оружия и Ареса, пронесся по земле еще несколько метров, взметая пыль. Черное тело содрогнулось. Лапы попытались найти опору. Потом огромная голова опустилась.

Медведь замер. Несколько секунд никто не понимал, закончился ли бой. Андрей уже бежал. Условия, свидетели и оружие марканианцев перестали существовать. Он добрался до черной туши одновременно с Теар-Веем. Вместе они оттолкнули тяжелую лапу и вытащили Ареса. Саркисян дышал. Шлем исчез, правая сторона лица была в крови, скафандр держался отдельными пластинами, а система показывала столько повреждений, что перестала ранжировать их по важности. Но глаза оставались открыты.

— Командир, — выдохнул Арес.

— Молчите.

— Я только хотел сказать… костюм действительно интересный.

— Еще слово — и я лично отдам вас медикам в бессознательном состоянии.

— Это уже два приказа за день. Растете.

Андрей сжал его плечо, не зная, хочет ударить или убедиться, что человек под рукой настоящий. Медицинские Саа уже бежали через улицу. Теар-Вей поднялся и повернулся к зданию. Кхарр начал меняться обратно. Черная шерсть втягивалась в кожу, кости медленно принимали прежнюю форму, остатки брони раскрывались вокруг тела. Через минуту на дороге лежал марканианец. Темный меч оставался в ране.

Он был мертв.

Двери учебного центра открылись. Первым вышел марканианец без оружия. Он нес в вытянутых руках блок управления взрывным контуром, остановился перед линией щитов и положил его на землю. Следом появились двое раненых, поддерживая друг друга. За ними — остальные бойцы малой бригады. Они выходили медленно, по одному, снимали карабины, пистолеты и клинки, складывали их посреди улицы и отходили к стене. Ни один не просил пощады. Ни один не отвел взгляда от тела командира. Ярость никуда не исчезла, но обещание Кхарра оказалось для них сильнее желания продолжить бой.

Когда последний марканианец опустил оружие, из здания показались заложники: одни шли сами, других выносили на руках. Все двадцать три. Между ними и гвардией Дальних Течений больше не осталось ни одной вооруженной фигуры.

Глава 13. Еще не всё потеряно!

Битва за Новый Гелиос закончилась не тишиной.

Еще долго после того, как последний марканианец положил оружие на середину улицы, над городом гудели двигатели, с запада доносились одиночные выстрелы, а в горящих постройках один за другим лопались накопители. Гвардейцы Дома Дальних Течений расходились по кварталам, проверяли подвалы, строительные тоннели и уцелевшие модули; небольшие пятерки замыкали внешнее кольцо, перекрывали дороги к лесу и отмечали каждую найденную мину. Пленных уводили к бывшей складской площадке, где их заставляли опускаться на землю лицом к разбитым стенам. Раненых отделяли от тех, кто еще мог стоять. Мертвых не трогали до окончания фиксации.

Новый Гелиос продолжал гореть.

Огонь уже не распространялся так быстро: два легких корабля Саа опустились над восточным краем и заливали кроны плотной пеной, строительные системы перекачивали воду из ближайшей реки, а уцелевшие люди вместе с гвардейцами разбирали тлеющие стены. Но дым оставался. Он висел между домами, ел глаза, забивал фильтры и придавал всему вокруг один грязно-серый цвет, в котором человеческое поселение выглядело старше на десятки лет, хотя большинству его улиц не исполнилось и недели.

Андрей стоял возле недостроенного учебного центра и смотрел, как из дверей выводят заложников.

Все двадцать три были живы.

Некоторые шли сами, прижимая связанные руки к груди; других поддерживали с двух сторон или несли на наскоро развернутых носилках. Медицинские Саа принимали людей сразу за линией щитов. Они не задавали вопросов, не позволяли родственникам и знакомым бросаться навстречу, быстро снимали стяжки, проверяли дыхание, зрачки, внутренние кровотечения и следы воздействия неизвестных веществ. Тех, кто мог ждать, усаживали вдоль стены. Остальных уносили к транспортам, уже снижавшимся над южной частью города.

Манс обеспечивал им посадку. Командный корабль Дома держался над поселением, медленно перемещаясь между дымом и приближающимися транспортами. Его левое поле все еще оставалось ослабленным после огня противовоздушных установок, на боковой плоскости темнел длинный след попадания, однако пилот вел тяжелую машину так уверенно, словно успел прослужить на ней несколько лет. Он открывал безопасные коридоры, перераспределял воздушные потоки и по одному проводил аппараты к временным площадкам, не позволяя им ни задеть уцелевшие крыши, ни поднять двигателями и полями новые облака пыли над ранеными.

— Второй транспорт, ниже на три метра. — Голос Манса звучал сразу в нескольких каналах. — Не спорьте с датчиками, у вас справа остаточное поле от разбитой установки. Оар-Лет, придержите корму. Вот так. Теперь прямо и без ваших любимых идеальных дуг: под вами люди, им совершенно не интересно, насколько красиво умеют садиться Саа.

Ответ второго пилота пришел сухим ментальным импульсом. Манс понял его без перевода и тут же возмутился.

— Я не отказываюсь передавать управление. Я закончу посадку и передам. Это разные вещи.

Корабль сместился на новое место прежде, чем Оар-Лет успел повторить требование.

Даже со стороны было заметно: Манс не хотел покидать пилотское кресло. За один перелет и один бой он успел сродниться с тяжелым аппаратом, почувствовать тягу его двигателей, научиться заранее угадывать движение боковых плоскостей и перестал воспринимать многотонный корпус как чужую машину. Корабль принадлежал Дому, управление ему доверили лишь на время операции, а потому каждая новая посадка давала пилоту еще несколько минут законного права не разжимать пальцы.

— Он его уже присвоил, — хрипло заметил Арес.

Андрей повернулся к нему.

Саркисян сидел у стены на развернутой медицинской платформе. Скафандр раскрылся на груди и левом плече, позволяя двум Саа добраться до повреждений. Треснувшее ребро удерживала тонкая полоса затвердевшего поля, под кожей медленно расходилось обезболивающее, а разбитые пластины снимали и заменяли временными сегментами из ремонтного комплекта. Новая броня отличалась цветом и формой, отчего Арес выглядел собранным из нескольких разных скафандров, но это беспокоило его меньше всего.

— Он просто помогает транспортам, — сказал Андрей.

— Конечно. Поэтому уже трижды объяснил Оар-Лету, почему именно сейчас нельзя менять пилота, и каждый раз нашел новую причину. Еще немного — и потребует оформить корабль как средство индивидуальной реабилитации после гонки.

Один из медиков заставил Ареса замолчать, прикоснувшись сканером к поврежденному боку. Десантник стиснул зубы, дождался, пока боль ослабнет, и только затем выдохнул.

— Вот видите? Даже лечение подтверждает: человеку после такого необходим просторный боевой корабль.

Шутка прозвучала привычно, но Андрей видел, сколько усилий стоило сохранить голос ровным. Саркисян едва держался после двух попаданий, боя с четырьмя марканианцами и поединка с Кхарром. Медицинская система могла закрепить кость, снять часть боли и позволить костюму снова поддерживать тело. Она не возвращала силы и не отменяла повреждений.

— Вы остаетесь здесь, — сказал Андрей.

Арес посмотрел на него слишком внимательно.

— Это предположение или приказ?

— Пока не знаю. Сначала выясним, что произошло с остальными.

— Тогда не тратьте хороший приказ заранее.

Медицинский Саа коснулся их сознания коротким запретом и продолжил работу. Андрей отступил, позволяя ему закрыть нагрудные пластины, и направился к освобожденным.

Только вблизи он понял, что люди Земли составляли среди них меньшинство. Большинство носило остатки формы Магократии. Светлая ткань потемнела от крови и копоти, кристаллические крепления на рукавах были выломаны, а металлические знаки сорваны вместе с верхним слоем одежды. Несколько пленников Андрей видел на «Гелиосе» во время совместных учений, но имен не знал. Они прибыли на корабль как чужаки, согласились надеть человеческую форму, чтобы запутать марканианцев, а затем спустились в Долину и защищали поселение, которое не принадлежало их миру.

Теперь именно их оказалось больше всего среди выживших. Людей Земли Андрей насчитал пятерых. Пожилой техник из энергетической службы, двое строителей, женщина из медицинского сектора и молодой связист, чье лицо казалось знакомым лишь потому, что Вельский не раз видел его на другом конце общего зала. Малознакомые. Почти чужие в прежней жизни, когда четыре тысячи человек на корабле еще позволяли проходить мимо друг друга неделями.

Сейчас каждый был своим. Андрей опустился возле связиста, но медицинский Саа немедленно вытянул руку, не позволяя приблизиться. Три светящиеся прорези на его маске сузились, на терминале появилась сухая надпись: пациент дезориентирован, вероятна травма головы, разговор ограничить.

— Я не собираюсь его допрашивать. Мне нужно понять, где остальные.

— Позднее.

— Основная группа марканианцев могла уйти совсем недавно. Каждая минута увеличивает расстояние.

— Разговор сейчас увеличит повреждение.

Ответ, интонация и даже положение руки были чужими, но Андрей неожиданно узнал в них Белову. Она точно так же закрывала пациента собой, не интересуясь званиями, срочностью чужих задач и тем, сколько людей ждут ответа за дверью. Разница заключалась лишь в количестве слов: Белова успела бы за то же время объяснить командиру, почему он мешает, перечислить последствия и посоветовать найти полезное занятие подальше от госпиталя.

Саа ограничился одним запретом.

Значит, обмен человеческим опытом на Сиар'Ваале действительно не ушел впустую. Где-то среди переданных медицинских схем, приемов сортировки и правил работы с ранеными существовала частица характера Беловой, которую чужая раса приняла вместе со знаниями, не заметив, что эффективная методика иногда включает безусловное право врача выгнать любого командира.

— Кто может говорить? — спросил Андрей.

Медик указал на троих.

Одним оказался пожилой техник. Второй — молодой маг с обожженной правой рукой и пустым креплением накопителя на груди. Третьей была женщина Магократии, сидевшая у стены под полем, которое удерживало поврежденное плечо. Саа разрешил задать им несколько вопросов, но предупредил: если показатели изменятся, разговор закончится независимо от полученных сведений.

Арес подошел в тот момент, когда техник попытался подняться.

Временные пластины уже закрывали грудь десантника, шлем сложился в нашейный модуль, а левая рука двигалась немного медленнее правой. Медики не одобрили его решение покинуть платформу. Это выражалось в трех предупреждениях на общем канале, каждое из которых Саркисян принял и тут же проигнорировал.

— Не вставайте, — сказал он технику, опускаясь рядом. — Мы вас и снизу услышим. Расскажите по порядку: когда ушел основной отряд, сколько было кораблей и кого они забрали.

Пожилой человек посмотрел на разбитую броню Ареса, затем перевел взгляд на Андрея. В его глазах еще оставалось то неподвижное выражение, которое появлялось после слишком долгого страха, когда опасность уже закончилась, а тело не получило об этом известия.

— Вы опоздали, — произнес он.

Слова не были обвинением. От этого они прозвучали тяжелее.

Андрей почувствовал, как рядом напрягся Арес, и заставил себя не отвечать первым.

— Когда они ушли? — спросил он.

— Чуть больше часа назад. Может, час и двадцать минут. Здесь трудно было считать. Сначала они глушили связь, потом загнали нас внутрь, забрали терминалы… — техник провел языком по разбитой губе и поморщился. — Три корабля поднялись с западной площадки. Два тяжелых, один поменьше. В тяжелые грузили людей. Третий прикрывал. Здесь оставили тех, кто должен был задержать помощь, если она все-таки придет.

— Кого забрали?

Человек отвел взгляд. Вместо него ответила женщина Магократии. Ее голос оставался тихим, но каждое слово проходило через боль и становилось от этого жестче.

— Женщин забирали в первую очередь. Наших и ваших. Они разделяли пленных по внешнему виду, здоровью и положению, но почти всех, кого успели довести до площадки, отправили в корабли. Нескольких оставили здесь вместе с нами: заднему отряду требовались заложники, а последний транспорт поднялся раньше, чем их успели вывести. Еще забрали командиров, магов, инженеров, координаторов и тех, кого посчитали пригодными для продажи или обмена. Остальных допрашивали прямо на площади. Спрашивали о «Гелиосе», запасах, оружии, численности следующей высадки. Когда ответы переставали их устраивать, людей убивали.

Молодой маг опустил обожженную руку на колени.

— Они не собирались удерживать город, — сказал он. — Пришли за пленниками, технологиями и тем, что можно увезти. Разрушения нужны были, чтобы вы не смогли быстро восстановиться и преследовать их. Наши держали центральный проход, пока могли. Люди Земли помогали. Строители таскали заряды, связисты передавали команды, гражданские выводили раненых через восточный сектор. Потом щит рухнул, и оборону разрезали на несколько частей.

— Рахманов? — спросил Андрей. — Крылова? Воронцов оставил здесь старшим Рахманова, Анастасия руководила эвакуацией. Вы их видели?

Техник закрыл глаза, вспоминая.

— Рахманова увели живым. Он уже почти не стоял, но продолжал орать на марканианцев и пытался отдавать нам приказы. Один его ударил, второй решил, что офицер пригодится. Погрузили в первый корабль.

— Настя?

Вопрос прозвучал тише, чем Андрей хотел.

— Ее тоже видел. Возле строительного штаба. Руки связаны, лицо в крови, но шла сама. Она успела вывести большую часть людей из восточных палаток, а потом вернулась за теми, кто остался у генераторов. Ее забрали вместе с другими женщинами.

Жива. Час назад была жива.

Андрей уже слышал такую формулировку из записи Рахманова. Тогда она оставила надежду и страх рядом, не позволив ни одному победить. Теперь произошло то же самое. Одной части сознания хватило слова «жива». Другая немедленно начала считать, сколько может случиться с человеком за час.

— Куда они полетели?

Все трое покачали головами.

— Маршрут не показывали, — ответил маг. — Перед взлетом командиры несколько раз произносили слово, которое переводчик передал как «стоянка» или «лагерь». Еще говорили о пустыне и доме боевой семьи. Возможно, у них есть временная база за восточными хребтами.

— Сколько осталось здесь?

— Все, кого вы уже взяли, — произнес техник. — И мы. Больше живых в городе нет. Кто сумел спрятаться, вышел к вашим Саа. Кого не успели погрузить и не оставили заложником…

Он не закончил. Андрей не потребовал. За их спинами раздался смех.

Он был низким, хриплым и совершенно неуместным среди стонов раненых, работы медиков и треска горящих построек. Один из пленных марканианцев лежал возле стены в нескольких метрах от людей. Его руки удерживали стяжки, поврежденная нога находилась под медицинским полем, по лицу тянулась полоса засохшей крови. Саа отделили его от остальных из-за ранения, но не закрыли рот.

Чужак смеялся, глядя прямо на Андрея.

— Ищешь своих самок? — Переводчик сделал голос понятным, но не смог убрать из него наслаждение чужой тревогой. — Поздно ищешь. Старшие семей обещали лучшим бойцам право первыми снять пробу с иномирных. Наверное, ваши девки уже поняли, зачем Доминиону новые расы.

Он снова заржал.

Арес оказался рядом прежде, чем Андрей успел повернуться.

Первый удар пришелся марканианцу в лицо. Саркисян не использовал усилитель костюма, но тяжелая перчатка разорвала губу и отбросила голову к стене. Второй удар вошел в живот. Чужак согнулся, закашлялся и все равно продолжил смеяться — уже с кровью на зубах, захлебываясь, потому что ярость человека доставляла ему почти такое же удовольствие, как сказанные слова.

— Где лагерь? — потребовал Арес, схватив пленного за нагрудную пластину. — Назови координаты, и я остановлюсь.

— Они кричат громче тебя.

Удар стал сильнее.

Медицинские Саа отступили, освобождая место, но Теар-Вей появился между ними почти сразу. Он не схватил Ареса и не повысил голоса. Невидимое давление сомкнулось вокруг руки десантника, остановив кулак в нескольких сантиметрах от лица марканианца.

— Отпустите.

— Вы слышали, что он сказал?

— Да.

— Тогда не мешайте.

— Ваше насилие не даст сведений. Оно лишь повредит источник.

Арес рванул руку на себя. Псионическая хватка не изменилась. Поврежденный скафандр усилил движение, приводы напряглись, но кулак остался на месте, словно его удерживал не воздух, а металлическая скоба.

— Он знает, куда их увезли.

— Поэтому должен сохранить способность помнить.

Теар-Вей перевел внимание на Андрея.

Командиром людей здесь считался Вельский. Именно от него Саа ждал решения, хотя мог заставить Ареса отступить без разрешения. Андрей посмотрел на разбитое лицо пленного, на кровь, стекавшую по пальцам Саркисяна, и на освобожденных людей, которые слышали каждое слово.

— Отпустите его, — сказал Андрей.

Арес повернул голову.

— Командир…

— Отпустите. Он заговорит.

Несколько секунд десантник продолжал удерживать марканианца за броню. Потом пальцы разжались. Теар-Вей снял давление. Арес отступил на шаг, но не убрал руки и не сводил с пленного взгляда.

Чужак выплюнул кровь на землю.

— Я ничего не скажу.

— Слова не требуются, — ответил Теар-Вей.

Он опустился перед марканианцем.

Длинные пальцы легли по обе стороны тяжелой головы: один возле виска, другой за основанием челюсти. Со стороны прикосновение выглядело почти медицинским. Теар-Вей на мгновение закрыл глаза, его затылочные отростки вытянулись назад, а темно-зеленая полоса на лице стала черной.

Марканианец перестал смеяться. Первый крик вырвался так резко, что ближайшие люди отшатнулись. Чужак выгнулся, стяжки впились в запястья, поврежденная нога сорвалась с медицинской опоры. Глаза закатились, оставляя под веками мутные белые полосы. Из груди пошел непрерывный рев — не яростный, не боевой, а высокий и беспомощный, какой огромное тело не должно было уметь издавать.

Теар-Вей не двигался.

Вокруг его рук воздух оставался обычным. Не появилось ни света, ни видимого поля, ни знаков работы неизвестной технологии. Только пленный бился на земле, словно внутри него медленно переворачивали каждый нерв. Пена выступила между разбитыми губами, смешалась с кровью и потекла по подбородку. Через несколько секунд крик сорвался в хрип, однако боль не уменьшилась; тело продолжало выгибаться, пытаясь уйти от прикосновения, от которого невозможно было отодвинуть собственный разум.

Люди впервые видели, как Саа использует псионику не для разговора, защиты или давления. Для пытки. Андрей хотел отвернуться и не смог.

До этой минуты сила Саа оставалась для него чем-то почти бескровным. Она могла заставить опуститься на колено, остановить руку, открыть воспоминание или коснуться сознания холодным присутствием. В зале Совета Матери давили на Саар-Эна, но даже там происходящее не оставляло ран, которые можно увидеть глазами. Теперь Вельский понял, насколько обманчивым было это ощущение. Разум не нуждался в крови, чтобы испытывать боль. Иногда отсутствие видимых следов лишь позволяло продолжать дольше.

Он заметил Саар-Эна неподалеку.

Серебристый Саа вышел из корабля после посадки и теперь помогал у медицинского пункта. Восстановительный каркас охватывал поврежденную руку и часть корпуса, движения оставались медленными, чешуя потускнела, а затылочные отростки почти не поднимались. И все же Саар-Эн соединял каналы людей с системами Дома, переводил сведения медиков и распределял прибывающие транспорты, потому что лежать в защищенном отсеке, пока вокруг спасали тех, ради кого он потерял родину, было для него тяжелее любой боли.

Андрей посмотрел на друга и впервые не просто вспомнил Совет, а увидел его иначе.

Саар-Эна не били. На его теле после допроса не осталось новых повреждений. Матери всего лишь прошли через воспоминания, изучая каждый разговор, решение и сомнение с момента встречи с людьми. Сейчас марканианец вопил от похожего прикосновения, и разница между поиском сведений и наказанием внезапно стала вопросом чужого намерения, а не метода.

Саар-Эн почувствовал взгляд.

На короткое мгновение их сознания соприкоснулись. Вельский не успел сформулировать вопрос полностью, однако Саа понял.

— Не так, — произнес он через переводчик после паузы. — Но близко.

Двух слов оказалось достаточно.

Ярость Андрея получила еще одно имя.

Теар-Вей открыл глаза и убрал руки.

Марканианец упал набок. Тело содрогалось мелкой дрожью, взгляд не фокусировался, дыхание выходило короткими влажными хрипами. Медицинский Саа немедленно вернул ногу в поле и проверил жизненные показатели, словно происходящее являлось обычной процедурой, после которой источник следовало сохранить.

— Координаты получены, — сообщил командир гвардии. — Временный лагерь расположен за восточной грядой, на границе каменной пустыни. Полет командного корабля займет пятьдесят семь человеческих минут. Два тяжелых транспорта находятся там. Третий аппарат патрулирует периметр. Численность противника — не менее ста сорока бойцов, часть покинула город до основной колонны и подготовила оборону заранее.

— Пленные? — спросил Андрей.

— Живы на момент его последнего сообщения. Мужчины и женщины размещены раздельно. Руководителей удерживают в центральном модуле. Остальных распределили между постройками боевых семей.

Арес шагнул вперед.

— Вы считали это из его памяти?

— Да.

— Значит, слышали и то, что он сказал о женщинах.

— Да.

В голосе Теар-Вея ничего не изменилось. Темно-зеленая полоса на лице оставалась почти черной.

— Тогда почему мы еще стоим?

Командир гвардии уже передавал координаты кораблям.

Тактическая карта развернулась над площадкой, накрывая руины прозрачным рельефом. Красная точка появилась далеко за восточными хребтами, там, где зеленые области заканчивались и начиналась широкая полоса каменной пустыни. К ней тянулись два возможных маршрута. Первый проходил над открытым плато и позволял добраться быстрее, но заранее показывал корабль всем наземным постам. Второй уходил между горами, скрывал приближение и добавлял почти четверть часа.

Теар-Вей выбрал третий.

Четыре легких аппарата должны были войти в пустыню с севера, уничтожить связь и отрезать транспортам путь к взлету. Командный корабль Манса пройдет над южной грядой, оставаясь ниже линии дальних датчиков, после чего высадит основные силы прямо на территории лагеря. Два истребителя и медицинские транспорты оставались в Новом Гелиосе. Вместе с ними командир выделил сто гвардейцев: оцепление города еще не закончено, пленных требовалось охранять, пожары — тушить, а раненых — защищать на случай возвращения тех, кто успел уйти в лес.

На повторный штурм отправлялись все остальные боеспособные Саа.

Их оказалось немного меньше двух сотен.

— Основная группа будет готова через девять минут, — сообщил Теар-Вей. — Северное звено вылетает сейчас. Командный корабль поднимется после загрузки капсул.

— Мы летим с вами, — сказал Андрей.

— Ваше участие принято.

— Его — нет. — Вельский указал на Ареса.

Саркисян медленно повернул голову.

— Вы решили все-таки потратить приказ?

— Вы едва стоите. Одно ребро удерживает поле, половина брони заменена временными пластинами, а система несколько раз потребовала госпитализации.

— Не госпитализации. Ограничения нагрузки.

— Вы только что вышли из поединка с существом, которое превратилось в медведя и попыталось разорвать вас пополам. Не заставляйте меня объяснять разницу.

— Именно поэтому я должен лететь. Я уже видел, как они сражаются, как устроена их броня и что умеет мой костюм. Там ваши люди, командир. И Крылова. Вы все равно пойдете первым, даже если Теар-Вей свяжет вас и положит в середину строя. Значит, рядом должен находиться тот, чья работа — не дать вам умереть.

— В таком состоянии вы не сможете никого защищать.

— Смогу. Хуже, чем обычно, но намного лучше, чем с расстояния в час полета.

Андрей уже открыл рот, но Саркисян не позволил ему закончить.

— Я один раз оставил вас без охраны, потому что решил: в поселении есть дела важнее. Вы рухнули в лесу, попали к Изгоям и едва не стали их ужином. Сегодня я находился рядом и все равно позволил вам выйти под огонь вместе со мной. Еще раз смотреть на карту и гадать, жив ли мой командир, я не собираюсь. Хотите запретить — запрещайте прямо. Только тогда вам придется оставить здесь и себя.

Это был не спор подчиненного с командиром. Не совсем. Арес говорил как человек, который однажды уже дал обещание и теперь защищал его даже от того, кому обещал служить. Вельский видел дрожь в поврежденной руке, слишком осторожные вдохи и пот, выступивший на висках, но видел и другое: если оставить Саркисяна силой, тот найдет отдельный корабль, уговорит пилота или отправится следом на первой машине, способной держаться в воздухе.

— Медицинский допуск, — потребовал Андрей. — Не ваше мнение. Если Саа подтвердят, что костюм удержит вас до возвращения, летите. При первом отказе системы уходите из боя независимо от того, где буду я.

— Принимаю.

— И больше никаких поединков.

— Если предложат очень выгодные условия?

— Арес.

— Принимаю полностью.

Теар-Вей наблюдал за разговором с той неподвижностью, за которой уже скрывалось знакомое внимание.

— Его навык повышает вероятность успеха центральной группы, — сообщил он. — Повреждения не исключают участия при сохранении поддержки костюма. Медицинское звено подтвердит пределы.

— Спасибо, — произнес Арес. — Я тоже рад продолжить совместную работу.

Саа принял слова буквально. Подготовка началась сразу.

Пятерки покидали улицы, пополняли накопители, меняли поврежденные щиты и загружались в десантные отсеки. Оружие, собранное у пленных, складывали под охраной — по договору оно уже принадлежало Дому, но сейчас никто не тратил время на оценку. Легкие корабли один за другим уходили к восточным горам. Над городом оставались медицинские транспорты и командная машина, которую Манс наконец опустил возле уцелевшей строительной площадки.

Посадка получилась почти мягкой. Опоры коснулись земли, боковые плоскости замерли над разрушенными домами, двигатели перешли на низкий гул. Створки открылись, выпуская гвардейцев, оборудование и семью Саар-Эна. Манс из пилотского кресла не вышел. Он открыл шлем, провел ладонью по прозрачной панели и продолжал следить за системами так сосредоточенно, будто опасался: стоит отвернуться, и Оар-Лет немедленно вернет корабль законному владельцу.

— Девять минут закончились, — напомнил пилот, когда Андрей поднялся на борт. — Если все будут прощаться с каждым встречным, марканианцы успеют перенести лагерь.

— Мы не прощаемся.

— Тогда садитесь быстрее. Я уже нашел маршрут на семь минут короче.

— Оар-Лет согласился?

— Он пока не доказал, что маршрут невозможен.

Второй пилот передал изображение каменной стены, в которую заканчивалась предложенная Мансом линия.

— Это на карте стена, — возразил человек. — В реальности там может быть проход.

— Проход отсутствует.

— Тогда будет на семь минут дольше.

Даже сейчас Манс сумел вернуть в голос часть прежней легкости. Она не означала, что страх исчез. Просто пилот снова находился там, где мог превращать его в скорость.

Саар-Эн ждал Андрея у входа в командный отсек.

Вблизи он выглядел хуже. Восстановительный каркас поддерживал сломанную руку, по серебристой чешуе проходили тусклые серые пятна, а вокруг глаз залегли темные полосы, которых Вельский раньше у Саа не замечал. В Пристани ему следовало лечь и не вставать несколько суток. Вместо этого Саар-Эн пережил перелет, бой и теперь пытался одновременно помогать раненым, семье и людям.

— Вы остаетесь, — сказал Андрей.

— Да.

Ни возражения, ни попытки доказать полезность. Саар-Эн понимал состояние собственного тела лучше любого человека.

— Здесь сто гвардейцев, ваши жена и сын. Медицинские транспорты. Если из леса вернутся марканианцы, поднимайте корабли и уходите.

— Решение очевидно.

Андрей хотел сказать еще что-нибудь. Поблагодарить за Пристань, за Дом Дальних Течений, за координаты и за то, что изгнанный собственной расой Саа снова стоял среди человеческих руин, выполняя обещание, которого Совет больше не признавал. Ни одна фраза не помещала все это в слова.

Саар-Эн коснулся его сознания сам.

Прикосновение оказалось осторожным и тут же отступило. Саа не пытался прочитать мысли, но успел ощутить то, что Андрей удерживал внутри. Его отростки напряглись.

— Ваше состояние нестабильно.

— У нас забрали людей.

— Это причина состояния. Не возражение.

— Я верну их, потом разберусь.

Саар-Эн выдержал паузу.

— Именно такой порядок опасен.

— Другого сейчас нет.

Вельский прошел мимо прежде, чем друг успел ответить. Он чувствовал на спине его взгляд до самых дверей десантного отсека.

Через шесть минут корабль поднялся.

Новый Гелиос остался внизу — разбитый, дымящийся, окруженный серебристыми фигурами гвардейцев. Манс развернул тяжелую машину к востоку. Два легких аппарата заняли места по сторонам, еще два уже исчезли за горизонтом. Двигатели набрали мощность, долина поплыла назад, и впереди выросли горы.

До лагеря оставалось пятьдесят семь минут.

Первые десять минут Андрей провел у тактической панели.

Он изучал схему базы, которую Теар-Вей извлек из памяти пленного. Старый добывающий комплекс стоял в неглубокой каменной впадине. Центральный модуль, шесть жилых построек боевых семей, две площадки для тяжелых транспортов, склад, генераторный узел и оборонительное кольцо из мобильных установок. Пленных держали в трех местах. Мужчин — в центральном здании. Женщин распределили между жилыми модулями. Руководителей поместили отдельно, ближе к командованию.

Каждая новая отметка превращала неизвестность в задачу.

Так должно было стать легче.

Не стало.

Андрей смотрел на ровные линии карты и видел не здания.

Перед ним появлялась улица Нового Гелиоса, на которой лежали люди. Не неподвижные отметки с тактического экрана, а лица тех, кого он мог знать, если бы чаще выходил из своего кабинета и не проводил месяц в чужих мастерских. Люди Магократии в человеческой форме, решившие защищать чужое поселение. Строители, державшие оружие вместо инструментов. Связисты, передававшие команды до того мгновения, когда связь оборвалась. Гвардеец Саа, имя которого система убрала из построения и которого Андрей даже не успел увидеть живым.

Он переключил карту. Появился Новый Гелиос до нападения. Палатки, склады, фундаменты, улицы и разноцветные линии будущих сетей. Несколько дней труда, превращенные в горящие обломки потому, что марканианцы решили: новая раса достаточно слаба, чтобы взять у нее все без разрешения.

Вельский выключил изображение. Оно осталось перед глазами. Матери Союза Тихих Вод смотрели на людей из воды и смеялись над попыткой найти дорогу домой. Совет обещал защиту, пока обещание приносило пользу, а затем позволил марканианцам сделать то, что сам считал более удобным: ослабить людей, лишить самостоятельности и дождаться, когда помощь станет единственной альтернативой исчезновению. Саар-Эн заплатил родиной за то, что отказался участвовать. Теперь он стоял среди развалин, слишком слабый после допроса, и помогал тем, кого его народ предпочел оставить без защиты. Андрей попытался думать о предстоящем штурме.

Сознание возвращало женщин. Не лица — он не знал, кого именно увезли. От этого воображение получило свободу и начало подставлять знакомых. Настю у строительного штаба. Тарновскую, оставшуюся на корабле, но легко способную оказаться на ее месте. Белову, которая закрыла бы раненого собой и ругалась до последнего. Лену с дочерью там, на Земле, по другую сторону Излома, потому что страх перестал различать миры и расстояния. Он представлял связанные руки, чужие голоса, тяжелые шаги за дверью и людей, которых называли товаром, ресурсом, наградой за хорошую службу. Пытался остановить образы, напоминал себе, что не знает, что произошло после посадки транспортов, и каждый раз слышал смех марканианца возле стены.

«Они кричат громче тебя».

Боль появилась в висках. Сначала слабая, похожая на след перегрузки после десантной капсулы. Затем каждый удар сердца стал толчком изнутри. Свет над панелью резал глаза, гул двигателей проходил через кости, воздух казался слишком сухим. Андрей увеличил подачу воды в костюме, но пить не стал. Он боялся, что стоит разжать зубы — и наружу выйдет не дыхание. Ярость больше не принадлежала одной мысли. Она разрасталась, соединяя все, что случилось после Излома. Погибший конвой. Неизвестный враг. Четыре тысячи людей, для которых не нашлось места на станции. Попытки штурма «Гелиоса». Совет, рассматривавший целую расу как будущего должника. Корлианцы, превращавшие любой договор в ловушку. Марканианцы, увидевшие в женщинах награду, в мужчинах — груз, а в человеческом городе — склад, который можно разграбить по праву сильного.

Люди не просили этого мира. Они не открывали Излом, не уничтожали конвой, не требовали чужих земель и не начинали ни одну войну. Они хотели построить дома, сохранить детей и найти путь назад. За это им снова и снова предлагали выбрать между подчинением и смертью, будто само желание остаться собой являлось вызовом всем, кто оказался сильнее. Мысль ходила по кругу.

С каждым новым оборотом она становилась проще. Сначала Андрей хотел спасти пленных. Потом — остановить марканианцев. Потом в сознании осталось только одно: не позволить им больше прикасаться к людям. Как именно — перестало иметь значение.

Темные линии древнего костюма зажглись без команды.

Они прошли от позвоночника к плечам, охватили руки и поднялись по шее. На внутреннем экране появились руны, но Андрей не прочитал их и даже не попытался. Несколько символов мигнули желтым. Один стал красным. Система снизила прозрачность шлема, проверила сердечный ритм и предложила ограничить неизвестную активность.

Вельский закрыл предупреждение. Он не заметил, что сделал это не пальцами. Поле исчезло от одного желания не видеть его.

Арес находился рядом уже несколько секунд. Андрей понял это только тогда, когда тяжелая ладонь легла на плечо.

— Командир, вы меня слышите?

Вельский открыл глаза. Саркисян отшатнулся.

Не сделал осторожный шаг и не перенес вес, готовясь поддержать ослабевшего человека. Он рефлекторно рванулся назад, развернул поврежденное плечо и поднял правую руку к оружию — так опытный боец встречал угрозу, появившуюся на расстоянии удара. Лишь через мгновение Арес узнал Андрея и остановил движение.

Его лицо изменилось.

— Что? — спросил Вельский.

Собственный голос прозвучал через шлем глухо, словно принадлежал человеку в соседнем помещении.

Арес смотрел ему в глаза.

Андрей повернулся к полупрозрачному обзорному экрану. Поверх изображения гор тянулось его отражение — бледное лицо, застывшие черты и глаза, в которых не осталось привычного цвета. Синий свет заполнял радужки целиком, выплескивался на белки и колебался под веками, похожий не на отражение интерфейса, а на огонь, которому каким-то образом не требовалось топливо.

Вокруг стало тихо.

Ближайшие Саа отступили почти одновременно. Один поднял защитную руку, другой разорвал общий ментальный канал, третий повернул маску к Теар-Вею. Они не знали, что видят, но чувствовали больше людей: вокруг Вельского пространство наполнялось напряжением, которое не являлось псионикой и все же касалось их сознаний холодным краем.

— Ваша аномалия активна, — сообщил Теар-Вей.

— Я ничего не делаю.

— Это не соответствует показателям.

Андрей посмотрел на темные линии костюма. Свет в них пульсировал в такт боли в висках. Он понимал смысл слов, но не чувствовал тревоги, которая должна была возникнуть. Та часть сознания, что отвечала за страх и осторожность, словно отодвинулась, уступив место чему-то более простому.

Цели. Расстояние. Люди впереди.

— Отключите костюм, — сказал Арес. Теперь голос звучал осторожнее. — Хотя бы до высадки. Мы не знаем, что он с вами делает.

— Он ничего со мной не делает.

Ложь прозвучала спокойно.

Андрей знал, что это ложь, и не видел причины исправляться.

По общему каналу пришел голос Манса.

— До точки пять минут. Северная группа подавила дальнюю связь, но лагерь поднял тревогу. Готовьтесь: незаметно уже не получится.

Арес не закончил фразу, которую собирался произнести.

Вельский развернулся и направился к десантному отсеку.

Арес догнал его у первой переборки.

Шаги десантника оставались тяжелыми и неровными. Костюм поддерживал поврежденный бок, но не мог полностью скрыть задержку перед каждым движением левой ноги и слишком осторожные повороты корпуса. Еще час назад Андрей обязательно заметил бы это, снова начал спорить и, возможно, приказал Саркисяну остаться на корабле. Теперь он лишь отметил снижение скорости сопровождающего, как отмечал бы отставание сигнала на тактической схеме.

Десантный отсек встретил их зеленоватым светом и запахом жидкости, которой уже наполняли подготовленные капсулы. Узкие прозрачные цилиндры располагались вдоль стен в три ряда. Гвардейцы входили внутрь привычными движениями, закрепляли оружие на груди и позволяли вязкой среде сомкнуться вокруг тела. Для Саа погружение выглядело почти естественным возвращением в воду. Людям даже после первой высадки приходилось заставлять себя не задерживать дыхание.

Теар-Вей стоял у центральной стойки и принимал доклады групп. На тактической карте северное звено уже достигло пустыни. Две вражеские станции связи погасли; третья успела передать тревогу, но легкий корабль Дома перехватил сообщение, не позволив ему уйти за пределы лагеря. Тяжелые транспорты марканианцев начали прогрев систем. До их возможного взлета оставалось меньше четырех минут.

Командир гвардии посмотрел на Андрея.

Синие глаза его не заинтересовали. Профессиональную оценку вызвали показатели костюма, выведенные на общий канал: нестабильный пульс, перегрузка нервной системы, рост неизвестного поля и несколько предупреждений, смысл которых даже системы Дома не могли перевести.

— Ваше участие следует отменить, — сообщил Теар-Вей.

— Через несколько минут мы окажемся на земле. Если вы попытаетесь оставить меня здесь, я выйду из капсулы после вас и пойду один. Вы потратите время, Арес попытается меня остановить, а Манс отвлечется от управления. Выбирайте вариант, в котором хотя бы никто не мешает друг другу выполнять задачу.

Арес негромко выругался. Теар-Вей молчал несколько секунд. Он не одобрял решение и не пытался скрыть этого, но довод Вельского оценил именно как командир: принудительное удаление человека действительно создавало больше неизвестных, чем его присутствие в строю.

— Вы следуете в центре пятой группы. Саркисян контролирует ваше состояние. При утрате способности выполнять команды вас эвакуируют независимо от возражений.

В этот момент корабль резко накренился.

Гравитационная система удержала людей на ногах, но жидкость в открытых капсулах поднялась волной. Над головой прошел глухой удар, свет на мгновение стал красным, а голос Манса ворвался в канал раньше автоматического предупреждения.

— Нас увидели. Две установки на южном склоне, еще одна прячется у старого карьера. Оар-Лет, не трогайте правую плоскость, я на ней держу половину корабля!

Снаружи заговорило оружие. Первый ответный залп ощущался не звуком, а серией коротких толчков, прошедших по корпусу. Оар-Лет взял на себя огневые системы, Манс продолжал вести корабль между пересекающимися лучами. Изображение внешних камер появилось над капсулами: внизу раскрылась каменная впадина, окруженная темными склонами; между постройками уже двигались марканианцы, оживали защитные башни, над посадочными площадками поднимались два тяжелых транспорта.

Северные аппараты Дома ударили первыми. Один прошел над лагерем на такой высоте, что поток от его двигателей сорвал покрытия с крыш. Узкий фиолетовый луч перерезал опору ближайшего транспорта. Тяжелая машина качнулась, ударилась бортом о площадку и закрыла собственным корпусом половину взлетного коридора. Второй корабль Саа вышел из-за гряды и накрыл поле генератора помех. Связь лагеря захлебнулась белым шумом.

Марканианцы не запаниковали. Пока часть бойцов занимала огневые точки, другие тащили переносные щиты к жилым модулям и отводили пленных глубже в постройки. Оставшийся транспорт попытался подняться прямо над поврежденным соседом. Командир лагеря понимал, что удержать базу против двух сотен гвардейцев невозможно, и собирался увезти хотя бы тех, кого уже успели погрузить.

— Левый транспорт начинает взлет, — передал Теар-Вей.

— Вижу, — отозвался Манс. — Садиться ему не понадобится.

Корабль Дома рванул вниз. На внешнем изображении земля стремительно приблизилась. Транспорт марканианцев рос перед ними, закрывая половину лагеря массивным корпусом. Его нос уже поднялся, опоры оторвались от площадки, двигатели выгнали в стороны песок и обломки. Для выстрела по машине, набитой пленными, у Саа оставалось слишком мало данных. Манс выбрал другое. Он подвел командный корабль сверху и ударил гравитационным полем по чужой корме.

Обе машины содрогнулись. Транспорт провалился на несколько метров, чиркнул опорой по краю площадки и снова попытался набрать высоту. Щиты корабля Дома вспыхнули белым, принимая огонь сразу трех установок. Манс не отступил. Он продолжал давить, не позволяя противнику выровняться, пока Оар-Лет последовательно уничтожил башню у карьера и одну из точек между модулями.

— Щит южного сектора — сорок три процента, — сообщил второй пилот.

— Мне хватит тридцати.

— Оценка необоснованна.

— Значит, не мешайте ей стать верной.

Транспорт марканианцев наконец коснулся земли. Одна опора не выдержала, корпус завалился набок, двигатели захлебнулись поднятой пылью. Машина не разрушилась, и пленные внутри оставались живы, но взлететь уже не могла.

— Путь транспортам закрыт, — передал Теар-Вей. — Начать высадку.

Капсулы раскрылись одновременно. Андрей шагнул в ближайшую. Вязкая жидкость поднялась от колен к груди, сомкнулась вокруг шеи и лица. Первый вдох тело все еще встретило судорожным страхом; затем раствор прошел в дыхательную систему, и ощущение удушья уступило место тяжелому, чужому покою. Крепления обхватили руки и ноги. Оружие Ареса осталось за прозрачной стенкой, человеческие голоса превратились в вибрации.

Крышка закрылась.

Отсчет вспыхнул прямо перед глазами.

Три.

Сквозь жидкость Андрей увидел, как красные руны на внутреннем экране стали ярче.

Два.

Сердце пропустило удар, затем попыталось наверстать его двумя быстрыми толчками.

Один.

Капсула сорвалась вниз.

Падение почти не ощущалось. Жидкость принимала ускорение всем объемом, не позволяя телу удариться о крепления, а костюм окончательно замкнулся вокруг позвоночника и груди. Мир за прозрачными стенками вращался: корабль, огонь, камни, небо, темные постройки. Где-то наверху Манс продолжал держать машину под обстрелом. Рядом падали другие капсулы. Одна исчезла во вспышке, но через мгновение система отметила: внешний щит принял попадание, пассажир жив.

Земля ударила снизу.

Гасящая среда превратила столкновение в глубокий толчок, прошедший через каждую кость. Капсула вошла в песок, защитный корпус раскрылся, и жидкость вытолкнула Андрея наружу.

На этот раз он не полетел головой вперед.

Ноги сами нашли опору. Костюм выровнял тело, погасил остаток движения и раскрыл шлем прежде, чем Вельский успел приказать. Горячий воздух пустыни ворвался в легкие вместе с дымом, пылью и запахом расплавленного камня.

Андрей вдохнул. И впервые почувствовал, что дышит не только грудью. Воздух прошел глубже легких.

Кожа под костюмом отозвалась холодом, хотя вокруг стояла жара. Темные волокна плотнее обхватили мышцы, каждая пластина словно нашла свое место, а едва заметные токи побежали от ладоней к позвоночнику. Андрей чувствовал песок под подошвами, удары по щиту, работу двигателей над головой и вибрацию чужих шагов не через слух или зрение. Все происходившее вокруг касалось брони — и через нее становилось частью тела.

Он вдохнул еще раз. Костюм ответил.

Тепло от горящих модулей, остаточное напряжение гравитационных полей, свет, рассеянный в поднятой пыли, и что-то еще, чему у Андрея не было названия, потянулось к темным линиям. Не мощным потоком, не видимой волной. Скорее множеством слабых прикосновений, каждое из которых само по себе ничего не значило. Броня собирала их, соединяла и возвращала в тело едва ощутимым давлением.

Накопитель древнего костюма наполнялся. Вместе с ним наполнялся Андрей.

Боль в висках не исчезла. Она ушла куда-то далеко, перестала требовать внимания, как перестали иметь значение усталость, страх и неровный ритм сердца. Вельский не стал здоровее и не получил новых сил. Просто сигналы собственного тела больше не доходили до той части сознания, которая еще могла испугаться их смысла.

Он чувствовал себя кораблем, который слишком долго удерживали в ангаре.

Двигатели работали. Путь впереди был открыт. Все остальное казалось ненужными креплениями, которые наконец отпустили. Вокруг разворачивался штурм.

Капсулы пятой группы легли полукругом между южной стеной и генераторным узлом. Саа выходили из них раньше, чем жидкость успевала растечься по песку. Пятерки собирались прямо под огнем: один гвардеец ставил переносной щит, двое занимали стороны, четвертый запускал разведывательные сферы, пятый уже прокладывал следующий участок пути. Ни криков, ни лишних команд. Общий ментальный канал позволял им двигаться так, словно разные тела принадлежали одному существу.

Марканианцы встретили их подготовленно. Из-за стены генераторного узла ударила тяжелая установка. Первый импульс расколол переносной щит, второй вырвал кусок земли перед капсулами. Три бойца в массивной броне пошли следом, прикрываясь мобильными пластинами. Они не пытались остановить всю группу. Их задача заключалась в том, чтобы отрезать только что высадившихся от остальных и удержать несколько минут — достаточно, чтобы в жилых модулях успели запереть пленных или использовать их как прикрытие.

Теар-Вей изменил построение прежде, чем Андрей понял маневр.

Две пятерки разошлись к стенам, третья легла на землю и сосредоточила огонь по опорам установки. Арес оказался рядом с правой группой. Он заметил движение марканианцев за секунду до разведывательной сферы и коротко указал на разрушенный водосборник.

— Там проход. Они зайдут сбоку, когда мы прижмемся к щиту.

Саа не стал спрашивать, откуда человек знает. Один импульс по общему каналу — и двое гвардейцев сменили позицию. Когда из-за водосборника действительно вышла вторая группа, ее встретили перекрестным огнем. Первый марканианец рухнул на пороге, остальные отступили внутрь, потеряв преимущество.

— Принято, — передал Теар-Вей.

Арес услышал признание и только плотнее прижал поврежденную руку к корпусу. В бою гвардейцы Дома больше не считали его гостем, которого следовало защищать. Он доказал право находиться в их строю на улицах Нового Гелиоса и сейчас получал самое честное из возможных признаний: его предупреждениям верили без проверки.

Андрей шел между ними. Никто не отдавал ему приказ двигаться. Теар-Вей несколько раз отмечал безопасное укрытие, Арес требовал держаться за щитом, но команды проходили мимо, сохраняя смысл и не превращаясь в действие. На тактической карте оставалась синяя линия к центральному модулю. В конце находились пленные.

Этого было достаточно.

Гвардейцы старались не приближаться.

Они не бросали человека и не нарушали построения. Напротив, вокруг Вельского постепенно сложился защищенный коридор: пятерки двигались впереди, снимали огневые точки, перекрывали боковые проходы. Но между Андреем и ближайшим Саа всегда оставалось несколько лишних шагов. Ментальные касания обрывались у темной брони, связь давала помехи, а чужое присутствие ощущалось как неподвижная синяя глубина, в которую ни один из них не хотел заглядывать второй раз.

Андрей не замечал осторожности.

Перед ним закончился генераторный узел. За ним начиналась центральная часть лагеря — две широкие дорожки, низкие жилые модули и административное здание, возле которого на карте горела отметка руководителей. Справа били энергетические орудия. Слева один из тяжелых транспортов пытался включить резервные двигатели, пока северная группа вскрывала его корпус. Над крышами прошел командный корабль. Манс заложил вираж, провел машину между двумя лучами и срезал огнем последнюю внешнюю башню.

— Южный сектор открыт, — сообщил пилот. — Но внутри лагеря я стрелять не буду. Не вижу пленных сквозь стены.

— Верно, — ответил Теар-Вей. — Оставайтесь над периметром. Исключить отход.

— Здесь никто не уйдет.

В голосе Манса не осталось ни шуток, ни восторга от чужого корабля.

Марканианцы начали стягиваться к центру.

Они уступали гвардии числом и технологиями, но знали лагерь, заранее подготовили простреливаемые участки и использовали каждую стену. Несколько бойцов превратились в массивных хищников и бросились на передние пятерки, заставляя Саа разрывать строй. Другие били из окон поверх их спин. Третьи активировали заряды под дорожками, обрушивая в проходы камень и металлические плиты.

Штурм замедлился.

На несколько минут мир стал непрерывным движением щитов, тел и вспышек. Саа не пытались задавить противника одним натиском. Они дробили оборону, отрезали группы друг от друга и оставляли за спиной тех, кто проверял каждое помещение. Раненых мгновенно уводили в середину строя. Упавший щит подхватывал сосед. Освободившийся сектор отдавал бойцов тому направлению, где давление противника становилось сильнее.

Люди Магократии сражались иначе. Их здесь не было, но Андрей видел следы: расплавленные укрепления, кристаллическую пыль на стенах и землю, поднятую волнами там, где маги пытались удержать улицу во время первого нападения. Они защищали Новый Гелиос до тех пор, пока могли. Теперь гвардия Дома шла по оставленным ими отметинам, возвращая долг людям, которых не знала.

Арес двигался рядом с Теар-Веем.

Костюм компенсировал повреждения, однако не позволял забыть о них. После каждого резкого поворота Саркисян задерживал дыхание, а левая рука все чаще прижималась к боку. И все же он успевал замечать то, что ускользало от Саа: человеческие по высоте проходы, места, где крупному марканианцу придется пригнуться, следы тяжелых сапог на пыли. Один раз его команда заставила пятерку остановиться за мгновение до того, как сверху рухнула подготовленная плита. В другой — вывела гвардейцев к задней стене жилого модуля и позволила освободить семерых пленников без прямого штурма.

— Центральный проход очищен, — передал Теар-Вей. — Пятая и шестая группы — к модулю руководителей. Остальные освобождают жилой сектор.

Синяя линия перед Андреем стала короче.

Он ускорился.

— Командир, не уходите вперед! — Голос Ареса прорезал общий канал.

Вельский услышал. Даже понял, почему Саркисян кричит. Но тело уже двигалось быстрее, чем мысль успевала превращаться в решение. Броня поддерживала шаг, обходила обломки и заранее переносила вес. Андрей не управлял костюмом. Он лишь не мешал ему нести себя к цели.

На внутреннем экране появилось больше рун.

Зеленые выстраивались вдоль рук. Желтые собирались вокруг изображения сердца и позвоночника. Красные мигали у края зрения, сообщая о превышении безопасного уровня накопления, рассогласовании нервных импульсов и растущей нагрузке на сосуды мозга. Переводчик не знал древнего языка, но костюм сопровождал знаки образами, достаточно понятными без слов: остановка, сброс энергии, размыкание связи.

Андрей смахнул предупреждения в сторону взглядом.

Они вернулись. Он повторил движение рукой — раздраженно, совсем по-человечески, как отгонял бы надоедливое окно терминала.

Пространство перед ним дернулось.

Из бокового прохода как раз выскочили два марканианца. Пятая группа еще не успела развернуть оружие, Арес находился слишком далеко. Один противник поднял тяжелый карабин, второй бросился вперед, начиная превращение: плечи расширялись, броня расходилась, из-под пластин выступала черная шерсть.

Взмах Андрея закончился.

Оба тела сорвало с земли.

Не отбросило ровной волной и не остановило защитным полем. Невидимая сила подхватила их сбоку с такой яростью, словно в движении человеческой руки накопился удар многотонной машины. Марканианцы пролетели через дорожку и врезались в торчавшие из земли валуны. Первый ударился спиной; броня лопнула, тело сложилось вокруг камня. Второго развернуло в воздухе, и он встретил скалу головой и плечом. Обломки пластин разлетелись по песку. То, что осталось между камнем и защитой, уже не двигалось.

Тишина продлилась меньше секунды.

Саа пятой группы разошлись в стороны, освобождая пространство перед Андреем. Оружие не направили на него — профессиональная выучка оказалась сильнее рефлекса, — но щиты повернули так, чтобы при необходимости закрыться не только от марканианцев.

Арес остановился.

— Андрей…

Вельский не узнал его.

Он смотрел не на убитых и не на собственную руку. На карте впереди оставалось сто восемьдесят метров. Центральный модуль находился за следующим рядом построек.

Андрей пошел дальше. Красные руны заполнили половину обзора.

На губах появился металлический вкус. Теплая полоса прошла от носа к верхней губе, сердце снова сбилось, а пальцы правой руки перестали чувствовать поверхность перчатки. Костюм предлагал отключить усиление и немедленно остановиться. Организм сообщал то же самое болью, слабостью и дрожью.

Ни один сигнал не достигал человека, который мог принять решение.

Андрей Вельский все еще существовал.

Он не исчез и не превратился в другое существо. Где-то под слоями ярости, боли и чужой энергии оставался младший связист, который боялся ответственности, скучал по жене и дочери, не умел отдавать приказы без внутреннего сомнения и до сих пор вздрагивал, когда его называли командиром. Эта часть сознания видела кровь на перчатке, понимала смысл предупреждений и пыталась напомнить: впереди могут находиться свои.

Но каждое воспоминание требовало остановиться хотя бы на мгновение.

Состояние, захватившее разум, остановки не допускало.

Оно вытесняло все сложное. Жалость, страх, чувство меры, способность представить последствия — все, что делало решение человеческим, становилось помехой между задачей и действием. Андрей не чувствовал себя сильным. Наоборот, самого себя он почти перестал чувствовать. Оставался только узкий проход к цели, и древний костюм с готовностью превращал это примитивное намерение в движение.

Впереди ударил огонь.

Пятая группа приняла залп на общий щит. Несколько гвардейцев опустились на колено, удерживая поле, остальные ответили короткими сериями. Проход между модулями заполнился пылью. Марканианцы отступали к центральному зданию, прикрывая друг друга и оставляя за собой заряды. Они уже поняли, что тяжелые транспорты не взлетят и подкрепление не придет. Теперь единственной защитой оставались пленные.

— Они стягивают заложников в командный модуль. — Голос Теар-Вея возник в канале. — Не применять тяжелое оружие. Пятая группа обходит справа. Шестая — перекрыть северный выход.

— Дверь заминирована, — добавил Арес. Он дышал тяжело, слова срывались, но взгляд оставался ясным. — На раме две линии. Не трогайте ее до проверки.

Андрей услышал слово «дверь».

Смысл остальной фразы потерялся.

До здания оставалось шестьдесят метров. Между ним и Вельским двигались гвардейцы, один за другим занимая укрытия. Саа не давали марканианцам приблизиться к человеку, хотя теперь уже не понимали, кого именно защищают. Каждый раз, когда вокруг темного костюма усиливалось поле, их ментальный канал наполнялся низким давлением, похожим на начало глубинной волны. Теар-Вей дважды потребовал остановить Вельского. Арес дважды попытался приблизиться и вынужден был отбивать новую атаку.

Андрей продолжал идти.

Слева марканианец поднялся из-за разрушенной стены. Гвардеец успел выстрелить раньше него. Справа другой бросил заряд, но Арес сбил устройство в воздухе, а Саа заключил взрыв в узкое поле. Впереди пятерка вскрыла боковой проход и исчезла внутри соседнего модуля. Мир работал вокруг Вельского, закрывал его, спасал и убивал за него, а сознание принимало освобожденный путь как естественное свойство пространства. Андрей не замечал тех, кто принимал предназначенные ему выстрелы, и потому движение к цели казалось пугающе легким; иллюзия неуязвимости рождалась не из реальной силы, а из того, что он уже не видел ее цену.

Андрей дошел до здания.

Низкий модуль был собран из темных плит и частично уходил в каменную стену впадины. Единственная дверь закрывалась двумя створками. По раме действительно тянулись тонкие провода, соединенные с зарядами под обшивкой. За стенами перемещались теплые силуэты: много неподвижных в правой части помещения, несколько крупных — слева, еще три возле входа.

Интерфейс костюма обозначил взрывчатку красным.

Андрей смахнул метки.

— Не касайтесь! — крикнул Арес уже без всякого обращения. — Андрей, там люди!

Он протянул руку к двери.

Ладонь не успела коснуться металла.

Поле вырвалось раньше, подчиняясь не сформулированной команде, а простому желанию убрать препятствие. Створки прогнулись внутрь. По раме пробежала трещина, крепления вылетели из стены, провода натянулись и оборвались прежде, чем детонаторы получили сигнал. В следующую секунду вся конструкция сорвалась с места и улетела в помещение.

Изнутри донеслись крики.

Дверь ударилась о пол, проскользила несколько метров и врезалась в дальнюю перегородку. Один марканианец не успел отойти: край створки сбил его с ног и прижал к стене. Заряды остались в разрушенной раме, лишенные управляющей цепи.

Андрей вошел первым.

После солнечной пустыни помещение казалось почти темным. Костюм мгновенно изменил изображение, высветил лица и оружие, разложил пространство на угрозы, расстояния и возможные траектории. Но человеческому сознанию потребовалась доля секунды, чтобы увидеть не знаки.

В правой части комнаты находились пленные.

Женщины сидели у стены тесной группой, прижимаясь друг к другу и пытаясь закрыть обнаженные тела остатками одежды. У некоторых руки все еще были связаны. На лицах темнели синяки, кровь засохла в волосах, одна поддерживала другую, не позволяла ей лечь и что-то беззвучно повторяла. В дальнем углу скорчилась незнакомая женщина. Она обхватила себя руками и дрожала всем телом; взгляд оставался открытым, но не цеплялся ни за вошедших, ни за свет, ни за звуки боя.

Перед ними стояли мужчины.

Избитые, связанные попарно, едва державшиеся на ногах. Они все равно пытались заслонить женщин собой. Один поднял оторванную металлическую планку, другой просто развел руки, словно человеческое тело могло стать щитом против энергетического оружия. В первом ряду Андрей увидел седую голову, знакомую сутулую фигуру и лицо, по которому кровь стекала от виска к подбородку.

Рахманов. Он узнал его. Губы шевельнулись. Возможно, он назвал Андрея по имени или приказал остановиться. Звук утонул в гуле крови.

Слева стояли марканианцы.

Десять бойцов. Несколько не успели надеть броню, на двоих оставались только нижние элементы формы, оружие лежало у стола и вдоль стены. Нападение застало их в тот момент, когда они считали себя защищенными внешним периметром, тяжелыми установками и тем, что происходило с пленными. Теперь чужаки тянулись к карабинам, заслонялись заложниками и начинали превращение.

Вслед за Андреем в проход вошли Саа.

Они увидели людей и мгновенно разорвали строй, чтобы не открывать огонь в их сторону. Два гвардейца поставили щит перед пленными. Третий ушел влево. Арес ворвался последним, поднял энергетический пистолет и на ходу потребовал у всех оставаться на месте.

Все это Андрей воспринял отдельными кадрами.

Движение.

Лица.

Свет.

Чужой крик.

Мир замедлился не потому, что способность изменила время. Мозг перестал собирать происходящее в непрерывную картину. Между ударами сердца возникали провалы, каждый из которых отрезал предыдущую секунду. Андрей видел результат движения, но не помнил его начала. Слышал конец фразы, не зная, кто заговорил. Собственная рука поднялась перед глазами как часть чужого тела.

Самый крупный марканианец стоял возле стола.

Его броня отличалась от остальных золотистыми пластинами и знаками боевой семьи. Тяжелый пояс лежал на полу, верхняя часть формы оставалась расстегнутой. На лице еще сохранялось довольное выражение человека, которого оторвали от развлечения и который пока не успел поверить, что охрана лагеря мертва, корабли повреждены, а в двери стоит тот, кого он привык считать товаром слабой расы.

Андрей посмотрел на него.

В сознании столкнулись образы.

Марканианец у стены, смеющийся о пленных женщинах. Древняя Мать в воде, опускающая на Саар-Эна многоуровневый пресс своей воли. Теар-Вей, выворачивающий память пленного. Разрушенный город. Настя со связанными руками. Женщина в углу, которая продолжала дрожать и не замечала спасения.

Ни одна мысль не оформилась в решение убить.

Осталось только требование:

Остановить.

Не позволить двигаться.

Не дать больше прикоснуться ни к одному человеку.

Пальцы Андрея медленно сжались.

Костюм принял образ за команду.

Все накопленное поле ушло вперед.

Воздух вокруг марканианца потемнел. Золотистые пластины одновременно вдавились в тело, будто существо оказалось между невидимыми стенами, которые начали сходиться со всех сторон. Чужак успел открыть рот. Крик оборвался вместе с первым хрустом. Огромные плечи подались внутрь, грудная клетка сложилась, броня лопнула по швам. Давление не толкало и не било — оно уменьшало пространство, которое разрешалось занимать живому телу.

Андрей продолжал сжимать руку.

Где-то очень далеко закричал Арес.

Марканианец перестал напоминать разумное существо. Кровь брызнула на пол и соседнюю стену, обломки брони вошли в то, что еще секунду назад было телом. Невидимый пресс сомкнулся окончательно и уронил перед столом тяжелую бесформенную массу.

Пальцы Вельского разжались.

Мир вернул скорость.

Звуки ударили одновременно.

Женский визг. Выстрел Ареса. Треск щита. Команды Теар-Вея. Рев превращающегося марканианца. Шаги гвардейцев. Чье-то имя, повторенное несколько раз. Помещение взорвалось движением, но Андрей уже не мог отличить бой от шума внутри собственной головы.

Отдача пришла не болью.

Сначала исчез костюм.

Только что броня являлась продолжением тела, дышала вместе с ним и отзывалась на любое желание. Теперь связь оборвалась сразу во всех точках. Ноги перестали чувствовать землю. Правая рука застыла перед лицом, но Андрей не понимал, сжаты пальцы или раскрыты. Изображение на экране распалось на десятки смещенных слоев, руны загорелись сплошным красным, а затем погасли одна за другой.

Потом вернулось тело.

Все сигналы, которые сознание отодвигало последние минуты, пришли одновременно. В виски будто вогнали раскаленные стержни. Глаза обожгло изнутри, по щекам потекло горячее — слезы или кровь, определить не получалось. Сердце сделало несколько быстрых ударов, остановилось на пугающе долгий миг и тяжело толкнулось снова. Легкие сжались. Андрей попытался вдохнуть, но грудь не подчинилась.

Он вспомнил, что человека зовут Андрей.

Не сразу понял, что это он сам.

Перед глазами находилось то, что осталось от марканианца. Вельский видел кровь, вдавленные пластины и собственную поднятую руку, однако между причиной и результатом не существовало связи. Сознание пыталось построить ее, возвращалось к сжатым пальцам и каждый раз отказывалось принимать ответ.

Это сделал он.

Нет.

Это сделала сила.

Нет.

Костюм.

Ярость.

Чужое существо, которое смотрело его глазами.

Ни одно объяснение не снимало ответственности, и каждое требовало разума, способного выдержать увиденное.

Разум больше не выдерживал.

Синий свет погас в глазах рывком. Вместе с ним исчезла последняя опора. Колени подломились, позвоночник перестал держать вес, голова откинулась назад. Костюм попытался зафиксировать тело, но нейроинтерфейс получал противоречивые команды: встать, бежать, защищаться, отключиться. Приводы дернулись и замерли.

Андрей падал медленно только в собственном восприятии.

Кто-то оказался рядом.

Поврежденная рука обхватила его за грудь, вторая удержала голову, не позволив удариться о пол. Арес опустился вместе с командиром, не обращая внимания на сломанное ребро и продолжающийся бой. Его губы двигались. Он что-то говорил, требовал смотреть на него, называл по имени и звал медика.

Звук не доходил.

Вельский видел только лицо Саркисяна.

В его глазах не было привычного раздражения, которым Арес встречал безрассудство командира. Не было даже обычного страха за раненого товарища. Десантник смотрел так, как несколько минут назад отшатнулся на корабле: узнавал знакомые черты и одновременно искал в них признаки того, что опасность еще не исчезла.

Он боялся не за Андрея — он боялся того, что успело вытеснить знакомого человека и воспользоваться его телом.

Вельский хотел сказать, что вернулся. Что снова понимает собственное имя. Что больше ничего не сделает.

Язык не двигался.

Сердце пропустило еще один удар. Зрение сузилось до лица Ареса, потом до отражения синего света в его зрачках. Где-то за этой точкой Саа заканчивали бой, Рахманов пытался подняться, освобожденные женщины плакали и звали тех, кого узнали. Людей нашли. Они были живы. Еще не всё оказалось потеряно.

Андрей не успел почувствовать облегчение.

Организм сделал то, чего не смогло сознание: прекратил борьбу за движение, силу и контроль, отключая одну систему за другой, чтобы сохранить хотя бы жизнь.

Последним исчезло ощущение чужих рук, удерживавших его над полом.

Мир сжался в маленькую темную точку.

Затем не осталось и ее.

Глава 14. С большой силой приходит и большая ответственность

Сначала была темнота.

Не отсутствие света, которое можно измерить приборами, объяснить отключением энергии или переждать до рассвета, а огромная черная пустота, не имевшая ни расстояния, ни времени. Андрей не лежал в ней и не падал. Он вообще не чувствовал тела. Мысли возникали сами по себе, распадались, не успев стать словами, и исчезали там, где раньше находились память, имя и простая уверенность в том, что человек существует.

Потом темнота начала возвращать ему последние дни.

Сперва появился «Гелиос». Корабль висел в Изломе, разорванный надвое, хотя Андрей точно помнил, что корпус уцелел. В открытых палубах горел свет, у каждого окна стояли люди и молча смотрели наружу. Он пытался предупредить их, что половины корабля больше нет, однако без тела не было и голоса. «Гелиос» продолжал двигаться, оставляя за собой длинный след из воздуха, обломков и человеческих фигур, которые одна за другой отделялись от корпуса и исчезали в черноте.

Изображение сменилось без перехода.

Новый Гелиос стоял целым. На улицах работали строители, дети спорили возле недостроенного учебного центра, над площадью поднималась первая человеческая мачта. Андрей шел между ними и знал каждого по имени, хотя лиц у людей не было. Вместо глаз, ртов и знакомых черт оставались гладкие темные поверхности. Все поворачивались вслед за ним. Кто-то называл его командиром. Другие спрашивали, почему он не пришел раньше. Голоса звучали спокойно, без упрека, и именно поэтому от них невозможно было защититься.

Он попытался остановиться.

Ноги продолжили идти.

Город начал гореть. Пламя переходило с палаток на деревья, с деревьев — на человеческие фигуры, но никто не двигался и не кричал. Люди Магократии удерживали над улицами прозрачный щит. Саа стояли рядом пятерками. Марканианцы входили через огонь и уводили тех, кого Андрей не успевал назвать. Каждый раз, когда он протягивал руку, пространство сжималось, и вместе с врагом ломались стены, щиты и люди, которых требовалось спасти.

Он хотел разжать пальцы.

Руки не существовало.

Появилась Первая Мать. Огромная водяная сфера заполнила небо, древнее лицо прижалось к прозрачной границе, четыре руки растянули между собой перепонки. Многоуровневый пресс опускался на Саар-Эна. Серебристый Саа стоял на коленях, становился ниже с каждым новым ударом чужой воли и все равно повторял, что люди принесут Союзу пользу. Андрей замкнул сознание, пытаясь помочь. Давление вошло внутрь, встретило там не защиту, а пустоту и начало заполнять ее собой.

Следующим возник марканианский лагерь.

Женщины сидели у стены. Избитые мужчины закрывали их телами. Рахманов что-то кричал, Арес бежал через помещение, гвардейцы Саа поднимали оружие. Самый крупный марканианец улыбался возле стола, пока невидимые стены не начали сходиться вокруг него.

Андрей видел это снова.

И снова.

С каждым повторением давление становилось сильнее, кости ломались громче, а тело чужака сохраняло человеческое лицо. Сначала лицо Манса. Потом Ареса. Левина. Воронцова. Саар-Эна. В последний раз между вдавленными пластинами брони оказалось лицо самого Андрея. Синие глаза смотрели на него с другой стороны невидимого пресса и не выражали ни боли, ни страха.

Только ожидание.

Пальцы начали сжиматься.

Теперь рука появилась. Одна, затем вторая. Следом вернулась тяжесть тела, боль в плечах, сухость во рту и ощущение тугих лент на запястьях. Кошмар не исчез — просто перестал помещаться внутри. Образы навалились одновременно: разрушенный корабль, горящий город, белые глаза Эрне, древние Матери, женщины у стены, кровь на собственной перчатке. Их стало так много, что сознание больше не могло переходить от одного к другому.

Андрей дернулся всем телом и открыл глаза.

Над ним находился светлый потолок.

Несколько секунд Вельский смотрел на ровные панели, не понимая, почему они не горят, не складываются внутрь и не превращаются в очередное лицо. Потом различил полосу мягкого освещения, вентиляционную решетку и медицинский датчик, медленно скользивший вдоль кровати. Воздух пах антисептиком, нагретым пластиком и травяным раствором, который Белова добавляла в систему увлажнения, хотя остальные врачи считали это бесполезным.

Госпиталь.

Не корабельный. Потолок находился слишком высоко, стены были собраны из наземных модулей, а за узким окном лежало настоящее дневное небо.

Новый Гелиос.

Андрей попытался поднять голову.

Тело ответило такой слабостью, словно за время сна из него вынули все мышцы и вернули только их память. Шея напряглась, затылок оторвался от подушки на несколько сантиметров и сразу опустился обратно. Тогда он попробовал пошевелить рукой и обнаружил, что запястье удерживает широкая мягкая лента. Вторая рука была закреплена точно так же. Дополнительные ремни проходили над предплечьями и бедрами, оставляя тело вытянутым по кровати.

Его приковали.

Справа от койки кто-то спал в кресле.

Арес сидел, откинув голову к стене и сложив руки на груди. Поврежденного скафандра на нем больше не было. Темная футболка открывала повязку, уходившую от левого плеча под ткань, на боку проступал жесткий медицинский каркас. Даже во сне Саркисян держал ноги так, чтобы вскочить одним движением, однако усталость все же добралась до лица: под глазами залегли тени, щетина стала гуще, а между бровями сохранилась складка, с которой он, вероятно, не расставался последние несколько суток.

Андрей попытался позвать его.

Из горла вырвался слабый хрип.

Арес проснулся прежде, чем звук успел закончиться.

Глаза открылись, тело подалось вперед, правая рука ушла туда, где обычно висело оружие. Не найдя кобуры, десантник мгновенно оценил палату, дверь, окно и только затем посмотрел на кровать. Несколько секунд он оставался неподвижным, словно боялся принять открытые глаза командира за еще один сбой приборов.

— Андрей?

Вельский снова попытался ответить. Получилось не лучше.

Саркисян оказался рядом. Радость вспыхнула на его лице настолько открыто, что Андрей впервые увидел под привычной уверенностью человека, который целую неделю готовился услышать от врачей худшее. Арес уже протянул руку к внутренней связи, но остановился, взял со столика емкость с водой и приподнял изголовье кровати.

— Не разговаривайте. Сначала пейте. Медленно, иначе Белова убьет меня раньше, чем успеет обрадоваться вашему пробуждению.

Тонкая трубка коснулась губ. Первый глоток причинил боль, второй прошел легче. Андрей пил маленькими порциями, чувствуя, как вода возвращает горлу способность существовать отдельно от наждачной бумаги. Арес терпеливо ждал, хотя его пальцы продолжали дрожать на краю емкости.

— Сколько? — выдавил Вельский.

— Для первого слова после комы вопрос слишком широкий.

— Я… спал.

Веселье исчезло с лица десантника не сразу. Сначала он помог Андрею сделать еще глоток, опустил изголовье чуть ниже и проверил показатели над кроватью. Лишь после этого ответил:

— Семь суток. Чуть больше, если считать от момента, когда вы решили впечатать двух марканианцев в камни, а не от официального поступления в госпиталь.

Андрей закрыл глаза.

Кошмар попытался вернуться, но теперь за ним находились потолок, вода и голос Ареса. Реальность удержалась.

— Мы победили?

— Да. Лагерь взяли. Пленных освободили. Большая часть наших выжила. — Саркисян произносил каждое предложение отдельно, позволяя смыслу закрепиться. — Рахманов жив. Крылова жива. Люди Магократии вывели своих. Саа потеряли бойцов, но операцию закончили. Новый Гелиос снова наш.

Напряжение, которого Андрей до этой секунды не замечал, немного отпустило грудь. Он сделал вдох и только тогда снова почувствовал ремни.

— Почему я привязан?

Арес посмотрел на крепления так, словно надеялся, что командир не заметит их еще несколько часов.

— Технически это медицинская фиксация.

— Технически я не могу поднять руки.

— Значит, работает.

— Арес.

— Белова велела не снимать без ее разрешения. Первые двое суток у вас были судороги. Вы пытались вырвать линии питания, оттолкнули троих санитаров и один раз чуть не перевернули кровать. Потом стало спокойнее, но появилась другая проблема.

Саркисян замолчал. Не потому, что подбирал более мягкую формулировку. Он решал, сколько Андрей способен услышать сразу.

— Что я сделал? — спросил Вельский.

— Сначала скажите, что помните.

Андрей заставил себя вернуться к последним настоящим событиям. Новый Гелиос. Освобожденные заложники. Марканианец возле стены. Руки Теар-Вея на его голове. Саар-Эн, сказавший: «Не так. Но близко». Полет к пустыне. Карта лагеря. Боль в висках.

Дальше воспоминания перестали складываться в последовательность.

Синие глаза в отражении. Жидкость десантной капсулы. Горячий воздух, который он вдохнул всем телом. Зеленые и красные руны. Арес, кричащий где-то далеко. Дверь, летящая внутрь здания. Женщина в углу.

Кровь.

— Я вошел к пленным, — медленно произнес Андрей. — Потом… не знаю. Видел Рахманова. Марканианцев. Кажется, начался бой.

Арес отвел взгляд.

Ответ оказался хуже прямого обвинения.

— Снимите ремни, — потребовал Вельский.

— Пока нет.

— Я пришел в себя.

— Именно поэтому сначала услышите, что произошло.

Саркисян коснулся панели внутренней связи. На экране появилось несколько адресатов. Он выбрал медицинский пост, дождался ответа и сообщил, что пациент очнулся, говорит связно, узнает людей и пока не пытается разрушить палату. После короткой паузы добавил:

— Да, можете передать остальным. И ему тоже. Пусть приходит, но не раньше, чем Белова подтвердит допуск. Я начну рассказывать.

Связь отключилась.

Арес вернул кресло ближе к кровати и сел. Теперь в его лице не оставалось радости от пробуждения. Только усталость и решение не прятать правду от человека, который имел право ее бояться.

— Гвардия штурмовала лагерь по всем правилам, — начал он. — Северные группы отрезали корабли, Манс посадил один транспорт полем и едва не стер щиты командной машины. Мы высадились с юга. Саа работали пятерками, забирали сектор за сектором, освобождали людей и старались не стрелять туда, где могли быть пленные. Все шло тяжело, но понятно. А потом в центре этого нормального штурма появился вы.

— Я был с вами.

— Телом — да. Остальное не уверен. Вы перестали отвечать на команды еще на корабле. Глаза светились так, что это было видно сквозь поднятый шлем. Саа пытались коснуться вашего сознания и отступали. Теар-Вей хотел снять вас с высадки, но вы объяснили, что все равно пойдете следом. Тогда это прозвучало как упрямство. На земле стало ясно, что разговаривали уже не совсем вы.

Андрей почувствовал, как холодеют пальцы под ремнями.

— Продолжайте.

— Гвардия расчищала вам путь. Вы этого не замечали. Шли по открытому месту, будто противник закончился сам собой. Когда двое марканианцев прорвались сбоку, вы махнули рукой. Их подняло и вбило в камни. Обоих. Потом вы дошли до центрального модуля и сорвали дверь вместе с рамой. Там находились пленные и еще десять бойцов.

Саркисян провел ладонью по лицу.

— Самого крупного вы раздавили. Не ударили, не отбросили. Пространство вокруг него начало сжиматься, пока от марканианца почти ничего не осталось. Все произошло за несколько секунд. После этого вы упали.

Кошмар вернулся не изображением, а ощущением пальцев, медленно складывающихся в кулак.

— Я помню лицо, — прошептал Андрей.

— Значит, помните достаточно.

— Сколько еще?

— Трое. Двое у камней и тот офицер внутри. Других уничтожили гвардейцы или взяли в плен. Вы не выиграли бой в одиночку и не прошли сквозь целый лагерь. Если сейчас пытаетесь превратить случившееся в подвиг, не делайте этого. Саа закрывали вас собой, пока вы шли и не видели ни их, ни выстрелов. Но этих троих убили именно вы.

Андрей смотрел в потолок. Слова Ареса не обвиняли, и потому спрятаться за защитой было невозможно. Трое разумных погибли от движения, которого он не помнил. Один из них заслуживал суда, возможно — смерти. Двое напали с оружием. Ни одно объяснение не возвращало Вельскому момент выбора.

— Когда я потерял сознание… что было с глазами?

Арес долго не отвечал.

— Они горели. Не отражали интерфейс и не светились, как у магов. Синий огонь шел изнутри, а вокруг вас двигалось поле. Я держал вас и не знал, узнаете ли вы меня, если снова откроете глаза. Вот чего я испугался. Не силы. Того, что в теле моего командира может проснуться не он.

Андрей повернул голову. Даже это движение потребовало усилия.

— Сейчас вы меня узнаете?

Саркисян встретил взгляд и на этот раз не отшатнулся.

— Сейчас — да. Поэтому и рассказываю.

Над кроватью тихо изменился сигнал. Медицинская система завершила первичное сканирование, вывела показатели и направила их на пост. Арес прочитал ответ раньше Андрея, затем коснулся замка на правом запястье. Мягкая лента ослабла, втянулась в край койки. Через несколько секунд освободилась вторая рука, потом ноги.

— Белова разрешила снять фиксацию, — пояснил Саркисян. — При условии, что я не отхожу от вас и немедленно сообщаю, если загорятся глаза, начнет двигаться мебель или вы снова решите, что медицинские предписания существуют для менее занятых людей.

Андрей медленно согнул пальцы. Кисти слушались плохо, запястья ломило после долгой неподвижности, но возможность самостоятельно положить руку на грудь показалась почти возвращением права распоряжаться собой.

— Ремни были из-за судорог?

— Сначала. Потом больше для спокойствия окружающих. Если честно, после третьего дня все понимали: захотите выбраться — кровать уйдет вместе с вами. Палату освободили от лишних предметов, вокруг поставили два поля, а фиксацию оставили, чтобы вы во сне не вырвали катетеры.

— Что произошло на третьем дне?

Арес шумно выдохнул.

— Люди Магократии заинтересовались вашей силой.

— Это звучит так, будто вы очень стараетесь не употребить другое слово.

— Стараюсь. Белова употребила все подходящие слова сразу, причем часть магам пришлось переводить отдельно. Они несколько суток помогали удерживать ваше состояние, поэтому решили, что имеют право заглянуть глубже и понять причину. Разрешения у вас спросить не могли. У врачей Земли не спросили. Саар-Эн в тот момент находился на западном секторе, помогал разбирать систему подавления. Они вошли втроем, поставили защитный контур и попытались коснуться вашего сознания.

— И?

— Вы не проснулись. Просто все незакрепленное в палате поднялось в воздух. Инструменты, емкости, стул, один очень самоуверенный маг. Его вынесло через окно.

Андрей посмотрел на узкий проем. Прозрачная панель действительно отличалась от соседних стен слишком чистой поверхностью и новыми креплениями.

— Через это?

— Предыдущее было шире. Благо госпиталь одноэтажный, а снаружи лежал мягкий грунт. Маг отделался ушибами и временным убеждением, что вторгаться в чужую голову без разрешения невежливо. Последнее, думаю, прошло быстрее первого.

— Я ничего не помню.

— Вы и не приходили в себя. Сработало что-то вроде защиты. На шум явились Саар-Эн и Таар-Ил. Ваш друг увидел магов, окно и показатели поля, после чего выгнал всех. Такого Саар-Эна я раньше не видел. Он не повысил голос — Саа вообще редко понимают пользу крика, — но у одного мага кровь пошла из носа еще до того, как тот успел начать спорить. Саар-Эн сообщил, что следующий, кто войдет в ваше сознание без согласия, будет отвечать перед ним лично, а отсутствие гражданства освобождает его от необходимости учитывать мнение Совета Союза.

Несмотря на слабость, Андрей улыбнулся.

— Очень на него похоже.

— На прежнего — нет. На Саар-Эна, которого собственный народ лишил всего за попытку помочь нам, — уже похоже. С тех пор снаружи постоянно дежурит либо он, либо Таар-Ил. Магов подпускают только к приборам и только при открытом канале. Внутри сидим мы с Мансом. Сменяемся каждые несколько часов, хотя Манс считает график рекомендацией и всегда задерживается, если рассказывает вам особенно важную историю.

— Я был без сознания.

— Его это не останавливало. За неделю он успел объяснить вам, как посадил поврежденный корабль, почему Оар-Лет неправильно пользуется боковыми полями и каким образом командир обязан назвать будущий корабль так, чтобы пилоту не было стыдно отвечать по связи. Если что-то из этого осталось в подсознании, я ответственности не несу.

Тепло от короткой шутки быстро исчезло. Андрей посмотрел на собственные ладони. Они выглядели обычными: бледная кожа, следы датчиков, ногти, которые давно следовало подстричь. Трудно было совместить их с невидимым прессом, искореженной броней и существом, которое Арес перестал считать разумным еще до падения.

— Где костюм?

— Убрали в отдельное хранилище. Когда маги поняли, что он усиливает ваши способности, Саар-Эн связался с Аар-Таалом и получил схему аварийного размыкания. Броня не хотела отпускать вас даже после потери сознания. Каналы продолжали собирать энергию, а интерфейс пытался отвечать на импульсы мозга, которых вы сами не осознавали. Пришлось последовательно отключать пластины и снимать их прямо в поле подавления.

— Он защищал меня.

— Частично. И одновременно не позволял остановиться. Аар-Таал предупреждал, что костюм не создает силу и не учит ею пользоваться. Он только усиливает то, что уже есть, и берет на себя часть нагрузки. Вы дали ему ярость вместо команды, а он честно усилил ярость. Очень полезная вещь, если однажды захотите уничтожить себя быстрее и с хорошей защитой корпуса.

Андрей не стал возражать.

— Какой диагноз?

— Формулировку меняли шесть раз. Белова назвала это предельным физическим и нервным истощением с нарушением работы сердца, сосудов и нескольких участков мозга. Маги добавили истощение внутреннего источника и частичную потерю границы между сознанием и полем. Саа обнаружили повреждение ментальных контуров, которых у обычных людей, по их данным, вообще нет. В итоге трое врачей заперлись возле терминала и составили диагноз из частей, которые не противоречили друг другу.

— Звучит обнадеживающе.

— Белова сказала почти то же самое, только без слова «обнадеживающе». Главное — тело восстанавливается. Сердце работает устойчиво, активность мозга вернулась к человеческой, неизвестное поле не растет. Но вставать вам пока разрешат только с поддержкой, пользоваться способностью запрещено, а к костюму не подпустят даже на расстояние мысли.

Последнее ограничение Андрей принял легче остальных. Одного воспоминания о рунах и ощущении бесконечного вдоха хватило, чтобы внутри возникла не тяга к силе, а холодный страх. В костюме он чувствовал себя освобожденным кораблем. Теперь понимал: открывшийся ангар мог вести не в небо, а прямо в стену, которую разогнавшийся пилот уже не способен заметить.

— Спасенные? — спросил он. — Что с ними на самом деле?

Арес сразу понял, что речь идет не о количестве выживших.

— Физически большинство стабилизировали. У людей Магократии есть способы снимать острую боль и не давать памяти снова превращать пережитое в происходящее сейчас. Наши препараты подавили панические реакции, помогли уснуть. Белова запретила говорить, что все пришли в норму. По ее словам, после такого возвращаются не за неделю и не по приказу. Особенно женщины. Им выделили отдельный сектор, поставили охрану из тех, кого они сами согласились видеть, и никого не заставляют давать показания раньше времени. Несколько уже попросили работу, потому что не могут сидеть без дела. Другие пока не выходят из комнат. Люди рядом.

— Та девушка в углу?

— Жива. Ее наставник забрал ее под собственную защиту. Я не знаю, сколько она помнит и хочет ли говорить. Знаю только, что к ней не пускают никого без разрешения.

Андрей снова увидел дрожащие плечи, руки, которыми женщина пыталась закрыться, и довольное лицо марканианца. Сила поднялась внутри не движением, а болью в висках. Медицинский датчик немедленно изменил тон.

Арес наклонился ближе.

— Смотрите на меня.

Вельский подчинился.

— Здесь госпиталь, — продолжил Саркисян. — Лагерь закончился. Пленные спасены. Вы не в костюме, рядом нет врагов. Дышите медленно.

Андрей сделал вдох. Потом еще один. Боль не усилилась, предметы остались на местах, а собственные глаза в темном экране прибора не загорелись.

— Я в порядке.

— Нет. Но сейчас стало лучше.

Арес дождался, пока показатели вернутся к прежним значениям, и только после этого продолжил рассказ.

Новый Гелиос восстанавливали почти с того мгновения, когда последний транспорт доставил освобожденных. Сохранившиеся строительные бригады работали вместе с людьми Магократии и сотней гвардейцев, оставленных Домом до окончания эвакуации пленных. Сначала поднимали энергосеть, медицинский сектор и очистку воды. Затем возвращали жилые модули, склады и защитный периметр. Поврежденные палатки заменяли панельными домами, улицы расширяли с учетом недавнего боя, а вокруг центральной части поселения уже появлялись постоянные щитовые узлы.

— Крылова решила, что если город все равно пришлось строить заново, то второй раз можно сделать правильно, — объяснил Арес. — Перерисовала половину плана, поссорилась с инженерами, выиграла и теперь носится между площадками так, будто неделю назад ее не вытаскивали из плена. Спрашивала о вас каждый день. В палату не заходила только потому, что Саар-Эн разрешал одному посетителю за раз, а Настя решила: кто-то должен работать, пока остальные охраняют спящего командира.

— Я поговорю с ней.

— Обязательно. Она накопила достаточно претензий, чтобы ваше выздоровление не затянулось от излишнего покоя.

Город рос дальше, но на северном склоне появилось место, которого не было ни на одном первоначальном плане.

Первое кладбище Нового Гелиоса.

Земля там поднималась широкими уступами. На нижнем хоронили людей Земли, выше — бойцов Магократии, еще дальше находились могилы павших гвардейцев Дома. Саа согласились оставить погибших в Долине, хотя часть их семей предпочитала воду Пристани: Теар-Вей сообщил, что место совместного боя является допустимым течением памяти. У входа поставили общий камень, в который вошли три знака — «Гелиоса», Магократии и Дальних Течений. Под ними тянулись таблички с именами.

— Памятник еще не закончен, — сказал Арес. Голос впервые дрогнул. — Но имена уже высекли. Люди хотели знать, кому обязаны тем, что город остался. Саа сначала не понимали, зачем писать тех, кого можно сохранить общей памятью. Потом Саар-Эн объяснил, что у нас нет их ментального течения. Теар-Вей добавил имена своих.

— Сколько?

— Двадцать восемь людей Земли, включая шестерых, которые умерли уже в госпитале. Тридцать один из Магократии. Девятнадцать Саа. На табличках они все вместе, без разделения по расам. Рахманов сказал, что бой тоже не спрашивал, кто к какой расе относится.

Семьдесят восемь имен.

Андрей не знал большинство. Нескольких мог вспомнить по лицам, одного видел у энергетической мачты, с двумя разговаривал во время высадки. Это не уменьшало числа. Наоборот, делало его тяжелее: люди успели погибнуть за город, который еще не успел дать Андрею возможность узнать их.

— А «Гелиос»? — спросил он после долгой паузы.

Арес помрачнел.

— Срок закончился три дня назад.

Станция не продлила допуск. Матриархат и без того считал людей источником слишком многих нарушений, а после вмешательства Дома Дальних Течений, бегства семьи Саар-Эна и открытого применения гвардии против марканианцев Совет перестал скрывать раздражение. Формально решение о выселении приняли раньше. Теперь его просто исполнили с точностью, на которую чужая бюрократия становилась способна именно тогда, когда хотела причинить неудобство, не нарушив ни одной строки.

Последние дни Тарновская ремонтировала только то, без чего корабль не мог покинуть док: маршевый контур, управление ориентацией, герметичность жилых секторов, резервную энергосеть и минимальную защиту. Восстановить «Гелиос» полностью не успели. Зато он смог отойти от Сиар'Ваала собственным ходом и занять орбиту Тариса.

— На борту по-прежнему больше двух тысяч человек, — продолжил Арес. — Жилые системы держатся, двигатели работают на пределе, оружие восстановлено частично. Корабль не падает и не разваливается прямо сейчас. Тарновская считает это временным состоянием, а не успехом. Без нормальной верфи через несколько месяцев начнут отказывать магистрали, которые они латали ради выхода. Союз ремонт больше не предоставляет. Доминион предложит помощь только в обмен на то, что Воронцов не отдаст. Конкордат пока делает вид, что изучает запрос.

— Дом Дальних Течений?

— Именно вокруг него у нас теперь половина проблем.

Арес снова налил воды. На этот раз Андрей удержал емкость сам, хотя пальцы дрожали от ее небольшого веса.

— Все, что взяли у марканианцев, Дом вывез, — сказал Саркисян. — Оружие, боевую технику, накопители, поврежденные корабли, оборудование лагеря. Пленных тоже. Раненых лечили, остальных зарегистрировали и погрузили на транспорты. Аар-Таал не стал ждать, пока вы придете в себя и подтвердите договор еще раз. Его представители предъявили вашу подпись, запись переговоров и факт выполненной военной помощи. По их законам этого достаточно.

— Так и было оговорено.

— Я знаю. Рахманов знает. Воронцов тоже прочитал договор и прекрасно видит, зачем вы его заключили. Это не мешает ему быть в ярости.

— Потому что я распорядился трофеями без разрешения.

— И пленными. И возможными технологиями. И всем, что еще не принадлежало нам в момент вашей подписи. С точки зрения капитана, командир разведывательной группы пообещал чужому Дому имущество целого поселения, а потом потерял сознание на неделю, оставив остальных выяснять, какие именно обязательства он взял.

— Без гвардии поселения бы не осталось.

— Поэтому спор и не закончился за первые пять минут.

За неделю Новый Гелиос успел разделиться не на враждующие лагеря, но на людей, по-разному отвечавших на один вопрос. Одни считали, что Андрей сделал единственно возможное: отдал то, чего без помощи Дома все равно не удалось бы вернуть, и спас живых. Другие спрашивали, что произойдет, если каждый командир начнет подписывать договоры от имени людей в момент, когда не может связаться со старшими. Временный Совет обсуждал границы полномочий, военные — субординацию, инженеры — потерянные технологии, а пережившие плен обычно прекращали любой спор одной фразой: без подписи Вельского они бы не вернулись.

Рахманов занял нейтральную позицию.

— Он заявил, что вызвал вас как ближайшего человека, способного найти помощь, — пересказал Арес. — Решение вы принимали самостоятельно. Оценивать его должен Совет, а он занят восстановлением города. Когда его спросили, считает ли договор ошибкой, Михаил Сергеевич ответил, что не обсуждает гипотетическую стоимость спасения людей, которые стоят перед ним живыми. Воронцову это не понравилось. Но спорить с ним капитан не стал.

— А вы?

— Я был там. Другого способа не видел. Если бы Аар-Таал попросил за помощь мой костюм, оружие и оба поврежденных ребра, я бы сам помог упаковать. Но я десантник, а не юрист. Мое одобрение не превращает договор в закон.

Последняя фраза прозвучала без уклонения. Арес поддерживал Андрея и одновременно отказывался делать из верности оправдание любого решения. За одну неделю он, кажется, понял смысл новой должности командира лучше самого Вельского.

— Тарновская? — спросил Андрей.

— Устроила Воронцову такую взбучку, что даже Левин решил не вмешиваться. Она требует продолжать ремонт «Гелиоса», а единственный Дом, который прямо сейчас готов обсуждать сложную человеческую технику, связан с вами, Саар-Эном и договором на корабль. Капитан хотел временно отстранить вас от внешних переговоров до решения Совета. Тарновская спросила, чем именно он собирается заменить ваши контакты: принципиальностью, приказом или собственным телом в разгерметизированной магистрали. Потом заявила, что отказывается отвечать за жизни людей на борту, если ей мешают спасать корабль личными распрями.

— Она так и сказала?

— Манс пересказывал. В его версии было больше сравнений и один брошенный терминал. Крылова утверждает, что терминал никто не бросал. Левин отказался уточнять, но посоветовал Воронцову не проверять, насколько далеко Ольга Викторовна умеет кидать служебное оборудование.

Несмотря на тяжесть разговора, Андрей тихо рассмеялся. Горло сразу заболело, а медицинская система предупредила о повышении пульса. Арес тоже улыбнулся, но почти сразу снова стал серьезным.

— Хорошие новости закончились, командир. Средние тоже. Дальше вам придется разговаривать с Воронцовым.

— Когда?

— Он спустился с орбиты два часа назад. Так что, подозреваю, значительно раньше, чем вам хотелось бы.

Дверь палаты открылась.

Сначала в проеме появился Таар-Ил. Молодой Саа оглядел помещение, задержал внимание на свободных руках Андрея и передал короткую мысль: показатели стабильны, посетитель допущен Беловой, отец ожидает снаружи. Только после этого он отступил, пропуская человека.

Мужчина выглядел лет на тридцать пять, возможно немного старше. Высокий, худощавый, с темными волосами, в которых над висками уже проступали серебристые нити, он носил простую серую одежду без плаща, доспехов и светящихся кристаллов. Лишь узкий знак из трех вложенных окружностей на воротнике указывал на Магократию. После недели, проведенной среди врачей, строителей и вооруженных людей, посетитель мог бы сойти за еще одного специалиста, если бы не глаза.

Они не светились постоянно, как у Эрне, и сохраняли обычную серую радужку. Но стоило мужчине посмотреть на Андрея, как возраст лица перестал иметь значение. Из глубины взгляда поднялось то же ощущение, которое Вельский испытал на первом Совете: перед ним находился человек, переживший не одну человеческую жизнь. За молодым телом существовали войны, исчезнувшие города, сотни похороненных знакомых и такая плотность памяти, что одного случайного прикосновения к ней хватало, чтобы собственные двадцать три года показались коротким вступлением.

По палате прошла слабая волна давления.

Арес поморщился и прижал пальцы к виску. Медицинский датчик над кроватью тревожно изменил цвет. Андрей почувствовал чужую силу, однако на этот раз она не прижала к матрасу и не заставила сжимать ладони. Внутри поднялся холодный ответ. Зрение на мгновение окрасилось синим, по краю предметов появилась тонкая светящаяся кайма.

Посетитель остановился.

— Любопытная реакция. Любопытная.

Арес поднялся с кресла.

— Если вы пришли продолжить опыт тех троих, окно уже заменили. Второе Белова может не согласовать.

Мужчина перевел взгляд на десантника, и давление исчезло. Вместе с ним погас синий свет в глазах Андрея. По телу прошла слабость, словно даже этот короткий ответ успел забрать часть едва вернувшихся сил.

— Я не входил в его сознание, — спокойно произнес гость. — Лишь позволил ауре перестать скрываться. Обычный человек почувствовал бы тяжесть. Вы почувствовали боль. Андрей Вельский ответил защитным проявлением, которое возникло раньше осознанного решения. Это подтверждает часть моих предположений.

— А часть моих подтверждает, что маги очень любят сначала что-нибудь сделать, а потом объяснить, почему это было полезно, — отозвался Арес.

— Справедливое замечание. Верховный маг Эрне рассказывал, что слышал его от ваших людей при первой встрече.

Мужчина слегка склонил голову.

— Меня зовут Арден. Я архимаг второй ступени и один из членов Совета общин Магократии в землях Союза. Во время нападения марканианцев руководил защитой центрального сектора, затем был взят в плен вместе с вашим руководством. Мы раньше не встречались, но вы уже видели взгляд, который заставил вас принять меня за более знакомого человека.

— Эрне, — понял Андрей.

— Да. Мы почти ровесники. Он старше на сорок три года и напоминает об этом всякий раз, когда ему не хватает других доводов.

Арес сел, но кресло к кровати не вернул. Он остался между магом и Андреем чуть сбоку, не закрывая обзор и одновременно показывая, что еще одной проверки не позволит.

— Вы были в том помещении, — произнес Вельский.

— Был. Стоял в первом ряду перед женщинами, хотя после допроса едва мог удерживать собственный вес. Вы посмотрели на меня и не узнали. В тот момент вы вообще почти никого не видели.

Арден не говорил с осуждением, но Андрей снова почувствовал холод на пальцах.

— Там находилась моя ученица, — продолжил маг. — Девушка, лежавшая у стены. Она сопровождала меня сорок восемь лет, пережила три военных похода, закрывала собой поселения и однажды удерживала разлом пространства до тех пор, пока из города не вывели детей. Марканианский офицер решил, что плен отменяет все, чем она была до него.

Голос остался ровным. Только воздух вокруг знака на воротнике едва заметно дрогнул, и Арес снова напрягся.

— Того офицера вы раздавили, — сказал Арден. — Я видел его смерть. И прежде чем вы попытаетесь угадать, пришел ли я осудить вас или поблагодарить, отвечу: ни одно слово не будет полным. Вы остановили его и спасли тех, кого он мог убить в следующую секунду. За это я благодарен. Но способ, которым вы воспользовались, был топорным, неуправляемым и опасным для каждого человека в помещении. Поле сжалось вокруг одной цели только потому, что ваша ярость случайно удержала ее в центре. Смещение на два шага могло раздавить пленных вместе с врагом.

Андрей заставил себя не отводить взгляда.

— Я не помню, как это сделал.

— Именно поэтому моя благодарность не отменяет оценки.

— Вы знаете, что со мной происходит?

Арден подошел ближе, но остановился за пределами медицинского поля.

— Знаю больше Саа и значительно меньше создателей вашего костюма. Вы называете проявление телекинезом, потому что видите движение предметов без прикосновения. Это только внешняя часть. Ваша способность меняет отношение между волей и окружающей материей. В простейшем случае вы толкаете объект. В более сложном навязываете пространству состояние, которое разум считает необходимым. Во время гонки вы исправляли траекторию. Под давлением Матери замыкали воздействие на его источнике. В лагере решили, что враг не должен занимать прежний объем, и мир попытался выполнить приказ.

— Я ничего не приказывал.

— Сознательная речь для силы не обязательна. Страх, ярость и инстинкт формируют намерение быстрее слов. Ваш древний костюм считал его командой, собрал внешнюю энергию и усилил импульс. Он не сделал вас сильнее в обычном понимании. Он убрал естественные ограничения, которыми разум защищает тело от самого себя.

Андрей вспомнил бесконечный вдох и ощущение, будто броня стала кожей. Тогда исчезновение боли показалось освобождением. Теперь слова архимага вернули происходившему иной смысл: костюм не вылечил тело и не дал ему выдержать нагрузку. Он просто перестал сообщать, насколько быстро человек разрушается.

— Что значит «частичная потеря границы между сознанием и полем»? — спросил Арес. — Эту формулировку ваши врачи внесли в диагноз, но объяснили так, что понятнее не стало.

— Любая сила Магократии проходит через внутренний образ человека. Мы учимся отличать себя от того, чем управляем. Где заканчивается рука. Где начинается огонь. Какая мысль является желанием, а какая уже становится воздействием. Андрей этого навыка не имеет. В лагере его моральное сознание не выдержало давления и начало отступать. Сила заняла освободившееся место. Не потому, что она разумна или обладает собственной волей, а потому, что простейшее намерение продолжало действовать, когда сложная личность уже не могла принимать решения.

Слова точно повторяли ощущение, которое Андрей не умел назвать. Он не стал другим человеком. Наоборот, человека становилось все меньше, пока не остались цель, направление и способность убрать препятствие.

— Если это повторится? — спросил он.

— Вы можете погибнуть от истощения. Это лучший из окончательных исходов.

— А худший?

Арден ответил не сразу.

— Саморазвоплощение. Ваш разум окончательно перестанет отделять тело от управляемого поля. Тогда сила попытается использовать физическую форму так же, как использует внешнюю энергию: разберет ее на ресурс для выполнения намерения. Вы не взорветесь и не превратитесь в свет, как любят показывать молодые хронисты. Просто однажды перестанете быть существом, способным вернуться в собственные границы. Тело разрушится, а то, что останется от импульса, рассеется после выполнения последней задачи.

В палате стало тихо.

Арес первым нарушил молчание:

— Вы пришли сообщить, что командир может однажды стереть себя из мира, или у разговора есть полезная часть?

На лице Ардена появилась едва заметная улыбка.

— Вы защищаете его даже от сведений.

— Сведениям разрешено пройти. Тому, кто их принес, я пока не доверяю.

— Разумно. Полезная часть существует. Андрею требуется обучение: не тому, как поднимать больше предметов или сильнее давить противника, а способности сохранять собственные границы, закрывать канал до истощения и отличать намерение от действия. Я мог бы учить его сам. Однако мои обязанности связаны с Советом, общинами и восстановлением тех, кого мы потеряли. Кроме того, возраст уже не позволяет мне сопровождать группу, которая намерена летать за пределами Тариса и искать дорогу между мирами.

— Вы знаете о моей группе?

— После того, как человек привел три сотни гвардейцев Саа спасать людей Магократии, трудно не поинтересоваться его планами. Эрне рассказал о вашей задаче. А Лиан — о том, как вы и ваши люди действовали против Изгоев.

Имя оказалось знакомым. Андрей вспомнил молодого мага с обожженными ладонями на «Гелиосе», затем — руководителя восточной группы, который помогал Аресу освобождать пленников из поселения Изгоев.

— Лиан ваш ученик?

— Старший. Он достаточно силен, чтобы распознать опасный процесс, достаточно молод, чтобы согласиться лететь туда, куда разумные архимаги не отправляются, и достаточно упрям, чтобы не позволить вам прервать занятие ради очередной чрезвычайной необходимости. Я предлагаю включить его в вашу команду. Он будет участвовать в экспедициях и обучать вас управлению силой.

— Вы уже решили за него?

— Нет. Я предложил. Он согласился прежде, чем дослушал условия. Поэтому я добавил обязанность выполнять ваши приказы в полете и мое требование не подталкивать вас к увеличению мощности. Лиан умеет защищать других лучше, чем себя, и иногда считает боль доказательством правильности выбранного пути. В этом вы похожи больше, чем полезно обоим.

Арес негромко хмыкнул.

— Прекрасно. Еще один человек, которого придется удерживать от героической смерти. Команда развивается последовательно.

— Я не давал согласия, — напомнил Андрей.

— Дадите после разговора с Лианом, — ответил Арден. — Или откажетесь и найдете другого наставника. Но продолжать без обучения вам никто из нас не позволит. Сила уже отвечает на страх быстрее, чем вы успеваете понять его причину. Сегодня моя аура заставила ваши глаза загореться, хотя вы едва способны удержать сосуд с водой. В следующий раз рядом может оказаться человек, которого вы любите, и защита решит, что опасность исходит от него.

Довод не оставлял места гордости.

— Когда я смогу начать?

— Когда Белова разрешит вам самостоятельно дойти от кровати до двери и не потерять сознание. Магия не заменит восстановление тела. Первые занятия будут скучными: дыхание, остановка импульса, удержание одного образа и прекращение упражнения до появления боли. Если Лиан попытается сделать их интереснее, сообщите мне.

Арден слегка поклонился. У двери он остановился и посмотрел на Андрея еще раз, теперь полностью скрывая ауру. Древность никуда не исчезла из его глаз, но больше не давила.

— Я пришел не только из-за способности, — произнес маг. — В лагере вы не знали наших имен и все равно шли к нам так, будто спасали собственную семью. Люди Магократии это запомнят. Не позволяйте страху перед содеянным убедить вас, что единственный безопасный выбор — больше никогда не действовать. Ответственность заключается не в отказе от силы. В умении не отдавать ей право решать вместо вас.

Он вышел.

Таар-Ил закрыл дверь за посетителем. Арес еще некоторое время смотрел на пустой проем, затем вернул кресло к кровати.

— Не нравится мне, когда древние маги говорят разумные вещи, — признался он. — Сложнее объяснить, почему хочется выставить их за дверь.

— Он проверил меня без разрешения.

— Вот. Уже легче.

Медицинская система разрешила первую попытку подняться через двадцать минут. Арес подкатил к койке кресло и опустил боковое ограждение.

— Не торопитесь. За неделю город без вас не исчез. Хотя некоторые совещания очень старались.

Андрей перенес ноги к краю кровати. Простое движение оказалось задачей, которую требовалось разбить на части: согнуть колено, сдвинуть пятку, удержать корпус, не позволить голове уйти вслед за внезапно накренившейся палатой. Мышцы дрожали. Сердце ускорилось так, словно вместо нескольких сантиметров он снова бежал через лагерь.

— Я помогу, — сказал Арес.

— Сам.

Вельский оперся ладонями о матрас, поднялся и сразу понял, что ошибся. Ноги приняли вес лишь на мгновение. Колени подломились, перед глазами потемнело, тело начало заваливаться вперед.

Саркисян подхватил его под руки и без комментариев посадил в кресло. Андрей ожидал шутки, замечания или хотя бы выразительного взгляда. Арес только закрепил опору для ног и проверил спинку.

— Спасибо, — произнес Вельский.

— Вот это уже тревожный симптом. Обычно командиры благодарят после того, как перестают доказывать, что могут упасть самостоятельно.

От слабости хотелось злиться. Андрей не стал. После рассказа Ардена даже возможность почувствовать собственное бессилие казалась важным признаком: тело снова сообщало о границах, а разум слышал предупреждение.

Они выехали из палаты.

Саар-Эн ждал в коридоре. За неделю его чешуя вернула часть прежнего серебристо-синего оттенка, поврежденную руку больше не удерживал тяжелый каркас, однако движения оставались осторожными. Он посмотрел на Андрея, коснулся сознания настолько легко, что прикосновение напоминало проверку пульса, и сразу отступил.

— Вы снова отделяете себя от внешнего поля, — сообщил Саа.

— Арден сказал почти то же самое, только потратил значительно больше слов.

— Его раса считает количество слов признаком полноты объяснения.

— Иногда это помогает, — вмешался Арес. — Попробуйте как-нибудь.

Саар-Эн принял предложение к сведению и остался у палаты. Его дежурство еще не закончилось: Андрей покидал помещение всего на несколько минут по медицинскому разрешению, а значит, с точки зрения Саа, охранять следовало место, куда пациент обязан вернуться.

Снаружи день оказался слишком ярким.

Новый Гелиос встречал шумом инструментов, двигателей и человеческих голосов. Между госпитальными модулями тянули новые дорожки, над крышами двигались грузовые платформы, на месте сгоревших палаток уже стояли каркасы двухэтажных домов. Повреждения не исчезли: на стенах оставались следы выстрелов, несколько деревьев превратились в черные стволы, а за центральной площадью лежали сложенные секции разрушенной техники. Но город больше не выглядел полем боя. Он снова был строительством.

Люди замечали кресло.

Одни останавливались, другие кивали, кто-то поднимал руку. Андрей узнавал немногих. В нескольких взглядах видел благодарность, в других — настороженность, которую Арес описывал возле марканианского лагеря. Сведения о силе разошлись быстрее любого официального отчета. Для одних Вельский оставался человеком, приведшим помощь. Для других — тем, кто убивал движением руки и неделю лежал под охраной Саа.

Никто не подошел слишком близко.

Арес катил кресло медленно, позволяя Андрею привыкнуть к солнцу и движению. Они миновали восстановленный медицинский сектор, площадку, где люди Магократии поднимали новый защитный узел, и широкую улицу, уходившую к северному склону. На ее дальнем конце виднелся общий памятник: пока только темный камень и три вырезанных знака, но у основания уже лежали цветы, человеческие фотографии, небольшие кристаллы Магократии и чаши с водой, оставленные Саа.

Андрей смотрел туда, пока поворот не закрыл кладбище домами.

— Потом, — сказал Арес. — Когда сможете стоять. Там не нужно появляться в первый день только потому, что чувствуете вину.

— Я не знаю, что чувствую.

— Поэтому и потом.

Возле административного здания их перехватил Манс.

Пилот выбежал из бокового прохода в рабочем комбинезоне «Гелиоса», с терминалом под мышкой и пятном машинной смазки на щеке. Увидев Андрея, он остановился, на мгновение потерял все подготовленные слова, а затем широко улыбнулся.

— Командир! Наконец-то. Я уже начал опасаться, что придется принимать вашу должность по праву человека, который дольше всех разговаривал с вами в бессознательном состоянии.

Он опустился перед креслом, сжал Андрею плечо и внимательно посмотрел в глаза. Убедившись, что они не светятся, облегченно выдохнул.

— Как самочувствие?

— Арес не дает упасть без разрешения.

— Значит, лучше, чем у половины города. У нас люди падают прямо по ходу работы, потом спорят с медиками и возвращаются. Крылова грозится внести обмороки в сменное расписание, чтобы хотя бы не происходили одновременно.

— Где она?

— На восточной площадке. Ругается с системой поставок и, судя по сообщениям, побеждает. Как только узнает, что вы очнулись, придет с отчетом толщиной в вашу дверь.

Манс выпрямился и кивнул на административный корпус.

— Воронцов здесь. Прилетел два часа назад, собрал всех, кого смог оторвать от работы, и минут двадцать назад перехватил меня в коридоре. Очень подробно интересовался, когда врачи разрешат вам прийти в себя, словно я отвечаю еще и за этот механизм. Потребовал доставить вас к нему сразу после пробуждения.

— Он знал, что Андрей в коме? — спросил Арес.

— Я уточнил. Капитан сказал, что это не отменяет необходимости разговора, а только влияет на время. Выглядел так, будто предпочел бы провести его еще неделю назад.

Манс посмотрел на площадку, где у грузового модуля стоял гражданский аппарат Саа.

— Есть другой вариант. Через сорок минут эта машина идет в Пристань. Мы вежливо попросимся на борт, доберемся до Дома Дальних Течений и объясним, что командиру требуется восстановление в спокойной обстановке, желательно рядом с верфью и подальше от старшего начальства. Аар-Таал любит людей, длинные разговоры и выгодные договоры. Приютит.

— Предлагаете бежать? — спросил Андрей.

— Предлагаю стратегически переместиться туда, где на вас не кричат сразу после комы. Бегство звучит так, будто у нас нет плана.

Еще вчера — если считать временем последнее ясное воспоминание — Андрей мог бы согласиться хотя бы ради отсрочки. Сейчас письмо Ардена, ремни на кровати, кладбище за домами и две тысячи людей на поврежденном корабле не оставляли места для удобного исчезновения.

— Нет. Пора расставить точки над «и».

— Уверены, что именно точки? — уточнил Манс. — Судя по Воронцову, он приготовил несколько восклицательных знаков.

Андрей положил ладони на колеса кресла. Даже легкий толчок отозвался слабостью в плечах.

— Арес, отвезите меня к капитану.

Саркисян посмотрел на него сверху.

— Белова разрешила прогулку до внутреннего двора, а не командный конфликт.

— Тогда считайте это кратким медицинским осмотром администрации.

— Убедительность пока не восстановилась.

— Все равно отвезите.

Арес не согласился. Просто развернул кресло к входу, потому что понимал: если оставить Андрея, тот попытается добраться до кабинета руками и потратит последние силы еще на лестнице.

Манс пошел рядом.

— Если передумаете, корабль в Пристань отправляется через тридцать восемь минут. Я умею быстро менять план и еще быстрее занимать чужое пилотское кресло.

Внутри административного здания пахло свежим пластиком и строительной пылью. Коридоры еще не успели получить постоянную отделку, часть дверей заменяли временные перегородки, а вдоль стен тянулись открытые кабели. Кабинет Воронцова находился на втором уровне, но Арес отказался доверять кресло узкой лестнице и повез Андрея к грузовой платформе в дальнем конце.

Они не успели до нее добраться.

Дверь кабинета распахнулась, и в коридор первой вышла Белова.

— Тогда занимайтесь этим без нас! — бросила она через плечо. — Я лечу людей, а не собираю комиссию для публичной порки человека, который еще не открыл глаза. Хотите выяснять полномочия — дождитесь, пока он сможет хотя бы сидеть без поддержки. И не пытайтесь назвать это офицерским разбором: гражданский Совет существует именно затем, чтобы вы не превращали собственное раздражение в закон!

Следом появился Левин. Он держал под мышкой терминал, лицо сохраняло усталое спокойствие человека, который уже сказал все необходимое и теперь предпочитал покинуть помещение до того, как придется повторять. Рахманов вышел последним, опираясь на трость. На виске оставался светлый след недавней раны, движения стали медленнее, но спину держал прямо.

Белова заметила кресло и замолчала на середине следующей фразы.

— Андрей?

Она оказалась рядом быстрее Ареса, коснулась запястья Вельского, проверила зрачки и вывела показатели с его медицинского браслета. Радость от пробуждения продержалась ровно до того мгновения, когда врач поняла, куда его привезли.

— Саркисян, я разрешила вывести пациента во двор.

— Он приказал доставить его к капитану.

— А если прикажет выкатить себя на орбиту?

— Запрошу транспорт с герметичной кабиной.

Белова посмотрела на него так, что Арес предпочел замолчать.

— Я сам решил прийти, — сказал Андрей. — Лежать и ждать все равно не получится.

— Решение человека, который семь суток находился без сознания, еще не считается доказательством восстановления рассудка. — Она снова проверила показатели и наклонилась ближе. — Разговор не дольше пятнадцати минут. При головной боли, изменении зрения, тошноте или слабости прекращаете немедленно. Не применяете силу ни при каких обстоятельствах. Если Воронцов повысит голос, это его проблемы. Если повысится ваше давление, проблемы станут моими, а я сегодня и без вас злая.

— Понял.

— Нет, но хотя бы услышал.

Белова выпрямилась и снова повернулась к кабинету.

— Михаил Арсеньевич! Андрей прибыл. Живой, ослабленный и не пригодный для вашего трибунала. Все последствия разговора я внесу в вашу медицинскую карту, поскольку его у вас пока нет!

Из комнаты не ответили.

Левин подошел к креслу и положил ладонь Андрею на плечо. Не проверил пульс, не спросил о способности и не стал повторять слова врача. Просто сжал один раз — по-отечески, с облегчением, которое старший связист не собирался выставлять перед всем коридором.

— С возвращением, Вельский.

— Спасибо, Михаил Арсеньевич.

— Это Воронцов Михаил Арсеньевич. Я по-прежнему Левин Сергей Павлович. Неделя сна не является уважительной причиной менять нам имя и отчество.

Андрей прикрыл глаза.

— Простите, Сергей Павлович.

— Теперь точно очнулся.

Рахманов остановился с другой стороны. Несколько секунд они смотрели друг на друга, вспоминая одно помещение в пустынном лагере с разных сторон.

— Вы пришли, — тихо сказал он. — Не тем способом, который я мог бы рекомендовать, но пришли. Остальное обсудим потом.

Он протянул руку. Андрей пожал ее, не вставая.

Белова, Левин и Рахманов направились к выходу. Манс посмотрел им вслед, затем на открытую дверь кабинета и решил, что стратегическое перемещение в Пристань все еще заслуживает рассмотрения.

Арес подкатил кресло к порогу.

— Я останусь внутри.

— Нет.

— Это не тот разговор, после которого командира оставляют без охраны.

— Именно тот. Если вы будете стоять за спиной, Воронцов станет говорить не со мной, а с группой, которая пришла защищать своего начальника. Мне нужно ответить самому.

Саркисян сжал рукояти кресла.

— Дверь не блокируйте. Если услышу удар или увидим поле, войду без приглашения.

— Принимаю.

Арес вкатил его в кабинет, развернул лицом к столу и вышел. Манс остался рядом с ним. Дверь закрылась не полностью, оставив узкую щель.

Воронцов стоял у окна.

Капитан выглядел старше, чем неделю назад. Синяки под глазами, седина на висках, жесткая линия рта. Поврежденная рука по-прежнему двигалась не так свободно, форменная куртка скрывала поддерживающий корсет, а за спиной на кресле лежала трость, которой он не хотел пользоваться при подчиненных. Последние дни Воронцов провел между доками, аварийным мостиком и временным Советом, вытаскивая «Гелиос» от станции, не позволявшей людям задержаться ни на один лишний цикл.

На столе находились договор Андрея, перечень вывезенных трофеев, отчеты о потерях и медицинское заключение. Тарновская присутствовала только на погасшем экране связи; судя по последней строке, она отключилась семнадцать минут назад, сообщив, что возвращается к работе, которая удерживает корабль на орбите.

Воронцов повернулся.

Его взгляд первым делом остановился на кресле, бледном лице Андрея и руках, которые тот не мог удерживать неподвижно. В выражении капитана что-то дрогнуло. Тревога, возможно даже желание отложить разговор. Потом он посмотрел на договор, и командир вернулся на место человека.

— Врачи разрешили вам покидать госпиталь?

— До внутреннего двора.

— Мой кабинет находится не во дворе.

— Значит, первое нарушение после пробуждения уже оформлено. Можем переходить к остальным.

Воронцов не оценил попытку смягчить начало.

— На каком основании вы заключили от имени людей Земли договор с Домом Дальних Течений?

— От имени своей группы. В обмен на помощь Новому Гелиосу.

— Не играйте формулировками. Вы обещали Дому всю технику, оружие, ресурсы и пленных, полученных в результате операции. Ничего из перечисленного не принадлежало вашей группе. Более того, в момент подписи вы не знали ни состава сил противника, ни объема возможных трофеев, ни числа пленных. Вы распорядились неопределенным имуществом целого поселения.

— Поселение захватили. Людей увозили. Рахманов вызвал меня и потребовал найти помощь сейчас, а не после заседания.

— Рахманов не давал вам права подписывать любые условия.

— Он не мог. Связь оборвалась.

— Именно в такие моменты командир обязан особенно ясно понимать границу полномочий.

Андрей почувствовал, как возвращается боль в висках. Пока слабая, не похожая на давление перед срывом. Он положил ладони на подлокотники и заставил себя говорить ровно.

— У меня было две возможности. Первая — ждать, пока Совет Саа соберет заседание, признает обещание Саар-Эна недействительным, запросит дополнительные сведения и выберет момент, когда помощь станет выгодной Матриархату. Вторая — отдать будущие трофеи Дому, который мог поднять триста гвардейцев за полчаса. Я выбрал вторую.

— На основании слов опального Саа и торговца, которому предлагали все имущество противника.

— На основании того, что город уже горел.

— Не повышайте голос.

— Я не повышаю.

Воронцов обошел стол и оперся ладонями о край.

— Вы спасли людей. Я этого не отрицаю. Не отрицаю и того, что без Дома Дальних Течений Новый Гелиос, вероятно, перестал бы существовать. Чрезвычайная необходимость объясняет решение. Она не превращает его в правильный порядок управления. Сегодня вы отдали трофеи ради спасения. Завтра другой офицер передаст чужой фракции энергетический сектор, потому что решит: обстоятельства тоже чрезвычайные. Через год у нас появятся десятки личных договоров, каждый из которых подписан во имя общей пользы. Государства разрушаются не только от плохих решений, Вельский. Иногда — от хороших решений, право на которые присваивают себе по одному.

Довод был сильным. Именно поэтому Андрей злился.

— А государства, в которых никто не решается действовать без письменного разрешения, иногда просто не доживают до следующего заседания.

— Между бездействием и передачей всего, что увидите после боя, существует множество вариантов.

— Назовите тот, который за тридцать минут доставил бы нас в Долину с тремя сотнями бойцов.

Воронцов промолчал.

— Его не было, — продолжил Андрей. — Я искал. Манс хотел лететь на гражданской машине. Совет Союза мог намеренно затянуть решение. Других вооруженных сил рядом не существовало. Аар-Таал предложил цену. Я ее принял.

— Вы приняли ее не за себя.

— За себя я уже отдал все деньги и взял долг на корабль. В этот раз моей жизни было недостаточно.

— Не превращайте безрассудство в достоинство.

— И не превращайте субординацию в способ сделать вид, что другого выхода не существовало.

Капитан выпрямился. В кабинете снова появился тот Воронцов, которому привыкли подчиняться на мостике: сдержанный, жесткий, способный удержать несколько тысяч людей одним спокойным приказом.

— Вы забываете, с кем разговариваете.

— Нет. Впервые пытаюсь понять, в каком качестве разговариваете вы. Как капитан «Гелиоса»? Руководитель временного Совета? Глава будущего города? Или человек, который назначил меня командиром космической разведки, но продолжает видеть младшего связиста всякий раз, когда мое решение ему не нравится?

Слова повисли между ними.

Воронцов перевел взгляд на погасший экран Тарновской.

— Я дал вам должность и задачу искать Землю. Не право вести внешнюю политику от имени человечества.

— Для поиска вы приказали собрать людей, добыть корабль, находить технологии, заключать рабочие соглашения и самостоятельно обеспечивать группу. «Гелиос» не мог дать мне даже самый простой аппарат. Когда я заработал на него гонкой, меня отчитали за последствия. Когда договорился о строительстве, никто не спросил, откуда взял деньги. Когда использовал связь с Домом, чтобы спасти город, выяснилось, что самостоятельность заканчивается ровно там, где решение становится важным.

— Потому что важные решения затрагивают не только вас.

— Любой поиск Земли затронет всех. Первый контакт, чужая территория, найденная технология, маршрут через Излом — у меня не будет возможности каждый раз возвращаться на орбиту и просить разрешение. Вы либо назначили командира, который обязан решать, либо отправляете в космос связиста с красивой табличкой.

Воронцов обошел стол. Теперь между ними оставалось несколько шагов.

— Командир отвечает не только за тех, кого видит перед собой. На «Гелиосе» две тысячи человек. Я провел эту неделю не в безопасности и не в ожидании вашего пробуждения. Мы восстанавливали маршевый контур под угрозой выселения, выводили корабль из дока с непроверенными магистралями, договаривались о коридоре и удерживали экипаж от паники. Одно неверное решение оставило бы людей без воздуха на орбите. Вы обвиняете меня в политике так, словно политика — развлечение, которым командиры занимаются вместо спасения.

Андрей услышал справедливость и в этих словах. Воронцов не прозябал на станции. Он снова удерживал «Гелиос», пока корпус мог разойтись по старым швам. Но справедливость не отменяла другого.

— А я был здесь, — сказал Вельский тише. — У меня перед глазами горел город. Рахманов кричал, что людей уводят. Саар-Эн лежал после допроса, потому что единственная фракция, которая обещала нам помощь, решила наказать его за слишком хорошее выполнение обещаний. Мне не из чего было выбирать, Михаил Арсеньевич. Я взял то, что существовало, и заплатил тем, что потребовали.

— Вы снова ставите интересы Саар-Эна в один ряд с интересами людей.

— Потому что он наш друг.

— Он представитель чужой расы, чье решение уже привело нас к конфликту с Матриархатом. Вы вмешались в разбирательство Совета, публично выступили против Матерей, поручились за его семью и привезли их в поселение, не получив согласия гражданской администрации. Теперь единственный Дом, готовый с нами работать, использует эту связь, чтобы влиять на ваши решения.

При упоминании Совета боль в висках вспыхнула.

Андрей увидел Саар-Эна на коленях. Древнюю Мать, опускающую пресс. Серебристую фигуру, которая сгибалась под чужой волей, пока люди стояли у выхода и ничего не могли сделать.

Стекло шкафа справа от стола поймало отражение.

Глаза Андрея горели синим.

Свет был слабее, чем перед высадкой, но его невозможно было принять за работу интерфейса. Он заполнял радужки, проходил по белкам и дрожал под веками. Несколько листов на столе приподнялись. Сосуд с водой сдвинулся на ширину пальца.

Воронцов замолчал.

Испуг появился в его глазах раньше, чем капитан успел вернуть лицу неподвижность. Он знал отчеты. Видел запись из лагеря и останки тех, кого Андрей убил одним движением. Теперь между ними не было ни щита, ни брони, ни Ареса. Только несколько шагов и человек, чье состояние врачи называли нестабильным.

Андрей узнал этот страх.

И почувствовал от него не силу, а стыд.

Он опустил взгляд, разжал пальцы и заставил себя медленно вдохнуть. Глаза обожгло. Свет не исчез сразу, но листы вернулись на стол, сосуд остановился.

— Вы думаете, я защищал его интересы, — произнес Андрей. Голос сначала едва звучал, затем окреп. — Саар-Эн встретил нас, когда мы были беспомощным кораблем без карт, ресурсов и права находиться в доках. Он поставил стражу у наших детей, отбил три штурма, добился земли, ремонта и компенсации. За это его лишили положения, дома и гражданства. Если ценности человечества Земли допускают, что такого человека следует бросить ради расположения Матриархата, значит, я неправильно понял их еще на Земле.

— Я не предлагал бросать его.

— Вы только назвали помощь другу политической ошибкой.

— Я назвал ошибкой действия без согласования.

— Согласовывать было не с кем. Вы находились на станции, погрязли в межфракционной травле и пытались сохранить «Гелиос». Я не осуждаю вас за это. Но здесь решать пришлось мне. Не Рахманову, который успел только позвать. Не Саар-Эну, у которого отняли право говорить от лица Союза. Не Аар-Таалу, предложившему собственную цену. Мне. Здесь и сейчас.

Воронцов хотел возразить. Андрей не позволил.

— Вы сами поставили меня на эту должность. Если считаете, что я не способен отвечать за решения, снимите. Назначьте человека, который при виде горящего города сначала проверит полномочия. Но пока я командир группы, я не стану оставлять людей, Саа или кого-либо другого, кто пошел с нами, только потому, что их спасение неудобно для высшей цели. Цель, ради которой мы перестаем быть людьми, не стоит возвращения на Землю.

Слова закончились вместе с силами.

В кабинете стало тихо. Воронцов смотрел на Андрея уже не как на подчиненного, допустившего нарушение. Перед ним сидел другой командир, еще молодой, слабый после недели беспамятства, опасно неопытный и все же способный принимать решения, последствия которых капитану приходилось учитывать наравне со своими.

— Разговор не окончен, — произнес Воронцов.

— Для меня сегодня окончен.

Андрей взялся за колеса.

Первый оборот дался с трудом. Кресло развернулось к двери, задело край стола. Воронцов сделал движение, собираясь помочь, но остановился. Возможно, понял, что сейчас прикосновение будет воспринято хуже нового приказа.

— Вельский, — позвал он. — Остановитесь. Вы едва держитесь.

Андрей продолжил движение.

Дверь находилась в нескольких метрах. Он толкнул колеса еще раз, чувствуя, как дрожат руки и темнеет по краям зрения. Створка раскрылась перед креслом. Арес и Манс одновременно шагнули к проходу.

Вельский пересек порог.

За спиной дверь захлопнулась.

Он не касался панели.

Удар прозвучал громче, чем требовалось. По вискам прошла боль, желудок сжался, коридор накренился. Андрей выпустил колеса, чтобы не упасть вперед.

Арес успел подхватить кресло. Манс обернулся к закрытой двери, но из кабинета никто не вышел.

— Не специально, — выдохнул Андрей.

— От этого значительно спокойнее, — ответил Арес.

Левин ждал у грузовой платформы.

Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на закрытую дверь кабинета с выражением человека, который не слышал слов, но прекрасно понял разговор по его завершению. Увидев, как Андрей побледнел после невольного движения створки, старший связист убрал терминал и подошел к креслу.

— Белова дала пятнадцать минут, — сказал он. — Вы провели двадцать две. Воронцов по-прежнему умеет растягивать служебные беседы, а вы быстро перенимаете худшие привычки старших.

— Я отвезу его в госпиталь, — сообщил Арес.

— Нет. Вы с Мансом найдете Белову и честно расскажете, что произошло. Особенно про дверь и свет в глазах. Если попытаетесь приукрасить, она все равно узнает по датчикам и тогда лечить придется уже вас.

Саркисян не хотел оставлять Андрея второй раз за несколько минут. Вельский коснулся его руки.

— Идите. Сергей Павлович довезет.

— До госпиталя и без остановок, — потребовал Арес у Левина.

— Я тридцать лет доставляю младших офицеров туда, где их не хотят видеть. С одним креслом справлюсь.

Манс задержался возле Андрея.

— В Пристань уже не успеваем. Но следующий аппарат будет вечером.

— Идите к Беловой.

— Это не отказ от плана. Только перенос.

Они ушли по коридору. Левин встал за креслом, проверил фиксаторы и повез Андрея к платформе. Некоторое время оба молчали. После кабинета Воронцова тишина не давила; она позволяла боли перестать расти.

— Я многое услышал через дверь, — произнес Левин, когда платформа начала опускаться. — Стены здесь временные. Строители еще не успели предусмотреть, что руководители нового человечества станут выяснять отношения на повышенных тонах.

— Я не повышал голос.

— Воронцов тоже так считает. Вероятно, кабинет повышал его за вас обоих.

Андрей посмотрел на свои руки.

— Вы согласны с ним?

— С кем именно? С капитаном, который не может позволить подчиненным распоряжаться общим имуществом по вдохновению? Да. С человеком, который понимает: без вашей подписи Рахманов, Крылова и еще десятки людей сейчас находились бы у марканианцев или под землей? Тоже да. Мир устроен неприятно, Андрей. Иногда две правильные мысли сталкиваются и не превращаются от этого в одну удобную.

Платформа остановилась. Левин вывез кресло на первый уровень и направился к выходу.

— Я не мог поступить иначе.

— Это объяснение чрезвычайного решения, но не пожизненная индульгенция. Запомните разницу. В тот день другого выхода у вас не было. В следующий раз появится возможность подумать дольше, и привычка ссылаться на прошлую необходимость может сделать из хорошего командира опасного самодура.

— Арден сказал почти то же самое о силе.

— Умный человек. Маг?

— Архимаг.

— Тогда особенно приятно, что за несколько сотен лет они дошли до выводов, которые у нас помещаются в наставление для младшего командного состава.

Снаружи Левин выбрал дорогу, проходившую вдоль строящихся домов. Андрей понял, что старший связист намеренно обходит площадь и кладбище, не позволяя первой прогулке превратиться в наказание чувством вины.

— Воронцов в глубине души вас поддерживает, — продолжил он. — Не договор и не право раздавать трофеи. Вас. Он прочитал запись из Дома, отчеты Теар-Вея и показания освобожденных. Знает, кто поднял гвардию. Знает, что вы пошли в лагерь, хотя никто не требовал. Именно поэтому злится сильнее.

— Очень удобный способ поддержки.

— Других капитан пока не освоил. Вы для него до сих пор младший связист, который сначала лезет в поврежденный отсек, потом объясняет, почему это было необходимо. Разумом Воронцов понимает, что сам назначил вас командиром отдельной группы. Привычка продолжает ждать доклада от подчиненного. А вы за один месяц успели перейти туда, где доклада уже недостаточно.

— Куда?

Левин немного замедлил шаг.

— К самостоятельным решениям. Не к независимости от всех и не к праву игнорировать Совет. К тому уровню, где ваши действия создают обстоятельства для других командиров. Воронцов вывел «Гелиос» из доков и обнаружил, что отношения с самым сильным торговым Домом зависят от договора человека, которого он собирался отстранить. Тарновская просит ремонт и вынуждена обращаться через вас. Саар-Эн с семьей живет в городе под вашим поручительством. Гвардейцы Дальних Течений слушают Ареса, Манс управляет их кораблем, а архимаг, судя по всему, уже предлагает вам сотрудничество. Это не та реальность, в которой капитан привык командовать.

Андрей вспомнил, как Воронцов испугался синего света. Возможно, страх относился не только к способности.

— Я не пытаюсь занять его место.

— Я знаю.

— Тогда почему он ведет себя так, словно я угрожаю его власти?

— Потому что угроза не всегда зависит от намерения.

Левин произнес это спокойно, не позволяя Андрею спрятаться от смысла.

— На Новом Гелиосе уже ходят разговоры, — продолжил он. — Тихие, пока еще больше похожие на благодарность после спасения. Люди говорят, что город должен возглавить тот, кто находился здесь во время первого настоящего кризиса. Что у Воронцова корабль и старый экипаж, а у вас — связи с Домом, поддержка Магократии, группа и способность, которой никто не понимает. Некоторые предлагают разделить власть. Другие — оставить капитану «Гелиос», а Новый Гелиос передать вам.

Андрей резко повернулся. Мир сразу качнулся, и Левин остановил кресло.

— Нет.

— Именно так я им и отвечаю, только длиннее.

— Я никогда этого не хотел. Мне власть вообще не нужна. Я должен искать Землю. Нельзя одновременно летать неизвестно куда и отвечать за две тысячи человек здесь.

— Прекрасно. Значит, слухи пока не успели убедить вас в собственной незаменимости.

— Сергей Павлович, я серьезно.

— Я тоже. Поэтому подавляю эти разговоры, а не передаю вам список сторонников. Новому Гелиосу сейчас нужен не спор о том, какой спаситель достоин большего кабинета. Воронцов сохранил людей после Излома, провел корабль через первый месяц и создал саму возможность поселения. Вы привели помощь в одном бою. Значимом, страшном, но одном. Сравнивать эти заслуги любят те, кому не придется отвечать за последствия сравнения.

Андрей выдохнул. В словах Левина не было попытки поставить его на место. Старший связист защищал и Воронцова, и самого Вельского от власти, к которой город мог подтолкнуть раньше, чем кто-либо успеет понять цену.

— Тогда зачем рассказываете?

— Потому что теперь вы обязаны знать. Еще месяц назад можно было ругаться с капитаном в закрытом кабинете, хлопать дверью и считать, что конфликт касается двух офицеров. Сейчас за выражением вашего лица следят свои и чужие. Если выйдете на площадь и скажете, что Воронцов предал человеческие ценности, завтра часть города потребует его отставки. Если капитан объявит вас безответственным выскочкой, Дом Дальних Течений решит, что с людьми невозможно заключать договоры. Ни один из вас больше не владеет последствиями собственных слов полностью.

Они снова двинулись к госпиталю.

— Это назидание? — спросил Андрей.

— Нет. Назидание было бы длиннее и начиналось с истории о том, как вы протирали столы спиртом под моим чутким руководством. Я сообщаю факт. Вы выросли, Вельский. Не только потому, что научились двигать двери мыслью. За вами идут люди. Арес считает своей работой держаться рядом, Манс готов угнать корабль ради вашей группы, Крылова строит под нее планы, молодой Саа отказался от родовой школы, а Лиан, подозреваю, скоро добавит к этому магию. Они идут не за должностью, которую дал Воронцов. За вами.

Андрей хотел возразить, но Левин поднял руку.

— Не надо рассказывать, что вы этого не просили. Большинство командиров не получает людей после правильно заполненного заявления. Иногда достаточно первым сделать шаг туда, куда остальные боятся идти. Потом выясняется, что за спиной уже кто-то есть. С этого момента ваше право не хотеть власти сохраняется. Право не замечать ответственности — нет.

Андрей услышал в этих словах больше, чем предупреждение о власти: сила не ограничивалась синим светом, древним костюмом и способностью сдвигать материю. Договор, доверие, чужая готовность выполнить его решение — все это тоже позволяло менять мир. И все это могло раздавить человека, если воспользоваться этим, не понимая цены.

— Я не знаю, что теперь делать с Воронцовым.

— Ничего сегодня. Вы уже сказали больше, чем позволяло медицинское заключение. Он остынет, вы научитесь самостоятельно вставать, Совет разберет договор. Потом поговорите снова — не как капитан с младшим связистом и не как два претендента на город. Как два человека, которым придется разделить ответственность, даже если ни одному не нравится способ второго.

Госпиталь показался впереди.

У входа ждал Саар-Эн. Увидев состояние Андрея, он ничего не спросил. Только открыл створки, принял кресло у Левина и передал через короткое прикосновение мысли спокойную готовность помочь.

— Верните его в кровать, — сказал Левин. — И не позволяйте принимать политические решения хотя бы до ужина.

— Это невозможно гарантировать, — ответил Саар-Эн.

— Я знал, что вы научитесь длинным фразам.

Старший связист сжал плечо Андрея на прощание и ушел к административному корпусу. Он не обещал помирить командиров и не сказал, что все обязательно закончится хорошо. После двадцати лет рядом с Воронцовым Левин слишком уважал обоих, чтобы подменять работу утешением.

Саар-Эн довез Андрея до палаты.

Перебраться на кровать оказалось труднее, чем утром сесть в кресло. Ноги почти не держали, руки дрожали, перед глазами снова появлялись темные пятна. Саа поддержал его коротким полем, не поднимая полностью и оставляя телу хотя бы часть движения. Когда Андрей наконец лег, медицинская система немедленно запустила новый цикл и вывела предупреждение о превышенной нагрузке.

— Разговор с Воронцовым был непродуктивен, — определил Саар-Эн.

— Зависит от того, что считать результатом.

— Ваше состояние ухудшилось. Это измеримый результат.

— Остальные измерим позже.

Саа задержал взгляд на его глазах. Синего света больше не было. Убедившись, что сознание Андрея закрыто не от него, а просто нуждается в тишине, Саар-Эн поправил край одеяла и направился к выходу.

— Спасибо, — сказал Вельский.

Саа остановился.

— За что?

Андрей мог назвать дежурство, защиту от магов, помощь у кровати или то, что Саар-Эн не потребовал рассказать о разговоре, в котором его снова превратили в политическую проблему.

— За то, что остались.

Отростки у висков Саа едва приподнялись.

— Вы сделали то же.

Он вышел и бесшумно закрыл дверь.

Палата снова стала тихой. Андрей лежал, чувствуя усталость в каждой мышце, и думал о словах Левина. Еще месяц назад самым тяжелым последствием его решения мог стать выговор. Теперь подпись передвигала корабли, приводила в бой сотни гвардейцев, меняла отношения между народами и делила собственный город на спорящих людей. Воронцов видел в этом угрозу порядку. Аар-Таал — начало партнерства. Арден — причину приставить к нему наставника. Сам Андрей пока видел только слишком много способов ошибиться.

Личный коммуникатор завибрировал на столике.

Он потянулся к нему, но расстояния не хватило. На мгновение возникло привычное желание просто приблизить предмет. В висках тут же отозвалась боль.

Андрей остановился.

Не протянул силу. Не приказал пространству исправить неудобство. Вместо этого нажал кнопку вызова у кровати и попросил медицинскую систему передвинуть столик механическим приводом.

Операция заняла четыре секунды.

Маленькая, почти смешная задержка принесла больше облегчения, чем должна была.

На экране светился знак Дома Дальних Течений.

Сообщение подписал Аар-Таал.

«Андрей Вельский.

Мне сообщили, что ваше сознание вернулось в состояние, при котором вы снова способны принимать чужие слова за сведения, а не за угрозу. Поздравляю. И рекомендую в ближайшее время не проверять пределы формулировки.

Дом завершил учет имущества, полученного после операций в Новом Гелиосе и пустынном лагере. Стоимость техники, энергетических накопителей, вооружения и пригодных к восстановлению корабельных систем превысила расходы на транспорт, участие гвардии, медицинскую помощь и содержание пленных. После вычета этих затрат остатка достаточно, чтобы полностью закрыть ваш долг по договору на разведывательный корабль — сто тридцать шесть тысяч пятьсот семьдесят кредитов.

Ваше личное обязательство перед Домом исполнено.

Дополнительная стоимость позволила перевести строительство в ускоренный режим. Верфь завершила силовой каркас, установила оба энергетических контура и приступила к адаптации человеческих рабочих мест. Если испытания не выявят неисправностей, через семь земных суток корабль может быть доставлен на посадочную площадку Нового Гелиоса.

Боевые скафандры, переданные вам, Мансуру Юсупову и Аресу Саркисяну, остаются в собственности вашей группы. Это не часть оплаты и не ошибка учета. Считайте их выражением доброй воли Дома и надеждой, что будущие торговые отношения потребуют от вас реже использовать защиту по первоначальному назначению.

Ресурсы людей Земли, ожидавшие получения на общих складах Пристани, перемещены в частные хранилища Дальних Течений. Право собственности не изменено. Эта мера не позволяет Матриархату наложить на грузы обеспечительный арест под предлогом вашего конфликта с Союзом. По вашему распоряжению ближайший рейс доставит все контейнеры в Долину Эссари без изменения состава и объема.

Наконец, мне стало известно о положении «Гелиоса». Дом готов обсудить отдельный договор на продолжение ремонта корабля на орбите Тариса. Наши верфи не предназначены для многокилометровых человеческих конструкций, однако размеры задачи редко являются возражением для торговца, если заказчик способен предложить знания, работу и длительное сотрудничество. Я буду рад услышать ваше предложение после того, как врачи разрешат вам вести переговоры дольше, чем вы способны сохранять сознание.

Аар-Таал, глава рода Дальних Течений».

Андрей перечитал сообщение дважды.

Долг исчез. Корабль будет готов через неделю. Снаряжение осталось группе, грузы Нового Гелиоса избежали ареста, а у «Гелиоса» появился шанс получить ремонт. Каждая новость решала проблему, над которой люди спорили последние дни.

И каждая снова сходилась к нему.

К его подписи. Договору. Отношениям с древним торговцем. Решению, за которое Воронцов собирался наказать и которое теперь могло удержать на орбите весь корабль.

Еще недавно Андрей боялся, что ему не хватит силы выполнить задачу. Теперь впервые понял: куда страшнее получить достаточно силы, связей и доверия — и однажды решить, что этого достаточно еще и для безошибочности.

Он опустил коммуникатор на грудь.

За окном строился город. На орбите ждал поврежденный «Гелиос». В Пристани собирали корабль, который должен был отправить его искать несуществующую дорогу. Люди, Саа и маги уже связывали с его именем собственные планы.

Ответственность пришла раньше, чем Андрей научился уверенно вставать с кровати.

Эпилог

Через неделю Андрей научился снова ходить без кресла.

Недалеко и очень медленно. Первые два дня он добирался только от кровати до окна и обратно, опираясь на трость и заранее ненавидя каждый шаг. На третий дошел до выхода из госпиталя, простоял на крыльце меньше минуты и вернулся с таким видом, словно самостоятельно обошел всю Долину. Белова позволила ему насладиться победой, а затем увеличила число упражнений.

Способности восстанавливались иначе.

Лиан приходил каждое утро, садился напротив и требовал не двигать предметы, не давить чужую волю и не пробовать нащупать предел силы. Первое занятие состояло из того, что Андрей смотрел на металлическую пластину, положенную на край стола, и не позволял ей приблизиться, сколько бы этого ни требовало возвращающееся желание исправить неудобство.

Пластина не сдвинулась.

Лиан назвал это первым успехом.

На четвертый день Андрей позволил себе подумать о том, что пластину можно было бы сдвинуть, и остановил импульс прежде, чем металл успел оторваться от поверхности. Тогда маг убрал предмет и сообщил, что следующие две недели они будут учиться тому же самому.

— И в чем тогда заключается упражнение? — спросил Андрей.

— В том, чтобы уменьшить вероятность убить себя, меня или кого-нибудь, кто случайно войдет в палату. Кроме того, вы начали чувствовать момент, в который желание становится воздействием. Для первого дня этого достаточно.

— Сегодня четвертый.

— Для первого дня, в который вы перестали пытаться меня перехитрить, — уточнил Лиан.

К концу недели Андрей мог дойти до госпитальных ворот, пройти по главной улице и вернуться без потемнения в глазах. Белова признала это достаточным для выписки, но не для возвращения к костюму. Древнюю броню оставили в защищенном хранилище. Арден, перед тем как вернуться к Совету, посоветовал не приближаться к ней до тех пор, пока Андрей не научится останавливать силу до того, как она превратит окружающую энергию в продолжение его ярости.

Сам Новый Гелиос за это время изменился сильнее своего спасителя. Ресурсы, перемещенные Аар-Таалом в частные хранилища, прибыли тремя большими грузовыми аппаратами. Их разгружали два дня, и к концу второго вдоль центральной улицы стояли новые энергетические ячейки, секции очистки воды, медицинские модули, строительные преобразователи и контейнеры с запасами, которых должно было хватить на первые месяцы. Тарновская немедленно забрала часть корабельных систем на орбиту, предварительно согласовав с Домом работу над самыми опасными узлами «Гелиоса». Полноценный договор еще предстояло обсудить, но корабль хотя бы перестал терять время, ожидая, пока люди закончат спорить.

На месте сгоревших палаток выросли два ряда одноэтажных домов. Постоянная энергетическая магистраль дотянулась до восточного склона, строители закладывали фундамент школы, а над мастерскими впервые появился не временный тент, а настоящая крыша. Город по-прежнему нуждался в десятках вещей, тысячах часов работы и целом поколении людей, готовых считать его домом. Но больше не походил на лагерь, который можно свернуть и увезти после первой опасности.

На северном склоне виднелся памятник.

Его не стали переносить или закрывать новыми постройками. Наоборот, главную улицу слегка изогнули, чтобы общий камень с тремя знаками оставался виден из центра города. Уже закончили первую мемориальную стену, на которой высекли все семьдесят восемь имен. Под ними не написали, какая раса или фракция привела каждого в Долину. Оставили только имена, потому что после боя и общих могил подробное разделение казалось мелким и бессмысленным.

Андрей пришел туда на шестой день.

Арес сопровождал его до подъема, но вверх не пошел. Остался возле улицы, предоставив командиру право пройти последние метры одному. Андрей поднялся к мемориалу, нашел имена тех, кого знал, и долго стоял перед теми, кого не успел узнать. Не просил прощения и не пытался пообещать, что больше никто не погибнет. После пустынного лагеря такие обещания звучали бы ложью. Он просто запомнил имена и спустился в город, понимая, что ответственность не делает его всесильным. Она не позволяет забыть цену того, что удалось спасти.

На седьмой день в небе над Долиной появился корабль.

Первым его заметила система дальнего наблюдения. Над восточной частью города вспыхнула синяя метка, дежурный связист запросил опознаватель, и через несколько секунд в общем канале появилась эмблема Дома Дальних Течений. Следом пришли сигнатура базовой серии «Аэл», отметка о завершенных испытаниях и короткое сообщение на человеческом языке:

«Объект доставки прибыл. Получателю следует освободить площадку и подготовиться к приемке».

Манс прочитал перевод в общем канале и немедленно ответил, что объект доставки имеет имя, будущего пилота и право на более уважительное обращение. Система передала ответ и через пару секунд сообщила, что экипаж транспортируемого аппарата не получал данных о будущем имени и не обязан участвовать в человеческих спорах до окончания передачи.

Пока они обменивались сообщениями, машина вышла из-за края горной цепи и стала видна невооруженным глазом.

После «Гелиоса» любой космический корабль казался Андрею маленьким. Этот даже не пытался спорить с масштабом колониального судна. Длиной меньше сорока метров, он поместился бы внутри одного транспортного отсека «Гелиоса» вместе с опорами и наружным оборудованием. Но именно из-за этого его форма воспринималась целиком.

Вытянутая носовая часть переходила в широкий корпус. По бортам расходились короткие плоскости, придавая аппарату вид птицы, расправившей крылья перед взлетом. Чешуйчатые пластины обшивки лежали плотно, собирая свет в серебристые и темно-бронзовые переливы. Два крупных двигателя поднимались над кормой, заключенные в кольца из подвижных пластин. В их глубине горел фиолетовый свет, а вдоль нижней части корпуса тянулись небольшие сенсорные окна, показывавшие машине пространство под собой.

Пока корабль снижался, из нижней части вышли четыре опоры. Они раскрылись в коленах, увеличили основания и поочередно коснулись посадочных полей, позволяя машине самостоятельно выровнять корпус. Каждая нога передала нагрузку на общую систему, корпус едва заметно качнулся и замер над площадкой. Поле отключилось. Опоры приняли вес.

Темный знак Дома Дальних Течений оставался на левой боковой плоскости: три линии расходились от общей точки, огибали корпус и сходились в кольце. Вокруг него не было ни названия, ни бортового номера. Дом построил корабль, но не стал забирать у людей право решить, кем он станет.

К моменту посадки возле площадки собралась половина Нового Гелиоса.

Люди выходили из мастерских, спускались с новых жилых секторов, приводили детей и поднимали терминалы, стараясь увеличить изображение. Те, кто еще недавно ворчал из-за потерянных трофеев, теперь молча смотрели на прибывший корабль. Договор Андрея можно было осуждать, пока он оставался текстом на экране. Сейчас один из его результатов стоял перед городом на четырех опорах и медленно гасил двигатели.

Андрей стоял у края площадки с тростью в руке. Слева находились Арес и Настя, справа Манс пытался пройти через ограждение прежде, чем система передаст допуск. Крылова держала перед собой терминал, однако на этот раз не делала пометок, не рассчитывала остаточную нагрузку и не проверяла траекторию. Просто смотрела.

Они не виделись все вместе с той ночи, когда в кабинете на «Гелиосе» впервые попробовали назвать себя командой. Манс тогда еще не принял окончательного решения и спорил о должности, Настя составляла первое расписание, Арес боролся со сном, а Андрей пытался не показать, насколько его пугало слово «командир». С тех пор были гонка, высадка, падение гравитационной машины, плен, штурм поселения Изгоев, Совет в Пристани, нападение на Новый Гелиос и два боя, из которых каждый мог не вернуться.

Старое собеседование казалось другой жизнью.

— Сколько времени прошло на самом деле? — спросила Настя, не отрывая взгляда от корабля. — Две недели? Три?

— Чуть больше двух, — ответил Андрей.

— Невозможно. Я успела трижды перестроить город, дважды потерять его, один раз побывать в плену и пройти курс терапии, после которого мне официально сообщили, что упрямство не является психологически здоровым способом пережить все подряд. Но другого у меня не было, поэтому рабочим способ все-таки признали.

Она говорила спокойно, но пальцы на краю терминала сжались сильнее. Андрей знал, что первые дни после освобождения Крылова не могла оставаться в закрытом помещении и просыпалась от любого шума за дверью. Потом она сама попросила людей Магократии помочь ей привести в порядок память, приняла лекарства Беловой и согласилась не возвращаться к работе, пока не сможет отличать желание занять руки от попытки спрятаться от страха. Сейчас она снова стояла рядом и держала терминал, но Андрей не пытался назвать это победой над пережитым. Это была лишь первая возможность жить дальше — не притворяясь, будто ничего не произошло, но и не позволяя произошедшему отнять еще и будущее.

— И что сказал врач? — спросил Арес.

— Что в нашей группе происходит ненормальное количество событий. Составить для них план невозможно, потому что любое расписание устаревает примерно за три минуты до того, как нас начинают обстреливать, похищать или вызывать на Совет. Моя профессиональная самооценка после этого сильно пострадала.

— Ты все равно продолжаешь планировать, — заметил Манс.

Настя посмотрела на него с прежней собранностью.

— Кто-то должен дать нам хотя бы три минуты.

Кормовая часть корабля раскрылась, опуская на площадку широкий трап. Из внутреннего шлюза вышли двое служащих Дома и Иар-Тен. Молодой Саа больше не напоминал ребенка, который передавал людям чужие слова перед встречей с Аар-Таалом. На нем была форма Дальних Течений, вдоль скул проходили темные полосы, а белые отростки у висков удерживали несколько тонких сенсорных колец.

Иар-Тен дошел до ограждения, приложил ладонь к терминалу и подтвердил право получателя. Ограждение погасло.

Манс прошел через него первым.

— Вы приняли судно в исправном состоянии, — сообщил Иар-Тен, глядя на Андрея. — Передача завершена. Дом желает вашей группе вернуться из первого полета до того, как станет необходимо обсуждать наши гарантийные обязательства.

— Это пожелание Дома или Аар-Таала? — спросил Андрей.

— Глава Дома произнес эти слова лично. Следовательно, различие отсутствует.

Он передал Андрею узкую прозрачную пластину. Бортовая система тут же подтвердила нового владельца, открыла доступ к силовым контурам и запросила название. Андрей закрыл поле ввода.

— Позже, — сказал он. — Такие вещи один человек не решает.

Манс, уже поднимавшийся по трапу, обернулся.

— Правильно. Один человек может назвать корабль недостаточно хорошо.

Крылова первой прошла к Андрею и осторожно обняла. Движение получилось неловким и очень коротким: она больше не любила, когда к ней прикасались без предупреждения, а сам Андрей еще не умел уверенно стоять без трости. Но в нем не было ни жалости, ни попытки успокоить командира. Только облегчение человека, который дождался еще одного вернувшегося товарища.

— Я рада, что ты очнулся, — сказала она. — И еще больше рада, что мы все-таки дожили до корабля. Я уже начинала думать, что наша группа существует исключительно для того, чтобы проверять, как долго мы можем жить без него.

— Мы пока даже не начали искать Землю, — ответил Андрей.

— Значит, самое интересное еще впереди.

Они поднялись по трапу вместе.

Внутри корабль пах новым металлом, нагретой изоляцией и незнакомым раствором, которым Саа обрабатывали живые соединения брони. Вдоль стен проходили матовые чешуйчатые пластины, но между ними появились привычные людям обозначения, ручные замки и механические рычаги аварийного закрытия. Верфь не просто переделала жилой отсек под другую анатомию. Она постаралась сделать машину понятной тем, кто еще недавно не знал о существовании ее расы.

Манс пропал в направлении кабины прежде, чем Иар-Тен успел предложить экскурсию. Настя направилась за пилотом, стараясь одновременно смотреть по сторонам и не задерживаться в узком проходе. Арес подождал Андрея, забрал трость и, не спрашивая, подставил плечо.

— Я могу идти сам.

— Я тоже. Но вдвоем медленнее, а значит, остальные не успеют разобрать корабль без нас.

— Вы с Мансом едва знакомы.

— Зато я уже знаю, как он разбирает. Поэтому нам нужно поторопиться.

Кабина занимала всю носовую часть. Два пилотских кресла стояли перед полукруглой прозрачной панелью, за ними располагались четыре рабочих места, каждое имело собственную сферу управления. Саа оставили между ними достаточно места для перехода, но все равно не рассчитали появления Манса, который уже успел развернуть оба пилотских интерфейса, открыть схему двигателей и запустить диагностику ручного канала.

— Вы знаете, что корабль не был обесточен после посадки? — спросил Иар-Тен.

— Теперь знаю. Хорошая машина. Не заставляет пилота ждать, пока ему снова разрешат жить.

Манс положил ладони на боковые сектора кресла. Поверхность обтекла пальцы, считала температуру, пульс и нервную активность, после чего слегка изменила форму. Пилотское место верфь адаптировала по записи его работы на боевом корабле Дома. Манс понял это по положению ручных полей и впервые за все время перестал говорить.

Настя подошла к одному из задних мест. После прикосновения ее терминала над поверхностью вспыхнула карта Долины, затем модель Тариса, станции и звездной системы. Тонкие линии пошли дальше, заканчиваясь в местах, куда не добирались даже корабли Саа. Девушка медленно развернула изображение, увидела строку о неполноте данных и впервые за долгое время улыбнулась не из вежливости или упрямства.

— Наконец-то нормальная карта.

— На ней нет половины данных, — заметил Арес.

— Именно. Никто не притворяется, что пустота — это граница. Теперь ее можно заполнять.

Андрей занял свободное командное место. Интерфейс запросил подтверждение допуска, узнал его и развернул перед креслом состояние всех систем. Два энергетических контура работали независимо, кабина и центральный отсек имели дополнительное экранирование, дальняя связь уже принимала маяки станции, а в нижнем модуле находилась пустая ниша для будущего оборудования. Четыре внешних крепления оставались закрыты броневыми пластинами. Оружия на корабле не было. Но его можно было однажды установить, не разбирая для этого весь корпус.

Все, о чем они спорили с Аар-Таалом, верфь превратила в металл, проводники, жилые камеры и защитные поля.

Дольше, чем следовало, Андрей смотрел на строку о праве владения.

Корабль принадлежал его группе.

Не «Гелиосу». Не временному Совету. Не фракции, которая однажды могла потребовать оплату за право на полет.

Им.

От осознания этого ответственность не казалась легче. Наоборот, к весу каждого потраченного кредита добавились жизни людей, которые сядут в эти кресла. Воронцов был прав хотя бы в одном: свой корабль не делал Андрея свободным от чужих интересов. Он просто давал ему право самому выбирать, какие из них он готов принять.

В этот момент из коридора донесся голос Манса:

— Командир, тут есть настоящий ручной обход! Они не обманули! Если центральный контур откажет, я все равно смогу повернуть корабль. Правда, после этого мы точно куда-нибудь врежемся, но выбирать стену буду я!

Арес ответил ему что-то о необходимости сперва убедиться, что корабль хотя бы поднимается над землей при исправной автоматике.

Корабль начинал становиться их.

Официальную приемку закончили к вечеру. Иар-Тен передал все технические ключи, подтвердил гарантии Дома и улетел вместе с экипажем доставки. Люди возле площадки постепенно разошлись. Остались только охрана, техники, получившие разрешение изучить наружную обшивку, и дети, которым необходимость возвращаться к ужину казалась сомнительным человеческим обычаем.

К этому времени в центральном отсеке корабля собрались все семеро, которым предстояло стать его первым экипажем. Саар-Эн и Лиар-Са остались рядом с сыном, но заняли места чуть в стороне.

Помещение предназначалось одновременно для отдыха, общих совещаний и приема пищи. Дом оставил его без дорогой отделки, как и договаривались, однако человеческие сиденья, низкий стол и десять откидных коек уже появились. Вдоль одной стены тянулись закрытые шкафы, у другой стоял пищевой модуль, который Манс успел обвинить в отсутствии воображения после того, как система предложила ему один и тот же питательный состав в трех разных формах.

Андрей сел во главе стола и сразу почувствовал себя глупо. Чуть больше двух недель назад он сидел на таком же месте в служебной каюте и пытался решить, какими словами начинают первое совещание собственной группы. Теперь у него имелись и группа, и стол, и корабль. Не было только заранее подготовленных слов.

— На первом собеседовании нас было меньше, — сказал он. — И мы почти ничего не знали друг о друге. Сейчас нас больше, а незнакомых людей будто не стало. Поэтому давайте начнем с тех, кого еще не все знают.

Он посмотрел на Таар-Ила. Молодой Саа сидел между Саар-Эном и Лиар-Са. Отец и мать не входили в экипаж, но пришли на первое собрание, потому что в какой-то момент разговора в доме Саар-Эна просьба забрать сына в команду перестала быть планом на будущее и превратилась в прощание.

Серо-зеленая чешуя Таар-Ила сейчас отливала темным цветом. За неделю он почти не покидал корабельные тренажеры, изучал торговые правила Дома и учился входить в человеческую групповую связь, не заполняя ее собственными мыслями. Для молодого Саа, привыкшего с детства чувствовать близких, молчание в окружении людей оказалось не меньшим навыком, чем псионика.

— Таар-Ил будет отвечать за связь с торговыми Домами и другими расами, — сказал Андрей. — Он знает торговый язык, местные правила и то, какие слова не стоит произносить при первой встрече. Еще он псионик, будет защищать команду от ментального воздействия и займет второе пилотское место. Манс успел провести с ним две тренировки и пока не отказался.

— Он хорошо чувствует машину, — сказал Манс. — Пока пытается заранее спросить у нее, куда мы летим, но от этого его можно отучить.

Молодой Саа сузил глаза. По общей связи прошло ощущение траектории, которую пилот менял уже после входа в поворот, и сухое уточнение: машина не спрашивала, она предупреждала.

— Три тренировки, — добавил Таар-Ил вслух. — Он считает падение частью обучения.

— Вот видите, — с одобрением заключил Манс. — Уже научился обсуждать пилота за общим столом. Полезное качество.

Лиар-Са коснулась плеча сына. В мыслях желтая Саа показала ему трап, уходящий в незнакомый корабль, и собственную ладонь, которую она медленно убирала. Она не просила остаться и не пыталась скрыть страх. Просто дала понять, что дождется его возвращения, сколько бы времени оно ни заняло.

Андрей перевел взгляд на Лиана.

Маг сидел рядом с Аресом. Между ними не было настороженности первого знакомства. Во время штурма поселения Изгоев они двигались в разных группах, но достаточно долго дрались рядом, чтобы Арес перестал считать чужое пламя непредсказуемым, а Лиан научился не удивляться тому, что десантник мог появиться из дыма не с той стороны, с которой вошел.

— Лиан войдет в десантную пару с Аресом, — продолжил Андрей. — И будет учить меня контролировать способности. В обоих обязанностях уже успел показать себя достаточно убедительно.

— Командир преувеличивает, — сказал Лиан. — Его тело восстанавливается, он научился останавливать первый импульс и пока не разрушил ничего дорогого. Это хорошее начало. Не более.

— Вторая обязанность? — спросила Настя.

— Я старший ученик архимага Ардена, — ответил Лиан. — Недолго руководил одной из групп, которые искали этих троих после падения, и сейчас отвечаю за то, чтобы наш командир не погиб от того, что сам не умеет различать. Также владею защитной и боевой магией, умею работать в малой группе и имею достаточно опыта, чтобы не путать храбрость с отсутствием плана. Последнее качество, судя по вашим рассказам, может оказаться здесь полезнее магии.

— Нам определенно нужен человек, который различает храбрость и отсутствие плана, — признала Крылова. — Если не сбежите после первой недели, я внесу вас в постоянное расписание.

— Это угроза? — спросил маг.

— Пока только обещание.

На этот раз улыбнулся даже Арес.

Седьмой член экипажа сидел у стены. Мужчина выглядел лет на сорок пять, носил свежую форму медицинской службы «Гелиоса» и держал на коленях небольшой черный корпус с медицинскими инструментами. Его левая рука еще была закрыта тонкой восстановительной перчаткой, а вдоль шеи тянулся след от марканианского допроса. В пустынном лагере он стоял среди тех, кого Андрей увидел за спиной Рахманова, но во время спасения лица мужчины не запомнил.

— Андрей Николаевич Мельников, — представился он, когда взгляды остальных перешли к нему. — Врач общей практики и полевой хирург. До Излома работал в медицинском блоке колониального сектора, после — в госпитале и десантных группах. Вопросы можно задать сейчас, но отвечать на глупые не обещаю.

— Почему вы решили идти с нами? — спросила Настя.

— Правильный вопрос. В Новом Гелиосе есть медики. На корабле, который висит на орбите, их тоже хватает. Нужен будет еще один — научат, найдут или пришлют из резерва. А вот команде, где командир сначала идет в бой не в рассудке, а потом неделю лежит без сознания, а его десантник после переломов и пробитой брони интересуется только тем, когда ему снова разрешат драться, врач нужен постоянно.

Арес одобрительно кивнул.

— Здраво рассуждаете. Просто признайтесь: после плена вам стало скучно в обычном госпитале.

— Скука — плохое основание для выбора работы. Профессиональная тревога подходит лучше. Я видел, как работает ваша группа. Видел вас, когда вы ворвались в помещение за своим командиром, — он кивнул Аресу, затем посмотрел на Андрея. — И видел вас, когда вы шли к нам, уже почти не понимая, где находитесь. Если вы так же будете относиться к каждой следующей задаче, кому-то нужно успевать залечить ваши травмы до новой авантюры. Или хотя бы убедиться, что вы не умрете между ними по глупости.

— Мне нравится, — объявил Арес. — Можно сразу внести в штат.

— Врач не проходит собеседование? — спросил Манс.

— После того как я увидел медицинские карты этой команды, собеседование нужно проводить вам. Я соглашаюсь.

Негромкий смех прошел по отсеку. Напряжение, которое незнакомые друг другу члены будущего экипажа принесли с собой за стол, начало исчезать. Таар-Ил все еще держался рядом с родителями, Лиан наблюдал за людьми с интересом человека, привыкшего к иным обычаям, а врач уже открыл медицинскую нишу и изучал, какое оборудование ему придется добавить до первого дальнего полета.

Андрей посмотрел на собравшихся и понял, что один вопрос нужно решить сейчас, пока они еще не успели превратиться в офицеров с табелем о рангах.

— Еще одно правило, — сказал он. — Внутри команды давайте обращаться друг к другу на «ты». Без полных имен, отчеств и попыток сделать вид, что мы встречаемся только на совещаниях. В полете у нас не будет времени решать, кому полагается какая вежливость. Должности и приказы останутся. Расстояние между нами — нет.

— То есть меня можно называть Андреем, — уточнил врач, — а тебя тоже Андреем. В медицине такое называется дублированием критической системы.

— Командир уже занят, — сказал Арес.

— А вы хотите звать меня Николаичем.

— Теперь ты хочешь, чтобы тебя звали Николаичем, — поправила Настя. — Правило начало действовать до окончания его обсуждения.

— В таком случае Николаич меня устраивает. Можете считать это первым медицинским назначением. Если два Андрея одновременно повернут голову на слово «доктор», хотя бы один из них неизбежно пострадает.

— Кто именно? — спросил Манс.

— Определю по результатам осмотра.

Никто не возразил против правила. Даже Саар-Эн, для которого разница между «ты» и «вы» не имела точного ментального эквивалента, признал, что оно снижает число языковых различий внутри группы. Таар-Ил воспринял решение проще: в общей связи прошло короткое согласие и сразу за ним — ощущение корабля, в котором закрываются все наружные шлюзы и остается только экипаж.

В этом образе было больше смысла, чем в любой формулировке.

Вопрос о названии вернулся, когда бортовая система в третий раз напомнила, что перед первым самостоятельным вылетом корабль должен получить постоянный позывной. Манс немедленно предложил шесть вариантов. Три из них описывали скорость, один содержал намек на недавнюю гонку, а два остальных Крылова отклонила без обсуждения, потому что не хотела объяснять диспетчерам других рас, почему первый корабль людей назван «Ну сейчас полетим».

Арес предложил «Возвращение». Слово прозвучало верно, но над столом сразу повисла его тяжесть. Никто из них не знал, сможет ли корабль вернуть людей на Землю, а потому название пока звучало не обещанием, а попыткой заставить неизвестность подчиниться красивому слову.

— Не подходит, — первой сказала Настя. — Мы еще не знаем дороги. Нельзя называть карту по месту, куда на ней еще нет маршрута.

— Тогда «Путь», — предложил Лиан.

— Которого нет, — добавил Манс. — И каждый раз, вызывая нас, диспетчеры будут предупреждать, что нас не существует. Мне уже нравится.

Настя бросила в него мягкой упаковкой от питательной смеси. Пилот поймал ее и поставил на стол, признав аргумент недостаточно твердым.

Таар-Ил открыл общую связь. Вместо слов в ней появился образ небольшого водного существа, которое двигалось вдоль незнакомого берега. Течение менялось, камни закрывали проход, хищники ждали в глубине, но существо продолжало искать разрыв между ними. Оно не знало, куда ведет следующий поворот, и не пыталось назвать себя возвращающимся. Оно было тем, кто находил путь.

— В нашем языке нет одного слова, — пояснил он. — Ближайшее означает того, кто ищет проход и не требует, чтобы он существовал заранее.

— Искатель, — сказала Настя.

Слово осталось в общей связи рядом с образом молодого Саа.

— Оно не обещает, что мы сразу найдем Землю, — произнес Арес. — Только говорит, что мы не остановимся.

— И как имя звучит нормально, — добавил Манс. — Коротко, понятно и без обязательств делать вид, что я управляю философским трактатом.

— С точки зрения точности слово подходит, — сказал Николаич. — И не содержит диагноза. Я за.

— Тогда голосуем, — сказала Настя, но никто не стал поднимать руку.

Лиан повторил имя про себя и кивнул. Таар-Ил оставил образ открытого прохода. Арес положил ладонь на стол. Манс принялся требовать немедленной регистрации, а Настя уже открыла поле бортовой системы. Врач стал заполнять медицинскую карту экипажа, внеся в верхнюю строку новое название.

Андрей не просил высказаться каждого отдельно. Корабль назвал не он. Он только нажал подтверждение после того, как решение уже возникло между ними.

Над столом появилась модель корабля. На ее борту вспыхнуло слово:

«Искатель».

Саар-Эн не позволил общему чувству выйти в связь, но серебристая чешуя на его лице стала светлее.

Имя было человеческим.

Смысл — общим.

Через десять минут Манс заявил, что цифровой строки в реестре недостаточно.

— Если мы назвали корабль, имя должно быть на корпусе, — объяснил он. — Не просто проекция, которую можно сменить из кабины. Настоящая надпись. Чтобы она осталась, даже если корабль потеряет энергию.

— В договоре есть пункт о запрете повреждать броню до первого полета, — напомнила Настя.

— Я не предлагаю царапать его камнем. У строителей есть краска для наружных модулей. Она держится на металле, пластике и почти на всем, что техник не успел вовремя убрать.

— Ты предлагаешь разрисовать новый корабль строительной краской? — уточнил Николаич.

— Только название. И рядом со знаком Дома, чтобы Аар-Таал не обиделся за испорченную рекламу.

— Он не обидится, — сказал Саар-Эн. — Но увеличит цену следующего корабля.

— Значит, надо сделать хорошо, — решил Манс.

После этого разговор закончился сам собой. Арес отправился за краской, Настя развернула над столом точную модель борта, а Манс увеличил буквы до тех пор, пока они не заняли почти всю свободную плоскость под символом Дальних Течений. Николаич сообщил, что строительные составы имеют вредные испарения, и пошел за защитными масками. Лиан предложил ускорить высыхание магией, но Крылова запретила проводить на новом корабле опыт, в котором один из участников считает огонь универсальным инструментом.

Таар-Ил вышел наружу вместе с остальными. Он удерживал мыслью проекционную линию вдоль борта, пока люди мелом размечали края букв. Настя сперва старалась сделать их одинаковыми, ровными и безупречно вписанными в чешуйчатые пластины, но металл не был плоским, чешуйки расходились под разными углами, а потому буквы неизбежно получались немного разными.

— Можно заказать трафарет, — сказал Андрей.

— Нет, — одновременно ответили Манс и Арес.

— Тогда буква «Т» получается выше остальных.

— Зато ее будет видно издалека, — заявил Манс.

Краску наносили широкими кистями. Первую букву начал Манс, затем кисть перехватил Арес. Настя исправила один край, Лиан закрасил центр самой широкой линии, Николаич ругался на подтеки и одновременно проверял дыхательные маски. Таар-Ил удерживал проекцию и не давал контейнеру с краской соскользнуть с наклонной плоскости. Андрей последним провел кистью по нижней части надписи, оставив на бронзовой чешуе неровную светлую линию.

Когда они отступили, на борту под знаком Дальних Течений появилось большое слово. Буквы слегка отличались по высоте, в нескольких местах были видны следы кисти, а под последней буквой остался небольшой подтек. Надпись не походила на верфевую маркировку или официальный бортовой номер.

Ее явно нанесли от руки.

И именно поэтому она не казалась чужой на чешуйчатом корпусе Саа.

Корабль получил имя так же, как получил экипаж: не по решению одного человека, а потому, что каждый добавил к нему что-то свое.

Пока краска высыхала, Саар-Эн и Лиар-Са попрощались с сыном. Их мысли не закрывались от людей полностью, но и не становились общими. Андрей уловил лишь несколько образов: воду в старом доме, первый полет Таар-Ила над Пристанью, серебристую фигуру отца возле учебной сферы и желтые пальцы матери, которые разжимались после долгого прикосновения. Отец не требовал обещания вернуться, а мать не просила быть осторожным. Оба знали, что подобные слова не меняют опасность. Они только показали сыну место, куда он мог вернуться.

Саар-Эн подошел к Андрею перед тем, как покинуть площадку.

— Вы не обязаны спасать его от каждой опасности, — сказал он. — Это лишило бы его причины лететь. Но если выбор будет между его жизнью и задачей…

— Мы вернем вам сына, — ответил Андрей.

Саар-Эн долго смотрел на него.

— Вы не можете это гарантировать.

— Не могу. Но сделаю все, что окажется в моих силах.

Короткое ментальное прикосновение коснулось его сознания. В нем не было благодарности, потому что для нее еще ничего не было сделано. Только доверие, которое для Саа значило больше любых слов.

— Принято, — сказал Саар-Эн.

Он ушел вместе с Лиар-Са.

Команда осталась.

Сначала никто не говорил, что собирается ночевать на корабле. Они просто вернулись внутрь, чтобы убрать краску, проверить, не осталось ли следов на шлюзовой рампе, и еще раз пройти по отсекам уже не как гости, которым показывали дорогое приобретение, а как люди, которым предстояло здесь жить. Потом Настя развернула на общем столе схему завтрашнего вылета, Манс ушел в кабину проверять обновившееся имя в реестре, Николаич потребовал показать медицинский отсек без присутствия сотрудника Дома, а Арес вспомнил, что оставил в оружейной нише один из крепежных ремней.

Причин уйти с каждой минутой становилось меньше.

Корабль постепенно принимал их вещи и вместе с ними переставал походить на идеально подготовленный товар. На спинке кресла Манса появилась старая куртка с «Гелиоса», которую он зачем-то принес с собой, хотя надевать ее под пилотский костюм было невозможно. Настя заняла один из боковых столов терминалами, двумя картографическими проекторами и бумажным блокнотом, сохранившимся еще с Земли; на вопрос, зачем на космическом корабле бумага, она ответила, что бумажные записи хотя бы не умеют самостоятельно менять формат после обновления чужой системы. Арес уложил выданные Домом клинки в крепления, проверил оружейный шкаф и только после этого поставил в жилой нише небольшую сумку, содержимое которой явно считал менее важным. Лиан закрепил возле своей койки узкий футляр с магическими накопителями, Таар-Ил принес из дома прозрачный сосуд с водой Пристани, а Николаич заполнил свободную половину медицинского отсека так быстро, словно заранее знал, что любой корабль становится настоящим только после появления в нем перевязочных материалов, обезболивающего и человека, запрещающего остальным трогать содержимое шкафов.

Андрей ходил за ними медленнее, опираясь на трость и делая вид, что задерживается возле каждого отсека исключительно из-за командирской ответственности. Обман не удавался. Ноги начинали дрожать после нескольких десятков шагов, в пояснице тянуло, а стоило ему слишком долго смотреть на мелкие символы интерфейса, как за глазами возникала знакомая тяжесть. Лиан замечал ее раньше остальных и всякий раз оказывался рядом, но не пытался поддержать или вернуть командира в кресло. Он только ждал, пока Андрей сам признает необходимость остановиться.

Ужин нашли в запасах, которые Аар-Таал распорядился загрузить перед передачей. Составители пайков постарались учесть человеческую физиологию, но не до конца поняли человеческие вкусы, поэтому мясо оказалось сладким, напиток — солоноватым, а похожая на хлеб пластина при нагревании стала прозрачной. Манс заявил, что первый ужин экипажа обязан запомниться, и съел свою порцию полностью. Арес продержался дольше всех, но после третьего куска спросил Николаича, считается ли отравлением добровольное продолжение приема пищи после появления первых сомнений.

— Нет, — ответил врач. — Это считается характером.

— Тогда у Манса передозировка.

Настя смеялась вместе со всеми, сперва сдержанно, словно проверяя, имеет ли право на этот смех после случившегося в лагере, а потом уже не пытаясь остановиться. В какой-то момент она замолчала, посмотрела на сидевших вокруг стола людей и провела пальцами по краю чашки.

— Я на терапии пыталась объяснить, что со мной произошло за последние недели, — сказала она. — Врач решила, что я перескакиваю между воспоминаниями из-за травмы. Пришлось показать служебные отчеты. После третьего она извинилась и спросила, каким образом мы вообще еще способны разговаривать друг с другом нормальными предложениями.

— Что ты ответила? — спросил Андрей.

— Что нормальные предложения у нас закончились примерно на гонке. Потом остались только приказы, ругань и попытки убедить друг друга не умирать. — Настя едва заметно улыбнулась. — А еще сказала, что в этой команде за один день происходит больше, чем можно запланировать на месяц. Она предложила мне учиться принимать отсутствие контроля.

— Получается? — тихо спросил Лиан.

Настя посмотрела на расписание, на новый корабль вокруг себя и на пилота, который уже собирался изменить время первого вылета ради нежелания слушать торжественную речь.

— Нет. Поэтому я просто начала составлять больше запасных планов.

Смех вернулся, но теперь в нем не было попытки обойти трудный разговор. Никто не стал уверять Крылову, что все пережитое осталось позади, и никто не потребовал от нее забыть плен, страх или бессилие. В этой команде слишком хорошо знали цену подобным обещаниям. Арес только придвинул к ней теплый напиток, Манс убрал со стола пустые упаковки, а Николаич спросил, какие препараты ей назначили, чтобы внести их в бортовой медицинский список. Простые действия не лечили прошлое, но подтверждали, что в будущем Насте не придется оставаться с ним одной.

После ужина Андрей думал, что все разойдутся по койкам. Вместо этого они еще почти два часа изучали корабль. Манс и Таар-Ил по очереди занимали пилотские кресла, настраивая управление так, чтобы человеческий нейроинтерфейс не конфликтовал с ментальными командами Саа. Настя перенесла в бортовую память карты долины, Пристани, станции «Сиар'Ваал» и всех известных переходов Излома. Лиан вместе с Аресом проверил оружейные крепления, хотя устанавливать оружие на пустые внешние узлы пока было нечего. Николаич обнаружил, что медицинская ниша способна самостоятельно менять плотность ложа при перегрузках, и впервые за вечер похвалил конструкторов без оговорок.

Андрей переходил от одного к другому, слушал вопросы, принимал решения там, где они действительно требовались, и постепенно переставал ждать, что кто-нибудь старше войдет в отсек и объяснит, как следует действовать. Воронцов оставался капитаном «Гелиоса». Левин навсегда мог остаться человеком, чье недовольное покашливание заставляло бывшего связиста проверять рабочее место. Рахманов руководил Новым Гелиосом, Тарновская удерживала корабль на орбите, а Белова имела полное право снова уложить Андрея в госпиталь.

Но здесь решения ждали от него.

От осознания этого ответственность не становилась легче. Она просто переставала быть чужой.

Ближе к полуночи экипаж наконец разошелся по койкам. Освещение погасло не сразу: Таар-Ил дольше остальных настраивал влажность в своей нише, Манс трижды возвращался в кабину проверить одну и ту же систему, а Настя потребовала, чтобы каждый подтвердил время подъема. Арес уснул первым, положив руку так близко к оружейному шкафу, будто даже во сне продолжал выполнять обязанности охраны. Лиан погрузился в неподвижное состояние, которое могло быть и сном, и медитацией. Николаич еще некоторое время шуршал упаковками в медицинском отсеке, после чего тишина добралась и до него.

Андрей лежал, слушая корабль.

«Искатель» не был бесшумным. В глубине корпуса работали насосы, по трубкам двигалась охлаждающая жидкость, энергетический контур время от времени менял тон, а чешуйчатая обшивка едва слышно потрескивала, остывая после дневного солнца. Эти звуки отличались от привычного гула «Гелиоса». В них еще не накопились годы, тысячи голосов и память о людях, для которых корабль успел стать домом.

Здесь пока ничего не произошло.

От этой мысли Андрей не почувствовал пустоты. Наоборот, впервые неизвестность не давила на него готовыми угрозами. Перед ними лежало пространство, которое предстояло заполнить самим: разговорами, ошибками, найденными мирами, спорами с Мансом, точными замечаниями Насти, сухими образами Таар-Ила, врачебным недовольством Николаича, спокойными уроками Лиана и обещанием Ареса никогда больше не оставлять командира без присмотра.

Где-то за корпусом спал Новый Гелиос. Выше, на орбите, медленно проходил над ночной стороной планеты корабль, на котором осталась часть человечества. Еще дальше находилась станция, потом Излом, чужие системы и Земля, расстояние до которой по-прежнему невозможно было выразить ни одной известной единицей.

Андрей закрыл глаза.

На этот раз чернота не ответила кошмарами.

Подъем назначили на четыре тридцать, однако в четыре двадцать три не спал уже никто. Манс утверждал, что вообще не засыпал и лишь проверял эргономику койки с закрытыми глазами. Настя не стала спорить: она раздавала обновленные задания, одновременно закрепляя волосы и просматривая подтверждение полетного коридора. Николаич провел короткий осмотр Андрея, остался недоволен пульсом, но признал его допустимым. Арес проверил шлюзы, Лиан — накопители защитного контура, а Таар-Ил открыл связь с дежурным диспетчером Пристани.

Новый Гелиос за прозрачными секциями кабины оставался темным. На главной улице горели редкие фонари, возле энергетического узла двигались двое техников, а у посадочной площадки несли службу четверо дежурных. Декорации для церемонии стояли у административного здания: сложенные секции помоста, свернутые полотнища и еще не подключенные прожекторы. Через несколько часов здесь должны были собраться жители всех жилых секторов, связисты вывести изображение на экраны «Гелиоса», а Рахманов — прочитать текст, над которым Левин страдал весь предыдущий вечер.

Пока же никто не знал, что первый полет уже начинается.

Краска на корпусе высохла. Под знаком Дальних Течений, не касаясь трех сходящихся линий и кольца, на серебристо-бронзовой чешуе отчетливо белело большое слово «ИСКАТЕЛЬ». В рассветном сумраке особенно хорошо были видны неровные края, следы широких кистей и застывший подтек под последней буквой. Надпись нельзя было принять за часть заводского оформления. Ее нанесли позже, вручную, существа, которые только накануне впервые собрались внутри корабля полным составом.

И она уже выглядела так, словно всегда должна была находиться именно там.

Экипаж занял места. Манс расположился в кресле первого пилота, Таар-Ил — справа и немного позади него, подключив ментальный интерфейс к резервному контуру управления. Настя вывела на центральную панель карту ближней орбиты и три запасных коридора. Арес закрепился возле десантных систем, Лиан занял соседнее кресло и замкнул страховочную связь между своим накопителем и защитой корпуса. Николаич устроился в медицинской нише, откуда мог видеть показатели всех членов экипажа и вмешиваться даже без их согласия.

Андрей сел на командирское место.

Трость пришлось зафиксировать у кресла. Это немного портило ощущение великого начала, но Вельский больше не пытался притворяться здоровее, чем был. Он дождался, пока крепления сомкнутся вокруг тела, положил ладони на подлокотники и увидел перед собой семь отметок готовности.

— Диспетчер подтвердил коридор, — сказал Таар-Ил. — Ограничений нет. Ветер у поверхности слабый. Орбитальный участок свободен.

— Карта загружена, резервные маршруты рассчитаны, — продолжила Настя. — Если Манс не решит проверить четвертый вариант, которого нет в плане, вернемся через пять часов сорок семь минут.

— Я оскорблен самим предположением, — отозвался пилот. — В первый полет я никогда не использую незапланированный четвертый вариант. Только в последующие.

— Двигатели в норме, — сказал Лиан.

— Десантный и аварийный контуры готовы, — доложил Арес. — И да, командир, я проверил твое кресло дважды.

— Медицинские показатели экипажа допустимы, — произнес Николаич. — Это не означает, что мне все нравится. Особенно пульс первого пилота.

— Это радость.

— Радость тоже бывает патологической.

Андрей посмотрел на них. За последние недели каждый успел прийти к этой точке своей дорогой. Настя прошла через плен и вернулась к картам. Арес однажды не пошел за командиром, а потом привел за ним штурмовую группу. Манс согласился на одну подпольную гонку и получил корабль, который считал живым раньше, чем увидел. Лиан пришел учить Андрея силе, способной уничтожить его самого. Николаич выбрал команду, потому что слишком хорошо знал, как часто она будет нуждаться во враче. Таар-Ил оставил родной дом и привычную жизнь ради пути, существование которого Совет его народа счел поводом для насмешки.

Сам Андрей все еще не чувствовал себя человеком, который имел право вести их за собой.

Но теперь понимал: это право не выдавали вместе с должностью. Его подтверждали каждый раз, когда остальные добровольно занимали места рядом.

— «Искатель», подготовиться к взлету, — сказал он.

Манс положил руки на элементы управления. Таар-Ил закрыл глаза, принимая поток системных сигналов. По корпусу прошла едва заметная дрожь, звук энергетических контуров стал ниже, и под кораблем зажегся рассеянный синий свет.

Снаружи один из дежурных остановился посреди площадки. Второй поднял голову к кораблю, понял происходящее и быстро отошел за ограничительную линию. Тревогу никто не включил: разрешение отображалось в служебной сети, коридор был открыт, а полет значился испытательным. Только самый молодой охранник, стоявший возле сложенного помоста, вытянулся и приложил ладонь к груди в старом приветствии экипажа «Гелиоса».

Арес заметил его через боковую камеру и ответил тем же.

Опоры начали складываться. Четыре телескопические стойки одна за другой оторвались от площадки, втянулись в нижние ниши и закрылись броневыми створками. «Искатель» повис в метре над землей, удерживаемый гравитационным полем. Пыль расходилась от него ровным кольцом, но двигатели оставались почти бесшумными, не будя город ревом, которого ожидали бы от земной машины такой массы.

— Высота один метр, устойчивость подтверждена, — сообщил Таар-Ил.

— Манс, поднимай корабль.

— Есть, командир.

Синий свет под корпусом стал ярче.

«Искатель» пошел вверх спокойно, почти осторожно, словно сам прислушивался к незнакомому экипажу и проверял, действительно ли они готовы. Посадочная площадка уменьшилась, за ней раскрылись недостроенные улицы Нового Гелиоса, светлые крыши жилых модулей, мемориал у центральной площади и тонкие линии новых дорог, уходившие в Долину Эссари. В окнах еще не зажигался свет. Люди спали, не зная, что корабль, ради которого готовили речи и собирались прервать работу целого города, уже оставил землю.

На высоте тысячи метров Манс увеличил тягу.

Осторожность исчезла. «Искатель» накренился, лег на расчетную дугу и рванул к бледнеющему небу. Облака разошлись перед носовой частью, по чешуйчатой броне пробежали отражения первых солнечных лучей, а большое, немного неровное имя рядом со знаком Дальних Течений на мгновение вспыхнуло белым. За двумя кольцевыми двигателями протянулся тонкий синеватый след.

Новый Гелиос остался внизу.

Впереди лежал открытый космос.

Пути по-прежнему не существовало.

Но теперь у Андрея был корабль, чтобы его найти.